Татьяна Бобровникова

Полибий и его герои

© Бобровникова Т. А., 2018 © Оригинал-макет, оформление. «Академический проект», 2019

ISBN 978-5-8291-2318-5

Памяти моих родителей Андрея Ивановича Лапина и Изабеллы Григорьевны Башмаковой с благодарностью и любовью посвящаю

Я горячо благодарю всех принимавших участие в рождении этой книги: А. Жеглова и В. О. Бобровникова, оказавших мне неоценимую помощь при составлении карт; И. Бобровникову, терпеливо выслушивавшую мои идеи об особенностях синтаксиса Полибия, особенностях характера Скопаса или особенностях Ахейской конституции и уверявшую, что все это очень интересно. Наконец, я хочу особенно отметить помощь, оказанную мне ныне покойным Е. Б. Этингофом, которая далеко выходит за рамки простого редактирования, и выразить ему глубокую благодарность.

ОТ АВТОРА

Когда Полибий, пройдя земную жизнь до половины, оглядывался назад и вспоминал, в какой бурлящий котел бросила его судьба, прежде чем отвести в теперешнюю тихую гавань, он начинал понимать, как тесно его жизнь переплеталась с важнейшими событиями мира. Он попал под колесо судьбы и участвовал в событиях того рокового периода, когда, по его словам, совершено было больше, чем за всю предыдущую историю. Высились и падали царства, метались народы, кровь лилась рекой, и, наконец, забрезжил свет и свершилось величайшее и самое прекрасное деяние — весь мир объединился под единой властью римлян. Этот короткий период напоминал ему волнующую драму. Но ни одно театральное представление не может быть столь захватывающе и величественно, ибо поставила ее судьба, величайший из драматургов. Первую часть трагедии Полибий наблюдал как зритель. Во второй был одним из актеров. «Я не только был очевидцем большинства событий, но участвовал в них, даже направлял», — говорит он (III, 4, 13). Вот почему из истории вырисовывается его жизнь, а жизнь непонятна без истории.

Полибий был человек двух миров. Просвещеннейший эллин, горячо любивший Элладу, он много лет прожил в Риме, и этот город завоевал его сердце. Он объяснял эллинам особенности души своих друзей римлян, он защищал перед римлянами своих друзей эллинов. Это символично. Воспитателем, названым отцом его был борец за свободу Греции Филопемен, Последний эллин, как его называли. Воспитанником, названым сыном его был Сципион, воплощавший идеал римлянина, человек, завершивший римские завоевания. Полибий понимал оба мира и описал их.

Книга первая

ЭЛЛАДА

Эллада никогда не была единой. И всегда ее раздирали междоусобные войны. Еще в золотой век Перикла началась долгая и мучительная Пелопоннесская война между Афинами и Спартой за власть, гегемонию, над Грецией. Война эта велась на суше и на море, в нее втянуты были не только все Балканы, но и все острова. Кончилась она победой Спарты. Однако владычество Спарты продолжалось немногим больше тридцати лет. В 371 г.[1] спартанцев сокрушил фиванец Эпаминонд, одержав при Левктрах победу, «самую замечательную, какую… эллины когда-либо одерживали над эллинами» (Paus. IX, 6, 4), и установил гегемонию своего родного города. Но фиванская гегемония просуществовала совсем уж недолго. В 362 г. в битве при Мантинеи Эпаминонд был убит, и с его смертью кончилось преобладание Фив. Рассказать историю Греции после битвы при Мантинеи затруднительно. Она представляла собой цепь непрерывных междоусобных войн. То одно, то другое государство побеждало, на несколько лет устанавливало свою гегемонию, чтобы потом снова впасть в ничтожество. Это имело ужасные последствия: страна обезлюдевала, толпы нищих и бродяг скитались по дорогам, молодые мужчины уходили служить наемниками на Восток. Еще хуже было другое: вожди всех греческих государств — будь то афиняне или фиванцы, демократы или олигархи — прежде всего отправлялись на поклон к персидскому царю, чтобы получить денежную субсидию. В 386 г. спартанцы заключили с персами мир, по которому в обмен на персидское золото выдали им малоазийские греческие города, некогда освобожденные в результате греко-персидских войн. Казалось, что греческие политики превращаются в марионеток, которых царь дергает за золотые веревочки, и недалек день, когда Персия, некогда разбитая эллинами, станет их властительницей.

Но Греция не подчинилась Персии, ибо на историческую сцену вступила новая страна — Македония. Филипп Македонский, отец великого Александра, постепенно подчинял эллинские государства. В 338 г. он окончательно разбил их при Херонее. В этой битве был истреблен весь священный фиванский отряд до последнего человека. А Александр стер мятежные Фивы с лица земли. Так кончилось свободное существование Эллады. Македонские цари управляли Грецией совсем не так, как впоследствии римляне. Они не прекратили войн, не очистили дороги от разбойников, не установили порядка. Вместо того они захватывали важнейшие города, приводили там к власти угодных им тиранов и вводили македонские гарнизоны. Теперь положение казалось еще хуже, чем перед македонским завоеванием. Междоусобные войны не прекращались ни на год. Этого мало. Внутри каждого города было неспокойно, ибо всякий город стоял на пороге революции. Каждую минуту могла вспыхнуть резня между богатыми и бедными, между сторонниками Македонии и ее противниками. Во многих городах были тираны, большинство из них — ставленники Македонии. Держались они только террором. Естественно, тысячи людей оставались без крова и пищи. Дороги кишели разбойниками. Выходить из города было опасно, посольства, посланные иностранным державам, порой до места не доходили: их захватывали заложниками или убивали.

В государствах царил зачастую полный хаос. В Беотии, например, 25 лет, с 221 по 196 г., не было ни одного судебного решения, ни общественного постановления (Polyb. XX, 6, 2)[2]. Эллада была вконец разорена. «Имущество пелопоннесцев, — говорит Полибий, — было совершенно истреблено македонскими царями и еще больше непрестанными междоусобными войнами» (III, 62, 3). И вот вдруг появилось в стране какое-то новое движение, некий слабый луч надежды. «В то время Эллада окончательно пришла в полный упадок, униженная, раздробленная на части, которые с давних пор уже были опустошены волею злого рока… Аттика… была раздавлена Македонией. Как удар молнии, из Македонии обрушился мстительный гнев Александра на… Фивы. Для лакедемонян фиванец Эпаминонд… принес гибель. И вот, словно из больного и почти засохшего дерева, поднялся из Эллады, как молодой отросток, Ахейский союз» (Paus. VII, 17, 2).

Пролог. АРАТ ИЗ СИКИОНА

Новый герой

Прежде всего надо рассказать о новом явлении, появившемся в тогдашней Греции.

Эллада III в. была иною, чем в пору расцвета Афин. Во времена Перикла она представляла собой множество маленьких городов-государств. Аристотель пишет, что город этот должен быть таков, чтобы все граждане могли сойтись на одной площади, хорошо знали бы друг друга и могли совместно решить все вопросы. И действительно, Перикл говорил, что знает в лицо всех афинян. Сейчас все изменилось. Разумеется, в Элладе еще оставались подобные города. Но время их уже прошло: их вытесняли государства совсем иного типа. Ныне Балканы разделены были на союзы — Беотийский, Этолийский, Акарнанский, Эпиротский, Фессалийский и др. Это были федеративные государства, основанные на принципе представительства, который пышно расцвел в описываемое время. Каждый город сохранял свою автономию, но подчинялся конституции союза. Люди имели двойное гражданство: как члены федерации и как граждане своего города. Причем местный патриотизм все более и более уступал место общефедеральному. Прямая демократия, при которой все граждане решали вместе дела своей маленькой общины, тоже отошла в прошлое. Представительное собрание собиралось редко — 2–4 раза в год. Все текущие вопросы реально решал кабинет — несколько выбранных профессиональных политиков (у ахейцев это был стратег, начальник конницы и 10 дамиургов). Во главе каждой федерации стоял президент, обычно он назывался стратегом. Полномочия его были огромны{1}.

Однако в начале III в. Пелопоннес еще не был охвачен федеративным движением. Он оставался раздробленным, подчиненным Македонии; во многих городах сидели тираны. Только на севере была небольшая федерация, Ахейский союз. Все источники с восхищением говорят о его конституции. Там последовательно осуществлены были принципы равенства, свободы слова и демократии (Полибий). Все члены федерации имели равные права: старые города не пользовались никакими преимуществами перед вновь принятыми (II, 38, 6–8). Однако союз был слаб и мал. Он охватывал 12 северных городов полуострова. Города эти «были маленькие и малолюдные, земли тощие… владения тесные, примыкающие к морскому берегу, почти сплошь обрывистому, скалистому и лишенному гаваней» (Plut. Arat. 9). О главном их городе говорили, что он занимает в Греции не третье, не четвертое и даже не 12-е место (FHG, II, 51). И вдруг за какие-нибудь несколько лет это маленькое образование пережило головокружительный взлет и стало первым государством тогдашней Эллады. Произошло это благодаря одному человеку — Арату из Сикиона. Жизнь этого человека ярка, удивительна, печальна.

Долгие годы Сикион терзался гражданскими смутами. Наконец первым людям в городе как будто удалось водворить относительное спокойствие. Во главе законного правительства встал Клиний, богатый, почтенный гражданин и известный меценат, благодетель города. Увы, ненадолго. Вскоре один из народных вожаков совершил очередной государственный переворот и сделался тираном. Клиния он убил, а семью его вырезал. Но случилось так, что один из домочадцев Клиния избежал смерти. Его семилетний сын Арат незамеченным пробрался мимо убийц и выскользнул на улицу. Когда его хватились, он был уже далеко. Убийцы бросились по следу. Обезумев от ужаса, мальчик бегал по городу, прятался в темных подворотнях и канавах и наконец забежал в какой-то дом. Хозяйка дома была родная сестра тирана. Однако увидав у своих ног затравленного ребенка, она почувствовала жалость. Она не выдала его брату, наоборот, спрятала у себя, а ночью с надежными людьми отправила в Аргос, где жили близкие друзья его отца (264 г.) (Plut. Arat. 2). Этого дня Арат не мог забыть никогда.

Прошло 13 лет. Жизнь Арата в Аргосе была счастливая, беззаботная и обеспеченная. Воспитатели любили его как родного сына. Юноша получил прекрасное образование. Правда, он мало интересовался риторикой и уж вовсе не интересовался философией. Зато до страсти увлекся спортом и к 20 годам имел уже венок победителя. Говорят, даже на поздних портретах он выглядит очень спортивно. Все пророчили ему блестящее будущее. И вдруг ближайшие друзья узнали ошеломляющую новость: оказывается, Арат втайне думает только об одном — как освободить родной город! Это казалось чистейшим безумием. Сикион был укреплен мощными стенами, у тирана была великолепная армия. Что мог этому противопоставить сикионский мальчишка? Но никакие увещания, никакие доводы разума не действовали на Арата. Он с головой был погружен в свой замысел.

В Сикионе тем временем произошли довольно странные события. Тиран, гонитель Арата, имел слабость к философии. Для него истинным наслаждением было участвовать в философских диспутах. И вот однажды, когда он по обыкновению пришел на лекцию, энтузиасты-философы набросились на вольнослушателя и убили его. Толку от этого, впрочем, никакого не было. Власть вскоре захватил некий Никокл. Действовал он столь же круто, как и его предшественник. Аргос наводнен был изгнанниками и беженцами из Сикиона. Однажды прибыл человек, которого тиран бросил в тюрьму, а он ночью бежал. Арат сразу насторожился, услыхав об этом. Он отправился к чудом спасшемуся земляку. Тот с удовольствием принялся описывать свои приключения, рассказал, как он выбрался из тюрьмы. Арат сразу спросил, как же ему удалось бежать из города? Сикионец отвечал, что нашел место, где к самой городской стене примыкает холм. В ту же ночь Арат отправил верных людей осмотреть стены. Наутро посланцы воротились и рассказали, что все верно — в одном месте стену перелезть действительно можно. Но беда в том, что рядом находится чей-то сад, в саду дом сторожа и у него собаки, маленькие, но злые, как черти. При малейшем шорохе они поднимают оглушительный лай. Нечего и думать прокрасться незамеченным мимо этих бестий.

Арат все это принял к сведению и начал действовать. Прежде всего, он стал заготовлять оружие. Это было нетрудно. Время было смутное. «Запасаться оружием было тогда делом обычным — потому что чуть ли не любой в те времена покушался на чужое имущество и жизнь» (Plut. Arat. 6). Он вооружил верных рабов, привлек самых отчаянных из изгнанников. А через атамана одной разбойничьей шайки нанял отряд его удальцов. Но почти никто из воинов Арата не подозревал, что задумал на самом деле их предводитель. Большинство считало, что он хочет напасть на табуны македонского царя, которые паслись неподалеку. Подобные лихие набеги были тогда не редкостью. Все предвкушали легкую и богатую добычу. У знакомого плотника Арат заказал лестницы. Их разобрали и уложили в ящики. Наконец все было готово. Назавтра Арат назначил выступление. Поздним вечером он отправил в Сикион нескольких надежных друзей. Они должны были сказаться путниками, постучаться к садовнику и попроситься на ночлег, а ночью запереть хозяина вместе с собаками. Утром Арат разбил свое войско на крошечные отряды. Каждый должен был идти отдельно. Люди одеты были как обычные путешественники. Доспехи скрыты были широкими дорожными плащами. Лестницы в ящиках Арат отправил вперед. Местом встречи назначена была Полигнотова башня, местечко на дороге, ведущей в Немею, более чем в 20 километрах от Аргоса.

И вот, когда люди уже вышли из города, Арат внезапно узнал, что в Аргос прибыли соглядатаи из Сикиона. Оказывается, до тирана дошли какие-то смутные слухи о замыслах Арата, и он послал своих людей все проверить. Если он заподозрит правду, все погибло. Арат мигом нашелся. С самым беспечным видом он отправился на рынок. Шпионы незаметно последовали за ним. Они увидали, как Арат останавливается около то одной, то другой лавки и заказывает самую изысканную закуску, вина и венки для гостей, приглашает флейтисток и танцовщиц. Шпионы поняли, что Арат готовит какую-то большую пирушку. Они отправились домой, посмеиваясь.

— Вот уж поистине, — толковали они дорогой, — нет ничего трусливее тирана, если даже Никокл, владея таким обширным городом и такой силой, боится мальчишку, который проматывает свое содержание изгнанника на попойки и удовольствия (Plut. Arat. 6).

Был уже вечер. У Полигнотовой башни собралось наконец все войско. И тут перед ними появился Арат. Когда люди окружили его, он негромко объяснил, куда они идут на самом деле. Все пришли в ужас и чуть было не разбежались. Но Арат в ловкой речи так искусно доказывал слабость врага, сулил им такие соблазнительные награды, что они остались. Но лишь только они тронулись в путь, какие-то люди выскочили из укрытия и стремглав бросились им наперерез. Оказалось, что это те, которые должны были остановиться у садовника и запереть его вместе с собаками. Они подлетели к Арату и сообщили, что садовника-то они заперли, но шавки в руки не дались и убежали. Снова воинов охватили страх и смятение. Снова они готовы были повернуть вспять. И снова Арат бросился их успокаивать. Он уверял, что собаки, конечно, убежали далеко и они успеют проникнуть в город до их возвращения.

Солнце село, но взошла луна, огромная и яркая. Все было видно, как днем. Пришлось ждать ее захода, а заходила она только под утро. Времени было в обрез. Наконец луна скрылась. В полной темноте воины подошли к стене и отыскали указанное соглядатаями Арата место. Они стали поспешно распаковывать ящики, вытаскивать и собирать лестницы. Вот лестницы уже прислонены к стене, первый воин встал на ступень, и вдруг лестница заскрипела и угрожающе закачалась. Стало ясно, что двоих она не выдержит. Значит, надо было взбираться по одному, а сколько времени это займет? Солнце вот-вот взойдет. И тут раздался пронзительный лай. Это были собаки садовника. Они подняли такой визг, такой шум, что казалось сейчас переполошат весь город. А люди Арата были уже на верхних ступеньках! И действительно, «зазвенел колокольчик, замелькали многочисленные факелы, раздался шум голосов и лязг оружия». Воины, вспоминает Арат, замерли на лестницах и перестали дышать. Оказалось, что это начальник стражи со своим отрядом проверял караулы. Но вот отряд прошел мимо, вот уже шаги удаляются, шум затихает вдали. Их не заметили! И они спрыгнули на землю. Небо уже совсем посветлело. По всему Сикиону пели петухи, а в город успели спуститься всего 40 человек. Но Арат уже не мог ждать. Соскочив с лестницы, он бросился прямо ко дворцу тирана. Его маленький отряд напал на охрану тирана и связал ее. Услыхав шум, тиран вскочил, открыл люк подземелья и давно приготовленным ходом бежал из города. «Тут уже занялся день, и театр наполнился народом, который был встревожен неясными слухами, но ничего достоверного о происходящем не знал, пока не выступил вперед глашатай и не объявил, что Арат, сын Клиния, призывает сикионян к освобождению. Тогда поверив, что давно ожидаемый час настал, граждане толпой ринулись к дверям тирана и подожгли дом. Дом быстро запылал, и столб огня поднялся так высоко, что его увидели даже жители Коринфа» (Plut. Arat. 7–9).

Выяснилось, что ни одного убитого не было ни среди осаждающих, ни среди осажденных. Арат был счастлив — он не обагрил рук междоусобной кровью (251 г.). В освобожденном городе разыгралась любопытная сцена. Сикион был Флоренцией древности. Там была знаменитая на весь мир школа живописи. За сикионскими картинами охотились великие цари и богатые коллекционеры. Сам Арат, как истый сикионец, был большим любителем искусств, собирал картины и считался тонким ценителем. Неудивительно, что сейчас он сразу же отправился в картинную галерею тиранов. Одна картина сразу привлекла его внимание. Это был истинный шедевр, и Арат не мог оторвать от нее восхищенного взгляда, очарованный изяществом фигур и гармонией красок. И вдруг он вздрогнул. До него вдруг дошло, что же изображено на картине. Художник нарисовал колесницу, на колеснице ехала сама богиня Победа и чуть ли не в обнимку с ней — тиран! Возмущенный Арат велел немедленно сжечь мерзкое полотно.

Вместе с Аратом коллекцию осматривал один художник, большой его приятель. Он пришел в ужас, стал молить Арата одуматься — эта картина, говорил он, жемчужина всего собрания, к ней приложил руку сам великий Апеллес. Бедный художник плакал, чуть на колени не становился, Арат был неумолим. Служители уже поднимали злополучную картину, вдруг художник закричал, что он придумал. Вынув кисти и краски, он мигом на глазах у изумленной публики замазал тирана, а вместо него нарисовал пальму. Арат смягчился. Картину водворили на место. Правда, если присмотреться, у пальмы видны были ноги. Но на такие мелочи суровые тираноборцы не обратили внимания (Ibid. 13).

После освобождения Сикиона Арата обступили тяжкие заботы. Уничтожение тирании было только первым шагом, главные же трудности ждали впереди. При тиранах огромное число сикионцев находилось в бегах. Сейчас, окрыленные неслыханной новостью, они поспешили домой. Увы! В их домах давно уже жили другие люди. Возмущенные изгнанники хотели немедленно выгнать новых хозяев вон, а те кричали, что живут здесь уже много лет и куда же им теперь идти? Казалось, вот-вот вспыхнет новая смута и начнется кровопролитие. И тут у Арата родился план. Как только он начал борьбу с тиранами, он автоматически стал врагом македонского царя, «который был для них как бы поставщиком содержания и жалованья» (Polyb. II, 44, 3). А злейшим соперником македонскому владыке был в то время Птолемей Египетский. Арат тут же снарядил корабль и отправился в Египет. По дороге, однако, случилось с ним новое приключение. Разразилась страшная буря. Маленький корабль швыряло из стороны в сторону, волны ревели, а утром, когда буря утихла, Арат и его друзья увидели, что их прибило к какому-то берегу. Осмотревшись, Арат понял, что море сыграло с ними злую шутку. Они находились у островка, принадлежавшего Македонии. Вдали была македонская крепость. Путешественники увидели, как оттуда вышел отряд и направился к их кораблю. Арат не стал его ждать. Он спрыгнул на берег и бросился бежать к соседнему лесу. Он не ошибся. Первым вопросом начальника отряда было: «Где Арат?» Спутники отвечали, что Арат сейчас на Евбее. Но начальник не поверил. Македонцы обыскали корабль, обшарили остров, наконец, начальник с важностью объявил, что Арата на острове действительно нет. Но корабль, как ему доподлинно известно, принадлежит Арату, врагу Македонии, поэтому он конфискует его, а пассажиров отпускает на все четыре стороны.

А Арат забился в густую непролазную чащу и провел там мучительную ночь. Положение его было отчаянное — ни корабля, ни людей, а кругом македонцы. И вдруг он заметил корабль, который плыл прямо к месту, где он прятался. Это был не македонский корабль, и Арат находился между страхом и надеждой. Наконец корабль причалил. Оказалось, что это римское торговое судно. Арат бросился к капитану и умолял взять его на борт. Римляне охотно согласились. Они даже любезно предложили сделать крюк и отвезти своего гостя в Александрию. Птолемей был предрасположен к Арату посылкой прелестной коллекции картин и рисунков, подобранных с тонким вкусом. А при свидании Арат совершенно покорил царя. Птолемей не только дал ему золота для города Сикиона: они заключили договор — царь регулярно стал высылать ему деньги для борьбы с Македонией. Отныне Арат мог на свой страх и риск совершать самые смелые предприятия, нанимать армии и брать города. Дела родного города он уладил так справедливо и разумно, что вернувшиеся изгнанники на свой счет воздвигли ему статую (Plut. Arat. 11–12, 15; Cic. De off. II, 81–82). Всем стало ясно, что этот юноша обладает государственным умом зрелого политика: он умеет говорить с владыками и разрешать самые сложные конфликты.

Весть о взятии Сикиона облетела всю Элладу. А между тем Арат готовил нечто такое, что должно было затмить этот подвиг. Пелопоннес соединяется с остальной Грецией узкой полоской суши, Истмийским перешейком. У самого Истма стоял город Коринф, который издревле держал в руках ключи от всего Пелопоннеса. Над Коринфом вздымалась высокая могучая скала. А на вершине ее находился кремль города, Акрокоринф. То была сильная крепость. Остатки ее сохранились доныне. Гора так высока, что, стоя у ее подножия, путник смутно различал окутанные туманом башни, которые снизу кажутся кукольным домиком. «Коринфский перешеек, разделяя море, служит мостом между двумя областями и смыкает воедино наш материк, а потому сторожевой отряд, поставленный на Акрокоринфе — высоком холме, который поднимается в середине Греции, — прерывает всякое сообщение с землями за Истмом, препятствует любому военному походу… и делает того, кто занял этот холм и держит его в своих руках, безраздельным властелином» (Plut. Arat. 16)[3]. Неудивительно, что сотни жадных рук тянулись к Акрокоринфу. Особенно страстно мечтал об Акрокоринфе македонский царь. Не овладев этой крепостью, он не мог считаться господином Эллады. Но крепость бдительно охранял тиран Коринфа. Внезапно он умер, как считали, отравленный македонским царем. Увы! Преступление оказалось бесполезным. Власть взяла в свои руки вдова покойного, женщина властная и жесткая. Она берегла Акрокоринф как зеницу ока. Что только не делал царь, чтобы обмануть этого бдительного Аргуса! Все напрасно. Все его усилия разбивались, как о неприступную скалу, о твердокаменную волю суровой вдовы. Вот тогда-то царь прибег к последнему средству. У него был юный сын. Его он и отправил в Коринф. И что же! При виде молоденького царевича вдова разом растаяла. Теперь она могла думать только о нарядах, духах, украшениях и с упоением готовилась к свадьбе.

День великого торжества приближался. А пока по всему Коринфу гремели празднества, которые задавала счастливая невеста и счастливый отец. Однажды в театре должен был выступать один очень модный певец из Афин. Невеста загорелась желанием услышать приезжую знаменитость. Свекор галантно вызвался ее проводить. «Гордая… новобрачная возлежала на носилках, украшенных по-царски». Шествие медленно двигалось по улице. Дошли до поворота. Здесь начиналась тропинка, ведущая к Акрокоринфу. Царь остановился и приказал нести невесту прямо в театр, а сам он чуть-чуть задержится, сказал он. Только блистательный кортеж скрылся, свекор, «не думая больше о Никее (так звали вдову. — Т. Б.), ни о свадьбе, резво… пустился к Акрокоринфу». Задыхаясь, подбежал он к воротам крепости. Заперты. Царь поднял свой посох и постучался. Начальник гарнизона, увидав у дверей близкого родича своей повелительницы, немедленно отворил ворота. Говорят, на радостях царь пустился в пляс прямо на улице (Plut. Arat. 17).

С тех пор Акрокоринф стал главным оплотом македонцев, и стерег его царь еще бдительнее, чем вдова. Вот этот-то Акрокоринф и задумал захватить Арат. Его соглядатаи целыми днями рыскали вокруг крепости. Но мало утешительного могли они сообщить своему хозяину. Кремль защищен был надежным гарнизоном. И что еще хуже — приблизиться к нему можно было только со стороны Коринфа; с другой стороны гора круто обрывалась. А это значило, что надо сначала взять город, а потом крепость. Арат тщетно бился над этой головоломкой.

Вдруг случилось неожиданное событие. Арат в своих мемуарах описывает этот эпизод во всех подробностях. Жил в то время в Сикионе один известный банкир. Арат держал у него свои деньги, притом деньги немалые. Мы видели, что еще раньше, во времена освобождения Сикиона, Арат был настолько богат, что мог не только покупать оружие, но даже нанять отряд наемников. Теперь же он ежегодно получал золото от Птолемея. И вот однажды к этому банкиру пришли три незнакомца и принесли несколько золотых вещей. Вещи были довольно ценными, а люди казались подозрительными. Банкир решил выведать, кто они такие. Ему удалось разговориться с одним из них. Звали его Эргин. Выяснилось, что все они братья, родом сирийцы. Четвертый их брат служит наемником у коринфского тирана. Они воспользовались случаем и украли у тирана немного золота. Банкир рассказал об этом Арату. Тот сразу загорелся и просил свести его с братьями. Когда Эргин пришел к банкиру с очередной порцией золота, тот засмеялся и сказал:

— Что же это, мой милейший, из-за какой-то горстки золота вы грабите царскую сокровищницу, а ведь могли бы один час своего времени продать за громадные деньги!

На недоуменный вопрос Эргина банкир многозначительно посмотрел на него и предложил познакомить с одним человеком. В тот же вечер в доме банкира сириец увидел Арата. Арат сказал, что они получат 60 талантов, если помогут ему взять Акрокоринф. Если же все сорвется, он даст каждому талант золотом и дом. Эргин не устоял. В план свой, однако, он посвятил только одного из братьев, Диокла, того, который служил у тирана. Остальным он, по его словам, не доверял. У Арата не было обещанной суммы. Он мог бы занять у друзей, но боялся, что начнутся разговоры и поползут слухи. Поэтому с наступлением темноты он снес все свое столовое серебро и драгоценности жены банкиру в качестве залога. Договорились, что ночью человек Арата осмотрит стену вместе с Диоклом, все измерит, запишет и доложит Арату. Выбор пал на Технона. Это был доверенный раб Арата, который постоянно выполнял подобные поручения и чуть ли не каждую ночь с фонариком и с измерительной линейкой бродил у какой-нибудь стены. Условились так: Технон должен был найти за городом уединенное место, оно называлось Петух, и ждать там Диокла. На вопрос, каков этот Диокл, Эргин объяснил, что он смуглый, кудрявый, похож на него.

Как только стемнело, Технон отправился в путь. Он отыскал Петуха и стал ждать. К нему подошел какой-то человек. Технон вгляделся — незнакомец был смуглый, кудрявый и как две капли воды похож на Эргина. И все-таки осмотрительный раб спросил, знает ли он Эргина. «Это мой брат», — был ответ. Больше Технон не колебался. Он протянул незнакомцу руку и тотчас же засыпал вопросами. Тот закивал и повел его к городской стене. Они были уже близко от ворот, когда столкнулись с самим Эргином, который шел им навстречу. Увидав Технона об руку с незнакомцем, Эргин замер, потом бросил быстрый взгляд на Технона и «движением глаз приказал рабу бежать и сам последовал его примеру». Увы! Технон повстречал третьего брата, Дионисия. Тот сразу понял, что перед ним вражеский лазутчик, и намеревался отвести его прямо к тирану.

Оба мчались, как сумасшедшие, и влетели в дом Арата с криком: «Все погибло!» Арат выслушал их сбивчивый и взволнованный рассказ и велел Эргину немедленно возвращаться назад, найти Дионисия и обещать любую сумму, лишь бы он молчал. Всю ночь Арат был как на иголках. Об Эргине не было ни слуху ни духу. Может быть, он уже схвачен. Под утро дверь, наконец, открылась и… вошел Эргин об руку с Дионисием! Тут все домочадцы кинулись на Дионисия, повалили его, связали и заперли в чулане (Plut. Arat. 18–20).

Однако стало ясно, что медлить нельзя — план их мог раскрыться с минуты на минуту. Поэтому, как только спустилась тьма, Арат выступил. На сей раз у него был довольно большой отряд, человек около 400. «Но даже они — за немногим исключением — не знали и не понимали, что происходит». Лето было в самом разгаре. Ночь была теплая, ясная, воздух прозрачен и, как на зло, опять сияла полная луна. Виден был каждый волосок, оружие воинов блестело в лунном свете. Арат молился об одном — чтобы луна скрылась. И вдруг небеса вняли его мольбе. Нежданно с моря подул ветер, небо затянулось тучами. Они стояли уже у ворот Коринфа. Арат приказал воинам разуться. Теперь они неслышно крались босиком в полной тьме. Эргин с несколькими товарищами пошел вперед. Они уложили на месте стражей, охраняющих ворота. Воины Арата достали лестницы, приставили к стене и стали бесшумно подниматься. Арат одним из первых спрыгнул на землю. За ним последовало несколько смельчаков. Остальные собирались сделать то же, и тут произошла катастрофа. Вдруг вдали показались четверо караульных с факелами. Они шли навстречу отряду и были видны как на ладони. Арат быстро сделал знак своим: они спрятались в глубокой тени каких-то развалин. Когда стража поравнялась с ними, они выскочили из укрытия. Враги не ожидали нападения и были тотчас же убиты все, кроме одного. Тот вырвался из рук воинов и, окровавленный, с разбитой головой, побежал по улице, вопя: «Неприятель в городе!» «Сразу загремели трубы, весь город проснулся и пришел в движение, улицы наполнились бестолково мятущейся толпой, зажглись многочисленные огни, — отовсюду несся глухой неясный гул». Воины Арата, находившиеся по ту сторону стены, услышали шум и крики и не решились следовать за предводителем. Так и случилось, что Арат остался в неприятельском городе всего с сотней товарищей. Но он уже ни на что не обращал внимания и стремительно бежал через город, туда, к воротам, ведущим к Акрокоринфу.

Выбежав из ворот, Арат «упорно взбирался по круче, но вначале подвигался медленно и с большим трудом, потому что потерял тропинку, которая, бесконечно петляя и прячась в густой тени громадных камней, вела к крепостной стене. Но тут… луна каким-то чудом проглянула сквозь облака, осветив самую трудную часть пути». А в городе царила паника и суматоха. Воспользовавшись смятением, оставшиеся 300 воинов наконец тоже перелезли стену. Но ни Арата, ни дороги к Акрокоринфу они отыскать не могли. Тогда они укрылись в какой-то пещере у дороги, не зная, что предпринять. Вдруг они услыхали страшный рев труб — это в гору поднимался большой македонский отряд, преследовавший Арата. Воины выскочили из укрытия и ударили на македонцев. Те разбежались в паническом ужасе. В общей неразберихе никто не понимал, что происходит. Эхо, отражаясь о камни, тысячекратно повторяло каждый звук. Скалы ревели, казалось, крики несутся и сверху, и снизу, и из города. Воины все еще стояли в полном недоумении, как вдруг увидали, что к ним спускается Эргин. Он кричал, что шум разбудил стражу Акрокоринфа и наверху давно идет жаркий бой. Но у Арата почти нет людей, и македонцы забрасывают их камнями и дротиками. Воины немедленно устремились наверх. Уже светало, когда они поднялись, отбросили македонцев и ворвались в крепость. «Солнце первыми своими лучами озарило их подвиг». Акрокоринф был в руках Арата!

А внизу, в Коринфе, по-прежнему царило смятение. Люди жадно ловили слухи. Уже занялся день, когда они узнали, что случилось этой ночью. Восторгу их не было предела. Несметные толпы народа, ликуя, отовсюду хлынули в театр. Театр был уже полон до краев. Все волновались, кричали, вопили, спрашивая, где же их освободитель, где этот великий герой? И вот на сцену вышел Арат. Боже! Как мало походил он на театральных героев! Перед зрителями стоял человек в запыленных доспехах. Он снял шлем, и все увидали бледное измученное, осунувшееся лицо. Он еле держался на ногах, его шатало, и, чтобы не упасть, он опирался на копье. Разразилась буря приветствий. Народ неистовствовал. А он все стоял, опершись на копье. Наконец он собрался с силами и заговорил. Он сказал, что отныне они свободны, и впервые за много лет вручил им ключи от ворот (243 г.) (Plut. Arat. 16–23). «Римляне, — говорит великий греческий писатель Плутарх, — восхищаются Филопеменом и называют его последним из эллинов, словно после него Эллада великих людей уже не рождала. А я полагаю, что последним из греческих подвигов был подвиг Арата» (Plut. Arat. 24).

Действительно, жизнь Арата похожа на захватывающий приключенческий роман. Однако очень ошибется читатель, если вообразит себе Арата бесшабашным удальцом или каким-то странствующим рыцарем, который скитается по миру в поисках опасных подвигов, освобождает пленных красавиц и карает злодеев. Ничего не может быть дальше от истины. «Арат, — говорит Полибий, — во всех отношениях был совершенный государственный муж. Он умел держать речь, составить план и хранить в тайне принятое решение. Никто спокойнее его не умел переносить гражданские распри, привязывать к себе друзей, приобретать союзников, к тому же он был замечательно способен изобрести против неприятеля хитрости и козни» (IV, 8). Словом, он был политик до мозга костей. То был человек умный, осторожный, очень хитрый, скрытный и сдержанный. Как раз бесшабашная удаль была ему совершенно чужда. На риск он шел без всякой охоты. Но если он считал, что это необходимо, никто не мог похвалиться большим мужеством.

Ясно, что, если такой человек решился с горсткой смельчаков овладеть Акрокоринфом, у него была какая-то веская причина. И это так. С самой ранней юности этот волевой скрытный человек поставил перед собой одну цель. К ней он неуклонно шел всю жизнь, ради нее готов был на все. Цель эта — сделать Пелопоннес сильным и свободным. Однако Арат прекрасно понимал, что просто освободить города нельзя. Завтра же они вновь станут добычей македонцев или истребят друг друга в междоусобной войне. Значит, надо было идти иным путем. И вот тогда-то внимание его привлек Ахейский союз. Полибий говорит, что еще в пору освобождения Сикиона он изучил конституцию ахейцев и был ею восхищен. Значит, уже тогда, 20-летним мальчишкой он не просто романтически хотел освободить родной город. Нет. Уже тогда он поставил перед собой цель превратить весь Пелопоннес в федерацию, «сделать его одним телом, одной силой» (Plut. Philop. 8). Он изучал разные конституции и выбрал Ахейский союз. И освободив Сикион, этот 20-летний мальчишка сумел убедить сограждан пожертвовать независимостью и вступить в незначительный презираемый ими прежде союз. В 245 г. Арат впервые стал стратегом ахейцев и определил цели и задачи союза: изгнание македонцев из Пелопоннеса, уничтожение тирании и обеспечение исконной свободы городов (Polyb. II, 43, 8). В следующую же свою стратегию, в 243 г. он освободил Акрокоринф. По его совету коринфяне вступили в союз. С этого момента Ахейская федерация стала первой силой тогдашней Эллады. Все освобожденные города отныне примыкали к ахейцам. Арат раздвинул границы федерации почти на весь Пелопоннес, что, по словам Полибия, не удавалось никому до него. Все пелопоннесцы, пишет он, ныне пользуются одними и теми же законами, общей системой мер и весов, общей монетой и имеют общее правительство. Вообще весь Пелопоннес был как бы единый город, только без стен. «Имя ахейцев распространилось на всех пелопоннесцев» (II, 37,10–38,1). Что значит это выражение, ясно из надписей. Мы узнаем, например, что победителем на спортивных играх стал Менандр, ахеец из Аргоса, или Никомах, ахеец из Мессены{2}.

Один и тот же человек часто бывал стратегом несколько раз. Трижды был союзным стратегом Диэй, трижды Аристен, но всех превзошел любимец ахейцев Филопемен — он восемь раз занимал должность стратега! Однако никто никогда не имел такой власти над умами ахейцев, как Арат. Закон запрещал быть стратегом два года подряд, и что же? Арат выбирался каждый второй год до самой своей смерти! Но и в те годы, когда он оставался частным лицом, он фактически держал в руках бразды правления. И вовсе не потому, что остальные стратеги были его марионетками. Напротив. Часто это бывали его политические противники. Но одно слово Арата значило для ахейцев больше, чем все речи и приказы их очередного стратега. Такого восторженного обожания они уже больше ни к кому не испытывали. В то же время ахейцы стали замечать у своего стратега какие-то необъяснимые странности. Замечено было, что он, как огня, боится открытых сражений и делает все, чтобы от них уклониться. Более того, злые языки говорили, что перед битвой он бледнеет, дрожит, его мутит, а заслышав звуки трубы, он нервно спрашивает, нужно ли еще его присутствие, а затем уходит подальше и, умирая от волнения, следит за битвой. Многие философы даже серьезно обсуждали на своих лекциях вопрос, является ли бледность и сердцебиение признаками страха, ведь такой великий герой, как Арат, в бою испытывает подобные недомогания (Plut. Arat. 29). Но ахейцы не могли сомневаться в мужестве своего стратега, даже если бы они забыли о Сикионе и Акрокоринфе, ибо Арат являл им чудеса отваги ежедневно. Вернее, еженощно. Целые дни он плел тайные интриги, а ночью отправлялся с лестницами к очередному городу. И насколько вял и нерешителен он бывал в битвах, настолько смел и находчив во время этих ночных экспедиций. Плутарх сравнивает его с ночными хищниками, которые плохо видят днем, но чьи глаза широко раскрываются в темноте (Ibid. 10).

Люди не знали, что и думать об Арате. Смел он или нерешителен? Герой или трус? По-видимому, один Полибий проник в тайну этого человека. Арат, говорит он, был великим политиком, и в политических делах был находчив, изобретателен и очень смел. «Зато этот самый человек всякий раз, когда решался овладеть открытым полем сражения, оказывался неизобретательным в планах, робким в нападении и неспособным глядеть в глаза опасности». Этому нечего удивляться, продолжает он, ибо существуют разные виды храбрости. Один и тот же человек может быть смелым охотником и трусливым воином. Бывают удальцы, отличные единоборцы, а в строю они никуда не годятся. А другие, наоборот, несокрушимы в строю и теряются в единоборстве. Арат был плохим полководцем, он был неуверен в себе, сомневался в каждом своем шаге, оттого робел и терялся в открытой битве. Зато бывал несокрушимо смел в ночных нападениях (IV, 8).

Эти странные кошачьи повадки их стратега доставляли ахейцам кучу хлопот. Бывало, днем они заключат союз с тираном какого-нибудь города. А ночью Арат уже на лестницах у стен этого города (напр., Plut. Arat. 25; 33)[4]. А его странная нерешительность, граничащая с малодушием, не раз заставляла воинов упустить верную победу. Полибий рассказывает, как однажды ахейцы проиграли бой из-за совсем уж нелепых ошибок Арата. Терпение их лопнуло, и, когда стратег воротился, все окружили его и осыпали горькими упреками. Они с досадой спрашивали, чего ради он опять ввязался в битву? Неужели он до сих пор не понял, что совсем не умеет воевать? Собрание бушевало. Наконец встал Арат. Однако стоило ему заговорить, стоило мягко и как будто робко попросить простить его за невольные грехи, памятуя о человеческих слабостях, и настроение ахейцев, как по волшебству, изменилось. Все сгорали от стыда и с упреком спрашивали друг друга, как они могли расстроить такого человека! (IV, 14).

Но если стратег иной раз навлекал на ахейцев неприятности, зато он один умел вызволить их из любой беды. Как искусный кормчий, Арат направлял государственный корабль, обходя все мели и подводные камни. То был человек, «умеющий найтись во всяком положении» (II, 45, 5). Он все предвидел и все рассчитывал. Во всей его жизни, говорит Полибий, нельзя было отыскать ни одного необдуманного поступка (V, 12, 7). «Он всегда и ненависть, и дружбу соразмерял с общественной пользой… и… изменял образ мыслей в любом направлении сообразно нуждам государства и требованиями минуты. Выше всех благ на свете он ценил согласие народов и общение городов между собой». И главное, «все видели, что ни богатство, ни славу, ни царскую дружбу, ни выгоду родного города, одним словом, ничто на свете не ставит он выше преуспеяния Ахейского союза» (Plut. Arat. 10, 24).

В дела эллинских государств, лежавших за пределами Пелопоннеса, Арат не вмешивался. Он прекрасно понимал всю бесплодность таких попыток. У него все равно не хватило бы сил защитить освобожденный город. Но было одно исключение. Он одержим был романтической мечтой — освободить Афины, которыми владели македонцы. Афиняне давно утратили всю былую силу. Но этот город олицетворял былое величие и славу Эллады. Один македонец заметил: «Афины — маяк всего света, с высоты которого весть о любых деяниях домчится до самых отдаленных народов земли» (Plut. Demetr. 8). И вот Арат, «словно безумно влюбленный», по выражению Плутарха, бродил вокруг Афин. Афиняне слали ему слезные жалобы, моля освободить их. Много раз Арат ночью появлялся у города. Но македонцы были начеку. Во время одной ночной экспедиции он так сильно повредил себе ногу, что ему пришлось делать операцию. Однажды македонцы вернулись и с торжеством сообщили великую весть — неуловимый Арат убит! Начальник македонцев ликовал. Он отправил в Коринф посла с приказом немедленно открыть македонцам ворота, потому что их Арат мертв. К его изумлению на это грозное требование коринфяне отвечали взрывом хохота. Наконец, давясь от смеха, они показали на Арата, который как ни в чем не бывало сидел среди них.

Как только афиняне узнали, что их спаситель мертв, они все, как один, надели венки и в праздничной одежде с пением прошлись по городу, славя македонского владыку и судьбу, сокрушившую его подлого врага. Эта смешная и грустная картинка совершенно в нравах того времени. Афиняне, говорит Полибий, «не принимали участия ни в каких движениях прочих эллинов… Они простирались в прах перед всеми царями… и по легкомыслию… мало заботились о соблюдении достоинства» (V, 105, 6–8). Но Арат, услыхав о такой черной неблагодарности, был вне себя от негодования, даже хотел тотчас же идти походом на Афины. Даже уже вышел, но вовремя вспомнил, с кем имеет дело, одумался и повернул назад. Узнав, что он жив, афиняне снова стали слать ему слезные письма. Однажды послы их застали его в постели — он был тяжело болен. Но услыхав, в чем дело, он велел положить себя на носилки и нести к Афинам. Кончилось все неожиданно. Когда македонский царь Деметрий умер, Арат воспользовался минутой и предложил очень большую сумму денег начальнику македонского гарнизона в Афинах. Это был тот самый Диоген, который недавно грубо требовал от коринфян открыть ему ворота. Тот согласился вывести войска из афинских портов за 150 талантов, из которых 20 Арат дал из своего кармана (Arat. 33–34). Сохранилась надпись, где Афиняне славят свою свободу и избавителя. Только не Арата, а… Диогена, которому Арат дал взятку{3}.

Арат внезапно появлялся то под одним, то под другим городом Пелопоннеса. Македонцы сбились с ног, пытаясь его поймать. Много раз по Элладе проходил слух, что Арат убит. Но каждый раз «покойник» появлялся в самом неожиданном месте. А однажды македонскому царю доложили, что он пойман. Царь отправил целый корабль, на котором ему должны были доставить Арата в цепях. Тщетно. Арат из Сикиона был неуловим (Plut. Arat. 34). Но больше всего хлопот доставил Арату Аргос. Это был город, где он вырос, его вторая родина, и он своим святым долгом считал освободить его. Правил в Аргосе тиран Аристипп. Его история ярко показывает нам жизнь тогдашнего тирана. Аристипп был богатейший человек, у него было огромное войско, он жил в великолепном дворце, окруженный роем раболепных слуг, все и вся повиновалось малейшему его слову. А все-таки, замечает Плутарх, участь его достойна была глубокой жалости. И днем и ночью тирана мучил страх. Круглые сутки его охраняла стража; всех граждан, которые могли хотя бы помыслить что-нибудь против него, он перебил; аргосцам под страхом смерти запрещено было иметь оружие. А с каждым днем страх терзал его все сильнее. Вечером из дворца выгоняли всех слуг, двери запирали, вокруг располагался вооруженный отряд охранников. Сам же тиран дрожащей рукой приставлял к стене лестницу и лез наверх в каморку, где его ждала любовница. В каморке не было ни окон, ни дверей, только люк в полу, куда пролезал тиран. Тут же он запирал люк и вдвоем с любовницей они подвигали кровать и ставили на люк. Мать любовницы тем временем уносила лестницу и запирала в отдаленной комнате.

Но вскоре у Аристиппа появились не воображаемые, а весьма реальные причины для страха. Каждую ночь Арат кружил возле Аргоса. Какими-то непостижимыми способами он умудрялся сноситься с гражданами. И каждый день на тирана сыпались неожиданности. Однажды, например, приехали в город несколько купцов с товаром, навьюченным на мулов. Просто чудом раскрылось, что в седлах были зашиты маленькие кинжалы, выкованные по специальному заказу Арата. И таких случаев были сотни! Чуть не каждую ночь Арат пытался перелезть стену то в одном, то в другом месте. Но все попытки его срывались из-за панического страха, который испытывали аргосцы перед тираном. Уже все ахейцы совершенно отчаялись и махнули рукой. Но не Арат. Каждая новая неудача только еще больше разжигала его азарт.

Несчастный тиран совсем потерял покой. Он даже подал жалобу в общеэллинский арбитраж. Он говорил, что Арат нарушает все правила человеческого общежития и нападает на него в мирное время. На суд Арат не явился, и его обязали уплатить большой штраф. Штраф Арат заплатил, а тирана в покое не оставил. Он даже решился встретиться с Аристиппом в открытом бою, и, разумеется, был разбит. В конце концов он все-таки заманил тирана в ловушку. Было это ночью, поэтому Арат был в своей родной стихии. Войско Аристиппа было разгромлено. Люди бежали кто куда. Арат, словно гончая, летел впереди по следу. Местность была изрезана, на пути было множество холмов и лощин. Но Арат словно нюхом чувствовал, куда бежал тиран, и каждый раз поворачивал в нужном направлении. Наконец у самых Микен они настигли беглеца. Его умертвил какой-то критский наемник. Арат поскакал к Аргосу. Увы! Он опоздал. В городе уже сидел новый тиран, сын и наследник Аристиппа, Аристомах. Кажется, кто угодно мог пасть духом после таких неудач. Но Арат и тут не отступил. Он начал все сначала — снова плел интриги и опять ночами кружил возле Аргоса.

Этот Аристомах обнаруживал большое фамильное сходство с родителем. И управлял он точно так же. Однажды Арат сумел-таки ворваться в город. Но все его тамошние союзники бездействовали, парализованные ужасом. Они дорого за это заплатили. Когда Арат отступил, 80 именитых граждан подвергли пыткам и удавили на глазах их семей. Но в конце концов нервы тирана сдали. Он не мог больше жить на вулкане. Аристомах заявил ахейцам, что добровольно слагает с себя власть, освобождает Аргос и присоединяет его к союзу. С тех пор бывший тиран стал ревностно служить демократии. Ахейцы даже поручали ему ответственные посты и доверяли важные дела. Словом, забыли о его прошлом и простили. Но Арат ничего не забыл и ничего не простил. В душе он затаил смертельную ненависть. Много лет спустя, получив чрезвычайные полномочия, он воспользовался очередной изменой Аристомаха и добился его казни. Бывшего тирана бросили со скалы в море (Plut. Arat. 26–29, 35; Polyb. II, 59–60).

Аргос и Афины были освобождены в один год. То был блистательный триумф Арата. Престиж союза вырос необыкновенно. Арат был самым популярным человеком Эллады. Философы говорили о нем на лекциях, художники изображали его подвиги на картинах, поэты слагали о нем стихи, благодарные города воздвигали в его честь статуи. Все новые и новые города просились в Ахейский союз. На тиранов напал панический страх. Они укрепляли стены, усиливали охрану, ежечасно проверяли посты — напрасно! В одну прекрасную ночь в их дворец ворвался неотвратимый Арат. «Пелопоннесские тираны впали в уныние… так как Арат неотступно требовал от них отречения от власти» (Полибий). И вот они дрогнули и сдались. Один за другим они стали отказываться от власти (Polyb. II, 44, 3–5; Plut. Arat. 20)[5]. Оковы Эллады на глазах падали. Уже Арату казалось, что близок желанный миг, когда эллины избавятся от мучителей и сплотятся в единый союз. И вдруг страшная неожиданность превратила в ничто все его начинания.

Беда пришла из Спарты. Этот великий город, некогда властелин и гроза всего Пелопоннеса, ныне ослабел и напоминал дряхлого льва, у которого от старости стерлись зубы. Но он до сих пор внушал окрестным народам страх и почтение. Так глубоко в сердце каждого пелопоннесца пустил корни многовековый трепет перед прежним владыкой. И вдруг эта дряхлая умирающая Спарта воскресла. Воскресил ее молодой царь Клеомен. То был поразительный человек, казалось, пришедший из тех времен, когда Эллада была еще матерью героев. Прекрасный воин и полководец, обладавший поистине гениальными способностями, человек несокрушимой воли, готовый пожертвовать всем ради величия Спарты. «Сама природа предназначила его в вожди и цари», — говорит Полибий (V, 39, 6). Он наделен был царственным величием и редким обаянием. Даже враги преклонялись перед Клеоменом. Спартанцы же обожали своего царя и верили, что он возродит их государство. Как будто Спарта перед окончательной гибелью все свои былые доблести и таланты воплотила в одном человеке.

Однако необходимо рассказать об этом подробнее.

Спартанская революция

Предание рассказывает, что некогда Спарта была самым обычным греческим городом. Но потом (ок. VIII в.) появился там мудрый законодатель Ликург. Он-то и изменил лицо государства. Теперь Спарта стала непохожа ни на один город на свете. Даже внешний вид ее отличался от всех прочих городов. Говорят, будто поля вокруг Спарты являли собой подобие шахматной доски: они были разделены на совершенно одинаковые участки и засеяны одинаковыми культурами, словно в городе жили братья-близнецы. И дома в Спарте казались близнецами: совершенно одинаковые окна, кровли, никаких украшений. И люди, жившие здесь, одеты были одинаково — простой грубый плащ покрывал и царя, и обычного воина. Дело в том, что Спарта была «общиной равных». Спартиату под страхом смерти запрещалось иметь золото, серебро и предметы роскоши. Все их имущество заключалось в земле. Ее делили на совершенно равные участки, и каждый мальчик при рождении получал земельный надел. Продажа земли запрещалась. В государстве царило полное равенство. В час обеда по всей Спарте накрывали столы, и устраивалась общая трапеза спартиатов. Всем подавали одинаковую скромную еду с неизменной черной чечевичной похлебкой. Если кто-то отказывался от еды или ел без аппетита, за ним начинали следить, чтобы выяснить, не ест ли он потихоньку другую пищу. Даже дети были не собственностью родителей, но государства. В семь лет их забирали из семьи и воспитывали коллективно.

Воспитание спартанцев было главной опорой «общины равных»: оно создавало совершенно особый тип человека. Но главным условием существования этого общества была изоляция: другие нравы, роскошь, культура, развлечения могли быстро разрушить весь лаконский уклад. Вот почему мудрые законодатели позаботились о том, чтобы «железным занавесом» отделить Спарту от внешнего мира. Запрещено было более суток чужеземцу оставаться в Спарте, спартанцу выезжать за границу, но, главное, введена была неконвертируемая валюта. Как уже говорилось, гражданам запрещено было иметь золото, серебро или иностранную валюту. Единственными деньгами в Спарте были тяжелые железные брусья, так что, идя на рынок, спартанец толкал перед собой телегу, груженую железным ломом. Из этого вытекало два следствия: во-первых, спартанец не мог выехать за границу, так как не имел денег, во-вторых, что еще важнее — ни торговец, ни ремесленник, ни философ не стал бы приезжать в Лакедемон, так как за свои товары, изделия и лекции получил бы куски железа.

Такой осталась Спарта в памяти Эллады. И если и есть некоторое преувеличение в этих рассказах, все же надо признать, что Лакедемон представлял уникальное явление в истории человечества. Но после того, как Спарта победила Афины и установила свою гегемонию, все изменилось. Спартанцы теперь объезжали со своим флотом моря, в страну хлынуло персидское золото. Строй Ликурга пал. Земля стала продаваться и покупаться, в руках одних скапливались богатства, другие беднели. Стратеги жили на чужбине как цари, имели богатые дома и настоящие семьи, а вернувшись домой, у всех на глазах ели черную похлебку и ходили в темном плаще. Лаконская простота стала одним лицемерием. «С тех пор, как они (то есть спартанцы. — Т. Б.) начали посылать свой флот в море и ходить с сухопутными войсками за пределы Пелопоннеса, стало ясно, что железных денег… не достаточно, ибо нужна была общепринятая монета и наемное войско… Вследствие этого они вынуждены были обивать пороги у персов, налагать дань на островитян, выжимать деньги у эллинов» (Polyb. VI, 49, 10). Наконец умерла и эта лицемерная умеренность. Деньги сделались идолом Спарты. Знатные люди наживали богатство самыми бесчестными способами, кругом была нищета, и все в стране открыто покупалось и продавалось. В это-то печальное для Спарты время появился реформатор. То был юный царь Агис.

Агис рано потерял отца, и воспитывали его мать Агесистрата и бабка Архидамия. Они принадлежали к знатнейшему семейству, обладали несметными богатствами, обе были решительные, властные, а бабушка так даже была героическая женщина. Когда лет тридцать тому назад беспокойный авантюрист, царь Пирр, внезапно появился под стенами Спарты, произошло страшное смятение. Оказалось, что войска почти нет, защищать город некому. Мужчины совершенно пали духом и не знали, что предпринять. Решили наконец прежде всего эвакуировать всех женщин. И вдруг в совет явилась Архидамия с мечом в руке. Она объявила, что женщины Спарту не оставят, и порядком пристыдила струсивших членов совета. Решено было строить оборонительные укрепления. Прежде всех пришла Архидамия с женским отрядом: у всех в руках были заступы и лопаты. И дело у них спорилось, они оставляли далеко позади мужчин (Plut. Pyrrh. 27).

Сейчас Архидамия стала бабушкой и вместе с дочерью с упоением нянчила внука. Обе женщины души не чаяли в мальчике. Дитя воспитывалось в неге и роскоши, ни в чем не знало отказа и было совершенно ограждено от забот грубой жизни. Но когда этот нежный избалованный ребенок подрос и вступил на царский престол, оказалось, что он лелеет самые странные мечты. Богатство его не радовало, роскошь вызывала отвращение. А мечтал он об одном — возродить ликургову Спарту. Он открыл душу нескольким друзьям. Его пылкие речи нашли в их юных сердцах самый горячий отклик. Они с энтузиазмом убеждали царя не медлить и скорее приступить к реформам.

Оставалось главное — склонить на свою сторону мать и бабушку: без их согласия юноша не мог предпринять ничего. Обе женщины со страхом и недоумением его слушали. Когда же он дошел до того, что надо отказаться от всего имущества, они стали заклинать своего ненаглядного Агиса забыть эти вздорные фантазии. Но Агис их не слушал. Он так горячо, так вдохновенно говорил о былой славе Спарты, о древних доблестях, что в конце концов обожавшие его женщины стали восторженными последовательницами этого нового пророка простоты и социального равенства.

Теперь Агис открыто выступил перед народом, призвал вернуться к временам Ликурга, а в заключение заявил, что первыми сдают все свое огромное имущество он сам, его мама и бабушка (Plut. Agis, 7–9). Народ слушал царя с восторгом. Но богачи были в смятении. Увидав, какую бурю поднял Агис, они сплотились вокруг второго царя Леонида. Первый богач Спарты, прожженный политик, он, естественно, был мало тронут романтическими бреднями Агиса. Зато у молодого царя появился неожиданный и очень энергичный союзник. То был его дядя Агесилай. Дядя этот был по уши в долгах. В политической программе племянника его восхитил один пункт — кассация долгов. Дядя стал действовать так ретиво, что Леонид вынужден был бежать. Предусмотрительный дядя послал ему вслед убийц, но благородный Агис, узнав об этом, отправил отряд, который должен был оберегать драгоценную жизнь Леонида и невредимым доставить его в Тегею. После этого на центральной площади Спарты разложили костер, куда побросали все долговые обязательства. Дядя чуть ли не скакал вокруг огня, как папуас, и говорил, что никогда не видал пламени ярче и чище этого (Plut. Agis, 12–13).

Но когда костер погас, погас и пыл дяди. Он не только не сдавал своего имущества, но, пользуясь юностью и доверчивостью Агиса, под разными предлогами мешал ему приступить к реформам. В конце концов он сумел удалить прекраснодушного племянника, организовав военный поход, который, по его словам, непременно должен был возглавить Агис. Молодой царь чрезвычайно гордился поручением и мечтал, что покажет всей Элладе воскресшую доблесть спартанцев.

Между тем в его отсутствие Агесилай захватил почти тираническую власть и стал вымогать у населения деньги. Его возненавидели хуже Леонида. Все видели, что землю раздавать никто не собирается, и охладели к делу Агиса. Этим воспользовались богатые и вернули Леонида. Агесилай бежал. Агис, вернувшись, оказался в отчаянном положении. Чтобы избегнуть смерти, он укрылся в храме Афины Меднодомной. В священном месте человек был неприкосновенен. Его нельзя было ни убить, ни схватить. Однако Агис должен был покидать свое убежище, так как довольно часто ходил в баню. Этим решил воспользоваться Леонид. Он подкупил нескольких людей, которых юный царь в простоте душевной считал своими друзьями. «„Друзья“ подстерегли его, когда он возвращался из бани, подошли с приветствиями и дальше двинулись вместе под шутливые речи, какие принято вести с молодым человеком и близким знакомцем. Но как только они оказались у поворота, где начиналась дорога к тюрьме, один из них схватил Агиса за плечо и промолвил:

— Я веду тебя к эфорам, Агис, ты представишь им отчет в своих действиях».

А второй, Амфарет, человек рослый и сильный, накинул ему на шею скрученный жгутом плащ и поволок за собой. «Так как место было безлюдное, никто на помощь Агису не пришел и его бросили в тюрьму. Немедленно появился Леонид с большим отрядом наемников и окружил здание, а эфоры вошли к Агису и, пригласив в тюрьму тех старейшин, которые были одного с ними образа мыслей (они желали придать происходившему видимость судебного разбирательства), потребовали, чтобы он оправдался в своих поступках». Юный царь только засмеялся в ответ на это притворство. Один из эфоров спросил обвиняемого, не действовал ли он вопреки своей воле, по принуждению. Агис ответил, что никто его не принуждал, но что он следовал примеру и образцу Ликурга. Тогда ему задали следующий вопрос: раскаивается ли он в содеянном. «Юноша ответил, что нисколько не раскаивается в этих прекрасных и благородных замыслах, даже если увидит, что его ждет самая жестокая кара, и эфоры вынесли ему смертный приговор.

Служители получили приказ вести Агиса в так называемую дехаду — это особое помещение в тюрьме, где удавливают осужденных». Однако прислужники не смели коснуться Агиса, даже наемники отворачивались, ведь поднять руку на царя Спарты считалось страшным кощунством. Тогда один из эфоров осыпал их угрозами и бранью и сам потащил Агиса в дехаду. «Многие уже знали, что Агис в тюрьме, у дверей стоял шум, мелькали частые факелы; появились мать и бабка Агиса, они громко кричали, требуя, чтобы царя спартанцев выслушал и судил народ. Вот почему, главным образом, эфоры и поспешили завершить начатое, опасаясь, как бы ночью, если соберется толпа побольше, царя не вырвали у них из рук.

По пути на казнь Агис заметил, что один из прислужников до крайности опечален и не может сдержать слезы, и промолвил ему:

— Не надо оплакивать меня, милый. Я умираю вопреки закону и справедливости, но уже поэтому я лучше и выше моих убийц.

Сказавши так, он сам вложил голову в петлю».

Между тем мать Агиса, не зная еще о судьбе сына, бросилась к своему старому знакомцу, эфору Амфарету, и упала к его ногам, прося за сына. «Он поднял ее с земли и заверил, что с Агисом не случится ничего страшного и непоправимого. Если она хочет, добавил он, то и сама может пройти к сыну. Агесистрата просила, чтобы вместе с нею впустили мать, и Амфарет ответил, что ничего против не имеет. Пропустивши обеих и приказав снова запереть дверь тюрьмы, он первую передал палачам Архидамию, уже глубокую старуху, всю жизнь пользовавшуюся огромным уважением среди спартанских женщин, когда же ее умертвили, позвал внутрь Агесистрату. Она вошла и увидела сына на полу и висящую в петле мать. Сама, с помощью прислужников, она вынула Архидамию из петли и уложила ее рядом с Агисом и тщательно укрыла труп, а потом, упавши на тело сына и поцеловав мертвое лицо, промолвила: „Ах, сынок, твоя чрезмерная совестливость, твоя мягкость и человеколюбие погубили и тебя, и нас вместе с тобою!“ Амфарет, который, стоя у дверей, все видел и слышал, вошел в Дехаду и со злобою сказал Агесистрате: „Если ты разделяла мысли сына, то разделишь и его жребий!“ И Агесистрата, поднимаясь навстречу петле, откликнулась: „Только бы это было на пользу Спарте!“» (Plut. Agis, 19–20)[6] (241 г.).

После Агиса осталась вдова Агиатида, совсем еще юная красавица. Она сразу привлекла внимание Леонида. Впрочем, его пленила не красота несчастной женщины, а ее богатство. Поэтому, пользуясь ее полнейшей беззащитностью, он решил женить на ней своего юного сына Клеомена. Ни слезы, ни мольбы не помогли, и брак был заключен. Клеомен страстно полюбил эту женщину, не мог жить без нее, возвращался из походов хотя бы на час, чтобы только ее увидеть (Plut. Cleom. 1; 22). Агиатида же, оставшись совершенно одна среди убийц мужа, естественно, всей душой привязалась к своему единственному защитнику Клеомену, ни в чем перед ней не виновному и любившему ее без памяти. От нее-то Клеомен впервые услыхал об Агисе. Рассказ был восторженным, но довольно сбивчивым и неясным. Клеомен начал тогда расспрашивать друзей. Но вскоре он понял, что это запретная тема. Едва он произносил имя Агиса, приятели его хмурились, умолкали на полуслове и поскорее обрывали разговор. Но Клеомен был очень умен и настойчив. Вскоре он узнал правду о несчастном реформаторе. Рассказывают, что он тогда же загорелся желанием продолжить его дело и воскресить Спарту. Но он решил, что пойдет иным путем. Пока же он молчал и терпеливо ждал своего часа (Plut. Cleom. 3).

Прошло шесть лет со времени гибели Агиса, и Клеомен взошел на престол (235 г.). Впрочем, царем он был только по имени. Всем заправляли эфоры. Эфорат — это совет из пяти человек, который должен был наблюдать за царями и быть между ними третейским судьей. Сейчас эфоры забрали всю власть, цари были лишь пешками в их руках. Притом все это были люди очень богатые и ни о каком Ликурге, разумеется, и слышать не хотели. Клеомен был с ними в отличных отношениях. Рассудив, что лучше действовать во время войны, он дал эфорам взятку и получил от них назначение в поход. Клеомен сразу же показал себя исключительным полководцем. После очередной блестящей победы он воротился в Спарту и вошел в здание эфората. Эфоры в то время обедали. Они встали из-за стола и, продолжая жевать, обступили молодого победителя, шумно его поздравляя и приветствуя. Клеомен кивнул воинам. Те набросились на эфоров и прикончили их на месте. После этого, не давая врагам опомниться, Клеомен объявил об изгнании 80 человек, а эфорат упразднил вовсе (Plut. Cleom. 8–11).

Искони Спартой управляли два царя. Но второй царь Архидам, брат Агиса, бежал, напуганный самовластьем Клеомена, и укрылся у своего гостеприимца в Мессене[7]. Клеомен писал ему очень ласковые письма и умолял вернуться, ибо он так нуждается в друге и помощнике, чтобы управлять страной. Архидам поверил и вернулся. Клеомен встретил его с отрядом и умертвил (Polyb. VIII, 5–6). Став единоличным правителем, Клеомен объявил народу, что Спарта возвращается к строю Ликурга. Он первый сдал свое имущество. Богачи, охваченные ужасом, последовали его примеру. После этого были введены общие трапезы и спартанское воспитание. Сам царь в простом плаще председательствовал на обедах. Любезный, обаятельный, он пленял все сердца. Иностранцы были от него в восторге, подданные на него молились. «Спартанец Клеомен, — говорит Полибий, — …был и прекраснейшим царем, и жесточайшим тираном, и, наконец, обходительнейшим и приветливейшим человеком» (IX, 23, 3).

Клеоменова война (228–222 гг.)

Теперь Клеомен мог приступить ко второй части своей программы. Обновленная Спарта должна была вновь стать владычицей Пелопоннеса. Клеомен реорганизовал армию, нанял наемников, научил спартанцев, которые все еще по старинке орудовали копьями, сражаться сариссами и строиться в фалангу. Теперь он был готов к завоеванию Пелопоннеса. Но почти весь полуостров принадлежал Ахейскому союзу. Война между ними стала неизбежной. Рассказывают, что, когда Клеомен еще не совершил всех описанных нами блестящих дел, Арат как-то столкнулся с ним в одной небольшой кампании. В открытом бою спартанцы, разумеется, его одолели, но ночью Арат, как обычно, вышел, чтобы захватить у них город. Однако тамошние приятели его оробели, и Арат воротился ни с чем. Он был уверен, что никто не знает о его ночных приключениях. Но утром он неожиданно получил письмо от спартанского царя. Клеомен очень любезно осведомлялся у него, «словно бы у приятеля, куда это он ходил ночью». Арат немедленно придумал какое-то очень правдоподобное и убедительное объяснение, которое должно было удовлетворить самого недоверчивого человека. «Клеомен еще одним письмом заверил Арата, что нисколько не сомневается в его словах, но только, если это не составит для начальника ахейцев особого труда, просит объяснить, зачем он брал с собой факелы и лестницы». Прочитав письмо, Арат расхохотался и спросил у одного спартанского изгнанника, находившегося в войске, что за человек этот Клеомен. На это спартанец отвечал:

— Тебе надо торопиться, пока у этого петушка не отросли шпоры (Plut. Cleom. 4).

Теперь шпоры, увы, уже отросли. Исход войны был предрешен. Арат был дурным полководцем, Клеомен великолепным. Легко, играючи он наносил ахейцам поражение за поражением. Но этого мало. Клеомен выбросил знамя социальной революции. И Пелопоннес пришел в смятение. «Среди ахейцев началось брожение, и в городах пошли речи о выходе из союза, ибо народ мечтал о разделе земли и отмене долговых обязательств» (Ibid. 17). Революция, как пламя, летела по всему Пелопоннесу. Города открывали ворота Клеомену. Почва уходила из-под ног Арата. На глазах его рушилось дело его жизни, тот свободный Пелопоннес, который он терпеливо год за годом строил. «После тридцати трех лет, проведенных на государственном поприще во главе Ахейского союза, после того, как славой и силой этот человек превзошел всех в Греции, он остался один, сокрушенный и беспомощный» (Plut. Arat. 41).

Подавленные всеми обрушившимися на них бедами, ахейцы готовы были подчиниться Клеомену. Но Арат с обычной своей ловкостью срывал все попытки договориться. Он знал, что ему невозможно мириться со спартанским царем. Клеомен воплощал в себе все то, что всю жизнь ненавидел Арат. Более всего Арат ненавидел тиранию, а Клеомен был в его глазах тиран, уничтоживший законное правительство и узурпировавший власть. Арат ненавидел гражданские смуты, а Клеомен раздул революцию. Сам этот строй Ликурга и общность имущества внушали Арату глубокое отвращение. Арат всю жизнь строил свободный Пелопоннес, Клеомен же хотел безраздельного владычества Спарты. А все пелопоннесцы помнили, что это было за владычество. Правда, сейчас Клеомен давал самые соблазнительные обещания и уверял, что не посягнет на свободу городов и сохранит Ахейский союз. Но мог ли Арат хоть на минуту верить этим обещаниям? Он не был так наивен, как покойный царь Архидам, и знал, чего стоит честное слово Клеомена. Он знал, что, как истый спартанец, царь соединяет храбрость льва с коварством лисицы и хладнокровно устранит любые препятствия, которые стоят на пути Спарты. Демократическая федерация должна была умереть: место избранного стратега займет наследственный царь Спарты. Притом царь, который уже уничтожил у себя на родине прежнюю конституцию и установил диктатуру.

Меж тем Клеомену предались коринфяне (225 г.). Арат постоянно жил в их городе, и Клеомен велел доставить ему ахейского стратега пленником. Коринфяне собрались на площади и стали требовать Арата. Он пришел, ведя в поводу коня, словно только что вернулся с прогулки. Вид у него был недоуменный, очевидно, он ни о чем не догадывался. Коринфяне обступили его с криками, бранью, упреками. Казалось, они готовы разорвать его в клочья. Арат, нисколько не изменившись в лице, ровным, спокойным голосом просил их не вопить, как дикари. Если у них есть к нему претензии, он ответит на них на собрании. Тут он, видимо, заметил, что надо кому-то передать коня. Он двинулся назад, оглядываясь, в поисках слуги. Всех встречных он останавливал и просил идти на площадь на собрание. Так дошел он до ворот. Здесь он вдруг вскочил на коня и во мгновение ока скрылся из виду, оправдав — в который уже раз! — свою славу неуловимого. Коринфяне явились к Клеомену и торжественно преподнесли ключи от своего города, которые 18 лет назад получили от Арата. Но Клеомен даже не взглянул на ключи, а нетерпеливо воскликнул: «Где Арат?» Коринфяне только смущенно развели руками. Клеомен осыпал их упреками, и, казалось, не рад был самим ключам (Plut. Arat. 40).

Много раз Клеомен пытался перетянуть на свою сторону Арата или хотя бы добиться его нейтралитета. Арат в своих мемуарах рассказывает, что после взятия Коринфа к нему явился собственной персоной отчим Клеомена и его правая рука. Он предложил за большие деньги продать спартанцам Акрокоринф. Кроме того, обещал ему ежегодное содержание, вдвое больше того, что он получал от Птолемея. Но Арат ответил отказом. Тогда Клеомен три месяца разорял окрестности его родного Сикиона. Имущество же Арата коринфяне подарили Клеомену (Plut. Arat. 41; Cleom. 19).

Арат умел найти выход из любого положения. И он знал средство уничтожить Клеомена. Но это было поистине ужасное средство. Лекарство могло оказаться хуже самой болезни. И Арат снова вышел на бой. Он заклинал товарищей сделать все для победы. Напрасно. Новая битва и новое тяжкое поражение. И тогда Арат, «видя, как неумолимы обстоятельства… решился на этот тяжкий шаг» (Plut. Arat. 43). Он задумал обратиться за помощью к своему смертельному врагу, царю Македонии!.. Какой нежданный удар для Греции! Арат просит дружбы македонцев! У многих это не укладывалось в голове. Но Арат все обдумал, все взвесил. «Он знал, что цари не имеют ни друзей, ни врагов по природной склонности, но вражду и дружбу соизмеряют с выгодами» (Polyb. II, 47, 5). Поэтому в успехе он не сомневался. И все-таки то был поистине «тяжкий шаг». Всю свою жизнь Арат положил на то, чтобы изгнать македонцев из Греции. А теперь он сам призывает их назад в Элладу! Он даже точно знал, что у него потребуют за помощь. И он не ошибся. Царь потребовал Акрокоринф. В Пелопоннес вступила македонская армия во главе с македонским царем Антигоном.

Вмешательство македонцев разом склонило чашу весов в пользу ахейцев. Но Клеомен не смирился. Он был искуснее и Арата, и Антигона. Однако у него уже не было денег, чтобы платить наемникам. Войско его теперь сильно уступало армии врагов. В разгар боевых действий к нему явились гонцы из Спарты с горькой вестью: его жена, которую он любил больше всех на свете, умерла. На рассвете Клеомен примчался в Спарту, затворился дома с матерью и маленькими детьми и оплакал свою утрату. Но слез его никто не видел. Он «тут же обратился мыслью к делам государственным». Птолемей разорвал с Аратом после его союза с Македонией. И вот сейчас он предложил помощь спартанскому царю, но потребовал отдать в заложники свою семью. Только что Клеомен потерял жену, теперь должен был отдать мать и детей. Клеомен совсем не был похож на своего предшественника Агиса. Но, оказывается, у них была одна общая черта. И Клеомена воспитывала мать, и она тоже была героическая женщина. Мать и сын обожали друг друга. Несколько раз пытался Клеомен рассказать матери о предложении египетского царя, но у него просто язык не поворачивался, и он уходил ни с чем. Мать заметила, что у сына что-то на сердце. Она сама завела с ним разговор и выведала его тайну. Узнав, в чем дело, она расхохоталась и сказала:

— Так вот о чем ты столько раз порывался переговорить со мной, но робел? Немедленно сажай нас на корабль.

Клеомен провожал их до берега. Прощаясь с матерью, он плакал. Она сама вытерла ему глаза, чтобы подданные не смутились, заметив слезы царя. Затем крепко обняла его, поцеловала и посоветовала действовать так, как требует реальная политика, не думая о никчемной старухе и малых ребятах (Plut. Cleom. 22).

То был роковой шаг. Клеомен сам набросил себе петлю на шею и приковал себя цепями к Египту. Это его и погубило. А Птолемей не торопился с деньгами. У Клеомена больше не было средств содержать армию. Его оттесняли все дальше. Враг готов был вступить в Лаконику. Клеомен был уже на границах спартанских владений, когда получил письмо от Птолемея. Царь Египта писал, что не может ему помогать и советовал примириться с врагом. Оставалось одно — дать как можно скорее решительную битву. Клеомен занял прекрасную позицию у Селласии (222 г.). Он вел себя как великий полководец и герой. Но силы были слишком неравны. Спартанцы были разбиты. Царь вместе с другими беглецами вернулся в Спарту. «Видя, что женщины подбегают к тем, кто спасся вместе с ним, снимают с них доспехи, подносят пить, он тоже пошел к себе домой, но… не стал пить, хотя изнывал от жажды, и даже не сел, хотя еле держался на ногах. Не снимая панциря, он уперся локтем в какую-то колонну, положил лицо на согнутую руку» и долго стоял так неподвижно, перебирая в уме все возможные планы действий. Наконец, он принял решение. Он посоветовал спартанцам открыть ворота Антигону.

Сам Клеомен со своими сподвижниками бежал в Египет, где все они вскоре погибли. Смерть они приняли «с мужеством, достойным спартанцев» (Polyb. V, 39). Лакедемоняне последовали совету Клеомена. Он не ошибся. Антигон обошелся со Спартой милостиво. Но законы царя-реформатора были отменены.

Конец Арата

Торжество ахейцев было полным. Но ценой каких унижений куплено было это торжество! «Антигону подарили Коринф, словно какую-то жалкую деревушку… было принято постановление, запрещающее без ведома и согласия Антигона посылать послов к любому из остальных царей… греков заставляли содержать македонян и платить им жалование» Мало того, «они приносили Антигону жертвы, совершая в честь него торжественные шествия и устраивали игры» (Plut. Arat. 45). И сам Арат, украсив голову венком, славил, как бога, «человека, который истлевал от чахотки» (Plut. Cleom. 16). На Арата сыпались со всех сторон упреки. Но люди, упрекавшие его, не ведали, говорит Плутарх, что, «передав поводья Антигону и влекомый неукротимым потоком царского могущества, он остался лишь владыкой собственного голоса, да и голосу-то звучать свободно было небезопасно» (Plut. Arat. 45). Арат видел, как македонцы хозяйничают в греческих городах. Видел, как статуи тиранов, которые он сам когда-то сбросил, снова ставят на пьедестал, а изображения тираноборцев разбивают на куски. Статуи одного лишь Арата по особому распоряжению царя не трогали. Слабое утешение! Арат видел свое изображение среди кумиров тиранов. Каково было это ему, истреблявшему даже картины с изображением тиранов! (Ibid.) Кругом него были обломки здания, которое он строил всю жизнь.

Что чувствовал Арат? Глухое отчаяние? Был подавлен и убит? На это как будто намекает Плутарх. Не думаю. Арат был политиком до мозга костей. Этот роковой шаг он сделал не под влиянием внезапного порыва, не очертя голову. Ничего неожиданного для него не произошло. Арат стоял перед выбором — или погубить союз и снова отдать Пелопоннес под иго Спарты, причем Спарты, во главе которой стоит тиран, или подчиниться Македонии, но сохранить союз. Арат выбрал союз. Не в первый раз Пелопоннес стоял перед таким выбором. Полибий совсем в другой связи вспоминает, как знаменитый афинский оратор Демосфен назвал пелопоннесцев предателями Эллады за то, что они призвали Филиппа, отца Александра Македонского. Но кого же они предали, спрашивает Полибий. Пелопоннес был в рабстве у Спарты. Спартанцы отняли у них все. Филипп же освободил их, вернул им поля и имущество, впервые в жизни они вздохнули свободно. Этих людей следует назвать не предателями, а избавителями родины (XVIII, 14–15, 10).

Арат не ошибся. Ахейский союз не был уничтожен, его конституция не изменена, и тираны в городах не восстановлены. Теперь он мог надеяться, что его лукавый ум найдет выход, и он еще переиграет македонцев. Что же до лести, то греки привыкли ушатами выливать ее на головы великих мира сего. Что значили для них эти несколько капель, которыми они обрызгали Антигона? Впрочем, скоро Арат стал вызывать уважение, даже какую-то почтительную робость в своем коронованном союзнике. Этот человек умел себя поставить. Но царь прожил недолго. Он вскоре умер, как думали греки, оттого, что во время битвы при Селласии много кричал. У него уже давно была чахотка, началось кровотечение, и он скончался. Арат, вероятно, вздохнул с облегчением, когда его благодетеля Антигона не стало. На престол взошел 17-летний Филипп. Это был какой-то божественный юноша — красивый, умный, тонкий, одаренный, обаятельный. Оба подвластных ему народа — греки и македонцы — были буквально влюблены в него. Македонцы надеялись, что он возродит былое могущество их страны, греки дали ему имя «любимца Эллады» (Polyb. VII, 12, 8; Plut. Paul. 8). Кажется, ни один властитель со времен Александра не был окружен таким блестящим ореолом надежд.

Филипп был совсем мальчиком. Неудивительно, что множество вельмож хотели завладеть его душой и управлять его именем. Но вскоре они к великой своей досаде обнаружили, что царь находится всецело под влиянием Арата. Они пытались клеветать на сикионца, всячески чернили в глазах Филиппа. Тщетно. Царь все более и более привязывался к Арату и вскоре уже считал его своим наставником и даже называл во всеуслышание отцом (Liv. XXXII, 21, 23). Душа юного владыки казалась мягким воском, и у Арата явилась надежда вылепить будущего спасителя Эллады. Однако постепенно ближайшие друзья стали с ужасом замечать, что с молодым царем происходит какая-то странная перемена. Из-под ангельского лика все чаще и чаще стала выглядывать бесовская харя. Филипп становился подозрителен, коварен и жесток. Теперь он стал отдаляться от прежних друзей. Первым его приятелем сделался некий Деметрий Фарский, иллирийский пират, выгнанный из своей страны римлянами за разбойничьи налеты на греческие острова. Потеряв все, в одной лодке приплыл он к Филиппу (III, 16; IV, 66, 4). Этот дерзкий и беспринципный авантюрист завладел душой царя, действуя, между прочим, грубейшей лестью и поощряя его худшие наклонности. Кризис назревал. Наконец он прорвался.

Однажды в Мессене вспыхнула вражда между партиями (214 г.). Арат спешно отправился туда, чтобы предотвратить кровопролитие. Но когда он вступил в город, то увидал обугленные дома и трупы на улицах. Он опоздал. Каково же было его изумление, когда он узнал, что раньше его в город прибыл его воспитанник и с необыкновенной ловкостью стравил партии друг с другом. Увидав царя, Арат сказал всего несколько слов, но таких резких, какие обычно не говорят земным владыкам. С ним был его сын, большой приятель Филиппа. Тот, ничуть не сдерживаясь, осыпал царя самыми злыми упреками. Филипп несколько раз прерывал его яростными воплями. Но потом, как будто опомнился, взял Арата за руку и попросил прощения.

Но приключения в Мессене на этом не кончились. Над городом высился кремль, неприступная скала, уступавшая одному лишь Акрокоринфу. На скале был чтимый в Греции храм Зевса. Филиппу вдруг очень захотелось помолиться в этом храме, и он попросил у мессенцев разрешения подняться на гору. Он вступил в крепость во главе небольшого отряда. По правую и по левую руку шагали два его ближайших советчика, по общему мнению, его добрый и злой гений — Арат из Сикиона и Деметрий. По окончании молитвы царю по обычаю дали внутренности жертвы, по которым можно было узнать будущее. Филипп взял внутренности, наклонился вперед, словно внимательно их рассматривая, и тихо спросил у обоих друзей — только они и могли слышать его слова:

— Что, по вашему мнению, означает жертва: покинуть ли крепость или остаться?

Деметрий немедленно ответил:

— Если ты рассуждаешь как гадатель, то обязан немедленно покинуть кремль. Если же как мудрый царь, то должен удержать его и не упускать благоприятного случая. Ибо только тогда бык будет покорен тебе, когда ты держишь его за оба рога.

Быком он назвал Пелопоннес, рогами — Акрокоринф и Итомату, кремль Мессены.

Филипп повернулся к Арату и спросил:

— И ты советуешь то же?

Арат молчал. Филипп несколько раз повторил вопрос. Наконец Арат произнес:

— Если ты сумеешь утвердиться в этом месте без нарушения договора с мессенцами, я советую тебе удержать его за собой. Если же ради занятия кремля гарнизонами, ты готов потерять все другие твердыни, равно и тот гарнизон, под охраной которого, — Арат разумел верность договорам, — ты получил союзников… то рассуди, не лучше ли тебе увести отсюда своих воинов и оставить тут верность договору и сохранить мессенцев и всех прочих союзников.

Прошло несколько мучительных минут. Все молчали. Вдруг Филипп взял Арата за руку и сказал:

— Так мы спустимся назад с войском тою же дорогой (Polyb. VII, 11; Plut. Arat. 49–50).

Это была едва ли не последняя встреча Филиппа с Аратом. Им тяжело было видеть друг друга после того, что произошло. Арат теперь уклонялся под разными предлогами от свидания с царем. Филипп же пылал к нему ненавистью. Он не мог простить Арату случившегося. Не резкие слова Арата его задели. Но он почувствовал в тот день, что власть этого человека над душой его так велика, что по единому его слову он оставил кремль, который уже держал в руках. И он решил избавиться от бывшего опекуна. Филипп послал к Арату одного из клевретов с приказом отравить его. Эллинистические цари были вообще виртуозами по части ядов. Борджа и Екатерина Медичи могли бы у них поучиться. Во дворцах их устроены были настоящие химические лаборатории, и царственные экспериментаторы проводили много часов за научными опытами. Но Филипп, кажется, превзошел всех. Впоследствии это был знаменитейший отравитель своего времени. Отравление Арата должно было стать его дебютом. Он выбрал медленнодействующий яд, который убивает не сразу. Дело в том, что царь страшился проницательности сикионца и стремился придать его гибели характер естественной смерти.

Но Арат сразу же понял, в чем причина его недуга. Понял и то, что ему уже не встать. Болезнь свою он переносил мужественно и спокойно. И никому ничего не говорил. Он боялся, что, узнай ахейцы правду, вспыхнут смуты. А Арат думал о своем союзе до последнего вздоха. Сыну он тоже ничего не говорил. Что это могло ему дать, кроме мучительного сознания собственного бессилия? Только один раз с губ его сорвалось нечто вроде признания. У него был старый верный раб, которого Арат очень любил. Сейчас он не отходил от постели больного и заботливо за ним ухаживал. Однажды он увидел, что хозяин уже харкает кровью. На лице его изобразились ужас и жалость. Тогда Арат улыбнулся и сказал:

— Вот так заплатил мне Филипп за мою дружбу, Кефалон (Polyb. VIII, II){4}.

Умер Арат в 213 г. в свою 17-ю стратегию. При жизни ахейцы обожали Арата. После смерти они его обожествили, вернее, объявили героем. Слово это у греков имело иное значение, чем у нас. Героями звали тех, чьи души по смерти становятся заступниками людей, посредниками между ними и богами. За право иметь у себя останки Арата ссорились города Эллады. Ему приносили жертвы. Могила его стала местом поклонения. «Если только умершие сохраняют сознание, Арата должна радовать благодарная память ахейцев о вынесенных им при жизни трудах и опасностях», — говорит Полибий (VIII, 14).

Глава I. ФИЛИПП МАКЕДОНСКИЙ

Я должен пасть или перешагнуть.

О звезды, не глядите в душу мне

Такие вожделенья там на дне.

…………………………………..

Лей кровь, играй людьми. Ты защищен

Судьбой от всех, кто женщиной рожден.

Шекспир. Макбет[8]

Вестник беззвучный восстал и войну многослезную будит.

С башенной брови, о Кирн, вспыхнул дозорный костер.

Близится пыль их копыт. До ворот они быстро доскачут.

Если очей моих бог не обуял слепотой.

Феогнид. Элегии. 549–550, 553–554 (Пер. Адр. Пиотровского)

Новый царь

Итак, все попытки эллинов освободиться, все их отчаянные усилия, все героические подвиги оказались тщетны. Все прахом пошло, все погибло в распрях самих эллинов. Арат, освободитель Пелопоннеса, собственными руками передал этот самый Пелопоннес Македонии. Отныне владыкой полуострова стал македонский царь. И царем этим был молодой Филипп.

Филипп удивительно напоминает мне нашего Ивана Грозного. Оба рано остались сиротами, взошли на трон совсем юными и стали игрушкой наглых и мятежных вельмож. Оба, избавившись наконец от докучной опеки, нашли опору в людях достойных и мудрых и подавали самые блестящие надежды. Но потом с русским царем произошла страшная перемена. Из великого воителя Казани и мудрого законодателя он превратился в свирепого тирана. Такой же точно переворот произошел и с Филиппом. Полибий вспоминает аркадскую сказку о человеке, который, отведав человеческой крови, превращается в волка. Так и македонский царь, говорит он, вкусив раз людской крови, стал свирепейшим зверем. Он беспощадно уничтожал и друзей и врагов, вырезал целые семьи, перебил всех прежних своих сподвижников. Всюду чудились ему мятежи и заговоры. «Беспрерывно истребляя самых достойных людей государства и ближайших своих родственников, он наполнил страну ужасами и ненавистью к царю» (Plut. Arat. 54).

Как Иван и Нерон, Филипп был прирожденный артист. Он бывал груб и нагл, но когда хотел пленить собеседника, становился обольстительным, неотразимым и держался с истинно царским величием. Притом это была какая-то странная, капризная и фантастическая натура. Бывают люди, которые идут к своей цели, сметая все на своем пути, идут по трупам, идут через реки крови. Таков был Макбет. Не то Филипп. Мне кажется, не цель толкала его на преступления. Именно вот это попрание всех норм морали, всех законов божеских и человеческих, доставляло ему неизъяснимое наслаждение, причем наслаждение чисто эстетическое. (Филипп вообще был большой эстет.) Он ужасно любил дразнить собеседника, рассказывая о самых мерзких своих поступках, и от души забавлялся, видя его ужас и смущение (Polyb. XV, 23, 5). Был он человек остроумный, ядовитый, язвительный. Как и русский царь, Филипп ударился в разгул и безобразный разврат. Именно безобразие ему особенно нравилось. Ночи напролет он проводил в буйных и диких пирах, от которых иноземцев бросало в дрожь. Иногда прямо на пиру он умерщвлял кого-нибудь из сотрапезников. Делал он это, говорят, со своим обычным изяществом. Произносил прочувствованную речь, вспоминая все заслуги своего ненаглядного гостя, поднимал тост за их дружбу и… подливал в кубок друга яд (Liv. XXXII, 21, 23; АР, 519; Paus. VI, 8, 3).

Еще юношей, войдя как гость в дом Арата, Филипп тут же соблазнил жену его сына, Поликратию. А после смерти Арата он похитил молодую женщину и увез в Македонию. В глазах всех эллинов это было чудовищное бесчинство. Он попрал узы гостеприимства и обесчестил хозяев{5}. Теперь же, вступая в какой-нибудь ахейский город, царь «не довольствовался тем, что соблазнял вдов и развратничал с замужними женщинами; он открыто посылал за всякой женщиной, которая только приглянулась ему, а если та не являлась немедленно на его зов, он в сопровождении буйной толпы врывался в дом и там оскорблял женщину». И ахейцы вынуждены были покорно сносить «чудовищные обиды», говорит Полибий (X, 26, 1–6).

Часто царем овладевали приступы слепой ярости, когда он переставал владеть собой. Порой же он совершал какие-то уж совсем странные и необъяснимые поступки. Во время войны он взял себе за правило разрушать статуи и храмы богов и уничтожать все святыни (XI, 7). А ведь то был не какой-нибудь грубый варвар, нет, утонченнейший человек, любивший уснащать свою речь стихами поэтов. Зато по его приказу всюду воздвигали святилища новым богам — Нечестию и Беззаконию. На их алтарях курился фимиам, им поклонялись как настоящим богам, с негодованием говорит Полибий (XVIII, 54, 10)[9]. «Это был один из самых кичливых и самых нечестивых людей, каких породил его наглый век», — говорит о Филиппе великий немецкий ученый Моммзен{6}.

И в то же время Филипп, этот мрачный злодей, наделен был такими свойствами, что им против воли восхищались даже враги. Он обладал проницательным умом, был блестяще образован, остроумен и до безумия смел. Часто забыв о своем царском достоинстве, он бросался в самую гущу боя. В нем бурлила такая энергия, что другие цари казались рядом с ним медлительными и вялыми. «Ни один из прежних царей не обладал в такой мере, как Филипп, ни достоинствами, ни пороками», — говорит Полибий (X, 26, 7). Он напоминает мне злодеев Шекспира, этих Ричардов и Эдмундов, смелых, энергичных, умных, очаровательных, которые открыто смеются над добром и моралью.

Нелегко было переносить такого владыку, как Филипп. Даже всегда покорные македонцы стонали. Но особенно тяжело было эллинам. Царь стал обращаться с ними как со своими рабами. Он, например, разорял Мессену, будучи «уверен, что может непрерывно чинит обиды мессенцам, а те будут безропотно… переносить его насилия» (VIII, 10, 1–2). Постепенно он и вовсе перестал церемониться.

* * *

Боевым крещением для Филиппа была так называемая Союзническая война. Началась она еще при жизни Арата. Она настолько ярко показывает обстановку в тогдашней Греции и тогдашние нравы, что я остановлюсь на ней подробнее.

Союзническая война (220–217 гг.)

Эллада была измучена событиями последних лет. Клеоменова война опустошила весь Пелопоннес. Города сметались с лица земли. Спартанский царь разрушил Мегалополь, не оставив там камня на камне. Ахейцы отплатили ему, и отплатили страшно. Когда они захватили Мантинею, предавшую их и переметнувшуюся к врагу, то «самых первых и видных граждан они казнили, остальных либо продали, либо в оковах отослали в Македонию». Женщин и детей поголовно продали в рабство. Город остался совершенно пустым. Ахейцы заселили его новыми людьми. Мало того, они уничтожили само имя Мантинеи — древнее, освященное вековыми преданиями, и назвали город Антигонией в честь македонского царя. Таким образом, с горьким чувством замечает Плутарх, исчезла с лика земли восхитительная Мантинея, воспетая еще Гомером, и город носит имя своего палача и убийцы (Cleom. 25)[10]. А спартанский царь сделал одно очень остроумное изобретение. Как обычно уничтожали урожай противника? Воины серпами или большими ножами срезали колосья. Ясно, что на это уходила уйма времени, так что они часто вынуждены были довольствоваться тем, чтобы лишь немного потравить вражеское поле. Клеомен же со свойственный ему находчивостью вооружил своих воинов длинными гибкими палками. Идя по полю, они даже не останавливались и только махали палками и разом срезали множество колосьев. Так, не тратя ни времени, ни сил, они играючи, походя, уничтожали весь урожай Пелопоннеса (Plut. Cleom. 26). Можно себе представить, в каком страшном виде был теперь этот цветущий край! Завершив войну, Антигон торжественно объявил общеэллинский мир. Увы! Мир этот не продержался и нескольких лет. Скоро весь Пелопоннес снова пылал в огне новой войны. Причины, ее породившие, кажутся до странности нелепыми и ничтожными.

На северо-запад от Пелопоннеса через пролив лежала горная страна Этолия. Эти места овеяны были поэтическими легендами. Именно здесь, в этих горах собрались некогда все герои Эллады для Калидонской охоты. Здесь Геракл боролся с чудовищным богом реки Ахелоя и сломал ему рог. В теперешнее же, отнюдь не поэтическое время страну занимала Этолийская федерация. Этоляне были дерзки, отважны, свободолюбивы; государство их было очень демократично, поэтому ими восхищались многие ученые Нового времени. К несчастью, древние обитатели Пелопоннеса не могли разделить этого восхищения. Дело в том, что этоляне были невыносимы как соседи. Это были профессиональные разбойники и пираты. Они наводили ужас на Грецию. Совсем недавно они нагрянули на Спарту и угнали 50 тысяч человек. Даже далекие афиняне молили богов избавить их от этолийского сфинкса, «который держит в своих когтях уже не одни Фивы, а всю Элладу» (Athen. VI, 253 Е). Как и все эллины, этоляне свято чтили законы. Поэтому они предусмотрительно вписали в свою конституцию закон, что они могут грабить кого угодно (Polyb. XVIII, 4,8–5,1–3). Больше всех страдали от этолян, конечно, ахейцы. Их отделял от предприимчивых соседей узкий Коринфский залив. Из своих прибрежных городов они прекрасно видели окутанные тучами горы Этолии. В одном месте, недалеко от ахейского города Патры, берега сходятся так близко, что между ними сейчас перекинут мост, соединяющий два мыса — Рион с ахейской стороны и Антирион с этолийской. В этом-то месте этоляне обыкновенно переправлялись, когда решали наведаться в Пелопоннес.

Общеэллинский мир поставил этолян в самое затруднительное положение. Они уже давно «привыкли жить насчет соседей, — объясняет Полибий, — а потребности их при врожденной кичливости были велики; она-то и побуждает их постоянно вести хищнический, дикий образ жизни; никого не считают они другом себе; напротив, во всех видят врагов» (IV, 3, 1). Ничего удивительного, что вскоре, как всегда, вокруг этолян вихрем закружилась новая смута. Началось все так.

На юго-западе Пелопоннеса находилась Мессения. Мессенцы были народом смирным и робким. Полибий считает, что такими сделало их долгое иго Спарты. Они старались не мешаться в эллинские распри и держались особняком. Членами Ахейского союза мессенцы не были, а потому их страна была единственной землей Пелопоннеса, не разоренной Клеоменовой войной. Мессенцы были в союзе с этолянами. Однажды этолийский удалец Доримах расположился на границах Мессении. Вид мирных полей с движущимися по ним стадами пленил Доримаха. Он не мог более противиться искушению, договорился с пиратами, и они стали ночами угонять у мессенцев скот. Под конец они так увлеклись, что стали среди бела дня врываться в дома и грабить.

Несчастные ограбленные мессенцы пробовали было жаловаться. Но Доримах отвечал на все их претензии веселым смехом. Однажды он лично явился к ним на собрание. Доведенные до отчаяния мессенцы окружили его и кричали, чтобы он вернул им их добро. А один уважаемый гражданин даже посоветовал задержать Доримаха и не выпускать его, пока он не вернет награбленное. Отовсюду слышались весьма нелестные эпитеты по адресу этолянина. Доримах обиделся. Он торжественно объявил, что в его лице оскорблен весь демократический этолийский народ. Вернувшись, он стал уговаривать этолян объявить мессенцам войну. Поводов к войне не было ни малейших. Поэтому в другое время этоляне не обратили бы особого внимания на оскорбленные чувства Доримаха. Но сейчас они так тяготились миром, что рады были ухватиться на любой предлог, лишь бы начать поскорее войну (IV, 3–5). Этоляне быстро собрались, переправились через пролив и двинулись на мессенцев. Им нужно было пройти весь Пелопоннес, т. е. территорию ахейцев. Сперва они решили показать ахейцам свое благородство и даже не касаться имущества живущих на их пути народов. Но как-то так случилось, что они не удержались и грабили все, что видели. Затем они нагрянули на мессенцев.

Ахейцы онемели от наглости этолян. Они совершенно спокойно ходили по их территории, гнали по ней людей и скот и даже не думали просить у них разрешения. А тут явились послы мессенцев и стали умолять защитить их от разбойников этолян. Арат был очень доволен. Он давно хотел несколько приструнить этолян, которые стали в последнее время вести себя невозможно. Поэтому он обещал помочь мессенцам. Итак, ахейская армия выступила против захватчиков. Увы! Случилось то, что случалось всегда, когда Арат командовал войском. Ахейцы были разбиты. Этоляне веселые, довольные, нагруженные добычей, спокойно вернулись домой (IV, 6–13).

Теперь ахейцам ничего не оставалось, как снова просить помощи у македонцев. Выслушав отчет о случившемся, македонцы, к немалому огорчению ахейцев, не выразили ни удивления, ни возмущения «подвигами» этолян. Ведь такое поведение «было привычно для этолян… Настолько легче прощаются постоянно совершаемые несправедливости, чем редкие, необычные поступки, — говорит Полибий. — И этоляне знали это: они грабили Элладу непрерывно, без объявления войны нападали на многие народы, а обвинителей своих даже не удостаивали оправдания, но еще издевались над каждым» (IV, 17, 4). Впрочем, помочь македонцы обещали.

А этоляне действовали. Внезапно появились они под маленьким аркадским городком Кинефой. С давних пор, говорит Полибий, его терзали непрерывные смуты и распри; представители враждебных партий постоянно резали друг друга, а имущество убитых делили между собой. Многих изгоняли. Не так давно изгнанники взмолились к кинефянам, они говорили, что не хотят уже ни денег, ни власти — пусть им дадут только умереть на родине. Ахейцев они тоже заклинали помочь. В конце концов ахейцы над ними сжалились и стали просить кинефян смилостивиться. Решено было позволить изгнанникам вернуться. Состоялось торжественное примирение: курились алтари, приносили жертвы, все воздевали руки к небесам и давали великие клятвы. Умиротворенные и довольные, люди легли спать. Но сон их был недолог. Их разбудил страшный грохот — по улицам с улюлюканьем неслись этоляне. Оказывается, только что прощенные изгнанники открыли им ворота. По-моему, говорит Полибий, они задумали это, еще стоя у алтарей, окутанные волнами фимиама. Этоляне устроили дикий погром: они носились по городу, врывались в дома, вытаскивали все, что попадалось им на глаза. Потом им вообразилось, что самое ценное они не нашли. Они стали хватать граждан и пытали их, чтобы узнать, не припрятали ли они где-нибудь деньги. Под конец они и вовсе спалили город. Впрочем, они сделали одно доброе дело, замечает Полибий. Они зарезали бывших изгнанников, которые впустили их (IV, 17–18, 7–8; 19,6).

Отойдя от Кинефы, этоляне подошли к городу Лусаму. Там находился знаменитый, чтимый всеми эллинами храм Артемиды. Но этоляне были выше предрассудков. Они объявили, что угонят священное стадо богини, если жрецы не проявят здравый смысл. Жрецы немедленно его проявили и вынесли этолянам драгоценные дары и утварь. Этоляне прихватили все это с собой и пошли дальше (IV, 18, 9–12). Ахейцы стали набирать новую армию. Между тем этоляне во главе с Доримахом вторглись на территорию самой Македонии и захватили город Дий, славный своим храмом Зевса. Они срыли стены, сожгли портики, окружавшие храм, уничтожили все священные предметы, употреблявшиеся во дни всенародных праздников, словом, стерли храм с лица земли. Позже Доримах разорил великую Додону, воспетую Гомером, где стоят, по выражению Эсхила, «говорящие дубы чудесные»[11], общеэллинскую святыню, куда стекались паломники со всего греческого мира. Когда же он возвратился домой, говорит Полибий, «его не признали нечестивцем, но превознесли почестями и взирали на него как на доблестного мужа, оказавшего услугу государству» (IV, 62, 2–4; 67, 3).

Наконец, к радости ахейцев, македонцы вмешались в войну. И сразу же Филипп, почти ребенок, проявил и ум, и талант, и волю. Все поражались его смелым неожиданным предприятиям. Обе армии ходили по Греции, все предавая огню и мечу, разрушая город за городом. Такие вещи стали в тогдашней Элладе таким обычным делом, что даже Полибий при всей своей гуманности говорит об этом почти равнодушно. Продать всех жителей города с женами и детьми, замечает он, это даже и не наказание. «По законам войны такой участи подлежат и неповинные ни в каком преступлении» (II, 58, 9–10). Таково было озверение против себе подобных, замечает он в другом месте (XXIII, 15).

Теперь чаша весов явно склонялась в пользу македонцев. Среди других городов захватили они у этолян Терм со знаменитым храмом. Памятуя, как вели себя этоляне в Македонии, они в свою очередь уничтожили все храмы. Тогда впервые молодой царь поднял руку на изображения богов. Филипп и его друзья, говорит Полибий, были совершенно уверены, что поступили правильно, ибо они «воздали равной мерой этолянам… Я держусь противоположного мнения, — продолжает он… — Врачуя одно зло другим, Филипп соревновался с этолянами в кощунстве и был уверен, что не совершает никакого нечестия». Для того чтобы понять, какую ошибку совершил Филипп, достаточно представить себе, что почувствовали бы этоляне, если бы царь поступил с ними великодушно и благородно. «Я полагаю, они испытали бы прекрасное чувство благожелательности». И Филипп победил бы врагов не только оружием, но благородством. А это самая прекрасная победа (V, 9, 6–12, 2).

Этоляне уж и сами не рады были, что ввязались в войну. Положение их становилось все хуже и хуже. А Филипп, казалось, только вошел во вкус. Надежды на мир не было никакой, как вдруг произошли совершенно неожиданные события. Однажды в Аргосе справляли знаменитые Немейские игры. Филипп с увлечением смотрел на состязающихся гимнастов. Вдруг все заметили человека в дорожном плаще, который пробирался между рядами зрителей. Увидев царя, он направился прямо к нему и вручил какое-то письмо. Филипп сломал печать, пробежал глазами свиток и в лице его выразилось волнение и изумление. Ни слова не говоря, он перебросил письмо своему любимцу Деметрию Фарскому. Тот прочел, поднял глаза на царя, а тот прижал палец к губам. Зрители увидели, как Деметрий придвинулся к царю, наклонился к его уху и стал что-то горячо шептать. Филипп слушал, и глаза его блестели.

После игр Филипп вдруг объявил, что готов к миру. Все встретили это известие с радостью. Замечательно, что никто из противников не сделал почти никаких территориальных приобретений. Война налетела на Грецию и прошла, как бессмысленный вихрь, никому не принеся выгод и оставив после себя одни развалины.

Ахейцы и прочие греки начали возвращаться к привычным занятиям — стали обрабатывать поля, устраивать всенародные праздники и приносить жертвы. «Дело в том, что по причине непрерывных войн прежнего времени все подобного рода предметы в большинстве городов были почти забыты. Не знаю почему, — с грустью продолжает Полибий, — пелопоннесцы, наиболее склонные к спокойному человеческому существованию, издавна наслаждались им меньше всех… Напротив, они, как выражается Еврипид, „всегда зажигали войны и никогда не имели покоя от брани“» (V, 101, 6–102, 1).

К мировому господству

Что же это было за таинственное послание, в которое удалось заглянуть одному лишь Деметрию, послание, которое заставило Филиппа спешно окончить войну с этолянами? В то время как греки вели Союзническую войну, римляне напрягали последние силы в борьбе с Ганнибалом. В 218 г. Ганнибал перешел через Альпы и обрушился на Италию. Он наносил римлянам поражение за поражением. По выражению Горация, он «несся по италийским городам, как пламя по сухому сосняку или вихрь по Сицилийским волнам» (Carm. IV, 4, 42–44). Наконец, он нанес римлянам сокрушительный удар при Тразименском озере (217 г.). Вот это-то известие и получил Филипп. Когда он показал письмо Деметрию, тот с жаром начал говорить, что вся Эллада и так уже лежит у его ног. Теперь его цель Италия. Она будет первой ступенью к покорению мира. Сейчас римляне уничтожены, надо действовать. У Филиппа загорелись глаза. В самом деле, стоило ли тратить время и силы на разрушение жалких греческих городов, когда перед ним был весь мир?

Этот момент, когда Филипп вскрыл письмо на Немейских играх, говорит Полибий, был поворотным для всего эллинского мира. Тогда «впервые переплелись между собой судьбы Эллады, Италии и Африки» (V, 105, 4).

Филипп был как в лихорадке. Он бредил теперь завоеваниями даже во сне (V, 101, 9–10). Он твердил, что превзойдет самого Александра (Polyb. V, 102, 1; Justin. XXIX, 3, 7). Вскоре он понял, что нечего и мечтать о мировом господстве без кораблей. И вот он «чуть ли не первый из царей Македонии» построил замечательный флот (Polyb. V, 109). Однако мысль овладеть Италией была вскоре оставлена царем. Обдумав и взвесив все возможности и комбинации, он остановился на другом плане. Из Рима пришли вести, что разбитые в генеральном сражении и покинутые почти всеми союзниками, римляне решили сопротивляться до конца и даже не приняли посла Ганнибала, явившегося продиктовать им мир. Филипп со свойственной ему проницательностью понял, что победитель в этой борьбе будет иметь огромную силу. Теперь не приходилось сомневаться, что победителем этим будет Ганнибал. И царь заключил с пунийцем союз о дружбе и взаимопомощи (215 г.) (Polyb. VII, 9; Liv. XXIII, 33). И прежде всего царь должен был помочь Ганнибалу в борьбе с Римом. Но Ганнибал напрасно ждал македонцев на берегах Италии. Филипп так и не прислал ему войск. Многие считали, что виной тому был Арат, который тогда еще был жив. Он собрал остатки своего влияния и помешал царю напасть на Рим (Polyb. VII, 13, 1). Но главной причиной было все-таки другое. Волею судеб договор попал в руки римлян. Они поняли, что если на Италию нападет еще македонский царь, то это смерть. Не ожидая, чем кончатся колебания капризного владыки, они сами высадились на Балканах и начали войну с Филиппом. Вскоре к ним примкнули этоляне, извечные враги Филиппа, уставшие уже от мира. Так началась война, известная в истории как Первая Македонская (215–205 гг.). Римляне не хотели завоеваний. Им нужно было только одно: отвлечь Филиппа от Италии. Война вскоре смертельно надоела всем участникам. Филипп проклинал день и час, когда начал эту проклятую авантюру. Он завяз в ней, как в болоте. В конце концов, этоляне не выдержали и заключили сепаратный мир с Македонией. А в 205 г., не дождавшись конца Ганнибаловой войны, римляне и Филипп подписали договор. Наконец-то руки у царя были развязаны, и он мог приступить к осуществлению своих честолюбивых планов.

С того часа на Немейских играх, когда Деметрий открыл перед ним сверкающие горизонты, Филипп страстно мечтал об одном — о власти над миром. Он совершенно охладел к Греции с ее мелкими распрями и сварами. Не здесь, а на Востоке, считал Филипп, будет решаться судьба вселенной. В то время были три великие державы, наследницы Александра. Сама Македония, сказочно богатый Египет и государство Селевкидов, огромная многонациональная империя, простиравшаяся от Малой Азии до Индии. Филипп пристально следил за соперницами. Взоры его приковывало Эгейское море и великие проливы, отделяющие Европу от Азии. Вот она, та точка, с которой надо начать завоевания.

В 204 г. в Эгейском море появились две пиратские флотилии. Одной командовал опытный корсар, этолянин Дикеарх, другой — Гераклид, грек их Южной Италии. Оба действовали нагло и дерзко. Лишь много времени спустя жители Эгейского моря с изумлением узнали, что оба они вовсе не свободные корсары, а эмиссары македонского царя. То были люди весьма любопытные. Именно Дикеарх, где бы он ни находился, всюду с усердием воздвигал храмы любимым божествам царя — Нечестию и Беззаконию. Но гораздо более крупной фигурой был Гераклид. Он сделал поистине головокружительную карьеру. Происходил он из самых низов, отец его был бедным ремесленником. Гераклид рос в нищете и в юности подрабатывал в публичном доме. Но вскоре его таланты засверкали среди окружающей грязи, словно алмаз, блеснувший из комьев слипшейся земли и глины на ладони золотоискателя. Гераклид наделен был острым умом, прекрасной памятью и умел нравиться великим мира сего. Он был груб и нагл с низшими, льстив и раболепен с высшими. А главное, голова его была всегда полна дерзких, жестоких и авантюрных планов. Это был прирожденный преступник, говорит Полибий, человек отчаянно смелый и отъявленный проходимец. Он вынужден был бежать из родного города как уличенный предатель. Тут он развернулся и прославился как корсар. Этот-то Гераклид однажды появился при македонском дворе. Филипп был очарован новым другом. Гераклид стал наперсником царя, его любимцем и советником. Власть его над царем была так велика, что при дворе его считали злым гением Македонии (XIII, 4).

Что же заставило македонского владыку сотрудничать с морскими разбойниками? Современный английский ученый Вольбэнк считает, что Филиппу позарез нужны были деньги. И вот он решил последовать примеру иллирийских царей и Этолийского союза, которые открыто жили пиратством. Тем более что в глазах всего мира он стоял в стороне и всегда мог отречься и заявить, что никакого отношения не имеет к обоим бандитам. Я не сомневаюсь, что Филиппу действительно нужны были деньги. Но думаю, македонский царь преследовал другую, гораздо более далеко идущую цель{7}. И это ясно показали дальнейшие события.

На побережье Малой Азии и островах Эгейского моря было множество греческих общин. Часть из них была совершенно независима, часть подчинена другим государствам. Номинально многие из них были вассалами Египта. Но власть его была совсем не обременительна, и фактически эллины сохраняли полную свободу. Владычицей Эгейского моря по праву считалась торговая республика Родос, эта Венеция древности. То было необыкновенно богатое и процветающее государство с лучшим в тогдашнем мире флотом. Античный географ и путешественник Страбон с восхищением говорит о благоустроенности острова, о царящем повсюду порядке, о замечательных дорогах и верфях. Родосцы упорно боролись с пиратством и пользовались огромным уважением всех соседей (XIV, 2, 5). Им-то и решил нанести первый удар Филипп.

В один «прекрасный» день перед родосскими пританами предстал Гераклид. Он объявил, что он военачальник Филиппа, но вынужден был бежать от него, ибо открыто выражал симпатии Родосу. И он раскрыл перед изумленными пританами все темные и коварные планы царя против их острова. Сначала родосцы глядели на него подозрительно. Но постепенно бывший корсар завоевал их полное доверие. И тут неожиданно Гераклид попытался поджечь корабли и арсенал. План его, однако, сорвался. Он вывел из строя всего 13 кораблей (Polyaen. V, 17, 2; Polyb. XIII, 4–5).

Вторую подобную авантюру царь поручил Дикеарху. Мы не знаем, в чем она заключалась. Рассказ Полибия об этих событиях потерян. Но он упоминает в одном месте, что Филипп поставил Дикеарха во главе флота, «когда вознамерился предательски овладеть Кикладами и городами Геллеспонта» (XVIII, 54, 8). Ясно, что цель Филиппа была ослабить Родос и утвердиться в Эгейском море. Кроме того, царь опирался на разветвленную систему шпионажа. Полибий упоминает о двух его тайных агентах, которые «обладали большими способностями к темным делам». Их он заслал в Рим (XIII, 5, 7){8}. Как видим, царь был очень осмотрителен и осторожен, действовал через подставных лиц и чужими руками. Но тут произошли события, которые заставили его разом сбросить маску.

В 204 г. умер царь Египта Птолемей Филопатер. Ему наследовал сын, шестилетний ребенок. Владыки эллинистического мира оживились. Филипп и Антиох Великий Селевкид заключили тайный союз, чтобы отнять и поделить между собой владения Египта. Антиоху должна была отойти Койлесирия[12] и Финикия, Филиппу — Эгейское море и Кария (III, 2, 8). Полибий с возмущением говорит об этом договоре. Пока Птолемей был жив, Антиох и Филипп предлагали ему помощь и дружбу. Когда же он умер и «остался маленький сын, которому оба царя по справедливости должны были помочь удержаться на престоле», они решили отнять земли ребенка, а его самого убить, пользуясь его беззащитностью. При этом, продолжает Полибий, Филипп даже не стал подыскивать благовидных предлогов, как делают даже тираны. Нет. Он поступил по обычаю рыб, у которых большая глотает малую без всяких извинений и резонов (203–202 гг.) (XV, 20).

Итак, Филипп спустил корабли на море и собственной персоной явился в водах Эгейского моря (202 г.). И тут он поразил даже этот уставший от подлостей мир жестокостью и изощренным коварством. С необыкновенной быстротой он захватил Лисимахию, Перинф и Халкедон, города на побережье Пропонтиды (Мраморного моря). Эти мирные торговые фактории никак не могли сопротивляться македонской армии. Но особенно всех поразила участь Киоса. Этот небольшой город был в дружбе с родосцами и другими общинами. И когда Филипп захватил его, к нему потянулась огромная делегация эллинских городов во главе с родосцами, которые особенно взволнованы были судьбой своих союзников. Все умоляли царя сжалиться над ни в чем не повинными киосцами. Царь в свою очередь отправил к родосцам посла. Как водится, его отвели в театр, где в те времена проходили народные собрания. И вот царский посол, искусный ритор, стоя на сцене, где на него устремлены были глаза многотысячных зрителей, принимал красивые позы и произносил красивые прочувствованные фразы. Долго разливался ритор. Он говорил о благородстве и гуманности царя и о подлых злопыхателях, которые распускают об этом великодушном человеке гнусные слухи и не стыдятся называть его жестоким и коварным! Вот сейчас родосцы на деле узнают цену этим слухам. Филипп захватил Киос, город в его полной власти, но он решил помиловать его в угоду родосцам и… Вдруг в середине изящной риторической фигуры кто-то прервал оратора. Какой-то человек пришел из гавани и громко крикнул:

— Слыхали последнюю новость? Все киосцы проданы в рабство!

Родосцы были ошеломлены. Они не поверили словам вестника. Увы! Вскоре истина открылась им во всей страшной наготе. Греческая делегация сидела у Филиппа и неотступно просила его за Киос. Царь был сама приветливость, сама приятность. Он утешал и обнадеживал послов, забавлял шутками, а напоследок со смехом показал развалины совершенно пустого города — все, что осталось от Киоса (XV, 22). Филипп ликовал, говорит Полибий. Шутка привела его в отличное настроение. На обратном пути он пристал к Фасосу. Граждане объявили, что откроют ему ворота, если он не потребует от них дани и позволит жить по своим законам. Филипп тут же принес торжественную клятву. «Все фасосцы шумно приветствовали его слова и проводили его в город». Очутившись внутри, Филипп немедленно продал всех жителей. «Кажется, все цари в начале царствования любят употреблять слово „свобода“, — говорит по этому поводу Полибий, — и называют друзьями и союзниками людей, участвующих в осуществлении их замыслов. Но достигнув цели, они начинают обращаться с доверившимися им людьми не как друзья, а как господа. Они нарушают свой долг, причем чуть ли не всегда поступают совершенно обратно собственным выгодам. Можно ли не считать безумцем и умалишенным царя, который заносится в своих планах очень высоко и мечтает о мировом господстве, все начинания которого венчает успех, а он спешит по ничтожнейшим поводам… проявлять вероломство» (XV, 24). Торжествующий победитель не догадывался, к чему приведут его поступки. Обойдясь так бесчеловечно с безобидным греческим городом, он вооружил против себя буквально всех. Этоляне рвали и метали. Дело в том, что совсем недавно Филипп заключил с ними союз, причем сам искал их дружбы. А Лисимахия, Халкедон и Киос были их союзниками. И он нагло захватил их, а киосцев продал на глазах бывшего там этолийского магистрата! (XV, 22–23). Но особенно возмущены были родосцы. Они теперь не могли спокойно слышать даже имени македонского царя (XV, 22, 5).

Но не так-то легко было испугать Филиппа и заставить отказаться от своих планов. С приходом весны (201 г.) он снова вышел в море и поплыл к Кикладам. С легкостью один за другим он захватывал маленькие островки. Затем занял Самос. И вдруг на пути его встало нежданное препятствие. Родосцы были не просто возмущены — ими овладел ужас. Они видели, что на них движется страшная сила, не признающая ни международного права, ни договоров, ни законов, ни элементарных норм морали. «Интересы всех греческих торговых городов оказались поставлены на карту… Страшная участь, постигшая жителей Киоса, свидетельствовала о том, что речь идет уже не о праве утверждать городские хартии, а о жизни и смерти для каждого и для всех» (Моммзен){9}. И вот, опираясь на свой огромный авторитет, родосцы создали коалицию малоазийских городов против Македонии. В нее вошли многие греческие общины, а также богатый и влиятельный Пергам, лежавший на берегу Геллеспонта. Правил им тогда царь Аттал. Объединенный флот союзников встретил Филиппа у Хиоса. Произошел бой. Потери македонцев были страшны. У союзников пали 130 человек, македонцев же погибло около девяти тысяч. Сам вид места сражения был ужасен: все море покраснело от крови и покрыто было телами македонцев. На берегах грудами навалены были распухшие от воды трупы вперемешку с обломками кораблей. Македонцы в полном унынии глядели на эту картину. Но Филипп не пал духом. Он казался бодр и уверен и уверял всех и каждого, что они победили, а будущее сулит им еще более блестящие победы (XVI, 3–8).

И он оказался прав. Вскоре он встретил родосский флот у Лады и нанес ему сокрушительное поражение. Победителем вступил он в Милет. Греки, по своему обыкновению, изощрялись в лести, осыпали хвалами великого героя и торжественно увенчали венками его и верного пирата Гераклида (XVI, 10, 1; 14, 5; 15). Теперь Филипп ринулся против второго своего врага, Аттала. Он разбил его войско и подступил к самым стенам Пергама. Но здесь ждало его горькое разочарование. Город был так хорошо укреплен искусством и природой, что все попытки взять его штурмом кончались ничем. Мало того, вскоре Филипп убедился, что кругом как шаром покати. Окрестные деревни были пусты. Оказывается, Аттал предусмотрительно велел заранее собрать урожай, а хлеб спрятал за городскими стенами. Как бешеный, носился Филипп по пергамским равнинам. И тогда македонский царь «обратил свою ярость против изображений божеств и святилищ… Он не только жег и разрушал до основания храмы и алтари, но велел разбивать самые камни, чтобы всякое восстановление развалин сделалось невозможным… Множество великолепных храмов сравнял он с землей». Затем он набросился на священный участок Афродиты. Рубил и кромсал древние священные оливы, пока, наконец, кругом не воцарилась мерзость запустения. «Хотя этими действиями он причинил бесчестье гораздо более себе, чем Атталу. По крайней мере, мне так кажется», — замечает Полибий (Polyb. XVI, 1; XVIII, 2, 2; 6, 4; Liv. XXXI, 46, 4)[13] {10}.

Македонский царь привел врагов в ужас. Современник этих событий, поэт Алкей Мессенский, писал:

………………………………………….

Зевс Олимпиец, закрой медные двери богов!

Скипетр Филиппа успел подчинить себе сушу и море,

И остается ему путь лишь один — на Олимп[14].

(АР, IX, 518)

Покинув Пергам, Филипп отправился на завоевание Карии. Там он брал маленькие городки и крепости и захватил часть родосских владений, так называемую Перею. Однако царь допустил важный просчет. Внезапно появившийся флот союзников блокировал его близ Баргилии. Филипп был вне себя. Он был отрезан от Македонии и не знал даже, что там происходит. Кроме того, он имел все основания подозревать, что союзники предприняли против него важные дипломатические шаги. А он, словно дикий зверь, попал в западню и был заперт в пустынном неприветливом краю. Но выхода не было. Пришлось Филиппу остаться здесь на зиму. Зимовка была лютая. Филипп, говорит Полибий, вел, «что называется, волчью жизнь. Грабежом и кражей одних, насилием над другими, лестью, чуждой его природе, перед третьими добывал он для голодающего войска то мясо, то фиги, то хлеб». Тогда он отдал жителям Магнесии за фиги город Миунт. Он просил хлеба, но хлеба у них не было. Пришлось довольствоваться фигами (201–200 гг.) (XVIII, 3; XVI, 24).

Наконец пришла весна (200 г.). За зиму Филипп придумал очередную хитрость: один его шпион сумел выдать себя за перебежчика и обманул врагов (Polyaen. IV, 18, 2). Царь вырвался из ловушки и стремительно поплыл в Македонию. После ужасной зимовки он вернулся злой, как черт. И тут на него обрушились самые неутешительные новости. В Греции было неспокойно. Она гудела, как растревоженный улей. На площадях, в тавернах, в цирюльнях на все лады бранили македонского царя. Греки, не обинуясь, называли его самым подлым человеком (XV, 22, 3). Этоляне открыто поносили Филиппа. Но от них ничего другого и ожидать было нельзя. Но даже ахейцы сделались какими-то непокорными и чересчур независимыми. При Арате они боялись и шагу ступить без македонцев. А за эти годы они укрепили армию и привыкли обходиться своими силами. И что хуже всего, они явно сторонились царя и под разными предлогами уклонялись от всякого с ним сотрудничества (Liv. XXXI, 25). Словом, идея свободы Эллады витала в воздухе.

Но возмутительнее всего вели себя афиняне. Город их давно стал городом-университетом и городом-музеем, где каждый камень говорил о великих деяниях прошлого. Там учили лучшие философы и лучшие риторы мира. И уж конечно, сейчас они изощрялись в речах, клеймя злодейства Филиппа. И слова их не пропали даром. Народ был так распален, что переименовали две филы — Антигониду и Деметриаду, названные когда-то в честь македонских владык. Видно, кое-что из этих речей или даже памфлетов передали царю, ибо он вдруг загорелся лютым гневом против афинян. Теперь он мечтал перебить их всех и тем «утолить свою злобу против этого города, из всех городов Греции самого ему ненавистного» (Liv. XXXI, 24, 11).

Вдруг сама судьба дала ему в руки прекрасный повод. У македонского царя были очень верные союзники — акарнанцы, западные соседи этолян. И вот случилось, что двое акарнанских юношей приехали в Афины и случайно забрели в храм Деметры во время великих мистерий. Непосвященные не имеют туда доступа. Но юноши совершили кощунство по неведению. По их растерянному виду и недоуменным вопросам афиняне поняли, что они не посвящены в таинства. Тогда их вывели из храма и убили (Liv. XXXI, 14). На эту-то обиду пожаловались царю акарнанцы.

Филипп с восторгом ухватился за удобный предлог. Он задумал наказать Афины, и наказать так, чтобы навсегда отбить у греков охоту распускать языки. И вот македонцы огнем и мечом опустошили Аттику и подступили к самим Афинам. Афиняне горько раскаялись в своей самонадеятельности, ведь «от былого величия у них не осталось ничего, кроме заносчивости» (Liv. XXXI, 14, 6). И вдруг им пришла нежданная помощь. В их гавань вошли корабли Пергама и родосцев, следовавшие из Карии за Филиппом. Восторгу афинян не было предела. Они устроили Атталу великолепный, чисто греческий прием. Все греки славились совершенно особенным, виртуозным искусством лести. Но афиняне, самые даровитые и артистичные из всех, далеко превосходили остальных соотечественников. Весь народ с женами и детьми высыпал встречать царя. Все храмы были открыты. Все алтари были украшены цветами, на каждом жертвеннике лежало животное, и царя просили его заколоть. Аттала буквально засыпали почестями: его именем назвали одну из фил; мало того, его причислили даже к родоначальникам афинского народа! От восхода до заката солнца лучшие ораторы произносили в его честь восторженные речи. Родосцев также ласкали на все лады (XVI, 25–26).

Словом, речам и празднествам не было конца. Все эти речи ударили афинянам в голову, как неразбавленное вино. Вне себя от восторга они дали согласие вступить в антимакедонскую коалицию и сами объявили войну Филиппу. На них снова двинулись македонцы. Они были уже возле Платоновой академии. Афиняне воображали, конечно, что сейчас же к ним придут на помощь союзники — родосцы и Аттал, которых они только что носили на руках. Увы! Рассчитали они без хозяина. Родосцы преспокойно уплыли домой, Аттал же сидел на Эгине, соседнем островке, но не трогался с места. Афиняне были в ужасе. Они слали гонцов к Атталу, к родосцам, к этолянам, даже на Крит и в Египет. Напрасно. Никто не откликался на их отчаянные призывы (Polyb. XVI, 25–28; Liv. XXXI, 15–16; Paus. I, 36, 5).

Филипп видел робость союзников. Он решил, что час его настал. Наконец-то судьба дала ему осуществить свою мечту. Он стремительно двинулся к Геллеспонту, к вожделенным проливам. Теперь не было силы, которая могла бы его остановить. Сейчас он должен был стать хозяином морей. Геллеспонт — узкий пролив, который отделяет Европу от Азии. По берегам его располагалось множество эллинских городов. Большинство из них номинально считалось вассалами Египта. На них-то и напал македонский царь. Один за другим с необычайной быстротой он захватил Маронею, Энос, Херсонес, Каллиполь и другие более мелкие города (Liv. XXXI, 16, 4–6). Есть в Геллеспонте место, где оба берега так близко подходят друг к другу, что образуют как бы узкие ворота. Именно в этом месте Ксеркс некогда перекинул мост из Азии в Европу и, по выражению Эсхила, перепряг море Геллы. На европейском берегу стоял город Сестос, на азиатском — Абидос. Расстояние между ними было не более двух стадий (ок. 370 м), но течение в проливе стремительное (XVI, 29, 9). Красивая легенда рассказывала о юных любовниках — абидосском юноше Леандре и девушке Геро из Сестоса. Они полюбили друг друга, но их разделяло море. И вот каждую ночь Геро зажигала маяк на башне, и каждую ночь Леандр отважно переплывал море. Но в одну бурную ночь ветер задул факел, и Леандр утонул.

Сестос и Абидос были как бы двумя ключами, запиравшими две створки ворот между Эгейским и Мраморным морями (XVI, 29, 7). Филипп захватил Сестос и подступил к Абидосу. Жители его неожиданно проявили редкое мужество. Они с неколебимым упорством боролись с македонцами. Увы! Силы были слишком неравны. И когда внешняя стена пала из-за подкопа, граждане, полные черного отчаяния, сошлись на собрание и приняли страшное решение. Они выбрали несколько человек и передали им женщин, детей и все золото. Перед лицом всех граждан эти стражи произнесли клятву: как только они увидят, что македонцы овладели внутренней стеной, они перережут женщин и детей, а золото с проклятьем кинут в море. Затем жрецы и жрицы совершили обряды и перед пылающими огнями жертвенников все поклялись умереть, но не сдаваться Филиппу. А потом произнесли ужасное проклятие тому изменнику, который нарушит клятву.

Увидев, что неприятель пробил в стене брешь, абидосцы ринулись к пробоине и загородили ее своими телами. Они карабкались на горы трупов и оттуда били врагов копьями и мечами, когда же оружие в их руках ломалось, они кидались на македонцев и, вцепившись в них, валили на землю и старались задушить. Другие хватали обломки сарисс и кололи ими македонцев в лицо. Целый день до заката Филипп слал отряд за отрядом, но не мог прорваться в город. Горстка абидосцев удерживала всю его армию. Наконец стемнело. Македонцы отошли от пробоины уставшие, оробевшие и смущенные неистовой отвагой врагов. Абидос казался неодолим. А между тем час его пробил. У бреши горой лежали трупы его защитников. Те же, которые остались в живых, еле держались на ногах от усталости и ран. Бороться с македонцами было некому.

Родосцы с напряженным вниманием следили за осадой. Царь Аттал подплыл к Тенедосу. Но никто из союзников не решился даже войти в пролив. Даже ни один вестник не отважился явиться к царю: Филиппа боялись словно черную смерть. Было ясно, что все бросили Абидос на произвол судьбы. И вдруг ранним утром Филиппу доложили, что его желает видеть римский посол. Говорить он хочет непременно с самим царем.

Явление римлян

Филипп несколько лет находился в состоянии войны с римлянами, но почти не видал никого из них близко, почти даже и не говорил ни с одним римлянином. Поэтому он с любопытством смотрел на дверь. Вошел юноша, почти мальчик, притом такой ослепительной красоты, что Филипп, тонкий ценитель всего прекрасного, был сражен. Юноша сказал, что его зовут Марк Эмилий Лепид. От имени римского народа он требует, чтобы Филипп немедленно прекратил военные действия со всеми эллинскими народами, вернул Египту его владения и возместил убытки Пергаму и родосцам. В противном случае Рим объявляет ему войну. Филипп начал было объяснять, что это родосцы агрессоры, они первые на него напали. Но юный посол перебил его и быстро спросил:

— А афиняне? А киосцы? И вот теперь абидосцы? Кто из них напал на тебя первым?

Филипп так ошеломлен был его дерзостью, что на минуту потерял дар речи. Наконец, он сказал, что любому другому такие слова стоили бы головы. Но тебя я прощаю, продолжал царь, по трем причинам. Во-первых, потому, что посол так юн и неопытен. Во-вторых, потому, что он самый красивый из всех, кого Филипп видел (Полибий, который встретил этого человека 30 лет спустя, говорит, что это бесспорный факт). Наконец, потому, что он римлянин. Далее царь сказал, что советует римлянам не нарушать мир, если же они нападут, мы будем храбро защищаться, закончил он. «Обменявшись такими речами, собеседники разошлись».

Не обращая внимания на предупреждение римлян, Филипп пошел на приступ Абидоса. И тут судьба горько посмеялась над защитниками. Несколько граждан, которым доверили женщин, детей и сокровища, видя, что абидосцы больше не могут сопротивляться, струсили. Они явились к Филиппу с молитвенными ветвями и заклинали его подарить им жизнь. Они не убили женщин и детей и не бросили в море золото. И Филипп, ворвавшись в город, захватил его с тем большей легкостью, что оно собрано было в одном месте. Отчаянию и ярости абидосцев не было предела. Люди неистовствовали. Словно обезумев, носились они по городу, вешались, прыгали с крыш, топились в колодцах, кидались в огонь. Город превратился в кромешный ад. Даже Филипп, говорит Полибий, был тронут этим ужасным зрелищем. Он объявил, что дарует жителям милость. Он дает им три дня, чтобы все желающие могли повеситься или заколоться. «Абидосцы решили покончить с собой, согласно первоначальной клятве, и как бы боясь изменить своим, павшим в борьбе за родину, ни за что не хотели жить». Они убивали себя целыми семьями (Polyb. XVI, 29–34). Таков был страшный конец Абидоса.

Итак, Филипп не принял ультиматум римлян. Война началась. Поэтому, оставив пока дальнейшие завоевания, царь поспешил на Балканы.

* * *

У греков и римлян издревле существовала некая смутная, но непоколебимая вера, что происходят они от одного корня. Их соединяли общие предания. Эллины более всего чтили Геракла, трудившегося всю жизнь на благо смертных. А римляне помнили, что Геракл приходил к ним, когда города их еще не было, и учил латинян человечным законам. И в Риме стоял ему алтарь. Эллины почитали богами-спасителями Диоскуров, братьев Елены. А римляне помнили, что Диоскуры с давних пор были покровителями римлян. В жестокой битве у Регилльского озера (496 г.) божественные близнецы сражались бок о бок с римлянами. В тот же день они появились на Форуме, чтобы принести весть о победе. Римляне видели, как они купают в небольшом озерке своих взмыленных коней. Многие римские историки считали, что самый их город основан эллинами. Даже Катон, которого трудно заподозрить в пристрастии к грекам, утверждает, что аборигены, предки римлян, были эллины (Dionys. II, 11, 1; ср.: Strab. V, 3, 3). Замечательно, что и Гераклид Понтийский называет Рим греческим городом (Plut. Camil. 22). Был даже такой случай. Некоторые италийцы занялись пиратством; корабль их попал в руки греков. На удивление, они отпустили пленников невредимыми, объявив, что делают эту любезность только ради римлян, но хотят им напомнить, что стыдно им нападать на своих братьев. После этого будто бы римляне строго запретили италийцам пиратский промысел (Strab. V, 3, 5).

Однако последние века оба народа мало общались друг с другом. Издалека доносился до римлян глухой шум походов Александра и битв диадохов; беспокойный авантюрист Пирр высадился ненадолго в Италии. Но Полибий говорит, что до Ганнибаловой войны его соотечественники почти ничего не знали о римлянах. В III в. римляне неожиданно появились на Балканах и сразу же — единственные из всех варваров! — получили от греков приглашение участвовать в общеэллинских играх. Случилось это так. На северо-западе Балкан лежала страна Иллирия. У иллирийцев был сильный флот, и промышляли они пиратством. Правила ими в то время царица Тевта. Она всячески поощряла своих предприимчивых подданных, ибо грабеж на море приносил ей огромный доход. Пираты начали разорять греческое побережье. Когда они показали царице свои трофеи, она «восхищена была обилием и прелестью добычи… и желание ее грабить эллинские города удвоилось». Она «разрешила подданным грабить на море по своему усмотрению всякого встречного… потом она снарядила флот… и дозволила начальникам поступать с каждой страной как с неприятельской».

Греки пытались бороться — тщетно! Разбойники становились все смелее и наглее. Однажды иллирийцы захватили несколько италийских торговых кораблей. Тевта любовалась роскошной добычей, которую ей принесли, когда к ней ввели двух послов из Рима. Послы стали жаловаться на разбои иллирийцев и просили царицу принять какие-то меры. Тевта отнеслась к римлянам с полным презрением. Всем видом она выражала нетерпение и досаду, даже ни разу не повернулась к послам, продолжая перебирать свои сокровища. Вообще она держалась с нестерпимым высокомерием, говорит Полибий. Наконец, не глядя ни римлян, царица уронила:

— Не в обычае у царей Иллирии мешать подданным обогащаться на море.

Младший из послов отвечал:

— А у римлян, Тевта, существует замечательный обычай: государство карает за обиды, причиненные частным лицам, и защищает обиженных. Мы с Божьей помощью заставим царей Иллирии изменить свои обычаи, и притом очень скоро.

Тевта была в такой ярости, что велела тут же убить дерзкого. Римляне немедленно объявили ей войну. Между тем иллирийцы разграбили Эпир, напали на Керкиру и Эпидамн. Керкиряне в отчаянии обращались ко всем эллинам за помощью. Увы! Ахейцы, хотевшие им помочь, были разбиты пиратами на море. Спасение ждать было неоткуда. И тут у Керкиры появился римский флот. «Керкиряне обрадовались появлению римлян… а затем единодушно… отдали себя под их покровительство, в них только надеясь найти верную защиту на будущее время». Их примеру последовали жители Аполлонии и Эпидамна. Римляне брали у иллирийцев город за городом. Дальше все произошло так, как и предсказывал посол. Тевта была разбита, униженно просила мира; ее владения были урезаны, на нее наложена дань, а главное, иллирийским военным кораблям строго запрещено было показываться в греческих водах. Так что цари Иллирии действительно вынуждены были несколько изменить свои обычаи. Эллины почувствовали большую признательность к своим неожиданным заступникам. Афиняне позвали к себе их послов и горячо благодарили. Коринфяне же пригласили их участвовать в Истмийских играх (229–228 гг.) (II, 4–12).

А вскоре, говорит Полибий, по всему эллинскому миру началось какое-то странное явление. Эллины, словно завороженные, обращали глаза к Риму. Вдруг явилась у всех какая-то странная убежденность, что от Рима придет им спасение. И вера эта распространялась все шире. «Вскоре подобное положение наступило для жителей островов и Азии… Народы… не обращались более ни к Антиоху, ни к Птолемею, ни на юг, ни на восток, но смотрели только на запад» (V, 105, 5–7). И это тем более странно, что первое появление римлян на Балканах никак не могло снискать им популярности. Первую Македонскую войну вел Сульпиций, человек грубый и жесткий. Он начисто был лишен светского лоска, совершенно необходимого для сношений с греками, и должен был оставить у них самые неприятные воспоминания. К тому же римляне явились как союзники этолян и действовали методами этолян. А все-таки это странное влечение все усиливалось. И первыми этому чувству поддались этоляне. Когда Филипп взял Киос, они тут же прибежали в Рим жаловаться на обиду и просить о помощи. В то время все мысли, все силы римлян занимала Ганнибалова война. Им было не до этолян. Кроме того, совсем недавно этоляне бросили их и заключили сепаратный мир с Македонией. Поэтому римляне сухо отказали. Но прошел год, и в Рим явились послы Родоса, Пергама и Египта{11} просить помощи против Филиппа (осень 201 г.) (Liv. XXXI, 2; Арр. Maced. IV, 2).

Причины ясны. Союзники парализованы были ужасом. Филипп казался неодолим. Его воины не знали себе равных. «Бесстрашные в сухопутных битвах… они с не меньшей готовностью несут службу на море… исполняют… тяжелые работы, как говорит Гесиод… „Они радуются войне как пиршеству“» (Polyb. V, 2, 5). Он держал в руках Эгейское море. Его гарнизоны занимали три стратегически важные крепости — Акрокоринф, Деметриаду и Халкиду. Их называли цепи Эллады. Действительно, владея ими, царь связал Грецию по рукам и ногам. И тогда союзники решили искать защиты и спасения у римлян. Это было одно из тех роковых решений, которым суждено повернуть судьбы мира.

Явившись в Рим, послы в самых ярких красках живописали бесчинства Филиппа, рассказали о его договоре с Антиохом, постарались дать понять о непомерном могуществе обоих царей и горячо доказывали, что опасность грозит всему эллинскому миру и самой Италии. В заключение они молили остановить Филиппа, пока не поздно. Римляне совершенно не расположены были вмешиваться в дела Востока. Они только что окончили труднейшую и опаснейшую войну с Карфагеном и нуждались в отдыхе. К тому же они знали, «сколь велики войско и флот, подготовленные Филиппом». Было ясно, что новая «война будет стоить Риму огромных усилий», говорит римский историк Ливий (XXXI, 3). Но речи послов их встревожили. Они не могли оставить их мольбы без внимания. Кроме всего прочего, они считали себя в долгу перед Египтом, который всю Пуническую войну помогал им продовольствием. Долго римляне колебались. В сенате, видимо, кипели бои. И главное, народ упорно не давал согласия на войну. В конце концов решено было отправить Филиппу следующие требования: не воевать ни с одним эллинским народом, дать ответ перед третейским судом за обиды, причиненные Пергаму и родосцам, не посягать на владения Египта (Polyb. XVI, 27; 34, 3–4). Требования эти римляне передали царю через его военачальника, находившегося тогда в Греции, прибавив, что «если царь согласен на это, то может жить в мире с римлянами, если не согласен, то последует война» (Polyb. XVI, 27, 3).

Филипп повел себя довольно странно. Он не ответил римлянам, а сорвался с места и устремился к проливам, завоевывая и уничтожая одну за другой эллинские общины. Быть может, он знал через своих шпионов, что союзники просят помощи уже много месяцев. Римляне же, вместо того чтобы действовать, тянут и шлют послов. И он совершил роковую ошибку, которую совершали многие, плохо знавшие римлян. Видя странную их медлительность в начале, уступчивость и наклонность к миру, они приписывали это их нерешительности и робости. Филипп вообразил, что римляне его боятся, что слова их всего лишь пустые угрозы и что считаться с ними надо не больше, чем с Атталом, застрявшим на Эгине. И поспешил окончить завоевания, не обращая внимания на их предупреждения.

А Афины были по-прежнему в осаде и слали отчаянные письма во все концы ойкумены. Ответа не было. И тут из рядов их явился спаситель, некий афинянин Кефисодор. Он совершил великий подвиг, прославивший его имя на века. Бежав из Афин, этот бесстрашный герой помчался в Италию, в Рим, ворвался в сенат и с жалобными воплями припал к ногам отцов, умоляя спасти древнейший и славнейший город, гордость и красу Эллады. Миссия его была трудна, ведь афиняне официально не были в союзе с римлянами. Самое обидное, что римское посольство было у них в городе в то время, когда они носили на руках Аттала. А афиняне даже внимание не обратили на римлян, изливая лесть на этого неблагодарного царя и родосцев, которые так безбожно кинули их на произвол судьбы! Афиняне были красноречивы, и афинские посольства всегда производили на римлян сильное впечатление (Polyb. XXI, 31; XXXIII, 2). И сейчас слова Кефисодора, кажется, оказались последней каплей. Народ дал согласие на войну (Liv. XXXI, 1, 10; Paus. I, 36, 5; Арр. Maced. IV, 2){12}. Афиняне получили ответ, что римский народ привык защищать своих друзей (Liv. XXXI, 9, 4). И Кефисодор, окрыленный надеждой, полетел в Афины, чтобы вдохнуть бодрость в своих совершенно упавших духом сограждан.

Почти одновременно с этим Филипп осадил Абидос. Римские послы находились в то время на Родосе. И вот самый юный из них, Марк Лепид, со стремительной быстротой отправился к Филиппу, надеясь спасти злосчастный город. Как мы знаем, это ему не удалось. И он бросил в лицо царю римский вызов. Так началась Вторая Македонская война (200–197 гг.). Велась она официально за свободу эллинов. Осенью римляне высадились на Балканах.

Мысли о свободе кружили головы греков. В начале войны римляне и союзники разнесли форпост Филиппа — Халкиду, которая превратилась в настоящую пиратскую крепость, державшую в страхе все побережье. Родосцы, прямо как французы в 1789 г., прежде всего кинулись искать местную Бастилию. Они «разбили ворота тюрьмы, выпустили тех, кого запер здесь Филипп, полагавший, что уж из этой-то темницы, никто и освободить их не сможет». Затем они резво пробежались по городу — чуть ли не на каждом перекрестке стояли статуи Филиппа. Всем им они отбили головы (Liv. XXXI, 23).

А афиняне были между надеждой и отчаянием. Они не знали, вправду ли помогут им римляне, или бросят их, как все другие союзники. Они с истерическим нетерпением ждали вестей. И вдруг они увидели, как в Пирей входят какие-то корабли. О радость! Они были спасены: то были римские триремы! «Никто теперь… не разорял их полей… да и на море не видно стало разбойничьих кораблей из Халкиды, которые бесчинствовали до той поры не только в открытых водах, но нападали на прибрежные владения афинян — теперь они не смели более заплывать за мыс Сунион» (Liv. XXXI, 22, 4–7).

Но опасность еще не миновала. То, что пережили афиняне в эти дни, похоже было на кошмарный сон. Еще дважды Филипп совершенно неожиданно подступал к Афинам. Македонцы едва не ворвались в город. Афиняне слышали у ворот крики разъяренных врагов, видели Филиппа, который сражался в первых рядах. И потом последовало самое страшное. Они увидали с высот Акрополя, как македонцы бросились на кладбище. Цепенея от ужаса, афиняне видели, как они крушат надгробные памятники, разрывают могилы и выбрасывают мертвецов. Вскоре вся земля вокруг Афин покрылась костями их предков. Они видели, как Филипп с остервенением обрушился на храмы и статуи. «Сама земля Аттики, славная красотой своих храмов, обилием мрамора, изукрашенная творениями одареннейших мастеров, разжигала его бешеную страсть к разрушению» (Ливий). Затем враги набросились на Ликей, знаменитый сад, где некогда учил Аристотель. Филипп сжег и вырубил его. Они слышали, как он клянется добраться до Акрополя и стереть с лица земли Парфенон и Эрехтейон.

Недалеко от Афин был город Элевсин. Там проходили великие мистерии в честь Деметры и Персефоны. В конце лета — начале осени толпы верующих выходили из Афин и торжественно под звуки флейты двигались туда по Священной дороге, неся убранное цветами изображения бога Иакха. В Элевсине стоял храм, построенный Иктином, творцом Парфенона (Strab. IX, 1, 11). В святилище проходили таинства, в ходе которых верующие переживали смерть и воскресение. Они долго двигались в кромешной тьме, потом внезапно зажигался ослепительный свет, они видели будущую жизнь, рай и ад. Необычайные живые картины открывали им тайны мироздания. Уходили они просветленные, с твердой верой в бессмертие души. «Много чудесного можно видеть в Элладе, — пишет греческий писатель Павсаний, — …но ни над чем в большей мере нет божьего покровительства, как над Элевсинскими таинствами» (V, 10, 1). Вот этот-то Элевсин задумал уничтожить Филипп. Но римляне опять подоспели вовремя и спасли общеэллинскую святыню. Наконец македонцы отступили (Liv. XXXI, 24–26; 30). Теперь Афины были действительно спасены. Их не постигла участь Киоса и Абидоса. И 400 лет спустя паломники, пришедшие поклониться Деметре, бредя по Священной дороге, видели памятник Кефисодору и могли прочесть надпись, гласившую, что это спаситель Афин, который умолил римлян прийти на помощь городу (Paus. I, 36, 5).

Глава II. ОСВОБОЖДЕНИЕ ЭЛЛАДЫ

Новый консул

Ситуация в Греции была сложной и запутанной. Очень много требовалось от полководца, который взял бы на себя ведение этой войны. Прежде всего он должен был завоевать любовь эллинов. А это было не так-то просто для варвара. Он должен был, по словам Плутарха, более полагаться на красноречие, чем на меч (Plut. Flam. 2). Он должен был восхищаться великим прошлым Эллады, свято чтить законы и обычаи всех мелких городков, и в то же время одним властным словом уметь пресечь взаимные распри. Он должен был спокойно выслушивать жалобы 6–7 различных партий какого-нибудь крохотного поселения и давать быстрый и точный ответ. При этом он должен был обладать изящными манерами и говорить на чистом греческом языке, а то он показался бы эллинам грубым варваром, и совершать красивые и великодушные поступки, ибо греки были чувствительны ко всему прекрасному.

Но такого вождя в римском войске не было. Напротив, римляне воевали нехотя, угрюмо и меньше всего думали о том, чтобы пленить эллинов. В конце концов войска даже объявили забастовку, говоря, что не желают сражаться за чужие интересы. Консулы делали вид, что возмущаются своеволием солдат, но в душе их одобряли. Они сами, получив полномочия, тянули под любыми предлогами время, чтобы подольше пробыть в Риме и попозже поехать на эту ненужную и непопулярную войну (Plut. Flam. 3).

К тому же, надо сознаться, греки и римляне вначале совсем не понравились друг другу. Римляне казались грекам холодными, насмешливыми и необычайно гордыми; вдобавок они любили окружать себя атмосферой неприступности. Например, даже отлично зная греческий, они говорили с эллинами только через переводчиков. А римлян греки раздражали своей непомерной угодливостью, льстивостью и легкомыслием. Они не могли скрыть насмешливой улыбки, видя эти бесконечные венки, слыша по каждому ничтожному поводу гром рукоплесканий и взрыв непомерного восторга. Так продолжалось два года. Война шла через силу, вяло. Римляне застряли на севере, в горах. Но вот на третий год консулом был выбран Тит Квинктий Фламинин.

Тит принадлежал к новому поколению. Он был представитель молодежи, выросшей во времена Пунической войны: ему не было и 10 лет, когда Ганнибал вторгся в Италию. Тит почти что вырос на поле боя, уже в 18 лет был опытным офицером, и ему поручили даже управлять захваченным у врага Тарентом. Он наделен был от природы живым умом, бурной энергией и неугомонным характером. Тит был совершенно неспособен спокойно сидеть дома. Всю жизнь он посвящал кипучей деятельности: то выезжал основывать колонию, то отправлялся на войну, то находился в посольстве, то интриговал в сенате. Даже под старость, когда человеку полагалось отойти от всяких дел, Тит не знал ни минуты покоя, за что его часто осуждали (Plut. Flam. 20). А в то время, о котором идет речь, он буквально одержим был мечтами о приключениях и подвигах.

Когда началась война в Греции, Тит сразу понял, что это его Тулон. Он выставил свою кандидатуру в консулы, хотя ему не было и 30 лет и он не занимал никакой должности, кроме квестора. Став консулом, несмотря на сопротивление стариков, Тит переправился в Грецию «с большей поспешностью, чем имели обыкновение делать другие консулы» (Liv. XXII, 9).

Тит сразу очаровал греков. Многие отправлялись к нему заранее предубежденные, ожидая увидеть грубого варвара. Но вместо того они видели очаровательного молодого человека, который говорил по-гречески как прирожденный афинянин и с искренним восторгом рассуждал о великой Элладе и ее возрождении. Они сразу уверовали в Тита и прониклись глубоким убеждением, что это и есть тот герой, которого они так долго ждали (Plut. Flam. 5). Тит и впрямь производил самое приятное впечатление. Он импонировал своими простыми, дружелюбными манерами, обаятельной веселостью и задорной насмешливостью. Он был чрезвычайно общителен. Везде у него были приятели. В Риме им счета не было. Но вот стоило ему приехать в Грецию, выяснилось, что вождь эпиротов, упорных врагов римлян, его хороший приятель. И многие годы спустя эллинские послы, прибывшие в Рим, окончив свою официальную миссию, неизменно направлялись на обед к всеобщему приятелю Титу Фламинину (Nep. Hann. 12, 1). Не всегда эти друзья были солидные, почтенные люди. Например, очень близким его приятелем был мессенец Дейнократ, отчаянный сорвиголова и повеса, рассказ о котором впереди.

При всем этом Тит был и умен, и тонок, и талантлив. «Всякое предприятие он вел очень умело», — говорит Полибий (XVIII, 12, 2). — Но лишь тот, кто очень хорошо знал этого человека, понимал, что Тит «один из проницательнейших римлян, обнаруживавший несравненную предусмотрительность и ловкость не только в государственных делах, но и в личных сношениях» (XVIII, 12, 3–4). Иными словами, Тит был очень хитер, чего греки сразу не заметили, но зато хорошо узнали позднее. «При всем том, — заключает свою характеристику Полибий, — Тит был еще очень молод» (XVIII, 12, 5).

Войско римлян, когда к нему прибыл новый консул, давно уже стояло в бездействии. Тит разом сдвинул войну с мертвой точки. Теперь ему предстояло совершить поистине геркулесов подвиг — заключить союз со всеми эллинскими общинами и, хоть временно, объединить их. Этоляне примкнули к римлянам уже при его предшественнике. Но оставалась самая трудная задача: привлечь ахейцев. Это и впрямь было нелегко. Ахейцы уже 25 лет были в союзе с Македонией. Римлян же они почти не знали, к тому же совсем недавно с ними воевали, и римляне разорили несколько ахейских городов. Стоило ли менять старую традиционную дружбу на союз с неведомыми западными варварами? Собрание ахейцев было бурным. Долго кипел бой. Но победили сторонники Рима (Liv. XXXII, 21–23). Так что Тит и впрямь совершил чудо — ему удалось объединить в единый союз ахейцев, этолян, беотийцев, афинян и малоазийских греков, — словом, он сделал то, что до него не удавалось еще ни одному политику. Теперь Тит действительно мог выступать от имени всей Эллады. Ахейцы никогда бы не поручили переговоры о своем будущем этолянину, этоляне никогда не доверились бы спартанцу, а афиняне — фиванцу, но римлянину Квинктию все верили. И Тит требовал теперь от Филиппа не просто прекратить войну и возместить потерпевшим убытки, нет, он от имени всех эллинов приказывал ему освободить Элладу. Каким-то чудом Тит сумел сообщить свой энтузиазм римлянам. Они сражались теперь с невероятным рвением, считая, что для них нет славы лучше, чем слава освободителей Эллады (Polyb. XVIII, 11, 11).

Греки и римляне сражались теперь плечом к плечу и очень многое удивляло эллинов. Они изумлялись, видя, как римляне, оторванные от своих коммуникаций, голодные, идут по вражеской стране, но никогда не позволяют себе грабить. Еще более поражала их выносливость римлян. Полибий рассказывает, что Тит, не зная, где придется разбить лагерь, приказал воинам тесать полисадины и нести их с собой. «Невыполнимой кажется эта задача по эллинским понятиям и нравам, но весьма легкой по римским. Так, эллины едва могут в походах выдержать тяжесть одних только сарисс и с трудом переносят причиняемое ими утомление. Напротив, римляне со щитом на кожаном ремне через плечо, с дротиками в руках, не тяготятся нести еще палисадины» (XVIII, 18, 1–4).

Титу удалось оттеснить Филиппа и разбить его в небольшом сражении. Царь видел, что чаша весов склоняется на сторону римлян. И он попросил Тита и его союзников явиться на переговоры. Эти переговоры настолько ярко передают характер этой войны, эллинов и Филиппа, характер всей этой смутной эпохи, что на них необходимо остановиться подробнее.

Переговоры с Филиппом

Свидание назначено было на берегу Малийского залива. Тит и представители всех эллинов сидели на берегу и ждали Филиппа, который должен был приплыть на корабле. Наконец показалось царское судно. «Тит и спутники его подошли к морю, а Филипп оставался на корабле, хотя и близко к суше. На предложение Тита сойти на берег Филипп, ставши на корабле, отвечал, что не сойдет. На новый вопрос Тита, чего он боится, Филипп отвечал, что кроме богов он не боится никого, но не доверяет очень многим из присутствующих, больше всего этолянам. Римский военачальник с удивлением заметил, что опасность одинакова для всех, как и одинаково положение всех их. Но Филипп на это возразил, что Тит ошибается, ибо случись что с Фенеей (стратегом этолян. — Т. Б.), многие смогут занять должность союзного стратега этолян. Напротив, умри Филипп, никого не найдется теперь, кто мог бы стать царем македонцев. Все находили, что непристойно начинает Филипп переговоры».

Тогда консул предложил ему объяснить причину его прибытия. Но царь, настроенный все говорить против, немедленно возразил, что объяснить следует не ему, а Титу, хотя сам только что так настойчиво просил свидания. Не тратя времени на пререкания, римлянин отвечал, что его собственные требования будут просты и ясны — очистить Элладу. Сам Тит более ничего не говорил. Он представил слово союзникам.

Представитель Пергама потребовал, чтобы Филипп возвратил захваченные им корабли и пожаловался, что македонский царь кощунственно и безбожно осквернил и разрушил святилище Афродиты. Затем говорили родосцы. Они требовали вернуть их владения, вывести гарнизоны из Сестоса, Абидоса и вообще из всех городов Малой Азии. Ахейцы хотели назад Коринф и Аргос. Но особенно много шума подняли этоляне. Они, как и римляне, потребовали очистить Элладу и отдать им назад их города. Тут слово взял Александр, который слыл среди этолян за человека красноречивого. Он произнес очень длинную обличительную речь против Филиппа. Царь подвел свой корабль ближе, выпрямился во весь рост и закричал, что «сочиненная Александром речь по своей лживости и напыщенности достойна этолянина». Но он не успел развить свою мысль, как его перебил Фенея, союзный стратег этолян, страдавший близорукостью. Он назвал речь царя нелепой болтовней, ибо, сказал он, надо или побеждать или покоряться сильнейшему. «Положение Филиппа было трудное, но, оставаясь верен себе, он обратился к Фенее со словами:

— Да это, Фенея, и слепой видит.

Вообще Филипп был весьма находчив и насмешлив».

Оглушив Фенею этой неожиданной наглостью, царь снова обратился к Александру. Осыпав этолян насмешками и упреками, он воскликнул наконец:

— Сколько раз я и прочие эллины обращались к вам с требованием отменить закон, дающий вам право громоздить добычу на добычу, а вы отвечали, что из Этолии скорее будет изъята Этолия, чем этот закон.

Тит с удивлением спросил, что значат эти выражения. Филипп попытался объяснить смысл этих слов. Дело сводилось к тому, что конституция этолян разрешала грабить кого угодно.

— И они еще смеют жаловаться! — воскликнул Филипп. — Но возмутительнее всего, что этоляне приравнивают себя к римлянам и требуют, чтобы македонцы очистили всю Элладу от своих войск. Хотя во всяком случае предъявление мне подобного требования есть наглость, но в устах римлян оно еще терпимо, но никак не в устах этолян. Какую же Элладу вы велите мне очистить? Ведь большинство этолян не эллины. Или вы их уступаете мне?

Тит засмеялся, а Филипп продолжал:

— Впрочем, против этолян сказано достаточно.

Тут он перешел к жалобам Пергама и родосцев. Конечно, их требования тоже показались ему наглостью. Это они, говорил царь, должны возместить ему убытки. Все знают, что они первыми напали на него. Но он согласился, как он дал понять, ради Тита отдать Перею родосцам и отпустить захваченных людей. Если только кто-нибудь из них еще жив, небрежно добавил он. Что же касается кощунства, им совершенного — он вырубил священный участок Афродиты, — то он пообещал Атталу хорошего садовника.

«Тит опять засмеялся в ответ на новое издевательство Филиппа». А царь перешел к ахейцам, называя их предателями. Сколько он и его предшественник сделали для этих неблагодарных людей! Что до их требований, то Аргос он обещал им отдать, а о Коринфе поговорить с Титом.

Покончив со всем этим, он повернулся к консулу и сказал, что обращается к одному только Титу и римлянам, и спросил его, должен ли он отдать все города Эллады, которые достались ему по наследству, или только те, которые приобрел он сам. Но Тит и рта не успел раскрыть. «Вместо него пожелали отвечать ахейцы и этоляне», т. е. подняли невообразимый шум. Филиппу, разумеется, вовсе не интересно было их слушать, а потому он объявил, что пора расходиться. Уже темно. В заключение он попросил дать ему список требований каждой стороны. «Он одинок, — говорил Филипп, — не имеет советников, поэтому желает наедине поразмыслить над предъявленными требованиями». Это была шпилька по адресу Тита, который силен чужим умом и окружен советчиками. Титу новая насмешка Филиппа доставила большое удовольствие. Но не желая, чтобы другие поняли это, он сказал:

— «Понятно, Филипп, почему ты одинок теперь: ты погубил ведь всех друзей, которые могли бы дать тебе прекрасный совет.

Царь македонян улыбнулся ядовитейшей[15] улыбкой и замолк» (XVIII, 1–7, 7).

У Полибия передан с необыкновенной яркостью удивительный характер этих переговоров. Это не обмен мнениями, а обмен ругательствами. Все перебивают друг друга, кричат и ссорятся. Из этого рассказа ярко вырисовывается характер Филиппа. Историк сравнил его однажды с диким зверем, гонимым собаками. Это сравнение особенно подходит к этим переговорам. Все, особенно этоляне, окружают его, как свора псов, но чуть один из них подскочит слишком близко, дикий волк лязгнет зубами и дерзкий с визгом отскакивает назад. Его находчивость, насмешливость, наглость и жестокость видны как на ладони. Замечательно и поведение Тита. Сразу заметно, что он насмешлив и любит шутки. Он смеется и тогда, когда Филипп задевает его союзников, которых он взялся защищать, и даже когда царь попытался уколоть побольнее его самого. Это доставляет ему огромное удовольствие, которое он постарался скрыть от друзей.

На другое утро союзники опять пришли на берег моря. Но Филипп не появлялся. Прошло утро, настал день. Уже стало смеркаться, а царя македонцев все не было. Тит, привыкший к римской точности, уже давно говорил, что ждать, очевидно, бесполезно. Но греки смотрели на дело более оптимистично. Когда почти совсем стемнело, появился Филипп. Он и не подумал извиняться, а просто сказал, что долго думал над предъявленными ему требованиями. Это была ложь. Просто он понял, что греки опять на него набросятся и весь день опять пройдет в пустых криках. Поэтому, подъехав к берегу, он попросил Тита приблизиться и переговорить с ним наедине, потому, пояснил он, что ему надоели праздные пререкания и он хочет по-настоящему договориться о деле, а это возможно только с Титом. Консула это предложение удивило. Он считал невежливым по отношению к союзникам вступать в сепаратные переговоры с царем. Но все греки дружно советовали ему пойти и переговорить с Филиппом. Тогда Тит позвал своего друга Аппия Клавдия, все остальные отошли, и царь наконец спустился на берег. Разумеется, Филипп был достаточно умен и понимал, что ни Тит, ни Аппий не станут посягать на его жизнь, а потому не стал поднимать вопрос о том, сможет ли кто-нибудь стать римским консулом, если погибнет Тит. Квинктий с Филиппом довольно долго ходили по берегу моря, наконец они распрощались. Царь снова поднялся на корабль, а Тит вернулся к своим. Что сказал македонцам Филипп, мы не знаем, говорит Полибий, нам известно только то, что поведал нам Тит. Римский консул со свойственной ему четкостью и ясностью изложил условия Филиппа. Все это были полумеры, которые никого не удовлетворили. Греки разом издали возмущенный вопль. Филипп понял, как приняты его предложения. Он поспешил уехать, попрощавшись с Титом и заверив его, что приедет завтра.

На третий день Филипп опять появился и, обращаясь теперь исключительно к Титу, как к единственному положительному существу среди всего этого гама, просил его не прерывать переговоров. Он просил разрешения послать послов в сенат. Эллины в ответ кричали и требовали немедленной битвы. Наконец, когда они немного угомонились, Тит сумел вставить слово. Он заметил, что требование царя вполне законно, что все равно без согласия римского народа он, Тит, ничего не может решить и что, наконец, наступает зима, а зимой никто не воюет. Этими доводами он вполне убедил эллинов. На самом деле у Тита были свои причины действовать так, как он действовал, но об этом ни Филипп, ни греки не догадывались (Polyb. XVIII, 7–9; Liv. XXXII, 32–34). Тит, вероятно, поражен был удивительным характером этих переговоров. Если бы он лично не переговорил с Филиппом, дело вообще не сдвинулось бы с мертвой точки. Причины же, почему Тит решил дать Филиппу снестись с сенатом, были следующие. Срок полномочий его кончался. Вопрос стоял о том, пришлют ему преемника или нет. Консул решил, что в последнем случае он заключит мир, если же ему продлят полномочия, продолжит войну с македонским царем. На этом основании можно было бы обвинить Фламинина в двуличии, но к чести Тита надо сказать, что он почти не сомневался в успехе. Настолько хитро и обдуманно он действовал.

Он заключил с Филиппом перемирие на два месяца. При этом он «со всей заботливостью принял меры относительно своих союзников, чтобы македонцы ни под каким видом не учинили обиды никому из них». Огородив эллинов, «Тит один уже шел к намеченной цели» (Полибий). Прежде всего он тщательно отобрал состав греческого посольства в Рим. Эллины должны были красноречиво рассказать отцам о своих бедах. Тит был уверен, что им удастся разжалобить сенаторов. Среди посольства находился местный царек Аминандр. Тит решил, что присутствие коронованной особы придаст посольству блеск и занимательность. А главное, Тит связался со своими друзьями в сенате. Они должны были отчаянно интриговать, чтобы ему продлили полномочия, а посольство пока любыми путями задержать и не пускать в сенат.

Все случилось так, как и хотел Тит. Как только ему утвердили провинцией Грецию, друзья его ввели эллинов в сенат. При этом они дали им четкую инструкцию, как говорить и как держать себя, а посольство царя Филиппа задержали, чтобы оно вошло в сенат непременно позже греков. Дипломатия Тита увенчалась полным успехом. Отцы были так растроганны, что даже слушать не хотели послов Филиппа. Решено было воевать, а война поручена была Квинктию (Polyb. XVIII, 9–10).

Киноскефалы (197 г.)

Решительная битва произошла в Фессалии, в суровом горном ущелье, называемом Киноскефалы — Собачьи головы. Судьба мира, говорит Полибий, решалась в войне римлян с карфагенянами. Но она не вызвала никакого интереса у греков. Зато к событиям при Киноскефалах были прикованы взоры всего мира. И не только потому, что решалась судьба Греции, Македонии и Малой Азии. Дело в том, что македонцы владели искусством фаланги. Строй этот всего полтора века назад дал Александру Великому власть над миром. Он считался непобедимым. Его тщательно скрывали от народов Востока в уверенности, что в нем-то и заключен вернейший залог победы. Римские полководцы признавались, что за всю жизнь не видели ничего страшнее фаланги. К тому же Филипп был, несомненно, прекрасным полководцем, молодой же военачальник римлян был еще никому не известен. Это была его первая кампания.

Фаланга напоминала бронированное чудовище, которое все сокрушало на своем пути. Полибий говорит, что нет в мире силы, которая выдержала бы лобовой удар фаланги. Подобно острому мечу, она разрезала любое войско и отдельные его части становились беспомощными. Так случилось и на сей раз. Фалангиты неслись вперед, разбрасывая противников в разные стороны. Уже вестники примчались к Филиппу со словами:

— Царь, неприятель бежит, не теряй случая! Сегодня твой день, твое счастье!

Филипп уже торжествовал. Но он радовался рано. Легион был недавно реформирован Сципионом. Теперь он состоял из маневренных манипул, и его невозможно было разрезать на части. Когда Тит увидел, что его войска не в состоянии выдержать наступления фаланги, он развернул правый фланг, обошел фалангу и ударил ей в бок. Филипп еще не понял, что случилось, а был уже разбит наголову. Македонцев пало около восьми тысяч, около пяти тысяч взято в плен (Polyb. XVIII, 22–27).

В этот светлый для римского оружия день случилось одно небольшое обстоятельство, несколько омрачившее всеобщую радость. Как мы уже говорили, римляне, отрезанные от своих баз, последнее время очень бедствовали. Однако они утешали себя мыслью о великолепной добыче, которая ждет их после битвы в царском лагере. Когда македонцы дрогнули, римляне, по приказу Тита, не думая о добыче, кинулись их преследовать, дабы не погубить всего дела. Они возвратились в радостном возбуждении и устремились к лагерю. Какова же была их досада, когда они увидели, что лагерь уже пуст! Этоляне побывали тут раньше их и обчистили все до нитки! Римляне негодовали на союзников, которые все опасности войны взвалили на них, а добычу взяли себе.

Филипп стремительно бежал с поля боя. После битвы при Киноскефалах в нем произошла резкая перемена. Полибий еще раз с изумлением останавливается на характере этого человека. В юности он склонен был к добру, потом в счастье превратился в кровавого и взбалмошного деспота, зато теперь, в несчастии, он высказал столько твердости, достоинства и самообладания, что Полибий имел полное право сказать, что удары судьбы сделали его другим человеком (XVIII, 33).

Но этоляне с удивлением стали замечать, что изменился и Тит. Он стал каким-то холодным, молчаливым и высокомерным. С ними он почти не говорил, а совещался только со своими друзьями римлянами. Словом, его как подменили. Этоляне с недоумением спрашивали себя, что случилось со стратегом римлян. Они сумели подыскать два объяснения. Во-первых, они имели все основания полагать, что их безумная алчность при разделе добычи раздражала римлян и что Тит не забыл случая с лагерем (Polyb. XVIII, 34, 1). Во-вторых, они заметили, что Тит не только честолюбив, но мелочно, иногда по-детски тщеславен. Он удивительно чувствителен был к комплиментам, аплодисментам и похвалам. А между тем этоляне всем и каждому твердили, что разбили македонцев они, а вовсе не римляне и, по выражению Полибия, с необыкновенной наглостью приписывали честь победы над Филиппом себе и наполняли Элладу шумом о своих доблестях (XVIII, 34, 2; Plut. Flam. 13). Это возмущало Тита больше, чем какие-то присвоенные этолянами деньги, будь то хоть сокровища Крёза. Тот самый Алкей Мессенский, который советовал Зевсу сторожить Олимп от непобедимого Филиппа, теперь взялся воспеть великую победу над этим же Филиппом. Стихи были написаны в форме автоэпитафии македонских воинов. Вот как они звучали:

Здесь без могильных холмов, без надгробных рыданий, о путник,

Тридцать нас тысяч (Sic!) лежит на Фессалийской земле.

Нас этолийская доблесть повергла и храбрость латинян

С Титом пришедших сюда от Италийских равнин.

Горе стране Македонской! Сломилась надменность Филиппа,

С битвы, оленя быстрей, он, задыхаясь, бежал.

Стихи эти подлили масла в огонь. Сам Филипп, привыкший всю свою жизнь выслушивать нападки греков и отвечавший им бранью и насмешками, отнесся совершенно спокойно к тому, что на него обрушился очередной эллин. Это вызвало у него только прилив едкого остроумия. Он ответил Алкею двустишием, в котором высмеял его напыщенный стиль:

Здесь без коры, без листвы возвышается кол заостренный.

Путник, взгляни на него! Ждет он Алкея к себе[16].

Но Тит вспыхнул, когда услышал злополучные стихи, где на первое место была поставлена доблесть этолян, а потом уже «Арес латинян» (Plut. Flam. 9). Возможно, этоляне и верно подметили слабости Тита и все же они жестоко ошибались. Немного позднее Тит сказал этолянам, что они не понимают ни характера римлян, ни его намерений (Polyb. XVIII, 37, 1). И это было правдой. Этоляне так до конца его и не поняли, и всегда его поступки были для них неожиданностью. Так и сейчас они объясняли его поведение мелкими ссорами и дрязгами, а между тем он действовал по заранее продуманному плану. Теперь он слишком хорошо знал этолян и прекрасно понимал, что после изгнания македонцев этоляне будут господами Эллады (Polyb. XVIII, 34, 1). Для Греции это было бы гибелью. Поэтому, если римляне желали водворить хоть какой-то порядок в Элладе, этолян надо было обуздать.

Тем временем в лагерь союзников явились послы от Филиппа просить перемирия. Тит тут же согласился. При этом военачальник римлян был необыкновенно вежлив и любезен с послами. Этолян это поразило. Они помнили, что раньше, когда Филипп был еще грозен, Тит не очень-то с ним церемонился. Теперь же, когда он повержен, Квинктий стал с ним так подчеркнуто обходителен. Почему? Этолянам мгновенно стало все ясно. «К тому времени продажность и нежелание делать что-либо безвозмездно стала в Элладе явлением обычным, а у этолян эта черта нравов вошла в общее правило. Вследствие этого этоляне не могли допустить, чтобы столь резкая перемена в Тите в отношениях к Филиппу произошла без подкупа. Не имея понятия о нравах и исконных установлениях римлян в этих случаях, этоляне судили по себе», — пишет Полибий (XVIII, 34, 7–8). Сам историк, который несколько лучше представлял себе характер римлян, объясняет, что ничего подобного просто быть не могло. Между тем поведение Тита казалось совершенно естественным для римлянина. В Риме считалось, что с победоносным врагом следует разговаривать властно и надменно, с побежденным же мягко и любезно. Но всего этого этоляне не знали, как не знали, какой сюрприз преподнесет им в ближайшем будущем Тит.

Филипп попросил разрешение еще раз переговорить с союзниками. Но перед этим надлежало решить, какие условия мира продиктовать Македонии. Представители эллинских государств собрались в Фессалии, в Темпейской долине. Это узкое ущелье, образуемое высокими, отвесно вздымающимися скалами легендарных гор — Олимпа и Оссы. Когда все заняли свои места, римский военачальник встал и предложил каждому высказаться. И немедленно выступили этоляне. Оратором от них был тот самый красноречивый Александр, который в свое время пререкался с Филиппом. Прежде всего он ядовито поблагодарил Тита, что он наконец-то созвал всех на совещание. Затем он заявил, что Тит совершенно несведущ в положении дел, если думает, что Эллада и Рим могут быть спокойны, пока жив Филипп и существует Македония. Если Квинктий не уничтожит царя, то он нанесет ущерб родине и будет обманщиком в глазах союзников, которые ему доверились. Долго говорил в этом смысле Александр и наконец замолчал.

Тит сидел неподвижно и ни разу не прервал оратора. Когда он кончил, римлянин взял слово. Он сказал, что Александр не понимает ни характера римлян, ни намерений его, Тита, но меньше всего он понимает выгоды эллинов. Прежде всего римляне никогда не уничтожают врага. Тут он сослался на образ действий Корнелия Сципиона. Сколько зла причинили римлянам Ганнибал и карфагеняне, но хотя римляне имели возможность стереть их государство с лица земли, они его пощадили. Кроме того, разве союзники все вместе не участвовали некогда в переговорах с Филиппом? Если бы царь выполнил тогда их требования, они бы больше не подняли оружия. Теперь они разбили царя и могут заставить его исполнить все то, что когда-то от него требовали. Но не больше того. Почему же они настроены так непримиримо?

— Неужели это потому, что мы победили? Но такой образ действий верх безумия. Пока враг ведет войну, доблестному противнику подобает действовать настойчиво и с ожесточением, в случае поражения вести себя с достоинством и не падать духом, а победителю подобает умеренность, кротость и сострадание. Ваши же теперешние требования как раз противоположны этому.

Наконец, Тит напомнил, что для эллинов выгодно лишь принижение Македонии, но не ее окончательное уничтожение, ибо Македония была всегда заслоном Эллады от северных варваров. Поэтому он сам и его друзья-римляне, закончил проконсул, решили заключить с Филиппом мир на предложенных раньше условиях. Тогда вскочил Фенея и закричал, что они воевали зря, Эллада погибла. Поднялся шум, казалось, совещание грозило превратиться в нечто подобное переговорам с Филиппом. Но тут неожиданно Тит поднялся с места и в гневе воскликнул:

— Замолчи, Фенея, хватит болтать вздор! Я заключу мир на таких условиях, что Филипп при всем желании не сможет вредить эллинам!

Как ни странно, этоляне, столь наглые и дерзкие этоляне, которых никак нельзя было заставить замолчать хоть на минуту во время переговоров с царем, после этих слов Тита вдруг разом притихли. После этого собрание разошлось (Polyb. XVIII, 36–37; Liv. XXXIII, 12).

Возникает вопрос, почему на переговорах молчали ахейцы? Хотели ли они также гибели царя или сочувствовали римлянам? Я полагаю, что они полностью поддерживали Тита по следующим причинам. Главной заботой ахейцев было оторвать римлян от этолян, своих заклятых врагов. Поэтому они настолько были довольны ссорой Тита с этолянами, что и не думали о Филиппе.

На другой день все снова собрались. Явился и Филипп. Царь держался очень сдержанно и умно. Этоляне беспрерывно его задевали, прицеплялись к каждому его слову. Тит великодушно его защищал. Ахейцы и все прочие эллины поддерживали Тита. При этом проконсул проявил столько ловкости и замечательного умения трактовать отдельные пункты договора, что все только диву дались, а этоляне буквально онемели от досады и смущения (Polyb. XVIII, 38).

Проконсул продиктовал Филиппу точно такие же мирные условия, какие Сципион совсем недавно продиктовал Карфагену. Армия царя сокращалась до шести тысяч человек, флот — до минимума, Филипп лишался права объявлять кому-либо войну без согласия Рима, римлянам он выплачивал контрибуцию. Как и карфагеняне, Филипп лишился всех своих владений за пределами Македонии. Но что будет с материковой Грецией и малоазийскими общинами, отвоеванными у Филиппа? Вот вопрос, который теперь волновал всех.

Истмийские игры (196 г.)

Однако сомнения греков длились недолго. Филипп вывел свои гарнизоны из трех ключевых городов — Акрокоринфа, Деметриады и Халкиды, — напомню, что эти-то города и назывались «цепи Эллады», — и тотчас же Тит ввел туда римские легионы. Тогда греческим политикам стало ясно, что произошло не освобождение Греции, а смена господ (Polyb. XVIII, 45, 6). Среди таких настроений наступило время Истмийских игр. Это знаменитый древний праздник, великолепием своим уступавший лишь Олимпийским играм. В эти дни в Истм стекались люди не только со всей Греции, но из Малой Азии, Египта, Месопотамии, со всей великой державы Александра, ибо эллины тогда рассеяны были повсюду.

Зрители расселись на огромной равнине и с нетерпением ждали начала представления. Обычно в дни празднества болельщики разговаривали между собой о лошадях, знаменитых атлетах и бегунах, гадали об исходе состязаний и заключали друг с другом пари. Но сейчас никто не думал о спорте. Разговоры вертелись вокруг политики. Говорили о судьбе Эллады. Этоляне поносили римлян и Тита и спрашивали, что лучше: македонские колодки или римские? Римские, конечно, легче и изящнее, но уж от них грекам ввек не избавиться. Тит, говорили они, конечно, наш благодетель, ибо он, развязав Греции ноги, накинул ей веревку на шею. Со всех сторон слышны были споры. Одни говорили, что римляне ни за что не освободят «цепи Эллады», другие, более дальновидные и тонкие политики, с хитрой улыбкой замечали, что непременно освободят, а сами займут города не менее важные, но менее знаменитые. Знатоки только спорили, какие именно города.

В это время на арену вышел глашатай и попытался водворить тишину. Но толпа, растревоженная и возбужденная всеми этими разговорами и ожидаемым зрелищем, сначала не обращала на него внимания. Наконец среди относительной тишины, которую водворил трубач, глашатай произнес:

— Римский сенат и полководец с консульской властью Тит Квинктий, победив на войне Филиппа и македонцев, даруют эллинам Европы и Малой Азии свободу, дабы они не содержали у себя гарнизонов, не платили дани и жили по отеческим законам[17].

Тут началось что-то невероятное. В первую минуту не все даже поняли эти слова. Им казалось, что голос слышится им во сне. Поднялся страшный шум. Все требовали, чтобы глашатай повторил. Его поставили на самое высокое место, и он снова прочел то же самое. Все разом вскочили, раздался такой оглушительный крик и такой врыв рукоплесканий, что, говорят, птицы, кружившие над ареной, замертво попадали на сцену. Все звенело от воплей. Волна звуков долетела до моря, до зрелища никому уже не было дела. Все рвались приветствовать спасителя и освободителя Эллады. Титу угрожала страшная опасность. Ведь вся эта ревущая многотысячная толпа ринулась к нему и каждый хотел схватить его за руку, заглянуть в лицо и излить на его груди свой восторг и благодарность. Вот почему уже впоследствии, когда все несколько пришли в себя, эллины начали задавать себе вопрос, как вообще их освободитель остался жив, некоторые передают, что он вскочил и стремительно убежал сразу после объявления глашатая. Толпа будто бы, вопя, ринулась за ним. Но Тит успел скрыться в палатке. Все обступили палатку и неистово кричали, но Квинктий не вышел, хотя они простояли почти до ночи (Plut. Flam. 11). Однако, по-видимому, это не так. Даже страх смерти не мог заставить Тита отказаться от искушения присутствовать на своем триумфе и пожать плоды всеобщего восторженного обожания. Он остался. Говорят, что только молодость, ловкость и энергия спасли Титу жизнь в этот день (Liv. XXXIII, 33). «Толпа закидала его венками и лентами и едва не разорвала на части» (Polyb. XVIII, 46, 12).

Люди никак не могли успокоиться. «Все как бы в состоянии экстаза говорили не умолкая или друг с другом или сами с собой» (Полибий). Ночью никто не спал. До рассвета все вместе пировали, поздравляли друг друга, плакали и призывали благословение богов на голову всех римлян, а более всего Тита (Polyb. XVIII, 46; Plut. Flam. 10–11; Liv. XXXIII, 32–33). «За ужином, естественно, их ликование возрастало, они размышляли и разговаривали о судьбе Греции — о том, что в многочисленных войнах, которые она вела за свою свободу, ей никогда не удавалось достичь ничего более прочного и радостного, чем теперь, когда за нее сражались другие… И правда, за исключением Марафонской битвы, морского сражения при Саламине, Платей, Фермопил… Греция во всех сражениях воевала сама с собою, за собственное рабство, и любой из ее трофеев может служить памятником ее беды и позора… Между тем чужеземцы, сохранившие, вероятно, лишь слабые искорки общего древнего родства, чужеземцы, от которых странно было ожидать даже доброго слова в пользу Греции, — эти люди понесли величайшие труды и опасности ради того, чтобы избавить Грецию от жестоких властителей и тираннов», — пишет горячий греческий патриот Плутарх (Flam. 11).

Всеобщий восторг был такой, о котором даже трудно составить представление современному читателю, говорит Полибий (XVIII, 46). Все были как пьяные. Люди обнимались на улицах, и эллины твердили: «Есть же на свете такой народ, который подвергается… трудам и опасностям, ведя войны за свободу других… переплывает моря с тем, чтобы нигде на земле не было несправедливой власти, чтобы везде царили право, законы божеские и человеческие» (Liv. XXXIII, 33). Сам Полибий, спустя тридцать с лишним лет с волнением вспоминая тот великий день, когда «по единому слову глашатая получили свободу все эллины». «Как ни чрезмерен этот прилив благодарности, — говорит он, — все-таки смело можно сказать, он далеко не соответствовал громадности дела. Было нечто поразительное в том, что римляне и военачальник их Тит приняли решение вынести издержки и всякие опасности ради освобождения эллинов» (Polyb. XVIII, 46,11,15).

Отныне лед треснул. Между римлянами и греками воцарились самая горячая любовь и дружба. Тот самый Алкей, который недавно так раздосадовал Тита своими стихами, теперь взялся воспевать его подвиги. Он писал:

Некогда Ксеркс приводил на Элладу персидское войско,

И из Италии Тит войско с собою привел.

Но если первый стремился ярмо наложить на Европу —

Освободить от ярма хочет Элладу второй[18].

(АР, XVI, 5)

В Греции начали чеканить золотую монету с изображением Тита. Этого мало. Жители Смирны, малоазийского города, воздвигли храм Роме, богине Рима (Tac. Ann. IV, 56). Но материковые греки пошли еще дальше. Они обожествили самого Тита (Plut. Flam. 16). Ему воздвигали храмы и слагали гимны. Плутарх говорит, что и в его время можно видеть такие, например, надписи: «Этот храм посвящен народом Титу и Аполлону». «По сю пору… выбирают жреца, служителя Тита, приносят ему жертвы, совершают возлияния, а затем поют сложенный в его честь пэан… Мы приведем лишь заключительные строки:

Верность великую римлян мы чтим,

Клянемся ее охранять.

Девы, воспойте

Зевса Великого, римлян и Тита.

О, Пеан Аполлон! О, Тит Избавитель!»

(Plut. ibid.)

Тит был слишком тщеславен, чтобы воспротивиться этой неслыханной почести. Он не только допускал, чтобы его величали божеством, но даже сам начал так называть себя. По греческому обычаю, он посвятил в Дельфы оружие и золотой венок со следующими надписями:

Диоскурам:

Отпрыски юные Зевса и Спарты цари, Тиндариды,

Вы, чьи сердца веселит скачка ретивых коней!

Вам этот дар дорогой посылает потомок Энея

Тит. Он Эллады сынам снова свободу принес.

Аполлону:

Чтобы достойно твои благовонные кудри украсить,

Этот венец золотой сыну Латоны принес

Вождь Энеадов великий. Даруй же и ты, Стреловержец,

Титу, что равен богам, славу за доблесть его[19].

(Plut. Flam. 12)

Тит, как видим, написал обращение к богам в форме изящных греческих дистихов и без ложной скромности именовал себя «великим Энеадом» и «божественным Титом».

* * *

Эффектное театральное представление, разыгранное на Истмийском стадионе, было с начала до конца придумано Титом. Он даже выдержал бой с римскими уполномоченными, которые присланы были для того, чтобы утвердить мир. Не то чтобы они не хотели свободы эллинов. Напротив. Но они резонно говорили, что Греции угрожает царь Селевкидов Антиох. Можно ли в таких условиях обнажать важнейшие крепости, не значит ли это отдать страну в его руки? Поэтому они хотели временно удержать римские гарнизоны в Акрокоринфе, Деметриаде и Халкиде. Но Квинктий и слышать об этом не хотел.

Тит был удивительный человек. То был трезвый политик. Уж трезвее не придумаешь. Но как ни странно, голова его была полна самых романтических мечтаний и грез о свободе Эллады. Она была страной его мечты. Он обожал ее, если не с детства, то, во всяком случае, с ранней юности. Имя освободителя Эллады была ему дороже всего на свете (Plut. Flam. 12). Рядом с ним в его глазах меркла и казалась ничтожной слава победителя Македонии, сокрушившего неодолимую македонскую фалангу. Как страстно хотел он добиться командования в Греции! А потом готов был душу прозакладывать, только бы не уступить войну в Элладе соперникам. Как он боялся, что Грецию освободит его преемник! Нет, это должен был сделать он или никто. И Тит «в пространных речах и многообразными доводами» убеждал уполномоченных освободить не медля всю Грецию и доказать целому миру, что «римляне совершили этот поход не ради собственной корысти, но для освобождения эллинов» (Polyb. XVIII, 45, 8–9).

Сейчас радость и восторг Тита были, пожалуй, не меньше, чем у эллинов, только выражались не так бурно. Он так вдохновенно, с такой гордостью говорил о великой миссии Рима — освобождать эллинов (Liv. XXXIV, 31). Он мечтал теперь о свободе и для малоазийских греков. Во время переговоров послы Антиоха заявили, что эллинские города Малой Азии — наследственная вотчина царя. Они имели неосторожность заметить, что честь и справедливость требует сохранить за ним эти владения. Тит немедленно подхватил:

— Если уж мы задумались о благородстве, а первому в мире народу и такому великому царю подобает думать только об этом или главным образом об этом, то что же благороднее: желать, чтобы все греческие города, где бы они не находились, были свободными или чтобы они стали рабами и данниками? Если Антиох считает подвигом… снова поработить их… римский народ считает делом своей чести и верности никогда не покидать взятой на себя защиты свободы греков… Ибо колонии выведены были в Эолиду и Ионию не для того, чтобы быть в рабстве у царей, а для распространения древнейшего народа по лицу земли[20] (Liv. XXXIV, 58).

Итак, все эллины, и азиатские и европейские, должны были быть свободными и жить по своим законам. Соответственно Филипп должен был вывести свои гарнизоны из захваченных им азиатских городов. Немедленно один из уполномоченных отправился в Баргилии, где некогда зимовал Филипп, и объявил им свободу; другой отправился на Фасос, некогда так вероломно захваченный Филиппом, к городам Фракии и Абидосу (Polyb. XVIII, 48).

* * *

Казалось, после Истмийских игр Тит мог бы вернуться домой. Но он не мог уехать, не искоренив «страшное зло, скрывавшееся в недрах Греции» (Liv. XXXIII, 44). Гнездилось это зло в Спарте.

Война с Набисом. Последние распоряжения в Греции (195 г.)

Мы оставили Лакедемон после того, как царь-реформатор Клеомен бежал и город вынужден был открыть ворота македонцам. Существует мнение, что Клеомен роковым образом не понимал характера своей эпохи, что он смотрел в прошлое и держался за давно отживший строй Ликурга{13}. В этом смысл его трагедии и причина гибели. По-моему, это заблуждение. Клеомен обладал здравым, трезвым умом. Его даже можно назвать гениальным политиком. И вовсе он не смотрел в прошлое, напротив, он смело порвал со всем веками освященным прошлым Спарты. Он упразднил и власть двух царей, и эфорат, и герусию, т. е. камня на камне не оставил от прежнего строя Спарты. А вместо того установил военную диктатуру. Опирался он при этом на сильную армию наемников и социальную революцию с лозунгами: кассация долгов и передел земли. Этим идеям суждено было в Спарте великое будущее.

С того дня, когда Клеомен бежал, Спарта была в состоянии смут и гражданской резни. Революция, раз вспыхнув, не могла потухнуть. «Все требовали себе равного положения в государстве» (Polyb. IV, 22, 4). Во время торжественного богослужения друзья Клеомена зарезали эфоров у самого алтаря Афины Меднодомной, алтаря, дававшего неприкосновенность даже приговоренным к смерти убийцам. Смуты еще усиливались оттого, что спартанцы упорно не желали восстановить царскую власть и ждали Клеомена. Только узнав о его смерти, они согласились выбрать царей. На престол, по обычаю, посадили двух царей. Один был законный наследник, зато второй, Ликург, получил власть необычным способом. Дело в том, что цари Спарты считались потомками Геракла. В жилах их текла священная кровь. Даже враги, встретясь со спартанским царем на поле боя, боялись пролить его кровь. Эфоры строго следили, чтобы династия не прерывалась, ибо в случае пресечения рода нельзя было выбрать нового царя. Ликург не был царской крови, но он дал новым эфорам по таланту и, как ядовито замечает Полибий, совсем по дешевке «попал в потомки Геракла и цари». Но за это безумие, продолжает он, поплатились не дети детей их, как обычно говориться в древних сказаниях, но они сами (IV, 35). Вскоре некий Хилон задумал новый переворот и с группой заговорщиков перерезал эфоров за обедом (IV, 81).

Так продолжалось, пока власть не захватили тираны, установившие военную диктатуру. Первым был Маханид. Он вновь поднял могущество Спарты и долго наводил страх на ахейцев. В конце концов он был ими разбит и пал в битве. Но легче от этого не стало, так как тираном вскоре стал знаменитый Набис. Это была во всех отношениях выдающаяся личность. «Тиран лакедемонян Набис, — рассказывает Полибий, — вконец истребил противников своей власти в Спарте, изгнал граждан, выдававшихся богатством… а имущество их и жен роздал… своим наемникам. Это были: убийцы, грабители, воры, обманщики. Вообще Набис старался отовсюду собрать вокруг себя людей, для которых родина была закрыта подлыми и преступными деяниями. Объявивши себя вождем и царем таких людей, обративши их в своих оруженосцев и телохранителей, Набис… рассчитывал… надолго утвердить свою власть». Таким образом, Набис пошел дальше всех своих предшественников. Он не только поделил имущество, но обобществил жен.

Этого мало. Он создал целую террористическую организацию, с помощью которой наводил ужас на весь Пелопоннес. «Он не довольствовался изгнанием граждан: для изгнанников нигде не было безопасного и надежного пристанища. За одними он посылал в погоню убийц, которые и убивали их на дорогах, других возвращал из места ссылки и предавал смерти. В довершение всего по тем городам, где поселялись изгнанники, он… нанимал дома, смежные с жилищем изгнанников, и поселял в них критян, а они продырявливали стены и через отверстия метали стрелы, которые поражали на смерть изгнанников, когда одни из них в собственных жилищах стояли, другие лежали, так что ни место, ни время нисколько не спасало несчастных лакедемонян от гибели. Такими-то мерами Набис истребил очень много лакедемонян» (XXIII, 6).

В то же время Набис был человеком тонкого ума. Это ярко показывает один факт. Он вызывал по одному граждан, у которых, по его расчетам, были деньги, и говорил, что благо государства требует пожертвовать эти деньги ему, Набису. «Если же кто начинал уверять, что денег у него нет, и отклонял требования тирана, Набис говорил ему примерно так: „Кажется, я не умею убедить тебя. Полагаю, однако, моя Апега убедит тебя“».

Это было имя жены Набиса. Дело в том, что тиран «велел изготовить следующую машину, если только позволительно называть машиной такой снаряд. Это была роскошно одетая фигура женщины, лицом замечательно похожая на жену Набиса… Чуть только он произносил эти слова, как являлось упомянутое изображение. Взяв „жену“ за руку, Набис поднимал ее с кресла, и „жена“ заключала непокорного в свои объятия, крепко прижимая к своей груди. Плечи и руки этой „женщины“, так же как и грудь, были усеяны железными гвоздями, которые прикрывались платьем… Так Набис погубил многих, отказывавших ему в деньгах» (XIII, 7).

Набис все больше и больше укреплялся в Пелопоннесе. И тяжелее всего было, конечно, ахейцам. Много раз они пытались сокрушить Набиса. Тщетно. Тиран был неодолим. Он создал сильнейшую армию, и тягаться с ней было ахейцам не по плечу. Во время смут последней войны с Филиппом он совсем осмелел и захватил у ахейцев Аргос. Эта история столь характерна для того времени, что о ней стоит здесь рассказать поподробнее.

Вскоре после приезда Тита в Грецию Филипп решил расположить к себе тирана. Царь захватил у ахейцев Аргос и поставил там свои гарнизоны. Теперь же он дал знать Набису, что передаст ему город в обмен на его помощь. Набис отвечал, что он не захватчик, а освободитель Эллады, а потому не может принять Аргос иначе, как по просьбе самих жителей. Уважая эту щепетильность Набиса, созвали собрание. Все, как один, пришли в ужас и решительно отказались призывать тирана. «Тогда он решил, что имеет все основания разграбить город» (Liv. XXXII, 38). Ночью македонцы открыли ворота. Наемники Набиса ворвались в город и учинили там страшный грабеж и резню. Однако тиран, получив Аргос, немедленно отказался помогать Филиппу.

Как раньше в Лакедемоне, Набис начал вымогать деньги в Аргосе и что ни день пытал считавшихся богатыми граждан. Потом он вызвал свою супругу, ту самую Апегу, именем которой он назвал свою машину. Тиран очень уважал ее за политическую мудрость. И теперь поручил ей обобрать женщин. Выполнила она эту задачу столь успешно, что аргивянки уходили от нее не только без украшений, но и без платья (Liv. XXXII, 38, 8; 40, 10). Каждую ночь аргосцы пытались спуститься со стен по веревкам. Многих ловили, другие разбивались, а те, кто оставался жив, бежал в римский лагерь (Liv. XXXIV, 25).

Тит, разумеется, знал, что творится в Спарте. С его слов уполномоченные говорили сенату, что Набис по свирепости равен легендарным тиранам древности. И что еще хуже: когда римляне уйдут, он захватит весь Пелопоннес. Поэтому произволу его необходимо положить конец (Liv. XXXII, 44). Но, как всегда, у Тита была еще другая, задняя мысль. Вот в чем она заключалась. Мы уже говорили, после победы над Филиппом у Рима появился новый могущественный враг, прежний союзник Филиппа, царь Антиох Великий. Он грозил обрушиться на Грецию. А этоляне из ненависти к Титу готовы были вступить с ним в союз. Между тем римляне обещали вывести все гарнизоны из эллинских крепостей. Под любым предлогом надо было пока оставить гарнизоны в Элладе. Но, с другой стороны, сделать это было невозможно, ибо сам Тит торжественно обещал на Истмийских играх убрать солдат из греческих городов. О том, чтобы попробовать что-нибудь объяснить при создавшихся обстоятельствах, нечего было и думать. Последовал бы взрыв возмущения, разговоры о смене господ, о колодках и шейных петлях, ядовитые и крикливые насмешки этолян, а всего этого Тит уже вдоволь наслушался и вовсе не желал повторения. Положение казалось безнадежным. Но его изобретательный ум и тут нашел выход.

Греки ни за что не хотят, чтобы римские гарнизоны оставались у них еще хотя бы один день? Прекрасно. Но есть способ сделать так, чтобы они на коленях умоляли об этом. Надо предложить им войну с Набисом. Они, конечно, за это ухватятся. И Тит со всем войском, может быть, еще на год задержится в Греции. А за год, быть может, все разрешится. Тит убедил сенат в своей правоте. Получив, наконец, от отцов письмо с поручением воевать против Набиса, он созвал союзников на совет. Но Тит не был бы Титом, если бы просто вздумал объявить о предстоящей войне. Вместо того он сказал с безразличным видом, что кончил все дела в Элладе. Но, может быть, у эллинов будут еще просьбы к нему? При этих словах сердце ахейского стратега Аристена, конечно, забилось. Не сказать ли об Аргосе?.. И вдруг, словно прочтя его мысль, Тит опять заговорил.

— Желаете ли вы оставить во власти Набиса Аргос?.. Этот вопрос интересует только вас. Римлян он, понятно, нисколько не касается. Если вас это не трогает, то мы и подавно отнесемся к этому спокойно и хладнокровно. Итак, я вас спрашиваю.

Ахейцы ушам не поверили от восторга. Но прежде чем кто-нибудь из них успел открыть рот, вскочили этоляне, которые теперь язвили Тита так же, как некогда Филиппа. Они заявили, что сами избавят Элладу от Набиса, пусть только Тит убирается восвояси. Это вывело ахейцев из последних границ человеческого терпения. Аристен возопил, воздев руки к небу:

— Да не допустят всеблагие боги, покровители Аргоса, чтобы этот город лежал, как награда, между спартанским тираном и этолийскими разбойниками! Да этот город будет захвачен вами в еще более жалком виде, чем тираном! Тит Квинктий, море не защищает нас сейчас от этих разбойников! Что же будет с нами, если они устроят крепость посреди Пелопоннеса! У них только эллинский язык и человеческий образ, нравы же и обычаи свирепее, чем у любого из варваров, они хуже диких зверей!

И он умолял Тита отнять город у Набиса и так устроить дела в Греции, чтобы защитить ахейцев и от тирана, и от этолян. Тут все повскакали с мест и напали на этолян. Тит величественно и холодно сказал, что дал бы этолянам подобающий ответ, но все так озлоблены против них, что он считает своим долгом не разжигать страсти, а успокаивать их. Поэтому он возвращается к исходному вопросу и спрашивает, что решили эллины об Аргосе. Все дружно воскликнули, что решили воевать (Liv. XXXIV, 22–24).

После этого союзники стали обсуждать, где начать военные действия. Греки считали, что воевать надо под Аргосом, Тит, как истинный ученик Сципиона, объявил, что идти нужно прямо на Спарту. В Аргосе вспыхнуло восстание, в самой Спарте было неспокойно. И все же тиран решил воевать. Но когда римляне захватили приморские города, оплот Набиса, и подступили к самым стенам Лакедемона, Набис дрогнул и послал послов с просьбой о мире (Liv. XXXIV, 29–30). Тит согласился дать Набису аудиенцию. Он вышел к тирану, окруженный представителями греческих общин. Набис сильно волновался и приготовил очень длинную и патетическую речь. Время от времени он останавливался и вспоминал, что спартанцу надлежит быть кратким. Он заявил прежде всего, что вовсе не захватывал Аргоса, а освободил его исключительно по просьбе самих жителей. Что же касается того, что его называют свирепым тираном, то вся его вина в том, что он освобождает рабов и наделяет землей неимущих. По этому поводу он сказал несколько возвышенных и приличествующих случаю слов о равенстве.

К несчастью, эта речь не произвела ни малейшего впечатления на Тита Фламинина. Он коротко ответил, что ни на йоту не верит, что аргосцы сами призвали Набиса. Что же касается освобождения чужих рабов и раздачи чужой земли, то он, Тит, считает это не очень-то красивыми поступками. Но он даже говорить об этом не станет, так как все это ерунда по сравнению с теми злодеяниями, которые тиран совершает ежедневно. Тут Тит со свойственной ему простотой и ясностью спокойно перечислил все преступления, которые Набис совершил только за последнее время, проявив при этом удивительную осведомленность в лаконских делах (Ibid. XXXIV, 30–32).

Тиран, видимо, был очень напуган. Он попросил себе день на размышления, а наутро заявил, что уходит из Аргоса и спросил, чего еще желает от него Тит. Эти слова сказаны были в присутствии греческих союзников. Все, как один, вскочили, и закричали, что ни о каких переговорах не может быть и речи. Тирана нужно уничтожить. Но когда очередь дошла до Тита, он неожиданно заявил, что готов на мир с Набисом, разумеется, на приемлемых условиях. В ответ поднялась целая буря. Римлянина не хотели и слушать. И только удивительная хитрость Тита, который сначала сделал вид, что подчиняется общему решению, а потом предъявил союзникам совершенно невозможные для них требования, заставила ахейцев согласиться на мир. Но повиновались они скрепя сердце.

Вырвав у греков согласие на мир, Тит, к их величайшей досаде, опять, как после Киноскефал, пригласил на совещание только римлян и вместе с ними составил такие условия. Набис должен был вывести все гарнизоны из Аргоса и других захваченных городов. Он должен был сократить свой военный флот до двух кораблей, распустить свое войско из критских стрелков, терроризировавших весь Пелопоннес, и не вести войн без согласия римлян. Он выплачивал контрибуцию в рассрочку и выдавал заложников.

Все эти условия — точная копия с мирного договора, продиктованного Сципионом Карфагену. Совершенно такие же требования предъявил недавно сам Тит Филиппу. Но полагалось решить еще один важнейший вопрос. Касался он так называемых спартанских изгнанников. Это были люди, в свое время высланные Набисом или бежавшие из Спарты. Их дома, их жен и детей Набис отдал своим приспешникам. Все ожидали, что Тит сейчас потребует их возвращения, но он, ко всеобщему изумлению, этого не сделал. Он приказал, чтобы им вернули жен, но только в том случае, если сама жена того пожелает. В противном случае пусть остается с новым мужем. Против воли ни одна женщина не должна следовать за изгнанником, объявил Тит (Liv. XXXIV, 33–36).

Условия, предложенные римлянами, привели Набиса в отчаяние. Мало того что он терял все, кроме самой Спарты, он должен был отказаться от своих критян и, что еще ужаснее, от приморских городов и флота, а он жил пиратством. Он объявил условия мира наемникам. Те пришли в бешенство, и спартанцы, даже не предупредив римлян, во время мирных переговоров засыпали их градом стрел. Тит тогда окружил город кольцом и повел войско на приступ. Римляне отбросили армию тирана и ворвались в город. Набис затрепетал от страха и потерял голову. Один Пифагор, правая рука тирана, осуществлявший все военные операции, не утратил присутствия духа. Он поджег город. Спарта запылала. Тит немедленно велел трубить отступление. Таким образом, когда Спарта была почти взята, римляне отозваны были назад и вернулись в лагерь. Тотчас же к палатке Тита явился спаситель Лакедемона Пифагор умолять римлянина о прощении. Тит гордо велел ему удалиться, но Пифагор упал к его ногам и обнял его колени. Тит сразу же смягчился. Кончилось тем, что мир заключен был на прежних условиях (Liv. XXXIV, 37–40).

Ахейцы были очень обижены. Образ действия Тита казался им загадкой. Тщетно ломали они голову над тем, что все это значит. Они были мудрее этолян, поэтому, конечно, исключали возможность того, что Тит получил взятку от Набиса. Они склонялись к мысли, что римлянина оскорбили чрезмерные почести, которыми они осыпали ахейца Филопемена, словно это Филопемен, а не Тит главный герой дня. Но это объяснение только показывает, как мало понимали они Тита.

Сам Квинктий в разговорах с эллинами обычно объяснял свое поведение тем, что он мог раздавить тирана только под обломками Спарты, а он, Тит, никогда бы не допустил, чтобы в огне пожара погиб славнейший город Эллады. Это объяснение не лишено основания. Для Тита Спарта была овеянным романтическими легендами городом Елены и Диоскуров, Ликурга и Леонида. Но это объяснение только растравляло обиду ахейцев. Если бы Спарта сгорела, они бы плакать не стали. Очень мало верили они и тому, чтобы римляне, взявшие штурмом столько твердынь, столько раз врывавшиеся в пылающие города, могли серьезно испугаться этого пожара, охватившего только ближайшие к стене дома.

Ясно, что Тит не был до конца искренним. Ведь он продиктовал мир еще до пожара Спарты, когда городу не грозила опасность превратиться в развалины. Почему же он так поступил? Почему заключил он мир с Набисом? Он хорошо понимал, что тиран опасен. Кроме того, как человек очень тщеславный, он должен был болезненно переживать, что мир с Набисом — темное пятно на его блестящей репутации, что ахейцы, до сих пор носившие его на руках, никогда не простят ему этого. Стало быть, он имел очень серьезные причины поступить так, как он поступил. Что же им двигало?

Ливий говорит, что Тит боялся, что ему пришлют преемника и тот с блеском закончит войну с Набисом. Ливий имеет обыкновение объяснять таким образом действия всех полководцев. Но в данном случае он вряд ли угадал. Тит имел в то время слишком большое влияние на сенат и народ, чтобы серьезно бояться соперника. И уж если он так страшился этого, он должен был взять город, когда римляне туда ворвались. Нет, Тит руководствовался, по-видимому, совсем другими соображениями. Сципион, который знал о планах Тита несколько лучше, чем греки и Ливий, сказал, что такой мир с Набисом был запланирован проконсулом с самого начала{14}.

Однажды Тит сказал, вероятно, в беседе с кем-либо из соотечественников — с ними он бывал откровеннее, чем с греками, — что «предвидит страшные бедствия, которые повлечет для всех спартанцев гибель тирана» (Plut. Flam. 13). И он был прав. Он знал, что Спарта словно на вулкане. Что изгнанники и спартанцы люто ненавидят друг друга. Верни он их сегодня, завтра же начнется резня. И потом убрать сейчас Набиса, значило отдать Спарту ахейцам. А он прекрасно видел, с какой свирепой враждой смотрят они на несчастный город. Уйди он с римлянами, да они разорвут его в клочья! И время показало, что Тит был совершенно прав в своих расчетах. Ко всему прочему, Тита, как истого римлянина, очень волновала судьба женщин, согласившихся на брак с сообщниками тирана. Он предвидел худшее и не мог допустить произвола по отношению к ним.

Когда этоляне упрекали его за то, что он оставил жизнь Филиппу, Тит сказал: «Я заключу мир на таких условиях, что Филипп при всем желании не сможет вредить эллинам». Так поступил он и теперь. Он сделал так, что тиран был связан по рукам и ногам и заперт в своей Спарте. Он лишил его войска и оружия. Он отрезал ему все выходы к морю и окружил так называемыми свободными лаконцами. То были периэки, всю жизнь бывшее в рабстве у Спарты. Сейчас они впервые обрели свободу, и на них буквально сошла Божья благодать. С тех пор они процветали в мире и покое. Их города Тит отдал под покровительство ахейцев. Таким образом, союз мог контролировать каждый шаг Набиса.

Закончив спартанский поход, Фламинин двинулся на север, к Истму. Здесь его тщеславие было вполне удовлетворено тем приемом, какой оказали ему освобожденные им аргосцы. Они осыпали его самыми горячими выражениями благодарности, и главное, устроили древние Немейские игры, введенные еще Гераклом. Председателем мимо всех обычаев назначили иноземца Тита (Liv. XXXIV, 41). Аргосцы ликовали, Тит упивался славой, зато ахейцы были мрачны, как ночь. Этоляне от всего происшедшего пришли в восторг: они издевались над ахейцами и язвительно поносили римлянина, который делал вид, что не обращает на них ни малейшего внимания.

Это была последняя кампания Тита. Он намеревался вскоре покинуть Элладу. Впрочем, эти последние месяцы были для него очень напряженными. Зимой, пока войско отдыхало, Тит не знал ни минуты покоя. Он бился, чтобы установить в Элладе хотя бы относительный порядок. Он объезжал город за городом, мирил враждующие партии, исправлял беззакония и несправедливости, совершенные македонцами, и старался ликвидировать оставленный ими хаос. Были среди освобожденных городов такие, которые всю жизнь прожили под македонским игом и не имели собственных законов. Тит составил для них конституцию, возможно более умеренную.

Прощание его с греками представляло собой эффектное театральное зрелище, которое он, видимо, уже заранее обдумал. Он созвал в Коринф представителей всех греческих общин. На огромной площади их собралось столько, будто это было народное собрание. Тит выступил перед ними и сказал несколько слов. Свобода, говорил он, это вещь, к которой надо долго привыкать, и ее не дарят. Поэтому эту свободу, добытую чужим оружием и подаренную иноземцами, они должны старательно беречь, чтобы римский народ знал, что свобода дана людям достойным и дар его попал в хорошие руки. Умеренная свобода, продолжал Тит, спасительна и для отдельных людей и для целых государств. А неумеренная свобода тяжела для других и гибельна для тех, кто ею пользуется. И главное — пусть эллины соблюдают мир между собой. Если опять вспыхнут раздоры, никакая свобода не поможет.

Тит оставил свой насмешливый тон и говорил голосом, каким мог бы беседовать отец со своими детьми. Эллины были тронуты до слез. Они кричали и рыдали. Особенно поразил их последний очень красивый поступок римлянина. Он попросил напоследок в благодарность за все, что сделал он для Греции, только одно: отпустить всех италийцев, которые во время Ганнибаловой войны проданы были в рабство и теперь трудились на полях Эллады. Вам самим будет стыдно, если ваши освободители будут у вас рабами, сказал он. Греки с восторгом согласились.

— Завтра, — закончил Тит, — я уезжаю и увожу с собой все римское войско.

Тит еще продолжал говорить, когда все увидели, как по склону Акрокоринфа медленно спускаются, сверкая оружием, римские легионы. Когда их блестящие ряды дошли до площади, Тит повернулся и молча последовал за ними. Ничего не могло быть эффектнее такого прощания! Толпы людей бежали за ним, называя спасителем и освободителем (Liv. XXXIV, 48–50). На другой день проконсул покинул Элладу.

Новая смута в Греции

Сбылись самые смелые, самые упоительные мечты, которыми некогда ласкал себя Тит Фламинин. Он сравнился с кумиром своей юности, со знаменитым Публием Сципионом. Дошло до того, что эллины официально признали его богом. Правда, природный такт подсказал Титу, чтобы он не очень распространялся среди сограждан о последнем обстоятельстве. Он боялся не суровых укоров и цензорских замечаний, а ядовитых насмешек, которыми осыпали бы его злоречивые римляне.

Но Тит недолго наслаждался прелестью спокойной жизни в Риме, впрочем, он не любил спокойной жизни. Дело в том, что положение в Греции стало угрожающим. Антиох был по-прежнему готов к войне. Теперь он нашел в Элладе неожиданных союзников в лице этолян. Они заверяли царя, что все греки, как один, станут на его сторону, ибо освобождение Греции — обман. Они объезжали греческие общины: клялись, интриговали, обещали, торговались. В результате взбаламутили всю страну. В Элладу тогда срочно послали Тита.

Тит летал по стране, как ветер, и многих удержал от необдуманных шагов одним своим видом. Главные усилия этоляне направили на то, чтобы привлечь к себе ахейцев. Все понимали, что дружба союза может решить исход дела. Этоляне, конечно, прекрасно знали, как смотрят на них пелопоннесские соседи. Но они знали также, что ахейцы обижены на Тита за мир с Набисом, что Филопемен, самый влиятельный человек в союзе, его личный враг, наконец, они просто надеялись запугать ахейцев нашествием азиатских полчищ. Поэтому они посоветовали Антиоху направить посольство к ахейцам, но не просить их союза — это бесполезно, а только убедить держаться нейтралитета и не мешаться в эту войну.

Когда послы от царя и этолян вошли в союзное собрание ахейцев, их ждал там неожиданный сюрприз: первый, кого они увидели, был Тит Фламинин. Он каким-то чудом успел приехать раньше их. Это привело этолян в ярость. Они разом потеряли все необходимое хладнокровие. Первыми говорили царские послы. Они очень долго распространялись о непобедимости сирийского войска, о бесчисленных лучниках, конных, пеших, о колесницах и прочем. Затем поднялись этоляне. Присутствие Тита, который молча насмешливо на них смотрел, действовало на них раздражающе. Вот почему они вместо того, чтобы говорить о Сирии, снова завели речь о Киноскефалах. Ложь этолян разрасталась с неимоверной быстротой. Сперва они говорили, что римляне не победили бы без них, потом, что они победили без римлян, сейчас же они заявили, что спасли самого Тита, ибо без них римлян перебили бы самым жалким образом. Далее они, естественно, говорили о черной неблагодарности Тита, а в заключение не совсем логично просили ахейцев соблюдать нейтралитет.

После них взял слово Тит. Он ответил и тем и другим со своей обычной насмешливостью. По поводу похвальбы азиатских послов он сказал следующее. Он, Тит, раз был в гостях у одного приятеля, и тот старался угостить его получше. С удивлением Тит видел на столе все новые разнообразные мясные блюда. Тит восхитился богатством стола, но тут же стал упрекать друга, который ради него несет такие непомерные расходы. Но приятель с улыбкой отвечал: «Это все свинина, Тит, только по-разному приготовленная». Так и воины царя — все сирийцы, только по-разному одетые. А сирийцы — жалкая смесь всех народов, невоинственны, трусливы и испорчены рабством. Что до этолян, то Тит заметил, что ему нет нужды говорить о Киноскефалах ахейцам, которые прекрасно помнят, как было дело. Пустое хвастовство этолян пусть действует на царских послов, которые еще не знают, с кем связались.

Наконец он заметил, что нет ничего глупее, как в борьбе между великими державами держаться нейтралитета. Ахейцы просто достанутся в жертву победителю. В заключение он просил ахейцев серьезно подумать, кому они хотят довериться: царю и этолянам или римлянам, чью верность слову они уже испытали. Ахейцы приступили к голосованию. Голоса были подсчитаны. Огромное большинство ахейцев проголосовали за то, чтобы воевать на стороне римского народа (Plut. Flam. 15,17; Liv. XXXV, 48–50).

Тит настолько уверовал в свою удачливость, красноречие и обаяние, что решил явиться к своим врагам этолянам, выступить на их союзном собрании и образумить их. Но из этого ровно ничего не вышло. Стратег этолян даже не удостоил Тита ответом, а только сказал, что ему недосуг. Вот когда этоляне разобьют лагерь на берегах Тибра, у них будет время побеседовать. Тита вывела из себя не сама угроза — она была слишком нелепа, чтобы принимать ее всерьез, — но чудовищное легкомыслие, с каким этоляне ввергают в новую войну истерзанную Грецию и Италию. Он вспыхнул от гнева и воскликнул, что никто не изведает тяжести войны раньше, чем сами этоляне, что отныне все между ними кончено и они враги навеки (Liv. XXXV, 33). Вскоре оказалось, что слова Тита были пророческими.

Месть Тита

В 191 г. Антиох переправился в Грецию. Доверившись этолянам, он вообразил, что вся Эллада встанет под его знамена, и взял с собой ничтожную горстку из своих несметных войск. Но почти никто к нему не примкнул, кроме самих этолян да тирана Набиса, которого этолянам удалось подбить на возмущение. При этом спартанского владыку ничуть не смущало, что его родной сын был заложником в Риме[21]. Но однажды, когда они вместе устраивали военные упражнения, этоляне, глядя на лежащую поодаль богатую Спарту, не смогли устоять против искушения. Они убили своего друга тирана и галопом поскакали в город. Если бы, резонно замечает Ливий, они собрали тут же собрание и объявили, что пришли освободить Спарту, их, быть может, приняли бы, как героев. Но вместо того они, как шайка бандитов, молча въехали в город и бросились грабить дворец. А спартанцы не менее быстро кинулись к оружию, окружили их и перебили всех до единого. Ахейцы, воспользовавшись смутой, захватили Спарту. Тем и кончилось участие Спарты в войне против Рима (Liv. XXXV, 35–36).

Больше всего следовало опасаться, что Филипп, который только что был разбит и жаждал реванша, воспользуется возможностью погубить римлян и поддержит Антиоха. Надо было во что бы то ни стало добиться его нейтралитета. По-видимому, за это взялся Тит{15}. Он достиг даже большего. Филипп согласился помогать римлянам. За это ему обещали вернуть взятого в заложники сына, аннулировать контрибуцию и присоединить к Македонии некоторые города.

Консул Маний Ацилий Глабрион переправился в Элладу и без труда разбил маленькую армию Антиоха. Сам царь сбежал, и совершилось то, что и предсказал Тит. Вся тяжесть войны пала на этолян. Хотя этоляне все последнее время действовали нелепо, просто глупо, но в трусости не обвинил бы их и заклятый враг. Они защищались отчаянно, как дикий зверь, загнанный в угол. Но силы были слишком неравны. Пришлось этолянам, как не было им горько, идти к консулу просить мира. Во главе посольства стоял наш старый знакомый Фенея. Этоляне, кажется, воображали себе Глабриона похожим на Тита. Но они жестоко ошиблись. Тит происходил из знатнейшего патрицианского рода: манеры у него были изысканные, он получил прекрасное воспитание и благоговел перед великим прошлым Эллады, а врожденное благородство не позволяло ему обидеть слабого. Глабрион же был «человек новый»[22], происходил из низов, был резок, груб и неотесан, и Греция ровно ничего не говорила его сердцу.

Фенея по обыкновению приготовил длинную речь, но консул резко оборвал его, сказав, что ему сейчас не до болтовни. Этоляне растерялись, опять открыли было рот, но Маний снова оборвал их, заметив, что нечего тянуть: им остается только отдаться на милость римлян. Напуганные этоляне совсем не поняли, что значит это выражение, а спросить у консула не посмели. В конце концов они решили, что это что-то хорошее, потому что дело идет о милости. Но тут они ошиблись самым ужасным образом, потому что выражение это означало — отдать себя на полное усмотрение победителя, причем последний обязался лишь сохранить им жизнь, но мог продать вместе с женами и детьми.

Посовещавшись, этоляне снова пришли к Манию. Тот угрюмо и с досадой выслушал их длинные речи, когда же наконец этоляне объявили, что отдаются на милость победителя, консул сухо сказал:

— Это действительно так, этоляне?

Те отвечали утвердительно. Тогда консул начал перечислять свои требования. Он еще не кончил, как Фенея воскликнул:

— Но это несправедливо и противоречит обычаям эллинов!

Консула это слова не разгневали, но он хотел, чтобы этоляне осознали свое положение и пришли в ужас. Поэтому он мрачно произнес:

— Что вы еще толкуете об обычаях эллинов, долге и приличии, после того, как отдались на милость римлян! Да если я только захочу, я велю заковать вас всех в цепи и отвести в тюрьму!

И он немедленно велел принести цепи и сковать этолян. «Фенея и его товарищи стояли, не говоря ни слова, словно это необычное обращение сковало им не только тело, но и душу». Но тут вмешались присутствовавшие римские офицеры. Они просили консула не обижать послов. Маний наконец уступил. С этолян сняли оковы. Только тогда Фенея нашел в себе силы пробормотать, что, для того чтобы договор вошел в силу, нужно еще согласие народа. С тем Маний и отпустил их (Polyb. XX, 10).

У этолян было много пороков. Но они были дерзки и свободолюбивы. Когда Фенея вернулся, его рассказ вызвал бурю ярости. Решено было перенести что угодно, но не идти более к Глабриону. Теперь этоляне затворились в городе Навпакте, самой природой укрепленное место, неприступная скала над проливом, отделяющим Среднюю Грецию от Пелопоннеса. Крепость, расположенная на вершине горы, напоминала скорее разбойничье гнездо, чем город. Неудивительно, что консул тщетно осаждал Навпакт, но этоляне знали, что гибель их неизбежна, и оборонялись с отчаянием обреченных.

Однажды они, как всегда, стояли на башнях. Вдруг они увидели совсем возле стены какого-то одинокого римлянина, который осматривал укрепления. Он поднял голову. Они не могли ошибиться — то был Тит Квинктий Фламинин. Его назначили легатом Глабриона «в угоду эллинам», как говорит Плутарх, а скорее, он сам добился этого назначения, боясь, что Маний погубит все его дело. Увидав человека, в смертельной ненависти к которому они клялись, этоляне издали душераздирающий вопль. Они зарыдали, протянули к Титу руки и бессвязно умоляли спасти их. Тит знаками показал, что ничего не может сделать, и поспешно ушел. Этоляне провожали его глазами. Когда он скрылся из виду, исчезла и их последняя надежда.

А Тит вернулся в лагерь и вошел в палатку консула. Взглянув на него, Глабрион увидел, что он мрачен и озабочен. Не успел консул спросить, что с ним, как Тит воскликнул:

— Маний Ацилий, ты что, не видишь, что происходит, или видишь, но не понимаешь, как это важно для государства?

Маний встревожился и с волнением стал спрашивать Тита, что случилось. Фламинин мрачно отвечал, что консул вот уже очень давно стоит возле маленькой этолийской крепости, потерял массу времени, союзники тем временем захватывают область за областью, а скоро кончается срок полномочий Глабриона. Что он скажет в Риме? Маний смутился. Он признался, что совсем не знает, что предпринять: ведь уйти от стен нельзя, это будет позор. Что же делать? Он настойчиво просил совета у Тита. Тот погрузился в размышления и наконец сказал, что придумал. Он готов выручить Глабриона и великодушно берется докончить осаду сам. Консул горячо его благодарил.

Попрощавшись с Манием, Тит бегом бросился к крепости. На сей раз на стены высыпал весь город. Опять раздались стоны и рыдания. Тит поманил этолян рукой. Через минуту Фенея со всеми членами совета лежал у ног Тита и в слезах молил о прощении. Тит сказал:

— Ваше положение заставляет меня умерить свой гнев и не говорить резко. Случилось то, что я и предсказывал, и вам невозможно даже сказать, что случилось это не по вашей вине. Но по какой-то воле рока я назначен поддерживать Элладу и не перестану оказывать благодеяния даже неблагодарным.

И он заключил с этолянами перемирие (Liv. XXXVI, 33–35). Существует много рассказов о том, как он подобным же образом спасал греческие города то от разгневанных римлян, то от македонцев, то от самих греков. Ибо он считал «своим долгом не допускать гибели ни одного города освобожденной Греции» (Liv. XXXVI, 34).

Война в Греции на этом не окончилась. Но и в период смут, и даже когда измученная страна окончательно перешла под власть Рима, никогда не стерся из памяти греков образ их освободителя, этого человека, полного мелких слабостей, и в то же время такого мягкого и великодушного. Его благоговейно чтили даже при Империи, даже во времена Плутарха. «Не будь римский военачальник от природы человеком великодушным, чаще обращающимся к речам, чем к оружию, не будь он так убедителен в своих просьбах и так отзывчив к чужим просьбам, не будь он так настойчив, защищая справедливость — Греция отнюдь не так легко предпочла бы новую чужеземную власть своей, привычной» (Plut. Flam. 2).

Идеи об исторической миссии Рима

А теперь вернемся немного назад. Македонская война, поведение Тита, удивительные условия мира, Истмийская прокламация — все это представляет настоящую загадку для современных историков. Начнем с того, почему римляне вняли мольбам эллинов и вмешались в войну с Филиппом, войну абсолютно не затрагивающую их интересов? Рим не сделал никаких территориальных приобретений, Рим вывел все свои войска из Эллады, Рим не получил дани. Рим взял на себя тучу хлопот с греками, и это в то время, как пылала война в золотоносной Испании, этом Эльдорадо Древнего мира. Как все это объяснить? Большинство историков считает, что Рим был напуган Филиппом, рвавшимся покорить мир и заключившим тайный союз с Антиохом. Родосцы рисовали их Риму как страшную угрозу: Антиоха — как нового Александра, Филиппа — как нового Пирра. Да, правда, именно так объяснял народу необходимость войны консул 200 г. Но ведь это ровно никого не убедило, и все соображения перевесили мольбы афинян. Войну начали без охоты. Она вначале была непопулярна в народе, она была непопулярна в армии, она была непопулярна среди многих сенаторов, раз даже консулы не желали ехать на Балканы. Очень странно, раз речь шла о новом Пирре! Похоже, что греческие басни о Пирре никого в Риме не испугали. И потом. Если эти соображения и объясняют начало войны, то уж никак не объясняют ее конца — освобождения Греции и всех других странностей. Полгода на войну не давали согласия, и кипели споры. Видимо, понадобилось чье-то очень властное влияние, чтобы наперекор всему сдвинуть Республику с места и начать опасную войну на Востоке{16}. Что же это было за влияние?

В Риме появился круг людей, так называемых эллинофилов. То была молодежь, поднятая волнами великой Ганнибаловой войны. Эти люди, «молодые генералы своих судеб», уже в юности командовали армиями и выигрывали битвы. Вихрь войны бросал их по свету, и они очутились в блестящих эллинских городах, с театрами, музыкой, статуями, храмами, увлекательными лекциями. Были среди них, конечно, такие, как Катон. Они отвернулись от всей этой иноземной мерзости. Но многие, очень многие были пленены и подпали очарованию этого необыкновенного мира. Они считали священным долгом Рима освободить и охранять эллинов. Они были исполнены такого же энтузиазма, как современники лорда Байрона, которые наперекор мелочной своекорыстной политике своего правительства с оружием в руках отправлялись защищать страну героев и богов. Одним из этих людей был юный Эмилий Лепид, который, услыхав о страшной участи жителей Абидоса, ринулся спасать их и, рискуя собственной головой, бросил македонскому царю гордый вызов. А как пламенно, как настойчиво внедрял в жизнь эти идеи Тит, мы уже видели.

Центром этого кружка был знаменитый победитель Ганнибала Сципион Африканский. Именно ему суждено было изменить лик мира. В 202 г. он сокрушил Карфаген. Двенадцать лет спустя, в 190 г., он разбил Антиоха в битве при Магнезии. Эта битва положила мир к ногам римлян. Всего около десяти лет назад греки узнали римлян, и вот они уже владыки вселенной. Если бы во времена битвы при Каннах, когда Филипп и Антиох лелеяли честолюбивые планы, так вот, если бы в то время какой-нибудь гадатель предсказал им, что пройдет несколько лет, и они будут повиноваться безвестным западным варварам, то уж конечно, они отмахнулись бы от этого пророчества, как от пустого вздора. Ибо «римляне, — говорит Полибий, — пережили столь быструю и решительную перемену в своем положении, как ни один другой из современных народов» (VI, 1, 7). Полибий, современник и свидетель этих поразительных событий, можно сказать, так и не может опомниться от изумления: «Римляне, — пишет он, — покорили своей власти весь известный мир, а не какие-нибудь его части, и подняли свое могущество на такую высоту, которая немыслима была для предков и не будет превзойдена потомками» (I, 2, 7). С невероятной стремительностью они наносили удар за ударом и одно за другим сокрушали могущественнейшие государства — Карфаген, Македонию, царство Селевкидов. У них не было теперь соперников, все народы склонились перед великой Республикой. После победы над Селевкидами греки, уже не обинуясь, заявляют, что римляне «волею судеб получили власть над миром» (XXI, 16, 8). «Боги подчинили вашей власти все, что есть на земле», — говорят римлянам родосцы (XXI, 23, 4).

Все эти завоевания прошли под знаком Сципиона. Но Сципион был не просто великим полководцем, покорившим Риму новые земли. Он разработал план, как Рим должен властвовать над миром и каковы будут законы, которые Рим даст человечеству. Даже поверхностного взгляда довольно, чтобы разглядеть, что все мирные договоры, заключенные в то время, как две капли воды похожи друг на друга. Все они являются копиями договора с Карфагеном. Все они отражают одну политическую линию: Тит при этом ссылается на Сципиона, Сципион — на Тита. В результате этих договоров великие империи — Карфаген, Македония, держава Селевкидов — сохраняли полную внутреннюю свободу, не принимали в свои города иноземных гарнизонов, не платили дани, не меняли своей конституции, не подчинялись римскому наместнику, но сокращали до минимума свою армию и флот и фактически лишались права вести войны. Все отнятые у них территории — Ливия, Греция и Малая Азия — не становились собственностью Рима, но получали свободу и всячески укреплялись. Вместо отдельных степных лоскутных княжеств возникают Великая Ливия Масиниссы, Греция получает свободу и оберегается Римом, царство Пергам становится мощным государством.

Вместо дани побежденные империи выплачивали контрибуцию. Она рассчитана была на несколько десятилетий и должна была залечить страшные раны, нанесенные Италии Ганнибалом. Через 30–40 лет, т. е. к тому времени, когда Рим должен был окончательно оправиться, прекратился бы и приток золота из Средиземноморья.

Сципион очень обстоятельно разъяснял свои взгляды иноземным народам и обосновывал свою позицию. Во время войны с Антиохом он написал много открытых писем, которые носят характер прокламаций, где он формулирует основные принципы внешней политики Рима. Вот как Полибий пересказывает одно из них. Сципион пишет, что «римляне ни одного из наследственных царей не лишали власти, напротив, сами восстановили некоторых владык и пределы их могущества расширили. Так поступили они с Филиппом и Набисом. Что касается Набиса, то, имея возможность погубить его в конец, римляне не сделали этого, оказавши ему пощаду, хотя и тирану, и только возложили на него обычные[23] обязательства»(Polyb. XXI, 11, 4–10).

В другом письме читаем: «Мы дружественны ко всем эллинам, а так как вы отдались на нашу милость, мы постараемся сделать все возможное для вас и постоянно быть вам полезными. Мы даруем свободу вам и всем другим государствам, которые вручили себя нам, мы даем им автономию во всех делах и во всех других отношениях мы постараемся постоянно вам помогать» (Syll.3, 618). Подобные же заявления есть и в письме к колофонянам, подобные же речи говорил Сципион этолянам и афинянам в Греции{17}.

Таким образом, установился Pax Romana, римский мир. Войны между великими державами прекращались: цари их лишились клыков и когтей. Все споры решал Рим. Новые национальные государства видели в Риме своего защитника и покровителя. Замечательно, что все дела Рим старался решать в пользу слабых и обиженных. Полибий объясняет это не только интересами политики, но и национальным характером римлян (XXIV, 12, 11–12).

Конечно, планы Сципиона натыкались на сопротивление. Далеко не все мыслили так, как он. Его политические враги не были столь дальновидны и великодушны. Людей старого поколения нелегко было убедить. Но мы видим в ту эпоху множество его последователей, если так можно выразиться, целую школу. Даже грубый Маний Глабрион, благоговевший перед победителем Ганнибала, стал горячим адептом его идей. Но самым блестящим среди его учеников был, конечно, Тит. Это были люди, проникнутые одной идеей. И они осуществляли единую политику.

Как мы уже говорили, Греция в их замыслах занимала совершенно особое место, ибо все они горячо восхищались этой страной. Попытки перенести в Рим эллинскую культуру и внешнеполитические шаги были частями единого плана. Не только блистательный Тит, но и неотесанный Глабрион дает театральные игры, воздвигает статуи, а в Греции перед воинами повторяет речи, которые, должно быть, слышал от своего кумира. Он призывает бороться за свободу эллинов и говорит:

— Вам надлежит помнить, что воюете вы не только за свободу Греции, хотя и это было бы величайшей честью (sic!)… Римскому господству откроется Азия, Сирия и все богатейшие царства, простирающиеся вплоть до восхода солнца. А после, что нам помешает от Гадеса до Красного моря раздвинуть границы римской державы вплоть до Океана, что окаймляет земной круг? И весь род людской станет чтить имя римлян вслед за именами богов! Да будут души ваши достойны подобной награды (Liv. XXXVI, 17, 13–16).

Система эта вступила в действие после Магнесии. Одним словом, римляне прекращали теперь распри между царями. Однажды, узнав о войне Пергама и Вифинии, римские послы явились, чтобы окончить ее. Когда они изложили свои требования царю Вифинии, он смутился. Одни условия принимал, другие отклонял. Тогда послы, потеряв терпение, повернулись к нему спиной и пошли прочь. Царь кинулся за ними и со слезами умолял вернуться. Римляне остались непреклонными и так и не обернулись. Нужно ли говорить, что через несколько дней царь принял все их условия (Polyb. XXXIII, 12–13).

Этой удивительной политикой объясняется то восторженное почитание, которое испытывали в это время греки к римлянам. Римляне были героями дня. О них могли говорить и рассказывать непрерывно. Их имя окружено было ореолом легенд. «В поступках ваших вы преследуете совсем не такие цели, как прочие народы, — говорят им родосцы. — Так всякий другой народ поднимает войну из жажды порабощения и захвата городов, денег, кораблей. Во всем этом вы по воле богов не имеете нужды, ибо боги подчинили вашей власти все, что есть на земле… Ради освобождения эллинов вы вели войну с Филиппом, и приняли все тяготы войны. Свободу эллинов вы поставили своей целью, а она одна и ничего больше, осталась вам наградою за войну. Этому трофею вы радовались более, чем дани карфагенян, и совершенно правильно. Деньги — обычное достояние всех народов, тогда как доблесть, слава и почет — удел богов и тех людей, которые по природе своей приближаются к богам» (Polyb. XXI, 23, 2–9).

Слова эти сказаны после победы над Антиохом, и из них видно, насколько потрясли эллинов те необычные условия, которые диктовали римляне побежденным врагам. Ни территории, ни дани — все остается другим! Стоит только прочесть Полибия, чтобы увидеть, что речь родосцев — это вовсе не обычная у греков лесть. Сам Полибий, человек тончайшего ума, необыкновенной проницательности и совершенной честности, согласен с родосцами и высказывает подобные же мысли относительно римлян. «Римляне, — пишет Плутарх, — …заслужили не только похвалу, но приобрели всеобщее доверие и огромное влияние — и по справедливости. Римских магистратов не только охотно принимали, но и сами приглашали их, им вверяли судьбу не только народы и города — даже цари, обиженные другими царями, искали защиты у римлян, так что в скором времени… все стало им подвластно» (Flam. 12).

Вести об этом удивительном народе дошли до иудеев, живших на окраинах цивилизованного мира. В книге Маккавеев читаем: «Иуда услышал о славе римлян, что они могущественны и сильны, и благосклонно принимают всех, обращающихся к ним, и кто не приходил к ним, со всеми заключили они дружбу… С друзьями своими и с доверившимися им они сохраняют дружбу; и овладели царствами ближними и дальними, и все, слышавшие имя их, боялись их. Если захотят кому помочь и кого воцарить, те царствуют, а кого хотят, сменяют, и они весьма возвысились. Но при этом никто из них не возлагал на себя венца и не облекался в порфиру, чтобы возвеличиться ею… Не бывает ни зависти, ни ревности между ними» (I, 8, 1, 12–14, 16).

А теперь вернемся к другим героям нашего рассказа и посмотрим, как изменилась их жизнь в новых условиях.

Глава III. ДОМ МАКЕДОНСКИХ ЦАРЕЙ

Кто убил, не уйдет от бога.

Кто пролил кровь, того боги сыщут.

Кто неправым упился счастьем,

Косматые Эриннии

Сердце иссушат тому.

Эсхил. Орестея

Чтоб скрыть следы и чтоб достичь удачи,

Я б здесь, на этой отмели времен,

Пожертвовал загробным воздаяньем.

Но нас возмездье ждет и на земле.

Чуть жизни ты подашь урок кровавый,

Она тебе такой же даст урок.

Ты в кубок яду льешь, а справедливость

Подносит этот яд к твоим губам.

Шекспир. Макбет

Трагедии Македонии

«В царском доме македонян уже с этого времени заложено было начало тяжких бед», — пишет Полибий (XXII, 8, 1). Действительно, и страна, и царь оказались в ужасном положении. Македония была разорена, обессилена, обезлюдела из-за непрерывных войн, которые Филипп вел на протяжении 30 лет. Население сокращалось на глазах. Боеспособные мужчины были вырезаны. Везде царили бедствия и нищета. А царь с неумолимой суровостью все увеличивал и увеличивал налоги, которые и без того непосильным бременем лежали на его подданных. К тому же природная подозрительность и жестокость его с годами все усиливались. Казни следовали за казнями. Тюрьмы были переполнены политзаключенными и неоплатными должниками государства. То были дни великого террора для Македонии.

Если Филипп и всегда похож был на Грозного, то особенно он напоминает мне его в последние годы. В те годы, когда одряхлевший полубезумный Иван уже вовсе перестал отличать друзей от врагов. А между тем неприятель шел на него со всех сторон, грозя отнять последнее, а все воеводы были казнены и замучены, и некому было спасти царя и царство. В таком же положении находился и Филипп. Но ему было еще неизмеримо тяжелее. Несмотря на все беды, на все поражения, Иван все-таки оставался самодержцем и творил что хотел. У Филиппа же появился господин, и перед этим господином он должен был держать ответ. Господин этот был Рим.

Ежедневно, ежечасно римляне подвергали царя самой утонченной пытке. И по злой насмешке судьбы они даже не подозревали об этом. Более того, они еще воображали, что поступают с ним великодушно и гуманно! Они оставили его самодержцем. Но ведь во всех внешних сношениях он был поставлен под их полный контроль! И вот все соседние города и городки, племена и народцы — все те, кого он в свои золотые годы разорял, продавал, за людей-то никогда не считал, все они вдруг обрели голос и начали жаловаться Риму на его произвол. Приезжал римский уполномоченный, приезжал как власть имущий, все эти людишки кидались к нему, а царь должен был униженно оправдываться. И это он, Филипп, новый Александр, который всего 10 лет назад воображал, что мир лежит у его ног! В эти минуты Филипп был близок к сумасшествию. Представьте себе Ивана, которому запретили бы казнить изменников. А ведь Филипп подчас даже не мог казнить кого хотел. Говорят, в договоре с римлянами больше всего его возмутила статья, что он не может наказывать отпавшие от него города (Liv. XXXIX, 23, 6).

Однако он, смирясь в бессильном гневе, терпеливо год за годом сносил эту муку. По выражению одного очевидца, он напоминал хищного зверя, посаженного в клетку. Что же поддерживало его все эти годы и помогало сносить унижение? Он задумал план освобождения и мести. Он решил воевать с Римом (Polyb. XXII, 8, 10; Liv. XXXVI, 7, 12–3; XXXIX, 23, 6). Филипп был слишком умен и очень хорошо понимал, на какой отчаянно смелый шаг решается. Рим был могуч, Македония же была обескровлена. Но тут, казалось, пробудились все таланты, которыми так щедро наделила судьба Филиппа. Он творил чудеса. Он действовал с какой-то дикой энергией и упорством. Перед ним была геркулесова задача — в короткий срок поднять страну на ноги, подготовить к войне, причем действовать надо было в глубочайшей тайне, чтобы римляне ни о чем не догадались. И прежде всего нужны были деньги. Филипп стал разрабатывать заброшенные рудники, все с той же неумолимой жестокостью повышал и повышал налоги. Наконец у него скопилось довольно денег — хватило бы на жалованье 10 тысяч наемников в течение 10 лет. Он видел, что страна обезлюдела, и приказал подданным вступать в брак и рожать детей (Liv. XXXIX, 24; Plut. Paul. 8).

Но как и у царя Ивана, жизнь его была цепь непрерывных страданий и мук. Описание последних лет македонского владыки принадлежит к красивейшим страницам труда Полибия. Жизнь Филиппа он сравнивает с «Орестеей» Эсхила, трагической трилогией о преступлении и наказании, а дом его уподобляет проклятому дому Атридов, где стены, казалось, пропитаны были кровью и жил демон мщения, разжиревший от убийств. «К этому времени восходит начало ужасных бедствий… которые обрушились на царя Филиппа и на всю Македонию. Как будто настало время, когда судьба решила покарать Филиппа за бесчисленные злодеяния… Тени загубленных неотступно преследовали его день и ночь до последнего издыханья и всякий мог убедиться в справедливости изречения, что есть око правды и нам, смертным, надлежит памятовать об этом непрестанно… При виде таких несчастий и душевных мучений нельзя было не проникнуться убеждением, что какое-то божество выжидало старости Филиппа, чтобы обрушиться на него своим гневом за содеянные в прошлом преступления» (XXIII, 10, 1–3; 14).

Полибий уподобляет его великим грешникам, нарисованным Эсхилом, за которым гонятся Эринии, эти страшные чудовища, вырастающие из крови убитых. Эти Эринии помрачили разум царя. И все его замыслы, на вид разумные, оборачивались на деле страшными трагедиями. Так что невольно казалось, что подсказывают их Филиппу коварные Эринии. Прежде всего царь задумал замечательную меру для укрепления границ: грандиозное переселение народов. Для этого он решил «из главных городов побережья выселить граждан с женами и детьми и переселить их в страну, которая сейчас называется Эмафией, а раньше была Пеония», а пустые города заселить варварами-фракийцами. Можно себе представить, что творилось! Стража вламывалась в дома и гнала людей с насиженных мест. Они судорожно собирали пожитки, хватали то, что успевали взять. Они оставляли дома, землю, святыни и с плачем тянулись по дорогам. Вся Македония была на колесах. «Казалось, вся страна сделалась добычей врагов: столь велика была скорбь и смятение». Из цветущих прибрежных городов их везли в голые пустынные равнины Пеонии. Стон стоял по всей Македонии (Polyb. XXIII, 10).

То была первая трагедия.

Следующая беда была, пожалуй, еще тяжелее. Царь «почти обезумел и стал подозревать всех и вся» (Liv. XL, 3, 6). И вот он разослал всем начальникам городов письменный приказ разыскивать всех сыновей и дочерей репрессированных им македонян. Их арестовывали и казнили. Царь твердил стих поэта Стасина:

— Безумец, кто, убивши отца, оставляет в живых сыновей убитого.

(Филипп вообще чрезвычайно любил изящную словесность.)

Это был какой-то кошмар. Каждый день царь вспоминал все новые и новые свои жертвы и приказывал отыскивать их детей. Он вспоминал друзей детства, сподвижников своей блестящей юности, тех полководцев, с которыми брал города и страны, — всех тех, кого потом он замучил и умертвил. На Македонию сошел ужас. Люди разбегались кто куда и прятались (Polyb. XXIII, 10). Из всех драм, которые ежедневно разыгрывались чуть ли не в каждом македонском доме, история сохранила до нас только одну. Много лет назад Филипп истребил в Фессалониках целую семью. Остались только две сестры. Их отца и мужей казнили. Сестры нежно привязаны были друг к другу и, когда одна из них умерла, другая, Феоксена, взяла к себе ее детей, воспитывала их и любила не меньше своих родных. Время шло. У Феоксены был второй муж, дети подрастали, прошлое стало зарастать травой забвения. И вдруг пришел роковой указ. Когда Феоксена услыхала страшную весть, она, твердо и спокойно глядя в глаза мужу, объявила, что лучше собственной рукой убьет детей, чем отдаст царю на муки. Муж, у которого никто из близких не был репрессирован, в ужасе отшатнулся. Всю ночь они думали, как избежать неминучей беды. Они видели один исход — бежать в Афины. Если им удастся достигнуть этого города, они спасены. Но как бежать? Как обмануть соглядатаев царя? К утру план был готов.

Неподалеку находился маленький приморский городок Энея. Ежегодно там справлялось празднество в честь героя-основателя. В этот день в город стекались паломники из всех окрестных мест. К этим-то паломникам и присоединилась семья Феоксены. После торжественных обрядов всех гостей, как водится, пригласили на трапезу к праздничному столу. Пир продолжался добрую половину ночи. Многие уже дремали, другие отправились на покой. Встала и Феоксена с мужем. Она сказала, что им пора на корабль, дети устали и они решили затемно вернуться домой.

Они заранее наняли небольшое судно, которое стояло на якоре и ждало их. Они взошли на корабль, вышли в море и в море вдруг повернули к Афинам. Казалось, они спасены. Но вдруг поднялся сильный встречный ветер. Всю ночь беглецы отчаянно боролись со стихией. Забрезжил день, и они увидели македонское военное судно, которое быстро приближалось к ним. Муж совершенно потерял голову. Он метался по кораблю и то заклинал гребцов налечь на весла, суля неслыханные награды, то простирал руки к небесам, моля их сжалиться. Феоксена, напротив, сохраняла полное самообладание. Видя, что легкий военный корабль уже настигает их, она спокойно и уверенно достала чашу, развела в ней заранее приготовленный яд, затем вытащила кинжал и подозвала детей. Она объяснила, что ждет их, если они попадут в руки македонского царя. И предложила на выбор яд или клинок. Когда дети по очереди все до одного убили себя на ее глазах, мать столкнула их тела в море, чтобы и мертвые они не достались палачам Филиппа, и сама прыгнула следом. Муж, видя, что вся его семья истреблена, последовал за ними. Македонцы захватили пустой корабль (Liv. XL, 4).

То была вторая трагедия.

Между тем на Филиппа обрушилось новое испытание и новое унижение. Во время войны с Антиохом царь помогал римлянам. В благодарность, как мы уже говорили, римляне отменили ему контрибуцию, вернули сына, кроме того, позволили удержать ряд захваченных городов. Вот по поводу городов-то и возник на Балканах очередной конфликт. По какой-то причине царь вовсе не заключил никакого письменного договора с римлянами о том, какие точно города они ему передают. Вместо того он руководствовался устными обещаниями римских командующих. Обещания же эти были даны в разгар боевых действий, наспех и, очевидно, сформулированы крайне нечетко. Во всяком случае, сам Филипп с обидой говорил, что понял Мания Глабриона так, что ему можно захватить Ламию, но потом Маний не разрешил ему взять этот город (Liv. XXXIX, 28, 3). Официально римляне разрешили ему оставить за собой только те города Фессалии, которые он отнял у этолян, но с оговоркой — если города эти были этолийскими изначала или перешли к этолянам добровольно, а не по принуждению (Liv. XXXIX, 25, 5). Быть может, Филипп и не желал письменного соглашения. Он воспользовался ситуацией и стал стремительно расширять свою территорию. В результате он захватил значительные области Фессалии, земли афаманов, перребов, все побережье с Магнесией, Деметриадой и Долопией. Римляне не вмешивались в его дела.

Но вскоре живые подарки подняли вопль. В один прекрасный день послы их ворвались в сенат, рыдали, бросались к ногам римлян, твердя, что Филипп их тиранит, разоряет, и заклинали взять обратно. Римляне очень ласково с ними говорили, успокаивали и обещали, что пришлют комиссию, которая разберет все на месте. Тут пришла новая весть. Оказывается, царь захватил фракийское побережье с Эносом и Маронеей. Это уже было серьезно. Значит, Филипп начал все сначала, снова рвется овладеть морем и проливами, словом, возвращается 200 г., который переполошил весь мир и вызвал Македонскую войну (Liv. XXXIX, 24). Сенат был не на шутку встревожен.

Послы Филиппа возражали грекам и напоминали об услугах Филиппа римлянам. Филипп постоянно твердил об этих услугах и постоянно требовал благодарности. Но римляне не чувствовали к нему особой благодарности. Они прекрасно знали, что царь их люто ненавидит и злоумышляет против них, злоумышляет в ту самую минуту, как требует их благодарности. Они знали, что помогал он им вовсе не из дружбы: он не желал уступать Элладу своему сопернику Антиоху. Кроме того, в Риме вообще не жаловали царей. На них всегда глядели с внутренней неприязнью и подозрением. Очень многие сочувствовали Катону, который морщился при виде восточных владык, ставших теперь частыми гостями в сенате. Когда же кто-то замечал, что они достойные люди, он говорил:

— Может быть. Но по самой своей природе царь — животное плотоядное (Plut. Cat. Mai. 8)[24].

Наконец, в сенате очень сильны были эллинофилы. По сути, именно они держали в то время в руках всю восточную политику. Они указывали, что Филипп захватил свободные эллинские города, на которые отнюдь не имел права, что он обращается с ними с возмутительной жестокостью, и спрашивали, неужели римляне забудут свой долг по отношению к эллинам ради кровавого деспота.

Среди таких настроений весной 185 г. в Фессалию прибыли трое римских уполномоченных во главе с Квинтом Цецилием Метеллом, человеком очень влиятельным и уважаемым. Они были известны как эллинофилы{18}. Это не сулило ничего доброго царю: «правда Филиппа и правда греков были несовместимы»{19}. Было ясно, что все сочувствие римлян принадлежит не царю, а его жертвам. Расположились в Темпейской долине. Туда заранее съехались все эллины, хотевшие жаловаться на Филиппа. А им числа не было. И вся эта огромная пестрая толпа, состоящая из представителей племен, городов и народов, заполнила сейчас равнину. Это напоминало настоящий суд. Римляне молча заняли председательское место. Греки были обвинителями, Филипп же словно сидел на скамье подсудимых. Он тут же отметил это в сердце своем.

Вопрос был весьма сложный и весьма запутанный. Очень трудно было выяснить, по доброй ли воле примкнул к этолянам тот или иной город. Но если римляне воображали, что будет нечто вроде римского суда с правильным прением сторон, обсуждением, доказательствами и предъявлением улик, они жестоко заблуждались. Получилось что-то похожее на переговоры перед Киноскефалами. Обе стороны с остервенением набросились друг на друга и излили на голову противника целую лавину злобных и совершенно беспорядочных обвинений, судорожно припоминая все обиды и склоки за последние 15 лет. Говорили все разом, поэтому понять хоть что-нибудь было невозможно. «Вопрос, что кому принадлежит, запутали до полной неразберихи».

Сначала говорили греки. Первые ораторы еще были осмотрительны и осторожны. Они помнили, что Рим далеко, а вот Филипп-то близко. Римляне уйдут, и они горько раскаются в своих не в меру смелых речах. Поэтому говорили они робко, заискивающе. Но постепенно они все больше распалялись, забыли всякую осторожность и совершенно закусили удила. Особенно неистовствовали фессалийцы. Они кричали, что Филипп их угнетает, что города возвращает им пустыми, ограбленными и без жителей. Он не дает им рта раскрыть, не дает дышать! Они посылали послов к Титу, Освободителю, а он ловит их послов! Зачем же тогда нас освобождали, вопили они. Его надо укротить и наказать, как бешеного коня, пусть знает, кто его хозяин!

Филипп, разумеется, в долгу не остался. Он сказал, что фессалийцы опьянели от непривычной свободы и похожи на рабов, отпущенных на волю, которые дерут глотку, понося прежних хозяев.

— Но еще не закатилось мое солнце, — в бешенстве закончил он.

То была строка из Феокрита.

Начал он, по-видимому, спокойно, но закончил в полном исступлении. Страшная угроза прозвенела в его голосе. Все присутствующие это почувствовали. Греки подняли дикий шум. Римляне молчали, гневно сдвинув брови. Некоторое время ничего не слышно было в страшном гаме. Наконец крики смолкли, и Филипп продолжал. Теперь он обернулся к перребам и афаманам. Их города, сказал он, дали ему сами римляне. Если они решили забрать назад свой подарок, что ж, хорошо, но пусть помнят, что они оскорбляют верного друга ради никчемных, бесполезных и неблагодарных людей.

Суд был окончен. Римляне встали и объявили, что спорные города получают свободу, Филипп обязан вывести оттуда свои гарнизоны и оставаться в старых границах Македонии (Liv. XXXIX, 25–26). Правда, он удержал Деметриаду и большую часть морского побережья{20}.

Вторая сессия суда проходила в Фессалониках. Здесь должна была решиться судьба фракийских городов. Опять крик, гам, полная неразбериха; опять истошные призывы к римлянам. Послы Маронеи говорили, что римляне никогда не дарили их города Филиппу. Сейчас Маронея занята македонским гарнизоном, царит грубость, произвол, насилие солдат, множество людей в изгнании — словом, со всякой свободой покончено, вся надежда на римлян.

Филипп доведен был до предела. Он вдруг резко обернулся к Метеллу и сказал:

— Я хочу судиться не с маронейцами… но с вами, так как вижу, что справедливости от вас не дождешься.

Тут он напомнил, как хотел наказать македонские города, «чтобы преподать урок остальным».

— И что же? Я получил отказ.

Ему дали несколько городов.

— Но их вы тоже у меня отняли, Квинт Цецилий, несколько дней тому назад.

Он много сделал для римлян, очень много.

— Не кажется ли вам, что за такие заслуги, если не сказать больше, за такое рвение, вам следовало бы щедро вознаградить меня, расширив границы моего царства?

А вместо того у него отбирают последнее.

— Я хочу, наконец, выяснить ваше отношение ко мне. Если вы собираетесь и дальше меня преследовать, как злейшего своего врага, то продолжайте и дальше действовать в том же духе.

То ли речь царя подействовала на римлян, то ли они решили, что вопрос очень сложен, только они сказали, что необходимо поднять все старые договоры и только тогда вынести окончательное решение. Приговор, таким образом, оставался за сенатом (Liv. XXXIX, 27–28). Сенат же объявил эллинские города свободными (Polyb. XXII, 17, 1).

Филипп был вне себя. Он решил «мстить римлянам и вредить всеми возможными способами» (Polyb. XXII, 18, 8). Но до римлян добраться он не мог. А потому «гнев свой царь излил на несчастных жителей Маронеи» (XXII, 17, 11). Он отправил туда своих клевретов Ономаста и Кассандра. Ночью они ворвались в город с отрядом фракийских наемников и учинили жуткую резню. Филипп был доволен. Он немного отвел душу. Кроме того, дал грекам страшный урок, как жаловаться на него римлянам (XXII, 17, 7). Вдруг перед ним явился римский посол Аппий Клавдий. Резко и гневно он спросил, что произошло в Маронее. Царь хладнокровно отвечал, что понятия не имеет, его там и близко не было, маронейцы сами перерезали друг друга. А если Аппий не верит, он может спросить любого из жителей. Филипп отлично знал, что уж теперь-то никто не осмелиться и рта раскрыть. Аппий сухо заметил, что расспросы излишни — он и так все прекрасно знает. И потребовал, чтобы Филипп немедленно отощал в Рим Ономаста и Кассандра для выяснения всех подробностей. Филипп осекся и смешался. Наконец, он стал клясться и божиться, что услал Ономаста далеко, а Кассандра, если угодно, пришлет. Он действительно послал его в Рим, но на дорогу дал ему яду (весна 184 г.) (Polyb. XXII, 17–18).

Этот поступок окончательно вывел римлян из терпения. Они дали понять Филиппу, что если он так жаждет войны, то получит ее даже раньше, чем ему бы хотелось. Филипп действительно жаждал войны, все последние месяцы он только и делал, что к ней готовился. Но сейчас эти приготовления еще не были кончены; война означала для него неминуемую гибель. В Македонии началась паника. В этом безвыходном положении царь решил обратиться к своему сыну Деметрию.

Так началась третья, последняя трагедия, которую поставила судьба, по выражению Полибия.

Третья трагедия: царские сыновья

У Филиппа было двое сыновей — старший Персей, младший Деметрий{21}. После поражения при Киноскефалах царь должен был отдать заложником в Рим младшего, которому было всего 10 лет. Царевич прошел за триумфальной колесницей Тита — нож острый для самолюбия Филиппа. В 190 г. Деметрий наконец-то вернулся домой. Мальчик превратился в 17-летнего юношу. На македонян царевич произвел самое приятное впечатление. Он был хорош собой и держался скромно. Вскоре при дворе с удовольствием и удивлением обнаружили, что он очень образован — гораздо образованнее старшего брата, — умен и талантлив. И сердце у него как будто было доброе, не в отца. Вообще это был искренний и беззаботно веселый юноша (Polyb. XXIII, 7, 5; Plut. Arat. 54; Liv. XXXIX, 53, 1; XLI, 23, 10; Justin. XXXII, 2, 4).

Филипп гордился сыном. Деметрий был живой портрет молодого Филиппа. Глядя на него, царь видел самого себя таким, каким он был в те далекие годы, когда называл Арата отцом и слыл любимцем Эллады. Но вскоре он сделал ужасное открытие. Как говорили при дворе, «римляне отдали только тело Деметрия, душу же оставили себе». Его сын страстно, восторженно любил римлян и мог часами говорить о них с блестящими глазами. Но что уже совсем взбесило Филиппа, это то, что на место отца он поставил, оказывается… Тита Фламинина! Это уже было невыносимо! В Риме Тит опекал осиротевшего ребенка, его дом стал для царевича родным, и теперь тот обожал его (Liv. XXXIX, 47; XL, 11, 2; 5).

Этот странный мальчик, казалось, явился из другого мира. Сразу видно было, что вырос он в другой стране и в юности не дышал дворцовым воздухом. Он был простодушен и наивен, как ребенок, и абсолютно не умел скрывать свои чувства. Он мог бы, казалось, догадаться, что отец люто ненавидит римлян, что от одного слова «римляне» его трясет. Ему нужно было прятать свою дружбу с ними. Так нет же! Он будто нарочно выставлял ее напоказ, доводя отца до белого каления. Кажется, придворная жизнь была не по нраву римскому воспитаннику. Он, по-видимому, тосковал и изливал душу в письмах к тамошним друзьям, в первую очередь, конечно, к Титу. И это опять-таки очень не нравилось отцу.

Во дворце разыгрывались поистине удивительные сцены. К Филиппу теперь часто являлись его мучители, римские уполномоченные. При виде них он менялся в лице и делал огромные усилия, чтобы сдержать клокотавшую в груди ярость. И вдруг открывалась дверь, и вбегал счастливый, оживленный Деметрий. С сияющим лицом протягивал он римлянам обе руки и потом буквально переселялся к ним, так что до отъезда гостей царь его больше не видел (Liv. XXXIX, 53). В такие дни Филипп бывал вне себя. Он ломал голову над тем, как вырвать римлян из сердца сына. Но сейчас, когда пришла беда, царь решил, что спасти его может один Деметрий. Филипп призвал к себе сына и велел ехать к своим римлянам, попытаться оправдать его в их глазах и отвратить от Македонии неминуемую войну. Деметрий ушам не верил от счастья. Неужели отец, который прежде и слышать не хотел о Риме, сам отправляет его туда? Неужели сбылась его мечта?

У него прямо крылья выросли. На радостях он даже не обратил внимания на то, что отец, как водится, окружил его шпионами, что с ним едут Апеллес и Филокл, лучшие советчики отца, которые будут доносить о каждом его шаге. До того ли ему было? Ведь он ехал в Рим! Очутившись в своем любимом Риме, он забыл обо всем на свете, полетел с визитами к друзьям и знакомым и, конечно, в первую очередь к Титу. Наконец настал день, когда надо было идти в сенат. Деметрий чувствовал приятное волнение. Римляне приняли его очень ласково. Консул ввел его в Курию. После этого одно за другим стали входить греческие посольства с жалобами на Филиппа. Боже! Им не было числа. Пришли иллирийцы, пришли фессалийцы, пришли нерребы, пришли афаманы, пришли эпироты. Приходили послы от целых народов и от каждой общины этих народов. Они шли и шли нескончаемым потоком. Одни говорили, что Филипп угнал у них скот, другие говорили, что Филипп угнал людей, третьи, что Филипп отнял их землю, четвертые, что Филипп неправедно судил…

У несчастного Деметрия голова пошла кругом. Он не мог не только ответить на обвинения, но даже запомнить их. С тоской обводил он глазами сенат. Правда, римляне ему ободряюще улыбались, но он вконец потерялся и лепетал какой-то вздор. Наконец, сенаторы устали слушать лепет Деметрия. Они понимали, что ничего путного все равно не услышат. Им было куда интереснее узнать, что ответил бы его отец. Консул очень ласково спросил царевича, нет ли у него какой-нибудь памятной записки от отца. Деметрий радостно закивал и протянул консулу маленькое письмецо, о котором совсем забыл. Консул тогда предложил ему в ответ на каждое обвинение читать отрывок из письма.

Бедный Деметрий! Ничего хуже нельзя было придумать. Все письмо состояло из самых резких и язвительных упреков римлянам. Каждый абзац начинался с очередного ругательства. Деметрий сгорал от стыда. Но эта тягостная сцена получила совершенно неожиданный финал. Сенаторы объявили, что совершенно верят Деметрию. Если он ручается за отца, ручается, что он выполнит все требования и загладит все несправедливости, с них довольно его слова. Только пусть Филипп помнит — простили его ради сына[25] (Polyb. XXII, 18, 10; XXIII, 2) (184 г.).

Кто виноват был в происшедшем конфузе? Думаю, они оба, и отец, и сын. Филипп должен был дать Деметрию самые четкие и подробные указания, как держать себя и что отвечать каждому обвинителю. А он не пожелал ввести его в курс дела. А Деметрий так закружился в Риме, что даже не удосужился заглянуть в памятную записку отца, даже вовсе забыл о ней. Наверно, он, как и многие гости с Балкан, рассчитывал, что за него все сделает Тит. Но Тит был признанным заступником Эллады, значит, никак не мог выступить защитником Македонии против обвинений эллинов.

Но, слава богу, все кончилось отлично. Деметрий был на седьмом небе и постарался, насколько возможно, продлить приятный визит. На родине его встретили чуть ли не с цветами, называли спасителем, ибо македонцы «ждали с минуты на минуту, что козни Филиппа втянут их в войну с римлянами» (Polyb. XXIII, 7, 1–4). Деметрий продолжал витать в облаках, но во дворце его быстро сбросили с небес на землю. Отец и брат встретили его зловещим молчанием. Это было уже обидно. А он-то всю дорогу мечтал, как они будут благодарить его и восхищаться тем, как хорошо он исполнил отцовское поручение. Филипп был в бешенстве — его простили, видите ли, только ради этого мальчишки Деметрия! (Polyb. XXIII, 7). Но хуже всего дело обстояло с Персеем.

Старший сын Филиппа не блистал ни особыми талантами, ни образованием. Кроме того, он был незаконный сын. Его мать была какая-то весьма легкого поведения девица, так что злые языки говорили, что многие могли претендовать на честь называться его отцом. Как шекспировский Эдмунд, Персей негодовал на судьбу и, конечно, не испытывал никакой нежности к своему брату. Ему вечно чудилось, что за его спиной шепчутся, хихикают, говорят, что он вовсе не похож на царского сына, что это ублюдок, рожденный шлюхой (Liv. XXXIX, 53у 3; XL, 9, 2){22}. Думаю, он вздохнул с облегчением, когда брата увезли заложником в Рим. Но вот он явился снова, притом такой яркий, такой талантливый, окруженный восторженным вниманием придворных. Вот тогда-то Персей его возненавидел, но возненавидел тихо. Но теперь, когда брат приехал в блестящем ореоле спасителя отечества, когда он увидал, как вокруг него толпится народ, и услыхал, как любят его римляне, он испугался. «Персей, который не только не пользовался той любовью римлян, как его брат, но был много ниже его во всех отношениях — и способностями и образованием, был страшно раздражен». Но самое главное — он боялся, что, невзирая на его первородство, его могут отстранить от власти (Polyb. XXIII, 7, 5). И что римляне могут передать трон своему любимцу.

Были ли хоть какие-нибудь основания для этих страхов? Ливий передает, будто подобные разговоры действительно велись в народе и македонцы хотели, чтобы царем стал приятный им Деметрий, который к тому же так дружен с римлянами (Liv. XXXIX, 53, 3–4). Но если даже и правда были такие разговоры, они не имели никакого значения. Македония, слава богу, не демократия и мнение народа никто не собирался спрашивать. Важнее как будто другой факт. Полибий передает, что такая идея пришла Титу и он даже поведал о ней своему питомцу. Тит обожал интриги. Поэтому очень возможно, что в его изобретательной голове действительно родилась эта светлая мысль. Возможно также, что он кружил голову своему питомцу радужными надеждами. Но когда молодой царевич вернулся во дворец, надежды эти обуглились и стали пеплом, как яркие бабочки с блестящими крыльями, которые подлетают слишком близко к огню.

Римляне не могли столь грубо вмешиваться во внутренние дела Македонии и не могли заставить царя мимо обычая передать престол младшему сыну (Liv. XL, 9). Ни при жизни Филиппа, ни сразу после его смерти они не сделали ни единой попытки отстранить неприятного им Персея, хотя, как увидим, у них несколько раз был для этого превосходный повод. И Деметрий не сделал ни единой попытки в этом направлении. Но Персей был трус всегда, всю жизнь. Это-то впоследствии его и погубило. Он испугался и решил, что у него один выход — убить брата. Но он вовсе не собирался прибегать к кинжалу или яду. В его руках было гораздо более безопасное и надежное оружье — донос. Этот способ удивительно согласовывался с его характером и темпераментом. Одним талантом он обладал несомненно. Это был настоящий виртуоз по части придворных интриг. Персей теперь непрерывно плел тончайшую паутину и постепенно опутал ею брата с ног до головы. Он подкупал ближайших к нему людей, он окружал его шпионами, он переманивал на свою сторону все новых и новых влиятельных вельмож. Театральной сценой для него не раз служил пиршественный зал.

У македонцев вообще в крови была страсть к вину. Рассказывают, что даже днем можно встретить пьяного македонца, с недоверием говорит Полибий (VIII, 11, 4). Пиры же македонских царей давно стали притчей во языцах. Их сравнивали с пиршеством чудовищных кентавров. Эти пиры длились много часов и превращались в какую-то дикую оргию. Иногда разгоряченные сотрапезники устраивали настоящие побоища и между столами проносились кубки и чаши (VIII, 11, 13; V, 15, 2–4). Отец Александра Македонского, знаменитый Филипп, был нрава веселого. Однажды он справлял очередную свадьбу при жизни жены Олимпиады, матери Александра. Дядя невесты напился до того, что поднял тост за то, чтобы у царя наконец-то родился законный наследник. Взбешенный Александр схватил тяжелую чашу и запустил ею в оратора. Филипп в гневе вскочил, обнажил меч и кинулся на сына. Но неожиданно упал наземь и более не двигался (Plut. Alex., 9). Сам Александр на таком же пире убил лучшего друга. Однажды среди сотрапезников оказались греки. Александр поймал их полный ужаса и недоумения взгляд и с усмешкой сказал:

— Не кажется ли вам, что эллины прогуливаются среди македонцев, словно полубоги среди зверей? (Plut. Alex., 51).

Но никто из македонских царей, кажется, не предавался настолько пьянству и разврату, как наш Филипп. Эта-то атмосфера пьянства и порока окружала теперь Деметрия. Судя по всему, он не отставал от других и вел себя как истый македонец. И вот на пирах Персей ставил брату самую простую ловушку, в которую тот неизменно попадался. Кто-нибудь из его тайных сообщников заводил разговор о римлянах. И сейчас же, словно по мановению палочки незримого дирижера, весь хор придворных льстецов начинал дружно поносить их. Царедворцы изощрялись в остроумии, высмеивая нравы и обычаи римлян, их одежду, их жалкий неказистый город, высмеивали и всех известных им римлян поименно. Филипп желчно улыбался. Деметрий мгновенно вспыхивал и кидался защищать своих друзей (Liv. XL, 5). А наутро Персей нашептывал отцу, что брат замыслил дурное, что он любит одних только римлян, что с их помощью он надеется свергнуть Филиппа, что его давно уже называют царем при живом отце. «Такие речи тревожили больной ум старика, и он впитывал их душою» (Liv. XL, 11, 4; 5, 14). Деметрий все еще ни о чем не подозревал, когда произошла совсем уж безобразная сцена, резко изменившая всю его жизнь (182 г.).

Был у македонцев один торжественный праздник. Он включал в себя очищение войска и оружия, парад и потешную битву. На параде, блистая оружием, прошла фаланга. Впереди был сам Филипп, бок о бок с ним его сыновья. Старшему шел 30-й год, младшему исполнилось 25 лет. Оба были статны и красивы, и людям, которые не знали, что происходит в царской семье, казалось, что они видят счастливого отца, окруженного счастливыми детьми (Liv. XL, 6, 4). Затем войско разделилось — половиной командовал Персей, половиной — Деметрий. Случилось так, что в этом шуточном сражении Деметрий одержал такую полную, такую сокрушительную победу, что друзья Персея почувствовали даже обиду. Но сам Персей, казалось, был чем-то доволен и загадочно улыбался. Деметрий же ликовал и радовался, как ребенок. Ему ужасно хотелось помириться с братом и заставить и его смеяться и веселиться. Он пригласил Персея вместе отпраздновать этот день. Но тот наотрез отказался и ушел к себе. Каждый царевич устроил свой особый пир.

Деметрий беззаботно веселился. Тем временем после весьма обильных возлияний кто-то из его собутыльников обнаружил в зале шпионов Персея. На них набросились с возмущенными криками и порядком намяли им бока. Деметрий и его друзья были уже в таком состоянии, что этого даже не заметили. В середине ночи царевичу вдруг ударило в голову идти к брату мириться. Вся компания поднялась и с шумом и криками двинулась к Персею. Но двери оказались запертыми. Все ужасно рассердились и разочаровались. Вопили, барабанили в дверь — никакого ответа. Тогда они, пошатываясь, побрели обратно кончать попойку.

Пили и у Персея. Но один человек не пил или пил мало. То был сам Персей. Ему необходимо было сохранить свежую голову. Утром чем свет он ворвался к отцу с криком, что брат ночью хотел его убить. Конечно, тут же послали за Деметрием. Тот спал мертвым сном. Его вытащили из постели и привели к отцу. Деметрий ровно ничего не понимал. Он увидел отца, который с нахмуренным лицом шагал взад и вперед по галерее, и брата, стоявшего поодаль. Когда вошел Деметрий, отец сел и велел Персею говорить.

Персей произнес заранее составленную и заученную обвинительную речь. Он говорил, что брат пытался его убить. Сначала пригласил его на пир, а когда он благоразумно отказался, хотел силой ворваться в его комнаты. Как доказательство фигурировал и случай со шпионами. Действует же так Деметрий по наущению римлян, и особенно Тита, которого прямо считает теперь своим отцом. Римляне хотят устранить его, Персея, за преданность делу Филиппа. Он намекнул далее, что и Филипп вскоре последует за старшим сыном. Кончил он патетической жалобой:

— Ни в гостях, ни дома не избежать мне опасности. Куда же деться? Только богов, только тебя, отец, я всегда почитал. У римлян не могу искать убежища: они ненавидят меня, потому что я скорблю о причиненных тебе обидах.

То был мастерски рассчитанный удар. Он должен был ранить Филиппа в самое уязвимое место.

Деметрий стоял растерянный, ошеломленный под этим градом обвинений. Наконец он с возмущением воскликнул, что все это от начала и до конца — низкая ложь. Римляне никогда не стали бы требовать от него подобной подлости. Если они его любят, так потому, что считают честным. И неужели можно даже помыслить, чтобы такой человек, как Тит, мог толкнуть его на братоубийство! (Liv. XL, 6–16). Поистине, нельзя было придумать более неудачной защиты. Вместо оправданий он опять хвалил своих римлян!

С ужасом глядел на них Филипп. Впервые он осознал всю меру обрушившегося на него горя. Два его сына готовы перерезать друг другу горло! Он начал говорить. Он пытался усовестить безумцев, он приводил примеры из так любимых им трагедий, из мифов, из реальной жизни. И все они показывали, сколь гибельна бывает вражда между братьями. Но, взглянув еще раз на обоих, он понял, как далеки от них его речи.

— Вы слышали мои рассказы и не только не вняли им, но, как я вижу, наперекор моим внушениям еще обострили взаимную вражду, — в отчаянии закончил он (Polyb. XXIII, 11).

Он понял все свое бессилие. Впервые в жизни. Теперь он «день и ночь терзался мыслями о том, которого из двух сыновей обречь на смерть, от которого он должен опасаться больших козней в последующей жизни и насильственного конца в старости» (Polyb. XXIII, 13). А тем временем под влиянием нашептывания Персея он все больше отдалял от себя младшего сына. Тот жил теперь во дворце как чужой.

Деметрий только сейчас стал понимать свое положение. Он, конечно, и раньше замечал неприязнь к себе брата, но думал, что тот просто дуется и, если поговорить с ним весело и добродушно, его гнев остынет. Он думал, что и отец может их помирить и вступиться за него. Теперь он стал смутно догадываться, что ему угрожает. Он понял, что окружен шпионами, с ног до головы опутан сетями интриг (Liv. XL, 14, 6; 20, 5; 7, 5). Он увидел вдруг, что он «затравлен, одинок, беспомощен» (Liv. XL, 12). Он стал замечать, что люди его сторонятся, что отцовские друзья от него отвернулись. Не знаю, понимал ли он, что они смотрят на него как на обреченного и спешат отречься, чтобы не разделить его участь. Во дворце ему сделалось жутко. Теперь он как огня боялся произносить даже слово «римляне». Он дал знать тамошним друзьям, чтобы они больше ему не писали — их письма могут дорого ему стоить (Liv. XL, 20, 5). Так он лишил себя последней радости, беседы с друзьями с воли. Лишил себя и возможности получить совет и поддержку. Он знал, что Тит продолжает переписку с Филиппом, наверно, для того, чтобы узнать хоть что-нибудь о нем. Но, увидав в руках отца письмо, написанное таким знакомым почерком, со знакомой печатью, он не осмеливался даже спросить, о чем пишет Тит и передает ли ему что-нибудь.

Положение осложнялось тем, что Филипп продолжал тайно готовиться к войне с Римом. Персей был соучастником всех планов отца, от Деметрия их тщательно скрывали. А Персей все продолжал нашептывать на брата. Однажды, видя, что отец доволен успешным ходом их тайных дел, он со вздохом сказал:

— Что в том пользы?.. Мы держим у себя, я не хочу сказать изменника, но во всяком случае шпиона (Liv. XL, 5, 9–12).

Однажды Деметрия как-то уж совсем бесцеремонно устранили от участия в походе. Ему было очень обидно. Отец отослал его, а проводить и охранять поручил своему вассалу Дидасу, правителю Пеонии. Деметрий был очень грустен. Его спутник ласково с ним заговорил. В его голосе слышалось сочувствие и жалость. Деметрий был так одинок, он сразу потянулся к новому другу и рассказал о своих обидах. Дидас был глубоко возмущен бездушием его брата и отца и горячо утешал царевича. Деметрий подумал, что боги сжалились над ним и послали Дидаса. Он открыл новому другу душу — он задумал бежать к римлянам, а сделать это возможно было только через страну Дидаса. Увы! Новый друг был шпионом, которому поручено было вкрасться в доверие Деметрия и выведать его планы.

К Филиппу полетело известие, что сын задумал бежать к его злейшим врагам. Царь еще колебался, когда ему принесли письмо. Письмо было от Квинктия с его подписью и печатью. Тит был явно ужасно смущен и обеспокоен. Письмо было какое-то неловкое и извиняющееся. Римлянин просил не сердиться на Деметрия, если жажда власти толкнула его на неверный шаг. Он, Тит, ручается головой, что Деметрий никогда не посягнет на жизнь своих близких. Словом, было ясно: Титу стало известно, что его питомец разоблачен, и он изворачивался, как мог, чтобы его спасти. Немедленно схватили Геродора, самого преданного друга Деметрия. От него потребовали рассказать об измене Деметрия. Геродор отвечал, что Деметрий не изменник. Его стали пытать. Он умер на пытке, но не сказал ни слова. Но его верность и мужество не спасли царевича. Отец отдал приказ его умертвить.

Деметрий ничего не знал о судьбе Геродора. Между тем Дидас пригласил его в гости. На пиру ему дали яд. Выпив чашу, Деметрий сразу почувствовал себя плохо и догадался, что отравлен. Он встал, с трудом добрался до своей комнаты и упал на кровать. Начались страшные боли. В полубреду он все время говорил об отце и брате. К нему вошли двое убийц, накинули ему на голову одеяло и задушили его. Ему было 27 лет (180 г.) (Liv. XL, 21–24){23}.

С этого дня мрак, окутывавший душу Филиппа, стал еще чернее. И тут последовало самое страшное открытие. Филипп узнал, что царевич был невинен. Он обнаружил, что письмо Тита, из-за которого он обрек сына на смерть, было подложным. Филипп проклинал свою слепоту. Как он мог поверить, что Тит, которого он знал очень хорошо, написал такое идиотское письмо?! Теперь царь без труда размотал весь клубок интриги и понял, что нить ведет к старшему сыну. Он возненавидел Персея. Он убил бы его, если бы мог. Но было уже поздно. Персей забрал огромную власть. Филипп мечтал хотя бы лишить убийцу наследства и передать трон дальнему родственнику. Примерно через год после гибели Деметрия он заболел. Умирал он тяжело, в мучениях. Кое-кто подозревал, что он отравлен сыном. Дело в том, что личный врач царя, дежуривший у постели умирающего, был подкуплен Персеем. На смертном одре больной вызвал к себе родственника, которого хотел видеть царем. Он надеялся, что благословение умирающего монарха будет решающим для македонцев. Но он опоздал. Вскоре во все концы Македонии скакали гонцы с вестью, что Филипп умер и на престол взошел новый царь Персей (179 г.) (Liv. XL, 55–56).

Глава IV. ПОСЛЕДНИЙ ЭЛЛИН

Положение в Элладе

Вернемся теперь в Грецию. В Пелопоннесе как будто водворилось спокойствие. Только в Этолии продолжалась война. Все усилия этолийских заступников были напрасны. Сам Сципион тщетно ходатайствовал о мире. Случилось то, о чем предупреждал этолян Тит. Римлян нелегко было вывести из себя, особенно, если их противник был слабее. Это-то и обманывало многих, тем более таких наглых людей, как этоляне. Зато никому нельзя было пожелать иметь дело с разгневанными римлянами.

Теперь, когда друг этолян Антиох бросил их на произвол судьбы, их главным заступником и покровителем стал, как это ни парадоксально, Тит Фламинин. Он отчаянно бился за этолян в сенате. Но даже он не мог ничего сделать. Сенаторы уже составили себе мнение об этолянах как о дерзких разбойниках, причем составили на основании писем самого Тита. Потом эти этоляне предали их и заключили союз с Ганнибалом и Антиохом, злейшими врагами Рима. И теперь сенаторы и слышать не хотели об этом народе.

Из Этолии в Рим шли посольства за посольством и униженно молили о прощении. В сенат их водил Тит. Один раз с очередным посольством случилось забавное и грустное приключение. Оно настолько ярко характеризует тогдашнюю Грецию, что я не могу не рассказать о нем. Возглавляли посольство наши старые знакомцы — Фенея и красноречивый Александр, который так отличился на переговорах с Филиппом. Но до Рима они не доехали. По дороге их похитили эпироты и потребовали выкупа. Сначала они хотели по пять талантов с человека, но потом сбавили цену до трех. «Всем пленникам, кроме Александра, эта сумма не показалась чрезмерной, и они готовы были уплатить ее, ибо жизнью дорожили больше всего». Но старик Александр был тверд, как алмаз. Это был один из самых богатых людей Греции. Он наотрез отказался и решительно заявил, что заплатит один талант, да и это много. «Мне даже кажется, что он скорее расстался бы с жизнью, чем заплатил три таланта», — говорит Полибий. Бедный старик потерял аппетит, потерял сон. Ночью он ворочался и охал, представляя, что придется расстаться с талантом.

Кончилось все неожиданно. Римляне хватились посольства и спросили, почему оно так запоздало. Греки хладнокровно отвечали, что послов похитили по дороге — дело житейское и волноваться не стоит. Но римляне взглянули на это по-другому. Они отправили эпиротам письмо, требуя, чтобы те немедленно выпустили этолян. Эпироты поняли, что на сей раз римляне не шутят, и немедленно отпустили пленников. Выиграл один Александр. Единственный из всех, он так и не заплатил ни гроша (Polyb. XXI, 26).

В конце концов, благодаря помощи красноречивых афинян и заступничеству благородного Лепида римлян удалось склонить к миру. Условия его показались этолянам неожиданно мягкими: мир был «благоприятнее, чем они ожидали». Они полностью сохраняли внутреннюю свободу, но во внешней политике зависели от Рима (Polyb. XXI, 30, 1–10){24}.

Несмотря на эту удачу, этоляне заскучали и впали в глубокую депрессию. Эта пресная жизнь была им не по нраву. Они «имели обыкновение добывать себе средства к жизни грабежом и насилиями, пока была возможность обижать и грабить эллинов, этоляне этим способом добывали свои средства, ибо на каждую страну смотрели как на неприятельскую. Потом, когда блюстителями Эллады стали римляне и расхищать чужое добро не дозволялось, они обратили силы друг против друга». У них начались мятежи, раздоры, революция и резня (Polyb. XXX, 11, 1–5).

Соседи этолян, ахейцы, менее всего склонны были им сочувствовать. Они радовались, что римляне укротили этих разбойников. Сейчас положение союза было лучше, чем когда-либо. Почти весь Пелопоннес объединился под их властью. Тит вернул им вожделенный Акрокоринф. Казалось, сбываются мечты Арата.

В то время у них появился новый руководитель, притом человек необыкновенный, слава о котором облетела всю Грецию. То был Филопемен, сын Кравгида, из Мегалополя.

Любимец ахейцев

Филопемена римляне называли Последний эллин. Это имя осталось за ним в веках. После его смерти, говорит Павсаний, Эллада перестала быть матерью героев. Мильтиад, победитель персов, был первым, Филопемен — последним (VIII, 52, 1). А Плутарх прибавляет, что подобно тому, как мать особенно любит позднего ребенка, который, как она знает, будет последним, так и Эллада совершенно особенной любовью любила Филопемена (Philop. 1). И действительно, Филопемен словно вступил в свой измельчавший век — наглый век, как называет его Моммзен, из великого прошлого и казался равным тем светлым и славным героям, которые некогда населяли Элладу.

Филопемен родился в 253 г. Он происходил из знатного аркадского рода и получил прекрасное воспитание, обычное среди молодежи из хороших фамилий. Но он резко отличался от своих сверстников. В то время как по всей Греции распространилась пагубная роскошь, когда ахейские юноши рядились в золото и пурпур, Филопемен являл пример удивительной скромности и простоты. Жил он в маленьком домике, одевался просто, почти бедно, и ел самую простую пищу. Образцом себе он взял Эпаминонда, о котором рассказывали, что у него «был один-единственный, да и то поношенный плащ. Если его приходилось отдавать валяльщику, Эпаминонд сидел дома» (Ael. Var. V, 25).

Он не увлекался спортом, как все знатные юноши, вместо того он укреплял тело ежедневными сельскими работами. Часто можно было видеть, как он весь в поту, с почерневшим от солнца лицом не покладая рук работает вместе с виноградарями, а потом ложится отдыхать тут же на соломе (Philop. 3–4; Polyb. X, 22, 5; XI, 10, 3–4).

Филопемен был мил и прост в обращении. Это хорошо видно из одного рассказа. Он был очень некрасив, как с грустью отмечали греки. Однажды он собирался остановиться в каком-то мегарском доме. Хозяйка, узнав об этом, пришла в страшное волнение: вот-вот должен был прийти сам стратег Ахейского союза, а между тем у нее ничего еще не было готово, а мужа ее, как на зло, не случилось дома. Пока она металась, не зная, за что схватиться, вошел сам Филопемен, как всегда, без свиты, в простом военном плаще. Думая, что это кто-то из спутников Филопемена и мысли не допуская, что перед ней сам стратег, женщина кинулась к нему, умоляя помочь приготовить обед. Стратег немедленно скинул плащ и принялся рубить дрова. За этим занятием его и застал, вернувшись, хозяин дома. Он обомлел, увидев это странное зрелище.

— Что это значит, Филопемен? — воскликнул он.

— Только то, — отвечал стратег на дорическом наречии, — что я плачусь за скверную наружность (Plut. ibid. 2).

Кроме того, глава ахейцев прославился изумительной, просто невероятной честностью. Он — вещь неслыханная среди тогдашних греков! — не брал взяток.

В жизни Филопемена была одна огромная всепожирающая страсть. Ради нее он готов был забыть родину, близких, отдать все деньги, самый дом. Страсть эта была война. Он думал только о войне, говорил только о войне, читал книги только о войне. Даже у Гомера он любил только сцены битв. Он никогда не расставался с двумя книгами — «Тактикой» Евангела и историей походов Александра. Мысли его постоянно были на поле боя. Когда он гулял с друзьями, стоило им набрести на широкий луг или тесное ущелье или увидеть бурную реку, как Филопемен оживлялся и начинал задавать окружающим задачи: как бы они расположили здесь конницу, как форсировали эту реку в виду неприятеля, как бы овладели тесниной, если враг уже занял вон тот холм. На тех же, кто не занимался военным делом, он смотрел как на бездельников (Plut. Philop. 4).

Этот скромно, почти бедно одетый человек, с полным равнодушием относившийся к одежде и пище, до страсти любил пышные доспехи, не мог глаз оторвать от блестящих поножей и ярких султанов. Все свои деньги он тратил на дорогое оружие (Plut. Philop. 4; Liv. XXXV, 28).

С юности Филопемен отличался в битвах, поражая всех своим мужеством и даром полководца. В 207 г. ахейцы выбрали его начальником конницы. В этот год он провел великое преобразование — реформировал слабую ахейскую армию. Пехотинцев он заставил бросить свои допотопные копья и научил их биться македонскими сариссами. Всадники же под его руководством должны были непрерывно упражняться. То были знатные юноши, изнеженные и порядком избалованные. Тяготы военной службы их пугали. Они блистали своими нарядами, а стол их поражал не только изысканностью блюд, но и дорогой посудой. С такими-то людьми имел дело Филопемен. И что же? В короткий срок пыл его зажег ахейцев. Он «вдохнул в воинов жажду успеха». Они верили ему, словно божеству. Нередко другие ораторы произносили длинные, убедительные и красивые речи, но стоило Филопемену сказать несколько слов — а говорил он коротко и просто, без всяких риторических прикрас — и слушатели разом бывали покорены.

Красиво одеваться, внушал Филопемен, прилично женщине, да и то не особенно скромной, но роскошь и изысканность доспехов отличает достойных мужчин. Вот почему надо больше следить за тем, чтобы поножи блестели и красиво облегали ногу, чем за изяществом сандалий. Теперь ахейцы продавали дорогие чаши и красивые плащи и покупали поножи и шлемы. А увидав нарядно одетого франта, они показывали на него пальцем и прогоняли с собраний (Polyb. XI, 9–12; X, 22, 7; Plut. Philop. 9).

Ахейская армия сделалась самой мощной в Элладе. Их вождь также не знал себе равных. Блестящий полководец, он часто бился как простой воин и являл чудеса храбрости. В одной битве он был ранен навылет. Копье пронзило оба его бедра, и он оказался нанизан на пику. В нетерпении он попытался было вытащить копье. Но с одной стороны не пускал наконечник, с другой — ременная петля. И тогда Филопемен, не обращая внимания на адскую боль, переломил древко посредине, вытащил оба обломка и снова ринулся в бой (Plut. Philop. 6). Своей рукой сразил он спартанского тирана Маханида, которого узнал по багряному плащу. Вообще в битвах Филопемен, подобно гомеровским героям, «многим сокрушил колени и сердце».

Слава его доходила до небес. На Немейских играх он показал всей Элладе свою гордость, ахейское войско, блиставшее красотой вооружения и послушное каждому знаку полководца. Когда Филопемен входил в театр, все вставали и разражались аплодисментами. Рассказывают, что Филипп, узнав о новом герое, пытался его отравить. Но, казалось, какое-то божество хранило Филопемена. Он счастливо избежал яда, и слава его заблистала еще ярче, если возможно (Plut. Philop. 11–12). Но карьера его в Пелопоннесе неожиданно прервалась.

Филопемен, как истинный аркадец, главным врагом считал Спарту. Маханида он поверг, но на смену ему пришел еще более жестокий и сильный тиран Набис. Филопемену удалось отнять у него захваченную им Мессену и даже как будто разбить его в нескольких битвах. Но в целом Набис оставался неодолим и по-прежнему был грозой Пелопоннеса. И вдруг в самый разгар военных действий Филопемен все бросил и уехал наемником на Крит. Мегалополь он оставил в самом отчаянном положении, осажденным спартанцами. Сограждане пришли в такую ярость, что хотели приговорить его к изгнанию. К ним срочно послан был от союза стратег Аристен и насилу утишил их гнев. А Филопемен, узнав об этом, в отместку поднял против родного города пригородные общины (Plut. ibid. 13).

Поклонники Последнего эллина с недоумением останавливаются перед этим событием. Как мог Филопемен в самую трудную минуту покинуть родину? И как мог он столь недостойно сводить счеты с родным городом? Дело, вероятно, в том, что Филопемен был не просто смелый воин. Он сделал войну своей профессией. Война интересовала его сама по себе, и подчас он вовсе не думал о цели. На Крите ему предложили захватывающе интересную работу. Мог ли он отказаться? Критяне считались самыми коварными людьми на свете и непревзойденными мастерами во всяческих хитростях, кознях и ловушках. Этим-то и была интересна война с ними. Филопемен досконально изучил все их приемы и стал бороться с критянами «их же средствами — обманами, хитростью, воровскими уловками, засадами». И достиг таких успехов, что критяне казались рядом с ним просто мальчишками (Plut. ibid. 13).

Что же до недостойной вражды с Мегалополем, то даже почитатели знаменитого героя отмечают одну его черту. Филопемен, как известно, всю жизнь стремился походить на Эпаминонда, и это отчасти ему удалось. Но в одном он резко отличался от великого фиванца. Эпаминонд был мягок и великодушен даже с врагами. Филопемен же — суров, гневлив и очень злопамятен. Плутарх даже называет его жестоким (Plut. Flam. 22; Paus. VIII, 49, 3). С годами нрав его становился все круче. Наложила на него отпечаток и долгая служба наемником и участие в сражениях, которые велись «самыми свирепыми из воинов — наемными солдатами… людьми, в силу своей профессии свыкшимися со всеми жестокостями беспощадной, кровавой битвы и не имеющими ни капли патриотизма или романтического духа рыцарства»[26].

Ахейцы, несмотря ни на что, по-прежнему любили Филопемена и ждали его. Но только через пять или шесть лет, когда шла война против Набиса, Последний эллин вернулся на родину (195 г.). Филопемен не узнал Пелопоннеса. С недоумением осматривался он кругом. Все совершенно переменилось. Когда он уезжал, ахейцы подчинялись Филиппу, римляне же были их врагами, он сам некогда воевал с ними. Ныне же великая Македония, наводившая ужас на Грецию, была разбита римлянами, которые сделались лучшими друзьями ахейцев. Филопемену торжественно представили молодого римлянина — он был лет на двадцать моложе самого Филопемена — и объяснили, что это их спаситель и освободитель Тит. Филопемен с изумлением видел повсюду храмы и портики с именами Тита и слышал, как ему поют пеан. Когда же этот молодой человек входил в театр или появлялся на площади, народ разражался бурей восторгов.

Титу, в свою очередь, представили пожилого человека в потертом плаще с безобразным лицом и сказали, что это любимец ахейцев Филопемен. Новые знакомые взглянули друг на друга и сразу почувствовали резкую антипатию. Чем объяснить эту неприязнь? Плутарх думает, что дело тут во взаимном соперничестве. Титу не нравилось, говорит он, что Филопемена эллины приветствуют чуть ли не так же восторженно, как его самого. Уж конечно, Титу это нравиться не могло. Он относился к своей славе очень ревниво. Его возмущала одна мысль, что Филопемена и вообще кого бы то ни было греки могут сравнить с ним. Думаю, что и Филопемен возмущался не меньше, видя, что в его отсутствие к нему охладели и носят на руках какого-то римского варвара.

И все-таки мне кажется, что нельзя объяснить эту многолетнюю упорную неприязнь одними уколами мелкого тщеславия. С другой стороны, мы не слышим и о какой-нибудь крупной ссоре или обиде, которая могла бы положить начало этой вражде. Что-то, верно, было в характере каждого из них, совершенно невыносимое для другого. Тит был честолюбив, говорит Плутарх, Филопемен упрям; Тит вспыльчив, Филопемен злопамятен (Plut. Flam. 22). Очень неудачное сочетание! В гневе Тит мог задеть Филопемена, затем остывал, но Филопемен уже не прощал обиду. Насмешливый римлянин прибег к своему обычному оружию и стал подшучивать над ахейским стратегом. Опасная игра, если вспомнить крутой и тяжелый нрав Филопемена! Тот кипел от негодования. Очень не нравилась ему также новая привычка греков по всякому поводу советоваться со своим Освободителем. Оба и не думали скрывать свои чувства и прятать их под лицемерной маской светских приличий. И вскоре и Греции и Италии стало известно, что Филопемен и Тит терпеть друг друга не могут. И если Тит что-нибудь предлагал, Филопемен непременно делал наоборот.

Вообще отношения его с новыми покровителями Эллады, римлянами, были не всегда гладкими. Римлян Филопемен уважал. Однако для него священна была свобода Эллады, и уступать ее кому бы то ни было он не хотел. Кроме того, он был человек «строптивый, не склонный к подчинению» (Plut. Philop. 7). С возрастом нрав его, и вообще-то властный, стал деспотичным. Правда, римляне были очень вежливы, даже деликатны с ахейцами. Правда, они избегали теперь присылать в Пелопоннес Тита, зная отношение к нему Филопемена. Правда, самого Филопемена они очень уважали за независимый характер. Но все-таки римляне были владыки мира, а ахейцы — маленький союз общин маленького Пелопоннеса. Нет-нет да слышались в тоне римлян повелительные нотки; вот этих-то ноток как раз Филопемен не терпел. Он решительно заявлял, что римляне не должны вмешиваться в дела ахейцев. И тут случилось событие, которое на долгие годы взбаламутило жизнь Пелопоннеса.

Спартанский кризис

Когда этоляне умертвили Набиса, Филопемен воспользовался случаем, захватил Спарту и ввел ее в Ахейский союз. Казалось, наконец-то он достиг цели, к которой ахейцы стремились столько лет. Но Филопемену этого было мало. Он видел, что спартанцы сохранили кое-что от прежней гордости и прежнего воинственного пыла. Он знал также, что они не смирились, что на словах они горячо благодарят его за избавление от тирании, а в душе смертельно ненавидят. Что не хотят они быть в союзе, что рвутся оттуда всеми силами души и удержать их так же трудно, как только что пойманную бьющуюся рыбу. Их нужно укротить и укротить навек. И стратег ждал только удобного случая. И случай вскоре представился.

Как мы помним, Тит, желая ослабить Набиса, урезал Спарту со всех сторон и лишил ее выходов к морю. Все эти выходы были в руках свободных городов, находившихся под покровительством ахейцев. Стало быть, Спарта на каждом шагу зависела от союза. Спартанцы были в отчаянии и однажды решились на поистине безумный поступок. Ночью они напали на приморский городок Лас, надеясь утвердиться там. Но ничего из этого не получилось, и к утру они были выбиты.

Когда весть о ночном приключении дошла до Филопемена, он изобразил на лице гнев. В душе же он ликовал — наконец-то представился давно желанный повод, и он мог раздавить ненавистную Спарту! Он отправил в Лакедемон грозное послание, требуя, чтобы спартанцы выдали виновников ночного налета. Еще никто не говорил со спартанцами таким оскорбительным тоном. Кровь бросилась им в голову. На минуту в них проснулся прежний гордый дух. Увы! Прежних сил не было. Они спешно отправили гонца к римскому консулу, находившемуся тогда в Греции, и объявили, что отдают свой город римлянам. К великому несчастью для всего Пелопоннеса, консулом этим был ничтожный и тщеславный Фульвий Нобилиор. Ничего он не сделал, только временно приостановил враждебные действия и советовал обратиться в сенат. Но напрасно лакедемоняне молили римлян взять их. Сенат не мог этого сделать. Город был членом Ахейского союза, и это означало бы грубое вмешательство в его внутренние дела. Поэтому римляне подтвердили, что не посягают на права ахейцев, воззвали к их умеренности и просили обе стороны соблюдать мир. В целом ответ был достаточно расплывчатым и неопределенным (Liv. XXXVIII, 30–32) (189 г.).

Весной следующего года Филопемен собрал войско и стремительно повел его на Спарту. Вблизи самого города ахейцы разбили лагерь. Спартанцы оцепенели от ужаса. Они были совершенно беспомощны и поняли, что их взял за горло заклятый беспощадный враг. Стратег потребовал, чтобы они немедленно выдали виновников, тогда он не тронет город. Виновным он гарантирует неприкосновенность. Судить их будет законный суд. Выбора не было. При общем мертвом молчании виновные, числом 80 человек, встали и медленно пошли к воротам…

Когда они вступили в лагерь, их увидали спартанские изгнанники — недаром Тит не хотел их возвращать! — и с воплем ринулись рвать их в клочья. А ахейцы, вместо того чтобы вступиться, с криком «Бей их!» ринулись за ними. С великим трудом Филопемен оттащил их. 17 человек лежали на земле, забитые камнями. Остальных, истерзанных и окровавленных, он вырвал их рук убийц и объявил, что завтра они предстанут перед судом.

Утром собрали суд. Но сегодняшний день почти ничем не отличался от вчерашнего. Только обвиняемые раскрыли рот, судьи единогласно провозгласили: «Виновны!» Подсудимые «были схвачены, представлены разъяренной толпе… и преданы казни» (Ливий). Затем ахейцы вошли в город. Филопемен срыл стены Спарты, отменил законы и воспитание Ликурга, вернул всех старых изгнанников, великое множество спартанцев, наоборот, изгнал, а три тысячи новых граждан то ли не хотевших, то ли не успевших уйти, продал в рабство. На эти деньги в Мегалополе он построил портик. Все было кончено. По выражению Плутарха, жилы Спарты были перерезаны. Она была унижена и раздавлена (Liv. XXXVIII, 33–34; Plut. Philop. 16).

Как только ахейские всадники скрылись вдали, спартанцы вскочили, бросились к воротам и помчались в Рим. Ворвавшись в сенат, они упали к ногам римлян и рассказали, что сделали с ними ахейцы. Римляне были поражены. Для многих из них Спарта все еще рисовалась в романтическом ореоле. Они вспоминали о геройском подвиге 300 спартанцев, о Ликурге, о древних доблестях. Марк Лепид, этот благородный рыцарь и защитник слабых, отправил ахейцам возмущенное письмо (Polyb. XXII, 3, 2). Все спрашивали, как могли ахейцы устроить бойню в таком великом и славном городе и так поступить с беззащитными людьми.

Разгром, учиненный ахейцами, был столь ужасен, что во главе очередного спартанского посольства в Рим стали Арей и Алкивиад, те самые изгнанники, которые были только что возвращены ахейцами! «Они утверждали, что… подорвано могущество города и лакедемонянам отставлено государство бессильное и несвободное. Бессильное потому, что число спартанцев (после набега ахейцев. — Т. Б.) ничтожно, и к тому же стены города разрушены. Несвободное потому, что они не только повинуются союзным решениям ахейцев, но и в частной жизни обязаны повиноваться предержащим властям союза» (Polyb. XXII, 1, 9; 15, 7–8).

Римляне требовали, чтобы ахейцы хоть отчасти загладили несправедливость по отношению к лакедемонянам. О том, чтобы спасти три тысячи человек, проданных в рабство, разумеется, не могло идти и речи. Однако можно было восстановить стены, вернуть законы Ликурга и разрешить воротиться изгнанникам. Но Филопемен и слышать об этом не хотел.

Больше всего ахейцев возмутила черная неблагодарность изгнанников. Как, они вернули этих людей на родину, а те напали на них перед лицом римлян, да еще с такой злобой! Филопемен был взбешен. Ярость свою он излил на Арея и Алкивиада. Уж кого-кого, а их ахейцы щадить не намеревались. Обоих приговорили к смерти за дерзкие речи. Демократия несколько своеобразно понимала свободу слова. Но Арей и Алкивиад не стали ждать исполнения приговора. Они пустились наутек и бежали до тех пор, пока не повстречали Аппия Клавдия. Он возвращался от царя Филиппа, с которым говорил об избиении жителей Маронеи. Спартанцы молили римлянина спасти их. Аппий пришел с ними в собрание ахейцев и спросил, за что должны умереть эти люди. В конце концов, казнь была отменена. Но возвращенные изгнанники изгнаны снова. Так что теперь были старые изгнанники и новые изгнанники (XXIII, 18, 2; 5, 18). И все запуталось окончательно.

И тут началось. Спартанцы удвоили свою настойчивость. Они ездили в Рим непрерывно. Ездили послы от всего города, ездили послы от каждой партии и надрывали римлянам сердце своими стонами и непрерывными жалобами. Ездили послы от старых изгнанников, ездили послы от новых изгнанников. Рим атаковали лаконские посольства. Даже выход к морю, как злобно говорили ахейцы, был им нужен единственно для того, чтобы ездить к римлянам. Словом, как горько констатировал верный ученик и лучший друг Филопемена, Ликорта, спартанцы, бывшие некогда грозой Пелопоннеса, стали теперь первыми ябедниками Пелопоннеса. И еще неизвестно, что хуже, прибавлял он (Liv. XXXIX, 35, 6).

Ахейцы тоже слали послов в Рим, чтобы опровергнуть спартанцев в сенате. Лакедемоняне плакали, ахейцы со всей убедительностью доказывали, что, во-первых, невозможно устроить дела в Спарте прекраснее, чем устроили они; во-вторых, так лучше будет для самих спартанцев. Спартанцы в ответ простирали руки к римлянам и умоляли убрать от них непрошенных благодетелей. Однажды спартанцы прислали послов от четырех партий. Одни требовали, чтобы старым изгнанникам возвратили все имущество; другие — только один талант из этого имущества; третьи требовали восстановить то государственное устройство, которое было у них с 192 по 188 г.; четвертые требовали вернуть новых изгнанников и восстановить конституцию, которая была до 192 г. (Polyb. XXIII, 4). У отцов голова пошла кругом. Их смятением воспользовался Тит, который давно рвался вмешаться в спартанские дела. Он предложил свои услуги. Сенаторы ухватились за это предложение и поручили Титу и двум другим экспертам по греческим делам во всем разобраться.

Тит ликовал. Он тут же нашел блестящий выход. Он составил бумагу, согласно которой, во-первых, Спарта входит в Ахейский союз; во-вторых, ахейцы возвращают всех изгнанников и прощают приговоренных к смерти. Ахейский союз остается высшим судом для Спарты, но он не может приговаривать спартанца к смерти. Затем он совершенно неожиданно вручил бумагу ахейскому послу. Посол страшно смутился. Первая часть ему очень нравилась. Вторая не нравилась вовсе. Он колебался, но тут Тит стал его торопить, говорил, что подписать надо срочно, что это единственная возможность вернуть Лакедемон в союз. Словом, посол совсем растерялся и подписал бумагу. Тит был доволен. Он воображал, что наконец-то обыграл ахейцев. Жестокое заблуждение! Ахейцы преспокойно выполнили первую часть договора, а вторую оставили без внимания.

Римляне отправляли в Пелопоннес уполномоченных, слали письма, требовали — тщетно! Проходили месяцы, а дело не сходило с мертвой точки. Ахейцы тянули время, медлили, не собирали собрание, ссылались на законы. Однажды Аппий вырвал у них обещание уладить дела Спарты. Но они просили, чтобы римляне не заставляли их нарушать клятв. Римляне, разумеется, это им разрешили. Тогда ахейцы выбили все свои постановления о спартанцах на стеле и дали торжественную клятву их не нарушать. Короче, ахейцы «оставляли без внимания все предписания римлян» и «все планы их терпели неудачу» (Polyb. XXIV, 11, 1–2; 11). Казалось, Филопемен мертвой хваткой вцепился в горло Спарты, и не в человеческих силах было заставить его разжать челюсти. Стратег даже не имел сил говорить с римлянами, до того был возмущен. Переговоры взял на себя верный Ликорта. Обе стороны были раздражены до предела. Аппий однажды очень резко говорил с ахейцами. Ликорта однажды в глаза назвал римлян деспотами; сказал, что они обращаются с ахейцами как с рабами. Если ахейцы истинно свободны, если свобода эта не пустой звук, почему не дают им наказывать спартанцев, как им заблагорассудится?

Неизвестно, чем кончилось бы дело, но тут произошла новая трагедия, столь страшная, что на миг все забыли даже о Спарте (Polyb. XXI, 15, 7–16, 1–4; XXII, 3, 1; 13; XXIII, 4; 17; XXIV, 2; 11; Liv. XXXIX, 35–37).

Кровавая драма в Мессении

Из всех народов Греции мессенцы считались самыми несчастными. В их песнях пелось о их неисчислимых страданиях, о том, как преследовали их спартанцы, отняли все, лишили земли, превратили их в илотов, а других расточили по лицу земли. Так страдали они много веков, пока Эпаминонд не принес им свободу и избавление, вернул им землю, родину, построил укрепленный город Мессену и завещал всегда жить в мире с соседями аркадцами и помогать друг другу в беде.

И долгие годы они свято блюли завет Эпаминонда. Когда аркадский город Мегалополь был взят Клеоменом и жители бежали, эти несчастные обездоленные беженцы нашли радушный прием у мессенцев. Но неожиданно их дружбе пришел конец. Дело в том, что аркадцы были самым сильным народом Ахейского союза, а мессенцев никакими силами нельзя было заставить вступить в этот союз. Все эти годы после смерти Арата мессенцы упорно ускользали из рук ахейцев, а ахейцы столь же упорно пытались их подчинить.

В то время когда Антиох вторгся в Грецию, а Тит был легатом у Мания Ацилия, он неожиданно получил письмо. Оно было от мессенцев. Они писали, что Мессену осадили ахейцы, поля уже выжжены, город вот-вот падет. Но они хотят открыть ворота и отдать свой город римлянам, а не ахейцам. Надежда только на их Освободителя. Все письмо было вопль о помощи. Тит был в трудном положении. Что делать? Ясно, что мессенцев нужно было спасать. Но как? О том, чтобы занять город римским войском, как они просят, нечего было и думать. Это было бы нарушением договоров и клятв и противоречило свободе эллинов. Приказать ахейцам снять осаду? Но кто он такой, чтобы отдавать приказы союзному стратегу? Он частный человек, почти что простой офицер. И все-таки Тит решил рискнуть. Другого выхода он не видел.

Он тут же написал письмо стратегу Диофану, прося оставить Мессену и срочно явиться к нему на важное совещание. Тит с нетерпением и волнением ждал результатов. О чудо! Письмо подействовало. Диофан дал знать, что готов встретиться с Титом близ Мегалополя. Греки считали, что Тит очень вспыльчив. Вероятно, он и впрямь бывал горяч, но иногда находил нужным изображать праведный гнев. Во всяком случае, сейчас Диофан застал Фламинина совсем в другом настроении. Тит был словно мурлыкающий у печки кот. Самым нежным и ласковым голосом он осведомился, зачем ахейцы нарушили мир между эллинами, установленный для общего блага? В ответ Диофан распространился о преступности мессенцев. Так как преступность эта заключалась в том, что они не хотели вступать в союз, Тит поручился, что в союз они вступят, притом без всякого кровопролития и просил более не терзать Мессении. Затем он написал мессенцам, что он все уладил, осада снята, но они должны присоединиться к ахейцам. Однако если у них будут жалобы, если они чего-то боятся, пусть тут же известят его (Liv. XXXVI, 31).

Восемь лет мессенцы были в союзе и все восемь лет страстно рвались из него. Наконец, в 183 г. знатный мессенец Дейнократ, избранный мессенским стратегом, решил отложиться от ахейцев.

Дейнократ, говорит Полибий, был прирожденный воин и вполне светский человек. «На войне он далеко превосходил всех искусством и отчаянной смелостью и был великолепен в единоборствах… В беседе он был очарователен и находчив, в обществе остроумен и изысканно вежлив; кроме того был очень влюбчив». Зато его способности к государственной деятельности, продолжает Полибий, были призрачны. Человек он был неглупый, но легкомысленный, что называется, без царя в голове, и был совершенно неспособен продумать последствия своих поступков. Он был бесшабашно весел и беспечен. Дейнократ страстно желал освободить Мессению и не менее страстно ненавидел Филопемена. Задумав восстание, он, разумеется, первым делом отправился в Рим.

Он еще только подъезжал к городу, когда услышал, что на Восток собираются отправить послов. «Кого?» — спросил он. И услышал в ответ: «Тита Фламинина». Дейнократ не помнил себя от радости. Дело в том, что они с Титом были закадычные друзья. У него разом гора свалилась с плеч. «Он был убежден, что… Тит по дружбе к нему… устроит дела Мессении совершенно согласно желанию самого Дейнократа» (Полибий). Окрыленный самыми яркими надеждами, он помчался в Рим, к Титу.

Тит только что проводил Деметрия, счастливого, радостного, так успешно выполнившего свою миссию. Чем кончится это счастье, Тит еще не знал. И тут к нему веселой бурей ворвался новый гость, Дейнократ. Он весело и оживленно стал рассказывать другу последние события… Тит схватился за голову. Вот уже столько лет Рим не может заставить ахейцев выпустить Спарту, как же он вырвет у них Мессению? Восемь лет назад Тит не нашел другого способа спасти Мессению, кроме как ввести ее в Ахейский союз. А тогда в Греции стояло римское войско. Что же он сможет сделать сейчас?

Естественно, Тит казался озабоченным. А Дейнократ, наоборот, был беспечен и полон брызжущего веселья. Живя у Тита, он вел привычную жизнь. Едва он открывал глаза, весь дом начинал звенеть от музыки. Каждый день он задавал пиры и устраивал вечеринки. Разумеется, в Риме он сразу же влюбился и сейчас с головой был погружен в амурные приключения. Словом, ему было не до государственных дел. Их он целиком сложил на плечи друга. Тит переносил все это с ангельским терпением. Только один раз сорвался. На одной пирушке Дейнократ исполнил какой-то новомодный танец в женском платье — он был прекрасный танцор. Тит ни слова ему не сказал. Затем Дейнократ подошел к нему и начал объяснять, каких еще милостей для Мессении он должен добиться у сената. Тит с сердцем ответил:

— Хорошо, Дейнократ, я сделаю все, что в моих силах. Удивляюсь только, как это ты можешь плясать на пирах после того, как накликал на эллинов столько забот!

Дейнократ страшно удивился, даже несколько опешил.

Тит действительно сделал все, что было в его силах. И не только ради друга, но и ради Эллады. Послан он был вовсе не в Грецию, а в Азию. Но сначала вместе с Дейнократом он отправился в Элладу. Дейнократ был в самом веселом и счастливом настроении. Он не сомневался, что Тит освободит Мессению и, конечно, как всегда, устроит все великолепно. Тит смотрел на будущее далеко не так радужно. Никаких полномочий в Греции у него не было. Оставалось рискнуть, как восемь лет назад. Весть о приближении Тита мгновенно облетела Греции. Все обиженные оживились. Спартанские изгнанники толпами устремились к нему.

Стратегом ахейцев был в тот год Филопемен. Отношение его с Титом были такие, что римлянин не стал даже высаживаться на ахейском берегу. Вместо того он остановился в Навпакте, логове этолян, которые теперь встречали Квинктия как своего лучшего друга. Филопемен прекрасно знал, что у Тита нет полномочий, и спокойно ждал, заранее предвкушая унижение ненавистного врага. Квинктий попросил собрать собрание, стратег потребовал у него бумагу от сената. Бумаги у Тита не было. Филопемен торжествовал. Надежды Дейнократа и спартанцев рухнули. С тяжелым сердцем уезжал Тит из Эллады. Он предчувствовал беду. Но даже не догадывался, сколь тяжела будет эта беда (Polyb. XXIII, 5).

Далее события развивались со стремительной быстротой. Мессения восстала. Ликорта с конницей напал на восставших. Но Дейнократ предупредил его. Он занял горные проходы из Аркадии в Мессению. Встретив Ликорту, он разбил его и заставил отступить (Paus. IV, 29, 11). Стратег ахейцев лежал больной лихорадкой в Аргосе, когда в город пришла весть, что Мессения восстала. Яростный гнев охватил Филопемена. Он вскочил с постели, сел на коня и, не давая себе отдыха, помчался в Мегалополь, в один день покрыв почти 75 км! О судьбе Ликорты и его отряда никто ничего не знал. Филопемену было уже 70 лет, но он сохранил юношескую выносливость и юношеский пыл. Он собрал войско и выступил против мессенцев, горя желанием наказать дерзких мятежников.

Ахейцы встретили отряд Дейнократа, ударили на него и почти тотчас обратили в бегство. Торжествующие победители устремились преследовать врага. Но торжествовали они рано. Видимо, бегство мессенцев было не более как военная хитрость. Они отступали и отступали, пока не заманили ахейцев в ловушку. Филопемен с небольшим отрядом всадников оказался в тесном ущелье{25}. Ахейские всадники были совсем молодые люди, боготворившие своего стратега и готовые ради него в огонь и воду. Тяжелее всего Филопемену было сознавать, что он, опытный полководец, погубил этих мальчишек. И Последний эллин повел себя как герой. Он велел всадникам пробиваться к выходу, а сам он, 70-летний старик, ехал сзади и прикрывал их отступление.

Со всех сторон Филопемена теснили враги. Его лошадь утомилась, нервничала, бока ее были изранены шпорами, копыта скользили по камням. Она стала рваться. Филопемен был превосходным наездником, сильным и ловким воином. Но сейчас он был болен и страшно устал. Вдруг лошадь споткнулась, Филопемен не удержался в седле и тяжело грянулся оземь. Он ударился головой, потерял сознание и остался лежать неподвижно.

Тем временем бой кончился. Часть всадников была перебита, другие успели бежать. Филопемен лежал среди трупов без движения. Его приняли за мертвого и стали поднимать. И вдруг он пошевелился и приоткрыл глаза… Восторженный вопль пронесся по ущелью. Во мгновение ока ему скрутили руки за спиной и поволокли в город.

«Немезида в конце жизни повалила Филопемена, как атлета, дотоле счастливо подвизавшегося на своем поприще. Когда в одном собрании присутствующие хвалили кого-то, считавшегося искусным стратегом, Филопемен, говорят, сказал: „Да разве стоит говорить о человеке, который живым был взят в плен неприятелями?“» (Plut, Philop. 18). И всего через несколько дней его самого постиг такой неслыханный позор и унижение.

Когда в Мессену прибыл вестник и сообщил о пленении стратега, его сочли помешанным. Но ликующий Дейнократ слал гонца за гонцом, и все твердили одно и то же:

— Филопемен взят в плен!

«Все жители Мессены от мала до велика, включая женщин, детей и рабов, высыпали из дому, чтобы собственными глазами увидеть это зрелище… Охранявшие пленника воины с трудом прокладывали путь сквозь густые толпы, запрудившие улицу, по которой они двигались» (Ливий). Задние ряды вопили, что им ничего не видно. Стали кричать, чтобы пленника отвели в театр, поставили на сцену, тогда народ, заняв зрительные места, все хорошо рассмотрит. Но Дейнократ этого не допустил. Враги его говорили впоследствии, что он боялся, как бы в народе не проснулась жалость при виде униженного героя. Но, быть может, им двигали более благородные побуждения, и он не хотел устраивать спектакль из чужого горя. Наконец он вырвал у толпы Филопемена и объявил, что его судьбу должен обсудить совет. Уже смеркалось. Все произошло настолько неожиданно, что не знали даже, куда поместить пленника. Тут вспомнили о древней подземной темнице, давным-давно заброшенной. То был глубокий каменный колодец, куда не проникал свет и почти не проникал воздух. Туда-то и спустили пленника, а вход завалили огромным камнем.

Правители государства собрались на совет и стали думать, как поступить с Филопеменом. Некоторые его жалели. Но другие кричали:

— Смерть ему!

Они напоминали, как страшен в гневе Филопемен. Им не жить, если будет жив он. Потом стали раздаваться голоса, что стратег ахейцев не заслужил легкой смерти. Его нужно пытать — пусть умрет в мучениях. Договориться ни до чего не могли. Тем временем уже совсем стемнело. Поэтому решено было пока разойтись по домам, а утром собраться снова. Но Дейнократ не стал ждать утра. Он уже принял решение.

Легко представить, какую ночь провел Филопемен. Усталый, больной, оглушенный ударом, он часто терял сознание и впадал в забытье. Придя в себя после очередного обморока, он увидал свет. С огромным трудом приподнялся и сел. Перед ним стоял раб со светильником и молча протягивал ему чашу. Филопемен сразу понял, что это значит. И он не ошибся. То был яд, присланный ему Дейнократом. «Взяв чашу, он спросил раба, не слыхал ли он каких-нибудь вестей о всадниках, особенно о Ликорте. Раб ответил, что большая часть их спаслась бегством. Филопемен кивнул, ласково взглянул на него и сказал:

— Хорошо. У нас дела не совсем еще плохи.

Не произнесши более ни слова… он выпил яд и опять лег; немного хлопот доставил он яду и вскоре угас от слабости» (Liv. XXXIX, 49–50; Plut. Philop. 18–20).

Ахейские же всадники стремительно бежали из рокового ущелья. Прошло немало времени, прежде чем они осознали, что с ними нет их стратега. Они ужасно испугались, бросились назад, метались по горам и долам, зовя Филопемена. Но ответа не было, и они поняли, что он убит. В отчаянии они проклинали себя и называли трусами. Они остались живы, а их вождь мертв! Тут с ними поравнялось несколько путников, двигавшихся по дороге. Путники остановились и сразу же стали рассказывать ошеломляющую новость — стратег ахейцев, знаменитый Филопемен, в плену у мессенцев!

Ахейцы немедленно отправили мессенцам грозное письмо, требуя выдать Филопемена. Этого-то, очевидно, и опасался Дейнократ. Он боялся, что его сограждане испугаются угроз и вернут Филопемена. Можно себе представить гнев и скорбь ахейцев, когда они узнали судьбу своего вождя. Стратегом тут же был выбран Ликорта. Не теряя ни минуты, он двинулся на Мессену, «не откладывая мщения» (Plut. Philop. 21).

В короткий срок ахейцы навели ужас на врагов. Силы были слишком неравны. Мессенцы не могли сопротивляться. Они сделали последнюю отчаянную попытку спастись — предложили, чтобы третейскими судьями были римляне (Polyb. XXIV, 11, 13). Разумеется, Ликорта с негодованием отверг это предложение. «Выбирать при тогдашнем положении было не из чего», — говорит Полибий (XXIII, 16, 9). И они открыли ворота.

Тяжела была вина мессенцев. Но какова бы ни была вина, ужасно было наказание. Страна была полностью разорена, разорена настолько, что следующие три года ахейцы вынуждены были не взимать подати с Мессении (Polyb. XXIV, 2, 3). Виновники восстания и гибели Филопемена должны были убить себя; тех, кто требовал пыток для Филопемена, самих пытали, и они умерли в мучениях. Множество людей изгнали. Наконец, толпы мессенцев в цепях шли за траурным поездом Филопемена. Их провели через весь Пелопоннес и забили камнями у памятника Филопемену (Polyb. XXIV, 11, 13; Plut. Philop. 21).

Но главный виновник всех этих бед, беспечный Дейнократ, счастливо избежал наказания. Не подвергли его ни истязаниям, ни позору. Как только было решено открыть ворота ахейцам, он покончил с собой (183 г.).

* * *

Так кончил жизнь Последний эллин. Как ни странно, Плутарх в своих параллельных жизнеописаниях сравнивает Филопемена с его врагом Титом. Страстный патриот, Плутарх всегда отдает предпочтение грекам. И, конечно, он благоговеет перед Филопеменом, этой закатной славой Эллады. Но сопоставляя его со знаменитым римлянином, он не знает, кому отдать пальму первенства.

«По значению благодеяний, оказанных Греции, ни Филопемен, ни многие иные, более славные, чем Филопемен, не достойны сравнения с Титом, ибо они были греками, а воевали против греков, тогда как Тит не был греком, а воевал за Грецию… Ахейский полководец Филопемен погубил греков больше, чем заступник Греции Тит — македонцев». Тит, продолжает он, был великодушен. Этого не скажешь о Филопемене. «В самом деле, Тит… оказал милость этолянам, тогда как злоба Филопемена заставила его отнять у родного города близлежащие селенья. И далее, один был всегда неизменно благосклонен к тем, кому однажды сделал добро, тогда как другой во власти гнева способен был в любой момент отказать в своем расположении… И погиб он, принося свою жизнь в жертву раздражению и соперничеству». С другой стороны, продолжает он, Филопемен был исключительный полководец, который реформировал ахейскую армию, и в этом отношении, безусловно, превосходил Тита. Поэтому, заключает он, «присудим греку венок за военное искусство, римлянину — за справедливость и сердечную доброту» (Flam. 22–24).

Прибавлю к этому, что Филопемен был великий воин, но не обладал умом великого политика. Он был владыкой всего Пелопоннеса, но не в силах был встать выше мелких дрязг, старых счетов и старой мести. Казалось бы, он должен был понять, что лучше было оставить Мессению, и особенно Спарту, вне союза. Захватив ее, он по греческой поговорке «держал волка за уши»; она была источником непрерывных смут и волнений. Но он не мог выпустить Лаконию из рук. В результате он запутал в Спарте такой узел, который уже никто не мог распутать. Это в конечном итоге и привело союз к гибели. Он твердил, что не желает вмешательства римлян в дела Эллады. Но сам давал повод им вмешиваться чуть ли не ежедневно. А его невеликодушная политика позорила ахейцев в глазах иноземных народов.

Он держался с римлянами независимо и гордо. Это прекрасная в нем черта. Сами римляне уважали его за это. Но он был так упрям, так резок, так непримирим, что в конце концов раздражил римлян до предела. И что еще хуже — оттолкнул от себя всех, кто искренне любил Элладу и хотел ей помочь. Он последовательно поссорился с Титом, Лепидом, Метеллом и Аппием Клавдием. В результате у ахейцев в Риме не осталось друзей, — а они были даже у этолян! — и некому было замолвить за них слово в сенате.

Калликрат и новая политика

Мессения снова введена была в союз. Ахейцы были печальны, но спокойны. Они чувствовали скорбь после утраты Филопемена, но черпали утешение в сознании исполненного долга, а также в собственной гуманности и милосердии. В самом деле, говорили они, невозможно было поступить с мессенцами гуманнее, чем поступили они. «По собственной вине мессенцы попали в безвыходное положение; но великодушием Ликорты и ахейцев вновь приняты в союз» (Polyb. XXIII, 17, 1). Беспокоили их только римляне. Они могли не понять гуманности ахейцев. Поэтому ждали бури. Но все обошлось довольно тихо. Страшная смерть Филопемена запечатала им уста. Кроме того, не было жалоб. А «римляне никогда не вмешивались во внутренние дела Эллады по собственной инициативе; это вмешательство всегда вызывалось самими греками» (Моммзен){26}. Но несчастные мессенцы больше не жаловались.

Однако оставалась еще Спарта, эта кровоточащая рана союза. Новый стратег, Гипербат, созвал собрание и доложил, что получено еще одно — которое уж по счету! — письмо от римлян, где они требуют уладить, наконец, дела в Спарте. Надо решить, что делать. Встал Ликорта и сказал, что делать ничего не надо. На письмо не стоит обращать внимания, как и на все прежние. Вся беда в том, что римляне чересчур уж сочувствуют слабым и несчастным.

— Римляне исполняют только свой долг, когда с участьем выслушивают умеренные просьбы людей, которые кажутся обездоленными. Но достаточно бывает доказать римлянам, что требование их невыполнимо или противно достоинству и выгодам друзей их, и они не имеют обыкновение настаивать и действовать насильственно.

Возражал оратору сам стратег и его единомышленник Калликрат, новый лидер, возвысившийся после смерти Филопемена. Но верх взял все-таки Ликорта. В Рим отправили очередное посольство, чтобы в очередной раз отказаться исполнить римские требования. Но почему-то в посольство вошел так настойчиво возражавший Ликорте Калликрат. Ахейцы прибыли в Рим и тут-то и случилась катастрофа.

Войдя в сенат, Калликрат начал говорить совсем не то, что ему было поручено, а нечто прямо противоположное. Мало того, «он вздумал даже… поучать римлян», — с горечью говорит Полибий. Калликрат с некоторой иронией напомнил события последнего времени. Уже много лет римляне бьются со Спартой, посылают уполномоченных, шлют письма, но ни единого их распоряжения до сих пор не выполнили. Или вот Мессения. Римляне настаивали, чтобы ахейцы ничего не предпринимали против мессенцев, и хотели быть третейскими судьями. А чем кончилось? Ахейцы не обратили ни малейшего внимания на запреты римлян, причем «вопреки справедливости не только разорили всю страну, но знатнейших граждан или осудили на изгнание, или после всевозможных истязаний умертвили, хотя те сдались им сами». То же самое теперь происходит со Спартой. «Давно уже вы предписали возвратить на родину Лакедемонских изгнанников», но ахейцы и не подумали исполнить это требование. «В непокорности эллинов, в том, что они оставляют без внимания предписания римлян и их требования, виноват сам сенат». Если римлян это устраивает, если они хотят, чтобы так и было впредь, ну что же, тогда «пусть они и впредь поступают так, как они поступают теперь» и видят, «как планы их по-прежнему терпят неудачу».

В каждом государстве, продолжал оратор, есть две партии — друзья римлян и люди, которые делают карьеру на том, что во всем римлянам противоречат. (Калликрат явно намекал на своего соперника Ликорту.) Они разжигают против римлян народ, называют себя борцами за свободу, и толпа носит их на руках. А истинные друзья римлян — оратор имел в виду, конечно, самого себя — пребывают в презрении и забвении. Пусть же римляне выразят хоть какое-нибудь одобрение друзьям и изобразят в лице хоть немного строгости по отношению к своим всегдашним противникам.

Как только Калликрат умолк, сразу же открылась дверь, и вошли спартанские изгнанники. Конечно, они уже заранее обо всем договорились с Калликратом. Они были немногословны — видимо, кто-то из доброжелателей успел им намекнуть, что римляне устали от бесконечных речей и за глаза называют греков болтунами. Поэтому они простерли к римлянам руки и молили о сострадании.

И Калликрат, говорит Полибий, убедил римлян. Они отправили письма уже не только к одним ахейцам — опыт показал, что это совершенно бесполезно, — но и ко всем окрестным народам, прося содействовать возвращению изгнанников. Как с болью пишет Полибий, они как бы пригласили всех «в свидетели укрощения ахейцев». Размахивая письменным приказом римлян, Калликрат отстроил стены Спарты, восстановил законы Ликурга, вернул спартанских и мессенских изгнанников (181 г.). Так закончился долгий и мучительный спартанский кризис[27] {27}.

Но миссия Калликрата имела и другие последствия, роковые для ахейцев, говорит Полибий. «Торжествующий, с… ответом римлян в руках, явился Калликрат в Элладу, не сознавая того, что навлек на всех эллинов, в особенности на ахейцев, величайшие несчастья». Его предательство, продолжает историк, послужило для ахейцев началом упадка. До этого времени римляне говорили с ахейцами почти как с равными. Сейчас они впервые заговорили как власть имущие. Сенат признал пользу советов Калликрата, стал возвеличивать людей вроде Калликрата — а их в каждом греческом государстве оказались целые стаи — и лишил своего расположения их противников, «благонамереннейших граждан» каждого государства. «Вследствие этого мало-помалу с течением времени у сената набралось множество льстецов, но истинных друзей он имел мало» (XXIV, 10–12).

Таким образом, Калликрат положил начало новой эре в отношениях Рима и Греции. Так говорит Полибий. Рассказ его так жив и ярок, слова дышат такой болью и гневом, что чувства его передаются читателю. Мы скорбим и негодуем вместе с ним. Нужны огромные усилия, чтобы освободиться от властного обаяния Полибия и посмотреть на события более беспристрастно. И тогда мы видим, что рассказ его полон странных противоречий и неясностей. И, прежде всего, как случилось, что этот ничтожный Калликрат изменил всю политику Рима? Почему его слова так подействовали на римлян? Что нового сказал им Калликрат, чего они не знали ранее? Далее. После слов Полибия мы проникаемся убеждением, что отныне ахейский союз стал марионеточным государством, во главе его стоял Калликрат, клеврет Рима, который рабски исполнял волю своего хозяина. Но с изумлением мы убеждаемся, что ничего подобного нет. Ахейский союз вел совершенно независимую внешнюю политику, заключал договоры с царями и народами, и все это не спрашиваясь Рима (например, XXIV, 6). Он по-прежнему властно обуздывает своих членов. Когда у спартанцев началась очередная волна аграрных реформ, ахейцы просто вступили туда, схватили реформатора и бросили в тюрьму, не посмотрев на то, что он был из римской партии (XXIV, 6; XXIII, 4, 5; 18, 4). Римляне совершенно не мешались во внутреннюю жизнь ахейцев, тем более в выборы. Ликорта и его партия по-прежнему был огромной силой в союзе и даже обыкновенно побивал партию Калликрата. Словом, «укрощения ахейцев» не состоялось{28}.

Вероятно, глядя в прошлое и вспоминая те великие беды, которые со временем принес союзу Калликрат, Полибий отыскал точку, с которой начался старт этого «злого гения Эллады», и назвал ее началом конца, хотя в тот период ничего непоправимого еще не произошло. Очень возможно также, что римляне действительно стали говорить с ахейцами суше и холоднее. Но почему-то благонамереннейшим гражданам не приходило в голову, что они могли изменить к ним отношение вовсе не из-за Калликрата, а из-за их расправы с Мессеной и Спартой, которая вызвала такое отвращение у Лепида.

И все-таки смерть Филопемена окончила целую эпоху жизни союза.

* * *

Похороны Последнего эллина были необыкновенно торжественны. Это было нечто среднее между похоронами и триумфом. «Тело Филопемена ахейцы сожгли на месте, останки собрали в урну и отправились в обратный путь… Ахейцы шли в венках, но в то же время плакали… Самую урну едва было видно из-за множества лент и венков». Нес урну 17-летний сын Ликорты, Полибий (Plut. Philop. 21). При таких грустных обстоятельствах появляется Полибий в собственной истории.

Глава V. НОВАЯ ЗВЕЗДА АХЕЙСКОГО СОЮЗА

В центре Пелопоннеса лежит Аркадия. Это суровая горная страна. Здесь часты снега и метели. Здесь еще царит зима, когда в Спарте весна, а в Мессении лето. Горные склоны покрыты были дремучими дубовыми лесами. То был настоящий рай для диких зверей. На высочайшей снежной горе, Киллене, родился бог Гермес. А в лесах, говорят, часто бродил его сын, козлоногий Пан, и играл на своей свирели. В середине Аркадии находился город, называемый Великий, Мегалополь. Это самый молодой из греческих городов. Основан он был в 371 г. Эпаминондом как оплот против Спарты (Paus. VII, 27, 1–6). Поселив здесь аркадцев, он завещал им всегда стоять против лаконцев. Ненависть к Спарте передавалась здесь из поколения в поколение. То был красивый величественный город, с прямыми улицами и нарядными портиками. В центре располагался великолепный театр, один из самых больших в Элладе.

При Арате Мегалополь вошел в Ахейский союз. Когда началась Клеоменова война, очень многие города, увлеченные социальной революцией, открыли ворота спартанскому царю. Но не Мегалополь. Тщетно Клеомен прельщал их, тщетно бродил возле города. «У одних только мегалопольцев и стимфалийцев ему никогда ни при каких обстоятельствах не удавалось найти себе ни сторонников, ни соучастников, ни даже изменников» (Polyb. II, 55, 5). Но однажды несколько иноземцев, живших в городе, вошли в сношения со спартанцами и ночью открыли ворота Клеомену (222 г.). Часть жителей была истреблена или попала в плен, но большинство успело бежать. Решено было искать приюта в Мессене. Несчастные беглецы, в одну ночь потерявшие родину, кров и имущество, побрели по дороге на юго-запад. Женщины несли на руках плачущих детей.

Между тем кто-то надоумил Клеомена привлечь к себе мегалопольцев великодушием. Царь приостановил грабеж и обещал вернуть нетронутым город и имущество, если граждане оставят Арата и перейдут к нему. Вестник явился в Мессену. Беглецы столпились на площади. Вестник вскрыл царское послание и стал читать. Но он не кончил чтения. Его прервал взрыв возмущенных криков, в него полетел град камней. Когда Клеомену сообщили об этом, он «пришел в совершенное неистовство» (Плутарх) и излил свою ярость на Мегалополь. Он «предал его разорению столь жестокому, что никто и не думал о возможности восстановления города» (Полибий). Не только все ценности были разграблены, но даже дома и здания сравнены с землей (Polyb. II, 55, 7; 61, 4–5; Plut. Cleom. 24–25).

Через несколько дней было собрание ахейцев. Говорить должен был Арат. Он поднялся на возвышение и вдруг закрыл лицо руками и зарыдал. Ахейцы были поражены столь странным поведением стратега. В ужасе спрашивали они, что случилось. И Арат наконец произнес:

— Мегалополь взят!

Убитые ахейцы не могли вымолвить ни слова и немедленно распустили собрание (Plut. Cleom. 24–25).

В те страшные дни горячее всех выступал против Спарты тридцатилетний, никому еще тогда не известный мегалополец Филопемен. При Селласии, где Клеомен был сокрушен Антигоном, он сражался, как лев. Там-то ему пронзили копьем оба бедра. Многие говорили, что именно благодаря его мужеству и находчивости спартанцы были разбиты.

По окончании войны Антигон отстроил Мегалополь. Город восстал из пепла. Он сделался чуть ли не главным политическим центром союза. Оттуда родом были такие знаменитые стратеги, как Аристен, Диофан, Филопемен и его младший друг и верный ученик Ликорта. У Ликорты был сын, вероятно, единственный. Он носил редкое имя Полибий. Родился он около 200–198 гг.{29}

Все события тех бурных лет мальчик знал не из книг, а из живых рассказов участников. И переживал их с необыкновенной страстностью. Арата он боготворил. Ежегодно в день рождения героя и в тот день, когда он освободил Сикион, он вместе с другими мальчиками отправлялся в его родной город. Там в праздничной одежде с венками на голове они медленно под звуки торжественной музыки шли к его могиле. Процессию встречал жрец в белой с красным головной повязке, и они приносили жертвы и поклонялись Арату (Plut. Arat. 53). Не знаю, верил ли тогда Полибий в божественность Арата. Потом точно не верил. Но чувство торжественного умиления тех детских лет сохранил.

Мальчик безмерно гордился героическим поведением своих сограждан. Слушая рассказы Филопемена и отца, он, затаив дыханье, ждал, когда в спартанского вестника полетят камни. Когда он стал взрослым, случилось ему прочесть историю Филарха, человека горячего и страстного, обожавшего Клеомена. Естественно, ахейцев, особенно Арата, он рисует самыми черными красками. С возмущением рассказывает он, как стратег казнил Аристомаха, аргосского тирана, добровольно сложившего власть и вступившего в союз. То был благородный человек, говорит он, тиран и сын тирана. А его подло обманули, схватили и предали мучительной казни. Всю ночь в Кенхриях, местечке под Коринфом, слышались страшные стоны. Вот какому незаслуженному наказанию был подвергнут этот достойный и ни в чем не повинный человек!

И тут в Полибии, этом степенном государственном муже, разом пробуждается прежний пылкий мальчик. «Аристомах был тиран и сын тирана». Так что же тут хорошего?! «Нельзя выставить против человека более тяжкого обвинения. С самым именем тирана связаны ненавистные представления; оно обнимает собой все неправды и беззакония, известные людям». Сколько наглых преступлений совершил Аристомах! И «если бы, как утверждает Филарх, Аристомах понес ужаснейшее наказание, то и тогда он недостаточно заплатил бы за тот единственный день, когда… велел пытать и удавить на глазах родственников 80 ни в чем не повинных… людей». И после этого еще возмущаются, что его казнили?! Надо было бы возмущаться, если бы он избег казни. Да его надо было казнить не ночью в Кенхриях, его надо было водить по всему Пелопоннесу, бить и пытать, пока он не умрет! Но «Аристомах не испытал ничего подобного: кенхрейские палачи кинули его в морскую пучину».

И вот Филарх льет слезы над этим Аристомахом, между тем забывает главное — воздать хвалу мегалопольцам. «Они предпочли потерять поля, гробницы, святыни, родной город, имущество, словом, все, что составляет насущнейшее достояние людей, лишь бы не нарушить верности союзникам. Есть ли и может ли быть что-нибудь прекраснее?» — с восхищением и гордостью восклицает он (II, 59–61, 11). Вот с какой страстью переживал Полибий события тех лет! И уже из этих слов видны две главные его страсти, которые пронес он через всю жизнь, — пламенная любовь к Ахейскому союзу и не менее пламенная ненависть к тиранам.

Когда Полибий был совсем ребенком, на его родной город обрушились тяжкие беды. Именно тогда на Мегалополь напал Набис, а Филопемен бросил его на произвол судьбы. Жители были заперты в городе, даже «сеяли на улицах, лишенные своей земли, ибо враги стояли лагерем чуть ли не у самых ворот» (Plut. Philop. 13). Спас Мегалополь Тит. Сначала он добился у Набиса прекращения войны против ахейцев, а три года спустя разбил тирана. Но ахейские патриоты предпочли об этом забыть. Вряд ли, однако, мальчик помнил те далекие годы. В детстве на него, несомненно, оказал огромное влияние Филопемен. Последний эллин, как и его кумир Эпаминонд, видимо, не имел семьи. Великий фиванец любил говорить, что его единственные дети — его победы. Это мог бы повторить и Филопемен. Поэтому естественно ему было привязаться к сыну своего лучшего друга. Мальчик в свою очередь восторженно его любил, восхищался им и подражал ему. Филопемен стал его кумиром и идеалом. По словам Плутарха, Полибий следовал за Филопеменом, как Аристид за Клисфеном или Катон за Фабием Максимом. «В юности они примыкали к старшим, а потом, как бы расцветая и мужая участием в управлении и подвигах старших, приобретали себе опытность и навык к делам общественным вместе со славой и могуществом» (Plut. An seni gerenda sit res publica, 790 E). Полибий вспоминал, какое сильное впечатление производил на него и его ровесников Филопемен. «Даже немногие случайно брошенные им слова покоряли слушателей, ибо своей собственной жизнью он давал образец поведения при всяких обстоятельствах» (XI, 10, 4–5).

Юность Полибия прошла в обстановке суровой. Филопемен превратил ахейские города прямо-таки в настоящий военный лагерь. В мастерских переливали на оружье драгоценные чаши и кубки, «золотили панцири, серебрили щиты и уздечки; на ристалищах объезжали молодых коней; юноши упражнялись в полном вооружении; у женщин в руках были шлемы и перья, которые они красили» (Plut. Phil. 9). Словом, везде царил дух войны. Полибий вспоминает систему упражнений, разработанную Филопеменом, которую проходил он вместе с другими всадниками, своими сверстниками. «Оборот налево и такой же направо, возвращение на прежнее место и оборот назад. Что касается отдельных отрядов, то они должны были знать четверть оборота, полуоборот и три четверти оборота». Потом шли быстрые движения вперед, внезапные остановки и смыкание в шеренгу (X, 23). Полибий вскоре стал искусным воином. И всю жизнь ученик Филопемена оставался великолепным наездником.

И уж, конечно, юный Полибий часто бродил по холмам и долинам с Филопеменом и слушал его лекции по военному делу. И, вероятно, старший друг не раз напоминал, что не за горами то время, когда Полибий сменит их с Ликортой у кормила правления. Если бы оба они могли тогда предвидеть, как применит полученные уроки Полибий и что за странная, удивительная судьба его ждет!

Можно себе представить, каким ударом для мальчика была страшная смерть Филопемена. Он решил тогда прославить своего наставника и написал его жизнеописание в трех книгах. С годами он стал относиться к этому своему юношескому труду довольно критически. «В том сочинении, по существу хвалебном, требовалось лишь общее изложение подвигов, не чуждое преувеличений; напротив, в сочинении историческом, совмещающем в себе похвалу и осуждение, должен быть дан правдивый рассказ с обстоятельным выяснением причины каждого действия» (X, 21, 6–8). Любопытная черта. Почему-то Полибий почти исключительно рассказывал о молодости своего героя до отъезда на Крит. Быть может, что-то говорило ему, что в хвалебном сочинении не стоит особенно распространяться о Спарте и Мессении.

Ликорта был из хорошего рода и ни в чем не нуждался. Естественно, он постарался дать сыну самое блестящее образование. Сразу видно, что Полибий прекрасно знает математику и астрономию, с легкостью цитирует строки поэтов от седой древности до последних дней, изучал Платона и Эпихарма, знает и философов, и ораторов, и историков. Но хотя он проявлял блестящие таланты, Ликорта вовсе не собирался сделать из него ученого. И ему, и Филопемену абсолютно ясна была будущая судьба мальчика — он должен был стать лидером ахейцев. Это разумелось само собой, это даже не обсуждалось, к этому готовили его с самого детства. Полибия воспитывали как политика, и он рос среди политиков. С малых лет сидел он с отцом в собрании, а потом слушал разговоры тех же политиков, когда они, сбросив маску, спорили друг с другом уже без всяких стеснений. Однажды, например, он слышал, как Филопемен осыпал некоего деятеля союза, Архона, похвалами за какой-то коварный обман и восторгался его ловкостью. Мальчик был ошеломлен. Ведь он с детства знал, что лгать нехорошо, а подлый обман заслуживает самого сурового осуждения. А тут человека хвалят за ложь!.. Так он узнал, что политики не признают морали. И не согласился с этим. «И тогда, когда я слышал разговор их, я не сочувствовал Филопемену… не одобрял и после, когда сделался старше», — вспоминает он (XXII, 14).

Чаще всего разговоры ахейских политиков вертелись вокруг римлян. Особенно запомнился Полибию один спор. Спорили Аристен и Филопемен. Аристен упрекал Филопемена в том, что тот слишком резок и неуступчив и медленно, но верно портит отношения с римлянами. «Невозможно, — говорил он, — сохранять дружбу с римлянами, когда в одно и то же время будем протягивать им копье и жезл глашатая». Причем копье уже потому ненужно, что тягаться с ними на поле боя мы не можем. «Даже Филопемену не достает смелости утверждать это». Зачем же тогда постоянно им перечить, зачем постоянно злить их, а, если и уступать, то неохотно, с видом крайней досады? Почему бы не держаться полюбезнее и подружелюбнее, тем более, что до сих пор они всегда проявляли умеренность и верность своему обещанию не посягать на свободу греков? Тут он как истый эллин сделал изящный философский экскурс о благородстве и выгоде. Цель каждого политика, говорил он, выгода или благородная слава. Образ действий его, Аристена, может быть, не принесет ахейцам славы, зато даст выгоду. Поведение же Филопемена не даст ни славы, ни выгоды.

Филопемен возразил, что он вовсе не так наивен, как о нем думают, и прекрасно понимает разницу между римлянами и ахейцами. Но всякой силе свойственно угнетать покорного. Зачем же нам услужливо убирать с пути римлян все преграды?

— Наоборот, мы обязаны по мере сил наших бороться с ними и отстаивать свои права до тех пор, пока можем делать это совершенно безнаказанно… Если бы они стали предъявлять нам какие-нибудь незаконные требования, то напоминанием о наших правах мы сдержали бы их раздражение и хоть немного смягчили бы горечь их властных повелений. Тем более что римляне до сих пор, как ты, Аристен, и сам говоришь, высоко ценили верность слову, договорам и долгу по отношению к своим союзникам. Если же мы сами отринем собственные права и подобно народу завоеванному будем спешить с исполнением всякого требования римлян, какая разница будет между ахейским народом и сицилийским, например, или кампанским, которые давно и окончательно завоеваны римлянами?

«Филопемен прибавлял, что, наверно, настанет пора, когда эллины вынуждены будут исполнять всякое приказание римлян».

— Что же из двух более желательно: ускорить наступление этой поры или возможно более отдалить ее?.. Тем и отличается образ действий Аристена от моего, что Аристен желает видеть исполнение судьбы эллинов как можно скорее и по мере сил содействует тому, а я оказываю упорное сопротивление и стараюсь, насколько могу, отдалить это время.

Тогда, слушая их, Полибий был всецело на стороне Филопемена и со всем пылом юности осуждал трусливое поведение Аристена. Но потом он изменил мнение и почувствовал уважение к Аристену. Разная тактика их, говорит он, объяснялась разницей характеров. «Телом и душой Филопемен был воин», Аристен же — прирожденный политик. «Один действовал благородно, другой благоразумно», но оба во благо ахейскому союзу (XXII, 13–15).

Усилия его наставников не пропали даром. Уже в 20 лет Полибий был искушенным политиком; хорошо и убедительно говорил на народных собраниях. Юноша прекрасно знал всю закулисную политическую борьбу. Он похож был на театрального работника: в то время, как неискушенные зрители восторгаются блеском бриллиантов, сияющих на мантии театрального короля, и трепещут при звуках театрального грома, он опытным глазом оценивает, сколько стоят эти яркие стекляшки и где спрятаны гремящие тарелки. Он прекрасно знал, например, как выдвигаются люди на должность в демократическом государстве. Тот же Архон, соратник Филопемена, три раза бывший стратегом, по его словам, на получение должности истратил огромную сумму (XXVIII, 7, 7). Полибий и не думает укорять Архона. Нет. Он упоминает это обстоятельство между прочим как нечто само собой разумеющееся и ясное умному человеку.

В то время когда Полибий вступил на политическую арену, ахейские политики разделены были на две партии — Ликорты и Калликрата. Калликрат пресмыкался перед Римом, Ликорта свято соблюдал заветы Филопемена и держался с владыками вселенной независимо. Полибий ни секунды не колебался, на чью сторону встать. Он страстно любил свою родину, свой Ахейский союз. Для него это было лучшее государство на свете, самое свободное и демократическое, сами же ахейцы — лучший народ, гуманный, бескорыстный, который трудится на пользу всей Эллады (II, 38, 6; 39, 10; 42, 6; 57, 8; 60, 4). Он был верным последователем Филопемена и никогда не согласился бы предать свободу союза. Калликрат вызывал у него омерзение, отца он почитал великим человеком, достойным преемником Арата и Филопемена. Ясно, какие чувства должны были вызывать у него римляне, которые после мессенских событий держались холодно и властно.

Вскоре все ахейские патриоты стали смотреть на молодого сына Ликорты как на будущую надежду союза. Совсем юным его назначили послом в Египет. В 170 г. в самый трудный для союза момент, он был выбран начальником конницы, «вице-президентом» конфедерации. Теперь вместе со стратегом и десятью дамиургами он входил в «кабинет министров», решавший основные вопросы политики. Оставался один шаг до стратегии. И вот тут-то и случилась страшная беда, она налетела на него, подобно буре, смяла и разбила всю его жизнь.

Глава VI. ПАДЕНИЕ ВЕЛИКОГО ЦАРСТВА

Персей

На мир надвигалась гроза, которой предстояло вырвать с корнем множество человеческих жизней и сокрушить царства земные.

В 179 г. Филипп умер. На престол Александра взошел новый царь, 33-летний Персей. Как помнит читатель, власть он получил через преступление, оклеветав перед отцом своего брата Деметрия. Ходили даже слухи, что он отравил отца. Но все это как-то сразу забылось. После страшного царства Филиппа он был для подданных как светлая весна, сменившая мрачную зиму. Новый царь поспешил усилить это впечатление. Тюрьмы были переполнены. Он объявил амнистию и выпустил политзаключенных и неоплатных должников государства. И македонцы благословили его имя. На всех углах пели ему хвалы, говорили, как он хорош собой, с каким истинно царским достоинством держится. И потом он не развратничает с утра до ночи, как отец, и даже — вещь неслыханная! — почти не пьянствует! Словом, это какое-то зерцало скромности и добродетели! (Polyb. XXV, 3, 3–8). И повадки у него были не отцовские, не как у наглого и дерзкого до безумия Филиппа. Напротив, мягкие и вкрадчивые. Он заискивал перед царями, заискивал перед народами, но более всего заискивал перед греками, с которыми окончательно рассорился Филипп. Он слал им самые нежные письма и просил забыть все недоразумения и размолвки. Подчас он оказывал им небольшие, но очень приятные и своевременные услуги. Например, вернул ахейцам беглых рабов, укрывавшихся в Македонии (Liv. XLII, 22, 4–8).

Персей достиг своей цели. Он буквально обворожил эллинов. Они связывали с ним самые радужные надежды (Polyb. XXV, 3, 4). Беотийцы открыто вступили с ним в союз. Даже в Ахейской лиге партия Ликорта явно симпатизировали новому владыке (Liv. XLII, 12, 6). Словом, мир был очарован. Казалось, время повернуло вспять, и снова настали счастливые годы юного Филиппа. Увы! Все это была лишь блестящая позолота, которая должна была облупиться и осыпаться от первого же удара судьбы. Персей был неудачный царь, пожалуй, самый неудачный, какого знала Македония. Он обладал всеми темными сторонами отца, но без его талантов. Не было у него ни острого ума, ни полководческих способностей, ни бурной энергии Филиппа. Отец был натурой фантастической, сын же — вполне заурядный злодей. И что еще хуже — у него было два порока, которые оказались для него роковыми: трусость и патологическая жадность. То был самый настоящий скряга, который трясся над каждым оболом, над каждым серебряным кувшинчиком. Он мог торговаться, как рыночная торговка, а потом обливался горючими слезами, вспоминая каждый потраченный золотой.

Один небольшой рассказ хорошо показывает нрав нового македонского владыки. От отца Персей унаследовал страстное увлечение ядами и необычайно носился с новыми «патентованными» изобретениями. Как-то он пригласил в гости одного человека из Южной Италии, у которого часто останавливались по пути на Восток римляне. Царь завел с ним светский разговор, а потом неожиданно попросил отравить парочку-другую римлян. Когда же его собеседник пришел в ужас, Персей хладнокровно заметил, что он прав — обыкновенно с ядами одна морока: и готовить их сложно, и потом в решительный момент они не действуют, а если подействуют, на лице отравленного выступают всякие ненужные следы. Но у него сейчас есть новейшее чудесное средство. Следов никаких, и стопроцентная гарантия. Раммий — так звали его собеседника — боясь в случае отказа испытать новейшее чудесное средство на себе, надавал царю обещаний и поспешил уехать. Римлян же предупредил, чтобы они были осторожнее (Liv. XLII, 17).

Даже в счастливое время Персей был бы неудачным царем Македонии. Но державу он принял в суровые дни. Македония была измучена и истекала кровью после непрерывных войн, которые Филипп вел 40 лет, задавлена все растущими налогами и совершенно деморализована террором. Переселения, аресты, казни и облавы на детей политпреступников — все это полностью выбило людей из колеи. Много надо было искусства, ума и терпения, чтобы залечить эти кровоточащие раны. Но перед Персеем стояла совсем другая задача. Он готовил войну с Римом, которую «получил вместе с царской властью как отцовское наследство» (Liv. XLII, 11, 5; ср.: Polyb. XXII, 8). Ценой напряженных трудов, лихорадочных усилий и тяжких мук для своих подданных Филипп приготовил все для этой войны. Как мы помним, у македонцев была прекрасная армия в 30 тысяч пехотинцев и 5 тысяч всадников. Запасов продовольствия заготовлено было на 10 лет. Денег было припасено столько, что хватило бы на уплату для всей этой армии и еще 10 тысяч наемников в течение 10 лет. В арсеналах было столько оружия, что хватило бы на втрое большую армию. А в Фессалии царь мог вербовать сколько угодно молодых солдат (Liv. XLII, 12, 8–10).

Моммзен замечает, что с меньшими силами Ганнибал едва не сокрушил Рим. Но Персей-то был вовсе не Ганнибал. Тот, кто схватился бы в единоборстве с Римом, должен был рискнуть всем и идти до конца. Ему нужно было железное упорство и неколебимая решимость. Ничего этого у нового царя не было. Римлян, с которыми предстояло ему бороться, он не понимал. Он думал, что повоюет с ними немного, принудит их к уступкам и кончит. Роковое заблуждение. Римляне никогда не заключали такой мир, в котором они не диктуют условия противнику.

Персей хотел сколотить коалицию недовольных Римом держав и привлечь к себе греков. Первое не получилось у него. Многие цари и царьки были в оппозиции к Риму и охотно поощряли македонского владыку. Но одно дело фрондировать и совсем другое — вступить в открытую борьбу с римлянами. На это не решался никто. Зато вышло второе. Много греков проглотило сладкую приманку царских милостей. К тому же как неподражаемый мастер придворных интриг, он сплел целую паутину. В тайных переговорах с ним были цари и народы, и можно было надеяться, что в подходящий момент они все-таки перейдут на его сторону.

Война началась в 171 г. Она шла на Балканах и получила имя Третьей Македонской, или Персеевой. Не буду описывать эту войну, которая принадлежит политической и военной истории. Отмечу лишь несколько характерных моментов. Персей сразу показал себя негодным вождем. Вначале счастье ему определенно улыбалось. Римляне разбиты были в крупном сражении под Лариссой. И тут-то и проявился странный нрав царя. Он отправил посольство к римлянам и предложил… заплатить ту же контрибуцию, как Филипп, и отдать те же земли, что уступил после поражения при Киноскефалах Филипп! А между тем Филипп уже избавлен был от контрибуции, да и территория его выросла. И такие странные унизительные предложения он делал врагу после победы!

Но если предложение Персея казалось странным, то ответ римлян был еще страннее. Когда посольство явилось к римлянам, рассказывает Полибий, «у них единогласно было решено дать ответ возможно более суровый. У римлян искони в силе своеобразное обыкновение: показывать высшую степень гордости и упорства в несчастье и величайшую умеренность в счастье. Всякий признает подобный образ действий правильным, — несколько саркастически замечает Полибий, — позволительно сомневаться, всегда ли он применим» (XXVII, 8). И сейчас римляне приняли послов так, как будто это они только что одержали над македонцами победу, а не были разбиты несколько дней назад. С видом холодным и презрительным, который они так любили на себя напускать, они заявили, что их не могут удовлетворить предложенные уступки: они требуют полной и безоговорочной капитуляции. Македонцы потеряли дар речи, «пораженные надменностью ответа». Македонские вельможи пришли в ярость: они кричали, что римляне в глаза над ними смеются, и царь не должен более даже говорить с этим высокомерным народом. Но Персей вдруг струсил, струсил, словно собачонка, которая услыхала грозный окрик. Он юлил, лисил, торговался, слал римлянам посла за послом, предлагал все новые и новые уступки. Но чем униженнее и раболепнее победитель царь молил о снисхождении, тем неумолимее разбитые римляне требовали безоговорочной сдачи. Удивительный парадокс!

Персей не умел пользоваться удачей. Зато от малейшей неудачи он терял голову, впадал в панику и проявлял позорное малодушие. Консул Марций вторгся в Македонию. Это была безумная, совершенно неподготовленная авантюра. Вся армия могла погибнуть.

Царь купался, когда ему доложили, что римляне в Македонии. Пулей вылетев из ванны, он понесся по дворцу с воплем:

— Разбит без битвы!

«И тотчас же пошли чередой трусливые решения и приказания» (Ливий). Он немедленно призвал двух вельмож и послал их — одного в Пеллу, чтобы бросить в море царскую казну, другого в Фессалоники сжечь флот. Сам же царь выхватил из святилища золотые статуи — как он выразился, чтобы они не достались врагу — и бежал к Пидне, гоня перед собой всех местных жителей. А между тем он мог тогда легко отрезать римлян, и они погибли бы. Только когда римляне отступили, Персей понял, что поторопился. Он пришел в отчаяние и спешно отправил послов, чтобы отменить свои нелепые приказы. Увы! Надежд почти не оставалось. Но не все еще погибло. Оказалось, что Андроник, которому велено было сжечь флот, тянет время, рассчитывая, что царь одумается. А вот второй, Никий, уже побросал золото в море. Боже! Что тут было! Царь рвал и метал. Срочно вызваны были ныряльщики. Царь обливался слезами. К счастью, почти все золото вытащили. Конечно, ныряльщиков пришлось умертвить, а заодно и Никия с Андроником (Liv. XLIV, 6–10).

Однако и сами римляне находились в опасном положении. Война шла мучительно трудно. Консулы были дурными полководцами, во всяком случае, совсем не годились для борьбы с сильнейшей державой мира. Неудачи преследовали их. Эпир и почти вся Беотия перешли на сторону Македонии. Одно только для них было счастьем — бестолковое поведение Персея.

Ахейские политики

Вся Эллада пришла в смущение и смятение. Надо было срочно сделать выбор и примкнуть к одной из воюющих держав. Но греки выжидали, чтобы пристать к сильнейшему. Они с удивительным хладнокровьем наблюдали, как римляне напрягают все силы в борьбе с Македонией, и вовсе не спешили помочь.

Первая победа Персея поразила умы. Дотоле все убеждены были, что римляне неодолимы. Теперь вдруг ореол непобедимости сорван был с их головы. Глубокое заблуждение. Один римский поэт того времени писал: «Римский народ часто и многократно бывал побежден в битвах, но никогда в войне» (Lucil. XXVI, 25). «Когда в Элладе разнеслась весть о победе македонской конницы над римской, сочувствие народов (имеются в виду греки. — Т. Б.) Персею, до того времени большей частью скрываемое, прорвалось наружу ярким пламенем», — говорит Полибий. Чем бы это ни объяснялось — ошибками, допущенными римлянами, тем ли, что у греков, как говорит Моммзен, вдруг взыграли национальные чувства, и они поняли, что самое гнусное национальное управление лучше, чем «свободная конституция, которая была результатом самых благородных намерений великодушных иноземцев»{30}; тем ли, что в каждом городе появились свои Калликраты, и все они хвалились дружбой с римлянами; тем ли, наконец, что люди вообще не любят слишком сильных и слишком благополучных и каждое их благодеяние воспринимают как личное оскорбление — как бы то ни было, Полибию стыдно за своих соотечественников. И он всячески пытается подыскать им оправдание. «Мне кажется, — говорит он, — что это сочувствие было особенное какое-то, которое наблюдается на состязаниях». Часто бывает, что, когда против прославленного, считающимся непобедимым атлета, выступит молодой борец, все симпатии зрителей обращаются на его сторону. И он вспоминает знаменитую в Элладе историю. Был среди греков кулачный борец Клитомах, который слыл неодолимым. Птолемей же захотел, чтобы пальма первенства досталась Египту. И он послал на Олимпийские игры своего борца. И что же? Все болельщики немедленно переметнулись на сторону безвестного атлета. Его поощряли криками, рукоплесканиями, каждый промах прежнего любимца встречали восторженными воплями. Дела Клитомаха шли все хуже, и вот во время короткого перерыва он неожиданно подошел к краю арены и заговорил со своими бывшими поклонниками. Он спросил, почему он вдруг утратил их любовь? Может быть, он ведет игру нечестно и против правил? Иначе непонятно, отчего они болеют за египтянина, ставленника царя, а не за эллина, который отстаивает честь Эллады. Слова старого борца разом отрезвили зрителей. Теперь они горячо сочувствовали своему прежнему кумиру, поддерживали его ободряющими криками, и вскоре он вышел из боя победителем.

Нечто подобное, продолжает Полибий, было и здесь. Персей вызывал симпатии как более слабый противник. Но если бы кто-нибудь, подобно Клитомаху, «образумил тогда эллинов смелым вопросом: неужели они желают предоставить такой перевес силы одному человеку, хотели бы выносить господство самодержавного, вполне безответственного владыки, я уверен, они одумались бы… Если бы еще при этом напомнить им, хоть в немногих словах, те тягости, которые они претерпели от царственного дома македонян, и те блага, которые принесло им с собой римское владычество, они тотчас глубоко раскаялись бы в своем поведении… Я вынужден был остановиться на этом, — заключает Полибий, — чтобы кто-либо по незнанию человеческой природы… не стал укорять эллинов в неблагодарности» (XXVII, 9–10).

Увы! «Образумить» эллинов было некому. Поэтому дело, конечно, не ограничилось одним сочувствием. Многие греки состояли в тайных сношениях с Персеем и готовились предать римлян при первой возможности.

Лидеры партии Ликорты сошлись на тайное совещание. Их было десять человек, включая самого престарелого Ликорту и Полибия. Стали думать, что делать. Ликорта настаивал на полном нейтралитете и, «прозревая непомерное могущество будущего победителя, говорил, что содействовать тому или другому из воюющих грозило бы гибелью всем эллинам». Но Архон возражал, что это чересчур опасно. Надо вести себя с сугубой осторожностью и приноравливаться к обстоятельствам. Иными словами, если римлянам придется очень плохо, разумеется, не помогать им. И вообще стараться помогать как можно меньше, но явно им не перечить и даже показывать вид рвения. Это тонкое и деликатное дипломатическое поручение должен был исполнить молодой Полибий. В стратеги решено было провести Архона, того самого политика, который восхищал Филопемена своим виртуозным искусством коварно лгать. Он еще при Филопемене прославился тем, что необыкновенно убедительно доказывал римлянам, что спартанцы перебиты для их же пользы. На свои выборы Архон и истратил почти все деньги. А начальником конницы, «вице-президентом», решили сделать Полибия (XXVIII, 6). Роковое для него решение!

Эмилий Павел

Уже три года велась война. Три консула один за другим терпели поражения. Вот тогда-то римляне вспомнили об Эмилии Павле.

Люций Эмилий Павел происходил из знатнейшего патрицианского рода, был человеком долга и чести, славился благородством и исключительным даром полководца. Но он был суров, горд и презирал чернь. Не мог он, как другие соискатели должностей, ходить по улицам, расточать улыбки и пожимать руки{31}. Народ был обижен. И солдаты его не любили за непреклонную суровость. Это ему, пожалуй, простили бы. Римские воины не сердились на строгость и требовательность, если военачальник держался дружелюбно, жил их жизнью, работал рядом с ними и сидел рядом с ними вечером у костра. Но Эмилий Павел никогда не был с солдатами запанибрата. На войне он вел себя, «как жрец каких-то страшных таинств», посвящал в них лишь немногих и «грозно карал ослушников и нарушителей порядка… считая победу над врагом лишь побочною целью рядом с главной — воспитанием сограждан» (Plut. Paul. 3).

Его стали обходить почестями. Не в характере Эмилия было выпрашивать милости или напоминать о своих заслугах. Он удалился от общественных дел и жил гордо, печально, достойно. Ему было уже под шестьдесят, когда народ неожиданно вспомнил о нем.

Все вдруг прониклись убеждением, что спасти честь Рима может только Эмилий. Его просили быть консулом. Он холодно отвечал, что не намерен более занимать высших должностей. Народ умолял его; что ни день, люди подходили к его дверям. Наконец он смягчился, появился на площади и сразу же был выбран консулом на 168 г. После своего избрания консул всегда благодарит народ за оказанную честь. Но Эмилий Павел остался верен себе. На собрании он объявил народу, что ему их благодарить не за что. Не он просил, его просили. Не ему нужна была должность, им нужен был полководец. Это они должны благодарить его за то, что он согласился. Взамен он требует одного, чтобы они не вмешивались в его действия и не вздумали, чего доброго, руководить им и давать советы. Потому что у римлян, продолжал он, есть эта скверная привычка — гуляя по площади, они любят обсуждать действия своих военачальников, критиковать их и поучать. С собой так обращаться он не позволит. Если им недовольны, пусть едут вместо него. А если нет, то пусть помнят, что полководец он (Plut. Paul. 10–11; Polyb. XXIX, 1). После этих суровых слов Эмилий отбыл к театру военных действий.

Еще в Риме он напряженно «дни и ночи думал о македонской войне» и уже там, видимо, составил план действий (Liv. XLIV, 18, 1). Действительно, новый консул повел войну с молниеносной быстротой. Каждый шаг его был точен и продуман. Царя оттеснили к Пидне. Всего через несколько месяцев после приезда Эмилия война должна была решиться одной битвой.

Между тем Персей делал ошибку за ошибкой из-за всегдашней своей нерешительности и еще более из-за всегдашней своей жадности. Например, он привлек к себе на службу воинственное германское племя бастарнов. К нему явилось 10 тысяч всадников и 10 тысяч пехотинцев — грозная сила! То были огромного роста люди, профессиональные наемники, один вид их наводил ужас. При виде их македонцы воспрянули духом, воспрянул духом и сам царь. Уже он совсем ободрился, уже преисполнился надежд, но… тут бастарны потребовали по тысячи золотых на каждого начальника. «Мысль об этой груде золота помутила взор скупца» (Плутарх). С негодованием царь отказался от услуг бастарнов, и они ушли (Paul. 12).

Персей совершил и еще более удивительный поступок. Долго переманивал он на свою сторону иллирийского царька Гентия. Собственно, это была долгая и нудная торговля. Наконец Гентий согласился за 300 талантов. Персей на глазах иллирийского посла отсчитал и опечатал деньги. «Когда же Гентий, уверившись в том, что получит свою плату, решился на гнусное и страшное дело — задержал и заключил в тюрьму прибывших к нему римских послов, — Персей, рассудив, что теперь нечего тратить на Гентия деньги, поскольку он… своим бессовестным поступком уже втянул себя в войну, лишил несчастного его 300 талантов, а немного спустя равнодушно глядел на то, как претор Люций Аниций с войском изгнал Гентия вместе с женой и детьми из царства, как сгоняют птицу с насиженного гнезда» (Plut. Paul. 12–13). А между тем теперь после приезда Эмилия Павла судьба его висела на волоске. Это было просто какое-то наваждение свыше, замечает Полибий (XXVIII, 9).

Оба войска сошлись в горах у Пидны. Не стану описывать эту страшную битву. Вместо того скажу несколько слов о впечатлении, которое она произвела на римлян. Мы узнаем об этом из любопытнейшего источника — письма одного молодого римского офицера Назики, впоследствии крупного полководца. Сначала, говорит он, появились фракийцы, великаны с ярко блистающими щитами, в сияющих поножах, все в черном. Высоко над головой они поднимали тяжелые железные мечи. За фракийцами шли наемники. А за наемниками Назика увидал самих македонцев в пурпурных одеждах и позолоченных доспехах. А потом из-за укреплений показались воины с медными щитами. «И равнина, — продолжает он, — наполнилась ярким блеском железа и сиянием меди, а горы загудели от крика» (Plut. Paul. 18).

Сам же Эмилий Павел часто рассказывал друзьям, что не видал ничего грознее и ужаснее македонской фаланги, хотя уж он-то на своем веку повидал битвы (Polyb. XXIX, 17, 1). Эта страшная, ощетинившаяся копьями машина стремительно катилась на римлян. Эмилий видел, что первые ряды его смяты, видел, как италийцы отчаянно рубятся своими короткими мечами против сарисс; как они хватают сариссы голыми руками и пытаются пригнуть их к земле, но сариссы пронзают римские щиты и панцири, словно бумажные (Плутарх). Фаланга летела прямо на Эмилия. Он понял, что все решают считаные минуты. Либо победа, либо гибель. Но никто не мог бы заметить в нем ни малейших признаков волнения — лицо его было спокойно, даже весело. Он объезжал свое войско и ободрял воинов. Он улыбался и шутил. А между тем зорко следил за боем, ища слабое место врага. И он нашел его и стремительно ударил македонцам во фланг.

Персей же, по словам Полибия, в самом начале битвы оробел и ускакал. Правда, он сказал, что едет помолиться Гераклу. Но, как ядовито замечает Полибий, «этот бог не принимает жалких жертв от жалких трусов» (XXIX, 17, 5). Впрочем, один грек, который, по его словам, сражался бок о бок с царем и тоже оставил воспоминания, взялся защищать Персея. Накануне, говорит он, Персея лягнула лошадь и ушибла лодыжку. И все-таки царь мужественно решил участвовать в битве. Кругом свистели тучи копий и дротиков. И вот одно копье угодило в Персея. К счастью, оно его не ранило, а только порвало одежду. Но на боку виден был довольно большой синяк. Тут уж Персей не выдержал и ушел (Plut. Paul. 19; Liv. XLIV, 38–42).

Бой длился недолго. Македонцы были разбиты и обращены в бегство. Персея окружала горстка друзей. Чтобы его не узнали, он скинул багряницу, а корону нес в руках. С каждым шагом друзей становилось все меньше. Кто-то отстал, чтобы напоить коня, кто-то остановился, чтобы завязать обувь… Но ни один не возвращался назад. Персей был всеми брошен и всеми покинут. Но македонцы боялись вовсе не римлян, а… самого царя. Он имел ужасное обыкновение во всех бедах непременно находить козла отпущения и сваливать на него все неудачи. И они уже чувствовали, что будут виноваты в сегодняшнем поражении. И верно, когда ночью он добрался наконец до своего дворца, то немедленно умертвил двух вельмож, которые вышли к нему навстречу. Тут уж разбежались все.

Царь укрылся пока в Амфиполе. Он хотел было поднять дух граждан и произнести перед ними речь. Взошел на ораторское возвышение, но не смог вымолвить ни слова. Едва он открывал рот, как начинал плакать и всхлипывать. Наконец он махнул рукой и удалился к себе рыдать, а говорить с народом поручил критянину Евандру, наемному убийце, состоявшему у него на службе. Но у того тоже ничего не получилось. Озлобленный народ вопил:

— Убирайтесь, нас и так уже мало — не хотим из-за вас гибнуть! (Liv. XLIV, 45, 1–11; XLII, 15).

Возле царя осталось только несколько критян. Остались вовсе не из преданности. Словно мухи к меду, они липли к царскому золоту (Плутарх). Персей был так напуган и убит, что разрешил им взять несколько золотых чаш. Сам же поспешно собрал сундучок с золотом, взял семью и бежал, охраняемый критянами. Но вскоре царь одумался и затосковал. Мысль о чашах, которые он так легкомысленно отдал критянам, свербила его мозг. Наконец он не выдержал и стал говорить, что чаши — это семейная реликвия. Из них пил сам Александр Великий. Он заклинал критян отдать чаши, а сам клялся и божился, что выплатит их стоимость деньгами. Некоторые поверили, вернули и остались в дураках. Ничего он им не отдал, а еще выклянчил у друзей 30 талантов на дорогу, отплыл на Самофракию и припал к алтарю Диоскуров.

Римляне, стоявшие там с флотом, прекрасно его видели. Но не могли же они вломиться в святилище. Оставалось только следить, чтобы царь не бежал дальше. А Персей тем временем нашел еще одного критянина, владельца небольшого судна, и уговорил увезти его ночью. Условились, что сначала критянин положит пожитки царя, а в следующую ночь возьмет его самого вместе с семьей. Ночью Персей протиснулся сквозь узкую щель в святилище. За ним вылезли жена и дети. Они побежали на берег. И тут набережная огласилась душераздирающим воплем — корабль исчез! Критянин давно уплыл, уплыл вместе с сундучком! Царь метался по берегу и ломал руки. Но тут стало светать, и он стремглав бежал в свое укрытие. Детей же передал Иону. Этот Ион был некогда его любовником, поэтому царь ему верил. Но он оказался бессовестным негодяем и выдал детей римлянам. Последний удар добил несчастного. «Это главным образом и вынудило Персея отдаться в руки врагов — ведь даже дикий зверь покорно склоняется перед тем, кто отобрал у него детенышей» (Плутарх). Персей положил сдаться непременно Назике, который славился великодушием. Но Назика был далеко. У царя не было выбора, и он сдался начальнику флота. Оттуда его отправили в ставку главнокомандующего (Plut. Paul. 23–26).

Когда Эмилию пришла весть, что к нему везут Персея, который «в один час из царя стал пленником» (Валерий Максим), он созвал своих легатов и офицеров. Среди них были два его сына Квинт Фабий и Публий Сципион, совсем еще юноши, но отличившиеся уже на войне исключительной отвагой. Сам консул сел на почетное место, остальные уселись вокруг. Главнокомандующий строго внушал, что нет ничего подлее, чем издеваться над поверженным врагом. Поэтому, боже их упаси, словом, жестом или взглядом выразить глумливое торжество. И вот они увидали Персея. Без короны и багряницы, в рубище, совсем один брел он по дороге. Эмилий Павел встал и, сделав знак остальным не двигаться, поспешил ему навстречу. Подойдя к Персею, он протянул ему руку, но тот вдруг с жалобным воплем простерся перед ним ниц. С отвращением глядел Эмилий на царя, валявшегося у него в ногах. На минуту презрение заглушило в нем все чувства жалости и сострадания. Но римлянин овладел собой, поднял пленника, усадил его на почетное место и ласково заговорил с ним по-гречески. На все лады он пытался хоть немного успокоить и ободрить несчастного. Он говорил, что совершенно уверен — жизни царя не угрожает опасность. Римляне никогда не казнили царей. Сам же он сделает все возможное, чтобы облегчить его участь. В заключение он просил царя сделать ему честь и отобедать с ним. С тех пор Персей и его семья жили в ставке полководца как самые почетные гости.

Рассказав о том приеме, который Эмилий оказал пленному Персею, римский писатель Валерий Максим говорит, что римляне колеблются, не зная, когда их полководец был достойнее уважения — в битве ли при Пидне или сейчас? Ибо «конечно, великолепно повергать врагов, но не менее достойно хвалы и уметь пожалеть несчастного» (Polyb. XXIX; 27; Plut. Paul. 27; Val. Max. V, 1, 8; Liv. XLV, 35, 7–8; 28).

Когда царь удалился в палатку, Эмилий некоторое время сидел в глубокой задумчивости. Лицо его было торжественно и печально. Наконец он заговорил уже на латыни. Он говорил о том, как хрупко и бренно человеческое счастье, как непостоянна и ненадежна судьба. В один миг она бросила к ногам римлян наследие Александра, но «неужели после всего этого вы станете утверждать, что наши удачи нерушимы перед лицом времени?» И он настойчиво внушал, чтобы они никогда не зазнавались в счастье и «ни с кем никогда не поступали нагло и беспощадно». Казалось, он ощущал себя орудием судьбы, и роль эта представлялась ему грустной (Polyb. XXIX; 20; Plut. Paul. 27).

После победы Эмилий дал воинам отдых, а сам отправился смотреть чудеса Эллады, о которых столько слышал и вот только теперь на старости лет смог посмотреть. Он проехал всю страну с севера на юг. Эмилий не утратил способности изумляться и на все глядел с детским восхищением. Он был и в Дельфах, и в таинственной пещере Трофония, и в Авлиде, где Агамемнон принес в жертву родную дочь. Подымался на Акрополь и осматривал Спарту. И изумление его не убывало, а час от часу возрастало. Больше всего путешественнику понравилась Олимпия. Там стояла знаменитая статуя Зевса работы Фидия. Паломники толпами текли сюда, чтобы только взглянуть на нее. Они с восторгом рассказывали, что забывали все свои печали и заботы, глядя на милостивый лик бога. Эмилий Павел был человек глубоко религиозный. Все эти изображения были для него не просто красивыми статуями. Они вызывали у него молитвенное и благоговейное чувство. Сейчас ему показалось, что он въявь узрел божество. Он стоял пораженный. «Зевс потряс его до глубины» (Ливий). Наконец он медленно произнес, «что, по его мнению, один Фидий верно воспроизвел гомеровского Зевса, ибо действительность превзошла даже высокое представление, которое он имел об этом изображении» (Polyb. XXX, 10, 3–6; Liv. XLV, 28, 5). Эмилий видал в Элладе много чудес. Но остался верен Фидию. Он привез в Рим много статуй. Но одну взял себе. То была Афина работы Фидия. Однако Эмилий Павел не внес ее в свой дом, не украсил ею свой кабинет или внутренний садик. В его доме, говорит Цицерон, обитали слава и доблесть, статуй и картин, вывезенных из завоеванных стран, у него не было (Verr. II, 1, 55). Он посвятил Афину в храм Фортуны Сего Дня, маленькую часовенку, которую он основал в честь своей победы (Plin. N. Н. XXXIV, 54)[28].

Вернувшись, Эмилий, к своему изумлению, не нашел Персея в лагере. На его тревожные вопросы ему объяснили, что царственного пленника отпустили погулять, очевидно, боясь, что он впадет в депрессию. Сопровождает ли его охрана? Разумеется, нет. Ведь это может обидеть несчастного. С пленником, когда он воротился, Эмилий был по обыкновению очень ласков, ни словом не упомянул о его странной отлучке, но зато самым суровым образом отчитал офицера за то, что он отпустил царя бродить по только что покоренной стране. Тут увидал он новое диво: хорошую черепицу. Солдаты весело таскали ее к своим палаткам. Эмилий спросил, что это такое. Оказывается, солдаты ободрали черепицу в соседнем городе и собирались укрепить ею свои зимние квартиры. Эмилий резко повернулся к офицеру и сказал, что нельзя же до такой степени распускать войско. Затем приказал солдатам немедленно идти обратно, вернуть черепицу и не просто вернуть, а починить все дома да побыстрее (Liv. XLV, 28, 9–11).

Велика была победа Эмилия. И тем страннее казался оказанный ему в Риме прием. В Македонии одновременно было трое военачальников — Эмилий Павел, Октавий и Аниций; эти последние вели себя как подчиненные консула. Но «посредственности зависть не угрожает — она поражает вершины. Триумф Октавия и Аниция не оспаривался, а Павел, с которым те двое и сами постыдились бы равняться стал жертвой злобной ревности» (Liv. XLV, 35, 5). Повторилась всегдашняя история. Воины невзлюбили консула, и этим воспользовался один ловкий демагог, личный его враг. Они взбаламутили народ. В триумфе Эмилию решено было отказать.

Триумф был высшей наградой полководца, и римляне не так-то легко от нее отступались. Они боролись до последнего. Но Эмилий Павел сделан был из другого теста. Всем ясно стало, что он сурово и презрительно выслушает приговор и, ни слова не говоря, удалится. На это-то, видимо, и рассчитывал демагог. Но тут о происходящем узнали сенаторы. Они были возмущены этой неслыханной несправедливостью. Все спрашивали, что в конце концов хотят — чтобы военачальник умел льстить и заискивать перед толпой или командовать армией? А один знатный человек, старый воин, вскочил и бросился в народное собрание, крича, что хочет посмотреть в глаза этим неблагодарным мерзавцам. Он ворвался на сходку и произнес сильную и гневную речь. Народ устыдился. Триумф был разрешен (Plut. Paul. 31).

Великолепен и торжествен был въезд Эмилия Павла. Последний раз увидели римляне грозные сариссы, которые провозили на повозках. Увидели и груды македонского золота, над которым так дрожал несчастный Персей. Но более всего поразил римлян вид царских детей. Они шли, окруженные целой толпой воспитателей, «которые плакали, простирая к зрителям руки, и учили детей тоже молить о сострадании. Но дети… по нежному своему возрасту не могли еще постигнуть всей тяжести и глубины своих бедствий. Тем большую жалость они вызывали простодушным неведением свершившихся перемен, так что на самого Персея почти никто уже и не смотрел — столь велико было сочувствие, приковавшее взоры римлян к малюткам. Многие не в силах были сдержать слезы, и у всех это зрелище вызывало смешанное чувство радости и скорби» (Plut. Paul. 32–33).

И все-таки все ликовали. Все, кроме триумфатора. А его постигло лютое горе. У Эмилия было четыре сына. Все четверо исключительно одарены от природы. Поэтому Эмилия называли счастливейшим отцом. Двух старших он отдал в усыновление в знатнейшие патрицианские дома, младшие жили с ним как его наследники. И вот после его возвращения заболел старший из них, пятнадцати лет. Он умер на руках отца за пять дней до триумфа. Отменить священную церемонию было невозможно. Прямо с похорон поднялся Эмилий на триумфальную колесницу. Молча, с каменным лицом выдержал он пытку, которая продолжалась три дня! Когда же он вернулся, то увидел, что младший сын, двенадцати лет, лежит при смерти. Через три дня мальчик последовал за старшим братом. Теперь, сказал старый полководец, он стал неизмеримо несчастнее Персея — тот, хотя и побежденный, остался отцом, а он осиротел.

Через несколько дней Эмилий Павел, по обычаю, произнес перед народом речь о Македонской войне. Он говорил, что большое счастье всегда вызывало у него недоверие и страх. Вслед за ними он предчувствовал небесный гром и горе. А в последней войне удача неизменно сопровождала его, как попутный ветер.

— В зените нашего счастья, квириты, я боялся, что судьба замыслила нам зло. Я молился Юпитеру Всеблагому и Величайшему, Юноне Царице и Минерве, чтобы, если какая-нибудь беда грозит римскому народу, они целиком обратили ее против моего дома. Теперь все хорошо: они услышали мои молитвы. И вы скорбите над моим горем, а не я плачу над вашим[29] (ORF^2, р. 100–101, fr. 1).

Говорят, если бы он убивался и плакал, римляне не были бы так поражены и тронуты, как теперь (Plut. Paul. 37; Val. Max. V, 10, 2; Liv. XLV, 35–42).

Эмилий не забыл своего обещания и делал все возможное, чтобы помочь Персею. Правда, от него мало что зависело. Несчастного царя отвезли в городок Альбу на берегу Фуцинского озера. Его не лишили ни свиты, ни домашних вещей (Liv. XLV, 42). Там он и окончил жизнь государственным пленником. Из троих детей Персея зрелости достиг лишь один. Он жил в Италии, выучил латынь и прославился как искусный резчик по дереву и писец (Plut. Paul. 37).

* * *

Полибий заканчивает рассказ о Персеевой войне следующими словами.

«Очень часто приходится мне вспоминать изречение Деметрия Фалерского; желая показать людям в своем сочинении о судьбе нагляднейший пример ее неустойчивости, он останавливается на том времени, когда Александр разрушил персидскую державу и говорит следующее: „Нет нужды нам брать бесконечно долгое время, ни даже огромное число поколений; достаточно оглянуться назад не более чем на пятьдесят лет, чтобы познать жестокость судьбы. Думаете ли вы, что персы или царь персидский, македонцы или царь македонский поверили бы божеству, если бы за пятьдесят лет до того оно предсказало будущую судьбу их, что к нашему времени не останется самого имени персов, которые были тогда господами чуть ли не всего мира; что надо всей землей будут властвовать македонцы, самое имя которых до сего времени не существовало. Однако безжалостная к нам судьба, которая все перестраивает наперекор нашим расчетам… научает всех людей, как я думаю и теперь, когда счастье персов перешло на македонцев, что им она предоставила такие блага в пользование до тех пор, пока не примет другого решения“… Это и произошло при Персее… Будучи очевидцем этого события, я решил не молчанием обойти его, но заключить повесть о нем подобающим суждением» (XXIX, 21).

Таково надгробное слово, которое он произносит над великой Македонией.

Катастрофа

Однако вернемся назад, к тем дням, когда Эмилий был еще на Балканах. Римлянам предстояло решить, как поступить с поверженной лежащей у их ног страной и с греками.

Солнечная романтическая эпоха Сципиона и Тита была полна самых радужных, самых светлых надежд. Римляне упивались собственным великодушием и восхищались великой Элладой. Они надеялись дать измученной Греции покой и мир, не захватывая земель и не порабощая народы. Но вот пришла новая эпоха, трезвая и холодная. Эллинофилы имели вид человека, который внезапно пробудился от сладостных ночных грез и увидел, что наступило хмурое зябкое утро. Печальная действительность обступила их со всех сторон.

В Греции по-прежнему царил полный хаос и неразбериха. Яркий пример — беотийцы. Некогда, при Эпаминонде, величайший народ, гегемон Эллады, ныне они впали в полное ничтожество. В государстве их остановилась вся жизнь. Не собиралось народное собрание, не издавались законы. Даже суд закрылся. Причина тому, говорит Полибий, один «несчастный обычай». Люди бездетные, умирая, оставляли наследство не ближайшим родственникам, но завещали на пиры и спиртное. Потом уже и люди, имеющие детей, стали завещать большую часть наследства обеденным клубам. В результате у беотийцев «бывало более обедов в месяц, чем дней» и вся жизнь их проходила в попойках и дегустации деликатесов (XX, 6, 1–6).

Но хуже всего были непрерывные склоки греков, которые буквально сводили римлян с ума. Стоило жителям двух городов повздорить между собой, как послы их, обгоняя друг друга, вихрем неслись в Рим; каждый старался опередить соседа, чтобы прибежать первым и успеть облить его грязью перед отцами. И римляне должны были собирать сенат и, отложив все дела, отказав послам великих держав, часами слушать доносы греков друг на друга. Иногда от одного города выступало по несколько партий. Вспомним Спарту: старые изгнанники, новые изгнанники, умеренные граждане, радикально настроенные граждане… И все они бурно требовали у римлян немедленного решения. В такие минуты римляне, вероятно, думали то же, что Александр Македонский, который, когда ему доложили в Персии о греческих делах, говорят, с усмешкой сказал: «Похоже, друзья, что в то время, как мы побеждаем Дария, в Аркадии идет война мышей» (Plut. Ages. 15). Но греки этого не подозревали. Они привыкли считать себя солью земли, им и в голову не могло прийти, чтобы римляне думали о чем-то, кроме их дел. И если римляне отвечали рассеянно и невпопад, они усматривали в этом утонченное коварство, хитрый план. Даже Полибий убежден, что сенаторы, затаив дыхание, слушали захватывающие саги о том, как один сосед угнал у другого стадо свиней.

В ответ на все жалобы и претензии римляне, как мы знаем, слали уполномоченных, которые должны были во всем разобраться на месте. Но уполномоченные эти сталкивались с невероятными трудностями. Греки мешали им всеми силами и на каждом шагу ставили им палки в колеса. Обе стороны выходили из себя и кричали до хрипу. Наконец, уполномоченные разражались угрозами и вне себя от возмущения покидали Элладу. Но греки давно поняли, что за этими угрозами ровно ничего не последует. Однажды, например, после одной совсем уж некрасивой сцены ахейцы не на шутку встревожились и спешно отправили посольство в Рим, чтобы оправдаться. И что же? Вместо страшных угроз сенаторы устало посоветовали ахейцам быть повежливее с римлянами, ведь римляне всегда вежливы с ахейцами (Polyb. XXII, 15–16). Поэтому греки с полным равнодушием наблюдали ярость Аппия и величественный гнев Метелла. Недаром мудрый Ликорта поучал своих неопытных друзей и объяснял им, что на требования римлян не нужно обращать внимание. Тот день, когда Тит отплыл от Навпакта, оставив без помощи спартанских изгнанников и предоставив ахейцам и мессенцам истреблять друг друга, продемонстрировал всю степень бессилия римлян.

В то же время ахейцы очень оскорбились, когда однажды римляне заявили, что уже сделали для Пелопоннеса все возможное и больше не желают мешаться в его дела (XXIII, 9).

Впрочем, такого рода резкие ответы ничуть не обескураживали греков. Напротив. Они с еще большим энтузиазмом начинали штурмовать слух римлян. Слали посольство за посольством, пока не добьются своего. Слушать-то их римляне слушали, но что думали при этом, видно из одного разговора, который передает Цицерон. Младший из собеседников просит у старшего совета, но он стесняется и боится, отнять у него время.

«— Приставать к тебе я не буду, — говорит он, — я не хочу, чтобы мое поведение показалось тебе бестактным.

— Верно, — отвечает тот, — …из всех латинских слов это слово казалось мне по смыслу особенно важным… Кто не считается с обстоятельствами, кто не в меру болтлив, кто хвастлив, кто не считается ни с достоинством, ни с интересами собеседника и вообще кто… назойлив, про того говорят, что он бестактен. Этим пороком особенно страдает самый просвещенный народ — греки. Но сами греки не сознают силу этого зла».

У них, продолжает он, даже нет слова, обозначающего бестактность. И это при таком удивительном богатстве языка! Потому что это понятие органически чуждо греческому уму.

Тут вмешивается еще один собеседник, горячий эллинофил. Он пытается защитить греков, но защита его весьма любопытна.

«— Однако, — возражает он, — …те греки, которые некогда были знамениты и велики в своих городах… нисколько ведь не походили на этих греков, которые жужжат нам в уши» (De or. II, 17–19).

Кроме того, система, которую придумал Сципион, а Тит применил к Греции, была безумно трудна. Она держалась на людях. Но в 80-е гг. II в. произошла смена поколений на политическом небосклоне Рима. В 184 г. после гонений и преследований удалился из города сам творец этой политики Сципион Африканский. Видимо, около 180 г. ушел из жизни Тит{32}. И дело не только в том, как обыкновенно говорят, что с уходом Сципиона политика Рима стала жестче. Просто ни Тита, ни Сципиона некем было заменить. И преемники их далеко не всегда обладали необходимой мудростью и терпением.

А положение в Греции все ухудшалось. В Этолии делалось что-то страшное. «Если уже раньше в междуусобной войне не было жестокости, перед которой они остановились бы, то теперь… этоляне были способны на все и так одичали, что даже правителям своим не давали собираться на совещание. Посему безначалие, насилия и убийства наполняли Этолию» (Polyb. XXX, 11). Временами казалось, что все племя их сгинет бесследно. Наконец, они как будто немного одумались. Решено было помириться. Объявлена была всеобщая амнистия. Изгнанники вернулись. Их торжественно встретили первые люди государства. Гостей обняли, облобызали… и тут же в воротах зарезали! Как с торжеством объявили лидеры правящей партии, амнистия была военной хитростью (Liv. XLI, 25, 1–4).

К этолянам приехал римский уполномоченный, но они так вопили, что понять что-нибудь оказалось невозможно. Он так и доложил сенату, что не смог понять, какая партия права, какая виновата, а потому не вынес никакого приговора, а только взял с них клятву не уничтожать друг друга (Liv. XLII, 5). На собрания теперь приходили с камнями и забивали противников до смерти (Polyb. XXVIII, 4).

Фессалийцы и перребы тоже резали друг друга. К ним срочно выехал Аппий Клавдий и выяснил, что сейчас режутся из-за долгов. Он сидел день и ночь и наконец составил некий договор: заимодавцы должны были снизить процент — он был бессовестно велик, — а погашение долга он разложил на 10 лет (Liv. XLII, 5).

Взаимная ненависть партий была такова, что, приходя разбирать свое дело в присутствие римских послов, люди в ярости кидались друг на друга, чтобы растерзать. Слабейшая сторона с воплем пряталась за римлян, причем иногда это были представители как раз враждебной Риму партии (Polyb. XXVII, 2).

Единственные, кто был спокоен, это ахейцы. А кто водворил мир? Этот мерзавец Калликрат. Ведь это он вернул изгнанников в Спарту и Мессену.

Как римляне ни бились, они так и не могли установить в стране порядка. Накануне Персеевой войны по всей Греции опять лилась кровь. Где тот мир, о котором молили они богов? Римляне его обещали, но обещания не выполнили.

Вместо прежнего восторга римляне стали ощущать теперь усталость и отвращение. Метелла, когда он побывал на собрании ахейцев и наслушался, как они оговаривают друг друга, охватило вдруг такое омерзение, что он немедленно уехал. Если бы греки были повнимательнее, то заметили бы, что римляне слушают их рассеянно, с отсутствующим видом, отвечают подчас невпопад, отделываются общими фразами и устало советуют жить в мире. Римляне все холоднее, все суше, все надменнее, все презрительнее говорили о греках. Им нельзя доверять, предупреждает Цицерон брата, отправлявшегося на Восток, «так лживы, так легковесны многие из них… друзья они пылкие, но неверные — они… завидуют не только нам, но и своим соотечественникам» (Quint.fr. I, 1, 5).

И вот теперь последний удар. Открыли архив Персея. Оказалось, что римлян предавали все. Даже их лучший друг Евмен Пергамский, чье маленькое царство они расширили, а самого буквально осыпали благодеяниями, был, оказывается, в тайных сношениях с Персеем.

Но самыми двуличными и неблагодарными, на взгляд римлян, оказались греки.

Уж сколько делал для них Тит! А пожинал только попреки то от этолян, то от ахейцев. Кончилось тем, что этоляне объединились со злейшими врагами римлян и призвали Антиоха и Ганнибала. И Тит же их защищал в сенате. А ахейцы? Филипп издевался над ними, публично позорил их жен и дочерей. Он держал в своих руках Акрокоринф и отдал Аргос Спарте. Римляне освободили ахейцев от Филиппа. Оградили от набегов этолян, спасли от Набиса, отдали назад Аргос и их мечту, Акрокоринф. Они отдали все окружающие Спарту города под покровительство ахейцев; они, правда, скрепя сердце, ввели в союз Мессению. Они смирились и с тем, что туда вошла Спарта. Они просили только об одном — не терзать эту несчастную Спарту. И что получили? Их называли тиранами и деспотами. Самого Тита, который все это сделал, Филопемен не выносил и не принимал.

Началась тяжелая Персеева война. Греки подло бросили их в трудный момент, лгали и водили за нос пустыми обещаньями, ахейцы реально предложили помощь только на третий год войны. И это после всех восторгов, цветов, пылких клятв в вечной дружбе, после того, как их носили на руках и в глаза называли богами-спасителями! Многие греки открыто переметнулись к македонцам. Мало того. Оказывается, в каждом городе, в каждой общине была масса людей, которая была в тайных сношениях с Персеем. Они только ждали случая, чтобы изменить. И если вся Эллада не встала на сторону Македонии, хладнокровно говорит Полибий, то виноват в этом исключительно сам Персей. Дай он эллинам деньги, то «ни один здравомыслящий человек не будет оспаривать этого — все эллинские народы… были бы привлечены на его сторону». Притом и заплатить-то надо было немного, добавляет он (XXVIII, 9, 4–7). Ведь греки, как поясняет он, ничего не делают даром (XVIII, 34, 7–8). Нет, верить этому народу нельзя. Всего можно ждать от подобных людей.

Сторонники жесткого курса торжествовали. Они могли теперь с насмешкой спрашивать, к чему привела политика «сентиментального благородства»?[30] Политика, которая стоила Риму столько крови и сил. Какую благодарность получили римляне? В сенате, конечно, кипел бой. И усталые, убитые эллинофилы были сокрушены{33}.

* * *

После Персеевой войны мир впервые увидал лицо разгневанных римлян. Решено было на сей раз показать высшую суровость, на которую они способны. На Балканы явились десять уполномоченных. Прежде всего свою участь должны были узнать македонцы.

Эмилий издал указ, чтобы в Амфиполь явилось по десять представителей от каждого значительного македонского города. В назначенный день все они собрались. Огромная толпа заполнила всю центральную площадь города. Все оглядывались со страхом и любопытством. Македонцы не увидели привычных символов власти: ни порфиры, ни диадемы, ни трона, ни пышной золоченой свиты. Вместо того им предстала необыкновенная картина. На площадь вступили 12 служителей, несших связки прутьев и секиры. Они остановились перед сооруженным в центре возвышением. За ними шел сам Эмилий в пурпурном плаще. Он поднялся на возвышение и сел на маленькое украшенное слоновой костью кресло без спинки. Видя перед собой этот «новый образ власти», все поражались и трепетали. Затем глашатай подал знак, все затихло, и Эмилий возвестил решение их судьбы.

Страна разделялась на четыре независимых государства. Политические и экономические связи между ними прекращались. Налоги, которые македонцы прежде платили царям, сокращались вдвое и отныне шли в римскую казну. Это было другим видом контрибуции, которую Рим всегда взимал с побежденных{34}.

Золотые и серебряные прииски временно закрывались; железные же и медные по-прежнему разрабатывались теми, кто имел на них подряды.

Объявлялось общее разоружение, но пограничные племена сохраняли армию для борьбы с варварами.

Во вновь образованных странах устанавливалась демократия, причем в очень сложной и продуманной форме. Верховный совет выбирался на основе представительной системы, а главный магистрат — что-то вроде президента — всеобщим голосованием. Аналогичное положение было в Иллирии, которая разделялась на три части. Римляне не принимали участья в управлении, республики были совершенно независимы (Liv. XLV, 26; 29–31; Plut. Paul. 28; Diod. XXXI, 13){35}.

Эмилий Павел немедленно погрузился в составление новых законов для македонцев. Он делал это так добросовестно и с таким увлечением, «как будто назначались они не для врагов поверженных, а для добрых союзников» (Liv. XLV, 32, 7). И его труды увенчались успехом. Законы Эмилия, по словам античных авторов, выдержали главное испытание — испытание временем. Прошло двести лет, республики пали, а македонцы продолжали пользоваться законами Павла (Justin. XXXIII, 2, 7; Liv. XLV, 32, 7). Новое устройство Македонии английский ученый Скаллард называет достаточно удачным экспериментом, «особенно учитывая, что народ не привык к самоуправлению»{36}. Уже через 10 лет, в 158 г. Македония снова получила право разрабатывать рудники и чеканить монету.

Условия мира поразили тогдашний мир. Разумеется, римляне хотели разоружить и обезвредить Македонию. Удивительно было не это. Они в третий уж раз схватились в смертельной схватке со страшным врагом, свалили его, держали в руках… И что же? Вместо того чтобы уничтожить и поработить, они еще с необыкновенной заботливостью составили для них демократическую конституцию! Это у греков просто в голове не укладывалось. Полибий пишет: «Важные и многочисленные услуги оказали македонцам римляне: государство их освободили от произвола самовластных правителей и от тягости налогов, состояние рабства заменили свободой» (XXXVII, 9, 13).

Теперь надлежало заняться Грецией. К ней римляне отнеслись много суровее. Они и всегда бывали снисходительнее к открытым врагам, чем к тем, кого считали предателями. Начались расследование дел явных или тайных сторонников Персея. Решено было выслать их в Италию. Такова была судьба многих этолийских политиков. «Те члены сенатов этолийских городов, на которых еще нельзя было положиться, были отправлены с женами и детьми в Рим, их долго держали там, опасаясь, что они что-нибудь затеют у себя на родине. В течение многих лет посольства от греческих городов досаждали сенату просьбами о их освобождении и, наконец, они были отпущены каждый на свою родину» (Justin. XXXIII, 2, 8). Казни применялись в исключительных случаях. Так, в Греции казнили двоих — этолянина Андроника и фиванца Неона, которые склонили сограждан к союзу с Персеем (Liv. XLV, 31, 15). Как всегда, римляне выбрали одно государство, которое решили примерно наказать в назидание потомкам. Это был Эпир, который встал на сторону Персея и воевал с римлянами. Эмилий Павел получил приказ отдать на разграбление солдатам эпирские города. Ужасная и бессмысленная жестокость, которой нет оправдания! Греки заметили, что полководец выполняет это распоряжение с отвращением, ибо оно «в высшей степени противно его натуре снисходительной и мягкой» (Plut. Paul. 30).

* * *

Итак, говорит Скаллар, «Греция осталась свободной и, если не считать небольших повинностей на военные издержки, Рим не сделал попыток воспользоваться своей победой. Но его поведение изменилось… Старая эллинофильская политика умерла, убитая бесконечными распрями самих греков и настроением римлян, которое постепенно превратилось в усталое желание вымыть руки от всех греческих дел»{37}.

Полибий теряет родину

…вмиг ураган подхватил и понес их

Прочь от родных берегов…………..

Духом отважным своим я меж двух колебался решений:

Броситься ль мне с корабля и погибнуть в волнах разъяренных

Иль все молча снести и остаться еще средь живущих.

Одиссея. X, 48–52

Естественно, обстановка в стране была тяжелая и тревожная. В эти дни Полибия больше всего возмущала даже не суровость римлян, нет, — мучила его подлость его соотечественников. Спору нет, находились люди мужественные и твердые, достойные восхищения. Но, боже мой, сколько вынырнуло мерзавцев, которые готовы были воспользоваться чужими несчастьями! Афинян попросили ходатайствовать перед римлянами за беотийский город Галиарт, взятый за измену. Афиняне вообще охотно брались за подобные поручения. Римляне их почитали, они же умели говорить ужасно красноречиво. Итак, они попросили за Галиарт. Римляне отказали. Но афиняне и не думали настаивать. Вместо того они тут же попросили, чтобы им подарили земли Галиарта! Полибий ушам не верил. «Вместо того чтобы всеми средствами содействовать возрождению… города… постигнутого несчастьем, разрушать его до основания и тем отнимать у обездоленного народа последнюю надежду, очевидно, не подобало бы никому из эллинов, афинянам менее всего… Сделать свое отечество родным для всех эллинов и в то же время уничтожать чужие города!..» (XXX, 21).

Родосцы были в тайных переговорах с Персеем и вели себя двулично. Услыхав о сокрушительном поражении Македонии, они встрепенулись и полетели в Рим. Явились они все в белом, сияя от счастья, и объявили, что пришли поздравить своих дорогих друзей. Консул сухо сказал, что вели они себя не как друзья Рима и сенат не желает их видеть. С душераздирающим воплем рухнули родосцы к ногам консула, они хватали прохожих за одежду, рыдали, причитали, потом вскочили, сбросили белую одежду, накинули черную и пошли стучаться подряд в дома именитых римлян. Наконец сенат их принял. И что же? Их оратор произнес прочувствованную защитительную речь, в которой облил грязью всех прочих эллинов. Он с неистовой злобой перечислял все их вины и грехи, которые римляне уже давно позабыли или не знали вовсе. И все они помилованы! — восклицал он. Читая эту речь, потому что оратор поспешил ее издать, Полибий онемел от негодования. Это же настоящий донос! А ведь, кажется, никто не сочувствует доносчикам. Наоборот. Мы «считаем прекрасными людьми тех, кто выдержал пытку… лишь бы не вовлечь в беду кого-нибудь из товарищей». Что же сказать об этом человеке, чуть ли не первом гражданине Родоса, который «из суетного страха перед власть имущими обличал прегрешения всех прочих народов и в памяти владычествующего народа оживлял такие события, которые от времени пришли даже в забвение?» (Polyb. XXIX, 19, 4–11; XXX, 4; Liv. XLV, 20, 4–21). Однако родосцы были прощены.

Полибий не переставал негодовать на Персея. Когда отец его был разбит при Киноскефалах, что сделал он прежде всего? Послал ночью вестника с приказом уничтожить всю свою переписку. Потому что он понимал, как должен вести себя царь в несчастье (XVIII, 33, 1–2). А этому подлецу Персею такое даже в голову не пришло. Естественно, он жалел только себя, ему совершенно наплевать было на всех тех, кого он втянул в свою проклятую игру. И вот местные Калликраты[31], все эти доносчики из Этолии, Акарнании, Беотии, словно стая стервятников, слетелась к уполномоченным в Македонию. И каждый держал в руках исполинский список тайных агентов Персея, который любовно составил дома. Пользуясь гневом римлян, они открывали им все новые и новые преступления своих сограждан (Polyb. XXX, 13, 1–5; Liv. XLV, 31, 5–9).

С отвращением смотрел на все это Эмилий Павел. Его буквально мутило от вида греческих доносчиков. Будь его воля, он выгнал бы их всех вон. Но что он мог сделать? Он не был ни дипломатом, ни даже политиком. Говорили, что возиться с этими подонками требует реальная политика. А он с самого начала поставил себя как воин и, завершив свое дело, молча уступил свое место другим. Отчасти и в паломничество свое по Элладе он отправился, чтобы очистить душу от всей этой скверны.

Но пришлось вернуться и снова увидеть всю эту стаю доносчиков. Здесь ждал его новый «приятный» сюрприз. Этолянин Ликиск, ярый поборник Рима и доносчик, решил, что нечего мелочиться и губить своих политических врагов по одному, а лучше уничтожить их всех скопом. Он устроил жуткую резню и перебил всю противную партию. Притом втянул в дело римский гарнизон, внушив, что это враги римлян, замышляющие предательство. Кончилось тем, что убийц-этолян простили, но вот кого наказали, так это главу римского гарнизона. Тут уж постарался Эмилий Павел, ибо он считал, что не подобает римлянину участвовать в греческих подлостях (Liv. XLV, 28, 6–8; 31, 1–2).

Да, конечно, было тревожно. Но Полибий точно знал, что ни он, ни члены его партии не написали царю ни строчки. Поэтому был спокоен. И вдруг явились двое римских послов самого высокого ранга. Ахейцы сразу почувствовали недоброе. Послы прочли список лиц, которые должны были ехать заложниками в Рим. Одним из первых Полибий услыхал свое имя…[32]

Он сразу понял, что произошло. Конечно, это Калликрат его оклеветал и выставил чуть ли не главным агентом Персея. На это Калликрат был великий мастер. Правда, впоследствии Полибий имел случай убедиться, что Эмилий Павел не верит ни единому слову греческих доносчиков и относится к ним с глубоким отвращением. Но под письмом он вынужден был поставить свою подпись (ХХХ,13, 8–11).

Калликрат стал теперь во всем Пелопоннесе притчей во языцех. Дети, возвращаясь из школы, завидя его, кричали:

— Предатель!

А когда он выходил из общественного бассейна, следующие посетители громко звали служителя и приказывали спустить всю воду и набрать новую, ибо им противно было войти в воду, где плескался этот гражданин (XXX, 23).

Увы! Полибию от этого было не легче. Участь его была решена. Он ехал в Италию{38}.

То был страшный, неслыханный удар. Все, ради чего он жил до сих пор: политическая карьера, военная слава, служба союзу, все это рухнуло. Вчера еще он был блестящий политик, будущий стратег, сегодня — жалкий пленник. Поднимаясь на корабль, который увозил его на запад, он должен был с тоской спрашивать себя, что его ждет? Что это за город, что за люди, среди которых он принужден отныне жить? Ибо доселе он представлял их плохо. Проникла ли к ним эллинская культура, или они остались прежними варварами? Благородны ли они и великодушны, как говорят некоторые? Или скорее черствы, холодны, суровы? А если так, как отнесутся они к сыну их старинного противника, вдобавок оклеветанному перед ними, сейчас, когда он совершенно беспомощен и всецело в их власти? И у ж все согласны, что это самые гордые люди на свете. С каким же высокомерным презрением будут они смотреть на жалкого бесправного пленника из маленького Пелопоннеса! Найдет ли он там хоть одного друга, хоть одну родную душу?

Книга вторая

РИМ

Глава I. НАЗВАНЫЙ СЫН

Горе! В какую страну, к каким это людям попал я?

К диким ли, духом надменным и знать не желающим правды?

Или же к гостеприимным и с богобоязненным сердцем?

Гомер. Одиссея. VI, 119–121

Вот он и сын твой, какого иметь пожелал бы и всякий.

Гомер. Одиссея. XX, 35

Судьба свои дары явить желала в нем,

В счастливом баловне соединив ошибкой

Богатство, знатный род с возвышенным умом

И простодушие с язвительной улыбкой.

А. С. Пушкин

Чужбина

Сбылись наиболее мрачные предчувствия Полибия. Рим казался самым унылым местом на свете. Город беспорядочно располагался на холмах и в оврагах и состоял из низких неказистых домов и тесных улочек. Ни единого величественного здания, ни одного красивого портика! Центром и средоточием всей жизни был Форум. Римляне, можно сказать, дневали и ночевали на Форуме. Там проходили народные собрания, там обыкновенно собирался сенат, там чуть ли не ежедневно проходили судебные разбирательства. Там стояла трибуна, украшенная медными носами кораблей — называлась она Ростры, — с которой говорили ораторы. Там, у солнечных часов люди собирались и узнавали последние новости. Там тянулись торговые ряды и биржи.

Полибий, конечно, спустился на Форум, потому что туда именно спускались. То была низкая площадь между двумя холмами, некогда просто болото, ныне осушенное. Неправильной формы, вся загроможденная в полном беспорядке расположенными строениями и старыми изваяниями, она должна была произвести самое удручающее впечатление на эллина, привыкшего к стройности и величию греческих площадей.

Над Форумом высился Капитолий, высокий крутой холм, римский акрополь. Сюда поднимаются триумфаторы, а на самом верху стоял храм Юпитера Всеблагого и Величайшего, куда весь мир отправлял дары. Это было небольшое строение, на крыше которого стояли простые глиняные раскрашенные статуи старинной этрусской работы. И это все (Strab. V, 3, 8; Plut. Marcel. 21; Cic. Agr. II, 106; Liv. XL, 5).

Правда, в некоторых храмах он увидел греческие статуи и картины, вывезенные из Эллады. Но это было еще хуже и напоминало ему о несчастьях его родины. Даже каменного театра здесь не было. Раньше, говорят, актеры разбивали подмостки прямо на улице. Семь лет назад устроили постоянную сцену (Liv. XLI, 27, 5). Здесь ставили переделки греческих пьес. Но они никак не могли заинтересовать Полибия, который видел оригинал. Кроме того, он не знал латыни. Первым поразившим нашего героя в Риме зрелищем было следующее. Люций Аниций, праздновавший триумф почти одновременно с Эмилием Павлом, устроил празднество в честь недавней победы над иллирийцами. Приглашены были знаменитейшие флейтисты и актеры Греции. Все они разом начали игру. Но вскоре выяснилось, что особого успеха они не имеют. Тогда Аниций предложил им лучше подраться друг с другом. Сначала музыканты были в полном недоумении. Но вскоре они поняли, чего от них хотят, и к величайшему восторгу зрителей устроили на сцене нечто невообразимое. Они разделились на отряды и затеяли какое-то подобие правильной битвы. Под дикую разноголосицу флейт они то сходились, то расходились, дико топая ногами, так что сцена тряслась и ходила ходуном. Они делали вид, что замахиваются друг на друга, словно боксеры. «Зрелище всех этих состязаний получилось неописуемое, — вспоминает Полибий, — что же касается трагических актеров, то мои слова показались бы глумлением над читателем, если бы я вздумал что-нибудь передать о них» (XXX, 14).

И вот в этом городе он осужден был жить месяцы, годы, может быть, всю жизнь. Впрочем, на этот счет его быстро успокоили. Заложников не оставят в Риме — их быстро развезут по италийским городам. Это, наверно, какая-нибудь провинциальная копия Рима, какое-нибудь глухое захолустье.

У него оставалась последняя надежда: вдруг им позволят вернуться? Он знал, что ахейцы отправили посольство просить об этом сенат. И ждал результатов в страшном волнении. Отказ. Герой наш так описывает свое состояние, когда он услышал роковой ответ. «Когда разнесся слух об этом… не только отозванные в Рим ахейцы пришли в уныние и совершенно пали духом, но и все эллины охвачены были как бы единой скорбью, ибо сознавали, что полученный ответ навсегда отнимает у несчастных надежду на освобождение… всеми овладело какое-то отчаяние» (XXXI, 8, 10–11).

Черная ночь окутала душу Полибия. Он признавался, что ему приходила мысль о самоубийстве (XXX, 7, 7–8).

Новые знакомые

Однажды, когда жить в Риме оставалось ему уже считаные дни, у кого-то из знакомых Полибий встретил двух юношей. Старшему было лет 20 или немногим более, младшему, как потом выяснилось, 18, но выглядел он моложе своих лет и показался Полибию совсем подростком. Старший был приветлив, вежлив и разговорчив; младший застенчив, молчалив и явно дичился Полибия. С изумлением Полибий услыхал их имена. То были сыновья Эмилия Павла, отданные им в усыновление, последние, которых оставила ему злая судьба. Старшего звали Квинт Фабий Максим, младшего — Публий Корнелий Сципион. Какое имя! Сципион Африканский, «самый знаменитый человек всех времен» (X, 2, 1), победитель Ганнибала и Антиоха Великого, за которым толпами ходили люди в Элладе, принимать которого за честь для себя почитал Филипп Македонский, величайший полководец, о котором уже написаны горы книг!.. Мальчик оказался его приемным внуком. Полибий был поражен и смущен. Он понял, что перед ним настоящие принцы крови. Впрочем, одеты они были просто и держались просто и дружелюбно.

«Знакомство началось с передачи нескольких книг и разговора о них» (XXXII, 9, 4). Видимо, Полибий не сумел взять в Италию всю свою библиотеку, а жить без книг не мог. А у братьев нужные книги оказались. Полибий высказал свое мнение о прочитанном. Как истинный эллин, он очень любил поговорить на отвлеченные темы. Мальчики смотрели на него широко открытыми глазами. Никогда еще они не встречали такого блестящего и интересного собеседника. Фабий пригласил его в гости.

Вскоре новые друзья с торжеством сообщили, что никуда он не уедет. Они уже бегали к претору и упросили оставить Полибия в Риме. Что ж, это уже был удачный поворот судьбы. Тут грек узнал много удивительных вещей. Оказывается, Эмилий Павел из всех сокровищ Македонии взял только царскую библиотеку и подарил Фабию и Сципиону, которые страстно любили эллинские науки. И теперь мальчики глотали книгу за книгой. Выяснилось также, что заботами отца они получили самое изысканное греческое образование. Их окружали лучшие учителя и наставники, выписанные из Эллады. Обучали их разнообразным, подчас довольно необычным предметам. Не только грамматике, риторике, философии, но ваянию, живописи, верховой езде, искусству ухаживать за собаками, охоте (Plut. Paul. 6). Ha это их отец тратил все свои деньги. Когда недавно после своей великой победы он приехал в Афины, то первыми его словами были, не могут ли афиняне порекомендовать ему философа и художника для обучения детей (Plin. N. H. XXXV, 135){39}.

Юноши казались Полибию удивительно симпатичными. Особенно сошелся он с Фабием, подолгу с ним разговаривал и расспрашивал. Сципион по-прежнему больше молчал, только внимательно глядел на Полибия. А греку он по-прежнему казался ребенком. Уже Полибий радовался, что познакомился с такими милыми людьми. Уже он надеялся, что знакомство это перерастет в настоящую дружбу. И вот однажды, ничего не подозревая, вышел он из дома, чтобы, как обычно, навестить своих юных приятелей. Между тем он стоял у второго крутого поворота судьбы своей. Всего через несколько часов жизнь его должна была резко измениться.

Он зашел к Фабию, они поболтали немного, а потом хозяину надо было идти по делам. Мы все втроем вышли из дома, вспоминает наш герой. Фабий повернул к Форуму, а Полибий и Сципион пошли в другую сторону. Вот тут-то это и случилось.

Неожиданно «Публий тихим, мягким голосом, с краской в лице спросил меня:

— Почему, Полибий, когда мы с братом вместе, ты всегда говоришь только с ним, его обо всем расспрашиваешь, ему все объясняешь, а на меня не обращаешь внимания? Ясно, что и ты обо мне такого же мнения, как все римляне. Я слышал, что кажусь всем безвольным и вялым, а так как я не занимаюсь ведением дел в судах, то совсем лишенным римских черт характера и римской энергии. Они говорят, что не такой глава нужен дому, откуда я родом, а совсем противоположный мне человек. Это мучит меня больше всего.

Полибия поразили уже первые слова Публия, на которого он доселе привык смотреть как на ребенка. Он сказал:

— Ради богов, Сципион, не говори и не думай таких вещей! Я делаю это не потому, что осуждаю тебя или не обращаю на тебя внимания, совсем нет. Просто твой брат старше. Вот я и начинаю разговор с ним и в конце обращаюсь тоже к нему, и свои мысли и советы высказываю ему, уверенный, что и ты с ним согласишься. С восхищением услыхал я сейчас, как мучает тебя мысль, что у тебя не такой деятельный характер, какой должен иметь представитель твоего дома. Эти слова показывают высокий дух. Я бы с радостью сделал все, что в моих силах, чтобы помочь тебе говорить и действовать достойно своих предков. У вас — и у тебя, и у твоего брата — не будет недостатка в людях, готовых помочь в науках, которыми вы, как я вижу, сейчас с таким увлечением занимаетесь. Я вижу, толпы таких людей прибывают сюда сейчас из Эллады. Но в том деле, которое, как ты признался, тебя так мучает, я думаю, ты не мог бы найти более подходящего товарища и помощника, чем я.

Полибий еще не кончил, как Публий схватил обеими руками его руку и, с жаром сжимая ее, сказал:

— Если бы дожить мне до того дня, когда ты оставишь в стороне все прочие дела, посвятишь свои силы мне и станешь жить со мной вместе. Тогда, наверно, я сам скоро нашел бы себя достойным и нашего дома и наших предков».

Полибия, по его словам, охватили смешанные чувства. Его тронула горячая любовь мальчика, и он сам потянулся к нему всей душой. Но в то же время он был смущен, ибо понимал, какая бездна их разделяет. Он вновь вспомнил о «высоком положении дома Сципионов и о могуществе его представителей». Но Публий, казалось, меньше всего об этом думал.

Полибий еще не понимал тогда всего значения этого разговора. Конечно, он был сразу очарован и заинтересован своим юным другом. Но он и не подозревал, как сильно суждено ему было его полюбить. Уже вскоре они привязались друг к другу так, «словно между ними существовали отношения отца к сыну». Отныне этот мальчик, человек из чужого народа и чужого мира, стал ему дороже всего. Даже голос Полибия меняется, когда он говорит о своем воспитаннике. В нем звучит нежность, восхищение и гордость. Он без меры гордился каждым его успехом. Гордился и любовью Сципиона. «Дружеские отношения между Полибием и Сципионом сделались настолько близкими и прочными, что молва о них не только обошла Италию и Элладу, но об их взаимных чувствах и постоянстве дружбы знали и весьма отдаленные народы», — говорит он (XXXII, 9, 3–10; 11, 1).

Итак, Полибий переехал в дом Сципиона, где суждено было ему прожить много лет{40}.

В доме римского патриция

Дом Сципиона, который неожиданно стал родным домом для Полибия, не поражал ни богатством, ни роскошью. Сын Эмилия Павла не любил роскоши. И богатства особого не было. «Для римлянина он был человек среднего состояния» (Polyb. XVIII, 35, 10). Да и не только для римлянина. Этолянин Александр имел состояние в 200 талантов, а Эмилий Павел — 60[33] (XXI, 26; XXXII, 14, 3). В ахейских домах Полибию, вероятно, случалось видеть и более дорогую посуду, и более роскошную мебель. Однако в простом платье и за простым столом Сципион казался ему еще более принцем крови, чем если бы был в золоте и жемчугах. Полибий знал, что Корнелия, младшая сестра его отца-усыновителя, обменивается подарками со всеми царями, а Назика, муж старшей сестры, со многими из них связан гостеприимством. Любой царь мира счел бы за честь принимать Сципиона. Клиентами Эмилия Павла были целые страны и народы, а у Сципиона в одном Риме их было столько, что он мог составить из них целый отряд (Арр. Iber. 84). Это был другой мир, не тот, к которому привык грек на родине.

Первое, что увидел Полибий, когда из вести´була, маленькой прихожей, вошел в просторный главный зал, атриум, — небольшой деревянный храмик. Стоял он на самом видном и почетном месте — сразу видно было, что это главная святыня и главная гордость дома. Полибий был слишком любопытен, чтобы пройти мимо. Он подошел, стал внимательно осматривать храмик и, разумеется, засыпал своего юного друга вопросами. Вместо статуй богов он увидал там восковые маски. Ему тут же объяснили, что это маски предков Сципиона[34]. Они точно воспроизводили не только черты лица, но даже цвет кожи. Такие храмики стояли, оказывается, в доме каждого знатного римлянина. Сами римляне говорили, что желают всегда иметь эти изображения перед глазами: в трудную минуту один взгляд на их великих предков поддерживает в них силу духа и мужество. «Изображения предков вместе с подписями к ним по обычаю помещались в передней части дома, чтобы потомки не только читали о их доблестях, но и подражали им» (Val. Max. V, 8, 3; ср.: Cic. Pro Mur. 66).

Полибий мог узнать, рассматривая маски, что все предки его воспитанника были знаменитыми людьми. Но однажды он увидал зрелище, которое потом не мог забыть никогда. Предки ожили. Ему довелось присутствовать на похоронах знатного римлянина. За гробом, рассказывает он, следовали люди, наиболее схожие с предками видом и ростом, надев их маски. «Люди эти одеваются в одежды с пурпурной каймой, если умерший был консул или претор… или в шитые золотом, если он был триумфатор… Сами они едут на колесницах, а впереди несут пучки прутьев, секиры и прочие знаки отличия». Все это странное шествие медленно двигалось к Форуму. У Ростр оно остановилось. «Предки» сошли с колесниц и уселись вокруг в креслах из слоновой кости. Покойного подняли на Ростры и поставили на ноги, лицом к площади. Сын умершего поднялся за ним на Ростры и произнес речь, где восхвалял подвиги умершего. «Предки» внимательно его слушали. Затем он обратился к «предкам» и стал прославлять каждого из них, одного за другим, напоминая все, что они вынесли ради Рима. Народ слушал в благоговейном молчании, и в памяти всех воскресали деяния далекого прошлого и недавнего настоящего.

Полибий был потрясен. «Трудно представить себе зрелище более внушительное для юноши честолюбивого и благородного, — говорит он. — Неужели в самом деле можно смотреть равнодушно на это собрание изображений людей, прославленных за доблесть, как бы оживших, одухотворенных? Что может быть прекраснее этого зрелища?» Глядя на это шествие, Полибий, по его словам, понял, почему римляне покорили мир (VI, 53–54, 1–2).

Теперь Полибий наконец-то смог близко познакомиться с Эмилием Павлом. Он давно об этом мечтал. Старый полководец интересовал его чрезвычайно, но он боялся к нему приблизиться, быть может, опасаясь его гордости. Павел поразил грека масштабностью своей личности. Полибий признается, что все греческие герои как-то разом потускнели в его глазах (XXXII, 8, 5–7). Больше всего удивило его вот что. «Люций Эмилий… сделался распорядителем царства македонян и нашел там в одних только казнохранилищах, не говоря уже о разной утвари и других богатствах, больше шести тысяч талантов». Он совершенно бесконтрольно распоряжался этими сокровищами. И он все отдал в казну, все до последнего обола, не позволив ни одной безделушке смешаться с его имуществом! Потом грек узнал, что до этого Эмилий еще привез горы золота из Испании и точно так же спокойно отдал его в казну. Это никак не укладывалось в голове Полибия. «Я всегда считал великим человеком того, кто откажется от большой взятки», — говорит он. Но Эмилий Павел!.. «Располагая целым царством… он не польстился ни на что!» При этом Эмилий был человек совсем небогатый. Он не только не имел избытка, говорит Полибий, «но скорее терпел недостаток» (XVIII, 35, 4; XXXII, 5–7). Полибий так часто рассказывает об этом, всякий раз с неослабевающим удивлением, так горячо уверяет греческих читателей — римские и так знают истину, — что все это вполне возможно по римским нравам, что постепенно понимаешь, что поведение Павла казалось грекам настоящим чудом.

Панетий, другой гость из Эллады, который жил в то же время в Риме, также более всего поражался именно этой чертой своих знакомых римлян. Будучи в Элладе, он без конца рассказывал своим изумленным слушателям о щедрости и неподкупности Сципиона, сына Эмилия Павла, о том, что он не польстился ни на что из добычи. Цицерону это кажется странным, почти обидным. «Панетий восхваляет Публия Африканского за то, что он бескорыстен. Что же, почему бы ему его и не восхвалять? Но у него были другие качества, более великие». Ведь и он, и отец его не единственные римлянине, которые не привезли «к себе в дом ничего, кроме вечной памяти о своем имени» (Cic. De off. II, 76). Но иначе смотрели на дело греки. Рассказы о человеке, который отказался от золота, они слушали, затаив дыхание, как волшебные сказки.

Эмилий Павел был гораздо более своих сыновей предан сословным предрассудкам. «Он был приверженцем аристократии… при решении любого вопроса государственной важности неизменно присоединялся к самым знатным и могущественным» (Plut. Paul. 28). Точно так же ему и в голову бы не пришло заводить себе друзей иначе чем в кругу самой высшей знати. Вообще, познакомившись со знатными римлянами, Полибий понял, что, хотя Рим республика и народ имеет равные права с сенатом, традиции этого общества аристократические. Римские аристократы были горды и изящны и не мешались с чернью. Одни из них относились к народу милостиво и ласково, другие его презирали. Но и те и другие хорошо понимали, что они — не народ. Даже великие демократы Гракхи, сами отпрыски знатнейшего рода, не забывали своего происхождения. Они никогда не бывали с чернью запанибрата. «Известно, — пишет французский историк Гастон Буассье, — что при их вставании со сна по утрам присутствовала целая толпа клиентов и что они впервые вздумали делать между ними различия, напоминающие большие и малые выходы Людовика XIV»{41}.

Аристофан в одной забавной сценке выводит Совет Афин. Уличный горластый крикун, колбасник, решил стать демагогом и заправлять Афинами. И вот он устремляется в Совет. Его противник произносит пламенные речи, а колбасник вбегает в Совет и кричит, что на рынке подешевела селедка. Государственные мужи приходят в бурный восторг и увенчивают колбасника за добрые вести. Заседание забыто: все повскакали с мест и галопом понеслись на рынок за селедкой. В результате колбасник возвращается «головой Совета» («Всадники», 611–680). Это, конечно, карикатура. Но карикатура смешна именно потому, что подчеркивает и доводит до нелепости самые характерные черты. Поэтому мы можем назвать Совет Афин — собранием простолюдинов, черта, которой сами афиняне гордились, видя в ней признак истинной демократии.

Совсем не то был сенат римский. Сенаторы поражали иноземцев величавой строгостью и спокойной гордостью. С царями они привыкли говорить в тоне владык. Когда один грек в III в. впервые побывал в сенате, он сказал:

— Это собрание царей (Plut. Pyrrh. 16).

Да, такие люди не побежали бы на рынок за селедкой!

И все же Полибий совершенно напрасно боялся гордости Эмилия: он был гость, и он был в несчастье; этого было довольно. Его необходимо было обласкать и утешить. Вообще более гостеприимного и широкого человека, чем Эмилий, трудно было себе представить. Это был великий мастер устраивать обеды. Он с удовольствием и со вкусом продумывал, какие закуски подать и как гостей рассадить. Деньги считать он не умел и не любил, жил широко, совсем не по средствам, и пиры его блистали великолепием. Сам же хозяин ласковой приветливостью умел оживить любое застолье. Когда гости восхищались его обедами, он с улыбкой говорил, что секрет прост — искусство полководца и искусство устроителя праздника очень близки между собой. И если человек умеет устроить пиршество, ему уж ничего не стоит выиграть сражение (XXXII, 15; Plut. Paul. 4).

Как раз в то время, когда Полибий был обласкан в семье Эмилия Павла, произошла одна небольшая, но очень знаменательная для него сцена. Прибыл в то время в Рим Хароп, которого называли эпирским Калликратом. У себя на родине он добился осуждения многих граждан как врагов Рима. А когда они бежали, он завладел их имуществом. И вот теперь он явился в Рим как главный друг римлян и гонитель их врагов. Он хотел добиться одобрения сенатом своих действий. Полибий ненавидел Харопа всеми силами души. В бессильном негодовании глядел он, как этот предатель и доносчик, гордый и самодовольный, расхаживает по Риму. Прежде всего Хароп отправился отдать визит Марку Лепиду, тому красавцу послу, который тридцать лет назад ходил к Филиппу. Ныне он был уже дважды консулом, princeps senatus[35] и верховным понтификом, главой всего римского культа. Когда Хароп подошел к дверям, хозяин ясным и спокойным голосом объявил, что запрещает ему переступать порог своего дома, и захлопнул дверь перед его носом. Сильно обескураженный, Хароп направился к Эмилию Павлу. Его ожидал точно такой же прием, и Эмилий не менее ясно дал понять, что его дом не для негодяев. И сенат не дал ему требуемого постановления. Полибий ликовал. «Римляне, — говорит он, — на деле проявили благородство характера и дали отраднейшее зрелище для всех эллинов, живших в Риме… Все живущие в Риме эллины обрадовались… и прославили римлян за отвращение к подлости» (XXXII, 20–21). Вот тогда-то герой наш, видимо, узнал истинное мнение Павла о своем старом знакомце Калликрате.

Грек сразу заметил, что Эмилий нежнейший отец. Семья у него была очень большая: кроме четырех сыновей еще три или четыре дочери. Видеть это Полибию было странно. Дело в том, что, по словам мегалопольца, в его время города Эллады обезлюдели, словно по стране только что прошла черная чума. Причина же в том, что «эллины не хотят вступать в брак, а если женятся, не хотят вскармливать прижитых детей, разве одного-двух… чтобы оставить их богатыми и воспитать в роскоши». Это чрезвычайно возмущало Полибия. Уж если мы не можем поправить свою нравственность, говорит он, то следовало бы законом обязать родителей воспитывать своих детей (XXXVII, 9, 5–10). Между тем в Риме Эмилий Павел не был исключением. У его племянницы Корнелии было 12 детей, а у Метелла столь обширное потомство, что по праздникам его окружала целая толпа — одни называли его отцом, другие — тестем, третьи — свекром, четвертые — дедом. Его сравнивали с Приамом, но судьба его была счастливее. Троянский царь видел гибель всех своих 50 сыновей; Метелла же «возложили на погребальный костер бесчисленные сыновья и дочери, внуки и внучки» (Cic. Tusc. I, 35){42}.

Выяснилось также, что жена Эмилия, которой Полибия по римскому обычаю представили, вовсе не мать Фабия и Сципиона. С их матерью отец развелся, когда Сципион был совсем младенцем, и женился на другой, которая и родила ему двух младших сыновей. Но все дети очень любили друг друга. С матерью своей Сципион Полибия тоже познакомил. Звали ее Папирия, она происходила из знатного патрицианского рода, но жила очень бедно, замкнуто и одиноко.

Хотя Эмилий Павел души не чаял во всех своих детях, легко было догадаться, что Сципион — любимец отца. Говорили, что Эмилий не просто любил, а без памяти обожал его (Plut. Paul. 22; Diod. XXX, 22).

Павел бегло говорил по-гречески, однако ученым человеком себя никогда не считал. Но Элладой он глубоко восхищался, хотя знал ее в основном по рассказам своих ученых сыновей, чьими успехами и талантами очень гордился.

Но что более всего удивило грека в этом гостеприимном доме и что удивляло потом, особенно на первых порах, в каждом римском доме, в каждой римской семье, так это глубокое, никогда и нигде им прежде не виданное благочестие и религиозность. Он приехал из скептического и просвещенного общества, о народной религии там говорили со снисходительной улыбкой. Правда, еще в Элладе он слышал, как греки со смехом рассказывали, что римские консулы молятся и совершают гадания, «словно жалкие жрецы-прорицатели» (Liv. XXXV, 48). Но то, что он увидал сейчас своими глазами, превзошло все его ожидания. Он словно попал в другой мир.

Выходя на улицу, он то и дело встречался со странным шествием. Как только приходила весть о победе — а такие вести летели тогда со всего мира — весь Рим: мужчины, женщины, дети высыпали на улицу. Мужчины были в венках с лавровыми ветвями в руках, женщины с распущенными волосами. Они торжественно обходили все храмы и благодарили бессмертных. Мужчины преклоняли колени, женщины мели алтари своими роскошными волосами (это кажется особенно поразило Полибия) (IX, 6, 3–4; XXI, 1–2){43}.

Иногда, когда Республике грозили тяжкие беды, на площадях расставляли столы с угощением, а вокруг возлежали… статуи богов. Двери всех домов распахивались настежь, имущество выносили на улицу, хозяева останавливали незнакомцев и чужестранцев и ласково приглашали в гости. Люди прощали все обиды и мирились с врагами (Liv. V, 13, 6–8; Dionys. XII, 9, 2; Peter, Piso fr. 25){44}.

Когда наступали праздники и нарядно одетые толпы наполняли цирк — огромный ипподром, как называли его греки, — расположенный у склона Палатина, туда же на колеснице мчались изображения богов. Их усаживали на почетные места, чтобы они тоже могли полюбоваться скачками, ибо праздник «как бы объединял богов и людей» (Liv. II, 37, 9).

Стоило спуститься на Форум — и новое диво. Магистрат, оказывается, даже не мог собрать собрание, не испросив волю богов. А перед выборами он обыкновенно уезжал за город, разбивал палатку и всю ночь наблюдал за небом. Через четыре года после приезда Полибия был случай, прогремевший на весь Рим. Близкий родич Сципиона, Тиберий Гракх, наблюдал небо. Все было отлично, но, оказывается, он забыл одну малюсенькую деталь обряда. Консулы были выбраны, поехали уже в провинции, и вдруг Тиберий вспомнил о своей оплошности. И что же? Уже выбранные консулы сложили свои полномочия! (Cic. De nat. deor. II, 10–11; Div. II, 74–75; Plut. Marcel. 5).

Весь окружающий мир был, по-видимому, одушевлен для римлянина. Волшебные существа обитали в реках и озерах, они выглядывали из источников, они жили в деревьях, ими пронизан был самый воздух. Неведомые голоса звучали в священных рощах, говорили с людьми из храмов, слышались в шелесте листвы, из лесу доносились голоса и пение фавнов (Cic. De nat. deor. II, 6; Div. 101; Ovid. Fast. II, 429–449). На Форуме, на Новой улице, стоял небольшой храм, посвященный… Голосу. Оказывается, в седой древности перед нашествием галлов один человек шел ночью по Новой улице. Вдруг его кто-то окликнул. Он обернулся, но никого не увидел. И тут из рощи Весты снова раздался голос, громче и звучнее человеческого, и произнес: «Скажи римлянам, что грядут галлы» (Cic. Div. I, 101; Liv. V, 32; Plut. Camil. 14). После того как римляне отбили галлов, они решили отблагодарить благое существо, предупредившее их об опасности. В том месте, где услышаны были вещие слова, они воздвигли храм. Но не Юпитеру или Марсу, а Голосу. И до сей поры благоговейно там молились.

Вот почему в том мире, где жили римляне, каждая мелочь имела глубокий тайный смысл. Блеснет ли зарница, закричит ли птица, упадет ли падающая звезда — все это могло оказаться знаком, посылаемым неведомыми силами. И жрецы немедленно принимали меры (Cic. Div. II, 149–150). Впрочем, боги иногда и въявь являлись римлянам. Совсем недавно, когда Эмилий разбил Персея, а римляне не знали еще об этой великой победе, какой-то римлянин возвращался ночью из деревни. Вдруг он увидел, что навстречу ему едут боги Диоскуры на белых конях. Они остановили путника и просили передать Риму, что македонцы разбиты и сам царь захвачен в плен. Вскоре получены были письма от Павла и выяснилось, что великая победа была одержана в тот самый день, когда явились Диоскуры (Cic. De nat. deor. II, 6).

И на каждом шагу были святыни. Весь Рим покрыт был храмами и часовнями, которые воздвигали по обету, после побед, из-за вещего сна. На каждом перекрестке стояли маленькие часовенки Ларов Перекрестков, закутанных в шкуру, у ног которых лежала собака (Fast. V, 137–138; Plut. Qu. R. 51). Этого мало. Кругом были еще священные деревья. На Эсквилине два священных лотоса, на Форуме священная смоковница, под которой волчица кормила Ромула и Рема. Римляне объясняли изумленному греку, что смоковница эта раньше росла на Палатине, но потом сама спустилась на Форум. Видимо, у римлян деревья иногда ходили. А на Палатине был священный кизил. Над этим кизилом римляне как-то особенно дрожали. Греки, побывавшие в их городе, с изумлением рассказывали, как однажды услыхали неистовые крики: «Воды! Воды!» В ответ со всех сторон сбежались люди с кувшинами. Чужеземцы, естественно, решили, что где-то пожар. Они испуганно оглядывались. Но нигде не было ни дыма, ни гари. Тут только они заметили, что люди с кувшинами несутся к небольшому кизилу и истово его поливают. На их недоуменные вопросы римляне отвечали, что какому-то прохожему показалось, что священный кизил сегодня выглядит неважно (Plut. Rom. 20; Dionys. I, 71, 4; Plin. N. H. XV, 77).

Когда же Полибий вместе со Сципионом отправлялся за город, то и там, в тенистых аллеях фамильного парка, окружавшего маленький сельский домик, он видел священные деревья. Их узловатые ветви увешаны были лентами, гирляндами и памятными табличками, а рядом лежали священные камни, блестевшие от елея. За парком тянулись священные рощи с гротами и святыми источниками. Часто оправившись от тяжелой болезни, римлянин шел с благодарственной молитвой не к храму, а в священную рощу и к священным деревьям (Apul. Apol. 56; Quint. X, 1, 88; Ovid. Met. VIII, 741–749; Front, ep. ad Verum II, 6). Даже рубить деревья в этой удивительной стране считалось грехом, и дровосек прежде всего долго просил прощение у божеств леса (Ovid. Fast. IV, 749–760; Cat. Agr. 139).

Словом, говорит Полибий, у римлян богопочитание «до такой степени проникает в частную и государственную жизнь, что невозможно дальше идти в этом отношении». Друзья его греки посмеивались и называли все это нелепостью. Но он не мог разделять их презрения. Ему казалось, что в религиозности римлян есть глубокий смысл (VI, 56, 6). И все-таки даже скептические греки с одобрением говорили о некоторых чертах римской религии. Им чрезвычайно нравилось, что у этих религиозных людей нет ни одного из тех страшных неистовых обрядов, которых они столько видели на Востоке. Все у них скромно и достойно. «Но я лично поражался более всего другому, — пишет один греческий путешественник. — В Риме много чужеземцев. Все они поклоняются своим богам и совершают свои ритуалы. Но никогда римляне не проявляют даже тени неудовольствия или неприязни, а ведь во всех других местах гости чувствуют эту неприязнь скрытую или явную». Такая терпимость рядом с такой набожностью, с такой преданностью отеческим богам казалось поистине чудом. Поэтому путешественник невольно восклицает, что Рим «самый… приветливый из городов» (Dionys. II, 19, 1–3; I, 89, 1).

Однако Эмилий выделялся благочестьем даже в благочестивом Риме. Он обнаруживал какое-то особое, «поистине древнее благоговение перед богами» (Plut. Paul. 3). Был он жрецом, впрочем, как большинство людей его круга. Дело в том, что у римлян не было разделения на клир и мирян, и жрецы были люди вполне светские. Эмилий был авгуром, т. е. птицегадателем. Должность эта, по понятиям римлян, очень важная и почетная, и Эмилий исполнял свои обязанности с необыкновенной строгостью и тщаньем. Сколько раз Полибий видел, как он в своей жреческой пурпурной мантии медленно поднимается на Капитолий, держа в руках знак своего сана, изогнутый деревянный жезл.

В конце жизни Эмилий был наконец-то обласкан народной любовью. Может быть, тому причиной была его великая победа, может быть, его великая утрата. Народ ходил за ним, радостно приветствовал, а когда он уехал, очень скучал по нему. В цирке или на театральных представлениях зрители искали его глазами и, не находя, громко выкрикивали его имя. Уехал же Эмилий потому, что очень тяжело заболел. Врачи советовали ему срочно покинуть Рим, и он поселился в Южной Италии на вилле, на берегу моря. Ему предписали тишину и полный покой. Сципион, бывший светом для отца, разумеется, не только часто навещал его, но и подолгу гостил на его вилле. Полибий говорит, что он жил как бы на два дома (XXXII, 11, 10).

Эмилий Павел страшно тосковал по Риму. Наконец он не выдержал. Заявив семье и врачам, что уже совершенно здоров, он отправился в Рим. Его встретили всеобщим ликованием. Приятно возбужденный и оживленный, старый полководец отправился в храм и долго благоговейно молился. На другой день с утра он опять отправился в храм и опять долго молился, благодаря богов за то, что они позволили ему увидать Рим. Вернулся он страшно усталый, сразу же лег в постель и больше не вставал. У него случился удар, и он умер через три дня, не приходя в сознание (160 г.).

В день похорон сошлись родственники и готовились уже поднять гроб, убранный ветвями кипариса, когда случилось неожиданное происшествие. «Все испанцы, лигуры и македоняне, сколько их ни было тогда в Риме (т. е. представители всех народов, с которыми воевал Эмилий. — Т. Б.), собрались вокруг погребального одра, молодые и сильные подняли его на плечи и понесли, а люди постарше двинулись следом, называя Эмилия благодетелем и спасителем их родной земли. И верно, не только во время побед римского полководца узнали все его кротость и человеколюбие, нет, и впоследствии, до конца своей жизни, он продолжал заботиться о них и оказывать всевозможные услуги, словно родным и близким» (Plut. Paul. 39). Дело в том, что по римскому обычаю, который русский ученый Ф. Ф. Зелинский называет рыцарственным, полководец, покоривший Риму какую-нибудь область, становился ее патроном. Отныне он обязан был заботиться о том, чтобы те, кого он сделал подданными римского народа, ни в чем не терпели нужду. Эмилий Павел выполнял свои обязанности так, что его подопечные давно привыкли смотреть на него как на своего спасителя и защитника.

Погребальная процессия медленно двигалась по улицам Рима, которому Павел посвятил всю свою жизнь. Шли в торжественном молчании. Никто не вопил, не причитал, женщины не голосили, не царапали себе грудь и щеки — римский обычай это запрещал. А следом шел весь римский народ от мала до велика. Сенаторы, магистраты, консулы на этот день оставили все свои обязанности, чтобы проводить великого полководца в последний путь (Diod. 21, 25). Полибий шел вместе с другими за гробом. Они вышли через низкую арку ворот на широкую мощеную дорогу. По обеим ее сторонам тянулись холмы с каменными надгробиями; рядом с ними вонзали в небо свои острые копья темные кипарисы, ибо римляне хоронили мертвых только за городской чертой, а у могил сажали печальный кипарис, дерево, посвященное подземным богам. Под одним из них была фамильная усыпальница Эмилиев. Отныне она превратилась в святыню, где благоговейно молились сыновья усопшего.

Странный юноша

Но случилось это уже семь лет спустя после приезда Полибия в Рим. А сейчас вернемся немного назад, к тому времени, когда он только что переехал в дом Сципиона.

Лед был сломан, и Публий перестал с ним дичиться. Грек вскоре убедился, что его юный друг блестяще образован и замечательно умен. И не только умен. Это был человек тонкий, глубоко чувствовавший поэзию. Была у него и еще одна черта, которая запала в сердце бесправного ахейского изгнанника. Он был удивительно деликатен и чуток (XXXII, 15, 11). Все свои бесчисленные благодеяния Сципион оказывал своевременно и делал это с таким тактом, чтобы Полибию и в голову не пришло смотреть на него как на своего благодетеля. А приятные манеры и тонкое чувство юмора делали его очаровательным собеседником. Час от часу Полибий привязывался к нему все сильнее и находил в нем все новые и новые достоинства. Он уже не сомневался, что это богато одаренная натура. Казалось, перед Публием расстилается самое блестящее будущее.

Однако сограждане его были чем-то недовольны и самым суровым образом осуждали юношу. Отчего же они были так строги и непримиримы? Вот о чем с недоумением спрашивал себя Полибий. Постепенно он стал понимать, в чем дело. Младший сын Эмилия Павла вел жизнь столь необычную, столь отличную от жизни его сверстников, что люди солидные только пожимали плечами и открыто жалели его великого отца.

Ровесники Сципиона дневали и ночевали на Форуме. С ранних лет цель и венец их желаний было народное расположение. А самым верным способом снискать любовь народа было возбудить судебное дело против какого-нибудь знаменитого человека. Лукулл начал свою карьеру с того, что привлек к суду некоего Сервилия. Плутарх пишет по этому поводу: «Римлянам такой поступок показался прекрасным, и суд этот был у всех на устах, в нем видели проявление высокой доблести. Выступить с обвинениями даже без особого к тому предлога вообще считалось у римлян отнюдь не бесславным, напротив, им очень нравилось, когда молодые люди травили нарушителей закона, словно породистые щенки диких зверей» (Lucul. I). Цицерон, желая вызвать у слушателей уважение к своему молодому клиенту, говорит, что он, будучи совсем юным, привлек к суду консуляра (Pro Cael. 47). В 21 год выступил обвинителем Юлий Цезарь, в 22 — Поллион, чуть старше — Кальв (Тас. Dial. 34). Знатные юноши так страстно домогались народного расположения, что ради этой цели готовы были забыть обо всем на свете — об отдыхе, об учении, даже о беседе с друзьями. Один знаменитый оратор говорит у Цицерона: «Я, конечно, получил в детстве образование заботами своего отца, потом посвятил себя деятельности на Форуме… Я вступил на общественное поприще рано: мне был 21 год, когда я выступил обвинителем человека знатного и красноречивого; школой мне был Форум, учителем опыт, законы и установления римского народа и обычаи предков. И хотя я всегда испытывал жажду к занятиям… отведал я их совсем немного» (De or. III, 20, 74–75).

Полибию такая жизнь казалась дикой. «Молодежь, — говорит он, — проводила время на Форуме, занимаясь ведением дел в судах и заискивая перед народом… Юноши входили в славу тем только, что вредили кому-либо: так бывает обыкновенно при ведении судебных дел» (XXXII, 15, 8–10).

Вот этим-то протоптанным путем к славе упорно не желал идти младший сын Эмилия Павла. Его месяцами не видели на Форуме. Больше всего на свете Сципион, по-видимому, любил три вещи. Во-первых, природу. Он надолго оставлял Рим и уезжал в деревню: сидел где-нибудь на берегу моря и любовался волнами или целыми днями бродил по лесам и холмам. Сципион был страстный охотник. Началось это увлечение еще в Македонии. Весь царский двор бредил охотой. У царя были великолепные охотничьи угодья, собаки и ловчие. После Пидны Эмилий Павел отдал все это временно в распоряжение сына, «предоставив ему в волю охотиться, где он только пожелает. Сципион воспользовался разрешением и, чувствуя себя здесь как бы царем, проводил в охоте все время. Он отдавался этому занятию с восторгом, ведь у него был как раз подходящий возраст и характер, и вот у него, как у породистого пса, вкус к охоте превратился в постоянную страсть» (XXXII, 15, 5–6).

Итак, даже очутившись в шумной эллинизированной столице, полной неотразимых соблазнов для молодого человека, этот загадочный юноша тут же убегал из царского дворца в заповедные леса и рощи. Довольно необычный выбор!

Второй страстью Публия были эллинские науки, он с головой погрузился в их изучение и читал запоем книгу за книгой. Жил в то время в Риме очень интересный и оригинальный человек. Звали его Сульпиций Галл. Он был знатного рода, достиг высших магистратур, но более всего любил эллинскую культуру (Cic. Brut. 78). Он был знатоком греческой литературы, однако главной страстью его была астрономия. «Мы видели, как в своем рвении измерить чуть ли не все небо и землю тратил последние силы Гай Галл… сколько раз рассвет заставал его за вычислениями, к которым он приступил ночью, сколько раз ночь заставала его за занятиями, начатыми утром!» — говорит о нем Цицерон устами одного своего героя (De senect. 49).

Сульпиций Галл был другом Эмилия Павла и служил под его началом во время войны с Персеем. И тут его таланты сослужили неожиданную службу. В ночь перед битвой при Пидне произошло полное лунное затмение. В лагере началась паника. Римляне кричали, призывая луну вернуться, стучали в медные щиты и тазы, протягивали к небу пылающие факелы (Plut. Paul. 17).

— Помню, я был совсем мальчишкой, — рассказывает у Цицерона Сципион. — Отец, тогда консул, стоял в Македонии, и мы все были в лагере. Наше войско объято было суеверным ужасом: была ясная ночь, и вдруг полная сияющая луна исчезла. И вот Галл — тогда он был у нас легатом, — …во всеуслышание объяснил, что вовсе это не чудо: это явление произошло теперь оттого, что солнце заняло такое положение, что не может освещать своим светом луну, и подобное явление всегда будет происходить через определенные промежутки (De re publ. I, 23).

«Римским воинам мудрость Галла казалась почти божественной». У македонцев же не нашлось подобного человека. Они «усмотрели во всем случившимся недоброе знамение, предвестие гибели… Стон и вопли стояли в македонском лагере, покуда луна, вынырнув из мрака, не засияла снова» (Liv. XLIV, 37, 8–9).

Римляне очень уважали Сульпиция Галла, но считали большим чудаком, который витает в заоблачных высях и не видит того, что под ногами. Сципион был другого мнения. Увлечение Галла передалось ему, и теперь они уже вдвоем целые дни витали в звездных пространствах. Во времена Ганнибаловой войны Марцелл, взяв Сиракузы, вывез оттуда две сферы Архимеда. Одну посвятил в храм Чести и Доблести, другая осталась у него в доме. То были небольшие планетарии, Сульпиций Галл приводил их в движение и объяснял своему юному другу устройство звездного неба. И Сципион, забыв все на свете, мог часами его слушать (De re publ. I, 21–30).

Третьей страстью его было общество друзей. Это была именно страсть. У него был особый дар сходиться с людьми. Мало кого в истории любили так, как Сципиона. Полибий уже узнал на собственном опыте, как он умеет привязывать к себе сердца. И всю дальнейшую жизнь мы видим Сципиона всегда окруженным друзьями. Среди друзей этих были совершенно разные люди. Были греки и римляне, были ученые и воины, были юристы и поэты. Казалось странным, что они вообще находят общий язык. Но всех их тянул один магнит — сам Сципион. В Риме его дом всегда был полон гостей. А стоило ему уехать за город, и на его виллу тянулся поток друзей и знакомых. Ранним утром, едва он успевал открыть глаза{45}, к нему врывалась веселая толпа приятелей. Друзья неделями жили в его доме, вместе с ним они гуляли, болтали, спорили, шутили, придумывали веселые игры.

Но то были не просто веселые приятели, товарищи игр и забав. Нет. Их связывали неразрывные узы, они умели делить не только радость, но и горе. Ни разу не покинули они его в трудную минуту. Они следовали за ним в опаснейших войнах, скакали за ним вслед по знойным равнинам Ливии и суровой Иберии. Сам же Публий считался самым верным другом в Риме. Для друзей он не жалел ничего — ни денег, ни времени, ни сил. Поэтому, когда Цицерон написал трактат «О дружбе», где доказывает, что это вовсе не взаимовыгодный союз и не легкие приятельские отношения, а святое, божественное чувство, которое поднимает нас к небесам, героем своего произведения он сделал Сципиона. Только он показался оратору достойным столь высокого понятия о дружбе.

Сципион был начисто лишен сословных предрассудков, которым так предан был его отец. Рассказывают, что однажды, уже после смерти Павла, он по обыкновению появился на Форуме в довольно пестром и простонародном обществе. Их увидал один знатный человек, помнивший его отца. Он был потрясен и горестно возопил, что Эмилий Павел, наверно, стонет в подземном царстве, видя это душераздирающее зрелище (Plut. Paul. 38; Cic. De amic. 63; 89; Ter. Adelph. 21). В отличие от отца Сципион не имел вкуса к роскошным и изысканным пирам. Дорогая посуда и дорогие закуски его совершенно не интересовали, а парадные обеды вызывали одну скуку. У него было всегда просто и весело (Cic. De fin. II, 8; Hor. Sat. II, 1).

Сципион любил затевать интересные споры на отвлеченные темы. И в то же время обожал веселые детские игры. В нем вообще много было детского. Один из гостей вспоминал, как Сципион и его друзья носились вокруг стола и бросали друг в друга салфетками. Сципиона считали впоследствии самым остроумным человеком Рима. Друзья же называли его ειρων. Это значит притворщик и насмешник. Такое имя он получил за то, что обожал разыгрывать и мистифицировать приятелей, сохраняя при этом самое невозмутимое и серьезное лицо. На это он был великий мастер (Cic. De or. III, 270; Brut. 299; Acad. II, 16).

В Риме рассказывали об одной такой мистификации Сципиона. Говорили, что он вместе со своим другом Гаем Лелием сидит, запершись на своей вилле, и пишет комедии в стихах, а потом ставит под чужим именем. «Публий Африканский, пользуясь личиной Теренция, ставил на сцене под его именем пьесы, которые писал дома для развлечения», — говорит один современник (Suet. Ter. 3){46}. Этот Теренций, вольноотпущенник, ровесник Сципиона, с недавнего времени часто бывал в его доме и считался его протеже. Конечно, это уж был венец всех сумасбродств!

* * *

Итак, Полибий неожиданно очутился в веселой молодой компании.

Теперь перед ним стояла трудная задача. Он обещал руководить своим названым сыном и помочь ему занять достойное место в государстве. И, конечно, тут была главная загвоздка. По сути, надо было посоветовать ему бросить все свои причуды, выйти, наконец, из мира грез и мечтаний, начать прилежно посещать Форум и вообще жить, как все. Но вот этого-то Полибий не мог и не хотел. Дело в том, что он уже подпал под очарование странного поэтического юноши. И потом его самого увлекла эта жизнь, столь непохожая на жизнь политика, которую он вел в Пелопоннесе. Ему нравилась любовь мальчика к наукам, и они подолгу занимались вместе. Ему нравились далекие прогулки, и Сципион «нашел в Полибии столь же страстного охотника», как и он сам (XXXII, 15, 9). Теперь они почти всегда охотились вместе. Между прочим, грек узнал, что кроме книг Сципион привез из Македонии собак. Собак, кстати, они в семье все обожали. Полибий мог не раз видеть, как маленькие дочки Эмилия часами играли и возились с собаками. Рассказывают, что, когда Павла избрали консулом, он вернулся домой поздно и, «целуя свою дочку Терцию, тогда еще совсем малышку, заметил, что она грустненькая.

— Что с тобой, милая Терция, — спросил он, — почему ты грустишь?

— Ах, папа, — ответила она, — Перса умер!

Тогда он крепче обнял девочку… А умер щенок по имени Перса» (Cic. Div. 103).

Полибий считал, что охота закаляет мужчину, и это в тысячу раз лучше, чем сутяжничать на Форуме. И он с радостью замечал, что его воспитанник, несмотря на хрупкое сложение, силен, ловок, вынослив, прекрасный наездник и неутомимый ходок.

Во время охоты он заметил еще одну черту Сципиона — его поразительное бесстрашие. Полибий вырос среди воинов и видал на своем веку немало храбрецов. Но такого отчаянного сорвиголову, как этот мальчик, видел впервые. От опасности он входил в раж и чрезвычайно напоминал Полибию очень породистого щенка. Грек, кстати, узнал, что это свойство его нового друга не раз повергало в полное отчаяние его несчастных родственников. Мальчика буквально несло на всякие безумства. Боевым крещением для него была битва при Пидне, когда римляне столкнулись с легендарной македонской фалангой, о которой мальчик столько читал у историков Александра. Бой кончился. Знойный день погас. Сошла ночь. Усталые и счастливые победители сидели у костров возле палаток, увитых плющом и лавром. Но Эмилий Павел «был в безутешном горе: из двух сыновей, служивших под его командой, бесследно исчез младший, которого он любил больше всех». Видели, как Сципион влетел в самую гущу боя, оставил далеко позади товарищей, потом они потеряли его из вида, и так он и не вернулся. Эмилий Павел чуть с ума не сошел. Весь лагерь повскакал с места. Замелькали факелы, все бросились в разные стороны на поиски. Долина звенела от крика:

— Сципион! Сципион!

Только горное эхо отвечало на этот призыв. Эмилий Павел провел ужасные часы. Вдруг поздно ночью, когда уже не оставалось никаких надежд, явился виновник переполоха, «весь в свежей крови врагов — словно породистый щенок, которого упоение битвой заводит иной раз слишком далеко» (Plut. Paul. 22). «Консул, увидев сына целым и невредимым, почувствовал наконец, что он рад своей победе» (Liv. XLIV, 44).

Но именно эта отчаянная смелость его питомца необычайно нравилась Полибию. «Ведь храбрость, — говорит он, — важнейшая добродетель гражданина чуть не во всяком государстве, особенно в Риме» (XXXII, 15,1; 9; ср.: Plut. Paul. 22).

И еще. Полибий гордился тем, что его названый сын чуждается грубых развлечений. Не интересуют его ни модные повара, ни дорогие кушанья, ни роскошная мебель, на которые тратят деньги его сверстники. Он очень хорошо заметил также, что этот чистый, гордый юноша бежит грязного разврата. Им всецело владели «влечение и любовь к прекрасному», говорит Полибий (XXXI, 24; XXXII, 11, 2–8).

Но в таком случае, какие же советы давал своему юному другу Полибий? Мы знаем только один. Не уходить с Форума раньше, чем он не приобретет дружбу кого-нибудь из сограждан (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. Min. 2). Увы! Сципион на Форуме-то почти не появлялся. А когда он туда наведывался, то со скучающим видом выслушивал последние политические сплетни, а потом с увлечением начинал говорить о встречах с кабанами (Polyb. XXXII, 15, 9). Полибий думал, что это поднимает к нему уважение собеседников. Сильно сомневаюсь. Скорее, его слова воспринимались как новое чудачество. Чем бы все кончилось, неизвестно. Но вдруг произошли нежданные события, разом переменившие настроение Рима.

Случилось так, что в короткий срок у Сципиона умерли несколько близких родственников и он сделался наследником значительного состояния. В 162 г. скончалась Эмилия, вдова великого Сципиона, мать отца-усыновителя нашего Публия[36] и родная сестра Павла. Полибий знал эту даму и всегда смотрел на нее с глубоким интересом, ибо она «делила жизнь и счастье со Сципионом». Часто он глядел на нее, когда она вместе с другими знатными женщинами участвовала в религиозных процессиях. То были вовсе не скромные шествия закутанных в черное паломниц. Римлянки ехали на сверкающих колесницах, разодетые, как на бал. Недаром Плавт говорит, что женщины гуляют, надев на себя целые имения (Plaut. Epidic. 226). Полибий не раз любовался блестящим кортежем нарядных дам. Всех затмевала Эмилия. Она была словно королева. Она ослепляла грека великолепием своих выездов и драгоценностей. Эмилия, рассказывает он, «выступала с блеском и роскошью в праздничных шествиях женщин… Не говоря уже о роскоши одеяния и колесницы, за нею следовали в торжественных выходах корзины, кубки, и прочая жертвенная утварь, все или серебряные или золотые предметы» (Polyb. XXXII, 12, 3–5). Наследником всех этих сокровищ стал наш Сципион.

Вскоре был какой-то праздник. Все женщины Рима ехали в торжественной процессии. Вдруг среди них явилась какая-то незнакомка в ослепительном уборе и на великолепной колеснице. Женщины в недоумении во все глаза глядели на таинственную Золушку. И вдруг они узнали ее!.. То была Папирия, мать Сципиона. Она жила бедно и уже очень давно не участвовала в праздничных выходах. Они разом поняли все. Сын подарил ей праздничный выезд Эмилии! Да, они теперь узнали и колесницу, и лошадей, и мулов, и драгоценности. В едином порыве женщины воздели руки к небу и молились, чтобы боги осыпали всеми возможными милостями этого необыкновенного сына. Их умиление и восхищение еще возросло, когда они узнали, что Публий не оставил себе ничего: все до последней чаши, до последнего кубка он подарил своей матери. Много дней все женское население Рима было в невероятном возбуждении. Завидев нового слушателя, дамы устремлялись к нему, окружали плотным кольцом и без умолку трещали об этом чудесном, милом, прелестном, добром, необыкновенном, удивительном, изумительном, божественном юноше. Полибий, выслушав в очередной раз этот волнующий рассказ, саркастически заметил:

— Женщины поистине неистощимы в похвалах своим любимцам (XXXII, 12).

От Эмилии остались еще деньги. Распорядиться ими должен был опять-таки Публий. Сципион Великий когда-то обещал дать своим двум дочерям по 50 талантов приданого. Обе вышли замуж после смерти отца. Оказалось, что денег таких нет, и решено было выплатить половину. Другую половину они должны были получить после смерти матери. По римским законам приданое полагалось выдавать в течение трех лет, по одной трети в год. Зятьями Сципиона были Тиберий Гракх и тот самый Назика, который оставил такие красочные воспоминания о битве при Пидне. И вот в конце года они пришли к банкиру и спросили, перевели ли уже их женам деньги. Банкир ответил, что давно перевели и они хоть сейчас могут получить по 25 талантов. Они очень удивились и сказали, что произошла ошибка: им положено только 8 и 1/3 таланта. Банкир возразил, что ошибки тут нет — таково распоряжение Публия Сципиона. Тогда они догадались, что неопытный юноша просто не знает законов, и немедленно отправились к нему. Здесь они «с родственным участием» стали говорить, что он дал им намного больше, чем нужно, и принялись подробно объяснять Сципиону закон о завещании. Он с улыбкой прервал их и сказал, что все это прекрасно знает, но считает, что букву закона надо соблюдать с посторонними, а с друзьями и родственниками лучше рассчитываться быстро и щедро. Полибий, по-видимому, наблюдал всю эту сцену, и она привела его в восторг. Он ликовал, видя, насколько его воспитанник превосходит всех великодушием и благородством. Даже эти два достойнейших человека, происходящих из лучших римских домов, показались ему рядом с ним просто мелочными (XXXII, 13).

Через два года умер Эмилий Павел. Сыновья, носившие его имя, скончались, и он разделил наследство поровну между Фабием и Сципионом. Тут Сципион «опять поступил благородно и замечательно». Он сказал, что и так очень богат, деньги ему абсолютно не нужны и отказался от своей доли в пользу брата. Теперь нужно было устроить похороны Эмилия. Тут Полибий с изумлением узнал, что похороны знатного римлянина стоят безумных денег. Я уж не говорю о роскошных погребальных носилках, о драгоценных пурпурных пеленах. Главное были поминки. Пригласить надо было весь Рим. Народу собиралось столько, что иной раз приходилось накрывать столы прямо на Форуме — ни один дом не мог вместить такую толпу. Надо ли говорить, что закуска и сервировка должны были быть достойны имени умершего. А на девятый день еще устраивались представления и игры, и, видимо, опять угощение. Некоторые разумные люди стремились несколько сократить эти бессмысленные расходы. Но только не сыновья Эмилия Павла. Отец их был человек широкий и щедрый. И они хотели устроить все широко и щедро. «Все издержки на празднество, если желали сделать его блестящим, превышали тридцать талантов», — говорит Полибий. Иными словами, на него должна была уйти половина наследства! Полибий был ошеломлен, но возражать не стал. Он уже понял, что попал к принцам крови и у них не те мерки, что у него. И закон, и обычай требовали, чтобы все это устраивал наследник. Но тут Публий решительно объявил, что берет на себя половину расходов.

Вскоре умерла мать, и драгоценности Эмилии снова вернулись к Сципиону. «Далекий от мысли брать назад то, что когда-то подарил», он отдал их сестрам, а заодно уж уступил им и всю свою долю материнского наследства, на которое они не имели никакого права (видимо, они вообще были от второго брака)[37]. Теперь уже сестры Сципиона появились среди дам в блестящих уборах Эмилии. И опять удивление, восторг, восхищение, толки. Опять римлянки волновались и говорили без умолку (Polyb. XXXII, 14, 1–9; 11; ср.: Cic. Pro Mur. 75–76; Liv. ер. 48).

Так в самый короткий срок Сципион с удивительной легкостью и щедростью раздал три наследства, не оставив себе ни асса[38]. Все это произвело на римлян сильнейшее впечатление. Отныне все изменилось. Сципион приобрел в Риме «никем не оспариваемую славу благороднейшего человека» (XXXII, 14, 11). Ему простили все его чудачества, все безумства, им восхищались и позволили жить своей странной жизнью.

* * *

Читая этот рассказ Полибия, замечаешь удивительную вещь: грек поистине сделался членом семьи Сципиона. Он точно знает все имущественные дела Публия, подсчитывает все его расходы до последнего асса, читает завещание Сципиона Великого, присутствует при важнейших семейных советах, даже изучает ради своего воспитанника римские законы о завещании.

И уж конечно, ни о ком Полибий не рассказывает так подробно. Он с видимым наслаждением останавливается на каждой детали, на каждой мелочи. Если это и означает, что он всей душой полюбил своего названого сына, то тут все-таки была и другая причина. В своей жизни Полибий встречался со многими людьми — греками, римлянами, египтянами и жителями совсем уж экзотических стран. Но никогда не встречал он такого необыкновенного человека, как Сципион (XXXII, 16, 2–3). Он сравнивает его с прекрасной статуей, творением великого мастера, где важна каждая деталь (fr. 162).

И Полибий не был одинок. Прошло немного лет, и весь Рим, мало того — вся Италия были влюблены в младшего сына Эмилия Павла.

Но случилось это позднее.

Новая жизнь

Полибий теперь не разлучался со Сципионом. Они жили то в Риме, то на одной из вилл Публия — а у него, как у каждого знатного римлянина, их было несколько. Одна, например, находилась в сердце Лациума среди Альбанских гор, другая — на берегу моря. Полибий не был под стражей, никто за ним не следил, он мог ездить сколько угодно по Италии, даже выезжать за ее пределы. Только путь на родину был ему закрыт. И не он один так жил. Однажды он охотился на кабанов возле Цирцей, приморского городка Лациума. И повстречал какого-то охотника с блестящей свитой и великолепными собаками. Оказалось, что это сирийский царевич, тоже заложник. Жил он в роскошном доме на склоне Палатина, построенном на казенный счет (Asc. ad Cic. in Pis. LII, 1190). Его тоже не охраняли, и никто за ним не следил (XXXI, 22, 3).

Сципион и Полибий были неутомимыми путешественниками. Вдвоем они объездили всю Италию. Они проезжали через бескрайние дубовые леса, покрывавшие весь центр и север страны. Они побывали в благословенной Кампании, которую в древности называли лучшим, прекраснейшем краем на свете. По выражению Плиния Старшего, это единственное место на земле, «где природа трудилась радуясь». Когда-то там часты были землетрясения и вулканические извержения, повсюду раскиданы были валуны и били из земли горячие источники. Вот почему легенды говорили, что именно здесь была великая битва богов и гигантов, и камни — следы сражения этих исполинов. Полибий говорит, что это, конечно, сказки, но Кампания так хороша, что стоит того, чтобы за нее сражались боги и гиганты (III, 91, 2–7). Путешественники осматривали города Великой Греции и знакомились с жителями.

Они выходили рано, еще затемно, когда дорога была пустынна. Они видели, как свинопасы в широкополых шляпах выгоняют свое хрюкающее стадо. У каждого в руках был рожок, и каждый наигрывал свой особый мотив, и свиньи знали эту мелодию: стадо бежало за своим пастухом (XII, 4, 5–14)[39]. Они проезжали мимо колосившихся полей и наливавшихся виноградников. Через поля шли дети и женщины — высокие, стройные, красивые. Италийцы вообще поражали Полибия своей красотой и высоким стройным ростом (II, 15, 7). Они казались такими спокойными, и он невольно ловил себя на мысли, как это они так беспечны, почему не озираются поминутно и не ждут набега соседей. Глядя на эти спокойные многолюдные деревни, он все время вспоминал выжженные изуродованные поля своей родины. Когда путники уставали, то входили в какую-нибудь придорожную харчевню, чтобы закусить и отдохнуть. Полибий не переставал удивляться изобилию и сказочной дешевизне продуктов. Еда стоила сущие гроши. У хозяина даже не спрашивали о цене того или иного блюда, а только сколько он возьмет с человека. За поласса можно было наесться вдоволь и мяса, и каши, и овощей и выпить вина (II, 15).

Но, конечно, больше всего времени грек проводил в самом Риме. Теперь он часто бывал на Форуме, в «этом средоточии владычества и славы», как впоследствии назовет его Цицерон (De or. I, 105). Он видел, как поднимаются на Ростры ораторы, видел религиозные процессии, медленно двигавшиеся через площадь, видел золотые сверкающие колесницы триумфаторов, ехавших по Священной дороге. И ежедневно он видел, как прибывают посольства. Они текли сюда из Галлии, Сирии, Малой Азии, Испании, Македонии, Африки. Сенат напоминал дом знатного человека: тот, бывало, еще не проснется, а в прихожей уже теснятся просители и клиенты. Так и у дверей сената еще до открытия толпились цари, униженно добиваясь приема. Их низкое раболепие глубоко возмущало эллина. Особенно поразила его одна сцена.

Прибыл Прусия, царь Вифинии. Полибий уже много о нем слышал, а сейчас увидал собственными глазами. Прусия вызвал у него омерзение. «С безобразным лицом, да и души не лучше», этот человек был жалкий трус и, хоть и эллин по крови, по нраву невежественный варвар. Ничего он не знал, ничего не читал, ничего его не интересовало, кроме еды и разврата. И вот Полибий увидал, как этот Прусия… вползает в сенат на животе! Он облобызал порог и воскликнул, обращаясь к отцам:

— Привет вам, боги-спасители! (XXXVII, 7; XXX, 19).

Ответ-то он получил довольно милостивый, но Полибий уже по опыту знал, что так вести себя с римлянами ни в коем случае нельзя. Никогда в разговоре с ними нельзя терять чувства собственного достоинства, а то пожнешь одни насмешки и презрение.

Теперь Полибий стал понимать, что попал в столицу мира. И как все это было непохоже на его родной далекий Мегалополь!

Дни шли за днями. Полибий стал постепенно привыкать к новому для него образу жизни. За это время он успел коротко сойтись с доброй половиной Рима. Среди своих друзей он числил теперь и Назику, и Тиберия Гракха, и Лелия Старшего, и других. Очень многое в его новых друзьях казалось ему странным, непонятным. Он изумился, увидав, что, когда началась какая-то война, к консулу явилась целая толпа желающих записаться в набор (XXXV, 4, 4). Но, может быть, больше всего он изумился, когда услыхал, что кто-то передал магистрату значительную сумму на хранение, притом не взял даже расписки. В полной растерянности он спросил, неужели магистрат вернет деньги? Ему со смехом отвечали, что разумеется вернет: ведь он дал честное слово. Полибий остолбенел. У эллинов, говорит он, если ты доверишь должностным лицам какую-нибудь денежную сумму, ты не получишь ее назад, «даже если им доверяют один талант и хотя бы при этом было десять поручителей, положено было столько же печатей и присутствовало вдвое больше свидетелей». А у римлян, объясняет он своим греческим читателям, не нужно ни печатей, ни свидетелей. Ты можешь вручить наедине любую сумму римлянину — «обязательство достаточно обеспечивается верностью клятве». Это так поразило грека, что он решил: причина — совершенно особая религиозность римлян. Религия делает их нравственными (VI, 56, 13–15).

Чувства и весь настрой его мыслей постепенно менялся. Рим не казался ему уже мрачной и унылой тюрьмой. И не то чтобы он склонился перед судьбой и смирился с неизбежным. Нет. Случилось другое. Неожиданно для себя самого он влюбился в Рим, влюбился страстно и безоглядно. Современного читателя это должно изумить. Что мог найти просвещенный эллин в этом варварском городе? А между тем Полибий не первый и далеко не единственный гость из эллинистических стран, кто подпал под власть этих странных чар.

Первым заложником в Риме с Балкан был Деметрий, сын Филиппа Македонского. Читатель уже знает его горячую любовь к Риму и его печальную судьбу. Незадолго до Полибия в Риме жил другой заложник, сирийский царевич Антиох Эпифан, герой библейской книги Маккавеев. Человек это был в высшей степени странный. Одни называли его гением, другие — безумцем. Безусловно, он был очень одарен и, безусловно, не совсем в своем уме. Прожил он в Риме около 15 лет. Потом он сделался царем и бывал то другом, то врагом Рима. Но каков бы он ни был в политике, воспоминания о жизни в этом городе всегда вызывали у него тоску. Порой он одевал своих приближенных в римское платье, сам же частенько тайком от придворных ускользал из дворца и появлялся на площади в римской тоге. Царь с наслаждением обходил своих подданных и, словно это были свободные люди, пожимал руки одним, обнимал других, убеждая подавать голоса за него. Когда его «выбирали» эдилом или народным трибуном — на большее он не претендовал — царь важно садился в курульное кресло и с детским восторгом разыгрывал из себя римского магистрата (XXXI, 3, 2; XXVI, 1, 3–7).

Но не одни коронованные особы были пленены Римом. На глазах у Полибия в город приехал молодой родосец Панетий. Это был замечательно образованный и замечательно талантливый человек. Приехал он за каким-то делом, скорее всего, вместе с посольством как блестящий оратор. В Риме он познакомился со Сципионом. Они подружились, и вскоре Панетий поселился в доме римлянина. Здесь он создал новую философскую систему, вторую Стою. Панетий был уже знаменит на весь мир. Афины приглашали его к себе и предлагали гражданство. В греческих городах люди с жадностью расспрашивали римлян о новом учении, но философ отклонял все предложения и не покидал Рима. Он был со страстью увлечен Римом, в Риме у него было множество друзей, он расспрашивал о древней римской истории и древней римской литературе. С помощью своих новых друзей философ разбирал древние вирши Аппия Клавдия, написанные при бородатых консулах, когда муза не сошла еще к сынам Ромула, по выражению поэта Порция, и Панетий глубоко восхищался этими стихами (Cic. Tusc. IV, 4). Со Сципионом он уже не разлучался. Даже в походах его сопровождал. В своих философских трактатах, написанных по-гречески и для греков, он часто рассказывал о Сципионе и пытался описать своим друзьям-эллинам этого необыкновенного человека. Он постоянно цитировал его слова, с гордостью называя своим другом. Лишь после его смерти Панетий решился, наконец, покинуть Рим и уехал в Афины (Cic. Tusc. V, 107; De or. I, 17, 75; De off. I, 90; II, 76; Symmach. Epist. in Gratianum Aug. 7; Vell. I, 13){47}.

Но что же нравилось всем этим людям в Риме? Полибий единственный из всех объяснил нам это. Ему нравились сами римляне. Пусть город их и был плох и неказист, населяющие его люди завоевали его сердце. Чувства, которые испытывал к ним Полибий, были какие-то особенные. То было не спокойное уважение и даже не восхищение, а именно пылкая, страстная влюбленность. И любовь эту он пронес через всю жизнь. Сочинение свое он заканчивает удивительной молитвой. Он просит не об успехе своей книги, не о милостях Фортуны, нет. Он молит о другом — чтобы чувства его к римлянам всегда оставались неизменными. И этому не следует изумляться. Трудно менять богов, говорит Достоевский. И при такой любви собственная измена бывает нам порой тяжелей, чем измена любимого.

Полибий часто, очень часто говорит о свойствах римской души, которые его покорили. О мужестве римлян, об их удивительной твердости в несчастье, о верности слову и чувстве чести и, главное, об их беззаветной любви к родине. Но была у них еще одна черта. И быть может, она-то и стала Полибию дороже всего. «Как люди, одаренные благородной душой и возвышенными чувствами, римляне жалеют всех несчастных и спешат помочь всякому, кто прибегнет к ним за покровительством», — пишет он (XXIV, 12, 11). Это он узнал на собственном опыте, когда попал в Рим жалким пленником.

Это вовсе не значит, что Полибий теперь восторженно приветствовал каждое решение сената, угодничал перед власть имущими и забыл о своей несчастной родине. Иными словами, из Полибия превратился в Калликрата. Если бы это было так, он, несомненно, нашел бы влиятельных покровителей среди некоторых сенаторов. Зато он не только заслужил бы презрение и ненависть эллинов — и современников, и потомков, но навек утратил уважение всех тех римлян, мнением которых дорожил.

Была еще одна причина, почему Полибий благословлял теперь судьбу, которая привела его в Рим. Он видел, что сюда сходятся нити всех событий мира. Между тем здесь он понял свое истинное призвание. Мелкий политик мелкого союза в Риме умер навеки. Родился один из величайших историков человечества.

Глава II. ИСТОРИЯ

Смотрим мы на тебя, Одиссей, — и никак не возможно

Думать, что лжец…………………………………………

Прелесть в словах твоих есть, и мысли твои благородны.

……………………………………………………………

Словно певец настоящий, искусный рассказ свой ведешь ты!

Одиссея. XI, 363–369

Сейчас раздумье надобно глубокое.

Как водолаз, в пучину мыслей взор нырнет.

Эсхил. Молящие

Во всем мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,

До их причины,

До основанья, до корней, до сердцевины.

Все время схватывая нить

Судеб, событий…

Б. Пастернак

До сих пор мы смотрели на героев Полибия. Настало время взглянуть на него самого.

Одиссей из Мегалополя

Полибий говорит, что существует два сорта историков. Первые поступают обычно так: они поселяются в городе с хорошей библиотекой, после чего им «остается только присесть и отыскивать, что нужно» (XII, 27, 4–6). Таким был знаменитый Тимей. Он 50 лет безвыездно жил в Афинах и, как будто нарочно, по выражению Полибия, не выезжал никуда из города, даже не удосужился осмотреть места тех битв, которые описывал, хотя порой они происходили тут же в Аттике (XII, 28, 6; 25h, 1). Это кабинетные ученые. Их Полибий сравнивает с врачами, которые начитались ученых книг, но ни разу даже в глаза не видели больных, тем не менее имеют наглость браться за их лечение (XII, 25, 2–7). Или еще ядовитее: они похожи на художников, которые все свои картины срисовывают с набитых чучел (XII, 25, 23).

И Полибий вспоминает один эпизод из сочинения Тимея. Этот ученый педант, книжный червь и сухарь, вызывавший в Полибии величайшее презрение, спрашивает между прочим, для чего требуется больше таланта и трудов: для составления истории или хвалебной речи? Разумеется, Тимей защищает свою собственную науку и говорит, что сравнивать историю и хвалебную речь все равно, что равнять настоящее здание с театральной декорацией. И тут Тимей распространяется, каких огромных трудов потребовал у него один сбор материалов о нравах лигуров, кельтов и иберов. Ничего подобного не испытывает составитель хвалебных речей. «Однако здесь можно было бы с превеликим удовольствием спросить историка, — иронически замечает Полибий, — что, по его мнению, дороже и хлопотливее: или сидя в городе… изучать… нравы лигуров и кельтов, или посетить очень многие народы и наблюдать их на месте? Трудней ли собирать сведения о решительных сражениях и осадах… а также о морских битвах от участников или же самому в действительности испытать ужасы войны и сопутствующие ей беды?» И Полибий заключает, что разница между настоящим зданием и декорацией, между историей и хвалебной речью не так велика, как между историей, опирающейся на собственный опыт и написанной с чужих слов (XII, 28а, 1–7).

Уже по ироническому тону Полибия нам совершенно ясно, к какому типу историков принадлежал он сам. Пусть читатель не поймет меня превратно — он вовсе не пренебрегал книжной мудростью. Широкое образование для историка он считал совершенно необходимым. Мы скоро увидим, что он почти наизусть знал сочинения предшественников. В «Истории» он с блеском применяет все свои огромные знания. Но он горячо настаивал, что одного книжного знания для историка мало — его писания становятся тогда скучными и холодными. Он должен все испытать сам. «Если историк пишет о государственных делах, читатель должен чувствовать, что автор сам знал в них толк, если о сражениях, он должен в них участвовать, если о частных отношениях, должен сам воспитывать детей и жить с женщиной» (XII, 25h, 5){48}. Из этого следует, что историей должны заниматься государственные люди, но не мимоходом, не между делом, но отдав ей всю жизнь до последнего вздоха (XII, 28, 1–4).

Итак, его идеал не кабинетный ученый. А кто же? Ответ совершенно неожиданный. Героя своего Полибий нашел на страницах Гомера. Он обожал Гомера, видя в нем не только гениального поэта, но великого мыслителя и даже ученого. Но, может быть, более всего любил он Гомера за то, что тот вывел человека, перед которым Полибий преклонялся — Одиссея. Одиссей — его любимый герой, его кумир, воплощенный идеал. По словам Полибия, Одиссей — это настоящий ученый, сведущий и в астрономии, и в географии. В то же время он образец государственного деятеля. И каждый историк должен стремиться быть похожим на Одиссея (IX, 16, 1; XII, 27, 9–28, 1).

Ясно, что сам Полибий, бывший и историком, и государственным деятелем, старался подражать герою Гомера. Слабость его к царю Итаки, очевидно, была общеизвестна среди его многочисленных друзей и знакомых. И они в шутку, наверно, называли его Одиссеем. Об этом, между прочим, говорит один забавный случай. После многих дет сенат наконец-то решил вернуть ахейцев на родину[40]. Заседание уже окончилось, но Полибий, окрыленный успехом, подошел к Катону с новой просьбой. Катон с усмешкой отвечал, что Полибий, конечно, похож на Одиссея, но тот при всей своей дерзости все же не возвращался в пещеру циклопа за забытой шляпой и поясом. Хотя это означало в данном случае вежливый отказ, Полибий был так польщен сравнением, что не преминул рассказать об этом со всеми подробностями в своем повествовании (XXXV, 6, 4).

Но чем же так похож Полибий на Одиссея? Начнем с того, что Гомер выводит нам своего героя хитроумным. Это именно хитроумие, а не коварство, поэтому хитрость его не вызывает отвращения, напротив, восхищает. Такая хитрость — это высшее проявление человеческого разума. Недаром Одиссей — любимец Афины, богини мудрости. Хитроумие Одиссея прежде всего заключается в том, что он все умеет: он своими руками строит плот и ведет его по бурному морю, определяя путь по звездам; он может пахать от зари до зари, он сам построил свой дворец; даже увязывать сундуки с вещами этот необыкновенный царь умел лучше всех. Он способен был найти выход из любого положения: запертый в пещере циклопа или нищим безоружным стариком очутившись против целого войска женихов, он побеждал благодаря одному только разуму. Ибо он выдавался мыслью меж смертных.

И второе. Одиссей умеет подойти ко всякому. Он легко завоевывает симпатию и юной девушки Навсикаи, и царя и царицы феаков, и свинопаса Евмея, и не узнающей его царицы Пенелопы, и волшебницы Цирцеи, вообще всех, с кем он встречается в своих долгих странствованиях.

Вот удивительно! Как почитают повсюду и любят

Этого мужа, в какой бы он край или город ни прибыл.

(X, 39–40)

Полибию коварство было всегда отвратительно. Стоит только вспомнить, как он еще мальчиком с отвращением слушал похвалы Филопемена коварному Архону. «Не одобрял я это и после, когда сделался старше годами. По-моему, большая разница в поведении хитрого человека и коварного, ибо различаются коварство и ловкость. Тогда как одно из этих свойств представляет, можно сказать, величайшее достоинство, другое есть порок» (XXII, 14, 3–4). Но если коварство противно Полибию, ловкость и хитрость неизменно восхищают его. А уж его самого действительно можно назвать хитроумным Одиссеем.

И прежде всего, подобно своему герою, он мог найти подход ко всякому, покорить любое сердце. На родине его все знали и любили. Его помнили долгие годы. Много раз ахейцы посылали в сенат просить о возвращении заложников. Больше всего просили за Полибия (XXXII, 7, 14–17). Он оказался в Риме и сразу же перезнакомился чуть ли не со всеми римлянами. Мало того, сделался им просто необходим. Мы скоро увидим, как консулы, оказавшись в трудном положении, из дальних земель посылают за Полибием. Он завоевал доверие даже недоверчивых карфагенян и расспрашивал их о Пунических войнах. Он подружился с их полудикими соседями нумидийцами. Старый нумидийский царь Масинисса рассказывал ему о своей бурной юности, а его молодой сын — о далеких землях Африки.

Иногда просто диву даешься, откуда Полибий что знает? Он описывает тайные переговоры между Персеем и Евменом. Тут же он пишет: «Я был в большом затруднении, как поступить в этом деле: писать обстоятельно со всеми подробностями о том, что было предметом тайных переговоров между царями, казалось мне чем-то предосудительным и явно ошибочным; с другой стороны, признаком крайней небрежности и величайшей робости почитал бы я полное умолчание о таких предметах, от которых больше всего зависел ход настоящей войны и в которых находили себе вразумительное объяснение многие из последующих загадочных происшествий» (XXIX, 5, 1–3). Невольно возникает вопрос, как же Полибию стали известны тайные переговоры между царями, о которых он даже через много лет не решается писать подробно. «Дело в том, — скромно замечает историк, — что я жил в то самое время, когда описываемые события совершались, и больше всякого другого вникал в их подробности» (XXIX, 5, 3).

Вообще в личных сношениях Полибий был настоящим хитроумным Одиссеем и проявлял феноменальную ловкость. Не было факта, который он не узнал бы, не было архива, куда он не проник бы, не было документа, который он не достал бы. Пробивные способности Полибия поистине достойны восхищения. Вот один маленький пример. В Южной Италии был городок Локры. Об основании его спорили когда-то историк Тимей и Аристотель. Речь шла о том, правильная ли это колония или неправильная. Никакого отношения к теме сочинения Полибия это не имело. Но он, разумеется, тут же загорелся узнать, как было на самом деле. Он осмотрел город и облазил местные архивы. Потом в течение многих лет на площади города стояли статуи Полибия и декреты в его честь. И удостоился он этих почестей вовсе не за свои исследования прошлого Локр. Через некоторое время после его визита вспыхнула новая война в Иберии. Локры должны были поставить новобранцев в римскую армию. Греки были в ужасе. Но об отказе и речи быть не могло. Освободиться от службы в легионах было вещью неслыханной. Кинулись за советом к своему знакомцу Полибию. И что же? Он освободил их от посылки войск! (XII, 5, 1–3){49}.

Как и Одиссей, Полибий никогда не знал покоя, его энергия буквально неистощима. Один эпизод весьма ярко это показывает. Шла Персеева война. Полибий был тогда еще ахейским политиком. И вот союз отправил его послом к консулу предложить от лица Ахейского государства помощь. Поручение было сложным и щекотливым. Предложить-то помощь надо было так, чтобы на деле по возможности эту помощь не оказывать. Это была первая дипломатическая миссия Полибия, его боевое крещение, и, естественно, все страшно волновались. Молодого посла окружили, каждый отводил его в сторону и давал советы и наставления. Наконец он вырвался от них, вскочил на коня и ускакал.

Консула он застал в сборах. Тот как раз собирался в свой злосчастный поход в Македонию, поход, чуть не стоивший жизни всему войску. Решено было идти обрывистыми горными проходами, никому толком не известными. Мы ожидаем, что ахейский посол срочно объяснится с консулом и уедет домой. Ничуть не бывало. Полибий решил, говорит он, «разделить с римлянами опасности вступления в Македонию»! (XXXVIII, 13, 1–3). Это была какая-то кошмарная экспедиция, могшая поспорить с переходом Ганнибала через Альпы. Карабкались по отвесным кручам и козьим тропкам. Животные спотыкались и катились вниз вместе с поклажей. Срывались и люди. Двигались мучительно медленно. Продовольствие кончалось. Ощущался уже голод. Про одно ущелье Ливий говорит, что «там и в мирное-то время нелегко». Пять миль надо двигаться по такой узкой тропке, что и осел с поклажей едва проходит. С одной стороны — отвесные скалы, с другой — прямо у ног пропасть. «Вниз смотреть — кружится голова, и слабеют члены». А в самом низу ущелья со страшным ревом несется горный поток Пеней. В Македонии же путешественников поджидала смертельная опасность. Будь Персей немного порешительнее, он отрезал бы и перебил все войско (Liv. XLIV, 3–8).

Ни один здравомыслящий человек — Полибий почему-то особенно любит взывать к человеку здравомыслящему, — так вот, ни один здравомыслящий человек при всем желании не мог бы понять, зачем полномочному послу ахейского народа вдруг понадобилось карабкаться по головокружительным кручам и ползти по бездорожью, рискуя сломать себе шею. Неужели для того, чтобы где-то там, на высотах иметь удовольствие поговорить с консулом? Но зная Полибия, мы поймем это сразу. Стоило ему увидеть, что римляне сбираются в такое опасное и захватывающее путешествие, сердце его не выдержало, и он упросил консула взять его с собой. И конечно, он оставил ярчайший рассказ об этом приключении, — увы! — до нас не дошедший. Тень его мы находим у Ливия.

Этим он тоже чрезвычайно напоминает Одиссея, которого буквально несет на опасности. Главная черта царя Итаки — его жадная любознательность и любопытство. На мой взгляд, герой Гомера путешествовал десять лет вовсе не из-за козней судьбы, но из-за собственного неуемного характера. Ему интересно узнать, как живут великаны-циклопы, страшная волшебница Цирцея, и он, невзирая на ужасный риск, пытается все сам посмотреть и разузнать. Эта черта его характера особенно восхищала Полибия:

«С целью показать, каким должен быть государственный муж, он (т. е. Гомер. — Т. Б.) следующими чертами изображает нам Одиссея:

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который

Долго скитался………………………………………

и потом:

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много духом страдал на морях………………….

(I, 1–2; 3–4)

или:

…Претерпел я немало

В битвах жестоких с врагами в волнах разъяренного моря.

(VIII, 183)

Мне кажется, достоинства истории предполагают в писателе те же свойства» (XII, 27, 9–28, 1–2).

Как ни странно, почти так же характеризовали современники Полибия:

«На площади (в Мегалополе. — Т. Б.) позади огороженного места, посвященного Зевсу Ликийскому, на столбе стоит изображение человека, именно Полибия, сына Ликорты. Там начертаны двустишия, которые гласят, что он:

Странствовал по всем землям и морям,

Был помощником римлян в войне» (Paus. VIII, 30, 4).

Действительно, проще сказать, где Полибий не был, чем где он был. Он облазил всю Италию вдоль и поперек и перезнакомился со всеми италийскими жителями; был в Малой Азии, на берегу Черного моря, в Египте, объехал все острова греческого мира. «Мы подвергались опасностям странствий по Африке, Иберии и Галатии (Галлии), также по морю, ограничивающему их с наружной стороны (т. е. Атлантическому океану. — Т. Б.), главным образом для того, чтобы исправить ошибки наших предшественников в этой области и сделать известными эллинам и эти части земли» (III, 59, 7–9).

А странствовать тогда в тех диких краях было совсем не то же, что путешествовать в мирные времена Плиния и Страбона, когда путник спокойно ехал по ровной безопасной Римской дороге, останавливаясь в приветливых и радушных гостиницах. Иберия пылала в огне войны. О неукротимости и суровости местных жителей ходили легенды. Их религия жестока. В Лузитании пленников обыкновенно приносили в жертву. У них также «было в обычае гадать по внутренностям пленных» (Strab. III, 3, 6). Что до галлов, то 30–40 лет спустя их страну посетил греческий ученый Посидоний, последователь и подражатель Полибия. Страна привела его в настоящий ужас. Более всего его потряс один галльский обычай. У них было принято коллекционировать срезанные головы врагов. Естественно, чем богаче была коллекция, тем большим почетом пользовался хозяин. Поэтому каждый мало-мальски уважаемый дом был богато украшен засушенными головами. Самые ценные головы стояли особо на столе в сосудах с кедровым маслом. От этого яркого зрелища у Посидония буквально кусок не шел в горло. Сейчас, замечает Страбон, все это отошло в область преданий. Римляне запретили этот слишком уж экзотический обычай. Они также отучили галлов «от обычаев жертвоприношения и гадания противоположных тем, которые в ходу у нас. Они наносили человеку, обреченному в жертву, удар в спину и гадали по его судорогам». Были и другие человеческие жертвоприношения, запрещенные римлянами. «Они расстреливали свои жертвы из лука, или распинали их в святилищах, или же сооружали огромную статую из сена и дерева, затем бросали туда скот и всевозможных диких животных, а также людей, и все это вместе сжигали» (Strab. IV, 4, 5)[41]. Так что странствования Полибия были не менее опасны, чем путешествия Одиссея к циклопам и лестригонам. Его голова вполне могла заинтересовать какого-нибудь увлеченного коллекционера, и тогда его исследования кончились бы весьма плачевно.

Но он не только объехал Галлию. Он проследил весь путь Ганнибала и перешел через Альпы! Все местности были осмотрены им лично во время путешествия, «которое мы совершили через Альпы из любознательности и любопытства» (III, 48, 12). Интересная черта. Описывая эти сказочные для эллинов горы, он сравнивает их с высочайшими пиками и хребтами Эллады — Олимпом, Парнасом, Пелионом, Оссой, Тайгетом, Ликеем[42]. Обо всех этих горах он говорит уверенно, как знаток, там побывавший. Хорошему ходоку, говорит он, можно взобраться на их вершину за один день. А для восхождения на Альпы мало и пяти дней (XXXIV, 10, 15–16). Судя по всему, он всходил на все эти знаменитые греческие вершины! Так что мы смело можем назвать его настоящим альпинистом.

Вообще Элладу он знал как свои пять пальцев. Он не только представлял все города, городки, деревеньки, он знал все ворота, речушки, узкие горные тропочки и без всякого труда замечал малейшие ошибки в географических сведениях других историков (XVI, 14,16–17).

В Античности были разные мнения относительно Гомера. Все считали его великим поэтом, но для некоторых он был просто сочинителем красивых сказок. Полибий же утверждал, что Гомер не только величайший поэт, но и ученый, который лишь облекает свой рассказ блестящей позолотой вымысла. И вот герой наш объездил Средиземное море и нашел все страны, по которым скитался его кумир: и землю Лотофагов, и скалу Сциллы и Харибду. Опасности его ничуть не пугали, а только подзадоривали. Недалеко от Сицилии есть маленькие вулканические острова Липары. Они вечно окутаны густым дымом, оттуда слышится грохот и взмывают языки пламени. Поэтому в народе думают, что там кузница бога Гефеста. Сам вулкан находится на острове Гиера. «Весь остров каменист, безлюден и полон подземного огня». Иногда оттуда летят раскаленные глыбы, которые засыпают большую часть пролива (Strab. VI, 2, 10). И разумеется, Полибий поплыл осматривать огненный остров. Он залез на саму огнедышащую гору и обнаружил там три жерла, из которых вылетало пламя. Он тщательно исследовал и измерил жерла. На острове он провел несколько дней. «Когда ожидается южный ветер, — рассказывает он, — вокруг островка распространяется густой туман и мрак, так что даже Сицилии не видно… При северном ветре поднимается из отверстия яркое пламя и слышен бывает сильнейший шум». Полибий пришел к выводу, что, вероятно, мимо этих островов проезжал Одиссей (XXXIV, 11, 12–17).

Любознательность Полибия просто поражает. Его интересовало абсолютно все: законы и обычаи народов, их постановления и договоры, их образ жизни, занятия, даже пища. Он рассказывает, как поставлено рудное дело в Испании и какие животные водятся в Альпах; он описывает жилища из слоновых бивней в Ливии и удивительных губок, которые водятся в море в Ликии. Он объясняет, чем отличается италийский способ пасти свиней от греческого и как ловят близ Сицилии страшную рыбу-меч. Это огромная хищная рыба, более трех метров длиной. Верхняя ее челюсть вытянута наподобие клинка. Плавает она чрезвычайно быстро и очень опасна — нападает даже на китов и вонзает свой меч в стены кораблей. Ее ударяют гарпуном, рассказывает Полибий, и на лодке преследуют раненое животное. Меч ее столь грозное оружье, что случается пронзает дно лодки и ранит находящихся там людей. «По силе рыба-меч может сравниться с диким кабаном, и ловля ее напоминает охоту на кабанов». Видимо, Полибий неоднократно участвовал в этой захватывающей охоте (XXXIV, 3; 10, 2; 9, 8–11; 16).

О его наблюдательности и ненасытном любопытстве можно судить по следующему его замечанию. Он критикует историка Тимея. Тот утверждает, что Корсика изобилует дикими быками, козами, зайцами. Все это ложь, говорит Полибий, на всем острове нет ни дикой козы, ни зайца. Там водятся только кролики да лисицы. Тимей, вероятно, смотрел издали, вот почему кролики показались ему зайцами. Действительно, издалека их можно спутать. Но когда поймаешь кролика, «возьмешь его в руки, сразу видно, как он отличается от зайца по внешнему виду и на вкус». А что касается коз и быков, то это стада домашних животных, которые пасутся без присмотра и не подпускают к себе посторонних, а за пастухом бегут, лишь только он заиграет на флейте. Вот почему при поверхностном знакомстве можно принять домашних животных за диких (XII, 3, 7–4, 1–4). Это место всегда приводило меня в изумление. Я представляю себе Полибия, который обследует этот пустынный гористый островок, с такой тщательностью, что даже замечает повадки тамошних коз и пастухов, ловит кроликов и сравнивает их с зайцами. В результате этот аркадец представлял себе Корсику лучше, чем Тимей, уроженец соседней Сицилии.

У Полибия все время работала фантазия. Он придумывал, как применять геометрию для измерения высоты стен и как использовать железные крючья или доски с гвоздями против врагов. Он написал книгу по тактике и «О местожительстве у экватора». У него был настолько неугомонный характер, что в те немногие часы, когда он не путешествовал, не воевал, он занимался охотой. Мы уже знаем, что он был страстный охотник (XXXII, 15, 8). На сей раз это была охота не на зайцев и не на кроликов, ведь про Сципиона, охотившегося вместе с ним, он рассказывает, что тот проявлял необычайное мужество (XXXII, 15). Видимо, это было небезопасное занятие!

Всего через несколько лет после переселения в Рим Полибий совершил поступок, который очень хорошо показал римлянам характер их гостя — так они вежливо называли Полибия (162 г.). Умер царь сильнейшего и богатейшего государства тогдашнего мира — Сирии — Антиох Эпифан. Ему наследовал подросток. Пользуясь этим, римляне проводили в Сирии свою политику. Они ослабляли, как могли, это государство. Да еще в Сирии произошло убийство римского посла. Сирийские уполномоченные, пришедшие доказать, что правительство не принимало никакого участия в этом деле, и умолявшие римлян о снисхождении, были отосланы без ответа. Ясно, римляне не удовлетворены. Они что-то замышляют. Они могут воспользоваться обстоятельствами и объявить войну беззащитному царству или, вернее всего, под угрозой войны навязать ему новые, еще более тяжелые условия.

Между тем в Риме в качестве заложника жил молодой сирийский царевич Деметрий, племянник умершего царя. Но это был взрослый человек. Отослать его в Сирию значило погубить все свои планы. Вот почему, когда Деметрий со слезами на глазах начал умолять сенаторов отпустить его домой, сенаторы, хоть и были тронуты, отказали ему. Деметрий был смущен, не знал, что предпринять и «тотчас же призвал к себе Полибия». Он спросил, что ему делать? Опять идти в сенат?

Невольно поражаешься, каким доверием пользовался Полибий у юного царевича. Мегалополец немедленно дал Деметрию совет, в котором ярко проявился весь его характер. «Полибий советовал не спотыкаться дважды об один и тот же камень, полагаться в своих расчетах только на себя и принять решение, достойное царского сана: сами обстоятельства дают ему много указаний, как действовать». Деметрий понял, на что намекает Полибий — он советовал ему бежать. Но план этот показался царевичу настолько рискованным, что он не решился его принять. Он посоветовался с друзьями. Никто не дал ему подобного совета. Тогда он снова обратился к сенату и, как и следовало ожидать, получил тот же ответ.

«Пропев таким образом свою лебединую песню», по выражению Полибия, Деметрий снова призвал к себе мегалопольца. Он сказал, что согласен на его план. Предприятие это, надо прямо сказать, было отчаянным. Но Полибия трудно было чем-нибудь смутить. Он именно был в своей стихии и тут же воодушевился необычайно. Итак, Полибий выдумал для Деметрия хитроумнейший план побега и горячо взялся за его осуществление. Во-первых, нужен был корабль. А где его взять? Ведь все корабли в гавани римские. Но Полибий мигом нашел выход. Как раз в это время два египетских царя Птолемея поссорились между собой. Один из них прислал в Рим посла для оправдания перед римлянами. Тут же, конечно, оказалось, что этот египетский посол Менилл — хороший друг Полибия. Он немедленно знакомит посла с Деметрием и добивается от друга обещания достать для побега корабль. Менилл отправляется в Остию, римскую гавань. Там он находит карфагенское судно, которое скоро должно отплыть в Тир. Менилл останавливается, заговаривает с матросами и наконец нанимает корабль на свое имя, чтобы возвратиться к царю в Египет. В последнюю минуту он говорит капитану, что непредвиденные обстоятельства вынуждают его остаться, вместо себя он пошлет к царю узнать его дальнейшие распоряжения одного юношу.

И вот наступает назначенная для побега ночь. Неожиданно Полибий, душа всего предприятия, заболевает настолько тяжело, что не может подняться с постели. Но даже в таком состоянии он неослабно следил за ходом событий и руководил ими. По заранее разработанному плану Деметрий отправил часть друзей в Анагнии, обещая встретиться с ними утром, часть — в Цирцеи с собаками, чтобы на другой день с ними поохотиться. Сам же он с немногими оставшимися приятелями давал в Риме ночью прощальный пир, отчасти для удовольствия, отчасти для отвода глаз. Полибий, прикованный к постели, неотступно следил за каждым шагом Деметрия. С ужасом видел он, что время идет, а юный царь, склонный к попойкам, и не думает кончать пира. Надо как-то выманить Деметрия из-за стола. Но как? Напомнить ему о заговоре? Но ведь собутыльники Деметрия и не подозревают о нем. Написать записку? А вдруг Деметрий уже пьян, и записка попадет в руки кому-нибудь из его приятелей? Что предпринять? Наконец Полибий решается. Он берет таблички, пишет, запечатывает, зовет верного раба и велит передать их Деметрию через виночерпия, только не говоря, от кого, а лишь настоятельно попросив прочесть немедленно.

Деметрий вскрыл записку. Там оказался набор каких-то изречений из древних авторов типа:

«Ночь благодетельна всем, особенно отважным»;

«Решайся, дерзай, действуй, терпи неудачу, Евтих; все лучше, чем упадок духа»;

«Трезвость и недоверчивость — основа рассудка» и т. д.

К счастью, Деметрий оказался еще достаточно трезвым. Он тут же понял, от кого записка. Под каким-то предлогом он встает из-за стола, выходит, накидывает дорожный плащ и спешит на корабль.

На следующий день в Риме считали, что Деметрий в Цирцеях, то же думали и ждавшие его в Агнаниях. Охотники же в Цирцеях считали, что он почему-то задержался в Риме. Только на пятый день римляне обнаружили исчезновение Деметрия. Но это не тревожило Полибия: по его расчетам, царевич уже пересек Сицилийский пролив (XXXI, 12; 19–23).

Я ничуть не сомневаюсь, что именно Полибий с самого начала и толкнул Деметрия на эту отчаянную авантюру. Судя по всему, царевич был, что называется, несамоходный флот. Он мог бы мирно прожить всю жизнь в Риме. Жилось ему там совсем неплохо, а особым честолюбием он, кажется, не отличался. Но Полибий считал нецелесообразным слишком резкое ослабление Сирии и решил ее спасти. И подчинил слабохарактерного царевича своей властной воле. Очевидно, он начал убеждать Деметрия действовать. По его наущению тот и пошел в сенат. А услыхав отказ, тут же сообщил Полибию, что ничего не получилось. Тогда грек побудил его к дальнейшим действиям. Правда, я, грешным делом, думаю, что Полибием двигало не только желание помочь Сирии. Уж очень его влекли опасные приключения! И как раньше он вдруг пошел в македонский поход, так теперь с упоением стал устраивать этот рискованный до безумия побег. Не могу не напомнить одну яркую деталь — тяжело больной Полибий лежал в доме Сципиона и оттуда ткал интригу, которая должна была разрушить планы римлян в Сирии!

И еще одна черта. Если рабы 20 лет с тоской вспоминали Одиссея и называли его милым, если боевые товарищи не могли говорить о нем без слез, причиной была его исключительная доброжелательность к людям. Полибий и в этом очень напоминал Одиссея. Но он был не просто доброжелателен или добр. Человек бурной энергии, он всегда стремился оказать деятельную помощь. Он считал, что разум велит нам помогать каждому в беде, выдерживать опасности за других и отражать от них нападение сильнейших противников (VI, 6, 8). Во всяком случае, его разум велел ему делать это. Недаром он с таким возмущением говорил об афинянах, которые, взявшись помогать городу Галиарту, спокойно присвоили его земли. Сам Полибий поступал иначе.

Я не буду говорить о неисчислимых услугах, оказанных им Элладе, или о его помощи римлянам. Читатель в свое время познакомится с этими фактами. Впрочем, эти люди были слишком близки его сердцу. Но напомню его поведение с Локрами. Ведь он заехал-то туда, чтобы проверить гипотезы Аристотеля и Тимея. Но как только над городом нависла беда, он буквально ринулся на помощь, поставил всех в Риме на ноги и спас локрийцев. Мне думается, в этом небольшом эпизоде, словно в зеркале, виден весь Полибий. Множество городов чтили его как благодетеля, и на их площадях стояли его статуи.

* * *

Читатель уже, конечно, понял, что Полибий был очень смелый человек. Лишь отчаянный храбрец решился бы перейти через Альпы или скитаться среди воинственных дикарей. Лишь отчаянный храбрец мог поставить на карту только-только установившееся положение в Риме, чтобы организовать побег Деметрия. Недаром Полибий был всегдашним спутником Сципиона. Тут они сошлись! Но Полибий был не только замечательной смелости человеком. У него было необыкновенно мужественное мировоззрение.

Нашими вожатыми в жизни он считал долг и честь. «Мне кажется, человек честный всегда, во всех делах, личных или общественных, ставит долг выше всего» (IV, 30, 4). Даже в политике, которая, по общему мнению его современников-эллинов, была законной ареной обмана и насилия, он требовал строгой порядочности. «В наше время коварство господствует повсюду, и есть люди, полагающие, что оно необходимо в государственной деятельности. Подобный образ действий и на мысль не приходил нашим предкам». Они не только не могли предать друга, но даже считали низостью обмануть врага. Они сражались честно на поле боя, и только такая победа была в их глазах славной. «Напротив, теперь действовать открыто значит показать себя никуда негодным военачальником». Только среди римлян живы еще эти древние принципы поведения, грустно замечает он, во всем остальном мире они умерли (XIII, 3, 1–7).

Напомню один эпизод Союзнической войны. Мессенцы подверглись нападению этолян, просили помощи у Арата, но потом из трусости сами не примкнули к сражающимся. «Признаюсь, и я считаю войну делом страшным, — говорит Полибий, — но нельзя же страшиться войны до такой степени, чтобы во избежание ее идти на всевозможные уступки. Зачем было бы всем нам восхвалять гражданское равенство, право открыто выражать свои мысли, свободу, если бы не было ничего лучше мира? Ведь мы не одобряем фиванцев за поведение их во время войны с персами за то, что они уклонились от борьбы за Элладу и из трусости приняли сторону персов. Не одобряем и Пиндара, который в стихах выражает сочувствие фиванцам за их любовь к миру… Мир справедливый и почетный — прекраснейшее и плодотворнейшее состояние; но нет ничего постыднее мира, купленного ценой позора и жалкой трусости» (IV, 31).

Полководцу он советует никогда зря не рисковать собой, помня, что на нем лежит ответственность за войско. Но если вождь понял, что всякая надежда умерла, он не должен пережить своих воинов — его место рядом с теми, кто пал на поле боя. Чтобы и в этом случае «не склониться перед обстоятельствами и не дозволить себе чего-либо недостойного прежней жизни. Вот что нашли мы нужным сказать людям, направляющим войну, дабы они слепой отвагой не разрушили упований доверившихся им сограждан и в неумеренной привязанности к жизни не покрывали себя в несчастий стыдом и позором» (XI, 2, 9–11).

Но ярче всего душа Полибия видна в одном замечании. Это всего несколько фраз, но они поражают.

Он описывает поведение противников Рима после Персеевой войны. Вели они себя очень по-разному. Было несколько смертельных, непримиримых врагов римлян, которые подняли против них свои народы. После поражения Македонии они покончили с собой. Они удостоились следующей эпитафии от Полибия. «Когда дела приняли оборот, противный их ожиданиям, — пишет он, — …они пошли навстречу судьбе и кончили мужественной смертью. Хвала этим людям за то, что они не изменили себе и не унизились до положения, недостойного их предшествующей жизни». К сожалению, совершенно иначе вели себя другие сообщники македонского царя. Особенно двое — Полиарат и Дейнон. Они бегали, прятались по городам, но все греки спешили изловить и выдать столь опасных и нежелательных гостей. И все-таки «они не находили в себе мужества покориться судьбе и положить конец своему существованию… они продолжали цепляться за жизнь». Это поведение вызывает у Полибия не возмущение, и даже не презрение, а глубокое недоумение. «Всякий с изумлением мог спросить, что побуждало Дейнона так дорожить жизнью и сносить такой позор», — говорит он. Из-за такого малодушия эти люди, по его словам, утратили всякое право на сострадание потомков.

«Зачем я так долго останавливался на Полиарате и Дейноне? Не затем, конечно, чтобы от себя прибавить что-нибудь к их несчастьям — это было бы величайшей низостью, — но с целью… научить других, когда они попадут в подобные обстоятельства, быть и рассудительнее и мудрее».

Что касается его самого и прочих ахейцев, обвиненных в связях с Персеем и вызванных в Рим, хладнокровно объясняет Полибий, то их положение было иным. Их оклеветали. Поэтому им следовало добиваться признания своей невиновности, снять пятно с родного государства, а не бежать из жизни. «Ибо безвременно лишить себя жизни, не сознавая за собой никакой подлости, из боязни… в не меньшей мере служит признаком малодушия, чем неумеренная жажда жизни» (XXX, 6–9).

Может быть, сами по себе эти мысли и не оригинальны для Античности. Но сказано все это так просто, с таким глубоким убеждением, что ясно — сам автор, очутись он на месте Дейнона и Полиарата, не колебался бы ни единой минуты. Он даже не понимает, в чем тут затруднение. И вот это невольно заставляет читателя вздрогнуть. Этих слов и этого урока не забудешь.

* * *

Таков был человек, написавший «Историю».

Теперь перейдем к самой его книге. И прежде всего, какой же период она обнимает? Начинается ли она с глубокой древности или, скажем, со времен Александра? Что это вообще за история — одной какой-нибудь страны, города или отдельных войн? Великий Фукидид, например, написал историю Пелопоннесской войны, Деметрий — Византийский, историю вторжения галлов в Азию, Тимей — историю Сицилии с древнейших времен, Ксенофонт — историю всей Эллады с того места, на котором кончил Фукидид. Какова же тема сочинения Полибия?

Великие 53 года

Мы живем в удивительное время, так начинает свой труд Полибий, и мы стали свидетелями необычайных событий. Весь мир, дотоле разрозненный, вдруг на наших глазах соединился и подпал единой власти римлян. Никогда раньше не было ничего подобного. И прежде существовали великие империи. Но их не сравнить с Римом. Сильна была держава персов, владевшая всей Азией. Но они с позором отступали всякий раз, как пытались вторгнуться в Европу. Македонцы завоевали Балканы и Персию. Но они подчинили лишь малую часть Европы. И, как теперь видно, «о наиболее воинственных народах Западной Европы не имели даже понятия. Между тем римляне покорили своей власти почти весь известный мир, а не какие-нибудь его части, и подняли свое могущество на такую высоту, которая немыслима была для предков и не будет превзойдена потомками» (1, 2, 2–7). И случилось это за 53 года (221–168 гг.). Нет другого такого периода в истории, который вмещал бы столько великих событий, как эти 53 года (III, 1, 10).

Весь этот короткий и столь напряженный отрезок времени Полибий сравнивает с каким-то чудным спектаклем, поставленным великим драматургом — судьбой. В самом деле, все дела мира, великие и малые, словно повиновались властной палочке дирижера. «Достойная удивления черта нашего времени состоит в том, что почти все события мира судьба насильственно направила в одну сторону и подчинила одной цели» (I, 4, 1). Так что вся драма развертывалась стремительно, по единому четкому плану. Кажется, что всякая самая мелкая деталь продумана и стоит на своем месте. «Антиохова война зарождается из Филипповой, Филиппова из Ганнибаловой, Ганнибалова из Сицилийской[43]… Промежуточные события при всей их многочисленности и разнообразии все в совокупности ведут к одной цели» (III, 32, 7). Цель же эта — объединение человечества под властью римлян — есть самое прекрасное, самое благое деяние судьбы (I, 4, 4)[44]. Этому-то великому 53-летию посвящает свой рассказ Полибий. Цель его книги не просто описать события, но выяснить, «каким образом и почему все известные части земли подпали под власть римлян» (III, 1, 4). А также проследить, как конкретно это осуществилось: «Нам подобает представить читателям в едином обозрении пути, какими судьба осуществила великое дело» (I, 4,1).

Для этой грандиозной задачи, говорит Полибий, совершенно не годятся доселе существовавшие модели исторических сочинений, т. е. истории отдельных стран, войн или правителей. Нужна совершенно новая история, именно история всемирная. «Мы вознамерились написать историю не отдельного какого-нибудь народа, например, эллинов или персов, как писали предшественники наши, но обнять в повествовании события всех известных частей земли» (II, 37, 4).

Но почему же не годятся все прежние способы изложения?

Дело в том, говорит Полибий, что «невозможно понять общего хода событий из отдельных историй». Мы, скажем, можем узнать, как римляне завоевали Сицилию или Испанию, но никогда не поймем, как они завоевали мир. Да и сами эти войны сразу утрачивают всю свою значительность. Мы думаем, что это просто покорение той или иной страны и не видим, что каждая из них для римлян шаг к мировому господству, звено в единой цепи (VIII, 4, 2–6). Как из описания отдельных городов, говорит Полибий, не составить картины земли в целом, так из отдельных историй не поймешь плана истории. Или еще неожиданнее, красивее и возвышеннее: он сравнивает отдельные истории с разбросанными частями некогда живого и прекрасного существа. Но тщетно, глядя на эти останки, люди пытаются себе представить это существо. «Если бы вдруг сложить эти члены воедино и, восстановивши целое существо с присущей ему при жизни формой и прелестью, показать снова тем же самым людям, то, я думаю, все они вскоре убедились бы, что раньше были слишком далеки от истины и находились как бы во власти сновидения» (I, 4, 7–8).

Кроме того, всеобщей истории требуют особенности времени. «Раньше события на земле совершались как бы разрозненно, ибо каждое из них имело свое особенное место, особые цели и конец». Действительно, историку, описывавшему Афины времен Перикла, не было ни малейшей нужды привлекать к своему рассказу события Рима. Точно так же писателю, повествующему об изгнании римских царей, можно было и не говорить о войнах в Сирии. Эти государства не были связаны между собой, даже мало знали друг о друге. Сейчас же «история становится как бы одним целым, события Италии и Африки переплетаются с азиатскими и эллинскими и все сводится к одному концу». Причем соединяться мир начал как раз в начале великого 53-летия. Именно с момента этого соединения Полибий и начинает историю (I, 3, 3–5). Вот почему всякое разделение событий было бы насилием, произволом; историк, так сказать, резал бы по живому.

Уже из этих слов нам ясно, что перед нами совершенно новый взгляд и совершенно новый подход. Ничего подобного со времен Геродота не было. Никто не ставил перед собой столь великие задачи. У Полибия не было предшественников. «Никто на нашей памяти не брался за составление всеобщей истории… Многие историки описали отдельные войны… но… никто даже не пытался исследовать, когда и каким образом началось объединение и устроение всего мира, а равно и какими путями осуществилось это дело» (I, 4, 2–3). Очевидно, многих читателей рассказ Полибия ставил в тупик, и они засыпали автора недоуменными вопросами. Поэтому историку приходится несколько раз на протяжении своего повествования останавливаться и снова и снова объяснять все с самого начала.

Полибий начинает свой рассказ со 140-й Олимпиады (220–117 гг.)[45]. Выбрана она по следующим причинам. Во-первых, именно тогда «впервые переплелись между собой судьбы Эллады, Италии и Африки». Как помнит читатель, роковой точкой, в которой линии судеб перекрестились, был тот момент, когда Филипп принял решение вмешаться в войну Рима с Карфагеном (V, 101, 4; IV, 28, 3–5). Во-вторых, в эту Олимпиаду в важнейших странах мира пришли к власти новые монархи: в Македонии — Филипп, в государстве Селевкидов — Антиох III, в Египте — Птолемей IV Филопатер. А им суждено было сыграть главную роль в последующих событиях. Наконец, именно в 140-ю Олимпиаду началась война римлян с Ганнибалом, а она и определила все дальнейшие события.

Великое 53-летие завершалось Третьей Македонской войной. Казалось бы, Полибий должен был кончить свою книгу падением Македонского царства, т. е. 168 г. Но он считал, что тогда рассказ его будет неполон. Дело в том, что «суждения, построенные только на исходе сражений… не безошибочны». Слишком многие завоеватели после великих побед управляли столь неумело, что навлекли на себя тяжкие беды. «Поэтому нам следует дополнить описание всех этих событий изображением последующего поведения победителей и того, как они пользовались своей властью над миром». Вот почему он решил описать несколько дальнейших лет: это должно было показать, что римляне сумели не только покорить другие народы, но и прекрасно управляли ими (III, 4, 7–8). Роковые события 146 г. показались ему логическим концом, достойным завершением книги. Все эти 22 года он вел подробные дневниковые записи, которые потом включил в свою «Историю». Таким образом, Полибий выполнял гигантскую работу — он собирал материал о прошлом, компоновал, беседовал с очевидцами, отыскивал документы и одновременно описывал события, совершавшиеся на его глазах{50}.

Метод исторического описания, принятый Полибием, также был необычен и смущал читателей. Метод этот — синхронность событий. Сам он говорит об этом так: «Начавши описывать осаду Карфагена, мы обрываем писание и покинувши его на середине, переходим к событиям в Элладе, оттуда к Македонии, Сирии и некоторым другим странам… Мы… разделили одну от другой важнейшие страны мира с происходящими в них событиями и потом, следуя принятому порядку, переходим от одной страны к другой, каждый раз в одной и той же последовательности, год за годом излагая одновременные события каждой страны отдельно» (XXXIX, 1, 1–2; 2, 5).

Начертав перед читателем грандиозный план своего сочинения, Полибий говорит: «Требуется особая милость судьбы для того, чтобы за время нашей жизни осуществить его до конца» (III, 5, 7). Эту милость судьба ему оказала. Он кончил свою «Историю», чего не дано было ни Геродоту, ни Фукидиду. И не только закончил, но и полностью ее отредактировал. Зато судьба оказалась немилостивой к нам. Из всех книг Полибия целиком сохранились только первые пять; остальные дошли во фрагментах. Иногда это большие и связные отрывки. Но часто перед нами крохотные кусочки без начала и конца. И что еще хуже — это не точная цитата из Полибия, а исковерканный, искалеченный, безбожно сокращенный, иногда, наоборот, неудачно дополненный текст. Из последних книг не сохранилось почти ничего. Сороковая книга пропала вовсе.

* * *

Итак, великое 53-летие Полибий сравнивает с драмой, драмой величественной и страшной, правда, со счастливым концом. Подмостками ее был весь обитаемый мир. При этом только выбранный им метод позволяет насладиться этим изумительным зрелищем. Словно с птичьего полета, «можно окинуть единым взором деяния всего мира» (XIV, 1a, 1). «Неужели кто-либо может быть увлечен другим зрелищем!» — восклицает он с восторгом (I, 1, 6; ср.: XV, 9, 2–4). Сам он совершенно очарован и захвачен им.

Полибий задумал описать не только все акты этой пьесы и всех действующих лиц, но и понять общий замысел драматурга. Но кто же были актеры трагедии? И кто режиссер — кто эта судьба, начертавшая великий план? И почему мир подпал под власть римлян? Все эти вопросы мы попытаемся постепенно исследовать в ходе нашего рассказа.

Действующие лица великой драмы

Народы

Кто же герои повествования Полибия? Прежде всего это народы. Народы и племена у него — это как бы живые существа с ярким характером и стремлениями. Дерзкие и наглые этоляне, осторожные и степенные ахейцы — все это настоящие народные личности. Они совершают преступления или творят добрые дела. Полибий прямо говорит об этом. Как в жизни, говорит он, мы стараемся оценить отдельных людей и их характер, так же в истории надлежит оценивать государства и народы (VI, 1, 5–6). Определяя свой план и задачи своего сочинения, он пишет: «Нам… следует изложить стремления и наклонности, преобладающие и господствующие у отдельных народов в частной жизни и делах общегосударственных» (III, 4, 6). Говоря о акарнянах, он замечает, что они, как всякий честный человек, ставят долг превыше всего (IV, 30, 4). «Отмечая в нашем сочинении похвалой отдельных доблестных людей, мы обязаны таким же образом чествовать доброй памятью целые государства, если обыкновенно они действуют честно» (XVI, 22а, 6).

При этом, как неоднократно подчеркивает Полибий, мораль для отдельных людей и государств одинакова (например, XXXI, 25).

Понять народный характер может только история. В жизни народы, как и люди, носят разные личины, и нелегко проникнуть в их истинную сущность. Но «деяния прошлого, проверенные самым ходом событий, показывают подлинные мысли и чувства каждого народа» (III, 31, 8–10).

Чем же определяется характер народов? У отдельного человека характер складывается из природных задатков, воспитания и обстоятельств. Подобно этому дело обстоит и у народов. Роль природных задатков играют географические данные. «Природные свойства всех народов неизменно складываются в зависимости от климата. По этой, а не по какой-нибудь другой причине народы представляют столь резкие отличия в характере, строении тела и в цвете кожи, а также в большинстве занятий» (IV, 21, 1–3).

Но нельзя все сводить к климату. Огромную роль играет воспитание. Весь характер лакедемонян сложился под влиянием воспитания Ликурга. А вот и еще более разительный пример. Аркадцы живут в местности с необузданно-суровой природой. Их характер должен был быть грубым, диким и жестоким. Однако мудрые законодатели подумали об этом. Они ввели обучение музыке с самого раннего детства. Музыка смягчила нрав аркадцев. Они стали ласковыми, приветливыми и гостеприимными. Такова благотворная роль воспитания (IV, 20–21, 1–7).

И конечно, важен государственный строй, хороший он или дурной. Он-то и лепит окончательно характер народа. Но что значит хороший строй? Какой тут критерий? Порядок, свобода, успех в делах или народное преуспеяние и богатство? Ответ Полибия для современного человека неожиданный. Нравственные качества граждан. Например, он рассуждает о государствах критян и спартанцев. Многие историки и философы видели между ними большое сходство и считали оба строя достойными восхищения. Полибий решительно возражает. Общего тут мало, говорит он. Критский строй совершенно не заслуживает восхищения. Какими должны быть законы хорошего государства? Они должны воспитывать у граждан гуманность, умеренность и справедливость. «Если у какого-нибудь народа мы наблюдаем добрые обычаи и законы, мы смело можем утверждать, что хорошими здесь окажутся и люди, и общественное устройство их. Точно так же, если мы видим, что в частной жизни люди корыстны, а в государственных делах — несправедливы, можно с большой вероятностью предположить, что и законы их, и нравы частных лиц, и весь государственный строй негодны» (VI, 47, 2–5). Между тем всем эллинам известно, что нет народа более коварного и несправедливого, чем критяне. «Вот почему… мы не уподобим государство критян лакедемонскому и вообще не считаем его достойным похвалы или подражания» (VI, 47, 5).

Интересно, что Полибий отказывается даже обсуждать идеальное государство Платона, первую социалистическую утопию. Обыкновенно историки и философы сравнивали это государство со спартанским или афинским и доказывали его преимущества. Но Полибий не одобряет подобного сравнения. Это все равно, пишет он, как если бы обсуждали различных людей и вдруг кто-то поставил рядом с живыми людьми мертвую статую. «Такое сравнение неодушевленного предмета с одушевленными, наверно, показалось бы зрителю неправильным». Надо узнать жителей, узнать нравы, понять, как ведут они себя в счастье и несчастье, и только тогда высказывать свое мнение. «Как не допускаем мы к состязаниям тех… борцов, которые… не приготовили себя телесными упражнениями, так точно не следует допускать и государство Платона к участию в споре за первенство до тех пор, пока пригодность его не будет испытана на деле» (VI, 47, 7–10).

Главный герой

Но если актеры великой драмы, поставленной судьбою, — народы, кто же главный герой всей трагедии? В этом нет никаких сомнений. Цель и финал драмы — объединение мира (I, 4, 4). Совершили это римляне. И Полибий прямо говорит, что считает римлян главным героем своей книги (XXXII, 8, 8). И сразу встает вопрос: к власти над миром стремились многие государства — богатейший город мира Карфаген, Македония, покорившая некогда весь Восток, колоссальнал держава Селевкидов. Так почему же не им, а этим, недавно еще никому не ведомым западным варварам дано было осуществить великое дело?

К решению этого вопроса Полибий приступает очень необычно. Он коротко рассказывает о Первой Пунической войне, потом уже подробно о вторжении Ганнибала в Италию. Поражение следовало за поражением, и вот наконец страшные Канны. Римляне разбиты были наголову, 80-тысячное войско уничтожено. Италия дрогнула и почти вся перешла к врагу, «совершенно разочаровавшись в том, что римляне смогут восстановить свое положение». Римляне остались совершенно одни. С часу на час ожидали Ганнибала в самом Риме. В эту злую минуту Полибий оставляет римлян и оставляет надолго (III). Только в VI книге мы возвращаемся в Италию. И Полибий начинает свое повествование так. Когда мы хотим понять характер человека, взвесить, чего он стоит на деле, мы не станем смотреть, каков он в повседневной благополучной жизни. Пробным камнем для него будет страшная беда, роковой поворот событий. «Ведь мы убеждены, что совершенство отдельного человека удостоверяется единственно уменьем его сохранять самообладание и благородство души среди всесокрушающих превратностей судьбы: так же точно следует оценивать и государства» (VI, 1, 5–6).

Если бы тогда разбитые, истекающие кровью римляне смирились перед неизбежным и склонились перед Ганнибалом, как сделало бы большинство других народов, они не выдержали бы испытания и не были бы достойны всемирного владычества. Но они этого не сделали. И когда победитель отправил посла, чтобы продиктовать им мир, римляне даже не выслушали его. Они гордо заявили, что по-прежнему считают себя в состоянии войны с Карфагеном. «Невзирая на понесенные в битвах тяжкие поражения, на потерю чуть не всех союзников, на то, что с минуты на минуту опасность угрожала самому существованию города, невзирая на это, сенаторы… не забыли веления долга… И Ганнибал не столько радовался победе, сколько изумлялся и унывал при виде несокрушимого мужества, какое эти люди проявили в принятом решении» (VI, 58, 7–13). Они выносили голод, пожары, опустошение полей, разорение Италии и непрерывные мучительные боевые тревоги без отдыха, без надежд год за годом в течение 16 лет. Вообще «римляне, как государство, так и отдельные граждане, бывают наиболее страшными тогда, когда им угрожает опасность» (III, 75, 8). Искус был выдержан. Ганнибал потерпел поражение.

Что же дало им силу вынести все, победить Ганнибала, а потом покорить мир? Их государственный строй, утверждает Полибий, строй совершенно необычный (VI, 1). Каков же этот удивительный строй? Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно рассмотреть учение Полибия о государственных формах.

Каждое общество Полибий уподобляет живому существу. И оно последовательно проходит три стадии развития. «Как всякое тело, всякое государство… согласно природе проходит состояние возрастания, потом расцвета и, наконец, упадка». Например, во время столкновения с Карфагеном Рим только-только достиг расцвета, а Карфаген уже отцветал (VI, 51, 4–5; 56, 2). В описании существующих государственных форм Полибий не считает себя оригинальным. По его словам, он взял эту схему у Платона и других философов[46], и только придал ей большую четкость и ясность, чуждые философскому уму.

Он пишет, что существуют три правильных государственных строя: монархия — власть одного человека; аристократия — власть меньшинства и демократия — власть всего народа. Однако не всякое единовластие можно назвать монархией, но только такое общество, где власть царя законна и большинство добровольно подчиняется царю. Точно так же не всякое правление меньшинства есть аристократия, это название следует дать только правлению людей, которых выбрал сам народ. Поэтому власть любого избранного совета, или, говоря современным языком, парламента, согласно Полибию, аристократия. И наконец, отнюдь не всякая власть большинства заслуживает имени демократии. «Нельзя назвать демократией государство, в котором вся народная масса имеет власть делать все, что бы ни пожелала и ни вздумала. Напротив, демократией должно почитать такое государство, в котором исконным обычаем установлено почитать богов, заботиться о родителях, почитать старших, повиноваться законам, если при этом решающая сила принадлежит постановлениям большинства». Я думаю, это определение неожиданно для современного читателя и не укладывается у нас в голове. Между тем оно внутренне обосновано. Монархия требует высоких моральных качеств от одного человека, аристократия — от избранных. Но в демократии все граждане должны быть преданы общему делу. Я напомню, что Монтескьё считает основой монархии честь, а демократии — добродетель. Но добродетель как раз и держится на религии и чувстве долга, которое, как мы увидим, тесно связано с почитанием родителей.

Кроме этих трех правильных форм существуют еще три неправильные, внешне на них очень похожие, но являющиеся как бы их уродливыми двойниками. У монархии — это тирания, власть узурпатора, который не имеет опоры в обществе, а потому прибегает к террору и насилию. У аристократии — олигархия, правление группы людей, захватившей власть и являющейся как бы коллективным тираном. Наконец, у демократии — это охлократия, господство толпы, необузданной, капризной, попирающей собственные законы. Эти шесть форм образуют вечный круговорот.

Сначала люди живут в первобытном стаде. Среди них выделяются, конечно, какие-то вожаки, как мы видим у животных. Ими становятся самые сильные, победившие всех соперников. Но потом рождаются «понятия красоты и правды», а вслед за ними «понятие долга, его силы и значения, что и составляет начало и конец справедливости». Понятия эти возникают следующим образом. Первоначально у людей, как и у животных, дети, становясь взрослыми, покидали родителей. Некоторые даже платили за заботы черной неблагодарностью. Но постепенно у людей сложилось убеждение, что дети должны заботиться о немощных родителях. Так возникает первичное понятие долга. Действительно, каждое животное заботится о детенышах. Это врожденное чувство. Но забота о дряхлых родителях не связана с инстинктом и свойственна только человеку. Впоследствии эти чувства были перенесены на друзей, возникло представление, что человек должен защищать друга и быть благодарным за сделанное добро. Люди, выдерживавшие опасности ради других, почитались, трусливых и неблагодарных презирали. Родилось понятие о добре и зле и о справедливости. От вождя уже требовали, чтобы он воздавал каждому по заслугам. Так возникла монархия.

Первые цари были, очевидно, такими, какими рисует их Гомер — храбрейшие в битве, мудрейшие в совете. Они все умели делать и не гнушались никакой работой. «По образу жизни цари походили на прочих людей и всегда поддерживали общение с народом». Но поколения сменялись. Дети и внуки этих энергичных и умных людей зачастую бывали глупы и вялы. Но они родились царями и смотрели на страну как на наследственное имение, а на себя самих как на людей особых. Они стали окружать себя роскошью, стали считать, что им все позволено, а потому обижали и оскорбляли подчиненных. Теперь они вызывали у подданных ненависть, и, значит, монархия превратилась в тиранию.

Самые благородные, гордые и отважные люди не могут мириться с таким положением. Они свергают тирана, и народ передает им власть. Так устанавливается аристократия. Но вскоре власть правителей начинает передаваться по наследству. И они превращаются в замкнутое сословие. Тогда с аристократией происходит то же, что и с монархией. Внуки и правнуки освободителей теперь утопают в роскоши, предаются порокам, угнетают и оскорбляют народ. Он платит им ненавистью, и аристократия становится олигархией.

Теперь «единственная не обманувшая надежда граждан, это — на самих себя; к ней-то они и обращаются, изменяя олигархию на демократию». Однако и этот строй не вечен. Он даже еще быстрее отцветает, чем все остальные. Как мы видели, он зиждется на добродетели, а сохранять добродетель, да еще столь большой группе людей, сложнее всего. Опять-таки при смене поколений нравственные устои ослабевают. Граждане охладевают к общественным делам. Каждый думает только о личной выгоде. Люди выдающиеся начинают стремиться не к общему благу, а к власти. Они льстят народу и подкупают его подачками. Народ в результате становится жадным, живет за счет благодетеля, привыкает к безделью и превращается в паразита. Постепенно демократия вырождается в охлократию. Начинаются смуты, переделы земли, наконец, революции и «всеобщее одичание». Граждане теперь тоскуют о сильной власти и, в конце концов, устанавливается монархия. Круг замкнулся. Все начинается сначала (VI, 3–9).

Таким образом, каждая форма очень недолговечна и неустойчива. «Как для железа ржавчина, а для дерева черви… составляют язву… от которой эти предметы погибают сами собой, хотя бы извне и не подвергались никакому повреждению, точно так же каждому государственному устройству присуще от природы и сопутствует то или иное извращение: монархии деспотизм, аристократии олигархия, а демократии необузданное господство силы» (VI, 10, 3–4).

Все эллинские государства представляют собой такие простые формы. Поэтому они обречены на вечный круговорот. Они рождаются и отцветают необычайно быстро. Они очень просты для описания и для понимания. Нетрудно предсказать дальнейшую судьбу этих однодневок[47]. Не то Рим. Это государство необычайно сложно, его трудно понять, трудно описать, и требуется необыкновенная тщательность исследования и прекрасное знание всех римских институтов и обычаев. Ни одному эллину это доселе не удавалось (VI, 3, 1–4).

Ясно, что Рим не монархия, но он и не аристократия и не демократия. И тут Полибий приходит к замечательному выводу: римская республика представляла собой равномерное смешение трех элементов: монархии, аристократии и демократии, «причем все было распределено между отдельными властями и при помощи них устроено столь равномерно и правильно, что никто даже из местных жителей не мог бы решить, назвать ли аристократией все управление в совокупности, или демократией, или монархией» (VI, 11, 11). Монархический элемент выражен властью ежегодно переизбираемых консулов, аристократический — властью сената, высшего совета республики, демократический — народного собрания. Власти не только равномерно распределены, они искусно ограничивают друг друга, не давая ни одной чрезмерно возвыситься, а значит, и выродиться и принять извращенную форму (VI, 11, 11–18). Однако нельзя думать, что римляне сознательно смешали правильные элементы, чтобы создать свой строй. Так поступил, по мнению Полибия, спартанский законодатель Ликург, желая сделать свое государство устойчивым. Римляне же достигли той же цели «не путем рассуждений, но многочисленными войнами и трудами» (VI, 10, 3). Их государство с самого начала сложилось, а потом развивалось естественным путем (VI, 4, 13).

Полибий сравнивает Римскую республику со знаменитейшими государствами Эллады, которыми восхищались все историки и философы. И решительно отдает пальму первенства римлянам. Их государство «наилучшее в наше время» (VI, 4, 13). Но он далек от того, чтобы назвать его идеальным строем. Идеального в реальной жизни нет ничего. Равным образом, он считает республику более устойчивой, чем греческие государства, но отнюдь не вечной. Она смертна, как и всякая государственная форма. Есть среди государств недолговечные, как афинское, и долговечные, как римское, но рано или поздно их ждет упадок и гибель. Но время это пока далеко{51}.

Однако, как мы уже говорили, для Полибия строй это не просто конституция. Это обычаи, законы, нравственные качества граждан, словом, весь внутренний облик, душа народа. Поэтому историк исследует древнейшую историю Рима, становление республики, римское военное дело, религию и некоторые исконные обычаи римлян. И приходит к выводу, что римляне нравственнее, чем другие народы. Если у прочих народов редки честные люди, у римлян, наоборот, очень редки обманы и хищения (VI, 56, 15). Все римские обычаи, при всей их пестроте и многообразии, имеют один смысл и одну цель — вдохнуть в юношей такую силу духа, чтобы они могли «вынести любые страдания ради блага родины в надежде завоевать славу, ожидающую смелых». Они готовы пойти на все, готовы отказаться от счастья, от самой жизни ради республики. «Такое страстное состязание в благородных подвигах воспитывают у римских юношей их обычаи» (VI, 55; 54, 3–6).

Тут возникает очень интересный вопрос: а знали ли сами римляне о своей великой миссии? Действительно ли они так настойчиво, терпеливо и упорно шли к раз поставленной цели, покорению мира? Или все произошло случайно, и они просто плыли по течению? Так считало большинство современников Полибия и многие ученые наших дней. Как же отвечает на этот вопрос Полибий? Он решительно утверждает, что знали и неуклонно шли к одной цели. «Римляне не случайно и бессознательно, как думают некоторые эллины, но с верным расчетом… не только возымели смелую мысль о подчинении и покорении мира, но и осуществили ее. Доказать это мы поставили целью с самого начала» (I, 63, 9). В другом месте: «Покорение мира своей власти римляне задумали и осуществили» (I, 3, 10). Когда этот план возник? Полибий точно не говорит. Но, по крайней мере, с Ганнибаловой войны эта цель светила им всегда. «Победивши карфагенян… римляне считали, что ими совершено самое главное для завоевания целого мира» (I, 3, 6). И как судьба неуклонно вела мир к одной цели, так и римляне неуклонно шли к этой же одной цели.

Здесь я хочу отметить одну любопытнейшую черту, один прием, с помощью которого Полибий рисует своего главного героя. Римский народ не монолитное целое, он состоял из людей с разным характером и стремлениями. И сенат не одна личность, там было множество политиков, партий и группировок. Вот почему современные историки начинают обыкновенно свой рассказ о Риме с расстановки сил в сенате. Из борьбы партий, из компромисса между ними, говорят они, и рождалась римская история. XIX в. представлял эти партии как некие течения с великой программой: одни хотели демократии, другие аристократии, одни мечтали о власти над ойкуменой, другие хотели довольствоваться Италией. Но XX в. заставил партии измельчать. Это уже даже не идейные группировки, а фракции Эмилиев, Клавдиев и пр. Римская история в основном сводится к возне и грызне между ними. Личные амбиции, клановая принадлежность, родственные связи — вот что определяло политику этих лилипутских партий.

Но Полибий не пишет об этом ни слова. Это так странно, что Вольбанк даже замечает, что римская политика дана у него схематично, ибо он не описывает внутренних споров и конфликтов{52}. В чем тут дело? Неужели Полибий совсем не знал об этих конфликтах? Разумеется, знал. Притом лучше любого современного ученого. Ведь он жил в Риме, да еще в доме Сципиона. Знатные люди, еще разгоряченные после долгих споров в сенате, приходили туда и с жаром обсуждали дебаты и выступления. Полибий всегда был в курсе событий. С другой стороны, он сам был политик и вырос среди политиков. Он видел всю закулисную игру Ахейского союза. Мог ли он так слепо заблуждаться относительно сената?!

Значит, он молчит об этом сознательно и намеренно. Он часто подчеркивает, что пишет всемирную историю и должен взглянуть на мир с птичьего полета, отрешась от множества мелких деталей. В его истории действуют народы. И он хочет дать портрет великого народа, который совершил объединение человечества. Конечно, были люди, которые хотели остановиться на полдороге, возможно, были даже такие, которые готовы были примириться с Ганнибалом. Но не они определяли лицо Рима. И портрет этот становится еще ярче, ибо представляет яркий контраст с окружающими греками. Ведь у греков Полибий старательно выписывает все самые мелкие партии. И вот в сенат чуть ли не ежедневно являются послы от всех мелких городков и городишек, от каждой партии и подпартии. И вся эта шумная, многоголосая, суетящаяся толпа людей, из которых никто толком не знает, чего же он хочет, противостоит единому молчаливому и сдержанному римскому народу, который прекрасно знает, чего хочет, и неуклонно идет к намеченной цели.

Полибий хочет дать историю глубинных процессов, подобных рождению новых континентов на дне океанов. А вся эта мышиная возня, которая есть всегда и везде, всего лишь рябь на воде. Не может она объяснить ни победы Рима, ни вообще этого народа.

Люди

Мы видели, что на подмостках истории действующими лицами являются народы. Но какова же в таком случае роль отдельных людей? Что значат эти существа, когда рушатся великие царства и гибнут целые народы? Стоит ли вообще говорить об этих ничтожных былинках?

Европейская наука в общем и целом ответила на этот вопрос отрицательно. Она всегда ставила во главу угла общие законы развития, социальные отношения, производительные силы и пр. Солидному ученому даже неприлично казалось говорить об отдельных людях. И чем серьезнее, чем научнее историческое исследование, тем меньше в нем уделяется места личностям. Портреты, которые иногда рисуют европейские историки, это не более чем яркие заставки, украшения текста, подобные картинкам, изображающим остатки колонны или фронтона, которые вклеивают в книгу. Шпенглер как будто даже видит в этом один из признаков фаустовского духа и его отличие от духа аполлоновского.

Как же смотрел на роль людей Полибий? «Такова, кажется, сила существа человеческого, что бывает достаточно одного добродетельного или одного порочного, для того чтобы низвести величайшие блага или накликать величайшие беды не только на войска и города, но и на союзы городов, на обширнейшие части мира», — говорит он (XXXII, 19, 2). Эту мысль он повторяет часто и настойчиво. Так, он повествует о том, как разбиты были карфагеняне в Первую Пуническую войну. Уже казалось, что государство их погибло. Но они отыскали прекрасного полководца, спартанского наемника Ксантиппа. И он добился решительной победы. Рассказав эту историю, Полибий добавляет: «Один человек и один совет его сокрушили полчища, которые казались испытанными и неодолимыми, превознесли государство, которое видимо повергнуто было во прах» (I, 35, 5–6). «Дарование одного человека способно сделать больше, чем огромное множество рук… Такова чудесная сила одного человека, одного дарования», — в восторге восклицает Полибий в другом месте. Эти последние слова сказаны об Архимеде. Он говорит о том, что враги могли бы легко взять Сиракузы сразу, «если бы кто изъял из среды сиракузян одного старца» (VIII, 9, 3–8).

И если один человек мог отстоять силой своего гения город от целого вооруженного войска, если он мог совсем один разбить мощный флот и одним движением спустить на воду огромный корабль, то можно ли удивляться, что один полководец или один государственный человек может повернуть историю? Поэтому если причины победы римлян над карфагенянами Полибий видит в римском строе и характере, то причина всех успехов карфагенян — в самом Ганнибале. «Единственным виновником, душой всего, что претерпевали и испытали обе стороны, римляне и карфагеняне, я почитаю Ганнибала… Столь велика и изумительна сила одного человека, одного ума» (IX, 22,1–6).

И важнее, прекраснее и поучительнее кажется ему рассказ о человеке, чем о бездушных социальных законах или экономике. «Странно видеть, — говорит он, — как историки широко распространяются об основании городов, о том, когда, каким образом и кем города были заложены, каковы были расположение их и условия существования, и в то же время обходят молчанием воспитание и наклонности государственных правителей, между тем как изучение этого предмета гораздо плодотворнее. Ибо насколько проще для нас соревновать и подражать людям, как существам одушевленным, нежели неодушевленным предметам, настолько же повесть о людях поучительнее для читателя» (X, 21,2–5).

Вот почему рассказ о людях занимает столь большое место в его сочинении.

Полибий создал целую галерею портретов своих современников. И мало найдется галерей, которые могли бы соперничать с этой. Бывает иной раз, что, войдя в залу какого-нибудь музея, видишь посреди других полотен портрет Веласкеса или Леонардо и, встретившись с ним глазами, невольно вздрагиваешь. Ибо кажется, что это совершенно живое лицо, вставленное в старинную раму, рядом же висят красиво раскрашенные плоские картинки. Такое же чувство охватывает, когда читаешь Полибия. Все эти люди — царь Филипп, его сыновья, этолийские удальцы, Тит и Сципион — обрисованы так живо и выпукло, что нам кажется, что мы жили рядом с ними много лет. На наших глазах проходит блестящая юность Филиппа, мы видим, как в душе его появляются первые ростки зла, как постепенно разрастаются они и душат все добрые начала, как царь превращается в кровавого деспота. Сципиона Младшего мы встречаем впервые нежным застенчивым мальчиком, который влюбленными глазами смотрит на Полибия. Нелегко узнать этого мальчика в суровом и властном полководце, который является на последних страницах.

Существует мнение, что Античность воспринимала характер как нечто статичное, раз навсегда данное, и никогда не изображала его в изменении и развитии. Я не буду входить в обсуждение того, верно это или неверно[48]. Но уже у Полибия все совершенно иначе. Приведенные два примера ясно показывают это. Человек меняется часто, говорит Полибий, меняют его обстоятельства — несчастья, а еще больше счастье. Но кроме того, люди противоречивы сами по себе. В сердце их заложено одновременно стремление и к добру, и ко злу (XVI, 25, 1–7; ср.: I, 14, 7). Эта-то широта души человеческой, эта, говоря словами Достоевского, способность разом созерцать обе бездны, интересовала Полибия чрезвычайно. Он всегда с особым вниманием останавливается на двойственности, противоречивости натуры своих героев. Например, знаменитый тиран Агафокл был настоящим извергом, пока шел к власти, а достигнув ее, сделался добрым, даже кротким человеком. А «спартанец Клеомен разве не был и прекрасным царем, и жесточайшим тираном, и, наконец, обходительнейшим человеком в частной жизни? Хотя и невероятно, чтобы в одном человеке соединились столь противоречивые свойства» (IX, 23, 1–4). Поэтому одного и того же человека приходится то хвалить, то осуждать (XVI, 25, 1–7; ср.: 14, 7).

Или Филипп — самый удивительный и противоречивый образ. Мы помним, что и в самом падении он сохранил привлекательность и обаяние. «Ни один из прежних царей не обладал в такой мере, как Филипп, ни достоинствами, ни пороками» (XVIII, 26, 7–8). А после Киноскефал с ним вновь произошла метаморфоза. «Особенно поразительна эта двойственность характера в Филиппе… Если мы представили первоначальное расположение Филиппа к добру, потом извращение его», то теперь «удары судьбы сделали его другим человеком» (XVIII, 33).

Вот почему, наверно, только Полибий смог проникнуть в тайну загадочного характера Арата, которого толком не понимали ни античные авторы, ни современные ученые. Английский историк Тарн замечает, что в этом странном человеке чередовались черты героизма с нервозной слабостью{53}. Даже Плутарх удивляется, что стратег Ахейского союза то проявляет чудеса храбрости, то вдруг теряется, как ребенок. И он просто отбрасывает как подлую выдумку рассказы о малодушии Арата. Иначе поступает Полибий. Не только телесные, но и душевные способности людей распределены крайне неравномерно, замечает он. Один и тот же человек подчас оказывается очень способен к одному и совершенно не годен к другому. Мало того, иногда в одном и том же деле он показывает себя то чрезвычайно мудрым, то совершенно бестолковым, то отважным, то трусом. С Аратом же все было даже проще. Существуют разные виды храбрости. Один храбр на поле боя, но робок в гражданской жизни, другой смел только на охоте, но не годен в строю. Арат был смел в политической жизни, в интригах, но слаб и беспомощен на поле боя (IV, 8).

Как и его любимец Гомер, Полибий никогда не рисует людей лишь черной или белой краской. Нет у него ни исчадий ада, ни лучезарных ангелов. Наиболее симпатичны ему, безусловно, Арат и оба Сципиона[49]. Но хитрый, скрытный и коварный сикионец весьма мало похож на ангела, а оба римлянина очень далеки от шаблонного образа героя. Так же и с людьми дурными. Один из самых страшных преступников, конечно, царь Филипп. А мы видели, что автор любуется им не меньше, чем Шекспир своим Ричардом или Эдмундом.

Любопытно сравнить два портрета Ганнибала, один нарисован Полибием, а другой знаменитым Ливием, по всеобщему признанию великим художником.

Ливий: «Никогда еще душа одного и того же человека не была так равномерно приспособлена к обеим столь разнородным обязанностям — повелеванию и повиновению… Не было такого труда, от которого он уставал телом или падал духом. И зной, и мороз он переносил с равным терпением; ел и пил ровно столько, сколько требовала природа, а не ради удовольствия; выбирал время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь — покою уделял лишь те часы, которые у него оставались свободными от трудов; при том он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть; часто видели, как он, завернувшись в военный плащ, спит на голой земле среди караульных и часовых. Одеждой он ничуть не отличался от ровесников; только по вооружению да по коню его можно было узнать… Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое пунийское вероломство[50]. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь» (XXI, 4, 3–9).

Полибий: «По самому ходу событий мы вынуждены остановиться на Ганнибале, а потому, мне кажется, уместно будет выяснить здесь некоторые черты его характера наиболее спорные. Одни считают его чрезмерно жестоким, другие корыстолюбивым». Тут Полибий рассуждает о том, как сложно иной раз разгадать истинный характер вождя. Многие из них рабы обстоятельств; на других сильно влияют окружающие люди. «Нечто подобное, как мне кажется, было и с Ганнибалом… он испытывал чрезвычайные и многообразные превратности судьбы, а ближайшие друзья его не походили друг на друга; поэтому очень трудно заключить о характере Ганнибала из его поведения в Италии… Мнение наше может быть подтверждено одним… Ганнибал задумал совершить военный поход из Иберии в Италию… самый поход казался почти невыполнимым… Предстоящие трудности много раз обсуждались тогда в совете, и вот один из друзей Ганнибала по прозвищу Единоборец заявил… что есть одно только средство пройти в Италию… Необходимо научить воинов питаться человеческим мясом… Ганнибал признал пригодность этого смелого предложения, но так и не смог сам последовать этому совету и не смог уговорить друзей. Говорят, по мысли этого человека совершены были и те жестокости в Италии, в которых обвиняют Ганнибала… Ганнибал действительно был, видимо, чрезмерно корыстолюбив и был в дружбе с корыстолюбивым Магоном… Сведения эти я получил от самих карфагенян… С большими еще подробностями я слышал это от Масиниссы[51], который много рассказывал мне о жадности карфагенян вообще, особенно — Ганнибала и Магона… Среди прочих рассказов Масинисса говорил о величайшей нежности, какой отличались их совместные отношения с ранней юности, о том, сколько городов в Италии и Иберии завоевал каждый из них… но при этом они ни разу не участвовали в одном и том же деле и всегда старались перехитрить друг друга больше даже, чем неприятеля, чтобы только не встречаться при взятии города во избежание ссоры из-за дележа добычи, ибо каждый из них желал получить больше другого». (Далее идут примеры жестоких и вероломных поступков Ганнибала, которые он совершил в Италии, когда почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.) «Вот почему нелегко судить о характере Ганнибала, так как на него действовали и советы друзей, и положение дел; но у карфагенян он прослыл за корыстолюбца, а у римлян за жестокого» (IX, 22, 7–26).

Спору нет, характеристика Ливия блестяща. Очень блестяща и очень холодна. Действительно. Каждая фраза отточена и отполирована до блеска. Но она холодна, потому что, по сути, здесь шаблонный образ великого злодея. Примерно такими же красками рисует Саллюстий своего Катилину. «Люций Сергий Катилина обладал огромной силой и духа и тела, но умом злым и испорченным… Тело его могло выносить голод, холод, бдения настолько, что этому трудно поверить. Дух же был дерзок, коварен, непостоянен» (Cat. 5).

У Полибия же слог неотделан, стиль небрежный, разговорный какой-то. Но идеальное, холодное описание вдруг на наших глазах одевается живой плотью. Вместо стандартной личины театрального злодея мы вдруг видим живое лицо. Ливий уверенно говорит: «Его жестокость доходила до бесчеловечности». Полибий, напротив, колеблется, недоумевает, рассуждает о двойственности человеческой природы. И рассказывает всего один эпизод. И мы разом переносимся в ставку Ганнибала и слышим, как вожаки пунийцев с азартом обсуждают, как научиться есть человечину. А сколько еще «смелых и полезных» идей в этом же роде они, наверно, обсуждали! И мы вдруг понимаем, в какой обстановке жил Ганнибал, какими людьми был окружен и кто были его приятели, те люди, в руках которых была судьба италийских городов.

Может быть, еще любопытнее его отношение к человеку, который причинил ему огромное горе. Я имею в виду Дейнократа, убийцу Филопемена. Плутарх так рисует его: «Мессенец Дейнократ, личный враг Филопемена, ненавистный всем за свою подлость и распутство» (Philop. 18). Мы видели, что у Полибия он совсем не таков. Это очаровательный человек: отчаянно смелый, веселый, беззаботный, но без царя в голове.

Есть только два сорта людей, к которым Полибий беспощаден, он не находит для них ни единого доброго слова. Они сплошь черны, черны, как сажа. Ни одной приятной черточки, ни одного человеческого свойства. Это тираны, а также предатели и доносчики. И каждое слово его о них дышит ненавистью.

Одной из ярких черточек, которые рисуют человека, являются его слова, его речь. Плутарх, сам величайший мастер портрета, говорил: «Часто незначительные поступки, слово и какая-нибудь шутка способствует обнаружению характера больше, чем… громадные сражения и осады городов» (Plut. Alex. 1). Это он говорит в биографии Александра. И правда. Если бы убрать все высказывания царя — сентенциозные, остроумные, гневные — образ его потускнел бы и померк. Не помогла бы даже битва при Иссе. Итак, слова исторических персонажей важны, просто необходимы. Но тут нужно сказать об одном течении, охватившем в то время всю литературу.

Греки жили в обществе демократическом, где постоянно нужно было отстаивать свою точку зрения, доказывать и убеждать. Они привыкли к речам, и привычка эта вошла в их плоть и кровь. Им даже легче казалось понять любой вопрос, если перед ними изложат все доводы за и против, как в суде или в народном собрании. Постепенно все рассказы стали строить в форме интересной полемики. Даже в «Федре» Платона Сократ сначала доказывает ненавистную ему точку зрения на любовь и только потом опровергает собственные доводы.

Умение говорить было самым неотразимым оружием политиков. И в помощь им явились услужливые риторы. За умеренную, а чаще неумеренную плату они брались отточить язык государственного мужа. Вся Греция покрылась риторическими школами. Постепенно первоначальная цель стала забываться. Школы становились все изысканнее, все утонченнее, все дальше от обыденной жизни. Изо дня в день ученики писали сочинения о споре между Одиссеем и Аяксом из-за оружия или об Агамемноне, отдающем на заклание родную дочь. Полибий говорит о прилежных мальчиках, которые в риторической школе получали задание написать похвальное слово в честь Терсита и обличительную речь против Пенелопы. Задача увлекательная, так как Терсит — трус и негодяй, а Пенелопа — образец любящей верной жены (XII, 26Ь, 5). «На такую надуманную, оторванную от жизни тему… сочиняются декламации, — с гневом и презрением говорит Тацит. — …В школах ежедневно произносятся речи… о кровосмесительных связях матерей с сыновьями или о чем-нибудь в этом роде» (Dial. 35).

И вот словно буйно цветущее тропическое растение-паразит, которое оплетает гигантские стволы и душит их, риторика быстро разрасталась, оплетала все виды изящной словесности, проникала даже в поэзию. Кого бы мы ни видели — пылких любовников, буколических пастушков и пастушек, расположившихся под кущей деревьев среди своих белоснежных овечек, гомеровских героев на поле брани или после боя, устало опершихся на копье, — все они становятся в позу и начинают декламировать. Но самую удобную сцену для подобных упражнений представляли исторические подмостки. Великие события, которые на них разыгрывались, и известность самих актеров придавали блеск и величие всему действу. И политики и полководцы, задрапировавшись в пурпурные плащи, как цари и герои древних трагедий, становились в картинные позы и произносили патетические тирады и звенящие чувствами фразы.

Вот эта-то манера невыносимо раздражала Полибия. Он знал, что жизнь — увы! — не риторическая школа, и нельзя в собрании говорить так, как на уроке риторики. Кроме того, «необходимо, чтобы каждая речь согласовалась с характером говорящего» (XII, 25, 5). Поэтому его бесили эти «вымышленные школьные упражнения». Они уничтожают «самое существо истории», говорит он (XII, 25в, 4). Но окружающие явно не понимали его чувств. Читатели, которым он давал отдельные главы своего сочинения, с недоумением спрашивали, где же в его сочинении речи? Ведь они придали бы его повествованию особую занимательность и живость. Полибий, который, как каждый политик, разумеется, учился риторике, возражал с некоторой досадой, что ему ничего не стоит разукрасить вымышленными речами свой рассказ (XXXVI, 1). Но такие риторические упражнения ему противны. Чтобы пояснить свою мысль, он берет фрагмент из того же злополучного Тимея, — это какой-то уникальный пример дурного историка.

Тимей любит уснащать свою повесть речами. При этом «он сообщает не то, что было сказано… на самом деле; вместо этого он… решает, что должно быть сказано, а затем… речи… дает в таком виде, как будто сочинили их в школе в ответ на заданные вопросы» (XII, 25а, 5). Вот пример, который разбирает сам Полибий. Полководец и государственный деятель Гермократ пытается примирить сицилийцев. Прежде всего он напоминает слушателям, что на войне людей будит труба, а в мирное время петух. Далее, Гомер называет бога войны Ареса ненавистнейшим из богов (длинная цитата), и мудрый Нестор говорит у него о войне (длинная цитата). А Еврипид говорит о мире (длинная цитата). «К этому Гермократ добавляет, что война очень похожа на болезнь, а мир на здоровье». Потом в мирное время молодые хоронят старых, а во время войны — старые молодых. Во время войны неспокойно и внутри городских стен, а в дни мира спокойно даже в открытом поле.

«С изумлением спрашиваешь себя: неужели мальчик, незадолго перед этим посещавший школу, прилежно занимавшийся историческими сочинениями и желающий сочинить упражнение по преподанным ему правилам… неужели такой мальчик высказал бы иные мысли в иной форме? Мне кажется, он говорил бы точно так же, как Тимей заставляет говорить Гермократа» (XII, 25к — 26). А между тем это говорит отнюдь не мальчик, а опытный политик и полководец.

«Подлинная задача истории, — говорит Полибий, — состоит… в том, чтобы узнать речи, произнесенные в действительности» (XII, 25в, 1). «Историку не подобает наскучивать читателю и выставлять напоказ собственное искусство, но довольствоваться точными по возможности сообщениями того, что было действительно произнесено» (XXXVI, 1). «Кто замалчивает подлинные речи… а вместо того дает вымышленные школьные упражнения… тот упраздняет самое существо истории» (XII, 25в, 4). Это совершенно уникальное явление. Так не поступал никто ни до, ни после Полибия. Например, во времена Ливия сохранились подлинные речи Катона Старшего. Но Ливий и не подумал привести их в своем рассказе: вместо того он украсил свое повествование изящными риторическими речами, которые мог бы произнести Катон. У Ливия, можно сказать, все повествование состоит из речей. При этом эпоха и характер действующего лица для него безразличны. Римляне времен Ромула говорят не хуже блестящих риторов эпохи Августа. Одинаковые речи произносит Аппий Клавдий Слепой и другие бородатые консулы, и современники Сципиона Младшего.

Не буду сейчас распространяться об этих речах. Вместо этого приведу два эпизода, которые Ливий взял у Полибия. Иногда он очень точно следует нашему автору, но все же как блестящий писатель и ритор считает необходимым украсить грубый сухой стиль Полибия. Первый эпизод происходит во время Второй Пунической войны. Молодой римский военачальник Публий Сципион Старший взял испанский город Новый Карфаген. В городе он нашел множество заложников, жен и детей испанских царьков, которых карфагеняне держали в крепости, чтобы обеспечить верность иберов.

Вот текст Полибия.

«Публий приказал позвать заложников… Детей он подзывал к себе по одному, ласкал и просил ничего не опасаться, так как, говорил он, через несколько дней они увидят своих родителей. Что же касается остальных, то всем он предлагал успокоиться и написать родным прежде всего о том, что они живы и благополучны… В числе пленных женщин находилась и супруга Мандония (одного из испанских царьков. — Т. Б.)… Когда она упала к ногам Публия и со слезами просила поступать с ними милостивее, чем поступали карфагеняне, он был растроган этой просьбой и спросил, что им нужно. Просящая была женщина пожилая и на вид знатного происхождения. Она не отвечала ни слова. Тогда Публий позвал людей, на которых был возложен уход за женщинами. Те… заявили, что доставляют женщинам все нужное в изобилии. Просящая снова, как и прежде, коснулась колена Публия и повторила те же слова. Недоумение Публия возросло и он, решивши, что досмотрщики не исполняли своих обязанностей и теперь показали ложно, просил женщин успокоиться. Для ухода за ними он назначил других людей… Тогда просящая после некоторого молчания сказала:

— Неправильно, военачальник, понял ты нашу речь, если думаешь, что просьба наша касается еды.

Теперь Публий угадал мысли женщины и не мог удержаться от слез при виде юных дочерей Андобалы и многих других владык, потому что женщина в немногих словах дала почувствовать их тяжелую долю. Очевидно, Публий понял сказанное; он взял женщину за правую руку и просил ее и прочих женщин успокоиться, обещая заботиться о них, как о родных сестрах и дочерях» (X, 18, 3–15).

А вот рассказ Ливия.

«Сципион призвал к себе заложников, прежде всего ободрил их всех, так как они перешли под власть римского народа, который предпочитает привязывать к себе людей не столько страхом, столько благодеяниями и вступать с иноземными народами во внушающий доверие союз, чем придавать их плачевному рабству. Затем, выслушав названия их родных городов, он исчислил, в каком количестве и к какой народности принадлежат пленники, и отправил на их родину послов, чтобы община прислала за своими… В это время из толпы заложников с плачем бросилась к ногам главнокомандующего… супруга Мандония… и начала умолять его, чтобы он наказал стражам старательнее относиться к заботам и уходу за женщинами. Когда же Сципион заявил, что, наверно, они ни в чем не будут нуждаться, тогда женщина заговорила снова:

— Невысоко мы это ценим, ибо чего не достаточно для нас в нашем положении! Но меня беспокоит забота о другом, когда я думаю о возрасте этих вот женщин, так как сама я нахожусь вне опасности подвергнуться оскорблению женской чести…

Тогда Сципион возразил на это:

— Уже ради военной дисциплины народа римского, соблюдаемой мной, я не допустил бы оскорблять у нас ничего, считающегося где-либо священным. Теперь же заставляет меня еще тщательнее заботиться об этом ваша добродетель и достоинство, так как вы даже среди несчастий не забыли о своей женской чести» (XXVI, 49).

Мне кажется, сразу бросается в глаза разница между этими двумя рассказами. У Полибия мы видим человека юного, с мягким сердцем, легко доступного жалости и состраданию. Он утешает и успокаивает насмерть перепуганных людей, ласкает детей и, чтобы их утешить, дарит им подарки. У Ливия перед нами холодный и спокойный римский военачальник, который в первую очередь произносит перед пленниками речь, в которой в официальных выражениях доказывает преимущества римской политики, а потом погружается в необходимые вычисления. Далее к ногам полководца падает пожилая женщина. У Полибия Сципион сразу растроган, хотя не знает еще, в чем просьба. Он мягко и ласково пытается узнать, что ей нужно. Он тратит на это, очевидно, много времени — призывает стражей, расспрашивает, потом назначает новых, дает им указания и т. д. Особенно трогательно у Полибия, что женщина так и не решается прямо сказать Публию, о чем она молит. Она заставляет его догадаться, и Сципион, поняв, в чем дело, не может удержать слез. У Ливия герои не плачут. Женщина сразу без всякого стеснения напрямик излагает молодому полководцу свою просьбу. И уж, конечно, не плачет Сципион. Как хороший военачальник он прежде всего озабочен не жалостью, он думает о дисциплине — ему надо следить, чтобы его воины не распустились, а затем в холодных выражениях хвалит женщин за целомудрие.

Таким образом, в рассказе Ливия мы видим хорошего, но совершенно безликого военачальника. Роль Сципиона мог бы с успехом сыграть и Марцелл, и Фабий Максим. Зато на страницах Полибия перед нами оживает неповторимый, обаятельный образ Публия Сципиона.

А вот второй эпизод. Действие на сей раз происходит в Элладе. Это встреча Филиппа Македонского и всех обиженных им. Их защиту взял на себя молодой римский консул Тит Фламинин. Читатель помнит, конечно, эти дикие переговоры, которые произвели такое сильное впечатление на римского консула.

Почти дословно этот замечательный рассказ передан Ливием. Однако есть и отличия.

У Полибия, например, Филипп говорит этолянам:

— Возмутительнее всего то, что этоляне приравнивают себя к римлянам и требуют, чтобы македоняне очистили всю Элладу от своих войск. Хотя во всяком случае предъявление мне подобного требования есть наглость, но в устах римлян оно еще терпимо, но никак не в устах этолян. Какую же Элладу, — продолжал он, — вы велите мне очистить?.. Ведь большинство самих этолян вовсе не эллины… Или… их вы уступаете мне?

Когда же Тит засмеялся, Филипп сказал:

— Впрочем, сказанного против этолян достаточно.

У Ливия же читаем:

«Потом (Филипп) стал высказывать негодование на то, что этодийцы, подобно римлянам, приказывают ему удалиться из Греции, не будучи в состоянии сами определить границы Греции, так как агреи, анодоты и амфилохи, составляющие очень большую часть Этолии, не принадлежат к Греции».

У Полибия представители Пергама жаловались на кощунственное осквернение священного участка. Филипп тут же предложил послать им хорошего садовника. «Тит опять засмеялся в ответ на новое издевательство Филиппа».

А вот ответ македонского царя пергамцам у Ливия:

«Что же касается до восстановления Никефория и храма Венеры, то, если уж угодно, чтобы цари предъявляли друг другу подобные требования и отвечали на них, что мне ответить тем, которые требуют их восстановления? Разве то, что единственно применимо при восстановлении вырубленных лесов и рощ, а именно, что я готов принять на себя заботу и издержки по их насаждению?» (XXXII, 32–34).

В заключение Филипп попросил дать ему список требований каждой стороны.

«Он одинок, говорил Филипп, не имеет советников, поэтому желает наедине поразмыслить над предъявленными требованиями.

Тит не без удовольствия выслушал насмешку Филиппа, однако, не желая, чтобы другие подумали это, он, в свою очередь, ответил следующей шуткой:

— Понятно, Филипп, почему ты одинок теперь: ты погубил ведь всех друзей, которые могли бы преподать тебе прекраснейший совет.

Царь македонян улыбнулся ядовитейшей (сардонической) улыбкой и замолк» (XVIII, 1, 1–7, 7).

Этот заключительный обмен колкостями между Филиппом и Титом у Ливия вовсе отсутствует.

Из полибиевского рассказа ярко вырисовывается характер Филиппа. Роль Тита на этих переговорах как будто чисто пассивная. Он молчит. Но Полибий сумел заставить своего героя проявить себя даже так. Видно, как он насмешлив. Он постоянно смеется в ответ на шутки Филиппа. Но ливиевский Тит почитает для себя просто неприличным улыбнуться: да и то сказать, в изложении Ливия вроде и улыбаться нечему. И опять-таки, замени Тита другим военачальником, ничего не изменится. И вот Филипп и Тит как-то разом померкли, лишившись один своей задорности и веселого оживления, другой — колючего остроумия. И впоследствии Ливий старательно убирает как ненужные все детали, рисующие нам характер Тита: и живые перебранки его с этолянами, и дружбу с веселым и легкомысленным Дейнократом.

В описании переговоров Ливий верно следует Полибию. Но изображение Полибия кажется живой сценой, а Ливия — фотографией этой сцены. Там герои дышат, говорят, смеются, движутся. На фотографии же они застыли, лица сгладились, сплющились и превратились в глянцевую бумагу.

* * *

Полибия уже в Античности называли вторым Фукидидом (Dio Chrys. Orat. XVIII, 256 С). И современная наука считает, что он следовал заветам Фукидида{54}. Но это нечто совершенно новое. Ничего подобного у Фукидида не было. Он интересуется своими героями только как политиками и дает краткие характеристики не людям, а именно политическим фигурам. Даже Алкивиад, блистательный Алкивиад, герой платоновского «Пира», чье имя вошло в поговорку, удостоился у него всего нескольких скупых слов.

Часто приходится слышать, что разница между Фукидидом и Полибием объясняется тем, что в классическую эпоху еще мало интересовались отдельной личностью, в эпоху же эллинизма необыкновенно вырос индивидуализм, а следовательно, и интерес к человеку. Однако объяснение это меня совсем не убеждает. Во-первых, Геродот, предшественник Фукидида, который жил в то время, когда еще менее развит был индивидуализм, нарисовал тем не менее удивительные портреты — Крёз, Кир, Камбиса, Дарий, Амасис. Во-вторых, в эпоху Фукидида как раз был огромный интерес к человеку. Ученики Сократа, Платон и Ксенофонт, написали воспоминания, где каждый по-своему пытался воссоздать прекрасный образ своего учителя. И в диалогах Платона мы находим не одного только Сократа. Мы видим и Федра, и Алкивиада, и Федона, и Гиппия, и других друзей и врагов философа. Ксенофонт пишет биографию Агесилая, Анабазис, где в центре стоит фигура Кира, и, наконец, «Киропедию» с ее необыкновенным героем.

Из всего этого ясно, что не потому Фукидид не писал портретов, что тогда не было интереса к человеку, а потому, что, по его убеждению, человек не играет никакой роли в истории. Это подтверждает следующий факт. Историю его продолжил Ксенофонт. И та рука, которая с таким мастерством нарисовала Кира и Сократа, в истории не оставила нам ни одного портрета.

Полибий же столько говорит о людях потому, что считает именно их главными героями истории.

Наука

История должна стать наукой

Мы уже поняли, что история Полибия имеет какой-то невиданный размах и тема ее совершенно необычна. Но было в ней еще нечто, видимо, приводившее в полное недоумение читателя. Он не видел в этой книге ничего знакомого, встречал совсем не то, что ожидал. Мы уже упоминали, что на протяжении всего своего сочинения автор вынужден останавливаться и объяснять свои цели и задачи. Что же так резко отличало книгу Полибия от других исторических сочинений?

Можно заметить, что главный противник Полибия, противник, с которым он борется с редким упорством, — это авторы, которые превращают историю в легкое развлекательное чтение. Они не утруждают себя проверкой фактов, читателя же — ненужными вопросами и раздумьями. Вместо того они расстилают перед ним захватывающее действие. Свое повествование они облекают в пышные одежды риторики и украшают их яркими блестками — различными генеалогиями, пикантными анекдотами, занимательными мифами, бойкими мыслями и бесконечными речами.

Греческий историк Дионисий Галикарнасский в предисловии к своему огромному труду весело заверяет читателя, что тот не будет скучать за его книгой. Тут и риторика, и философия, и искорки умных мыслей. Так что его история понравится и любителям философии, и интересующимся политикой, и просто тем, кто хочет отдохнуть и развлечься с книгой в руке (Dionys. Ar, I, 8, 3). И он с сознанием собственного превосходства говорит, что сочинение Полибия, которое лишено всех этих украшений, так скучно, что его никто не в состоянии даже дочитать до конца (Dionys. De composit. verbor. с. 4 p. 28–29). Но особенно отличался в этом жанре все тот же Тимей. Он, например, описывает, как занимались любовью афинский политик Демохарес и сицилийский тиран Агафокл (XII, 13; 15). А вот что он говорит о рождении Александра: «Тимей пишет… что Александр родился в ту ночь, когда был сожжен храм Дианы Эфесской; и с обычным своим изяществом добавляет, что это не должно нас удивлять, так как Диана покинула свой дом, спеша помочь Олимпиаде при родах» (Cic. De nat. deor. II, 69).

При таком способе изложения факты, разумеется, не проверяются. Из них выбирают наиболее действующие на воображения читателя. Вот этот-то стиль больше всего ненавидел Полибий. Он убивает самый смысл истории, говорит он. Полибий постоянно подчеркивает, что его собственное сочинение — отнюдь не популярная книга. Оно рассчитано вовсе не на широкую публику, а на узкий круг читателей, «потому что большинству чтение нашего труда не доставит никакого удовольствия» (IX, 1, 1–5).

Но почему же Полибий так упорно отказывался придать развлекательности своей истории? Лукреций говорил, что его соотечественники не любят философию, а потому он поступает с ними как родители с малыми детьми. Они смазывают ободок чаши медом, чтобы ребенок потянулся к сладкому и незаметно для себя выпил горькое лекарство, и он облекает философские мысли в форму звучных стихов, которые так любят римляне. Почему бы и Полибию не подсластить пилюлю? Человек, который находил общий язык и с эллинами, и с римлянами, и с варварами должен был понимать, что при случае надо идти на разумный компромисс. Что стоило ему при его таланте добавить полдюжины речей и несколько генеалогий! Отчего он был так непримирим?

Полибий пишет, что его время — век бурного взлета всех человеческих знаний. «Я утверждал, что в настоящее время все знания достигли таких стремительных успехов, что большинство из них, можно сказать, стали систематизированными науками» (X, 47, 12). Очевидно, Полибий хотел достигнуть в своей области того же, чего уже достигли эллинские математики, астрономы, медики в своих. Превратить историю в науку. В одном месте он говорит об этом прямо. «В настоящее время науки и прикладные искусства сделали такие стремительные успехи, что люди пытливого ума могут подчинить любую происходящую случайность методу. Моя цель поэтому не развлекать читателя, но принести пользу тому, кто будет изучать вопрос серьезно, и я пренебрегаю другими предметами и иду к своей цели» (IX, 2).

Итак, перед Полибием стояла действительно великая цель. Во имя этой цели следовало отбросить и занимательные анекдоты, и придуманные речи — словом, все, что так любил Тимей и чем так гордился Дионисий, отбросить как мусор, который грудами лежит на дороге, мешая идти вперед.

Но как же преобразовать историю в науку? Исследуем пути, которыми он предлагает двигаться.

Глаза истории

Для Полибия история как бы живое существо. Глаза его — истина (I, 14, 6). И подобно тому, как живое существо становится беспомощным калекой, если отнять у него глаза, так и история без истины превращается в ничто. Это уже не история. Линейка останется линейкой, коротка она или длинна. История останется историей, красиво ли она написана или нет. Но если в ней нарушено требование истины, это уже не история. Поэтому «в историческом сочинении правда должна господствовать надо всем» (XVI, 12, 1–2).

Ложь, говорит Полибий, в истории бывает двух видов: сознательное искажение истины и случайные ошибки, плод незнания или небрежности. К первого рода лжи Полибий беспощаден: «Я готов извинить, — пишет он в одном месте, — если историк превозносит свое отечество, лишь бы уверения его не противоречили действительности. Достаточно уже и тех ошибок, которые происходят от незнания, избежать которых трудно историку по присущей ему человеческой слабости. Если же мы станем писать неправду преднамеренно, будет ли то из любви к отечеству, по дружбе или из лести, то чем мы будем отличаться от людей, которые зарабатывают своими писаниями на жизнь?»

Историк обязан отрешиться от всех личных склонностей, не знать ни любви, ни ненависти (XVI, 14, 6–10). «В обыденной жизни подобного рода пристрастие быть может не заслуживает осуждения, ибо человек честный обязан любить своих друзей и свое отечество, разделять их ненависть и любовь к их врагам и друзьям. Напротив, тому, кто берет на себя задачу историка, необходимо забыть все это и нередко превозносить и украшать своих врагов величайшими похвалами, когда поведение их того заслуживает, порицать и беспощадно осуждать ближайших друзей своих, когда требуют того ошибки их поведения» (I, 14, 4–6).

Еще хуже, когда историки искажают события в угоду великим мира сего. Например, рассказывая о Филиппе, Полибий поясняет: «Я подробно излагаю мессенские события… потому еще, что некоторые историки обходят молчанием насилия Филиппа… другие или из-за почтения к царям или из страха перед ними растолковывают нам, что нечестье и беззакония Филиппа… не было преступлением, напротив, это похвальные и достойные поступки… Поэтому сочинения их не столько история, сколько панегирик Филиппу» (VIII, 10, 3–8).

Гораздо снисходительнее Полибий ко второго рода лжи: к случайным ошибкам историков. «Ошибки, допущенные по неведению, надо исправлять благожелательно и снисходительно, и только преднамеренную ложь надо изобличать без пощады» (XII, 7, 6). Горько упрекая родосского историка Зенона за сознательную ложь — тот уверял, что его соотечественники победили, в то время как они потерпели поражение, — он в то же время вовсе не осуждает его за то, что тот перепутал всю топографию Пелопоннеса. Он вполне понимает, что родосец не обязан знать материковую Грецию так, как знает ее он сам. Прочтя весь тот бред, который Зенон сочинил об Элладе, Полибий написал ему самому и указал все его промахи. «Ибо я не считаю делом честного человека чужие ошибки обращать в свою пользу». Зенон был тронут, благодарил, но сделать, к несчастью, уже ничего не мог — его книга была выпущена в свет. И мне, продолжает Полибий, не избежать мелких ошибок, тем более что предмет моего сочинения — история всего мира (XVI, 16, 8; 20).

Значит, прежде всего историк должен очистить душу от любви, ненависти, партийных пристрастий, страха и корысти. Он должен стремиться к одной истине, ее только видеть и ей служить.

Итак, истина. Но чтобы найти истину, надо прежде всего в точности восстановить факты. А факты дают только источники. И вопрос об источниках — это главный вопрос для любого историка. Каковы же были источники Полибия и как он с ними работал?

Источники

Даже при поверхностном знакомстве с книгой Полибия сразу обращает на себя внимание одна черта — его замечательная точность. Полибий точно сообщает все пункты мирных договоров, точно называет количество войска, точно описывает заседания сената. Никакой очевидец, никакие анналы не могли сохранить таких подробностей. Дело в том, что Полибий пользовался документами. Присмотримся к его работе.

Между античными историками был большой спор, сколько войск привел в Италию Ганнибал. Привлекали разные соображения и строили догадки. У Полибия же находим полный список Ганнибалова войска — по разрядам и по национальностям. Причем численность сообщается не округлено, а с точностью до одного воина! Он предвидит изумление читателя, но изумляться тут нечему, говорит он. В поисках документов он облазил всю Италию и на самом юге, где долго прожил Ганнибал, на мысе Лациниум, отыскал древнее святилище Юноны, «наполненное множеством посвященных богини предметов» (XXXIV, 11, 9). Среди даров, накопившихся за столетия, он нашел медные доски с надписью, изготовленной по приказу Ганнибала, где дан точный список его войск (III, 35, 1; 60, 3; 56, 4).

Много споров вызвали также морские битвы Филиппа с родосцами. Родосские историки утверждали, что победили родосцы, македонцы называли победителем своего царя. Полибий и тут нашел документ, который решал спор. Это было письмо родосского адмирала, отправленное совету и пританам Родоса, с точным донесением о ходе битвы (XVI, 15). Для описания взятия Нового Карфагена Сципионом Старшим Полибий привлекает письмо самого Сципиона к царю Филиппу, где описана вся операция (X, 9, 3). А повествуя о войне римлян с Антиохом, которую вел тот же Сципион, — подлинное письмо его к малоазийскому царю Прусии (XXI, 11).

Дойдя до войн Рима с Карфагеном, Полибий очень заинтересовался вопросом об истории взаимоотношений обоих народов. Ведь они знали друг друга с глубокой древности. Некогда их даже связывали соглашения. Как же они были нарушены и кто виной этому? На вопросы эти мог бы ответить только текст римско-пунических договоров. Они дали бы всю картину «правовых отношений карфагенян и римлян с самого начала вплоть до наших дней». Сначала Полибий, конечно, стал изучать труды своих предшественников. Некоторые из них были современниками тех войн: одни видели события глазами карфагенян, другие римлян. Но его ждало горькое разочарование. «Дальше общих выражений… предшественники наши не пошли». Тогда он приступил к расспросам. Он был неутомим: заводил разговор с каждым почтенным пожилым сенатором, перезнакомился даже со многими знатными карфагенянами. Увы! Ни римляне, ни карфагеняне не помнили ничего дальше Ганнибаловой войны. Но он не терял надежды. Вдруг он узнает, что возле храма Юпитера Капитолийского есть сокровищница, где хранятся древние документы. Полибий сразу загорелся и решил проникнуть в сокровищницу. Наконец он там — из-под груды ветхих актов и договоров он извлекает медные доски. Какая удача! Это они, вожделенные договоры!

Но тут возникла новая трудность. Договоры были на латыни. Вероятно, Полибий не знал этого языка в совершенстве. А здесь был сложный юридический текст. Полибий ясно намекает, что кто-то прочел ему договоры. Думаю, не обошлось без Сципиона. Публий переводил договор за договором, пока не дошел до самого раннего, датированного первым годом республики. И тут он встал в тупик. Язык настолько изменился за 350 лет, что почти ничего нельзя было понять. Видимо, Сципион и его друзья довольно долго ломали голову над злополучным текстом. Но кончилось все победой. «Ниже я даю его в переводе, — пишет Полибий, — сделанном со всей возможной точностью, ибо древний язык римлян настолько отличается от современного, что некоторые выражения договора могут быть поняты с трудом и только самыми учеными людьми, которые приложат все свое тщание». Интересно было бы узнать, кто эти самые ученые люди, которое перевели ему текст.

Еще одна деталь. В конце договора, как водится, обе стороны дают клятву. Карфагеняне клянутся своими богами, римляне — Юпитером Камнем. Уж конечно, Полибий вцепился в это место и тут же спросил, что это за Юпитер Камень и как им клянутся. Римские друзья попытались все ему растолковать. В результате в «Истории» появился такой комментарий. «Клятва Юпитером Камнем состоит приблизительно в следующем: утверждающий договор клятвой берет камень и… произносит такие слова: „Да будут милостивы ко мне боги, если я соблюду клятву; если же помыслю или учиню что-нибудь противное клятве, пускай все люди пребывают невредимо на собственной родине, при собственных законах, при собственных достатках, святынях, гробницах, один я буду повержен, как этот камень“. При этих словах произносящий клятву кидает камень».

Таким образом, у Полибия мы находим точный текст всех римско-пунийских договоров за 300 лет, начиная с первого знакомства в 509 и кончая 201 г., когда победитель Сципион поставил Карфаген на колени и продиктовал ему мир (III, 21, 9–27; XV, 19).

Этого принципа он строго придерживался во всей своей книге. Во всех случаях, когда до нас дошел полный текст Полибия, мы видим в нем точный текст договоров (VII, 9; XXI, 32, 2–14; 43).

Далее. Каждый год в Рим прибывали посольства со всех концов света с жалобами, просьбами, оправданиями и ходатайствами. Мы уже знаем, как их было много: из одной Эллады приходило по несколько посольств от каждого городка. А ведь посольства приходили не из одной Эллады, но и из Сирии, Египта, Македонии и совсем далеких экзотических стран, как Палестина. Полибий начинает каждый год с описания этих посольств: он перечисляет и их требования, и их аргументы, даже сообщает имена каждого оратора, даже в каком порядке их вводили в сенат, и точные ответы римлян. Опять-таки ясно, что никакие рассказы, никакие воспоминания очевидцев не могли бы ему помочь. Он опирался на письменные источники. И источниками этими могли быть только протоколы заседаний сената. С такой же подробностью описывает он и собрания ахейцев. Так что он пользовался также протоколами заседаний ахейцев, хранившимися в архивах{55}.

Судя по всему, Полибий придерживался в своей работе с документами двух правил.

Первое. Давать точный текст и точную ссылку. Это очень хорошо видно из одного места. Речь идет об основании Локр. Мы уже упоминали о споре между Тимеем и Аристотелем. Тимей доказывал, что это правильная колония, а Аристотель — что неправильная. Тимей говорит, что у него есть факты, неопровержимо доказывающие лживость Аристотеля. Он лично отправился к эллинским Локрам, и они заверили его, что италийский город — их колония, при этом дивились наглости Аристотеля. Затем они показали Тимею соответствующее постановление и договор. Казалось бы, все ясно. Спорить не о чем.

Но Полибия показания Тимея совершенно не удовлетворяют, у него к нему много вопросов. Прежде всего, к каким Локрам ездил Тимей? Ведь в Элладе есть два народа Локров. Странно, как это Тимей забыл объяснить, куда ездил. Далее, Тимею, по его словам, показали соответствующий документ. Но разве это ссылка на источник? Нет ни названия города, ни места, где он хранится, нет и точного текста. И Полибий приходит к выводу, что вся эта история выдумана Тимеем с начала и до конца (XII, 9–10).

Второе. Как бы надежен ни казался документ, не следует принимать его данные на веру. Конечно, перечень войск, сделанный самим Ганнибалом, впечатляющий источник, но Полибий долго проверял и взвешивал каждую цифру. Наконец изрек приговор: «Мы… признали, что начертанный на ней список вполне достоверен, почему и решили воспользоваться этим источником» (III, 33, 17–18).

Полибий не был, конечно, первым ученым, который стал пользоваться такого рода источниками. Еще Геродот привлекал эпиграфику, а совсем недавно Тимей. Но только Полибий со строгой последовательностью проносит этот принцип через всю свою историю. Насколько это было ново, показывает сравнение его с другими историками. О предшественниках Полибия мы уже говорили. Еще интереснее дело обстоит с последующими авторами. Полибий приводит, например, точный текст договора Ганнибала с Филиппом. Для современных историков это редкая удача, которая приводит их в восторг. Не так-то часто нам в руки попадает такое сокровище: подлинный античный договор! Его исследовали американский ученый Э. Бикерман и российский историк И. Шифман, специалист по Финикии. Оба единогласно утверждают, что это ценнейший источник. Бикерман показал, что перед нами точная греческая калька финикийского оригинала, который представляет собой берит, финикийскую клятву, составленную по традициям Ближнего Востока, уходящими корнями в глубокую древность. В греческом тексте есть даже явные финикизмы{56}. Договор в кратком пересказе гласит, что Ганнибал, Магон, Миркан, Бармокар клянутся перед лицом карфагенских богов, перед Солнцем, Луной, Землей, реками, озерами и водами, и перед лицом богов Греции и Македонии быть с Филиппом друзьями и братьями, врагами для врагов и друзьями для друзей своих союзников. «И вы будете нашими союзниками в войне, которую мы ведем с римлянами… Вы же, карфагеняне, должны помогать нам, македонцам, насколько будет нужно и как мы вместе договоримся». Далее говорится, что власть Рима над Иллирией, Аполлонией и Эпидамном должна быть ликвидирована, а Деметрий Фарский (клеврет и фаворит Филиппа, которого, быть может, читатель помнит) должен получить назад свои владения.

Ливий тоже рассказывает о договоре Филиппа с Ганнибалом. Шифман пишет: «Мы имеем редкую, поскольку речь идет о древности, возможность сравнить эти изложения (Ливия. — Т. Б.) с подлинным текстом договора, который в полном объеме приводит в историческом повествовании Полибий»{57}. По словам Ливия, царь заключил дружественный союз с Ганнибалом на таких условиях: «царь Филипп переправится в Италию с флотом как можно большим (полагали, что он сможет снарядить 200 кораблей) и будет опустошать морское побережье, на его долю выпадет война на суше и на море; по окончании войны вся Италия и самый Рим будут принадлежать Карфагену и Ганнибалу… окончательно покорив Италию, они отплывут в Грецию и поведут войну, с кем укажет царь; государства на материке (т. е. на Балканах. — Т. Б.) и острова, прилежащие к Македонии, будут принадлежать Филиппу и войдут в его царство» (XXIII, 33).

Мы с изумлением видим, что перед нами совсем другой текст. В подлинном договоре нет ни флота в 200 кораблей, ни италийской добычи, ни опустошения берегов, ни дележа мира, ни последующей переправы карфагенян в Грецию. Лишь неопределенно сказано, что Ганнибал окажет помощь, «насколько будет нужно и как мы вместе договоримся». Зато есть очень конкретные условия, касающиеся Иллирии и Эпидамна. Но они-то и отсутствуют у Ливия. Что же произошло? Откуда столь странный договор у Ливия? Совершенно ясно. Он взят у анналистов. Они, понятно, не читали самого договора и основывались на ходивших по Риму слухах. Ливий чрезвычайно высоко ставит нашего автора. «Полибий — писатель заслуживающий величайшего доверия», — говорит он (XXX, 45, 5). В другом месте: «Мы следовали Полибию, писателю достоверному» (XXXIII, 10, 10). Но тут Ливий не только выбрал анналистов, но ему и в голову не пришло сообщить, что имеется другой вариант договора, причем сообщает его столь чтимый им Полибий! И что самое удивительное — последующие историки повторяют Ливия, а не Полибия (Zon. 9, 3; Арр. Maced. I, 1).

Точно так же Ливий обошелся и с другим источником, найденным Полибием, — надписью Ганнибала. Он пишет: «Сколько было войск у Ганнибала после его прихода в Италию, относительно этого пункта источники совершенно не согласны друг с другом: самая высокая цифра — сто тысяч пехоты и двадцать тысяч конницы, самая низкая — двадцать тысяч пехоты и шесть тысяч конницы (это и есть цифра Полибия. — Т. Б.). Более всех поверил бы я Л. Цинцию Алименту, который… взят был в плен Ганнибалом» (XXI, 38, 2–3). Но ведь сохранилась подлинная надпись Ганнибала. Это важнейший документ. Конечно, можно попробовать ее оспорить. Быть может, Ливий считает, что пуниец намеренно исказил истину? Нет. Он даже не обсуждает истинность надписи, он вообще не упоминает о ее существовании.

Итак, первый источник Полибия — это документы: тексты договоров, надписи, письма полководцев и политиков, протоколы заседаний советов и сената.

Но есть второй ценнейший источник. Рассуждая о методах Тимея, Полибий говорит: наши главные органы познания зрение и слух. Из них Тимей «выбирает более удобное, хотя и менее верное. Он отказался от зрения и довольствовался слухом. Источник этот также может быть двояким: исторические сочинения и расспросы». Тимей ограничился книгами. Расспросами он не злоупотреблял (XII, 27, 3). Не то Полибий. Рассказы очевидцев для него один из главнейших источников. Уж конечно, ему хотелось везде побывать самому и увидать все своими глазами. Увы, это невозможно, с грустью замечает он. «События совершаются одновременно во многих местах, а одному лицу невозможно присутствовать разом в нескольких пунктах». Но историку не только нельзя разом быть везде. Ему нельзя войти в прошлое. Полибий при всем желании не мог побеседовать со Сципионом Старшим или увидать его сражение с Ганнибалом. «Остается собирать сведения у возможно большего числа лиц, давая веру надежнейшим свидетелям и умело оценивая случайно притекающие сведения» (XII, 4с, 4–5). Я, говорит Полибий, описываю или то, что видел собственными глазами, либо узнал от надежных очевидцев (IV, 2, 1–2). Действительно, о Пунических войнах он расспрашивал римлян, карфагенян и участвовавших в ней окрестных варваров. Вспомним его рассказ о Ганнибале — он весь соткан из воспоминаний очевидцев (IX, 25–26).

Мы постоянно видим Полибия беседующим с людьми, которые могли бы сообщить ему ценные сведения для его истории. Он беседует с римскими сенаторами, он беседует с влиятельными карфагенянами, он беседует с южноиталийскими греками (XII, 15, 1–2), он беседует с египетскими послами (XXXI, 20, 8–9){58}, он беседует с вдовой знатного галата, попавшей в плен во время кампании 190–188 гг., а потом записывает ее рассказ (XXI, 38). У Полибия была уникальная способность находить нужных людей и выуживать у них нужные сведения. Историка чрезвычайно интересовал Сципион Старший, великий победитель Ганнибала. И неудивительно. Он слыл новым Александром. О нем были написаны горы книг. Его называли любимцем небожителей и баловнем фортуны. Историки рисовали его каким-то взбалмошным гением, все предприятия которого являлись блестящими экспромтами и кончались ослепительной удачей вопреки здравому смыслу, случайно. Полибий страстно хотел проникнуть в тайну этого загадочного человека. Он прибыл в Рим через 16 лет после смерти Сципиона. Но он жил в доме его приемного внука и наследника. Он мог пользоваться семейными архивами. Со вдовой Сципиона, дочерьми, зятьями он встречался почти на правах родственника. Неоднократно он слышал их рассказы. Теперь Сципион стоял перед ним как живой. Но ему необходимо было восстановить военные кампании полководца. Полибий познакомился с боевыми товарищами Сципиона Старшего (X, 9, 3). От них он узнал, что все свои замыслы великий полководец любил окружать непроницаемой тайной. Буквально за несколько часов до решительных действий никто в лагере ничего не знал. Был только один-единственный человек в целом мире, говорили Полибию все эти люди, которому он открывал свои планы, — Гай Лелий. С детства их связывала неразрывная дружба. Лелий «знал каждое его слово, каждый поступок и все планы». Он «постоянно находился при нем и вблизи наблюдал его образ действий» (X, 3, 1–2). Мало этого, Лелий участвовал во всех кампаниях друга, был вторым лицом после главнокомандующего в войске, правой рукой буквально во всех его предприятиях. Этот Лелий до сих пор жил в Риме. Значит, нужно было во что бы то ни стало подобрать ключи к сердцу этого человека.

И Полибию это удалось. Он завоевал доверие Гая Лелия и услыхал его рассказы. Наш герой признается, что эти рассказы перевернули все те представления о Сципионе, которые он получил из книг. Он узнал, что все планы тщательно составлялись Сципионом, продумана была каждая мелочь, каждая деталь, взвешен каждый шаг. Так постепенно он восстановил все кампании Сципиона.

Но порой перед Полибием вставала еще более запутанная задача, чем узнать планы полководца и ход сражения. Ему приходилось разгадывать тайны мрачных убийств. Самый яркий пример тому — умерщвление Деметрия Македонского. Его гибель окутывала непроглядная ночь, все происходило за непроницаемыми для посторонних взоров стенами македонского дворца. До ахейцев доходили только смутные противоречивые слухи (Liv. XLI, 24, 3–5). Но Полибий поставил целью узнать, куда пропал младший сын Филиппа. Словно ищейка, он шел по кровавому следу. Эмилий Павел вывез из Македонии архив Персея. Уж конечно, мегалополец туда проник. Видимо, вскоре он понял, что главными действующими лицами были Филокл и Апеллес, наперсники царя. Увы! Только что найденная нить порвалась у него в руках. Филокл был умерщвлен Филиппом, Апеллес — Персеем. Концы схоронены были в воду. Но Полибий не пал духом. Он знал, что в Риме в качестве почетных пленников живут македонские министры, Пантавх, Гиппий и Медон (Liv. XLIV, 45, 2). Историк немедленно с ними знакомится и, разумеется, вскоре становится их закадычным другом (Polyb. XXIX, 8, 10). И вот уже у них от него нет никаких тайн. Теперь, наконец, сопоставив их рассказы и царские записки, он смог восстановить эту кровавую драму.

Но как бы ни был хорошо осведомлен его собеседник, Полибий и тут держится того же правила, что и с документами: ничего не принимать на веру. Даже рассказы Лелия. Он старался тщательно проверить каждое его слово, пока не пришел к выводу, что он говорит правду. «Речи его казались нам заслуживающими веры и соответствующими делам Публия (т. е. фактам. — Т. Б.)», — говорит он (X, 2).

Третьим важнейшим источником для Полибия были путешествия. Мы уже знаем, что он старался везде побывать сам, все увидеть собственными глазами. Услыхав, скажем, что битва произошла в долине, причем за холмами укрыта была конница, он ехал сам в эту долину, осматривал ее, изучал, измерял шагами расстояния и высчитывал, можно ли было действительно здесь спрятать конницу? Следы этих путешествий и исследований видны повсюду. Поэтому в его рассказе мы видим все воочию, можно сказать осязаем.

Так рождается метод, который сейчас называется комплексным подходом к источникам. Полибий работает с документами, слушает рассказы участников событий, а затем сам лично все проверяет на месте. Вот блистательный пример этого метода. Речь идет о знаменитом эпизоде Второй Пунической войны, о котором столько спорили в Античности, о легендарном переходе Ганнибала через Альпы. Все предшественники Полибия восторгались гением Ганнибала, без конца говорили о его мудрости, предусмотрительности. Но все прочие деяния этого великана, по их словам, меркли перед этим сказочным переходом. Ведь Альпы неприступны. Преодолеть их — деяние бога, не человека. Немудрено, что все истории Ганнибала полны были рассказов о снежных лавинах, ледяных пустынях и пропастях. По словам историков, когда карфагеняне были уже на краю гибели, явился некий бог и перевел их через горы.

Все эти истории вызывают самые ядовитые насмешки Полибия. Наши писатели, язвительно замечает он, впадают в двойную ошибку. Во-первых, они противоречат фактам; во-вторых, самим себе. В самом деле, они уверяют, что Ганнибал мудрый и предусмотрительный военачальник. И тут же сообщают, что этот мудрый человек завел все свое войско в заведомо непроходимые горы и едва не погубил всю армию. Во-вторых, они говорят, что Альпы недоступны человеку. Вздор. Через них неоднократно переходили кельты. Об этом наши писатели не знают, но Ганнибал-то знал это прекрасно, поэтому-то он и решился на свою экспедицию. Наши же историки поступают как горе-трагики, которые так запутывают интригу в пьесе, что сами не могут ее распутать и привести драму хоть к какому-то логическому концу. И тогда появляется бог из машины, театральное божество, которое является при звуках бутафорского грома и блеске пиротехники и приводит пьесу к благополучной развязке. Точно так же, загнав Ганнибала в непроходимые горы, писатели наши вызывают божество, которое спасает и его, и их рассказ. И тут Полибий дает свою версию перехода пунийцев.

Рассказ его замечательно четок и ясен. Он сообщает, каким путем двигался Ганнибал, сколько дней занял у него подъем, где он разбивал лагерь. Остановлюсь только на одном эпизоде спуска с гор. Как ни тяжел был подъем, говорит Полибий, спуск был еще хуже. Пунийцы двигались по узкой крутой дороге, заваленной снегом. «Снег не давал различить место, куда ставить ногу, поэтому всякий, кто сбивался с дороги и падал, низвергался в пропасть». И все-таки они медленно двигались вперед, пока не «подошли к узкому месту, по которому не могли пройти ни слоны, ни вьючные животные — ибо обрыв, крутой и до того, всего стадии в полторы в протяжении, стал еще круче после недавней лавины… Обстоятельства сложились как-то особенно необыкновенно: на прежний снег, оставшийся от прошлой зимы, выпал в этом году новый; легко было пробить этот снег ногами, так как он выпал недавно, был мягок, к тому же неглубок. Но, пробивши верхний слой и ступая по нижнему, отвердевшему, солдаты не пробивали уже нижнего и двигались дальше, скользя обеими ногами… так бывает с людьми, которые идут по дороге… покрытой грязью… Когда упавшие старались подняться на ноги и для этого опереться коленями или руками, они скользили еще больше… Напротив, когда вьючные животные пытались подняться после падения, то пробивали нижний снег и… стояли неподвижно вместе с ношей».

Пройти это место оказалось невозможным. В конце концов, Ганнибал вынужден был остановиться и велел расчищать снег. Для скота и лошадей расчистили достаточно удобный проход за один день. Слонов удалось провести только через три дня мучительных трудов. Кроме того, эти великаны «сильно страдали от голода. Дело в том, что альпийские вершины… совсем безлесны и обнажены, ибо снег лежит там всегда, зимой и летом; напротив, средние области по обоим склонам гор имеют леса» (III, 47–56, 4).

Я думаю, читатель обратил внимание на очень конкретные детали — два слоя снега, недавняя лавина, непроходимый овраг в 1,5 стадии, т. е. около 280 м в длину. Откуда все эти подробности стали известны Полибию?

«Мы говорим с уверенностью, — пишет он, — ибо о событиях этих знаем от самих участников, местности в них осмотрены нами лично во время путешествия, которое мы совершили через Альпы из любознательности и любопытства» (III, 48, 12). Итак, Полибий нашел участников похода, притом нескольких человек — он говорит во множественном числе. Рассказы их он, очевидно, тщательно записал. С этими записками в руках он начал восхождение на Альпы. Он отыскивал следы, оставленные пунийцами; кое-где, быть может, даже остатки их лагерей. Каждый шаг он сверял по записям. Он увидел, что вершины покрыты вечными снегами и лишены растительности. Достигнув их, он обнаружил, что есть четыре спуска с гор (XXXIV, 10, 18). Он отыскал тот, которым воспользовался Ганнибал, и дошел до узкого места, бывшего для карфагенян камнем преткновения. Полибий тщательно его измерил и записал данные. После спуска он, вероятно, снова встретился с очевидцами, чтобы устранить последние вопросы и неясности.

Любопытно, что Ливий довольно точно следует рассказу Полибия, украшая, правда, его впечатляющими подробностями, взятыми, очевидно, у других авторов{59}. Так, дойдя до того, как воины Ганнибала расчищали путь, он говорит: «Он повелел воинам пробивать тропинку в скале — единственном месте, где можно было пройти. А так как для этого нужно было ломать камень, то они валят огромные деревья… и складывают небывалых размеров костер… а затем… заливают раскаленный камень уксусом». Между тем Полибий свидетельствует, что в этих местах скалы голы и безлесны, нет никакой растительности, тем более «огромных» деревьев. Впрочем, эпизод с голодными слонами показался Ливию тоже очень эффектным. Он решил и им не пренебрегать. Далее он пишет, что за этой работой ушло четыре дня, «причем животные едва не издохли от голода; действительно, верхние склоны гор почти везде состоят из голых скал» (!). Как сочетать голые скалы с огромными деревьями, остается на совести Ливия (XXI, 37).

* * *

Итак, Полибий выработал следующий метод работы.

Первое. Он отыскивает все документы, относящиеся к описываемым событиям.

Второе. Он говорит со всеми очевидцами.

Третье. Он лично обследует все описываемые им места и проверяет сообщения своих информаторов.

Такова, говоря современным языком, источниковая база Полибия.

Однако этих данных все-таки мало. Нужно еще что-то. А именно труды предшественников и современников, т. е. историография.

Сочинения других историков

Каждая современная историческая монография обыкновенно начинается с историографического очерка. Обзор трудов предшественников и точная ссылка на них считается в наши дни обязательными. Но в Античности на дело смотрели по-иному. Писать такие очерки было не в обычае. И даже вообще упоминать своих предшественников. И если историк брал у них что-то — а это неизбежно — он вовсе не обязан был на них ссылаться. Это отнюдь не считалось плагиатом или даже некрасивым поступком. Так делали самые уважаемые авторы вроде Фукидида. На первый взгляд кажется, что Полибий следует античной традиции. Но как мы увидим, и здесь, как всегда и во всем, он исключение.

Внимательно изучая его сочинение, приходишь к удивительному выводу. По-видимому, каждую важную тему он начинает с историографического очерка и рассматривает, какие есть мнения в литературе. Я говорю «по-видимому», так как полностью дошли до нас только первые пять книг его труда. Остальные сохранились во фрагментах. А это значит, что не только потеряны большие куски текста, но мы не видим авторского плана каждой главы, ибо фрагменты расположены достаточно условно. Если мы рассмотрим эти первые пять глав, то увидим, что историографический очерк помещен в рассказе о Клеоменовой войне, о Первой Пунической войне, об истории взаимоотношений римлян и карфагенян, о причинах Ганнибаловой войны, о переходе Ганнибала через Альпы. В остальных книгах сохранился, хотя, видимо, не полностью, историографический пассаж о характере и военных методах Сципиона Старшего, о взятии им Нового Карфагена, о войне Филиппа с родосцами. Этот последний случай очень интересен для понимания методов Полибия. Поэтому остановимся на нем подробнее.

О войне с Филиппом писали Зенон, о котором мы уже говорили, и Антисфен. «Так как описывают они те же самые события, что и мы, нам невозможно обойти их молчанием», — пишет Полибий (XVI, 14, 4). Очень знаменательные слова! Это означает, что такого родя очерки Полибий считал необходимыми. Несколько ранее он уточняет: «Так как некоторые составители отдельных историй пишут о тех же временах… то я желаю вкратце рассказать об этих писателях, не обо всех впрочем, но о тех только, которые по моему мнению достойны упоминания» (XVI, 14, 1–2).

Но Полибий не только дает полный очерк мнений о событиях, им описываемых, он дал характеристики и нарисовал портреты всех крупных историков от времен Александра! И это тем более для нас драгоценно, что от этих писателей не осталось почти ничего. И если Феопомп, Каллисфен, Эфор для нас сейчас не пустые имена, то обязаны мы этим почти исключительно Полибию. Наш автор придерживается строгого правила: приводить достаточно большие цитаты, причем цитаты дословные. Чуть ли не целую главу посвятил он критике своего предшественника Тимея. «Я перенес в одно место все замечания мои о Тимее, дабы не прерывать повествование многократными отступлениями» (XII, 11, 6). Такое внимание объясняется, по-видимому, двумя причинами. Во-первых, к Тимею все относились с почтением, считали очень ученым и заслуживающим великого доверия автором. Полибий же стремился разбить этот образ. Во-вторых, — и это самое важное! — на его примере он осудил целое историческое направление кабинетных оторванных от жизни писателей.

Способы его полемики очень удобно наблюдать на примере тех же родосских историков Зенона и Антисфена. Они утверждают, что их соотечественники одержали над македонским царем блистательную победу. Полибий держится прямо противоположного мнения. Каковы его доводы? Первое. В рассказе самих родосских историков содержатся следующие факты. Два родосских пятипалубника попали в руки врагов, большая часть родосских кораблей стремительно отступила в открытое море, ночь после битвы македонцы провели в родосской якорной стоянке, жители Милета вышли навстречу Филиппу, увенчали самого царя и его военачальников. Все это совершенно определенно говорит о победе македонцев. Второе. Из письма родосского адмирала, о котором мы говорили, следует, что родосцы были разбиты (XVI, 15).

Таким образом, Полибий, во-первых, пользуется текстом самих Зенона и Антисфена как источником и восстанавливает истину, затуманенную обоими патриотами. Во-вторых, находит источники, опровергающие их мнение. Подобным образом действует он и в остальных случаях. Так как Полибий обладал почти математической логикой, острым умом и не менее острым языком, то забавно наблюдать, как легко он сбивает с ног своих противников. Часто он бывает насмешлив, даже весьма насмешлив. Но всегда вежлив и корректен. Его возмущают грубые ругательства, с которыми Тимей набрасывается на своих коллег. Он, например, разошелся с Аристотелем в вопросе об основании Локр и осыпал философа всевозможными оскорблениями. Это презренный софист, говорит он, «только что закрывший лавочку с аптекарскими снадобьями, втиравшийся во дворы и палатки военачальников, лакомка, обжора, всегда и везде думавший о своем брюхе». Такие слова, с отвращением замечает Полибий, нельзя было бы терпеть даже из уст какого-нибудь отъявленного пройдохи, промышляющего лжесвидетельством в суде. Для историка же такие выражения совершенно недопустимы. «Предположим, сообщение Тимея более правдоподобно. Следует ли отсюда, что другой писатель, менее заслуживающий веры своим рассказом, должен подвергнуться всевозможным оскорблениям и хулам, чуть не смертной казни?» (XII, 7, 5, 6–8).

Насколько внимательно изучал Полибий труды других историков, хорошо видно из одного его экскурса. Он говорит о Каллисфене, знаменитом ученом, сопровождавшем Александра и оставившем записки о его походах. Полибий замечает, что сведения его о битвах весьма ненадежны. Но чтобы читатель не подумал, что скептицизм его не имеет основания, он разбирает описание знаменитой битвы при Иссе, свидетелем которой был Каллисфен. Историк подробно описывает равнину и необозримые полчища Дария, а потом расположение войск. Полибий тут же замечает, что, если равнина была такова, как говорит Каллисфен, а войска столько, сколько он называет, армия Дария просто не могла разместиться на равнине. Он вычисляет, какую площадь должен занимать один пехотинец и какую всадник. Потом просит читателя прикинуть, было ли место для всех них на равнине (XII, 17–18). Значит, он с карандашом в руке проверял описание всех битв!

В другой раз он говорит об историке Эфоре. Он неплохо разбирался в морских битвах. «Поэтому если со вниманием прочитать его описания морских сражений… то придешь в изумление от дарования и опытности писателя и вынесешь много полезных сведений». Зато в сухопутных битвах он не понимал ничего. Сражение при Мантинеи было сложно и запутанно, и Эфор совершенно в нем не разобрался. «Всякий может убедиться в этом, если точно представит тамошнюю местность и измерит описываемые Эфором движения войск» (XII, 25f).

Но так внимателен и точен Полибий вовсе не в одних описаниях битв. Он разбирает сообщение Филарха о Клеоменовой войне. По словам Филарха, спартанский царь, взяв Мегалополь, захватил там 6 тыс. талантов. Вскоре он получил письмо из Египта: Птолемей отказывал ему в денежной помощи. У Клеомена не было даже чем платить воинам. Он оказался в критическом положении. Начнем с того, говорит Полибий, что не только в Мегалополе, но и во всем Пелопоннесе не нашлось бы 6 тыс. талантов. Когда в пору своего могущества афиняне подвергли оценке всю свою землю, все дома и имущество, то получили 5750 талантов. Что же говорить об обедневшем и разоренном Пелопоннесе! По уверению самого Филарха, Мантинея была одним из самых богатых городов Пелопоннеса. Ахейцы, взяв ее, полностью разграбили, а население поголовно продали. И выручили только 300 талантов. А жители Мегалополя в большинстве своем бежали. Филарху стыдно писать подобные вещи. Ведь историк должен был бы в первую очередь знать состояние и богатство государств. Но «еще изумительнее дальнейший рассказ Филарха». По его словам, страшный удар нанес Клеомену отказ Птолемея снабдить его деньгами. Но позвольте! А 6 тыс. талантов?! Если они были у Клеомена, не нужен был ему никакой Птолемей. Щедростью он мог превзойти самого Птолемея. «Утверждать с одной стороны, что все надежды Клеомена покоились на Птолемее и его поддержке, а с другой тут же уверять, что в руках его была такая огромная сумма, признак непростительной непродуманности и небрежности» (II, 62–63).

Как относился он к трудам предшественников, хорошо видно из одного места. Речь идет о римском историке Фабии Пикторе. Это был сенатор, современник событий, а потому считался непререкаемым авторитетом. Но Полибий считает его повествование весьма далеким от совершенства. И тут он делает интереснейшее замечание. Ни в коем случае нельзя принимать чьи бы то ни было слова на веру. Но ни в коем случае нельзя и отбрасывать ни один источник, хотя бы он и содержал много ошибок. «Я утверждаю, что хотя и не должно пренебрегать показаниями этого историка, однако не следует считать его непогрешимым, напротив, читатель обязан составить свои суждения на основании самих событий» (III, 9, 4–5).

Думаю, под этими словами может подписаться каждый современный историк.

Причины и следствия

Мы знаем уже, что первое требование к историку — служить истине, проверять каждый факт и точно его описывать. Но, оказывается, самый точный рассказ о прошедшем — еще не настоящая история. Это сырой материл, из которого только еще можно сделать историю. Полибий сравнивает историка с врачом. Что будет, если врач начнет описывать состояние больного, не понимая, каким недугом он страдает, на что указывает тот или иной симптом и каков их внутренний смысл? В таком же положении будет и историк, если он не поймет причины происходящего (III, 7, 5–7). Нужно выяснить причины и следствия, внутреннюю связь событий и их внутренние пружины. «Ибо если изъять из истории объяснение того, почему, каким образом, ради чего совершено что-либо… то от нее останется одна забава… такая история окажется совершенно бесполезной» (III, 3, 12–13; ср. 32, 6). «Подлинная задача истории состоит… в том, чтобы… доискаться до причин, по которым предприятие… разрешилось неудачей или успехом. Голый рассказ о случившемся забавляет читателя, но пользы не приносит никакой, чтение истории становится полезным, если в рассказе выясняются причины событий» (XII, 25 в, 1–3). Он упрекает своего предшественника, историка Филарха, за то, во-первых, что сообщает факты без разбору, не проверяя их. «Кроме того, Филарх изображает нам весьма многие превратности судьбы, не объясняя причин… их» (II, 56, 3; 13). И пытливый, неугомонный ум Полибия всегда и во всем стремился проникнуть в суть явлений. «Даже и тогда, когда невозможно или трудно найти причину, следует старательно искать ее», — говорит он (XXXVII, 9, 12).

Я приведу несколько примеров его объяснений. Спарта и Афины боролись за гегемонию в Элладе. Победила Спарта. Она вышла из войны много сильнее, чем была вначале. До войны она была бедна, теперь богата; до войны у нее было только сухопутное войско, теперь великолепный флот. Ее гарнизоны занимали все важнейшие пункты в Элладе. Армия не знала равных. И вот прошло всего 30 лет, и могущество Спарты пало, и пало навек. Что же произошло? Полибий считает, что сила спартанцев заключалась в их государстве, знаменитом строе Ликурга. Государство это, по его мнению, устроено было очень продуманно. Равенство земельных участков, отсутствие золота, железные деньги и простота жизни надежно скрепляли общину. «Но мне кажется, он (Ликург. — Т. Б.) совсем не позаботился о приспособлении своего государства… к завоеваниям других народов, к господству над ними и вообще к расширению внешнего владычества». Иными словами, этот строй рассчитан был на полную изоляцию. Для этого служили закрытые границы и неконвертируемая валюта — железные деньги Ликурга. Между тем спартанцы с давнего времени всегда стремились именно к власти над окружающими народами. Наконец они своей цели достигли. Теперь они уже не могли жить в изоляции. Их флот объезжал Средиземное море, они ездили не только по Элладе, но в далекие земли Востока. «Стало ясно, что железных денег… недостаточно, ибо нужна была общепринятая монета и наемное войско». Изоляция кончилась, в страну хлынуло золото, равенство отошло в область преданий, строй Ликурга рухнул, а вместе с ним и силы Спарты (VI, 48–49).

Говоря об истории Пелопоннеса, Полибий пишет, что ахейцы силой и храбростью уступали аркадцам и некоторым другим народам. «По какой же причине народы только что названные и все прочие пелопоннесцы соглашаются сейчас участвовать в союзе ахеян?.. Отвечать, что это — дело судьбы, никак нельзя, и было бы нелепо, лучше поискать причины. Как обыкновенные, так и необычайные явления имеют каждое свою причину». Причины же, согласно Полибию, в том, что конституция ахейцев строится по федеративному признаку и ни один город не имеет преимущество над другим (II, 38).

Первым крупным столкновением римлян с македонцами была битва при Киноскефалах. И Полибий задается вопросом, почему римляне победили. Победы Ганнибала над римлянами, говорит он, объясняются исключительно талантами самого Ганнибала, а не преимуществами его военного строя. Это ясно видно, во-первых, из того, что сам он заимствовал римское построение и одел своих воинов в римские доспехи, т. е. признал преимущества римской военной системы. Во-вторых, римляне победили сразу же, как только у них появился полководец, столь же гениальный, как Ганнибал. Не то с римлянами и македонцами. Оба народа считаются самыми искусными и смелыми воинами. Им случалось не раз и не два скрещивать оружие, и римляне неизменно «выходят из военных состязаний с первой наградой». Тут, очевидно, дело именно в военном строе обоих народов. Поэтому необходимо исследовать их боевое построение. У римлян был легион, у македонцев — фаланга. И тут следует экскурс, с подробнейшим и обстоятельным сравнением обоих боевых построений.

Таким образом, Полибий думает и над причинами победы армий, и над падениями царств земных, и над отдельными битвами, и над судьбой отдельных государств. Он тщательно разбирает планы сражений, он исследует законы, постановления и даже формы собственности. Он вдумывается в поведение народов и политиков.

Объяснения Полибия вызывали презрение историков XIX в.{60} Это совершенно понятно. XIX в. в точности знал причины исторических событий. Увы! В XX в. мы это знание утратили. Мы уже не можем смотреть на Полибия сверху вниз со снисходительной улыбкой, напротив, стараемся с интересом и уважением понять его точку зрения, согласны мы с ней или не согласны.

Однако тут встает следующий вопрос. Мы уже говорили, что историю он порой сравнивает с великой драмой. Но кто же автор этой драмы? Не боги ли? Или один бог, некий мировой разум, о котором говорили философы того времени? Разве не естественно предположить, что именно бог правит делами человеческими? Но раз так, многие события должны иметь свою причину не в расчетах людских, а именно в небесном промысле. Поэтому предшественники и современники Полибия так часто прибегали к религиозному объяснению событий. Как относился к этим объяснениям Полибий?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны исследовать религиозные взгляды нашего историка.

Боги и судьба

Читая Полибия, замечаешь одну странную вещь. Он описал всю ойкумену, он побывал в далеких экзотических странах, куда не ступала еще нога эллина, и рассказал о тамошних народах. Мы найдем в его истории все — и строй их, и нравы, и описание городов, даже цены на рынке. Одного только мы не найдем здесь — их божеств и верований. Об этом нет ни слова во всем сочинении Полибия. Видимо, это его абсолютно не интересовало. Зато он говорит о возникновении и смысле религии.

Он разделяет всех людей на мудрецов и толпу. Мудрецы следуют нравственным заповедям вовсе не из страха перед загробными муками и не ради небесных наград. Не то толпа. Ей нужен загробный кнут и загробный пряник, нужен потусторонний грозный владыка. Поэтому-то мудрые законодатели прошлого придумали религию как узду для черни. «Будь возможность образовать государство из мудрецов, конечно, не было бы нужды в подобном образе действий», т. е. в религии (VI, 56, 10–12). Эта точка зрения восходит к Евгемеру Безбожнику, учения которого Полибий во многом придерживался. Евгемер пишет: «Те, кто превосходил других силой и разумом, так что они принуждали всех повиноваться их приказаниям, стараясь добиться в отношении себя большего поклонения и почитания, сочинили, будто они владеют некой божественной силой» (Sext. Adv. math. IX, 17).

Евгемер утверждал, что боги — это люди, великие вожди или мудрые изобретатели прошлого, обожествленные после смерти за свои благодеяния. Полибий, видимо, до некоторой степени принимает и эту точку зрения. В одном месте он рассуждает о странствованиях Одиссея. Гомер рассказывает о боге ветров Эоле. У этого Эола, как известно, гостил Одиссей и получил в дар мешок с ветрами, с помощью которого мог управлять погодой. Эол, говорит Полибий, лицо, несомненно историческое. Он «давал герою указания, как выйти из пролива, опасного своими водоворотами… и за то назван владыкой ветров… Точно так же и каждому из божеств воздается почет за какое-либо полезное изобретение» (XXXIV, 2, 4–9).

Вот почему Полибий считал религию очень полезным, даже необходимым инструментом, который ни в коем случае нельзя разбивать. «Древние намеренно и с расчетом внушали толпе такого рода представления о богах, о преисподней, напротив, нынешнее поколение, отвергая эти понятия, действует слепо и безрассудно» (VI, 56, 12). В одном месте он говорит об историках, которые сообщают о чудесах, происходящих в различных храмах. Так, по их словам, в святая святых аркадского храма человек перестает отбрасывать тень. Обыкновенно Полибий безжалостно высмеивает такого рода рассказы. Но сейчас он склонен взглянуть на дело несколько более снисходительно. Разумеется, замечает он, тела, оказавшись в полосе света, не могут не отбрасывать тени. Смешно даже говорить об этом. Но, быть может, продолжает он, этих авторов оправдывает то, что они писали популярные книги. Они «рассказывают сказки о чудесах… чтобы поддержать в толпе веру в божество» (XVI, 12).

С другой стороны, религия не представляет для него никакого интереса: она плод продуманного обмана, обросшего пустыми суевериями.

Эти взгляды Полибия отнюдь не абстрактное философское построение. Для него это работающая историческая концепция, которую он применяет в конкретных случаях. Государство лакедемонян всецело создано было Ликургом. Именно он изобрел законы и образ жизни, которые сделали спартанцев спартанцами. Легенда говорит, что он действовал согласно вещаниям самого Аполлона. И Полибий видит в нем знакомый образ мудрого законодателя-обманщика. Вот как он реконструирует его действия: «Нельзя думать, что Ликург, создавая государственное устройство лакедемонян, действовал во всем по внушению пифии и одержим был чрезмерным богопочитанием… Ликург выдавал всегда свои собственные мысли за волю пифии, благодаря чему народ принимал их охотнее и с большим доверием» (X, 2, 9–11).

В другом месте Полибий говорит об исключительной из ряда вон выходящей религиозности римлян. Его соотечественники находят такое поведение нелепым. Но, говорит Полибий, «я думаю, римляне имели в виду толпу» (VI, 56, 6–9). То есть древние римские законодатели действовали точно так же, как Ликург. И этот обман пошел римлянам на пользу. Они до сих пор нравственнее всех других народов. Мы даже можем восстановить, что конкретно писал Полибий об изобретении римской религии. Если почти все свои государственные учреждения и институты римляне приписывали первому царю Ромулу, то все учреждения религиозные, по их словам, создал второй царь Нума. Этого Нуму легенды рисовали наподобие героя волшебной сказки. Он творил чудеса и с помощью своей жены нимфы Эгерии поймал лесных богов Пика и Фавна, которые свели его с самим Юпитером. В недошедшей части своей книги Полибий пишет о древнейшей римской истории и о религиозных коллегиях. Сам его текст не сохранился, но следы его находим у античных писателей. Плутарх, приступая к рассказу о Нуме, говорит, что в литературе существует две точки зрения на этого царя. Одни считают, что он действительно получал божественное вдохновение. Другие думают, что Нума и Ликург, «подчиняя себе необузданную… толпу и внося великие новшества в государственное устройство… сообщали своим распоряжениям видимость божеской воли — выдумка, спасительная для тех, кого они вводили в обман» (Num. 4). Не подлежит сомнению, что последняя точка зрения принадлежит Полибию. И строй мыслей, и выражения его. Замечательно также сравнение с Ликургом. Как он оценивает этого законодателя, мы уже знаем.

Дионисий Галикарнасский также пишет, что те, кто «очищают историю от всяческих вымыслов», считают, что Нума поступал, как Ликург, выдумывая свои видения, «чтобы люди, питающие страх перед богами, охотно приняли установленные им законы, словно ниспосланные богами» (II, 61). Несомненно, под человеком, очищающим историю от вымыслов, понимается опять-таки Полибий. Ливий рисует деятельность Нумы следующим образом: «Он решил вселить в них (римлян. — Т. Б.) страх перед богами — действеннейшее средство для непросвещенной и, сообразно тем временам, грубой толпы. А поскольку сделать, чтобы страх этот вошел в их души, нельзя было иначе, как придумав какое-нибудь чудо, Нума притворился, будто по ночам сходится с богиней Эгерией; по ее-де наущению и учреждает он священнодействия» (Liv. I, 19, 4–5). Опять-таки мы узнаем здесь знакомые мысли, даже выражения Полибия. Скорее всего, весь приведенный пассаж — сокращенная цитата из греческого историка, каких много в труде Ливия.

Но самое блестящее свидетельство — одна из сатир Люцилия. Этот Люцилий был очень близкий друг Сципиона Младшего, названого сына Полибия, и, как все члены кружка Сципиона, находился под сильным влиянием нашего героя. В одном месте он рисует образ человека из толпы. «Он трепещет перед пугалами и Ламиями, которых изобрели Нумы Помпилии и Фавны, им он приписывает все. Подобно тому как маленькие дети верят, что медные статуи — живые люди, так и они принимают за правду лживые сновидения и думают, что у медных статуй есть сердце. Во всем этом… ни крупицы правды, все ложь» (Lucil. XV, 484–489). Видимо, перед нами стихотворное переложение рассказа Полибия о Нуме.

Однако самый интересный пример того, как Полибий применял свои идеи на практике, — это Сципион Старший. Самый интересный потому, что Сципион не герой седой древности, как Нума и Ликург. Он почти современник автора. Все историки и все современники говорили о какой-то особой, из ряда вон выходящей религиозности великого полководца. Притом это была не обычная римская набожность и богобоязнь, но мистическое общение с божеством. Все помнящие его уверяли Полибия, что он во сне и наяву общался с богами. Он постоянно слышал некий голос, который называл своим даймоном. Известно, что такой божественный голос, сопровождавший его всю жизнь, был у Сократа. Даймон внушал Сципиону планы битв, а также ту необыкновенную уверенность в победе, о которой с таким удивлением рассказывают современники. Не только дикие иберы, не только благочестивые римляне, но и просвещенные греки были в этом убеждены. Все считали, что Публий поднял родное государство на такую высоту силой сновидений и вещих голосов (X, 2, 9).

Естественно, Полибий приложил все силы, чтобы разбить этот образ. Поэтому рассказ о Сципионе он начинает с полемики со всеми своими предшественниками (X, 2, 5). Каковы его доводы? Прежде всего он исходит из теоретических положений, именно из известной уже нам теории создания религии мудрыми законодателями-обманщиками. Для мудрецов же она не нужна. Поэтому сначала историк доказывает, что Сципион был мудрецом (X, 2–3). Отсюда следует неопровержимый вывод: он не был сам религиозным человеком. А раз так, значит, он «симулировал» божественное вдохновение. Иными словами, как мудрец придумывает религию, чтобы держать в узде чернь, так Сципион придумывал свою боговдохновенность, чтобы держать в узде войско и диких иберов. Он поступал как Ликург. «Публий, как мне кажется, походил на законодателя лакедемонян Ликурга». Ликург выдавал свои мысли за волю Аполлона. А «Публий внушал своим войскам такое убеждение, что все планы его складываются при участии божественного вдохновения» (X, 2, 8–11). Таким образом, Полибий творит некий исторический миф. Он отвергает боговдохновенность Сципиона не потому, что узнал какие-то новые факты, нет, Сципион становится изобретателем религии наших дней и повторяет древние действия обманщиков-законодателей.

После этого Полибий переходит к конкретным фактам. Он задумал объяснить, пожалуй, самое знаменитое, самое бесспорное «чудо» Публия — взятие Нового Карфагена. События под Новым Карфагеном — одна из самых таинственных страниц античной истории. В Испанию с небольшим войском прибыл новый молодой полководец, столь знаменитый впоследствии Сципион Старший. Молодой военачальник зимовал в Иберии, а весной двинулся к Новому Карфагену, столице пунийской Испании. Этот город считался ключом от страны. Его охранял только небольшой отряд, а ближайшее пунийское войско было в десяти днях пути.

Карфагеняне вовсе не по небрежности или беспечности оставили без защиты такой стратегически важный пункт. Но искусство и природа делали крепость практически неприступной. Карфаген испанский был уменьшенной копией Карфагена африканского. Располагался он на полуострове, соединенном с сушей узкой косой. Со всех сторон его окружало море, на севере же омывало озеро, которое соединялось с морем искусственным каналом. Канал этот превращал озеро в лагуну. Он был настолько узок, что по нему мог проплыть лишь небольшой рыбачий челн. Город можно было взять только измором и правильной осадой. Но у Сципиона на это не было времени: ведь ближайшее пунийское войско находилось в десяти днях пути, а его собственная армия была слишком мала.

Сципион прибыл к городу вечером. Он собрал воинов и объяснил все выгоды обладания Новым Карфагеном, а в заключение сказал, «что сам явившийся к нему во сне Нептун внушил мысль об этом предприятии, что божество обещало проявить свое содействие на поле боя с такой очевидностью, что все войско убедится в его участии» (X, 12, 5–7). На другой день Публий начал штурм с суши, а Лелий — с моря. Римлянам удалось отбросить пунийцев и подойти к стенам. Но тут выяснилась их полная беспомощность: они не могли преодолеть огромные стены крепости.

С самого утра Публий отделил от своего войска 500 человек, велел взять лестницы и стать у лагуны. И вдруг они увидели чудо: вода начала отступать «и сильным, громадным потоком хлынула через отверстие в соседнее море» (X, 14, 7–8). Воины застыли, как статуи. И тут перед ними явился Сципион и сказал: «Пробил час, воины! Мне помощником явился Бог! Идите прямо к стене! Море дало нам дорогу. Несите лестницы, я поведу вас» (Арр. Iber. 83). По обмелевшему дну лагуны римляне дошли до стены. В этом одном месте стены были не столь высоки, так как граждане считали озеро надежнейшей защитой крепости. По этой же причине никто не охранял в этом месте стену. Воины беспрепятственно перелезли через нее. Так в один день римляне взяли считавшуюся неприступной крепость.

Событие это поразило умы современников. Все окрестные народы признали его за чудо. О нем говорили во всех концах ойкумены, о нем писали греческие историки. Филипп Македонский, увидав Публия почти 20 лет спустя, сразу спросил, как он взял Новый Карфаген. От Лелия Полибий узнал еще одну поразительную деталь: весь план был обдуман Публием зимой, причем обдуман до мельчайших подробностей. Таким образом, все было рассчитано, но самый расчет держался на чуде. Поистине непостижимо!

Неудивительно, что взятие Нового Карфагена давно занимало Полибия. Он не мог примириться с чудом и иррациональностью. И бесстрашно кинулся на бой со сверхъестественным. Полибий подошел к своей задаче очень продуманно: он говорил с Лелием и записал его подробный рассказ, он нашел письмо Сципиона к Филиппу с описанием осады, таким образом, он имел в руках воспоминание двух главных участников события. Он расспрашивал других очевидцев, наконец, отправился сам на место действия и тщательно осмотрел город. И вот как он восстанавливает события. Публий, говорит он, еще зимой узнал от рыбаков, что в заливе каждый день в определенный час бывает отлив, который и увлекает за собой воды озера. Но он скрыл это от своих воинов. Осаду он начал только для вида, сам же ждал часа отлива. Невежественные солдаты и иберы приняли это естественное явление за чудо. Объяснение Полибия, как всегда, замечательно ясно и подкупающе логично. И все античные историки, писавшие после него, повторяли это объяснение. Между тем, когда мы внимательно вдумываемся в его толкование, нас обступает масса недоуменных вопросов.

Первое. Коль скоро отход воды происходил каждый день регулярно в определенный час, почему граждане в это время не охраняли стены со стороны лагуны, ведь они знали, что это ахиллесова пята крепости? Второе. По словам Полибия, Сципион скрывал существование отлива в лагуне от солдат, чтобы они поверили в него как в чудотворца. Но римляне жили потом в Новом Карфагене до зимы. Как же Сципион мог допустить, чтобы воины разоблачили его обман? И как случилось, что они все-таки продолжали верить в чудо, хотя ежедневно вода на их глазах уходила? Притом верили в это не только невежественные солдаты, но и ученейшие греки, писавшие о Сципионе. Греки, римляне, карфагеняне были морскими народами. Неужели морской отлив они могли принять за чудо?

Остается выяснить, есть ли вообще отлив в Картахенском заливе. Оказывается, нет. Все продуманное рациональное объяснение Полибия разбилось вдребезги. Приходится допустить, что под Новым Карфагеном произошло какое-то экстраординарное явление{61}. У меня нет возможности останавливаться подробно на этом замечательном эпизоде[52]. Меня сейчас интересует не тайна взятия Нового Карфагена, а позиция Полибия. Он имел в руках все факты. Он лично побывал на месте. И все же вопреки очевидности отстаивал фантастический отлив. И это тем удивительнее, что совершенно не соответствует тщательной манере историка. Насколько же всесильной была его концепция!

Мне казалось необходимым в рассказе о Полибии упомянуть тот единственный случай, когда он исказил истину, причем исказил не из партийных симпатий, даже не из патриотизма. Нет — как ни парадоксально это звучит — из любви к науке, т. е. к самой истине, которая иначе, по его мнению, погрязла бы в болоте обскурантизма. Интересно и другое. Чуть ли не 2,5 тысячи лет историки как загипнотизированные повторяют объяснение Полибия. Вот какой силой убеждения обладал этот человек!

* * *

Итак, Полибия никак нельзя назвать человеком религиозным. В то же время он никогда не был воинствующим атеистом и не боролся с религией. Во-первых, как человек очень умный, он не мог напрочь отрицать существование чего-то находящегося дальше и выше нас. Так, об Арате он говорит: «Если только умершие сохраняют какие-нибудь чувства, Арата должна радовать благодарная память ахейцев» (VIII, 14). Но, главное, Полибий никогда не забывает, что религия полезна, а значит, борьба с ней величайшая глупость. Но из своей науки он ее решительно и безжалостно изгоняет. «Необходимо изобличать и осмеивать привнесение в историю сновидений и чудес», — пишет он (XII, 12в, 1). Рассказы некоторых легковерных писателей о чудесах вызывают у него возмущение: «Во всем сочинении я решительно и с негодованием восстаю против такого рода сообщений историков» (XVI, 12, 5). С презрением и отвращением говорит Полибий об историках, которые «вводят богов и сыновей божьих в рассказ о действительных событиях» (III, 47, 8). (Интересно противопоставление: боги и божеские сыновья и действительные события.)

Но особенно возмущает его, когда историки дают религиозные объяснения событий и приписывают причины происшедшего богам и судьбе. Такое объяснение кажется ему признаком полной беспомощности мысли (III, 47, 8). «Те люди, которые по природной ли ограниченности, или по невежеству, или, наконец, по легкомыслию, не в силах постигнуть в каком-либо событии всех случайностей, причин и отношений, почитают богов и судьбу виновниками того, что достигнуто проницательностью, расчетом и предусмотрительностью» (X, 5, 8). Во всех конкретных случаях он упорно спорит с предшественниками, изгоняя судьбу и богов из всех возможных лазеек, в которых они могли бы укрыться. Надо понять истинные причины событий, говорит он, «тогда мы не будем подобно глупцам все приписывать судьбе» (XVIII, 28, 4–5). Напомню его слова об ахейцах: «Отвечать, что это — дело судьбы, никак нельзя и было бы нелепо, лучше поискать причины. Как обыкновенные, так и необычайные явления имеют каждое свою причину» (II, 38).

Лишь однажды Полибий делает некоторую уступку общественному мнению и объясняет, когда можно все-таки привлекать сверхъестественные, стоящие над человеком силы, для объяснения событий. Порицая людей, которые называют судьбу или рок виновниками событий, он пишет: «Действительно, в тех затруднительных случаях, когда по слабости человеческой нельзя или трудно распознать причины, можно отнести их к божеству или судьбе: например, продолжительные, необычайно обильные ливни и дожди, с другой стороны, жара или холод, вследствие их — бесплодия, точно так же продолжительная чума и другие подобные бедствия, причину которых нелегко отыскать. Вот почему в такого рода затруднительных случаях мы не без основания примыкаем к верованиям народа» (XXXVII, 9, 1–4).

Довольно ясно, что имеет в виду Полибий. Он готов приписать богам нечто необъяснимое, а главное, совершенно не касающееся его как историка — засуху, мор и т. д. Более того, из всего этого рассуждения как будто следует, что религиозные объяснения еще существуют «по слабости человеческой», потому что наш разум еще не проник в причину некоторых явлений. Верно, что люди не знают причину засухи. Но они не знали раньше и причину затмений. Не станем же мы приписывать затмение божеству? Вывод из этих рассуждений все тот же: если бы общество состояло из мудрецов, разум которых мог бы проникнуть в причину всех явлений, вера в богов и судьбу была бы не нужна.

Итак, религиозные взгляды Полибия ясны и не оставляют никаких сомнений. Изложены они четко и логично. И вдруг, читая его «Историю», мы обнаруживаем, что важнейшие события он приписывал… судьбе! Поистине неожиданный удар! Он разом вдребезги разбивает всю стройную продуманную концепцию автора. И судьбу эту он называет Тюхе.

Тюхе

Тюхе — дитя эллинизма. Это не суровый неумолимый рок древности, который стоит над самим Зевсом. Это капризная взбалмошная богиня — сегодня она осыпает своими дарами какого-нибудь безвестного счастливца, завтра равнодушно сталкивает его в бездну ничтожества. Эллинистический мир обязан был своим рождением дерзкой отваге Александра, который с горсткой смельчаков покорил вселенную. Подвиги его вскружили всем головы и тысячи искателей приключений пытались повторить его деяния. Отчаянные авантюристы странствовали по свету и копьем завоевывали себе царства. В этом мире поклонялись случаю, и Тюхе стала его царицей. Ей молились наемные солдаты, ее именем клялись цари и присягали народы.

Все это так. Но Полибий?.. Куда девался его трезвый скептический ум? Стоило ли отвергать традиционную религию, чтобы поклониться Тюхе? И потом, как согласовать веру в Тюхе с упорными, настойчивыми повторениями, что нельзя ничего приписывать богам и Тюхе — так делают только глупцы, это нелепо, это противоречит истине. Все это столь странно, невероятно, невозможно, что невольно возникают сомнения, а правильно ли мы поняли историка? Нет ли тут какой-нибудь ошибки? Рассмотрим, когда и как упоминается судьба у Полибия.

Постоянно употребляются выражения типа: судьба ему благоприятствовала или не благоприятствовала, т. е. везло или не везло. Судьба то благоприятствовала, то противодействовала Ганнибалу (XI, 19, 5). «Римляне и карфагеняне по соизволению судьбы получали то добрые, то дурные вести» (IX, 21, 13). Судьба давала в руки Сципиону Старшему царский венец, от которого тот отказался (X, 40, 9). То же о претенденте на селевкидский престол Ахее: он отказывается от венца, «дарованного ему судьбой» (V, 42, 8). Римляне спасли Египет, ибо «судьба так направила дела Персея», что развязала им руки (XXIX, 27, 11–12). В рассказе о любви Сципиона к охоте — «сама судьба помогала ему в этом», дав македонских собак (XXXII, 15, 3). Судьба не поставила никакой помехи к освобождению Эллады (XVIII, 46, 15). Требуется милость судьбы, чтобы Полибий успел дописать свой труд (III, 5, 7). Послы ахейцев при Арате просят македонцев о помощи. «Если судьба будет против ахейцев… то ахейцы просят… не пропустить благоприятного момента и явиться на помощь» (II, 49, 8). Гасдрубал размышляет, дарует ли ему судьба победу (X, 37, 4–5). Нельзя обвинять человека в непредусмотрительности, если его настигнет какая-нибудь неожиданная беда: вина тут падает на судьбу (II, 7, 1). Крупные события названы деяниями судьбы — Персидские войны (XXXVIII, 4, 1), Третья Пуническая война (XXXVI, 1, 1).

Герои Полибия сравнивают судьбу с устроителем спортивных состязаний (III, 63, 3; I, 58, 1; II, 2, 10). Иногда же она как бы ставит пьесу (II, 35, 5). К этим же случаям можно отнести слова о карфагенянах и наемниках — и те и другие отличались поразительной жестокостью — «судьба как бы нарочно поставила этих людей рядом», вероятно, чтобы узнать, кто окажется свирепее (I, 86, 7). И о Клеомене и Антигоне — «судьба свела двух людей даровитых и похожих друг на друга» (II, 66, 4).

Очень часто речь идет о непостоянстве судьбы и о том, что человек всегда должен об этом помнить. Увидев своего великого соперника жалким пленником, Антиох, «так мне по крайней мере кажется… постиг всю неисповедимость и неотвратимость ударов судьбы» (VIII, 22, 10). Этоляне уже мысленно делили имущество осажденных, а те вдруг нанесли им страшный удар. «Судьба как бы намеренно дала понять всю свою мощь… Этоляне преподали урок всем людям, что на будущее не следует смотреть как на свершившееся» (II, 4, 4–5). Судьба «как бы намеренно» после счастья послала беды беотийцам (XX, 7, 2). Филопемена сразили удары судьбы, хотя раньше казалось, что она неизменно ему благоприятствует. «Справедливо, думается мне, изречение, что если счастье и возможно для человека, то невозможно непрерывное счастье» (XXIII, 12, 3). В счастье не следует быть гордым, в несчастье — трусливым (см., например, I, 35, 2; XV, 6, 8; 17, 4).

Нетрудно видеть, что во всем этом нет ничего мистического. Слово судьба здесь можно заменить словом обстоятельства или случай. Иногда в том же значении прямо поставлен случай, причем с тем же оттенком, словно речь идет о живом существе: tautomaton (III, 97, 5; IV, 3, 4; XIV, 9, 9; XV, 16, 6; XII, 4, 3) или tuchai — случайности (XII, 25е, 5). Судьба эта вовсе не божественная или неодолимая сила, с ней можно бороться и победить. Многие прекрасно начинали дело, но потом остывали. Но лишь немногие доводили задуманное до конца, несмотря на противодействие судьбы (XVI, 18, 1–2). О Гасдрубале: «Если судьба отнимала у него всякую надежду… он не оставлял без внимания ничего, что могло бы доставить ему победу, вместе с тем… думал и о возможности поражения… чтобы не склониться перед обстоятельствами» (XI, 2,10). Здесь судьба и обстоятельства — синонимы. В другом месте он говорит, что, если военачальник убит, если бы даже судьба даровала победу, пользы не будет никакой. То есть судьба не в силах возместить потерю полководца (X, 33, 4). «Жалость посторонних людей есть ценный дар для несправедливо обиженных… можно видеть, как с переменой настроения в народе меняется судьба людей, как сами победители раскаиваются и смягчают чрезмерные бедствия побежденных» (XXXVIII, 5, 2).

Что касается рассуждений о непостоянстве судьбы и о поведении человека при разных ее поворотах, то это не религиозная, а чисто моральная концепция. Человек с его умом, волей и нравственными принципами брошен в жестокий мир. Обстоятельства кажется сами толкают его на путь зла. Они то возносят его до небес и соблазняют властью и золотом, то низвергают его в пучину бед, пытая нищетой и лишениями и подсказывая единственный выход — преступление. Но человек не должен стать игрушкой обстоятельств. Он должен уметь стоять выше их, проявляя в счастье умеренность, в несчастье твердость. И если даже обстоятельства загонят его в тупик, им и тут его не победить. У него всегда в запасе достойный выход — тот, который Полибий советовал Полиарату и Дейнону. Та же мысль красиво выражена у Плутарха. Он рассказывает о замечательном мужестве Корнелии, дочери Сципиона, которая пережила своих сыновей. Судьба может обрушить на человека страшные несчастья, говорит он, «но отнять у доблести силу разумно переносить свое поражение она не может» (Plut. С. Gracch. 40).

Правда, судьба в ряде случаев представлена как живое существо. Но мы видели, что точно так же представлен и случай. Это не более чем литературный прием. Так, Полибий говорит о страшных ударах, обрушивающих на человека: «Судьба достаточно сильна для того, чтобы все наши расчеты сокрушить какой-нибудь неожиданностью, и если она кому-нибудь помогала и своей рукой склонила весы в его пользу, за то она как бы в приливе раскаяния спешит бросить гирю на другую чашку весов и тем уничтожить достигнутые успехи» (XXIX, 22, 1–2). Не думаю, чтобы Полибий представлял себе судьбу с весами и гирями. Но подобные риторические олицетворения были в духе поздней греческой литературы. Плутарх выводит Судьбу и Доблесть и заставляет их состязаться и спорить, а призом служит слава римлян. Напомню, что герои Полибия — именно герои, а не сам автор! — часто сравнивают судьбу с устроителем состязаний. Видно, именно так выражались современники историка. И как бы ни был Полибий чужд риторики, как бы ни стремился он к простоте, не мог он вовсе не употреблять обычных выражений своей эпохи и своего круга. То есть, говоря словами Вольбэнка, часто Тюхе является «вербальным и риторическим элементом»{62}.

Однако ученые говорят, что в ряде мест судьба все-таки выступает как живое существо, более того, она представлена как некая грозная богиня, карающая человеческие преступления{63}. Рассмотрим эти места.

Рассказав о гибели преступных эфоров, Полибий заключает: «Таково справедливое воздаяние судьбы» (III, 81, 5). Но это просто значит — они получили по заслугам. «Судьба как бы намеренно выставила на позор безрассудство родян». Это обычное ходовое выражение того времени. Почти дословно то же самое говорят родосские послы этолянам: «Судьба как бы нарочно на подмостки выставила ваши заблуждения» (XXIX, 19, 2; XI, 5, 8).

Часто, напротив, подчеркивается полная аморальность судьбы. «Птолемей… немедленно после смерти отца погубил своего брата», а дальше сказано: «его хранила судьба». Братоубийца явно этого не заслужил (V, 34). Говоря о страшной участи абидосцев, захваченных Филиппом, Полибий добавляет: «Можно с полнейшим основанием укорить судьбу», которая не сжалилась над ними (XVI, 32, 5). Точно так же можно роптать на судьбу за то, что она дает славную смерть иногда в удел трусам и негодяям (XXXII, 19, 3). Многие могут «по справедливости укорять судьбу за устроение человеческих дел», — говорит он (XV, 20, 5). Все это лишь извечные жалобы людей на отсутствие высшей справедливости.

Зинглер обратил внимание, что во всех случаях, когда очеловечивается судьба, стоит hosper или osanei, т. е. как будто, казалось{64}. То же можно наблюдать, когда историк говорит о возмездии богов. Царь Прусия совершил святотатство. После этого в его армии началась эпидемия дизентерии. «Так что казалось, что гнев божий за грехи следовал за ними по пятам» (XXXII, 27, 14). Сами эти выражения ясно показывают, что перед нами метафора.

Замечательный пример, это подтверждающий. В главе (II, 36, 6) читаем, что автор не будет сейчас говорить об Азии и Египте, ибо судьба не совершила никаких сильных перемен в их делах, а прямо перейдет к Ахайе, с которой такие сильные перемены произошли. Значит — сама структура фразы не оставляет в этом ни малейших сомнений — перемены эти дело рук судьбы. Но, описав эти перемены, автор тут же говорит, что приписывать их судьбе — нелепость, ибо вообще нельзя приписывать причины событий судьбе! (38, 5). Это вопиющее противоречие ставит в тупик многих ученых. Они даже думают, что вторая фраза поздняя вставка, когда взгляды Полибия изменились. Но это совершенно немыслимо. Не мог же Полибий не замечать, что он пишет.

На мой взгляд, из этих слов совершенно очевидно, что Тюхе в первом случае не более чем обычный разговорный оборот, метафора, за которой не стоят никакие реальные верования. Вроде наших выражений «Дай Бог!», «Слава Богу!» и даже «судьба сыграла со мной сегодня злую шутку», которые употребляют совершенно неверующие люди.

Второй пример. В IV книге сказано, что спартанцы долго господствовали над Элладой, но после битвы при Левктрах «судьба отвернулась от них». А в VI книге объяснены причины их упадка, ничего общего с судьбой не имевшие (IV, 81, 12; VI, 48–49).

Точно такие же образы и метафоры употребляли многие авторы на протяжении веков. У В. Скотта, например, читаем: «Фортуна, эта коварная богиня, которая часто несет нам гибель, исполняя наши желания, наконец предоставила ему случай, которого он давно ждал»; «Фортуна на этот раз, казалась, расположена была угодить старику»; «Когда фортуна предоставляет ему возможность одним ударом упрочить собственную судьбу»; «Судьба перечит нам даже тогда, когда кажется особенно благосклонной»{65}. Это почти в точности выражения Полибия. И таких фраз довольно много. Если бы мы не знали, кто такой В. Скотт, можно себе представить, сколько было бы написано о его взглядах на фортуну, сколько выдвинуто было бы гипотез о том, как он ее представлял и считал ли он ее живым существом и грозным божеством. К счастью, мы знаем, что писатель был верным сыном протестантской церкви. А у Пушкина мы могли бы найти борьбу христианства с язычеством, так как счастье Онегина, например, он приписывает всевышней воле Зевеса.

У Полибия есть только два случая, когда судьба как будто действительно выступает как грозная богиня. Первый — это уже приведенный нами рассказ о царе Филиппе. Судьба, мстя ему за прежние преступления, послала Эриний, которые помутили разум грешника и заставили совершать ошибку за ошибкой. Считается, что это место — совершенно неоспоримое доказательство веры Полибия в грозную Немезиду и небесную кару. Но именно это-то неоспоримое место заставляет меня сделать прямо противоположный вывод. В самом деле, судьба посылает против Филиппа Эриний. Но кто такие эти Эринии или Фурии, как называли их римляне? Адские чудовища, которые вырастают из крови убитого и гонятся по пятам за убийцей; они по запаху чуют кровь и идут по следу наподобие гончих псов. Во II в. никто уже не верил в этих жутких призраков. Цицерон вспоминает, как на сцене «совершившего… преступление преследуют и пугают фурии с горящими факелами», и объясняет смысл этого образа — «ничто не терзает его, как сознание его вины, его страх перед собой; его мучают воспоминания о его грехе… Вот — те богини мщения» (Rosc. Amer. 67). Эти фурии со жгучими факелами лишь поэтическое олицетворение мучительных мыслей, которые жгут мозг преступников (Leg. I, 40). Их «гонят и преследуют фурии, но не с пылающими факелами, как в мифах, они мучат их тоской от сознания греха» (Leg. II, 43). Конечно, так считал и Полибий. Значит, мстительницы Эринии, помутившие разум Филиппа и приведшие его к гибели, это мучительные мысли о содеянном. Это подтверждают слова — «мстящие тени загубленных неотступно преследовали его день и ночь». Конечно, Полибий не верил в призраков. Это опять-таки видения больного ума царя. Но ведь не судьба же послала эти муки Филиппу! Тут виновна не судьба, а нечистая совесть. Также мало виновна судьба и в третьей трагедии македонского дома, в трагедии царских сыновей. Здесь Филипп пожал то, что посеял. Значит, перед нами с начала до конца художественный образ. Тюхе столь же литературно условна, как Эриннии. Образ этот должен напомнить читателю «Орестею» Эсхила, великую трилогию о преступлении и наказании. Никакого религиозного смысла в этот картинный образ автор не вкладывал.

Второй отрывок опять-таки о Филиппе. Речь идет о том, как Филипп и Антиох вероломно решили напасть на Египет, пользуясь тем, что на престоле сидит ребенок, хотя они и были союзниками отцу его. Полибий глубоко возмущен гнусным предательством обоих царей. «Однако если кто из нас и может по справедливости укорить судьбу за устроение человеческих дел, то он же может найти примирение с ней в том, что судьба впоследствии подвергла этих царей заслуженному наказанию, а потомству оставила пример внушительнейшего предостережения. Кроме того, когда цари предательски действовали друг против друга… судьба ниспослала на них римлян и их подлые замыслы против других обратила на них самих, как они того заслужили… Наконец, судьба в короткое время восстановила царство Птолемея, а владычество тех двух царей ниспровергла, преемников их или истребила или обрекла на бедствия, почти равносильные гибели» (XV, 20, 5–8).

Но и этот отрывок, на мой взгляд, не доказывает веры Полибия в судьбу-Немезиду. Во-первых, из слов самого автора явствует, что судьба весьма редко воздает смертным по заслугам. Перед нами какой-то исключительный случай. Во-вторых, из текста как будто следует, что судьба погубила царей Македонии и государства Селевкидов в отместку за их замыслы против Египта. Но в дальнейшем нигде нет ни намека на то, что беды царей Македонии и Сирии хоть как-то связаны с их планами — кстати неосуществленными! — против Египта. Поэтому я думаю, что перед нами опять литературный образ. Смысл его в том, что участь Филиппа и Антиоха — уникальный пример того, как преступники получили по заслугам. Пока они строили свои гнусные планы против других, их самих сокрушил народ, о котором они и не думали. Напомню еще одно важное обстоятельство. Этот отрывок — не подлинный текст Полибия, а взят из древнего сокращения. Компилятор, кое-что выпустив, а может быть, и изменив несколько акценты и выражения, мог сделать его более резким и определенным.

Итак, мы можем смело утверждать, что судьба Полибия — плод недоразумения; это всего-навсего олицетворение, риторическая фигура, которую по ошибке приняли за нечто большее? Нет. Есть у Полибия несколько мест, говорящих о судьбе как совершенно реальной силе. В начале своей книги он пишет: «Почти все события судьба направила насильственно в одну сторону и подчинила одной цели; согласно с этим и нам подобает представить читателям в едином обозрении пути, которыми судьба осуществила великое дело» (I, 4,1). Цель эта — подчинение всего человечества римлянам; это и есть великое дело. Поистине удивительная для Полибия мысль! Но самое удивительное дальше. В той же первой книге он пишет: «Римляне не благодаря судьбе… как думают некоторые эллины… не только возымели смелую мысль о подчинении и покорении мира, но и осуществили ее. Доказать это мы поставили целью с самого начала» (I, 63, 9). Итак, в первой книге он пишет, что судьба подчинила мир римлянам и цель его как историка — проследить, как она этого достигла. И буквально через несколько страниц в той же первой книге он говорит, что не судьба подчинила мир римлянам и цель его доказать это читателю!

Это вопиющее противоречие ставит ученых в тупик. Немецкий историк фон Скала{66} отказывается признать, что один человек в одно и то же время мог написать оба пассажа. Он считает, что второе место интерполяция, вставленная Полибием позднее, когда взгляды его изменились. Но это совершенно невозможно. Дело в том, что Полибий не просто обещает доказать, что не судьба вознесла римлян. Свое обещание он выполнил. Мы уже видели, что целую книгу — VI — он посвятил исследованию причин возвышения римлян и причины эти вполне реальны и к судьбе отношения не имеют. Он даже противопоставляет римлянам афинян и фиванцев, которые вознеслись «как бы по капризу судьбы», а потому не заслуживают специального рассмотрения (VI, 43, 1–3). Затем он сравнивает военный строй римлян и эллинистических государств, чтобы «установить причины, почему победа остается обычно за римлянами… Тогда мы не будем подобно глупцам все приписывать судьбе… но будем знать истинные причины успеха» (XVIII, 28, 4–5). Наконец, по мнению всего эллинистического мира, чуть ли не главную роль в возвышении Рима сыграл Сципион Старший. Полибий полностью с этим согласен (X, 2, 1; X, 40, 7). Но мы уже говорили, что историк решительно восстает против всякого религиозного толкования его действий и объяснения побед.

С другой стороны, и первое место нельзя считать позднейшей вставкой автора, если только не предположить, что Полибий сделал эту свою вставку за несколько часов до смерти. В противном случае он должен был бы отредактировать свой текст и убрать режущие слух противоречия. Между тем оба пассажа находятся рядом в одной и той же первой книге!

Немецкий ученый Зигфрид выдвинул другую точку зрения{67}. Он считает, что Полибий страдал раздвоением личности, родом шизофрении. Он попеременно находился в двух мирах — в одном все совершалось по законам разума и строгой причинно-следственной связи; другой был мистическим и иррациональным. Однако при самом придирчивом изучении книги Полибия нельзя заметить ни малейших признаков умопомешательства. И не только современный читатель их не замечает. Не замечали безумия Полибия люди, лично знавшие его — многочисленные греки и римляне, которые не боялись давать ему самые трудные и ответственные поручения. Нет, версию о помешательстве придется отбросить.

Но если оба места не результат позднейших правок и не плод шизофрении, остается единственная возможность. В обоих отрывках слово судьба понимается в разных значениях. Именно к этому выводу пришел в своей блестящей статье о Полибии английский исследователь Варде Фаулер{68}. Каковы же эти значения? Довольно ясно, в каком смысле судьба употребляется во втором случае, когда Полибий хочет доказать, что не судьба вознесла римлян. Ясно потому, что наш отрывок — лишь одно звено в целой цепи, состоящей из совершенно подобных элементов. Когда Полибий говорит, что не судьба и не боги вознесли Сципиона, что не судьба дала римлянам победу над македонцами и, наконец, что богам и судьбе вообще нельзя приписывать важные события в истории, он имеет в виду одно и то же. Под судьбой он понимает либо случай, либо божественную волю и даже некую божественную личность, потому что судьба у него всегда соединена с богами.

Значит, в первом случае, когда он говорит, что судьба совершила великое деяние, объединив весь мир и даровав власть над ним римлянам, он подразумевает не случай и не божественную волю. Перед нами нечто иное, какая-то безликая сила, которая управляет народами. Что же это за сила? Немецкий ученый Гирцель сближает ее с Проноей стоиков, неким мировым разумом, который руководит Вселенной{69}. Мысль, что судьба Полибия напоминает некий мировой порядок, интересна. Однако следует помнить, что это сходство между двумя понятиями, к которым пришли разные люди, двигаясь с противоположных концов. Дело в том, что Полибий стоиком не был, не принадлежал вообще ни к одной философской школе. Замечательно, что он ни разу не назвал свою судьбу Проноей. И вообще нигде не прибегает к очень разработанной стоической терминологии. А он мог хорошо узнать ее из бесед с Панетием. Так что перед нами не философское понятие.

Варде Фаулер утверждает, что судьба Полибия — то же, что природа (physis), о которой он говорит в VI книге, когда описывает круговращение государственных форм (4, 11; 9, 10; 57, 1). Замечу, что в ряде мест Полибий действительно употребляет слова «судьба» и «природа» как синонимы. Говоря о проливах, являющихся входом в Средиземное и Черное море, он называет их созданиями судьбы (XVI, 29, 8). Рассказывая о несчастьях, которые обрушились на Евмена после полосы удач, он пишет, что ничего удивительного в этом нет, если вспомнить, «как в большинстве случаев природа распоряжается нашими делами», ибо судьба непостоянна (XXIX, 2, 1–2), Наконец, описывая нашествие галлов, он поясняет, что судьба заразила всех кельтов страстью к войне, т. е. все кельты от природы воинственны (II, 20, 7).

Но если судьба и природа одно и то же, почему Полибий употребляет разные термины? Единственная причина этому, говорит Варде Фаулер, заключается в том, что в VI книге речь идет о регулярном, постоянно повторяющемся явлении, в I же книге — о чем-то уникальном. Я бы предложила совсем другое объяснение. Мы видели, что государства Полибий уподобляет живым существам. Подобно этим существам, они растут, достигают зрелости, стареют и гибнут. Вот почему, говоря о них, он прибегает к термину из естественной истории. Все те процессы и механизмы, нам покуда неизвестные, которые заставляют расти и стареть живой организм, он называет термином природа. И соответственно механизмы истории, нам тоже неизвестные, он называет судьбой. Я хочу напомнить один момент, не замеченный исследователями. В I книге Полибий говорит не просто о завоеваниях Рима, а об объединении человечества. Между тем объединение это началось до римлян. В 217 г., по словам самого автора, истории Европы, Африки и Азии соединись в одно. Между тем римляне еще не вмешивались в судьбы Балкан и Азии. Это значит, что началось центростремительное движение. И несколько держав претендовало на мировое владычество. Состязание это выдержали римляне, наиболее к власти этой пригодные. Вот это-то центростремительное движение дело рук судьбы.

Общеисторическая концепция Полибия

Итак, термин «судьба» у Полибия употребляется в двух разных смыслах. Во-первых, это олицетворение обстоятельств и слепого случая. Во-вторых, некие законы и силы истории. Но тут мы обнаруживаем еще одну замечательную черту концепции Полибия.

Возьмем два важнейших события его истории — Ганнибалову войну и войну с Антиохом. Как объясняет Полибий причины этих войн? Причиной войны с Ганнибалом, говорит он, было, во-первых, чувство горечи в душе отца его, Гамилькара Барки. Разбитый римлянами в Сицилии, он всю жизнь лелеял мечту о реванше, готовил новую войну, а сыновей своих воспитал в лютой ненависти к Риму, рторой причиной явилось то, что римляне после Наемнической войны потребовали с карфагенян денег[53]. Этого карфагеняне простить не могли и готовы были поддерживать Ганнибала. Третьей причиной были необыкновенные успехи Гамилькара и его преемников в Испании. Они вселили в них уверенность в победе и дали средства для войны (III, 9, 6–10, 6). Причиной же Антиоховой войны было озлобление этолян против римлян. Обидясь на Тита, они заключили союз с Антиохом и Ганнибалом (III, 7, 1). Таким образом, Полибий как будто сходится с такими учеными XX в., как Скаллард и Олло, которые считают, что Рим случайно втянут был в серию международных конфликтов. С теорией этой можно соглашаться или нет, но она вполне понятна. Но тут-то как раз мы и подходим к самому удивительному и загадочному положению Полибия.

Вспомним, что говорил он в предисловии, а потом несколько раз настойчиво повторял в тексте. Все события рокового 53-летия напоминают драму — все развивалось по единому заранее продуманному плану, начертанному судьбой. Ганнибалова, Филиппова, Антиохова война — лишь акты этой драмы, тесно связанные между собой. Позволю себе еще раз привести это замечательное место. «Антиохова война зарождается из Филипповой, Филиппова из Ганнибаловой, Ганнибалова из Сицилийской… Промежуточные события при всей их многочисленности и разнообразии… ведут к одной цели» (III, 32, 7). И цель эта — объединение мира. В самом деле, какие государства претендовали на власть над миром кроме Рима? Карфаген, Македония, царство Селевкидов. Следовательно, столкновения между ними были неизбежны. Они возникли бы, даже если бы и не было никакой горечи в душе Гамилькара, а этоляне не поссорились бы с Титом. И люди, умевшие проникнуть взором в даль грядущего, те, кто чувствовал на лице своем дыхание судьбы, это сознавали. Перед последней решающей битвой с Ганнибалом Сципион, по словам самого Полибия, прямо сказал воинам, что бой идет не за Африку, но за власть над миром (XV, 10, 2).

Так что же? Цепь случайностей и человеческих обид или великий единый план судьбы? Очевидно, каждое важное событие имеет два объяснения. Одно на человеческом уровне; оно лежит на поверхности. Здесь все решают дипломатические интриги, взаимные обиды, мелкие козни и борьба честолюбий. Но есть другой уровень, уровень глубинный. Он не зависит от воли людей и скрыт от их понимания. Там идут процессы, подобные тем, что образуют океаны и материки. Это те могучие подводные течения, которые заставляют народы бросать мирную жизнь и устраивать революции, то соединяют человечество воедино, то дробят его на мелкие части. Причины первого уровня можно увидеть из отдельных историй, о причинах глубинных мы можем догадываться только из всеобщей истории (III, 32). Но в целом они недоступны нашему пониманию. Полибий это прекрасно знал. Но он ощущал эти процессы, он приобщался к ним, как поэт к звукам вселенной, и в этом его гениальность. Вот почему, хотя он постоянно настаивает на необходимости объяснять причину событий, говоря, что без этого для него история уже не история, он в то же время, как тонкий ученый, понимает, что есть вещи, которые никто из нас объяснить не может. Так, он может объяснить, почему римляне стали владыками мира. Но почему же в его время судьбы всех народов слились воедино, он объяснить не может. Он только констатирует этот факт. Поэтому в его истории как бы два плана — космический с неведомыми законами и земной, где пытливый ум может попытаться объяснить все.

* * *

Теперь мы лучше понимаем, какой представлялась арена истории Полибию. На ней выступает несколько действующих лиц. Есть государственные формы. Подобно живым существам, они рождаются, растут, зреют, стареют и умирают, подчиняясь общим законам естества, природе. Человеческий разум способен постичь их развитие и даже отчасти предсказать судьбу их. Далее. Есть некая совокупность исторических механизмов, от наших взоров скрытая и нашему разуму пока недоступная. Она поднимает народы и изменяет лик мира. Это судьба.

Значит, история напоминает раз заведенный механизм, как мы видим в материалистической философии, где есть железная связь между производительными силами и производственными отношениями? Ни в коем случае. Ибо на исторической арене выступают еще действующие лица — народные личности и отдельные люди. История сложилась бы совершенно иначе, если бы не было римлян. Причины успеха римлян не только в их строе, но и в характере, который так мастерски обрисовал Полибий. Народы, как и отдельные люди, то и дело стоят перед выбором. Их можно оценивать и судить как отдельного человека. Если бы римляне после Канн смирились перед Ганнибалом, история пошла бы совершенно по-другому. Точно так же отдельная человеческая воля не только свободна. Один человек может сокрушить царство и повернуть судьбу истории.

Люди и народы в своих действиях сталкиваются еще с одной силой — некой совокупностью обстоятельств и случайностей. Силу эту Полибий объединяет под именем тюхе. Предсказать их мы, естественно, не можем, и это нечто вроде сопротивления материала, с которым сталкивается скульптор.

То, что все силы эти Полибий как бы олицетворяет и даже говорит о них, как о живых существах, как мне кажется, имеет смысл более глубокий, чем просто литературная мода. Биолог часто говорит о природе словно о каким-то разумном живом существе. Прочтя фразы вроде: «Природа мудро предусмотрела», «Природа дала животным средства для выживания» и даже «Природа создала все живое», мы могли бы подумать, что написал это какой-нибудь древний стоик или пантеист, а между тем автор этих строк не просто атеист, а атеист воинствующий, который не только не обожествляет природу, но даже не считает ее живым существом. Очевидно, это естественно для ученого. Поэтому и Полибий персонифицировал действующие в истории силы.

Стиль

— Экхем! — торжественно прокашлялась Мышь. — …Воспользуемся самым сухим предметом, какой мне известен, экхем! Прошу полной тишины в аудитории!

И она начала:

— Вильгельм Завоеватель, чью руку держал римский первосвященник, вскоре привел к полному повиновению англосаксов, каковые не имели достойных вождей и последние годы слишком привыкли равнодушно встречать узурпацию власти и захваты чужих владений. Эдвин, граф Мерсии и Моркар, эрл Нортумбрии…

— Б-р-р-р! — откликнулся Попугай. Он почему-то весь дрожал.

— Простите, — сказала Мышь нахмурясь, но с подчеркнутой вежливостью, — вы, кажется что-то спросили?

— Я? Что вы, что вы! — запротестовал Попугай.

— Значит, мне показалось, — сказала Мышь. — Позвольте продолжать?

И, не дожидаясь ответа, продолжала:

— …Эдвин, граф Мерсии и Моркар, эрл Нортумбрии, присягнули на верность чужеземцу, и даже Стиганд, славный любовью к отечеству архиепископ Кентерберийский, нашел это достохвальным…

— Что, что он нашел? — неожиданно заинтересовалась Утка.

— Нашел это, — с раздражением ответила Мышь. — Ты что, не знаешь, что такое «это»?

— Я прекрасно знаю, что такое «это», когда я его нахожу, — невозмутимо ответила Утка. — Обычно это — лягушка или червяк. Вот я и спрашиваю, что именно нашел архиепископ?

Мышь, не удостоив Утку ответом, торопливо продолжала:

— …хвальным; он же сопутствовал Эдгару Ателингу, отправившемуся к завоевателю, дабы предложить ему корону Англии. Поначалу действия Вильгельма отличались умеренностью, однако разнузданность его норманнов… Ну, как… — внезапно обратилась она к Алисе, — сохнешь?

Л. Кэрролл. Алиса в стране чудес

История издавна считалась частью изящной словесности. Все великие историки древности — Геродот, Фукидид, Тацит — были в то же время крупнейшими писателями. Хотя в XIX в. взгляды на историю сильно изменились, историки по-прежнему блестяще владели пером. Книги Буассье, Масперо, Тэна, Тураева, Соловьёва, Карамзина и Ключевского — это настоящие художественные произведения. Но в XX в. произошел переворот. Умение писать считается теперь не только не достоинством в историке, но недостатком, причем недостатком позорным, свидетельствующим о несерьезности, ненаучности автора. Ни один уважающий себя научный журнал не пропустит статью, где есть хоть одна живая фраза, хоть один робкий намек на образ. Идеалом исторического сочинения стал теперь знаменитый рассказ Мыши, помещенный нами в эпиграфе: он должен был высушить зверюшек, но чуть их не уморил.

А каковы были взгляды Полибия на этот предмет? Какой видел он свою историю? Обыкновенно считается, что он был историком современного типа.

Во-первых, как мы видели, он резко выступает против всякой риторики, решительно изгоняет красивые речи из своего сочинения. Во-вторых, Полибий столь же резко осуждает внесение в историю анекдотов, пикантных подробностей, словом, всего, что придает ей занимательность. В-третьих, стиль его лишен всяких красот, и, как я уже говорила, даже как бы намеренно небрежен. Здесь особенно интересны два отрывка, где он полемизирует со своими коллегами и очень ясно обозначает свою позицию. Критикуя историка Филарха, он приводит такой пример. Филарх описывает взятие одного города в Клеоменову войну. «С целью разжалобить читателя и тронуть его своим рассказом, он изображает объятья женщин с распущенными волосами, с обнаженной грудью, плач и рыдания мужчин и женщин, которых уводили толпами вместе с детьми и старыми родителями». Все, говорит историк, «цепенели и плакали». И «поступает он таким образом во всей истории, постоянно стараясь рисовать ужасы перед читателями».

В чем же ошибка Филарха? В том, что он превращает историю в трагедию. Но история не трагедия. В самом деле, что такое трагедия? Это вымысел, как можно лучше имитирующий правду. История же — это правда, и только правда, иначе она бессмысленна. Трагедия имеет целью взволновать человека ярким, берущим за душу повествованием. История — принести ему пользу рассказом о том, что случилось в действительности, пусть даже факты и кажутся нам недостаточно выпуклыми и впечатляющими. Трагедия действует на эмоции, история — на разум. Филарх же подменяет анализ событий, причин и следствий чувствительным рассказом. Поэтому его приемы фальшивы (II, 56, 8–13). Таким образом, Полибий очень ясно объясняет разницу между литературой и историей, которая является наукой. Делает он это на примере трагедии, так как это в то время был самый знаменитый литературный жанр, сейчас он скорее взял бы для сравнения роман. Отсюда ясно, что история — не ответвление литературы.

Второе место — это полемика с Зеноном Родосским, о которой мы уже говорили. Он пишет, что готов простить Зенону все — и то, что поражение своих земляков он выдает за победу, и то, что он спутал все города Пелопоннеса. В одном случае его оправдывает патриотизм, с другом — полное незнание фактов. Но одного он простить не может. Зенон «более озабочен красотой слога, чем выяснением событий» и сам в этом признается. Спору нет, хороший слог для историка важен. Он усиливает впечатление от его рассказа. Но есть вещи гораздо более важные. Что же это за вещи? Это выяснение событий и их расположение. Зенон же как раз этим меньше всего озабочен (XVI, 17, 8–19).

Итак, взгляды Полибия ясны и изложены четко. Однако Вольбэнк упрекает его в измене собственным принципам. Полибий, по его словам, слишком художественно описывает трагическую гибель Абидоса, взятого Филиппом, и последние годы македонского царя, терзаемого муками совести. То есть он сам превращает историю в трагедию и повинен в тех же грехах, в каких упрекает Филарха и Зенона. Примеры, приводимые Вольбэнком, далеко не исключение. Вспомним портреты обоих Сципионов. Или переговоры Филиппа с Титом. Современный историк ограничился бы словами, что полемика приняла очень напряженный характер, иногда стороны вели себя недостаточно корректно и даже позволяли себе выпады личного характера. Крики этолян, мгновенные реплики Филиппа, насмешка Тита, ядовитая улыбка царя — все это совершенно лишние подробности. И все-таки я никак не могу согласиться с Вольбэнком.

В самом деле, история, говорят нам, совершенно особая наука со своими методами и принципами. Верно. Но разве историк не может привлекать методы других наук? Разве не может он, например, воспользоваться данными этнографии и археологии? Больше того, он может привлечь даже совсем уж чуждые ему естественные науки, астрономию и математику, скажем, для решения каких-нибудь проблем датировки. Но сколько бы он ни привлекал математику или астрономию, он не станет ни математиком, ни астрономом. Ибо математика или астрономия нужна ему не сама по себе, а только в помощь истории. Он похож на человека, который строит дом своими руками. По мере строительства он бывает немного плотником, немного столяром, немного даже вычислителем. Но цель его одна — возводимое здание.

Итак, историк вправе привлечь математику, если только она одна дает ему ключ для решения какой-то проблемы. Но есть область, ключом от которой владеет одно лишь искусство. Это человеческая душа. Иных средств, кроме искусства, у нас нет. Мы можем сколь угодно точно описать лицо Филиппа, короля испанского, сообщить даже длину его носа с точностью до десятой доли миллиметра. Но никогда не даст нам это того, что дает портрет этого монарха кисти Веласкеса. Подобно этому наука бессильна изобразить душу человеческую. Можно считать, что человек не играет никакой роли в истории, а потому не достоин внимания настоящего ученого. Но Полибий-то считал по-другому. А значит, рисуя портреты отдельных людей и целых народов, он должен был прибегать к художественным средствам. Поступал так и Фукидид. Он не придавал значения человеческим характерам, а потому портретов не рисовал. Но вот он захотел изобразить новую эпоху, время разнузданного насилия, которая наступила в конце Пелопоннесской войны. И он с необыкновенной художественной силой изображает керкирские убийства, ибо портрет эпохи тоже портрет.

Но даже рисуя свои художественные портреты, Полибий остается историком, а не писателем. Здесь он поистине противоположен Плутарху. Плутарх берет материал из истории и создает от начала до конца художественное произведение. Так поступал и Шекспир в своих хрониках, и Пушкин в «Борисе Годунове». Полибий же, используя средства искусства, создает произведение чисто историческое.

И последнее. Вдумаемся внимательнее, в каких грехах Полибий упрекает Зенона и Филарха?

Зенон превратил описание битвы в вычурное риторическое упражнение. «По причудливости оборотов с ним не могли бы сравниться даже сочинители речей». Полибий описал много битв; некоторые из них он считает роковыми для человечества, как битву между Сципионом и Ганнибалом. Но всегда перед нами четкий и трезвый анализ, а не звенящие чувством фразы. Филарх рассказал о гибели взятого неприятелем города. И Полибий поведал нам о страшной судьбе взятого Филиппом Абидоса. У Филарха женщины с распущенными волосами, влекомые в рабство, рыдающие мужчины, осиротевшие дети и старцы. Есть ли что-нибудь подобное у Полибия? Нет. Его скупой и суровый рассказ содержит только факты. Ни капли риторики. Ни прочувствованных тирад, ни душераздирающих сцен. Именно поэтому его рассказ так сильно западает в сердце.

Образы Филарха — это избитые штампы всех риторических декламаций, над которыми впоследствии издевался Цезарь. «Большинство ораторов, которые выступали до меня, в великолепных речах оплакивали гибель Рима. Они перечисляли бедствия, которые несет с собой беспощадная война, все то, что грозит побежденным. Волочат девушек и подростков, детей вырывают из объятий родителей, матери семейств отданы на забаву победителям, храмы и дома разграблены, кругом резня и пожары; повсюду оружие, трупы, кровь и плач. Но, ради богов бессмертных, какую цель имеют подобные речи? Возбудить у вас ненависть к заговору? Уж, конечно, человека, которого не тронуло такое страшное событие, взволнуют слова!» (Sall. Cat. 52).

Эта банальная риторика ничего общего не имеет со страшным описанием нравственной гибели Филиппа. Полибий, надо сказать, терпеть не мог сентиментальности и пафоса. Он часто с гневом повествует о злодеяниях. Но слезливости и высокопарных фраз у него нет.

Поэтому смело можно утверждать, что Полибий не только историк, но великий писатель. Мы как-то часто путаем прилизанный и приглаженный стиль и литературное мастерство. Плутарх говорит, что Тимей увлекается бессмысленной риторикой и чересчур заботится о стиле. «Мне же борьба и соперничество с другими из-за способа выражения кажется чем-то мелочным и свойственным софисту» (Nic. 1). «Кто обращает все внимание не на содержание, а желает, чтобы речь его была аттическая и тонкая, — говорит он в другом месте, — похож на человека, не желающего пить противоядие, если чашка сделана не из аттической глины и не желающего зимой надевать плащ, если он соткан не из аттической шерсти» (De aud. 9). Действительно, филологи суровы к языку Плутарха. «Язык и стиль Плутарха нельзя назвать образцовым. По-видимому, он и не особенно заботился об обработке его… В общем стиль Плутарха довольно небрежный»{70}. Напомню, что и у Достоевского нарочито небрежный, неотделанный язык, в чем его горько упрекали современники.

Плутарх — гениальный писатель, сочинения которого были настольной книгой Шекспира. О Достоевском и говорить нечего. Напрашивается мысль, что если оба они писали небрежно, то делали так не по неумению, не из-за собственной беспомощности, а по какой-то иной причине. Мы видели, что Плутарх даже упрекает Тимея за излишнюю заботу о стиле, которая кажется ему мелочной. А Достоевский говорит о Кармазинове, за которым скрывается, как известно, Тургенев — «обточено и жеманно». Сами филологи признают, что «если оставить в стороне чисто формальную сторону… и иметь в виду только содержание, то рассказ его (Плутарха) почти всегда интересен»{71}. Думаю поэтому, что и Полибий не без причины пренебрегал слогом. Замечательно, что филологи пишут о нем почти то же, что и о Плутархе. Грабарь-Пассек отмечает, что недостатки Полибия касаются «исключительно внешней формы изложения. Язык Полибия… не язык ритора — аттикиста или азианиста; это общегреческий язык, на котором в то время говорили и писали то, что имело значение для текущего дня; оттого в его языке много новообразований»{72}.

* * *

Итак, мы можем теперь назвать те требования, которые Полибий ставил к истории; то, что должно превратить ее в настоящую науку.

Первое. Четкий отбор источников, их критика и точная проверка каждого факта. Основной принцип — историк должен побывать на месте действия и проверить все самолично (принцип, примененный Моммзеном при составлении корпуса латинских надписей).

Второе. Историк должен изучить труды своих предшественников и также проверить все утверждения.

Третье. Факты должны не просто сообщаться, а непременно быть выяснены причины, следствия и взаимосвязь событий.

Четвертое. Все мифы и суеверия должны быть решительно отброшены.

Пятое. Необходимо исследовать общие закономерности и общее направление движения истории. То, что Полибий называет замыслами судьбы. Сообразно этим замыслам рассматриваются и отбираются события. Все факты таким образом уже перестают быть набором случайностей, но подчинены неким правилам и закономерностям.

Шестое. Автор должен быть в курсе всех достижений естественных наук своего времени и стараться применять их для истории.

Но есть еще одно требование, и требование совершенно неожиданное для современного читателя.

Автор истории

Польза истории

«Ни один здравомыслящий человек не начинает войны с соседями только ради того, чтобы одолеть в борьбе своих противников, никто не выходит в море только для того, чтобы переплыть его, никто не усваивает себе наук и искусств из любви к знанию», — говорит Полибий. Всеми движет стремление к пользе (III, 4, 9–11)[54]. Сам он предпринял колоссальный труд, который потребовал от него напряжения всех сил, толкал на опасности и лишения, заставлял скитаться по диким горам и морям. Значит, он тоже думал о пользе? Безусловно. Он говорит: «Для историков самое важное — принести пользу любознательному читателю» (II, 56, 12). «Познание прошлого скорее всяких иных знаний может послужить на пользу людям» (I, 1, 1). Эту мысль он не устает повторять на протяжении всей своей книги.

Это рассуждение Полибия одних приводит в недоумение, других шокирует. В наше время приходится часто слышать, что история и все другие гуманитарные науки совершенно бесполезны. Полезны только естественные науки, математика и техника. С другой стороны, такой низменный утилитарный взгляд Полибия оскорбляет современных мыслителей. Что же полезного видит в истории Полибий? И как может он держаться таких приземленных взглядов? Чтобы ответить на этот вопрос, прежде всего надо спросить себя, что же такое вообще польза для Полибия. Это далеко не так ясно, как кажется. Что это — выгода, богатство, экономическое процветание? Ведь люди отвечали на этот вопрос неодинаково. Приведу два места из Достоевского.

«— Да что, скажите пожалуйста, что вы находите такого постыдного и презренного хоть бы в помойных ямах? Я первый, я, готов вычистить какие угодно помойные ямы! Тут нет даже никакого самопожертвования! Тут просто работа, благородная, полезная обществу деятельность, которая стоит всякой другой, и уж гораздо выше, например, деятельности какого-нибудь Рафаэля или Пушкина, потому что полезнее!

— И благороднее, благороднее, — хе-хе-хе!

— Что такое „благороднее“? Я не понимаю таких выражений в смысле определения человеческой деятельности. „Благороднее“, „великодушнее“ — все это вздор, нелепости, старые предрассудочные слова, которые я отрицаю! Все, что полезно человечеству, то и благородно! Я понимаю только одно слово: полезное!»

Второй отрывок.

«— Нынче никто, никто уж Мадонной (Сикстинской Мадонной Рафаэля. — Т. Б.) не восхищается и не теряет на это времени, кроме закоренелых стариков. Это доказано.

— Уж и доказано?

— Она совершенно ни к чему не служит. Эта кружка полезна, потому что в нее можно влить воды; этот карандаш полезен, потому что им можно все записать, а тут женское лицо хуже всех других лиц в натуре. Попробуйте нарисовать яблоко и положите тут же рядом настоящее яблоко — которое вы возьмете? Небось не ошибетесь. Вот к чему сводятся теперь все ваши теории, только что озарил их первый луч свободного исследования»[55].

Защитники красоты и искусства возражали, что нельзя все сводить к пользе. У Пушкина Поэт отвечает толпе, которая спрашивает, какая польза в его стихах:

Тебе бы пользы все — на вес

Кумир ты ценишь Бельведерский,

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь.

Таким образом, самое слово польза считалось чем-то низменным. Многие стали проповедовать искусство для искусства, подчеркивая этим, что не хотят от искусства никакой пользы. Мне кажется, они не совсем правы. Как мы говорили, под пользой разные люди часто понимают разные, подчас прямо противоположные вещи. Тут, очевидно, дело не в сложности или неопределенности понятия «польза». А в том, что, прежде чем говорить о пользе, надо определить, что ты считаешь в жизни самым главным. Все, что этому служит, и будет полезным. Античные философы изобрели необыкновенно удачный термин высшее благо. Действительно, никто, кроме фанатичных стоиков, не стал бы отрицать, что здоровье и более-менее обеспеченная жизнь — это благо. Весь вопрос в том, высшее ли это благо, или есть над ним нечто большее, к чему следует стремиться более страстно и напряженно. Некоторые философы полагали, что высшее благо — это телесное наслаждение. Эти философы должны были считать полезным все то, что служит телесным наслаждениям. Другие считали высшим благом добродетель. Они должны были считать полезным все то, что ведет к добродетели. Если ты считаешь, что в жизни есть только еда и питье, искусство, разумеется, бесполезно. Если ты полагаешь, что главное — это развитие души, то искусство станет самой полезной вещью на свете.

Что же считал высшим благом Полибий?

Тут мне хочется напомнить одну сцену из диалога Цицерона «О государстве». Он рисует общество друзей Полибия, членов Сципионова кружка, которые собрались у названного сына Полибия. Разговор быстро ушел в заоблачные сферы. В буквальном смысле слова, так как стали обсуждать, почему на небе видны два солнца — редкий оптический эффект, наблюдавшийся зимой 129 г. Лелий, лучший друг Сципиона, не принимает участие в разговоре и слегка подтрунивает над собеседниками. Когда же его наконец просят объяснить свою точку зрения, он с вызовом говорит, что знания такого рода годны лишь для того, чтобы изощрять умы молодежи для более важных дел. На вопрос же, что же он считает более важными, он отвечает, что его мало волнует второе солнце. Либо оно вовсе не существует, а если существует, то никому не мешает. Мы этого никогда не постигнем, а если и постигнем, «не сможем стать ни лучше, ни счастливее» (De re publ. I, 30–32). Итак, истинно полезно то, что может сделать нас лучше или счастливее.

Цицерон, на мой взгляд, здесь замечательно точно описал настроения Сципионова кружка. Думаю, реальный Лелий действительно мог произнести подобные слова. И Полибий мыслил так же, как и его друзья. В одном месте он дает чудесную карикатурную картинку диспутов в афинской Академии. Современные философы, ядовито замечает он, тренируют ум в отточенных и остроумных речах. «Некоторые из них, рассуждая о постижимом и непостижимом и желая завлечь собеседника в тупик, прибегают к удивительным парадоксам и оказываются неистощимы в отыскании правдоподобия. Так, они интересуются, можно ли, находясь в Афинах, чуять запах яичницы, которая жарится в Эфесе, или говорят, что не уверены, действительно ли они сейчас беседуют в Академии или лежат в постели у себя дома и ведут ли они действительно эти споры наяву или во сне».

Прочтя этот отрывок, мы могли бы решить, что Полибий, как многие его коллеги-историки, вообще отрицал философию, видя в ней туманные беспредметные разглагольствования. Но это не так. Укоряя в невежестве царя Прусию и историка Тимея, он говорит, что они не знают философии (XII, 25, 6; XXXVI, 15, 5). Значит, он считал философию совершенно необходимым этапом обучения. Но очевидно, как и Гай Лелий, он думал, что она должна лишь отточить ум юношей для главного. Что же это главное? Это видно из дальнейших слов его о бесконечных диспутах тех же философов. «Оставляя в стороне их бесцельность, они насаждают в умах молодежи страсть к таким же рассуждениям, так что у юношей даже мысли нет о нравственных и политических вопросах, которые единственно плодотворны в философии, и они проводят жизнь в пустых усилиях найти ненужные парадоксы» (XII, 26с, 2–4).

Теперь мы яснее сможем понять, что подразумевает под пользой истории Полибий. Очевидно, она должна сделать нас счастливее и прекраснее в нравственном отношении, т. е. лучше. Действительно, во-первых, она дает читателю непреходящие уроки и учит, как избежать ошибок в будущем. «Каковы бы ни были удачи в настоящем, никто из здравомыслящих людей не может ручаться с уверенностью за будущее. По этой причине, утверждаю я, ознакомление с прошлым не только приятно, но еще более необходимо». Только изучив историю, мы поймем, кто наши настоящие союзники, с кем традиционно мы всегда были связаны и к кому в трудную минуту обратиться за помощью. «Деяния прошлого, проверенные самым ходом событий, указуют подлинные мысли и чувства каждого народа. И все это представляет величайшие выгоды» (III, 31, 3–10). Еще важнее другое. События нашего времени часто для нас не ясны и туманны. Но в прошлом мы находим аналогии с современностью и начинаем понимать смысл происходящего. «Сближая положения сходные с теми, какие мы сами переживаем, мы получим опору для предвосхищения и предвиденья будущего» (XII, 25, 3).

У наших современников подобные слова вызывают скептическую улыбку. XX в. слишком хорошо показал нам тщетность подобных мечтаний, и мы твердо уверены, что никакие уроки прошлого никогда не удержат человечество от новых безумств. Но Полибий, как истый эллин, свято верил в силу человеческого разума. Более того, он придерживался странного для нас взгляда, что человеку можно объяснить, где истина, и даже — это уж совсем невероятно! — доводами разума заставить этой истине следовать! (Об этом мы поговорим подробнее позже.) И тут неоценимую пользу приносит познание прошлого.

Все это может сделать нас счастливее. Но действительно ли история может сделать нас лучше? Да, и это неизмеримо важнее. История способствует нравственному исправлению людей, ибо «лучшей школой для правильной жизни служит нам опыт, извлекаемый из правдивой истории событий» (I, 36, 9–10). И Полибий настойчиво стремится достигнуть этой цели — нравственного воспитания читателя. Цель эта красной нитью проходит по всей его книге.

Место автора

Пожалуй, самый интересный пример тому относится к событиям времен Клеоменовой войны. Рассказывая о ней, историк Филарх, говорит Полибий, как будто нарочно, с тайным удовольствием останавливается на описании всяких кровавых сцен.

«Поступает он таким образом во всей истории, постоянно стараясь рисовать ужасы перед читателем… По его мнению, задача истории состоит в изложении несправедливых деяний. Напротив, о великодушии мегалопольцев[56] …он не упоминает вовсе, как будто исчисление преступлений важнее для истории, чем сообщения о благородных, справедливых действиях, или же как будто читатели исторического сочинения скорее могут быть исправлены описанием противозаконных поступков, а не прекрасных и достойных соревнования». Таким образом, Филарх «закрывает глаза на дела прекраснейшие и вниманию историка наиболее достойные» (II, 56–61).

Какая сильная и какая красивая мысль! Очень отрадно сознавать, что как историк Полибий не унизился до взгляда тех, кто видит в истории нагромождение бессмысленных ужасов. А как человек он, живя в эпоху жестокую, полную преступлений и убийств, не утратил светлого взгляда на людей.

Однако бросается в глаза одна странность, одна удивительная черта. В чем, собственно, обвиняет Полибий Филарха? Может быть, он скрыл благородный поступок мегалопольцев? Ничего подобного. Он весьма подробно и внятно описывает, как бежали они в Мессену, как пришел к ним вестник с соблазнительными предложениями Клеомена и как его встретили градом камней. Но тогда в чем же его ошибка? «То, что… собственно составляет предмет истории, он опустил, а именно: похвалы мегалопольцам и лестное упоминание о достойном настроении их» (II, 61, 6). Иными словами, отсутствует авторское суждение, авторская оценка.

Это, по-моему, поразительные слова. Значит, подробное и добросовестное изложение фактов еще не есть история. Черта, отделяющая историю от летописи, еще не перейдена. Когда же черта эта преодолена? Ответ поистине ошеломляющ. Когда появляется автор-наблюдатель. Рассказ строится не по принципу «факты-читатель», а «факты-автор-читатель». Иными словами, между фактами и читателем должен стоять автор, который эти факты показывает и комментирует. Мы видим все факты через его глаза. Безликие факты без наблюдателя не образуют истории. Это напоминает мне художников Возрождения. Они очень часто изображали себя на своих картинах. Обычно они стоят сбоку, но на первом плане, как Боттичелли в сцене поклонения волхвов. Он обернулся лицом к нам, как бы показывая открывающееся действо. Он зритель, участник и наблюдатель. Но без него картина не картина. Таким зрителем, участником и наблюдателем должен стать историк согласно Полибию.

Однако не противоречит ли это провозглашенному самим Полибием принципу полной объективности? Не говорил ли он, что историк должен забыть все человеческие чувства — дружбу, любовь, ненависть — и видеть перед собой одну истину. Разве объективность не требует полной бесстрастности и отрешенности? А тут, оказывается, историк должен всегда сообщать свое отношение к происходящему. Разве это не явное противоречие? Нет. Историк должен отрешиться от своих симпатий, но не от нравственных критериев. Он должен глядеть не на людей, а на дела их. Подчас ему придется сурово осудить лучшего друга и вознести похвалой смертельного врага. Но ни в коем случае не должен он, как пушкинский летописец, добру и злу внимать равнодушно, не ведая ни жалости, ни гнева. Нет, зло должно вызывать гнев, ненависть, омерзение, добро — любовь и восхищение.

Видимо, это тоже какой-то совершенно новый взгляд. Полибий говорит, что его предшественники помещали некоторые краткие замечания подобного рода в предисловии. Но он решил сопровождать своей оценкой и суждениями каждое событие (X, 26, 9–10).

Вот почему изложение Полибия при всей своей точности, скрупулезности, научности гораздо дальше от того, которое принято в наше время, чем истории его предшественников Фукидида и даже Ксенофонта, который далеко не так тщательно проверял и взвешивал факты и великим историком никогда не считался. Они пишут как бы нарочито сухо, без всяких эмоций, сознательно устраняя себя из повествования. Полибий же, как мы видели, сознательно вводил себя в историю. Такой безличный стиль мы и считаем теперь научным. Опять-таки мысль моя будет яснее на примере.

Речь пойдет об одном событии начала Пелопоннесской войны, описанном Фукидидом. Против Афин восстала Митилена, крупный город на о. Лесбос. Восстание было подавлено и стали думать, как поступить с мятежниками. Клеон, вождь демократии, бессмертие которому подарил его великий враг Аристофан, убедил афинян показать высшую меру суровости. Всех мужчин казнить, женщин и детей продать в рабство. Афиняне были вполне убеждены его доводами и уже послали триеру с этим мрачным приказом. Но тут слово взял другой оратор — Диодот.

«Дело идет… не о преступлении митиленян, но о разумности нашего решения, — так начал он. — Если даже я докажу, что митиленяне совершили весьма противозаконные действия, то отсюда я еще не стану требовать казни для них, коль скоро она не полезна для нас».

И оратор приводит следующие соображения. Во-первых, смертная казнь не сможет удержать союзников от мятежей. Во-вторых, поголовное уничтожение врагов отнимает у мятежников надежду на помилование. А это значит, что защищаться они будут отчаянно. А «разве для нас не убыточно тратиться на продолжительную осаду только потому, что о примирении нет речи, получить, в случае взятия города, город разрушенный и лишиться доходов от него на будущее время… Нам следует быть не столько строгими судьями виновных во вред себе, сколько обращать внимание на то, каким образом, применив умеренное наказание, мы можем на будущее время утилизовать государства, которые обладают значительными денежными средствами… Теперь подумайте, какую ошибку вы сделали бы, последовавши совету Клеона». Наконец, наказанием всех без разбору — и виновных, и невинных — афиняне оттолкнут от себя своего исконного союзника, демократическую партию каждого города. И что еще хуже — толкнут демократов в объятия олигархии.

«Поймите же, что мой совет лучше (Клеонова. — Т. Б.), и не давайте предпочтения ни состраданию, ни снисходительности; ведь я не рекомендую вам руководствоваться этими чувствами» (III, 37–49).

Провели новое голосование. Небольшим перевесом голосов прошло предложение Диодота.

Эта речь должна глубоко изумить тех, кто привык к римским речам. Любой римский оратор говорил бы о гуманности, которая всегда была и должна оставаться основой римского общества. Он рисовал бы страшные картины убийств. А в заключение воззвал бы к состраданию. Но, видимо, аттические ораторы использовали иные приемы убеждения. Ни слова не сказано было о нравственной стороне вопроса. Но для нас сейчас важно другое. Сам Фукидид тоже молчит об этом. Мы совершенно не знаем, как относится он к происходящему. Согласен ли он с Диодотом, а если согласен, нет ли у него соображений более высокого порядка, чем выгода, деньги и желание «утилизовать богатые государства».

Такое было бы совершенно невозможно в рассказе Полибия. Уж мы бы точно знали, как относится он и к восставшим, и к Клеону, и к речи Диодота. И вот для сравнения другой эпизод, рассказанный уже Полибием. Как помнит читатель, во время Союзнической войны этоляне разорили македонские святыни, а Филипп в отместку разорил этолийские. Филипп и его друзья, говорит Полибий, были совершенно уверены, что поступили прекрасно, ибо они «воздали равной мерой этолянам… Я держусь противоположного мнения». Тут он напоминает о великодушии прежних царей Македонии, Александра и отца его, которые прощали поверженных врагов. Всю свою жизнь Филипп «с особым старанием выставлял на вид родство свое с Александром… но вовсе не подумал о том, чтобы соревноваться с ним в добродетели… Врачуя одно зло другим, Филипп соревновался с этолянами в кощунстве и был уверен, что не совершает никакого нечестия… Для людей доблестных задача войны состоит не в гибели и уничтожении провинившихся… ни в том, чтобы истреблять вместе с виноватыми ни в чем не повинных, но скорее в том, чтобы спасать и сохранять от гибели вместе с невиновными и тех, которые почитаются виновниками неправды. Дело тирана — творить зло, властвовать с помощью страха… быть предметом ненависти для своих подданных и самому ненавидеть их. Напротив, царю свойственно творить всем добро, стяжать себе любовь добрыми делами и милосердием».

Чтобы понять заблуждение, в котором находился Филипп, достаточно представить себе, что почувствовали бы этоляне, если бы царь поступил с ними не как они сами, а великодушно и благородно. «Я полагаю, они испытали бы прекрасное чувство благожелательности. Памятуя свой собственный образ действий… они ясно видели бы, что Филипп имеет право поступить с ними по своему усмотрению, не опасаясь прослыть несправедливым даже в случае самой жестокой расправы с ними; однако по своей мягкости и великодушию предпочитает не подражать им». Этоляне чувствовали бы, что нравственная победа на стороне простившего их Филиппа. А ведь «прекраснее победить врага благородством и справедливостью, чем оружием» (V, 9, 6–12, 4).

Мы видим совсем иные доводы, чем у Диодота, и совсем иные методы, чем у Фукидида.

Полибий убежден, что рассказ историка обладает великой нравственной силой. Он может вдохнуть мужество не только в отдельного человека, но и в целый народ. Например, он описывает вторжение галлов в Италию и страшные битвы их с римлянами. В заключении же объясняет, что так подробно останавливается на этом событии, чтобы дать эллинам урок и научить их не дрожать перед варварами, а следовать примеру римлян. «Я убежден, что писатели, сохранившие память о нашествии персов на Элладу… оказали в борьбе за общую свободу эллинов великие услуги». Стоит только представить себе со всей живостью изумительные события тех дней, вспомнить, сколько десятков тысяч варваров шли против эллинов и как они были разбиты немногими, но «действовавшими со смыслом и искусно». Разве после этого эллины могут «в борьбе за родную землю остановиться перед напряжением последних сил?» (II, 55).

Беседы с Полибием

Таким образом, удивительная особенность истории Полибия в том, что мы все время видим ее автора. Постепенно мы чувствуем, что он один из главных героев своей книги. И дело тут совсем не в том, что он сам появляется на страницах своего сочинения. Ведь и Фукидид один из героев своей истории, притом героев важных. Он был афинским стратегом и командовал войском. Однако дочитав последнюю страницу его «Истории» и закрыв книгу, мы должны признаться, что знаем об ее авторе не больше, чем, когда в первый раз ее открыли. Что это был за человек? Чем жил? Чему поклонялся? Для нас это окутано тьмой. С другой стороны, если бы Полибий и вовсе не появлялся в своей книге, мы все-таки хорошо бы его представляли и считали одним из главных героев.

Только пусть читатель не подумает, что Полибий похож на тех словоохотливых и тщеславных людей, которые все разговоры сводят к себе и к месту и не к месту рассказывают случаи из своей жизни. Как раз этого-то у Полибия совсем нет. О себе он ничего не рассказывает. Мы не знаем ни о его детстве, ни о ранней юности, не знаем, где он учился, кто были его наставники и приятели, уж не говорю об увлечениях и романах. Для иллюстрации своей мысли он действительно любил приводить случаи из жизни, примеры смелого и трусливого, разумного и глупого поведения. Но ни разу это не были примеры из его собственной жизни. И уж менее всего он склонен выставлять себя читателю как образец для подражания. Лишь однажды он обращается к воспоминаниям. Я имею в виду его рассказ о юности Сципиона. Но нужен он для характеристики самого Сципиона, а отнюдь не автора. Полибий ни разу не поддался естественному искушению и не намекнул, что это его благотворному влиянию юноша обязан своими успехами, что это он надоумил своего воспитанника раздать наследство. Нет. Сципион, утверждает Полибий, действовал под влиянием собственного великодушного сердца.

Итак, Полибий не пытается навязать читателю рассказ о себе самом вместо рассказа об исторических деятелях. Но он показывает нам события и обсуждает их с нами. В результате мы узнаем его взгляды на добро и зло, на богов и будущую жизнь, на государственное устройство и философию.

Это придает необыкновенное своеобразие его стилю. Вот, например, он повествует о кровавых событиях Союзнической войны. В городе Кинефа только что прощенные изгнанники после торжественных клятв и трогательного примирения открыли ночью ворота этолянам, а те перерезали своих союзников, а город спалили. И Полибий делает такой комментарий. Кинефяне, говорит он, понесли кару за свою жестокость. И эта жестокость кажется тем удивительнее, что родом они аркадцы, а все аркадцы славятся по всей Греции своим добродушием. Почему же кинефяне так непохожи на сородичей? Потому что они не занимаются музыкой. А «занятие музыкой полезно всем людям, а аркадцам оно совершенно необходимо». Дело в том, что климат в Аркадии горный, суровый, и нравы жителей должны были бы быть суровы. Вот почему мудрые законодатели приучили аркадцев к музыке, которая смягчила их души, а кинефяне забросили эти спасительные уроки, что и привело к роковым последствиям. Но самое замечательное в конце. Все это я говорю, заключает Полибий, для того, чтобы аркадцы никогда не пренебрегали музыкой, а сами кинефяне, «если когда-либо божество будет милостиво к ним, постарались облагородить себя… музыкой, ибо этим только способом они могут избавиться от одичания» (IV, 19, 13–21, 1–2).

В другом месте он укоряет военачальника за непродуманные действия и замечает, что полководцу нужно знать математику. И тут же, увлекшись, начинает объяснять, как определить высоту стены, построив два подобных треугольника. Или о площади и периметре городов. Или какую геометрическую фигуру нужно использовать для построения войска, чтобы оно казалось меньше? Или больше? Кроме того, полководцу еще нужно разбираться в астрономии, чтобы представлять длину дня и ночи в разное время года и уметь определять время по звездам. И тут же сообщает начальные сведения о зодиаке. Или рассуждает, какими должны быть лестницы для взятия городов штурмом и как следует их правильно ставить (IX, 14–20).

И вот на протяжении почти 40 книг мы можем наслаждаться беседой с этим ярким интересным человеком. О Полибии можно сказать то, что сам он говорит об Александре: «Ум этого человека превосходил нормальный человеческий, об этом спора нет». Но в Полибии поражает не только ум. Поражает эта оригинальность мысли, неожиданный взгляд на самые привычные вещи, остроумие, замечательная убедительность и разительность доводов. Все продумано и изложено так ясно, с такой подкупающей простотой, что читатель не только верит ему безусловно, нет, ему даже в голову не приходит, что может быть как-то иначе. Постепенно мы все более и более подпадаем под его влияние. Моммзен с негодованием говорит о пошлости религиозных взглядов Полибия и тут же в точности повторяет все его положения о Сципионе Старшем, построенные как раз на этих «пошлых» религиозных взглядах. Мы начинаем понимать, какой могучей властью над умами обладал этот человек. Понятна восторженная влюбленность сыновей Эмилия Павла!

Беседы с Полибием имеют прелесть необычайную. Они придают удивительное своеобразие и непосредственность его стилю и позволяют нам хотя отчасти проникнуть во внутренний мир этого замечательного человека.

Изобретатель

Из бесед этих мы узнаем, между прочим, любопытную вещь. Оказывается, Полибий с напряженным вниманием следил за всеми научными открытиями своего времени и был в курсе всех достижений естествознания. Так, он подробнейшим образом перечисляет все направления современной ему медицины и дает очень дельную характеристику этих направлений (XII, 25d). Но особенно интересовала его, по-видимому, математика, математическая география и астрономия. Кроме того, он до страсти увлекался различными инженерными изобретениями. Например, любой гуманитарий, повествуя об осаде Сиракуз, ограничился бы уверением, что город столько месяцев держался благодаря замечательным машинам Архимеда, которые топили вражеские корабли и метали в войска снаряды. Но Полибию этого мало. Он описал эти машины так ясно, подробно и точно, что по его рассказу их сейчас реконструировали. Все последующие античные историки переписывали Полибия, несколько украшая его. Они рисовали захватывающие душу, но совершенно фантастические картины: тут и крючья, спускающиеся с неба, и страшные клювы, неприятельские же корабли летают прямо по воздуху. Для того чтобы описать изобретения Архимеда так, как Полибий, нужен интерес. И не просто интерес. Нужно понимание. Мало этого. Здесь нельзя было положиться на воспоминания очевидцев. Тут уж действительно будут крючья, спускающиеся с неба, и корабли летающие по воздуху. Я вижу только одно объяснение. Очевидно, Полибий говорил с учениками Архимеда, а может быть, смотрел его чертежи. В другом месте он со всеми подробностями описывает огнеметатель, примененный родосскими флотоводцами (XXI, 7).

Но Полибий не только интересовался чужими изобретениями. Он и сам был изобретатель, и ум его работал непрерывно. Нам в подробностях известно одно его изобретение — телеграф.

Уже давно в военном деле применялась простейшая система огненных знаков. Она описана еще Эсхилом. Когда Агамемнон ушел под Трою, его жена Клитемнестра, оставшаяся в Микенах, хотела тотчас же знать о падении Трои. И вот на всем пути от Микен до побережья Геллеспонта она расставила стражу. Последний стражник был уже на холме против Трои. Когда ночью город Приама загорелся, страж тоже зажег огонь; его заметил второй страж и в свою очередь зажег огонь; и так огненная волна докатилась до Микен. И впоследствии прибегали к такого рода сигналам. Но употреблять можно было только некоторые заранее оговоренные знаки. Если, скажем, осажденные ждали помощи с моря, то можно было условиться, что такой-то знак факелом означает, что корабли идут, а другой — что они задерживаются. Но система эта, говорит Полибий, очень несовершенна. Ведь чаще всего надо подать весть как раз о неожиданных и непредвиденных событиях — измене, внезапно вспыхнувшем восстании и т. д. Ты ждешь немедленной помощи и совета. Но как сообщить об этом союзникам?

Над этой задачей ломали себе голову многие инженеры. И Полибий со свойственной ему ясностью дает краткий очерк всех их открытий и поисков. А потом переходит к собственному своему изобретению.

Здесь я представляю слово специалисту по античной технике, немецкому ученому Дильсу.

«Знаменитый историк и стратег Полибий дал нам точное описание одного сигнального телеграфа, изобретенного александрийскими инженерами Клеоксеном и Демоклетом и усовершенствованного самим Полибием. Станции отправления и назначения приспособлены только для действия ночью. На каждой станции устанавливаются две стены с зубцами (деревянные, сбитые из досок. — Т. Б.), имеющие по 5 промежутков между зубцами на расстоянии 2 футов один от другого. При помощи факелов, выставляемых в эти промежутки, можно подавать сигналы станции, расположенной напротив. Далее, каждая станция имеет код, содержащий 24 буквы греческого алфавита в следующем порядке:

I — α, β, γ, δ, ε

II — ζ, η, θ, ι, κ

III— λ, μ, ν, ξ, ο

IV — π, ρ, σ, τ, υ

V — φ, χ, ψ, ω

(т. е. в каждой таблице по пять букв, кроме последней, где их четыре. — Т. Б.).

Телеграфируют же следующим образом: пусть, например, надо передать такое сообщение: „Критян дезертировало 100“. Прежде всего передается буква к. Она находится во второй таблице. Следовательно, в промежутке между зубцами левой стены, назначенной для указания номера таблицы, выставляется два факела. Станция назначения отмечает это у себя. Затем на стене справа выставляется пять факелов, так как к является 5-й по порядку буквой во второй таблице. (Стена справа предназначена для указания последовательности отдельных букв в каждой из пяти групп, сигнализируемых со стены слева.) Станция назначения отмечает буквы р, и, т и следующие»{73}.

Другой исследователь античной техники, немецкий ученый Рипль, пишет: «То, что описывает здесь Полибий, не что иное, как, в сущности, наша нынешняя телеграфия. Клеоксен и Демоклет — первые изобретатели телеграфа, Полибию же принадлежит честь его первого усовершенствования. Правда, мы не знаем, в чем именно это усовершенствование состояло. Все предшественники Полибия бились по большей части напрасно над передачей знаками в лучшем случае около полудюжины заранее предусмотренных и заранее условленных сообщений. Полибий же мог своим способом передать на всякое расстояние при помощи знаков любое даже не предусмотренное заранее событие, факт, указание или вообще совокупность мыслей, могущих быть выраженными словесно и письменно»{74}.

Можно сказать, что система эта слишком сложна. Полибий предвидит такие возражения, но, рассуждает он, сначала и обычная жизнь довольно сложна. Например, человеку неграмотному покажется настоящим чудом, если он увидит, как ребенок без запинки читает длинные тексты, сразу мгновенно охватив всю фразу, в то время как для неграмотного слушателя тайна, как можно запомнить сами буквы. Значит, тут дело навыка и привычки.

«Вычислено, что вышеупомянутое сообщение: „Критян дезертировало 100“ потребует для передачи до 200 сигналов факелами и что это может быть проделано в течение около получаса. При удовлетворительном обслуживании время, наверно, могло быть еще значительно сокращено»{75}. Но если даже взять максимальную величину, то это, конечно, немного. Хуже то, что факелы нельзя видеть издалека. Это считалось главным недостатком полибиева телеграфа. Но, во-первых, в крайнем случае можно было употребить промежуточные станции. А во-вторых, у Полибия находим совсем уже поражающее сообщение. Он говорит, что к его изобретению необходимо приложить еще некий инструмент, а именно зрительный прибор, судя по его описанию, имевший форму бинокля. В одну трубку должна была быть видна только левая, в другую — только правая сторона. Вполне возможно, что в трубки были вставлены линзы, вроде знаменитого изумрудного монокля императора Нерона (X, 43–46).

И это лишь одно изобретение Полибия. А мы вскоре увидим, что их было немало.

Око правды

Но вернемся к нравственным проблемам, которые так занимали нашего автора. Я думаю, читатель уже понял, каковы были моральные принципы Полибия. Труднее понять другое: что, по его мнению, должно заставлять человека этим принципам следовать. Ведь путь добра тяжел и тернист.

Я напомню то место, где Полибий говорит о зарождении у людей, тогда еще образующих первобытное стадо, нравственных понятий. «Если человек помогает каждому в беде, выдерживает опасности за других и отражает нападения сильнейших зверей, такой, наверно, удостоится у народа знаков благоволения и участия, равно как поступающий противно этому — презрения и хулы. Весьма вероятно, что отсюда, в свою очередь, образуется у большинства людей некоторое понятие того, что подло и что прекрасно, чем отличается одно от другого и тогда как одно ради приносимой им выгоды возбуждает к соревнованию и подражанию, другое становится предметом отвращения» (VI, 5, 4–6, 10).

В другом месте Полибий рассуждает о судьбе предателей. «Всем ведомо, что никто из них никогда не стяжал себе ни корысти настоящей, ни почести, что они своими действиями уготовали себе печальную долю. Поэтому не без удивления можно спросить, какую цель имеют эти люди или какими соображениями они руководствуются, когда повергают себя в такое несчастье». Ведь даже те, кто воспользовался услугами предателя, спешат поскорее отделаться от своего недостойного орудия. А если они и избегнут этой участи, им не уйти от мщения тех, кого они предали. Но не это даже самое страшное. «Везде, где только есть люди, ходит за предателями мстительница-молва, которая денно и нощно создает перед ними всевозможные ужасы, то воображаемые, то действительные, которая… не дает предателю забыться от своего преступления даже во сне и привносит в сновидения всякого рода козни и несчастия, ибо предатель сознает свою отчужденность от всех и общую к себе ненависть» (XVIII, 15, 5–4).

Из этих слов можно как будто сделать вывод, что, по мнению Полибия, честность и добродетель приносит человеку ощутимую пользу, и именно ради этой пользы следует держаться нравственных принципов. Но вывод этот, конечно, совершенно неверен. Не мог же Полибий серьезно думать, что людей заставляет быть добродетельными выгода. Не был же он столь слеп, чтобы не видеть, что творится кругом. Яд, вероломство, предательство — вот обычные орудия, с помощью которых в его время делали себе карьеру. Он собственными глазами видел, как процветали его приятель Калликрат и эпирский Хароп. Ну, спускали люди воду, в которой плавал Калликрат, ну, выгнали Харопа Эмилий Павел и Лепид, чуть ли не в глаза назвали подлецом, чуть ли не в лицо плюнули. Ну и что? Как говорит Гоголь, «да что же за беда? Ведь иным плевали несколько раз, ей-богу!.. Если бы, другое дело, был далеко платок, а то ведь тут же в кармане, взял да и вытер». Зато они богаты, сильны, благоденствуют у себя на родине, а Полибий со своими прекрасными нравственными принципами жалкий изгнанник, и, может быть, никогда не увидит родины. И потом, разве не бывает злодея, о преступлениях которого никто не догадывается? Который действует скрытно, словно на нем волшебное кольцо-невидимка Гигеса? И вот он поднимается по трупам друзей и благодетелей все выше, иногда даже на трон?

И Полибий это прекрасно понимал. Он даже признает, что польза и благородство нечасто идут рука об руку. «Благородство и выгода редко совпадают, и лишь немногие люди способны совместить их и примирить между собой. Большей частью благородство, как нам известно, исключает минутную выгоду, а выгода исключает благородство» (XXI, 41, 1–3). И он повторяет вслед за греческим поэтом Симонидом: «Трудно быть благородным». Ибо «иметь добрые побуждения и отдаваться им до известной степени легко; напротив, очень трудно не изменить себе и при всяких обстоятельствах сохранять твердость духа, ставить превыше всего честь и правду» (XXIX, 26, 1–2).

Далее. Разве Полибий не требует, чтобы человек предпочел смерть бесчестью? А спрашивается, какая ему от этого выгода, раз он умрет и чувствовать-то ничего не будет?

Существует древний очень красивый миф. Величайший герой Геракл в ранней юности колебался, какую дорогу в жизни ему выбрать. И вот на распутье повстречал он двух женщин, и каждая звала его за собой. Одна была весела, красива, а одежды ее сверкали золотом. «Мое имя Наслаждение, — сказала она, — иди за мной и будешь жить богато, привольно, в неге и роскоши». Вторая была строга и сурова, одета бедно и просто. «Мое имя Доблесть, — сказала она, — иди за мной по дороге, где ждет тебя бедность, лишения и тяжкий труд ради других». И Геракл пошел за ней и всю жизнь в поте лица трудился, очищая землю от зла, не зная ни отдыха, ни награды. Как всегда в мифе, здесь дан некий архетип. Рано или поздно, в той или иной форме такой выбор встает перед любым из нас. В бурное же и страшное время Полибия он вставал перед человеком на каждом шагу. Позор или смерть; власть, богатство или предательство? Где же отыскать опору для правильного выбора?

Европейская цивилизация ответила, что опору эту следует искать в загробном мире. Достоевский сформулировал это так: «Если Бога нет, все позволено». Еще резче выразился христианский богослов Лактанций: «Без надежды на бессмертие, которое Бог обещает своим верным, было бы величайшим неразумием гоняться за добродетелями, которые приносят человеку бесполезные страдания и труд» (Inst. div. IV, 9).

Но мы уже видели, что Полибий с презрением отвергает эту опору. Такая узда, загробный кнут и пряник, годится только для черни, говорит он. Но для человека мудрого это не подходит. Но что же тогда? Что будет ему наградой за все муки и страдания настоящего? Ответ Полибия прост и величествен. Наградой будет сам прекрасный поступок. Этот взгляд разделяли с Полибием многие античные мыслители. Даже те из них, кто верил в бессмертие души, как Цицерон, все-таки считали, что добродетельным надо быть ради самой добродетели{76}. Римляне, друзья и ученики Полибия, видимо, придерживались той же веры. У Цицерона Лелий начинает сетовать, что герой, спаситель республики, не получил никакой награды от отечества. И слышит суровый и спокойный ответ Сципиона:

— Для мудрого человека само сознание того, что ты совершил прекрасный поступок, есть высшая награда за доблесть (Cic. De re publ. VI, 8).

И существует наказание за грехи, и оно пострашнее тех адских сковородок, которых боится чернь. Полибий описывает войну карфагенян с взбунтовавшимися наемниками. Она продолжалась три года и четыре месяца и «из всех войн, известных нам в истории, была самой жестокой и исполненной злодеяний» (I, 88, 7). Действительно. Обе стороны творили такие жестокости, что перед ними меркло все, совершаемое в эллинистическом мире. В конце концов, наемники дошли до людоедства. И Полибий говорит об этих людях: «Глядя на это, всякий согласится, что бывают случаи, когда становятся злокачественными и не поддаются лечению не только какие-нибудь нарывы и наросты на теле, но еще больше гораздо души людей… В душе часто образуются черные гнилостные болячки, и тогда человек обращается в нечестивейшую, кровожаднейшую тварь». Когда врач начинает лечение, болячки только быстрее распространяются по всему телу, если же предоставить их самим себе, они медленно разъедают и умерщвляют плоть. Так и с душами. Некоторые стараются исправить больные души кротостью и лаской, но они принимают это за коварство и хитрость и поступают со своими благодетелями с особенной жестокостью и вероломством. Если же действовать строгостью, «ярость их возрастает, и нет ничего столь отвратительного или ужасного, к чему они не были бы способны… Наконец, они дичают совершенно и теряют свойства человеческой природы» (I, 81, 5–10).

Неужели же выгодно и умно доводить себя до такой ужасной, неизлечимой болезни?![57]

Вот почему нечестные люди для Полибия — глупцы и безумцы. Говоря, как много кругом предателей, он замечает, что этот факт ясно свидетельствует о том, что «человек, по-видимому, хитрейшее существо, во многих отношениях должен почитаться бессмысленнейшей тварью» (XVIII, 15, 15). И мысль его ясна. Если бы за власть, деньги, могущество у нас требовали в качестве платы отрубить себе руку, ногу, нос, заразить себя проказой, где бы мы отыскали безумца, который добровольно пошел бы на такие жертвы? Так разве же не безумец тот, кто добровольно изуродовал свою душу?

Теперь, наконец, мы отдаленно начинаем понимать эту столь странную, столь диковинную для нас мысль Полибия, что по стезе добра нас ведет разум. Если человек простил врага, если поступил благородно и достойно, если великодушно пожертвовал собой, Полибий неизменно говорит: «Он поступил разумно». Вспомним Полиарата и Дейнона. Они бегали, прятались, сносили величайшее унижение и позор. И все-таки отчаянно цеплялись за жизнь. И Полибий советует читателю, если он окажется в таком же положении, поступить «рассудительнее и мудрее», т. е. убить себя. Иными словами, предпочесть достойную смерть унижению и позору — это рассудительно и мудро.

Более того, человеку можно указать, где истина, и доводами разума убедить ей следовать. Он рассказывает об этолийском удальце Скопасе, который некогда разорил эллинские святыни. Потом он бросил отечество и нанялся наемником к Птолемею. Деньги он получал огромные, но ему всего было мало. Полибий сравнивает его с больным, который мучится жаждой. На самом деле виной жар, поэтому жажду не утолить, «пока не излечена болезнь, сидящая внутри человека, так точно нельзя утолить жажду наживы до тех пор, пока разумным словом не исторгнут недуг из глубины души» (XIII, 2, 2).

Вот, значит, как. Даже этого бандита Скопаса можно излечить разумным словом!{77}

Две жизни

Мне думается, мысль Полибия станет для нас нагляднее, если мы присмотримся к жизни двух людей, двух главных героев его книги. Оба нарисованы необычайно ярко, оба стояли у поворота судеб мира. Но один погубил свое отечество, другой вознес его на необычайную высоту. Это Филипп Македонский и Сципион Африканский Старший.

С Филиппом читатель знаком уже очень хорошо. Его история есть история одного из людей, заболевшего той душевной проказой, о которой говорит Полибий. Поэтому, если желать «извлечь из истории хоть небольшую пользу, нет примера более поучительного, чем Филипп» (VII, 12, 2). Действительно, вспомним, каким явился он впервые на страницах Полибия — светлый, прекрасный, талантливый, почти божественный юноша. «Мне кажется, природа наделила его добрыми качествами, а пороки явились потом» (X, 26, 8). И все любили его, «очевиднейшее доказательство тому, что может верность слову» (VII, 12, 9). Но он вступил на путь зла и «все дальше шел по этому пути» (VII, 12, 11). Мы знаем, куда эта тропа его привела. Он падал все ниже и ниже, зло засасывало его, как страшная трясина.

Конец его ужасен. Всеми ненавидимый, затравленный собственными страхами, почти безумный. Напомню это удивительное место. «К этому времени восходит начало ужасных бедствий… которые обрушились на царя Филиппа и на всю Македонию. Как будто настало время, когда судьба решила покарать Филиппа за все бесчинства и злодеяния, совершенные им раньше, ради чего ниспослала на него грозных богинь Эриний, преследовавших его за несчастные жертвы; мстящие тени загубленных неотступно преследовали его день и ночь до последнего издыхания, и всякий мог убедиться в справедливости изречения, что есть око правды и нам, смертным, надлежит памятовать об этом непрестанно» (XXIII, 10, 1–3; 14).

В конце концов, он убивает сына и губит царство. Так, изуродованный духовно, терзаемый непрерывными муками, не отличая друзей от врагов, всеми ненавидимый, никому не верящий умер тот, кто носил прежде гордое имя Любимца Эллады. Рассказ о Филиппе это описание гибели человеческой души, подобное шекспировскому «Макбету». Потому что Полибий поднимается здесь до шекспировских высот.

Второй человек Сципион Старший. В мою задачу не входит следить за сказочной судьбой этого необыкновенного человека. Сейчас важно другое. Для Полибия Сципион не просто великий полководец, великим полководцем был и Ганнибал. Это некая вершина человеческого духа. Человек, который «благородством души намного превосходил всех людей, даже, если можно так выразиться, само божество» (X, 40, 8). Я кратко остановлюсь сейчас хотя бы на нескольких примерах его благородства, это поможет нам понять идеалы Полибия.

Прибыв в Испанию, Сципион захватил столицу врагов Новый Карфаген. Он взял город штурмом, и теперь по суровым законам войны свобода граждан и самая их жизнь находились в его руках. Жители, зная взаимную ненависть римлян и карфагенян, ждали для себя худшего. Когда их собрали на площади, они трепетали от страха. Но молодой военачальник объявил гражданам полную свободу. «Таким обращением с военнопленными Публий сумел внушить гражданам доверие и любовь» (X, 17, 6–16). Весьма красноречивый пример для грека. Ведь на родине Полибия эллины, захватывая эллинский город, продавали в рабство всех. Это даже и не наказание, говорит Полибий, «по законам войны такой участи подлежат и неповинные ни в каком преступлении» (II, 58, 9–10). Мы уже приводили рассказ о рыцарственном обращении Сципиона с испанскими пленницами.

Может быть, еще более красноречивый пример. В Африке он нанес пунийцам сокрушительное поражение. Их послы явились тогда к нему, с воплями ползали у его ног и молили пощадить их. Сципион почувствовал жалость, успокоил их и заключил мир на очень мягких условиях. Но прошло несколько месяцев. В Африку вернулся непобедимый Ганнибал со своей армией. И настроение карфагенян мгновенно переменилось. Мир был более им не нужен, и они отбросили его как бесполезную рухлядь. Причем нарушили они мир с необычайной наглостью: напали на римское торговое судно. Публий отправил в Карфаген послов, чтобы укорить их. Они выслушали послов, ничего не ответили, а на обратном пути напали на их корабль и потопили его (XV, 1–2). Возмущению Сципиона не было предела. Он не хотел более даже слышать о карфагенянах и немедленно открыл военные действия. И тут, когда он был в таком гневе, из Рима вернулись к нему карфагенские послы, заключившие никому уже не нужный мир. Теперь в руки римлян в свою очередь попали неприятельские послы, и Сципион мог насладиться местью. Как же он отомстил? Он принял их с изысканной вежливостью и велел с почетом проводить домой. Причем охрану их он поручил одному из послов, только что подвергнувшемуся нападению и чудом оставшемуся в живых. И Полибий делает замечательный комментарий. «Он думал не о том, чего заслужили карфагеняне, а о том, как надлежит поступать римлянам… И вот, восторжествовавши своим великодушием над тупостью врагов, он привел в уныние карфагенян и самого Ганнибала» (XV, 4).

Поведение Сципиона совершенно согласуется с идеалами самого Полибия. «Человек рассудительный, решившись отомстить врагу руководствуется соображениями не столько о том, чего заслуживает его враг, сколько о том, какого рода действия согласуются с его собственным достоинством», — говорит он (XII, 40, 3).

Далее Сципион встречает в битве самого Ганнибала. С нескрываемым восторгом передает Полибий речь, с которой перед роковым боем обратился Публий к римлянам. «Он просил их во имя прежних битв показать себя и теперь доблестными воинами, достойными самих себя и отечества… Если же битва кончится несчастливо, павшие в честном бою воины найдут в смерти за родину прекраснейший памятник, а бежавшие с поля трусы покроют остаток дней своих позором и бесчестием… Итак, когда судьба обещает нам великолепнейшую награду, победим мы или ляжем мертвыми, неужели мы покажем себя низкими глупцами и из привязанности к жизни отринем лучшее благо и примем на себя величайшие беды» (XV, 10, 2–6).

Мстислав Храбрый, этот рыцарь без страха и упрека Древней Руси (XII в.), говорил перед страшной битвой дружине: «Братья!.. Аще ныне умрем за хрестьяны, то очистимся грехов своих и Бог вменит кровь нашю с мученикы»{78}. Русский князь говорит, что вместо короткой бренной жизни здесь они обретут вечное блаженство на небесах. Но для гордого римлянина единственная награда в самом прекрасном поступке. И награда эта так великолепна, что надо быть жалкими глупцами, чтобы от нее отказаться. Полибий в таком восторге потому, что эти слова точно выражают его собственную веру. В том единственном месте, где он говорит о вечной жизни, он замечает, что не загробное блаженство будет наградой Арату, но благодарная память людей, тех, кого он так любил при жизни и которым он отдал все (VIII, 14, 7, 8).

Римляне победили. Пунийцы вновь униженно молят о мире, валяются в ногах у Сципиона и рвут на себе одежду. Римлянин прервал их и сухо сказал, что они не заслуживают никакого снисхождения. Своим вероломством они отняли у себя всякое право на сострадание врагов. «Однако, продолжал Публий, римляне ради самих себя… решили воспользоваться победой с умеренностью и великодушно» (XV, 17). Он решил оставить Карфагену полную свободу и самоуправление, их исконные территории и только лишить права воевать. Нам сообщают о горячем споре, который кипел в сенате. Далеко не все римляне разделяли взгляды своего военачальника. Один из сенаторов долго перечислял все бесчеловечные жестокости карфагенян и говорил, что римляне не могут быть спокойны за своих детей, пока город их могуществен. «Какая же может быть жалость, какое сострадание к людям, которые сами никогда не проявляли к другим ни доброты, ни умеренности? К тем, кто, как сказал Сципион, не оставил бы даже имени римлян, будь мы в их руках?» Ответ Сципиона замечателен{79}.

«Не о спасении карфагенян теперь мы заботимся, отцы сенаторы, но о том, чтобы римляне были верны по отношению к богам и имели добрую славу среди людей, дабы не поступить нам более жестоко, чем сами карфагеняне и нам, обвиняющим карфагенян в жестокости, не следует в таком деле забывать о гуманности, о которой мы всегда так заботились в менее серьезных делах… Пока с тобой сражаются, следует бороться, но когда противник падет, его надо пощадить. Ведь и среди атлетов никто не бьет упавшего, даже многие звери щадят упавшего противника. Ведь прекрасно, если счастливые победители страшатся гнева богов и ненависти людей… Ибо благородно и благочестиво не истреблять племена людей, но увещевать их… А потому я вам советую пожалеть их… Нет ничего страшнее безжалостности на войне, ибо божеству это ненавистно…»

Таким образом, Сципион победил врага не только оружием, но великодушием. А это, как говорит Полибий, самая прекрасная победа.

* * *

Концепция Полибия очень продумана и стройна. И мы понимаем теперь, почему именно разум является путеводной звездой в жизни. И он же есть наш высший судия, который решает, правы мы или оступились. Однако когда Полибий говорит о последних годах Филиппа и о страданиях и муках, которые он испытывал, мы вдруг сталкиваемся с каким-то другим судией. «Есть око правды и нам, смертным, надлежит памятовать об этом непрестанно», — говорит он. Что это за око правды? Не разум, конечно. Несомненно, это совесть, которая вложена нам в душу. В другом месте он говорит: «Нет свидетеля более страшного, нет обвинителя более грозного, чем совесть, обитающая в душе каждого из нас» (XVIII, 43, 13). Это отрывок без начала и конца. Но есть все основания полагать, что перед нами кусок очень интересного рассказа о политическом убийстве, совершенном в Беотии. К сожалению, текст Полибия потерян, но сохранился пересказ Ливия, который здесь компилирует нашего автора. Хотя улик не было, убийцы не знали покоя. Они пытались замести следы и уничтожить сообщников. Это их и погубило. Дело вышло на чистую воду. Они, говорит Ливий, следуя Полибию, боялись «скорее собственной совести, чем показания людей ничего не знающих» (XXXIII, 28).

Итак, кроме разума дана нам совесть, которая словно глаз, которым истина смотрит нам в душу. Образ, заставляющий вспомнить слова Гертруды, когда сын пробудил в ней угрызения совести:

Гамлет, перестань!

Ты повернул глаза зрачками в душу,

А там повсюду пятна черноты.

В другом месте Полибий рассказывает об одной коварнейшей проделке Филиппа. Под видом друга он послал к родосцам шпиона, который должен был уничтожить их корабли. И говорит следующее: «Природа, как мне кажется, вознесла истину в человеческом обществе превыше всех божеств и наделила ее величайшей силой. Случается иногда, что истину все попирают, что на сторону неправды переходит всякая вероятность, и однако же истина собственными силами неведомыми путями проникает в душу человека, или тотчас же проявляя свою мощь, или оставаясь долгое время невидимой, наконец, без всякого содействия извне торжествует над ложью и одолевает ее. Так было и с Гераклидом» (XIII, 5, 4–7). К сожалению, дальше идет лакуна, и мы не знаем, как истина показала свою силу на Гераклиде. Но все же мы понимаем, что та сила, которая проникает в душу человека и изобличает преступника, это то же око правды, совесть.

Верен ли Полибий своим принципам?

Его известия являются «солнцем на поле римской истории: там, где они начинаются, рассеивается завеса тумана… а где оканчиваются, там опускаются новые и, если возможно, еще более густые сумерки», — писал о Полибии Теодор Моммзен{80}.

«Взгляд Моммзена на него как на второго из великих греческих историков остается правильным; темнота до и после него представляет резкий контраст с периодом, когда его солнце прорезает тучи», — писал Тарн{81}.

Действительно, время, когда он писал, самое счастливое для исследователей. Мы словно стоим на сторожевой башне и с высоты ее как на ладони видим расстилающуюся равнину, облитую ярким светом. Полибий сумел выделить и отобрать главные факты, отсеяв множество мельчайших деталей, ничтожных войн, анекдотов, в которых, как в трясине, тонут важные исторические события в трудах его предшественников и современников. Факты эти он проверил с такой тщательностью, что, по сути дела, избавил последующих историков от кропотливой и мучительной работы. И, наконец, он с логической ясностью обосновал причины и следствия событий.

Поэтому имя Полибия окружено у наших современников глубоким уважением{82}, как имена Соловьёва, Ключевского, Моммзена, которых мы чтим, даже если не соглашаемся с их взглядами. Более того, имя Полибия является для нас гарантией истины. Если установлено, например, что такой-то пассаж Ливия восходит к Полибию, это почти равносильно доказательству того, что это правда{83}. Самая ничтожная ошибка его вызывает глубочайшее изумление. Полибий неверно указал год эдилитета Сципиона Старшего. Факт это мельчайший, эдил не влиял ни на внешнюю, ни на внутреннюю политику. И сам Полибий признает, что, раз он пишет всемирную историю, ему не избежать мелких погрешностей. И все же ученые в смятении. Настолько мы привыкли к мысли, что Полибий ошибаться не может.

Но смог ли Полибий остаться верен собственным принципам? Он говорил, что единственная цель его — истина, что он отрешился от дружбы и вражды. Но он писал о таких близких людях, о политике Ахейской лиги, о ее союзниках и противниках. Неужели он смог сохранить взгляд стороннего наблюдателя, и ни разу не прорвались наружу его партийные пристрастия? Многие современные ученые отказываются в это верить. «Даже Полибий не очень претендует на беспристрастность», — говорит, например, Тарн{84}. Тем более что в его сочинении чувствуется такой эмоциональный накал. А объективность в нашем представлении всегда связана с безликим, так называемым научным изложением.

Но это большая ошибка. Немецкий ученый Белох написал историю Греции совершенно научно, т. е. с предельной сухостью: ни одного живого образа, ни одной яркой страницы. А между тем трудно отыскать более пристрастной книги. Преклоняясь перед сильной властью, он настолько возносит Македонскую династию, что всех противников ее смешивает с грязью. Демосфен у него не просто патриот, благородный, но недальновидный человек; нет, это доносчик, предатель, он только прикрывался красивыми фразами о любви к родине, а сам чуть ли не состоял на службе у Персии. Геродот же пишет художественно, значит, эмоционально. И все-таки он настолько беспристрастен, что смог нарисовать великим и мудрым Дария, потопившего в крови восстание его родных малоазийских греков. Он увидел прелесть и правду Востока и сумел их передать.

Далее. Что значит «полная объективность»? Если под ней понимается отсутствие симпатий и авторской концепции, то таких историков вообще нет. У Моммзена и Тарна, обвинявшего Полибия в необъективности, ее куда меньше, чем у греческого историка. Известно, что Моммзен так обожал Цезаря, что готов, кажется, стереть с лица земли всех его противников. Но сейчас я приведу некоторые примеры из гораздо более близкой нам эпохи. Греков времен Полибия он от души презирает. Он называет их «недостойными наследниками блестящего прошлого»{85}. Об освобождении Греции Титом он пишет: «Только при достойной всяческого презрения недобросовестности и вялой сентиментальности можно отрицать то, что римляне вполне серьезно желали освобождения Греции и что грандиозно задуманный план привел к сооружению столь жалкого здания только потому, что эллинистическая нация дошла до полного нравственного и политического разложения… Только слабоумие может усматривать в этом образе действий политический расчет… Если римлян и можно в чем-нибудь упрекнуть, то именно в том, что… очарование эллинского имени мешало им осознать все жалкое ничтожество тогдашнего государственного строя… Но и сам Рим пострадал от последствий… У истории есть своя Немезида для всякого заблуждения — и для бессильного стремления к свободе и для неблагоразумного великодушия»{86}. А вот что он пишет об ахейцах: «Ахейцев мучило свойственное карликам желание вырасти… Они воображали, что из уважения к самим себе должны выставлять напоказ независимость своего государства… Все это было бы… очень возвышенно, если бы не было еще более смешно… Ахейский патриотизм представляется нам… настоящей исторической карикатурой»{87}.

Тарн, напротив, обожает именно эллинистических греков. Но более всего, кажется, даже больше греков, он любит македонцев. Особенно македонскую династию. «Македония дала миру, может быть, самую выдающуюся группу мужчин, которые известны истории», — говорит он. Впрочем, македонские «женщины во всех отношениях не уступали мужчинам»{88}. Он считает, что по сравнению с классическим временем греки эллинистические не только не дошли до полного нравственного и политического разложения, но сделались намного совершеннее: у них сильно выросло чувство гуманности. Причем гуманности научили их македонцы. Например, в классическое время население взятых городов уничтожалось: мужчин вырезали, женщин и детей продавали в рабство. Македонцы, «по-видимому, совсем прекратили эту ужасную практику». Но македонский царь Филипп творил в Азии неслыханно жестокие дела. Как согласовать это с эллинистически-македонской гуманностью? Очень просто. Он до того воевал с римлянами и перенял методы римлян, главного злодея всей истории Тарна{89}.

Выходит, что римляне не только обладали злодейскими наклонностями, но наклонности эти, словно прилипчивый недуг, мгновенно передавался окружающим. Впрочем, талантливый ученик намного превзошел учителей. Не римляне научили его разрушать храмы, бить статуи, разрывать могилы и вероломно попирать договоры.

В скобках замечу, что все эти утверждения более чем спорны. О гуманности эллинистического времени и о римлянах я промолчу. Всего несколько слов о греках классических. Очень сомнительно, чтобы они именно так обходились со взятыми городами. Это показывает хотя бы упоминавшийся случай с восставшей Митиленой. Клеон предлагал перебить всех мужчин и продать в рабство женщин, чтобы навести ужас на афинских подданных. Ясно, что предлагалось нечто из ряду вон выходящее. Если бы то была каждодневная практика, стоило ли Клеону столько кричать и спорить? Да и отменен был ужасный приказ на другой же день. Когда же Александр поступил с Фивами именно так, как Клеон предлагал поступить с Митиленой, это как громом поразило всю Грецию. Зато в эллинистическое время подобные случаи стали обычны. Во время Клеоменовой войны ахейцы так поступили с Мантинеей, а Клеомен с Мегалополем. А в Союзническую войну такие вещи происходили на каждом шагу. Полибий говорит, что это даже не наказание, а будни войны. А ведь тогда римляне еще и близко не подходили к Пелопоннесу. Так что очевидно, методы их передавались, как грипп, воздушно-капельным путем. В любом случае, я не могу понять, зачем понадобилось Филиппу брать учителей из-за моря, когда под боком у него было столько выдающихся наставников, с которыми он, по выражению Полибия, соревновался в нечестье.

Римлян Тарн люто ненавидит: «Никакие услуги римской республике… не могли обеспечить искренней дружбы этого безнравственного государства; и никакие эксцессы и несправедливости какого-нибудь правителя Македонской династии (имеются в виду деяния Филиппа, а именно: продажа в рабство фасосцев, киосцев, избиение жителей Маронеи, судьба Абидоса, уничтожение памятников искусства в Пергаме, Аттике и Северной Греции. — Т. Б.) нельзя сравнить с каждодневной практикой этой республики»{90}. Иными словами, Тарн как раз принадлежит к числу «недобросовестных, вяло сентиментальных и слабоумных людей» и подозревает у Рима расчет, причем, конечно, самый гнусный и безнравственный{91}.

Современный исследователь Полибия, Вольбэнк, необычайно увлечен Филиппом Македонским, о котором написал известную книгу. В конце он теряет уже всякую объективность и все неблагоприятные его герою факты без всяких доказательств отбрасывает как ахейскую пропаганду. Он оправдывает все: и политические репрессии, и убийство сына и переселение народов, ибо они якобы сочувствовали римлянам[58].

Выводы довольно естественны. Думаю, не следует удивляться, что Тарн упрекает Полибия в пристрастности к римлянам и в том, что он не любит македонцев, поэтому «его отношение… к Македонии требует постоянных логических поправок со стороны читателя»{92}. Между тем Полибий всегда с неизменным восхищением говорит о гениальном Александре и его отце Филиппе. Они были не только велики, но великодушны. Филипп «совершил так много не столько оружьем, сколько обходительностью и мягкостью… Снисходительностью и умеренностью он покорил всех афинян». Он не знал озлобления на войне и, победив, «проявлял милость и великодушие» (V, 10). Сподвижники же обоих царей были таковы, что, описывая их, следует опасаться одного: как бы не впасть в преувеличение, ибо они «обнаружили поистине царственное благородство, самообладание и отвагу» (VIII, 12, 5; 10). На протяжении всей своей книги Полибий не устает напоминать, сколько сделали для Эллады македонские цари.

Но похвалы эти, естественно, кажутся скупыми и холодными влюбленному Тарну.

Вольбэнк же естественно упрекает Полибия в том, что он часто верит ахейской пропаганде и чернит Филиппа. Этого возвышенного человека Полибий не понимал. «Достоверность его сведений обычно ставится высоко… К несчастью, в случае с Филиппом V ему мешает фундаментальное непонимание»{93}. Кроме того, по его словам, Полибий пристрастен к Риму и яростно нападает на всех его врагов{94}. Между тем Полибий часто и порой очень сурово осуждает политику Рима. Он осуждает их действия в Ахайе и Этолии после Персеевой войны, осуждает поведение в Эпире, осуждает несправедливое задержание сирийского царевича Деметрия, осуждает поведение с Евменом, когда они слушали жалобы малоазийских народов на царя, осуждает несправедливые решения всех споров между карфагенянами с Масиниссой в пользу царя (XXVII, 15, 14; XXVIII, 4, 6; XXXI, 10; 12; XXXI, 18; XXXII, 2, 6; XXXII, 20, 6). Он до небес превозносит Гамилькара, самого непримиримого врага Рима, и его сыновей Ганнибала и Гасдрубала, унаследовавших эту фамильную ненависть (например, XI, 2).

Я вовсе не собираюсь в чем-то обвинять этих маститых историков. Я просто думаю, что им не к лицу упрекать Полибия в пристрастности.

У каждого историка есть своя концепция. Полибий же писал историю всемирную. Он собрал огромный материал. Затем стал отбирать наиболее важные и характерные факты. Притом отбирал сурово. Несмотря на просьбы римских друзей, он не увеличил римской части в ущерб остальным. А любой отбор предполагает направление и тенденцию. Да, у Полибия была своя концепция. Он считал, что объединение человечество было благом и еще большим благом было то, что объединил его Рим. Другой вопрос, замалчивает ли историк одни факты, искажает ли другие в угоду своей концепции? Виновен ли в этом Полибий? Вот один пассаж, который, на мой взгляд, помогает ответить на этот вопрос.

Полибий полемизирует с Филархом по поводу Клеоменовой войны. При этом Филарх сочувствует спартанскому царю, Полибий — Арату и ахейцам. Вот один момент этой полемики. Филарх говорит, что ахейцы действовали со страшной жестокостью. Взяв Мантинею, перебили мужчин, женщин и детей продали в рабство. Полибий возражает, что нельзя изрекать приговор, не зная всех обстоятельств. Убийство считается тягчайшим преступлением, но убийца разбойника не подлежит наказанию. Убийца же предателя и тирана должен быть еще окружен почетом (очень характерное для Полибия замечание!). Ахейцы взяли несколько городов. Но они не поступили же с ними так, как с Мантинеей. Почему? Потому что Арат оказал много услуг и милостей Мантинее. По просьбе самих граждан он послал им для охраны ахейский отряд. Но мантинейцы перешли на сторону Клеомена и открыли ему ворота. В любом случае они должны были бы выпустить невредимым ахейский гарнизон. Но они этого не сделали, они убили и замучили своих благодетелей. За это они должны были понести страшное наказание. Между тем с ними поступили так, как по законам войны обыкновенно поступают со всяким взятым городом{95}.

Итак, Полибий ничуть не скрывает правды. Он не отрицает, что ахейцы поступили с Мантинеей именно так, как пишет Филарх; только дает этому соответствующее объяснение (II, 56–58). Подобным образом поступает он на протяжении всей своей «Истории». Он постоянно возвеличивает Ахейский союз. Тем не менее именно он во всех подробностях описал кровавую расправу ахейцев со Спартой и Мессеной, ничего не утаивая. Добросовестно рассказав о событии, он выводит одно заключение, а мы вольны вывести другое. Оценивая «Историю» Карамзина, Пушкин пишет, что его возвеличение самодержавия оскорбило свободолюбивых русских якобинцев. Между тем у Карамзина содержится всего лишь «несколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутые верным рассказом событий»{96}. Это можно сказать и о Полибии.

Но даже в своих заключениях он достаточно объективен по сравнению с другими историками. Обыкновенно он умеет встать выше партийных и личных пристрастий. В одном-единственном случае Полибий не в силах совладать с личной слабостью — когда речь заходит об Ахейском союзе. Он может без всяких стеснений весьма сурово осудить Рим. Но повествуя о самых неприглядных деяниях ахейцев, неизменно добавит, что они добры и великодушны. Это похоже на то, как мы часто способны трезво оценить поступки друзей и даже собственных детей, но не можем посмотреть критически на родителей, которые окружены для нас ореолом святости. А Ахейский союз для Полибия не только был родиной, но действительно сливался с действиями родного отца Ликорты и второго отца Филопемена. Но и тут, повторяю, Полибий сообщает всю правду без утайки, только спешит оправдать чем может свою родину.

Полибий считал величайшим историком своего кумира Гомера. И Гомер поистине, как небожители, выше пристрастий. Он равно любит и троян, и ахейцев и равно им сострадает. Он сумел понять и горе Ахилла, лучшего друга которого убил Гектор, и горе Андромахи, мужа которой, Гектора, убил Ахилл. Это и есть идеал. И когда Полибий описывает благородство и величественную гибель Клеомена, который камня на камне не оставил в его родном городе, когда он передает все очарование и детскую веселость Дейнократа, убийцы его воспитателя и кумира Филопемена, когда, наконец, он с глубоким восхищением говорит о Спарте, в ненависти к которой был воспитан, он действительно, хотя и не достигает, но приближается к снежным вершинам Олимпа Гомера.

Зеркало эллинистической жизни

Существует много видов исторического повествования, говорит Полибий. Одни увлекательно излагают мифы и генеалогии; другие рассказывают об основании городов и колоний, о происхождении и родстве племен. Но я, продолжает он, «исключил все другие виды истории и выбрал рассказ о реальных событиях», причем излагаю их без всяких прикрас (IX, 1, 5–6). Этот вид истории Полибий называет прагматическим. Как мы знаем, он говорит о современности. События прошлого уже описаны, замечает он, настоящее же только ждет исследователя; кроме того, такая история самая полезная (IX, 2).

Есть несколько гипотез и толкований того, что понимает под прагматической историей Полибий{97}. Я не буду сейчас углубляться в полемику. Один пункт ясен — это история современности. Большинство ученых считает, что Полибий имеет в виду историю чисто политическую и военную и в приведенном месте явно заявляет себя наследником Фукидида{98}, который тоже говорит, что собирается без басен и прикрас излагать реальные события (I, 22, 4).

Однако когда читаешь книгу Полибия, с изумлением видишь, что рассказ его ничуть не похож на фукидидовский. Фукидид действительно написал чисто политическую историю. Военные кампании, речи и выступления политиков — и более ничего. Но у Полибия нечто совсем иное. Когда мы читаем, что царь Прусия ничего не знал, не прочел ни одной книги, что он вползал в сенат на четвереньках и называл римлян богами, что он падал ниц перед алтарями богов, рыдал и молил их о помощи, а потом грабил эти же алтари этих же богов (XXXVII, 7, 5–7; XXX, 19; XXXII, 27, 7–9); когда мы читаем, как Дикеарх по приказу Филиппа воздвигал алтари Нечестию и Беззаконию, а потом попал в руки Аристомена, который возвысился, между прочим, тем, что назвал дочь именем публичной женщины, пользовавшейся большим влиянием при дворе, и этот Аристомен в припадке благочестия велел замучить Дикеарха; когда мы читаем, как Деметрий Фалерский сделал гусеницу, которая плевалась, и гусеница эта возглавляла праздничные шествия (XII, 13, 11), a y Набиса была пыточная машина, имевшая вид его жены; когда мы читаем, что за несколько талантов в Спарте можно было купить родословную от Геракла, а в Этолии продавалось все решительно; когда мы читаем, как Дейнократ плясал на пиру в женской одежде, а царь Антиох совсем без одежды (XXXI, 4); когда мы читаем, как афинские философы рассуждали о том, могут ли они чувствовать сейчас запах яичницы, жарящейся в Пелопоннесе, — когда мы читаем эти и сотни подобных мест, то, как в зеркале, видим всю жизнь того времени. Только у Полибия мы узнаем, как знаменитый спортсмен говорил со своими болельщиками и как наряжались римские дамы для праздничного шествия.

То рассказывая вставные новеллы, то вдруг останавливаясь на какой-нибудь, казалось бы, ничего не значащей подробности, то нанизывая на нить своего повествования блестящие бусины воспоминаний, он постепенно лепит портрет всей своей эпохи, как лепит он портреты отдельных людей. Он показывает все стороны мира, в котором жил. Его книга словно дверь в прошлое. Раскрыв ее, ты будто бредешь вслед за автором, как за гидом, по улицам древних городов, а Полибий то и дело останавливается и показывает тебе то театр, полный пестрой толпой, то спортивный стадион, звенящий от криков болельщиков. Он знакомит тебя с прохожими — то это наглый щеголевато одетый этолийский наемник, то долгобородый философ, то царь в диадеме и порфире, то заехавший на Восток гордый и властный римский уполномоченный.

Глава III. КОНЕЦ ВЕЛИКОЙ БОРЬБЫ

Бой идет за все.

Эсхил. Персы

Когда Полибий много лет назад только-только приехал в Рим и начинал свою книгу, мог ли он думать, что два основных узла его истории будут развязаны при его жизни? Причем развязаны с драматической стремительностью, развязаны одновременно? И случится это не только на его глазах, а он станет одним из главных героев этих роковых событий? Произошли волнения неожиданные, которые он сравнивает со страшными явлениями разгневанных стихий; они стремительно налетели, изменили все планы Рима и картину мира.

И первый узел был Карфаген…

Карфаген

На тропе, по которой движется человечество, встречаются обрывы, резкие повороты и развилки. Эти-то поворотные точки и определяют дальнейшую историю на много веков вперед. Таким поворотным моментом были греко-персидские войны — великое столкновение Востока и Запада, когда гигантская Персидская деспотия едва не задавила юную Элладу, где рождался совершенно новый, невиданный строй, совершенно новая блистательная культура и совершенно новый взгляд на человека. Такой поворотной точкой был тот момент, когда Константин решил принять новую веру — христианство. Такой поворотной точкой было время Пунических войн, т. е. страшной, не на жизнь, а на смерть борьбы между Римом и Карфагеном, продолжавшейся более ста лет. Борьба эта, по выражению современников, должна была решить: Рим или Карфаген будет диктовать законы вселенной. Между тем взгляды римлян и карфагенян на законы, государство, человеческую жизнь, божество, на добро и зло были не просто разными, а зачастую прямо противоположными. Вот почему победа той или другой стороны должна была определить судьбы европейского человечества на много столетий вперед.

Великий Карфаген, город на северо-западном берегу Африки, был основан в конце IX в. финикийцами, западносемитским народом. К III в. Карфаген был мощной и грозной державой. Он владел всей Ливией — по словам Страбона, пунийцы подчинили себе 300 городов (XVII, 7, 15), — Сардинией, почти всей Сицилией, а Гамилькар Барка, герой Пунической войны, завоевал золотую Испанию. Карфаген был исполинским по тем временам городом. Он насчитывал 700 тысяч жителей (Ibid.). Для сравнения скажу, что в Риме накануне войны с Ганнибалом жили около 270 тысяч человек. Богатства Карфагена были поистине сказочными, знатные люди жили среди невиданной роскоши, словно восточные цари. Главными источниками этого богатства была, во-первых, торговля, в основном транзитная. На своих быстрых кораблях карфагеняне развозили в далекие земли греческие, египетские и этрусские товары. Во-вторых, они занимались пиратством и работорговлей, за что имели недобрую славу в древности. Третьим источником дохода была огромная дань, которой Карфаген обложил подвластные народы. По свидетельству Полибия, ливийцы отдавали им половину своего урожая.

Пунийцы, по словам Аристотеля, принадлежали к тем немногим варварам, у которых не было царской власти. Карфаген был республикой, но республикой купеческой, наподобие Венеции. Там была плутократия, т. е. власть богатства. Всем правил совет, состоявший из богатейших людей. Во времена Полибия места в совете продавались. «У карфагенян для получения должности открыто дают взятки, у римлян это самое наказуется смертью» (VI, 56, 2–3). Кроме того, было народное собрание. В чем заключались его полномочия, из дошедших до нас источников не совсем ясно. Но известно, что к III в. оно приобрело большую власть. Собрания проходили бурно, часто они кончались тем, что неугодного политика разрывали на куски. Совет также раздираем был взаимными распрями — знатные семьи ненавидели друг друга, и ненависть эта передавалась по наследству. Внутренняя жизнь Карфагена полна была раздоров, говорит историк Юстин (XVIII, 6, 10).

Очень интересной и необычной была армия в Карфагене. Граждане не сражались в войске, как в Греции и Риме. Солдаты покупались. В Карфагене сражались одни только наемники. Жизнь на Востоке ценилась дешево; и вот в короткий срок, затратив буквально гроши, пунийцы снаряжали огромные армии из негров, ливийцев, балеров, галлов. Часто бывало, что противник их буквально истекал кровью. А карфагеняне не несли никаких потерь. Они считали, что в этом великая сила их государства. Но в этом же была и его великая слабость, говорит Полибий. Римляне все свои надежды всегда возлагают на самих себя, карфагеняне же на наемников. Но защищая свою родину, честь и семью, не охладеют к борьбе, наемники же будут сражаться, только пока это выгодно (VI, 52, 2–7). Военные кампании карфагенян порой напоминали торговые операции: они воевали, пока члены совета не находили, что средств на войну затрачено чересчур много. Тогда они временно прекращали военные действия.

Идолом Карфагена были деньги. Они открыто, не чинясь, поклонялись им. «Для карфагенян нет постыдной прибыли», — пишет Полибий (VI, 56, 2). Корыстолюбие он считал главной чертой характера пунийцев (например, IX, 11).

Внутренняя жизнь этого великого города окутана непроницаемой тьмой. Пунийцы не занимались науками и искусствами, греков же, которые описали жизнь всего Средиземноморья, они не любили и старались не допускать в свой город. Но нам, к счастью, известна одна, пожалуй, самая яркая часть их культуры — их религия. Она поразила соседние народы, и они оставили подробные ее описания. Боги финикийцев отличались большой свирепостью и ненасытностью, они требовали человеческих жертв. Ежегодно в жертву богу Мелькарту сжигали человека; в жертву приносили самых красивых из пленных (Plin. N. Н. XXXVI, 39; Diod. XX, 65, 1; Sext. Emp. Hypotyp. 3, 208, 221). Но самой страшной жертвы требовал Баал-Хаммон. Каждая семья (реально каждая знатная семья) должна была отдать богу первенца, младенца мужского пола. Вот несколько описаний этого обряда. «Карфагеняне принесли в жертву двести детей, публично выбранных из числа первой знати… У них есть медная статуя Кроноса (так греки звали Баала-Хаммона. — Т. Б.); она протягивает свои полые руки, наклоненные к земле таким образом, что помещенный на них ребенок скатывается и летит в чрево, полное огня» (Diod. XX, 14, 4–6). «Карфагеняне во время своих великих молений влагали ребенка в руки Кроносу… сооружался медный Кронос с протянутыми вперед руками, под которыми была жаровня, где затем и поджаривали младенца» (Suid. Sardanios gelos; ср. Schol. Plat. R.P. I, 337; Sil. It. IV, 768). Карфагеняне, говорит Плутарх, «приносили в жертву собственных детей. Бездетные покупали младенцев у бедняков, чтобы закласть их как ягнят или птенцов. Мать стояла тут же без единой слезы, без единого стона. Если бы она заплакала, если бы застонала, на нее легло бы бесчестье, а дитя все равно принесли бы в жертву. Перед идолом выли флейты и тимпаны, чтобы не слышно было воплей и криков» (De superst. 13). О том, что родители ни в коем случае не должны были плакать, известно и из других источников (Dracont. Сarm. V, 148–50). Видимо, слезы вообще оскорбляли ревнивого бога. Один автор так описывает жертвоприношение: «Родители приносят в жертву детей, успокаивая их ласками и поцелуями, чтобы они не плакали, и жертва не умерла бы в слезах» (Minucius Fel. Octav. XXX, 3).

Этот страшный бог, который пожирал детей, именуется в Библии Молохом. Яхве грозит страшной карой людям, которые отдают детей своих Молоху (Lev. XX, 4; ср.: IV Reg. 23, 10). Места сожжения детей назывались тофетами. В Библии читаем: «И устроили высоты Тофета… чтобы сожигать сыновей и дочерей своих» (Jer. VII, 31).

Сообщения древних оделись для нас теперь плотью. Сейчас раскопано огромное число тофетов. Остатки сожженных складывали в урны. В Карфагене тофет был в районе Саламбо близ Котона. Это обширное закрытое пространство с часовенкой, рядом в маленьком дворике алтарь. Раскопки обнаружили тысячи урн с детскими костями{99}. В некоторых урнах останки одного младенца, в других — кости нескольких детей, иногда же детские кости смешаны с костями жертвенных животных. Фрагменты височных костей и остатки зубов позволяют определить возраст жертв. Очень многие из них принадлежат грудным детям; встречаются зубы двух-трехлетних детей{100}. В тофете найдены многочисленные стелы с ритуальными надписями, говорящими о детских жертвах. На одной стеле изображен обнаженный ребенок, которого держит жрец с поднятой правой рукой{101}.

Этот кровожадный обычай почти исчез уже в Тире, карфагенской метрополии. В Карфагене же он с годами все разрастался. До VII в. в тофете находят в основном кости жертвенных животных. Но потом их почти полностью вытесняют обожженные детские кости{102}. Именно в Карфагене детские жертвоприношения расширились до размеров невиданных. Сжигались целые гекатомбы младенцев. А в случаях опасности число их доходило иногда до полутысячи (Diod. XX, 14[59]).

Жертвы эти ужасали всех соседей. Дарий Персидский требовал от карфагенян их прекращения (Just. XIX, 1, 10). Гелон Сиракузский, разбив пунийцев в битве, заявил, что заключит с ними мир «не иначе, как при условии, что они прекратят приносить детей в жертву Кроносу» (Plut. De ser. num. vindict. 6; Reg. et imp. apophegm. Gelo, 1). Римляне были глубоко убеждены, что этими жертвами карфагеняне вызвали ненависть богов и в них-то причина всех их бед (Justin. XVIII, 6, 11–7, 1). И когда пунийцы сделались их подданными, они строжайше запретили им человеческие жертвы. Однако раскопки показывают, что они мало преуспели. Археологи по-прежнему находят сосуды с сожженными детьми. Тертуллиан, сам уроженец Африки, пишет, что император Тиберий, застав однажды жрецов, приносящих детей в жертву, в гневе велел повесить их на деревьях, осенявших святилище. «Но и теперь тайно продолжают совершать это преступное жертвоприношение», — говорит он (Apol. IX, 2–3). равным образом в карфагенских и финикийских городах Испании римляне никак не могли искоренить человеческие жертвоприношения. Цезарь в 61 г. запретил жителям Гадеса «какие-то „варварские“ обряды. Зная об обычной веротерпимости римлян, можно полагать, что это были именно ритуальные убийства людей. При принесении человеческой жертвы осужденного сжигали живым»{103}. Подробности о том, что это были за «варварские» обряды, мы можем узнать из письма Азиния Поллиона. Несколько лет спустя он был в Испании, где тогда хозяйничал один финикиец, клеврет Цезаря. Финикиец этот был набожен и предан отеческим обычаям. Поллион рассказывает, как он принес в жертву человека. «Он закопал его и заживо сжег… Вот с каким чудовищем я имел дело» (Fam. X, 32, 3). Эту же форму жертвоприношения подробно описывает как очевидец Катон Старший. Карфагеняне, говорит он, «зарывали людей по пояс в землю, раскладывали вокруг огонь и так их умерщвляли» (ORF^2, fr. 193).

Женское божество Астарта не требовала крови. Она желала другой жертвы. Во время празднеств богини потоки пунийских женщин текли в Сикку, где был ее храм, и там занимались священной проституцией{104}.

Тураев пишет: «Карфагенская религия отличалась вообще мрачным характером и не могла иметь нравственного влияния на народ, остававшийся жестоким, корыстолюбивым, недоверчивым и не внушающим доверия»{105}. Действительно, отзывы современников о карфагенянах крайне неблагоприятны. Греки называли их алчными и властолюбивыми, римляне — жестокими и вероломными. «Мрачные, злобные, — пишет Плутарх, — они покорны своим правителям, невыносимы для своих подданных, бесчестнейшие в страхе, дичайшие во гневе, они упорно отстаивают любые свои решения; грубые, они не восприимчивы к шуткам и тонкостям» (Praecept. ger. rei publ. 799 C-D).

С давних пор пунийцы мечтали о мировом господстве. «История [Карфагена], — пишет великий русский востоковед Б. А. Тураев, — есть история этой борьбы, распадающейся на два периода: греческий (до III в. до н. э.), из которого Карфаген вышел победителем, и римский, окончившийся его гибелью»{106}. Ареной греческого этапа борьбы стала Сицилия, плодородный и богатый остров, где издавна столкнулись финикийские и греческие колонисты. В то самое время, как персы напали на материковую Грецию, с другой стороны, с запада, на греческий мир обрушились карфагеняне. Предание говорит, что и там, и здесь решительное сражение разыгралось одновременно, даже в один и тот же день, и окончилось одинаково: и при Саламине, и при Гимере Сицилийской варвары потерпели страшное поражение. Геродот считал, что финикийцы разбиты окончательно. Но он ошибся. Через 70 лет борьбу возобновил Ганнибал, внук Гамилькара, погибшего при Гимере. В 409 г. он высадился в Сицилии и осадил Селинунт. После непродолжительного сопротивления город пал. Карфагеняне ворвались и перерезали поголовно всех жителей, около 16000 человек, не щадя ни возраста, ни пола. Со страшной быстротой они двинулись дальше. Пунийцы были уже у Гимеры, когда на выручку подоспел маленький отряд из Сиракуз. Было ясно, что горстка смельчаков не сможет противостоять огромным полчищам варваров. Они попытались лишь перевести население в безопасное место. Но и это не удалось: часть жителей не успела эвакуироваться. Они были убиты или захвачены в плен. Пленников, числом 3000, Ганнибал принес в жертву духу своего деда Гамилькара. Город был сравнен с землей, место, где он стоял, превращено в пустыню.

Так началась эта борьба, продолжившаяся 160 лет. Сицилийские тираны Дионисий и Агафокл всю жизнь отдали борьбе с Карфагеном. Плутарх даже считает, что этой героической борьбой они отчасти искупили свои грехи. Само божество, говорит он, продлило жизнь тирану Дионисию. «Если бы Дионисий понес кару в начале своей тирании, то Сицилия была бы опустошена карфагенянами и в ней не осталось бы ни одного грека» (De ser. num. vindict. 7). Но все их усилия были напрасны. Пунийцы захватывали у них кусок за куском. К 70-м гг. III в. Карфаген безраздельно господствовал на Западе. Иноземные корабли, вступившие без его ведома в сицилийские воды, карфагеняне топили, опасаясь торговой конкуренции. По словам Полибия, весь остров уже был в их власти, оставались одни Сиракузы. И в 264 г. карфагеняне решили, наконец, овладеть столицей. Но тут в дело вмешался новый народ, римляне (I, 10, 7–8).

Когда союзники римлян в Сицилии попросили их помощи против пунийцев, сенаторы долго колебались. Они, разумеется, очень хорошо сознавали, как могуч и страшен Карфаген. Но они, по свидетельству Полибия, ясно поняли и другое: Карфаген стал владыкой всего Запада, он постепенно окружает Италию кольцом и еще немного, и Рим ждет судьба Сицилии (I, 10, 6–9). Однако Рим в то время еще не был великой империей. Он был первой среди италийских общин. Казалось, что ему не под силу тягаться с грозным Карфагеном. И сенат не решился начать войну с пунийцами. Но народ оказался смелее: он заявил, что хочет воевать. Жребий был брошен. Двадцать четыре года без отдыха и без перерыва боролись римляне и карфагеняне на суше и на море. Наконец пунийцы были разбиты. Их вождь Гамилькар Барка попросил мира. Но прошло всего 23 года и Ганнибал, сын Гамилькара, вторгся с армией в Италию.

Римляне терпели поражение за поражением, Италия предана была огню и мечу. Несколько раз пунийцы подходили к самому Риму; жизнь его висела на волоске. Но римляне продолжали бороться. Они навязали Ганнибалу свой план войны. Сражаться приходилось за каждую деревню, за каждую пядь земли. Так проходил год за годом. И вот у римлян появился новый блистательный полководец, Сципион Старший. Он отвоевал у пунийцев Испанию, высадился в Африке, наконец, разбил в битве самого Ганнибала и поставил Карфаген на колени. Ганнибал капитулировал. Сципион продиктовал побежденному врагу неожиданно очень мягкий мир. Карфаген не должен был иметь оружия, армии и боевого флота, но в остальном оставался совершенно свободным и независимым государством, сохранял исконную территорию и не платил дани. Виновник войны Ганнибал продолжал спокойно жить в Карфагене.

Прошло 50 лет. И Карфаген, некогда униженный и побежденный, снова пышно расцвел. Никогда еще он не был так богат{107}.

Но незаметно над землей сошлись новые тучи, предвестники страшного урагана…

Третья Пуническая война

Мы смотрим на прошлое словно с птичьего полета. 25, 30, 50 лет для нас как один шаг. Поэтому нам кажется, что Третья Пуническая война неизбежно и логично следовала за Второй и римляне задумали ее чуть не в тот самый момент, как подписывали договор после разгрома Ганнибала. Между тем прошло полвека, сменились три поколения людей. За все эти 50 лет римлянам ни разу не приходила мысль о новой войне. Ни разу какой-нибудь беспокойный и честолюбивый консул, жаждущий лавров и триумфов, не призывал народ стереть с лица земли ненавистный город. Ни один политик не говорил об этом в сенате. Самое удивительное, Катон, впоследствии столь непримиримо требовавший разрушения Карфагена, все эти годы молчал. Мало того, после падения Македонии в 167 г. он даже говорил, что сохранение Карфагена полезно Риму (Арр. Lib. 65). Складывается впечатление, что война эта налетела на мир нежданно. Похоже, что не римляне руководили событиями, а события подхватили их. Вот почему Третья Пуническая война представляет настоящую загадку. Что произошло? Что заставило старого цензора так внезапно взять новый курс? И не только его, но и весь сенат?

Ближайшим соседом карфагенян была Ливия. Царство это было делом рук Сципиона. Он освободил подданных Карфагена и объединил под властью первого местного царя Масиниссы. При жизни Сципиона Масинисса, видимо связанный данной ему клятвой, сидел смирно и не обижал соседей-пунийцев. Но Сципион умер, и руки у Масиниссы были развязаны. Он стал совершать набеги на карфагенян и отнимать кусок за куском их землю. По условию договора карфагеняне не имели права владеть оружием. Им оставалось одно — апеллировать к римлянам. В ответ на их жалобы Масинисса с видом оскорбленной невинности клялся и божился, что пунийцы нагло лгут в глаза: эта земля его кровная вотчина и принадлежала еще его дедам. Римляне, как обычно, отправляли уполномоченных разбирать все на месте. Все наши авторы согласно утверждают, что уполномоченные эти судили не по справедливости и всегда держали сторону Масиниссы. Удивляться не приходится. Даже самые справедливые и мудрые люди — а я далеко не уверена, что все римские послы были такого рода людьми — так вот, даже самые справедливые и мудрые люди не могут быть вполне объективны, если спорят их смертельный враг и лучший друг. А ведь Масинисса единственный остался верен Сципиону до конца в самые страшные дни. Кроме того, Масинисса был поставлен Сципионом как страж, наблюдавший за Карфагеном. Ни в коем случае нельзя было отталкивать его от себя. Наверняка многие римляне в душе радовались, что набеги Масиниссы ослабляют опасного врага.

Масинисса прекрасно понимал свое положение и отлично им пользовался. Он был лукав, коварен, изворотлив. Он умел дать понять квиритам, что Карфаген может в любую минуту взяться за старое, и искусно раздувал страхи римлян. Почувствовав свою безнаказанность, Масинисса наглел не по дням, а по часам. Он продолжал свои разбойничьи нападения. Но при этом царь Ливии преследовал тайную цель. Масинисса был человек масштабный. Его прельщала вовсе не перспектива немного пограбить или несколько расширить свои владения. Нет, он мечтал присоединить к себе сам Карфаген и стать хозяином огромной империи, объединяющей всю Северную Африку. Но римляне не могли допустить создания финикийско-ливийской державы. Они знали, что Масинисса уже стар, его дети получили пунийское воспитание, в его столице уже начали приносить детей в жертву по пунийскому обычаю, и вскоре окажется, что не Карфаген завоеван ливийцами, а пунийцы вновь присоединили к себе потерянную и теперь объединенную Ливию. А тогда — римляне убеждены были в этом твердо — Риму конец. Надо было что-то срочно предпринимать.

В сенате шли обсуждения и споры. Но вдруг на римлян обрушилась такая новость, которая заставила разом забыть о Масиниссе. В 157 г. очередное посольство принесло известие: карфагеняне строят военный флот! (Liv. ер. XLVII). Сенат был вне себя от ярости. Посольство за посольством отплывало в Африку. Обстановка все более накалялась: из Карфагена доходили новые и новые тревожные слухи — карфагеняне собрали огромное количество оружия, карфагеняне собрали огромное войско — и все это вопреки договору (Liv. ер. XLVIII). В конце концов, смятение настолько усилилось, что в 153 г. в Африку выехал сам 86-летний Катон. Вернулся он потрясенным (Арр. Lib. 69). Он сказал, что увидел город, который достиг высшего могущества, переполнен всеми видами оружья и совершенно готов к войне. Выжидает только минуты, чтобы нанести верный удар.

— Теперь не время заниматься делами нумидийцев и Масиниссы и улаживать их, — продолжал он. — …Если римляне не захватят город, исстари враждебный им, а теперь озлобленный и невероятно усилившийся, они снова окажутся перед лицом такой же точно опасности, как и прежде (Plut. Cat. mai. 26).

Сохранился фрагмент его подлинной речи о карфагенянах.

— Карфагеняне уже наши враги, ведь тот, кто приготовил все против меня, чтобы начать войну в любое удобное для него время, уже мне враг, хотя бы еще и не поднял оружия (ORF^2, fr. 195).

Но что же так поразило Катона? Быть может, в душе его поднялся гнев, а то и зависть, когда он увидал, что заклятый враг Рима процветает и благоденствует? Но Плутарх и особенно Аппиан ясно говорят нам, что то был не гнев, а страх (Арр. Lib. 69). Что же так напугало старого цензора? Богатство города? Но Рим знал об этих богатствах давно. Очевидно, было что-то новое. Катон ясно увидел, что у власти партия реванша и все готово к войне. Действительно, чудовищные приготовления Карфагена не могли быть случайностью. Карфагеняне впоследствии выдали больше 200 тысяч вооружений и 2 тысячи катапульт (Polyb. XXXVI, 6, 7; ср.: Арр. Lib. 78–80). Причем выдали они, конечно, далеко не всё. Город действительно напоминал мастерскую войны. Во внутренних помещениях городских стен были камеры: внизу стояли 300 боевых слонов, а рядом огромный склад пищи для них. Над ними были лошадиные стойла, вмещавшие 4 тысячи коней, закрома для продовольствия, а дальше казармы для 20 тысяч пеших и 4 тысяч всадников. «Столь значительные военные приготовления были сделаны ими еще раньше в одних только стенах», — говорит Аппиан. В гавани стояли 220 кораблей, а рядом в складах хранилось все необходимое для их оснащения (Арр. Lib. 95–96).

Но главное, у кормила правления стали новые люди. Нельзя не согласиться с И. Ш. Шифманом, который пишет: «К началу 50-х годов II в. в Карфагене, где к этому времени накоплены были ресурсы, достаточные, как полагали, для войны и против Масиниссы, и против Рима, возобладала демократическая „партия“, и она со своей стороны повела дело к новому конфликту»{108}.

С того дня, как он вернулся, Катон стал заканчивать каждое выступление в сенате словами:

— Я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен (Plut. Cat. mai. 27).

И сейчас же со своей скамьи вскакивал Назика и говорил:

— А я полагаю, что Карфаген должен существовать!

Карфаген был злейшим врагом Рима, Карфаген был для греков и латинян воплощением всего земного зла, Карфаген стоил римлянам тысячи хлопот и тревог, Карфаген не мог любить ни один италиец, не мог любить его и Назика. Почему же он так упорно и так страстно его защищал и боролся за него с Катоном до последнего? Дело в том, что Карфаген был не просто городом, а символом — символом римской гуманности. Сколько бы раз потом ни возникал вопрос о том, что делать с тем или иным городом или племенем, согрешившим против римлян, всегда можно было сказать: посмотрите на Карфаген. Есть ли во всей вселенной город, который совершил против нас больше преступлений, который был бы более страшным врагом нашего государства? И все-таки он стоит, мы даже не лишили его самоуправления, не обложили данью, и он живет и благоденствует. А вы за незначительный проступок хотите наказать несчастных галлов или иберов! Назика был племянником Великого Сципиона, его зятем и считал себя наследником его политики. Он боялся, что гибель Карфагена может стать началом крутого поворота в римской политике и отказа от принципа гуманности, провозглашенного Сципионом Старшим, и от его идей об управлении миром{109}.

Можно себе представить, какие яростные битвы ежедневно разыгрывались в сенате. В конце концов каким-то чудом верх взял Назика, и в Карфаген отправилось посольство, чтобы установить мир и справедливость. Но как раз в то время по злой иронии судьбы в пунийском совете окончательно победили демократы во главе с Гасдрубалом и Гесконом. Решено было начать войну. Гасдрубал даже не удостоил римлян аудиенции. На их глазах он отправился во главе войска против Масиниссы, тем самым окончательно порвав в клочья договор Сципиона. Мосты были сожжены (Liv. ер. XLVII–XLVIII).

Но все случилось совсем не так, как предполагал Гасдрубал. Навстречу ему выехал девяностолетний Масинисса и в пух и прах разбил силы демократов. Только теперь карфагеняне осознали весь ужас своего положения. Они разбиты. А они уже объявили войну Риму!.. Всю вину немедленно свалили на демократов. Разъяренная толпа растерзала бы их на куски, но Гасдрубал с товарищами успел бежать. Их заочно приговорили к смерти. Гасдрубал собрал вокруг себя людей, сделался разбойником и стал грабить поля Карфагена (Арр. Lib. 62).

Подумав, пунийцы решили, что у них есть только одно средство к спасению — пасть к ногам римлян и, рыдая и бия себя в грудь, униженно умолять о милости. Они очень хорошо помнили, что это средство всегда действовало на Сципиона Старшего, и, что бы они ни сделали, им все сходило с рук. И вот они послали посольство в сенат. Увы! Они глубоко заблуждались. Как только Гасдрубал объявил войну римлянам, в их душе проснулся вековой страх. Проснулась и старинная ненависть, которая всегда тлела в их душе, как засыпанный пеплом костер. Вот они, их смертельные исконные враги! Правда, теперь они плачут и ползают у их ног. Но римляне придавали очень мало значения этим слезам. За сто лет знакомства они успели хорошо изучить карфагенян. Они прекрасно знали, что те «в несчастье умоляют, а когда добиваются своего, вновь преступают договоры» (Арр. Lib. 62). Сенаторы были убеждены, что сейчас карфагеняне просто хотят выиграть время. И когда пунийцы объявили, что приговорили к смерти виновника войны Гасдрубала, сенаторы сухо спросили, почему же он приговорен не до войны, а после поражения, и выслали карфагенян вон.

И тут Утика, финикийский город, соседствующий с Карфагеном, его надежнейший оплот, который прикрывал пунийцев при Сципионе, открыто перешла на сторону римлян. Эта измена окончательно сразила пунийцев. Они решились на последнее средство: отдать себя на милость римлян. О смысле этого выражения мы уже говорили. Оно значит, что они отдают себя самих и все свое имущество в полную власть римлян. Те могут даже всех их продать в рабство. Гарантируют им только жизнь. Итак, пунийцы выбрали рабство, но жизнь.

С изумлением услыхали римляне роковые слова. И тут у них появился план, как сделать Карфаген абсолютно неопасным, в то же время не проливать римской крови и сохранить принцип гуманности. Увы! Ничему из этого не суждено было случиться.

Сенаторы выслушали карфагенян, похвалили их за мудрое решение, и объявили, что оставят карфагенянам свободу, самоуправление, все их имущество и всю территорию, но прежде они должны выполнить ряд требований консулов, которые уже отплыли в Африку. Карфагеняне были обрадованы ответом римлян, но в то же время их терзала мучительная тревога, ибо они очень хорошо заметили, что сенаторы, говоря о милостях пунийцам, не произносят одного слова «город» (Polyb. XXXVI, 4, 4–9). Но отступать было уже поздно.

Консулы Маний Манилий и Марций Цензорин высадились в Утике в 149 г. Прежде всего они потребовали у Карфагена 300 знатных заложников. Карфагеняне проводили их с воплями, они голосили и били себя в грудь (Арр. Lib. 77). Затем консулы приказали пунийцам выдать все оружие, флот и катапульты. Карфагеняне смутились и поспешно возразили, что никак не могут этого сделать: дело в том, что вождь демократов и патриотов Гасдрубал собрал большую шайку и грабит окрестности. Консулы отвечали, чтобы они не волновались — это уже забота римлян. И вот в римский лагерь повезли оружие. «Это было замечательное и странное зрелище, когда на огромной веренице повозок враги сами везли оружие своим врагам», — говорит Аппиан. «Тогда обнаружилось, как велики были силы города» (Polyb. XXXVI, 6, 7; ср.: Арр. Lib. 78–80). Римляне внутренне содрогнулись, как содрогнулся бы человек, бросивший камень в кусты, и обнаруживший там убитую исполинскую ядовитую змею. Ведь все это оружие готовилось против них!

И тогда послы карфагенян явились к консулам за последним требованием. Они прошли весь римский лагерь. Двигались через бесконечные ряды недвижных легионеров, которые стояли по обеим сторонам в блестящем вооружении, с высоко поднятыми значками. Наконец они приблизились к возвышению, на котором сидели оба консула. Оно огорожено было протянутой веревкой.

Пунийцы сказали, что выполнили все требования римлян. К изумлению и ужасу послов, консулы молчали. Они взглянули на них и похолодели — лица их были грустны и мрачны, как на похоронах. Наконец, консулы переглянулись и один из них, Цензорин, который считался красноречивее, «встал и печально произнес следующее:

— Выслушайте теперь мужественно последнее требование сената, карфагеняне. Удалитесь ради нас из Карфагена, вы можете поселиться в любом другом месте ваших владений в восьмидесяти стадиях (14,8 км) от моря: а ваш город решено разрушить.

Больше он уже ничего не смог сказать. Послы завыли, они, как безумные, вопили, катались по земле, бились об нее головой, разрывали одежду и терзали тело ногтями. Они проклинали римлян страшными проклятиями и обрушили на их головы поток площадной брани столь неистовой и грубой, что те решили даже, что карфагеняне специально их оскорбляют, чтобы они в гневе убили послов и совершили тем самым страшное нечестие. Потом они вдруг оцепенели и лежали на земле, как мертвые. „Римляне были поражены, и консулы решили все терпеливо переносить“. Но тогда карфагеняне приподнялись и с воплями стали оплакивать себя, жен и детей, а жрецы, бывшие тут же, раскачиваясь, причитали. Они так жалобно плакали, что римляне заплакали вместе с ними.

Увидев слезы на их глазах, карфагеняне вскочили и, протягивая руки к консулам, принялись умолять их сжалиться. Они просили не проявлять нечестия к их алтарям и храмам, не осквернять могилы их предков. Но лица консулов были по-прежнему угрюмы и печальны. Цензорин заговорил снова:

— Нужно ли много говорить о том, что предписал сенат? Он предписал, и это должно быть исполнено. И мы не имеем права отсрочить того, что нам приказано выполнить… Это делается ради общей пользы, карфагеняне, для нашей, но еще даже больше для вашей… Море всегда напоминает вам о вашем былом могуществе и тем ввергает в беду. Из-за него вы старались захватить Сицилию и потеряли Сицилию. Переправились в Иберию и потеряли Иберию… Ибо, карфагеняне, самая спокойная жизнь — это жизнь на суше в тиши среди сельских трудов. Правда, выгоды там, может быть, и меньше, но зато доход от земледелия надежнее и безопаснее, чем от морской торговли. Вообще город на море мне представляется скорее каким-то кораблем, чем частью земли: он испытывает словно бы непрерывную качку в делах и перемены, а город в глубине страны наслаждается безопасностью, ибо он на земле… И не притворяйтесь, что вы молите за святилища, алтари, площади и могилы. Могилы останутся на месте. Вы сможете, если угодно, являться сюда и приносить умилостивительные жертвы теням и совершать обряды в святилищах. Мы уничтожим другое. Ведь вы приносите жертвы не верфям, не стенам несете умилостивительные дары. И потом, переселившись, вы построите новые очаги, святилища и площади, и скоро они станут для вас родными, ведь вы также покинули святыни Тира и создали в Ливии новые святыни и теперь считаете их родными. Коротко говоря, поймите, что мы постановили это не из ненависти, но для общего согласия и безопасности… При этом мы позаботились о том, чтобы вам было удобно сообщаться с морем, и вы легко могли бы ввозить и вывозить продукты; ведь мы велим вам отойти от моря не на большое расстояние, а только на восемьдесят стадий. А сами мы, говорящие вам это, находимся на расстоянии ста стадиев от моря. Мы даем вам выбрать место, какое вы хотите, и, переселившись, вы сможете там жить по своим законам. Об этом как раз мы и говорили раньше, обещая, что Карфаген останется автономным, если он будет нам повиноваться, ибо Карфагеном мы считаем вас, а не землю» (Арр. Lib 78–89; ср.: Diod. XXXII, 6).

Тогда послы поднялись и поплелись домой. Часть, правда, разбежалась по дороге, предвидя дальнейшие события. Карфагеняне ждали их возвращения в диком нетерпении. Одни носились по городу и рвали на себе волосы, другие с утра забрались на стены, высматривая послов. Наконец те появились. Пунийцы ринулись на них всей толпой и едва не раздавили их и не разорвали. Но послы молчали. Они направились в совет, только время от времени били себя кулаками по голове и издавали вопли (Diod. XXXII, 6, 4). Взволнованный народ, еще ничего не зная, вопил вместе с ними. Послы вошли в совет. Толпа понеслась за ними, окружила здание плотным кольцом и затихла, ловя каждый звук. И вдруг изнутри раздался душераздирающий вопль. Толпа кинулась вперед, вышибла двери и ворвалась в храм. Здесь им открылась страшная правда. «И тут начались несказанные и безумные стенания». Одни кинулись разрывать на части послов, которые принесли дурные вести, другие — терзать и мучить старейшин, посоветовавших выдать оружие, третьи носились по городу, хватали тех италийцев, которые случайно находились в Карфагене, и предавали их самым изысканным мучениям, крича, что они заплатят им за грехи римлян. Женщины, как фурии, носились по улицам, завывая и бросаясь на каждого (Арр. Lib. 91–93; Polyb. XXXVI, 7).

Но через несколько дней город преобразился. Вместо повального безумия всех охватила лихорадочная решимость. Карфагеняне готовы были стерпеть все, даже рабство — сдались же они на милость римлян. Одного только они не могли стерпеть — потерю денег. А приказ римлян означал для них конец морской торговли, а значит, и богатств. Думать, что эти старые пираты и торгаши займутся земледелием, было просто смешно. Ради денег они завоевывали Сицилию, ради денег они сражались с римлянами, ради денег они хотели выдать Ганнибала и теперь скорее готовы были все умереть, чем уступить свои деньги. Они освободили рабов, вызвали назад Гасдрубала с его шайкой и назначили его главнокомандующим. Все мужчины и женщины день и ночь работали на оружейных фабриках, изготовляя новое оружие. Всех женщин остригли наголо и из их волос вили веревки для катапульт[60].

А консулы спокойно стояли близ Утики и ждали, когда бедные карфагеняне успокоятся и насытятся плачем. Когда же они наконец двинулись вперед, перед ними был вооруженный до зубов город, полный отчаянной решимости защищаться до конца.

Толки в Греции

Эта нежданно вспыхнувшая война наделала в Греции много шума. На каждом углу можно было видеть кучки людей, которые с жаром, жестикулируя, спорили и обсуждали последние новости. Участь Карфагена их абсолютно не волновала. К этому городу они были равнодушны. Интересовало их другое: поведение римлян. Одни горячо их осуждали, другие не менее горячо защищали. Одни говорили, что римляне абсолютно правы. Нельзя было жить спокойно в соседстве с заклятым своим врагом, который теперь опять поднял голову. Это показывает высокий ум и дальновидность. Другие немедленно возражали, что не ради этого римляне приобрели господство над миром. И вот мало-помалу они совращаются и становятся похожи на афинян или спартанцев. Ну, положим, сейчас они еще лучше афинян и спартанцев, но пройдет немного времени и станут такими же. Ведь римляне воевали всегда до тех пор, пока враг не побежден и не смирился, но не уничтожали никогда своих врагов. А вот теперь они задумали уничтожить Карфаген, хотя карфагеняне ведь готовы же были исполнить их желания.

Тут вмешивались новые спорщики. Они говорили, что римляне прежде всего цивилизованный народ. «Особенность их и вместе с тем предмет их гордости составляло то, что они ведут войны бесхитростным и честным способом», никогда не прибегают к обманам и коварству и «признают достойными себя только те битвы, о которых противник заранее предупрежден и которые ведутся открыто». Это знают все. Но теперь их поведение исполнено было хитрости. Потому что они одно за другим предлагали карфагенянам все новые условия. Это скорее к лицу царю, а не такому цивилизованному государству, как Рим.

— Это несправедливо, — с жаром возражали четвертые, — если бы римляне предъявляли свои требования одно за другим до того, как карфагеняне отдались на их милость, то, конечно, все это было бы верно, и их можно было бы назвать коварными. Но дело в том, что карфагеняне уже отдались на милость римлян, а значит римляне получили неограниченную власть над ними. Теперь они имели полное право предъявить им любые условия, поэтому они по очереди передавали требования сената. Их действия никак нельзя назвать ни нечестьем, ни вероломством, ни насилием. В самом деле, что такое нечестье? Это грех против богов, родителей или умерших. Вероломство — это нарушение клятвы. Насилие — действие, противоречащее законам и обычаям. Но римляне не повинны ни в одном из этих преступлений. Они не согрешили ни против богов, ни против родителей, ни против умерших. Они не попрали ни клятвы, ни договора. Они не нарушили ни закона, ни обычая. Даже наоборот. Клятву нарушили пунийцы: сначала они добровольно уступили право распоряжаться собой римлянам, а потом пошли на попятный. Тогда римляне стали принуждать их к этому силой, на что имели полное право (XXXVII, 2).

* * *

А теперь вернемся назад, к нашим героям, которые, не чуя грозы, продолжали мирно жить в Риме.

Снова поворот

Я — Одиссей Лаэртид. Измышленьями хитрыми славен

Я между всеми людьми. До небес моя слава доходит.

На издалека заметной Итаке живу я.

………………………………….

Я же не знаю страны прекраснее милой Итаки.

Нимфа Калипсо меня у себя удержать порывалась.

…………………………………..

Духа, однако, в груди мне на это она не склонила.

Слаще нам нет ничего отчизны и сродников наших

Если бы даже в дому богатейшем вдали обитали

Мы на чужой стороне…

Гомер. Одиссея. IX, 19–36

Проходили дни, месяцы, год шел за годом. А герои наши жили все той же жизнью. Полибий по-прежнему увлеченно собирал материал для своей истории. Сципион по-прежнему помогал ему, переводил для него трудные тексты, скитался по горам и долам, читал Платона и Ксенофонта или беспечно веселился с друзьями. Римляне более на него не сердились. Они давно привыкли к мысли, что этот милый, благородный юноша навеки отрекся от пути славы, которым шли все его предки. Только одно и изменилось в их жизни: Сципион женился на Семпронии, дочери того самого Тиберия Гракха, которому он когда-то выдавал приданое. Отец ее умер, и Сципион очень заботился теперь о маленьких братьях жены.

Так застал их 152 г. Оба и не подозревали, что на всем скаку приближаются к новому крутому повороту своей жизни.

В начале года в Рим прибыли послы из Македонии. Притом прибыли они не в сенат, а к Сципиону. Македонцы молились на его знаменитого отца, а теперь заботы о них перешли к сыну. Впрочем, самого Сципиона хорошо знали в греческом мире и любили не только в память об Эмилии Павле. Он оказывал эллинам бесчисленные услуги, отчасти по велению собственного сердца, отчасти по просьбам многочисленных греческих друзей. Главным лицом тут был, конечно, Полибий. Мы уж знаем, как он заботился о своих соотечественниках и какой невероятной энергией обладал. Он придерживался золотого правила, что надо нажимать на все рычаги и стучать во все двери. Ясно, что главным рычагом был Сципион, а главной дверью — дверь дома Сципиона. Недаром, когда началась Третья Пуническая война, на помощь римлянам приехал целый греческий флот, как они сами объяснили, исключительно из любви к Сципиону. Надо думать, Полибий чуть не каждый день приводил к названому сыну несчастных из Греции. Понятно, какой прием они находили в этом гостеприимном доме (Plut. Praecept. ger. rei publ. p. 814 С). И вот сейчас македонцы звали Сципиона к себе. Он должен был разобрать их взаимные ссоры и распри и установить мир и порядок (Polyb. XXXV, 4, 10–11). Приглашение послов было и лестно, и очень заманчиво. Об отказе не могло быть и речи.

Когда Полибий услышал их речи, сердце его, должно быть, сжалось. Он был окружен друзьями, он ни в чем не нуждался, он занимался любимым делом. Но все эти годы его грызла тоска по родине. Не мог он подобно Панетию беззаботно наслаждаться прелестями жизни на чужбине. Он был похож на своего любимого Одиссея. Как царь Итаки отказался от бессмертия и вечной жизни, чтобы только увидать свой крохотный бедный скалистый островок, так и Полибий всюду томился и рвался душой в свой Пелопоннес. Теперь тоска с новой силой проснулась в его душе. Он не мог следовать за названым сыном на Балканы. Туда дорога ему была закрыта. Наверно, навсегда. Хотя он все ждал и продолжал надеяться. Все эти годы.

Между тем в Риме случились важные события.

Год назад началась война в Испании. Война суровая и страшная. Рим столкнулся с совершенно новым для себя видом войны — с партизанской борьбой в дикой горной стране. Полибий называет такую войну огненной. «Огненную войну начали римляне с кельтиберами, — говорит он, — так необычны были ход этой войны и непрерывность самих сражений. Действительно, в Элладе или в Азии войны кончаются, можно сказать, одной, редко двумя битвами… В войне с кельтиберами все было наоборот. Обыкновенно только ночь полагала конец битве… Зима не прерывала войны. Вообще, — заключает историк, — если кто хочет представить себе огненную войну, пускай вспомнит только войну с кельтиберами» (Polyb. XXXV, 1). В Рим стали приходить страшные известия о непрерывных сражениях и об огромных потерях. Консул Марцелл «явно боялся войны, а молодежью овладел такой панический ужас, какого, говорили старики, они и не запомнят» (XXXV, 4, 2). Места офицеров и легатов пустовали — вещь в Риме неслыханная! Юноши стали уклоняться от набора. А ведь обыкновенно, когда объявлялся набор, на каждую должность приходила целая толпа людей, и вообще, они нуждались не в хлысте и шпорах, а в узде.

Наверно, их нельзя было осуждать чересчур строго. Страшила не сама война. Страшила Иберия. Варвары уходили в горы, унося с собой продовольствие и угоняя скот. Долины напоминали выжженную пустыню. Люди и животные умирали от жажды. Воины не смыкали глаз ни днем, ни ночью по многу суток (Арр. Iber. 52–54). Одно дело вступить в бой с многочисленным врагом, пойти на ужасный риск, пусть даже на верную смерть, совсем другое — обречь себя на многие месяцы подобных мучений.

Сенаторы ломали голову, не зная, что делать с этим «позорным поведением юношей — другого названия они не могли придумать». И вдруг перед отцами предстал Публий Сципион. Он объявил, что пришел записаться в набор и готов поехать в Испанию в любой должности.

— Правда, — сказал он, — для меня лично было бы безопаснее и выгоднее ехать в Македонию, однако нужды отечества значат больше, и всякого, жаждущего славы, они призывают в Иберию.

Появление Сципиона в эту критическую минуту произвело эффект необычайный. Сенаторы ушам не верили. Им странно было слышать подобные речи от молодого человека, которого считали таким застенчивым, говорит Полибий. Разумеется, он удостоился самых лестных похвал и был немедленно назначен офицером в испанскую армию. Но самое замечательное, что неожиданный поступок Сципиона разом переломил общественное настроение. Им восхищались, у него появились поклонники и подражатели. Молодежь теперь валом валила записываться на войну (XXXV, 4). Полибий был преисполнен гордости. Наконец-то римляне оценили его названого сына! Разумеется, он решил ехать вместе с Публием в Испанию, арену тех великих битв, которые он описывал. И вот, оставив тихую привольную жизнь в Риме, они на всех парусах понеслись навстречу страшным и увлекательным приключениям в дикой Иберии (151 г.).

Только в конце следующего года наши путешественники воротились. Публий совершил чудеса храбрости, заслужил горячую любовь и восхищение всего войска. В Риме он стал героем дня. Воспользовавшись благоприятной минутой, он попросил влиятельных сенаторов за ахейцев. Уж много было таких просьб. Много раз у изгнанников замирало сердце надеждой. Но каждый раз их ждало горькое разочарование. И вдруг долгожданное чудо свершилось — Сципион добился своего! Ахейцам разрешено было вернуться (XXXV, 6).

Таким образом, 151 г. был концом всей прежней их жизни. Сципион вышел из мира полудетских грез и мечтаний и буквально ворвался в мир реальный. Для Полибия же кончился весь долгий 17-летний римский период и жизнь бок о бок со Сципионом. Стены тюрьмы пали. Путь на родину был открыт. Но возвращался он домой совсем другим человеком. Уж конечно, прощание было самым сердечным. Верно, как обыкновенно бывает перед долгой разлукой, все клялись помнить друг о друге, римляне наказывали Полибию не забывать Рима и навещать их хоть изредка. Полибию очень грустно было прощаться с названным сыном. Если бы он знал, как скоро суждено им увидеться и при каких обстоятельствах!

Нежданное письмо

Я на двадцатом году воротился в родимую землю.

Od. XIX, 484

В радость пришел Одиссей многостойкий, когда вдруг увидел

Край свой родной. Поцелуем припал он к земле жизнедарной.

Od. XIII, 353–354

Что почувствовал Полибий, увидав берега своего Пелопоннеса? Поцеловал ли он землю, как Одиссей? Кого из старых друзей смог обнять? Как встретила его родина? Много ли он нашел там перемен? Увы! Нам остается только гадать. Рассказ об этом потерян. И вот он вернулся в Мегалополь и увидел свой старый дом, огромный театр и стройные колоннады портиков; увидел родные горы и те ущелья и долины, где мальчишкой охотился с Филопеменом.

Прошло немногим более полугода. Полибий, наверно, начал уже привыкать к прежней, теперь такой новой жизни. Настало лето, первое лето после его возвращения. И вдруг его вызвали в собрание ахейцев и передали письмо. Письмо было из Сицилии от консула Мания Манилия. Консул писал, что началась новая война между Римом и Карфагеном. Римская армия пока стоит в Сицилии, в Лилибее. В заключение он очень вежливо просил ахейцев оказать ему дружескую услугу и, если возможно, прислать Полибия, «так как присутствие его требуется государственными нуждами». Я, рассказывает Полибий, конечно, немедленно отложил все дела и отправился в Сицилию. Но в Керкире ему передали новое письмо. Там сказано было, что карфагеняне попросили мира, получили его и уже выдали оружие и заложников. Так что война кончилась, и в приезде Полибия уже нет никакой необходимости. Полибий воротился домой, решив посвятить себя всецело делам Эллады. Но не прошло и нескольких дней, как он получил еще одно, третье по счету письмо. Уже не от консула, а от своего названого сына. Сципион писал, что война не только не кончилась, но вспыхнула с необычайной силой. И война эта суровая и страшная. Сам он простым офицером сражается под стенами Карфагена. Благие намерения Полибия были забыты. Бросив все, он помчался в Африку (XXXVII, 3).

Был, вероятно, июль, когда он высадился на африканском берегу, в Утике, старом финикийском городе, вассале и союзнике Карфагена. Союзник этот, впрочем, был весьма ненадежный. Втайне он разделял общую ненависть всех жителей Ливии к Карфагену (I, 82, 8–9). Вот и сейчас, чуть только началась война, Утика переметнулась к римлянам и даже торопила их поскорее разрушить Карфаген. Но наш герой не стал задерживаться в этом шумном восточном портовом городе, полном пестро одетого, многоликого, разношерстного люда. Он рвался туда, к театру военных действий, где решалась судьба мира. Было самое жаркое время года. Уже взошел Сириус, эта страшная для жителей юга звезда, которая несет за собой нестерпимый жар. Гомер зовет ее зловещей, а Архилох говорит, что она обливает все своим острым светом. Зной повис над Африкой. Лагерь находился близ самого Карфагена. Исполинская тень города падала на него.

Полибий много жил в римском лагере, много раз видел, как его строят, знал и весь распорядок жизни и план его как свои пять пальцев. Он знал, сколько раз сменяются караулы и как передают пароль; какие доспехи носят тяжеловооруженные, а какие — всадники. Не раз он взвешивал на руке римские копья и мечи, измерял их длину и ширину. Римский лагерь — это целый маленький город. Римляне, останавливаясь даже ненадолго, всегда строят лагерь и всегда по одному и тому же плану. Поэтому, говорит он, и попадаешь туда как в хорошо знакомый город. Каждый воин точно знает, где его палатка, и где палатки офицеров, и где ставка консула. Так что Полибию не надо было плутать и расспрашивать о дороге. Он уверенно свернул на главную улицу. Улица эта начиналась от ворот и вдоль нее тянулись палатки офицеров. В одной из них жил Сципион. По главной улице прохаживались люди — воины проводили здесь все свободное время. Царил там идеальный порядок. Улицу каждый день тщательно подметали и поливали водой. За этим в римском лагере следили очень строго (VI, 33, 4). В центре улицы на небольшом возвышении стояла палатка, возле которой воткнут был белый флаг. Это и была ставка главнокомандующего.

Вид у консула был подавленный и расстроенный. Маний Манилий был приятный, порядочный человек и отличный юрист. К несчастью, он очень мало смыслил в военном деле. А война была сложной и мучительной. У него, видимо, не было никакого плана кампании. И что хуже всего — об этом знала вся армия. В лагере к нему относились с плохо скрытым презрением, молодые офицеры своевольничали и открыто критиковали военачальника. А мягкий консул не умел поставить их на место (Арр. Lib. 102; 101; Diod. XXXII, 7).

С восхищением Полибий узнал, что кумиром всего войска был не кто иной, как его названый сын. Все, перебивая друг друга, с упоением рассказывали о нем, вспоминая все новые и новые случаи его мужества, находчивости. И враги, как с гордостью сообщили Полибию, очень его уважают. Он так великодушен, так добр с пленными, а слово его твердо, как скала. Притом он не только сам держит слово, но и товарищей заставляет (Арр. Lib. 101; Diod. XXXII, 7). Его воинам откровенно завидовали. Правда, говорили с усмешкой солдаты, держит он их железной рукой и дисциплина у него весьма суровая. Скажем, когда остальные офицеры ездят на фуражировку, воины у них разбредаются кто куда. А Сципион очерчивает круг, оцепляет поляну конниками, и сам непрерывно объезжает ряды. И попробовал бы кто хоть на шаг выйти из круга Сципиона! (Арр. Lib. 100). Зато они за ним как за каменной стеной. Однако некоторые офицеры мрачнели и сжимали губы при имени Сципиона. Они с раздражением говорили, что он всем командует, что весь лагерь пляшет под его дудку, что консул беспрекословно его слушается и что это становится нестерпимо. Нетрудно было догадаться, что их мучит самая черная зависть.

Тут, кстати, Полибий узнал, что самой страшной опасностью для римлян была даже не регулярная армия врага, а некий Гамилькар Фамея. Он был начальником карфагенской конницы, но вел себя совершенно независимо и фактически стоял во главе партизанского отряда. С этим Фамеей Полибию суждено было познакомиться весьма близко. Был это, по его словам, еще молодой малый исключительной физической силы, настоящий богатырь, отчаянный сорвиголова и — это особо отметил ученик Филопемена — очень искусный и смелый наездник. Так вот этот Фамея был для римлян хуже чумы. Он прятался в зарослях, лощинах, оврагах. Но стоило какому-нибудь легиону выйти на фуражировку — трибуны делали это по очереди, — как Фамея «вдруг налетал на них из своих тайных убежищ, как орел», причиняя страшный урон, и исчезал (Аппиан). Римляне стали бояться Фамеи как огня. Они шли на фуражировку словно на смерть. Все, кроме воинов Сципиона. А те шли совершенно спокойно. Потому что давно было замечено, что ни разу страшный Фамея не решился напасть на отряд, если на фуражировку шел Сципион. Вообще, когда появлялся Сципион, Фамея исчезал бесследно (Арр. Lib. 101; Polyb. XXXVI, 8, 1–2).

Любовь всего войска к Публию, конечно, несказанно обрадовала Полибия. Но самая большая радость была, когда он услыхал знакомые быстрые и легкие шаги и смог наконец обнять своего названого сына. С лицом, почерневшим от африканского солнца, в шлеме, который так нравился Полибию — высокий султан из ярких перьев делал воина на голову выше, — Сципион был прямо неузнаваем. С гордостью глядел на него Полибий. Вот он, его воспитанник, которого он по примеру всех родителей и воспитателей все еще считал подростком. Но он ошибался. Затянувшееся детство и ранняя юность Сципиона кончились. Перед Полибием был взрослый совершенно сложившийся человек.

Солнце республики

I

Наша европейская наука бессильна описать таких людей, как Сципион Младший. Дело в том, что наша история, как современная массовая литература, основана на принципе движения, причем движение это, конечно, только политическое. Поэтому, например, история Франции XIX в. сводится в исторических учебниках к перечислению министерских кабинетов, которые сменялись чуть не каждый год, и лидеров различных партий[61].

Но существуют люди, которые не имели министерских портфелей и не руководили партиями, и тем не менее играли в жизни общества огромную роль. Более того, порой именно они, эти люди без министерского портфеля и партбилета, являлись тем центром, куда сходятся все нити истории. Бывало даже, что они предопределяли судьбы своего народа на много веков вперед. Таков был Сократ. Можно ли представить себе жизнь Афин, и даже всего эллинского мира без Сократа? Думаю, он значил куда больше, чем Гипербол, Ферамен или любой другой политик его времени. Таков же был для Древней Руси св. Сергий Радонежский. Беда, однако, в том, что людям этим нет места на страницах современной истории. В самом деле, что сказать о Сергии Радонежском современному историку? Что он основал сильный монастырь, который потом играл большую роль в политической жизни Древней Руси? Но ведь это не то. Что он благословил Дмитрия Донского на борьбу с татарами? Да, конечно, это важно. В то же время ясно, что это не причина влияния Сергия, а его следствие. Ключевский даже считает, что только из-за преподобного Сергия Русь воспрянула и решилась на борьбу с внушавшими доселе непреодолимый ужас татарами. Так что же остается? Что сказать историку? Не рассказывать же о медведе? Даже и не ясно, в какой главе поместить этого Сергия. Он не относится ни к внешней, ни к внутренней политике князей Московских, не относится к экономическому развитию русских земель, даже к церковному строительству не относится.

Или Пушкин. Почему он наше все? Он писал прекрасные стихи. Верно. Но и Лермонтов писал прекрасные стихи, даже не хуже. Пушкин и прозу писал прекрасную. Так ведь и Лермонтов писал прекрасную прозу. Многие считают даже, что именно Лермонтов создал русский роман. Но Пушкин был раньше. А Державин и Фонвизин были еще раньше. Однако все они — прекрасные писатели, а вот Пушкин почему-то стал русской судьбой. Правда, историки нашли некий выход. Всех этих загадочных людей они засовывают в очерк истории культуры. Но выход этот никак нельзя назвать удачным. Культурный очерк обычно какое-то тощее, унылое приложение к тексту, которое все стараются пропускать. Но дело даже не в том. Очерк истории культуры, пусть даже блестяще написанный, не более чем красивое дополнение к основному повествованию, что-то вроде изящной шляпки на элегантной даме. Он кладет на весь образ последний штрих, но в дальнейшем никак не работает.

Ключевский говорит о лицах, подобных св. Сергию: «Есть имена, которые носили исторические люди, жившие в известное время, делавшие исторически известное жизненное дело, но имена, которые уже утратили хронологическое значение, выступили из границ времени, когда жили их носители». С такого исторического лица в сознании народа «постепенно спадало все временное и местное, и оно из исторического деятеля превращалось в народную идею, а самое дело его из исторического факта стало практической заповедью, заветом, тем, что мы привыкли называть идеалом. Такие люди становятся для грядущих поколений не просто великими покойниками, а вечными их спутниками, даже путеводителями». И он дает понять, что таким людям нет места на страницах исторических сочинений. В душу народа запало «какое-то сильное светлое впечатление, произведенное когда-то одним человеком… про которое не знаешь, что и рассказать, как не находишь слов для передачи иного светлого и ободряющего, хотя молчаливого взгляда» (курсив мой. — Т. Б.).

Вот как раз одним из таких загадочных людей был Сципион Младший. В Сципионе, как рисуют его современники и потомки, есть что-то особенное, необыкновенное. Мы словно ощущаем какое-то сияние всеобщего восторга, который окружает его. Для римлян он главный герой их, он та сверкающая точка, куда сходятся все линии. Короче, говоря словами Цицерона, он солнце республики (De nat. deor. II, 14). Между тем современный историк может сказать о нем немного. В «Истории Рима» Скалларда он упоминается всего несколько раз, и в основном это именно отдельные упоминания. В самом деле. Конечно, он был блестящим полководцем и одерживал крупные победы, но сами войны, в которых он участвовал, не столь крупные и значительные и не идут ни в какое сравнение с Ганнибаловой войной, а может быть, даже и с Третьей Македонской. А потому рассказ об этих войнах не займет много места в истории Рима. Он был мудрым государственным человеком. Но с его именем не связано ни одного крупного закона, ни одной великой реформы. Он был прекрасным оратором и образованнейшим человеком. Однако Гай Гракх как оратор не уступал ему, а Красс Оратор и Цицерон, конечно, превосходили. И ни одного сочинения он не оставил. Значит, сказать о нем почти нечего. И историк отделывается несколькими фразами. Но в этом была бы великая неправда для римлян. Изъять из истории республики Сципиона в их глазах было то же, что вынуть из нее живую душу.

Почему же он стоял для римлян на такой недосягаемой высоте? Почему он солнце республики?

Ключевский пишет о св. Сергии, который, по его мнению, как раз и был таким воплощенным идеалом и спутником России: «Чем дорога народу его память, что она говорит ему, его уму и сердцу? Примером своей жизни, высотой своего духа Пр. Сергий поднял упавший дух русского народа, пробудил в нем доверие к себе, к своим силам, вдохнул веру в свое будущее. Он вышел из нас — был плоть от плоти нашей и кость от костей наших, а поднялся на такую высоту, о которой мы и не чаяли, чтобы она кому-нибудь из наших была доступна… Пр. Сергий своей жизнью, самой возможностью такой жизни дал почувствовать заскорбевшему народу, что в нем еще не все доброе погасло и замерло: своим появлением среди соотечественников, сидевших во тьме и сени смертной, он открыл им глаза на самих себя, помог им заглянуть в свой собственный внутренний мрак и разглядеть там еще тлевшие искры того же огня, которым горел озаривший их светоч. Русские люди XIV века признали это действие чудом, потому что оживить и привести в движение нравственное чувство народа, поднять его дух выше привычного уровня — такое проявление духовного влияния всегда признавалось чудесным творческим актом… При имени Пр. Сергия народ вспоминает свое нравственное возрождение, сделавшее возможным возрождение политическое, и затверживает правило, что политическая крепость прочна только тогда, когда держится на силе нравственной… Творя память преподобного Сергия, мы проверяем самих себя, пересматривая свой нравственный запас, завещанный нам великими строителями нашего нравственного порядка, обновляем его, пополняя произведенные в нем траты»{110}.

Именно это сделал для Рима Сципион. Интересно, как Цицерон описывает Сципиона. «Для меня он жив и будет жить вечно, — говорит его герой, — ибо я любил в нем доблесть, а она не знает смерти. Не только у меня, видевшего ее воочию, стоит она перед глазами, но в том же своем неповторимом блеске будет стоять перед глазами потомков. Нет человека, который решаясь на великий подвиг, не вспомнил бы о Сципионе и не вызвал бы в мыслях его образ» (De amic. 102). Замечу, что доблесть — это не совсем подходящее слово. Речь идет не просто о мужестве. Латинское virtus, как и греческое arête, это добродетель, нравственное совершенство.

Итак, важны не его военные трофеи и не законы, которые он помогал проводить, а его жизнь. Жизнью своей в глазах римлян он озарил республику.

Каждая эпоха создает свой идеал: рыцарь-крестоносец и монах-аскет в Средние века или благочестивый и расчетливый пуританин в Новое время. Такого рода идеал был, конечно, и у римлян. Римские анналы полны портретов этих идеальных героев — все эти Муции Сцеволы, Цинциннаты, Фабриции, Мании Курии. Все они самоотверженны, мужественны, справедливы, бескорыстны, неколебимо верны слову, готовы пожертвовать всем ради республики. Словом, они прекрасны и благородны. Одного только у них нет — жизни. Это ходульные олицетворения добродетелей вроде тех, какие мы видим в викторианских романах. По удачному выражению Полибия, они подобны прекрасной, но безжизненной статуе, которую нельзя ставить рядом с живым человеком из плоти и крови.

Но редко-редко, может быть, в много столетий раз бывает в истории, что рождается человек, в котором воплощается идеал целой эпохи, даже целого народа. Таким человеком и был для республики Сципион. И это сознавали и современники, и потомки. Он подобен совершенной статуе, произведению великого мастера, где важна и продумана каждая деталь, говорит Полибий (fr. 162). «В жизни он ничего не подумал, ничего не сделал и ничего не сказал, что не было бы достойно восхищения», — писал римский историк Веллей Патеркул (I, 12). «Публий Африканский… человек, одаренный всеми благородными качествами и всеми доблестями», — говорит римский ученый Авл Геллий (VII, 12). Для Цицерона он был воплощением humanitas, т. е. квинтэссенции лучших человеческих качеств. «Не было человека… лучше Публия Африканского… К его жизни нечего добавить… И если правда, что, когда умирает человек достойный, душа его тем свободнее улетает ввысь из темницы и оков тела, то чей же путь к богам был легче, чем путь Сципиона», — говорит он (De amic. 2; 11; 14).

Своим великим чутьем историка Полибий сознавал это. Он посвятил много глав рассказу о юности Сципиона, он долго описывает его детскую застенчивость, увлечение собаками и охотой, поразительную щедрость. Между тем он неоднократно подчеркивает, что пишет историю всемирную и не может поэтому останавливаться на мелких подробностях. Даже римскую конституцию пришлось ему дать без деталей. Спрашивается, какое отношение к всемирной истории имеет рассказ о том, как Сципион раздавал наследства и ухаживал за собаками? Что это — естественная дань увлечению и пристрастью к столь близкому, столь любимому человеку? Нет. В этом есть глубокий смысл. Главный герой книги Полибия — римляне. А потому образ Сципиона как бы венчает всю книгу. Всматриваясь в его черты, читатель видит лицо Рима.

II

Я не знаю, были ли минуты в жизни Полибия в пору его первого знакомства с Публием Сципионом, когда, слыша этот тихий, мягкий голос и глядя на застенчивое покрасневшее от смущения лицо, он воображал, что перед ним кроткий, слабый человек, трагедия которого в том, что судьба бросила его в круг слишком сильных и слишком энергичных людей. Если это верно, то нельзя осуждать Полибия слишком строго. Ведь это странное заблуждение разделяли тогда все в Риме. Как, вероятно, были они ошеломлены, когда гадкий утенок превратился в лебедя! И они вдруг поняли, что энергии, непреклонной решимости и железной воли у Сципиона столько, что хватило бы на трех полководцев. Притом этот деликатный человек, так внимательно, с таким уважением выслушивавший чужие мнения, умел при случае проявить столь властный характер, что перед ним безропотно склонялись все и вся. Но Полибий, во всяком случае, знал своего питомца несколько лучше, чем все эти люди. Если он и заблуждался вначале, то заблуждение это рассеялось очень скоро. Он чувствовал сердцем, что не может Публий удовлетвориться тихой частной жизнью. Не о том пелось в песнях, которые звучали над его колыбелью, не в этом видел он свой долг, не туда звали его мечты.

Есть у Полибия любопытнейшее место. Рассуждая о причинах величия Рима, он создает некий собирательный образ римского юноши. Ему хотелось бы, чтобы его греческие читатели представили себе этого юношу как живого. Хотелось бы хотя немного приоткрыть дверь в святая святых его заветных помыслов, чтобы они заглянули туда на миг и увидали, какие царят там яркие, блестящие мечты и грезы. Историк постоянно наблюдает за этим «честолюбивым и благородным» юношей. И, когда во время похорон величавые и безмолвные «предки» в золоте и пурпуре медленно проходят по Форуму и рассаживаются вокруг Ростр, а наследник со сдержанным волнением, обращаясь к живым и мертвым, перечисляет заслуги покойного перед республикой, а толпа внимает ему в благоговейном молчании, и тогда он не отводит глаз от этого юноши. Он видит, каким восторгом загорается его лицо и, словно в раскрытой книге, читает его сокровенные мысли и мечты. Юноша этот представляет сейчас, как он отдаст жизнь за Рим. И тело его точно так же принесут на Форум, и предки точно так же в торжественном молчании будут слушать рассказ о его подвигах, и тень его присоединится к их великим теням (VI, 53–55). И Полибий дает понять, что, если бы его соотечественники хорошо знали такого юношу, для них не было бы загадкой, почему римляне покорили мир.

Полагаю, что, создавая этот образ, Полибий прежде всего думал о том юноше, которого знал лучше всего и бок о бок с которым жил столько лет. И чтобы окончательно раскрыть душу этого юноши перед читателями, он рассказывает одну небольшую историю. Когда римляне изгнали последнего царя, тот обратился за помощью к этрускам. Рим осадило огромное вражеское войско. На том берегу Тибра стоял римлянин Гораций Коклес и защищал мост, ведущий в город. Вдруг он увидал большой вражеский отряд, спешащий на помощь своим. Тогда Гораций велел товарищам ломать мост. И пока за его спиной рушили мост, он отчаянно сражался и сдерживал натиск врагов. Когда же мост пал, Гораций, весь израненный, бросился в реку. Рассказ свой Полибий завершает словами: «Такое страстное стремление к благородным подвигам воспитывают у римских юношей их обычаи» (VI, 55).

Спрашивается, почему рассказ об этом полулегендарном герое седой старины так прочно ассоциируется у Полибия с современными ему юношами? Думаю, потому, что рассказ этот он слышал именно от одного юноши, от своего приемного сына, причем слышал не раз и не два. И, слушая этот вдохновенный рассказ и видя, каким восторгом сияют его глаза, грек понимал, как хотелось бы ему оказаться на месте Горация Коклеса. Но вот что интересно. Этот Гораций Коклес известен из римских анналов. Все единодушно утверждают, что он благополучно выплыл на берег и был награжден богатыми дарами и большим земельным участком (Liv. II, 10; Dionys. V, 23–25; Plut. Poplic. 16). Но юный Сципион с негодованием отвергал этот пошлый конец. По его рассказу, израненный Гораций погиб в волнах. «Он добровольно принес в жертву свою жизнь, ибо спасение родины и славу, которая в грядущем окружит его имя, он ставил выше теперешнего своего существования и тех лет, которые мог бы еще провести на земле» (VI, 55). Еще любопытная черта. Легенды, конечно, рисовали этого Горация могучим богатырем, который один удерживал в узком месте неприятельский отряд. Но образ этот как-то мало импонировал хрупкому сыну Эмилия Павла. Он уверял Полибия, что его любимый герой поразил врагов не физической силой, а безграничным мужеством (VI, 55, 2).

Сципион рассказывал, конечно, не только о Горации. Полибий узнал о всех римских героях. «Многие римляне добровольно выходили на единоборство, чтобы решить победу. Немало было и таких, которые шли на верную смерть: одни на войне, чтобы спасти остальных воинов, другие в дни мира ради республики, — продолжает Полибий. — …Римляне знают множество подобных случаев» (VI, 5, 4–6), т. е. он слышал от Сципиона много таких историй.

III

Но несмотря на эту страстную жажду подвигов и славы, юный Публий по-прежнему чуждался общественной жизни. Ему мешала какая-то странная робость, вернее, какая-то детская застенчивость, которую заметил в нем Полибий. Только в 151 г. смог он победить себя и вошел, даже не вошел, а буквально ворвался в реальную жизнь. И сейчас же началось его триумфальное шествие, его головокружительный взлет к вершине славы. Очутившись в самом страшном месте на свете, в дикой и суровой Иберии, среди сломленных телом и духом воинов, он разом сумел вдохнуть в них бодрость своей совершенно безумной отвагой. Он кидался во все опасности. Первым влез на стену неприятельского города, очутился почти один среди врагов и уцелел только чудом (Liv. ер. XLVIII; Val. Max. III, 2, 6). Во время битвы, увидав, что один его друг упал под ударами врагов, он бросился вперед, пробился к нему, закрыл своим щитом и вонзил меч в грудь врага (Cic. Tusc. IV, 50). Но особенно запомнился воинам один случай.

Когда войска римлян и иберов стояли друг против друга, из рядов варваров выехал огромного роста человек, настоящий великан, в блестящем щегольском вооружении и спросил, не желает ли кто из римлян вступить с ним в единоборство. Говорил он хвастливо и нагло, явно гордясь своей непомерной силой. Римляне никогда не испытывали особого расположения к такого рода картинным поединкам в духе гомеровских героев или средневековых рыцарей. И сейчас никто не ответил на вызов. Варвар громко расхохотался и назвал их трусами. В ту же минуту ряды римлян дрогнули и на середину между армиями выехал Публий Сципион. Оба войска не верили глазам своим: он показался всем хрупким мальчиком. Ему ли сражаться с богатырем-ибером?!

Бой был жесток, противники долго кружили друг против друга, то один, то другой казался на краю гибели. Вдруг Полибий, бывший в числе зрителей, с ужасом увидел, что варвар нанес сильную рану коню Сципиона. Конь зашатался. Но Публий мгновенно соскочил, не потеряв равновесия. Бой возобновился с новой силой. Вдруг великан рухнул на землю, и Сципион под восторженные крики товарищей вернулся к своим (Polyb. XXXV, 5; Арр. Iber. 224–226; Veil. I, 12; Val. Max. III, 2, 6; Liv. ep. XLVIII).

Но Публий был не просто каким-нибудь отчаянным задорным смельчаком. Ни при каких обстоятельствах он не терял головы и умел найти выход из любой беды. Когда надвигалась грозная опасность, все взоры теперь мгновенно обращались на Сципиона. Солдаты в конце концов стали глядеть на него с каким-то слепым обожанием. Им казалось, что для него нет ничего невозможного или непосильного. И ни разу не обманул он их надежд. А среди врагов он пользовался глубоким уважением. Его великодушие и верность слову завоевали любовь иберов. Приближалась зима и ненастье. Ни хлеба, ни теплых вещей не было. Необходимо было заключить мир. Но консул, стоявший во главе римского войска, показал себя человеком алчным и вероломным. Он раз уже обманул иберов. Они этого не забыли и больше ему не верили. Положение казалось безвыходно. И тогда Сципион объявил, что едет к врагам. Отправился он один. Воины с волнением ждали его, с тоской поглядывая на дорогу. Вдруг они увидали небольшую кавалькаду. Несколько человек гнало стадо скота, дальше двигались повозки с теплыми вещами. За ними ехал Сципион. Он объявил, что теплые вещи и еду прислали по его просьбе иберы и что он заключил мир под свое честное слово. Консул раскрыл было рот. Условия ему не понравились. Он ожидал от врагов не теплых вещей, а золота. Но встретив суровый взгляд своего офицера, он осекся. Мир Сципиона был принят (Арр. Iber. 54–55).

Прошло всего три года, и, словно океанский прилив, волна любви народной подняла Сципиона на самую вершину общественной лестницы, минуя все промежуточные ступени. Притом он сразу занял какое-то особое положение, которое ни до, ни после него не занимал ни один римлянин. «Авторитет его был так же велик, как и авторитет самой державы римского народа», — говорит Цицерон (Pro Mur. 58). «Его мнение считалось законом для римлян и иностранных племен», — пишет он в другом месте (Cluent. 134). Короче, он был первым гражданином республики (De re publ. I, 34; ср.: Plin. N. H. VII, 100). И тут дело было не в его великих победах, не в его заслугах перед государством. Увы! Сколько было в Риме великих полководцев, которых после их побед носили на руках, а потом неблагодарная и непостоянная толпа о них забывала, и они гибли жертвой зависти и злобной клеветы! Даже сам Великий Сципион, спаситель Рима, умер в добровольном изгнании. А Публий покорил сердце римлян. То не был загадочный полубог, осыпанный звездным светом, как Сципион Старший. То был их герой, римлянин до мозга костей.

До нас дошло одно очень красноречивое свидетельство этой великой любви. Древние политики не менее современных старались обливать грязью своих противников. Вот почему нет среди великих героев древности ни одного, о котором мы не слышали бы низкой сплетни, грязного слуха, подленькой клеветы. Но есть одно исключение. Ни единая капля этого мутного зловонного потока не забрызгала даже края одежд Сципиона. Он единственный из людей Античности, а может быть, и всей человеческой истории стоит перед нами в незапятнанной чистоте. Словно сверкающий доспех, защищал его блестящий ореол всеобщего обожания. Римляне, кажется, сгорели бы со стыда от одной мысли, что к действиям Сципиона примешивается хоть какое-нибудь своекорыстное побуждение. Они были убеждены, что он — олицетворенная честь, благородство и справедливость.

Сципион занимался теперь государственными делами. Но политическая борьба и партийные дрязги ему претили. Он вообще держался в стороне от политических партий с их узостью и нетерпимостью. Вслед за Полибием он считал, что республика держится на равновесии всех сил. Ему равно противна была мысль, что Рим превратится в замкнутую кастовую олигархию и что царить в нем станет буйная ничем не ограниченная демократия. С помощью своих друзей он провел ряд демократических преобразований. Некоторые знатные люди даже сетовали на его измену своему сословию (Plut. Paul. 38). Но они заблуждались. Позже, когда настала для республики жестокая пора, когда сенат совсем согнулся под ударами демократии и никто не имел мужества ему помочь, вот тогда-то Сципион один с риском для жизни вступился за закон и сенат. Все партии страстно стремились заполучить его к себе. Но он оставался по-прежнему строг и беспристрастен. Он был идолом народа, который, по выражению Аппиана, «его ревниво любил» (B.C. I, 19). Сенат уважал его, хотя там было много его политических противников. Но даже они склонялись перед нравственным авторитетом этого человека.

IV

Теперь Сципион чуть ли не ежедневно выступал с речами перед сенатом или народом. Его называли лучшим оратором своего времени, и слава эта осталась за ним и в потомках. Римляне жили в обществе демократическом. Они должны были постоянно убеждать и в сенате, и в народном собрании. Даже перед битвой римский полководец произносил речь, чтобы убедить воинов и вдохнуть в них силу. Поэтому красноречие было необходимо римлянину как воздух. Каждый государственный человек был знаменитым оратором, а каждый оратор был одновременно государственным человеком. Выступления римских ораторов представляли собой нечто удивительное. Это были вовсе не холодные и скучные доклады современных политиков. Это были спектакли, где выступали лучшие актеры. Их речь была не цепью логических рассуждений; то был ряд блестящих картин. Даже говоря о завещании, оратор воскрешал из мертвых его автора и заставлял его со слезами на глазах молить судей. Оратор обдумывал все — свои движения, жесты, выражение глаз. Одно лицо у Цицерона замечает, что невозможно разжалобить судью, «если ты не явишь ему свою скорбь словами, мыслями, голосом, выражением лица, наконец, рыданьями» (Cic. De or. II, 190). Цицерон вспоминает, что в глазах его учителя, Красса Оратора, светилась такая скорбь, что никто не мог против него устоять (Ibid. II, 188). Оратор, говорит Цицерон, «должен обладать… голосом трагика, игрой такой, как у лучших актеров» (Ibid. I, 128). И вот римляне отделывали и упражняли свой голос, чтобы сделать его певучим, они обдумывали свои движения, чтобы они поражали красотой и выразительностью. И публика, затаив дыхание, следила за этим захватывающим спектаклем, то разражаясь бурей аплодисментов, то судорожными рыданиями.

Таковы были современники Сципиона. В их кругу Публий резко выделялся. Вот уж кто совсем не походил на актера. Он был горд, сдержан и насмешлив. И речь его была горда, сдержанна и насмешлива. Ни капли чувствительности, никакого пафоса. Он никогда не принимал красивых поз. Речь его была проста и естественна, словно он беседовал с друзьями. Говорил он тоже просто, не по-театральному. Даже голоса никогда не возвышал и «не насиловал легких» (Cic. De or. 1, 255). И уж конечно, он скорее дал бы отрезать себе руку, чем согласился рыдать перед толпой, чтобы вызвать ее жалость. Но, как говорит Цицерон, подобно тому, как некоторым женщинам придает особую прелесть простота одежды, отсутствие блестящих побрякушек и косметики, так и в простоте речи Сципиона заключалось для квиритов особое обаяние. Его речи были невелики и изящны. Он внес в римское красноречие изысканную простоту эллинов. Квинтилиан прямо называет его римским аттиком (XII, 10, 39). Язык его считался эталоном латинского языка.

Говорил он кратко, остроумно и притом нисколько не церемонясь в выражениях. Тут нужно упомянуть об одной ужасной черте его характера; черте, доставлявшей много горьких минут его соотечественникам. У Сципиона был совершенно безжалостный и острый, как бритва, язык. Спорить с ним было абсолютно невозможно. Он был феноменально находчив, отвечал мгновенно. Напрасно противник неделями готовил длинную патетическую речь. Сципион произносил всего одну фразу, и враг был убит наповал. В таких схватках он был неподражаем. Поэт Люцилий, сам остроумнейший человек, специально ходил на Форум полюбоваться этим спектаклем, который служил ему сюжетом для следующей же сатиры. Он хохотал, видя, как Сципион, словно опытный дуэлянт, делает мгновенный выпад, и противники один за другим валятся вверх тормашками (H. 82). Не он один, весь Форум хохотал до упаду. Но сам Публий сохранял непроницаемое невозмутимое лицо, так что, говорят, невозможно было разобрать, шутит он или говорит серьезно.

Хуже всего было то, что острые словечки Сципиона тут же расходились по Риму и превращались в ходячие анекдоты, и несчастная жертва становилась притчей во языцех. Римляне вообще поражали иноземцев своей насмешливостью и резкостью (Polyb. XV, 1, 4). Послы их не раз платились жизнью за слишком смелый язык. Достаточно напомнить, как царица Тевта умертвила римского посла; Лепида от подобной участи спасла только его красота. Плутарх рассказывает, в какое «смятение» повергла беседа с одним римлянином царя Митридата, «часто слышавшего язык римлян, но впервые узнавшего, какова бывает откровенность их речей» (Mar. 31). Но Сципион повергал в смятение самих римлян (Cic. De or. III, 28). «Резкость его была одинакова велика и в Курии (т. е. в сенате. — Т. Б.), и на народной сходке… Когда в сенате консулы… спорили, кому поехать в Испанию… между отцами возникли сильные разногласия, и все с нетерпением ждали, что он скажет, Сципион заметил:

— Думаю, не стоит посылать ни того ни другого: у одного нет ничего, а другому всего мало».

Иными словами, он без всяких обиняков назвал обоих консулов ворами. «Этими словами он достиг того, что ни тот ни другой не получили провинции» (Val. Max. VI, 4, 2).

Особенно тяжело бывало людям важным и самодовольным: они не умели посмеяться над собой и с честью выйти из смешного положения. Одним из подобных людей был Аппий Клавдий[62]. Он происходил из старинного знатного рода, был высокомерен, болезненно самолюбив, обидчив и страшно вспыльчив. Злая судьба сделала его соперником Сципиона — оба домогались цензуры. Чуть ли не ежедневно, к великому удовольствию квиритов, на Форуме происходили картинные дуэли. Аппий кричал, горячился, кипятился, выходил из себя. Сципион был холоден, насмешлив, невозмутим и вполне владел собой. Похоже, ему доставляло удовольствие бесить своего надутого соперника. Однажды Аппий увидал его в обществе каких-то простолюдинов. Задыхаясь от возмущения, он возопил, воздел руки к небу и воззвал к духу Эмилия Павла: пусть поглядит из гроба на эту кощунственную сцену. Но наконец-то Аппий нашел уязвимое место соперника. Каждый кандидат в магистраты должен был обходить избирателей, с приветливой улыбкой пожимать им руки, называть по имени и просить отдать ему голоса. То была мучительная процедура для гордых аристократов. Они краснели от стыда, вспоминая свое унижение. Недаром Эмилий Павел предпочел вовсе отказаться от почестей, только бы не заискивать перед толпой. Аппий, скрепя сердце, расточал сладкие улыбки и пожимал мозолистые руки. Вдруг он обнаружил, что Публий и не думает делать что-нибудь подобное. Этот гордый человек не унизился до просьб. Он являлся на Форум как победитель, а не как смиренный проситель. Аппий мгновенно воспользовался этим промахом. Он указал квиритам на непомерную гордость Публия и сравнил ее с собственным своим смирением. «В то время, как он сам любезно приветствует всех римлян по имени, — сказал он, — Сципион почти никого не знает».

На это Сципион спокойно отвечал:

— Ты прав, я заботился не о том, чтобы знать всех, но о том, чтобы меня все знали (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. Min. 9).

Еще несколько таких ответов, и Аппий стал смертельным врагом Сципиона (Cic. De re publ. I, 31).

Жило тогда в Риме одно очень знатное семейство. Глава его, Метелл, был человек самый почтенный, пожалуй, только чересчур чопорный и важный. Кажется, чувство юмора у него напрочь отсутствовало. У него было четверо сыновей, все четверо стали консулами, и отец чрезвычайно ими гордился. Хотя, сказать по правде, все четверо были удручающе серы. Сципион сделал одно любопытное наблюдение над ними — каждый следующий был глупее предыдущего. И вот однажды, выведенный из терпения непонятливостью самого младшего, он заметил:

— Если твоя мать родит пятого, то это уж будет осел! (Cic. De or. II, 267).

(С языка его вообще довольно часто срывалось слово «осел». По какой-то причине он любил поминать именно это животное.)

V

Одной из вершин политической деятельности Сципиона была его цензура. Цензоры проводили перепись населения по возрастам, составляли списки граждан и их имущества и выполняли некоторые другие обязанности. Но было у них еще одно грозное право — они карали людей недостойных (Cic. Leg. III, 7). «Цензору принадлежит надзор за частной жизнью и нравами граждан. Римляне полагают, что ни чей бы то ни было брак, ни рождение детей, ни порядки в любом частном доме, ни устройство пиров не должны оставаться без внимания и обсуждения… Они избирают двух стражей, одного из патрициев, другого из плебеев, вразумителей и карателей, дабы никто, поддавшись искушению, не свернул с правильного пути… Они властны отнять у всадника коня или изгнать из сената того, кто живет невоздержанно и беспорядочно» (Plut. Cat. Mai. 16). Иными словами, цензоры карали за проступки там, где закон был бессилен: они наказывали за трусость, порок, лживость, предательство. Наказание это было не уголовное: человека как можно дальше устраняли от власти, ибо римляне не желали, чтобы ими управляли порочные люди. Поэтому удары цензора падали более всего на сенат и знать, а не на народ. Замечание цензора называлось nota censoria — цензорское клеймо — и считалось величайшим бесчестьем.

Эту-то должность в 142 г., победив Аппия, занял Публий. Бывали цензоры строгие и требовательные, бывали мягкие и снисходительные. Попадались, разумеется, и такие, которые пользовались своей властью, чтобы свести личные счеты. Сципион Младший был цензором особым. Ни капли личных чувств не примешивалось к его действиям. Но зато никогда еще не было в Риме такого сурового цензора, как этот «изысканный поклонник всех свободных искусств». О цензуре его ходили анекдоты и легенды. И много десятилетий спустя римляне любили их вспоминать.

В самом деле, этот удивительный цензор простер свою суровость до того, что закрыл школу танцев, показавшихся ему непристойными. Это была актерская школа, и пляски там отличались большой вольностью. До нас дошел — неслыханная удача! — его собственный рассказ об этом событии.

«Их учат каким-то мерзким дурачествам. С арфой и самбукой[63] в руках они идут вместе с шутами в актерскую школу. Они учатся петь — а предки наши считали это позором для свободного человека. Да, да, они идут, повторяю, в школу плясунов, свободные девочки и мальчики об руку с шутами. Когда мне рассказали об этом, я не мог поверить, чтобы знатные люди обучали такому своих детей. Но когда меня привели в эту школу, я увидал там, клянусь богом верности, более пятисот мальчиков и девочек[64], и среди них был один — мне больно за нашу республику! — мальчик еще в булле[65], сын кандидата на общественные почести, ребенок, не старше двенадцати лет, который отплясывал с кастаньетами такой танец, что и самый бесстыдный раб не мог бы сплясать достойнее» (Macrob. Sat. III, 14, 7).

Кульминацией цензуры считался смотр всадников. Это была очень картинная и торжественная церемония, напоминающая военный парад, но цель она преследовала все ту же — очищение нравов. Цензор стоял на ступенях храма Кастора, находившегося в центре Форума. Глашатай называл имя всадника, и тогда тот отделялся от толпы и проводил своего коня под узцы. Цензоры же говорили одну из двух роковых фраз: «Ты сохраняешь коня» или «Продай коня». И последнее означало жестокое бесчестие и позор.

Молодые франты, стоявшие в толпе, трепетали и поеживались. На сей раз они больше всего боялись даже не рокового приговора, а язвительных насмешек цензора. Попавшийся ему на зубок стоял посреди Форума, красный как рак, не зная, что ответить, и от души проклинал знаменитую иронию Сципиона. Среди этой молодежи был один — щеголь и модник, придерживавшийся самых современных взглядов на любовь. К несчастью, тут они разошлись: Сципион был, напротив, поклонником самых что ни на есть старомодных взглядов. Он остановил молодого щеголя и сказал:

— Взгляните на этого напомаженного мальчика, который постоянно прихорашивается перед зеркалом, прогуливается с подбритыми бровями, выщипанной бородой и общипанными бедрами, лежит на пирах в тунике с длинными рукавами[66] рядом с поклонником, ибо он любит не только вино, но и мужчин[67], и неужели после всего этого кто-нибудь усомнится, что он занимается тем, чем обычно занимаются распутные мальчишки? (ORF^2, fr. 17).

Злополучный щеголь готов был провалиться сквозь землю.

Впрочем, редко кто удостаивался столь длинной речи. Обыкновенно цензор срезал виновного одним словом. Так, он перевел в другую трибу, т. е. ограничил в избирательных правах, какого-то гражданина. На вопрос, в чем его вина, Публий отвечал, что, будучи центурионом, он 25 лет назад не принимал участия в битве при Пидне. Тот в ответ долго превозносил свою доблесть. А тогда он остался охранять лагерь и совершенно не понимает, что хочет от него Публий Африканский. На это Сципион, как всегда, с непроницаемым лицом, без улыбки, сказал:

— Я не люблю чересчур благоразумных (Cic. De or. II, 272).

Конечно, человек этот был известный всему Риму трус. В этом-то и заключалось яд насмешки Сципиона. Цицерон называет этот ответ обычной для него манерой дурачить и морочить собеседника, его иронией. Трусость он назвал почтенным словом благоразумие.

В то же время Сципион всегда придерживался самой суровой справедливости. Лучше всего это видно из случая с Гаем Сацердотом. Этот молодой человек имел все основания опасаться цензоров, а потому собирался было прошмыгнуть незаметно мимо. Но Сципион увидал его. Он громко окликнул его и заявил, что ему известен факт формального клятвопреступления Сацердота и что он готов дать свидетельские показания, если кто-то захочет его обвинить. Но никто не вызвался, и тогда Сципион объявил, что снимает свое замечание.

— Я не хочу быть для тебя ни обвинителем, ни свидетелем, ни судьей, — сказал он.

«Таким образом, — говорит Цицерон, — тот, мнение которого считалось законом и для римского народа и для иностранных племен, сам не счел своего личного убеждения достаточным для того, чтобы лишить чести своего ближнего» (Cluent. 134; ср.: Val. Мах. IV, 1, 10).

Но, пожалуй, больше всего прославился вот какой случай. Жил в то время в Риме некий Тиберий Клавдий по прозвищу Азелл, т. е. Осленок. Это был довольно пустой малый, развратный и лживый, в котором не было ничего примечательного, кроме незаурядного нахальства. Когда цензор остановил его, Азелл налетел на него с бурным возмущением. Он кричал, что это самоуправство — он, Азелл, воевал во всех провинциях. Публий отвечал всего двумя поговорками:

— Если у меня нет быка, я выгоню на поле осленка (т. е. на безрыбье и рак рыба). Я выгоню на поле осленка, но умнее он не станет (Cic. De or. II, 258).

И кончил разговор. Но дело на этом не кончилось. Азелл обладал феноменальными пробивными способностями. Он не простил насмешек Сципиона. И решил отомстить. Он привлек Публия к суду. В чем он обвинял его, неизвестно. Дошедшие до нас источники не считают нужным это сообщать, ибо обвинения были заведомо лживые.

Римляне оцепенели от изумления. Никому ни до, ни после не приходило в голову привлечь к суду Публия Африканского. И вдруг его обвиняет, и кто же!.. «Негодяй Азелл обвинял великого Сципиона», — говорит поэт Люцилий (Gell. IV, 17, 1). И не он один был возмущен. Но все сгорали от любопытства. Предвкушали необыкновенное зрелище.

Обычай требовал, чтобы обвиняемый являлся на суд в трауре, с отросшими волосами и бородой, со слезами на глазах, окруженный толпой грустных родичей. Заманчиво было увидеть таким униженным гордого Сципиона. Все с нетерпением ждали суда. Наконец роковой день настал. Все глаза искали подсудимого. И вот он появился — как всегда, великолепно выбритый, аккуратно подстриженный, в светлой одежде, с насмешливыми искорками в глазах (Gell. III, 4, 1). Бедняга Азелл!.. Верно, он проклинал день и час, когда вздумал связаться со Сципионом. На него градом сыпались безжалостные насмешки. Казалось, его секут розгами на глазах всего Рима. Для Сципиона суд не имел никаких последствий. Зато для Азелла имел. Сципион подарил этому неразумному осленку бессмертие. И века спустя римляне не могли без улыбки слышать имя Азелла (ORF^2, Scipio minor, fr. 19; Cic. De or. II, 268).

VI

Из мальчика, которого все считали неудачником, Сципион мгновенно, словно по мановению жезла чародея, превратился в великого человека, политика, славу и гордость Рима. Годы многое в нем изменили, но в чем-то он остался тот же. С ранней юности он с отвращением бежал низменного разврата; похоже он вообще чуждался чувственных наслаждений. Виной было, вероятно, его затянувшееся детство. Он был стыдлив и целомудрен, как бывают иногда стыдливы и целомудренны подростки в свою предлюбовную пору. Но пора эта не прошла бесследно, замечает Полибий. В духовном отношении в борьбе со страстями и искушениями он закалил волю и воспитал в себе «человека последовательного, во всем себе верного». В телесном же — приобрел несокрушимое здоровье, которое сохранял всю жизнь. Так что «взамен пошлых удовольствий, от которых он отказывался раньше, приобрел многочисленные земные радости» (XXXII, 11, 8)[68].

Публий по-прежнему страстно любил науки. Он был так утонченно образован, что казался природным афинянином. «Конечно, наше государство не породило никого… более просвещенного, чем Публий Африканский», — замечает Цицерон (De or. II, 154). И учился он всю жизнь. Оратор пишет, что больше всего в Сципионе его всегда восхищало великое трудолюбие, этому-то трудолюбию он всю жизнь старался подражать (Verr. IV, 81). Друзья считали Публия кладезем премудрости и ходячей энциклопедией. На него поминутно сыпались вопросы:

— Почему на небе видно два солнца?

— Правда ли, что царь Нума был учеником Пифагора?

— Какие государственные формы выделяют греческие ученые?[69]

Но он был не просто блестяще образован. У него был столь оригинальный яркий ум и столь неожиданные и тонкие суждения, что ученейшие и умнейшие греки искали его общества. Полибий и Панетий считали его интереснейшим собеседником. Панетий часто цитировал его слова в своих книгах. Но сам Публий не любил выставлять на показ свои знания. Он часто говорил, что истинный ученый — это его друг Лелий, а он простой воин (Brut. 84).

И конечно, по-прежнему его дом полон был друзей. Гости, впервые переступившие его порог, озирались в полном недоумении. В доме самого знаменитого римлянина не было ни роскошных ковров, ни драгоценной посуды, ни модной мебели. Все было удобно и просто. Ту же простоту и непринужденность вносил Сципион в свои отношения с людьми. К нему приходили и греки, и римляне, и знатные, и незнатные, даже бывшие рабы, и со всеми он бывал одинаково дружелюбен и прост. «Самое, однако, трудное в дружбе — быть вровень с теми, кто ниже тебя, — говорит Лелий у Цицерона. — Часто бывает, что человек возвышается над окружающими, как возвышался Сципион над нашим, если можно так выразится, стадом. Никогда не ставил он себя выше того же Фила, выше Рупилия… выше друзей из низших сословий» (De amic. 69; ср.: 11).

В этом доме, казалось, обитал какой-то веселый домовой: здесь всегда бывало интересно и весело. Гости шутили, смеялись, поддразнивали друг друга. Все они писали стихи и сочиняли пародии. Люцилий, который вечно был влюблен, как и положено поэту, читал стихи то о какой-то Гимниде со знойным лицом, поющей чарующие песни (Н., 80–81), то о некой даме, кажется, булочнице, с которой он пил из одной чаши и, по его выражению, «соединял губы с ее губками» (VIII, 1), то о какой-то девушке, которую он рисует совершенно прелестным существом, «ибо она грациозна, резва, ибо у нее чистое сердце, ибо она похожа на ребенка» (VIII, 6). Когда же один из друзей ушел на войну, он посылал приятелям чуть ли не ежедневные отчеты о своих великих подвигах в стихах, столь забавных, что читатели умирали от смеха (Cic. Att. XIII, 6, 4). Как-то Люцилий побывал на пиру у богача, где вместо любимых Публием овощей подавали раков и осетрину. Он изнывал от скуки и с тоской вспоминал веселые вечера у Сципиона, «приправленные милой беседой», где все шутили, читали стихи, в которых поблескивали огоньки веселых острот. «Бедняга, — с сожалением говорит он про хозяина, — он никогда не пообедал хорошо!» (Cic. De fin. II, 8).

Сципион по-прежнему обожал шумные детские игры. Один почтенный человек был даже порядком смущен таким странным поведением столь знаменитого лица. Он говорил потом, что ему просто неловко рассказывать, как дурачились Сципион с Лелием (Cic. De or. II, 22).

Сципион по-прежнему поэтически любил природу, совершал долгие прогулки с собаками, увлекался охотой и спортом. Из города он всегда вырывался, как из тюрьмы. Рассказывают, что он и Гай Лелий веселились тогда, как дети, которых отпустили с уроков. Они играли на берегу моря и часами собирали красивые камушки и раковины (Ibid).

Сохранился забавный рассказ, который показывает обстановку в его доме.

Он был на вилле в Ланувии вместе с одним из своих бесчисленных друзей, каким-то Понтием. В то время одному из местных рыбаков, тоже его большому приятелю, посчастливилось поймать рыбу, которая встречалась в Италии редко и считалась очень дорогим деликатесом. Рыбак подарил ее Сципиону. Дело было утром. И вот, по обычаю, соседи и клиенты начали приходить, чтобы приветствовать Сципиона. А тот стал приглашать их на обед одного за другим, показывая только что полученный подарок. Понтий, который в душе мечтал полакомиться, с тревогой за ним наблюдал. Наконец, убедившись, что Сципион собирается пригласить всю округу, он наклонился к нему и прошептал на ухо:

— Что ты делаешь? Ведь рыба всего одна! (Macrob. Sat. III, 16, 3–4).

VII

После консулата и цензуры Сципион вдруг сорвался и решил объехать мир, «чтобы…

Посмотреть на беззаконные и справедливые дела человеческие[70],

…поглядеть на города, народы и на царей» (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. min. 13).

Сципион терпеть не мог помпы и величественных церемоний. Он отправился как частный человек всего с несколькими друзьями, среди которых были Полибий и Панетий. Все иноземные цари с изумлением рассказывали, что этот знаменитейший римлянин одет совсем просто и его не сопровождает блестящая свита.

Первой страной, которую посетил Сципион, был Египет. Эта древняя колыбель цивилизации представляла тогда довольно плачевное зрелище. Там была полная неразбериха, каждый новый Птолемей был хуже предыдущего, а царствовавший в то время Птолемей VII Эвергет был чуть ли не самым худшим (Strab. XVII, 1, 8). Подданные называли его просто Фискон — Пузан. О нем рассказывали совершенно удивительные вещи. Он умудрился поразить даже своих привыкших ко всему подданных. Александрийцы часто восставали, и он «отдал народ в жертву солдатам и истреблял его» (Полибий). «Иноземным наемникам была дана свобода убивать, повсюду ежедневно струились потоки крови» (Юстин). Множество народу бежало и пряталось, так что Полибию казалось, что почти все эллины уже истреблены (Justin. XXXVIII, 8; Polyb. XXXIV, 14, 6). Но самый «замечательный» поступок царь совершил несколько позднее визита Сципиона. Его подданные очередной раз восстали, на сей раз успешно. Фискон бежал, а власть захватила жена царя, бывшая одновременно и его сестрой. Вскоре праздновали день рождения царицы. Пир шел горой, царило буйное веселье. Вдруг в пиршественную залу вошел посол. Он объявил, что принес государыне сюрприз, подарок от Птолемея, и положил на стол ларец. Подвыпившие гости обступили посла и, сгорая от любопытства, бросились открывать таинственный ларец. Сорвали завязки, открыли его… и застыли, как статуи. В ларце лежал разрезанный на куски и аккуратно упакованный царевич, маленький сын царицы… (Justin. XXXVIII, 8, 12–13; Liv. ер. 59).

Римляне, разумеется, слышали рассказы о Фисконе, больше похожие на страшные сказки, и гадали, каков он, этот легендарный преступник. В александрийский порт корабль вошел днем, в самую жару. Но путешественники, стоявшие на палубе, с удивлением увидали огромную толпу, которая несмотря на зной теснилась на берегу. Пока они думали, что это может означать, люди на пристани их заметили. Они подняли невообразимый шум. Все кричали, проталкивались вперед и громко спрашивали друг у друга:

— Который из них Сципион?

Оказывается, все они пришли на него взглянуть. На пристани римляне увидали и царя. С любопытством они уставились на этого знаменитого изверга и монстра. Внешность Птолемея была действительно примечательной. «Лицом он был безобразен, низок ростом, ожиревший живот делал его похожим не на человека, а на животное». Но больше всего удивил римлян его наряд. На нем была совершенно прозрачная одежда, «как будто он задался целью искусно выставлять на показ то, что скромный человек стремится обычно тщательно прикрыть» (Justin. XXXVIII, 8–10). Сципион и его друзья переглянулись, и уголки их губ задергались: они еле удерживались, чтобы не расхохотаться.

Корабль подошел к берегу. Публий спустился и своим обычным легким, быстрым шагом пошел вперед, накинув на голову край плаща — солнце палило немилосердно. Александрийцы бежали за ним, громко вопя:

— Сципион! Сципион! Открой лицо!

Публий откинул плащ. Его вид привел толпу в восхищение. Она неистово зааплодировала (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. min. 13).

Птолемей приблизился к римлянам со слащавой угодливостью. Но Сципион продолжал идти вперед все тем же быстрым шагом. Толстый царь устремился за ним. То была поистине захватывающая сцена. Впереди шел Публий. За ним с восторженными воплями неслись александрийцы, а шествие замыкал сам Птолемей. Весь красный, обливаясь потом, пыхтя и отдуваясь, он трусил вперед, тщетно пытаясь догнать своего знаменитого гостя к невыразимому наслаждению своих подданных. Сципион наклонился к Панетию, который шел рядом, и тихо сказал ему:

— Александрийцы все-таки получили некоторую пользу от нашего визита: благодаря нам они увидали, как их царь прогуливается (Ibid.).

Но на этом не кончилось. Публию было как будто мало, что он чуть не довел своего хозяина до инфаркта. Пузан от природы был трус. Его гость был частным человеком, не имел ровно никаких полномочий, казалось бы, царь мог вести себя с большим достоинством. Так нет же! Этот деспот, столь страшный для своих подданных, всячески лисил, подлизывался и пресмыкался перед Сципионом, надеясь снискать его расположение. Но как раз это-то и подзадоривало насмешливого римлянина, ему казалось доставляло удовольствие изобретать все новые способы, чтобы помучить бедного царя. «Насколько кровожадным казался он согражданам, настолько смешным римлянам» (Justin. XXXVIII, 8–10).

Дворец Птолемеев и всегда-то блистал великолепием, сейчас же предприняты были поистине грандиозные приготовления. Стены и полы сверкали золотом, всюду курились ароматы, тысячи слуг являлись по первому знаку, словно в восточной сказке. А когда гости садились за стол, тут уж чудесам не было конца. Недаром александрийские повара считались лучшими в мире! Словом, делалось все, чтобы ослепить знаменитого римлянина роскошью. Но все усилия пропали даром. Сципион всем видом показывал полное равнодушие. Скучающим взглядом скользил он по золотому интерьеру; садясь за роскошный стол, клал себе на тарелку только немного овощей. И все в таком роде (Diod. XXXIII, 18).

Впрочем, Публию действительно смертельно надоел и хозяин, и его дворец. Он с радостью убегал из этого чопорного здания и бродил по улицам Александрии. Александрийцы, живые, веселые южане, всюду бегали за ним, самым бесцеремонным образом глазели на него, словно на музейный экспонат, и обменивались на его счет замечаниями, даже не понижая голос. Сципион вовсе не принимал вид оскорбленного достоинства, сам смеялся их шуткам, но шутнику отвечал так, что александрийцы катались от смеха. Они дразнили друг друга и перебрасывались задорными шутками. Обе стороны наслаждались этой игрой, как дети. В короткий срок Сципион совершенно завоевал сердца александрийцев. Вскоре он совсем бросил Птолемея и его дворец и уехал кататься по Нилу (Justin. XXXVIII, 8, 11).

Полибия Египет привел в ужас. Но на Сципиона он произвел двойственное впечатление. Он, конечно, поражен был полной безалаберностью, с которой управлялся этот благодатный край. Но, с другой стороны, восхищался, как ребенок, красотами страны и памятниками старины — «плодородием полей, великим Нилом, многочисленностью городов, неисчислимыми мириадами жителей». И он заметил, что Египет может стать величайшей страной, если им управлять как следует (Diod. XXXIII, 18).

Из Египта римляне отправились на Кипр, а оттуда в Сирию (Diod. ibid.). Побывали на Родосе и в Пергаме, перешли Тавр и впервые изучили жизнь племен, живущих по ту сторону хребта (Strab. XIV, 5, 2). Наконец, приплыли в Грецию и посетили философские школы Афин. Так Сципион и его друзья обошли «большую часть ойкумены». Сципион с восторгом осматривал экзотические страны и дивился тамошним чудесам. Он говорил, что «у всех разумная и удивительная жизнь». Но и он всем понравился. Жители мест, где он побывал, потом долго о нем рассказывали. Они говорили, что он умеет уладить все разногласия, помирить противников и, когда они выбирали его третейским судьей, убедить их поступать справедливо. А бессовестных он великолепно умеет поставить на место. Так что когда Сципион вернулся, множество городов и общин «отправили в Рим послов, которые хвалили Сципиона и его спутников, и благодарили сенат, что он послал к ним таких людей» (Diod. ibid.).

VIII

В отличие от многих полководцев, которые жадно стремятся к все новым и новым лаврам, Публий, по-видимому, считал свою военную карьеру законченной. Но он жестоко ошибся. Жизнь преподнесла ему неожиданный «сюрприз». В 135 г. он отправился на Марсово поле, чтобы проголосовать за своего племянника, который баллотировался в квесторы. Но едва он появился на избирательных мостках, народ немедленно выбрал его консулом, объявив, что он должен ехать в Испанию и кончать тамошнюю войну. Сенаторы пробовали было объяснить незаконность этих действий. Но народ пришел в неистовство и настоял на своем (Val. Max. VIII, 15,4; Арр. Iber. 84). Неожиданное избрание обрушилось на Сципиона как снег на голову. Он должен был оставить все свои дела и планы и немедленно мчаться в дикую страну, чтобы вести трудную и опасную войну. Что же случилось? Что вызвало столь странные действия народа?

Уже почти 10 лет в Испании бушевала война. Центром и средоточием ее стала Нуманция, неприступная крепость, запрятанная в горах, оплот всех партизан и разбойников. Ее густой стеной окружали непролазные леса, а сам город стоял на отвесном обрыве между двух рек и оврагов (Арр. Iber. 76). Притом местность и климат были таковы, что Сципион позже с гордостью говорил, что у него ни один человек не умер от жажды. Один за другим приезжали под Нуманцию римские полководцы. Напрасно! Нуманция была словно заколдована. В Рим летели вести о все новых и новых поражениях, одно хуже другого. Наконец после одного уж особенно позорного провала терпение народа лопнуло. И они выбрали Сципиона.

Когда новый консул собрал сенат, его ждал второй ошеломляющий «сюрприз». Отцы сухо объяснили ему, что казна пуста, а проводить набор в Италии сейчас нецелесообразно. Поэтому они не дают ему ни денег, ни войска. Разумеется, то были интриги его политических врагов, которые не могли вынести такого головокружительного взлета соперника. Сенат ждал борьбы, притом борьбы страшной. Сципион был опасным противником. Он мог пустить в ход весь свой огромный авторитет, мог пригрозить народом, мог перетянуть на свою сторону большинство сената, если вопрос поставят на голосование. А так всегда поступали в затруднительных случаях. Скорее всего, в конце концов пришлось бы пойти на компромисс: дать, но постараться дать поменьше. Но тут Сципион, в свою очередь, изумил сенаторов. Он окинул их презрительным взглядом и сказал, что от них ему ничего не нужно. Он и без них прекрасно обойдется, у него есть друзья. С этими словами он повернулся на каблуках и вышел из сената (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. min. 15).

Он не ошибся. Никто не покинул его. Все помогали, кто чем мог. Достаточно сказать, что на средства друзей он смог 15 месяцев вести войну и платить жалованье войску. Друзья предоставили в его распоряжение не только свое имущество, но и свои жизни. Они все поехали с ним под Нуманцию. Полибий, уже почти 70-летний старик, примчался, чтобы разделить труды и опасности со своим названым сыном. Консул сформировал из них особое войско, которое назвал отряд друзей (Арр. Iber. 84). Не только отдельные люди — целые страны и города помогали Сципиону (Liv. ер. 57; Cic. Pro reg. Deiot. 19).

Но Сципион считал, что, сколько бы он ни получил от друзей, он должен в первую очередь истратить собственные средства. Он никогда не был богат. Коммерцией он не занимался, к деньгам был совершенно равнодушен и всегда готов был отдать последнее. Поэтому сейчас он попал в самое затруднительное положение. Ему пришлось все распродавать. Сложилась какая-то парадоксальная ситуация. Другие полководцы подчас ехали на войну, чтобы разбогатеть. Сципиону война принесла полное разорение. Узнав об отчаянном положении знаменитого римлянина, сирийский царь, с которым он связан был узами гостеприимства, поспешил прислать ему золото. Прибыло оно, когда Сципион был уже в Испании. Все уверяли Публия, что он вполне может принять этот дар, ведь царь был другом римского народа, так что ничего зазорного в этом нет. Сципион кивнул и сказал, что так и сделает. Груду золота свалили к его ногам. Полководец велел отнести ее в середину лагеря и объявил, что это награда храбрейшим воинам (Liv. ер. 57).

Итак, он спокойно отнесся к тому, что ему отказали в деньгах. Но вот что его страшно раздосадовало, так это то, что ему не дали войска. И он сказал отцам несколько весьма резких слов (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. min. 15). Дело в том, что об испанских легионах шла недобрая слава. Оторванные на много лет от родины, жившие долгие годы среди разбойников-горцев, они сами превратились в шайку разбойников и мародеров. Жизнь они вели «праздную, полную мятежей и разгула» (Арр. Iber. 84). Они сделались трусливы, а к полководцам относились с полнейшим презрением (Plut. Ti. Gr. 5; Арр. Iber. 83). Сципиона, кажется, серьезно предупреждали, чтобы он был осторожнее: их боятся даже командующие. Сципион не мог про себя не усмехнуться: он знал, что уж его-то они будут слушаться.

В лагере царил полный беспорядок. На улицах разбиты были пестрые лавочки, где мелкие торговцы раскладывали свой товар. Кругом слонялось множество праздных людей: женщин, гадателей и гадалок всех мастей, к которым то и дело обращались воины, «ставшие суеверными от всяких неудач» (Арр. Iber. 85; Frontin. IV, 1,1; Val. Max. II, 7, 1; Plut. Ibid.). Свои временные жилища солдаты обставили со всеми удобствами и даже с роскошью. Кажется, они и дальше намеревались наслаждаться жизнью, когда под ними разорвалась бомба — приехал Сципион! В первую минуту они даже не поняли, что произошло, и не придали этому значения. Они привыкли, что почти каждый год к ним приезжает новый военачальник, и давно смотрели на это с полным равнодушием. Они думали, что и завтра они проснутся, как всегда, и будут делать то, что им хочется. О, как жестоко они ошибались! Едва войдя в ворота лагеря, даже не успев отдохнуть с дороги, Сципион приступил к первой операции — к укрощению войска (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. min. 16).

В мгновение ока он выгнал женщин и лавочников и разогнал гадателей. Из палаток он велел немедля убрать все лишние вещи. И первыми вылетели вон мягкие постели. Каждому воину разрешено было иметь только один медный горшок, одну чашку и один вертел (Арр. Iber. 85; Plut. ibid.). Консул ежедневно обходил лагерь и собственной рукой разбивал дорогую посуду (Frontin. IV, 1, 1). Вставали они теперь затемно и тут же отправлялись в поход. За плечами каждый тащил тяжелую поклажу и провизию на несколько дней. «Он проходил все ближайшие долины и каждый день приказывал ставить лагерь и разрушать его, выкапывать очень большие рвы и засыпать их, строить очень высокие стены и сносить их, и сам от зари до вечера надзирал за всем». Причем строить лагерь и воздвигать укрепления они должны были прямо с дороги, не отдыхая.

Раньше, при прежних вождях, войско шло свободным строем и часто разбредалось в разные стороны. Сейчас «никто не смел менять назначенного ему места в строю». От пристального взгляда Сципиона ничто не ускользало. Порой он видел, как молодой аристократ едет верхом, а за ним плетется раненый рядовой. Он тут же останавливал их, приказывал всаднику спешиться и уступить коня раненому товарищу. Порой кто-нибудь норовил украдкой сесть на мула. Но в следующую минуту он, как ошпаренный, слетал с мула, встретив взгляд императора.

— Какая польза на войне от человека, который не умеет даже ходить! — говорил он.

Даже поклажу он снимал с мулов и заставлял воинов нести ее.

В лагере теперь царил идеальный порядок, все делалось по часам, упаси бог, было опоздать хоть на несколько минут! (Арр. Iber. 85–86).

Войско переродилось. Оно стало дисциплинированно, послушно, отважно и, как огня, боялось своего императора. Причем его насмешки были им страшнее любых угроз. Например, при лагере были построены бани, совершенно необходимая по римским нравам вещь. В бане был обслуживающий персонал: служители мыли посетителей и умащали их маслом. Сципион немедленно поднял воинов на смех. Он говорил:

— Вы что, ослы, у вас нет рук и вам нужны конюхи со скребницей? (Арр. Iber. 85; Plut. ibid).

Нумантинцы тоже быстро поняли, что в римском лагере все изменилось. Однажды, когда они были разбиты и бежали, старейшины, говорят, с возмущением спрашивали, как позволили они победить себя римлянам, которые раньше бегали от них, как бараны. Те же отвечали:

— Стадо осталось то же, да пастух другой (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. min. 21).

Римское войско было уже совершенно укрощено, когда приехал Меммий. В будущем он стал крупным политиком, пламенным демократом. Сейчас он был совсем еще молоденький юнец. Собрался он как на модный курорт. За ним следовали повозки, тюки и свертки. Когда воины увидали, как он безмятежно распаковывает бесчисленные баулы и бережно расставляет посуду, они затаили дыхание. Наконец, он достал какие-то совсем уж великолепные чаши и заботливо поставил в стороне от прочих. Это был последний писк моды, которым он очень гордился — сосуды, в которых напиток оставался долго холодным, своего рода термос. Все со злорадным наслаждением следили за ним. И тут явился Сципион. Он смерил Меммия взглядом с ног до головы и сказал:

— Для меня ты негоден временно, для себя самого и родины — навсегда (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. min. 17; Frontin. IV, 1, 1).

Он добавил еще несколько слов и Меммий был уничтожен.

И еще всему войску ужасно понравились следующие его слова. Кто-то хвалился перед ним красивым щитом. А он сказал:

— Римлянин должен полагаться на правую, а не на левую руку (Ael. Var. XI, 9; Frontin. IV, 1, 5; Plut. ibid.).

Вскоре воины обожали своего полководца.

Сам он жил тою же жизнью, что и они. Даже еще проще. Спал на голых досках, ел простой хлеб и носил грубый плащ. Неутомимо ездил или ходил пешком целый день с ними рядом. Он даже редко садился, чтобы пообедать. Вместо того он брал кусок хлеба и «ел на ходу, прохаживаясь с друзьями» (Frontin. IV, 3, 9). Разговоры, которые вели эти ученые люди, составляли самый удивительный контраст с окружавшей их дикой обстановкой. Они увлеченно спорили об астрономии, философии, истории, литературе. Можно было подумать, что они мирно прогуливаются в садах Платоновой Академии, а не ведут войну в страшном краю среди воинственных горцев, оторванные от всего цивилизованного мира. Многие из этих умных, образованных людей написали записки об осаде Нуманции. Но самый замечательный труд принадлежал нашему герою, который к этому времени, видимо, уже закончил «Всемирную историю». Увы! До нас он не дошел, хотя именно к нему, несомненно, восходят те красочные подробности, которые мы приводили.

* * *

В рассказах современников о Сципионе меня всегда удивляла одна черта. Читатель помнит, наверно, как не любили, прямо-таки ненавидели солдаты Эмилия Павла за его чрезмерную суровость. Кажется, сын тоже не страдал излишней мягкостью. Почему же всегда и везде, где бы он ни появлялся, воины носили его на руках? В чем секрет этой пылкой любви? Конечно, одной из причин было его неотразимое обаяние, о котором так часто говорят современники: его власти покорялось все.

Но мне думается, была и еще причина.

В то время весь образованный мир зачитывался одной книгой, «Киропедией» Ксенофонта. Это совершенно особенная, ни на что не похожая книга, не то исторический роман, не то философское эссе, не то приключенческая повесть. Герой — знаменитый Кир, легендарный завоеватель, покоритель Азии. Действие разворачивается в экзотических странах Востока — Персии, Мидии, Армении. Выдержан местный колорит. Герои одеты в пышные мидийские одежды, в париках, нарумянены, глаза их тщательно подведены по придворной персидской моде. Они падают ниц перед царем, а виночерпий, подавая владыке драгоценный фиал, выливает немного вина на левую руку и отпивает, чтобы проверить, не отравлен ли напиток. Прелесть рассказу придает то, что автор сам побывал в Персидской империи и все эти детали вполне достоверны. Но, с другой стороны, Персия эта какая-то фантастическая и смахивает больше на утопию. А герои, забыв, что они древние персы, ведут ученые разговоры совершенно в духе друзей Сократа. Вот на этом-то пестром, как восточный ковер, фоне появляется Кир. Нарисован он с необыкновенной живостью. Сначала мы видим его ребенком, потом на наших глазах он растет, мужает, становится великим полководцем, совершает увлекательные подвиги. Вдобавок роман написан чудесным прозрачным греческим языком. Немудрено, что его так любили. Цицерон с неудовольствием говорит, что его современники не желают читать исторических книг, даже мемуаров крупных государственных деятелей, а вместо того читают роман о Кире (Brut. 112).

Сципион еще мальчишкой влюбился в «Киропедию» и оставался верен ей всю жизнь. Но вот что самое удивительное. Порой Кир настолько похож на Сципиона, что неискушенный читатель мог бы даже вообразить, что Ксенофонт нарисовал портрет Публия, обрядив его в персидские одежды. Кир с детства страшно любознателен, всем интересуется, он одержим жаждой подвигов и мечтает о славе. Это милый, чуткий мальчик, всеобщий любимец. Он смел до безумия; старшие удерживают его, просят быть осторожнее: Кир кается и дает обещание впредь быть умнее. Но вот появляется страшный зверь, Кир забывает обо всем на свете и несется ему навстречу. Напрасно ему кричат, зовут, напоминают обещания: он ничего не видит и не слышит. Он обожает охоту, собак, верховую езду. Он кумир своих друзей, сам обожает их и гордится их дружбой больше, чем всеми сокровищами Персии. Сам он готов отдать другу последнее. Больше всего он любит делать подарки. Когда его благодарят, он возражает, что это он должен благодарить: так ему хочется делать всем приятное. Юношей он гостит в роскошной Мидии у своего богатого деда. Домой он уезжает с кучей дорогих подарков. Его провожают толпы людей — и дети, и взрослые. Кир весь в слезах обнимает всех их одного за другим и каждому оставляет на память подарок. Кончилось тем, что он раздарил все, он смотрит — Боже, еще один друг! И Кир нашелся: он тут же скидывает с себя одежду, которая по мидийской моде расшита золотом, и протягивает другу. Ему твердят, что он обеднеет, но он со смехом отвечает, что это невозможно: у него столько друзей. Он весел и остроумен. На шутку он смотрит как на лучший дар небес. Он может оживить и расшевелить любую компанию, и люди говорят, что завидуют его блестящему остроумию больше, чем царской власти. При этом он благороден и человек исключительной доброты. Уж не говорю про друзей. Но вот приводят к нему захваченных в битве пленных, «израненных и в оковах… Кир приказал тотчас же освободить их от оков, вызвал к ним врачей и приказал лечить» (III, II, 11). Он прощает всех врагов, спешит обласкать бывшего недруга и осыпать его благодеяньями. Своей удивительной отзывчивостью и великодушием он завоевывает сердца и подданных, и союзников, и врагов.

Публий всю жизнь перечитывал эту книгу. Но по счастью, мы знаем, что было у него одно любимое место, он знал его наизусть и часто цитировал. Вот это место. Юному Киру предстоит впервые в жизни командовать войском. Он как в бреду, не верит своему счастью и сгорает от нетерпенья: неужели он действительно наденет доспехи, которыми так давно любовался?! Отец его, опытный воин, дает ему последние наставления. И вот он спрашивает сына, как тот собирается вести себя с подчиненными ему воинами. Кир говорит, что хочет осыпать их подарками и постоянно оказывать им всевозможные услуги. Но отец качает головой.

— Очень трудно, мой мальчик, всегда оказывать благодеяния тому, кому хочешь. Но радоваться вместе с людьми, когда им выпадает какая-нибудь удача, проявлять сочувствие, когда с ними случается беда, оказывать помощь, когда они в трудном положении, проявлять опасение, как бы они не совершили ошибки, одновременно пытаясь предостеречь их, — всему этому надо уделить особое внимание. Да и при всяких работах, когда воинам приходится действовать в жару, полководец должен на глазах у всех трудиться вместе со своими воинами под палящими лучами солнца, а зимой — пренебрегая холодом. Он должен быть первым, когда от воинов требуются большие физические усилия. Такой полководец привлечет к себе любовь подчиненных.

Юный Кир смущен. Как же так? Неужели полководец должен быть сильнее всех своих воинов? Отец его успокаивает. Дело не в этом. Полководец не сильнее рядового воина. Но сознание оказываемого ему уважения и то, что, как он знает, все взоры обращены на него, помогут ему с честью выдержать любое испытание и вынести самый тяжелый труд (I, VI, 24–25).

По-моему, вот где ключ, открывающий нам тайну любви войска к Сципиону. Мы должны представить его себе таким, каким стал его любимый герой. Цицерон пишет о Кире: «Философ соединил в этом образе величайшую строгость с исключительной лаской. Поэтому не без причины наш великий Публий Африканский не выпускал из рук этой книги» (Quint, fr. 1,1, 8 (23); ср.: Tusc. II, 62).

* * *

В мою задачу отнюдь не входит описывать все перипетии Нумантинской кампании. Достаточно сказать, что Сципион за 15 месяцев окончил войну, которую 10 лет не могли сдвинуть с места лучшие полководцы Рима.

* * *

Красноречие было шпагой римлянина. И на Форуме проходили блестящие дуэли, где ораторы бились за славу и гражданские права. Но самое высшее благо, которое дает красноречие, говорит Цицерон, другое. «Что так царственно, благородно, великодушно, как подавать помощь прибегающим… спасать от гибели, избавлять от опасностей»? (De or. I, 32). Вот в этих-то битвах особенно отличался Сципион. В нем была необыкновенно развита черта, которую Полибий считал характернейшей для римлян. «Как люди, одаренные благородной душой и возвышенными чувствами, римляне жалеют всех несчастных и спешат помочь всякому, кто прибегнет к их покровительству» (XXIV, 12, 11). В любую минуту готов он был ринуться в бой, чтобы защитить несчастного и обиженного. И это знали все — и союзники, и жители провинций. Все обиженные текли в Рим, к его дому. Цицерон однажды по просьбе униженных и ограбленных сицилийцев выступил с обвинением против их бывшего наместника Берреса. Дело это было на редкость опасное. Веррес был опасный преступник. Вдобавок он был миллионером. Он был готов на все, чтобы замять дело — деньги, шпионы, наемные убийцы — все пошло вход. Опасность угрожала самой жизни Цицерона. И вот оратор признается, что путеводной звездой светил ему все время один образ — образ Сципиона. «Я по мере сил стараюсь подражать ему в том, в чем он был велик — в справедливости… в стремлении защищать несчастных и в ненависти к негодяям» (Verr. IV, 81).

Много таких боев выдержал Сципион. Из последнего ему не суждено было вернуться.

IX

Давно-давно в пору ранней юности Сципион с восторгом рассказывал Полибию о подвигах римских героев. «Многие римляне добровольно выходили на единоборство, чтобы решить победу. Немало было и таких, которые шли на верную смерть: одни на войне, чтобы спасти остальных воинов, другие в дни мира ради республики». Странно, что все это суждено было ему испытать на себе. Он выходил на единоборство, чтобы спасти честь Рима, он шел на верную смерть, чтобы спасти войско. И настал час, когда он должен был в дни мира пойти на смерть во имя республики.

Сципион был бесстрашным человеком. Напомню любопытное и очень тонкое рассуждение Полибия о храбрости. Он говорит, что есть разные виды храбрости, поэтому один и тот же человек может казаться в разных ситуациях то храбрецом, то трусом. Есть люди очень отважные на охоте и очень робкие на поле боя. Есть удальцы, неустрашимые в единоборствах, но никуда не годные в строю. Есть, наоборот, такие, которые храбро сражаются в строю бок о бок с товарищами, но позорно теряются в одиночном бою. Есть, наконец, мужественные и хладнокровные политики, вроде Арата, которые, по-видимому, ничего не страшатся на государственном поприще, но смертельно бояться открытой битвы (IV, 8). Прибавлю, что нередко встречается противоположный случай. Богатырь, который не страшится ни копий, ни стрел, позорно робеет и стушевывается перед власть имущими.

У Сципиона были все виды храбрости. Он был безумно смел на охоте, так что даже видавшего виды Полибия бросало в дрожь. Он вышел на единоборство с великаном кельтибером. В строю он сражался так, что получил золотой венок за личную храбрость. Он первый влез на стену неприятельского города. Он был абсолютно бесстрашным воином, он был абсолютно бесстрашным полководцем. Он напоминает мне героя известной сказки о бесстрашном. Природа забыла вложить ему в сердце страх. И вот бедняга мыкается по свету, чтобы хоть однажды испытать неведомое чувство. Уж чего он только не делает — и сражается один на один с бандой вооруженных до зубов головорезов, и ночует в доме с привидением, и борется с целой стаей бродячих трупов — тщетно! Так он и не узнает, что такое страх. Подобно этому сказочному герою, Сципион словно проходил некий искус: судьба бросала его то в гущу боя, то в дикую страну, делала то простым воином, то полководцем. А он лишь широко раскрывал глаза, надеясь увидеть страх. И тогда, словно решив испытать до конца, судьба подвергла его последнему самому страшному испытанию. И прежде он рисковал жизнью. Но тогда он знал, что поведение его восхищает окружающих, приносит ему славу и любовь народную, что каждый подвиг возносит его все выше. Теперь же он должен был именно рискнуть всем этим — славой, любовью народной, уважением, добрым именем.

В то время когда Сципион сражался под Нуманцией, в Риме случились бурные события. Молодой трибун Тиберий Гракх предложил законопроект о разделе общественной земли. Проект наткнулся на упорное сопротивление. Коллега Тиберия, другой трибун, наложил на него вето. Не в силах преодолеть это препятствие, Тиберий пошел на грубое нарушение конституции. Он лишил власти коллегу, лицо священное и неприкосновенное. Запутываясь все более и более и страшась расплаты, когда он станет частным человеком, Тиберий ухватился за последнюю соломинку — он решил стать трибуном второй раз и приобрести еще на год трибунскую неприкосновенность. Однако это было противно закону. Во время этой попытки возникла потасовка, и Тиберий был убит.

Сципиону рассказали об этом под стенами Нуманции. Тиберий был его близкий родственник, брат жены, он знал его с детства. Наверно, в его груди боролись изумление, скорбь, жалость. Но вслух он сказал только одно — процитировал строку из «Одиссеи»:

— Так да погибнет и всякий, кто дело такое свершил бы! (Plut. Ti. Gr. 21; Hom. Od. I, 47).

Реформу Тиберия он не только одобрял, но, по-видимому, был одним из ее авторов. Но методы, которыми действовал трибун, казались ему преступными.

Вскоре после возвращения Сципиона в Риме огромную власть приобрели демократы, друзья убитого трибуна. Группировались они вокруг триумвиров, аграрной комиссии для раздела полей. Самым влиятельным среди них в ту пору был некий Папирий Карбон. Это был очень опасный человек: умный, энергичный, красноречивый и, по мнению современников, абсолютно беспринципный. Карбон бешено рвался к власти, сметая все на своем пути. Среди его талантов выделялся один — умение управлять толпой. Он предложил закон, по которому народного трибуна можно переизбирать сколько угодно раз. Закон этот противоречил всему духу римской конституции и давал демагогам огромную власть. Это понимали многие. Но никто не отваживался выступить перед народной сходкой, «возбужденной бешеным трибуном» (Val. Max. VI, 2, 2). Все молчали. И тогда вышел вперед Сципион. Говорили они по-разному. Трибун «ублажал народ лестью», речь же Сципиона была суровой и резкой (De amic. 96; Liv. ер. 59). Карбон с тревогой увидел, что собрание начало склоняться на сторону его врага. Нужно было во что бы то ни стало помешать ему. И вот Карбон придумал способ, как одним ударом положить конец удивительной популярности Сципиона.

Неожиданно трибун прервал свою речь и среди воцарившейся тишины спросил, как относится Публий Африканский к убийству Тиберия Гракха. Это был гениальный ход. Любой ответ Сципиона должен был его погубить. Если бы он сказал правду, он разом потерял бы любовь народа. Если бы он из страха осудил это убийство, это означало бы, что он публично отрекся от своих слов и убеждений. А влияние Сципиона зиждилось именно на репутации человека, всегда руководствовавшегося справедливостью и совестью. Впрочем, трудно было поверить, чтобы он решился перед лицом возбужденной толпы открыто осудить ее кумира.

Среди всеобщего молчания Сципион твердым голосом ответил:

— Мне представляется, что Тиберий Гракх убит законно.

И тут разразилась буря. Раздались свист, вопли, улюлюкание. Толпа разом превратилась в то разъяренное чудовище, о котором говорит Платон. Сципион негромко — он никогда не повышал голоса в народном собрании — сказал:

— Я ни разу в жизни не дрожал от крика вооруженных врагов, неужели вы думаете, что меня испугает сброд, для которого — я уверен в этом — Италия не мать, а мачеха[71].

Таких слов даже от Сципиона никто не ожидал. Присутствующие оцепенели, услышав, как он «грубо оскорбил народ» (Plut. Ti. Gr. 21). Сципион же, все такой же уверенный и спокойный, произнес еще несколько слов тем же властным, презрительным тоном. И вдруг случилось чудо. Так велика была внутренняя сила этого человека, что «народ… так обидно оскорбленный… смолк» (Val. Max. VI, 2, 2). И не просто смолк, а нежданно переметнулся к Сципиону. Закон Карбона провалился (Cic. De amic. 96; Cic. De or. II, 106; Cic. Mil. 8; Vell. II, 4; Liv. ep. 59; Plut. Ti. Gr. 21; Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. Min. 23; Vir. illustr. 58; Val. Max. VI, 2, 2).

Сципион вернулся домой победителем. Он напоминал пловца, который прыгнул в бушующее море, чтобы спасти утопающего. Он отчаянно борется с волнами. И вот наконец он выбирается на берег. Он жив и невредим, хотя еле идет и боится верить усталым ногам. И вдруг он видит новую жертву и, не думая ни минуты, кидается вновь в кипящую бездну. Но больше выбраться ему не суждено. События разворачивались следующим образом.

«Государственные земли в Италии находились не только в руках римских граждан. На оснований постановлений сената и народного собрания большая часть этих земель была роздана в исключительное пользование союзных общин»{111}. Вот эти-то земли и вознамерились сейчас отнять у союзных общин триумвиры. Италики бросились в Рим искать справедливости. Но тщетно. Сочувствовали им очень многие, но помочь не решался никто. Любое прямое или косвенное выступление против закона Гракха равнялось в глазах римского народа преступлению. А тут надо было выступить против этого закона и ради кого — ради италиков, которые в глазах толпы были куда ниже римлян! Схватка один на один с триумвирами казалась ужасной. Доведенные до отчаяния, они пришли тогда к Сципиону. Они напомнили ему, что всегда храбро сражались под его началом и спросили, неужели он допустит, чтобы они получили такую благодарность за верность Риму (Арр. B.C. I, 19). Сципион сказал, что дает им слово: пока он жив, они не потерпят больше обид. И союзники, совершенно успокоенные, счастливые воротились домой.

Он повел себя очень продуманно и умно. В результате ему удалось остановить деятельность комиссии (Ibid.).

Триумвиры были взбешены. Они ежедневно разжигали толпу, натравливали ее на Сципиона и поносили его с ораторского возвышения (Plut. С. Gr. 10). Они говорили повсюду, что Сципион предал римский народ в угоду италикам. Они «стали вопить: Сципион решил совершенно аннулировать закон Гракха и собирается устроить вооруженную бойню» (Арр. В. С. I, 19).

Сципион прекрасно знал, чем рискует. Враги были опасны, беспринципны и готовы на все. Но он не отступил.

Однажды, когда он стоял на Рострах против триумвиров, из толпы, их окружающей, послышался крик:

— Смерть тирану!

Сципион холодно ответил:

— Разумеется, враги родины хотят меня убрать. Ведь пока жив Сципион, Рим не падет, и Сципион не станет жить, если падет Рим (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. Min. 23).

В тот день Публий выдержал тяжкий бой, но вышел из него победителем. Его возвращение с Форума превратилось в триумфальное шествие. «Из многих дней, дней блестящих и радостных, которые он видел в своей жизни, для Публия Сципиона самым светлым был этот… когда он возвращался вечером домой и его провожали сенаторы, римский народ, союзники и латиняне» (De amic. 12).

Был уже поздний вечер. Прощаясь с друзьями, он сказал, что этой ночью будет готовить большую речь для народного собрания и просил зайти за ним утром. Но когда они пришли на другой день, то нашли его мертвым с обезображенным лицом, с какими-то страшными следами на шее. Рядом с ним лежали таблички, на которых он собирался набросать речь (Арр. B.C. I, 20).

Смерть Сципиона как громом поразила Рим. «Отцы рассказывали нам, — говорит Цицерон, — какая скорбь окутала наш город. Был ли человек, который не плакал? Кого не жгло горе? Ведь его все хотели бы сделать бессмертным, если бы это было возможно, и ему не дали даже умереть своей смертью» (Mil. 16; ср.: De amic. 21). Среди бледных, испуганных лиц тысяч людей, пришедших проститься со Сципионом, особенно поразило всех одно лицо — лицо его старинного врага Метелла Македонского. Этого угрюмого, сурового и чопорного человека невозможно было узнать. Он выбежал из дому с залитым слезами лицом и «прерывающимся голосом… произнес:

— Сбегайтесь, сбегайтесь, сограждане, — стены нашего города повержены — преступная рука настигла Сципиона Африканского у его пенатов!» (Val. Мах. IV, 1, 12).

Три дня спустя к нему явились его четыре сына и с обычной почтительностью попросили разрешения на своих руках вынести тело Сципиона в последний путь.

— Идите, дети мои, — отвечал он. — Никогда вы не увидите похорон более великого гражданина (Plin. N. H. VII, 144).

Весь Рим шел за гробом Сципиона. Его отнесли на Форум, за ним следовали «предки» в пурпурных и блестящих золотом одеждах. Его племянник Фабий поднялся на Ростры, а «предки» сошли с колесниц и уселись вокруг в креслах из слоновой кости. И вот, обращаясь к живым и мертвым, оратор сказал:

— Невозможно испытывать к бессмертным богам более горячую благодарность, чем должны испытывать мы за то, что он с его умом и сердцем родился именно в нашем государстве (ORF^2, Lael. fr. 22; ср.: Cic. Pro Mur. 75).

Идеи Сципиона о встрече Эллады и Рима

Дом Сципиона был удивительным местом. Здесь встречались интереснейшие люди мира. Были тут греки и римляне, поэты и юристы, философы и историки. Все, что было тогда талантливого, блестящего, умного — все было частью этого кружка. Здесь Полибий читал первые главы своей «Истории», здесь Панетий рассказывал о своей новой философии, здесь Люцилий декламировал свои сатуры. Кажется, что все новые идеи, все открытия того времени, берут свое начало из кружка Сципиона.

Об этом кружке ходили легенды. Зелинский даже считает, что этот «питомник гуманного общества», как он его называет, продолжал жить всю историю республики. «Сципионов кружок, собиравший лучших людей Рима, как мужчин, так и женщин, и служивший центром тяготения наиболее здоровых сил тогдашней Греции, историков, ораторов, философов… Кружок этот не вымирал, он продолжал существовать и тогда, когда Сципионов не стало; в первом веке его главным представителем был Цицерон»{112}. На первый взгляд это совершенно неверно. После смерти Сципиона его кружок распался, как распался кружок Сократа после гибели учителя. Но поразительно другое: в сознании римлян он никогда не умирал. В следующем же поколении лучший оратор Рима Красс и его просвещенные друзья считали себя наследниками и продолжателями этого кружка. А еще поколение спустя Цицерон стал писать философские диалоги и на страницах его книг ожили друзья Сципиона. Именно в их уста вложил он свои заветные мысли. Более того, он говорит, что Публий Африканский для него не просто великий герой прошлого. Он смотрит на него, как потомки смотрят на предка, чья маска стоит в фамильном ларариуме[72] у них в атриуме, и считает себя его прямым наследником (Verr. IV, 81; ср.: Sall. Invect. I, 1, 1). Конечно, наследником идей, а не воинских подвигов, которым оратор был чужд. Наконец, еще поколением позже Гораций задумал писать беседы, где хотел дать портрет своей эпохи. И он опять воскрешает перед читателями Сципиона и Лелия! Видимо, кружок, как и сам Сципион, «выступил из границ времени» и стал для римлян «вечным спутником и путеводителем».

Это поразительный факт. В самом деле, быть может, в истории Рима действительно не было столь прекрасной фигуры, как Сципион. Но, конечно же, были эпохи более культурные, более блистающие литературными талантами. Время Цицерона и век Августа затмили все, что знала до того республика. Между тем кружок Сципиона был именно кружком умных образованных людей. Почему же римляне все вновь и вновь обращались к нему мыслью? Значит, было нечто, что сделало этот кружок как бы становым хребтом республики. Была в нем какая-то идея, которая прошла через всю историю римлян. Что же это за идея?

В другой книге[73] я подробно описывала, как всего поколение тому назад перед римлянами впервые открылась сияющая культура Эллады. Они были ослеплены, как много веков спустя люди Возрождения, увидевшие ее из тусклого сумрака Средневековья. С невероятным энтузиазмом отдались они всем прелестям и соблазнам греческой жизни. Молодежь восторженно декламировала стихи поэтов и любовалась статуями и картинами, люди готовы были хоть целый день смотреть театральные пьесы. Изменилась и сама жизнь. Римлян захватил какой-то вихрь радости. Забыв чинную важность, они веселились, как дети, устраивали праздники и шумные пирушки. Мужчины появлялись на улице верхом на конях, убранных золоченой сбруей и пурпурной попоной, а до чего доходило женское кокетство и женская роскошь, читатель уже знает, — он имел случай полюбоваться выездом нарядных дам на блистающих колесницах.

И вот под лучами эллинского солнца раскрылся цветок римской культуры. Один современник говорил, что Италия, казалось, проснулась от долгого сна (ORF^2, р. 11, Metellus, fr. 3).

Во Флоренции после первых восторгов явился Савонарола, который проклял всю эту языческую мерзость и сложил костер из картин, античных рукописей и веселых, ярких костюмов, символизировавших новую жизнь. В Риме же явился Катон, метал громы и молнии, объявил войну всей этой возрожденческой радости и предал ее анафеме. Со всей силой своего красноречия он обрушился на все то, что он называл новые нравы. Главными своими врагами он почитал роскошь, расточительность, легкомысленный образ жизни и все греческое. Он ненавидел греков и «смешивал с грязью всю греческую науку и образование» (Plut. Cat. mai. 23). В наставлениях к сыну он писал: «В своем месте я расскажу тебе, сын мой Марк, то, что я узнал об этих греках в Афинах по собственному опыту и докажу тебе, что сочинения их полезно просматривать, но не изучать. Эта раса в корне развращена. Верь мне: в этих словах такая же правда, как в изречениях оракула: этот народ все погубит, если перенесет к нам свое образование» (Plin. N. H. XXIX, 14). Над греческими философами он издевался, Сократа называл пустомелей (Plut. Cat. mai. 23). Он клеймил позором людей, любующихся греческими статуями и картинами (ORF^2, Cato Mai. fr. 94, 95; Liv. XXXIV, 4), призывал изгнать из Италии всех греков (Plin. N. H. VII, 113) и предрекал, что «римляне, заразившись греческой ученостью, погубят свое могущество» (Plut. Cat. mai. 23). Он требовал обязать женщин законом ходить в темном и запретить им надевать цветные платья, золотые украшения и ездить в колесницах. Он кричал, что пирушки страшное зло, и пригласившие на обед более определенного числа сотрапезников, должны караться государством (ORF^2, Cato Mai. fr. 139–146; Liv. XXXIV, 1–4). Одного человека он обвинил в том, что он «поет… подчас декламирует греческие стихи, шутит… и танцует» (ORF^2, Cato Mai. fr. 115). Другой запятнал себя страшным позором — он дружил с поэтами! (Ibid. fr. 149; Cic. Tusc. I, 2). Горько сетуя на упадок нравов, он ставил современникам в пример их достойных предков. Тогда, говорил он, «поэтическое искусство было не в почете: если кто-то занимался этим делом или посвящал себя застольной беседе, его называли бездельником» (Gell. XI, 2, 5). Почти ежедневно он выступал на Форуме со страстными филиппиками, которые один античный автор называл «вопли Катона» (Macrob. III, 17, З){113}.

И Рим разделился на две части: эллинофилы и мизэллины. Одни во главе со Сципионом Старшим с восторгом отдались очарованию Эллады. Другие вслед за Катоном стремились отгородиться от нее железной стеной, зажать уши и не слышать этой сирены.

То поколение прошло и те бои отшумели. Катон битву проиграл. В конце жизни он остался одинок. Настала новая эпоха. Эллинство хлынуло в Италию бурным потоком и затопило все кругом.

Аристофан в одной комедии рассказывает, как афинянин Пифетер отправился к птицам и уговорил этих легкомысленных созданий основать между небом и землей город Тучекукуйщину, чтобы перехватывать дары, которые смертные посылают богам. Но не успели еще и окрестить новый город, как его предприимчивые сограждане ринулись на штурм птичьей столицы. Тут и доносчик, который просит перья, чтобы порхать по делам, и прорицатель, который жаждет немедленно открыть тучекукуйцам их судьбы, и математик, который хочет «воздух на аршины вымерить, размежевать на межи», и законодатель, накропавший законы для птиц, и поэт, который уже успел сложить сто песен в честь великой Тучекукуйщины.

Пифетер пытается прогнать непрошенных гостей. Не тут-то было! Не успел он прогнать прорицателя, возвращается законодатель. Он гонится за законодателем, возвращается прорицатель…

Нечто подобное происходило в Риме после поражения Македонии. Греки ринулись на штурм новой столицы мира. Тут были и врачи, и риторы, и философы, и грамматики, и архитекторы и художники и ремесленники — и все они, отталкивая друг друга, наперебой предлагали римлянам свои услуги. «Я вижу, толпы таких людей прибывают сюда сейчас из Эллады», — говорил Полибий Сципиону (XXXII, 10, 8). Как водится, тут были и люди стоящие, и шарлатаны, которые открывали бойкую торговлю своими знаниями на узких улочках Рима. Они буквально облепляли знатных людей.

Кроме того, в Рим каждый день прибывали новые и новые посольства из эллинизированных стран, причем они отнюдь не спешили сразу уходить. Одни устраивали веселые пиры с песнями и плясками, как Дейнократ; другие бродили по городу, собирали вокруг себя толпу и тут же начинали читать лекции. Катон порой яростно набрасывался на них и пытался выгнать из Рима. Увы! Он преуспел не больше, чем Пифетер. Едва успевал он прогнать одно посольство, как являлось другое. Наконец, в Риме скопилось множество греческих заложников. Были тут и ахейцы, и этоляне. Были и коронованные особы. Причем молодых царевичей окружала «целая толпа воспитателей, учителей, наставников» (Plut. Paul. 33), целый штат служителей, врачей, друзей и советников; словом, они переезжали в Рим со всем двором. Вся эта греческая диаспора образовывала маленький, но весьма бойкий и шумный мирок в большом римском мире.

Это напоминает послепетровское время, когда Русь вплотную соприкоснулась с западной культурой и Петербург наводнили французы и немцы, прибывавшие, чтобы принести цивилизацию «диким» московитам. Появились Ломоносов и Державин. Но были и совсем другие люди. Чудесно описал их Фонвизин в своем «Бригадире». Сам бригадир и его супруга люди старинного покроя, цивилизацией нетронутые. У них единственный отпрыск Иванушка. Он птица совершенно другого полета. По умственным способностям и развитию это родной брат Митрофанушки. Но он приобщился к европейской цивилизации: брал уроки у французского кучера. Теперь он с бесконечным презрением смотрит на Россию и все русское. Он мечтает о жене, с которой бы «говорить не мог иным языком кроме французского». Объясняясь в любви, он говорит своей даме:

Иванушка:

Все несчастье мое состоит в том только, что ты русская.

Она:

Это, ангел мой, конечно, для меня ужасная погибель.

Иванушка:

Это такой défaut[74], которого ничем загладить уже нельзя.

Впрочем, далее он несколько смягчается и дает более утешительный ответ.

Она:

Скажи мне, жизнь моя: можно ли тем из наших, кто был в Париже, забыть совершенно то, что они русские?

Иванушка:

Totalement[75] нельзя. Это не такое несчастье, которое скоро в мыслях могло быть заглажено. Однако нельзя и того сказать, чтобы оно живо было в нашей памяти. Оно представляется нам, как сон, как illusion[76].

Точно так же презирает Иванушка и старомодную мораль, например, «нелепую» идею, что надо почитать родителей. «Я индеферан[77] во всем том, что надлежит до моего отца и матери», — говорит он.

Родственную душу находит он в советнице. Она восхваляет его в самых восторженных выражениях, ибо, как она сама говорит, «мериты должны быть всегда респектованы»[78]. На вопрос же, в чем же собственно мериты Иванушки — ибо, вообще говоря, он редкий оболтус, — она с негодованием отвечает: «Да разве вы не знаете, что он был в Париже?»

Люди такого сорта появились тогда и в Риме. Они восхищались Грецией не меньше, чем Иванушка Парижем. Но не потому, что она была родиной Эсхила, Аристофана или Платона, которых они не читали, да и вряд ли могли понять, а потому, что такое восхищение было модно, потому, что именно оттуда, из этого греческого рая, шли к ним ковры с двойным ворсом, потому что оттуда звали они поваров, которые готовили им изысканные яства, и мастеров, чтобы сделать мозаичный пол в своей прихожей. И им было ясно, как день, что греки, конечно, намного лучше римлян, ибо все, что они ценили, шло от греков, а у римлян было гораздо хуже. То же, что дали миру римляне, они не могли оценить, ибо не понимали, что такое римские доблести. Кроме того, их пленяли греческие нравы, такие легкие и веселые, так приятно отличавшиеся от нравов их соотечественников, которые привыкли все воспринимать чересчур серьезно, подчас почти трагично — даже такую простую и приятную вещь, как любовь, — над которыми всегда довлел суровый долг. Так же просто относились они к обогащению, считая возможным наживаться, грабя провинции. Они охотно перенимали у греков изящные пороки: модные франты ухаживали за красивыми мальчиками (Polyb. XXXII, 11, 4).

Все греческое было модно. Щеголи пересыпали свою речь странными греческими словечками, как герои Фонвизина французскими. Люцилий уморительно передает, как они с важностью произносили клиноподы и лихны, а это всего-навсего ножки кровати и светильники (I, 12). Мы знаем поименно двух таких Иванушек. О первом рассказывает Люцилий. Звали его Альбуций. С детства получил он греческое воспитание, хотя, возможно, и не у кучера. Потом всю жизнь главнейшим желанием его было превратиться в грека и забыть этот ужасный défaut, что он римлянин. Люцилий рисует его, как он сидит в греческой одежде с изящным эротическим кулоном на шее и ест мясные деликатесы (II, 9). Может быть, в эти приятные минуты его позорное происхождение вспоминалось ему лишь как иллюзия. Однажды он был в Афинах и более чем когда-либо желал забыть свое несчастье. Вдруг повстречались ему несколько соотечественников, которые разом пробудили его от сладкого сна, грубо назвав по имени. А оно звучало, увы, не по-гречески (II, 19). Как и Иванушка, Альбуций был в высшей степени индеферан ко всей скучной отжившей морали. Управляя Сардинией, он грабил жителей, был уличен и изгнан (Cic. De off. II, 50). Изгнание свое он проводил в Афинах, вероятно, жалуясь образованным эллинам на невежество и отсталость своих соотечественников.

О втором Иванушке рассказывает Полибий. «Авл Постумий заслуживает упоминания по следующим причинам. Он принадлежал к знатному дому и роду, но сам был пустой болтун и страшно хвастлив. С ранней юности он увлекался эллинским образованием и языком и переступал в этом отношении всякую меру… Наконец, Постумий вздумал написать на греческом поэму и политическую историю, во вступлении к которой он просит у читателей снисхождения, если он, как римлянин, не совладал с эллинским языком». А Катон очень остроумно высмеял его за это, спрашивая, кто же заставлял его писать по-гречески.

— Какой же ты пустомеля, Авл: ты извиняешься за ошибку, вместо того чтобы ошибки этой не делать. Ведь мы обычно просим прощения, если сделаем промах по неведению или если нас к этому принудят. Но тебя-то, спрашивается, кто толкал поступать так, что, еще не начав, ты уж просишь извинения?{114}

Так вот, этот Постумий, продолжает Полибий, «подражал наихудшему в эллинстве». Он язвительно называет его philedonos и phygoponos, т. е. любителем наслаждений и бегающим от трудов и опасностей. Например, он отправился на войну. Однако сразу по приезде у него открылся какой-то загадочный недуг и всю кампанию он преспокойно провел в соседнем греческом городке. Но как только бои кончились, произошло чудесное исцеление. Страдалец вскочил с одра и тут же написал в сенат донесение о войне, «со всеми подробностями, как будто сам участвовал в битвах» (XXXIX, 12). По-видимому, он тоже был в высшей степени индеферан к римским доблестям. Глядя на подобных людей, римляне старого поколения качали головами и говорили, что, верно, прав был Катон, браня греков: эта нация в корне развращена и, словно прокаженный, заражает своими пороками каждого, кто с ней соприкоснется (XXXIX, 12). Неудивительно, что появились люди, которые смотрели на эллинство, как дети на запретное лакомство. На людях демонстрировали полное презрение, а втихомолку приобщались к его соблазнительному блеску. Они полагали, говорит Цицерон, что у такой публики, как наша, их успех будет больше, если будут думать, что они чужды греческой премудрости (De or. II, 154; 4).

Сципион и его друзья хотели понять, по какому пути должен идти Рим, как смотреть ему на греков. Кто они — наставники римлян, прекрасные полубоги или в них средоточие греха и порока? Учиться у них или бежать их, как чумы?

Сципион вырос на греческой культуре. Отказаться от Платона и Ксенофонта, от философии и астрономии, от стихов и живописи было для него то же, что отказаться от самого себя. Притом Цицерон подчеркивает, что он всегда открыто общался с образованнейшими людьми из Греции (De or. II, 154), т. е. никогда и не думал скрывать своей любви под лицемерной маской. Один эпизод наглядно показывает его отношение к проповедям Катона.

Однажды афиняне попали в очень затруднительное положение. Чтобы разжалобить римлян, они решили отправить к ним послами не политиков, не риторов, а… трех лучших философов мира. Слух о великих мудрецах обогнал их самих. Римляне пришли в невероятное волнение. Особенно всем хотелось повидать Карнеада. Мастер блистательных парадоксов, он шутя выворачивал любой довод наизнанку, как перчатку. Молва говорила, что прибудет некий грек, «муж исключительного дарования, каким-то чудом покоряющий и пленяющий всех и вся» (Плутарх). Люди спорили, кому выпадет честь встретить их. Некий Ацилий с трудом выговорил себе право переводить их речи сенату — немудрено, ведь перевод этот ровно никому не был нужен, все и так знали греческий. Постумий Альбин, тогда претор, поспешил навстречу гостям и кокетничал перед ними своими знаниями и своим свободомыслием. Услыхав, что Карнеад отрицает все, он игриво спросил:

— Так ты считаешь, Карнеад, что я не претор, наш город не город, а граждане не граждане?

Молодежь, словно околдованная, толпами ходила за Карнеадом. Катон же был страшно встревожен. Он повсюду вопиял, что это потрясение всех основ, что нельзя приучать римскую молодежь к умозрению. Нужно срочно разобрать дело, чтобы эти опасные гости поскорее убрались из Рима. Пусть они ведут ученые беседы с детьми эллинов, а римская молодежь должна внимать только законам и властям. И к великому огорчению юношей, философы уехали (Polyb. XXXIII, 2; Lact. Inst. div. V, 14, 3–5; Plut. Cat. mai. 22; Paus. VII, 11, 4–5; Peter, Rutilius, fr. 3; Cic. Acad. II, 137). Так вот, оказывается, среди молодых людей, которые ходили за философами, был Сципион. Он говорил с ними, приглашал к себе и даже спустя многие годы обсуждал с друзья поразившие его тогда мысли (De or. II, 154–155; De re publ. III). А когда он возмужал, то говорил, что римским юношам необходимо изучать философию: их «следует как бы ввести в круг разума и науки» (De off. I, 90). Глядя на это, мы могли бы причесть его к друзьям Постумия и Альбуция.

Но тот же человек безжалостно клеймил во время цензуры многочисленных римских Иванушек, закрыл школу танцев, ибо предки считали это непристойным, и горячо призывал сограждан быть верными нравам предков. И всю жизнь для него путеводной звездой оставались не легкие греческие нравы, а суровые римские доблести. И глядя на его цензуру и общественную деятельность, мы могли бы подумать, что перед нами ученик Катона. Как же примирить эти противоречия?

Сципион страстно любил оба мира — и Элладу, и Рим. И его мечта была — некое соединение, синтез их. Должно было произойти слияние двух идей: римской и эллинской. Римская идея была в римском характере, римских доблестях — словом, идея нравственная. Быть может, даже сам идеал римлянина впервые четко сформулирован был Сципионом и его друзьями. Конечно, идеал этот существовал всегда. Но существовал в виде некой неясной идеи. Сципиону же и друзьям его удалось идею эту выразить и облечь в ясную форму. Греческая идея была в культуре. В этом соединении и был смысл его кружка. Люцилий, скажем, заявляет, что его учитель грек Аристофан. В то же время он с гневом и презрением высмеивает Альбуция, который предпочел быть греком, «а не римлянином… соотечественником… центурионов, величайших людей, героев и знаменосцев» (II, 19).

Но интереснее всего для нас мнение старейшего члена кружка, воспитателя самого Сципиона и наставника всех его друзей — Полибия. Как и его названый сын, он очень хорошо знал оба мира. Он любил римлян, но он был грек и жил в эпоху великого унижения своей родины. Мы вправе ожидать, что его самолюбию льстило раболепное восхищение Постумия и Альбуция, что его национальная гордость торжествовала при мысли, что покоренная силой оружия Греция покорила дикого победителя. Да и можно ли было пожелать этим западным варварам судьбы лучше, чем превратиться в эллинов?

Оказывается, ничего подобного. Как мы видели, Постумия он осыпает самыми злыми насмешками и с сочувствием приводит язвительные слова Катона. В чем же ошибка Постумия? В том, что он заимствовал худшее, что было в эллинстве. Что же такое это худшее? Довольно ясно — греческие нравы. Он стал труслив, хвастлив и болтлив, т. е. приобрел те самые черты, которые современники считали характерными для греков. Во всей своей «Истории» Полибий с глубоким уважением и восхищением говорит о римских нравах, которые и вознесли римлян на такую высоту. Он пишет о моральном превосходстве римлян над всеми другими народами и, конечно, над греками. Причем не только над его развращенными и порочными современниками, но и над эллинами былых славных времен. Эмилий Павел затмил Аристида и Эпаминонда, а ведь эти герои считались вершиной нравственного совершенства эллинства.

У Полибия есть одно любопытнейшее место. Он рассуждает о том, нужно ли римлянам перевозить к себе предметы роскоши и произведения греческого искусства, чтобы украсить свой суровый бедный город. И приходит к выводу, что делать этого не нужно. Если бы римляне вознеслись благодаря подобным вещам, они поступали бы правильно. Но они одерживали величайшие победы именно, когда жизнь их отличалась простотой, когда им чужды были роскошь и великолепие, а покоряли они народы, которые купались в роскоши. И дальше самое интересное. Победоносный народ, продолжает он, не должен усваивать нравы побежденных. Поэтому «внешние украшения могущества подобало бы оставить… там, где они были первоначально, ибо вернее можно… украсить родной город не статуями и картинами, но строгостью нравов и благородством» (IX, 10, 1–13). Иными словами, украшением греческих городов являются статуи и картины. Римского же — строгость нравов и благородство. Несомненно, он был сторонник того же синтеза, что и его названый сын.

Самой жизнью своей Сципион показал образец такого соединения. А сам Полибий? Разве ученые не поражаются его странно суровой для грека моралью, его любовью все сводить к нравственным проблемам, разве он с поразительной неумолимостью не требует всем жертвовать родине? От всего этого веет не Грецией, а Римом. И какой грек осмелился бы вымолвить кощунственные слова, что все рассуждения философов, кроме проблем нравственных и политических, ахинея?! Чисто римская мысль.

Буассье заметил эту двойственность в отношении Сципиона к эллинству. Он пишет: «Только после сенатских заседаний и собраний на Форуме он читал Ксенофонта, беседовал с Панетием и Полибием… Но исполняя служебные обязанности… он хотел быть только римлянином»{115}. Однако Буассье сильно упростил картину. Дело совсем не в том, что знатный патриций после Форума на досуге почитывал греческие романы. Дело в слиянии обоих миров. И нужно было много думать и много работать, чтобы создать этот сплав. Этим-то всю жизнь и занимались Сципион и его друзья. Именно поэтому его кружок и стал путеводной звездой Рима.

* * *

Мы заглянули сейчас далеко вперед. Вернемся теперь в Африку, в римский лагерь, где мы оставили наших героев.

У стен Карфагена

Полибий застал консула и все командование в полной растерянности. Осмотрев местность, он без труда понял причину этой растерянности{116}.

Карфаген расположен был на полуострове, который далеко вдавался в море. Отовсюду окружала его вода: с севера — морской залив, с юга — озеро, которое летом, по-видимому, превращалось в настоящее болото. Озеро отделено было от моря узкой, как лента, косой, не более полстадия шириной (ок. 92 м). С материком город соединял перешеек, шириной 25 стадиев (ок. 4,6 км). «Узкая полоса земли, соединяющая Карфаген с Ливией, перерезана трудно переходимыми холмами, между которыми проложены улицы, ведущие из города в страну». Кроме того, там текла довольно глубокая река Макора, которая преграждала путь в город (I, 75, 4). Повсюду был густой кустарник и заросли маки´, которые покрывают в Средиземноморье места вырубленных лесов. Словом, город надежно укреплен был самой природой.

Карфаген опоясывали мощные стены. Со стороны моря была только одна стена, так как здесь город обрывался отвесными скалами; от материка же Карфаген отделяли три исполинские стены. «Из этих стен каждая была высотой 30 локтей (ок. 15 м), не считая зубцов и башен, которые отстояли друг от друга на расстоянии двух плетров (ок. 60 м)». Ширина стен была до 8,5 м. Кроме того, город окружал громадный ров (Polyb. I, 73, 4–5; Арр. Lib. 95–96){117}. Словом, перед римлянами вздымалась исполинская мощная крепость.

Первоначально осаду вели оба консула, Цензорин и Манилий. Они расположились в двух укрепленных лагерях: Манилий на перешейке, Цензорин — у озера. Настало лето. Взошел знойный Сириус. Безжалостное африканское солнце сжигало все вокруг. От болота потянуло зловонием, а огромные стены Карфагена загораживали доступ свежего морского воздуха. В лагере начались болезни. Цензорин в конце концов вынужден был бросить это гиблое место и перейти ближе к заливу. А вскоре он вообще уехал в Рим на консульские выборы. Командовать остался Маний Манилий (Арр. Lib. 99). Он совершенно не понимал, как приступить к осаде.

Однажды ночью римляне проснулись от страшных криков. Консул с ужасом увидал, что враги уже в лагере. Началось что-то невообразимое. Шум, паника, смятение. Никто ничего не понимал. Консул совершенно потерял голову. И вдруг пунийцы отступили столь же внезапно, как напали. Только когда опасность миновала, все поняли, что произошло. Гасдрубал, карфагенский главнокомандующий, ворвался ночью в римский лагерь. Это грозило чуть ли не полным истреблением войска. Сципион в мгновение ока вскочил на коня, поднял свой отряд, стремительно проскакал через весь лагерь и выехал в ворота, противоположные тем, где был Гасдрубал. Затем он обогнул лагерь и ударил пунийцам в тыл. Не ожидавший такого отпора Гасдрубал смешался и отступил (Арр. Lib. 99).

Но этим не кончилось. Через несколько дней последовала новая ночная тревога. Карфагеняне появились возле кораблей с явным намерением уничтожить римский флот. Врагов было много, римляне не готовы были к бою. Консул в полном смятении приказал никому не выходить из лагеря. Но никто и опомниться не успел, а Сципион уже выехал из ворот. Римляне видели, как он вихрем несется к гавани, а за ним мчится его маленький отряд. Но что он задумал, они не понимали. Бой был слишком неравен. У него было всего несколько сотен всадников. Не думал же он с этими силами одолеть всю пунийскую армию? Подъехав к гавани, Сципион разделил свое войско на маленькие отряды. Каждый воин взял в руки зажженный факел. Затем они стали быстро проезжать мимо карфагенян. Описав круг, каждый отряд возвращался и вновь проезжал мимо пунийцев. Гасдрубал с нараставшей тревогой следил за ними. Он видел, как прибывают все новые и новые отряды всадников. Наконец, насчитав их несколько тысяч, он поспешил ретироваться. Римский флот был спасен (Арр. Lib. 101).

Чудесное спасение лагеря и флота, видимо, ободрило Манилия. Он задумал, наконец, сам нанести удар карфагенянам. Он решил взять Неферис, оплот и защиту Карфагена. То была сильная крепость на скале. Кругом были ущелья, теснины и непролазный кустарник. Неферис обегала стремительная и довольно широкая река. Город находился в 120 стадиях от Карфагена (22 км). Сама по себе мысль захватить Неферис была весьма здравой. Вопрос заключался лишь в том, может ли это сделать Манилий.

Римляне подошли к реке. На другом берегу виднелись ущелья, облитые ярким солнцем. Вдруг они заметили в скалах каких-то людей. Они присмотрелись. Все ущелья и вершины заняты были врагами.

Сципион некоторое время внимательно оглядывал противоположный берег. Наконец решительно произнес:

— Против Гасдрубала нужны другое время и другие силы.

И сказал, что надо поворачивать назад.

Но тут несколько офицеров, которые давно завидовали Сципиону, подняли шум. Они кричали, что это позор — увидеть врага и обратиться в бегство. И зря Сципион говорит о благоразумии: такие вещи называются не благоразумием, а трусостью. Тогда Публий посоветовал построить у реки укрепленный лагерь, а то теперь у них нет даже места, где можно укрыться, если их разобьют в сражении. Но офицеры снова бурно запротестовали, а один даже закричал, что бросит меч, если командовать будет не консул, а Сципион. И Манилий перешел реку.

Все случилось, как и предсказывал Публий. Римляне были разбиты и обращены в бегство. Их прижали к бурной реке, Гасдрубал наседал на них. Казалось, гибель неминуема. И вдруг на пунийцев стремительно налетел Сципион. Его 300 всадников должны были, чередуясь, бросать в пунийцев дротики и отскакивать назад. Наконец он добился своего. Все вражеское войско обратилось против него одного. Римляне могли беспрепятственно переправиться через реку. Когда последний воин выбрался на противоположный берег, Публий бросился в воду. Он оказался в положении любимого своего Горация Коклеса, о котором он столько раз рассказывал Полибию. Как и его герой, он стоял у реки и защищал своих. Ему было не легче, чем Горацию. Он боролся с бурным течением, а в него летели дротики и камни. Но все-таки он выплыл.

Живой и невредимый вышел он на берег. К нему с ликующими кликами устремились товарищи; его окружили, ему сжимали руку, со всех сторон слышались поздравления и слова горячей благодарности.

Войско уже собиралось повернуть к лагерю, и вдруг хватились трех когорт. Они бесследно исчезли. И тут выяснилось, что еще в начале боя они были отрезаны от своих и сейчас остались запертыми на том берегу. Стали думать, что делать. Все были очень расстроены, что приходится бросать товарищей, но нечего было и думать возвращаться назад. Нельзя же, говорили офицеры, губить все войско из-за нескольких человек. Но тут вмешался Сципион. Он заявил, что придерживается совсем другого мнения.

— Пока силы не тронуты, — сказал он, — следует думать не столько о нанесении урона врагам, сколько о том, чтобы урона не испытать самим. Но когда столько граждан и значков попадают в беду, необходимо действовать с безумной отвагой… Я приведу назад осажденных или с радостью погибну вместе с ними, — закончил он.

Это предложение привело всех в ужас. Было ясно, что Сципион идет на верную смерть. Консул и воины на все лады упрашивали его одуматься и смириться с неизбежным. Увы! С таким же успехом они могли бы говорить с ветром. Сципион был неколебим. И, не слушая больше ни просьб, ни сетований, он снова вскочил на коня и снова бросился в реку, из которой только что чудом выбрался. С собой он взял три когорты и запасов на два дня.

Остальные поплелись домой. Они были как в воду опущенные. Усталые, убитые, несчастные. На них навалились поражение и позор. Но все это было ничтожно перед одной мыслью — они потеряли Сципиона. Он был их гений-хранитель всю эту войну. А они дали ему погибнуть! И вдруг… Они глазам не верили. Да, это был он. И с ним спасенные воины. «Когда войско издали увидело его сверх ожидания живым и спасшим войско, оно подняло громкий крик, полный радости. Все прониклись мыслью, что ему помогает тот же даймон, который, как считали, предвещал его деду Сципиону, что должно случиться» (Арр. Lib. 104). Счастливый и пристыженный, консул под дружные аплодисменты всего войска увенчал Сципиона венком, высшим знаком боевого отличия (Арр. Lib. 102–104; Strab. 834; Polyb. XXXVI, 8, 3–5; Liv. ер. 49; Plin. N. H. XXII, 13; Vell. 1, 12; Vir. illustr. Scipio Min.).

В злополучной битве под Неферисом погибли три военных трибуна, те самые, которые так настаивали на сражении. Все в лагере считали величайшим позором, что тела их — тела римских офицеров — брошены в пустынном месте без погребения в добычу зверям и птицам. Тогда Сципион попросил у консула разрешение лично написать Гасдрубалу.

— Я попрошу у него похоронить их, — сказал он.

Маний, разумеется, разрешил. Он вообще теперь все разрешал Публию.

Отношения между Сципионом и врагами были странные, рыцарственные какие-то. Все его знали, все ему верили, все его любили. Недаром завидовавшие ему трибуны давно говорили, что у карфагенян с Публием подозрительная наследственная дружба (Арр. Lib. 101). Кроме того, ходили слухи, что Гасдрубал его побаивается. Все с нетерпением ждали результатов письма. И вот на другой день в римский лагерь явились послы: они несли три урны. Послы объяснили, что в них прах трибунов, что Гасдрубал велел вчера отыскать их тела. Нашли их по золотым кольцам, которые в римском войске носят только офицеры. В заключение они прибавили, что Гасдрубал делает это исключительно ради Сципиона. «Слава Сципиона возросла, так как он достиг такого великого почета у врагов» (Диодор) (Арр. Lib. 104; Diod. XXXII, 7).

Где был Полибий, когда его названый сын совершал свои удивительные подвиги? Принимал ли он в них участье? Скакал ли он ночью с факелом в руках к гавани? Стоял ли под градом дротиков у реки, прикрывая остальных? И вернулся ли с ним, чтобы спасти римские когорты? Это окутано для нас мраком. От его рассказа сохранились лишь жалкие крохи. Мы знаем одно — поведение Сципиона произвело на него огромное впечатление. Особенно когда он отправился один спасать товарищей. С этого момента Полибий решил не только подробнейшим образом рассказывать о всех его поступках, но дословно записывать каждое сказанное им при этом слово (XXXVI, 8, 5). Увы! По злой иронии судьбы почти ничего из этих записей до нас не дошло.

Вскоре после событий под Неферисом в римский лагерь прискакал гонец. Он сообщил, что царь Масинисса при смерти и хочет проститься со Сципионом. Публий тут же вскочил на коня и поехал в Цирту, столицу Ливии. С ним, разумеется, был верный Полибий.

Масинисса был легендарной личностью. Сын мелкого царька кочевого племени номадов он родился подданным Карфагена. В войнах с соседями он проявлял столько ума, коварства, отчаянной удали, изворотливости, что они готовы были поверить, что это какой-то неуловимый и неуязвимый бес. «Он легко ускользал и нападал… Часто, даже когда его настигали, он разделял свое войско, кружил, войско его убегало по частям, сам же он с несколькими товарищами где-либо укрывался, а потом ночью или вечером они соединялись в условленном месте. Сам-третий прятался он в пещере и его не нашли, хотя враги стояли лагерем возле самой пещеры» (Арр. Lib. 42–49). Одно время он вел жизнь разбойника и стал грозой здешних мест.

Масинисса хорошо знал Ганнибала, служил под началом карфагенян и сражался в Испании против Сципиона Старшего. Но он был очарован подвигами и великодушием своего врага и в конце концов перешел на его сторону. С этого времени Масинисса был предан римлянину, как пес, и хранил верность ему в самые страшные минуты, когда все, казалось, было на краю бездны. После победы над Ганнибалом Сципион сделал его царем всей Ливии. И тут выяснилось, что у этого разбойника огромный государственный ум. Он раздвинул отцовское царство, создав огромную державу от границ Мавритании у Океана до Киренаики. Номадов, бывших кочевников, он приучил к земледелию и оседлому образу жизни. Теперь он стал одним из могущественнейших царей мира (Polyb. XXXVII, 10; Арр. Lib. 106).

Публий с детства слышал волшебные рассказы о Великом Сципионе и Масиниссе и, как всякий мальчишка его лет, мечтал стать героем таких же приключений. Можно вполне поверить тому, что говорит он у Цицерона:

— Мне ничего так не хотелось, как увидать царя Масиниссу, лучшего друга нашей семьи (Cic. De re publ. VI, 9–10).

Он ждал только удобного случая. И наконец случай этот представился. В Испании римляне попали в отчаянное положение. Срочно понадобилось вспомогательное войско. Сципион сказал консулу, что берется достать это войско. Он мог бы переплыть море и попросить помощи у Масиниссы. Консул с радостью согласился. И вот Сципион впервые отправился в Африку, страну романтических грез своей юности (150 г.). Разумеется, Полибий поехал вместе с ним. Он не менее своего друга хотел поговорить с человеком, хорошо знавшим Ганнибала и Сципиона. Они были уже близ границ Ливии, когда увидали удивительную картину. Посреди большой равнины сходились два войска — карфагеняне и нумидийцы, которыми командовал сам престарелый царь. Было ясно, что ему сейчас не до гостей.

Сципион любил рассказывать об этом друзьям. По его словам, они забрались на соседний холм, нашли удобное местечко, уселись там и стали ждать исхода сражения. Поле боя было как на ладони. Он «смотрел на битву с холма как в театре. Он часто говорил впоследствии, что участвовал во всевозможных сражениях, но никогда не получал такого удовольствия. Ведь он один был совершенно беззаботным, в то время как сражались одиннадцать тысяч человек». Он прибавлял, «что только двое до него любовались подобным зрелищем: Зевс с горы Иды и Посейдон с Самофракии, глядя на Троянскую войну» (Арр. Lib. 322–327).

Битва окончилась только поздним вечером. Карфагеняне были разгромлены. Сципион слез с холма, подошел к Масиниссе и назвал себя. Услышав его имя, старик замер, словно громом пораженный. Очнувшись, он «обнял меня и заплакал. Затем, взглянув на небо, воскликнул:

— Благодарю тебя, Великое Солнце[79], и всех вас, небожители, за то, что мне довелось прежде, чем я уйду из этой жизни, увидеть в моем царстве… Публия Корнелия Сципиона, от одного имени которого я вновь молодею. Никогда я не забуду этого самого лучшего и совершенно непобедимого человека!

Я был принят с царской роскошью, и мы проговорили большую часть ночи, причем старик не мог говорить ни о чем, кроме Сципиона Африканского: он помнил буквально все не только его поступки, но и слова». Так сам Сципион у Цицерона повествует об этой встрече (De re publ. VI, 9–10).

Полибий с любопытством смотрел на Масиниссу. Он увидал высокого, могучего человека, который с легкостью вскочил на неоседланного коня и скакал наравне с ними. Он был совершенно неутомим. Трудно было поверить, что через год ему стукнет 90 лет. Обстановка в его доме была патриархальная и самая приятная. Обыкновенно во дворцах царит атмосфера заговоров и интриг. Дети боятся отца, отец как огня боится детей, брат злоумышляет на брата. Здесь же все жили большой дружной семьей. Детей у Масиниссы было очень много. Одни рождались, другие умирали, и, кажется, сам царь в точности не знал, сколько их у него сейчас. Однажды Полибий увидал малыша, который подбежал к Масиниссе. Ему объяснили, что это Стембан, самый младший из царских сыновей. Сейчас ему три года. У Полибия волосы зашевелились на голове. Он понял, что перед ним прямо-таки былинный богатырь. Из всех чудес, которые видел он в Цирте, это кажется, поразило его больше всего (XXXVII, 10).

Публий подружился с Масиниссой и со всей его семьей. Полибий же буквально вцепился в нумидийца, не отходил от него ни на шаг и засыпал вопросами о римлянах, карфагенянах, Сципионе и Ганнибале и узнал страшно много интересного. Ум у этого старика был свежий и ясный, как у юноши.

Это было всего год назад. Сейчас же началась Пуническая война. Масинисса мечтал сам покорить Карфаген и создать огромную Пунико-Ливийскую державу. Появление римлян в Африке разрушило его планы. По-видимому, ему нелегко было видеть крушение своих надежд. Во всяком случае, в римском лагере он так и не появился. И не только не появился сам, но и сыновей не прислал и вообще не оказывал римлянам никакой помощи. Но если он и обижался на римлян, его чувства к Сципиону остались неизменными. Всю жизнь он хранил романтические воспоминания о друге своей юности. На смертном одре он постоянно говорил о Публии и звал его. «Я был другом его деду», — бормотал старик.

И вот сейчас Сципион и Полибий мчались в Цирту, чтобы застать царя живым. Но когда всадники соскочили с запыленных коней у ворот, их встретили многочисленные царевичи, которые объявили, что отец их умер и перед смертью завещал своих сыновей Сципиону. Он просил молодого римлянина позаботиться о них и разделить между ними наследство, а детям наказал во всем слушаться Сципиона. Публий справедливо и добросовестно выполнил волю умершего. Все были довольны и благодарны ему. Царем стал старший, Гулусса (Polyb. XXXVII, 10; Арр. Lib. 105–106).

Публий вернулся к своим — и кто бы поверил — с ним приехал Гулусса! Гулусса, которого прежде никакими силами было не заманить в римский лагерь! У римлян появился сильный союзник. Теперь Сципион, Полибий и нумидиец часто ездили втроем — влезали на скалы, перебирались через овраги, продирались через непролазные заросли маки и искали засады Фамеи. Гулусса был неоценим во время этой охоты. Местность он знал, как свои пять пальцев, а чутье имел как у ищейки. Нумидиец любил рассказывать о дальних странах, которые лежат в глубине Африки, о поселках на границах Эфиопии, где косяки домов, изгороди и даже загоны для скота сделаны из слоновых бивней (XXXIV, 16, 1). Вечером при свете костра Полибий записывал эти рассказы и в душе его крепло желание самому увидать эти экзотические земли.

Однажды перед ними предстало жуткое зрелище. Они увидали ряд крестов, на которых висели трупы. Присмотревшись, они поняли, что перед ними не люди, а львы. Гулусса объяснил своим пораженным спутникам, что карфагеняне распинают львов, дабы им неповадно было нападать на людей (XXXIV, 16, 2). Рассказ Полибия вошел как эпизод в «Саламбо» Флобера. Карфагенские наемники едут по пунийским владениям. «Они шли точно по длинному коридору, между двумя цепями красноватых гор, как вдруг их остановило страшное зловоние, и они увидели под одним из рожковых деревьев нечто необычное: среди листьев показалась львиная голова. Они подбежали к дереву и увидели льва, привязанного к кресту за четыре лапы, как преступник. Его мощная голова опустилась на грудь, и передние лапы, исчезая наполовину под гривой, были широко распростерты, как крылья птицы. Все ребра до одного вырисовывались под натянутой кожей… Солдат это зрелище забавляло. Они стали называть льва римским гражданином и консулом и принялись бросать ему камни в глаза, откуда вылетали стаи мух… В ста шагах они увидели два других креста и затем еще дальше целый ряд распятых львов. Некоторые из них умерли так давно, что на дереве остались только остатки их скелетов. Другие, наполовину истлевшие, висели со страшно искривленной пастью. Некоторые львы были огромны. Кресты гнулись, и они качались по ветру, в то время, как над их головами неустанно кружились в воздухе стаи ворон… Варвары, перестав смеяться, почувствовали глубокое изумление. „Что это за народ, думали они, — который ради потехи распинает львов“».

Впоследствии эти наемники, герои повести, восстают против карфагенян и попадают им в руки. Их распинают на кресте — обычная у пунийцев казнь. «Так как крест Спендия был самый высокий, то на него опустился первый коршун. Тогда он повернул лицо к Автариту и… сказал ему…

— Ты помнишь львов по дороге в Сикку?

— То были наши братья, — ответил галл, испуская дух».

Слава Сципиона в лагере вознеслась до небес. Но и в Риме имя его было у всех на устах. На Форуме у солнечных часов, где узнавали все политические новости, на улицах, в тавернах только и говорили о молодом герое. Дело в том, что римляне прекрасно знали, что происходит в Африке. В лагерь приезжали послы, а потом докладывали народу и сенату обо всем, что увидели и услышали. Но у квиритов был не только этот официальный источник. Огромное множество римлян находилось под стенами Карфагена. Естественно, они пользовались каждой оказией, чтобы послать весточку домой[80]. И добрая половина этих писем представляла собой восторженный панегирик Сципиону. Кончалось же каждое письмо торжественным призывом, чтобы все их родные и знакомые голосовали на консульских выборах за Сципиона. Это превратилось, наконец, в какое-то заклинание. Они говорили, что сами боги вложили им в сердце уверенность, что только Сципион завоюет Карфаген (Арр. Lib. 105, 109; Plut. Praec. gerend. rei publ. 805A).

Сам старик Катон, который, кажется, за всю жизнь ни о ком не сказал доброго слова, на вопрос, что он думает о молодом Сципионе, произнес:

— Он лишь с умом, все другие безумными реют тенями (Polyb. XXXVI, 8, 6; Diod. XXXII, 15; Liv. Ер. 49).

Это строка из «Одиссеи». Старик недавно прочел эту поэму, и, видимо, она произвела на него сильнейшее впечатление. Образы Гомера постоянно витали перед его мысленным взором. Год назад в разговоре с Полибием он вспоминал сцену в пещере Циклопа и заметил, что собеседник его похож на главного героя. Слова же о Сципионе прозвучали для римлян как предсмертное пророчество. Дело в том, что это были чуть ли не последние слова, которые слышали из уст старого цензора. Он умер, так и не увидев осуществления своей мечты, разрушения Карфагена.

Ко всему этому приплетались чувства мистические. И осаждающие, и осажденные придавали совершенно особое значение тому, что молодого героя зовут Сципион. Мы знаем, что римляне уже стали поговаривать, что к нему перешел по наследству даймон его деда. Думаю, в это верили и осажденные. Вообще вера в магическую силу этого имени была так велика, что, когда много лет спустя в Африку высадился Цезарь и оказалось, что во главе его врагов стоит некий Сципион, он вынужден был несмотря на все свое модное вольнодумство срочно отыскать какого-то еще Сципиона и для виду поставить во главе собственного войска. Иначе никто из его воинов не решился бы поднять меч — так велика была вера, что в Африке Сципионы всегда побеждают (Suet. Iul. 59; ср.: Plut. Cat. Min. 57).

На выборах на 148 г. много народа заочно записало Сципиона консулом (Liv. Ер. 49). Увы! Это было совершенно нереально. Закон требовал, чтобы человек был сначала эдилом, потом претором и только тогда он мог добиваться консулата. А Сципион еще не занимал ни одной магистратуры. Так что он мог быть консулом в лучшем случае лет через десять.

Благодатная осень подошла к концу. Наступила зима с пронзительными ветрами и сырыми туманами. Однажды Сципион пробирался через колючие кусты, рытвины и лощины. Погода стояла на редкость холодная и ветреная. Впереди был глубокий непроходимый овраг. На противоположном берегу Сципион заметил людей. Ему показалось, что он узнает высокую фигуру Фамеи. Неожиданно атаман отделился от остальных и подъехал к самому краю оврага. Он поманил к себе римлянина. Недолго думая, Сципион сделал знак остальным оставаться на месте и тоже один подъехал к краю оврага. Теперь он мог разглядеть своего врага ясно. Да, он не ошибся: то был Гамилькар.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Первым заговорил Сципион:

— Ну, Фамея, ты видишь, куда зашли дела карфагенян. Почему бы тебе не позаботиться о собственном спасении, раз ты ничего не можешь сделать для общего?

— А какое может быть мне спасение, — угрюмо отвечал пуниец, — когда карфагеняне в таком положении, а римлянам я сделал столько зла?

— Тебе будет спасение и прощение от римлян, и даже благодарность. Даю тебе в этом честное слово, если только ты считаешь меня человеком надежным и достойным доверия, — сказал Публий.

Фамея разом оживился. Его уныние как рукой сняло. Он пылко воскликнул, что слова Сципиона для него больше, чем достаточно, и исчез.

— Я подумаю и дам тебе знать, когда смогу, — крикнул он на прощанье.

Прошло несколько дней. О Фамеи не было ни слуху, ни духу. Вдруг один нумидиец принес Сципиону письмо. Публий, не распечатывая, отдал его консулу. Тот вскрыл его и прочел: «В такой-то день я буду в таком-то месте. А ты приди с кем хочешь, а страже скажи, чтобы они приняли того, кто придет ночью». Ни адреса, ни подписи, ни какого-нибудь опознавательного знака. Консул вертел в руках странное послание. Наконец, он вопросительно посмотрел на Сципиона. Тот сказал, что уверен — это весточка от Фамеи. Манилий пришел в ужас. Он горячо доказывал, что идти чистейшее безумие, что это явная ловушка, что пунийцы хотят заманить в западню лучшего римского офицера, что Фамея — первый мастер по части засад. Увы! Речи его пропали даром. Как только стемнело, Сципион отправился на свидание.

Можно себе представить, какую ночь провел консул. Он с тоской спрашивал себя, вернется ли живым этот отчаянный человек, которого просто несет на всякие опасности. Но вот наконец настал день. И появился Сципион, а с ним сам грозный Фамея со своими всадниками!

После разговора с Публием великий партизан созвал начальников своих отрядов и обратился к ним с краткой и сильной речью:

— Если родине еще можно помочь, я готов действовать вместе с вами. Но если положение ее таково, как сейчас, мне кажется, надо подумать о себе. Я уже получил твердую гарантию для себя и для тех из вас, кого сумею убедить. Самое время и вам взвесить, что для вас выгоднее.

И он поскакал к римлянам, а за ним очень многие его воины.

Когда римляне заговорили о гарантиях безопасности, он решительно оборвал их и сказал, что не нужны ему больше никакие гарантии; только еще раз напомнил, что сдался под честное слово самого Публия Сципиона.

Воины кинулись навстречу пришедшим и устроили нечто вроде маленького триумфа: ходили по улицам лагеря и пели песни в честь Публия (Арр. Lib. 107–108). Консул был счастлив. Он искренне любил Сципиона и всю дальнейшую жизнь они оставались друзьями. Кроме того, Манилий считал, что эта блестящая операция смоет с него позор последних месяцев. Теперь он мог смело возвращаться в Рим. Как ни как, ему удалось переманить знаменитого карфагенского партизана.

Несколько слов о судьбе этого замечательного человека. Вернувшись в Рим, Сципион прежде всего ввел Фамею в сенат. Отцы подарили ему очень дорогие пурпурные одежды с золотой застежкой, коня с золотой сбруей, полное вооружение, палатку с полным оборудованием и увесистый мешок с деньгами. Они сказали, что он получит еще столько же, если будет теперь действовать против карфагенян. Фамея рассудил, что родину ему все равно не спасти, а деньги нужны всегда, а потому согласился. Дальнейшая судьба этой героической личности нам неизвестна (Арр. Lib. 109).

Весной в лагере узнали, что Манилию не продлят полномочия и вскоре приедет его преемник. Манилий решил послать вперед себя Сципиона с Фамеей, чтобы придать своему возвращению некоторый блеск. Итак, Сципион уезжал. Воины уныло провожали его до самой пристани. Это отчаянное, суровое и веселое существо стало душой лагеря. Без него он казался тоскливым и мертвым. Они успели привязаться к нему всем сердцем. С ним рядом они не боялись ничего. Сейчас же вдруг они почувствовали себя одинокими и беспомощными, как дети в темном лесу. Душу их свинцовым кольцом сжимали тяжелые предчувствия.

Сципион был уже на палубе и последний раз махал рукой товарищам. И вдруг они разом закричали:

— Возвращайся к нам консулом! (Арр. Lib. 109).

Полибий стоял на палубе рядом со Сципионом. Он покидал Африку вместе с ним.

Манилия сменил Кальпурний Пизон. При нем все пошло резко хуже. Консул явно боялся Гасдрубала, избегал столкновений с ним, вместо этого он безрезультатно осаждал мелкие окрестные городки. Но ничего он не достиг, а карфагеняне сожгли все его машины. Пунийцы совсем осмелели. Гасдрубал, по выражению Аппиана, уже не думал о чем-нибудь незначительном. Теперь он всерьез мечтал сокрушить Рим. Всю Ливию силой и угрозами он вновь объединил под властью карфагенян. «Он отправил послов… к независимым маврусиям, призывая их на помощь… Других послов он отправил в Македонию к тому, кто считался сыном Персея[81] и вел с римлянами войну, обещая, что у него не будет недостатка ни в кораблях, ни в деньгах из Карфагена» (Арр. Lib. 111). Словом, он создавал антиримскую коалицию. К Гасдрубалу перебежал нумидиец Бития с 800 всадниками. Этим ясно было продемонстрировано, что дело римлян в Африке все считают проигранным.

В довершение бед исчез Гулусса. Он вел себя словно дикий зверь, привязавшийся к какому-то человеку, но вовсе не к роду людскому в целом. Пока друг его близко, он ластиться и виляет хвостом. Но, как только друг уходит, пропадает и он. Пока Сципион был в лагере, нумидиец был лучшим другом и помощником римлян. Сципион уехал. И сразу же пропал и Гулусса.

Поздней весной или в начале лета Гостилий Манцин, легат и командующий флотом, задумал совершить нечто великое. Он заметил слабое место Карфагена. Стена у моря, выходящая на крутые утесы, никем не охранялась. Улучив минуту, Манцин подплыл туда и некоторые солдаты сумели перелезть стену. Поднялся крик, как при победе. «Манцин вне себя от радости, будучи и в остальном быстрым и легкомысленным… с криками устремился к стене». Это было чистейшее безумие. Крошечный отряд остался один на один со всей карфагенской армией. Их вновь отбросили на скалы. Карфагеняне осадили их. Оставшиеся на берегу слали гонца за гонцом к консулу и в дружественную Утику. Ответа не было. Спустилась ночь. Положение римлян стало безнадежным. Ясно, что помощи ждать было неоткуда. К утру оставалось одно — прыгать на острые камни, чтобы живыми не попасть в плен к карфагенянам, участь, которую не пожелаешь и злейшему врагу. Шла последняя стража ночи. До рассвета оставалось несколько часов. И вдруг они увидали, что к ним несется корабль, «в стремительном беге подымая волны». На палубе стояли вооруженные легионеры. Далее все развивалось с молниеносной быстротой. Вновь прибывшие стремительно атаковали пунийцев и отбросили их от скалы. Воины спустились со злополучного утеса и… увидели Сципиона в палудаментуме, пурпурном плаще главнокомандующего. Он подозвал к себе пленных и сказал, что отпускает их домой.

— Передайте Гасдрубалу, — прибавил он, — что приехал Сципион{118} (Арр. Lib. 113–114).

Стратег Публий

Чем темнее и мрачнее были известия из Африки, тем больше окутывало Рим уныние, черная тоска, наконец, ужас. Это был тот самый metus punicus — пунийский страх, о котором столько говорят римляне. Три поколения выросли в страхе перед пунийцами. Не было семьи, которая не потеряла бы отца, деда, близкого родственника. От старших ровесники Сципиона слышали страшные рассказы о войне. «Ганнибал рвал на куски и терзал италийскую землю», — говорил Катон (ORF^2, fr. 187). «Италия была истерзана Ганнибалом, ибо невозможно придумать такого бедствия, такого свирепого или бесчеловечного поступка, которой она в то время не вытерпела бы» (Gell. II, 6, 7). «Кто так часто нарушал клятвы? Карфагеняне. Кто вел войну с такой ужасной жестокостью? Карфагеняне. Кто искалечил Италию? Карфагеняне», — говорил другой современник (Heren. IV, 20). Все грядущие беды своего города — роскошь, гражданские распри — римляне приписывали падению Карфагена и прекращению этого гнетущего страха, когда дверь к радости широко перед ними распахнулась (Vell. II, 1; ср.: Plut. Cat. Mai. 27). Это, конечно, легенда, но она говорит о многом. Значит, этот страх висел над римлянами как дамоклов меч. Он отравлял всю ту чашу бытия, которую они подносили к своим губам, не отпускал их ни днем, ни ночью. Терзал, даже когда они победили Македонию и мир лежал перед ними, а враг их был сломлен, обезоружен, унижен (Арр. Lib. 65). Они не верили этому унижению. Каждую минуту они ждали, что он сбросит ветхую личину и явится таким, каким отцы их видали его при Каннах. И час настал. Карфаген восстал из праха, он громил римские легионы и грозил самому Риму. Призрак Канн стоял перед ними…

Среди таких настроений настали дни выборов на 147 г. Сципион выставил свою кандидатуру в эдилы. Но едва он пришел на Марсово поле, народ немедленно выбрал его консулом. Сенаторы вышли к народу и стали объяснять, что так делать нельзя, что по Виллиеву закону Сципион должен прежде занять другие магистратуры. Но народ кричал, что еще по Ромулову закону они могут выбирать кого хотят. Наконец сенаторы смирились и сказали:

— Пусть сегодня спят законы.

Назначив своими легатами Гая Лелия и Серрана, Публий отплыл в Утику. За ним из личной дружбы последовали греческие корабли из Памфилии, жители которой были чрезвычайно искусны в морском деле (Арр. Lib. 112, 123; Diod. XXXII, 9а; Liv. ер. L; Vel. 1, 12, 3; Val. Max. III, 15, 4).

Сципион прибыл в Утику глубокой ночью. Конечно, он намеревался заночевать в городе и на рассвете отправиться в римский лагерь. Но в городе ему рассказали, что римское войско сидит где-то там на скале у Карфагена и, кажется, к утру им конец. Не медля ни минуты, он «тотчас же велел трубить поход». Сципион снял римлян со скалы, посадил Манцина на корабль и велел немедленно отправляться в Рим, потому что здесь он ему не нужен, вслед за ним он отправил и консула (Арр. Lib. 113–114).

Итак, чудо, о котором молились воины, свершилось. Сципион вернулся консулом. Но, когда он вошел в лагерь, вид у него был далеко не ласковый. Дело в том, что солдаты, которые и при Манилии чувствовали себя довольно свободно, при Пизоне и вовсе распустились. Они уходили и приходили, когда вздумается. Сами нападали на карфагенян и захватывали добычу. В лагере была масса пришлого люда, особенно торговцев.

Новый консул созвал их и, взойдя на высокий трибунал, в краткой и энергичной речи напомнил им о воинской дисциплине. Он сказал, что краснеет, видя, во что они превратились. Они больше похожи на торгашей на базаре, чем на воинов. Они разбойничают, а не воюют. Они хотят жить в роскоши, забывая, что они римские солдаты.

— Если бы я думал, что виноваты вы, я бы немедленно вас наказал. Но я считаю виновником другого и поэтому прощаю вам то, что вы делали доселе.

После этих слов он немедленно выгнал из лагеря всех лишних людей, запретил воинам готовить дорогие кушанья, велев есть самые простые, и напомнил, что будет считать дезертиром всякого, кто отойдет от лагеря дальше, чем слышен звук трубы (Арр. Lib. 115–117).

Мы уже знаем, что Сципион умел заставить себя слушаться. Уж ему никто не посмел бы и заикнуться, что бросит меч, если он сделает так, а не иначе, как говорили бедняге Манилию. Впрочем, на сей раз приучение войска к дисциплине прошло быстро и гладко, не то, что много лет спустя под Нуманцией. Воины еще не закоснели в грехах. Они были без памяти рады, что приехал Сципион, герой их мечты. Они верили ему всей душой и сейчас весело и с охотой ему повиновались.

И сразу случилось радостное событие. Как только Сципион приехал под Карфаген, Гулусса как ни в чем не бывало вернулся в римский лагерь.

Прежние главнокомандующие не имели никакого общего плана кампании. Все кончалось случайными стычками. Сципион приехал с уже разработанным до мельчайшей подробностей планом. Сейчас он приступил к его осуществлению. Главный принцип стратегии Сципиона был очень неожиданный и оригинальный. Он часто делился своими мыслями с друзьями и офицерами. Многие записывали его слова. Они передают, что Публий уподоблял полководца врачу. Как врач делает операцию только в крайнем случае и операция эта должна быть одна, так и полководец должен идти на битву в крайнем случае и стараться, чтобы битв было как можно меньше (Арр. Iber. 87; Gell. XIII, 3, 6; Val. Max. VII, 2, 2). «Того же, кто вступит в сражение, когда в этом нет необходимости, он считал полководцем никуда негодным» (Арр. Iber. 87). Главное для него, как римского военачальника, было не уничтожить побольше врагов, а сохранить своих.

— Я предпочитаю спасти одного гражданина, чем убить тысячу врагов, — говорил он (Hist. August. Ant. Pius, 9, 10).

И так как полководец ответственен за жизнь сотен людей, он должен обдумать все до последней детали. Малейшая его ошибка — это преступление, которое не простится ему ни божескими, ни человеческими законами. «Сципион Африканский утверждал, что в военном деле позорно говорить: „Я об этом не подумал“, — ибо он считал, что можно действовать мечом только после того, как план тщательно с величайшим расчетом продуман: ведь непоправима ошибка там, где в дело вступает жестокий Марс» (Val. Max. VII, 2, 2){119}.

Стало быть, полководец должен навязать врагам такую тактику, при которой римляне по возможности несли бы меньше жертв. И он придумал такую тактику. Он два раза был консулом и оба раза использовал один и тот же совершенно необычный прием. Впервые применил он его под Карфагеном.

В короткий срок он навел страх на Гасдрубала, выбил его из укрепленного лагеря возле Карфагена, загнал в город, а лагерь сжег. После этого-то консул приступил к исполнению своего плана. Воины вооружились лопатами, кирками и ломами и приступили к строительным работам. Они трудились 20 суток, не прекращая работы ни на час: ни днем ни ночью, причем на них непрерывно нападали карфагеняне, так что они должны были и работать и сражаться одновременно. Но они разделены были на небольшие отряды и по очереди строили, воевали, или отдыхали. Через три недели работа была готова. Как помнит читатель, Карфаген находился на полуострове и от материка его отделял перешеек около 4,6 км шириной. И вот римляне прокопали весь этот перешеек и воздвигли могучую крепость, которая пересекала весь полуостров и тянулась от моря до моря. Высота стены достигала 4 м, не считая зубцов и башен, толщина — 2 м. Ее защищали кроме того частокол и ров. В середине стены Сципион соорудил мощную каменную башню, а над ней еще четырехэтажную деревянную, откуда можно было наблюдать за всем, что происходило в Карфагене. Кончив работать, полководец ввел свое войско в этот импровизированный замок. Теперь римляне жили в настоящей крепости. Набеги карфагенян их больше не страшили. А главное Сципион локализовал войну в одном городе и блокировал его, совершенно отрезав от суши. Ни воины, ни оружие, ни продовольствие не могли проникнуть через укрепление Сципиона.

Герой наш, разумеется, был в лагере. Все эти дни он находился в невероятном возбуждении. Он всем интересовался, за всем наблюдал, во все вмешивался и еще постоянно давал советы главнокомандующему. Кроме всего прочего, его окрыляла мысль, что теперь-то наконец, когда его сын стал консулом, он сможет применить все свои познания в стратегическом искусстве, а главное, все свои замечательные изобретения, начиная с телеграфа и кончая машинами. Для Сципиона это было тяжким испытанием. Голова у него была занята совсем другим, а ему нужно было поминутно испытывать все новые гениальные открытия учителя: воздвигать телеграфные башни, посылать кому-то сигналы и пр. А ведь мысль у Полибия работала непрерывно, прямо-таки била фонтаном. Сципион однако не только не роптал, но даже делал вид, что совершенно беспомощен без советов Полибия. Греческие писатели с удовлетворением замечают: «Сципион имел удачу всякий раз, как следовал совету Полибия; напротив, не удавались ему дела, в которых указания Полибия он оставлял без внимания» (Paus. VIII, 30, 9){120}. Значит, Публий сделал действительно все, чтобы не обидеть названного отца.

Главнокомандующим карфагенян был, как уже знает читатель, Гасдрубал, тот самый пламенный патриот и демократ, который некогда поднял родное государство на борьбу с Римом. Недавно произошли следующие события. На одном заседании совета кто-то выступил против Гасдрубала. Сторонники Гасдрубала вскочили, набросились на оратора и убили его скамейками. С этого дня Гасдрубал стал фактически диктатором Карфагена (Арр. Lib. 111). Два года Гасдрубал наводил страх на римлян. Но вот приехал Сципион, и стало ясно, что время его миновало. Теперь он боялся высунуться из города.

Однажды в римском лагере увидали, что карфагеняне воздвигают какой-то деревянный помост. Римляне с любопытством присматривались. Пунийцы сколотили высокое сооружение, что-то вроде огромной сцены, римляне с интересом ожидали актеров. И актеры прибыли. На сцену вывели всех римских пленных. Их поставили так, чтобы из лагеря все было видно хорошо. После этого «Гасдрубал… стал кривыми железными инструментами у одних вырывать глаза, языки, тянуть жилы и отрезать половые органы, у других подсекал подошвы, отрубал пальцы или сдирал кожу со всего тела и всех еще живых сбрасывал со стены» (Арр. Lib. 118). Ни копье, ни дротик из римского лагеря до помоста не долетали. Что сделалось тогда со зрителями, этого дошедшие до нас источники не сообщают{121}.

Через несколько дней Гулуссе подбросили записку. Она была от Гасдрубала. Он звал нумидийца на свидание. Полибий был большим приятелем с Гулуссой. Он узнал о записке Гасдрубала, как узнавал всегда обо всем на свете. И тут же загорелся страстным желанием увидеть диктатора карфагенян. Видно, он каким-то чудом упросил Гулуссу взять его с собой. Во всяком случае, все дальнейшее он описывает как очевидец. Зрелище ему предстало действительно редкое. Из-за вала показалась торжественная процессия. Впереди шествовал Гасдрубал «в полном вооружении[82], в пурпурном плаще, застегнутом на груди». За ним следовало десять оруженосцев-телохранителей. Он сделал несколько шагов вперед и кивком головы подозвал царя. «Хотя подходить-то следовало ему. Во всяком случае, Гулусса подошел к нему один, в простой одежде по обычаю нумидийцев и… спросил, кого это он так боится, что пришел сюда в полном вооружении. Когда тот ответил, что боится римлян, Гулусса продолжал:

— Оно и видно, иначе бы ты без всякой нужды не дал запереть себя в городе. Но что ты хочешь от меня, в чем твоя просьба?

— Я прошу тебя, — отвечал Гасдрубал, — будь послом к главнокомандующему и от нашего имени обещай выполнить все его требования. Только пощадите наш злосчастный город.

— Ну что за детский лепет, мой милейший! — возразил Гулусса. — Еще в начале войны, когда римляне стояли под Утикой, ваши послы не сумели добиться этого, какими же словами ты хочешь убедить их дать эту милость сейчас, когда ты заперт с моря и суши и, кажется, потерял всякую надежду на спасение?

Гасдрубал возразил, что Гулусса сильно заблуждается, что он возлагает большие надежды на иноземных союзников… что сами карфагеняне не теряют веры в собственные силы, а главное, рассчитывают на богов и на их содействие». И еще раз настойчиво просил сходить к стратегу Публию, как они называли Сципиона.

С тем они и расстались, условившись встретиться через три дня.

Гулусса без всякого энтузиазма отправился к консулу. Тот слушал очень внимательно, пока не дошло до богов. Тогда он рассмеялся и сказал:

— Я так понимаю, ты обдумывал эту просьбу, когда совершал такое ужасное нечестие над нашими пленными, и ты еще надеешься на богов, когда попрал даже человеческие законы?

Однако через некоторое время он смягчился и велел передать Гасдрубалу, что выпустит из города его самого, его семью и еще десять семей по его выбору и позволит взять десять талантов. О том же, чтобы сохранить город, теперь не могло быть и речи. Сципион знал, что его соотечественники считают, что Рим и Карфаген больше не могут вместе существовать под солнцем. Такой ответ и понес Гулусса Гасдрубалу.

Опять они с Полибием вышли из ворот и стали поджидать пунийского главнокомандующего. Тот опять подходил «медленной поступью, в пышной багрянице и в полном вооружении, так что был гораздо торжественнее театральных тиранов. От природы человек плотного сложения, Гасдрубал имел теперь огромный живот; цвет лица его был неестественно красный, так что, судя по виду, он вел жизнь не правителя государства, к тому же удрученного неописуемыми бедами, но откормленного быка, помещенного где-нибудь на рынке… Гасдрубал подошел к царю и, выслушав предложения римского военачальника, несколько раз ударил себя по бедру, потом, призвавши богов и судьбу в свидетели, объявил, что никогда не наступит тот день, когда бы Гасдрубал смотрел на солнечный свет и вместе на пламя, пожирающее родной город, что для благомыслящих родной город в пламени — почетная могила.

Доверяя речам, продолжает Полибий, можно было удивляться мужеству Гасдрубала и его душевной доблести; но при виде поступков нельзя было не поражаться его подлостью и трусостью… когда прочие граждане умирали от голода, он устраивал для себя пиры с дорогостоящими лакомствами и своею тучностью давал чувствовать сильнее общее бедствие». В самом деле, нам описывают Карфаген как сказочно богатый город. В стенах находились огромные склады с продовольствием. Судя по всему, город мог выдержать много месяцев осады. И если он так рано стал испытывать муки голода, то виной тому Гасдрубал, который захватил все продовольствие и распределял только между своими близкими, не обращая внимания на трупы, которые уже валялись на улицах города (Арр. Lib. 118; 120). А так как карфагеняне, мучимые голодом, стали массами перебегать к неприятелю, он установил террор. Чуть не ежедневно кого-то терзали и остатки вывешивали на площади. «Издевательствами над одними, истязаниями и казнями других он держал народ в страхе и этими средствами властвовал над злосчастной родиной, как едва ли позволил бы себе тиран в государстве благоденствующем» (XXXVIII, 1–2).

В пламени

Ибо решила судьба, что падет Илион…

…………………………………..

Пел он о том, как ахейцы разрушили город высокий,

Чрево коня отворивши и выйдя из полой засады;

Как по различным местам высокой рассыпались Трои,

Как Одиссей, словно грозный Арес, к Деифобову дому

Вместе с царем Менелаем, подобным богам, устремился,

Как на ужаснейший бой он решился с врагами…

Гомер. Одиссея. VIII, 511–519

Ранней весной 146 г. римляне двинулись на приступ Карфагена. Сципион, по-видимому, разделил армию на две части — половину отдал Лелию, половину взял сам. Штурм начался со стороны открытого моря, там, где находилась гавань Котон. Первым стену перелез Лелий со своим отрядом. Но, кажется, Сципион попал в город даже раньше. Но не через стену. А благодаря одной безумно смелой операции. Аммиан Марцеллин рассказывает: «Сципион Эмилиан с историком Полибием Аркадцем и тридцатью воинами с помощью подкопа овладел воротами Карфагена… Эмилиан подошел к воротам под прикрытием каменной „черепахи“. Пока враги оттаскивали каменные глыбы от ворот, Эмилиан никем не замеченный и в безопасности проник в покинутый город» (XIV, 2, 14–17)[83].

Их крохотный отряд оказался совершенно один среди вражеского города. Над ними вздымался исполинский кремль. Сципион внимательно смотрел вперед. Вдруг к нему подбежал Полибий. Сразу было видно: его осенила новая гениальная идея. Указывая на неглубокий морской рукав, отделяющий их от кремля, он сказал, что нужно немедленно взять гвозди, гвозди эти вбить в доски, доски побросать в воду и тогда враг не сможет их атаковать. Сципион выносил все предложения Полибия с ангельским терпеньем. Но сейчас — один единственный раз — сорвался. Он не выдержал и воскликнул: «Это смешно!» Впрочем, он тут же взял себя в руки, принял серьезный вид и стал объяснять греку, что нельзя же, завладевши стенами и находясь внутри города, избегать всеми силами сражения с неприятелем (Plut. Reg. et imp. apophegm. Sc. Min. 5).

Внутри Карфаген разделен был на три части: кремль Бирса; площадь, лежавшая между этим холмом и гаванью; и пригород Мегара. Каждая часть была окружена внутренней стеной и каждую надо было брать как отдельную крепость (Polyb. I, 73, 4–5; Арр. Lib. 95){122}. Ночь римляне провели на площади с оружием в руках. Здесь некогда бушевали народные собрания, носилась толпа, держа на копьях головы растерзанных вельмож, здесь распинали неугодных полководцев, и сейчас еще здесь висели остатки казненных, которых Гасдрубал имел обыкновение развешивать в назидание подданным{123} (Diod. XX, 44, 3; Justin. XXII, 7, 8; Liv. XXX, 24, 10). Совсем близко от них был тофет с часовенкой, где рядами лежали урны с обгорелыми детскими костями.

С первыми лучами солнца римляне ринулись к Бирсе. Они оказались в лабиринте узких кривых улочек. Как утесы, высились тесно прижатые друг к другу огромные шестиэтажные небоскребы. Из окон и с крыш на них дождем сыпались камни, копья, дротики. Римляне стали залезать на крыши. Они перебрасывали доски между домами и сражались высоко на этих мостах. Тем временем бой кипел и внизу. То и дело с головокружительной высоты с воплем падали люди. Наконец, вспыхнул пожар. Все кругом превратилось в горящий ад. Улицы звенели от криков, дома с грохотом падали. Шум, грохот, звон, огонь, страшное напряжение и ужасные зрелища делали людей безумными и равнодушными.

«В таких трудах прошло у них шесть дней и шесть ночей, причем отряды постоянно сменялись, чтобы не устать от бессонницы, трудов… и ужасных зрелищ. Один Сципион без сна непрерывно находился там, был повсюду, даже ел мимоходом, между делом, и лишь иногда, устав, и выбрав удобный момент, садился на возвышении, наблюдая происходящее» (Аппиан). Но даже тут, в этом пылающем аду, Полибий не отходил от главнокомандующего ни на шаг, боясь упустить хотя бы одну деталь. Видно, и он забыл про сон и еду.

На седьмой день карфагеняне сложили оружие. Только отряд перебежчиков, которым нечего было ожидать милости от Сципиона, и семья Гасдрубала продолжали сопротивление. В центре города поднималась высокая отвесная скала. На ней была крепость, кремль Карфагена, Бирса. Ее окружала стена с узкими воротами; к ним вела тесная улочка, вившаяся между стенами. А на самой вершине высился исполинский храм Эшмуна с лестницей в 60 ступеней (Арр. Lib. 130; Strab. XVII, 3, 14). Там и заперлись последние защитники Карфагена. Они дали друг другу страшную клятву сгореть, но не сдаваться римлянам. Легионы окружили храм. Вдруг дверь распахнулась, из храма выскочил Гасдрубал, галопом устремился к Сципиону и сел у его ног. Римляне остолбенели.

После явления Гасдрубала перед ними мелькнуло несколько видений. На крыше храма появилась толпа перебежчиков. Они стали умолять Сципиона на несколько минут прекратить бой. Тот решил, что они хотят сообщить ему что-то важное, и дал своим знак остановиться. Но они, подбежав к самому краю крыши, стали поносить Гасдрубала последними словами. Высказав все, они исчезли. И тут же храм вспыхнул: они подожгли его изнутри. И тогда на крыше среди языков пламени поднялось второе видение. Полибий увидал величавую женщину в пышной одежде. Она держала за руки двух мальчиков в коротких туниках, которые испуганно жались к матери. Это была жена Гасдрубала. Прежде всего она обратилась к Публию:

— На тебя, римлянин, не падет божья кара. Ты сражался против враждебной страны.

И она «горячо благодарила главнокомандующего, который сделал все, чтобы спасти жизнь не только ей, но и ее детям». Затем она повернулась к мужу и громко окликнула его по имени. Но он молчал и совсем распластался на земле, не покидая, однако, спасительного положения у ног Сципиона. Она спросила, как решается он с оливковой веткой сидеть у ног римлянина на глазах людей, которым столько раз клялся, что никогда не наступит день, когда глаза его будут глядеть на солнечный свет и пожар Карфагена? И она осыпала его страшными проклятиями и язвительными упреками, называя трусом и предателем. Она призывала на его голову мщение всех богов и демонов Карфагена и заклинала Сципиона воздать ему сторицей. «Произнеся эти оскорбительные слова, она зарезала детей, бросила их в пламя и кинулась туда сама». Здание с грохотом рухнуло, погребая под собой последних защитников. Гасдрубал продолжал сидеть у ног Сципиона (Арр. Lib. 127–131; Polyb. XXXIX, 4).

* * *

Город превратился в море огня. Гигантские уродливые здания, узенькие улочки, сверкающие золотом храмы и огромные медные идолы, в которых столько лет сжигали детей, чтобы отвратить неминуемую гибель от Карфагена, — все это потонуло в пламени. Полибий и Сципион стояли на холме и смотрели на пожар. Полибий был упоен победой. Он обернулся к другу, чтобы поделиться с ним своими чувствами и вдруг увидел, что Сципион плачет. Полибий глазам своим не верил. «Сципион при виде окончательной гибели города заплакал и громко выразил жалость к врагам. Долго стоял он в раздумье о том, что города, народы, целые царства подобно отдельным людям неизбежно испытывают превратности судьбы, что жертвой ее пали Илион, славный некогда город, царства ассирийское, мидийское и еще более могущественное персидское, наконец, так недавно ярко блиставшее македонское царство» (Аппиан). И слезы текли по его лицу. Он произнес строки из Гомера:

Будет некогда день, и погибнет священная Троя.

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Затем, продолжает Полибий, обернувшись ко мне, он сжал мою руку, — таким точно жестом, как двадцать лет назад, когда мальчиком просил его дружбы! — и сказал:

— Полибий, это великий час. Но мне страшно при мысли, что некогда другой кто-нибудь принесет такую же весть о моей родине{124}.

Полибий онемел. Он много раз видел падшие и гибнувшие города. В Элладе привыкли к подобным зрелищам. Иногда победитель глумился над поверженным. Иногда бывал сдержан и достоин. Но, чтобы победитель плакал над горем врагов… И тогда именно он понял, что названый сын его великий человек. «На вершине собственных удач и бедствий врага памятовать о своей доле со всеми ее превратностями и вообще ясно представлять себе непостоянство судьбы — на это способен только человек великий и совершенный, словом, достойный памяти истории» (Polyb. XXXIX, 5; Арр. Lib. 132).

Шестнадцать дней горел Карфаген. На 17-й день Публий Сципион провел плугом по еще тлеющим развалинам и произнес страшное древнее заклятие, обрекающее это место подземным богам и демонам. Никто из людей не должен был здесь селиться.

Сципион свято чтил завет своего отца — нет ничего подлее, чем издеваться над поверженным врагом. Поэтому, как говорит Полибий, он обласкал и постарался утешить пленного Гасдрубала. Впрочем, страдалец мужественно перенес гибель семьи и родины. Он уехал в Италию. Там мирно дожил свой век грозный вождь Карфагена. Также мирно жил в Италии нумидиец Битий, изменивший некогда римлянам, и заложники, которых карфагеняне выдали перед началом войны (Polyb. XXXIX, 4, 11–12; Zon. IX, 30).

* * *

Был уже вечер, когда римляне увидали, что по Тибру медленно движется корабль. Яркое сияние шло от него в лучах заходящего солнца. Присмотревшись, они увидели, что палуба, нос, корма и мачты украшены сверкающим золотом и начищенным до блеска оружием. Они узнали пунийские трофеи и поняли, что Карфаген перестал существовать.

В эту ночь никто не ложился. «Всю ночь провели они вместе, радуясь и обнимаясь, как будто только теперь стали они свободными от страха, только теперь почувствовали, что могут безопасно властвовать над другими, только теперь уверились в твердости своего государства и одержали такую победу, какую раньше никогда не одерживали. Они, конечно, сознавали, что много совершили они блестящих дел, много совершено было и их отцами в войнах против македонян, иберов и недавно еще Антиоха Великого… но они не знали ни одной другой войны столь близкой, у самых своих ворот, и такой страшной… Они напоминали друг другу, что перенесли они от карфагенян в Сицилии, Иберии и самой Италии в течение шестнадцати лет, когда Ганнибал сжег у них четыреста городов, в одних битвах погубил триста тысяч человек и часто подступал к самому Риму… Думая об этом, они так поражены были победой, что не верили в нее, и вновь спрашивали друг друга, действительно ли разрушен Карфаген. Всю ночь они разговаривали о том, как у карфагенян было отнято оружие и как они тотчас же неожиданно сделали другое… У всех на устах были рассказы о высоте стен, величине камней и о том огне, который враги не раз бросали на машины. Словом, они передавали друг другу события этой войны, как будто только что видели их своими глазами, помогая себе жестами. И им казалось, что они видят Сципиона, быстро появляющегося повсюду — на лестницах, у кораблей, у ворот, в битвах. Так провели римляне эту ночь» (Арр. Lib. 134).

Путешествие

Карфаген пал. Но миссия Сципиона на этом не закончилась. Пунийскую территорию решено было превратить в римскую провинцию. И сейчас главнокомандующий ждал римских уполномоченных, чтобы вместе с ними заняться устройством Африки. Дел было по горло, по крайней мере еще на полгода. И тогда у Полибия явилась блестящая идея. Судьба представляла ему великолепный случай. Он мог попутешествовать по Ливии, осмотреть места, о которых так красочно рассказывал Гулусса, а потом выйти в океан и побывать в странах, где еще не ступала нога цивилизованного человека. Он немедленно попросил у Сципиона корабли. Тот, разумеется, согласился. И вот Полибий, словно Колумб, отплыл во главе флотилии открывать новые земли (XXXIV, 15, 7; III, 59, 7).

Плавание было захватывающе интересным. Полибий увидал страны, где ели плоды лотоса, как в краю лотофагов. Он, разумеется, досконально все изучил. «Лотос, — говорит он, — небольшое деревцо, шероховатое и иглистое, с зелеными листьями, похожими на листья терновника, только немного длиннее и шире. Что до плода, то вначале по цвету и величине он похож на созревшие белые ягоды мирта; потом по мере роста приобретает ярко-красный цвет, по величине напоминает круглые оливки с очень маленькой косточкой в середине». Его собирают, вынимают косточки и заготовляют впрок. Вкусом он напоминает фиги и отчасти финики, но более ароматен. Из лотоса еще готовят вино. На вкус оно очень приятно, сладко, но недолговечно. Уже через 10 дней оно портится. И что интереснее всего — его пьют, не разбавляя водой! (XII, 2). Читатель может понять из этих слов, как подробно все исследовал Полибий. Он видел морских губок, которых вешают над больными, чтобы ночью они спали спокойно (XXXIV, 16, 3). Видел океан и был поражен красотой, величиной и вкусом океанских рыб (XXXIV, 8, 6).

Наконец, уже в конце лета или в начале осени он вернулся в Африку. Здесь ждали его страшные новости.

Книга третья

ЭЛЛАДА

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который

Долго скитался…………

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много духом страдал на морях, о спасенье заботясь.

Жизни своей и возврате в отчизну товарищей верных.

Все же при этом не спас он товарищей, как ни старался.

Собственным сами себя святотатством они погубили…

Гомер. Одиссея. I, 1–6

Глава I. БЕДА

Пока Полибий бок о бок со Сципионом сражался в Африке, в Элладе произошли события странные, страшные и непоправимые.

Прошло семнадцать лет с конца Персеевой войны. Нам очень мало известно о том, что делалось все это время в Греции. Текст Полибия почти не дошел. После ухода римлян во многих греческих государствах власть захватили политики из стаи Калликрата: в Этолии — Ликиск, в Эпире — Хароп, в Беотии — Мнасипп и др. Иногда они становились маленькими диктаторами, ненасытными к наживе и крови. Возможно, вначале римляне их поддерживали, боясь новых смут на Балканах. Но постепенно они совершенно разочаровались в своих клевретах. Мы знаем, что Лепид и Эмилий Павел чувствовали к ним глубокое отвращение; вскоре, узнав подробности их правления, от них отвернулись и менее щепетильные сенаторы. Страна успокаивалась, и эти грязные орудия были больше не нужны. В 159–158 гг. все местные «диктаторы» погибают. Хароп, вероятно, умер в изгнании, Ликиска зарезали политические враги, тогда же освободились от своих правителей Беотия и Акарнания. Римляне не сделали ни малейшей попытки вмешаться в эти смуты или посадить новых клевретов на место старых. Поэтому 159/158 г. Полибий считает переломным. «Как будто совершилось очищение Эллады, как скоро злые гении ее покончили с жизнью», — говорит он (XXXII, 4–6). Калликрат не погиб вместе с остальными. Однако мечта его не осуществилась: он так никогда и не стал диктатором союза. Мы имеем тому очень наглядное доказательство. Калликрат отправил в Рим заложниками своих врагов и, конечно, больше всего на свете не хотел возвращения тех, на кого донес. Между тем ахейцы год за годом с примерным упорством отправляли посольства, прося вернуть заложников. Значит, Калликрат не имел власти помешать этим посольствам. Скоро мы увидим рядом с ним политических соперников из других партий.

Мы знаем одно — после «великого очищения Эллады» римляне чтили суверенитет Ахейского союза. Страшные события в Спарте и Мессении, видимо, их многому научили. Они решили по возможности не мешаться во взаимоотношения ахейцев с их подданными, справедливо опасаясь, что от их вмешательства будет только хуже. Поэтому они придумали для Греции новую систему. Теперь, когда греки к ним обращались, они чаще всего поручали суд какому-нибудь третьему государству, тоже греческому. Причем обычно решающим было слово Ахейского союза{125}. «Римляне благоволили к союзу, доверяя ему больше, чем какому-либо иному из эллинских народов» (Polyb, XXXVIII, 7, 8). Многие в сенате несомненно полагали, что новый курс дает плоды — в Элладе на некоторое время водворилась тишина.

И вдруг словно подземный гром потряс Балканы.

* * *

«Суждено было, чтобы гнуснейшее из преступлений — предательство родины и сограждан ради личных выгод, испокон веков знакомое Элладе, послужило для ахейцев началом бедствий» — так начинает свой рассказ Павсаний (VII, 10, 1). По его словам, все началось с маленького, едва приметного эпизода, очередной мелкой свары среди эллинов. Рассказать его стоит, ибо он прекрасно рисует положение дел в тогдашней Элладе. Афиняне напали на город Ороп и разграбили его. Павсаний, всегда готовый встать на защиту своих соотечественников, говорит, что винить афинян нельзя: просто после Персеевой войны они разорились. Мысль довольно странная. Прежде всего афиняне не могли разориться в результате Персеевой войны. Они в ней не участвовали. Наоборот, они очень нажились после нее, потому что выпрашивали у римлян земли и имущество всех провинившихся городов. И потом, даже если бы они обеднели, это еще не резон выходить на большую дорогу и грабить встречных.

Как бы то ни было, ограбленные жители Оропа немедленно понеслись в Рим жаловаться на обиду. Римляне поручили третейский суд гражданам Сикиона. А те присудили афинян заплатить ограбленным 500 талантов. Афиняне всполошились. Сумма была слишком уж капитальная. Они прибегли к экстренным мерам. Именно тогда они и снарядили в Рим трех лучших философов мира. Но когда Карнеад, к восторгу сенаторов, целый день до небес превозносил справедливость, а назавтра опроверг все свои доводы и смешал справедливость с грязью, римляне старого поколения были шокированы. Этим воспользовался Катон. Философов попросили немедля уехать и перенести свои слишком уж ученые проповеди в какое-нибудь другое место.

Впрочем, цели своей философское посольство достигло. Римляне снизили пеню до 100 талантов. На том и порешили, и все довольные разошлись по домам. Но тут оказалось, что афиняне не собираются платить и 100 талантов. Что произошло дальше, не вполне ясно. Единственный наш источник, Павсаний, говорит, что афиняне и жители Оропа пришли к полюбовному соглашению, результат которого был однако несколько неожиданным: в Оропе оказался афинский гарнизон, а в Афинах — заложники из Оропа. Вскоре выяснилось, что граждане Оропа страшно хотят избавиться от этого полюбовного соглашения, что оно для них, как петля на шее. Поскольку римляне передали их дело Сикиону, городу Ахейского союза, они обратились к ахейцам и стали умолять спасти их (150 г.). Но ахейцы были в дружбе с афинянами и не пожелали мешаться в это дело. Тогда доведенные до отчаяния оропцы посулили взятку в 10 талантов тогдашнему стратегу Меналкиду. Меналкид был спартанец: первый и единственный из соотечественников, достигший высших должностей в союзе. Это была весьма скользкая личность; несколько лет назад он даже сидел в тюрьме в Египте за свои темные денежные аферы (Polyb. XXX, 17, 2).

Меналкид нашел довод убедительным и решил помочь. Но он не пользовался особым авторитетом в союзе, ему не удалось подвигнуть ахейцев на войну, и он решил привлечь на свою сторону Калликрата. Меналкид обещал ему половину взятки. Вдвоем они сдвинули ахейцев с места, и те собрались в поход. Но узнав об этом, афиняне «со всей поспешностью явились в Ороп, ограбили все, что осталось от прежнего грабежа, и вывели свой гарнизон. Ахейцы опоздали…» (Paus. VII, 11). Жители Оропа, таким образом, не получили ровно никакой помощи от Меналкида, но стратег, верный договору, потребовал с них деньги{126}. «Но когда взятка оказалась у него, ему жаль стало поделиться с Калликратом». Он тянул, придумывал всевозможные предлоги, а когда, наконец, его фантазия истощилась, прямо объявил, что Калликрату денег не видать.

«Верно сказано, — замечает Павсаний, — что есть огонь жгучей другого огня, волк лютее других волков и коршун быстрее других коршунов, если Меналкид превзошел в предательстве Калликрата, самого подлого из существовавших тогда людей». Калликрат был оскорблен до глубины души, он рвал и метал и хотел стереть Меналкида с лица земли. Он сейчас же обвинил его в измене родине, в том, что он задумал отторгнуть Спарту от союза. Меналкид перепугался не на шутку, но денег не отдал. Вместо того он дал 3 таланта выбранному на следующий, 149 г., стратегом Диэю из Мегалополя (читатель скоро хорошо с ним познакомится). «Побуждаемый этой взяткой, Диэй энергично содействовал спасению Меналкида» (Paus. VII, 12). В результате все ахейские лидеры были на ножах.

Но пока ахейские вожди вцепились во взятку и тянули ее каждый к себе, как стая шакалов, которые с визгом и тявканьем вырывают друг у друга большую кость, на Балканах назрели две новые страшные беды.

И первая зародилась в Македонии. Как помнит читатель, после поражения Персея страна была разделена на четыре независимые республики. Полибий считает, что македонцам жилось много лучше, чем при царях. В каком-то смысле он прав. Но он недооценил одного: национальных чувств народа. Ведь именно македонцы под водительством Александра завоевали мир. Еще так недавно Македония была величайшей страной под солнцем, стремилась вернуть мировое господство, перед ней трепетало все вплоть до отдаленных стран, и вдруг сейчас она превратилась в четыре крохотные лоскутные республики, пусть сытые, пусть процветающие, но ничтожные. Рано или поздно должна была проснуться тоска по былому великолепию. К тому же народ совершенно не привык к демократии и испокон веков слепо повиновался царям. У них начались распри и усобицы (XXXI, 12, 12). Их всегдашний покровитель Эмилий Павел умер. Недавно они звали к себе Публия Сципиона, чтобы он помог им разобраться в их делах и навел порядок.

В 149 г. появился некий авантюрист Андриск, который выдавал себя за Филиппа, сына Персея, законного наследника македонского престола. И македонцы валом повалили под знамена этого «свалившегося с неба Филиппа», как называет его Полибий (XXXVII, 2, 2). Восстание охватило всю страну. Римляне отправили туда войско. Но, как всегда бывало, вначале они терпели поражение за поражением. Это вселило самоуверенность в дерзкого самозванца. В 148 г. в Македонию прибыл с двумя легионами Квинт Метелл, сын того самого Метелла, который некогда разбирал в Темпейской долине тяжбы греков с Филиппом. Был он человек твердый, принципиальный и очень искусный полководец. И все было кончено для Андриска. То была уже Четвертая Македонская война, и Рим решил положить этому конец. Македония потеряла независимость и была превращена в римскую провинцию, управляемую ежегодно сменяемыми магистратами. Однако законы Эмилия Павла и конституции, написанные им для отдельных общин, продолжали действовать. Сохранились и четыре республики и вся система управления. Дань увеличена не была{127}. Метелл долго оставался в стране для устройства тамошних дел.

Вторая беда возникла в самой Греции. На теле Пелопоннеса вырос и созрел огромный фурункул, который грозил заразой и гибелью всему полуострову. Гнойником этим была Спарта. Все эти годы спартанцы втайне ненавидели ахейцев и страстно мечтали о свободе. И вот сейчас, видя свару между лидерами союза, видя разброд и шатание, они решили, что пробил их час. Во главе движения встал наш знакомец Меналкид.

Сначала спартанцы стали просить римлян, чтобы спорные вопросы решали они, а не ахейцы. Но римляне слишком хорошо помнили, как печально кончались все их попытки вмешаться в дела Спарты. Сенат отвечал, что по закону все решает Ахейский союз, он только не имеет права казнить спартанца. Но дело этим не кончилось. Распря быстро разрасталась. И вскоре мы уже видим ахейцев, которые отправились в поход против Спарты. Предводительствовал ими Диэй, так недавно получивший от Меналкида 3 таланта. Силы были слишком неравны. Спартанцев без труда разбили. Казалось, время повернуло вспять и воскресли времена Филопемена. Снова спартанцы униженно умоляли о жизни, и снова от них потребовали казни виновных. Диэй послал им список, включавший имена первых граждан Спарты, хотя это было вопиющее нарушение: еще давно римляне постановили и вот совсем недавно подтвердили, что ахейцы не могут приговаривать к смерти спартанцев (Polyb, XXIII, 4, 7–15; Paus. VII, 12, 4)[84]. Но Диэй стоял на почве закона: он просто подошел с войском к Спарте и просил их самих добровольно обречь на смерть своих граждан. Старейшины уговорили несчастных подчиниться горькой необходимости и пожертвовать собой ради Спарты, тем более, прибавляли они, что римляне, конечно же, спасут их. Они бежали из города, их заочно приговорили к смерти.

После этого ахейцы отправили в Рим посольство, чтобы растолковать римлянам всю правильность и гуманность своего поведения. Послами были Диэй и Калликрат. «Я не знаю, — говорит Павсаний об этом последнем, — приди он в Рим, принес ли бы он пользу ахейцам или был бы для них началом еще больших бед» (Paus. VII, 12). Но этот великий политик не дошел до Рима и умер дорогой. Он так и не дожил до возвращения Полибия и его друзей, на которых донес когда-то (150 г.). Итак, в Рим прибыл один Диэй. Его ввели в сенат, и что же?! Первый, кого он увидел там, был Меналкид! Оба достойных мужа пришли в неистовство и с остервенением накинулись друг на друга. «Они наговорили много непристойного, так что слушать их было совсем нехорошо». Римляне, наконец, заявили, что ровно ничего не понимают, но пришлют уполномоченных разобрать их спор.

Вернувшись домой, Диэй объявил ахейцам, что римляне отдали спартанцев в полную их власть, а Меналкид радостно возвестил спартанцам, что римляне даруют им полную свободу от ахейцев (Paus. VII, 12). Эта ложь принесла скорые плоды. Не прошло и нескольких месяцев, как оба народа опять накинулись друг на друга. Тщетно Метелл, все еще бывший в Македонии, слал им посольство за посольством, призывая ахейцев не терзать Спарту и ждать римских уполномоченных. «Ахейцы остались глухи к их убеждениям». Кончилось тем, что спартанцы были разбиты. Меналкид выпил яд. «Таков был конец Меналкида, который высказал себя самым бесталанным полководцем»{128} (Paus. VII, 13).

А между тем обещанных уполномоченных из Рима все не было. Причина задержки их ясна. Греки выбрали самое неблагоприятное время для своих жалоб. Был конец 148 г., когда консул под Карфагеном терпел поражение за поражением. Все мысли римлян были в Африке, и они никак не могли заставить себя вникнуть в очередную ссору двух крохотных Пелопоннесских государств. Настало лето. И вот когда Полибий и Сципион отплыли в Африку, наконец в Коринф прибыло долгожданное римское посольство во главе с Аврелием Орестом (147 г.). Когда собрались ахейские представители, Аврелий сказал, что римлянам кажется справедливым совсем освободить от власти ахейцев Спарту, кроме того Гераклею у Эты, Аргос, Коринф и Орхомен.

Слова эти как гром среди ясного неба. Что значат эти странные требования? Спарта действительно была как кровоточащая рана союза. Для обеих сторон было бы лучше расстаться. Гераклея уже восстала или готовилась восстать. Но другие города? Они-то из союза выходить не собирались. Но что еще удивительнее. Мы скоро увидим, что римляне как-то сразу забыли свои грозные требования, и в дальнейшем речь шла об одной Спарте. Впоследствии, когда все было уже позади, римские друзья разгадали для Полибия эту загадку. Римляне, оказывается, таким способом вздумали припугнуть ахейцев. Ахейцы вцепились в Спарту, и их совершенно невозможно было оторвать от их жертвы. Сейчас римляне надеялись, что слова их будут как ушат холодной воды, который, наконец, приведет их в чувство (XXXVIII, 7, 6). И города, конечно, были выбраны не случайно. Это те самые города, которые ахейцы добыли благодаря римлянам после войны с Филиппом. Намек был ясен: если ахейцы не прекратят смуту, римляне отнимут то, что когда-то подарили. Но они жестоко ошиблись.

Вдруг на середине речи Аврелия ахейцы вскочили, выбежали вон и понеслись по городу, словно в них бес вселился. Они всюду искали спартанцев, которых почитали виновниками всех зол. В Коринфе оказалось немало спартанцев, заехавших сюда по делам. Их хватали, вязали и с улюлюканьем влекли по улицам. В конце концов, стали хватать каждого длинноволосого мужчину, так как спартанцы носили длинные волосы. Ошеломленные римляне пытались их остановить и «удержать от такого неистового образа действий». Тщетно. Спартанцы прятались за них, и римляне заслоняли их собой. Но под вопли толпы несчастных выволокли из дома римлян и потащили прочь на глазах их защитников. Вот этого уж делать не следовало. Таких вещей римляне не прощали. Они побледнели от гнева и сказали, что ахейцы совершают беззаконие и наносят оскорбление римскому народу. И тут же уехали (Paus. VII, 14).

По сути, произошло непоправимое. Ахейцы умудрились оскорбить римское посольство. А всему миру давно было известно, что стоит волосу упасть с головы римского посла и следует немедленное объявление войны. Так что ждать надо было самого худшего. Несколько поостыв и опомнившись, решили немедля отправить в Рим посольство с оправданиями.

«И вот каким образом исполнился гибельный конец эллинов» (Полибий). Только что ахейские послы покинули Пелопоннес, как увидали, что навстречу им по дороге едет римское посольство. Поравнявшись, они обменялись приветствиями. Узнав, зачем едут ахейцы, римляне посоветовали им вернуться. Они как раз специально посланы сенатом, чтобы все разобрать и обсудить. Итак, все вместе прибыли они в Эгий, прелестный городок на берегу Коринфского залива недалеко от Патр. Принял их Критолай, только что избранный стратегом. Во главе римского посольства стоял Секст Юлий Цезарь.

Римляне против ожидания не казались разгневанными, наоборот, они были очень вежливы, любезны, но чрезвычайно серьезны. Они «обошли молчанием насилие над послами, как будто римляне придавали этому меньше значения, чем сами ахейцы». Самое важное, говорили они, вести себя впредь разумно, и все будет позабыто и улажено. И, главное, не навлечь на себя войны с Римом. Потому что угроза сейчас очень реальна.

— Еще есть время, — серьезно и выразительно повторяли послы (XXXVIII, 78; Paus. VII, 14).

Они тут же предложили следующий план. Пусть соберутся ахейские власти и спартанские представители. Вместе они решат, что делать и как уладить конфликт со Спартой. О требованиях Ореста римляне, разумеется, забыли. С лакедемонянами же все осложнилось до предела, ибо они объявили, что совсем выходят из союза, и дрожали от ненависти при одном имени ахейцев.

Критолай был сама приветливость, само радушие. Он слушал послов с любезной улыбкой и поддакивал. Договорились, что римляне отправятся сейчас в Тегею. Туда же приедут спартанцы и ахейские уполномоченные. И там все полюбовно решат.

Итак, римляне поехали в Тегею. К ним сейчас же примчались спартанцы. Насмерть испуганные угрозой предстоящей войны, они видели только в римлянах своих защитников. Вместе они стали ждать ахейцев. Но проходили дни, недели, месяцы, а об ахейцах не было ни слуху ни духу. Послы были поражены и ничего не понимали. И тут наконец явился Критолай. Но один. К удивлению римлян, никого из ахейских представителей с ним не было. Потом выяснилось, что удивляться было решительно нечему. На глазах римлян стратег отправлял гонцов, созывая ахейцев на собрание. Но они не знали, что он тайно приказывал всем оставаться дома. Все-таки римляне предложили приступить, наконец, к обсуждению. Критолай радостно согласился. Но на все предложения и вопросы он с ясной улыбкой отвечал, что ничего не может сделать без представителей. Римляне спросили, сколько же им еще ждать этих представителей? Стратег отвечал, что полгода. Тогда римляне поняли, что Критолай нагло над ними издевается. И они отпустили спартанцев домой, а сами немедленно уехали в Италию, «унося с собой презрение к Критолаю как к разъяренному безумцу» (Polyb. XXXVIII, 8–9; Paus. VII, 14).

Но Критолай не был безумцем. Он, Диэй, Дамокрит, Алкамен и еще некоторые лидеры возглавляли самое радикальное крыло ахейских демократов, «а это был замечательный набор первых мерзавцев из каждого города, ненавистные богам и пагуба для людей», — с возмущением говорит Полибий (XXXVIII, 8, 8). Мы очень мало о них знаем. Полибий подробно рассказал их историю и нарисовал портреты во весь рост. К несчастью, это место до нас не дошло. Известно одно. Вожди народа страшно напоминали ему одно лицо, именно его старого знакомого, карфагенянина Гасдрубала. «Трудно было бы найти людей более похожих друг на друга» (XXXVIII, 2, 14). Они давно задумали войну с Римом (Paus. VII, 14, 4). Странная уступчивость и миролюбие римлян вселяли в них самоуверенность. Они «вообразили себе, что римляне… боятся войны с ахейцами… Сейчас они считали себя хозяевами положения». В этом месте рассказа Полибий схватился за голову. «Они совсем обезумели», — говорил он (XXXVIII, 8, 9–10).

И вот, прогнав римлян, Диэй и Критолай «повлекли несчастный народ к исполнению давно задуманного безумного замысла» (XXXVIII, 8). Стратег развил бурную деятельность. Всю зиму он объезжал города союза и произносил на площадях пламенные речи о свободе и не менее пламенно поносил римлян. Это была, по словам Полибия, какая-то непрекращающаяся истерика, которая заражала окружающих, как чума. К тому же он провел ряд популистских законов. Временно приостановил уплату долгов и освободил арестованных неоплатных должников. Чернь носила его на руках (XXXVIII, 9–10).

А между тем люди здравомыслящие трепетали. Было ясно, что надвигается страшная беда. Это уже второе римское посольство, которое было грубо оскорблено и ушло в великом гневе. Такие вещи еще никому не сходили с рук. С минуты на минуту надо было ждать римской армии. Но прошла осень, прошла зима, а о римлянах не было никаких вестей. Настала весна. В Коринфе созвано было очередное собрание. И тут-то наконец ахейцы увидели римлян… Только то были не грозные легионы. В собрание скромно вошли четверо молодых офицеров. Они сказали, что их послал Метелл, чтобы помириться. Только пусть ахейцы не начинают войну со Спартой — это равносильно войне с Римом. «Уполномоченные говорили… дружелюбно, приблизительно то же, что говорил раньше Секст, прилагая все старания к тому, чтобы ахейцы не доходили до открытой войны с римлянами».

Это было то самое собрание, которое полгода назад Критолай насмешливо предлагал дожидаться Сексту. Сегодня на нем сошлось огромное количество простых людей — мастеровых и торговцев. Все были взвинчены до предела. Критолай, говорит Полибий, словно искусный актер на подмостках, кричал, декламировал, неистовствовал и ловко дирижировал народным настроением. Толпа заразилась его возбуждением и бесновалась вместе с ним. Страсти кипели. В эту-то злую минуту и явились послы со своими мирными предложениями.

На них обрушилась буря ярости. Поднялся рев и свист, посыпался град насмешек, в заключение их, не дослушав, вытолкали вон (XXXVIII, 10)[85]. Интересно, что отвага ахейцев росла не по дням, а по часам. Первое посольство было оскорблено, но оскорблено случайно. Однако ахейцы тут же помчались в Рим извиняться. Второе посольство оскорблено было намеренно. Но в оправдание можно было сослаться на законы. Третье посольство было грубо прогнано. Но никто уж и не думал извиняться.

Сейчас Критолай был на коне. Он торжествовал. Теперь-то уж никто не мог сомневаться, что римляне струсили. Совершенно очевидно, что они смиренно ждали назначенных им ахейцами 6 месяцев, чтобы опять просить мира. Столько времени ахейцы оскорбляли их безнаказанно и все еще не могли вывести из терпения. И Критолай продолжал свое пламенное выступление. Он говорил, что у ахейцев будут союзники, если только они выкажут себя настоящими мужчинами, если же трусами — они найдут только господ. Потом он неясно намекнул, что в тайном союзе с ним находятся некоторые цари и народы. Когда же кое- кто из ахейцев попробовал ему возражать, Критолай «отдал грозный приказ воинам выстроиться вокруг него». И противники примолкли. Затем Критолай стал кричать, что опасны не спартанцы и даже не римляне. Но кругом кишат враги народа, которые предают Элладу римлянам. И тут он указал… на Стратия. Некогда то был один из самых уважаемых людей из партии Ликорты, непримиримый борец против Рима; вместе с Полибием он 17 лет прожил в римском плену. Сейчас он был уже старик. И вот к нему-то и обратил свое оскорбительное обвинение Критолай.

Оказывается, наш историк был не одинок. Его товарищи по несчастью тоже вернулись друзьями римлян{129}. И как некогда несчастный Деметрий, завидев римлян, они бросались к ним с распростертыми объятиями. Критолай кричал, что Стратий по-приятельски беседует с римлянами и выдает им тайны союза. Стратий с достоинством отвечал, что он не предатель, он говорит с римлянами, так как считает их друзьями ахейцев. Но никто не хотел его слушать. Совершенно взбаламученный народ облек Критолая диктаторскими полномочиями, так что он «приобрел чуть ли не власть самодержца». Наконец он добился своей цели. Ахейцы объявили войну «на словах лакедемонянам, на деле — римлянам». Так кончилось это роковое собрание (XXXVIII, 11) (ранняя весна).

Хотя война официально велась против Спарты, Критолай двинулся не на юг, в Лаконию, а на север, где находились сейчас римляне. Он был уже в Центральной Греции. Тут он остановился и осадил мятежную Гераклею. И тогда Метелл с двумя легионами перешел границу Македонии и вторгся в Северную Грецию. Это странно, этому едва веришь, но это так. На Критолая напал панический ужас, и он сломя голову побежал от Гераклеи, назад, назад, в родной Пелопоннес. Оказывается, никакого плана у вожаков восстания не было. Римляне настигли его в Локриде возле Скарфеи. Произошел бой. Ахейцы были разбиты наголову. Критолай пропал без вести. Его не нашли ни среди живых, ни среди мертвых (Paus. VII, 15; Zon. IX, 31; Flor. I, 32, 3; Oros. V, 3, 34; Vir. illustr. 60, 2){130}.

После исчезновения Критолая обязанности стратега вплоть до ближайших выборов должен был исполнять его единомышленник Диэй. Он немедля начал лихорадочно готовиться к войне. Он приказал отпустить 12 тысяч рабов, а всем жителям сдавать деньги в казну. В городах создавались клубы патриотов. В Мегару послано было войско, чтобы остановить Метелла на подступах к Пелопоннесу. Элейцы и мессенцы должны были оставаться на месте, чтобы отразить нападение римского флота. Увы! Это было нечто вроде игрушечного ограждения на случай смерча. «Едва ли помогли бы им какие бы то ни было предосторожности, если бы эта туча появилась», — замечает Полибий. Вообще, по его мнению, делалось все бестолково и сумбурно. «Самый набор он распределял между городами как попало и неравномерно: так, впрочем, он действовал во всем».

Царили какие-то странные настроения. Все шли за Диэем, в то же время новобранцев оплакивали, как мертвых. «Все эти бедствия обрушились в одно время, и ужас, с каким принимались получаемые непрестанно известия, делали людей неспособными понимать… положение дел, которое, как они неизбежно должны были видеть, вело к гибели всех их… Поэтому как бы толкаемые и насильственно уносимые горным потоком, народы слепо и безрассудно следовали за вождем». А в северных областях Эллады вообще делалось нечто ужасное. «Одни в отчаянии налагали на себя руки, другие бежали из городов, куда попало, без всякой цели впереди… третьи шли выдавать друг друга римлянам, как врагов… Когда этот невиданный дурман овладел людьми, было множество народу, которые кидались в колодцы или с высоты стремнин, так что враг… и тот был бы тронут при виде тогдашних несчастий Эллады» (XXXIX, 8–9).

В этот страшный час ахейцы остались совершенно одни. Почти никто из эллинов не поддержал их{131}. Фокейцы, связанные с ними узами дружбы, хотели было помочь им, но когда узнали, что речь идет о войне с римлянами, немедленно выгнали их со своей территории (Paus. VII, 15, 4). У ахейцев были только два союзника — Халкида и Фивы. Мы не знаем, что толкнуло халкидян на войну — вражда к Риму или дружба с ахейцами. Про фиванцев же Павсаний сообщает, что примкнули они к ахейцам с досады. При этом злы они были не на Рим, а на Метелла. Недавно произошло у них три столкновения: с фокейцами, евбейцами и Амфиссой. Стороны обратились к Метеллу как к третейскому судье. Но все три процесса фиванцы проиграли, и Метелл обязал их заплатить пеню. Фокейцам — за то, что они вторглись с войском на их территорию; евбейцам — за то, что их ограбили; Амфиссе — за то, что разорили ее поля во время созревания хлебов (Paus. VII, 14).

Поэтому Метелл двинулся прямо на Фивы. Но стоило ему приблизиться, все жители бросили город и в панике бежали в горы. Метелл запретил воинам причинять какой-нибудь вред городу, грабить и разрушать дома; не позволил и преследовать бегущих. Он объявил, что вина лежит только на одном человеке — беотархе Пифее. Это он убедил фиванцев поднять оружие против римлян. Пифей бежал вместе с остальными, но был схвачен и казнен (Polyb. XXXIX, 7, 1–2; 9, 9–10; Paus. VII, 15, 10).

Оттуда Метелл пошел к Мегаре, где засел ахейский отряд под предводительством Алкамена, демократа, друга и соратника Диэя. Но только на горизонте показались римляне, как Алкамен «не выдержал и тотчас же бросился в бегство в Коринф». Жители Мегары немедленно открыли ворота и сдали город без боя римлянам. Метелл со страшной быстротой двигался прямо на ахейцев. Он был уже у Истма. Здесь на пороге Пелопоннеса он остановился. «Даже в тот момент он послал глашатаев к ахейцам, предлагая заключить договор и мир» (Paus. VII, 15) (май).

Многие ахейские политики были в ужасе, видя союз на краю бездны, куда завлек его Диэй. Во главе них был помощник стратега Сосикрат. Сейчас они с восторгом ухватились за руку, которую так неожиданно и великодушно протянул им победоносный враг. И в свою очередь отправили послов договориться об условиях мира. Но тут на них, как буря, налетел Диэй. Он только что официально избран был стратегом и прибыл в Коринф. Его удивило посольство римлян. «Странным показалось Диэю предложение неприятеля», — говорит Полибий. И прибавляет, что недаром существует поговорка: «У дурака и мысли дурацкие. Такого рода люди находят странными простейшие вещи» (XXXIX, 9, 11){132}. Стратег поспешил сорвать переговоры. Он прибег к своему коронному приему. Всех своих политических противников он называл врагами народа, шпионами Рима или Спарты. Сейчас он метал громы и молнии на головы предателей-послов и совсем взбаламутил народ. И когда ахейцы, ведшие переговоры, вернулись от римлян, он отдал их в жертву толпе. На них набросились, после всевозможных издевательств скрутили им руки и бросили в тюрьму. Тогда говорить попытался посол римлян фессалиец Филон. Метелл, по-видимому, рассудил, что раз ахейцы так раздражены на римлян, что не могут даже выслушать их, то будет лучше снарядить новое посольство из греков. Филон сказал, что римляне предлагают самые мягкие и самые выгодные условия. Однако Диэй и слышать не хотел о мире. Тут встал бывший заложник, старик Стратий. Он заклинал Диэя не губить ахейский народ, выслушать послов и согласиться на условия Квинта Метелла. Но Диэй был неумолим.

Немудрено, горько замечает Полибий. Было ясно как день, что его ждет. Он будет для римлян козлом отпущения. Они всех простят, а на него взвалят всю вину народа, как на Пифея. А пожертвовать собой ради родины ему и в голову не приходило (XXXIX, 10). Кажется, эта мысль воодушевляла и сподвижников Диэя. Среди них был и Алкамен. Он только что едва ноги унес из Мегары и примчался в Коринф. А теперь был одним из первых в совете и кричал, что мир ни в коем случае нельзя заключать.

Но дело этим не кончилось. Диэй закричал, что изменники не только послы. Заместитель стратега Сосикрат — римский агент. Схватили и Сосикрата. Наутро всех их приговорили к смерти.

У греков в то время появилось ужасное обыкновение: не просто убивать, но мучить и пытать осужденных. Некогда свободного эллина нельзя было подвергнуть пытке. Те времена были давно забыты. Из-за бесконечных войн человеческая жизнь вконец обесценилась. Умереть легкой смертью считалось почти и не наказанием, а даже счастьем. Эллин, попавший в плен к македонцам, ждал для себя «жестоких истязаний» (например, XX, 11, 5). Македонский и эллинистические восточные дворы научили греков самым изощренным пыткам. Полибий повествует о них уже равнодушно, как о явлении каждодневном. Мы помним, как мессенцы требовали мук для Филопемена и как потом их самих за это истязали. Пытка, кроме того, считалась естественным способом узнать истину (например, XXX, 28, 9). Ливий, воспитанный в несколько иных правовых нормах, описывая одно греческое политическое убийство, с явным неодобрением замечает: «Невиновные свидетели были подвергнуты пытке». И дает понять, что ничего судьи в результате не узнали, ибо пытаемые просто повторили то, что им внушили (XXXIII, 28, 9).

Но на сей раз демократы внесли в эту процедуру что-то новое. Они хотели устроить примерную казнь, чтобы поднять дух эллинов. Совсем недавно схватили какого-то Филина, обвинив его в симпатиях к римлянам и сношениях со Спартой. Его привели вместе с юными сыновьями. Диэй «приказал бить кнутом и пытать Филина и сыновей его, одних на глазах других, и кончил истязания лишь тогда, когда Филин и мальчики не дышали более».

Сейчас на площадь вывели новую партию врагов народа. Сначала появился Сосикрат. «Его связали и не переставали мучить пытками до тех пор, пока он не испустил дух, но все-таки не дал ни одного из показаний, которых у него домогались». Потом очередь дошла до злополучных послов. И вдруг их помиловали, хотя доподлинно было известно, что уж они-то точно принадлежат к римской партии. Произошло это, говорит Полибий, отчасти потому, что последние истязания вызвали жалость народа; отчасти же потому, что Диэй получил от одного обвиняемого талант, а от другого — 40 мин. «Даже теперь, когда он стоял, как говорится, на ринге, Диэй был не в силах удержаться от преступного торга»[86].

Нарисовав эту сцену, Полибий с болью восклицает: «Тупость и бессмыслие овладели эллинами до такой степени, в какой трудно встретить это состояние даже у варваров» (XXXIX, 10–11).

Итак, последние мирные предложения были отвергнуты.

Между тем в Грецию приехал новый консул, Люций Муммий, с четырьмя легионами и принял командование от Метелла. Решительная битва произошла на Коринфском перешейке. Результат ее был самый плачевный. Едва завидев римлян, ахейская конница бежала, даже не дождавшись первого удара неприятеля. Пехота оказалась более стойкой. Но вскоре и она обратилась в беспорядочное бегство. Диэй, говорит Полибий, подобен был человеку, который, не умея плавать, бросился бы в открытое море: он захлебывается и с ужасом думает только о том, чтобы добраться до берега (XXXIX, 15, 12){133}. Ровно ничего не предпринявши, не думая о людях, которых втянул в свое сумасшедшее предприятие, он сломя голову бежал в Мегалополь, объявил, что все погибло, и покончил с собой.

«Терпение римлян лопнуло» (Скаллард){134}. Ахейский союз был распущен. Следуя примеру Александра, который стер с лица земли мятежные Фивы, Муммий разрушил центр восстания — Коринф, запятнавший себя кощунством по отношению к послам. Все было кончено.

«Словно из больного и почти засохшего дерева поднялся из Эллады, как молодой побег, Ахейский союз, но подлость и неспособность его военачальников погубили этот росток» (Paus. VII, 7, 1; 14–16).

Глава II. НЕВИДАННЫЙ ДУРМАН

Что же произошло в Элладе? В чем причина этого загадочного взрыва, который потряс Пелопоннес? По общему признанию ученых, это одно из самых таинственных событий античной истории.

Одна из самых распространенных гипотез — идея римского империализма. Рим давно задумал поработить Грецию, сломать и уничтожить Ахейский союз, единственное сильное эллинское государство. Он воспользовался удобным случаем — очередным конфликтом между Спартой и ахейцами. Ахейская война таким образом — это неравная борьба эллинов за свою национальную независимость. Борьба эта была героической, Диэй и Критолай — национальные герои, оклеветанные врагами{135}.

Однако парадоксальным образом никто из греческих писателей не воспринимал эту войну как борьбу за национальную независимость и героическую страницу своей истории. Напротив, воспоминания об этих событиях вызывают у греков чувство жгучего стыда. Павсаний самый пылкий патриот Эллады. Все греческое для него священно, все эллины былых времен великие, ни с кем не сравнимые герои. Римлян он откровенно не любит, рисует как захватчиков и готов винить их во всех бедах родины, часто безжалостно искажая факты. Филопемена, боровшегося с ними за свободу Эллады, он превозносит до небес. Так рисует он всю историю своей страны. За одним-единственным исключением. Ахейская война вызывает у него мучительный стыд.

Другой эллинский патриот, Плутарх, вообще обходит молчанием эти события, видимо, не желая бросать тень на великое прошлое Греции.

Полибий с большим уважением говорит о непримиримых борцах с Римом времен Персеевой войны. Они заблуждались, но вели себя как герои. «Хвала этим людям за то, что они не изменили себе и не унизились до положения, недостойного их предшествующей жизни» (XXX, 6–9). Ахейская же война кажется ему несмываемым позором. Поразительно, что ни у кого из греков не осталось светлых воспоминаний о тех событиях!

С другой стороны, поведение римлян тоже как-то очень мало соответствует этой теории. Мы видели, как они шлют посольство за посольством, чтобы удержать ахейцев от гибельного шага. Так захватчики себя не ведут, и сами римляне вели себя совсем иначе, когда действительно собирались начать завоевания. Их странная робость и деликатность с этим слабым маленьким народом бросается в глаза. (Она-то и ввела в заблуждение ахейских вождей.) Ясно, что война не готовилась римлянами, а свалилась на них как снег на голову.

Видимо, нам надо поискать иное объяснение, более согласующееся с источниками.

Павсаний всю вину возлагает на недостойных вождей, которые захватили власть в союзе и ради личной выгоды погубили родину. Но у Полибия иная, гораздо более интересная концепция. Вождей-то он вовсе не оправдывает. Для него они жалкие мошенники. Однако причины все-таки не в этих мелких демагогах. Они много глубже. Очень интересны термины, которыми он хочет описать состояние Эллады. «Все были опоены невиданным дурманом (или околдованы)» (XXXVIII, 10, 9). Далее он говорит о пандемии и сравнивает тогдашнее состояние Эллады с мощной заразной болезнью (XXXVIII, 10, 5). Описывая безумные кривляния Критолая перед толпой, он говорит, что и толпа обезумела вместе с ним (XXXVIII, 12, 7){136}. Таким образом, настойчиво повторяется мысль о чарах, болезни, безумии, волна которого прокатилась по Элладе. Еще интереснее другое.

Он говорит, что история его заканчивается описанием страшных волнений, потрясших Балканы и Карфаген (III, 4, 12). Вольбэнк отмечает, что примененные им термины ταραχη και κινησις означают господство неожиданных и иррациональных сил{137}. И действительно, приступая к описанию смут на Балканах, Полибий говорит, что историк должен стремиться понять все события, даже те, которые на первый взгляд кажутся необъяснимыми. Только необузданные и разрушительные силы природы — бури, засухи, наводнения — мы в праве приписать богам. И вот именно таковы были катаклизмы, которые потрясли Балканы. «Кто не станет в тупик перед подобными явлениями… Вот почему можно не без основания усматривать в подобном расположении… гнев божий, посетивший всех их» (XXXVII, 9).

Иными словами, перед нами описания стихийных сил революции. Мы видели, что за последнее столетие в разных районах Греции вспыхивали революционные потрясения. При Клеомене они охватили Спарту. Потом, словно пламя по сухой траве, революция понеслась по Пелопоннесу и погубила дело Арата. Не так давно она овладела Этолией и Фессалией. Нет ничего удивительного, что сейчас она докатилась до Ахайи. Этими революционными силами воспользовались беззастенчивые политики, вроде Диэя и Критолая. Недаром они проводили популярные законы о долгах.

Эта страшная буря застигла римлян врасплох. Они не только не собирались покорять Грецию, но предпринимали отчаянные усилия, чтобы спасти безумцев и не дать бабочке полететь в огонь. Увы! События вышли из-под их контроля. А оставлять такой пылающий костер рядом с провинцией они не могли. И Метелл, который меньше всего хотел порабощения Эллады, вынужден был сделать это собственными руками.

Глава III. УТЕШЕНИЕ

………………………………….в дом свой

Поздно в чужом корабле вернешься и встретишь там горе.

Гомер. Одиссея. XI, 114–115

…не средь волн разъяренного моря

Тихо смерть на тебя низойдет. И, настигнутый ею,

В старости светлой спокойно умрешь, окруженный всеобщим

Счастьем народов твоих…

Гомер. Одиссея. XI, 134–137

Был конец лета, когда Полибий, оживленный, переполненный впечатлениями, которыми он жаждал поделиться со Сципионом, сошел с корабля на берег Африки. И на него разом обрушился весь этот ужас. Он был раздавлен услышанным{138}.

Эллады не существовало более. Ахейский союз, его родина, его любовь, его гордость, мертв. Все, что он любил, погибло. Погибло так нежданно, так бессмысленно. Это не укладывалось в голове. Это похоже было на дурной сон.

Но была и другая мука.

Всегда всю жизнь Полибий безмерно гордился Элладой. В одном месте он обсуждает книгу своего предшественника, знаменитого Феопомпа. Сначала историк, по его собственным словам, хотел писать историю Греции, но, дойдя до Филиппа, отца Александра, настолько увлекся им, что решил написать историю этого царя, а рассказ об Элладе включить как часть в эту историю. Полибий слов не находит от возмущения. «Было бы гораздо пристойнее и правильнее включить деяния Филиппа в повествование об Элладе, а не наоборот», — с гневом говорит он. И как мог Феопомп оставить Элладу, Элладу (!) ради какого-то там царя?! «Если бы кто даже заранее взялся бы описать историю царского владычества, то и тогда он не пропустил бы случая… перейти к славному имени и образу Эллады. Но начавши с Эллады и уже кое-что рассказавши о ней, ни один здравомыслящий человек не стал бы менять свой рассказ на хвалебные описания самодержца». Он отказывается даже верить в искренность Феопомпа. «Что же, наконец, вынудило Феопомпа закрыть глаза на такую явную несообразность? Наверное то, что составление истории Эллады было только прекрасным делом, а восхваление Филиппа сулило выгоду» (VIII, 10, 3–7).

Эллада казалась Полибию средоточием всего самого прекрасного, солнцем, которое озаряет все человечество. Он гордился он тем, что он эллин и никогда не забывал, «насколько эллины превосходят все прочие народы» (V, 90, 8). И вдруг эта Эллада, этот венец творения, это совершенство, упала с того пьедестала, на который возвел он ее в сердце своем.

Если бы сейчас все эллины погибли, борясь за свободу, это было бы великое горе. Но они погибли бы как герои. И, конечно, Полибий, не задумываясь, разделил бы их участь.

Увы! Ничего этого не было. Вожди оказались малодушны и себялюбивы. «Им даже в голову не приходило мужественно пожертвовать собой ради государства и ради общего спасения. А в этом и состоит долг людей честолюбивых, утверждающих, что они первые люди Эллады»[87]. Впрочем, что было и взять с них? «Каким образом и откуда могли явиться подобные настроения у названных нами людей?» (XXXVIII, 10, 9). Но остальные?.. Они вели себя нагло и глупо. А когда, наконец, пришла та туча, которую они же сами хвастливо и назойливо призывали, тогда — о Боже! — как поступили они тогда! Они и не подумали великодушно и мужественно принять бой за родину и до последней капли крови защищать ее свободу. Нет. Они малодушно бежали и, «утратив всякое достоинство… без сопротивления принимали в свои города пучки прутьев и секиры»[88]. Они выходили к римлянам и тут же начинали выдавать своих близких, хотя никто и не просил у них подобной подлости. Они показали себя «вероломными и трусами» (XXXVIII, 5, 9–11). Теперь они рабы. Они опозорены навек, на них клеймо бесчестья, которое будет переходить из рода в род! — в тоске повторял он.

С мучительной болью переживал он каждый эпизод злосчастной войны.

Он начинает рассказ о гибели Эллады, но он не может уже говорить как спокойный трезвый наблюдатель. Перед нами уже не взвешенное разумное повествование ученого, а взволнованная речь убитого горем человека. Это настоящий реквием, плач по Элладе. Он вспоминает все беды своей многострадальной родины. Как напали на нее персы, огнем и мечом прошли по стране и сожгли великие Афины. Как потом эллины истребляли друг друга в кровавых усобицах. Как Александр стер с лица земли древние Фивы. Но все это даже сравнить нельзя с теперешней бедой. Если вдуматься, все это были даже и не несчастья. И тут Полибий высказывает удивительную мысль. Истинное несчастье — это только позор и грех. «Несчастны те только, кто собственным безрассудством делает себя предметом позора» (XXXVIII, 5, 7). А в те дни, в дни великих испытаний, эллины выказали себя истинными героями. Персы сожгли Афины. Но это потому, что афиняне великодушно пожертвовали собой, приняли на себя удар, чтобы спасти Элладу. И удостоились бессмертной славы. Во взаимных распрях эллины вели себя часто жестоко, но сражались за славу и первенство. И люди жалели побежденных. Когда же Александр обрушился на Фивы, его осуждали все, и все полны были сочувствия к несчастным. В этом не было бесчестия. Слава Эллады по-прежнему сияла. А сейчас? Сейчас эллины опозорены. И в их «защиту нельзя привести ни одного довода, как бы кто ни старался оправдать их ошибки» (XXXVIII, 3, 5).

«Не надо удивляться, что я отступил здесь от обычного стиля исторического повествования и говорю как оратор и с большим чувством. Кто-нибудь может упрекнуть меня за то, что я пишу так резко, между тем моя главная обязанность прикрыть грехи эллинов». Но никто не назовет истинным другом того, кто лжет и льстит. Есть минуты, когда другу нужна правда, как она ни горька. А главное, он пишет историю. Историк же никогда не может отступить от истины. «В дни опасности эллин должен помогать эллинам всеми возможными способами, защищать их, прикрывать их промахи и смягчать гнев победителя». И все это я делал, продолжает Полибий. Но лгать в угоду им в истории, написанной для потомства, я не могу (XXXVIII, 6).

Такого взрыва отчаяния Полибий не испытывал ни разу. Даже когда его везли в Рим, и он был уверен, что жизнь его разбита. Он всегда считал, что мораль для отдельных людей и народов и государств одинакова. Как и отдельные люди, государства и народы должны держаться достойно, мужественно, быть верны и жертвовать собой ради друзей. Он в свое время с укоризной говорил о родосцах, которые приняли подарки от царя Евмена. Частный человек постыдился бы принять подобный подарок. «Если государство должно держать себя с большей гордостью, чем отдельный гражданин, в такой же мере обязательнее соблюдать достоинство в делах государственных, чем в частных» (XXXI, 25). А значит, у такого опозоренного, обесчещенного народа один выход. Тот, что предлагал он Полиарату и Дейнону. Смерть. Он с завистью говорит об участи карфагенян. Карфаген хоть сгинул совсем и не чувствует ни своего позора, ни несчастья. А эллины видят свой позор ежедневно, память о нем они передадут детям и внукам, она будет жить вечно. «Насколько более достойным жалости считаем мы того, кто влачит жизнь после наказания, чем того, кто ушел из жизни среди опасностей, настолько беды эллинов заслуживают большей жалости, чем судьба карфагенян… если только не оставлять без внимания требования долга и чести и в своих суждениях не сообразоваться единственно с выгодой» (XXXVIII, 3).

Мне кажется, что любой человек на месте нашего историка просто сошел бы с ума от таких мук. Но Полибия спасла его деятельная натура. Не в его характере было сидеть сложа руки, предаваясь сетованиям и слезным жалобам. Немедля ни минуты, он помчался спасать свою несчастную родину.

Он застал следующее положение. Судьбы Эллады вершили, как это принято было в Риме, 10 уполномоченных во главе с консулом Люцием Муммием. Заседали они при закрытых дверях. Но Полибий, разумеется, прорвался на их заседание. Он завоевал их доверие, он вмешивался во все, он просил, он доказывал, он разъяснял и вскоре стал как бы одиннадцатым уполномоченным. В перерыве между заседаниями он успел слетать в Рим и поставил на ноги всех тамошних друзей (XXXIX, 19). Приехал он из Африки в черном горе. Но как ни странно, в Элладе оно смягчилось. С радостным удивлением он обнаружил, что сам Муммий, хоть и недалекий человек, но добродушен, незлобив и совершенно равнодушен к золоту. «Уважение государств и отдельных граждан он заслужил вполне, ибо показал себя человеком воздержанным и бескорыстным; управление его отличалось мягкостью, хотя среди эллинов он имел огромную власть, и случаи соблазна представлялись ему часто» (XXXIX, 17, 2). Уполномоченные также не казались разгневанными и жаждущими мести. Как всегда, римляне выбрали козла отпущения, чтобы его наказанием дать пример суровости. Таким городом стал Коринф. Ко всем остальным была проявлена милость. Не было ни повальных казней, ни поборов, ни конфискаций. Говорили даже, что единственный казненный человек, это Пифей Беотийский{139}. Имущество врагов Рима, погибших на войне, не было конфисковано, а передавалось их семьям (XXXIX, 15). Некоторые государства обязаны были заплатить контрибуцию. Но не в пользу римлян, а пострадавшим по их вине греческим городам. Ахейцы должны были уплатить 200 талантов спартанцам, а фиванцы — сотню талантов жителям Гераклеи. Впрочем, и эта контрибуция была вскоре отменена, потому что «римляне почувствовали жалость к Элладе» (Paus. VII, 16, 10).

И это было его первым утешением.

Вторым утешением стало то, что слышал и видел он у самих эллинов. Они словно пробуждались от тяжелого сна. Они напоминали человека, страдавшего долгим мучительным недугом, который перенес короткую болезненную операцию, вернувшую ему здоровье. На вопросы и сетования Полибия, все говорили ему: «Мы не были бы спасены, если бы не были быстро сокрушены» (XXXIX, 11, 12). Теперь все происшедшее не казалось больше Полибию ужасным недоразумением, страшным сном. Напротив, можно было подумать, что сами боги хранили Элладу и очередной раз спасли ее против ее воли. «Когда тупость и бессмыслие овладели всеми эллинами до такой степени… напрашивается сам собой вопрос: как не погибли все эллины до единого? На мой взгляд, события имели такой вид, как будто изворотливая и ловкая судьба боролась против тупости и умоисступления вождей; всячески и отовсюду теснимая безумием правителей, она старалась во что бы то ни стало спасти ахейцев и ухватилась подобно искусному борцу за последнее оставшееся средство. Состояло оно в том, чтобы быстро сломить силы эллинов и дать неприятелю легкую победу над ними. Так судьба и сделала». В результате и римляне не успели по-настоящему разгневаться, а всем известно, как тяжек их гнев, и вожди демократии не успели по-настоящему воспользоваться властью. А как бы они ею воспользовались, довольно ясно (XXXIX, 6–11).

Полибий увидел затем, что эллины вовсе не стали рабами и положение их совсем не так ужасно. Все больше и больше то, что произошло, казалось Полибию приступом какого-то массового безумия, которое нашло на Элладу. Этой-то болезнью и воспользовались ловкие демократы. Он не мог более осуждать эллинов. Они невиновны, восклицает он, виновны вожаки, «от которых исходило столь тяжкое ослепление народа» (XXXVIII, 5, 13){140}. Может быть, именно тогда появились у него некоторые горькие мысли. Он ведь всегда утверждал, что стоит человеку разумным словом разъяснить его ошибки, и он вернется на путь истинный. И вдруг у него вырвалось: «Не знаю почему, люди, ясно сознавая свои ошибки, не только не могут излечиться от безрассудства, но не обнаруживают даже ни малейшего колебания, что бывает даже у неразумных животных». Животное дважды не поймаешь на одну приманку. Более того, увидав, что другой зверь попался в капкан, оно даже близко не подойдет к западне. «Люди, наоборот, сколько бы ни слышали об окончательной гибели городов… сколько бы сами ни видели гибнущих городов, слепо идут на приманку», которую подсовывают им ловкие демагоги. А ведь они «прекрасно знают, что не уцелел никогда никто из людей, проглотивших подобную приманку» (XV, 21).

Вот два случая, прекрасно характеризующие нашего героя. Муммию поручено было доставить в Рим картины и статуи из Коринфа. Какой-то римлянин увидал изображение Филопемена. Он закричал, что это отъявленный враг Рима, и уже хотел сбросить его с пьедестала. Но Полибий ринулся, как лев, загородил собой статую и сказал, что сейчас все объяснит. И он стал рассказывать о Филопемене, начиная с детских лет. Полибий говорил и говорил. Уполномоченные слушали лекцию терпеливо и внимательно. Затем они распорядились поставить статую на место и больше не трогать изображений Последнего эллина. Вдруг Полибий заметил в обозе главнокомандующего среди статуй, которые собирались вывозить из Эллады, изображения Арата. Он тут же выпросил их у Муммия. Покладистый немедленно велел их распаковать. Полибий завладел статуями и с торжеством водрузил их на место. Народ настолько был поражен и восхищен, увидя, как Полибий возвращается, нагруженный статуями, что поставил ему самому мраморное изваяние (XXXIX, 3).

Второй случай таков. У виновника войны Диэя не осталось ни наследников, ни родителей, поэтому имущество его было конфисковано. Его собирались продать с молотка. Уполномоченные любезно предложили Полибию взять в подарок все, что ему понравится из вещей Диэя. Но Полибий не только наотрез отказался, но уговаривал друзей не притрагиваться к добру Диэя. Не все вняли совету Полибия, но поступившие так удостоились высшей похвалы от сограждан. Долго-долго ходил квестор из города в город, пока не нашел покупателя (XXXIX, 15).

Шесть месяцев уполномоченные работали, чтобы создать новую систему в Элладе. Весной 145 г. они уехали. Когда они покинули Грецию, «все эллинские города, какие входили в Ахейский союз, призвали себе от римлян Полибия устроителем государства и законодателем» (Paus. VIII, 30, 4). Он обходил все города, разрешал все возникающие споры и недоумения (XXXIX, 16, 2–3).

Насколько хорошо выполнял он свою миссию, можно видеть из следующих свидетельств.

«У мантинейцев есть храм, в нем на столбе стоит изображение Полибия, сына Ликорты» (Ibid. III, 9, 1).

«В Паллантии… есть святилище Коры и Деметры, а немного дальше стоит статуя Полибия» (Ibid. VII, 44, 5).

В Тегее «подле святилища Эйлейфии находится жертвенник Земли. Подле жертвенника столб из белого мрамора, а на нем изображение Полибия, сына Ликорты» (Ibid. VIII, 48, 6).

И такие памятники были в каждом городе Пелопоннеса. Мраморную статую ему поставил от себя и весь ахейский народ в целом (XXXIX, 14, 11). Изображения Полибия стояли рядом с чтимейшими божествами. Города «воздавали ему высшие почести и при жизни и после смерти» (XXXIX, 16, 4).

А в его родном Мегалополе на центральной площади стояла его статуя и на постаменте ее начертаны были стихи, «которые гласят, что он

странствовал по всем землям и морям, что был помощником римлян в войне и смирил их гнев против эллинов» (Paus. VIII, 30, 4).

В одном из храмов Мегалополя «на стене белого мрамора сделаны рельефные изображения: …Мойры и Зевс… Геракл… На третьем рельефе изображены нимфы и Пан… Четвертое изображение Полибия, сына Ликорты, а на нем следующая надпись:

Эллада не пострадала бы вовсе, если бы следовала во всем указаниям Полибия, потом, когда ошибка была сделана, он один помог ей» (Ibid. VIII, 37, 1).

Перефразируя слова самого Полибия, можно сказать: «Если только умершие сохраняют сознание, Полибия должна радовать благодарная память эллинов о вынесенных им при жизни трудах и опасностях».

ЭПИЛОГ

Последние главы «Истории» Полибия посвящены были описанию нового устройства Эллады. К несчастью, главы эти до нас не дошли. Потеря оказалась невосполнимой. Мы до сих пор почти ничего не знаем об этом новом устройстве. Сейчас общепризнано, что в эпоху республики Греция не стала провинцией: там не было римских наместников, не стояла римская армия и в целом страна не платила дани Риму. Считается, что большинство греческих государств оставалось совершенно свободными. Платили ли подати хоть какие-то греческие города, неизвестно. Многие думают, что некоторые города, особенно виновные перед Римом, уплачивали какую-то подать. Впрочем, и этот факт оспаривается некоторыми учеными ввиду его полной недоказанности{141}. Считается, что города, участвовавшие в войне против Рима, были поставлены под контроль наместника Македонии. Непосредственно он не управлял, но ему принадлежало последнее слово в любом вопросе, и он мог властной рукой прекратить распри и конфликты{142}. Но таких городов было немного, и немногочисленные «подчиненные города были включены в число многочисленных свободных общин», говорит современный ученый Ларсен. Поэтому Цезарь называет Грецию собранием свободных республик, Аппиан пишет о греческих городах как о городах свободных, и надписи говорят о свободе Эллады (Caes. В. С. 3, 5; Арр. Mithr. 58; Syll^3, 684). Само собой разумеется, что это означало полную внутреннюю автономию, но фактически прекращало независимую внешнюю политику.

Замечательно также, что римляне не остались в стране, а доверили устройство эллинских дел эллину Полибию. «Даже теперь римляне воздержались от управления Грецией», — пишет американский историк Груэн.

«Немного лет спустя римляне почувствовали жалость к Элладе и возвратили каждому из ее государств их старинные права на племенные союзы» (Paus. VII, 16, 10). Это письменное свидетельство сейчас полностью подтвердилось материалом надписей. Мы знаем, что жители пелопонесских городов по-прежнему считались ахейскими гражданами. Известен случай, когда македонский наместник отказывается исполнить требования одного города, ссылаясь на то, что они противоречат ахейской конституции{143}. Правда, членство было добровольным, поэтому ни Спарта, ни Мессена в Ахейский союз не вошли. Но союз был значителен и имел внутреннее федеративное самоуправление{144}.

Итак, Полибий снова увидел восставший из пепла Ахейский союз и мог с восторгом записать, что «в наше время ахейцы… сплотились между собой и усилились», и весь Пелопоннес наконец-то стал единым целым, не хватает только общих стен (II, 37, 10–11). Он видел, как постепенно затягиваются раны его истерзанной родины. Он вспоминал прошлое, когда «имущество пелопоннесцев было совершенно истреблено македонскими царями и еще больше непрерывными междоусобными войнами» и невольно сравнивал с «нашим временем», «когда все пелопоннесцы живут в согласии и наслаждаются, по-видимому, величайшим благосостоянием» (II, 62, 3–4). «Нынешнее состояние Пелопоннеса пускай останется навеки нерушимым»{145}, — молился он (IV, 32, 9). Он не ожидал этих милостей и в порыве благодарности записал, что уполномоченные «возвратились… в Италию, оставивши всем эллинам прекраснейший памятник римской политики» (XXXIX, 16, 1).

Может быть, все это совсем недостаточная плата за потерю свободы, но Греция была так измучена, что почти с радостью ухватилась за возможность покоя. Двести лет спустя пламенный греческий патриот Плутарх в своих рассуждениях о Дельфийском оракуле, писал: «Мне гораздо приятнее и отраднее говорить о тех делах, о которых вопрошают бога в наши дни. Ведь нынче всюду прочный мир и спокойствие, нет больше ни войн… ни мятежей, не существует тирании, нет прочих бед и болезней Эллады, как будто они исцелены действием необыкновенных лекарств» (Depyth. oracul. 28). «Царили невыразимый беспорядок, волнения, — пишет он в другом месте, — пока Рим не приобрел силы… и не распространил на круг земель свое владычество и царство мира» (De fort. Rom. 317C-D).

* * *

Рассказом о роковых событиях в Африке и Греции заключает Полибий свою «Историю». Но на жизнь самого историка, бывшего нашей путеводной звездой в запутанном лабиринте судеб народов и владык эллинистического мира, отныне опускается глубокий сумрак. Все сведения о нем мы черпаем из его книги. А она заканчивается 145 г. Мы знаем, что он по-прежнему вел бурную, деятельную жизнь. Объезжал эллинские города, составлял для них законы, улаживал их дела, хлопотал за них перед римлянами. Путешествовал, собирал материал для своей истории. Писал и редактировал свою книгу. И конечно, часто, очень часто навещал Публия Сципиона. Годы, казалось, не могли угасить его энергию. В 134 г. он поехал под Нуманцию, делил труды и опасности со Сципионом, а потом описал эту войну в отдельной работе. До последних дней он сохранил ясный ум и физическую крепость{146}.

Так, окруженный восторженной любовью, почти поклонением сограждан, дожив до светлой старости, окончил свои дни Полибий.

* * *

В своей «Истории» Полибий нарисовал галерею блестящих портретов своих современников, царей, политиков, полководцев. Из его книги они перешли в сочинения современных историков. Но часто забывают одного из самых великих людей того времени, может быть, гораздо более интересного, чем Филипп, Евмен или Антиох, человека, образ которого с необыкновенной яркостью очерчен во «Всеобщей истории» — Полибия из Мегалополя.

Приложение I

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

404 — конец Пелопоннесской войны и начало гегемонии Спарты.

386 — по Царскому миру, Спарта отдает Персии малоазийских греков. 371 — битва при Левктрах. Падение спартанской гегемонии.

370 — основание Мегалополя и возрождение Мессены.

362 — в битве при Мантинее убит Эпаминонд.

338 — в битве при Херонее побеждает Македония. Эллада теряет независимость.

335 — разрушение Фив Александром.

334 — начало походов Александра.

323 — конец походов Александра и смерть его.

280 — Пирр высаживается в Италии.

275 — Пирр разбит римлянами и покидает страну.

271 — родился Арат.

264 — начало Первой Пунической войны. Гибель семьи Арата. Арат бежит в Аргос.

252 — родился Филопемен.

251 — Арат освобождает Сикион.

245 — Арат впервые стратег Ахейского союза.

243 — Арат захватывает Коринф и Акрокоринф.

241 — конец Первой Пунической войны. Реформы и гибель Агиса.

235 — рождение Сципиона Старшего. В Спарте воцаряется Клеомен.

229 — Аргос присоединяется к Ахейскому союзу. Освобождение Афин. Рим объявляет войну Тевте. Первое появление римлян на Балканах.

228 — капитуляция Тевты. Начало Клеоменовой войны.

ок. 227 — рождение Тита Фламинина и Эмилия Павла.

224 — Арат получает чрезвычайные полномочия. Союз его с Македонией.

223 — Клеомен разрушает Мегалополь. Македонцы и ахейцы уничтожают Мантинею.

222 — Клеомен разбит и бежит в Египет.

221 — смерть Антигона. На престол всходит Филипп.

220 — начало Союзнической войны. Первый год 140-й Олимпиады, с которой начинается «История» Полибия.

219 — гибель Клеомена в Египте.

218 — начало Второй Пунической войны.

217 — страшное поражение римлян при Тразименском озере. Филипп решает вмешаться в дела Италии. Скрещение судеб мира. Конец Союзнической войны.

216 — поражение римлян при Каннах.

215 — союз Филиппа с Ганнибалом. Начинается Первая Македонская война.

214 — Филипп организует мессенскую резню. Ссора его с Аратом.

213 — гибель Арата.

212 — рождение Персея.

207 — рождение Деметрия.

205 — конец Первой Македонской войны. Консул Сципион решает перенести войну в Африку.

204 — пираты, союзники Филиппа, в Эгейском море.

202 — Ганнибал разбит Сципионом. Конец Второй Пунической войны. Союз Филиппа и Антиоха против Египта. Филипп у берегов Малой Азии.

201 — Пергам и Родос против Филиппа. Морские битвы при Хиосе и Ладе. Пергам и Родос просят помощи у Рима.

200 — осада Афин. Филипп на Геллеспонте. Гибель Абидоса. Эмилий Лепид объявляет Филиппу ультиматум. Начало II Македонской войны. Родился Полибий (или в 199 г.).

198 — Тит Фламинин — консул. Он заключает союз с ахейцами. Переговоры с Филиппом.

197 — киноскефалы. Конец Второй Македонской войны.

196 — Тит объявляет свободу Греции на Истмийских играх.

195 — война с Набисом и возвращение Тита. Римляне выводят все войска с территории Эллады.

193 — Набис нарушает мирный договор с Римом.

192 — Тит снова в Греции, он отговаривает ахейцев от союза с Антиохом. Антиох высаживается в Греции. Набис убит. Филопемен вводит Спарту в Ахейский союз.

191 — консул Маний Глабрион наносит поражение Антиоху при Фермопилах.

190 — Сципион Старший разбивает при Магнесии Антиоха Великого.

189 — взятие Амбракии. Капитуляция этолян. Начало стратегии Филопемена.

188 — стратег Филопемен срывает стены Спарты и казнит мятежных спартанцев.

185 — стратегия Аристена (186/185 г.). Посольство Метелла в Македонию и Грецию. Родился Сципион Младший (или 184 г.).

184 — Сципион Старший навек покидает Рим и удаляется в добровольное изгнание. Филипп устраивает резню в Маронее. Аппий в Македонии и Греции. Македонский царевич Деметрий приезжает в Рим улаживать дела отца (или 183 г.). Стратегия Ликорты (185/184 г.).

183 — смерть Сципиона Старшего. Стратегия Филопемена. Мессенское восстание. Гибель Дейнократа и Филопемена. Смерть Ганнибала.

182 — царский пир в Македонии. Ссора Деметрия и Персея.

180 — убийство Деметрия. Калликрат — посол в Риме. Римляне возвращают спартанских и мессенских изгнанников. Конец спартанского кризиса.

179 — смерть Филиппа. На престол всходит Персей.

171 — начало Третьей Македонской, или Персеевой войны.

170/169 — стратег Архон. Полибий — начальник конницы Ахейского союза. Его экспедиция в македонские горы.

168 — Эмилий Павел — консул. Битва при Пидне. Конец Третьей Македонской войны.

167 — Полибий уезжает в Рим. Знакомство его со Сципионом (или 166 г.).

162 — Деметрий, сирийский царевич, с помощью Полибия бежит из Рима. Смерть Эмилии, вдовы Сципиона Старшего. Сципион Младший распоряжается ее наследством. Год, в который точно зафиксировано начало исторических записей Полибия.

160 — смерть Эмилия Павла.

155 — оропский кризис. В Рим приезжают знаменитые философы Карнеад, Диоген, Критолай.

153 — начало войны с кельтиберами.

152 — консул Марцелл. Македонцы приглашают к себе Сципиона. Сципион объявляет, что едет в Испанию.

151 — Сципион и Полибий в Испании. Единоборство Сципиона с кельтибером.

150 — Полибий и Сципион едут из Испании в Африку к Масиниссе (или в предыдущем году). Летом или ранней осенью они возвращаются в Рим. Ахейцам разрешено вернуться.

Стратег ахейцев Меналкид. Затем — Диэй. Война со Спартой. 24 спартанца приговорены к смерти. Калликрат умирает по дороге в Рим.

Осенью Полибий возвращается домой.

149 — консулы Маний Манилий и Цензорин. Начинается Третья Пуническая война. Летом Полибий уезжает в Африку. Июль-август — подвиги Сципиона. Его записывают заочно консулом. Смерть Катона и Масиниссы. Зима — Фамея переходит на сторону римлян.

Начало восстания в Македонии. Неудачи римлян. Продолжается конфликт между ахейцами и Спартой.

148 — весной Сципион и Полибий возвращаются в Рим. Неудачи римлян в Африке. Летом или осенью Сципиона избирают консулом на следующий год.

Меналкид и Диэй ругаются в сенате.

В Македонию приезжает Метелл. Андриск разбит. Македония становится провинцией. Ахейцы под предводительством стратега Дамокрита под Спартой. Самоубийство Меналкида.

147 — весной Сципион и Полибий возвращаются в Африку. Лагерь от моря до моря. Переговоры между Гасдрубалом и Гулуссой.

Стратег Диэй, потом во второй половине года — Критолай. Аврелий Орест в Коринфе. Оскорбление римского посольства. Второе римское посольство. Критолай объявляет войну Спарте, фактически Риму.

146 — весна — штурм Карфагена. Конец Третьей Пунической войны. После взятия города Полибий уезжает путешествовать, Сципион устраивает дела Африки.

Критолай диктатор. Готовится к войне с Римом. Битва при Скарфеи (весна или раннее лето). Критолай исчезает. Стратег Диэй. Пытки врагов народа. Приезд Муммия. Решающая битва. Самоубийство Диэя. Разрушение Коринфа. Ранняя осень — Полибий приезжает в Грецию.

145 — весна — уполномоченные покидают Элладу. Полибий устраивает дела в Пелопоннесе. Конец «Истории» Полибия.

143 — начало Нумантинской войны.

142 — Сципион и Муммий — цензоры.

140 — Сципион с Панетием и Полибием уезжает путешествовать на Восток.

139 — Сципион возвращается в Рим (или начало 138 г.).

134 — Сципион — консул. Едет под Нуманцию. Полибий отправляется вместе с ним.

133 — Сципион берет Нуманцию. Трибунат Тиберия Гракха.

132 — Полибий пишет историю Нумантинской войны.

131 — закон Карбона провален Сципионом.

129 — Сципион останавливает деятельность аграрной комиссии. Его смерть (зима).

Приложение II

СОДЕРЖАНИЕ ПОЛИБИЕВОЙ «ИСТОРИИ»

Приложение III

КРАТКИЙ СЛОВАРЬ АНТИЧНЫХ ТЕРМИНОВ

Геронты — члены герусии.

Герусия — совет старейшин в Спарте. Состоял из 28 пожизненно избиравшихся геронтов и двух царей. В древности главный орган управления. Но потом стал уступать влиянием эфорату.

Илоты — зависимое сословие Спарты, первоначально коренные жители Пелопоннеса, ахейцы, покоренные дорийцами. Илоты были крестьянами, прикрепленными к земле, которой владела община спартиатов. Спартанцам они платили оброк. Античные авторы рассказывают, что илоты смертельно ненавидили спартанцев и всегда были готовы к восстанию. Спартанцы же держались террором, спартанские юноши врывались в илотские деревни и убивали наиболее смелых и непримиримых.

Император — победоносный вождь; полководец.

Квестор — магистрат, ведающий финансами.

Квириты — название полноправных римских граждан.

Консул — высший магистрат республики. Их двое. Они являются верховными главнокомандующими, собирают сенат и могут на одни сутки арестовать римского гражданина. Более чем на сутки арестовать римлянина вообще невозможно.

Консуляр — бывший консул. Это название свидетельствовало об уважении, но не давало реальной власти.

Магистраты — римские должностные лица. Все они были избраны всенародно, коллегиальны и подотчетны народу. Избирались они на год за исключением диктатора и цензора. Первый исполнял обязанности не более шести месяцев, второй — полтора года.

Отцы — официальное название римских сенаторов.

Периэки — второе помимо илотов зависимое сословие Спарты; потомки племен, некогда покоренных завоевателями-дорийцами. Это в основном были жители небольших городков, окружавших Спарту. Они сохраняли личную свободу, но не были членами спартанской общины и несли повинности в пользу победителей.

Претор — судебный магистрат.

Принцепс сената — первый в списке сенаторов, который первым высказывает свое мнение в спорном вопросе.

Пританы — высшие должностные лица Родосской республики.

Пунийцы — римское название карфагенян. Отсюда Пунические войны.

Стратег — буквально полководец, главнокомандующий. В описываемое время стратегами обычно назывались президенты греческих федераций, избираемые на год.

Ростры — возвышение на Форуме, с которого говорили ораторы.

Сарисса — огромное тяжелое копье македонских фалангитов. По словам Полибия, в его время оно достигало 14 ф длиной, т. е. 4, 316 м.

Спартанские цари — в Спарте было два царя, которые считались потомками Геракла. Они пользовались огромным уважением, но управляли государством не цари, а герусия и эфорат. Поэтому Спарту всегда называли аристократией, а не монархией. Фактически цари были полководцами, а в мирное время — только очень влиятельными членами герусии.

Трибун народный (букв, плебейский) — магистрат, защитник римского народа вообще и каждого гражданина в частности. Каждый римлянин мог обратиться к нему, терпя притеснения от высших магистратов. Имел право останавливать любое действие других магистратов (право вето). Лицо священное и неприкосновенное. В отличие от всех других должностных лиц трибуны входили в должность не 1 января, а 10 декабря.

Трибун военный — офицер, командовавший легионом.

Фасции — пучки прутьев и секиры, знаки достоинства высших магистратов. Несут их ликторы.

Форум — площадь в Риме, где проходили народные собрания. Само слово ассоциировалось у римлян с политической жизнью.

Эдил — магистрат. В его обязанности входило следить за порядком в городе, устраивать праздники (на свои или казенные деньги) и заботиться о снабжении города продовольствием.

Эфоры — в Спарте совет из пяти ежегодно переизбираемых членов. Первоначально они выполняли судебные функции, вели надзор за царями и были между ними арбитром. Впоследствии захватили всю полноту власти.

Приложение IV

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И СОКРАЩЕНИЙ

Фрагменты сочинений Люциллия приводятся по изданию: Lucilius. Satires / Texte établi, traduit et annoté par F. Charpin. Т. I–III. Paris, 1978 (в тексте Lucil.).

Все фрагменты Панетия даются по кн.: Van Straaten М. Panetius: sa vie, ses écrits et sa doctrine avec une édition des fragments. Amsterdam, 1946.

ИЗДАНИЯ ИСТОЧНИКОВ

АР — Epigrammatum anthologia Palatina. Vol. I–II / Ed. Dübner, Paris, 1864–1888; Vol. III. Ed. Cougny. Paris, 1890.

ORF^2 - Oratorum romanorum fragmenta liberae rei publicae / Coll. E. Malcovatti. Sec. Ed., Torino, 1955

Peter — Historicorum romanorum reliquae/ Ed. H. Peter. Leipzig, 1870.

SylP — Sylloge inscriptionum graecarum/ Coll. W. Dittenberger. 3 Ed.

АНТИЧНЫЕ АВТОРЫ

Ael. Var. - Aeliani Varia historica — Элиан. Пестрые рассказы

Amm. Marc. — Ammiani Marcellini Rerum gestarum libri qui supersunt. — Аммиан Марцеллин. История

App. B.C. - Appiani De bello civili — Аппиан. Гражданские войны

App. Iber. - Iberica — Испанские войны

App. Lib. - Libyca — Ливийские войны

App. Maced. - Macedonica — Македонские войны

Apul. Apol. - L. Apuleii Apologia — Апулей. Апология

Athen. - Athenaei Deipnosophistae. — Атеней. Пир софистов

Caes. B.C. - C. Julii Caesaris De bello civili — Цезарь. Записки о гражданской войне

Cat. Agr. — М. Porcii Catonis De agri cultura — Катон. О земледелии

Cat. Orig. - Origines — Начала

Cic. Acad. — М. Tullii Ciceronis Academica — Цицерон. Учение академиков

Cic. Agr. - De lege agraria contra Rullum — Речь об аграрном законе против Рулла

Cic. Att. - Epistulae ad Atticum — Письма к Аттику

Cic. Brut. - Brutus — Брут

Cic. Cluent. - Pro Cluentio — Речь в защиту Клуэнция

Cic. De amic. - De amicitia — О дружбе

Cic. De fin. - De finibus malorum et bonorum — О пределах добра и зла

Cic. De nat. deor. - De natura deorum — О природе богов

Cic. De off. - De officiis — Об обязанностях

Cic. De or. - De oratore — Об ораторе

Cic. De re publ. - De re publica — О государстве

Cic. Div. - De divlnatione — О предвидении

Cic. De senect. - De senectute — О старости

Cic. Fam. - Epistulae ad familiares — Письма к близким

Cic. Leg. - De legibus — О законах

Cic. Mil. - Pro Milone — Речь в защиту Милона

Cic. Pro Cael. - Pro Caelio Rufo — Речь в защиту Целия Руфа

Cic. Pro Mur. - Pro Murena — Речь в защиту Мурены

Cic. Quint. fr. - Epistulae ad Quintum fratrem — Письма к брату Квинту

Cic. Rosc. Amer. - Pro S. Roscio Amerino — Речь в защиту Росция Америйского

Cic. Tusc. - Tusculanae disputationes — Тускуланские беседы

Cic. Verr. - In Verrem — Речи против Верреса

Diod. - Diodori Siculi Bibliotheca historica — Диодор Сицилийский. Историческая библиотека

Dio Chrys. Orat. - Dionis Chrysostomi Orationes — Дион Хризостом. Речи

Dionys. - Dionysii Halicarnassensis Romanorum antiquitatum qui supersunt — Дионисий Галикарнасский. Римские древности

Dracont. Carm. - Dracontii Carmina — Драконтий. Стихи

Enn. Ann. - Ennii Annales — Энний. Анналы

Fest. S.u. originum — Festi De verborum significatu — Фест. О значении слов

Frontin. - Frontini Strategemata — Фронтин. Стратегемы

Gell. - Auli Gellii. Noctes Atticae — Авл Геллий. Аттические ночи

Heren. - Rhetorica ad Herennium — Риторика к Гереннию

Hom. Il. - Homeri Ilias — Гомер. Илиада

Hom. Od. - Odyssea — Одиссея

Hor. Carm. - Horatii Carmina — Гораций. Оды

Hor. Sat. - Saturae — Сатиры

Jer. - Ieremia — Библия. Ветхий Завет. Кн. Иеремии

Justin. - Justini Historiarum Philippicarum ex Trogo Pompejo — Юстин. Эпитома из Истории Помпея Трога

Lact. Inst. div. - Lactantii Institutiones divinae — Лактанций. Божественные установления

Lev. - Leviticus — Библия. Ветхий Завет. Кн. Левит

Liv. — Т. Livii Ab urbe condita. — Тит Ливий. История Рима от основания города

Liv. Ep. - Epitomae librorum deperditorum. — Эпитома к Ливию

Lucil. - Lucilii Satires — Люцилий. Сатиры

Macrob. Sat. - Ambrosii Theodosii Macrobii Saturnalia — Макробий. Сатурналии

Minucius Fel. Octav. - Minucii Felicis Octavius — Минуций Феликс. Октавий

Nep. Hann. - Cornelii Nepotis Hannibal — Корнелий Непот. Ганнибал

Oros. - Pauli Orosii Historiae adversus paganos — Павел Орозий. История против язычников

Ovid. Fast. - P. Ovidii Nasonis Fasti — Овидий. Фасты

Ovid. Met. - Metamorphoses — Метаморфозы

Paus. - Pausaniae Graeciae descriptio — Павсаний. Описание Эллады

Plaut. Amph. - T. Maccii Plauti Amphitryon — Плавт. Амфитрион

Plaut. Capt. - Captivi — Пленники

Plaut. Casina — Casina — Касина

Plaut. Epidic. - Epidicus — Эпидик

Plaut. Mercat. - Mercator — Купец

Plaut. Mil. glorios. - Miles gloriosus — Хвастливый воин

Plaut. Mostell. - Mostellaria — Привидение

Plaut. Pers. - Persa — Перс

Plaut. Poen. - Poenulus — Пуниец

Plaut. Pseud. - Pseudolus — Псевдол

Plin. N.H. — С. Plinii Majoris Naturalis historiae libri — Плиний Старший. Естественная история

Plut. Ages. - Plutarchi Agesilaus — Плутарх. Агесилай

Plut. Agis — Agis — Агис

Plut. Alex. - Alexander — Александр

Plut. An seni gerenda sit res publica — An seni gerenda sit res publica — Следует ли старику заниматься государственными делами

Plut. Arat. - Aratus — Арат

Plut. C. Gracch. — С. Gracchus — Гай Гракх

Plut. Сamil. - Camillus — Камилл

Plut. Cat. mai. - Cato major — Катон Старший

Plut. Cat. min. - Cato minor — Катон Младший

Plut. Cleom. - Cleomenes — Клеомен

Plut. De aud. - De audiendo — О слушании

Plut. De fort. Rom. - De fortuna Romanorum — О судьбе римлян

Plut. De pyth. oracul. - De Pythiae oraculis — Почему Пифия не прорицает больше стихами

Plut. De ser. num. vindict. - De sera numinis vindicta — Почему божество медлит с воздаянием

Plut. De superst. - De superstitione — О суеверии

Plut. Flam. - Titus Flamininus — Тит

Plut. Lucul. - Lucullus — Лукулл

Plut. Mar. - Marius — Марий

Plut. Marcel. - Marcellus — Марцелл

Plut. Nic. - Nicias — Никий

Plut. Num. - Numa Pompilius — Нума

Plut. Paul. - Aemilius Paulus — Эмилий Павел

Plut. Philop. - Philopoemen — Филопемен

Plut. Poplic. - Poplicola — Попликола

Plut. Praecept. ger. rei publ. - Praecepta gerendae rei publicae — Наставления по управлению государством

Plut. Pyrrh. - Pyrrhus — Пирр

Plut. Qu. R. - Questiones Romanae — Римские вопросы

Plut. Reg. et imp. apophegm. - Regum et imperatorum apophegmata — Изречения царей и полководцев

Plut. Rom. - Romulus — Ромул

Plut. Ti. Gr. - Ti. Gracchus — Тиберий Гракх

Polyaen. - Polyaeni Strategemata — Полиэн. Стратегемы

Polyb. - Polybii Historiae — Полибий. История

Quint. — М. Fabi Quintilliani Institutiones oratoriae — Квинтиллиан. Наставления оратору

IV Reg. — IV Regum liber — Библия. Ветхий Завет. 4 Кн. Царств

Sall. Cat. — С. Sallustii Crispi Catilinae conjuratio — Саллюстий. Заговор Катилины

Sall. Invect. - Invectivae — Речь против Цицерона

Schol. Plat. R.P. - Scholia in Platonis Rem publicam — Схолии к «Государству» Платона

Serv. Aen. - Mauri Servii Honorati In Aeneidem — Сервий. Комментарий к «Энеиде» Вергилия

Sext. Adv. math. - Sexti Empirici Adversus mathematicos — Секст Эмпирик. Против ученых

Sil. It. — С. Silii Italici Punica — Силий Италик. Пуническая война

Strab. - Strabonis Geographica — Страбон. География

Suet. Iul. — С. Suetonii Tranquilli Divus Julius — Светоний. Божественный Юлий

Suet. Ter. - Terentius — Теренций

Suid. - Suidas Lexicon — Свида. Лексикон

Symmach. Epist. - Symmachi Epistulae — Симмах. Письма

Tac. Ann. - P. Cornelii Taciti Annales — Тацит. Анналы

Tac. Dial. - Dialogus de oratoribus — Диалог «Об ораторах»

Ter. Adelph. - P. Terenti Afri Adelphoe — Теренций. Братья

Tertull. Apol. - Q. Septimii Florentis Tertulliani Apologia — Тертуллиан. Апология

Val. Max. - Valerii Maximi Factorum et dictorum memorabilium libri IX — Валерий Максим. Достопримечательности в делах и словах

Veil. - Velleii Paterculi Historiae Romanae libri duo — Веллей Патеркул. Римская история в двух книгах

Vir. illustr. - De viris illustribus — О знаменитых мужах

Zon. - Zonarae Annales — Зонара. Анналы

Текст самого Полибия переведен Ф. Мищенко. Это прекрасный знаток греческого языка. К несчастью, однако, перевод сделан тяжелой, устаревшей прозой. Поэтому в ряде мест перевод модернизирован, в ряде же случаев выполнен заново. Ссылки даются согласно изданию Мищенко. Принятое в настоящее время за рубежом деление на книги учтено в Приложении И.

Античные авторы приводятся в переводах:

Аппиан. Гражданские войны / Под ред. С. А. Жебелева и О. О. Крюгера.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 3 т. / Пер. С. П. Маркиша, М. Е. Грабарь-Пассек, С. И. Соболевского. М., 1961–1964.

Цицерон. О дружбе — Г. С. Кнабе.

Цицерон. Об ораторе — Ф. А. Петровского (с небольшими изменениями).

Во всех остальных случаях дается перевод автора.

Примечания

1

Все даты даются до нашей эры.

2

Список античных авторов читатель найдет в приложении IV. В дальнейшем, ссылаясь на самого Полибия, я, когда это возможно и не порождает никаких недоразумений, опускаю его имя и даю только номер книги, главы и параграфа.

3

Сохранившаяся сейчас крепость, напоминающая рыцарский замок, средневековая, частью итальянская, частью османская, воздвигнутая на остатках античного Акрокоринфа.

4

Арат действовал зачастую совершенно самостоятельно. Напомню, что на свои деньги он освободил Коринф.

5

Любопытная черта — ни одного из них Арат не простил. Из-за него погиб бывший тиран Лидиад. Обычно говорят, что это была несчастная случайность. Зная Арата, я не была бы в этом так уверена. Известно, что этот самый Лидиад, уже отрекшись от власти, писал нашему знакомцу тирану Аристомаху, который только собирался это сделать, остерегал его и просил не верить Арату. «Ненависть этого человека к тиранам непреклонна и неумолима», — писал он (Plut. Arat. 35).

6

Это тройное убийство прекрасно характеризует тогдашние греческие нравы. Плутарх вполне законно сравнивает спартанских реформаторов с римскими героями Гракхами. Убийц Гракхов часто упрекают в жестокости. Враги же Гая проявили особую свирепость и, по словам Плутарха, простерли свою бесчеловечность до того, что, конфискуя его имущество, забрали приданое жены! Но можно ли сравнить это с судьбой семьи спартанского реформатора!

7

Узы гостеприимства были столь же священны в Греции и Риме, как у горцев еще в XIX в.

8

Здесь и далее Шекспир цитируется в переводе Б. Пастернака.

9

Ασεβεια и Παρανομια. Любопытно, что Полибий считает нечестие и беззаконие главными чертами поведения царя, его внутренней сущностью (VIII, 10, 4). Эти-то черты Филипп и обожествил.

10

Прежнее название вернули ей только римляне.

11

Здесь и далее Эсхил цитируется в переводе Адр. Пиотровского.

12

В собственном смысле слова это область, лежащая между Ливаном и Антиливаном. Но часто к Койлесирии относили также Палестину (Strab. XVI, 2, 21).

13

Уничтоженные македонским царем храмы и статуи принадлежали Пергамской школе. Она известна нам главным образом по Пергамскому алтарю, построенному при сыне Аттала, Евмене.

14

Перевод Л. Блуменау.

15

В подлиннике «сардонической».

16

Оба стихотворения цитируются в переводе М. Е. Грабарь-Пассек.

17

В подлиннике перечисляются все эллинские общины.

18

Перевод Л. Блуменау.

19

Оба стихотворения цитируются в переводе М. Е. Грабарь-Пассек.

20

Колониями римляне называли поселения греков на чужбине. Термин этот вошел в современную науку. В Малой Азии обитали греки ионийцы, эолийцы и дорийцы.

21

Набис нарушил мир через два года после его заключения. После его гибели спартанцы попросили римлян вернуть им заложников, которые тем уже не нужны. Римляне согласились. Но сын Набиса не увидел родины: он внезапно заболел и умер (XXI, 1–2)!

22

Так в Риме называли незнатных людей, выдвинувшихся благодаря собственным заслугам.

23

Здесь и далее курсив в тексте античных авторов мой.

24

Это было настолько хорошо известно, что во время войны с Антиохом на царей Азии нашла паника — они были уверены, что римляне уничтожат царскую власть и установят демократический режим (Polyb. XXI, 11,2).

25

Остальным македонским послам римляне отвечали куда суровее. Они узнали, что Филипп так и не очистил Энос и Маронею. Филокл начал было им что-то объяснять, но они решительно его прервали и объявили, что, если послы их в следующий раз не найдут фракийское побережье очищенным от македонских гарнизонов, сенат больше не будет терпеть ни одной минуты (Polyb. XXIII, 1–3).

26

Скотт В. Квентин Дорвард. М., 1999. С. 298.

27

Сохранилась любопытная надпись, где спартанцы славят своего спасителя Калликрата. О римлянах нет ни слова: очевидно, они руководствовались соображениями, что римляне далеко, а Калликрат близко (Syll^3, 634).

28

В афинском Акрополе стояли две огромные статуи богини Афины. Речь идет не о них, а о какой-то небольшой статуе работы Фидия, его школы или, быть может, копии, сделанной для полководца.

29

Эти слова являются подлинным отрывком из речи Эмилия Павла.

30

Выражение Хейвуда (с. 65, 80). Мне кажется, лучше было бы говорить о романтическом благородстве.

31

Это имя стало нарицательным в Элладе. Думаю, в основном благодаря Полибию.

32

Его отца Ликорты, видимо, не было уже на свете.

33

Для сравнения скажу, что такую сумму Арат обещал братьям-сирийцам в случае удачи операции с Акрокоринфом.

34

Из дома Сципионов, но не Эмилиев Павлов.

35

См. словарь терминов.

36

Сам усыновитель к тому времени уже умер.

37

Читатель может спросить, какое же наследство оставила Папирия, раз была так бедна? Но это не совсем верно. У нее почти не было наличных денег. Все ее состояние, как у всех римлян ее круга, заключалось в земле и имениях, которых могло быть даже несколько.

38

Всего, по расчетам Полибия, он раздал больше 60 талантов.

39

Интересно, что Полибий этим объясняет тот факт, что свиней в Италии не крадут. В Элладе же каждый раз недосчитываются несколько свиней.

40

Об этом подробнее мы расскажем ниже.

41

У Цезаря: они «употребляют… огромные чучела, сделанные из прутьев, члены которых наполняют живыми людьми; они поджигают их снизу, и люди сгорают в пламени» (B.C. VI, 16).

42

Олимп — священная гора, ок. 3000 м; Парнас — ок. 2460, Пелион — ок. 1600, Осса — ок. 2000, Тайгет — горный хребет, самые высокие горы ок. 2400; Ликей — одна из аркадских гор.

43

Антиохова война — т. е. война римлян с Антиохом Великим, Филиппова — Вторая Македонская война, Ганнибалова — Вторая Пуническая, Сицилийская — Первая Пуническая.

44

Аналогичная мысль у Плутарха. Он называет Рим священным алтарем, где могут искать спасения все народы, — как известно, алтарь давал любому человеку неприкосновенность, а потому каждый, кого преследуют, мог укрыться у алтаря. Он сравнивает Рим с якорной стоянкой или надежным канатом, который спасает от качки и волнения. «Я думаю, что не ошибусь, — говорит он, — полагая, что Удаче и Доблести… следовало объединиться и совместно завершить и устроить самое прекрасное из человеческих творений» (т. е. Римскую державу. — Т. Б.) (De fort. Rom. 316F-317A).

45

Счет у него идет по Олимпиадам. Дело в том, что единого летоисчисления в Греции не было. В каждом городе счет вели по собственным должностным лицам: в Спарте — по эфорам, в Афинах — по архонтам. Единственным общим отсчетом для тогдашнего мира оставались Олимпиады.

46

Здесь прежде всего имеется в виду, конечно, Аристотель.

47

Читатель вправе задать здесь резонный вопрос: а как же федерации Греции? Это ведь не простые формы. Однако, к несчастью, этот вопрос пока ответа не имеет, хотя многие ученые пытались его разрешить. Быть может, какие-то объяснения содержались в недошедших частях VI книги. Пока же мы только должны отметить факт: Полибий не сравнивает Рим с греческими федерациями и даже вообще не поминает их в этой книге.

48

Хотя, конечно, неверно. Достаточно вспомнить изменение в характере Александра, Мария или Цицерона, нарисованных Плутархом. Что же до Алкивиада, то он, по выражению автора, постоянно менялся, как хамелеон.

49

Я не говорю о Филопемене, так как посвященных ему отрывков сохранилось слишком мало.

50

Выражение «пунийское вероломство» вошло в поговорку в Средиземноморье.

51

Знаменитый герой Ганнибаловой войны, нумидиец, впоследствии царь Великой Ливии. С ним мы еще встретимся.

52

Всех, кого он заинтересует, могу отослать к своей книге (Бобровникова Т.А. Сципион Африканский. С. 77–83), где рассматриваются попытки разных историков разрешить эту загадку.

53

После Первой Пунической войны против карфагенян восстали их наемники. Война была тяжелой и кровавой. Римляне не поддержали наемников, несмотря на их просьбы, и спасли этим Карфаген. Но потом они обвинили пунийцев в пиратстве, и те вынуждены были заплатить компенсацию.

54

Хотя кажется, что сам Полибий только и делал, что выходил в море только для того, чтобы пересечь его.

55

Конечно, подобное рассуждение годится только для Робинзона Крузо в самый голодный период его существования. Ведь взяв нарисованное Ван Гогом яблоко, ты можешь купить целые яблоневые плантации и питаться ими хоть всю жизнь.

56

Речь идет о том, как бежавшие из своего города мегалопольцы отказались принять условия Клеомена и изменить Ахейскому союзу.

57

Опять-таки мнение это впоследствии было принято почти всей Античностью. Плутарх, человек глубоко верующий, считавший, что нас ждет за гробом блаженство или кара, тем не менее говорит: «Я бы сказал, что для наказания нечестивцев не нужны ни боги, ни люди, — для этого достаточно собственной жизни, оскверненной и исковерканной злодеяниями» (De ser. num. vindict. 11).

58

См. концевой комм. 22.

59

Найдена надпись из Константины, т. е. древней Цирты Нумидийской: родители принесли в жертву старшего больного мальчика после рождения второго. Если они были нумидийцами, это говорит о распространении пунийского обычая вширь (Leglay М. Saturne Africain. Histoire. P., 1966. P. 321–322).

60

Этот несколько патетический рассказ не совсем соответствует истине. Карфагеняне большую часть оружия, конечно, достали из тайников, потому что никто не проверял, все ли оружие они сдали.

61

Поэтому же эпоха последних лет советской власти сведется к деятельности Брежнева, Косыгина и Подгорного. Хотя и грустно для людей моего поколения думать, что от времени нашей юности, времени необычайных надежд и необычайных разочарований, останется одно это славное трио.

62

Родственник того Аппия, который вел переговоры с Филиппом и ахейцами.

63

Самбука — струнный инструмент, что-то вроде арфы или гусель.

64

В Риме мальчики и девочки учились вместе в школе и даже в одном классе.

65

Булла — полый шарик, у знатных людей он был золотой, который носили на груди дети полноправных римских граждан. Они снимали его вместе с детской одеждой в 16 лет.

66

Это широкая туника с длинными рукавами, очевидно, пришедшая из Греции, потому что ее называли в Риме греческим словом chirodota. Но дело заключалось в том, что такую широкую одежду с длинными рукавами в Риме носили только женщины, а значит, ультрамодный костюм молодого щеголя напоминал дамское платье (Gell. VII, 12, 1–3).

67

В подлиннике игра слов: «поп modo vinosus, sed virosus».

68

Это интереснейшее место, так как почти несомненно, что перед нами слова самого Сципиона. В его любимой книге, «Киропедии», которую он знал почти наизусть, читаем: «Тот, кто в настоящий момент отказывается от наслаждений, делает это отнюдь не с целью навсегда отрешиться от радостей жизни, а ради того, чтобы ценой воздержания приготовить себе многочисленные и разнообразные радости в будущем» (I, V, 9). Совпадение слишком бросается в глаза. Очевидно, сам Сципион в разговоре с друзьями так объяснял свое былое воздержание.

69

Все примеры взяты из «Государства» Цицерона.

70

Строка из «Одиссеи» (прозаический перевод) (XVII, 487).

71

То есть они не римляне, а пришлое население.

72

Так назывался храмик, где помещались маски предков.

73

Бобровникова Т.А. Сципион Африканский. М., 1998. С. 171–200, 264–302.

74

Недостаток (фр.).

75

Совсем (фр.).

76

Мечта (фр.).

77

Indifférent — безразличен (фр.).

78

Mérites respectées — достоинства уважены (фр.).

79

Главное божество ливийцев.

80

Напомню, что в Риме была поголовная грамотность.

81

То есть к Лжефилиппу, самозванцу, который поднял в то время восстание в Македонии. О нем речь пойдет в следующей главе.

82

Это было вопиющим нарушением всех международных обычаев, требовавших, чтобы на переговоры являлись безоружными.

83

Место это не вполне ясное. Аммиан Марцеллин не рассказывает об этом событии, а только упоминает, предполагая, что оно всем известно. Он говорит, что император Юлиан Отступник, сам хороший полководец, хотел повторить этот прием Сципиона, но у него ничего не вышло, и он отступил «с краской в лице».

84

Впрочем, они и раньше не очень-то считались с этим запрещением. Известно, что в 171 г. они приговорили к смерти спартанца царского рода, Леонида (Liv. XLII, 51, 8).

85

Возможно, именно об этом посольстве говорит одно довольно странное свидетельство Страбона: «Коринфяне… относились к римлянам столь презрительно, что некоторые отважились даже облить помоями римских послов, проходивших мимо их домов» (381).

86

Буквально, стоял у канавки, отделявшей спортивную площадку.

87

Трудно отделаться от впечатления, что это один из многочисленных случаев, когда Полибий просто повторяет слова Сципиона: это любимая мысль Публия о самопожертвовании первых людей республики.

88

То есть фасции, знаки достоинства высших магистратов Рима.

Комментарии

1

Подробнее о федерализме на эллинистических Балканах и в особенности об Ахейском союзе см.: Larsen J. A.O. Greek federal states. Oxf., 1968. P. XI–XXVII; 215–240.

2

Larsen J. A.O. Greek federal states. P. XIII–XVI, 239.

3

Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. Т. I. М., 1890. С. LXXIV.

4

Ученые по-разному оценивают смерть Арата: одни верят, что он был отравлен, другие с жаром это опровергают. Вольбэнк, Тарн и Ларсен считают Филиппа невинным, Фриман верит в отравление (Walbank F. W. Philip V of Macedon. Cambridge. 1940. P. 79; Тарн В. Эллинистическая цивилизация. М., 1949. С. 38; Larsen. Op. cit. P. 364; Freeman E. A. History of federal government in Greece and Italy. L., 466; см. также: Holleaux M. Rome, la Gréce et les monarchies hellénistiques au III siècle av. J. C. P. 1921. P. 225; De Sanctis G. Storia dei Romani. Vol. III, 2. Torino, 1917. P. 413). Доказать тут ничего нельзя. Арат считал, что его отравили, некоторые современные ученые считают, что его не отравили. Истину могло бы установить только вскрытие.

Я придерживаюсь версии об отравлении, и вот по каким причинам. Арат был человек умный, проницательный и, сколько мы знаем, не страдал излишней мнительностью. Кроме того, если бы Филипп уже тогда был прославленным отравителем, Арат, зная ненависть к нему царя, еще мог бы приписать свой внезапно вспыхнувший недуг козням Филиппа. Но в том-то и дело, что Арат был, вероятно, его первой жертвой. Наконец, в то время яды были часто несовершенны, на что горько жаловался сын Филиппа Персей. Мы знаем, что отравленный Филиппом Деметрий, выпив чашу, сразу ощутил боль и дурноту. Арат тоже мог сразу подметить симптомы, убедившие его в отравлении.

5

О судьбе Поликратии см. комм. 22.

6

Моммзен Т. История Рима. М., 1936. Т. I. С. 655.

7

Сотрудничество Филиппа с пиратами реконструировал Вольбэнк (Philip V. Р. 109–111).

8

Ibid. Р. 113.

9

Моммзен. История. Т. I. С. 657.

10

Вольбэнк предлагает иную реконструкцию: Филипп сначала побеждает родосцев при Ладе, потом разоряет Пергам, затем следует битва при Хиосе (Philip V. Р. 118–124; 307–308). Но Тарн, Олло и Скаллард признают ту последовательность событий, который принимаем мы (Тарн. С. 49; Holleaux М. L'expédition de Philippe V en Asie еп 201 av. J. С.// Revue des études anciennes (далее — REA), XXII, 120, S. 244; Scullard H.H. A History of Roman World. L.; N. Y., 2003. P. 246). Мне кажется, она лучше согласуется с последующими фактами. Если бы союзники наголову разбили Филиппа, они не нуждались бы так остро в помощи Рима.

11

О египетском посольстве никто не упоминает. А между тем это совершенно необходимое звено. Первое. Договор между Антиохом и Филиппом был направлен против Египта, а значит, Египет был самым заинтересованным лицом. Второе. Рим и Египет связывала самая тесная дружба. Третье. Рим в дальнейшим выступает от лица Пергама, Родоса и Египта и требует от их имени удовлетворения у Филиппа. Мы знаем, что Родос и Пергам уполномочили его так действовать. Очевидно, уполномочила и Александрия. Наконец, у Ливия египетский посол называет Египет, Афины и Рим союзниками в борьбе с Филиппом (XXXI, 9). Вольбэнк считает, что египетское посольство прибыло летом, одновременно с Кефисодором. Но к тому времени римляне уже передали ультиматум македонскому царю. Поэтому мне кажется более вероятным, что оно прибыло значительно раньше (Walbank. Philip V. P. 313).

12

Рассказ Полибия о посольствах потерян. Наши основные источники — Ливий и Аппиан. Известия Аппиана слишком конспективны, версия Ливия восходит не к Полибию, а к анналистам; она путана и полна ошибок. Поэтому нелегко восстановить хронологию событий этого рокового года. Как верно заметил Скаллард, все реконструкции оставляют много неясного (A History of Roman World. P. 505). Этому вопросу посвящено множество работ. Здесь я остановлюсь только на нескольких моментах, имеющих прямое отношение к моей книге. Ливий (XXXI, 1, 10–2,1; 7,6) пишет, что в Рим прибыли послы из Афин, которые в то время были осаждены македонцами, с Родоса и из Пергама и просили помощи против Филиппа. В начале консульского года, т. е. в марте 200 г. предложение воевать вынесено было перед народом. Народ отказался. Тогда консул произнес речь, где доказывал, что Филипп сейчас в положении Ганнибала. Он собирается напасть на Италию, его необходимо остановить. А римляне ведут себя так же, как перед Пунической войной, когда не вмешивались в завоевание Испании и позволили Ганнибалу вторгнуться в свою страну. Тогда народ дал согласие на войну.

Но уже Моммзен заметил, что согласие на войну было дано не весной, а летом. Де Санктис убедительно показал, что было два предложения воевать: первое в марте. Оно получило отказ. Второе — в июле. Оно было принято (De Sanctis. Vol. IV, 1. Firenze, 1953. 32n.). Когда же прибыли посольства? Родосские и пергамские уполномоченные явились в Рим осенью 201 г., причем не поздней осенью. Ибо Полибий сообщает, что, готовясь к зимовке в Баргилии, Филипп уже знал об этом посольстве своих врагов (VI, 24, 1–3). Значит, его шпионы уже успели принести эту весть в Карию. Послы из Афин прибыли после того, как город их осадил Филипп. Сделал же он это после своего возвращения из Карии, т. е. весной 200 г. (Walbank. Philip V. P. 311). Таким образом, у нас есть следующие вехи.

Осень 201 г. — родосцы и пергамцы приезжают в Рим.

Зима 201–200 гг. — Филипп заперт в Карии.

Март 200 г. — консул предлагает войну и получает отказ.

Поздняя весна 200 г. — Филипп возвращается на Балканы и нападает на Афины.

Лето 200 г. — Афины просят помощи у Рима.

Июль 200 г. — римляне голосуют за войну.

Значит, афиняне прибыли в Рим никак не одновременно с пергамскими и родосскими послами, но много месяцев спустя. Большинство ученых считает, что они приехали летом, причем, скорее всего до второго голосования народа. (Попытки де Санктиса опровергнуть это не выглядят убедительно.)

Итак, римляне упорно отказывались воевать в течение пяти месяцев, а в июле вдруг согласились. Что же заставило их так резко изменить решение? Явно не пергамцы и родосцы. Ибо со дня их приезда прошел почти год. И не речи консула. Произошло какое-то новое событие, стал известен какой-то новый факт. Но какой же новый факт случился в июле 200 г.? Только один — приезд афинского посольства. И прибыло оно почти накануне второго голосования. Действительно, наши источники сохранили очень ясное воспоминание, что именно афиняне были причиной войны. У Ливия читаем: римляне «отозвались на просьбы афинян и снова поднялись на войну с Филиппом» (XXXI, 1, 10). Убеждая квиритов воевать и упрекая их в нерешительности, консул с горьким чувством спрашивает, неужели они примирятся с падением Афин? (XXXI, 7, 6). В другом месте Ливий дает несколько иную версию, взятую из другого источника, где посредником между афинянами и римлянами выступает Египет (XXXI, 9, 4). Но в обоих случаях виновники войны афиняне. Поэтому Скаллард справедливо отмечает то огромное впечатление, которое произвели афиняне на анналистов (Scullard. A History. Р. 506).

Поразительно, что известие анналистов находит неожиданное подтверждение. Павсаний описывает памятник Кефисодору и приводит начертанную там надпись, где сказано, что римляне послали войско в Элладу в ответ на его просьбы (I, 36, 5). Об этом же говорит подлинная надпись в честь Кефисодора (Meritt B.D. Decree in Honor of Cephisodorus // Hesperia, V, 1936. № 3. P. 423–427). Таким образом, и римские анналисты, и современники событий, афиняне, были уверены, что война началась в ответ на их просьбы. К этому же выводу пришел Бикерман, хотя он связывает это с миром между римлянами и Филиппом в Финике в 205 г. (по его мнению, этот мир делал римлян гарантами стабильности Эллады, поэтому нападение на Афины давало им официальный повод вмешаться) (Bickermann Е. Les préliminaires de la seconde guerre de Macédoine// Revue de Philologie, de littérature et d’histoire anciennes. 1935, LXI, 55 sq.). Поэтому-то я считаю просьбу афинян последней каплей, побудившей римлян на войну.

13

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 217.

14

Бобровникова Т. А. Сципион Африканский. М., 2009. С. 274; Она же. Письма Сципиона Старшего как историко-правовой источник // Jus antiquum. 2000. № 2.

15

Это видно из слов Плутарха, что именно Тит настоял на отмене контрибуции и возвращении царевича (Flam. 14).

16

По этому поводу было высказано множество гипотез. Вот наиболее важные из них.

Де Санктис придерживается взгляда, что Рим был империалистическое государство, стремившееся завоевать Средиземноморье, и, закончив Пуническую войну, приступило к покорению Востока (Vol. IV, 1, 24–27; 576). Но эта точка зрения была опровергнута Олло столь убедительно, что у нее почти не осталось сторонников. Его теория — Рим начал войну из страха перед царями. Пергам и Родос представили союз между Филиппом и Антиохом как прямую угрозу Риму. Антиоха они рисовали как нового Александра, Филиппа — как нового Пирра (Rome, la Grèce et les monarchies hellénistiques. P. 121, 312 sq.). Эту теорию принимает Вольбэнк (Philip V. P. 128–129) и Скаллард, который подчеркивает, что эта война не дала Риму никаких реальных выгод (A History. Р. 248–250).

Третья точка зрения Т. Франка. Причиной войны было страстное увлечение римлян Грецией, сравнимое с увлечением эпохи Ренессанса (Frank Т. Roman imperialism. N.Y., 1914. P. 158 sq.). Его взгляды развил Хейвуд. Он замечает, что Олло не учитывал психологии людей того времени. Он особое место отводит влиянию Публия Сципиона, чью политику называет политикой сентиментального благородства (Haywood R.М. Studies on Scipio Africanus. Baltimore, 1933. P. 63–68).

Очень близки к ним взгляды Моммзена. Он пишет, что «лишь тупоумная недобросовестность в состоянии не признать, что Рим в то время не стремился к владычеству над государствами Средиземного моря и желал только одного — иметь в Африке и Греции безопасных соседей». Он выделяет следующие причины. Слишком резкое усиление Македонии, вызвавшее тревогу всех тогдашних государств. Нужды торговли. Но главную причину видит в желании защитить эллинов. Поэтому войну эту он называет одной из самых справедливых в истории (Т. I. С. 659–660).

Текст Полибия не дошел. Ливий дает объяснения, взятые у анналистов: угроза царей и опасность для римских socii. Но никто из тех, кого взялся защищать Рим, не был socius. Перед нами не более, чем объяснения для народа и политических противников, бытовавшее среди эллинофилов.

17

Бобровникова Т.А. Сципион Африканский. С. 272–279; Она же. Письма Сципиона Старшего как историко-правовой источник// Jus antiquum. 2000. № 2.

18

Уполномоченными были Метелл, Бебий Тамфил. Третий в тексте Полибия назван Тиберий Клавдий, но как указал де Санктис, это ошибка компилятора (Vol. IV, 1, 240, п. 8). Ливий верно называет его Тиберий Семпроний (XXXIX, 33, 1), т. е. Тиберий Семпроний Гракх, отец знаменитых трибунов. Эллинофилами, безусловно, были двое: Метелл и Гракх. Во-первых, оба они дали своим детям блестящее греческое воспитание. Тиберий же в 165 г. произнес перед родосцами прекрасную речь на греческом языке (Cic. Brut. 79 = ORF^2, fr. 1). Это свидетельствует не только о хорошем знании греческого — все люди круга Гракха его знали — но и о том, что он пренебрег обычаем произносить официальные речи только на латыни, пользуясь услугами переводчика. Во-вторых, оба были близки к Сципиону. Метелл был самым верным его другом, защищавшим его во время африканской экспедиции. Гракху в то время уже была обещана рука дочери Сципиона. Политические сотрудники Сципиона занимали эллинистические позиции.

19

Walbank. Philip V. P. 234.

20

Ср. ibid. P. 132.

21

Так пишут буквально все античные авторы. Но у Ливия находим странное сообщение, что из двух сыновей Персея старший, Филипп, приходился ему не сыном, а братом и был им усыновлен (Liv. XLII, 52, 5). Таким образом, у Филиппа был еще третий сын. Верно ли это и зачем было Персею усыновлять брата и почему об этом младшем сыне Филиппа никто не упоминает, мы не знаем.

22

Белох вразрез со всей античной традицией утверждал, что матерью Персея была Поликратия из Аргоса, невестка Арата, которую Филипп похитил у мужа. Причем она стала законной женой Филиппа и царицей. Слухи о незаконном происхождении Персея — гнусная инсинуация (Beloch K.J. Griechische Geshichte. 2 Aufl. Bd. IV, Abt. 2. B.; Lpz., 1927, S. 140). Это предположение Вольбэнк принимает как непреложный факт. Далее делается вывод об искренней любви царя к похищенной женщине. Персей у Вольбэнка наполовину эллин и чувствует симпатии к эллинам (Philip., V. Р. 78, 86, 241, 261). Между тем, как справедливо отмечает Бенгтсон, «это не только совершенно невероятно, но и никак не подтверждается источниками» (с. 259).

Действительно, ни один античный автор не говорит, что Поликратия стала царицей (равно как и о том, что она аргивянка). И ни один античный автор не называет ее матерью Персея. Это тем более странно, что в основе большинства источников лежат сведения Полибия, который был ахеец, близко знавший семью Арата (Larsen, XII). Плутарх же, наш второй важнейший источник, был хорошо знаком с потомками Арата и пользовался их семейными преданиями и архивами. Согласно Ливию, Персей был незаконный сын, его матерью была женщина, торговавшая собой, так что многие могли претендовать на отцовство. У Плутарха другая версия: «Говорят даже, что он не был кровным сыном Филиппа, но что супруга царя тайно взяла его новорожденным у его настоящей матери, некоей штопальщицы из Аргоса по имени Гнатения, и выдала за своего». Ливий тоже в одном месте называет Персея подкидышем. Однако мы знаем, что Филипп всегда относился к нему как к родному сыну. Поэтому можно предположить, что штопальщица и была любовницей царя, а его супруга выдала по его приказанию ребенка за своего (Liv. XXXIX, 53; XL, 9, 2; Plut. Paul. 8; Arat. 54).

Судьба невестки Арата нам неизвестна. Судя по тому, что современники приводят этот случай как пример развращенности и коварства Филиппа, он на ней не женился и куда дел молодую женщину, неизвестно. Произошло это уже после смерти Арата, так как Плутарх упоминает, что Арат со свойственной ему проницательностью сразу догадался об отношениях своей невестки с Филиппом, но не стал раскрывать глаза сыну, рассудив, что ничего, кроме страданий, это открытие ему не принесет (Liv. XXVI, 31,8; XXXII, 21, 23–24; Plut. Arat. 57).

23

Судьба убитого царевича вызывает горячие споры в научном мире. Моммзен с сочувствием писал о трагической гибели «юного принца». Однако в XX в. некоторые историки взяли сторону Персея. Они утверждают, что Деметрий получил по заслугам (Edson C.F. Perseus and Demetrius // Harvard Studies in Classical Philology. XLVI, 1935,191–202). Особенно горячо отстаивает этот тезис Вольбэнк, слишком пристрастный к его отцу.

Какова система его аргументов?

Прежде всего он утверждает, что дошедший до нас текст Ливия полностью восходит к Полибию, как показывает анализ сохранившихся фрагментов «Истории» и сличение их с рассказом Ливия. Полибий же опирался на рассказы македонских вельмож самого высокого ранга и подлинные македонские документы (Philip., V. Р. 236). Таким образом, у нас очень добротные источники. Далее он дает следующую реконструкцию событий.

По его словам, Персей был законный сын, рожденный Поликратией, законной женой Филиппа и царицей. Правда, все источники называют его незаконным, но это инсинуация, пущенная из кругов Деметрия. Самого Деметрия он называет мелочным, ничтожным человеком, коллаборационистом, пресмыкавшимся перед Римом. После триумфального его возвращения началось глухое соперничество между братьями. Оно превратилось в открытую борьбу после пира на празднике очищения. На другой день Персей обвинил брата в покушении на свою жизнь. Ясно, однако, продолжает наш автор, что это был только предлог. Реальное обвинение против Деметрия было не братоубийство, а государственная измена.

Филипп с этого времени справедливо перестал доверять сыну-коллаборационисту. Он отправил в Рим самых близких своих друзей и наперсников, Апеллеса и Филокла, разузнать подробно о тамошних связях и измене Деметрия. Ливий, передавая Полибия, сообщает, что царь выбрал их как людей беспристрастных, но они были подкуплены Персеем и стали его тайными агентами. Но это неверно, говорит Вольбэнк, так как исходит из недостоверных ахейских источников. Затем Дидас донес о намерении царевича бежать. Филипп колебался. Но тут Филокл и Апеллес воротились из Рима и принесли письмо от Тита. Письмо было безусловно подлинное и полностью разоблачало Деметрия. Филипп со скорбью согласился пожертвовать чувствами отца, ибо этого требовало благо государства. Как погиб Деметрий, неизвестно. Версия Полибия — одна из многих, циркулировавших среди ахейцев. Во всяком случае, «Деметрий был спокойно устранен прежде, чем он смог стать реальной опасностью в руках сената. Пустой и тщеславный, он поддержал неуклюжие маневры Фламинина и его круга, которого он и должен был благодарить за свою безвременную кончину» (Philip., V. Р. 240–252).

Версия эта кажется мне неприемлемой по следующим причинам. Первое. Мы уже говорили, что все источники называют Персея незаконным сыном; никто из античных авторов не знает о браке царя с Поликратией и не подозревает, что она была матерью наследника. Эта романтическая история — от начала и до конца творение ученых Нового времени (см. комм. 22). Второе. Если уж мы принимает какой-то источник как заслуживающий доверия, мы не можем выбрасывать из него не нравящиеся нам факты без очень основательных доказательств. А их-то в книге нет. Все неугодные автору положения объявляются инсинуациями или ахейскими источниками. Следуя той же логике, сторонники противоположного мнения могут отбросить сообщение о секретном разговоре Тита с Деметрием, том разговоре, где Тит якобы намекнул, что Деметрий может унаследовать корону. Это сообщение можно сразу объявить инсинуацией, исходящей из кругов Персея. Тем более беседа происходила тайно, без свидетелей, так что никто не мог бы передать содержание их разговора. Поэтому придется принять, что Апеллес и Филокл были тайные агенты Персея. Третье. Вольбэнк говорит, что обвинение в братоубийстве было не более чем предлог. На самом деле Деметрий обвинялся в государственной измене. Однако зачем было Персею прибегать к такому нелепому предлогу? Зачем он с самого начала выставил себя клеветником? Объяснение может быть только одно. Несмотря на то что Деметрий был окружен шпионами, несмотря на то что, по свидетельству Полибия, Персей подкупал его друзей, он не смог за два года найти ни единой улики против брата. Далее. Филипп посылает своих доверенных людей, которые, по словам Полибия, были уже перекуплены Персеем, в Рим. Проходит еще два года. Но они так и не могут сообщить царю ни одного факта. Тогда Персею пришлось прибегнуть к крайнему средству. Подослать Дидаса, который вытянул у Деметрия план побега, а, может быть, сам его и подсказал. Но и этого оказалось мало. Филипп колебался. Тогда Апеллес и Филокл, вернувшиеся из Рима, принесли ему письмо от Тита.

Мы подошли к вопросу о роковом письме, которое погубило Деметрия. Полибий считает его подложным, Вольбэнк — подлинным. Однако принять его версию совершенно невозможно. Зачем было Титу писать такое письмо? По справедливому замечанию Вольбэнка, оно разом уничтожало все надежды римлян на Деметрия. Замечу, что, отправляя это письмо, Тит не только выдавал с головой Деметрия, с которым был связан многими узами, в том числе узами гостеприимства, священными для греков и римлян. Он выдавал с головой самого себя. Ведь он признался, что состоит в тайных сношениях с царевичем и участвует в его преступных замыслах. При этом он не просто признался в частной беседе. Нет. Он выдал на самого себя документ со своей подлинной печатью. Документ этот вполне мог использовать Филипп, чтобы перед всем цивилизованным миром дискредитировать Освободителя Эллады.

Из этого затруднения Вольбэнк выходит следующим образом. Он говорит, что содержание письма было иным и что Полибий передает его неверно, так как опирался на недостоверные ахейские источники. Но, во-первых, это полный произвол. Во-вторых, если в письме были лишь общие слова и мягкие выражения, Филипп бы не обрек из-за него на смерть сына. Одно из двух: или оно разоблачало царевича или нет. Если разоблачало, со стороны Тита было безумие его слать. Если не разоблачало, Филипп не убил бы Деметрия. В-третьих, у нас есть достоверные данные, опровергающие положение об ахейских источниках Полибия. Ливий, явно со слов Полибия, рассказывает о полемике двух ахейских лидеров Калликрата и Архона. Калликрат вспоминает, как воцарился Персей, и говорит, что Филипп умертвил младшего сына (XLI, 23, 10–11). На это его противник Архон иронически отвечает: «Все-то он знает, сообщает обо всем, что делалось скрытно, словно не здесь, с нами, он был, а… присутствовал на тайных беседах царей… Мы же… знать не знаем, из-за него и как погиб Деметрий» (XLI, 24, 3–5).

Из этих слов ясно, что до ахейцев дошли только смутные слухи об этом событии. Молва говорила, что царевич убит отцом, убит, видимо, за свои симпатии к римлянам. Вот и все. Но разумеется, они даже не подозревали о секретной миссии царских дипломатов. Тем более они не могли знать о тайном письме с печатью Тита. Так что и о содержании его не могли гадать. Все эти события и всю интригу восстановил сам Полибий. Если бы текст его дошел, мы бы знали все подробности его работы. Мы уже говорили о его источниках — они были римского и македонского происхождения. Быть может, был еще третий источник. Апеллес, когда открылся их обман, бежал куда-то в Италию. Вполне возможно, что Полибию удалось напасть на его следы.

Кто же написал письмо? Юристы в спорных случаях употребляют выражение: cui prodest. Кому на пользу было данное письмо? Оно было на руку только одному человеку, а именно Персею. Ему одному надо было устранить Деметрия как возможного претендента на престол. Он и подделал письмо с помощью Филокла и Апеллеса. Филипп раскрыл этот обман и велел схватить обоих. Филокла казнили, Апеллес бежал. Воцарившись, Персей пригласил его вернуться, обещая награду. А когда он приехал, умертвил. Что вполне естественно — концы надо было спрятать в воду (Liv. XLII, 5, 4).

Наши источники говорят, что Филипп вскоре убедился, что сын его был невинен. Но Вольбэнк считает, что вот тут как раз царь заблуждался. Слово невинный в применении к Деметрию он иронически берет в кавычки. И тут возникает главный вопрос, в чем же был виноват Деметрий? Он был мелочен, ничтожен, он был коллаборационист. Но за это людей не казнят. Он был государственный преступник. В чем же его преступление? Он хотел убить отца? Он выдал римлянам важную государственную тайну? Он обещал им македонские земли, если они его сделают царем? Нет. Ничего этого нет. В истории Деметрия поражает полное отсутствие главного — состава преступления.

Мы могли бы долго ломать голову, но, к счастью, Вольбэнк все разъяснил: «Деметрий был спокойно устранен прежде, чем он смог стать реальной опасностью в руках сената». Это прекрасно! Он был устранен прежде, чем он смог стать реальной опасностью, иными словами, прежде, чем совершил преступление. К несчастью, все мы, историки, дети своей эпохи. Давно говорили, что Моммзен страстно обличает не столько римскую аристократию, сколько немецких юнкеров, противившихся объединению Германии. Книга Вольбэнка издана в 1940 г. когда и в России, и в Германии вовсе не ждали, чтобы человек совершил преступление, и, по прекрасному выражению автора, тихо устраняли его прежде. И невольно это оказало воздействие на концепцию автора. В свете этого понятны слова, что Деметрий должен был благодарить за свою безвременную смерть Тита. Тит действительно был виновником смерти царевича, как были виновниками смерти многих наших соотечественников иностранные специалисты, с которыми они имели несчастье общаться за границей.

Мне кажется, что если за четыре года Деметрий так и не стал реальной опасностью, вряд ли он стал бы ею в дальнейшем, тем более уже два года как переписка его с римлянами оборвалась.

Далее. Все античные авторы иначе, чем Вольбэнк, рисуют Деметрия. Все они согласно утверждают, что он был значительно талантливее Персея. Полибий: «Раздражало его и превосходство брата по природным дарованиям и образованию» (XXXIII, 7, 5). Ливий: «Деметрий значительно превосходил брата… доблестью, дарованиями, большой любовью соотечественников» (XLI, 23, 10). Плутарх: «Среди всех этих бедствий была у него (Филиппа) только одна удача — замечательных достоинств сын… Филипп убил его» (Arat. 54). Причем если Ливия и Плутарха можно обвинить в проримских симпатиях, Полибий весьма скептически относится и к Деметрию, и даже к Титу. Это мнение древних писателей подтверждается тем, что Деметрий пользовался большой любовью и соотечественников, и римлян еще до того, как они стали строить относительно него какие-то планы. Единственное преступление Деметрия — симпатии к римлянам. Но он был римский заложник и вырос в их городе. Этот грех разделяют с ним другие заложники: Антиох Эпифан, Полибий и ахеец Стратий. Однако увлечение Римом не мешало им быть очень трезвыми политиками и действовать в интересах своих государств.

Автор боится принять ахейскую или римскую версию. Но не замечает, что принимает версию Персея, т. е. версию убийцы, которая не может быть объективной.

Наконец последнее — моральная сторона проблемы. Мы имеем право о ней говорить, так как автор не раз обвиняет римлян в оппортунизме, аморализме и прочих грехах, иными словами, апеллирует к законам нравственности. Но никакие нравственные законы не могут оправдать сыноубийства и братоубийства. И не могут примириться с попытками переложить вину за это преступление на римского дипломата, пусть даже желавшего воцарения дружественного его стране царевича.

24

Ливий, рассказывающий о заступничестве Лепида за этолян, пользуется какими-то источниками, ему неблагоприятными. Действия его он описывает с явным осуждением и объясняет враждой их к Фульвию и чуть ли не завистью. Я вовсе не отрицаю вражду Лепида к Фульвию. Сам Лепид никогда и не думал ее скрывать. Но в данном случае у него могли быть иные мотивы.

В 200 г. он лично передал римский ультиматум Филиппу, чтобы спасти греческие города. В 188 г. он написал ахейцам, пытаясь спасти Спарту. После Третьей Македонской войны он демонстративно выгнал из своего дома предателя Эллады Харопа. Все это создает законченный образ эллинофила. Он был идейным противником Катона. Катон нападал на него, причем во время своей цензуры, когда он обрушивался на греческие нравы (ORF^2, fr. 96) (см.: Бобровникова Т. А. Сципион Африканский. С. 280–321). Косвенным аргументом служит то, что он ходил послом вместе с Лелием, alter ego Сципиона Старшего (Liv. XLIII, 5, 10), а в Риме посольства выбирались из друзей и единомышленников.

Поскольку Лепид спасал греков перед войной с Филиппом, он мог считать себя до некоторой степени их патроном.

25

Сведения о мессенском восстании очень скудны. Полибий почти не дошел. Плутарх сообщает лишь о поведении Филопемена, а не о самих событиях. Ливий прямо говорит, что мессенская война не относится к римской истории. Текст Павсания неясен, а история этой эпохи в его рассказе пестрит ошибками. Но все-таки некоторые истинные факты он сообщает.

Именно один Павсаний говорит, что первым отправился в поход Ликорта, был разбит, и о судьбе его ахейцы не знали. Это сообщение приходится принять, так как оно объясняет предсмертные слова Филопемена: «Где Ликорта?» И Ливий, и Плутарх сохранили нам эти слова. Но в их изложении они совершенно загадочны, так как о Ликорте до этого ничего не говорилось, и неясно, почему о нем следовало беспокоиться.

Перейдем теперь к последнему походу самого Филопемена.

Согласно Плутарху, все произошло случайно. Филопемен встретил отряд Дейнократа, сразу обратил его в бегство, преследовал, но по дороге на него напал второй отряд, как-то оказавшийся поблизости, а потом он почему-то очутился в безвыходном положении. Однако два соображения заставляют меня с подозрением отнестись к сообщению Плутарха.

Первое. Филопемен был слишком опытный полководец.

Второе. Рассказ о мессенском восстании Полибий предваряет характеристикой Дейнократа. Он был легкомысленный политик, но очень смелый воин и очень искусный военачальник. Ясно, что характеристика эта должна как-то объяснять дальнейшие события. Легкомыслие свое мессенский стратег вполне продемонстрировал. Но вот храбрость и искусство? А ведь что-то наверняка заставило сына Ликорты отдать должное храбрости и искусству этого непримиримого врага ахейцев. Вряд ли то, что, едва увидав Филопемена, он бросился от него наутек.

Приходится предположить, что все произошло не случайно, а по заранее начертанному плану. А значит, Филопемена заманили в ловушку. И действительно, Ливий прямо говорит, что в ущелье его ждала засада. Павсаний же пишет, что проходы и ущелья заблаговременно заняты были Дейнократом. Таким образом, бегство Дейнократа, нападение на преследователей второго отряда и ловушка в ущелье — звенья единого плана.

Наконец, это объясняет поведение Филопемена. Почему он пожертвовал собой за всадников? Ведь его ученик Полибий неоднократно подчеркивает, что хороший полководец не должен сражаться как простой воин. У него другие обязанности. Но все становится понятным, если принять, что Филопемен считал себя виноватым перед своими воинами. Он не разгадал хитрости врага. Это его больше всего мучило. Об этом он говорил перед смертью.

26

Моммзен Т. История Рима. Т. I. С. 707.

27

Скаллард как будто дает понять, что защита Спарты с самого начала была делом группировки Катона (A History. Р. 276). На мой взгляд, это не так.

Первое. Чего хотел Катон? Чтобы римляне как можно меньше общались с греками, дабы не заразиться греческими нравами. Значит, он должен был удерживать соотечественников от участья в греческих делах. Между тем спартанский кризис заставил их с головой в них завязнуть.

Второе. Имена защитников Спарты исключают влияние Катона. Это Лепид, Метелл, Аппий Клавдий и Тит. О позиции Аппия известно недостаточно. Зато остальных мы знаем хорошо. Метелл был одним из самых верных друзей Сципиона. Лепид был эллинофил (см. комм. 24). Тит был, если можно так выразиться, глава всех эллинофилов.

28

Поведение римлян легко оценить, сравнив с поведением македонцев. Филипп действительно вел себя как хозяин: без приглашения являлся на собрание ахейцев и даже ставил угодных ему стратегов (IV, 82). Но римляне ничего подобного не делали. Они не только не вмешивались в выборы, но, когда был ликвидирован спартанский конфликт, вообще не мешались в жизнь союза. Очень характерный случай. Они недовольны были ахейцами, которые вопреки договору мало им помогали во время Персеевой войны, и подозревали, что они выжидают, чтобы примкнуть к победителю (так оно и было). Но, говорит Полибий, выступить с обвинениями на собрании римские уполномоченные «не отважились за отсутствием достаточных улик» (Polyb. XXVIII, 3, 7–9). Странная робость для владык Пелопоннеса! В период от 178 до 167 г. по крайней мере четыре стратега были из Ликортовой партии: Ксенарх в 175–174 гг. (Liv. XLI, 24, 1); его брат Архон в 172–171 гг. (Polyb. XXVII, 2, 11) и в 169 г.; и Ксенон незадолго до 167 г. (Paus. VII, 10, 9). В самый критический момент, когда решалась судьба союза и надо было срочно выработать политический курс, на совещание сошлась партия Ликорты. Они провели в стратеги и в начальники конницы — а это первое и второе лицо в союзе — двух своих лидеров. Интересно, что, тщательно взвешивая все pro и contra, они даже в расчет не принимали возможное противодействие Калликрата.

Мнение ученых о поведении римлян в Элладе очень резко колеблется. Одни упрекают их в том, что они действовали деспотически и непрерывно вмешивались в жизнь греческих государств (Castellani A.M. Le relazioni fra Roma e la conferaderazione Achea da T. Quinzio Flaminino a L. Emilio Paolo// Contributi dell’Istituto di filologia classica. Serione di storia antica, 1,1963, p. 109; Larsen, 378–446). Груэн же упрекает их в противоположном грехе: в полном безразличии к эллинским делам, в том, что они ровным счетом ничего не делали (Gruen T. S. The Hellenistic world and coming of Rome. Berkeley; Los Angeles; L., 1984. P. 496–500).

Что касается первого мнения, то, как я попыталась показать, факты его опровергают. Но невозможно принять и утверждение Груэна. Его опровергают бесконечные посольства римлян и отчаянные усилия эллинофилов. Груэн не учитывает, что господствовала программа Сципиона. Римляне не могли нарушить свободу Греции. В этом и заключался исторический парадокс: Рим реально был совершенно бессилен по отношению к грекам.

29

Ни год рождения, ни год смерти Полибия неизвестен. У нас есть два ключевых факта. Во-первых, указание, содержащееся в самой «Истории» Полибия. В 180 г. он был выбран послом, хотя не достиг еще положенных лет (XXIV, 6, 5). Возрастной ценз для занятия должностей в союзе — 30 лет (XXIX, 24, 6). Следовательно, год рождения историка колеблется между 209-м и 198-м, так как вряд ли он был назначен послом моложе 18 лет. Во-вторых, свидетельство одного позднего автора, что Полибий умер в 82 года (Lucian. Macrob. 22). Начнем с рождения. Моммзен, издатель Полибия Патон, а в более новое время Педеш считают, что он родился около 209/208 гг. Основной аргумент — Полибий участвовал в малоазийской экспедиции Манлия Вульсона 188 г. Тарн и Вольбэнк называют 200/198 гг. Вольбэнк доказывает это так: Полибий жил 82 года (к этому вопросу мы еще вернемся), между тем он упоминает Домициеву дорогу, проложенную в 118 г. (Walbank F. W. Polybius. Berkeley; Los Angeles; L., 1972. P. 6–7, 13; Idem. A historical commentary on Polybius. Vol. I. Oxf., 1957. P. 1–2; Pedech P. Notes sur la biographie de Polybe // Les études classiques. Vol. 2, 1961, 145–156; Larsen. Op. cit. P. 501).

Но ни один из этих аргументов нельзя назвать решающим. Участие Полибия в экспедиции Манлия не доказано. Гипотеза эта основана всего на одном месте из Плутарха. Он пересказывает потерянный отрывок Полибия, где речь идет о судьбе Хиомары, знатной женщины, которая попала в плен во время этой войны. «С этой женщиной Полибий беседовал в Сардах, как сам рассказывает, причем дивился ее мужеству и уму» (XXI, 38). Однако из этих слов никак не следует, что Полибий был сам участником экспедиции. Скорее всего, он собирал о ней материал и записал рассказ Хиомары точно так же, как записывал рассказы Масиниссы или Лелия. Упоминание о Домициевой дороге Педеш считает поздней вставкой. Я придерживаюсь более поздней даты и вот почему. В 169 г. Полибий был выбран гиппархом. Мне кажется совершенно невозможным, чтобы человек, происходивший из такой семьи, которого поддерживала вся партия Ликорты, был выбран не в suo anno. Для сравнения напомню, что Арат Младший был выбран стратегом на 219/218 гг. За год до того он должен был быть гиппархом. Арат родился в 271 г. То есть сыну его только-только исполнилось 30 (IV, 37). Между тем Арат Младший по общему мнению был совершенной бездарностью. Полибий же опережал свой возраст в занятии магистратур, выполнял сложные дипломатические миссии и ахейцы обращались к его помощи в самые ответственные моменты. Поэтому я думаю, что в 169 г. ему было около 30.

Все остальные факты гораздо больше согласуются с этой датой.

Первое. Если Полибий родился ок. 209 г., он должен был помнить освобождение Эллады, Тита, а возможно и Сципиона. Но в его «Истории» нет никаких следов этих воспоминаний. Самые ранние воспоминания Полибия — это два разговора: похвалы Филопемена Архону и спор между Филопеменом и Аристеном об отношении к римлянам, когда Аристен упрекал Последнего Эллина за то, что он протягивает римлянам и жезл глашатая, и копье. Первый эпизод датировать нельзя. Но второй датировке поддается. Он должен был произойти после спартанского кризиса, конкретнее после 185 г., так как до этого Филопемен римлянам копье не протягивал.

Второе. Полибий переехал в Рим и стал историком в 166 г. Если он родился в 200/199 гг., то он начал новую жизнь в классическом возрасте — 33 лет. Но в 43 г. полностью начинать все сначала поздновато.

Третье. В 134 г. Полибий приехал в лагерь Сципиона и участвовал в Нумантинской войне, войне страшной, тяжелой, проходившей в ужасающих условиях. Если ему было под 70, это подвиг. Но если под 80, это граничит с чудом.

Теперь о смерти. Вольбэнк датирует смерть Полибия временем около 118 г. Из этого он делает любопытный вывод: главы, повествующие о Сципионе Младшем, написаны после его смерти, последовавшей в 129 г. Этому два доказательства: Полибий говорит, что Сципион всю жизнь был здоровым человеком, а так можно было сказать только после его смерти. И, повествуя о его слезах на развалинах Карфагена, пишет, что этот человек достоин памяти (XXXI, 28, 13; XXXVIII, 21, 3) (Walbank. Polybius. P. 19). Несмотря на психологическую привлекательность этой теории я не могу ее принять.

Первое. Смерть Сципиона должна была быть страшным ударом для Полибия. Это был самый дорогой и близкий ему человек. Он считал его величайшим из современников. Как человек и как историк он должен был откликнуться на эту смерть. После смерти названного сына он поступил бы так же, как после смерти своего второго отца Филопемена: написал бы о нем сочинение. Но нет никаких указаний на эту книгу. Вольбэнк предполагает другое: весь экскурс о Сципионе написан после его смерти. Но если рассказ о Сципионе написан уже после его смерти, мы вправе были бы ожидать очерка всей его жизни, рассказа о подвигах в Испании, о политической деятельности, наконец, о загадочной и героической смерти. Но ничего этого нет. Последнее, что мы узнаем о Сципионе, это упоминание его путешествия в Египет в 140 г. Полибий говорит о великодушии и бескорыстии Сципиона и приводит пример: он не взял ничего из карфагенской добычи. Но гораздо более яркий и разительный пример события под Нуманцией, когда Сципион не только ничего не взял из добычи, но потратил все свои деньги и отверг дары царей. Но автор всеобщей истории об этом не знает. Это опровергает идею Вольбэнка и показывает, что после 134 г. значительных добавлений в «Историю» сделано не было. Между тем, раз уж Полибий не написал книги о Сципионе, он непременно расширил бы посвященный ему очерк и дал портрет всей его жизни.

Но Полибий не откликнулся не только на смерть Сципиона. Он вообще никак не откликнулся на бурные события, случившиеся после 133 г. Ни аграрные реформы в Риме, ни деятельность Гая Гракха, потрясшая все основы республики, ни его кровавая смерть, ни новое управление Азией — ничто не заставило Полибия прервать странное молчание. И молчал он 12 лет. Между тем нас уверяют, что он продолжал активно работать и до последнего дня жизни сохранил физическую крепость и ясный ум. Очевидно, это противоречие и заставило Моммзена предположить, что он умер около 130 г. Этой даты придерживаюсь и я. Но как понимать тогда указания на смерть Сципиона, встречающиеся в тексте? Я не считаю оба упоминания указанием на смерть Сципиона. В самом деле, Полибий хочет нарисовать портрет своего героя. Важной чертой он считает физическое здоровье, причем здоровье, достигнутое правильным образом жизни. Я думаю, эту черту можно было отметить, не дожидаясь смерти Публия. Отрывок происходит из конспекта «О добродетели и пороке». Быть может, фраза в оригинальном тексте Полибия звучала менее двусмысленно. Второе упоминание происходит из очень плохо сохранившегося конспекта. Я считаю, что очень точно понял его Мищенко. Он перевел так: «Человек великий и совершенный, словом, достойный памяти истории» (XXIX, 5, 3). Такие слова можно было сказать при жизни Сципиона.

Но как быть в таком случае с сообщением, что Полибий жил 82 г.? Сам Вольбэнк называет этот источник поздним и очень сомнительным (Р. 12–13). У таких писателей ошибка в 10–15 лет обычное дело. Все, что можно извлечь из этого сообщения, это, что Полибий дожил до старости и был силен и бодр до самой смерти.

Вот почему мои даты жизни Полибия 200/198–131/130 гг.

О других детях Ликорты известий нет. Принято считать младшим братом Полибия Феорида, деятеля союза, но этому нет достаточных доказательств. Сам Полибий упоминает Феарида в своей «Истории», но ни разу не говорит, что он его брат. Так как Феорид имел сына Филопемена, то есть мнение, что Ликорта был женат на дочери Филопемена. Но доказательства слишком шатки.

30

Моммзен Т. История. Т. I. С. 717. Как я уже говорила, одни ученые видят причину измены эллинов в том, что римляне постоянно властно вмешивались в их дела; другие же в том, что они совершенно в них не вмешивались.

31

Об этой процедуре см.: Бобровникова Т.А. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. М., 2001. С. 162–164.

32

См.: Бобровникова Т. А. Сципион Африканский. С. 380.

33

От этих боев до нас дошли осколки. Сохранились ничтожные фрагменты речи Катона De Macedonia liberanda, ORF^2, fr. 161–162.

34

Scullard. A History. P. 282–283.

35

Larsen. Op. cit. P. 295–300.

36

Scullard. A History. P. 289.

37

Ibid. P. 283.

38

Согласно Павсанию, ахейских заложников было 1000 (VII, 10, 13). Но больше никто этого не подтверждает, и к цифре этой надо относиться с сугубой осторожностью.

39

Хотя Плиний говорит, что только философ нужен был для обучения, а художник для оформления триумфа. Но мы знаем, что дети Эмилия обучались живописи, так что можем предположить, что и живописца Эмилий пригласил для детей.

40

История дружбы Полибия с сыновьями Эмилия Павла представляет отчасти мою реконструкцию. Дело в том, что потеряно первое звено: мы не знаем, как они познакомились. Известно только, что знакомство началось с передачи книг. Обычно считают, что еще на Балканах Эмилий Павел выбрал Полибия в качестве учителя своим сыновьям. Мне это кажется невероятным.

Во-первых, если бы Эмилий взял Полибия в качестве учителя детям, он бы, конечно, озаботился, чтобы грека оставили в Риме. Между тем он этого не сделал, и мальчики уже по собственному почину побежали к претору, причем не сразу, а когда «знакомство окрепло».

Во-вторых, Полибий во время объяснения со Сципионом предлагает ему себя в качестве наставника. Мальчик безмерно радуется его предложению. Это было бы полной бессмыслицей, если бы отец уже договорился, что ахеец будет наставником его сыновей и на этом условии остается в Риме.

В-третьих, Полибий прямо говорит, что познакомился именно с мальчиками, а не с их отцом. Знакомство началось с передачи книг. Трудно себе представить, что это было на Балканах. Не до книг было тогда Полибию.

И последнее. Плутарх подробно и с удовольствием описывает эллинофильские наклонности Эмилия Павла и его заботу об образовании детей. Он рассказывает, каких греческих учителей пригласил он к сыновьям. Если бы среди них был Полибий, конечно, он упомянул бы об этом.

Кроме того, вообще непонятно, зачем Эмилий пригласил бы Полибия. Полибий ведь не был учителем в собственном смысле слова. Он не преподавал ни риторику, ни философию, ни математику. Он сделался старшим другом для Сципиона, если угодно, наставником жизни. Но неужели Эмилий позвал бы для этого враждебного Риму ахейского политика?

41

Буассье Г. Цицерон и его друзья. Очерк о римском обществе времен Цезаря. М., 1914. С. 242.

42

Тарн исследовал надписи и пришел к выводу, полностью подтверждающему слова Полибия. Он считает, что в эллинистической Греции повсеместно распространено было детоубийство. Самой обычной была семья с одним ребенком. Только один раз была найдена семья, где было больше пяти детей. Практически ни разу не обнаружено больше одной дочери в семье (с. 108–109).

43

Это так называемые supplicationes. Устраивались в дни опасности или торжества.

44

Lectisternium. Угощались три пары богов: Аполлон и Латона; Геркулес и Диана; Меркурий и Нептун.

45

Деталь, сохраненная Цицероном (De re publ. I, 14).

46

См.: Бобровникова Т. А. Повседневная жизнь римского патриция. С. 44–69.

47

Van Straaten М. Panetius, sa vie, ses écrits et sa doctrine avec une édition des fragments. Amsterdam, 1946. P. 19–20; Бобровникова Т. А. Повседневная жизнь римского патриция. С. 264–266.

48

Это единственное место, которое как будто содержит намек на семейную жизнь самого Полибия. Дело в том, что никто из античных авторов не написал его биографии. Все факты мы берем из его собственной «Истории». Но Полибий, разумеется, почел бы наглостью вдаваться во всеобщей истории в воспоминания о своих любовных увлечениях и семейной жизни. Приведенная фраза прямо говорит о нем: историк должен воспитывать детей и жить с женщиной. Последнее утверждение не вызывает никаких сомнений. У Полибия был слишком бурный темперамент, и он всегда слишком ярко повествует об интересе героев к женщинам. Трудно представить его смиренным аскетом. Скорее я бы поверила, что романов у него было немало. Но была ли у него законная жена, покинула ли она вместе с ним Грецию или он вступил в брак в Италии, об этом мы можем только гадать. Что касается детей, сведений о них не дошло. Основываясь на приведенных словах, можно предположить, что они были. В то же время мне кажется, что сына у него не было, или во всяком случае он не достиг зрелости. Поэтому он так горячо привязался к названому сыну. Кроме того, сын вырос бы помощником отца и, вероятно, был бы упомянут в истории.

49

Поэтому довольно странно звучит утверждение Вольбэнка, что Полибий, несчастный заложник и чужеземец, не мог бы даже проникнуть в дома римской знати до конца 150-х гг. когда его патрон Сципион стал пользоваться влиянием в государстве (Р. 83–84). Автор абсолютно не учитывает двух обстоятельств. Во-первых, необыкновенных способностей Полибия, о которых мы говорили. Во-вторых, того, что человек из дома Сципионов, даже не занимая никаких должностей, был слишком известен и слишком влиятелен в силу семейных традиций. К молодому Публию лично отправлено посольство из Македонии. Ради него лично в помощь римлянам прибывает флот из Малой Азии. Не думаю, чтобы какой-нибудь римлянин счел для себя зазорным принимать того, кто стал своим человеком в доме Сципиона, Эмилия Павла и Фабия Максима (Корнелии, Эмилии и Фабии, три, пожалуй, самые влиятельные из патрицианских родов Рима).

Вольбэнк не хочет замечать очевидных фактов. Полибий в 156–155 гг. освобождает Локры от военного набора — вещь серьезная! В 149 г. консул Маний Манилий специально шлет ахейцам письмо с просьбой прислать ему для консультации Полибия. Значит, он очень хорошо его знал. Катон, увидав Полибия в сенате, чуть иронически называет его Одиссеем, задев его слабую струнку. Значит, он тоже очень хорошо его знал. Полибий коротко знаком с Лелием, с Назикой и другими знатными римлянами.

50

Уже Г. де Санктис обратил внимание, что рассказ о бегстве сирийского царевича Деметрия написан не по воспоминаниям. Мелкие детали и чрезвычайно живые подробности явно показывают, что Полибий пользовался какими-то своими записками, которые тогда же по живым следам составил, а потом включил в историю (Vol. III, 1, 202). Однако это далеко не единственный случай. Но можно выделить несколько мест, которые поражают столь же свежими и яркими подробностями. Они производят впечатление срисованных прямо с натуры. Это рассказ о том, как Сципион Младший подарил матери наследство Эмилии, описание блистательного выезда этой дамы, ее украшений, повозки и даже мулов, история с приданым ее дочерей, причем точнейшим образом указаны все цифры, со всеми подробностями рассказано о визите Тиберия и Назики к названому сыну автора и передана их беседа. Вряд ли Полибий писал все это через двадцать лет по памяти.

Отсюда следует, что все эти годы Полибий вел нечто вроде дневника. С этим согласен и Вольбэнк (18). Когда он начал вести этот дневник, неизвестно. Смерть Эмилии произошла в том же 162 г., что и побег Деметрия. Поэтому мы вправе сделать вывод, что по крайней мере в 162 г. Полибий уже вел свои записи. Вероятнее всего, он начал их раньше, но точных доказательств у нас нет.

51

Я не могу согласиться с теми учеными, которые утверждают, что Полибий считал, что для римской республики настало уже время упадка. Будь так, как мог бы он назвать подчинение всего Средиземноморья Риму благодетельнейшим событием? Можно ли назвать благодетельным господство слабого, шатающегося государства? Упадок любой государственной формы, как говорит Полибий, сопровождается смутами и потрясениями. Но если такие смуты и потрясения обрушатся на владыку мира, всю вселенную будет трясти и лихорадить. Между тем Полибий сам говорит, что из его истории народы должны понять, что им следует сейчас не избегать, а искать римского господства. Историк говорит, что пока Рим находит исцеление в себе самом, т. е. это пока сильное здоровое устойчивое государство.

52

Walbank. Polybius. P. 45–46.

53

Тарн. C. 34.

54

Walbank. Polybius. P. 66.

55

Архив ахейцев существовал, и из него в свое время вынес и зачитал разные договоры с Египтом Аристен (XXII, 9, 10). По-видимому, он хранился в Эгионе, религиозном центре Ахайи (Syll^3, 665). Олло даже считает, что в основе рассказа Полибия о переговорах между Филиппом и Титом перед Киноскефалами, поражающего подробностью и точностью всех деталей — от требований сторон до выражения лица собеседников, — лежит ахейский меморандум (Les conférences de Locride et la politique de T. Quinctius Flamininus // Revue des études grecques. 1923. Vol. XXXVI. P. 115; Ср.: Walbank. Philip V. P. 280).

56

Bickerman E.J. Hannibal's Covenant // American Journal of Philology. 1952. Vol. 73. № 1. P. 1–23; Кораблев И.Ш. Ганнибал. М., 1976. С. 174–176.

57

Кораблев. Ганнибал. С. 174.

58

Менилл, посол Птолемея VI, был близким другом Полибия и помогал ему устроить побег Деметрия (XXXI, 20, 8–9). В дальнейшем он еще ходил в Рим послом от египетского двора и мог сообщить Полибию много ценных сведений (XXXII, 1). Ср.: Scala von. W. Studien des Polybios. Bd. I. Stuttgart, 1890. S. 270.

59

Главный из них, вероятно, историк Селен, совершивший вместе с Ганнибалом переход через Альпы. Был он, по-видимому, склонен к чудесному. И именно против него направлена критика Полибия.

60

Типичной является, например, статья Мищенко в энциклопедии Брокгауза и Ефрона (24, 271). Автор упрекает Полибия в полном отсутствии исторической перспективы, в совершенном непонимании истинных причин событий, которые он по своей близорукости часто видит в явлениях нравственного порядка и в особенностях человеческой природы.

Но самое любопытное другое. Мищенко горячий поклонник Клеомена и без меры негодует на Арата, который предал Элладу Македонии. В этом он видит причину ее гибели. Он пишет: «Для каждого должно быть ясно, что не этоляне и даже не Клеомен были виновниками разложения ахейского союза в эту эпоху… В трудные времена у вождя (Арата. — Т. Б.) не оказывалось ни военной доблести, ни возвышенных порывов, способных увлекать и воодушевлять народные массы, ни политического мужества, в столь высокой степени отличавшего Клеомена. Недостаток положительных достоинств и побудил Арата искать союза Антигона» (С. CXCIV).

Я вовсе не собираюсь поднимать вопрос о том, прав ли Мищенко или нет. Интересно тут другое. Причину гибели союза, да и всей Эллады, Мищенко видит в отсутствии у Арата «возвышенных порывов» и в «недостатке положительных достоинств», т. е. как раз в явлениях нравственного порядка и в особенностях человеческой природы, за внимание к которым так сурово осуждал Полибия. Между тем Полибий говорит о центростремительном движении, которое вдруг охватило мир и никак не зависело от недостатка положительных достоинств у Арата, Клеомена или любого другого греческого вождя. В истории запрещено задавать вопрос, что было бы, если бы… Но в некоторых случаях это так ясно, что еретический вопрос невольно срывается с языка. Если бы Клеомен стал тогда гегемоном, без денег — ибо Птолемей в деньгах ему отказал — ненавидимый всем Пелопоннесом — ибо скоро угар погас бы и проснулись бы былые чувства — как мог бы он бороться с Македонией? И главное, неужели это остановило бы стремительный рост Рима и мир не объединился бы? Не более ли прав Полибий? И кто из них дает нравственные объяснения событий?

61

См.: Бобровникова Т. А. Сципион Африканский. С. 77–83; Scullard. Scipio Africanus. P. 39–68.

62

Walbank. Polybius. P. 64–65.

63

Ibid.

64

Ziengler K. Polybios // RE. Bd. XXI. Cols. 1440–1578.

65

Скотт В. Вудсток // Собрание сочинений. Т. 17. С. 426, 491, 498.

66

Scala von. W. Studien des Polybios. Bd. I. Stuttgart, 1890. S. 183.

67

Siegfried W. Studien zur geschichtlichen Anschauung des Polybios, Berlin, 1928. S. 47 sq.

68

Warde Fowler W. Polybios conception of Tyche // The Classical Review. Vol. 17(9). P. 445–449.

69

Hirzel R. Untersuchungen zu Ciceros philosophischen Schiften. Vol. 2. Lpz., 1882. S. 862–869.

70

Плутарх // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. 1. М., 1961. С. 468.

71

Там же.

72

Грабарь-Пассек М.Е. История греческой литературы. Т. 3. М., 1960. С. 152.

73

Дильс Г. Античная техника. М.; Л., 1934. С. 80–81.

74

Цит. по кн.: Дильс Г. Античная техника. М., 1934. С. 81.

75

Там же.

76

См.: Бобровникова Т. А. Цицерон: интеллигент в дни революции. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 352–356.

77

Полибий здесь не одинок. Так думали все эллины, начиная по крайней мере с Сократа. Они боготворили разум и выводили из него все добродетели. Веру эту поколебали, по-видимому, только римляне. Цицерон сравнивает разум со смертоносным оружием, которое боги неосторожно дали людям. С помощью разума совершаются все преступления. Боги должны были дать нам какой-то другой, добрый разум или не давать вовсе, пишет он.

78

Соловьёв С.М. История России с древнейших времен. М., 1960. Т. II. С. 120.

79

Я решилась привести этот отрывок, хотя взят он не у Полибия, а у Аппиана (Lib. 248–287). Дело в том, что сходные фрагменты мы находим у Диодора (XXVII, 13–17). Они явно восходят к одному источнику. И есть мнение, что источник этот Полибий (см.: Scullard Н.Н. Roman Politics. Oxf., 1951. P. 279–280). Мне думается, что, во всяком случае, с уверенностью это можно утверждать о речи самого Сципиона: слишком уж много совпадений с Полибием.

80

Моммзен. История. Т. II. 1937. С. 423.

81

Тарн. С. 258.

82

См. об этом, например: Walbank. Philip V. P. 280.

83

Например: Ливий. История Рима от основания города. Т. 3. М., 1993. С. 722–723. Примеч. 11.

84

Тарн. С. 23; ср. с. 257.

85

Моммзен. История. Т. I. С. 652.

86

Там же. С. 680–681.

87

Там же. С. 706–707.

88

Тарн. С. 105.

89

Там же. С. 90–91.

90

Там же. С. 49.

91

Там же. С. 41.

92

Там же. С. 257.

93

Walbank. Philip V. P. 280–281.

94

Walbank. Polybius. P. 177.

95

Его слова возмущают многих историков. Что ж, если говорить с точки зрения высшей нравственности, конечно, не подобало эллинам разорять эллинский город. Но если вспомнить о том, что происходило в реальной жизни на глазах Полибия, причем происходило ежедневно, ахейцы не сделали ничего из ряду вон выходящего. Но, с другой стороны, нам странны такие слова в устах Полибия, который сказал, что «для людей доблестных задача войны состоит не в гибели и уничтожении провинившихся… ни в том, чтобы истреблять вместе с виноватыми ни в чем не повинных, но скорее в том, чтобы спасать и сохранять от гибели вместе с невиновными и тех, которые почитаются виновниками неправды». И это пример его чрезмерной любви к своему союзу.

96

Цит. по кн.: Друзья Пушкина. Т. 1. М., 1984. С. 543.

97

Gelzer M. Kleine Schriften. Bd. III. S. 155–160, 168; Walbank. Polybius. P. 55–56.

98

Walbank. Polybius. P. 66.

99

Parrot A., Chéhab M.H., Moscati S. Les Phéniciens. L’Expansion phénicienne. Carthage. P., 1975. P. 155.

100

Tlatli S.E. La Carthage. P., 1978. P. 197–198; Циркин. Карфаген… С. 180; Leglay M. Saturne-Africain. Histoire. P., 1966. P. 320–322.

101

Leglay. P. 321.

102

Ibid. P. 320.

103

Циркин Ю.Б. Финикийская культура в Испании. М., 1976. С. 85; ср.: Garcia у Bellido A. Les religions orientales dans l'Espagne romaine. Leiden, 1967. P. 6. Масперо, Фрезер и другие ученые XIX–XX вв. считали, что детей сжигали заживо. Но сейчас эту мрачную картину несколько смягчают. Говорят, что им сперва перерезали горло (Leglay. Ibid. P. 316–318). Основание: Силий Италик упоминает обагренные кровью алтари, Диодор пишет: «Гамилькар помолился богам по обычаю предков и заклал ребенка», то же у Плутарха (Sil. It. IV, 765 sq.; Diod. XIII, 86, 3; De superst. 13). Однако кровавые алтари и заклание, возможно, является лишь идиомами. Обычный эпитет алтаря «кровавый», слово «заклали» — устоявшееся выражение просто означающее «принесли в жертву». С другой стороны, точно известно, что взрослые сжигались заживо. Поэтому это мнение нельзя считать окончательным.

104

Масперо Г. Древняя история народов Востока. М., 1911. С. 341–342; Тураев Б. А. История Древнего Востока. Т. 2. Л., 1935. С. 11–12; Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1987. С. 156–157, 182.

105

Тураев Б. А. Карфаген // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. XIVa. СПб., 1895. С. 656.

106

Там же. С. 652.

107

Историки отмечают удивительный парадокс: после своего поражения Карфаген переживал небывалый расцвет. Город ширился, античные авторы говорят, что там был какой-то демографический взрыв (Арр. Lib. 67). Археологические раскопки также указывают на взлет богатства и торговли (Lancel S. Carthage. P., 1992. P. 192–211; Lancel S. Hannibal. P. 1995. P. 292–299). Возможно, причина в том, что карфагеняне более не вкладывали денег в войну. Кроме того, во время всей Ганнибаловой войны они почти не несли расходов, не сражались в армии и их земля была мало разорена. И римляне имели самые ясные тому свидетельства. По условию мира Карфаген должен был уплатить Риму контрибуцию. Сумма ее показалась Сципиону Старшему так велика, что он разделил ее, и пунийцы должны были выплачивать деньги в течение 50 лет. Прошло всего 10 лет. Рим тогда стоял на пороге тяжелейшей войны с Антиохом. И вот явились карфагенские послы. Они привезли римлянам 500 тыс. модиев (4377 тыс. л) пшеницы и столько же ячменя и просили принять это в дар. Более того, они предложили за свой счет снарядить весь флот, а заодно выплатить разом всю контрибуцию за сорок лет вперед. На это римляне холодно отвечали, что зерно они возьмут только за деньги. «По поводу флота карфагенян просили не беспокоиться… По поводу денег им тоже отвечали, что римляне не примут ничего раньше срока» (Liv. XXXVI, 4).

108

Кораблев. Ганнибал. С. 329. Текст Полибия о начале войны не дошел. Но мы знаем, что он сближает смуты, потрясшие Балканы и Африку, и видит в них много общего. Он утверждает, что ахейские лидеры были как две капли воды похожи на Гасдрубала (XXXVIII, 2, 14). Но лидеры эти, как мы знаем, объявили Риму войну. Стало быть, причиной Пунической войны тоже были жаждавшие реванша карфагенские демократы во главе с Гасдрубалом.

109

О причинах, которые заставляли Назику так упорно отстаивать Карфаген, см.: Бобровникова Т. А. Письма Сципиона Старшего как историко-правовой источник // Jus antiquum. 2000. № 2.

110

Ключевский В. О. Значение преп. Сергия для русского народа и государства // Ключевский В. О. Исторические портреты. Деятели исторической мысли. М., 1990. С. 63–76.

111

Моммзен Т. История Рима. Т. 2. С. 97.

112

Зелинский Ф.Ф. Античная гуманность // Зелинский Ф. Ф. Соперники христианства. СПб., 1995. С. 206, 216.

113

Об этом подробно см.: Бобровникова Т. А. Сципион Африканский. С. 280–310.

114

Слова Катона я привожу не по Полибию, а по Геллию (XI, 8). Геллий дает их на латыни и несколько в другом варианте, чем Полибий. По-видимому, Полибию передали эту шутку его друзья, причем перевели ее на греческий. Геллий же, точнее Непот, на которого он ссылается, взял их непосредственно у самого Катона. Цензор весьма ценил свои остроты и старался их издать для потомков.

115

Буассье Г. Римская религия от времен Августа до Антонинов. М.: Б. г. С. 56.

116

Далеко не всегда бывает необходимо выяснить события прошлого с точностью до месяца. Но сейчас такая необходимость как раз есть. Очень важно знать, какие моменты Пунической войны Полибий видел собственными глазами. У нас есть следующие датирующие признаки.

Первоначально осаду вели оба консула, Цензорин и Манилий. Потом Цензорин уехал на выборы. Когда это было? Уже после восхода Пса (Арр. Lib. 99). Пес, т. е. Сириус, поднимается в конце июля. Значит, еще в конце июля Цензорин был в Африке. Мы знаем, что во времена Цицерона выборы магистратов обычно были в июле. Первый тур — избрание консулов; второй тур — преторов; третий — младших магистратов (Verr. I, 18–23). Но, очевидно, тогда было все иначе. Первый раз Сципион был избран консулом, когда баллотировался в эдилы, во второй — во время квесторских выборов. Значит, тогда консульские выборы были последними. Происходили они тоже очевидно позже. Возможно, в конце августа, или даже скорее ранней осенью. Иначе, Цензорин не мог бы оставаться в Африке до восхода Сириуса.

Все дальнейшие подвиги Сципиона — спасение флота, лагеря и когорт — произошли уже после отъезда Цензорина, но до консульских выборов, так как многие заочно записали его консулом. Значит, все это случилось в августе. Полибий тогда безусловно уже был в римском лагере.

117

Циркин Ю.Б. Карфаген и его культура. С. 116.

118

У Аппиана Сципион отослал это известие еще из Утики. Но мне это не кажется вероятным: он рассчитывал на внезапность. Воины, разумеется, давно знали, что Сципион выбран консулом и сменит Пизона. Вероятно, безумный поступок Манцина как раз объясняется тем, что он решил совершить нечто славное до того, как его сменят. Неожиданным был не сам приезд Сципиона в Африку, а его внезапное появление в нужную минуту.

119

Один из многочисленных случаев, когда Полибий в «Истории» цитирует слова Сципиона. Он рассказывает, как во время войны с Ганнибалом пунийцы обманом заманили римского военачальника Марцелла в засаду и убили его. Этот грустный эпизод вдохновил Плутарха на лирическое отступление. Но Полибий суров к Марцеллу. «Полководцу говорить в свое оправдание: я этого не думал… значит давать неоспоримое доказательство своей неопытности и неспособности» (X, 32, 12). Мы знаем, что это точные слова Сципиона.

120

Семпроний Азеллион, римский офицер, сражавшийся под Нуманцией и оставивший историю, пишет, что, говоря о военном деле, Сципион часто ссылался на своего отца, но никак не на Полибия.

121

Нечто подобное произошло, когда Александр Македонский осаждал Тир. Тирийцы поставили захваченных в плен македонцев на стену, закололи и бросили в море. Исследователи толкуют это убийство как жертву морскому божеству (Тураев Б.А. История Древнего Востока. М., 2004. Т. 2. С. 12). Этим отчасти объясняется жестокая расправа Александра с Тиром. Все мужчины были перебиты, женщины и дети проданы в рабство (Arrian. II, 24). Однако поступок карфагенян вряд ли можно трактовать как сакральное действо.

122

Циркин Ю.Б. Карфаген и его культура. С. 116.

123

Если, конечно, их не успели снять. Потому что вывешены они были именно там.

124

Ученые XIX в. часто вспоминали о слезах Сципиона. Они видели в них признак великого сердца. Г. Буассье описывает эпизод времен гражданской войны, когда республиканцы победили. Они ликовали, «один Катон, видя разбросанные вокруг трупы стольких римлян, заплакал: благородные слезы, достойные слез Сципиона на развалинах Карфагена, о которых так часто вспоминала древность!» (Цицерон и его друзья. Очерк о римском обществе времен Цезаря. М., 1915. С. 281–282). Однако в XX в. Астин высказал очень оригинальное мнение о слезах Сципиона. Он утверждает, что Сципион был человек жестокий. На развалинах Карфагена он радовался и никогда и не думал жалеть врагов. Знаменитые же слезы его были слезы о будущих бедах Рима.

Нам всем хочется создать психологический портрет героев прошлого. Астин в целом совершенно чужд этого желания, он пишет «научно», т. е. изгоняя из своего повествования живых людей, но в этом случае и он поддался искушению. Однако Сципион слишком сложная флейта, понять его до конца мог бы, вероятно, только Достоевский. Мне кажется, ни один нормальный человек не может заплакать от мысли, что через пятьсот лет, возможно, его родной город погибнет. Астин пытается воссоздать текст Полибия по жалким искалеченным фразам, до нас дошедшим. И делает вывод, что Сципион и не думал жалеть врагов (Astin A. E. Scipio Aemilianus. Oxf., 1967. P. 282–287). Но Аппиан, который читал всего Полибия, передает его рассказ так: «Сципион при виде окончательной гибели города заплакал и громко выразил жалость к врагам» (Арр. Lib. 132).

Между тем есть глубокая психологическая правда в том, что Сципион, оплакивая Карфаген, думал о Риме. Возьмем самого глубокого психолога, Гомера. Ахиллес видит Приама, отца своего смертельного врага Гектора, и плачет над его горем. В эту минуту он вспоминает своего собственного отца, такого же точно осиротевшего старика, и горе обоих сливается у него в уме. Пенелопа жалеет до слез старика-странника, думая при этом, что ее некогда сильный и красивый муж сейчас, вероятно, такой же жалкий старик. И каждый из нас испытал подобные чувства. Жалея, например, маленького сироту, мы тут же живо представляем себе собственного ребенка на его месте и наше сострадание к чужому ребенку становится еще более острым. Думаю, это испытал любой. Точно так же, глядя на горящий город, Сципион представлял свой собственный обожаемый Рим в пламени, и плакал над страданиями смертельных врагов.

125

Это доказал в своей блестящей статье Груэн (Gruen E.S. The origins of the Achaean war // Journal of Hellenic studies. 1976. Vol. 96. P. 48–53).

126

Оропский конфликт вызывает большие споры. Дело в том, что, хотя, как мы видели, отдельные эпизоды его известны из разных античных авторов, полный рассказ дает только Павсаний. А как я уже неоднократно говорила, писатель этот не заслуживает доверия. Главный камень преткновения заключается в том, что сохранилась надпись, почетный декрет из Оропа в честь благодетеля города, ахейца Гиерона из Эгиры. Он отстаивал дело оропцев на двух ахейских собраниях и помог им вернуть свой город и изгнанников (Syll^3, 675). Эта надпись явно противоречит сведениям Павсания. Поэтому сделано было много попыток согласовать эти два источника (Colin G. Rome et la Grèce de 200 à 146 avant J.-C. P., 1905. P. 504–507; Larsen. Op. cit. P. 486–487; De Sanctis. IV, 3, 82–83). Груэн (P. 51–53) же утверждает, что текст Павсания изобилует такими грубыми ошибками, что «спасательная операция бесполезна». Вот эти ошибки.

Во-первых, как мы уже говорили, афиняне не могли разориться в результате Персеевой войны, а значит, Павсаний путает ее со Второй Македонской войной, бывшей почти за 50 лет до того.

Во-вторых, сведения о договоре, в результате которого в Оропе появился афинский гарнизон, неправдоподобны.

В-третьих, трудно принять сообщения о подкупе ахейских политиков.

Наконец, главным действующим лицом оказывается не Меналкид и не Калликрат, а Гиерон, о котором Павсаний вообще не упоминает. Поэтому весь его рассказ нужно отбросить.

Я не могу с этим согласиться. Колин говорит, что сведения Павсания надлежит принимать, если они не противоречат другим источникам (Colin. Op. cit. P. 611–612). Можно предложить другой вариант: сведения Павсания надлежит принимать, если они подтверждаются другими источниками. Дело в том, что повествование Павсания, как многих подобных ему авторов, всецело зависит от того, какого писателя он сейчас перелагает. Часто сведения его совершенно фантастичны, но иногда он компилирует Полибия. В данном случае на удивление весь скелет его рассказа точен. В основе его лежит, несомненно, текст Полибия, правда, немного покалеченный и исковерканный.

Первое. Действительно был конфликт между Афинами и Оропом.

Второе. Действительно третейский суд принадлежал Сикиону.

Третье. Действительно сикионцы присудили афинян заплатить 500 талантов, а римляне снизили пеню до 100 талантов.

Все это подтверждают другие источники, в том числе Полибий.

Наконец, как видно из самого декрета в честь Гиерона, Ороп действительно обратился за помощью к Ахейскому союзу.

Вероятно, Павсаний просто скомкал конец. Мне представляется вероятным, что брошенные Меналкидом и Калликратом, оропцы обратились к другим деятелям союза, которые и оказали им наконец реальную помощь. Об этом Павсаний забыл упомянуть.

Что касается денег, то Полибий подтверждает, что и Калликрат, и Диэй брали взятки (XXIV, 12, 14; XXXIX, 11). Меналкид даже сидел в тюрьме за какие-то махинации, поэтому нет основания не верить здесь Павсанию. Сообщение же о том, что Афины обеднели из-за Македонской войны, очень любопытно. Дело тут не в путанице, как говорит Груэн. Павсаний сознательно и последовательно обвиняет во всех бедах Эллады римлян. Логика его такова. Римляне заставили греков помогать себе в Персееву войну и полностью разорили их. Следствие — случаи, подобные оропскому конфликту.

К этому же разряду не ошибок, а намеренно тенденциозных сведений относится сообщение о договоре между Афинами и Оропом. Явная ложь, имеющая целью обелить Афины. Но здесь все шито белыми нитками и истина легко выходит наружу.

127

Larsen. Р. 300.

128

Стратегом в то время был Диэй. В тексте Полибия стоит: «Диэй и Дамокрит, незадолго перед тем благодаря смутам получившие право возвратиться из ссылки» (XXXIX, 10, 9). Поэтому Диэя считали тоже изгнанником и даже возможно сотоварищем Полибия. Однако сейчас всеми принята конъектура, еще давно предложенная Швайгхаузером, исправившим τετευχοτες на τετευχως. Таким образом, в изгнании был один Дамокрит (Schweighaeuser J. Polybii Megalopolitani Historiarum quidquid superest recensuit, digessit, emendatiore interpretatione, varietate lectionis, adnotationibus, indicibus, illustravit. 8 vol. Leipzig, 1789–1795; Gruen. Op. cit. P. 54).

129

Вольбэнк отмечает, что политический климат в Ахейском союзе был очень неблагоприятен для вернувшихся ахейских изгнанников, так как все они были в тесной дружбе с римлянами (Polybius. Р. 10).

130

Ливий единственный автор, который говорит, что он принял яд (Ер. 52). Но, вероятно, он путает его с Диэем. В эпитомах вообще много ошибочных сведений об Ахейской войне. Например, сообщается, что римляне разрушили Фивы и Халкиду.

131

Gruen. Op. cit. P. 68.

132

См. комм. 133.

133

В обоих отрывках — о неумелом пловце и об изумлении, вызванном поведением врагов — в сохранившемся тексте отсутствует имя действующего лица. Традиционно оба фрагмента относят к Диэю. Но Груэн предполагает, что речь идет о Критолае. Сравнение с неумелым пловцом равно может быть отнесено к обоим лидерам. Поразившее же действие римлян, согласно Груэну, начало войны (Gruen. Op. cit. P. 65). Но я не придерживаюсь этого толкования по причинам, изложенным в следующем комментарии. И так как нам неизвестно другое действие римлян, которое могло бы так изумить Критолая, я предпочитаю традиционное отождествление. Мне представляется очень убедительным толкование Мищенко. Диэй был удивлен, что победитель сам предлагает заключить мир.

134

Scullard. A History. Р. 291.

135

«Ахейская война, которая привела к разрушению Коринфа и временному роспуску Ахейской конфедерации… одна из самых сложных проблем древней истории» (Larsen. Р. 489). Причина в плохой сохранности источников. От Полибия дошли одни фрагменты. Ливий не дошел вовсе. Наш главный источник Павсаний, а он вообще очень ненадежен, когда передает исторические факты. Но в данном случае сличение его текста с отрывками Полибия показывает, что перед нами конспект Полибия, хотя конспект краткий, неполный и несколько бестолковый. Вот почему текст Павсания приобретает значение первостепенной важности. Существует несколько точек зрения на Ахейскую войну.

Первая самая распространенная: Рим давно задумал поработить Грецию, сломать и уничтожить Ахейский союз, единственное сильное эллинское государство. В течение последних десятилетий римляне упорно ослабляют союз, поощряют внутри него сепаратистские тенденции. А потом окончательно уничтожают обессиленное государство. Ахейская война, таким образом, — это неравная борьба эллинов за свою национальную независимость против римского империализма (Тарн. Указ. соч. С. 53; De Sanctis. Op. cit. IV, 3, 132–139). К несчастью, этой концепции противоречат много фактов. Об этом я уже говорила в тексте. Сейчас хочу остановиться на некоторых пунктах подробнее.

Как показал в своем блестящем исследовании Э. С. Груэн (Op. cit. Р. 46–69), римляне все годы после Персеевой войны чтили суверенитет союза. Ни разу не поощрили они центробежных тенденций. И даже когда возник конфликт между Спартой и Мегалополем, старинными врагами и членами союза, и они апеллировали к Риму — какой великолепный случай, чтобы взорвать изнутри федерацию! — римляне отдали третейский суд самим ахейцам. Когда возникла последняя смута, погубившая союз, римляне с самого начала решительно осудили сепаратизм Спарты. Сенат объявил, что все дела, исключая приговоров о жизни и смерти, подлежат юрисдикции союза (Paus. VII, 12, 4). Причем это исключение было установлено еще в 184/183 гг. (Polyb. XXIII, 4, 7–154; Liv. XXXIX, 48, 2–4). Только когда распря уже переросла все рамки, римляне вмешались. Но цель их была одна — мир в Пелопоннесе.

Все дальнейшее поведение римлян наглядно показывает, как они не хотели войны. Когда посольство Ореста было оскорблено, римляне получили прекрасный casus belli. Почему же они немедля не начали войну? Зачем тотчас же послали Секста Юлия с миролюбивой миссией? Наказаны должны были быть только виновные — обычный для Рима знак, что вина снимается с государства в целом. Более того. Виновные не должны быть выданы римлянам. Суд над ними поручался ахейцам. Это уже верх любезности. Чем объяснить подобные уступки?

Этот факт предпочитают вообще обходить молчанием. Или говорят, что посольство нужно было, чтобы выиграть время. Но это абсурд. Нужно было бы выиграть время, если бы на римлян неожиданно напала какая-нибудь великая держава, скажем Македония. Но, во-первых, ахейцы были крохотным государством. Во-вторых, зачем было выигрывать время, когда римляне сами выбрали удобный для себя момент. Полтора года ждали и наконец выбрали! В дальнейшем мы видим, что время выиграть нужно было не римлянам, а как раз ахейцам. Критолай долго тянул и водил послов за нос.

Итак, второе посольство было оскорблено, причем еще более нагло и обидно, чем первое. «Этот инцидент сделал войну неизбежной, — пишет Ларсен, — преднамеренное обдуманное оскорбление… было более обидно для римлян, чем взрыв чувств народных масс во время визита Ореста» (Larsen. Р. 493). Но никакой войны не состоялось. Прошли назначенные полгода, и явилось третье посольство — уже от Метелла, — с теми же мирными предложениями! Только, когда сами ахейцы начали войну, Метелл с войсками вступил в Грецию.

Некоторые думают, что теперь римляне ждали окончания войны в Африке, чтобы уж действовать наверняка. Но зачем? После падения Карфагена легионы из Африки переброшены не были. И вообще хватило двух легионов Метелла. Римские авторы считают, что он прекрасно закончил бы всю войну, если бы Муммий не стремился к лаврам, которые он похитил у Метелла — «Achaeos bis proelio fudit: triumphandos Mummio tradidit» (De vir. illustr. 61,2; ср.: Ibid. 60, 1). У Валерия Максима сказано, что Метелл в основном завершил Ахейскую войну, а Муммий лишь приложил руку в конце (VII, 5, 4).

Итак, единственный вывод — римляне совершенно не собирались воевать с ахейцами. Но в таком случае возникают два вопроса. Первое. Чем объяснить такое опоздание Ореста? Второе. В чем смысл его требований? Как ни странно, ответить на эти вопросы легче, чем на многие другие, связанные с Ахейской войной. Мы уже говорили об опоздании Ореста: ахейско-спартанский конфликт совпал с Третьей Пунической войной, когда из Африки шли вести одна хуже другой. Римлянам было не до Пелопоннеса.

Теперь о требованиях Ореста. Они действительно загадочны. Во-первых, ничего подобного никогда римляне не требовали раньше. Во-вторых, из текста Полибия совершенно очевидно, что требования эти тут же почему-то были оставлены римлянами. Юлий собирался говорить об одной только Спарте. Во всех своих речах Критолай опять-таки говорит об одной Спарте. Ни разу нет ни слова об угрозе отделения прочих городов. Похоже, что обе стороны как-то сразу забыли требования Ореста.

Современные ученые, начиная с Моммзена, не хотят этого замечать, потому что при этом действия римлян становятся совсем непонятны. Только что они потребовали отделения городов, а потом тут же забыли об этом. Поэтому вопреки указанию Полибия они утверждают, что римляне продолжали требовать отделения названных городов. Груэн приходит к выводу, что единственное приемлемое объяснение — то, которое предложено Полибием. Римляне в действительности не хотели отторгнуть от Союза названные города. Они собирались только припугнуть ахейцев. Как только они поняли, что способ этот не дает желаемых результатов, они отправили Секста с его миролюбивой миссией. Сами же города названы неслучайно. Как я уже говорила, это те самые города, которые ахейцы приобрели благодаря римлянам после Второй Македонской войны. Таким образом, смысл угрозы Ореста таков: если вы и дальше будете нарушать мир, то римляне отнимут свои подарки, и вы вернетесь в то состояние, в котором были до знакомства с ними. Замечу, что точная формулировка взята из Павсания. А он мог сильно сдвинуть акценты.

Хочу подчеркнуть еще один момент. Полибий с его великими связями, конечно, успел узнать все, что происходило в сенате. Сципион не был тогда в Риме. Но его брат был членом сената; ближайший друг — одним из 10 уполномоченных, другой — братом Метелла. Естественно, он был в курсе всех событий. Ни ему, ни он не стал бы лгать. Дошедший отрывок Полибия показывает, что он знал все подробности о заседаниях сената. Он описывает возвращение Ореста. Послы стали рассказывать, что с ними произошло, причем страшно преувеличили и убеждали отцов, что еле остались в живых. Сенат был в сильнейшей досаде (XXXVIII, 7, 1–2). Ясно, что он опирался на рассказ сенаторов-очевидцев. Поэтому его слова о целях Ореста заслуживают особого внимания. Однако обыкновенно от этого ясного указания Полибия отмахиваются следующим образом: говорят, что он просто повторяет римскую официальную точку зрения (Colin. Р. 618–619; ср.: Тарн. Указ. соч. С. 5 3). Иначе как легкомысленным такое утверждение назвать нельзя.

Первое. Полибий вовсе не всегда одобряет римлян. Есть много случаев, когда он без всякого стеснения и очень резко осуждал их внешнюю политику, например, когда сенат не отпускал содержавшегося заложником Деметрия Сирийского (XXXI, 12, 18); или при распрях карфагенян с Масиниссой — «карфагеняне всегда проигрывали у римлян не потому, что были неправы, а потому что такие решения были выгодны для судей» (XXXII, 2, 6) и т. д.

Второе. Может быть, Полибий и бывает иногда пристрастен к римлянам. Но нельзя забывать, что он пламенный патриот Ахейского союза (Larsen. P. XII–XIII). Поэтому во всех случаях споров между римлянами и ахейцами он всегда берет сторону ахейцев. Всякое вмешательство во внутренние дела союза он принимает в штыки и описывает с нескрываемым неодобрением (XXII,15; XXIII, 11; 17; XXXI, 8). Странно было бы, что он так возмущался малейшим посягательством римлян на права Ахайи, когда же они вовсе отняли у нее самостоятельность, то благодушно встал на их сторону. У нас нет никаких оснований, а значит, и прав обвинять великого историка в сознательной лжи. Наконец, самое главное. Если римляне официально потребовали от ахейцев роспуска союза, они не стали бы от этого отрекаться перед Полибием.

Исключительная уступчивость и миролюбие римлян объясняются, конечно, тем, что эллины имели очень сильных покровителей в сенате.

Но если римский империализм нимало не притеснял греков, из-за чего же началась война? Наиболее обоснованной является точка зрения Груэна. В своей интереснейшей статье он доказывает, что происшедшая трагедия есть трагедия ошибок (Op. cit. Р. 46–69). Обе стороны не поняли друг друга. И ни одна не хотела войны. Рим хотел только одного — спокойствия в Элладе и окончания очередного конфликта в Спарте. Он рассчитывал, что комбинация пугающих угроз и великодушных предложений сможет образумить ахейцев. Ахейские лидеры, со своей стороны, тоже не помышляли о войне с Римом. Они хотели только укротить Спарту. Более того, они не имели даже какой-либо вражды или недоброжелательства к Риму. Весной 146 г. Критолай объявил войну только Спарте. Неожиданное появление легионов было для ахейцев полным сюрпризом. Они уже привыкли безнаказанно оскорблять уполномоченных и были уверены, что римляне вынесут все. Так и было бы, если бы не специфические обстоятельства 146 г. Рим не мог терпеть пожара в Греции, когда собирался установить прочный порядок в Македонии. Результатом и были бедствия, незапланированные и неожиданные, ατυχια. Полибий же слишком ненавидит ахейских демократических лидеров. Отсюда пристрастное освещение событий.

Все выводы Груэна, касающиеся намерения римлян, кажутся мне неоспоримыми. Но я не могу согласиться, что ахейские лидеры не понимали, что делают.

Каковы доводы Груэна?

Первое. Ахейцы не имели никаких оснований жаловаться на римлян, ибо те всегда относились к ним с подчеркнутым уважением.

Второе. После оскорбления посольства Ореста тут же отправлено было посольство с оправданиями. Критолай был избран стратегом как раз в это время. Он сам настаивал на отправке посольства. Мог ли он быть недругом Рима?

Третье. Обыкновенно главное доказательство вражды Критолая к Риму и желания воевать с ним видят в его оскорбительном поведении с посольством Юлия. Но это оскорбление кажется несколько странным. Зачем было Критолаю прибегать к такому изысканному способу? Дело же было вовсе не в намеренном желании унизить римлян. Секст предлагал созвать собрание с участием спартанцев и решить их судьбу. Но страсти были так накалены, что Критолай опасался, что ахейцы набросятся на спартанцев и повторится эксцесс с Орестом. Он не хотел, чтобы римляне вторично сделались свидетелями вспышки народной ярости. Вот почему стратег и сорвал собрание.

Четвертое. Появление легионов в Греции вызвало растерянность и полную панику. Сам Критолай бежал, потеряв голову. Ясно, что он вовсе не ожидал войны и не готовился к ней.

Но главный довод тот, что только при таком толковании эта история имеет какой-то смысл. Идея же Полибия о массовом безумии не объяснение, а отказ от объяснения.

Но я не могу принять эту точку зрения.

Первое. Положим, Полибий очень не любит ахейских демократов, положим, он даже несправедлив к ним. Но рассказ его — это рассказ не о седой древности, а о том, что случилось несколько лет назад. Его читатели были свидетелями описанных им событий. Они сами присутствовали на роковом собрании в Коринфе, они слышали речи Критолая и прекрасно знали, собирался он воевать с римлянами или нет. Слава богу, Критолай кричал об этом на митингах, всю зиму, объезжая все ахейские города. Вряд ли тут возможно было недоразумение или ошибка. И Полибий не решился бы так грубо исказить истину.

Второе. Приготовления к войне были как-то уж слишком серьезны. Обход Критолаем всех городов союза, временная приостановка долговых обязательств, обвинение против врагов народа и римских шпионов, наконец, назначение Критолая диктатором. Знак, что готовится какая-то грандиозная операция, а вовсе не борьба со Спартой.

Третье. Не могу себе представить, чтобы Критолай был настолько слеп и не понимал, что идет на открытый разрыв с Римом. Три римских посольства были грубо оскорблены. Такие вещи никому еще не сходили с рук. Напрасно автор приводит прошлые прецеденты. Ничего подобного никогда не было. Ахейцы и уполномоченные часто ссорились, иногда римляне уезжали раздосадованные. Тогда вслед им летело ахейское посольство с оправданиями. Но то, что произошло в 147–146 гг., перешло уже все границы. Только народ, твердо решившийся на войну, мог обойтись с римскими послами так, как обошлись ахейцы весной 146 г. Примечательно, что никаких посольств с оправданиями ни после скандала с Секстом, ни после оскорбления послов Метелла уже отправлено не было. Любопытно также, что появление послов встречено было взрывом народной ярости. Почему? Они вели себя в высшей степени миролюбиво и не предъявляли никаких обидных требований. Это понятно только если в течение некоторого времени Критолай и прочие демагоги упорно чернили римлян и в своих речах создавали отвратительный образ врага, как рассказывает нам Полибий. Естественно, когда этот враг явился, его чуть не разорвали.

Четвертое. Объяснения поведения Критолая. Критолай был выбран, когда отправлено было в Рим посольство. Ну так что же? Критолай тогда не был диктатором, Ахайя была государством демократическим. Вспомним события следующего года. Стратегом был Диэй, непримиримый противник Рима. Но ахейские власти в том числе Сосикрат, υποστρατηγος, т. е. заместитель и помощник стратега, отправили послов к римлянам договориться о мире. Конечно, после скандала с Орестом много влиятельных ахейцев было испугано и настояло на отправке посольства в Рим. Быть может, это придает новый смысл оскорбительному обращению Критолая с Секстом, которое кажется Груэну столь странным. Вероятно, ахейские лидеры настаивали на примирении с Римом. Критолай еще не имел той силы, как впоследствии. И вот он для виду согласился с ними, сам же коварно сорвал переговоры.

Далее. Судя по тому, что произошло весной 146 г. в Коринфе, где дирижировал народным настроение Критолай, он не очень-то боялся вспышек народной ярости в присутствии римлян.

Паника, охватившая Критолая и ахейцев, никак не является доказательством того, что они не объявили Риму войну. Люди часто пугаются того, что сами накликали. Фиванцы решили воевать против римлян — это признает сам Груэн. Но стоило Метеллу приблизиться, как все до последнего человека в панике бежали в горы. Ахейский гарнизон остался в Мегаре, чтобы удержать Метелла. Но едва увидав его, они без битвы бежали. Наконец, при Истме конница бежала почти без боя. А ведь конница была гордостью ахейцев. И особенно это относится к такому артистичному истерическому человеку как демагог Критолай. Одно дело кричать о войне на митингах, совсем другое — столкнуться лицом к лицу с легионами.

По мысли Груэна, ахейцы не хотели войны. Почему же они отвергли мир, который им был предложен после разгрома Критолая? Полибий утверждает, что на этом настоял Диэй, так как ему одному нечего было ждать милости от римлян. Однако, говорит Груэн, вряд ли люди стали бы умирать, чтобы спасти шкуру Диэя. Просто они понимали, что после того, как они подняли оружие против римлян, союз будет распущен. И решили бороться до конца. Это, однако, вызывает сильные сомнения. В дошедшем до нас тексте Полибия условий Метелла нет. Но сказано, что они были очень благоприятны для ахейцев (XXXVIII, 17, 3). Да и невозможно поверить, чтобы за этот мир агитировал заместитель стратега Сосикрат и Стратий, один из самых уважаемых членов партии Ликорты, наконец, чтобы мир этот казался благом Полибию, если купить его можно было только ценой гибели союза. А что до того, что люди не стали бы умирать, чтобы спасти шкуру Диэя — увы! — в истории такое бывает на каждом шагу.

Главный довод для меня — это жгучее чувство стыда, которое постоянно испытывает Полибий. Если бы он мог приписать все случившееся недоразумению, в котором виноваты были только глупые вожаки, — о, с каким восторгом ухватился бы он за такое объяснение!

Наконец, поведение римлян. Зачем они ввели войска в Пелопоннес, если ахейцы вовсе не объявляли им войны? Сколько раз уж ахейцы резали спартанцев! Они не могли, говорит автор, оставлять такой пожар возле своей провинции. Но, во-первых, Пелопоннес не так уж близко от Македонии и вряд ли война в Лаконике коснулась бы новой провинции. Во-вторых, какой же пожар? Речь шла о маленькой войне между союзом и Спартой, которая должна была закончиться в несколько месяцев. Между тем Груэн прав. Пелопоннес действительно охватил пожар. Но не Спарта его зажгла и даже не римляне.

Автор стремится к тому, чтобы каждый поступок героев этой исторической трагедии стал разумен и обрел смысл. В этом-то и есть, на мой взгляд, его главная ошибка. Если бы мы пытались сделать разумными поступки деятелей революций и народных потрясений, вышла бы великая историческая неправда. Когда Полибий говорит о пандемии, о явлении, подобном стихийным катаклизмам, это отнюдь не отказ от объяснения. Это и есть глубокое объяснение.

Именно эта пандемия была тем пожаром, который должны были затушить римляне.

Несколько слов о мотивах Метелла. Павсаний утверждает, что он так стремился помириться с ахейцами потому, что хотел завершить все до приезда Муммия. Эта точка зрения принята всеми учеными. Но если бы он, не тратя времени на переговоры, прямо двинулся в Пелопоннес, он бы как раз благополучно закончил войну до высадки консула. Думаю, им руководили иные соображения. Он был сыном того самого Квинта Метелла, который некогда приезжал в Грецию и пытался разрешить тамошние конфликты. Поэтому он, вероятно, считал себя наследственным патроном ахейцев и искренне стремился их спасти.

И последнее. Говорят с упреком, что Полибий ненавидит ахейских демократических лидеров. Иногда приписывают это его пристрастию к римлянам. Я думаю, любить ему их было не за что. Они погубили его родину. В лучшем случае — если прав Груэн и они не ждали войны, — они повинны в глупости. В худшем — они вовлекли родину в самоубийственную войну. Поведение обоих лидеров недостойно. Критолай бросился наутек. Диэй ничего не сделал для того, чтобы спасти невинных людей, вовлеченных в авантюру. Полибий считал, что долг его был пожертвовать собой и явиться к римлянам, заявив, что он единственный виновник несчастья. Если Полибий и резок, то в нем говорит ахейский патриот.

А. Фукс подчеркивает роль низших слоев населения в Ахейской войне (Fuks A. The Bellum Achaicum ant its social aspect // Journal of Hellenic studies. 1970. P. 78 ff.). Вольбэнк называет Диэя, Критолая и их сторонников — крайними радикалами, которые пришли к власти благодаря неправильной политике Рима. Крайними взглядами ахейских лидеров объясняется их вражда с Полибием (Polybius. Р. 10).

Мне представляется, что политика Рима тут ни при чем. Такие же явления происходили в Спарте при Агисе, а при Клеомене революция охватила весь Пелопоннес. Между тем римляне еще совершенно не вмешивались в дела Балкан.

Скаллард не высказывает определенной точки зрения. Он называет Диэя и Критолая экстремистами. Действия их считает нелепыми и непродуманными, ибо, вместо того чтобы организовать сопротивление, они тратили силы на бессмысленную осаду Гераклеи. Главной же их ошибкой было то, что они приняли примирительную позицию римлян за слабость. «Наказание Коринфа было жестоким, но эффективным… Это был урок всей Греции, показывающий, что Рим устал от ее раздоров, и урок этот не пропал даром… Справедливее укорять саму Грецию в ее медленном самоубийстве, чем обвинять Рим в убийстве и даже геноциде». Греция пала со своего высокого пьедестала, зато наконец познала мир и покой (A History. Р. 290–291).

136

Полибий употребляет характерные выражения: παντα δ’ην πληρη παρηλλαγμενης φαρμακειας (XXXVIII, 16, 7). Φαρμακεια — отрава или чары, колдовство. То есть «все полно невиданного дурмана». Об эллинах он говорит: «εκορυζων»; κορυζα — нечто вроде нашего гриппа; и πανδημει — в английском переводе «malady was universal» (XXXVIII, 12, 5). Толпа, слушавшая Критолая, «συνενθουσιωντος και παρεστηκοτος ταις διανοιαις», т. е. бесновавшаяся вместе с ним, обезумевшая (XXXVIII, 12, 7).

137

Walbank. Polybius. P. 30.

138

Здесь возникает очень интересный вопрос: был ли хоть раз на родине Полибий в то время, как назревала Ахейская война? Мы знаем, что он покинул Элладу летом 149 г. и был в Африке до весны 148 г., когда он уехал из Африки вместе со Сципионом. Весной следующего 147 г. оба друга уже вновь были под стенами Карфагена. Значит, реально Полибий мог вернуться на родину летом 148 г. и пробыть там до весны 147 г. Но почти наверно можно утверждать, что он этого не сделал. Ни один античный автор не сохранил никаких воспоминаний о его выступлениях против Диэя и Критолая, о его попытках образумить ахейцев. Между тем, если бы он был на родине, уж конечно, он активно боролся бы против демократов и, вероятно, подвергся бы гонениям. Кроме того, положение в Элладе было столь угрожающим, что Полибий просто не решился бы оставить ее весной 147 г. Значит, надо предположить, что какие-то обстоятельства задержали его в Риме.

Что же это были за обстоятельства? Весьма естественно, ему хотелось проведать старых друзей. Далее он хотел узнать, как примет сенат Фамею, как поблагодарит Публия и вообще каковы дальнейшие планы отцов. Но, вероятно, главная причина была другая. Осенью Сципион собирался баллотироваться в эдилы. Для него это была первая ступень лестницы общественного почета. В Риме принято было, чтобы все друзья находились рядом с кандидатом и поддерживали его. Полибий так долго жил в Риме, что воспринял некоторые его обычаи и привычки. Поэтому, вероятно, решил задержаться в городе до осени. Но осенью Сципион был выбран не эдилом, а консулом для завоевания Карфагена. И тут Полибий, видимо, не устоял против искушения увидать своего сына на вершине почета, с ликторами и фасциями, главой республики. А консулы вступали в должность 1 января. Весной же не было времени заезжать в Грецию: они со Сципионом торопились в Африку.

139

По вине Муммия погибли какие-то халкидские всадники, причем виноват был не сам консул, а кто-то из его окружения. Но обстоятельства нам неизвестны: мы не знаем, было ли то на поле боя или нет (XXXIX, 17, 4).

140

Очень любопытное место. Это говорит Полибий-человек, удрученный бедами родины. В то же время Полибий-историк утверждает, что произошло необъяснимое явление, вроде стихийного катаклизма, которым только воспользовались демагоги.

141

Оспаривает его Груэн.

142

Так, известно, что он вмешался в дела г. Димы, когда так начались революционные потрясения. Сделано это было по просьбе противоположной партии. Два главаря были осуждены на смерть (Larsen. Р. 503)

143

Ibid. Р. 500–503.

144

Ibid. Р. 499; Gruen E.S. The Hellenistic world. P. 184, 523–527. Груэн отрицает контроль македонского наместника, так как не ясно, были ли вообще эти наместники, кроме того, непонятно, как могли они управлять из Македонии.

145

Первую цитату Вольбэнк, а за ним и остальные ученые относят ко времени до 146 г. Между тем это совершенно невероятно. Она происходит из II книги, а первые главы отделаны тщательнее всего уже после 145 г. Падение Карфагена и Ахейская война постоянно упоминаются. Возражают, что Ахейский союз при римлянах стал небольшим. Но размеры его абсолютно неизвестны. Единственное, что мы можем утверждать точно, что он был добровольным.

Вторую цитату еще Моммзен связывал с 150-ми гг. Но это спорно, ибо, во-первых, она происходит из очень хорошо отредактированных глав «Истории», во-вторых, в середине 50-х гг. II в. состояние Пелопоннеса было шатким, у власти были то Калликрат, то демократы, люди, по мысли Полибия, безусловно вредные для Эллады, так что он вряд ли назвал бы счастье ахейцев нерушимым.

146

Один поздний и ненадежный источник говорит, что Полибий погиб 82 лет от роду, упав с коня. Видимо, в этом рассказе верно одно: Полибий до глубокой старости мог скакать на коне (Lucian. Macrob. 22).

Content

Татьяна Бобровникова
Полибий и его герои

ОТ АВТОРА

Книга первая ЭЛЛАДА

Пролог. АРАТ ИЗ СИКИОНА

Глава I. ФИЛИПП МАКЕДОНСКИЙ

Глава II. ОСВОБОЖДЕНИЕ ЭЛЛАДЫ

Глава III. ДОМ МАКЕДОНСКИХ ЦАРЕЙ

Глава IV. ПОСЛЕДНИЙ ЭЛЛИН

Глава V. НОВАЯ ЗВЕЗДА АХЕЙСКОГО СОЮЗА

Глава VI. ПАДЕНИЕ ВЕЛИКОГО ЦАРСТВА

Книга вторая РИМ

Глава I. НАЗВАНЫЙ СЫН

Глава II. ИСТОРИЯ

Глава III. КОНЕЦ ВЕЛИКОЙ БОРЬБЫ

Книга третья ЭЛЛАДА

Глава I. БЕДА

Глава II. НЕВИДАННЫЙ ДУРМАН

Глава III. УТЕШЕНИЕ

ЭПИЛОГ

Приложение I ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

Приложение II СОДЕРЖАНИЕ ПОЛИБИЕВОЙ «ИСТОРИИ»

Приложение III КРАТКИЙ СЛОВАРЬ АНТИЧНЫХ ТЕРМИНОВ

Приложение IV СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И СОКРАЩЕНИЙ

Примечания

Комментарии