ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КАМПАНИИ «ПОЗДНЕГО СТАЛИНИЗМА»

И СОВЕТСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА

середина 1940-х — 1953 г.

ИНСТИТУТ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ РАН

Монография посвящена анализу влияния идеологических кампаний и дискуссий (борьбы с «низкопоклонством» перед Западом, борьбы с «буржуазным объективизмом», антикосмополитической кампании, дискуссий о языкознании и политэкономии) «позднего сталинизма» на советскую историческую науку. Впервые в научной литературе дается общая картина влияния идеологических кампаний и дискуссий на корпорацию советских историков. Для выявления механизмов и закономерностей изучаемых процессов советская историческая наука вписывается в политическую культуру сталинской эпохи. Подробно анализируется состояние профессионального сообщества историков в 1930-1940-е гг. Доказывается, что направление, динамика и содержание идеологических «проработок» в значительной степени зависели от ситуации внутри самой корпорации (групповых, институциональных и индивидуальных конфликтов, карьерных амбиций, социальной психологии поколений историков и т. д.). Подробно описывается прохождение кампаний в Институте истории АН СССР (включая Ленинградское отделение), МГУ, ЛГУ и Московском историко-архивном институте. Показываются и относительно позитивные последствия идеологических кампаний. В частности, именно они дали мощный толчок развитию историографических исследований в Советском Союзе. Для выявления концептуального влияния идеологии «позднего сталинизма» на советскую историографию анализируются книги-лауреаты Сталинской премии. Монография написана на широком круге опубликованных и неопубликованных источников, многие из которых вводятся в научный оборот впервые.

© В. В. Тихонов, 2016

© Институт российской истории РАН, 2016

© Издательство «Нестор-История», 2016

Благодарности

Выражаю огромную признательность сотрудникам центра «Историческая наука России» Института российской истории РАН и его руководителю члену-корреспонденту РАН А. Н. Сахарову за неизменную поддержку всех моих начинаний. Не могу не поблагодарить сотрудников кафедры источниковедения Историко-архивного института РГГУ за приобщение к источниковедческим традициям отечественной исторической науки. Особую благодарность приношу рецензентам книги М. А. Базанову и Е. Ю. Зубковой, взявшим на себя труд прочесть рукопись будущей книги и высказавшим ряд важных замечаний и пожеланий. Наконец, эта книга никогда бы не появилась без помощи сотрудников архивов, в которых я работал. Персонально хотелось бы поблагодарить И. Г. Тараканову (Архив РАН), О. В. Леденцову (РГАНИ) и К. С. Дроздова (НА ИРИ РАН).

Введение

Историческая наука последнего сталинского десятилетия (1940-е — начало 1950-х гг.) не обделена вниманием исследователей. Сравнительно недавно было опубликовано несколько монографий, освещающих развитие историографии в указанный период. Этот интерес не случаен и обусловлен несколькими причинами. Во-первых, исследовательской логикой, диктующей необходимость последовательно «осваивать» малоизученные периоды, выстраивая их в единую эволюционную цепочку. Так получилось, что именно изучение послевоенного времени оказалось необходимым шагом для цельного осмысления сложного развития советской исторической науки. Во-вторых, общим для современной исторической науки вниманием к эпохе «позднего сталинизма», оказавшейся ключевой развилкой в развитии советской системы, где сталинизм, с одной стороны, достиг апогея, а с другой — зрели процессы, подготовившие десталинизацию. В-третьих, именно послевоенное время является периодом окончательного формирования собственно советской исторической науки (до этого научную среду можно было называть, из-за значительного числа историков «старой школы», «советской» с определенной долей условности) и ее инфраструктуры. В этом смысле именно эта эпоха оказывается ключевой для понимания как достижений советских историков, так и выявления причин упадка и разрушения советского «историографического колосса».

Важнейшим содержанием духовной жизни послевоенного советского общества стали идеологические кампании и дискуссии. Удивительно, но в историографии до сих пор нет монографии, специально посвященной этим событиям. Историографы с разных сторон анализировали развитие советской исторической науки в эпоху «позднего сталинизма», но идеологические кампании и их влияние на историографический процесс по разным причинам обходились стороной. Кто-то считает, что это лишь внешний фактор по отношению к науке, который не надо переоценивать. Кто-то, следуя выбранной методологической модели, апробированной на более ранних периодах и другой проблематике, делает акцент на определенные стороны процесса, теряя совокупность явлений и событий. Конечно же, можно верить, что идеологические процессы — лишь досадный фон для развития исторической науки, но это не так. Власть и знание тесно связаны, теснее, чем хотелось бы.

Есть и еще одна, отнюдь не последняя, причина, почему идеологические кампании заслуживают самого пристального внимания. Дело в том, что через горнило кампаний прошли практически все историки, впоследствии ставшие гордостью советской, а затем и российской исторической науки, символом ее достижений и традиций. Многочисленные биографии, посвященные уходящему поколению классиков, в которых послевоенные погромы неизбежно всплывают в качестве биографических фактов, нередко засорены ошибками и оценочными передержками. Сложившаяся историографическая ситуация напоминает перепутанный пазл, в котором общая картина никак не желает складываться. Одни части картинки уже собраны, другие хаотично собираются, третьи — потеряны, а четвертые вообще не нарисованы. Собрать этот пазл и представить более или менее целостную картину — одна из задач предлагаемой книги.

Территориальные рамки исследования ограничиваются столицами — Москвой и Ленинградом. Преимущество отдается Москве. Это связано и с доступностью для автора местных архивов, и с тем простым соображением, что именно здесь, где были сосредоточены ведущие научные силы Страны Советов, идеологические кампании прошли наиболее шумно, а полученный материал может служить прочным фундаментом в объяснении процессов. Региональные образовательные и научные центры сознательно оставлены за скобками. Автор исходил из постулата, что прохождение кампаний определялось состоянием среды историков. Поэтому учет национальных (в союзных республиках) и региональных специфик — задача кропотливая и крайне непростая. Распутывание сложной паутины местных связей и конфликтов требует особых усилий и немалого времени. Оставим это местным исследователям. Тем более что процесс уже идет полным ходом и дает крайне интересные результаты, заметно отличающиеся от столичных.

В центре внимания отнюдь не случайно оказывается Институт истории АН СССР (включая и Ленинградское отделение Института истории (ЛОИИ)). Институт являлся центральным научно-исследовательским учреждением, в котором были сосредоточены лучшие историки страны. Поэтому Институт оказался в самом эпицентре кампаний. События, проходившие в вузах, представляются вторичными. Есть и еще одни нюанс. Архивы Института несравненно лучше сохранились и более доступны, чем документация высших учебных заведений. Это позволяет если не восстановить картину полностью, то, во всяком случае, получить более или менее целостный событийный ряд.

Теперь немного о структуре текста. Он комбинирует проблемные и нарративные главы. Первые преимущественно посвящены явлениям, вторые — событиям. Поскольку в центре внимания неизбежно оказываются собрания, реализующие установки кампаний, то источниковой основой стали стенограммы и протоколы, а также опубликованные отчеты. Такая ситуация ставила вполне конкретный вопрос: как выстраивать архитектонику текста, описывающего собрания? Можно было предложить в основе аналитический текст, где были бы показаны основные тенденции, типология и т. д. Но в этом случае есть серьезное возражение. Дело в том, что каждое собрание обладало собственной внутренней драматургией, захватывающей читающего стенограммы. «…Чтение оказалось настолько захватывающим, что от него было невозможно оторваться»[1], — делится своими впечатлениями Ю. П. Зарецкий от ознакомления со стенограммой заседания кафедры истории средних веков МГУ в 1949 г. Таково странное обаяние трагедии. Поэтому в итоге был выбран второй вариант, повествовательный в основе, построенный на «плотном описании», когда читателю предлагается достаточно подробный, хронологически последовательный ход собраний.

И последнее. Многие из фактов, приведенных в книге, не поддаются однозначной моральной оценке. По наблюдению современного исследователя Л. А. Сидоровой, «…корпоративная солидарность, не говоря уже о нравственной позиции историка, в условиях интенсивных идеологических чисток середины прошлого века постоянно давала сбои.»[2]. Понимаю, что монография может вызвать гнев и недоумение части читателей, которые будут задаваться резонным вопросом: «Зачем былое ворошить, кому так легче станет жить?!» Поэтому подчеркну, что при исследовании руководствовался замечательным завещанием М. Блока: «Понимать, а не судить!»[3].

Глава 1

Советская историческая наука «позднего сталинизма» как исследовательская проблема

1. Феномен советской науки и ее основные черты в 1930 — начале 1950-х гг

Современная цивилизация не может существовать, не опираясь на рациональное научное знание. Поэтому в обществе неизменно растет интерес к истории науки, осмыслению законов ее развития и механизмам функционирования. Проблема взаимосвязи науки и других социальных институтов на данном этапе находится в центре внимания многих научных дисциплин. Крайними позициями в этом вопросе являются интерналистский и экстерналистский подходы. Если с точки зрения первого развитие науки происходит благодаря внутренним законам и независимо от общества, то второй подход, наоборот, постулирует социальный заказ как определяющий фактор[4].

Как это обычно бывает, истина где-то посередине. Необходимо признать, что наука, в особенности гуманитарная, является частью социальных практик[5], выступает важным общественным институтом. Более того, процесс институционализации науки теснейшим образом связан с формированием в Новое время государства современного типа[6], зачастую разделить развитие государственных институтов и науки невозможно. Справедливо это и в отношении советской науки: «Корреляция между двумя социальными институтами — властью и наукой в советский период нашла свое отражение в механизмах социальной и когнитивной институционализации науки, в умалении конкуренции между исследовательскими группами, в формировании специфических форм иерархизации научных школ и направлений, в монополизме некоторых из них, в выдвижении новых авторитетов в научном сообществе и в продвижении идеологически верных псевдоавторитетов»[7].

Проблема взаимоотношения науки и власти продолжает остро волновать исследователей. Основным трендом является признание тесной взаимосвязи власти и науки как общественного института. Согласно М. Фуко: «Пожалуй следует отбросить… целую традицию, внушающую нам, будто знание может существовать лишь там, где приостановлены отношения власти, и развивается лишь вне предписаний, требований и интересов власти… Скорее, надо признать, что власть производит знание (и не просто потому, что поощряет его, ибо оно ей служит, или применяет его, поскольку оно полезно); власть и знание непосредственно предполагают друг друга; что нет ни отношения власти без соответствующего образования области знания, ни знания, которое не предполагает и вместе с тем не образует отношений власти»[8]. По мнению известного специалиста по философии и истории науки А. П. Огурцова, «в наши дни все более и более осознается то, что отношения между наукой и властвующими инстанциями нельзя трактовать как отношения кардинально отличных друг от друга сущностей, что инстанции власти не внеположны науке, но имманентны ей»[9].

Нередко говорится о симбиозе государства и науки: «В рамках этого симбиоза государство стремится использовать науку для получения знаний, применимых для развития его экономической и военной мощи, для идеологического оправдания своей политики, для повышения международного престижа. В свою очередь наука использует государство как крупнейшего, а при некоторых тоталитарных режимах и как единственного заказчика.»[10]. При этом подчеркивается, что науке отводится подчиненная роль: ученые должны усваивать «язык власти», встраиваться в механизмы ее функционирования. В условиях ограниченности финансирования особую значимость приобретает лоббирование исследовательских проектов во властных структурах. Это подтверждает наблюдение о том, что в обществах, где «государственный бюджет становился единственным источником финансирования научных исследований, конкуренция внутри научного сообщества за покровительство власть предержащих резко обострялась»[11].

Признание тесной взаимосвязи власти и науки не отменяет факта заметной автономии научного сообщества, его функционирования по специфическим законам. Тем не менее, власть представляется не только как внешний по отношению к нему феномен, но и как необходимый элемент жизни самого сообщества. Признается тот факт, что ученые сами представляют часть элиты общества[12], а внутри научного сообщества происходит расслоение на научную элиту и научную интеллигенцию. Первые, благодаря своим уникальным исследовательским способностям, занимают особое положение, вторые — формируют среду их деятельности и являются кадровым источником для научной элиты[13]. В СССР принадлежность к элите определялась не только чисто научными качествами, но и партийностью. Для избранной темы это наблюдение важно из-за необходимости учета «расслоения» советских ученых на основе их места не только в научной, но и партийной иерархии.

Помимо теорий, постулирующих тесную связь науки и власти, в науковедении существует немало концепций, анализирующих науку как специфическую сферу жизни общества. Особой популярностью в последние годы пользуются работы П. Бурдье, предложившего теорию «научного поля», где поле — система из отдельных личностей, научных школ, институтов, которая развивается по специфическим законам власти и подчинения. Деятельность ученых в данной концепции описывается по аналогии с поведением участников рыночных отношений, борющихся за капитал. Только в среде ученых борьба идет за символический капитал (авторитет, административные посты и т. д.), позволяющий вербовать сторонников (учеников) и навязывать научному сообществу свое мнение. При этом социолог подчеркивает, что в результате развития научное поле становится во многом автономным и способным к продуцированию собственных конвенций[14]. С моей точки зрения, модель П. Бурдье вполне подходит и к изучению советской науки. Но с учетом, во-первых, того, что борьба за «символический капитал» шла с активной апелляцией к партийным органам как единственному и высшему контролеру. И, во-вторых, с учетом того, что советская власть делала многое, чтобы автономный по отношению к обществу характер научного поля нивелировался. Необходимо подчеркнуть, что вмешательство власти в жизнь научного сообщества СССР было на порядок выше, чем в либерально-демократических режимах, где ученые могли найти иные социальные опоры и источники финансирования и где репрессии были ограничены правовым полем. Но до конца поглотить научное поле не удалось: научное сообщество сохранило многие черты специфической академической культуры и не встроилось окончательно в партийно-государственную систему.

Феномен советской науки уже неоднократно становился объектом исследований. Если в советское время неустанно говорилось о поступательном развитии науки, которой были созданы все условия для этого, то в 1990-е гг. особую популярность получила метафора «репрессированная наука»[15]. В русском зарубежье еще до развала СССР активно использовался термин «управляемая наука»[16].

Историк Л. Г. Берлявский для понимания специфики советской науки предложил термин «сциентический тоталитаризм», который он определял как «научную политику, ориентированную на ускоренную модернизацию страны и предполагавшую полное огосударствление и планирование в системе организации науки, утилитарное отношение к ней, экстенсивный рост сети научных организаций, приоритет развития отраслей науки, обслуживающих военно-промышленный комплекс, идеологизацию гуманитарных наук, ограничение свободы научных исследований партийно-государственным аппаратом, репрессирование деятелей науки, подготовку научных кадров исходя из социального происхождения»[17]. Приходится констатировать, что по сути автор просто перечислил некоторые черты, присущие советской науке при Сталине, не вдаваясь в их концептуальное осмысление. Не вполне ясно, является ли «сциентический тоталитаризм» специфическим советским феноменом. Многие перечисленные явления можно обнаружить и в других обществах, традиционно не относимых к тоталитарным. Через призму этой концепции не видно внутреннее положение самих ученых.

Внимательнее к характеристике советской науки подошел науковед В. А. Леглер, который еще в конце 1980-х гг. применил понятие «квазинаука». Ее сущностные характеристики заключаются в следующем: систематическое использование репрессивного ресурса, отрицание мировой науки, преобладание негативного содержания над позитивным (то есть критика других концепций без предложения собственной), «в ряде случаев содержание квазинауки определяется неким каноническим текстом»[18]. Для квазинауки важно наличие лидера, который направляет исследования, корректирует их. Безусловным лидером являлся сам Сталин. Своеобразной особенностью квазинаук является способность находить факты, не существующие в реальности, но подтверждающие политически целесообразные концепции. «Сопротивление» фактов теории в данном случае решается просто: их заставляют соответствовать теории, а если нужных для доказательства тех или иных положений фактов не оказывается, то их домысливают. Итак, некоторые отрасли советской науки, безусловно, являлись квазинаукой или имели какие-либо ее элементы. Особенно это было заметно в общественных и гуманитарных областях, где исследование зачастую превращалось в поиск с заранее заданным результатом. В то же время ученые умудрялись даже в рамках квазинауки делать важные открытия. Конечно же, невозможно всю советскую науку рассматривать через призму описанной модели. Но и отрицать перечисленные выше черты тоже нельзя. Классическими примерами квазинауки в СССР являются «лысенковщина», марризм, сталинская историческая концепция, воплощенная в «Кратком курсе».

Но концепции, разделяющие ученых и советскую власть, показывающие исключительно их конфронтацию, не смогли адекватно объяснить феномен советской науки. Выше уже говорилось, что связь науки и власти — явление типичное для современной цивилизации. То же, в гипертрофированном виде, историки обнаруживают и в СССР. Так, Н. Кременцов, американский историк русского происхождения, указывает на то, что наука в СССР развивалась в тесном симбиозе с государством-партией. Он признает, что контроль над учеными был чрезвычайно высок, но те вполне приспособились к нему и умели использовать в своих интересах партийную бюрократию[19].

В том же ключе рассуждает и Г. А. Бордюгов. Он подчеркивает вынужденную и неизбежную в условиях репрессивного режима адаптацию интеллигенции (под которой им подразумеваются ученые) к требованиям власти. Признавая ряд явных противоречий во взаимоотношениях, историк указывает на любопытный феномен: «В соприкосновении государственной идеологии и интеллигенции не могли не обнаружиться противоречия, создающие различные тупиковые ситуации.

Но парадокс заключался в том, что фиксируя их, представители интеллигенции нередко пытались подсказать власти, как объяснить, “замять” или обойти очевидные слабости новых установок. Постепенно складывался порочный круг взаимного прикрытия и использования друг друга в искусственном сглаживании противоречий»[20]. Руками самих ученых фактически реализовывался режим идеологической бдительности. Забегая вперед, можно указать, что наиболее ярко это проявилось как раз в годы послевоенных идеологических кампаний.

Схожее видение проблемы находим у российского историка науки Д. А. Александрова. Анализируя широко известную концепцию-метафору «немецких мандаринов» Ф. Рингера, по которой немецкие профессора конца XIX — первой трети XX в. являлись по сути чиновниками-интеллектуалами на службе Рейха (второго и третьего)[21], Д. А. Александров признает, что концепцию «мандаринов» можно применить и в отношении советских ученых, которые «не просто получали жалованье и многочисленные привилегии от государства, они чувствовали, что служат своей стране и ее культуре, а сам их тесный симбиоз с государством был выведен за пределы их сознания»[22].

Описанный эффект был достигнут благодаря длительному процессу институциональных изменений в советское время. После революции и нескольких лет относительного компромисса между научным сообществом и большевиками началась перестройка системы научных учреждений. Это выразилось в их переподчинении, укрупнении, пересмотре исследовательских программ, репрессиях и привлечении нового поколения ученых, лояльных к властям, и т. д. В результате была сформирована новая система науки, науки советской, характерными чертами которой стали централизация, еще более усилившаяся связь с государством, установка на изоляцию по отношению к мировой науке. Научное сообщество вынуждено было жить и работать по критериям, не выработанным внутри него, а навязанным извне. Правда, такое положение дел для многих казалось само собой разумеющимся. Более того, на смену ученым-энциклопедистам дореволюционной эпохи приходили ученые, ограниченные в своем интеллектуальном выборе, поскольку были знакомы только с одной, марксистко-ленинской, материалистической парадигмой[23].

Особенностью 1940-1950-х гг. стало сращивание научного сообщества и бюрократии[24]. Выпускники вузов, в том числе и остепененные, шли в чиновники, но нередко из чиновников возвращались в науку. До сих пор нет четкого термина для обозначения этой группы. В литературе можно найти понятия «партийная интеллигенция» и «околонаучная бюрократия». Если первый термин делает акцент на вхождение интеллигенции во властные круги, то второй скорее указывает на формирование внешней по отношению к ученым группы контроля, приходящей из государственных и партийных структур в науку. Приходится констатировать, что пока полноценного исследования на эту тему нет. С моей точки зрения, уместнее говорить о первом сценарии. Это подтверждается и процессами, проходившими в среде профессиональных историков в послевоенное время.

Появление «партийной интеллигенции» привело к тому, что, с одной стороны, контроль над наукой усилился, хотя и смягчился внешне: теперь ее курировали чиновники, тоньше понимающие особенности работы и среды ученых. С другой стороны, они стали действенным каналом коммуникации научного сообщества и властных структур.

Таким образом, ученые постепенно оказались частью советской элиты. Но за привилегии пришлось заплатить: «В условиях жесткой конкуренции между западным и восточным блоками сложившаяся до войны в СССР система взаимоотношений науки и государства была укреплена и ужесточена, но степень вмешательства партийно-государственного аппарата предопределялась прежде всего значимостью той или иной отрасли знаний для укрепления военно-промышленного комплекса…. Вместе с тем “Железный занавес” и идеология “особости” советской науки обусловили постоянное вмешательство партийно-правительственных органов в организацию и функционирование научного сообщества, что привело к доминированию псевдонаучных построений в отдельных областях научного знания»[25].

Еще одной особенностью советской науки являлась ее открыто декларируемая идеологизированность. Наука в СССР рассматривалась как инструмент преобразования мира. Идея чистого знания объявлялась не просто иллюзорной, но и даже опасной. Для советского проекта наука была такой же социальной практикой, как и политика. Отсюда такое стремление И. В. Сталина оказаться в роли великого ученого и его внимание к научным проблемам.

В этой связи важно понять роль ученых в советском обществе, которое, с одной стороны, официально строилось на научных основах, и следовательно, там официально господствовал культ науки, а с другой — лозунги диктатуры определенных классов и идей серьезно ограничивали свободу научного поиска. В науковедении и социальной истории науки проблема влияния политики на науку неоднократно поднималась. На разных полюсах находятся две модели. По одной, ученый только обслуживает политическую систему. По другой — является экспертом, а политики обращаются к ученым за экспертизой и принимают свои решения, основываясь на мнении экспертов. Исследования феномена взаимодействия науки и политики показали, что политики предпочитают черпать из научного знания только то, что вписывается в их политическое мировоззрение или дает политические бонусы[26].

То есть, политик, вне зависимости от формы политического режима и социальной структуры общества, все равно относится к науке потребительски.

В Советском Союзе это оказалось многократно усилено. Здесь не просто использовали научное знание как источник легитимности строя и его политики, но и была создана система, наладившая бесперебойное производство знания, задачей которого являлось обоснование действий режима уже постфактум. Ученые и производимое ими знание не просто использовались, но и являлись одним из столпов существовавшего строя.

В последние годы особой популярностью пользуются дискурсивные[27] исследования, задачей которых объявляется изучение процесса подчинения индивидуума (или социальной группы) дискурсу власти[28]. Показывается, как навязываемая властью риторика формирует восприятие окружающей реальности, определяет поведение и т. д. В случае со сталинской эпохой это проявляется особенно ярко. Наглядно видно, что научный мир вольно и невольно оказался «встроен» (как и остальное общество) в дискурсивные конструкции власти, которые навязывались через пропаганду, многочисленные партийные институты, печать, кино, музыку и т. д. Ученый вынужден был действовать в мире, где его поступки оценивались с точки зрения дискурса власти, а не этических норм научной корпорации.

Описанная выше специфика советской науки являлась и неотъемлемой чертой собственно исторической науки. Тесная связь научной среды с властью, борьба за ограниченные ресурсы, особенности функционирования научно-исторического сообщества — все это было обыденностью и частью карьерного пути советского ученого-историка. К счастью, для настоящих ученых это не являлось единственной реальностью, поскольку главным для них оставались знание и научное творчество.

2. Советская историческая наука последнего сталинского десятилетия в исследовательской литературе

Советская историческая наука 1920-1950-х гг. — феномен противоречивый и неоднозначный, поэтому ее оценки также не отличаются единообразием[29]. Продолжающиеся дискуссии о специфике ее развития, сущностных характеристиках, наследии и т. д. только это подчеркивают. Историографическая традиция осмысления данного периода неразрывно связана с феноменом сталинизма[30]. Причем на это указывалось еще в советское время. Так, в «Очерках истории исторической науки в СССР», несмотря на господство в них концепции поступательного развития исторической науки путем усвоения ленинский идей, признавалось: «Развитие исторической науки тормозилось из-за имевшихся тогда место нарушений ленинских норм партийной жизни, проявлений начетничества, догматизма, что было связано с культом личности И. В. Сталина»[31]. Любопытно отметить, что в вышедшем в 1982 г. учебнике по советской историографии для вузов фигура Сталина по сути обойдена молчанием[32]. Тем не менее, труды, касающиеся истории исторической науки военного и послевоенного периода, продолжали писаться в духе «официального оптимизма»[33]. Наиболее ярко это проявилось в монографии А. С. Барсенкова[34], впрочем, вызвавшей критические отклики за указанную концепцию сразу же после выхода[35]. Несмотря на явные недостатки, обусловленные временем, данные работы вводили в научный оборот определенную фактическую базу и ряд интересных наблюдений.

С иных позиций советская историческая наука оценивалась в зарубежной историографии. Так, С. Томпкинс и А. Мазур, рассмотревшие процесс развития исторической науки в СССР в 20-30-е гг., пришли к выводу, что в 30-е гг. советская историография превратилась в послушное орудие партии[36]. Особое внимание уделялось культу личности Сталина. В схожем ключе рассуждали авторы известного сборника «Переписывая русскую историю», которые видели основную тенденцию в переходе исторической науки под контроль идеологии и нарастании догматизма[37]. К. Ф. Штеппа в своей монографии «Русские историки и советское государство» (1962) вообще отказывал советским историкам в научности[38].

Большой интерес представляет книга американского историка Лоуелл Тиллетт «Великая дружба: Советские историки о нерусских народах», опубликованная в 1969 г.[39] В монографии подробно рассматриваются перипетии эволюции официальной концепции национальных историй народов СССР, внедряемых властью. Несмотря на отсутствие архивного материала книга до сих пор представляет огромный интерес и является единственной, где дается обобщающая картина проблемы. В последние годы проблемой национальных историй в СССР активно занимался Харун Йылмаз[40]. Опыт работы над изучением данной проблематики говорит о том, что это особое и перспективное направление исследований, до сих пор таящее много неожиданных открытий.

Если в советское время единственно правильной признавалась концепция поступательного развития исторической науки (можно еще добавить — от съезда к съезду), то в конце 1980-х — начале 1990-х гг. стали звучать диаметрально противоположные высказывания. На фоне концепции тоталитаризма историческая наука в СССР часто стала представляться либо как безвольная служанка идеологии, либо как жертва тоталитарного режима[41]. Разномыслие в среде советских историков полностью не отрицалось, но рассматривалось лишь как случайное или нетипичное явление. Так, Г. А. Герасименко писал: «Историки оказались в положении людей, которым связали руки: им устанавливались границы познания, ограничили доступ к архивам и поставили их деятельность под строжайший административный контроль. Положение, в которое они попадали, не имело аналогов в прошлом»[42]. Из печати вышла серия монографий и сборников очерков, в которых показывалась непростая судьба историков в сталинскую эпоху[43].

Наиболее известным изданием, где критический подход к советской историографии был доведен до логического конца, стала коллективная монография «Советская историография» под редакцией Ю. Н. Афанасьева. В программной статье, предварявшей издание, Ю. Н. Афанасьев оценил советскую историографию как «особый научно-политический феномен, гармонично вписанный в систему тоталитарного государства и приспособленный к обслуживанию его идейно-политических потребностей»[44]. По сути, отрицался статус советской историографии как науки. Статьи, составившие книгу, отстаивали тезис, согласно которому существовал «нормальный мир» западной науки и «ненормальный», советский мир.

Параллельно выходили и другие издания, где давались несколько другие оценки. Например, Институтом российской истории РАН была опубликована коллективная монография «Историческая наука России в XX веке»[45]. Пафос издания заключался в том, что советская историческая наука, несмотря на идеологический пресс, имела значительные достижения, объективная оценка которых — задача историографии. Заметим, что данный постулат не увел авторов от показа репрессий и влияния идеологии на развитие советской науки.

Нельзя сказать, что данные издания сгруппировали вокруг себя сторонников принципиально разных точек зрения. Однако полемика продолжилась уже в индивидуальных работах. Так, А. П. Логунов (один из авторов и научный редактор книги «Советская историография») вновь категорично отказался признавать научный статус советских исследований истории[46]. В свою очередь Г. Д. Алексеева обрушилась на авторов «Советской историографии», обвиняя их в дилетантизме и политической ангажированности[47]. Тем не менее, при ближайшем рассмотрении, становится ясным, что принципиальной разницы между содержанием двух книг нет. В обеих сделан акцент на внешний фактор развития науки (репрессии, идеологию, политику и т. д.), история предстает как слуга или жертва тоталитарного государства[48].

В чем же причина этой принципиальной схожести? Думается, что ответов тому несколько. Во-первых, такого ракурса рассмотрения истории исторической науки требовала логика изучения «белых пятен», т. е. наименее известных или искаженных фактов. А во-вторых, повлияло господство концепции тоталитаризма (явное или неявное ее признание), в которой контроль советского режима над умами жителей представлялся всеобъемлющим. Данный подход сыграл свою положительную роль, позволив рассмотреть многие перипетии нелегкой судьбы историков и их трудов. Но позволил ли он ответить на вопрос, что собой представляла советская историография, в чем ее промахи, а в чем достижения? К сожалению, приходится ответить скорее отрицательно. Предложенный подход не объяснял многих проблем. Например, не находило объяснения существующее разномыслие в среде историков; не ясны были причины и мотивация их поступков; однобоко представлялась связь между властью и корпорацией ученых и т. д.

Немалый интерес представляет неопубликованная диссертация М. А. Леушина «Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг.» (М., 2000). Исследователь предлагает источниковедческий ракурс проблемы, анализирует основные комплексы опубликованных и архивных источников. В работе показана колоссальная важность партийных документов для реконструкции истории исторической науки в указанный период. Особое внимание уделено собранию сочинений И. В. Сталина, выходившему в 1946–1951 гг. М. А. Леушин справедливо считает, что публикация сочинений способствовала догматизации канона сталинской исторической идеологии. Автор одним из первых в историографических исследованиях обратил внимание на важность протоколов партсобраний и заседаний партбюро научных и научно-образовательных учреждений. Сильной стороной диссертации является введение в научный оборот множества ранее не известных источников и фактов.

Нельзя сказать, что в 2000-е гг. ситуация кардинально изменилась. Тем не менее, изучение фактов и поиск новых методик исследования продолжается. Причем этот поиск отражает основные закономерности изучения советского периода в целом. Нарастает тенденция, сутью которой является признание советской исторической науки особым феноменом, но при этом подчеркиваются и ощутимые достижения советских историков. Значительная часть историографов пришла к выводу, что советские историки не просто выполняли политический заказ, но ощущали себя частью советской системы и марксистско-ленинской методологии. «Приверженность ленинской концепции и убежденность в правильности сделанного Россией в октябре 1917 года социалистического выбора, в искренности которых нет оснований сомневаться, были частью мировоззрения создателей отечественной историографии экономического развития нашей страны применительно к началу XX века»[49], — считает Г. Н. Ланской. Данная мысль, казалось бы, очевидная, на словах признаваемая подавляющим большинством специалистов в области историографии, редко находит реализацию в конкретных исследованиях.

На фоне весьма заметных изменений в историографических исследованиях формируется целый ряд новых подходов к изучению советской исторической науки в 1930-1950-е гг. Отметим лишь те, которые непосредственно касаются избранной проблематики. Первый из них ориентирован на анализ трансформации советской исторической науки в рамках концепции «национал-большевизма». Броская метафора, обозначающая поворот советской идеологии от интернационализма к советскому патриотизму и возрождению государственнических ценностей, стала знаменем целого направления исследований по исторической идеологии 1930-1950-х гг. Наиболее цельно данный подход был выражен в монографии Д. Л. Бранденбергера, вышедшей на английском в 2002 г. и изданной на русском языке в 2009 г.[50], а также нашедший воплощение в серии сборников статей[51]. Как переход от интернациональной к имперской модели исторического нарратива описан поворот в послевоенной сталинской исторической политике в статье А. В. Гордона[52].

В российской историографической литературе наиболее последовательное применение данная концепция нашла в монографии А. М. Дубровского, ставшей весьма заметным явлением в современной науке[53]. В работе, насыщенной архивными документами, абсолютное большинство которых вводится в научный оборот впервые, подробно разобран процесс развития в 1930-е гг. исторической науки в идеологическом контексте. Детально освещается создание новых школьных учебников. Большое внимание уделено военному и послевоенному времени, показаны основные события идеологических кампаний и их влияния на историческую науку. Между тем, автор ориентирован на изучение взаимозависимости истории и идеологии и не всегда ставит своей целью рассмотрение корпорации историков как самостоятельного феномена и субъекта процесса. Вне поля зрения историографа оказались процессы, проходившие внутри научно-исторического сообщества.

Данный пробел в значительной степени заполняют работы Л. А. Сидоровой[54], являющиеся примером структуралистски ориентированной историографии с элементами историко-антропологического подхода. В них в качестве устойчивой структуры выделяются поколения (генерации) историков, которые в работах этого автора предстают интегральной категорией, позволяющей не только вычленить особенности научного творчества, присущие разным поколениям, но выйти на изучение повседневной жизни историков, рассмотреть субкультуры, сформировавшиеся в их среде. Главное, что такой взгляд позволяет рассмотреть сообщество профессиональных историков не как нечто безлико серое, но как сложную комбинацию различных групп и личностей, с их стратегиями научного творчества и поведения в рамках корпорации. Например, Л. А. Сидорова выделяет три модели восприятия марксизма: догматическую, творческую и формальную[55]. Это позволило понять, почему в равных идеологических и научных условиях разные историки предлагали разные решения одних и тех же проблем.

Некоторые сюжеты, относящиеся к идеологическим кампаниям позднего сталинизма, можно найти в монографии Л. А. Сидоровой, посвященной исторической науке эпохи «Оттепели»[56]. В ней рассматриваются гонения на историков С. Б. Веселовского, А. И. Андреева, обсуждение «Истории Казахской ССР» и т. д.

Плодотворным можно признать и подход, предполагающий исследование советской исторической науки через призму ключевых для нее проблем. На широком круге источников, большей частью архивных, он был реализован в монографии С. В. Кондратьева и Т. Н. Кондратьевой. Анализируя споры вокруг французского абсолютизма, авторы показали полемику и столкновение различных ученых на личностном уровне. Особое внимание было уделено такой колоритной фигуре, как Б. Ф. Поршнев[57].

По-новому позволяет взглянуть на советскую историческую науку монография канадско-украинского историка Сергея Екельчика[58]. Автор отказался от взгляда на историков как на безвольных слуг режима и показал, как украинские историки принимали самое деятельное участие в создании советской концепции истории Украины. В этом смысле можно говорить об активном, хотя и специфическом, сотрудничестве власти и национальных историков.

В рамках омской историографической школы вышло несколько трудов, касающихся разбираемого хронологического отрезка. Среди них и диссертационные исследования Н. В. Кефнер[59] и Н. А. Кныш[60], в которых послевоенная историческая наука рассматривается через призму менталитета и повседневной жизни ее творцов (как историков, так и идеологов).

Особое внимание омские исследователи уделили изучению образа науки в послевоенное время. Первоначально В. П. Корзун использовала апробированную в науковедении категорию «образ науки» для анализа историографической ситуации рубежа XIX–XX вв. Данная категория, по мысли историка, должна дополняться культурно-историческим подходом. Это позволило В. П. Корзун рассмотреть представления ученых-историков о собственной профессии на широком культурно-историческом фоне[61]. Логическим следствием применения данного подхода стало появление коллективной монографии «Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг.»[62]. В книге поднимаются многие темы. Среди них: социальное пространство бытования советской науки и его изменение, роль отдельных личностей, их поведенческие стратегии. Центральной проблемой является анализ образа науки, транслируемого сверху идеологами, и рецепции его сообществом профессиональных историков. У предложенного подхода есть как плюсы, так и определенные минусы. Концентрация на изучении образа науки в условиях советского государства неизбежно направляет исследователя на изучение официозных текстов и дискурсивных практик, оставляя зачастую за скобками реальные представления и социальные стратегии ученых.

По сути антропологический характер имеет концепция известного специалиста по истории Французской революции А. В. Гордона. Для осмысления феномена советской исторической науки он оперирует термином «культура партийности». «Культура партийности», в понимании автора, это специфический элемент советской историографии, основанный на возведенных в религиозную догму требований, пришедших из партийных кругов. «Совокупность квазирелигиозных черт советской историографии обобщается в книге в концепте “культура партийности”. Речь идет о глубоко ритуализованном мышлении, о наличии свода предписаний, о хождении специального языка для посвященных. Во главу угла любой работы полагались в качестве высшей научной инстанции цитаты из классиков, в любой библиографии их фамилии, наряду с партийными документами, ритуально следовали в нарушении алфавита впереди списка и даже выше источников. Ритуализовались и толкования цитат: не все из них и не всякому дано было использовать, важнейшие подлежали официальному апробированию»[63]. Все это воплощалось в «каноне», своде непреложных истин (теории отражения, формации, классовой борьбы и т. д.), освященном авторитетом классиков марксизма-ленинизма и рьяно охраняемом идеологами. При этом А. В. Гордон признает известную автономность многих областей исторического знания, указывает, что на конкретно-описательном уровне влияние канона было слабым. Страдали, по мнению автора, теоретические исследования[64]. Несмотря на указанные черты, исследователь все же признает советскую историографию наукой, имеющей все компоненты научного знания[65].

Стоит задаться вопросом, насколько предложенный концепт позволяет адекватно анализировать советскую историографию? Думается, что он имеет право на существование. Ритуализованность, специфические каноны — явления, присущие любому научному знанию, в большей или меньшей степени. В советской исторической науке это проявилось особенно отчетливо, а многие ее характерные черты проникли в науку именно из партийной среды. В то же время надо помнить и другое. Конечно же, роль советских историков состояла отнюдь не в представлении альтернативного марксистскому подходу взгляда на русскую историю, а в обосновании и конкретизации тех нечетко озвученных классиками марксизма-ленинизма и официальными идеологами концепций, которые должны были стать отправной точкой в научном исследовании. Но именно здесь и возникала «лазейка» для, в известной степени, самостоятельной интерпретации проблем, поскольку цитаты классиков марксизма-ленинизма и официозные директивы звучали туманно, были фрагментарны и зачастую оторваны от конкретно-исторического материала.

Несомненной находкой А. В. Гордона является рассмотрение советской исторической науки как части партийной культуры своего времени. Данный подход открывает новые возможности в исследовании феномена науки сталинской эпохи.

Не все позитивно оценили эти концептуальные поиски. По мнению С. Б. Криха, родовым пороком концепции «партийности» А. В. Гордона является объяснение специфики советской исторической науки через «автохарактеристику», то есть терминологию, которую навязывала советская эпоха. С его точки зрения, необходимо «попробовать смоделировать некую системную характеристику, которая была бы уже целиком порождением современного понимания труда историка, а потому оказалась бы в состоянии претендовать на статус более или менее адекватного инструмента познания нашего прошлого»[66]. Оставим за скобками очевидный факт, что такой подход приведет к модернизации и презентизму, и подчеркнем, что зачастую естественный язык гораздо лучше отражает исторические реалии, чем очередной терминологический конструкт. С. Б. Крих рискует оказаться в роли советского ученого, пытающегося втиснуть многообразный мир социальных отношений, скажем, античности или средневековья, в жесткую классовую структуру. Материал, конечно, посопротивляется, но настойчивость исследователя сделает свое дело.

Еще один подход к изучению советской исторической науки был предложен А. Л. Юргановым. Для осмысления феномена сталинизма в исторической науке автор вводит понятие «жизненный мир» историков, подчеркивая, что адекватно объяснить эпоху можно только поняв смысловой контекст жизни ее вольных и невольных творцов. К сожалению, Юрганов не склонен подробно останавливаться на этом методологическом нововведении, указывая только, что заимствовал его у Ю. Хабермаса и Э. Гуссерля[67]. Основное внимание в монографии, насыщенной новыми источниками, уделяется поиску в 1930-1940-е гг. советскими историками концептуального консенсуса по проблеме формирования русского национального государства. Автор справедливо подчеркивает: «Трудно согласиться с теми исследователями, которые предлагают рассматривать явление сталинизма так, как будто во всех областях и сферах жизни сталинизм был одинаков»[68]. При этом Юрганов подмечает, что современные историографы нацелены на изучение лишь тех историков, в судьбах которых «прослеживается сопротивление диктатуре»[69]. «Но сталинизм в исторической науке — это не только давление сверху, но и постепенное, добровольное — со стороны большинства историков — включение в свой жизненный мир цитат из трудов Сталина»[70]. В этих условиях Сталин представляется автором книги как своеобразный «модератор» (термин Юрганова) идеологической системы, в которой абсолютной истиной обладает только он сам, а остальные пытаются приблизиться к ней.

В своей книге Юрганов подробно остановился на ряде сюжетов, касающихся исторической науки 1930-х — 1940-х гг. В центре его внимания оказались процессы идеологической трансформации и перестройки исторического фронта в 30-е гг. Особенно подробно он коснулся совещания историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г.

Из послевоенного времени детальному разбору подверглась дискуссия о формировании русского национального государства.

История археологии, в том числе и последнего сталинского десятилетия, представлена в монографии известного историка А. А. Формозова[71]. В ней через судьбы археологов автор стремится показать колоссальный урон, который нанесло науке вмешательство идеологии. Сложность процесса функционирования археологии и этнологии в условиях позднего сталинизма раскрыта в прекрасной статье С. С. Алымова. По его мнению, «наука, будучи частью идеологии (в широком смысле), развивалась не столько в сугубой зависимости от нее, сколько параллельно, в связке с ней, впитывая также различные черты культуры своего времени»[72]. Влиянию послевоенной эпохи на изучение истории античности посвятили отдельные разделы своих монографий Э. Д. Фролов[73] и С. Б. Крих[74]. Судьбы славяноведения подробно рассмотрены в работах М. Ю. Досталь[75].

Большой интерес представляет статья А. В. Свешникова, освещающая процесс влияния идеологии на советскую медиевистику в 1930-1940-е гг. В ней показан механизм мобилизации знания о средневековье в политических целях, вовлечение корпорации медиевистов в идеологическую систему. По наблюдению автора, именно в послевоенное время происходит «советизация» отечественной медиевистики: «…После войны медиевистика в СССР из былой части интернационального научного предприятия становится дисциплиной советской уже отнюдь не только номинально — она стала органической частью системы советской науки, мало отличаясь в этом плане от других отраслей гуманитарного знания»[76]. В содержательном плане кампании трактуются автором следующим образом: «Следует заметить, что космополитизм был лишь внешней, случайной, по сути, формой, в которую воплотилась ищущая выхода “жажда борьбы” разных поколений и группировок. Поиски врага шли еще до начала развязывания этой кампании»[77].

В осмыслении судеб историков-медиевистов крайне важна работа В. Рыжковского, подчеркивающего роль внутрикорпоративных конфликтов в условиях идеологического прессинга[78]. Рассматривая сущность идеологических кампаний в исторической науке, он пишет: «С точки зрения социальной истории сама череда кампаний совершенно справедливо рассматривается как форма, в которой нашла выход борьба остепенившихся к тому времени “красных” профессоров за возросшие привилегии академического поля, что предполагало оттеснение старой группы специалистов»[79]. Последнее утверждение, представляется, недостаточно полно отражает реальность.

В определенном смысле промежуточный итог изучению советской исторической науки сталинской эпохи подводится в монографии О. Каппеса[80]. Работа построена вокруг двух основных проблем: взаимоотношений корпорации историков с советской властью и самопрезентации исторической науки в постсоветских историографических исследованиях и мемуарах. Для решения поставленных проблем автор сравнивает немецкий опыт существования науки при нацистском режиме и «проработки» в последующем прошлого своей дисциплины немецкими историками. Он исходит из положения об особом феномене «воинственной» науки, являющейся частью идеологических практик диктаторского режима. Этос «воинственной» науки проецировался не только на исторические исследования, но и формировал характерные способы поведения ученых в данной культуре[81]. Для объяснения степени вовлеченности исторической науки в партийно-государственную систему О. Каппес использует понятие «“ступенчатого” компромисса», заключающегося в серии уступок власти, совершенных к взаимной выгоде. По мнению исследователя, ступени компромисса оказались следующими: 1) избегание открытого противостояния с властью; 2) постепенное, часто ритуальное, включение идеологических основ в научные труды; 3) совпадение интересов власти и историков, позволяющее найти точки соприкосновения для добровольного сотрудничества. В случае с советской исторической наукой таким совпадением интересов стал «поворот 1934 г.», когда частично были возвращены дореволюционные нормы исследования и статусы историков[82].

Вторым вектором анализа О. Каппеса стала деконструкция самопрезентации наследников советской исторической науки. По его мнению, стремление оправдать и смягчить критику по отношению к компромиссу сталинских времен объясняется стремлением к положительному самописанию дисциплины, а также боязнью потерять символический капитал учеными, пришедшими в профессию в советское время.

Книга О. Каппеса выводит целый ряд проблем на новый концептуальный уровень. А ее компаративистский ракурс позволяет выявить как общие черты, так и альтернативы в развитии исторической науки в условиях диктаторских режимов. В то же время хотелось бы дополнить исследование сравнением советской исторической науки сталинской эпохи не только с немецкой времен национал-социализма, но и с наукой в условиях демократических режимов Франции, Великобритании и США. Это позволит выявить больше специфических и типичных черт функционирования поля науки в различных условиях.

Помимо комплексных исследований своеобразный историографический комплекс образуют издания, посвященные научным и научно-образовательным институтам (университетам, кафедрам, академическим институтам и т. д.). Особенно богата традиция подобного рода трудов об историческом факультете МГУ[83], историческом факультете СПбГУ[84] и Историко-архивном институте[85].

Огромное количество работ носят персонифицированный характер. Различные тезисы докладов, статьи, публикации источников и монографии посвящены судьбам конкретных историков и касаются и интересующих нас сюжетов. Одно их перечисление займет немало места, поэтому ограничимся упоминанием только широко известных изданий сборников биографий[86], а также монографиями, посвященными наиболее важным для темы историкам[87].

Значительное внимание в историографии[88] уделялось влиянию идеологических кампаний и дискуссий на различные научные дисциплины. Особый интерес привлекли дискуссия по языковедению[89], феномен судов чести и особенно «дело КР»[90], обсуждение книги Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии»[91], физическая дискуссия 1949 г.[92], влияние идеологии на филологию[93] и т. д. Общие особенности развития общественных наук попыталась проследить Т. А. Булыгина[94], А. В. Пыжиков и А. А. Данилов[95], а также Р. Ш. Ганелин[96]. В этих работах показаны негативные последствия вторжения идеологии в научный процесс.

Нельзя не упомянуть и работы Г. В. Костырченко, посвященные проблеме взаимоотношения интеллигенции еврейского происхождения и советской власти. В них ярко показан антисемитский подтекст идеологических процессов послевоенного времени[97]. В последнее десятилетие все очевиднее тенденция к регионализации исследований, изучению того, как идеологические кампании проявились в различных регионах, местных образовательных и научных центрах[98].

До сих пор единственной монографией, где делалась бы попытка рассмотреть идеологические дискуссии послевоенного времени как единый комплекс, является книга Э. Поллока «Сталин и советские научные войны»[99]. Автор рассматривает научные дискуссии как органичный элемент советской (сталинской) политической системы. Их прохождение анализируется в контексте сложной идеологической и социальной комбинации последнего сталинского десятилетия. Достоинством работы является широкое привлечение архивных документов (преимущественно из фонов РГАСПИ).

На обобщающий характер претендует и коллективная монография «Идеология и наука (дискуссии советских ученых середины XX века)»[100]. В ней показаны дискуссии в советской науке, анализируется их идеологический контекст. Дискуссии рассматриваются как одна из форм взаимодействия между наукой и властью. В издании подчеркивается, что, несмотря на вторжение идеологии в дискуссии, чисто идеологическими их назвать нельзя. Признается использование учеными ситуации в своих внутрикорпоративных конфликтах. Особый интерес представляет поворот ракурса изучения от столиц к провинции. Делается вывод, что в провинции дискуссии проходили с заметной спецификой, обусловленной особенностями региональной науки.

В 2011 г. из печати вышла фундаментальная монография А. С. Сонина, в которой предложена попытка анализа влияния идеологических кампаний на развитие советской науки. В значительной степени эта работа носит для автора, много лет занимавшегося этими проблемами, итоговый характер. Концептуально А. С. Сонин исходит из того, что антикосмополитическая кампания, формально развернутая в 1949 г., на самом деле началась значительно раньше, и вся череда идеологических кампаний — это, по сути, разгром «космополитов», борьба против контактов советской интеллигенции с Западом[101]. Представляется, что подобный подход, имеющий, возможно, право на существование применительно к истории науки в целом, на материалах исторической науки работает плохо. Он не объясняет, почему одних историков обвиняли только в «буржуазном объективизме», но не в «космополитизме», и наоборот.

Итак, выше были кратко охарактеризованы основные подходы к изучению советской исторической науки 1940-х — начала 1950-х гг. Совершенно естественно, что все они не могут носить универсального характера, круг явлений, которые они объясняют, ограничен. Тем не менее, благодаря проделанной работе, советская историография рассматриваемого периода предстает как сложное, нелинейное явление, допускающее разные интерпретации и модели объяснения. Безусловно, многое из достигнутого его предшественниками автор постарается учесть.

Обзор имеющейся литературы позволяет сделать следующие выводы. Во-первых, наблюдается продолжающийся поиск приемлемой модели для интерпретации взаимоотношений науки и власти в последнее сталинское десятилетие. Впрочем, уже сейчас очевидно, что многогранность феномена советской исторической науки как части советской цивилизации не позволяет охватить всю совокупность явлений при помощи единой концепции. Во-вторых, заметен особый акцент в литературе на кампанию по борьбе с «безродным космополитизмом», что привело к практическому игнорированию череды других идеологических мероприятий. В-третьих, наблюдается отсутствие полноценного труда, более или менее полно описывающего идеологические кампании в исторической науке. Множество проблем так и остались практически не поднятыми (влияние идеологических кампаний на школьное преподавание, слабо изучен процесс написания «национальных историй», фрагментарно описано прохождение идеологических кампаний в региональных вузах и т. д.) и еще ждут полноценного исследования. В-четвертых, бросается в глаза преимущественное использование одних и тех же архивных комплексов и игнорирование других. Например, практически не привлекаются партийные архивы, хранящиеся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), Центральном архиве общественно-политической истории Москвы (ЦАОПИМ (теперь — часть ЦГАМ)). Особенностью документов (преимущественно, протоколов) первичных партийных ячеек, хранящихся в ЦАОПИМ (ЦГАМ) является то, что многие из них подпадают под закон о личной информации. В связи с этим большинство дел из фондов высших образовательных учреждений не выдаются. Из десяти заказанных дел из фонда МГУ выдается в лучшем случае одно. Заметно лучше обстоит дело с фондом Московского Историко-архивного института. Совсем иная ситуация с фондом Института истории АН СССР. Абсолютное большинство единиц хранения доступны исследователям. Это связано, видимо, с тем, что Институт был разделен в 1968 г. на две части и ликвидирован. В случае ликвидированного учреждения закон о личной информации допускает значительные послабления.

Удивительно, но исследователи фактически игнорируют персональный фонд А. Л. Сидорова, хранящийся в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки (Ф. 632). Если судить по листу использования, то последним историком, специально его изучавшим, был А. М. Некрич в середине 1970-х гг. Некоторые из документов он приводил в своей статье, опубликованной в эмиграции и посвященной «разгрому космополитов» в МГУ[102].

В фонде выделена специальная единица хранения, получившая название «Материалы по борьбе с космополитизмом»[103]. В нее включены решения о борьбе с «космополитизмом» партийного собрания кафедры истории СССР исторического факультета МГУ; резолюция закрытого партийного собрания исторического факультета МГУ от 17 марта 1949 г.; материалы комиссии по проверке «ошибок объективистского и космополитического характера», где в частности рассматривались протесты Е. Н. Городецкого; доклад А. Л. Сидорова на партийном собрании истфака в марте 1949 г., проект решения этого собрания. Значительный интерес представляет машинопись неопубликованной статьи А. Л. Сидорова, написанной совместно с Д. Чугаевым: «Актуальные вопросы исторической науки»[104]. В фонде сохранился апрельский доклад А. Л. Сидорова на Ученом совете МГУ[105]. Указанные материалы позволяют достаточно подробно осветить ход антикосмополитической кампании в МГУ. Помимо указанных архивов в предлагаемом исследовании активно использовались документы Архива РАН (АРАН) и Научного архива Института российской истории РАН (НА ИРИ РАН).

Специалистами уже выработана методика комплексного изучения архивных фондов для реконструкции истории советской исторической науки. Замечено, что наиболее эффективным является «параллельное обращение к архивным фондам, сосредоточившим документы учреждений Академии наук СССР и личного происхождения»[106].

В современных научных исследованиях все явственнее отход от классической тоталитарной теории, по которой ученые рассматриваются как жертвы режима. Подчеркивается тесная связь научной среды и советской власти, адаптация ученых к существовавшим реалиям. При этом отнюдь не отрицается репрессивный характер многих явлений и событий. Таким образом, корпорация ученых оказывается субъектом, а не объектом событий, что требует особого внимания к ее внутреннему состоянию.

Имеющиеся проблемы ставят вполне реальные источниковедческие вопросы. Банально, но решение исследовательских задач целиком и полностью зависит от имеющегося источникового комплекса. В данном исследовании видовая структура использованных источников довольно разнообразна. Акцент на идеологическую составляющую предполагает повышенное внимание к текстам, задававшим политические координаты советской действительности. В первую очередь имеются в виду сочинения И. В. Сталина. Здесь следует подчеркнуть их особое свойство, заключающееся в многофункциональном характере. Будучи плодом сочинительства одного человека, они одновременно являются и документами партии, и публицистическими сочинениями, и научными трактатами. Такая функциональная сложность предопределила и их особенности бытования в идеологическом пространстве. Схожими характеристиками обладают и тексты других партийных лидеров: Г. Ф. Александрова, А. А. Жданова и др. Правда, степень их «сакральности» была значительно ниже, и они не обладали статусом непогрешимых.

Многочисленные директивные статьи, опубликованные в ведущих журналах и газетах, играли не менее важную роль. По верному наблюдению В. П. Корзун и Д. М. Колеватова, характерной чертой этих источников является «высокая степень клишированности»[107].

Главной задачей предлагаемой работы является изучение влияния идеологических процессов на научное сообщество. Ключевым источником, в котором данный процесс нашел свое отражение, стали стенограммы и протоколы научных учреждений и партийных ячеек. Протоколы последних представляют особый интерес. Что касается стенограмм, то данный источник не так прост для использования, как это может показаться на первый взгляд. Традиционно считается, что исследователь должен пользоваться правленой стенограммой, поскольку, якобы, стенографистки могут в силу ряда причин исказить мысль выступавшего. Но при анализе стенограмм сталкиваешься с одной серьезной проблемой. Иногда они правились настолько радикально, что возникает естественный вопрос: так ли плохо была понята мысль оратора, или перед нами ее сознательная, постфактум, правка автором с учетом изменившихся реалий? Приходится и это учитывать.

Замечено, что историки-члены партии очень внимательно относились к стенограмме как важнейшему документу. Они тщательно ее правили, понимая, что это такой же документ (компрометирующий!), как и опубликованный текст научной статьи или монография[108]. Не члены партии так к стенограммам не относились. Часто их правки минимальны. Нередко стенограмма оказывалась весьма действенным оружием. Так, в 1951 г. во время обсуждения концепции крестьянских восстаний Б. Ф. Поршнева случился скандал. Поршнев обвинил своего непримиримого соперника Н. А. Сидорову в том, что она перепечатывает стенограммы, сознательно их фальсифицируя[109].

Активно привлекались воспоминания участников и свидетелей событий. Традиционно считается, что воспоминания — источник ненадежный. Все же использование их в комплексе с другими источниками позволяет получить важные сведения об эпохе. С. О. Шмидт в этой связи писал: «В складывании обстоятельств каждой конкретной ситуации тогда имели очень большое (зачастую даже первостепенное) значение личностные факторы: характер и индивидуальные интересы (особенно карьеристские, самоохранительные) отдельных лиц, групповые вкусы, особенности степеней зависимости и проч., т. е. то, что нелегко уловить в письменной документации тех лет. И потому, пожалуй, важны воспоминания, несмотря на всю их субъективность и ошибки памяти»[110]. Особенностью мемуаров историков, во всяком случае в той части, где они касались событий последнего сталинского десятилетия, является их повышенная актуальность для современной корпорации историков. Не секрет, что социальная память корпорации строится на нескольких базовых мифах, включая миф об учителях. Его особенностью является презентация авторитетных историков, ставших классиками в своих областях, как преданных служителей науки. Воспоминания, опубликованные в последние пятнадцать лет, продемонстрировали сложности жизненного пути многих авторитетных ученых, часто отнюдь не благородное поведение. Все это спровоцировало такой феномен, как «мемуарные войны»[111].

Естественно, что этими источниками исследование не ограничивается. По возможности был мобилизован широкий круг документов различных видов, как уже опубликованных, так и введенных в научный оборот впервые.

Глава 2

Советская историческая наука в 1930-1940-е гг

1. Эволюция сталинской исторической политики в 1930-е гг

На протяжении 1930-х гг., под давлением как объективных, так и субъективных причин, проходила смена курса советской внутренней и внешней политики. В частности, в этнополитике постепенно произошел отказ от «коренизации» национальных кадров, повлекший затухание кампании борьбы с «великорусским шовинизмом», проводившейся на протяжении всех 20-х гг. и фактически направленной на ущемление русской культуры и истории. Теперь официальная идеология очень осторожно и постепенно внушала мысль о том, что русские — первые среди равноправных народов СССР[112]. Более того, «русское» и «советское» зачастую стало рассматриваться как слова-синонимы. По наблюдению Ф. Л. Синицына: «Русский национальный фактор был выбран в качестве “цемента” для объединения всех народов Советского Союза. Поэтому “русская” идентичность не выпячивалась, а размывалась среди “советской”, став достоянием всех народов СССР. Фактически, “советское” стало означать “русское”, что напоминало дореволюционную практику смешения “российского” и “русского”»[113].

Не менее серьезные изменения происходили и в мире, что потребовало смены внешнеполитической доктрины: вместо лозунга мировой революции советское руководство выдвинуло идею «построения социализма в отдельно взятой стране», а логическим следствием растущей внешней угрозы стала кампания патриотической мобилизации населения. В массы начинает внедряться концепт «советского патриотизма»[114], служившего новым инструментом социальной мобилизации населения. По мысли идеологов, «советский патриотизм» являлся высшей стадией патриотизма, поскольку теперь человек любил советскую родину, в которой отсутствует классовое угнетение.

Прообразом «советского патриотизма», видимо, можно считать т. н. «красный патриотизм», родившийся в годы Гражданской войны[115]. На протяжении 30-х гг. понятие «советского патриотизма» менялось, концептуализировалось и уточнялось. По наблюдениям А. М. Дубровского, «советский патриотизм» «имел двойное — не только классовое, но и национальное — содержание», он наполнялся гордостью за великие достижения страны в прошлом, настоящем и будущем[116].

Указанные выше процессы требовали возврата к традиционным культурным и историческим ценностям. Русский народ, как самый многочисленный, культурно развитый и пролетаризированный, рассматривался в качестве этнического фундамента Советского Союза. Ряд исследователей трактуют такой идеологический переход как поворот к «национал-большевизму», предполагавшему «…молчаливое признание превосходства популистских и даже националистических идей над пропагандой, построенной вокруг принципов утопического идеализма»[117]. Окончательно этот курс оформился к 1937 г. [118]

Последовательным сторонником и фактическим идеологом новой политической линии являлся И. В. Сталин. По наблюдениям Д. Бранденбергера: «Будучи скорее прагматическим, чем подлинно националистическим, идеологический поворот позволил в течение почти всей второй половины 1930-х годов открыто продвигать возникающие этатистские призывы вместе с культом личности Сталина.»[119]. Смена приоритетов самым прямым образом повлияла на историческую науку.

1930-е гг. ознаменовались и сменой лидеров в исторической науке. В 1932 г. умер пользовавшийся непререкаемым авторитетом в среде историков-марксистов 20-х гг. М. Н. Покровский. Его смерть оказалась очень кстати. Теории кумира прошлых лет совершенно не вписывались в новые идеологические тенденции. Но смерть М. Н. Покровского не привела к появлению нового лидера из среды самих профессиональных историков. Пустующую нишу главного специалиста по истории занял сам Сталин, что органично вписывалось в процесс формирования культа его личности. Особую роль в этом сыграло его открытое письмо «О некоторых вопросах истории большевизма» в журнал «Пролетарская революция»[120], ознаменовавшее прекращение дискуссий по истории большевистской партии[121]. В связи с этим современный исследователь М. В. Зеленов отметил, что «1930-е годы характеризуются созданием новых форм идеологического воздействия — прямым обращением Сталина к историкам и в редакции журналов в виде писем.»[122].

Необходимо отметить, что Сталину был присущ своеобразный (пусть и потребительский) культ историзма. Исторический подход являлся для него ключевым в решении важнейших вопросов теории и практики. Историк Н. Л. Рубинштейн, не без патетики, но совершенно справедливо, подметил, что у Сталина «историзм становится основным элементом теории марксизма, основным методом марксистской теории»[123]. По наблюдениям Р. Такера, для Сталина был характерен «всепоглощающий интерес к истории»[124]. Отнюдь не случайным является и то, что главные сочинения Сталина написаны с явным историческим уклоном, а дискуссии по вопросам языкознания и экономики, прошедшие в послевоенное время, получили ярко выраженное историческое наполнение.

Это, впрочем, не мешало вождю видеть в прошлом неисчерпаемый источник для идеологии. С точки зрения А. М. Дубровского: «Сталин обращался к истории с чисто потребительской целью: не для анализа и уяснения опыта, а для подтверждения тех идей, которые были ему необходимы в той или иной ситуации»[125]. Думается, что обвинение Сталина в исключительном прагматизме несколько преувеличено, но в целом с этим утверждением можно согласиться.

Любые высказывания вождя, касающиеся исторических вопросов, автоматически превращались в директивные указания для ученых. Так, мимоходом брошенная на Первом всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. фраза о том, что «революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся»[126], привела к тому, что специалисты по античности сосредоточили главные усилия на поиске и обосновании революции рабов как главного фактора падения Римской империи[127].

Важно отметить одну черту сталинских директив: они часто носили нечеткий, расплывчатый характер: «…В руководстве исторической наукой Сталин предпочитал расплывчатые формулировки, постепенные шаги, о конечной цели которых не знали не только историки, но и близкие к Сталину партаппаратчики»[128]. Современный исследователь А. Л. Юрганов метафорично назвал такой характер указаний «вождя» «метафизикой сталинизма»: «Неопределенность в таких условиях стала сущностью сталинизма в исторической науке»[129].

Важнейшим стимулом концептуального поворота в советской исторической науке стала новая система преподавания истории в школе. Фрагментарные и социологизированные знания, которые давались ученикам ранее, уже не соответствовали задачам воспитания советского патриота. 16 мая 1934 г. вышло постановление Совнаркома и ЦК ВКП (б) «О преподавании гражданской истории в школах СССР». Вместо абстрактного социологического подхода теперь предлагалось преподносить историю «в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности»[130].

Изменение принципов преподавания истории требовало написания новых учебников, на создание которых объявили специальный конкурс. Было образовано 5 групп, которые в кратчайшие сроки должны были подготовить макеты учебников. Но представленные тексты были признаны неудовлетворительными. Комиссия в составе И. В. Сталина, А. А. Жданова и С. М. Кирова обнародовала замечания на конспекты учебников, ставшие на долгое время ориентиром для историков в написании не только учебных, но и исследовательских работ[131].

В замечаниях на конспекты по истории СССР от историков требовалось показать не историю России, а историю советских народов. Далее указывалось, что недостаточно была продемонстрирована «аннексионно-колониальная роль русского царизма, вкупе с русской буржуазией и помещиками («царизм — тюрьма народов»)»[132], а также контрреволюционная роль царизма во внешней политике («царизм как международный жандарм»)[133]. Историков упрекали во множестве неточностей, особенно в отношении важнейших для советской науки категорий и понятий: «В конспекте свалены в одну кучу понятия реакция и контрреволюция, революция “вообще”, революция буржуазная и революция буржуазно-демократическая»[134]. Не показана освобождающая роль Октябрьской революции. Любопытно отметить и такое замечание, как то, что не было отражено влияние «западноевропейских буржуазно-революционных и социалистических движений на формирование буржуазного революционного движения и движения пролетарско-социалистического в России»[135]. Буквально через десять лет такое утверждение станет крамольным.

Отдельный раздел был посвящен Новой истории. По-прежнему в качестве судьбоносных исторических вех рассматривались революции, но теперь грань между буржуазными и социалистическими революциями проводилась еще отчетливее. Была уточнена периодизация всемирной истории нового периода. Первый временной отрезок начинался французской буржуазной революцией (которая теряла статус Великой, чтобы не принижать Октябрьскую[136]) и заканчивался Парижской коммуной. Второй начинался с франко-прусской войны 1870–1871 гг. и Парижской коммуны и заканчивался победой Октябрьской революции и окончанием Первой мировой войны. Данное время рассматривалось как период упадка капитализма. Третий период — от конца 1918 г. до конца 1934 г. — трактовался как «период послевоенного империализма в капиталистических странах, экономического и политического кризиса, период фашизма…»[137]. Проводилась и терминологическая ревизия: вместо понятий «старый» и «новый» порядок предлагалась формационная терминология («абсолютистско-феодальный порядок» и «порядок капитализма и буржуазной демократии»)[138].

В январе 1936 г. был объявлен конкурс на учебник для 3-4-го классов. Было представлено 6 проектов. 22 августа 1937 г. подвели итоги. Первую премию не получил ни один учебник, а вторая досталась авторскому коллективу во главе с А. В. Шестаковым.

По итогам конкурса жюри конкурса опубликовало специальное постановление, в котором разбирались важнейшие исторические, а по сути, идеологические ошибки авторов учебников. В первую очередь коснулись ошибок, связанных с историей Октябрьской революции. По мнению жюри, в учебниках не была раскрыта роль советов как важнейших органов управления победившего строя; не была на конкретных фактах показана экономическая отсталость Российской империи, что «смазывало» роль Октябрьской революции, позволившей преодолеть отсталость; не раскрыто конкретное содержание Конституции 1936 г.; не показано то, что союз рабочих и крестьян стал основой победы революции; не получилось дать в контексте развития страны «непрерывную борьбу с врагами рабочих и крестьян» и т. д. Помимо этого обращалось внимание и на то, что «авторы идеализируют дохристианское язычество», из-за чего не была дана правильная оценка принятия христианства как более прогрессивной религии; проигнорировалась просветительская и хозяйственная роль монастырей. В оценке присоединения к России национальных окраин жюри вводилась формула «наименьшего зла», по которой вхождение в состав России Украины и Грузии было меньшим злом, чем если бы они оказались в составе Польши или Турции. Авторы учебников, согласно постановлению, преувеличили организованность и размах крестьянских движений до XX в., забыв о том, что «организованный характер крестьянскому революционному движению придал только рабочий класс и большевистская партия». Наконец, оказалась недооценена роль Александра Невского, который остановил движение немецких рыцарей на Восток.

Все перечисленные замечания задавали новые координаты советской исторической политики. Сохранился акцент на Октябрьской революции как главном событии в мировой истории и ее благотворном влиянии на историю народов СССР, но при этом прозвучал призыв отказаться от нигилистического взгляда на русскую историю и положительно оценить многие ее события и явления[139].

Роль Сталина как главного историка и живого классика марксизма-ленинизма, имеющего право критически относиться к отдельным высказываниям в сочинениях уже умерших и канонизированных классиков марксизма, подтвердилась его работой «О статье Энгельса “Внешняя политика русского царизма”». В ней было подвергнуто критике высказывание Энгельса о России как «жандарме Европы». Подчеркивая тот факт, что внешняя политика русского царизма мало отличалась от политики других великих держав, а где-то даже была гораздо честнее и прогрессивнее, Сталин тем самым частично ее реабилитировал, снимая клеймо ее абсолютной реакционности. Статья была опубликована только в 1941 г., но ходила в многочисленных копиях и была широко известна в партийных кругах[140].

Синхронно с идеологическим перевооружением проходили и институциональные изменения. На базе Института В. И. Ленина и Института К. Маркса и Ф. Энгельса был создан единый Институт Маркса-Энгельса-Ленина (ИМЭЛ), целью которого было изучение и издание наследия классиков марксизма-ленинизма[141]. Новое направление внутренней политики потребовало вернуть историческое образование в вузы. Еще в 1931 г. были созданы Московский институт философии, литературы, истории (МИФЛИ), а в Ленинграде — ЛИФЛИ. В этом же году открылся Историко-архивный институт, входивший в систему НКВД и предназначенный для подготовки специалистов архивного дела. В 1934 г. были воссозданы исторические факультеты в МГУ и ЛГУ. Кроме того, исторические факультеты появились во многих педагогических вузах. В 1938 г. была открыта специализированная Государственная публичная историческая библиотека (ГПИБ). Происходят изменения и в структуре академических институтов. В 1936 г. открывается Институт истории АН СССР, первым директором которого стал историк Французской революции Н. М. Лукин[142] (репрессирован в 1937 г.). Новая организационная структура играла и важнейшую контролирующую функцию: «В 1930-е гг. сложилась новая система организации исторической науки… система строго централизованная, находящаяся под контролем ЦК партии. “Штабом исторической науки” был Институт истории АН, куда были стянуты лучшие силы»[143].

Появление новых учреждений спровоцировало кадровый голод, остро недоставало специалистов. Для заполнения вакансий активно привлекались историки «старой школы». Многие из них были возвращены из ссылок и лагерей. Так, в Москву и Ленинград вернулись Е. В. Тарле, С. В. Бахрушин, А. И. Андреев, Б. А. Романов, А. И. Яковлев, Ю. В. Готье и др. Пережитые лишения, страх за жизнь, с одной стороны, и неожиданно полученные блага и высокое положение в советском обществе, с другой, сделали их вполне лояльными по отношению к советской власти. Многие старались усвоить новые методологические, концептуальные и идеологические стандарты исторического исследования. В то же время ученые, прошедшие дореволюционную школу источниковедческого и исследовательского мастерства, внесли в советскую науку так не достававшие ей основательность и профессиональность в изучении фактов, их научной обработке и построении на их основе теоретических конструкций. Быстро стало очевидным, что перестроившиеся историки «старой школы» гораздо лучше подходили для новых задач советской исторической политики, чем поколение историков-марксистов 20-х гг.[144]

Знамением времени стало переиздание сочинений классиков дореволюционной исторической науки. Вышли в свет курсы лекций В. О. Ключевского, А. Е. Преснякова и С. Ф. Платонова. Вновь была опубликована монография С. Ф. Платонова «Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI–XVII вв.». Публикации сопровождались введениями, где с марксистских позиций разъяснялись основные методологические «ошибки» авторов.

Переходу к новой концепции отечественной истории мешало наследие М. Н. Покровского. Для его дискредитации официально было объявлено, что характерной чертой «школы М. Н. Покровского» был «вульгаризаторский» взгляд на историю, а многочисленные методологические, фактические и политические ошибки самого историка и его учеников привели к тому, что их труды не могут называться марксистскими. В учебных и научно-исследовательских заведениях началась активная борьба с «представителями» «школы М. Н. Покровского», многие из которых, как это ранее случилось с историками «старой школы», были репрессированы[145]. Ведущие специалисты, в том числе и бывшие ученики М. Н. Покровского по ИКП, подготовили два сборника с говорящими названиями: «Против исторической концепции М. Н. Покровского» (1939) и «Против антимарксистской концепции М. Н. Покровского» (1940).

В 1935 г. была запущена кампания «дружба народов», нацеленная на сплочение этносов, населяющих Советский Союз. В ходе ее реализации отчетливо обозначилось выпячивание роли русского народа, особенно пролетариата[146]. Это еще отчетливее обозначило новый идеологический вектор.

Немалое влияние на трансформацию официальной исторической политики оказали репрессии. Накануне 1937 г. официальная пропаганда пыталась сформировать пантеон значимых исторических личностей советской страны. Помимо уже умерших большевиков сюда вошли, в частности, М. Н. Тухачевский и Н. И. Ежов. Но последовавшие в годы Большого террора аресты показали, что из деятелей-современников, в силу потенциальной возможности их ликвидации, строить героический пантеон нельзя. Еще вчера восхваляемые герои часто становились «врагами народа». Советское руководство вынуждено было обратиться к прошлому, найдя героев именно там. Система, которую ряд исследователей определяет как «национал-большевизм», сложилась именно к 1937 г.[147]

Ключевым событием в идеологической жизни страны стала публикация нового курса истории ВКП (б). В начале 1938 г. в газете «Правда» начала выходить «История ВКП (б). Краткий курс», вскоре появившаяся отдельным изданием и затем многократно переиздававшаяся многомиллионными тиражами[148]. В написании и редактировании книги самое деятельное участие принял Сталин. Ему принадлежит раздел «О диалектическом и историческом материализме», в котором давалась общая схема мировой истории, втиснутая в формационную «пятичленку»: первобытно-общинный, рабовладельческий, феодальный, капиталистический и социалистический способы производства. В книге предлагалась стройная концепции не только истории партии большевиков, но и всей отечественной истории конца XIX — начала XX в. История партии была представлена как история бескомпромиссной борьбы с политическими противниками и внутренними фракционерами. Многие исторические деятели, объявленные врагами народа, в книге не упоминались. Развитие Советского Союза описывалось как победное шествие на пути воплощения в жизнь решений партии. На историческом материале обосновывалась концепция двух вождей большевизма: Ленина и его ученика и единственного преемника Сталина.

В «Курсе» прописывались основополагающие методологические положения, ставшие обязательными для советской исторической науки. Кратко их обозначим. Так, о роли идей и личности в истории писалось, что «не идеи определяют общественно-экономическое положение людей, а общественно-экономическое положение людей определяет их идеи»[149]. Только опираясь на экономическое состояние общества и передовой класс, выдающиеся личности могут добиться многого. Эта же мысль развивалась и в разделе о диалектическом и историческом материализме[150].

Здесь же доказывалось и положение о том, что только в союзе с крестьянством возможна социалистическая революция. Авторы «Курса» касались важнейшего вопроса советской исторической науки — крестьянских войн. Тем самым легитимировалась тематика крестьянских движений. Причем термин «крестьянская война», позаимствованный у Маркса, фактически объявлялся наиболее предпочтительным в их осмыслении[151].

Определенное внимание отводилось проблемам географического и демографического детерминизма. Писалось, что географическая среда влияет на развитие общества, но не определяет его. То же говорилось и о демографии[152].

Главной силой, двигающей процесс развития истории, признавался «способ добывания средств к жизни, необходимых для существования людей, способ производства материальных благ…»[153]. Акцент делался на понятии «производительные силы общества», куда включались орудия труда, люди и производственный опыт. Подчеркивалось, что «первейшей задачей исторической науки является изучение и раскрытие законов производства, законов производительных сил и производственных отношений, законов экономического развития общества»[154].

Заметное влияние на историческую идеологию оказала «теория справедливых и несправедливых войн». Первый тип, определяемый как война «незахватническая, освободительная, имеющая целью защиту народа от внешнего нападения и попыток его порабощения, либо освобождения народа от рабства капитализма, либо, наконец, освобождение колоний и зависимых стран от гнета колониалистов» противопоставлялся «несправедливой войне», «захватнической, имеющей целью захват и порабощение чужих стран, чужих народов»[155]. Эти немудреные положения были положены в основу оценки войн в истории. Причем в угоду идеологии часто приходилось в одних войнах непременно искать их «справедливую» основу, а в других наоборот.

«Краткий курс истории ВКП (б)» сразу был вознесен на небывалую высоту. Его изучение являлось обязательным, а оценки, данные в нем, не подвергались сомнению. Роль «Курса» в развитии советской исторической науки из-за его чрезмерной заидеологизированности, схематичности, односторонности, откровенных фальсификаций и многочисленных «фигур умолчания» (деятелей, о которых была запрещено писать) была, безусловно, отрицательной. В нем была закреплена сталинская концепция истории страны и партии[156], преодоление которой впоследствии тяжело давалось советской историографии.

По наблюдению филолога Г. Г. Почепцова, эту книгу можно считать вполне художественным произведением как по языку, который скорее напоминает газетный жанр или язык митинга, так и потому, что Сталин работал с ним не по канонам научного текста, где необходимо отразить действительность как можно полнее и объективнее, а по канонам художественным, где творческий замысел позволяет переписывать реальность. Многочисленные «враги народа» попросту были вычеркнуты из истории как ненужные для сюжета персонажи[157]. Именно здесь была прописана одна из главных мифологем эпохи: враг повсюду, а беспощадная борьба с ним — долг каждого.

Особенностью «Краткого курса» был его сакрализированный статус[158]. На это указывают несколько черт. Во-первых, официальная непогрешимость оценок и истин, прописанных здесь. Во-вторых, тот факт, что после первой публикации его много раз переиздавали, но ничего в нем не меняли. Это свойство сакрального, вдобавок канонического текста. Такие тексты в созданной при их помощи информационной среде начинают проецировать многочисленные символические клоны, что ведет к ритуализации информационного пространства, появлению эффекта повтора. В советской исторической науке такое тиражирование хотя бы на формальном уровне хорошо видно. Постоянное цитирование «Курса» и других текстов Сталина превратилось в необходимый атрибут научно-исторических сочинений. Более того, тиражировалась не только риторика, но и концепции и оценки. «Жрецы» науки имели действенное средство борьбы с «ересью» путем сравнения постулатов исходного текста и сочинений собственно историков.

Заметим, что очень быстро «Краткий курс» стали позиционировать именно как сочинение Сталина. Остальные авторы отошли в тень. Предполагалось даже публиковать книгу целиком в собрании сочинений вождя, естественно, не упомянув соавторов.

На фоне идеологической и методологической перестройки советской исторической науки прошел ряд ключевых дискуссий по узловым историческим проблемам. Центральное место среди них занял спор о характере социально-экономического строя Киевской Руси. В ходе дискуссии вырабатывались критерии классового подхода, ставился вопрос о взаимоотношении базиса и надстройки, обсуждались проблемы становления и развития формаций применительно к русской истории. В 1933 г. Б. Д. Греков в Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК) представил доклад «Рабство и феодализм в Киевской Руси», в котором отстаивал положение, что славяне, подобно германцам, перешли к феодализму, минуя рабовладельческую стадию. Тогда это утверждение вызвало активную полемику, в ходе которой выделились две основные группы: сторонники грековской схемы ранней феодализации древнерусского общества и поборники обязательного рабовладельческого этапа в отечественной истории (П. П. Смирнов, И. И. Смирнов и др.). Второй этап дискуссии прошел в 1939–1940 гг. и был связан с выступлениями А. В. Шестакова и Б. И. Сыромятникова, ратовавших за признание рабовладельческого характера социально-экономического строя Киевской Руси.

В дискуссии была и идеологическая подоплека. Дело в том, что синхронизация исторического развития России и Западной Европы рассматривалась как научное обоснование неизбежности социалистических революций в Европе. Отталкиваясь от постулата об универсальности формационной теории, советские лидеры рассматривали победу большевизма в Советском Союзе лишь как первую ласточку в череде глобального формационного обновления при переходе от капитализма к социализму. Наконец, играли важную роль и сугубо патриотические соображения. Построение социализма «в отдельно взятой стране» требовало культивирования идеи о том, что русская история развивалась в одном русле с общеевропейской. Поэтому мнение о том, что в Древней Руси господствовало рабовладение, в то время как на Западе установился классический феодализм, могло расцениваться как утверждение об отсталости Руси. В то же время сторонники трактовки социально-экономического строя Древней Руси как рабовладельческого стремились представить себя борцами за сохранение чистоты марксистско-ленинского учения, и пытались доказать, что формационная теория является абсолютно универсальной. Исходя из этого, никакие отклонения от этой исторической схемы не признавались[159].

Произошла своеобразная реабилитация многих исторических событий. Так, начинают активно изучать опыт Первой мировой войны[160]. Гораздо интенсивнее и открыто шло формирование нового, позитивного образа войны 1812 года и ее героев[161]. Определенной реабилитации подверглось даже христианство: теперь его принятие считалось более прогрессивным шагом по сравнению с язычеством[162]. Примеры можно множить. Ясно одно: уже тогда советское общество идеологически готовилось к мировой войне, и в этой подготовке история играла одну из ключевых ролей.

На протяжении всего десятилетия накануне Великой Отечественной войны шла трансформация исторической политики сталинского режима. Она становилась все более популистской и интегрирующей различные идеологические компоненты. По мнению Д. Бранденбергера: «Отмежевываясь от строгого использования идеалистических и утопических лозунгов, Сталин и его соратники постепенно перекроили себя под государственников и начали выборочно реабилитировать известные личности и общепризнанные символы из русского национального прошлого. Ранние марксистские лозунги были интегрированы в реконцептуализированную историю СССР, делавшую значительный акцент на русских аспектах советского прошлого. В то же самое время главный нарратив был упрощен и популяризирован, чтобы максимально увеличить его привлекательность даже для самых малообразованных граждан СССР»[163].

2. Советская историческая наука, идеологические кампании и политическая культура сталинской эпохи

Историческая наука на протяжении 1920-1930-х гг. постепенно становилась частью советской политической культуры[164], призванной формировать определенные навыки взаимоотношения с новой властью и определявшей ориентацию человека в сложной советской социально-политической системе. В отношении историков это было неизбежным по той простой причине, что историческое знание занимало одно из центральных мест в идеологии. Советская политическая культура не была неизменной и заметно трансформировалась со временем. Это, впрочем, не отрицает общих, определяющих черт советской политической системы, для объяснения которой долгое время особой популярностью пользовалась тоталитарная модель. Сейчас ее популярность заметно упала, но полноценной альтернативной концепции так и не появилось. В свое время У. Ди Франческо и Ц. Гительман высказали точку зрения, что «советская политическая культура не являлась ни демократической, ни подданнической, а представляет собой сплав традиционных, дореволюционных форм взаимоотношений между гражданами и государством и надстройкой из институтов участия, которые во многих отношениях поверхностно напоминают аналогичные институты в западных демократиях»[165].

Какие же методологические ориентиры целесообразно обозначить в качестве приоритетных? Сразу бы хотелось оговорить, что автор отказался от тоталитарной модели объяснения развития советской исторической науки[166]. Ключевой порок данной концепции заключается в том, что в советской системе не находится места субъекту. В классической тоталитарной теории считается, что тотальный контроль, реализуемый при помощи репрессивных мер и идеологических механизмов, в сталинском СССР достиг своей вершины. Между тем, как показывают работы т. н. ревизионистов, контроль этот являлся часто видимостью, а индивид отнюдь не потерял своей субъектности.

Очевидно, что выбор исследовательской модели зависит от предмета изучения. В центре внимания данной работы идеологические кампании и дискуссии, проходившие в советской исторической науке в последнее сталинское десятилетие (1940-е — 1953 гг.). Поскольку идеологические кампании и дискуссии — это вненаучные явления, часть политической культуры того времени, то естественным становится обращение к культурному, политико-идеологическому и дискурсивному контекстам. Под идеологическими кампаниями понимается интенсивная серия мероприятий советской власти, нацеленных на утверждение нужных идеологических постулатов. Особенностью советской системы являлось то, что такие кампании стали нормой жизни и активно использовались в качестве элемента социальной мобилизации и проверки граждан на политическую лояльность[167]. Нередко исследователями используются термины, уточняющие или дополняющие прилагательное «идеологические». Скажем, «политико-идеологические»[168] и/или «идеолого-пропагандистские»[169] кампании. По наблюдениям А. С. Кимерлинг, идеологические кампании являлись способом политизации частной жизни советских граждан, втягиванием их в политическую культуру[170]. Добавлю, что это была политизация не только частной сферы, но и профессиональной (субкультур различных профессиональных групп).

Идеологические кампании схожи в механизмах реализации. Но среди них есть и различия. Условно их можно разделить на кампании с высокой и малой степенью формализации. Отличие первого типа от второго заключается в том, насколько участники кампаний формально или неформально относятся к кампании и своему участию в ней. В первом случае все заканчивалось ритуализированным выполнением тех или иных предписаний. Второй сценарий возможен был в том случае, когда участники оказывались по тем или иным причинам заинтересованы в проведении кампании, видели в ней личную выгоду для себя.

Кампании также можно разделить на проходящие «по известным правилам» или «без правил»[171]. Существование правил поведения, следование которым позволяло минимизировать репрессии, заметно снижало количество жертв. Умение следовать правилам — необходимый навык выживания, прививавшийся советской действительностью. Например, проработки 1937 г. проходили без очерченных правил игры, которыми могли бы пользоваться как жертвы, так и преследователи. Это привело к резкому всплеску количества арестованных и репрессированных.

Как правило, чистки проходили по определенным стандартам, и понимающие их люди довольно эффективно избегали самого худшего. Идеологические кампании послевоенного времени, несмотря на их охват и размытость понятий, довольно отчетливо формулировали правила поведения, следование которым спасало.

Еще один термин, который будет активно использоваться в работе, — это «идеологические дискуссии». По сути, они напоминают те же кампании, хотя и отличаются в стилистике проведения. Внешне они действительно проходили в виде дискуссий, имели наукообразный формат, где можно было высказывать разные точки зрения, пытаясь уловить новые идеологические веяния и предпочтения самого Сталина. Грань между кампаниями и дискуссиями провести нелегко, поскольку дискуссии часто перерастали в кампании. Например, дискуссионная поначалу сессия ВАСХНИЛ стала прологом кампании борьбы с объективизмом. Все же «идеологический градус», пусть и не поддающийся абсолютно точному измерению, позволяет достаточно уверенно сказать, что борьба с объективизмом и космополитизмом — это кампании, а обсуждение вопросов языкознания и политэкономии — это дискуссии. Важным критерием является и то, что дискуссии имели более ограниченный эффект — так, дискуссия по языкознанию не охватила все сферы интеллектуальной жизни, — в то время как кампании отличались тотальностью. «Начинаясь в одной области, кампания захватывала и все общество, в том числе и все области культуры»[172], — указывает историк науки К. А. Томилин. Но главным признаком дискуссий следует признать то, что они все же были, пусть часто и формально, посвящены научным вопросам.

Важным является наблюдение известного историка науки А. Б. Кожевникова о том, что послевоенные идеологические кампании и дискуссии отличались заметным разнообразием, как идейным, так и содержательным[173]. Поэтому одной из ключевых задач исследования является анализ их прохождения в конкретных условиях состояния советской исторической науки. Следует присоединиться к выводам Кожевникова: «Ученые ответили на такое “приглашение” власти многообразием конфликтов, преследуя разнообразные собственные цели, изобретательно комбинируя наличные культурные и риторические ресурсы, вступая в диалог с политиками на их языке и апеллируя к ним как арбитрам. При этом правила публичного поведения и языкового дискурса были в определенной степени заданными, но сохраняли достаточное пространство для импровизации, что приводило к тому, что исход разыгрываемого “поединка” был непредсказуем, а события становились совершенно непохожими друг на друга»[174].

Кампании и публичные дискуссии, вне сомнения, являлись способом конструирования и последующего контролирования советской науки. Контроль имел как институциональную форму (управление университетами и академическими институтами, финансирование), так и внеинституциональную (репрессии, идеологическое давление, поощрения, неформальный контроль научного общества и т. д.). Идеологические кампании были внеинституциональной формой контроля. То есть они не были зафиксированы законом, их проведение не являлось неотъемлемой функцией учреждений образования и науки. Другое дело, что эти учреждения всегда были потенциально готовы к проведению таких публично-идеологических процессов. Более того, и само научное сообщество, пройдя репрессии Гражданской войны и 1930-х гг., было психологически готово к репрессивным кампаниям, воспринимая их как ужасающую, но неотъемлемую и потому привычную часть действительности.

Если рассматривать идеологические кампании через призму их статуса в системе управления, то бросается в глаза несколько особенностей: во-первых, их неофициальный характер (но вполне с официальными последствиями), а во-вторых — нерегулярность их действия. Возникновение очередной кампании, такое логичное с точки зрения исследователей, для современников оказывалось совершенно неожиданным. Еще вчера можно было что-то говорить, а уже завтра это считалось преступлением. Еще одной важной чертой кампаний была их массовость: в них невольно принимало участие все научное сообщество. Одни были гонителями, другие — гонимыми, иногда роли менялись. По наблюдениям Я. С. Лурье, можно говорить об «абсолютной простреливаемости» любой идеологической позиции[175]. Точно определить, какая позиция верна, а какая нет, было невозможно.

Огромную роль в идеологических кампаниях играла пресса. Приведем наблюдение историка С. Н. Ушаковой: «Советская пропаганда в различные периоды имела своеобразные идеологические “скелеты”, которые определялись политической линией партии в данный момент и служили основанием для оценки событий во внешней и внутренней жизни страны. Как правило, они формулировались в форме тезисов, лозунгов, воззваний. В печати эти идеологические схемы реализовывались, во-первых, через передовые статьи, задача которых и состояла в отражении официальной точки зрения на события, и, во-вторых, через подбор и редактирование соответствующей информации»[176]. Не случайно, что именно пресса станет главным источником публичных обвинений и в послевоенное время.

По форме кампании и дискуссии являлись переносом ритуалов партийной жизни в общественную среду[177]. Этот факт заставляет пристальнее, нежели ранее делалось в историографической литературе, обратить внимание на партийную культуру того времени. Крайне важно и то, что кампании являлись инструментом «внутренней советизации» людей, в том числе и ученых. Они грубо, но методично приучали людей к стандартам советского поведения и даже мышления[178]. В отношении «людей науки» подобные исследования почти не проводились. Ясно, что порог их критического восприятия окружающей действительности был значительно выше, чем у простых граждан, тем не менее и в научной среде «советизация» мышления, видимо, довольно типичное явление[179].

По своей сути она была коллективистской, нацеленной на формирование новой, партийной по содержанию, идентичности. Поэтому определяющая роль партийных структур даже в сфере приватности была неизбежна. Впрочем, тотального контроля, конечно же, не наблюдалось. Обязательным атрибутом партийного поведения являлась критика и самокритика, считавшиеся методом воспитания нового человека. Участвовать в критике и уметь самокритично рассмотреть свое поведение должен был любой коммунист. Этому фактически специально обучали, прививая вкус и навык. При этом критика считалась высшей формой партийной демократии, поскольку в идеале даже рядовой член партии мог раскритиковать любого, даже вышестоящего[180]. Более того, никто не должен был уклоняться от участия. Тем самым создавалась эффективная форма и одновременно метод идеологического контроля над членами партии.

В реальности критика и самокритика являлись инструментами чисток[181], причем часто они превращались не в элемент партийной демократии, а в способ сведения счетов и выявления в обществе врагов. «В практике партийной жизни самокритика имела иные функции, нежели провозглашавшиеся на официальном партийном уровне: поначалу она представляла собой ритуал, которому надлежало продемонстрировать преданность партии и совершенное знание ее процедурных правил. В качестве формы общения, официально имевшей силу в партии, она могла обладать совершенно другими, нежели официально желаемые, функциями: в виде ритуала критики и самокритики реализовывались групповые конфликты…, она служила сведению личных счетов. и в итоге способствовала формированию “врагов”. В условиях Большого террора самокритика превратилась из метода воспитания в инструментарий уничтожения»[182].

Ни одно идеологическое мероприятие не могло проходить без сформированного образа врага. Именно по этому трафарету «враги» выискивались внутри коллектива и морально (а где-то физически) уничтожались. «Особенностью идеологемы врага является то, что она используется не только как инструмент уничтожения или запугивания врагов или “неудобных” для режима лиц, но и как обыденный инструмент реализации политического контроля, управления массами»[183].

Итак, особенностью предлагаемого исследования станет рассмотрение идеологических кампаний и дискуссий, а также их влияния на историческую науку в контексте политической культуры того времени. Для этого необходимо обратиться к анализу советской символической политики 1930-1940-х гг. и выявлению места в ней исторического знания.

3. Историческая наука 1920-1940-х гг. в контексте советской семиосферы

Советское общество было насквозь символичным, а социальное пространство — мифологизированным. По мнению некоторых специалистов, как кажется, несколько преувеличенному, «в Советском Союзе не было несимволической действительности»[184]. И еще: «Набор мифов создает вокруг советского человека магическое кольцо, закрывающее все выходы во внешний мир»[185]. Огромная и открыто декларируемая роль идеологии в советском обществе предопределила высокую степень символизации и мифологизации частной и общественной сферы. Явная и скрытая символика окружала советского человека вне зависимости от его места в социальной иерархии, образования, профессиональной подготовки и реальных политических взглядов. Не были исключением и историки. Скептик по натуре и всегда критически мыслящий антиковед С. Я. Лурье давал уничижительную характеристику советской реальности: «Характерной особенностью советского строя является его своеобразная, не повторяющаяся нигде в истории, двуплановость: граждане Союза не только ведут тяжелую и безрадостную жизнь, но еще и обязаны в течение всей своей жизни непрерывно выступать актерами на веселом праздничном представлении о земном рае, не совместимом с будничной действительностью»[186].

Историк В. П. Смирнов подчеркивал: «…Создавался мифологический образ страны и мира, в котором мы жили, а известно, что “мифологическое сознание” обладает большой устойчивостью. Подобно религиозному сознанию, оно способно не замечать или не воспринимать факты, не соответствующие мифу»[187].

Исходя из вышесказанного, естественным является рассмотрение того семиотического пространства, в котором находилась историческая наука. Особенно плодотворен анализ семиосферы в контексте изучения влияния идеологических процессов, проходивших в 1940-1950-е гг. в СССР, на историографию. Очевидно, что данный ракурс исследования позволит полнее представить специфику советской исторической науки и атмосферу работы профессиональных историков. Не будет преувеличением сказать, что все историки оказались в центре символической системы. Предварительно надо отметить, что существовал своеобразный порог восприятия советских символов со стороны представителей разных поколений и, так сказать, субкультур советских историков. Очевидно, что ученые с дореволюционным прошлым более критически глядели на действительность и ее символическое воплощение, в то время как молодые историки-марксисты были гораздо восприимчивее к советской идеологии, отраженной в символике.

Семиотический анализ постепенно занимает свою нишу в отечественных исторических исследованиях[188]. К сожалению, специальной работы, посвященной выявлению символического контекста развития исторической науки, до сих пор нет, хотя в многочисленных работах присутствуют отдельные наблюдения. Несмотря на стремление тарту-московской школы семиотики предложить историкам развернутую программу по исследованию прошлого на основе анализа семиотических систем, возникающих в процессе коммуникации[189], в таком виде эти идеи оказались практически не востребованы. В то же время, надо заметить, что историки предложили иные пути, напоминающие семиотический подход. В особенности популярна проблема коммуникативных практик в различных проявлениях[190].

Едва ли не первой попыткой анализа советской общественно-политической системы как набора символов и мифологем стала книга М. Я. Геллера «Машина и винтики» (М., 1994). В наиболее развернутом виде тема советской семиосферы и ее влияния на историческую науку на данный момент раскрыта в коллективной монографии омских историков «Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг.», вышедшей под редакцией В. П. Корзун в 2011 г. В центре внимания авторов образ науки и его трансформация в указанный период. В значительной степени образ — это тоже семиотическая модель. В своей исследовательской практике авторы монографии постоянно выходят на общекультурные особенности советского общества, но концентрация на образе науки не позволяет им обратиться к подлинно общекультурному контексту. Не претендует на полноценное освещение проблемы и автор данной работы. Но все же обозначить ряд важных положений, позволяющих полнее понять особенности советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие, просто необходимо.

Главным конструктором советской семиосферы был, конечно же, сам Сталин. Сразу после смерти вождя историк С. С. Дмитриев записал в своем дневнике: «Великая, гигантская эпоха это тридцатилетие: она всем наполнена, и больше всего Сталиным»[191]. Именно высказывания вождя и его тексты оказывались теми кирпичами, на которых строилась историческая политика в СССР. Органы пропаганды, образования и науки (последние также зачастую превращались в пропаганду) иногда творчески переосмысливали идеи вождя, но сути не меняли. Культура сталинского времени, по наблюдениям специалистов, хотя и приветствовала иногда инициативу, была принципиально монологична. Об этом свидетельствует и довольно анекдотичный случай с началом дискуссии по языкознанию 1950 г. По воспоминаниям секретаря газеты «Правда» Л. Ф. Ильичева, Сталин вызвал его для того, чтобы ознакомить с работой молодого «талантливого человека с периферии», которого он назвал «просто гением». Когда Ильичев увидел статью, то в конце была поставлена фамилия талантливого провинциала: И. Сталин. Это была знаменитая статья по вопросам языкознания[192]. Нескромность и своеобразный юмор вождя можно оставить за скобками. Здесь важнее другое: шутка символически указывает на то, что Сталин повсюду. Он везде: и в центре и на периферии, он и вождь и «молодой талантливый автор».

Особую роль играли «сталинские указания». На деле они часто звучали туманно, но всегда были «исчерпывающими»[193]. «Без знания этих указаний не может обойтись ни один историк, какой бы эпохой и какими бы конкретными вопросами он ни занимался»[194]. Имея мифические «исчерпывающие» указания, историки, тем не менее, совершали ошибки. Объяснялось это только тем, что они их либо не поняли, либо сознательно проигнорировали. Последнее уже квалифицировалось как саботаж и вредительство.

«Сталинские указания» сродни приказам гениального полководца, ведущего свои войска от победы к победе: «Сталинские указания, касавшиеся как общеметодологических проблем, так и отдельных конкретных вопросов истории, стали основой решительного перелома на фронте исторической науки»[195].

Значительный интерес представляет и язык Сталина, воплощенный в том числе и в главных для историков директивных текстах и выступлениях. В семиотике принято выделять естественный и искусственный языки. Искусственный язык разрабатывается учеными специально для того, что сформировать универсальные непротиворечивые термины, понятия и категории, исключающие или минимизирующие двоякое толкование. Сталин всегда предпочитал естественный язык, подразумевающий различные интерпретации и восприятия. Этим частично можно объяснить и особую любовь диктатора к истории, где терминология значительно проще и неопределеннее по сравнению даже с другими гуманитарными дисциплинами. Помимо того, что самого Сталина можно обвинить в недостаточной образованности, популизме, эта любовь объясняется и тем, что в естественном языке проще подстраивать смыслы под собственный дискурс, трансформировать их, в нужный момент показывая, что имелось в виду совсем не то, что усвоили слушатели или читатели. Такая позиция позволяла играть роль единственного интерпретатора.

Определяя свой статус в советской символической иерархии, Сталин позиционировал себя как «Ленин сегодня». Другой вариант: «Сталин — ученик Ленина». Таким образом, если следовать за терминологией семиотики, Сталин — это цитата Ленина. Не будем вдаваться в рассуждения о том, насколько это верно. В данном случае это не важно. Необходимо подчеркнуть другое. Помимо культа отца-основателя, являющегося обязательной чертой для любого общества и государства, это отражает бинарность советской символики[196]. Маркс-Энгельс, рабочий-колхозница, Чапаев-Фурманов, Ленин-Сталин, революция — контрреволюция, красные — белые и т. д. Данный код прослеживается в исторической мифологии. Например, «Кутузов — ученик Суворова» — схема, которая была реализована как в популярных, пропагандистских сочинениях о русской военной славе, так и в серьезных научных монографиях.

В первое десятилетие существования советской власти к прошлому демонстрировалось пренебрежение. Пафос строительства нового общества и разрушения наследия предыдущего не способствовал обращению к истории. В 30-е гг. значение образов прошлого в идеологии заметно возросло. Связать это можно не только с поворотом к построению «социализма в отдельно взятой стране» и культивации «советского патриотизма», но и с растущим противостоянием, в том числе и символическим, с Германией. В Третьем Рейхе история играла структурообразующее значение. Исторические образы являлись фундаментом довольно иррациональной идеологии. Как следствие, внешнеполитическая доктрина нацизма делала особый акцент на мифологизированное прошлое. Советская сторона должна была дать адекватный ответ, в том числе и мифо-исторический. Отсюда сборник статей «Против фашистской фальсификации истории» (1939), фильм режиссера С. М. Эйзенштейна «Александр Невский» (1938). Так историки и история оказались на передовой идеологического фронта.

Метафора фронта, войны являлась фундаментальной в советской мифологии. Пропаганда конструировала милитаризированный дискурс, внедряя в общество менталитет «осажденной крепости», мобилизационную психологию. Даже за урожай приходилось биться. Историческая наука — не исключение. Регулярное напоминание о том, что история — важный участок идеологического фронта, — обыденность для советских историков. Особенно это стало популярным во время и после Великой Отечественной войны, когда военная терминология тотально заполнила социальное пространство. Отсюда и популярная метафора — «прорыв исторического фронта». Любое обнаруженное идеологическое упущение в работе историков оценивалось именно так. Фронт могли прорвать внешние враги (буржуазные историки), но куда чаще его прорывали враги внутренние, то есть даже находясь внутри страны, историк был на линии фронта. Это наблюдение позволяет утверждать, что в пространственном континууме советского мифа фронт был повсюду, он не имел четких границ. Немаловажно и другое: «прорыв фронта» мог произойти не только, да и не столько из-за действий врага, сколько из-за бездействия или оплошности самих «солдат» невидимого фронта. Любое послабление — это предательство. Метафора фронта как нельзя лучше поддерживала атмосферу напряжения и мобилизации, насаждавшуюся в обществе. Ведь мало где человек находится в таком же напряжении и так же мобилизован, как на фронте.

Фронт — это еще и демаркационная линия между своим миром и миром врага. Мифология фронта была важным элементом изоляционистской политики. Как известно, за линию фронта перебираются только перебежчики или разведчики. Отсюда стандартизированные отчеты советских историков о посещении международных конгрессов, больше похожие на рапорты о проведенных диверсиях и операциях.

Элементом милитаризированной психологии является и культивировавшаяся «воинственность» советской интеллигенции. В частности, к историкам постоянно обращали призывы не забывать о партийности и воинственности, объединенных в корявом словосочетании «партийная воинственность». Причем, особая воинственность требовалась всегда, но особенно здесь и сейчас. С точки зрения идеологии, советский историк не мог расслабиться ни на минуту. Война закончилась, но дальше еще сложнее — в мирное время враг не так очевиден, нельзя терять партийную бдительность! Наглядно это видно на примере кампаний по борьбе с «буржуазным объективизмом».

Военизированная атмосфера предполагала наличие героев. Героика — отличительная черта молодого советского государства. Эпоха «Великого перелома» требовала образцы для подражания. Первоначально такими образцами, сообразно советской социально-политической идеологии, были рабочие, которых презентовали как титанов, словно сделанных из стали. Характерными героями первых десятилетий советской власти были «герои физического, а не интеллектуального типа»[197]. Наиболее ярко этот образ отразился в соцреализме: на страницах литературных произведений и экране[198]. Советские герои — это люди действия. Отсюда такая любовь советской пропаганды к Ивану Грозному, Петру I, простоватому, но энергичному Суворову, революционерам и т. д., ведь все они — люди действия. И совершенное неприятие мятущегося интеллигента. В данном символическом контексте работники интеллектуального труда оказывались на периферии советской картины мира. Но ситуация поменялась в годы войны, когда научная продукция сыграла одну из решающих ролей в разгроме врага. Советское руководство наглядно убедилось, что будущее за крупными научными державами. В послевоенное время статус ученого резко возрастает, приобретая героические черты. Чудаковатые люди науки приобретают почет не меньший, чем строгие военные[199].

Все же в советской мифологии ученые так и не смогли занять ведущей роли, неизменно оказываясь вторичными по отношению к союзу рабочих и крестьян. Любопытная деталь, имеющая с нашей точки зрения и важное символическое значение. Мимоходом брошенная на Первом всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. фраза о том, что «революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся», привела к тому, что специалисты по античности сосредоточили главные усилия на поиске и обосновании революции рабов как главного фактора падения Римской империи[200]. Обычно важные научные идеи высказываются не перед делегатами съезда колхозников. Но здесь была важна именно символика: колхозник, человек труда, своим классовым инстинктом понимает все ничуть не хуже, а даже лучше, чем представитель интеллигентской прослойки.

Но герои не могут существовать сами по себе. Это в буржуазном мире все пронизано индивидуализмом и нарциссизмом. Интеллектуальный герой Страны Советов — это слуга народа. Он такой же участник пятилеток, как и рядовой колхозник или рабочий. В торжественных статьях, посвященных, скажем, Сталинской премии, мы находим настойчивые напоминания о том, что ученый — это слуга народа. Его ценность определяется тем, что он может дать простому народу. В статье А. М. Панкратовой комбинируется метафора фронта и службы народу: «Достижения советских историков на фронте исторической науки, однако, нельзя еще признать достаточными, чтобы удовлетворить громадные потребности советского народа, идейные запросы которого непрерывно растут»[201].

Но связка «ученый — народ», как и все в СССР, должна реализовываться не напрямую, а через посредничество партии. Лозунг «Народ и партия — едины!» — хорошее обоснование такого порядка вещей. Таким образом, идеологема «ученый — слуга народа» в реальности превращается в «ученый — слуга партии».

Любая империя невозможна без образа врага. Соглашаясь с тем, что СССР нельзя считать классической империей, подчеркнем, что из-за своего стремления быть лидером всего «прогрессивного» человечества, Советский Союз просто вынужден был конструировать символическую реальность вполне имперскую хотя бы по глобальному масштабу и амбициям. Здесь вновь важную роль отводили историкам, которые должны были обнаружить врагов в прошлом и показать их обреченность в исторической перспективе.

«Враги», как известно, могли быть и внешними, и внутренними. Риторика и символика борьбы с внутренними врагами прочно утвердилась и в исторической науке. Этот ярлык щедро навешивался. Враг постоянно мобилизован, он «не дремлет», поэтому советские историки, вслед за остальными гражданами, должны были проявлять бдительность. Один из лейтмотивов непрекращающейся кампании за критику и самокритику — это притупление бдительности. Врагом мог оказаться любой, даже близкий коллега. Например, в исторической науке таким внутренним врагом оказалась «школа Покровского» и буржуазные националисты. Борьба с ними сопровождалась вполне шпионской терминологией. Миф о враге оказывался основополагающим в картине мира: «…Когда партия перешла в решительное наступление против последнего капиталистического класса — кулачества, борьба на историческом фронте обострилась. Между буржуазными историками Западной Европы и враждебными марксизму историками, работавшими в СССР, установился единый антимарксистский фронт. Усилилась вредительская идеологическая работа буржуазных националистов. Так, например, на Украине протаскивались “теории”, пущенные в ход австрийским шпионом Яворским и группкой украинских нацдемов.»[202].

В классовой картине мира враги — это обязательно обреченные силы реакции, мешающие прогрессу, воплощенному в новом советском обществе. Это уходящие с исторической сцены классы: «Политический смысл этой борьбы на историческом фронте заключался в том, что умирающие эксплуататорские классы попытались закрепиться на основных идеологических позициях, в особенности на фронте исторической науки»[203].

Для распространения символов важны каналы их передачи. Здесь советская действительность предлагала широкий спектр. Это и вербальные и визуальные источники, опубликованные и неопубликованные стенограммы речей, официальные периодические издания идеологической направленности (журнал «Большевик», газеты «Правда», «Культура и жизнь» и т. д.), информация на партсобраниях и т. д. Особую роль проводников идеологической «моды» в послевоенное время сыграли газеты «Культура и жизнь» (злые языки окрестили ее «Культура или жизнь» и «Александровским централом» (по фамилии главы отдела пропаганды и агитации)) и «Литературная газета». Причем в направлении критики этим изданиям давалась некоторая самостоятельность. Важным каналом стали неофициальные речи Сталина и членов его окружения, различные тосты[204]. Играли они роль и в исторической науке, где каналами являлись не только официальные издания, но и собственная профессиональная периодика и книги.

В этом плане любопытна эволюция названия главного исторического журнала страны «Вопросы истории». В 20-е гг. выходили издания, из которых собственно и выросли «Вопросы истории». Имеются в виду «Историк-марксист» (с 1926 г.) и «Борьба классов» (с 1931 г.)[205]. Оба названия семантически отражали бескомпромиссность борьбы с чуждой историографией. Название «Историк-марксист» словно указывало, что только историки-приверженцы правильной марксистской методологии могли публиковать здесь свои труды. После разгрома «школы Покровского», с появлением новой конституции, провозглашавшей общенародное государство, и возрастанием в самой исторической науке роли историков «старой школы» название смягчили. От былой воинственности не осталось и следа: с 1937 г. журналы слили, а новому изданию дали вполне нейтральное название «Исторический журнал». Наконец, после войны он стал известен как «Вопросы истории». Новое имя отражало некоторые послабления первых послевоенных лет. Выяснилось, что в истории есть какие-то вопросы, а это уже предполагало полемику, дискуссионность, непредрешенность самой истории как научного знания. Впрочем, если у кого и существовали иллюзии на этот счет, то вскоре они развеялись. Тем не менее, любопытно и то, что именно на послевоенное время падает самое большое количество дискуссий со времен относительно либеральных 20-х гг.

В любой семиотической системе ключевое положение занимает пространственный континуум. В уже упомянутой книге «Трансформация образа советской исторической науки…» выделен специальный параграф, посвященный социокультурному ландшафту[206]. В нем описываются институционально-структурные изменения (появление новых научных институтов, исторических кафедр, музеев и т. д.) в пространственном измерении Советского Союза. Здесь хотелось бы обратить внимание на другое. В коммуникативном процессе между столичной и провинциальной исторической наукой Москва играла определяющую роль как транслятор символов, идеологем и мифов. Не была исключением и историческая наука. Наглядно это видно на примере идеологических кампаний, когда кампании на местах — это символическое, хотя и искаженное, повторение столичных мероприятий. В производстве символов столица всегда занимает доминирующее положение по отношению к другим частям страны. Другое дело, что местная специфика иногда оказывалась настолько сильной, что задавала неожиданные повороты и векторы. В роли провинции выступает даже Ленинград. Так, на проработочное собрание в Ленинградском отделении института истории приезжает москвич В. И. Шунков, который задает направление всему процессу (см. ниже).

Но связь между Москвой и провинцией не так проста, как может показаться вначале. Огромную роль в идеологических кампаниях сыграют провинциальные «маленькие люди» (еще один семиотический феномен сталинской эпохи). Они нередко задавали тон и как бы сглаживали различие двух миров, нивелировали статус столичных авторитетов. Их биографии были примером тому, что даже заштатный провинциальный преподаватель или ученый может покорить Москву, если, конечно, правильно поймет направление идеологических перемен. В этом проявилась еще одна особенность советского мифологического пространства: Москва — центр, из которого все исходит и куда все устремляется. Символически он везде. Отнюдь не случайны основополагающие метафоры советской культуры: «Страна моя — Москва моя», «Москва знала все» и др.[207] В контексте всего сказанного лучше понимается помпезность празднования 800-летия Москвы в 1947 г. и конструирование москвоцентристской концепции формирования русского централизованного государства.

В символической реальности немалое значение играет и человеческое тело. Разные эпохи и культуры создают разные идеальные образы тела, его символику и роль в социальной коммуникации. Борьба духа и тела — важный элемент христианской культуры. Выбирая из них, «советская цивилизация явно отдавал предпочтение телу»[208]. Социалистический реализм был наполнен сильными, мускулистыми телами рабочих, колхозников, военных, спортсменов, крепких детей и т. д. В здоровом теле — здоровый дух, причем пролетарский. В этом смысле утонченный, интеллигентный идеал начала XX в. явно не вписывался в новую, советскую вселенную.

Но как же это отразилось на исторической науке? Проиллюстрируем это на примере академика А. М. Панкратовой. Убежденный солдат партии, она вступила в нее еще в юности. Несмотря на принципиальность, сочетавшуюся с чуткостью к людям, она, как говорится, «колебалась вместе с партией». Несмотря на довольно скромные научные достижения, в 1939 г. она становится членом-корреспондентом АН СССР, в 1953 г. — академиком, и даже членом ЦК КПСС. Конечно же, сыграла роль и партийность, и тема ее исследований (рабочий класс), и школьные учебники и многое другое. Но сыграл и внешний вид. На фотографиях перед нами коренастая фигура и простое лицо рабочей или колхозницы, но никак не работника интеллектуального труда. Она прекрасно вписывалась в семиокод советского общества. Ее не стыдно было выпустить на трибуну съезда как раз в промежутке между партийными бонзами и простой дояркой.

Идейность выражалась во внешнем виде, который также являлся индикатором эволюции идеологии и основополагающего мифа. Например, одна из самых неоднозначных фигур советской медиевистики Н. А. Сидорова, серый кардинал и активный участник идеологических кампаний послевоенного времени (хотя ее роль оценивается и по-разному), выглядела следующим образом: «…Ни дать ни взять комиссар времен гражданской войны, аскетичная в одежде и прическе, словно боявшаяся показаться красивой, она сохраняла облик женщины двадцатых годов, считала все удобства жизни, а может быть, и ее радости, признаком мещанства»[209]. Она резко контрастировала с импозантной профессурой, предпочитавшей стиль близкий к классическому дореволюционному. В данном случае идейность и некоторая романтическая преданность советским идеалам выражалось даже во внешнем виде Н. А. Сидоровой.

Итак, историческая наука являлась частью советского семиотического пространства. Она подпитывалась им и одновременно конструировала его. Для историка это означало одно: необходимо хорошо ориентироваться в символической повседневности, иначе можно оказаться в маргинальном положении. Символическое пространство Страны Советов формировало мышление человека, советизировало его. Поэтому реализация символических кодов в научных текстах — наглядный пример встраивания историка в советскую реальность и ее добровольное (или не вполне) присвоение.

4. Среда студентов-историков в 1930-1940-е гг

Политическая культура и идеология советского общества формировали новое поколение. В 1930-е гг., после репрессий в отношении советских историков поколения 20-х гг., начался процесс воспитания и подготовки новой генерации ученых. Именно они должны были прийти на смену историкам «старой школы» и первому поколению историков-марксистов, именно они примут самое активное участие в идеологических кампаниях послевоенного времени. По наблюдениям историка А. В. Голубева, в 1930-е гг. именно молодежь, не знавшая другой реальности кроме советской, стала социальной базой режима[210]. Пропаганда сформировала у нового поколения уверенность в особой миссии Страны Советов, а также «представление о том, что учиться у Запада уже нечему»[211]. Подтверждает это наблюдение и среда историков-студентов, хотя и необходимо понимать, что настроения внутри нее встречались разные.

Среда историков-студентов в конце 1930-х гг. не была однородной и, несмотря на стремление советского строя к унификации, тем более идейной, являла собой картину различных типажей и мировоззрений. Поступившая на только что воссозданный в 1934 г. исторический факультет МГУ Е. В. Гутнова вспоминала о студентов того первого набора: «Это была разношерстная публика. Значительная часть, около 30–40 %, наверное, составляли люди вполне взрослые, зрелые, как правило коммунисты, рабочие и колхозники, наскоро окончившие какие-либо рабфаки или партийные школы, недостаточно грамотные и не знающие вовсе истории. Многие из них попали на истфак случайно…, но некоторые сознательно стремились изучать историю. Однако в большинстве своем и те и другие старались учиться добросовестно, видели в успешной учебе свой гражданский и партийный долг. Были среди них люди плохие, кляузные, враждебно и свысока относившиеся к интеллигенции., но были и другие: умудренные опытом, оставшиеся достойными людьми в самых тяжелых передрягах тридцатых годов.»[212]. Другую группу представляли выходцы из интеллигентных семей, которые поступили уже после того, как заработали производственный стаж. «Наконец, третья группа, очень небольшая, состояла из выпускников школ, сразу поступивших в вуз, юношей и девушек семнадцати-восемнадцати лет. Их специально выделяли в группу “ровесников Октября”»[213].

Схожим образом описывает студенческую массу исторического факультета и Б. Г. Тартаковский, поступивший в университет годом позже: «Моих однокурсников. также нельзя было назвать однородной массой. Наряду с вчерашними школьниками — я не решился бы теперь сказать, что они составляли большинство — были и 28-30-летние дяди и тети, как правило, члены партии, не способные, по-видимому (опять-таки, как правило), к восприятию наук технических и естественных, но полагавшие (не все, но многие), что история более доступна их пониманию, во-первых, и что диплом историка откроет им путь в разного рода идеологические учреждения, во-вторых»[214]. По наблюдениям мемуаристов, дальнейшие курсы были куда однороднее.

По воспоминаниям А. С. Черняева (на исторический факультет МГУ поступил в 1938 г.), много на курсе было провинциалов и евреев. Последние, по уверению автора, «были и самым общественно активным “элементом” и на курсе, и на факультете вообще»[215]. Впрочем, это наблюдение не подтверждают другие мемуаристы. А вот поток выходцев из провинции отмечают все. «Причем напористостью, неуемностью выделялись именно провинциалы: дорвались до столицы и хотели себя показать»[216]. По окончании университета большинство из них стремились любыми способами остаться в Москве и Ленинграде, а не возвращаться в серые будни провинциальной жизни.

По отношению к учебе среди студентов были те, кто действительно пришел за знаниями и, возможно, хотел связать свое будущее с наукой, и те, для кого университет был трамплином, социальным лифтом. По воспоминаниям филолога С. Б. Бернштейна, проходившего обучение в середине 30-х гг. в МИФЛИ, студенты разделялись на «академистов», то есть тех, кто отдавал свои силы учебе, и «активистов», тративших свое время на партийные заседания, общественную работу и разоблачения классовых врагов, и практически не утруждавших себя учебой[217].

Вообще, отметим, что первые курсы 30-х гг. оказались в уникальной ситуации, когда предыдущие официальные концепции оказались отвергнуты, а новые еще формировались. Не было учебников, что делало обучение максимально приближенным к самостоятельному поиску.

Разница в возрасте и жизненных целях поступивших, безусловно, была почвой для конфликтов, если не явных, то уж скрытых точно. Студенты разбивались на компании, формировавшиеся по интересам, социальному статусу, менталитету, даже на землячества. Шла скрытая борьба за повышенные сталинские стипендии, рекомендации в аспирантуру, послевузовское распределение и т. д. В этой среде было немало и тех, кто отнюдь не интеллектуальными способностями пытался пробить себе дорогу в жизнь. Б. Г. Тартаковский описывает некоего Никончука, который написал донос на А. Я. Авреха. Доносчик сразу же оказался в изоляции[218]. Никончук пользовался заслуженной известностью не только на курсе Тартаковского, о его деятельности был осведомлен весь факультет. М. Г. Рабинович, учившийся на курс младше, также описывает его в своих мемуарах[219]. Он свидетельствует: «Были среди нас и добровольцы, стремившиеся “помочь органам госбезопасности” раскрывать новых и новых “врагов народа”. Одни из них были откровенны и, надо сказать, к чести тогдашнего студенчества, вызывали всеобщее отвращение»[220]. Такие люди были, как правило, невежественны, с абсолютным отсутствием каких-либо талантов. Идейная борьба виделась им единственной возможность оказаться на «празднике жизни». Еще одного такого представителя описал А. С. Черняев: «Ореханов, например, во всеуслышание на уроке латыни заявил, что слова из “Gaudeamus igitur”… содержат в себе троцкизм. В другой раз он уверял нас, что “Капитал” Маркса так называется потому, что это капитальный труд. Всех нас, членов “его” же группы, он называл только по фамилиям: “товарищ Черняев”, “товарищ Хромов”. Его никто не видел улыбающимся или смеющимся»[221].

Но М. Г. Рабинович специально выделяет и другой типаж «помощников» органов. Это были идейные и умные борцы, хотя, как намекает Рабинович, отнюдь не столь бескорыстные, как это могло показаться. Среди них автор воспоминаний называет М. Я. Гефтера, описывая его роль в борьбе с врагами народа на факультете. Причем такие идейные борцы, по мнению Рабиновича, «были в самом деле полезнее тогдашним органам, чем разные никончуки»[222]. Отметим, что в послесталинский период с Гефтером произошла известная идейная трансформация, приведшая его в лагерь диссидентов[223].

Впоследствии эти люди оказались на преподавательской работе в лекториях, партийных школах, в столичных и провинциальных вузах, в идеологических органах. Роль представителей обоих типажей в идеологических погромах 40-х гг. несомненна.

Репрессии 1937 г., естественно, затронули и исторический факультет МГУ. Исчезали преподаватели, студенты, члены их семей. Был репрессирован первый декан Г. С. Фридлянд. «Едва ли не каждый месяц кто-то исчезал, и самое имя его нам приказывали забыть»[224]. Но реакция на события определялась тем, что молодые студенты считали «борьбу с врагами народа» необходимостью, а необъяснимые аресты — досадными ошибками. Они «были воспитаны в духе глубокой веры не только в справедливость “нашего дела”, но и в непогрешимость руководства во всех его ипостасях»[225]. Перехлесты объяснялись действием отдельных людей, например, Ягоды. Этот психологический феномен подчеркивает и Рабинович, который вспоминает, что если в виновность близких людей не верили, то «при всем этом мы верили в вину лиц, более от нас удаленных. Верили в существование “пятой колонны”»[226]. Учившаяся на историческом факультете в 1934–1939 гг. В. Н. Чистякова подтверждает, что такой взгляд был типичным: «Нам тогда говорили, что эти люди [репрессированные преподаватели. — В. Т.]- враги народа, и что они повинны в преступлениях против Советской власти. Тогда мы, конечно, верили тому, что нам говорили… Представление о них как о врагах народа никак не укладывалось в моем сознании»[227].

Авторы воспоминаний по-разному описывают атмосферу «Большого террора». Рабинович пишет о веселье, заполнявшем души молодых студентов МГУ, хотя постфактум и признает: «Теперь мне это напоминает танцы на краю пропасти, но тогда мы так не думали»[228]. Иные ощущения передает учившийся всего на курс старше Тартаковский: «Это, вероятно, удивительно, но в памяти сохранилось мало конкретных фактов такого рода [аресты. — В. Т.]. Зато общую атмосферу неуверенности, тревоги, попросту страха помню очень хорошо»[229].

Вне критики была фигура Сталина. Даже М. Г. Рабинович, в семье которого Сталина не любили, став студентом, поддался общему настроению поклонения вождю. «Подчас мы даже верили в то, что его драгоценной для нас жизни действительно угрожает опасность со стороны “пятой колонны”»[230]. Любимый профессор студента Рабиновича, знаменитый медиевист С. Д. Сказкин, повесил портрет Сталина над свои письменным столом. Такие же настроения были и у студентов-историков МИФЛИ: «Вообще тональность бесед была лояльной по отношению к СССР»[231].

Но все описанное касалось студентов московских вузов. А как же в Ленинграде? Здесь наблюдалась идентичная картина: те же возрастные диспропорции на курсах, та же борьба с «врагами народа», тот же догматизм партийных историков и т. д. По воспоминаниям Д. Н. Альшица, поступившего на исторический факультет ЛГУ в 1937 г., «по детской своей наивности, переступив порог факультета, мы ощутили себя в храме чистой науки…. Мы, студенты первых курсов, плохо отдавали себе отчет в том, какие тучи сгущаются над нами. Правда, среди нас находились и весьма “сурьезные партейные товарищи” — студенты старших возрастов, уже хлебнувшие “ума” на рабфаках и на заводах…. Были у нас, как и везде, заведомые доносчики — борцы с “проявлениями”. По истфаку ходил известный многим поколениям истфаковцев аспирант, а затем и преподаватель — Степанищев, открыто заявлявший то одному, то другому собеседнику: “Я сейчас на тебя донесу”, — и всегда выполнявший свои угрозы»[232]. Что касалось репрессий, то «считалось, что никаких репрессий и нет. Разоблачали и “сажали” отдельных “врагов народа”»[233].

Но некоторые, благодаря складу ума, стремлению анализировать, могли критически взглянуть на реальность. В своих воспоминаниях С. В. Житомирская, проучившаяся на истфаке МГУ по разным причинам с 1935 по 1945 гг., утверждает: «Поступила я в университет девятнадцатилетней девчушкой, насквозь пропитанной идеологией (чему не мешало появившееся скептическое, а иной раз и критическое отношение к более или менее частным явлениям действительности), а вышла из него уже зрелым человеком, уже утратившим иллюзии в отношении советской власти, ее возможностей и перспектив»[234].

О существовании таких «скептиков» свидетельствуют дневники А. Г. Манькова, поступившего в середине 30-х гг. на истфак ЛГУ. На страницах его дневников гнетущая атмосфера советского общества тех лет. Он описывает регулярные аресты на факультете, тяжелое психологическое давление на студентов: «Один из студентов сдал зачет, пошел в общежитие и повесился. Это четвертый случай самоубийства на нашем факультете за этот год. Целый день разговор шепотом»[235]. Он доверяет дневнику свой скепсис по отношению к советской власти: «Народу, которому не хватает порток, масла и многого другого, просто рискованно доверять оружие»[236]. И еще: «Нас надули. И в отношении социализма, и нашего “просперити” и изобилия»[237]. Можно обнаружить и нелестные сравнения: «Фашистские порядки в Италии чудовищно похожи на наши»[238]. Тем любопытнее, что после войны А. Г. Маньков стал членом партии и активно участвовал в кампаниях в ЛОИИ.

Иногда откровенничали и вполне лояльные. Так, студент МИФЛИ М. Я. Геллер в частной беседе с Ю. А. Поляковым признал: «Свобода слова, свобода слова. Это понятие не для нас»[239].

Принимая строй в целом, студенты могли скептически оценивать многие конкретные, особенно внешнеполитические шаги советского руководства. По воспоминаниям А. С. Черняева, пакт Молотова-Риббентропа вызвал шок в студенческой среде[240]. Не пользовалась, конечно же публично, среди студентов истфака ЛГУ популярностью и война с Финляндией[241].

Итак, можно констатировать в целом лояльное отношение и даже преданность молодого поколения историков советской власти и лично Сталину. Уже тогда среда тех, кто войдет в послевоенную науку, была неоднородна. В ней было предостаточно карьеристов и людей беспринципных. Наблюдалось и некоторое размежевание между выходцами, особенно старшего поколения, из рабочей и крестьянской среды и интеллигенции. Социальный барьер между студентами из рабочих и выходцами из интеллигенции усугублялся тем, что на протяжении последнего десятилетия в советском обществе проходила череда кампаний, формировавших негативный облик интеллигенции. Рабочему внушалось, что вне зависимости от способностей, он находится на более высокой ступени социальной пирамиды[242].

Таким образом, об изначально цельном в социальном и мировоззренческом смысле сообществе говорить не приходится. Далеко не все оказывались винтиками «тоталитарной» машины. Многие могли критически мыслить, во многом не соглашаться с властью, хотя и зачастую принимать ее в целом.

5. Идеологические повороты в годы Великой Отечественной войны

О военном времени и его влиянии на историческую науку написано уже немало[243], поэтому повторяться нет особой нужды. Здесь хотелось бы сконцентрироваться на общественных настроениях историков и анализе того, как бурное время повлияло на научно-историческую среду и взаимоотношения внутри нее.

Совершенно очевиден общий патриотический подъем. Понимание того, что речь идет о сохранении государства, народов и культуры, способствовало сплочению, хотя военное время явило нам множество примеров поведения неблагородного и эгоистичного. Эвакуация также способствовала знакомству между представителями разных областей знаний, вынужденных проживать бок о бок.

Война на короткое время заставила оставить все противоречия в среде историков позади. Перестройку исторической науки на «военные рельсы» наглядно демонстрирует деятельность Института истории АН СССР. В качестве приоритетных были намечены две задачи: концентрация усилий на разгроме врага и воспитание советского патриотизма[244]. Исследования велись в направлениях: «1. Проблемы, связанные с разоблачением фашизма. 2. Проблемы, посвященные героическому прошлому нашей страны. 3. Проблемы, посвященные истории русской культуры. 4. Проблемы, посвященные истории славянских стран. 5. Проблемы, связанные с разъяснением роли антигитлеровской коалиции и отдельных ее участников, как наших союзников и друзей по осуществлению исторической задачи разгрома гитлеровской Германии»[245]. Предлагаемая проблематика, милитаризированная по своей сути, отражала идеологические приоритеты текущего момента. Как это часто бывает, в послевоенное время обозначенная тематика пользовалась неизменным успехом у историков и идеологов.

Несмотря на видимый консенсус в исторической среде, уже в 1943 г. прошли две крупные дискуссии: вокруг монографий Б. И. Сыромятникова и А. И. Яковлева. Так, в монографии историка-юриста Б. И. Сыромятникова «“Регулярное” государство Петра I и его идеология» (1943) проводилась мысль, что в петровском законодательстве присутствуют ярко выраженные демократические тенденции, создающие возможности получить высокие чины благодаря способностям, а не происхождению. Автор подробно рассмотрел идеологию реформ Петра в контексте европейских политико-правовых доктрин того времени. На монографию вышло несколько критических рецензий, написанных С. В. Бахрушиным, В. И. Лебедевым и др. В них Б. И. Сыромятников обвинялся в том, что Петр был им представлен учеником немецких философов (слово «немецкое» в военные годы носило исключительно негативный оттенок) и последователем реакционной государственной школы, сторонники которой видели в Петре воплощение надклассовости государства[246].

Не менее жесткую полемику спровоцировала книга А. И. Яковлева «Холопство и холопы в Московском государстве в XVII в.». В ней подчеркивалось огромное значение холопства в русской социально-экономическом истории. Данный тезис противоречил выводам Б. Д. Грекова о незначительной роли рабовладения в средневековой Руси. Сторонники грековской концепции, да и просто несогласные историки (например, С. Б. Веселовский) обрушились на книгу с критикой, часто совершенно справедливо критикуя ее автора и по частным вопросам[247].

Заметим, что данные дискуссии показали, что концептуального и «структурного» единства в среде советских историков как не было, так и не появилось. Необходимо отметить и еще одно. Естественный рост патриотических настроений в годы войны стал питательной почвой для все большего поворота исторической науки в сторону патриотизма и своеобразного национал-большевизма. Более того, по наблюдениям специалистов, из идеологии практически исчезла коммунистическая составляющая: «Коммунизм… не играл важной роли в патриотическом языке. Точный характер патриотизма, к которому апеллировала пропаганда, варьировался от “советского патриотизма”, — лояльности к СССР, преданности делу защиты его территории, народа и образа жизни, — до местного патриотизма, сфокусированного на родном районе, городе или области»[248].

Именно в годы войны окончательное оформление и теоретическое обрамление получает концепт «советского патриотизма», представлявший собой сложную комбинацию из внутри- и внешнеполитических идеологем. По мнению современного историка И. Б. Орлова, особую роль в актуализации его пропаганды сыграло то, что в 1944 г. советские войска вышли к границе СССР, и пропагандистские органы должны были подготовить солдат к встрече с буржуазным миром[249].

В исторической науке военного времени прошла полноценная кампания по борьбе с немецким засильем. В определенной мере она стала продолжением антифашистской пропагандистской кампании, развернутой в предвоенное время, но фактически сошедшей на нет после пакта Молотова-Риббентропа[250]. Главным объектом гонений стало все немецкое. Так, злостными кознями немецких ученых объяснялось засилье норманизма. Важным событием стало обсуждение третьего тома «Истории философии», где рассматривалась немецкая классическая философия Канта, Фихте и Гегеля. Авторов обвинили в том, что они не сумели показать противоречие между прогрессивным методом Гегеля и его реакционным мировоззрением. Выводы были далеко идущими: «Эти ошибки свидетельствуют о серьезном неблагополучии в Институте философии АН СССР. Институт не освещал актуальных вопросов марксистско-ленинской философии, не разрабатывал философского наследия В. И. Ленина, не создал работ, разоблачающих разбойничью фашистскую идеологию. Институт не объединял, не готовил и не выдвигал молодые кадры теоретических работников, оторвался от научной общественности и научных учреждений.»[251]. Постановление фактически ставило знак равенства между немецкой идеалистической наукой и нацизмом. Учитывая тесную связь русской гуманитаристики и немецкой научной традиции еще с XVIII–XIX вв., когда русские ученые именно в немецкой модели образования и науки видели идеал, приходится признать, что борьба с засильем немцев неизбежно ударяла по традициям отечественной науки, в частности истории.

Одной из жертв борьбы со всем немецким стал М. Н. Тихомиров и его книга «Ледовое побоище и Раковорская битва». В аналитической записке о недостатках идеологической работы, представленной А. С. Щербакову, указывалось, что историк «впадает в серьезную политическую ошибку, утверждая вслед за немцами, что… отношения русских князей с народами Прибалтики якобы преследовали грабительские цели, что русские грабили и разоряли западные области ливонов и эстов. Профессор на протяжении многих страниц своей книги охотно цитирует высказывания немецких историков, по существу направленные на утверждение фашистской легенды о превосходстве германской нации.»[252].

31 марта 1944 г. в Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) прошло совещание, посвященное положению на идеологическом фронте. Несмотря на высокую интенсивность идеологической работы, было признано, что сделано недостаточно. Г. Ф. Александров озвучил организационные планы на будущее. В частности, он предлагал организовать Академию общественных наук для подготовки кадров[253]. В этот же день на имя А. С. Щербакова от Александрова было отправлено письмо с подробными предложениями по улучшению пропагандистской работы. Заметное место в нем уделялось вопросам исторической науки и преподаванию истории в вузах. Признавалось, что студентам недостаточно освещают героическое прошлое Родины. Среди некоторых преподавателей «появилась в последнее время тенденция поменьше говорить о классовой борьбе в Истории СССР и рассматривать деятельность всех царей, как деятельность прогрессивную»[254]. Некоторые из них увлеклись буржуазной историографией и игнорируют марксистскую.

В рамках кампании против немецкого засилья утверждалось, что «в советской исторической науке не преодолено еще влияние реакционных историков-немцев, фальсифицировавших русскую историю, доказывавших, что именно немцы принесли русским начала государственности и т. д.»[255]. Доля истины в этом утверждении, действительно, была. Так, в немецкой брошюре «Политические задачи немецкого солдата в России в условиях тотальной войны» утверждалось, что варяги были германцами и древнерусское государство следует назвать «Германским государством варягов»[256]. В свете этого любые утверждения, хоть как-то напоминающие немецкие расовые теории, без сомнений признавались идеологически вредными. В письме Г. Ф. Александрова в качестве примера «подыгрывания» немецким историкам приводилась книга А. И. Яковлева о холопах[257].

Борьбу с немецкой историографией подхлестывали и официальные идеологические органы. Так, уже в 1945 г. в журнале «Большевик» появилась статья, написанная М. Баскиным и направленная против «реакционной немецкой историографии». В ней указывалось, что «Исторический журнал» недостаточно борется с немецкими историками[258].

Несмотря на это, военное время стало периодом относительного ослабления идеологического давления на историческую науку в том смысле, что быстрое изменение идеологии еще накануне войны, поворот к традиционным ценностям, который, тем не менее, не отменял коммунистической риторики, привели к некоторой идеологической неопределенности. Многие историки по-своему трактовали сложившуюся ситуацию. Например, Е. В. Тарле прочитал лекцию, в которой утверждал, что нельзя рассматривать завоевания Российской империи с негативной точки зрения, поскольку именно большая территория, приобретенная в ходе экспансии, теперь позволяет успешно воевать советскому государству[259]. В принципе, историк в значительной степени развивал мысли Сталина, высказанные тем в статье против Ф. Энгельса. Но его лекция вызвала протест А. М. Панкратовой, которая усмотрела в этом отход от марксизма.

Апогеем конфликта стало совещание историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г. Формально инициатором встречи была А. М. Панкратова, написавшая письмо в ЦК с просьбой разобраться с возмутительными, по ее мнению, случаями апологетики царской России и неверными трактовками отдельных событий. Она писала, что в исторической науке все громче звучат требования о пересмотре марксистского понимания истории, что эти требования главным образом исходят от представителей «школы Ключевского», которые «теперь открыто гордятся своей принадлежностью к этой школе»[260]. Инициатива Панкратовой оказалась очень кстати: во властных кругах давно зрела идея созыва собрания историков, на котором можно бы было обсудить ключевые идеологические проблемы[261].

Была сформирована комиссия в составе председателя А. С. Щербакова и секретарей ЦК ВКП (б) А. А. Андреева и Г. М. Маленкова. Совещание началось 29 мая 1944 г. и проводилось с перерывами 1, 5, 10, 22 июня и 8 июля. На мероприятие были приглашены ведущие историки Советского Союза.

Не будем подробно останавливаться на ходе конференции, тем более, что в исторической науке есть немало исследований на эту тему[262]. Обозначим лишь основные идеологические линии, прочерченные выступавшими историками и присутствовавшими идеологами.

После того, как исчезли надежды на мировую революцию, а во внутренней политике начали преобладать патриотические мотивы, советская историческая наука совершила поворот к позитивному (в умеренной форме) освещению русской истории. Но во время войны вновь появились обоснованные надежды на дальнейшее распространение коммунистических идей за пределы СССР, а излишне патриотическая риторика могла этому помешать. Поэтому нужно было не только сохранить патриотические элементы идеологии, которые показали себя крайне эффективно во время войны, но и не отпугнуть воинствующим советским национализмом другие народы. На основании этих соображений и принималась резолюция совещания. Ее авторы не поддержали ни одну из проявившихся на совещании позиций: они выразили недовольство, как излишним принижением русской истории, так и излишней ее героизацией.

Несмотря на то, что формально совещание было инициировано историками, главным действующим лицом на нем были представители власти. Для советской идеологической системы проходящая конференция была хорошим поводом вернуть контроль над исторической наукой. Поэтому в резолюциях все эти неофициальные группировки были намеренно нивелированы. Официальным идеологам было выгодно предстать в виде арбитров, указывающих на то, что неправы в той или иной степени все.

На совещании отчетливо проявился идейный раскол в среде историков. На нем ярко выделилось несколько групп. Представляется, что основными можно назвать следующие: 1) историки-марксисты, в массе своей ученики М. Н. Покровского, которые отстаивали принципы классового подхода к оценке русской истории; 2) историки «старой школы» и примкнувшие к ним ученые, следующие новой конъюнктуре, которые считали, что русское прошлое должно рассматриваться в позитивном ключе и 3) историки, во главе с И. И. Минцем, предложившие придерживаться «золотой середины», что более соответствовало официальной позиции. Последние призывали не искать в истории только негативные черты, но подчеркивать и положительные стороны[263].

На совещании зримым образом проявилась борьба с «немецким засильем». В особенности досталось труду Н. Л. Рубинштейна «Русская историография». Уже первый выступавший, С. К. Бушуев, возмущенно говорил о том, что в книге не показана непримиримая борьба русских и немецких историографов. Слишком выпячивается фигура А. Л. Шлецера, который, по описанию Рубинштейна, стоял на уровне мировой науки. «Как немец — так на уровне, как русский — так ученик»[264], — гневно восклицал выступавший. Он предлагал расширить и хронологию «Дранг нах Остен», которая в советских учебниках ограничивалась только XII–XV вв. С его точки зрения, немцы продолжали плести козни против России вплоть до современности, стремясь захватить земли славян[265].

Сам Рубинштейн вынужден был защищаться, используя риторику антинемецкой кампании. Он указал, что нельзя судить о национальности по фамилии, а своей книгой, в которой показан органический процесс развития русской историографии, он опроверг представления об определяющем влиянии немецких ученых на становление отечественной исторической науки[266].

О немецком засилье говорил и Городецкий. Он сказал, что немецкие историки приезжали в Россию с намерениями «иногда довольно темными». Называл их «хищниками, которые проникали в Россию для того, чтобы на легком поприще заработать, схватить, что можно, из исторических документов, опубликовать, превратить в деньги, в славу»[267]. Он указал, что роль этих историков, несомненно, реакционная. Мнение Рубинштейна о том, что судить надо не по немецким фамилиям, выступавший поддержал в том смысле, что судить необходимо по их идеологии. А она была антирусская. Идеализацию немецких историков Городецкий обнаружил и у Нечкиной с Бахрушиным.

Процессы, проходившие в сфере идеологии, и их влияние на историческую науку важны для оценки ситуации, сложившейся в этой сфере в последнее сталинское десятилетие. Во-первых, понимание важности исторического знания для поддержания идеологической системы заметно возросло. Во-вторых, военное время заставило пересмотреть национальную политику, что, в свою очередь, оказало определяющую роль в пересмотре национальных нарративов в дальнейшем. В-третьих, изменение международного статуса подвигло власть к переоценке места, в том числе и исторического, народов СССР. Это стало основой для ультрапатриотической концепции, сформулированной идеологами и историками в послевоенное десятилетие. Национал-патриотические идеи, заполонившие историческую литературу военного времени, оказались не менее актуальны и в дальнейшем. В литературе уже было замечено, что «в мероприятиях УПА 1943–1944 гг. уже прослеживаются контуры известных послевоенных погромных кампаний (1946–1953 гг.)…»[268].

Уже в военные годы шло активное формирование будущей политики партии по отношению к гуманитарным наукам. Озабоченность настроениями интеллигенции появилась еще в 1943–1944 гг. Многое из того, что будет агрессивно реализовываться спустя годы, стало предметом беспокойства и обсуждения идеологов. Крайне важным представляется и другое наблюдение: «Хотя советские идеологи обычно не открещивались от мобилизованных ими эпизодов русской истории, где-то в конце 1944 или начале 1945 года у них вошло в правило связывать успехи в последней войне не столько с героическим наследием, сколько с достижениями советской власти»[269]. Дело в том, что не все историки сумеют уловить зыбкую грань (если это вообще было возможно) между прославлением русского прошлого и советским патриотизмом. Это станет одним из излюбленных обвинений в ходе идеологических проработок последнего сталинского десятилетия.

Еще одним явлением, проявившимся в годы войны, стало распространение номенклатурного и бытового антисемитизма. Такая политика начала оформляться еще до войны, но на начальных этапах войны была свернута. После того, как военное положение выправилось, в СССР вновь стала нарастать тенденция к дискриминации лиц еврейской национальности[270]. Стало заметно, что при приеме в университеты, на престижные рабочие места и т. д. все большее значение приобретало национальное происхождение. Евреев старались не брать. Коснулось это и историков [271].

Таким образом, многие явления, ставшие печально известными в годы послевоенных идеологических кампаний, проявились еще в предвоенные и военные годы. Они латентно присутствовали в общественно-политической жизни страны, идеологам требовалось только активизировать их.

Но не только эволюция идеологии, насаждаемой сверху, оказала колоссальное влияние на историческую науку. Трансформация самой социально-культурной среды, начавшаяся еще во второй половине 30-х гг. и ускорившаяся в военное время, стала фактором чрезвычайно важным.

6. «Интеллигенты новой формации»

Победа в войне сыграла колоссальную роль в укреплении режима. Историки старшего поколения, как правило, непосредственно в боях Великой Отечественной войны не участвовали, ограничиваясь популярными лекциями в тылу, а вот недавние студенты, аспиранты, молодые преподаватели и сотрудники академических учреждений оказались в гуще военных событий. Война не могла не сказаться на психологии молодых еще людей, так или иначе повлиять и деформировать их личность.

Война, смешавшая индивидуальные судьбы, людские массы, социальные типажи, явила стране новый общественный феномен — «фронтовиков». Для понимания сути этих трансформаций обратимся к работам признанного специалиста в области военно-исторической антропологии Е. С. Сенявской. По ее наблюдениям, одним из следствий военной реальности становится «фронтовой максимализм», когда в «конфликтах мирного времени трудно сдерживать себя, проявлять гибкость, уступчивость, идти на компромиссы. Непримиримость в большинстве случаев становится одной из отличительных черт характера»[272].

Война формировала и амбивалентное социальное поведение. С одной стороны, в армии приучали к исполнительности, с другой — «формируется сильный независимый характер, волевая личность, способная принимать решения, независимые от авторитетов»[273]. С такой двойственностью в психологии военного поколения приходится постоянно сталкиваться при изучении его роли в послевоенной исторической науке. Еще одно важное наблюдение специалиста: «…Культовые настроения во время войны усилились»[274]. Действительно, Сталин, якобы «главный» творец победы, для миллионов людей стал олицетворением победы и безоговорочным лидером страны. Историк Л. Т. Мильская вспоминала: «Все-таки война была выиграна, и это как-то стирало остроту восприятия»[275].

Война невольно объединила очень разных людей, представителей разных страт советского общества и разных национальностей. Общие проблемы и беды консолидировали. Совместный экстремальный опыт оказал огромное влияние на формирование у социума общего, советского по сути сознания. Современные исследования наглядно показывают, что мощная пропаганда, которая велась в советской армии, и через которую прошли многие миллионы, оказалась весьма успешной[276]. Об этом свидетельствует и резкий рост числа вступивших в члены партии.

Вернувшись с войны, молодые ветераны считали, что теперь им должно воздаться. Общественно активные люди, уже немолодые по сравнению с вчерашними школьниками, они стремились наверстать в жизни то, что отобрало у них военное время. Тем не менее, нельзя всех причесывать под одну гребенку. Степень карьеризма и социальной агрессии представителей фронтового поколения во многом зависела от личных качеств человека, его жизненных приоритетов. Все же участие в войне становится реальным фактором в карьерном и социальном росте, нередко определяющим неформальный статус.

Очевидцы по-разному вспоминают место фронтовиков в студенческом сообществе. Б. Г. Тартаковский подчеркивает: «Среди студентов, особенно старших курсов, а также аспирантов (в меньшей степени), довольно четко отличались две основных группы — фронтовики и вчерашние школьники. Разделение это было вполне естественным, и, на мой взгляд, не оказывало особого влияния на жизнь факультета»[277].

Многие отмечают их целеустремленность, принципиальность и нетерпимость к несправедливости[278]. Иначе оценивает их роль А. М. Некрич, сам представитель фронтового поколения: «По сравнению со своими “зелеными” товарищами, не прошедшими школы войны, они обладали значительным жизненным опытом и твердо знали, чего хотят. Большинство из них были членами партии. Очень быстро фронтовики заполнили почти все выборные партийные, комсомольские и профсоюзные должности, а также аспирантуру. Они хотели учиться и получать знания, но они считали себя по праву первыми претендентами на освободившиеся вакансии. Вакансий же было немного…»[279]. По воспоминаниям А. С. Черняева, фронтовиков вообще старались не выдвигать в отдельную социальную категорию, а стремились быстрее смешать с остальными: «Их надо было поставить в один ряд с прочими, а если и выдвигать, то “по партийной линии”, тогда они будут вынуждены играть по установленным правилам. Претензии стать носителями “нового декабризма” были быстро рассеяны в скучной и озабоченной повседневке»[280]. Таким образом, вопрос участия и роли «фронтовиков» в идеологических погромах — нерешенная историографическая проблема, требующая пристального внимания.

Колоссальное впечатление победа произвела и на элиту советской исторической науки. Любопытно, что еще недавно такое же впечатление на визави советских историков, их немецких «коллег», производил режим Гитлера. Многие из них пошли на сотрудничество с нацистами не из-за нацистских убеждений, а поскольку ощущали эффективность режима в реализации национальных интересов[281]. Нечто похожее мы наблюдаем и в случае с советскими историками.

Определенная часть профессиональных историков искренне преклонялись перед действующей властью, даже в репрессиях стараясь найти логическое зерно. Сыграло свою роль и огромное впечатление от грандиозности происходивших преобразований в Советском Союзе, попытки построить новое общество. Успехи персонифицировались в личности Сталина. Так, литературовед и историк Ю. М. Тынянов признавался: «Я восхищаюсь Сталиным как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов, величайший из гениев, перестроивших мир. Если бы он ничего кроме колхозов не сделал, он и тогда был бы достоин называться гениальнейшим человеком эпохи»[282]. Востоковед И. М. Дьяконов уже в 1990-е гг. вспоминал: «Все советское общество, вся интеллигенция старались осмыслить происходившие события, верить в их логичность, понять, научиться»[283]. Достижения Советского Союза и особенно победы в Великой Отечественной войне примирили с существующей действительностью и такого заметного историка, как С. В. Бахрушин. По свидетельству А. А. Формозова, Бахрушин считал Сталина деятелем равным Петру I, приведшим страну к величию и победе во Второй мировой войне[284]. В. М. Хвостов, выходец из русской дореволюционной интеллигенции, воспитанный в семье, где сильны были антибольшевистские настроения, в 1942 г. вступил в партию. Дочь К. В. Хвостова вспоминает: «…Его восхищала мощь государства, достигнутая особенно в послевоенные годы. Он не раз говорил мне, что никогда ранее Россия не обладала таким военным и политическим влиянием и авторитетом»[285]. С. О. Шмидт в 1990-е гг. отмечал: «Нам была присуща, особенно по окончании войны, также государственно-патриотическая гордость»[286]. А. П. Каждан, в конце жизни (умер в 1997 г.) осмысливая прожитые годы, утверждал: «Сталинизм не был просто грубой одеждой, наброшенной на наше нежное тело, мы срослись с ним и не могли его сбросить одним небрежным движением»[287].

В 1947 г. М. В. Нечкина, рассуждая об особенностях советских выборов, признавала, что «наши выборы — это утверждение народом кандидата, предложенного диктатурой»[288]. Тем не менее, она считала, что такая система, оформившаяся, по ее мнению, с 1937 г., существует в силу сложных исторических условий и с согласия народа: «Мы живем в военном лагере, мир расколот на два мира, и форма, держащаяся десять лет, очевидно, имеет корни и исторически целесообразна, как форма волеизъявления народа»[289].

Впрочем, неприятие действующей власти оставалось у ряда историков. Критического взгляда продолжал придерживаться по-прежнему непримиримый С. Б. Веселовский. «К чему мы пришли после сумасшествия и мерзостей семнадцатого года? — писал он в дневнике 20 января 1944 г., — Немецкий и коричневый фашизм — против красного. Омерзительная форма фашизма — в союзе с гордым и честным англосаксом против немецкого национал-фашизма»[290]. Очевидно, что никаких симпатий к советскому строю он не испытывал.

Война оказала и другие воздействия социального плана, которые необходимо учитывать в изучении послевоенной реальности. «Место формального контроля (который ранее был преобладающим) занял самоконтроль и неформальный контроль со стороны малых социальных групп.»[291]. Это создавало предпосылки для еще большей фрагментации научно-исторического сообщества, стремления историков «разбрестись» по группам и жить их интересами.

«Новой формацией» Е. В. Гутнова окрестила особый типаж студентов и ученых, который возникает в конце 30-х и оформляется в послевоенное время[292]. Восстановление исторических факультетов и рост престижа вузовского образования привел к тому, что туда хлынула волна студентов, для которых образование часто было не целью, а средством достижения материальных благ, социальным лифтом и драйвером в карьере. Новый социальный тип отличался как от дореволюционной интеллигенции, так и от поколения Октябрьской революции.

Дореволюционная интеллигенция рассматривала высшее образование как обязательный элемент саморазвития и служения науке и обществу. Романтики и догматики 20-х гг., готовые служить строительству нового общества бескорыстно, оказались сметены волной репрессий 30-х гг. Уцелели те, кто лучше лавировал и приспосабливался. В это же время заметно и перерождение партии. Все большую роль начинают играть те социальные привилегии, которые давало членство в ней. Поколение, вступившее во взрослую жизнь в 30-х гг. иной, несоветской, действительности почти не знало, поэтому стремилось встроиться в новую социальную иерархию, занять в ней как можно более высокое положение.

Уровень образования многих желал лучшего, поэтому при выборе специальности они предпочитали ориентироваться на историю советского общества, а еще лучше партии. Здесь не требовалось учить древние или иностранные языки, осваивать множество томов исследований и документов. Даже публиковаться почти не требовалось, поскольку постоянная смена идеологических акцентов не позволяла поспевать за конъюнктурой. Отсюда низкая научная продуктивность, о которой постоянно твердилось, и которая даже не скрывалась, хотя формально и осуждалась. Слой «партийных» историков «новой формации», воспитанных на догмах «Краткого курса», начал формироваться еще в конце 30-х гг. Его отличительной чертой были догматизм и активность в поиске идеологических ошибок других.

Некоторые представители «интеллигентов новой формации» пытались максимально заполнить имеющиеся пробелы в образовании. Они стали хорошими, даже выдающимися учеными, преподавателями. Но многие, как уже говорилось, были нацелены на карьеру. Их социальной средой было крестьянство и городской пролетариат. Правильное происхождение позволяло легко пройти сито отбора в университеты и аспирантуру, где зачастую происходило соревнование не ума и таланта, а анкетных данных. Многие были из провинции, а провинциалы, как известно, народ цепкий.

Карьерный прагматизм, пусть и «беззлобный», таких людей наглядно показывает запись в дневнике студента Московского Историко-архивного института, который при выборе в 1947 г. вуза руководствовался следующими соображениями: «И вот, перебрав несколько вариантов, остановился на Историко-архивном. Во-первых, «лавочка» эта от НКВД[293], где людей держат проверенных и не любят их обновлять без нужды. Стало быть, работа и устойчивое положение всегда будут обеспечены, а так как хозяин солидный, то в случае новой войны можно будет усидеть на месте (а с меня хватит и одной); в то же время основательное знание истории даст возможность в любое время смыться из НКВД и определиться куда-нибудь учителем…»[294].

Послевоенное время отличалось резким ростом студентов вузов и аспирантов, причем исторические факультеты были в этом лидерами[295]. В науку и высшее образование пошли огромные деньги. Быть ученым и преподавателем вуза стало очень престижно. Резко выросли должностные оклады, особенно у тех, кто занимал верхние ярусы академической или вузовской пирамиды. Интеллектуальный труд позволял выбраться в элиту советского общества[296]. Фактически формировалась особая социальная страта. Блага способствовали росту лояльности научного сообщества к власти, причем не показной, а реальной.

Из всего этого следовало и стремление студентов не только получить диплом, но и защитить диссертацию. Естественно, что все это сказывалось на качестве исследовательской продукции, ее усреднении и массовизации. В целом этот процесс необходимо рассматривать как неизбежный, отвечающий тенденции к превращению производства научного знания в массовый труд. Тем не менее, в СССР, где в общественных и гуманитарных науках влияние идеологии было чрезвычайно велико, это часто превращалось в процесс штамповки однотипных сочинений с заранее заданными выводами. В послевоенное время широкое хождение в научных кругах получила шутка: «“Год великого перелома” в истории нашей страны имел место дважды — в 1930-м году середняк пошел в колхоз, а теперь “середняк пошел в докторантуру”»[297]. Как вспоминает А. Я. Гуревич: «Стало выгодным защитить докторскую диссертацию любой ценой, ибо это открывало возможность занять профессорское место, дававшее известные привилегии и регалии»[298].

Впрочем, центральные университеты и педагогические институты не были главной кузницей данной научно-общественной категории. Дело в том, что люди такого склада ума стремились сделать карьеру в партийных и идеологических структурах. Для повышения качества партийных кадров и их идейной подготовки была создана Академия общественных наук (АОН) при ЦК ВКП (б), которая была открыта 1 октября 1946 г.[299] Существовала там и кафедра истории, при которой была аспирантура, и где готовились специалисты по новейшим периодам истории. Несмотря на то, что в Академии преподавали ведущие ученые-обществоведы СССР, ее выпускники быстро завоевали недобрую славу. Их считали карьеристами и начетниками: «Из выпускников АОН относительно немногие действительно стремились к научной деятельности. Большинство представляло собой специфический вид советского ученого, привыкшего чутко реагировать на малейшие сдвиги в партийной конъюнктуре. На первое место эти люди ставили свой партийный долг, отнюдь не интересы науки»[300].

В систему партийного образования входили и многочисленные Высшие партийные школы (ВПШ). По свидетельству Л. Ю. Слезкина: «Развилось целое искусство делать карьеру, “руководствуясь линией партии”. В институте [Институте истории АН СССР. — В. Т.] это искусство особенно культивировали пришедшие туда выпускники Высшей партийной школы и Академии общественных наук»[301]. Выпускников АОН продвигали на высшие посты в науке, они занимали ключевые партийные должности в партячейках институтов и вузов.

Рассадниками таких «партийных историков» были многочисленные кафедры истории партии, частично истории СССР и нового и новейшего времени. Студент послевоенного истфака МГУ А. А. Формозов вспоминал: «Наряду с обломками старины… и талантливыми сорокалетними профессорами… на факультете преподавали совершенные ничтожества и отпетая сволочь. Подобной публикой изобиловали кафедры истории партии, истории СССР периода социализма, новой и новейшей истории. В годы “борьбы с антипатриотами”, решений ЦК о литературе и искусстве, биологической и лингвистической “дискуссий” вся эта нечисть чрезвычайно оживилась. При мне в МГУ распоряжалась именно она»[302]. Ему вторит учившийся на истфаке МГУ в 1948–1953 гг. В. П. Смирнов: «А наряду с ними [талантливыми преподавателями и учеными. — В. Т.], и это долго казалось мне необъяснимым парадоксом, вели занятия серые, скучные, малоспособные, порой даже не очень грамотные люди. Они были далеки от науки, но вовсе не испытывали комплекса неполноценности, а, напротив, весьма энергично и порой агрессивно учили других, как надо жить и работать. Обычно они приходили в университет с партийной работы или из армии и видели свою главную задачу в “идейно-политическом воспитании” студентов и в оберегании “чистоты” марксизма-ленинизма от чуждых веяний. Благодаря специфике предмета, такие преподаватели чаще всего встречались на кафедре марксизма-ленинизма и истории КПСС, но немало их было и на других кафедрах»[303].

Заметную роль в этой среде играли не только партийные деятели, но бывшие военные и даже сотрудники спецслужб: «Кадры историков в 50-е годы были более неоднородными, чем сейчас, особенно в области изучения новейшей истории. Значительную прослойку составляли здесь люди, которые попали в науку не по призванию, а по причине каприза судьбы и крушения чиновничьей карьеры. В академические гуманитарные институты шел поток отставных офицеров, бывших дипломатических работников, бывших сотрудников государственной безопасности»[304].

Приход нового поколения в среду профессиональных историков существенно ее трансформировал. В нее влились молодые люди, преданные власти, видевшие в ней залог своих социальных успехов. Они готовы были бороться с ее врагами, реальными и мнимыми. Порог критического восприятия идеологических догм был у них заметно ниже в силу несформированности мировоззрения. Многие были фронтовиками. Помимо положительных качеств, военное время формировало и личность, характеризующуюся повышенной готовностью к конфликту и силовому решению проблемы. Е. В. Гутнова вспоминала: «Нетерпимость — характерная черта менталитета советских людей того времени…»[305]. Несомненно, что это добавляло им агрессии в ходе идеологических погромов.

Важно подчеркнуть, что культ личности Сталина в среде студентов-историков после войны только усилился. Об этом свидетельствуют и многочисленные воспоминания представителей военного и послевоенного поколения. Студент послевоенного исторического факультета МГУ В. П. Смирнов вспоминает: «Для меня и для тех, с кем я общался на истфаке, Сталин был непререкаемым авторитетом. Мы не просто считали, мы твердо “знали”, что наша страна, возглавляемая гениальным вождем народов, является авангардом человечества, вызывающим восхищение и зависть всего мира. Наше психологическое состояние было довольно странным: с одной стороны, все прекрасно понимали, что можно попасть в тюрьму и за анекдот, проявляли большую осторожность в разговорах, а, с другой стороны, нередко повторяли: “Зря не посадят”»[306]. Это утверждение подтверждается и другими мемуаристами[307]. Впрочем, А. Я. Гуревич утверждал, что среди его знакомых (имен не называлось) уже к концу войны сложилось критическое отношение к советскому строю[308]. Тем не менее, он не пытается доказать, что такие настроения были широко распространены, а обвиняет своих визави (в данном случае Е. В. Гутнову) в политической близорукости.

Итак, в 1930-х — первой половине 1940-х гг. шел процесс формирования нового поколения советских историков. Для выпускников исторических факультетов была характерна высокая степень лояльности к советской власти и лично Сталину. Более того, они отличались значительно более высокой степенью адаптивности к существовавшему обществу. Об этом свидетельствует и тот факт, что даже такой скептик в отношении советской реальности, как А. Г. Маньков, в послевоенное время вполне в нее вписался и даже более того, активно участвовал в идеологических кампаниях. Травмирующий опыт военных лет стал важным фактором повышения социальной агрессии, что являлось одной из причин деятельного участия поколения 1930-х гг. в погромах следующего десятилетия.

Глава 3

Послевоенная советская историческая наука: среда и властные отношения

Советская историческая наука сталинской эпохи в большей степени, чем это свойственно «нормальной» науке, была построена на властных отношениях. Готовность историков быть частью сложившейся системы приводила к тому, что властные инстанции стремились проникнуть и легко проникали в научное сообщество. Но в то же время ученые, в свою очередь, формировали «локальные очаги власти», которые либо встраивались в сложившуюся вертикаль, либо существовали параллельно ей. То есть, советская власть выстраивала своеобразную иерархию внутри историков, на вершине которой находились лояльные власти люди, желательно с партийным билетом. Иерархия строилась как по ранговому принципу (должности и доступ к ресурсам (материальным и интеллектуальным)), так и по научному авторитету, приобретенному за счет не только научных трудов, но и умения жить в корпорации.

Помимо органов советской власти, вмешивавшихся в жизнь ученых, научное поле формировали параллельные официальным структурам неформальные сети. Они состояли из взаимосвязанных и взаимозависимых людей. Эти сети выстраивались на различной основе и могли охватывать самых разных представителей сообщества. Так, сеть мог выстроить влиятельный ученый, занимающий важные административные посты и вынужденный перекладывать большую часть черновой работы по сбору материалов для исследований на своих учеников или подчиненных (часто это было одно и то же). В свою очередь он лоббировал их устройство на работу, помогал в трудную минуту, продвигал публикации и т. д. Крупный ученый был заинтересован в сети не только из-за прагматических соображений. Такая сеть, часто состоящая из учеников, позволяла продвигать и закреплять его концепции. Примеров таких сетей много, они становились основой патронажа, о котором будет сказано ниже. Другим примером сети может являться неформальная связь между представителями разных поколений в науке. Скажем, «историки старой школы» предпочитали взаимодействовать между собой, часто помогая друг другу, что становились и одним из условий выживания в 20-40-е гг. Такую же картину можно было наблюдать и в отношении историков-марксистов, пришедших в науку в 1920-е гг. Важно, что сохранению сетей, несмотря на все внутренние конфликты, способствовало и противостояние этих поколений. Общий враг, точнее недруг, объединяет. Сетевые коалиции возникали и при выборах в Академии наук, и на заседаниях ученых советов, а также партячеек. Более того, такие сети появлялись в процессе взаимоотношений между учеными и властью. Историки часто встраивались в сети, образуемые вокруг крупных партийных деятелей. Таким образом, механизм власти строился по вертикали (отношение партаппарата — научного сообщества) и по горизонтали (отношения между группами ученых).

Взаимодействие государства и научного сообщества, на первый взгляд, формировалось по линии хозяина — подчиненного. Ученые находились под давлением как «единственно верного» учения марксизма-ленинизма, так и идеологических приоритетов «сегодняшнего дня», часто менявшихся. Согласно концепции О. Каппеса, почти все они прошли через «многоступенчатый» компромисс и все больше становились зависимы от власти[309]. От лояльного поведения напрямую зависела не только научная карьера, но и жизнь.

Главным историком (да и вообще ученым) страны провозглашался И. В. Сталин. Профессиональные историки вынуждены были пристально следить за очередными «гениальными» трудами вождя. Не будем подробно останавливаться на факторе идеологического давления, поскольку данная проблема неоднократно освещалась в исследовательских работах. Приведем лишь один характерный пример восприятия властных директив советскими историками. Так, на одной из многочисленных дискуссий того времени Н. Л. Рубинштейн заявил: «Мне кажется, что напрасно у нас так много спорили о дофеодальном периоде: существовал ли он или не существовал и можно ли употреблять этот термин. Очевидно, можно, если т.т. Сталин, Жданов и Киров их употребляют»[310].

Такое отношение к высказываниям властей было, конечно, характерно скорее для молодого поколения историков-марксистов (да и то далеко не всех), а не для всего сообщества. Старшее поколение историков, сформировавшихся как ученые еще в досоветской России, зачастую весьма формально относились к этому.

Несмотря на давление властей, у представителей научного сообщества оставались определенные возможности для свободного или относительно свободного научного творчества. Одни уходили в изучение древнейших периодов, где политизированность ощущалась не так остро, как в истории новейших периодов. Другие увлекались вспомогательными историческими дисциплинами, источниковедением, археографией, архивоведением и т. д. Третьи стремились намеренно избежать в своих работах каких-либо обобщений, делая упор на разработку фактической стороны вопросов.

Нередко вставал вопрос об интерпретации цитат классиков, которые были отрывочны, звучали туманно и в отрыве от конкретного материала. Борьба за интерпретацию — еще одна форма «творческого применения» марксизма. Анализируя творческое наследие выдающегося советского медиевиста С. Д. Сказкина, Е. В. Гутнова пришла к выводу: «С помощью… творчески интерпретируемых цитат ученый получал некоторую свободу маневра и возможность развивать свои собственные взгляды, по сути дела, чуждые догматизму и начетничеству»[311]. С. О. Шмидт вспоминал: «Мы быстро осознали то, что цитаты из сочинений классиков, даже ссылки на них, не только обороняют, но и позволяют прикрыть самостоятельность непривычных, новаторских даже, суждений и внедрить их в сознание читателей»[312]. Более того, высказывания классиков нередко противоречили друг другу, становясь знаменами приверженцев той или иной концепции. Так, в конце 1930-х гг. сторонники теории феодального характера Киевской Руси во главе с Б. Д. Грековым оперировали высказываниями К. Маркса, а приверженцы концепции господства рабовладельческого строя (А. В. Шестаков и Б. И. Сыромятников) — «Кратким курсом истории ВКП (б)», где утверждалось, что все народы проходят одинаковые стадии развития, из чего следовало и то, что Киевская Русь должна была быть государством рабовладельческим[313].

1. Феномен патронажа и советские историки

Еще одним элементом властных отношений стал патронаж партийных бонз над видными историками. Историческая наука являлась частью советского общества и культуры. Одним из явлений, получивших в то время широкое распространение, стали патрон-клиентские отношения. В особенности это касалось мира ученых и работников свободных профессий, зависимых от нерегулярных заработков, особого финансирования крупных проектов и т. д. Крупные партийные деятели оказывали им поддержку, покровительствовали и помогали в трудную минуту. Феномен патронажа возникает в условиях, когда другие социальные механизмы (юридические, бюрократические, политические и т. д.) работают неэффективно, либо в одностороннем порядке, защищая интересы только государства и правящей элиты. Стоит отметить, что и в Российской империи такие отношения были не менее широко распространены. Ведущим деятелям искусства и культуры нередко покровительствовали сами члены императорской фамилии, да и не только они[314].

К сожалению, специальных работ, посвященных клиентелистским/патронажным отношениям в советском обществе до сих пор немного[315]. В частности, проблемы в общих чертах касалась Ш. Фицпатрик. По ее наблюдениям, «среди советской элиты патронажные отношения встречались на каждом шагу»[316]. Покровительство того или иного крупного чиновника над деятелем науки или культуры было взаимовыгодным: один получал опору во властных структурах, другой — неформальную, но не менее приятную, славу мецената. Покровителями людей творческих профессий становились многие представители советской элиты. Достаточно вспомнить имена В. И. Ленина, А. В. Луначарского, И. В. Сталина, С. М. Кирова, Н. К. Крупской, М. И. Калинина. Как показали исследования, активно в роли патрона выступал и В. М. Молотов[317]. К нему обращались не только за подспорьем в научной деятельности, но и по чисто бытовым вопросам. Например, в письме от 14 февраля 1944 г. историк-юрист Б. И. Сыромятников просил посодействовать с улучшением жилищных условий[318].

Часто представители интеллектуальной элиты выступали в роли просителей перед перечисленными выше партийными деятелями. Ш. Фицпатрик разделяет просьбы клиентов на три категории: «1) о каких-либо благах и услугах; 2) о защите; 3) о вмешательстве в профессиональные споры»[319]. В системе отношений патрон-клиент складывалась и собственная иерархия. Так, можно выделить патронов высшего уровня, к которым относились ведущие партийные и государственные деятели, и патронов среднего уровня — чиновников и общественных деятелей рангом ниже. «Патроны среднего уровня сами являлись клиентами, чья эффективность как патронов часто зависела от доступа к их собственным патронам наверху»[320]. В анализе взаимоотношений клиента-патрона важно учитывать и то, что статус самого патрона был не всегда устойчив: он мог подняться по служебной лестнице, а мог и потерять все влияние.

Очевидно, что специфические социальные отношения, сложившиеся в 1920-1940-е гг., пронизывали и среду профессиональных историков вне зависимости от их квалификации, статуса и отношения к власти. Конечно же, историки не являлись самыми желанными объектами для патронирования — деятели искусства были куда более популярны, но и среди историков это явление наблюдалось. Изучать феномен патронажа крайне сложно, поскольку отношения носили неформальный характер и, как правило, не афишировались. Тем не менее, известны некоторые случаи.

Важную роль патронаж играл в выживании ученых в постреволюционное десятилетие, когда представителям дореволюционной интеллектуальной элиты, оказавшимся «бывшими людьми», такая помощь особенно требовалась. Так, влиятельный партийный функционер А. С. Енукидзе, бывший к тому же в 1925–1927 гг. председателем Комиссии по контролю за повседневной деятельностью Академии наук СССР, помог престарелому историку Н. И. Карееву более или менее безболезненно решить проблему с экспроприацией его имения[321].

Историк Алексей Иванович Яковлев, ученик В. О. Ключевского, крупный специалист по русской истории XVI–XVII вв., выходец из семьи известного чувашского просветителя И. Я. Яковлева, был хорошо знаком с В. И. Лениным и его братом Д. И. Ульяновым еще по симбирской гимназии. После прихода большевиков к власти он получил неофициальный статус «находящегося под покровительством Ленина»[322]. Пользуясь своим положением, он многое сделал для помощи своим коллегам в годы гражданской войны. Так, после ареста некоторых служащих Румянцевского музея, где тогда работал А. И. Яковлев, только его личное ходатайство к Ленину помогло их освободить. Вот как этот случай описывает другой историк, Ю. В. Готье: «Вчера были, между прочим, арестованы кадеты, собравшиеся в кадетском клубе: в том числе З. Н. Бочкарева и Юрьев, служащие в нашей Румянцевской библиотеке. Сегодня Яковлев был у Ленина для их освобождения и, кажется, добился успеха. Характерен разговор, который, как передал Яковлев, произошел между ними. Ленин: “Мы арестовали людей, которые будут нас вешать”. Яковлев: “Не эти, а другие будут вас вешать”. Ленин: “Кто же?”. Яковлев: “Это я вам скажу, когда будете висеть”»[323]. Он неоднократно решал вопросы материального снабжения Румянцевского музея[324], помогал различным деятелям культуры. В частности, ему обязаны философ И. А. Ильин, которого, благодаря настойчивым просьбам А. И. Яковлева, выпустили из ЧК, а также друг-историк С. В. Бахрушин, освобожденный путем личного ходатайства А. И. Яковлева перед В. И. Лениным[325]. Приходилось искать защиты и для собственного отца, который сталкивался с неприятностями в Симбирске[326].

О. М. Медушевская вспоминала, что в научной среде ходило своеобразное предание об одном разговоре В. И. Ленина и А. И. Яковлева. Якобы Владимир Ильич спросил у историка, к какой партии тот принадлежит? Тот ответил, что ни к какой, но ближе всего ему идеи партии кадетов. «Какая жалость, — сказал Ленин, — я-то думал, что вы хотя бы социал-революционер!».

А. И. Яковлеву покровительствовал не только Ленин. В. М. Молотов помог А. И. Яковлеву с публикацией его монографии «Холопство и холопы в Московском государстве XVI–XVII вв.». Об этом сообщил сам ученый на совещании историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г., где его ругали в том числе и за эту книгу: «Книга была представлена в Институт истории в готовом виде в конце 1934 года[327], как раз когда начались обвинения против Института истории, что он не дает исследовательских работ. Книга пролежала без всякого движения полностью 1939, 1940 год, причем рецензенты, которых Институт фактически по своему усмотрению выбирал, они высказались за напечатание этой книги. Рецензентами являлись академик Готье и академик Веселовский[328]. Два года пролежала эта работа в шкафу. Когда начался третий год, и я увидел, что она пролежит 3 и 4 года, я написал Вячеславу Михайловичу Молотову письмо. Он просил прислать текст книги. Я текст этой книги послал. Кто читал книгу, я не знаю, но они решили напечатать ее в 1941 году. Когда книги получила апробацию столь высокого источника, она была немедленно отправлена в набор, пройдя соответствующую рецензию при наборе»[329]. Очевидно, что выступавший не только сообщил присутствовавшим о предыстории появления его труда, но и недвусмысленно намекнул на особое покровительство высокого патрона.

А. И. Яковлев, как это уже было видно, пользуясь своими связями с власть имущими, сам нередко играл роль покровителя и помощника. Причем, учитывая время, в котором социальные роли резко поменялись, приходилось покровительствовать и тем, кто еще недавно сами являлись его учителями в науке и могли оказать покровительство. Так, именно Яковлев, пользуясь своими связями, хлопотал за то, чтобы его учителю, академику М. К. Любавскому, находившемуся после «Академического дела» в ссылке в Уфе, разрешили вернуться в Москву[330]. Но все хлопоты оказались тщетны.

Широко известно, что покровителем академика Евгения Викторовича Тарле выступал сам И. В. Сталин. Это придавало ученому особый вес в глазах общественности. Историк, прошедший через «Академическое дело», ссылку и травлю в печати, дорожил таким покровительством, платя ему блистательными работами по истории, игравшими не последнюю роль в формировании нужной идеологии. Среди историков ходили злые слухи о том, что, якобы, Тарле говорил: «Сказали бы, что танцевать»[331].

Впрочем, не стоит забывать, что нередко «вождь народов» играл со своим «придворным историком» в жестокие игры. Так, в 1951 г. в журнале «Большевик» была опубликована статья директора Бородинского музея С. И. Кожухова, в которой он утверждал, что Е. В. Тарле принижает роль Кутузова в войне 1812 г. Е. В. Тарле написал Сталину письмо с просьбой посодействовать публикации ответа на обвинения. Сталин помог. В «Большевике» был опубликован ответ, но в редакционной заметке указывалось, что в дальнейшем историк исправит допущенные ошибки.

Вероятнее, что вся эта история была инициирована самим Сталиным[332]. Впрочем, наблюдения над делопроизводством аппарата ЦК позволили современному исследователю И. А. Шеину утверждать, что вопрос о критике был инициирован не Сталиным, а «снизу, из недр партийной машины»[333].

Сталин покровительствовал и старейшему историку России, Роберту Юрьевичу Випперу. По наблюдениям Б. С. Илизарова, Виппер был самым любимым историком «вождя»[334]. В особенности ему импонировала его монография «Иван Грозный», вышедшая еще в 1922 г. В ней Грозный был показан великим правителем, который возглавлял крупнейшую державу своего времени. Вскоре историк эмигрировал в Латвию. После ее присоединения к СССР, по свидетельству историографа Б. Г. Сафронова, лично знавшего знаменитого историка, к Випперу была выслана делегация во главе с Е. М. Ярославским: «В Россию он вернулся, получив гарантию, что его не тронут за нападки на советскую власть»[335]. Ученому было сообщено, что Сталин восхищается его книгой, и ему были обещаны всяческие блага. В 1943 г. его избрали академиком АН СССР. Старые монографии об Иване Грозном были немедленно переизданы в переработанном виде, послужив основой для переосмысления роли царя в русской истории. Официальная кампания по «реабилитации» Ивана Грозного началась как раз с переездом Виппера в СССР, и это не случайность[336].

С феноменом патронажа мы имеем дело и в случае с противоборством Б. Д. Грекова и сторонников концепции рабовладельческого характера социально-экономического строя в Древней Руси[337]. В исторической науке против всесильного Б. Д. Грекова открыто выступать не решались, поскольку академик мог повлиять на судьбу любого историка, в особенности сотрудника академических институтов исторического профиля[338], поэтому такая оппозиционная группа возникла среди историков-юристов. В нее входили С. В. Юшков, Б. И. Сыромятников и С. А. Покровский, последние двое работали в Институте государства и права АН СССР. Чувствовать себя в полной безопасности им позволяло то, что институт возглавлял А. Я. Вышинский, который, очевидно, мог защитить их от влиятельного противника[339]. Нельзя, правда, сказать, что все трое отличались повышенной научной принципиальностью и человеческим благородством. Юшков, автор оригинальных исследований в области истории древнерусского государства и права, имел тяжелый и склочный характер. Историк Е. Н. Кушева так охарактеризовала его: «В общем он был неудачником, и это очень отразилось на его характере (или неудачи были связаны с его характером)»[340].

Юрист С. А. Покровский в свое время прославился тем, что в 1927 г. Сталин написал гневную отповедь в его адрес, назвав «нахальным невеждой»[341]. Все же, несмотря на арест в 1934 г., он к концу 30-х гг. стал довольно заметной и даже скандальной фигурой в среде, связанной с исторической наукой. Былые прегрешения заставляли постоянно демонстрировать повышенную идейную бдительность. А. А. Зимин называет его в своих воспоминаниях «гангстером пера» и «подонком»[342]. Его неоднократно обвиняли в доносительстве[343].

Б. И. Сыромяников, историк-юрист с дореволюционным стажем, активный участник либерально-просветительского движения начала XX в., после революции нередко шел на компромиссы с властью, приспосабливался[344]. Именно эти люди некоторое время играли роль единственного оппозиционного центра Грекову и его концепции, который также всеми силами стремился дискредитировать ненавистных ему «рабовладельцев». Даже после смерти Б. И. Сыромятникова (умер в 1947 г.) в годы борьбы с «космополитизмом» (1949–1950) он обвинял историка-юриста в непатриотической позиции, дискредитируя тем самым его концепцию[345].

Патроном мог выступать и А. А. Жданов. По свидетельству Л. С. Клейна, его учителю М. И. Артамонову покровительствовал А. А. Жданов, с которым у историка сложились хорошие отношения еще в 1920-е гг., когда партфункционер быстро шел в гору по партийной линии в Тверской губернии[346]. Артамонов сам был выходцем оттуда и часто посещал Тверь. Там он и познакомился с будущей звездой партии, принимал участие в его дружеских вечерах[347]. Вполне возможно, что именно Жданову Артамонов обязан своим высоким административным статусом (директор Эрмитажа) в Ленинграде в послевоенное время.

Примером сложных отношений патронажа является и случай с известным историком и социологом Б. Ф. Поршневым. Стоит предварительно сказать, что у Поршнева сложились крайне тяжелые отношения со многими представителями сообщества советских медиевистов. Произошло это по разным причинам. Одни не могли ему простить чрезмерного увлечения абстрактными теориями и пренебрежительного отношения к коллегам, которых он называл «крохоборами»[348], другие видели в нем конкурента в борьбе за лидерство[349]. В 1950 г. за книгу «Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623–1648)» (М.: Л., 1948) ему присудили Сталинскую премию третьей степени. Учитывая, что медиевисты и специалисты по раннему новому времени получали Сталинские премии крайне редко, это позволяло ему претендовать на особое положение в их среде. Одно время он даже заведовал сектором Новой истории Института истории АН СССР, при этом будучи специалистом по более раннему периоду. Очевидно, что из-за амбиций он вступил в конфликт с секретарем партийной организации Института истории Н. А. Сидоровой, женщиной крайне властолюбивой[350]. По каким-то причинам не сложились у него отношения и с заместителем директора, антиковедом С. Л. Утченко. Против Поршнева организовывались постоянные внутриинститутские кампании, его обвинили в том, что он развалил работу вверенного ему сектора[351]. 10 января 1952 г. комиссия, возглавляемая старым большевиком А. П. Кучкиным, вынесла свой вердикт: «Освободить Б. Ф. Поршнева от заведования сектором, как явно не справившегося со своими обязанностями»[352]. Ему предложили уйти из института по собственному желанию. Он даже подал заявление об уходе в связи с переутомлением. И именно тут Поршнев постарался ввести в игру имеющиеся у него связи, точнее, пригрозить возможностью их использования. Интересно, что Поршнев не стеснялся обращаться за помощью к самому Сталину. В 1951 г. он просил его поспособствовать публикации его книги «Роль борьбы народных масс в истории феодального общества». Известно, его письмо с просьбой посодействовать публикации письма против историка В. В. Бирюковича в журнале «Большевик»[353].

Подробности неординарного события в жизни института можно обнаружить в письме С. Л. Утченко, написанном на имя влиятельного А. М. Митина, занимавшего тогда пост заведующего сектором Отдела науки и высших учебных заведений ЦК ВКП (б). В нем он утверждал, что Поршнев, явившись к нему, заявил, что он передумал уходить из института и хотел бы включить в его план работы свою монографию, посвященную Тридцатилетней войне[354]. Естественно, что Утченко сослался на работу комиссии, которая проверяла сектор Поршнева, заявив, что без ее выводов он решать вопрос не может. Очевидно, что заместитель директора лукавил. Комиссия уже дала негативное заключение, так что итог был ему заранее известен. Далее события развивались следующим образом: «После этого Б. Ф. Поршнев вышел, но через несколько минут вернулся и в присутствии сотрудника т. Тифлисовой А. Д., которая в это время находилась в комнате, заявил: “Очевидно следует сказать все до конца. Советую Вам еще раз подумать над предложением, т. к. оно исходит от Александра Максимовича Митина”»[355].

Итак, Поршнев попытался задействовать своего патрона, точнее его авторитетное имя. Теперь нельзя однозначно сказать, был ли это блеф или действительно Митин покровительствовал историку[356]. Тем не менее, Утченко сделал единственное верное решение в данной ситуации. Уже на следующий день он послал письмо самому Митину с изложением сути дела. В нем он сознательно напирал на то, что Поршнев распространяет «нелепые слухи» о своих особых отношениях с Митиным. «Кроме того, обращаю Ваше внимание на то, что эти методы шантажа и мистификации со ссылками на мнение ответственных работников ЦК ВКП (б) является определенной системой поведения Поршнева»[357]. Так, по словам Утченко, Поршнев повел себя неправильно, заявив на открытом партийном собрании, что против него идет спланированная травля. «Это выступление вызвало единодушное возмущение коммунистов и беспартийных. Тем не менее, лично мне Поршнев говорил, что это его выступление было «психологически подготовлено» беседой с Ю. А. Ждановым[358]…»[359], — сообщает автор письма. В заключение письма Утченко резко осудил Поршнева, давая понять высокопоставленному адресату, что эта фигура крайне нежелательна в институте: «Б. Ф. Поршнев, как человек сильно скомпрометированный, — а он скомпрометирован и как научный работник, и как руководитель сектора, — делает попытку спасти свою репутацию и потому, с одной стороны, стремится любой ценой очернить и оклеветать Институт и отдельных его работников, а с другой стороны — пытается мистифицировать общественное мнение в самом Институте безответственными ссылками на высказывания работников Отдела науки ЦК ВКП (б)»[360].

Серьезный конфликт был решен на самом верху. В служебной записке, направленной Г. М. Маленкову и составленной сотрудниками Агитпропа А. М. Митиным, Г. Кавериным и М. Д. Яковлевым, указывалось, что решение о снятии Поршнева с должности заведующего сектором является в целом верным, но при этом его оставили в должности старшего научного сотрудника[361].

История Б. Ф. Поршнева — это яркий пример не только существования феномена патронажа, но и механизмов его функционирования. Возникает естественный вопрос: были ли заявления Поршнева блефом или, действительно, он пользовался реальным покровительством? Думается, что заявления Поршнева были правдивы. Об этом свидетельствует и то, что, в конце концов, он все же был оставлен в институте, то есть был найден определенный компромисс, а он вышел из истории с меньшими потерями, чем мог. Но почему же тогда Митин не защитил своего протеже? Дело в том, что Поршнев нарушил главное требование патрон-клиентских отношений: он публично хвастался своими особыми связями, тем самым подставляя своего покровителя под удар, поскольку тот должен был в силу положения оставаться над схваткой и не иметь личных симпатий. Поршневу следовало бы напрямую обратиться к своему патрону, тогда, скорее всего, дело бы решилось значительно проще.

Вообще стоит заметить, что среда московских историков, как представителей столицы, где располагались главные научные и образовательные центры, была чрезвычайно амбициозной. Особую остроту добавляли выборы в Академию наук. Так, ленинградский историк-медиевист А. Д. Люблинская писала в своем письме: «Магнит Академии как ultima ratio (конечная цель. — перев.) всей жизни определяет основную тенденцию всякого здешнего потенциального академика — а здесь все мнят себя таковыми. Или почти все»[362].

Но, как уже говорилось выше, властные отношения формировались не только сверху: внутри научного сообщества существовали свои, неформальные, но часто переплетавшиеся с официальными, очаги власти. Фактически система патронажа проецировалась и внутри сообщества историков. Если высшие лица советского государства можно считать патронами высшего уровня, сотрудников отделов ЦК — среднего, то влиятельные историки становились патронами корпоративного уровня, поскольку их влияние мало выходило за рамки их профессиональной среды. Именно на них и хотелось бы обратить внимание.

Что нужно для получения авторитета в научном сообществе? В первую очередь — исследовательские труды, по той или иной причине получившие широкое признание. Еще один путь — это активная административная деятельность, предполагающая занятие значительного поста, позволяющего контролировать либо финансовые потоки, либо административные назначения. Нахождение во главе крупного научного коллектива помогает развернуть широкомасштабные научные изыскания, влияющие на состояние науки. Высокий административный пост может быть следствием выдающихся научных трудов, а может и наоборот: признание коллег лишь следствие административного статуса. Часто признание работ было связано с занимаемым постом, насколько эти труды действительно выдающиеся — вопрос другой. В обыкновенной ситуации наибольшего влияния ученый достигает тогда, когда научный и административный авторитет друг друга удачно дополняют. В советской исторической науке был ряд особенностей. Главной из них было то, что высшим авторитетом обладали только классики марксизма-ленинизма, в особенности живой классик — И. В. Сталин. Это не позволяло радикально изменить господствующую парадигму, но не отменяло жесткой конкуренции в конкретных исследовательских проблемах. Кроме того, в советской исторической науке как нигде был силен административный ресурс. Нормальная конкуренция за символический капитал нарушалась регулярным вмешательством властей в ход этой борьбы. Поэтому для успешной реализации своего интеллектуального и административного влияния необходима была поддержка с самого верха. Поэтому лидер выступал и как лоббист интересов вверенного ему научного направления, исследовательского института или образовательного учреждения.

Вышестоящие власти также устраивала ситуация, когда в различных отраслях науки были свои лидеры, естественно в той или иной степени зависимые от режима. Так не только было проще, через лидеров, транслировать идеологические требования в основную массу ученых, но и держать под контролем само сообщество историков. Часто лидеры ревниво опекали свое положение, стремились вытеснить конкурентов, задавить идеи, противоречащие их концепциям.

Таких ученых было немало. В исторической науке 1940-1950-х гг. к ним относились Б. Д. Греков, В. П. Волгин, А. М. Панкратова, И. И. Минц, В. В. Струве, А. Д. Удальцов, С. В. Киселев и др. Их появление в качестве ведущих руководителей приходится на 1930-е гг. и обусловлено, главным образом, двумя причинами. Во-первых, репрессиями против академического истеблишмента в конце 20-х — начале 30-х гг. А с середины 30-х — и против поколения «красных профессоров». В сложившейся ситуации необходимо было заполнить образовавшийся вакуум компетентными специалистами. Во-вторых, возвращением с середины 30-х гг. в историческую науку «историков старой школы», быстро занявших ключевые позиции в науке и образовании. Поэтому необходимы были люди, знавшие особенности функционирования академической среды.

Выбор того или иного историка в качестве лидера обуславливался рядом причин. Во-первых, лояльностью к советской власти. Во-вторых, имеющимся у него символическим капиталом, то есть авторитетом среди ученых и возможностью тем самым говорить с ними как минимум на равных.

По наблюдениям А. В. Свешникова, в послевоенные годы доминирующие позиции на вершине научной иерархии занимает вполне определенный типаж научного администратора, призванного поддерживать дисциплину на «научном фронте». Его характерными чертами можно назвать следующие: 1) сочетание академических достижений, позволяющих поддерживать авторитет в среде ученых, с лояльностью к советской власти; 2) четкое следование идеологической линии, вообще умение улавливать сигналы сверху; 3) все это позволяет ему комбинировать «институциональный» и «символический» капитал; 4) в его деятельности преобладает научный консерватизм, стремление отстоять уже сложившиеся конвенции[363]. В последнем случае необходимо добавить, что это стремление обусловлено не столько желанием услужить властям, сколько тем, что сложившаяся конвенция является плодом его научной и административной деятельности. Поэтому перемены снизу максимально гасились, но с идущими сверху это было сложнее. Немаловажно и то, что такой ученый-администратор оказывался связующим звеном между властями и носителями «академической культуры», представленными преимущественно «историками старой школы».

Новые лидеры заключили с советской властью своеобразное соглашение, по которому признавали основные правила игры в обмен на поддержку их идей. Господство в различных областях исторического знания главных и зачастую единственных концепций во многом было проекцией господства единственной идеологии и единственного лидера в стране. Впрочем, нередко ситуация менялась, правила радикально пересматривались и те, кто не успевал принять новые, оказывались в жертвах. Так случилось в 1930-е гг. с историками «школы М. Н. Покровского».

Показательна история Бориса Дмитриевича Грекова. Заявив о себе еще в досоветское время, Б. Д. Греков поначалу не принял большевистской власти, даже работал у П. Н. Врангеля[364]. Но в дальнейшем ученый пошел на сотрудничество с новой властью[365]. Именно он сформулировал феодальную концепцию социально-экономического строя Киевской Руси, которая постепенно получила официальную поддержку. И хотя в 1930-е гг. шли яростные дискуссии по этому вопросу, Б. Д. Греков сумел не только подстроить свою концепцию под требования марксизма-ленинизма, но и убедить власти в политической целесообразности его идей. Взлет его был стремительным: в 1934 г. его выбирают членом-корреспондентом АН, в 1935 г. — академиком, в 1937 г. он становится директором Института истории АН СССР. Он отличался умением ладить с властями и пользовался авторитетом в среде историков разных поколений. Умел он и убедить нужные инстанции в необходимости профинансировать тот или иной проект[366].

Научные идеи Грекова привлекли немало сторонников, но было немало и противников. Поэтому он, заняв ключевое положение в исторической науке, принялся вытеснять своих оппонентов. Особенно он не любил «рабовладельцев», то есть сторонников теории рабовладельческого строя Киевской Руси. А. Л. Сидоров вспоминал: «Правда, Б. Д. [Греков] очень ревниво относился к своему авторитету. Он не любил всех “рабовладельцев”…»[367].

С всесильным «генералом от науки» бороться было трудно: он активно использовал свое положение, в частности, мешал выборам неугодных в АН СССР. Например, С. В. Бахрушин, не согласный с целым рядом положений теории Б. Д. Грекова, в итоге вынужден был отказаться от полемики. Тем не менее, Б. Д. Греков все равно воспрепятствовал его избранию в академики[368]. А. И. Яковлев написал книгу о холопах. В ней он формально признавал грековскую схему, но в реальности нарисовал картину значительной роли холопов в социально-экономической сфере древнерусского государства[369]. Это противоречило построениям Б. Д. Грекова. Как уже об этом писалось выше, книга долго не печаталась. Судя по заметкам в дневнике друга историка, академика В. И. Вернадского, рукопись была готова к 1930 г., но из-за «Академического дела» опубликовать ее было невозможно. Более того, по свидетельству Вернадского, «книгой хотели воспользоваться избранные уже [в академики] ком[мунисты] — я [Вернадский. — В. Т.] обвинял Грекова и Волгина»[370]. Книгу удалось отстоять, но долгое время она пролежала в рукописи. В 1942 г. монографию, еще находящуюся в рукописном варианте, затребовали для конкурса на присуждение Сталинской премии. В начале 1943 г. книга была официально удостоена премии второй степени в размере ста тысяч рублей. После этого началась активная критика монографии, в первую очередь историками грековского круга. Вероятнее всего, именно Б. Д. Греков был инициатором критики. 29 марта на заседании Президиума АН СССР он сделал доклад, где указывал, что А. И. Яковлев «проповедовал идеалистические концепции буржуазно-либерального толка, порой сближавшиеся с кадетскими»[371]. Влияние Б. Д. Грекова хорошо передает замечание В. В. Мавродина в частном письме Н. Л. Рубинштейну: «Ты, пожалуй, не умничай. Если что-нибудь. скажет Греков — это будет точка зрения, а если ты, — то это будет ошибка»[372].

Высшие академические должности, непременное участие в редактировании учебников и монографий, множество учеников, поддержка официальных идеологов — все это привело к тому, что концепция Б. Д. Грекова превратилась в «нечто само собой разумеющееся». Его труды считались «марксистскими».

Другой пример — академик Василий Васильевич Струве. Его концепция древневосточного рабства стала, несмотря на свою шаткость и серьезные возражения со стороны авторитетнейших специалистов, официально признанной, поскольку прекрасно ложилась в формационную «пятичленку». За ее создание он был избран академиком АН СССР (1935), стал директором Института востоковедения АН СССР. Его биограф А. О. Большаков пишет о том, что историк не злоупотреблял своим положением[373]. Другую характеристику ему дает А. А. Формозов: «Увы, оказавшись в положении официального лидера, он показал себя человеком нетерпимым, подавляющим малейшие попытки самостоятельности у своих коллег. Крайне отрицательную роль сыграл он в судьбе крупнейшего ориенталиста И. М. Дьяконова, мешая его публикациям, не допуская до защиты докторской диссертации. В тени держал он и замечательного египтолога Ю. Я. Перепелкина. Московский египтолог К. К. Зельин, опубликовавший рецензию на учебник Струве, содержащую серьезные замечания, потерял возможность работать по избранной специальности и вынужден был заняться античностью»[374].

Безмерное влияние В. В. Струве показывает и следующий, анекдотичный случай. «На защите какой-то узбекской диссертации в Дубовом зале Института археологии с разгромными отзывами выступали оппоненты, ругали диссертацию и предлагали отправить на доработку. Председатель Струве, как всегда спал, проснувшись, он сказал: “Ну, вот и хорошо. Замечательная, талантливая работа. Будем голосовать!”. Голосование было единогласным — “за”»[375].

Ярким примером феномена патронажа являлась карьера И. И. Минца. Своему возвышению он во многом был обязан именно своим связям. В годы Гражданской войны он служил в коннице Буденного, познакомился с Ворошиловым. Возможно, именно они познакомили Минца с Горьким, который стал инициатором ряда масштабных историко-документальных проектов, среди которых была и история Гражданской войны. Именно Минц был назначен, при многочисленных высокопоставленных «свадебных генералах», реально руководить сбором интервью и документов, и подготовкой многотомного издания[376]. Постепенно вокруг себя он начал выстраивать собственную патронажную структуру зависимых от него историков.

В случаях с историками необходимо учитывать и еще одно явление. Дело в том, что историческая наука признавалась важнейшим участком идеологического фронта, а выпускники исторических факультетов часто оказывались на партийной работе. Их охотно использовали в учреждениях, ответственных за идеологию. Часто карьерная траектория менялась и партфункционеры возвращались в науку. Но связи оставались. Поэтому в случае с историками (думаю, мы вправе распространять это наблюдение на все гуманитарные и общественные дисциплины) можно наблюдать феномен «сращивания» профессионального сообщества и партийной элиты. Это явление требует специального изучения и осмысления.

Итак, послевоенная историческая среда являлась чрезвычайно неоднородной и потенциально конфликтной. Во-первых, продолжал тлеть конфликт между «историками старой школы» и историками-марксистами, вышедшими из эпохи 20-х гг. Репрессии, казалось бы, уравняли обе группы. Но разница в мировоззрении, менталитете и методологии исследования давала о себе знать. Во-вторых, система лидеров-монополистов, неизбежно возникающая в условиях централизации науки и при отсутствии альтернативных государству источников финансирования, являлась еще одним фактором конфликтных ситуаций. Например, амбициозный ученый, стремящийся занять ведущее положение в сообществе, неизбежно должен был устранить конкурентов. Это было невозможно без опоры на властные структуры. В-третьих, никуда не исчезли научные конфликты, когда возникал соблазн утвердить свою точку зрения при помощи навешивания на оппонента идеологических ярлыков.

2. Внутрикорпоративные конфликты в среде историков

На научных конфликтах стоит остановиться немного подробнее. Их изучение не только способствует объяснению причин борьбы тех или иных ученых друг против друга, но и показывает напряженность и неоднородность самой среды историков. К сожалению, конфликты как естественный и обыденный элемент жизни научного сообщества редко становятся предметом исследования[377]. Выше уже была упомянута концепция П. Бурдье, где конфликт является одним из ключевых элементов научной системы.

Любопытный подход к истории советской историографии попытался применить А. В. Савельев, интерпретировавший научную карьеру А. М. Панкратовой как конфликт части научного сообщества с участием партийных структур[378]. К сожалению, множество оценочных передержек, априорное осуждение, пропущенное через личное восприятие ряда героев исследования, да и просто элементарная научная несостоятельность книги фактически нивелировали имеющиеся там интересные мысли[379].

Конфликты пронизывали всю корпорацию, возникали практически во всех сферах социальной жизни историков. Они могли быть на личностном уровне (вражда двух историков), институциональном (соперничество институтов), групповом (между школами и группами). Особой формой являлся уже упоминавшийся конфликт партийных и беспартийных.

Конфликты длились годами и часто имели давние причины. Прежде чем перейти к исследованию идеологических кампаний, остановимся на ряде важнейших личностных конфликтах, содержание которых самым непосредственным образом проявилось в дни идеологических погромов. Одним из них является соперничество И. И. Минца и А. Л. Сидорова.

Пути в науке И. И. Минца и А. Л. Сидорова были схожими. Оба были слушателями Института красной профессуры, где учились у М. Н. Покровского, затем активно работали как преподаватели. Тем не менее, оба в 1920-е гг. принадлежали к конкурирующим «группировкам»: Минц был близок к Ем. Ярославскому, а А. Л. Сидоров все же к М. Н. Покровскому. Впрочем, А. Л. Сидоров старался сотрудничать и с Ярославским, что спасло его после исключения из партии. Карьера И. И. Минца была успешнее: он быстро занял ключевые посты в руководстве исторической наукой. А вот путь А. Л. Сидорова был извилистее: в 1935 г. он был даже исключен из партии, но в следующем году его восстановили[380]. По свидетельству А. А. Зимина, в этом ему помог Ем. Ярославский[381]. Когда дело А. Л. Сидорова рассматривалось в Центральном комитете комсомола, то на одно из заседаний пригласили И. И. Минца, как человека знакомого с ним лично, видимо, он должен был дать ему характеристику. Но И. И. Минц не пришел, что А. Л. Сидоров расценил как проявление трусости[382]. Давая оценку И. И. Минцу, он впоследствии писал: «Он оставлял впечатление человека, склонного вилять, говорить в лицо одно, и за глаза делать другое, личной храбростью и мужеством он не отличался, зато способность собирать своих людей, группировать их, поддерживать лиц определенной национальности несомненна»[383]. В 1940-е гг. И. И. Минц занимал практически монопольное положение в изучении истории советского общества. Он был академиком, возглавлял наиболее крупные исследовательские проекты, авторские коллективы учебных пособий. Его ученики (среди которых наиболее заметную роль играли Е. Н. Городецкий, Э. Б. Генкина, И. М. Разгон) вели занятия по истории советского периода во всех престижных вузах Советского Союза. Амбиции А. Л. Сидорова также были велики: он стремился занять лидирующие позиции в советской исторической науке, чему мешал, в первую очередь, И. И. Минц. В дальнейшем Сидоров характеризовал И. И. Минца как «паразитический тип»[384]. Очевидно, что между двумя историками с самого начала сложились непростые личные отношения.

Еще один конфликт потряс мир советских медиевистов. В центре него оказался неординарный историк Б. Ф. Поршнев. Пристальное внимание вызвала его докторская диссертация «Народные восстания во Франции перед Фрондой 16231648 гг.», защищенная в 1940 г. В ней выдвигалась концепция, по которой главным фактором в истории является классовая борьба[385]. Множество авторитетных медиевистов и специалистов по истории Нового времени не принимали ее из-за слишком, по их мнению, явного уклона в теоретизирование в ущерб научной точности и обоснованности[386]. Например, участвовавшая в обсуждении рукописи книги Поршнева ленинградский медиевист А. Д. Люблинская заявила, что «в книге Бориса Федоровича… нет ни одной добросовестной страницы»[387].

Сложные и явно неприязненные отношения сложились у Поршнева и с Н. А. Сидоровой, занимавшей многочисленные ключевые посты секретаря парторганизации, заведующей центром, убежденной коммунистки, последовательно следовавшей линии партии.

Фигура Сидоровой оценивается по-разному. Так, Е. В. Гутнова считает ее человеком принципиальным и порядочным, отмечая печать времени, лежавшую на ней[388]. Негативно, при этом признавая реальную помощь с ее стороны, о Сидоровой отзывался А. Я. Гуревич: «Она персонализировала новый курс в исторической науке, оттеснила прежних виднейших медиевистов, заменила их новыми людьми, воспитала их (о, нет, не в научном отношении!). В пределах медиевистики именно Н. А. Сидорова способствовала больше, чем кто-либо, вырождению медиевистики в Москве.»[389]. Многие уважаемые историки ее побаивались и остерегались. Она считалась карьеристкой и женщиной властолюбивой[390]. Очевидно, что амбиции Поршнева и Сидоровой столкнулись.

Противоборство между двумя историками регулярно всплывало на заседаниях партбюро. Так, на обсуждении 6 июля 1945 г. главы, написанной Поршневым о Людовике XIV и предназначенной для вузовского учебника, Сидорова утверждала, что «если бы весь учебник был написан в таком же стиле, как эта глава, студентам было бы очень трудно учиться и невозможно сдавать экзамен. Глава не исторична. Наша историческая наука стоит на таком уровне, что в учебнике можно дать в нужной пропорции и фактологию и социологические выводы. В статье мало конкретности»[391]. На что Поршнев грубо ответил, что Сидорова еще начинающий педагог и не может квалифицированно оценить качество материала и его восприятие студентами. В ходе возникшей перепалки Поршнев заявил, что Сидорова пренебрегает марксистской теорией[392]. Для нее это было страшным оскорблением. «…Недопустимо обвинение ее в том, что она пренебрегает марксистской теорией. Она член партии и с марксистской теорией она сжилась, она является для нее миросозерцанием и пренебрегать ею она никак не может»[393], — зафиксировал протокол ответ Н. А. Сидоровой.

На сторону Н. А. Сидоровой встал председательствовавший на заседании Ф. В. Потемкин. «Ф. В. Потемкин выражает сожаление по поводу чрезвычайно неприятного инцидента — тяжелого обвинения, которое было сделано т. Поршневым по адресу т. Сидоровой. Он полагает, что выразит общее мнение всего сектора, осуждая манеру полемики т. Поршнева с т. Сидоровой и считая обвинение, брошенное т. Сидоровой, необоснованным»[394], — зафиксировано в протоколе.

Инцидент всплыл на открытом партийном собрании, где Н. А. Сидорова назвала выступление Б. Ф. Поршнева «политической клеветой и шантажом»[395]. Партбюро решило взять это дело в свои руки.

В Историко-архивном институте с конца 1930-х гг. сложилась особая форма противостояния между «архивистами», то есть теми, кто считал, что в институте бесспорный приоритет должен отдаваться архивоведческим дисциплинам и утилитарной подготовке работников архивной сферы, и «историками», считавшими, что студенты должны получать не только прикладное знание, но и широкую общегуманитарную, естественно в первую очередь историческую, подготовку[396]. Спор шел за часы, влияние на жизнь института, в конце концов за влияние на студентов.

«Архивисты» были представлены В. В. Максаковым, И. Л. Маяковским, Г. Д. Костомаровым и М. Г. Митяевым. В «историки» попадали А. И. Андреев, Л. В. Черепнин, А. А. Новосельский, Н. В. Устюгов и другие. Особенно конфликт усилился в военные годы, когда институт возглавлял П. Б. Жибарев[397]. Его заместителем по научной и учебной работе стал профессор А. И. Гуковский. «Архивисты» его неоднократно обвиняли в пренебрежительном отношении к их дисциплинам. Причем партийное бюро института взяло сторону архивистов, оказавшись в оппозиции к директору.

Конфликт проявился и в форме научной борьбы. Так, своеобразным маркером политической лояльности и принадлежности к группировкам стало отношение к наследию А. С. Лаппо-Данилевского. В военное время в Историко-архивном институте преподавало немало непосредственных учеников выдающегося историка. Например, А. И. Андреев и С. Н. Валк[398]. Они всячески старались актуализировать в преподавании источниковедения и документоведения научное наследие своего учителя. 7 февраля 1944 г. должно было состояться заседание памяти выдающегося ученого. Но против выступили «архивисты» И. Л. Маяковский и В. В. Максаков. Мероприятие было сорвано[399].

Особенностью конфликтов в среде советских историков являлось частое вмешательство в них идеологических органов, в особенности Отдела науки ЦК. Для решения своих проблем можно было воспользоваться связями в отделе, хотя, конечно же, последнее слово всегда оставалось за идеологами. Все это прекрасно понимали. Медиевист Е. А. Косминский оставил после себя серию карикатур на своих коллег: «Этот член-корреспондент, а затем академик хорошо видел и понимал академическую элиту, всю эту камарилью, которая отплясывала свой танец под эгидой ЦК КПСС, и запечатлел их в серии рисунков, не оставляющих сомнения в том, что он про них думал»[400]. Нужно отметить и то, что контролирующие органы активно использовали конфликты как инструмент манипулирования и давления. Именно внутрикорпоративные конфликты станут питательной средой для идеологических погромов.

3. Партийные и беспартийные историки

Партийность — определяющий социальный маркер в советском обществе. Принадлежность/непринадлежность к партии формировала общественное поведение, его стиль, а нередко и мышление. Наличие партбилета давало заметные привилегии, становилось социальным лифтом.

Известный историк-востоковед К. А. Антонова на этот счет написала язвительное стихотворение, датированное 1945 г.:

И не станет убеждений,

И вперед на много лет

Людям лишь для продвиженья

Будет нужен партбилет[401].

Но в то же время вступление в партию повышало опасность быть репрессированным, поэтому некоторые намеренно отказывались в нее вступать, считая, что нахождение в стороне поможет пережить лихие годы.

Членство в партии давало немало, но немало и отнимало. При умении правильно себя вести беспартийный историк, стремившийся заниматься именно научной деятельностью, оказывался в более выигрышном положении. Приведем размышления А. М. Некрича, хотя и касающиеся послесталинского времени, но явно универсальные для всей советской эпохи: «Я давно заметил, что беспартийным ученым, если они профессионалы хорошего уровня, живется куда лучше и вольготнее, чем членам партии. Как-то я подсчитал, что потратил на партийные собрания, общественную работу, на разговоры, с этим связанные, не менее 30–40 процентов полезного жизненного времени… Если беспартийные специалисты достаточно разумны, то даже в условиях тоталитарной системы их преимущества неоспоримы»[402].

В исторической науке различия между партийными и беспартийными также играли свою роль, причем немаловажную. Например, беспартийность могла поставить историка в заведомо невыгодные условия. Так, молодая М. В. Нечкина, жалуясь на цензуру партийных энтузиастов, в 1931 г. записала в своем дневнике: «Что бы ни писала, но раз беспартийная, значит, плохо. Уже следят за мной, чтобы проработать»[403]. Нежелание вступать в партию заметно затормозило и академическую карьеру историка, временно отодвинув ее избрание в академики[404].

Деление на партийных и непартийных отражалось и на интенсивности их контактов. Например, о людях, репрессированных в 1937 г., Е. Н. Кушева вспоминала то, что она «была беспартийной и не была сколько-нибудь близко знакома с теми репрессированными, которые были членами партии»[405]. Действительно, Е. Н. Кушева, бывшая близкой к среде историков-медиевистов, где партийных было мало, редко контактировала с партийным активом института, оказавшимся репрессированным в первую очередь.

Вступление в партию давало возможность сделать быструю карьеру, поскольку именно партийные считались наиболее благонадежными. Они получали доступ к закрытой информации, спецхранам и архивам. Особенно это было актуальным в области истории советского общества, где беспартийному историку практически невозможно было вести полноценные исследования.

В то же время член партии принимал на себя множество дополнительных обязанностей, а методов за контролем над ним заметно прибавлялось. Именно партийные, что не удивительно, оказывались наиболее активными и нетерпимыми борцами за чистоту рядов. Часто собственные товарищи по партии являлись самыми внимательными контролерами. Беспартийная «масса» являлась более терпимой. Историк Б. Г. Тартаковский, оказавшийся под подозрением в 1937 г. и бывший тогда кандидатом в члены партии, признавал, что с товарищами по партии старался не общаться, но «более свободно я чувствовал себя с людьми беспартийными, свободными от комсомольских и партийных собраний, в меньшей степени подверженными “разоблачительному” психозу и страхам, с ним связанным»[406].

В то же время партийность, точнее ее идейная составляющая, давала некоторую опору в жизни, особенно в условиях иррационального террора. «Тогда мы, во всяком случае я, находили в официальном “партийном” объяснении всего происходившего некую точку опоры, позволявшую не утерять эту веру, служившую основой моего мировоззрения, моего отношения к жизни, поисков своего места в обществе, незыблемость которого в историческом плане не вызывала у меня сомнений, несмотря на все те факты, которые всем нам были известны», — вспоминал Таратаковский[407]. Вступление в партию в 1939 г. стало для него радостным событием. Тем более, что это давало ему на тот момент своеобразную индульгенцию.

Перипетии взаимоотношений партийных и беспартийных прекрасно иллюстрируют документы партийного бюро Института истории АН СССР.

Партийные историк должен был обладать активной идеологической позицией, вне зависимости от своего научного веса контролировать беспартийных, поскольку считалось, что он априори более грамотный и компетентный. Отсюда постоянно встречающиеся в документах призывы усилить контроль местной партийной ячейки над научной и преподавательской работой сотрудников-некоммунистов. Историку-коммунисту могли бросить упрек в том, что именно в его секторе были обнаружены идеологические ошибки, которые он не смог предупредить или сигнализировать о них. Вообще идеологические «проколы» часто объяснялись именно тем, что не хватает членов партии.

При этом научная квалификация таких историков была практически не важна. В советской идеологии аксиомой было утверждение, что теория не должна отрываться от практики[408]. В действительности это выражалось в том, что на партийных взваливали огромную общественную нагрузку, от которой нельзя было отказаться. Постоянная бурная общественная деятельность даже у людей, способных к исследовательской работе, нередко формировала убеждение, что это важнее написания и публикации статей и книг.

Немаловажно и то, что многие из партийных занимались историей советского общества. Спецификой этого направления исследований являлась крайне низкая продуктивность, отмечавшаяся открыто практически всеми. Причина лежала не только в творческой бесплодности научных сотрудников, среди которых были, конечно, и откровенные бездельники, занимавшиеся этим периодом из-за карьерных соображений. Многие просто не спешили обнародовать свои достижения, поскольку из-за постоянно меняющейся конъюнктуры выводы, еще вчера верные и партийные, сегодня могли оказаться антипартийными.

Нередко это играло злую шутку. Приведем парадоксальный, но все же показательный пример. В 1946 г. были намечены выборы в Академию. Институт истории, как ведущий научно-исследовательский центр, также выдвинул своих сотрудников. На общем собрании Ученого совета, который имел полномочия выдвижения, особенно деятельными оказались беспартийные Н. В. Устюгов и С. К. Богоявленский. Именно они, по уверениям членов партбюро, оказались наиболее активны на выборах, развернув агитацию за «своих» кандидатов. Коммунисты начисто им проиграли. Более того, продвигавшиеся от партбюро кандидаты были провалены советом, поскольку почти не имели печатных трудов. Конечно же, наличие печатных трудов с партийной точки зрения было не так уж и важно, в то время как академическая традиция предполагала, что в академики и члены-корреспонденты выдвигают не за партийные заслуги и общественную нагрузку, а за реальные научные достижения. В итоге прошли следующие кандидатуры. В академики: Косминский, Пичета, Минц, Якубовский. В члены-корреспонденты: Дружинин, Нечкина, Архангельский, Юшков, Тихомиров, Никольский и т. д.[409] А. М. Панкратова посетовала: «Нельзя было выдвигать таких товарищей, которые не имеют печатных трудов»[410].

Партбюро пользовалось чрезвычайным влиянием в любом образовательном или научном учреждении. Фактически его членам было дело до всего, начиная от личной жизни человека и кончая научно-исследовательской политикой руководства. Они должны были зорко следить за тем, чтобы директивы партии были четко реализованы. Наличие в его рядах административно весомых членов давало дополнительные рычаги давления на руководство.

Показательным является закрытое отчетно-выборное собрание, прошедшее в Институте истории 27 февраля 1945 г. Председательствовал на нем В. П. Волгин. На нем выступал молодой научный сотрудник сектора Советского периода Гуревич, который посетовал на неправильное отношение дирекции к работе сектора, отсутствие должного научного руководства. В этом случае молодой историк как коммунист критиковал свое начальство, что органично вписывалось в его партийную роль. Но просто критики явно недостаточно — необходима и самокритика работы партбюро. Она прозвучала в выступлении Толмачева: «За последнее время на идеологическом и, в частности, историческом фронте имели место отдельные ошибки и колебания, а партбюро своевременно на них не среагировало…»[411].

Любопытные проблемы были подняты в речи Н. А. Сидоровой. Она признала: «Плохо, что мы недостаточно авторитетны в глазах старых специалистов, и наша задача — приблизить их к себе и через них проводить свою партийную, нужную линию»[412]. Выше уже было указано, что авторитет представителей партбюро часто был невысок из-за того, что общественная деятельность и идеологическая дисциплина явно превалировали над научными достижениями. Именно поэтому и был предложен хитроумный план по привлечению «старых», авторитетных историков в ряды партии. Идею поддержал А. Д. Удальцов, подчеркнувший, что «нужно смелее выступать в прениях с беспартийными специалистами и вовлекать их в круг марксистских идей, привлекать к докладам»[413].

«Программа» по привлечению «старых специалистов» была неофициально запущена. И поскольку членство в партии давало серьезные преференции, она имела определенный успех. Поэтому в партию вступали люди уже зрелые с научной и жизненной точек зрения. 15 марта 1950 г. состоялся прием в кандидаты в члены партии известного историка А. А. Новосельского. Партийные билет, вероятнее всего, был тому необходим для занятия должности заместителя директора Института.

Перед голосованием кандидат должен был описать свой жизненный путь. Следуя ритуалу, Новосельский представил свою научную биографию как изживание буржуазного прошлого и освоение марксизма: «Великую Октябрьскую соц. революцию я встретил вполне зрелым человеком. Учился и работал я в университете, когда там была группа крупных буржуазных историков: Богословский, Пичета, Готье, Любавский, Петрушевский, Виппер. Все они были моими учителями. Лекции Ключевского я не слышал. Взгляды мои тогда были далеки от марксистско-ленинского учения, и когда произошла Великая Октябрьская социалистическая революция, мне пришлось перерабатывать все свое мировоззрение. В процессе моей работы после революции, моя система мировоззрения неуклонно менялась, я учился, перевоспитывал себя, овладевал марксистско-ленинской методологией. И вот, этот долгий путь привел меня к единственному решению обратиться в партийное бюро с заявлением о приеме меня в кандидаты в члены партии. Это решение является результатом долгого обдумывания. Сейчас я пришел к твердому решению и прошу удовлетворить мою просьбу»[414]. На дежурный, но от этого не менее важный вопрос о том, колебался ли он, следуя линии партии, Новосельский ответил, что «никаких колебаний и желаний сблизиться с эсерами и меньшевиками у меня не было. Я внимательно присматривался и прислушивался к Партии (так в тексте. — В. Т.)…»[415].

Его кандидатуру поддержали молодые коммунисты Н. И. Павленко и В. Т. Пашуто. Алифиренко назвала его «вполне проверенным, советским ученым»[416], который, несомненно, оправдает надежды. Голосование было единогласным и положительным. С этого момента Новосельский стал кандидатом в члены партии[417].

В своей речи перед собравшимися членами партии Новосельский отчетливо следовал партийному ритуалу, говорил на нужном, «партийном» языке. Он признал свои недостатки в виде груза буржуазного учения, но всю свою жизнь представил как борьбу с этим наследием, желание учиться марксизму-ленинизму.

Конечно же, партийные организации не были собранием безликих бойцов партии, слепо реализовавших ее линию. Часто личные амбиции, интересы групп становились определяющим фактором в работе ячейки. Проиллюстрируем это положение следующим эпизодом, случившимся в Историко-архивном институте.

29 октября 1943 г. состоялось партийное собрание, на котором проходило голосование о приеме в кандидаты в партию заместителя директора, профессора А. И. Гуковского[418]. Оно проходило на фоне обострившейся борьбы «архивистов» и «историков» (см. выше). Так получилось, что в партбюро ведущую роль играли именно «архивисты». Кандидата в партию сразу же забросали вопросами. Секретарь партийной организации Т. В. Шепелева поинтересовалась его национальным происхождением: «Почему вы еврей — пишетесь русским?». На что Гуковский ответил, что его отец-еврей до его рождения принял православие, а сам он по воспитанию и культуре русский. При закрытом обсуждении его кандидатуры несколько членов партии высказались за принятие. Но К. А. Попов, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма, высказал сомнения в имеющихся рекомендациях, напомнил об отсутствии должной самокритики и противостоянии с Т. В. Шепелевой, указал на множество упущений в организации учебного процесса. Максаков акцентировал внимание на факте сокрытия Гуковским своего еврейского происхождения, считая это настораживающим. Кандидатуру официально поддержала Т. В. Шепелева. Большинством голосов (5 — за, 3 — против) его приняли в кандидаты, но решение аннулировало бюро Свердловского райкома ВКП (б)[419]. Противниками Гуковского оказались как представители «архивистов», так и бдительные лекторы идеологических дисциплин.

Партийный стаж делал его обладателя уважаемым и почетным членом корпорации. По свидетельству Ю. А. Полякова, директор Института «Греков с уважением относился к Кучкину (как, впрочем, ко всем старым партийцам)»[420]. Длительный партийный стаж и активность в жизни Института позволили Кучкину, бывшему только кандидатом наук, занять должность руководителя сектора истории советского общества — одного из ключевых в Институте.

Партийность требовала неукоснительной защиты чести партии. Естественно, что обвинение в оскорблении партии можно было эффективно использовать в споре. Один пример. 25–26 апреля 1951 г. было проведено открытое партийное собрание с обсуждением трудов и поведения Б. Ф. Поршнева. Его оппонент В. В. Бирюкович обвинял Поршнева в том, что тот в своих выступлениях изобразил партийную организацию как «шайку фальшивомонетчиков». «Я давно живу на свете и слышал, как выступали враги нашего народа против нашей партии, как выступали троцкисты, зиновьевцы. Они так же смешивали с грязью, обливали грязью партийную организацию, партийные решения, но даже некоторые из них были скромнее, чем профессор Поршнев! Он, очевидно, забыл, что неуважение к партийной организации является неуважение к партии… Тона уважения к партийной организации я у проф. Поршнева не слышал. Он выступал как мещанин, мещанин, влюбленный в свое и не признающий на свете ничего другого»[421]. Очевидно, что такой поток обвинений переводил дискуссию отнюдь не в русло обсуждения научных вопросов. Оппонент фактически поставил вопрос о лояльности Поршнева к партии. Аналогии поведения историка с троцкистами и зиновьевцами должны были придать критике особую остроту.

Особый статус партбюро в жизни образовательного или научного учреждения приводил к тому, что его секретарь, при наличии амбиций и сильной воли, оказывался альтернативой директору или декану. Оппозиция «сильный секретарь — слабый директор» — реальная ситуация, оказывающая на жизнь сотрудников огромное влияние. Особенно это становилось заметным, когда руководитель оказывался членом партии, и, следовательно, находился как коммунист в прямой зависимости от партячейки. Это наглядно видно на примере конфликтов между деканом Г. А. Новицким и партячейкой на историческом факультете МГУ (см. ниже). Еще один пример, теперь уже связанный с Историко-архивным институтом. Если в 1944 г. местная парторганизация во главе с Т. В. Шепелевой отчитывала директора П. Б. Жибарева и контролировала его деятельность, то в 1945 г. Т. В. Шепелеву перевели на работу в ИМЭЛ, а секретарем была выбрана старший преподаватель В. Ф. Шароборова. Ситуация поменялась. Новый директор Д. С. Бабурин имел вес гораздо больший, чем партячейка[422]. Это, кстати, позволяло ему какое-то время «гасить» идеологические волны.

Таким образом, партийность являлась важным фактором жизни сообщества советских историков 1940-1950-х гг. Она задавала своеобразную систему координат во взаимоотношениях между учеными, определяла социальные шаблоны их поведения. В заключение все же необходимо подчеркнуть, что в жизни корпорации историков партийность и беспартийность очень часто уступали место другим факторам в научной и межличностной коммуникации: принадлежности к разным научным школам и, следовательно, академическим «кланам» и сетям, приверженности различным концепциям, генерационным связям и т. д. В этой связи абсолютизировать значение партийности не стоит, но и отбрасывать также нельзя.

Итак, анализ состояния среды профессиональных историков наглядно показывает, что она было довольно сильно инкорпорирована в партийную систему. А особое значение патронажа в жизни сообщества только усиливало его зависимость от власти. Впрочем, как это покажет время, нередко институт патронирования будет играть амортизирующую роль в судьбе историков. Личные конфликты и негласное разделение на партийных и беспартийных делали среду конфликтогенной. Все это являлось плодородной почвой для погромов в годы идеологических кампаний.

Глава 4

Историческая наука и идеологические процессы в СССР в 1945–1947 гг.

1. Институт истории АН СССР и постановления по идеологическим вопросам 1946 г.

Короткий период 1945 — первая половина 1946 г. иногда называется «мини-оттепелью»[423]. И на это есть определенные причины. Эйфория после победы в войне, надежды на лучшую жизнь, заметные послабления в интеллектуальной жизни — все это давало повод для оптимизма[424]. Казалось, что послевоенный мир будет теснее интегрирован, а Советский Союз и капиталистические страны найдут общий язык.

Еще в годы войны у значительной части интеллигенции возникла надежда на устойчивые и хорошие отношения с союзниками, в чем виделся и залог постепенной демократизации самого советского строя[425]. Так, А. И. Яковлев в «Пособии к изучению боевых приказов и речей товарища И. В. Сталина» выражал большие надежды на союз со «свободолюбивыми демократическими странами»[426]. В этом же ключе рассуждал и А. Е. Ефимов, который, по свидетельству М. Я. Гефтера, призывал в 1944 г. отказаться от «“классовой борьбы” во имя союзнических отношений»[427].

Приближающаяся победа не отменяла борьбы между сторонниками последовательной линии на марксизм и классовый анализ и т. н. «объективистами». Со свойственным ему задором такую борьбу описывает в своих письмах Б. Г. Тартаковскому М. Я. Гефтер. Уже в 1944 г. на историческом факультете МГУ гремели собрания, посвященные разоблачению «либерально-буржуазной критики фашизма»[428]. Все же Гефтер сетует в письме другу, что верх берут «умиротворители»[429], а не сторонники раскрутки кампании.

Интерес к капиталистическим странам вызывал острое беспокойство у партии еще в период войны. Так, по данным историка В. О. Печатнова, за 1943 г. в центральных издательствах было изъято 432 книги и брошюры. Главным аргументом чистки было обнаружение в них элементов преклонения перед капиталистическим общественным строем и культурой[430]. Преклонение перед Западом нашли в работах сотрудников Института мировой политики и мирового хозяйства АН СССР[431].

Со стороны молодых советских историков, искренне верящих в коммунистические идеалы, сближение с западом казалось возможностью мирного продвижения коммунизма во все страны мира. Об этом свидетельствует речь З. В. Мосиной, произнесенная в 1948 г., но явно отражающая настроения части сообщества: «Эти иллюзии зародились во время войны и после окончания войны, когда мы почувствовали некоторое головокружение и от успехов советской армии, и от успехов советской дипломатии, когда нам казалось, что после того, как наша родина одержала такую блестящую победу, сыграла такую роль в истории человечества, что теперь все свободолюбивые народы, как мы их называли, окружат нас таким плотным кольцом, будут помогать нам и в области культуры, и в области науки, что у нас будут соратники, которые нам помогут. И мы заблаговременно протянули им руки. И потом мы думали, что найдем таких же соратников и в Англии, и в Америке, что они советскую науку так же будут приветствовать, пойдут нам навстречу и начнется новая эра тесных взаимоотношений»[432]. Ни эти, ни другие надежды не сбылись, а Запад стал главным источником образов врагов.

Как это неоднократно указывалось, в годы войны наметился процесс сближения советской науки с западноевропейской и американской. Это выразилось в интенсификации научных контактов, поездках советских ученых за рубеж и приезд иностранных в СССР[433]. Одновременно данная тенденция соседствовала с нарастанием изоляционистских явлений в отечественной науке, проявившихся еще в годы Первой мировой войны[434]. Тем не менее, ясно, что перед советской наукой возникла реальная альтернатива: стать частью мирового сообщества или развиваться по интерналистскому пути. И не вина ученых, что был реализован второй вариант.

Научное сообщество возвращалось к нормальной жизни, где повседневное и идеологическое тесно переплетались. Шли заседания партбюро, работали ученые советы, защищались диссертации. Но в однотипных протоколах партийных собраний и стенограмм обсуждений на ученых советах можно обнаружить неожиданные вещи, свидетельствующие о новых веяниях и демократизации научной жизни. Например, согласно резолюции партийного собрания Института истории от 24 января 1946 г., «основной формой работы следует признать форму монографического исследования…»[435]. В этом коротком заявлении фактически ставится вопрос об отказе от коллективных изданий, прозванных злыми языками «братскими могилами».

В советской идеологической системе коллективный труд — это воплощение идей коллективизма, высшей формы общественных отношений. Играл он и важную контролирующую роль. В коллективном издании практически исчезали индивидуальные исследовательские черты, оригинальные концепции и неожиданные наблюдения. Часто они отбраковывались в процессе многочисленных обсуждений и согласований. Признание, а фактически призыв сделать монографию главной формой научного творчества — это уже отказ от коллективизма, шаг в сторону демократизации и индивидуализации научного творчества.

Но на этом новации не закончились. В связи с увеличением контактов с западными странами и учеными был поставлен вопрос об активизации заграничных командировок. «Добиться осуществления заграничных командировок для работы наших специалистов в архивах и библиотеках за пределами нашей страны»[436], — гласил один из пунктов резолюции. «Железный занавес» еще не опустился, а понимание того, что наука может развиваться только в тесных международных контактах, стало нормой. Но ситуация стремительно менялась.

Указанные тенденции, вызывавшие надежды на либерализацию общества и науки, тесно переплетались со старыми призывами соблюдать идеологическую бдительность и бросать все силы на борьбу с буржуазной историей. Так, в перспективном плане Института истории на 1946 г. находим очередной призыв к бдительности: «В новой исторической обстановке, в связи с фактом усиления международной роли СССР, в мировой исторической науке будут, может быть еще сильнее, чем раньше, развиваться всякого рода антимарксистские течения и школы»[437].

Уже в 1945 г. в советской исторической науке прошла череда громких скандалов, связанных с очевидным стремлением власти усилить контроль над исторической наукой и скорректировать вектор ее развития. В журнале «Большевик» была опубликована рецензия Н. Н. Яковлева на книгу Е. В. Тарле «Крымская война», в которой писалось, что в монографии излишне идеализируется царская Россия и ее внешняя политика[438].

Больший резонанс вызвало обсуждение «Истории Казахской ССР». Критика книги началась еще в 1944 г. Теперь была обнародована фактически официальная позиция по этому вопросу. В ведущем идеологическом рупоре — журнале «Большевик» — появилась статья сотрудника Отдела агитации и пропаганды М. Морозова, в которой подробно разбиралась «История Казахской ССР». Признавая заметные достижения авторского коллектива, рецензент все же отмечал, что историки слишком увлеклись показом «боевых традиций борьбы казахов за свою независимость»[439]. В погоне за героизацией, по мнению М. Морозова, историки свалили в одну кучу и национально-освободительные движения и простые разбойничьи набеги. Он упрекнул их в том, что они слабо показали социально-экономические факторы развития казахского народа. Но ключевой ошибкой стало неправильное освещение взаимоотношений с русским народом. Действительно, царизм — явление реакционное, а его политика была колониальная, но важно другое: «Лучшие представители русского народа не мирились с колониальной политикой самодержавия, сплачивая вокруг себя трудящихся всех наций, населявших Россию, и поднимали их на борьбу против царизма. Именно поэтому, вспыхивая в разных концах страны, национально-освободительные движения сливались с борьбой трудящихся России против самодержавия и капитализма»[440]. Но и в отношении царской России фактически проводилась мысль о наименьшем зле, поскольку присоединение к Российской империи позволило отстоять казахам свою культуру и сделать шаг в общественном развитии: «…В результате присоединения была уничтожена опасность порабощения казахского народа более отсталыми, чем Россия, варварскими государствами Востока. С присоединением была ликвидирована раздробленность казахского народа»[441].

В статье прозвучал и выпад против тех историков, которые отрицали прогрессивное значение национально-освободительных движений: «Прогрессивное значение присоединения Казахстана к России не исключает, а, наоборот, обусловливает прогрессивность национально-освободительных движений казахов против самодержавно-эксплуататорского строя.»[442].

Но наиболее точно историческую политику власти отразила статья Г. Ф. Александрова. Вначале в ней подчеркивалось, что отдельные положения, выдвинутые классиками К. Марксом и Ф. Энгельсом, уже устарели, что показали Ленин и Сталин[443]. Естественно, это был в первую очередь намек на статью Сталина, направленную против мнения Ф. Энгельса о России как «жандарме Европы». Тем самым идеологически обосновывалось право Сталина на корректировку высказываний классиков марксизма в угоду политической необходимости.

Рассматривая состояние исторического знания в СССР, автор постулировал ряд директивных для ученых положений. Первым была констатация оторванности истории СССР от мировой в вузовских учебниках. Беспокоило в первую очередь то, что в курсе истории Европы Средних веков не показывалась особая роль русского государства. Особенно требовалось подчеркивать роль Руси в спасении Европы от монголов и искоренять всякие намеки на «несамостоятельность» русской истории. В качестве примера этого называлась «антинаучная» норманнская теория[444].

Подчеркивалась ошибочность мнения о том, что этноним «славяне» произошел от слова slave — «раб». Не называя прямо книгу, Александров намекал на монографию А. И. Яковлева «Холопство и холопы в Московском государстве в XVII в.»[445], приводя ее в качестве примера такой вопиющей ошибки[446]. Почему книга не была названа открыто? Возможно, причиной тому был факт присуждения ей Сталинской премии, и тем самым не хотели бросать тень на репутацию награды.

Объявлялось, что обе теории сфабрикованы немецкими историками. «Незачем доказывать, какой вред приносит распространение подобных взглядов. Задача наших историков — до конца разоблачить немецких фальсификаторов теории происхождения славян…»[447], — писалось в статье.

Автор выступил и против радикальной ревизии мнения о том, что Россия была «жандармом Европы» и «тюрьмой народов». Здесь Александров намекал на Аджемяна (см. главу 9), стремившегося поменять эти положения на прямо противоположные.

Упомянув ошибки в написании национальных историй, он подчеркнул: «В работах по истории отдельных народов СССР при всестороннем, исторически верном изложении материала необходимо выяснить, что объединяло народы многонациональной России в их борьбе с внешними и внутренними врагами. Наши историки нередко описывают только то, что разъединяло народы. Но история народов России есть история преодоления этой вражды и постепенное их сплочение вокруг русского народа»[448].

Таким образом, статья Александрова фиксировала то, что советская историческая политика находилась на перепутье. Одни положения постулировались (как, например, критика Энгельса), но и от других, нередко им противоречащих, отказываться не спешили.

Послевоенное время традиционно связывают со стабилизацией советской системы, а также изменением международного статуса СССР, ставшего сверхдержавой. Эти два фактора определяли вектор развития советской внутренней политики, которая характеризовалась очень высокой «плотностью» идеологических кампаний. Причину этому исследователи видят в стремлении вождя и выращенной им номенклатуры мобилизовать общество в условиях не только международной напряженности, но и роста внутреннего свободомыслия, спровоцированного победой в Великой Отечественной войне[449].

Особенно властей беспокоила интеллигенция, на которую были обрушены самые сильные удары для того, чтобы контроль усилить еще больше. Причем зачастую били по самым авторитетным представителям науки и культуры: знаменитым писателям, академикам, выдающимся ученым. Во-первых, для запугивания самих лидеров, в во-вторых, чтобы другим, менее значимым фигурам, показать всю силу системы.

Еще одной причиной, отнюдь немаловажной, являлось стремление партии и правительства «выпустить пар», накопившийся в сфере социальных отношений. Несмотря на все пропагандистские лозунги, жизнь в стране принципиально не улучшалась. Поэтому борьба с внутренним врагом — это апробированная модель переключения внимания населения с реальных проблем на идеологические. Простые граждане со злорадством восприняли разгром представителей интеллигенции, которые стояли на социальной лестнице заметно выше и, следовательно, жили лучше[450]. Существовал латентный конфликт и внутри интеллигенции: те, кто находился на вершине, получили отдельные квартиры, хорошие зарплаты и все блага советской цивилизации, в то время как рядовые работники «интеллектуального фронта» продолжали ютиться в коммуналках и жить от зарплаты к зарплате.

Частота идеологических кампаний, видимо, связана и с тем, что власть прекратила широкомасштабные репрессии, сопровождавшиеся арестами и расстрелами. Их применяли дозированно, гораздо реже, чем еще десятилетие назад. Несмотря на имеющееся недовольство в стране, Сталин и партаппарат как никогда твердо стояли у власти. Аресты заменили суды чести, а расстрелы — критика коллег.

Внешнеполитический фактор играл важную роль[451]. От сотрудничества со странами-союзницами по антигитлеровской коалиции СССР перешел к конфронтации. Уже прозвучала знаменитая речь У. Черчилля в Фултоне, последовал на нее советский ответ В. М. Молотова. Мир все больше втягивался в «холодную войну». Теория «двух лагерей» способствовала «консервации “военного менталитета”» в СССР[452].

Новая мировая конфигурация сил толкала власти к очередной «мобилизации интеллекта» в военных нуждах. Не успев остыть от пропаганды времен Великой Отечественной войны, советские ученые и деятели культуры вновь были «призваны» государством и партией на борьбу на идеологических фронтах. Внешнеполитические факторы все отчетливее проявлялись и во внутренней политике: прошла критика журналов «Звезда» и «Ленинград», была «разоблачена» вредительская деятельность Н. Г. Клюевой и Г. И. Роскина и т. д.

Идеология «советского патриотизма», активно продвигавшаяся еще в 30-е гг., в послевоенное время приобрела еще больший размах и интенсивность. Основой идеологии стали слова И. В. Сталина: «Сила советского патриотизма состоит в том, что он имеет своей основой не расовые или националистические предрассудки, а глубокую преданность и верность народа своей советской Родине, братское содружество трудящихся всех наций нашей страны. В советском патриотизме гармонично сочетаются национальные традиции народов и общие жизненные интересы всех трудящихся Советского Союза»[453]. Таким образом, постулировалось единство советского народа, его готовность вне зависимости от национальной принадлежности служить стране. Советский патриотизм объявлялся явлением уникальным, присущим только социалистическому строю, где нет классовой разобщенности и национальных предрассудков. Формально элементом этой идеологии провозглашался и пролетарский интернационализм, но по факту в сложившихся условиях это оказалось второстепенным. Единство советского общества, его идейная монолитность — главная цель пропаганды «советского патриотизма». В таком обществе не может быть конфликтов, тем более недовольства действующей властью, а все служат единой цели.

Советские лидеры прекрасно понимали и то, что в послевоенном мире наука будет играть определяющую роль в соперничестве сверхдержав. Поэтому в обществе насаждался культ науки, но науки советской, служащей режиму. Для этого выходили фильмы, в которых советские ученые показывались патриотами и слугами народа, государства и партии. Многочисленные статьи в идеологических и научных журналах и газетах транслировали идеологически выверенный (хотя и нестабильный) этический кодекс человека науки[454].

На этом фоне 14 августа 1946 г. вышло печально известное постановление «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». В нем разгромной критике подверглись сочинения А. Ахматовой и М. Зощенко[455]. Нет нужды останавливаться подробно на этой истории, она неоднократно описана и изучена. Но важно выделить из постановления те идеологемы, которые потенциально касались не только литературы, но и гуманитарных и общественных наук. В нем указывалось, что советские литераторы и журналы, их печатающие, не должны быть аполитичны, а обязаны мобилизоваться на идейное служение партии и обществу. «Сила советской литературы, самой передовой литературы в мире, состоит в том, что она является литературой, у которой нет и не может быть других интересов, кроме интересов народа, интересов государства. Задача советской литературы состоит в том, чтобы помочь государству правильно воспитать молодежь, ответить на ее запросы, воспитать новое поколение бодрым, верящим в свое дело, не боящимся препятствий… Поэтому всякая проповедь безыдейности, аполитичности, “искусства для искусства” чужда советской литературе, вредна для интересов советского народа и государства и не должна иметь места в наших журналах»[456].

Постановление не касалось напрямую исторической науки. Но его положения легко можно было экстраполировать на историографию. От историков требовалась ярко выраженная партийность, актуальность их исследований, «бодрость» исторического нарратива, необходимая для воспитания подрастающего поколения.

Вызвавшая идеологическую волну кампания в общественных науках отразилась и на страницах главного идеологического органа — журнала «Большевик». В нем появилась редакционная статья «Советская общественная наука на современном этапе». В ее начале традиционно подчеркивался высокий, несоизмеримо выше, чем в капиталистических странах, уровень советского обществознания (куда включали и историю). Касаясь положения дел в исторической науке, авторы делали акцент на достижениях. Назывались «История гражданской войны в СССР», «История дипломатии», в положительном ключе упоминался «ряд специальных исследований по древней истории Руси, по истории Кавказа, по истории Средней Азии, по истории международных отношений»[457]. Очевидно, что под исследованиями по истории Руси понимаются в первую очередь сочинения Б. Д. Грекова, возможно М. Н. Тихомирова и Д. С. Лихачева. История Кавказа — это, скорее всего, труды Б. А. Куфтина и Б. Б. Пиотровского. Остальные идентифицировать сложнее. Например, под работами по истории Средней Азии можно понимать «Историю Казахской ССР», но уже тогда книга подверглась критике.

Но вскоре относительно позитивная часть по законам большевистской критики сменилась перечнем недостатков. К ним причислили недостаточную разработку происхождения славянских народов, их исторических связей и формирования древнерусского государства. «При решении вопросов… историки обнаруживают крайнюю методологическую слабость и зачастую скатываются на позиции школы Покровского»[458]. По мнению авторов, историки мало занимаются советским периодом. Серьезные промахи в написании историй национальных республик. Так, обнаруживались ошибки в «Истории Казахской ССР» и «Истории Украины». Четко указывалось: «Наши советские историки должны обратить особое внимание на исследование и освещение истории совместной борьбы народов СССР против чужеземных захватчиков, против царизма и помещичье-капиталистического гнета, а также на историю социалистических преобразований в советских республиках»[459]. В духе выводов после критики сочинений М. Зощенко и А. Ахматовой делалось заключение, что недостатки связаны с тем, что многие обществоведы «оторвались от жизни, уходят от вопросов практической борьбы». Подчеркивалось: «Научный работник в нашей стране — общественный деятель. Он не может быть аполитичным»[460].

Важность новых идеологических установок требовала реакции со стороны партийных ячеек, расположенных в образовательных и исследовательских учреждениях. В Институте истории АН СССР сначала состоялось закрытое партийное собрание, прошедшее в два дня, 9 и 11 октября 1946 г.

Собрание открыл секретарь партячейки института Л. М. Иванов. Он отметил, что в институте слабо развернута работа над теоретическими вопросами. Особую пользу, по его мнению, должны принести регулярные доклады с критикой буржуазной историографии. Особенно автор доклада отметил отсутствие подлинной критики и самокритики: «Научная критика в Институте запущена, критика дается, взирая на лица. Неверные положения в работе Державина до сих пор не получили отпора; не обсуждена работа Мавродина, хотя многие ее осуждают. Когда стали ясны срывы в работе сектора новой истории, то сотрудники не решались выступать с критикой работы руководства сектора… Отзывы на законченные работы часто даются исходя из приятельских отношений, например, проф. Тихомиров дал положительный отзыв на работу о “Холопах” чл. — корр. Яковлева, хотя внутренне с ее положениями был не согласен»[461].

Следом выступила А. М. Панкратова, которая сказала, что «сейчас наступила новая фаза идеологической борьбы — борьба за превосходство Советского Союза»[462]. Специально она остановилась на положении дел в изучении истории советского общества, призвав создать особый институт истории Советского государства.

Эггерт обратила внимание на вопиющее, с ее точки зрения, положение в секторе новой истории. Например, «в прорыве» (то есть под угрозой срыва издания) оказался том «Трудов по новой истории». Могла ли представить Эггерт, что публикация этого сборника для нее окажется роковым? В секторе новейшей истории положение не лучше, хотя там и другие проблемы: «Самокритика в секторе Новейшей истории крикливая, ненаучная. Например, диссертацию Турока никто не читал, а говорили о необходимости изменения темы. Это несерьезная критика»[463]. Одну из причин она видела в том, что руководитель сектора В. П. Потемкин «увлекается совместительством».

Как всегда бескомпромиссен был А. П. Кучкин. Он заявил, что советская тематика в институте в «загоне», ее и за науку-то не считают. Виновата в этом дирекция.

И. М. Разгон раскритиковал работу журнала «Вопросы истории», утверждая, что советская тематика там на периферии. Прошедшую дискуссию по статье П. П. Смирнова он назвал ненужной. А «Исторические записки» обозвал «семейным журнальчиком»[464].

Мосина затронула проблемы медиевистики. Она предупредила товарищей, что в готовящемся к изданию сборнике «Средние века», посвященном памяти Д. М. Петрушевского, уже давно умерший классик «был к марксизму ближе, чем сам об этом подозревал». Но самое страшное, что «в этом сборнике не участвовал ни один коммунист»[465]. За «Вопросы истории» выступавшая вступилась, сказав, что вина в небольшом количестве статей по советской истории лежит на Минце, который «держит их в своем редакторском портфеле по полгода»[466]. Понимала ли она, что это не прихоть, а мудрая политика опытного человека, знавшего, что такие статьи надо публиковать с огромной осторожностью, выжидая и взвешивая каждое слово.

По итогам партсобрания была принята внушительная резолюция. Главный, но ни к чему не обязывающий вывод был сделан в духе идеологических постановлений: «Крупнейшим недостатком развития исторической науки на современном этапе является, прежде всего, отставание ее от потребностей социалистического строительства»[467]. Дальше уже пошла конкретика. Приведем выдержки основных выводов.

«Не менее крупным недостатком историков СССР являются факты ухода от разрешения теоретических и исторических проблем, слабость обобщений в исторических исследованиях и совершенно недостаточная борьба с буржуазной историографией.

1. Советская тематика и проблемы новой и новейшей истории буржуазных стран не заняли должного места в работе Института, вследствие чего за все время его существования не выпущено ни одного исследования по истории СССР послеоктябрьского периода, а по новой и новейшей истории выпущено мало трудов.

2. В опубликованных трудах, а также в диссертациях и докладах имеются ошибки в решении исторических проблем и вопросов, догматический подход к историческому материалу, а в некоторых случаях извращения марксистско-ленинской теории, как например, в выступлениях и работе академика Тарле “Крымская война”, в диссертации проф. Неусыхина “Свобода и необходимость в варварских правдах”, в сб. “Средние века”, в подготовленном учебнике по новой истории и т. д.

3. Совершенно недостаточно разрабатывается история отдельных народов СССР, а в выпущенных и подготовленных книгах по истории Казахстана и Башкирии были допущены серьезные ошибки.

4. Несмотря на чрезвычайную политическую актуальность проблемы происхождения славянских народов, общности их судеб, положительной их роли в мировой истории, Институт не дал по ним развернутых работ.

5. Институт уделяет крайне слабое внимание критике буржуазной историографии и, что особенно недопустимо, недостаточно занимается разоблачением враждебных исторических концепций, имеющихся в зарубежной историографии в последнее время.

Периодические органы Института — журнал “Вопросы истории”, “Исторические записки” — носят на себе все следы недочетов, имеющихся в деятельности Института. В журнале “ВИ” мало опубликовано статей по истории СССР XX века и послеоктябрьского периода, новой и новейшей истории буржуазных стран, а в “Исторических записках” нет ни одной статьи по советскому периоду истории СССР и новейшему времени, а по XX веку истории СССР и новому времени мало статей»[468].

Причины уже были озвучены: недостаточная активность дирекции, ее упущения, отсутствие критики и самокритики, совместительство сотрудников, незначительная роль Ученого совета в научных делах. Естественно, что прозвучал призыв к тому, чтобы партбюро взяло на себя контроль над ситуацией. Должно оно взять на себя и цензорские функции: «Партбюро совместно с Дирекцией просмотреть и обсудить со стороны идеологической и методологической всю продукцию Института за последний период»[469].

1 ноября 1946 г. в Институте состоялось открытое заседание, посвященное обсуждению постановления. Как представитель Отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП (б) в начале выступил Е. Н. Городецкий. К сожалению, его доклад не стенографировался. Затем последовало обсуждение.

Как первый по рангу слово взял Б. Д. Греков. Как следует из его ремарок, Городецкий говорил о том, что в исторической науке еще осталось много старых историков, которые не сумели перестроиться на марксистско-ленинские рельсы. Постановление рассматривалось Городецким как необходимый направляющий толчок. С этим согласился и Греков: «…Глубоко прав докладчик, потому что, действительно, достаточно было толчка, достаточно было показать, в каком направлении надо работать, и такт ученого подсказывал ему правильный путь»[470]. Здесь проявилось свойственное советской системе стремление опекать, воплощенное в мифе о том, что без партийного вмешательства все идет неверно. Как видим, историки, во всяком случае на официальном уровне, вполне усвоили эту риторику. По мнению Грекова, постановление напрямую касается и важнейшего направления исторических исследований в СССР — истории советского общества. Он попенял, что советский сектор самый большой, а дает продукции меньше всех[471]. Упомянул он и статью в «Большевике», рекомендовав внимательно прислушаться к ее требованиям.

Следом выступил С. Д. Сказкин. Он призвал историков, даже специалистов по древним периодам, понимать, что они «должны связываться с важнейшими политическими вопросами, которые стоят перед нами, ибо наша политика есть одновременно и наука, а наука — это есть политика, в основе нашей исторической науки лежит марксистское миросозерцание»[472]. Затем он сказал фразу, на которую следует обратить особое внимание: «Среди политических задач, стоящих перед нами, нам указано, что мы должны не очень сильно расшаркиваться перед иностранцами, что мы должны понимать наши недостатки, но и подчеркивать некоторые наши достоинства — весьма и весьма большие»[473]. Запомним ее, поскольку она свидетельствует о том, что в среде самих историков существовали настроения отказаться от пиетета перед зарубежными учеными и стремление подчеркивать свое превосходство.

И. И. Минц заострил свое внимание на проблемах исследования советской истории. Он напомнил, что в среде историков есть настроения, что история последних десятилетий — это еще не история, и историческая наука этим заниматься не может. Любопытна контраргументация: это неверно не только научно, но и политически. Большевики должны следовать принципу партийности и отличаться «воинственностью», которая от них требуется, «особенно сейчас»[474]. За особый акцент на принципе партийности выступил и В. П. Волгин[475].

В. И. Пичета выступил особенно темпераментно. Он начал с того, что пришло время борьбы с работами западных ученых. Впрочем, речи об огульном отрицании пока еще не было. Коснулся академик, благо обстановка способствовала, и взаимоотношений профессиональных историков и деятелей искусства. Он раскритиковал прогремевшую на весь Союз киноленту «Иван Грозный» С. Эйзенштейна. «Я знаю, что Эйзенштейн был в Ташкенте у Богоявленского и тот говорил Эйзенштейну, что его сценарий не годится, что там извращены факты; Эйзенштейн ответил, что это хорошо, но зато картина будет интересной…»[476]', — возмутился Пичета. Схожую ситуацию он описал и касательно себя лично. Так, ему пришлось рецензировать сценарий И. Лукомского, написанный для фильма о Грюнвальдской битве. Пичета обнаружил множество ошибок: «Меня пригласили на заседание и я там выдержал целый бой и с режиссерами, и с Лукомским. Мне говорили, что это не кандидатская диссертация, а кинокартина для широкого зрителя. Я одержал на этом заседании большую победу. В конечном итоге были приняты мои предложения во внимание, но как дальше пойдет дело, не знаю»[477].

Показательно и выступление А. З. Манфреда. Он напомнил, что бывшие союзники по коалиции теперь стали «силами реакции». «С необычайной быстротой происходит мобилизация буржуазной исторической науки, выполняющей эту задачу атаки против советского идеологического фронта. Нам не к лицу позиция обороняющейся стороны. Мы должны нападать на буржуазную культуру»[478].

Особенно активным было обсуждение положения дел в изучении советской истории. Выступавшие честно признавались, что наиболее квалифицированные кадры сосредоточены в секторах, изучающих древнейшие периоды[479]. В. И. Шунков (специалист по истории Сибири XVI–XVII вв.) обрисовал не радужную картину: «Меня тревожит то обстоятельство, что ряд работников, начавши работать по советскому периоду, стремятся уйти в XVIII, XIX век»[480].

Итоги подвел Городецкий, который констатировал, что на наиболее важных участках «исторического фронта» оказываются наименее способные сотрудники. Он предложил решить проблему чисто административным способом: перебрасывать наиболее способных из одних подразделений на исследование истории СССР. В качестве примера он назвал своего учителя Ю. В. Готье, который «написал бы хорошую работу и о 20-м веке, если бы ему поручили»[481]. Указал он и на необходимость смены тематики в секторе новой и новейшей истории. Абсолютное большинство здесь занималось историей Германии, и это было еще недавно верно, но теперь рекомендовалось обратить большее внимание на британский и американский империализм. Политическая актуальность такого поворота была очевидной.

Но на этом волна от постановлений по идеологическим вопросам не иссякла. 30 ноября вышел номер газеты «Культура и жизнь», где исторической науке был посвящен целый цикл статей. Передовая так и называлась «Советская историческая наука». В ней писалось, что историческая наука играет огромную роль в обществе. Подчеркивалось, что «развитие советской исторической науки происходило в ожесточенной борьбе с буржуазной историографией, с извращениями марксистско-ленинской теории»[482]. Не забыли и про «разоблачение» школы Покровского.

Далее кратко перечислялись достижения. Наконец, дошли и до сути. В духе идеологических постановлений писалось: «Новые успехи в развитии советской исторической науки могут быть достигнуты на основе повышения теоретического уровня исторической науки, ее идейности и воинственности». «Некоторые» историки обвинялись в приверженности узкой специализации, фактографичности и т. д. Но ошибки других хуже: «Отдельные историки стали на путь идеализации прошлого, приукрашивания внешней политики царизма, нередко не показывая различия между Россией советской и Россией дореволюционной, между советским патриотизмом и патриотизмом старым».

Не меньшей опасностью, утверждалось в статье, являются «буржуазно-националистические» концепции, проявившиеся в учебниках по истории Украины, казахского, башкирского и татарского народов. Причем их потенциальная опасность высока еще и потому, что советские историки их еще не разоблачили.

Рецепты искоренения недостатков оказались довольно мягкими: повышение теоретического уровня, координация работы вузов и научно-исследовательских институтов, увеличение числа публичных дискуссий. Были и конкретные упреки-рекомендации: «В свете последних указаний ЦК ВКП (б) о задачах идеологической работы недостатки нашей исторической науки — ее теоретическая слабость и неудовлетворительное состояние разработки истории советского государства, истории стран Запада и Востока в новейшее время, истории славянских народов — становятся особенно заметными».

Помимо описанной статьи, надо сказать довольно абстрактной и не сулящей далеко идущих последствий, в этом же номере были опубликованы материалы за авторством Е. Н. Городецкого, где он указывал на недостаточно продуманный пятилетний план Института истории. Институт упрекался и в том, что в плане не предусмотрена помощь республиканским и региональным институтам истории. Слабо были продуманы историографические исследования[483].

С требованием интенсифицировать изучение новейшей истории выступил Н. Л. Рубинштейн (Рубинштейн Н.Л. (1902–1952) — см. Аннотированный указатель имен, с. 420) — специалист по истории XX в. Он обвинял Институт истории в игнорировании проблематики истории эпохи империализма. «Темпы работы Института истории АН СССР в области изучения истории новейшего времени следует признать крайне вялыми… Институт истории крайне неудовлетворительно осуществляет руководство научно-исследовательской работой в области новейшей истории, не направляет ее»[484].

Заметка В. И. Шункова посвящалась состоянию изучения истории советского общества. Он обрушился с критикой на работу сектора истории СССР Института истории. Обращалось особое внимание на отсутствие монографий, бездействие многих сотрудников. Например, «И. М. Разгон и Н. С. Волков за последние несколько лет не дали ни одной серьезной научной работы». Возглавлявшая сектор А. М. Панкратова обвинялась в слабом руководстве[485].

Специальная статья, написанная Н. Н. Яковлевым, касалась преподавания истории в школе. В ней привычно напоминалось, что история — важнейший источник идейного воспитания. Анализируя на предмет идеологической «пользы» содержание школьных учебников по истории, он указал, что в них слабо освещены актуальные взаимоотношения западноевропейских государств с русским.

В центре внимания оказался учебник по истории СССР для средней школы, вышедший в 1940 г. под редакцией А. М. Панкратовой (авторский коллектив — К. В. Базилевич, С. В. Бахрушин, А. М. Панкратова, А. В. Фохт) и затем неоднократно переиздававшийся. Уже в самом начале учебника Н. Н. Яковлев обнаружил «антинаучную норманнскую теорию, лживость и вредность которой очевидны»[486]. Не удовлетворило и освещение вопросов присоединения народов Средней Азии к России. Яковлев признал его колониальный характер, но одновременно призвал учитывать и прогрессивные моменты, в частности вовлечение среднеазиатских народов в сферу капиталистического развития. Помимо этого, оказались не показаны «источники возникновения и роста национально-освободительного движения на национальных окраинах». По мнению автора, это важно, поскольку именно такой рост и привел к возможности совместной борьбы против царизма русских трудящихся и угнетенных национальностей. Не смогли авторы показать влияние передовой русской культуры на местные народы. Недостаточно оказалась раскрыта история войн и деятельность выдающихся отечественных полководцев. Не освещены исторические связи между славянами. Не нашла должного освещения и борьба прогрессивных мыслителей с реакционным царизмом. Очень серьезную ошибку Яковлев обнаружил в оценке Октябрьской революции: «Авторы. обходят вопрос о том, что революция спасла нашу страну от катастрофы, от закабаления ее империалистическими государствами, и создала предпосылки для ликвидации вековой отсталости России»[487].

Нарекания вызвал и учебник по истории Древнего мира для 5 класса, вышедший под редакцией А. В. Мишулина. Яковлев признал его малодоступным для учащихся, перегруженным фактами. Учебник по истории Средних веков (отв. ред. Е. А. Косминский), по признанию автора статьи, «написан содержательно и живо»[488].

Но и здесь есть вредные ошибки и недочеты. Так, мало уделено внимания связям русских городов с западноевропейскими. Но самое важное, что «о походах монголов на Русь сказано мимоходом и не дана должная оценка роли России, спасшей Западную Европу от разгрома»[489]. Первый упрек был вызван тем, что исторические связи русских городов признавались идеологически актуальными по двум причинам: необходимы были, во-первых, акцент на глубокие исторические корни союзнических отношений с Англией и Францией и, во-вторых, подчеркивание синхронности исторического процесса в России и Западной Европе. Но особенно активно в самом конце войны и послевоенное время внедрялся миф об особой роли Руси в спасении Европы от полчищ монголов. Несомненно, это служило недвусмысленным намеком на роль СССР в освобождении Европы от нацизма.

Значительное внимание в статье было уделено учебнику «Новая история», написанному под руководством В. М. Хвостова (авторский коллектив — И. С. Галкин, Л. И. Зубок, Ф. И. Нотович) и вышедшему в 1946 г. В статье авторы книги критиковались за использование термина «объединение» Германии, хотя рекомендовалось использовать «воссоединение». Казалось бы, нюанс, но и он имел заметное политическое значение. В 1936 г. это объяснялось следующим образом: «…может получиться впечатление, что речь идет не о борьбе за воссоединение таких ранее раздробленных государств, как Германия и Италия, а об объединении этих государств в одно государство»[490]. Намек, конечно же, тогда относился к союзу фашистской Италии и нацистской Германии. В послевоенное время предпочтение «воссоединения», вероятно, было обусловлено видами на оккупированную Германию, где боролись интересы СССР, США и Англии. Еще одним замечанием стал упрек в том, что в учебнике не использованы по отношению к английскому колониализму такие эпитеты, как «захватнический», «агрессивный» и т. д. Кроме того, по мнению автора статьи, характеристики многих исторических деятелей даны очень непоследовательно. Яковлев призвал пересмотреть имеющиеся в наличие учебники, в которых многое уже не соответствовало текущему моменту.

Итак, набор ошибок, по сути не научных, а идеологических, обнаруженных Яковлевым, вполне укладывается в новые политические веяния, особенно усилившиеся во время войны. Многие сюжеты авторы просто не могли предугадать, поскольку учебник создавался в несколько иных идеологических условиях. Очевидно, что статья являлась сигналом к тому, чтобы в новых учебниках все указанные «недостатки» были устранены, что сделало бы последующие издания соответствующими актуальной идеологической ситуации.

Целых четыре статьи указывали на неблагополучие в исследовательской работе в Институте истории, сотрудники которого и принимали ключевое участие в написании учебников. Совершенно очевидно, что основной удар в статьях наносился по А. М. Панкратовой. Ее имя упоминалось чаще других, а упреки по учебнику под ее редакцией в основном касались разделов, написанных непосредственно ею.

Появление таких материалов в главной разоблачающей газете страны — дело нешуточное. 12 декабря было созвано закрытое партийное собрание, где прошло обсуждение прозвучавшей критики. Со специальным докладом «Об уточнении пятилетнего плана Института истории в связи с материалами, опубликованными в № 16 газеты “Культура и жизнь”» как заместитель директора выступил В. И. Шунков. Он донес предложения дирекции: «Необходимо пересмотреть пятилетний план работы Института и включить в него наиболее нужные и актуальные темы. Намечена разработка тем по истории общественных классов, истории государства, истории народов СССР, истории революционного движения, истории культуры и т. д. Особое внимание уделяется вопросам истории Советского периода. Помимо общего пятилетнего плана намечено поставить на дискуссионное обсуждение ряд спорных проблем, например, вопрос о просвещенном абсолютизме, о прогрессивной роли России по отношению к другим народам и др.»[491]. Было принято решение скорректировать план в связи с критикой в «Культуре и жизни».

Но история на этом не закончилась. Заметка Шункова вызвала возмущение Панкратовой. Отличаясь боевым характером, большевистской принципиальностью и хорошо зная механизмы функционирования советской идеологической системы, она написала письмо в редакцию газеты «Культура и жизнь». Панкратова (очень осторожно и делая акцент на факты) указала на искажение положения дел в статьях Н. Н. Яковлева и В. И. Шункова. На обвинения в ошибках в учебнике под ее редакцией она писала, что многие уже устранены в новых изданиях, а кардинальная переработка возможна только после принятия новых школьных программ, созданных, кстати, при ее непосредственном участии. Выпады Шункова тоже задели ее за живое. Она поправила критика, указав, что он сильно преувеличил число сотрудников сектора, а отмеченные особо Волков и Разгон числятся не в ее секторе, а в секторе Великой Отечественной войны. Она писала: «Слабость моего руководства сектором я признавала и признаю, но необходимо отметить, справедливости ради, недооценку важности этого сектора в самом институте»[492].

Видимо, еще раньше было написано письмо в партийный комитет Института истории. На нем стоит дата 9 декабря 1946 г. То есть, еще до заседания партийного собрания 12 декабря. В нем Шунков обвинялся в следующем: «В течение почти двух лет в Институте истории создавалась совершенно невыносимая для меня обстановка систематической и упорной “проработки”, которая далеко выходила за пределы нормальной большевистской критики. Заметка т. Шункова в газете явилась лишь естественным и логическим завершением этой непонятной для меня атмосферы. Не желая ставить вопросы принципиальной критики фактических недостатков работы сектора истории СССР советского периода на личную почву, я никогда не реагировала на имевшую место проработку иначе как новой упорной работой. Но сейчас, когда работа мною завершена, а критика товарища Шункова переросла в прямую фальсификацию с целью создания обо мне соответствующего партийного мнения, я не могу не обратиться к помощи партийного комитета»[493].

Дело перерастало в скандал. Фактически наметилось противостояние представителя дирекции и влиятельного члена-корреспондента Академии наук. 28 января 1947 г. разбору ситуации было посвящено специальное заседание партбюро. На нем были заслушаны обе стороны конфликта. Шунков вынужден был признать некоторые фактические ошибки, но от вывода о бесплодности сектора он не отказался. Панкратова, сославшись на большую загруженность, попросила освободить ее от должности.

На волне кампании против Ахматовой и Зощенко в недрах ЦК возникло постановление «Об идеологическом фронте», в котором определенное внимание уделялось и истории. 21 ноября 1946 г. состоялось заседание Ученого совета, где со специальным докладом «Постановления ЦК ВКП (б) об идеологическом фронте и работа Института» выступил директор Б. Д. Греков. Он признал, что особого внимания к исторической науке в постановлении не уделяется, но, покопавшись в его тексте, он обнаружил кое-что, касающееся истории в целом: «Прежде всего, хотелось бы указать, что в постановлении ЦК подчеркнуто значение исторической науки вообще. Там есть такое место: “Значение исторической перспективы, значение того, куда и как идет история, стало для миллионов людей острейшей жизненной потребностью”. Это, конечно, говорит о том, что на нашу науку обращено очень серьезное внимание»[494].

Касаясь претензий, которые оказались в постановлении, он назвал следующие: слабую и неправильную разработку вопроса о происхождении русского государства, исторических связей славянских народов, советской истории, истории народов СССР и т. д. В общем, довольно стандартный набор попреков, которые будут кочевать из одного постановления в другое. Но все это без упоминаний конкретных трудов. Поэтому Греков говорил: «Я, думаю, что мы должны сами догадаться, о каких работах тут идет речь… Мне думается, что нам не следует ждать, пока это будет более или менее конкретизировано или совершенно конкретизировано, а самим подумать над тем, что нужно сделать в соответствующем направлении»[495]. Здесь наглядно показан относительно простой, но крайне эффективный механизм идеологического контроля: сверху задается только общее, зачастую не очень четкое, направление, а поиск конкретных ошибок и провинившихся возлагался на плечи самих ученых. Практически не было случаев, чтобы схема не сработала.

Отдельно коснулись работы аспирантуры и качества диссертаций. В постановлении было сказано, что первая работает недостаточно хорошо, а качество диссертаций носит «иногда довольно примитивный характер»[496]. Греков вынуждено со всем согласился и призвал бороться с этим, повышая теоретический уровень. Более того, он потребовал бдительнее следить за кандидатами в аспиранты, тщательнее их проверять[497].

Выступавший донес до слушателей, что ЦК рекомендует провести ряд общесоюзных дискуссий по следующим вопросам: роль славян в истории, образование Русского государства, освещение сущности и смысла крестьянских движений в эпоху феодализма («Выдвигается эта тема потому, что мы не делаем никакой разницы между движениями, например, XI века и движениями XVII-го или XVIII-го веков»[498]) и, наконец, советская история.

Итак, директор задал тон собранию. Выступавшие следующими (Волгин, Панкратова, Г. Н. Войтинский) призвали со всей ответственностью отнестись к постановлениям об идеологическом фронте и проверить печатную продукцию института на теоретическое соответствие.

Секретарь партбюро Л. В. Иванов остановился на недостатках школьных учебников по новой истории, не дающих самостоятельной роли славян. Он также напомнил, что в сборнике «Средние века», посвященном памяти Петрушевского, не было указано на ошибки этого историка, а сам он назван учителем историков-марксистов[499]. В своем выступлении Иванов специально отметил и катастрофическое положение дел в изучении советского периода. Так, в «Исторических записках» за период с 1944 по 1946 гг. из 49 статей, по заверению Иванова, ни одна не была посвящена истории СССР[500].

И. И. Минц в качестве «сигналов» неверной интерпретации марксизма назвал труды Е. Б. Бекмаханова, книгу Д. С. Лихачева «Национальное самосознание Руси» (где обнаружил неверное признание того, что в древней Руси уже было национальное самосознание) и диссертацию А. И. Неусыхина «Собственность и свобода в варварских правдах (Очерки эволюции варварских обществ на территории Западной Европы V–VIII вв.)». Последняя в вопросах «марксистского обобщения… оставляет желать лучшего»[501].

Е. А. Косминский, которого обвинили в идеализации его учителя Петрушевского, заявил: «Тут ставилось в вину то, что я сказал, что он воспитал целый коллектив историков-марксистов. Это верно. Я даже мог бы прибавить больше к тому, что я там сказал. Я только указал на то, что он обращал наше внимание на социально-экономическую сторону. Я скажу больше: он обращал внимание наше на классовую структуру общества, на классовую борьбу… Не он, конечно, обучал нас марксистской методологии, но когда мы овладевали марксистской методологией, нам не пришлось значительно перестраивать тот исторический материал, которым мы овладели уже, благодаря той школе, которую под руководством Петрушевского прошли»[502]. В этой связи важно отметить, что, несмотря на уже звучащую критику, историк пытается отстоять при помощи различных риторических «маневров» свою позицию. Пройдет не так уж много времени, и это станет уже невозможным в принципе.

Совещание, созванное в Институте истории в связи с появлением постановления по идеологическому фронту, показало, с одной стороны, усиливающееся идеологическое давление, с другой — все еще сохранение возможности для историков хоть как-то отстаивать свою, пусть и подогнанную к идеологическим критериям, точку зрения. Любопытно и то, что вопрос о качестве диссертаций, поднятый в ходе обсуждения, одни историки (преимущественно старшего поколения и медиевисты) ставили в плоскость улучшения качества, а другие (молодые партактивисты и специалисты по советскому периоду) — повышения идеологической бдительности.

2. Дело КР и историческая наука

В середине апреля 1947 г. Управление пропаганды и агитации разработало «План мероприятий по пропаганде среди населения идей советского патриотизма». Основной идеей являлось противопоставление «передового» советского строя «загнивающему» Западу. Разработчики писали: «В основу работы по воспитанию советского патриотизма… должно быть положено указание т. Сталина, что даже “последний советский гражданин, свободный от цепей капитализма, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капитализма”»[503]. Главной опасностью внутри страны провозглашалось проявление низкопоклонства перед зарубежной наукой и культурой.

13 августа 1947 г. в «Правде» вышла статья первого заместителя начальника (а затем и начальника) Управления пропаганды и агитации ЦК КПСС Д. Т. Шепилова «Советский патриотизм». В ней утверждалось, что СССР уже не догоняет развитые западные страны, а «странам буржуазных демократий, по своему политическому строю отставшим от СССР на целую историческую эпоху, придется догонять первую страну подлинного народовластия»[504]. Такое заявление предполагало вывод о самодостаточности советской и русской истории и культуры, что и стало лейтмотивом кампаний.

Летом 1947 г. в связи с началом «холодной войны» советская пропаганда принялась активно «внедрять в общественное сознание образ внешнего врага в лице США, Великобритании.»[505]. Элементом этой кампании стало знаменитое дело Н. Г. Клюевой и Г. И. Роскина (КР), раскрученное с огромной силой в 1947 г. и оказавшееся во многом переломным для советской интеллектуальной жизни послевоенных лет.

Само дело окончательно оформило тренд на изоляционизм и стало символом холодной войны. Кратко его суть такова. Ученые Н. Г. Клюева и Г. И. Роскин предложили к публикации в США результаты своих исследований в области лечения рака. Советское руководство, считавшее их наработки чрезвычайно перспективными и плодотворными, не захотело делиться с бывшими союзниками достижениями отечественной медицины[506]. Дело Клюевой-Роскина (КР) стало поводом для идеологического обоснования разрыва отношений международных научных связей. По всей стране прокатились суды чести[507], на которых осуждались не только Клюева и Роскин, но и другие ученые, поддавшиеся соблазну международной известности. В ход было пущено броское слово «низкопоклонство».

Идеологический аппарат использовал дело как прекрасную возможность усилить пропаганду советского патриотизма. В закрытом письме ЦК ВКП (б) от 16 июля 1946 г. указывалось, что в среде советской интеллигенции еще сохранилось преклонение перед западной культурой и наукой, и это необходимо искоренять. В чем же причины такого положения дел? «Корни подобного рода антипатриотических настроений и поступков заключаются в том, что некоторая часть нашей интеллигенции еще находится в плену пережитков проклятого прошлого царской России»[508]. Именно в царское время культивировалось преклонение перед всем иностранным. «Неверие в силы русской науки приводило к тому, что научным открытиям русских ученых не придавалось значения, в силу чего крупнейшие открытия русских ученых передавались иностранцам или жульнически присваивались последними»[509]. Такие установки привели к активной борьбе с «проклятым» наследием царского режима в науке. Разрывались и связи советской науки с мировой. Постановлением от 16 июля 1947 г. были прекращены издания советской академической периодики на иностранных языках[510].

Был выработан специальный план мероприятий по пропаганде советского патриотизма. В нем утверждалось, что низкопоклонство перед капиталистическим Западом — одна из главных угроз Советскому государству. Необходимо культивировать в обществе гордость за свое отечество: «Во всей политической работе необходимо настойчиво подчеркивать, что сейчас нет другого народа, который имел бы такие великие заслуги перед человечеством, какие имеет советский народ»[511]. Акцентировалось внимание на то, что любовь к социалистической Родине не может совмещаться с «преклонением перед эксплуататорской буржуазной культурой», «идейное убожество» которой надо вскрыть. Настоятельно требовалось пропагандировать русских ученых, деятелей культуры, критиковать зарубежную науку. Значительное внимание было уделено исторической тематике: «Нужно подчеркивать, что русский народ на заре современной европейской цивилизации защитил ее в самоотверженной борьбе против шедших из Азии татаро-монгольских орд, а позднее оказал решающую помощь народам Европы в отражении турецких завоевателей. В начале XIX века, разгромив полчища Наполеона, русский народ освободил народы Европы от тирании французского диктатора. Следует разъяснить, что наш народ сделал неоценимый вклад в мировую культуру»[512]. Любопытно отметить, что упрек в преклонении перед иностранцами бросили Петру I, который «допускал национальное унижение русских людей перед иностранцами»[513]. Пик «преклонения» пришелся на начало XX в.

Для реализации поставленных задач была разработана широкая программа, включающая публикации пропагандистских статей в ведущих газетах, журналах, производство кинолент, пьес, лекционную работу и многое другое. Специальной формой борьбы с «преклонением» стали суды чести.

Историки не остались в стороне от шумной кампании и должны были внести свой весомый вклад в дело борьбы с буржуазными империалистами. Сделать это было возможно в форме очередной кампании борьбы с буржуазной историографией, преимущественно, пока еще, западноевропейской.

По касательной кампания затронула многих. В том или ином виде обвинения коснулись сразу нескольких изданий, имевших гриф Института истории. В печати критике подвергся сборник «Петр Великий». Главный организатор и редактор сборника «Петр Великий» А. И. Андреев — фигура в условиях идеологических кампаний очень уязвимая. Ученик А. С. Лаппо-Данилевского, в 1929 г. он был арестован по т. н. «Академическому делу» и сослан. Только в 1935 г. вернулся к активной научной деятельности. В 1940 г. Андреев с успехом защищает докторскую диссертацию «Очерки по источниковедению Сибири XVII–XVIII вв.». В 1942 г. его приглашают на работу в Институт истории АН СССР, а с 1943 г. он становится заведующим кафедрой вспомогательных исторических дисциплин Московского государственного Историко-архивного института. В 1946 г. был выдвинут в члены-корреспонденты АН СССР, но не прошел. Историк отдал много сил изучению эпохи Петра I. В частности, совместно с Б. Б. Кафенгаузом он стал редактором возобновленного издания «Писем и бумаг Петра Великого». Летом 1947 г. научной общественностью широко отмечался 60-летний юбилей А. И. Андреева. Несмотря на это, над головой ученого быстро сгущались тучи.

Авторами сборника были крупнейшие специалисты. Книга открывалась статьей Н. А. Баклановой «Великое посольство за границей в 1697–1698 гг.: (Его жизнь и быт по приходно-расходным книгам посольства)». Сходной по тематике была статья А. И. Андреева «Петр Великий в Англии в 1698 г.». Затем шли две статьи (Т. К. Крылов «Полтавская победа и русская дипломатия» и П. П. Епифанов «Воинский устав Петра Великого»), которые образовывали своеобразный военный блок. Еще две работы освещали экономические вопросы (Е. И. Заозерская «Торги и промыслы гостиной сотни Среднего Поволжья на рубеже XVII–XVIII вв.» и В. Г. Гейман «Мануфактурная промышленность Петербурга петровского времени»). Две статьи были посвящены историографическим проблемам (Б. Б. Кафенгауз «Эпоха Петра Великого в освещении советской исторической науки», С. А. Фейгина «Иностранная литература о Петре Великом за последнюю четверть века»). Несколько особняком стояла работа А. И. Андреева «Основание Академии наук в Петербурге» и его же некролог «Памяти Ивана Афанасьевича Бычкова».

Статьи, посвященные в значительной степени частным проблемам, носили ярко выраженный конкретный характер, избегали широких обобщений. Тем не менее, именно этому сборнику суждено было попасть в центр разворачивающейся кампании. Именно нарочитая конкретность и бесстрастность и стали одной из причин критики.

В сентябре 1947 г., сразу после публикации книги, в журнале «Военная мысль» появилась резко критическая рецензия полковника А. А. Строкова[514]. Вначале он признал, что в книге удалось избежать многих ошибок предыдущих исследователей. В частности, в сборнике вопросы гражданского и военного строительства рассматривались взаимозависимо. «Однако положительные качества отдельных статей сборника не могут служить оправданием многих его недостатков»[515], — писал рецензент. Посетовав на бессистемность подбора материалов (заметим, что система все-таки была), он перешел к самому важному, с его точки зрения, недостатку: «Крупнейшим же недостатком содержания сборника, — подчеркивал А. А. Строков, — является то, что в некоторых статьях делается открытая попытка воскресить давно осужденную “теорию”, сводившую всю созидательную деятельность Петра I к перенесению на русскую почву иностранных образцов»[516]. По А. А. Строкову, примером этого могла служить в первую очередь статья редактора сборника А. И. Андреева. Рецензента возмутили попытки историка проследить по отрывочным фактам то, какое культурное влияние оказала поездка Петра в Англию. По его мнению, никаких фактов, свидетельствовавших о таком влиянии не было, и быть не могло. «Для нас ясно лишь одно, что статья редактора сборника пропагандирует низкопоклонство и раболепие русских деятелей перед иностранщиной и что читателю сборника, кроме вреда, она ничего дать не может»[517], — заключил рецензент.

Возражения вызвала и статья Н. А. Баклановой, посвященная великому посольству. Она, по мнению А. А. Строкова, «мало кому нужная, копающаяся в мелочах…»[518]. В то же время рецензент благосклонно воспринял работы П. П. Епифанова и В. Г. Геймана, назвав их «ценными исследованиями», не лишенными оригинальных выводов. Заметим, что ни одна статья из историографического блока не была даже упомянута.

После публикации этой рецензии было собрано заседание сектора истории СССР до XIX в., где прошло обсуждение сборника. На заседании профессор МГУ В. И. Лебедев попытался подвергнуть критике и не отмеченную в рецензии статью С. А. Фейгиной. Несмотря на желание В. И. Лебедева разоблачить «политическую вредность» статьи С. А. Фейгиной, остальные приняли сторону авторов сборника.

В 1947 г. А. Л. Сидоров написал разгромную статью на курс лекций И. И. Минца[519]. Тучи на И. И. Минцем серьезно начали сгущаться именно после рецензии Сидорова в газете «Культура и жизнь», в которой отмечались серьезные недостатки в его лекциях. «В целом книга академика И. Минца имеет столь большие принципиальные недостатки, что она не может заменить учебника по истории советского государства, ни учебных пособий по истории СССР. Книга нуждается в серьезной научной критике и переработке», — писал А. Л. Сидоров. 16 июня 1947 г. Минца освободили от руководящей должности в Секретариате Истории Гражданской войны. Впрочем, судя по дневниковым записям, еще 7 марта ему сообщили о том, что его отстранят от этой работы. В дневнике И. И. Минц записал: «17 лет я проработал в этом учреждении! Сколько труда вложено»[520]. В следующем году книга дважды обсуждалась. Первый раз в Институте истории, второй — в Высшей партийной школе[521].

Но самым тревожным звонком для историков стала публикация в «Большевике» статьи Н. Н. Яковлева, посвященной преподаванию отечественной истории. В ней постановления по идеологическим вопросам связывались с необходимостью усилить воспитание советской молодежи, в чем особая роль должна была принадлежать истории. Автор критически разобрал имеющиеся учебники. Некоторые положения он уже высказывал в статье, опубликованной в прошлом году в газете «Культура и жизнь». Так, советские историки получили упрек в недостаточной активности в борьбе против норманнской теории. Яковлев умудрился придраться даже к заявлению в новом издании вузовского учебника по истории СССР о том, что «тенденциозная “норманнская теория”… сейчас потеряла научное значение». Он утверждал: «Отсюда можно сделать вывод, что эта “теория” раньше имела якобы какое-то значение»[522].

Не вполне четко в учебниках разъяснялась и сущность присоединения нерусских народов к Российской империи. Здесь рекомендовалось пользоваться формулой «наименьшего зла». Подчеркивалось, что русский пролетариат руководил борьбой народов против царского гнета. «Между тем, в результате одностороннего освещения в учебниках истории народов нашей страны многие учащиеся имеют слабое представление о том, как русский рабочий класс, руководимый большевистской партией, исторически подготавливал объединение народов, и считают, что до Октябрьской революции между трудящимися классами народов нашей страны не было никакой связи, никакой солидарности»[523]. Совсем мало говорится и о прогрессивном влиянии русской культуры на культуру народов СССР.

Специально отмечалось, что в вузах отсутствовал полноценный учебник по истории советского периода. Это связывалось с серьезными недостатками в работе Института истории[524]. Явный намек на А. М. Панкратову и И. И. Минца.

Серьезные ошибки обнаружились в т. I учебника для вузов «История СССР», написанного М. Н. Тихомировым и С. С. Дмитриевым. Как утверждал Яковлев, Радищев был показан здесь как подражатель западных мыслителей. Не были описаны и великие открытия Ломоносова, а также его борьба против немецких ученых[525].

Яковлев вспомнил и о вузовском учебнике 1940 г., написанном под ред. М. В. Нечкиной, обнаружив там вопиющий факт того, что ничего не было сказано о «симпатиях славян к русскому народу»[526]. Кроме того, деятельность великих полководцев освещалась в нем очень скупо.

Слишком бегло и сухо в школьном учебнике под редакцией А. М. Панкратовой описывается советское время. Не подчеркивается, что Октябрьская революция спасла страну от закабаления империалистами и ликвидировала вековую отсталость. Прошелся автор и по недавней истории. Так, последовал упрек в том, что не было продемонстрировано, что «Черчилль и его реакционные друзья в США тормозили открытие второго фронта»[527].

8 и 9 октября 1947 г. в Институте истории прошло чтение и обсуждение закрытого письма о деле КР. Присутствовавшие сотрудники-члены партии единодушно поддержали его положения. Н. Е. Застенкер заявил, что в диссертациях советских историков по всеобщей истории слишком много ссылок на иностранные источники, в то время как труды многих отечественных специалистов оказываются забыты[528].

Красочно обрисовал ситуацию А. Д. Удальцов. С его точки зрения, преклонение перед «иностранщиной» особенно распространено среди беспартийных историков, хотя встречается и у коммунистов. «Сейчас не мирное время, а продление борьбы, она приняла только другие формы… Они думают, что существует единая мировая наука. Они не понимают, что это столкновение двух миров, двух культур. Наша задача — помочь товарищам разобраться в этом. Каждый ученый в этой борьбе должен определить свое место. С кем идти, с советской наукой или буржуазной наукой. Промежуточное положение заставляет скатываться в ту или иную сторону»[529]. Итак, каждый историк должен занять бескомпромиссную позицию на историческом фронте.

Д. А. Баевский сравнил новый документ со знаменитым письмом Сталина в журнал «Пролетарская революция» в 1931 г. Об этом он знал не понаслышке. Дело в том, что Баевский был учеником Покровского, сам тогда входил в редколлегию этого журнала и прекрасно помнил тогдашнюю обстановку. В этом же году его обвинили в троцкизме и сослали в провинцию, где он преподавал то в Бежицах, то в Смоленске, то в Горьком. Но, видимо, именно это помогло ему избежать грозы 1937 г. С 1938 г. он вернулся в Москву и уже занимал самые видные должности[530]. Короче, он понимал, куда дует ветер. Заняв принципиальную партийную позицию, он напомнил, что есть историки, которые «протаскивает идеи шовинизма в нашу страну, по сути дела проповедуют фашизм. Я имею в виду выступление Яковлева [А. И. Яковлева. — В. Т.]. Он не всегда маскируется под марксиста, а выступает с великодержавными идеями»[531].

Выступавший обнаружил грехи Клюевой и Роскина у многих знакомых ему историков. Причины он видел в противопоставлении личных интересов коллективу, общему делу. Баевский обвинил (не называя имен) некоторых сотрудников сектора советского общества в том, что они всячески уклоняются от участия в коллективных трудах.

С. Л. Утченко рассказал слушателям, что научное сообщество историков-древников находится в замешательстве, поскольку не все понимают, что такое низкопоклонство, где оно начинается и где заканчивается. «На Секторе древней истории был поставлен вопрос о том, что считать низкопоклонством. Многие весьма почтенные люди этого не знают. Проф. Немировский из Одессы прислал письмо в “Вестник древней истории”, где он просит объяснить, как избежать упреков в низкопоклонстве, когда приходится цитировать иностранных авторов»[532]. Уважаемых профессоров легко понять: как же писать работы о древнем мире, если все источники — на иностранных языках, а мировые центры изучения находятся за границей.

Мосина прошлась по новому выпуску «Византийского временника», посвященного памяти Ф. И. Успенского: «Бросается в глаза отсутствие критики. Ни одной рецензии ни на одну книгу. В библиографии перечислены труды белогвардейцев, и они как бы рекомендуются читателям. Редакция намечает развивать связь с Америкой и знакомит читателя с иностранными работами, но не говорит о борьбе с ними. Если говорить о низкопоклонстве, то это часто проявляется прямо в наивных формах. Тов. Горянов пишет большое исследование об Успенском. В нем есть глава — биография академика. Чтобы уточнить годы учебы в Московском университете, он ссылается на работу, вышедшую в Париже»[533].

В резолюции, как всегда принятой единогласно, специально указали, что при «рассмотрении диссертаций Ученый совет обращает внимание преимущественно на полноту использованной литературы, в том числе и буржуазной, и значительно меньше на идейно-политическую направленность и марксистско-ленинскую методологию работы»[534].

Но одним заседанием дело не закончилось. 30 декабря 1947 г. партбюро Института обсудило продукцию учреждения на предмет ее соответствия идеологическим требованиям. В центре внимания оказались сборники «Петр I» и «Византийский временник». Выступая по поводу «Петра I», В. И. Шунков признал наличие в нем ряда ценных статей. Но в то же время «сборник в целом не имеет политической целеустремленности, в нем не поставлены основные принципиальные вопросы по изучению Петра I. В силу этих недостатков сборник не удовлетворяет нашим требованиям»[535].

Менее категорична была Алефиренко, которая указала, что идеологически вредны только статьи А. И. Андреева и С. А. Фейгиной. С критикой на Андреева обрушился В. Д. Мочалов. Он потребовал дать принципиальную оценку его деятельности, считая, что тот так и не стал историком-марксистом. Вообще, это большое упущение, что такому человеку дали редактировать книгу[536].

Далее разбирали ситуацию с «Византийским временником». Н. А. Сидорова нашла следующие «болевые точки» издания: отсутствие критики новых трудов, апологетика дореволюционного византиноведения. Работа группы по истории Византии также вызывала опасения, поскольку Е. А. Косминский фактически передоверил ее своему заместителю Горянову, который не внушал доверия и проявил себя, с точки зрения партийности, не с лучшей стороны. Сидорову поддержал Шунков, который признал, что «работу Горянова нужно повседневно контролировать»[537]. Вывод был традиционен: необходимо привлекать к работе Византийской группы как можно больше коммунистов.

Научная периодика, которая должна была направлять развитие исторической науки, оперативно откликнулась на новые идеологические веяния. Так, в «Вестнике древней истории» писалось, что перед советскими учеными стоит задача превзойти достижения зарубежной науки путем углубленного изучения законов истории. При этом повторялся лозунг А. А. Жданова об обострении напряженности на идеологическом фронте. Внушалось, что «труды буржуазных историков по существу ничего не дают для правильного понимания не только социально-экономической, но даже политической истории»[538].

Менялись и планы кафедр. Например, кафедра древней истории МГУ в связи с идеологическими постановлениями пересмотрела научный план. Был заслушан доклад А. В. Мишулина по вопросам идеологической работы. Решили больше внимания обратить на методологические вопросы, историографию, историю территории СССР в античную эпоху[539].

Обсуждение постановления прошло в сентябре и на общем собрании Историко-архивного института. Помимо ритуальных гневных выступлений в адрес Клюевой и Роскина всплыли и внутренние противоречия. Так, архивист В. В. Максаков обвинил Андреева в «низкопоклонстве перед Западом», выражающемся в подражании дореволюционным археологическим институтам и французской школе хартий[540]. В этом проявилось традиционное для Историко-архивного института противостояние историков и архивистов.

15 марта 1948 г. в Институте истории АН СССР на Ученом совете прозвучал доклад С. Д. Сказкина «О патриотическом долге советского ученого». Лейтмотивом сообщения стало утверждение идеи новой этики советского ученого, базирующейся на чувстве патриотизма и превосходства советского строя, а также недоверия к западным странам. Сказкин говорил: «В период ожесточенной борьбы против нас наши враги крайне заинтересованы, во-первых, в подрыве нашей нации, во-вторых, в осведомленности о том, что достигнуто нашей наукой»[541]. Докладчик призывал отказаться от публикаций в зарубежных изданиях. Заметим, что для абсолютного большинства историков это было сделать совсем не сложно — они и так там никогда не публиковались.

Сказкин признал, что исторические работы не содержат столько же секретной информации, как, например, труды по физике, химии или медицине, но он призвал не терять бдительности, поскольку «и в нашей области имеются темы и работы, о публикации которых подумать и подумать»[542]. Особую секретность приобретали темы, связанные с историей Великой Отечественной войны и отдельных воинских подразделений. Более того, «темы, связанные с изучением материалов по истории партизанского движения могут дать нашим врагам много ценного материала, который можно использовать для борьбы с партизанами»[543]. Далее выступавший конкретизировал, в чем же заключается патриотический долг именно историков. С его точки зрения, «наш патриотический долг заключается в том, чтобы продвигать дальше марксистско-ленинскую методологию как единственную научную теорию исторического знания»[544].

В работе советского историка, в первую очередь специалистов по всеобщей истории, неизбежно возникала проблема, заключающаяся в том, что источники находились для него в недосягаемости и поэтому он вынужден был черпать информацию из публикаций и трудов своих «буржуазных» коллег. Чтобы как-то снять это противоречие, Сказкин признал, что советские специалисты могут и обязаны черпать материал из этого источника, но должны давать ему правильную, советскую интерпретацию. Собственно марксизм-ленинизм — это залог лидерства советских историков: «Наша наука в своих теоретических основах уже стоит неизмеримо выше западноевропейской»[545].

Исходя из всего вышесказанного, докладчик выделил четыре основные задачи, стоящие перед советскими историками. Во-первых, активно пропагандировать советский строй. Во-вторых, бороться с фальсификацией истории СССР. В-третьих, особый акцент сделать на изучение эпохи империализма, как современного состояния буржуазного мира. В-четвертых, усилить «борьбу с буржуазной историографией, особенно с англо-американской»[546].

Следом выступил Н. М. Дружинин. Его выступление добавило красок в понимание советского патриотизма, который, по мнению выступавшего, «не может быть сведен к стихийной, органической любви к своей родине»[547]. Это патриотизм более высокого порядка, само появление которого стало возможным только после победы социалистического строя. Далее историк, наверное один из немногих, признал, что важнейшим компонентом советского патриотизма является «вдохновенный идеал будущего, который заключает в себе наша социалистическая экономика, жизнь и культура»[548].

«Он оптимистичен, наш советский патриотизм, потому что эта вера делает нас уверенными в себе, в своих целях, в результатах нашей работы и нашей борьбы»[549]. Особая черта советского патриотизма — безграничный оптимизм и бодрость духа: «Мы никогда не впадаем в отчаяние, как впадает в отчаяние реакция зарубежных стран, ибо какова бы ни была личная судьба, быть может каждый из нас погибнет, но впереди тот свет, который озаряет наши усилия и наш порыв»[550]. Наверное, особой шарм этому выступлению в соцреалистическом духе придавал тот факт, что энергичные лозунги доносились не от молодого человека, а от весьма пожилого историка.

Заключительное слово взял К. В. Базилевич. Новый оратор сумел подметить, что советский патриотизм — это «активный патриотизм»[551]. Более того, каждый патриот всегда должен быть начеку: «И большой ошибкой, величайшим преступлением против нашего советского патриотизма является недооценка этих изменений и преклонение перед иностранщиной»[552]. Если буржуазные историки погрязли в индивидуализме, то этическим базисом советского ученого должно быть понимание того, что «каждая наша работа является как бы сведением целого ряда других усилий, поэтому она является частью общественной работы»[553]. Лозунг «Индивидуальность — ничто, коллектив — все!» работал и в данном случае, морально готовя советских историков к кропотливой работе над многочисленными коллективными проектами, в особенности «Всемирной историей», написание которой явно буксовало. В заключение Базилевич напомнил, что только критика и самокритика являются залогом успеха в научной работе.

По итогам собрания была принята специальная резолюция. Она гласила, что «Ученый совет считает необходимым: 1. Усилить работу по изданию “Всемирной истории”, которая должна быть воплощением концепции всемирно-исторического процесса, впервые изложенной в “Манифесте Коммунистической партии” Маркса и Энгельса и развитой в работах Ленина и Сталина. 2. Усилить работу по изучению истории СССР, в особенности советского периода… 3) Усилить работу по изучению всемирной истории эпохи империализма и подготовки второй мировой войны. 4) Вести систематическую работу по разоблачению реакционной буржуазной историографии»[554].

Отголоски дела КР проявились и в Историко-архивном институте. Как уже отмечалось, здесь сложилась непростая ситуация, когда происходила практическая открытая борьба между «историками» и «архивистами».

Директор института Д. С. Бабурин проводил достаточно либеральный курс[555]. Ситуация стала предметом разбирательства со стороны бюро Свердловского РК ВКП (б). В документе от 31 июля 1947 г. прямо говорилось, что «бывший директор тов. Бабурин и секретарь парторганизации тов. Шароборова не приняли мер к повышению качества и идейно-политической направленности преподавания, усилению бдительности к вопросам содержания работы кафедр, к неослабной борьбе со всеми проявлениями буржуазной идеологии в науке»[556].

Особенно сильный удар пришелся по А. И. Андрееву. Его прошлое (ссылка по «Академическому делу») и методологическая позиция, когда он открыто признавал себя учеником А. С. Лаппо-Данилевского, делали его крайне уязвимым. Против историка ополчились многие, в том числе и «архивисты», считая его проводником линии «историков». Еще в 1944 г. июльское постановление бюро РК гласило: «Проф. Андреев — буржуазный ученый, который до сих пор идейно не разоружился. Руководство института и парторганизация, зная о политической физиономии проф. Андреева, не приняли мер к тому, чтобы его политически разоблачить, за все время не застенографировано ни одной лекции проф. Андреева, этим самым ему предоставлена бесконтрольная возможность протаскивать чуждые нам идеи»[557].

Пока директором был Бабурин, Андреева удавалось выводить из под удара. Но 22 июня 1947 г. Бубурина сняли с должности. С весны 1947 г. работу учреждения проверяла комиссия райкома. Новым директором был назначен Н. А. Елистратов.

В начале лета 1947 г. на А. И. Андреева в Свердловский райком партии поступил донос от преподавателя кафедры вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института Е. Н. Даниловой, в котором писалось о немарксистском преподавании Андреевым источниковедения. В вину историку вменялось то, что он слишком зависит в своих взглядах от своего учителя А. С. Лаппо-Данилевского[558].

31 июля 1947 г. прошло заседание бюро РК. На нем в центре внимания оказалось закрытое письмо по делу КР, положения которого экстраполировались на ситуацию в институте. Ярким примером преклонения перед иностранщиной был назван Андреев. Выступавший Максаков признавал, что Андреев — хороший специалист, но чуждый марксизму. Он призвал активнее и быстрее готовить кадры источниковедов-марксистов, а к старым специалистам относиться осторожно и доверять им только те курсы, где они не смогут нанести идеологического вреда. После этого историка отстранили от преподавательской деятельности. События в МГИАИ отразились и на работе Андреева в Институте истории. В декабре того же года там была перенесена его аттестация[559]. Не меньше критики прозвучало и в адрес уже бывшего директора Бабурина.

В заключении отметим, что первые идеологические кампании послевоенного времени задели историческую науку не напрямую, а «по касательной». Несмотря на ряд громких историй, широкомасштабных погромов пока не наблюдалось, а научное сообщество пережило это время с относительно небольшими потерями. Но время показало, что все только начиналось. Историческая наука, как и общество в целом, втягивалось в идеологическую горячку.

Глава 5

Кампания по борьбе с «буржуазным объективизмом» и советская историческая наука

1. Старт кампании

Кампания по борьбе с «буржуазным объективизмом» — зловещее событие в интеллектуальной жизни советского общества. Несмотря на то, что она заслоняется более агрессивной и разнузданной кампанией по борьбе с «безродным космополитизмом», борьба с объективизмом является важнейшим шагом на пути к дальнейшей идеологической мобилизации интеллигенции. Именно она стала отправным пунктом полномасштабного запуска маховика проработок, которые до этого лишь по касательной задевали историческую науку. Теперь идеологическая горячка проникла во все научные и культурные сферы.

Термин «объективизм» имманентно присутствовал в политической культуре советского общества и трактовался как беспристрастный и безыдейный взгляд на мир. Он противопоставлялся партийности, то есть умению рассмотреть вопрос с партийной точки зрения, естественно большевистской. Настоящий большевик не мог беспристрастно трактовать те или иные события, поскольку именно партийность задавала координаты, служила критерием верности оценки. Объективизм нарушал множество постулатов большевистской идеологии. Пожалуй, главным из них, в данном случае, являлся принцип единства теории и практики. Согласно ему, ученый не мог просто исследовать действительность, а обязан был интенсивно применять полученные знания для строительства коммунистического общества и служения партии. Более того, «сползание» к «объективизму» таило в себе опасность потери идеологической бдительности и, тем самым, позволяло противникам партии одержать пусть локальную, но победу. 1 декабря 1931 г. Л. М. Каганович, выступая в Институте красной профессуры, обвинил И. И. Минца в том, что тот, «прикрываясь объективностью», «обслуживает завзятых клеветников и фальсификаторов истории партии — троцкистов»[560].

В советской исторической науке разделение объективности и «объективизма» в трудах историков-марксистов, естественно, в идеологизированном контексте, можно было обнаружить еще в 1920-е годы[561]. Неприятие «объективизма» как формы познания прошлого прозвучало и в знаменитом письме 1931 г. И. В. Сталина в журнал «Пролетарская революция». В начале 30-х наблюдался всплеск борьбы с «объективизмом» и «аполитичностью» в истории. Функции направления исторической науки все больше брали практикующие политики от партии[562].

В последнее сталинское десятилетие «грех объективизма» заключался в следующем: «преклонение перед иностранщиной» и отступление от «советского патриотизма», отказ от принципа большевистской партийности в критике дореволюционной русской и зарубежной буржуазной науки, аполитичность. Ясно, что кампания «борьбы с объективизмом» стала продолжением борьбы с низкопоклонством перед Западом, заимствовав многие ее идеологические клише.

В мае 1947 г. состоялась дискуссия по книге академика Е. С. Варги «Изменения в экономике капитализма в итоге Второй мировой войны» (1946). Экономист делал вывод о возможности функционирования «организованного капитализма». Его обвинили в «преклонении перед Западом». Сам ученый вынужден был опубликовать статью с говорящим названием «Против реформистского направления в работах по империализму», в которой отрицал всякую возможность реформирования западного капитализма, а также необходимость хоть как-то скорректировать ленинскую теорию империализма[563]. Эта публикация стала важным сигналом всем специалистам по проблемам новейшего времени, включая историков. Окружающий капиталистический мир нужно было описывать только как агрессивную, но обреченную систему.

Но полноценной отправной точкой в кампании можно считать знаменитую философскую дискуссию[564], проходившую в январе и повторно (после неудовлетворительных результатов первой) в июне 1947 г. На ней разбиралась книга Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии» (первое издание — 1939 г., повторное — в 1946 г.). Книга играла заметную роль в идеологическом поле, поскольку ее автором являлся начальник Управления пропаганды и агитации, ставший академиком, а само издание получило Сталинскую премию. Проработка должна была служить сразу нескольким целям. Во-первых, кампания актуализировала само понятие «борьба против объективизма» в отношении общественных наук. Во-вторых, на примере разгрома высокопоставленного чиновника можно было показать демократичность советского строя и размах кампании. Инициатором кампании стал лично Сталин[565]. Официальным руководителем дискуссии в июне 1947 г. являлся А. А. Жданов. Одним из ключевых тезисов А. А. Жданова, прозвучавших на его выступлениях, стало требование показывать не преемственность между марксистской философией и ее предшественниками, а демонстрировать «коренные отличия». Такая установка становилась общеобязательной для гуманитарных и общественных наук.

В контексте философской дискуссии на страницах «Вестника древней истории» появилась серия публикаций, посвященных истории античной философии. В редакционной статье, опубликованной в первом номере за 1948 г., подчеркивалось, что «…все сказанное тт. Молотовым и Ждановым целиком относится и к историческому фронту и обязывает советских историков древнего мира просмотреть свой научный багаж, серьезнее проверить его и сильнее вооружить идейным содержанием.»[566].

В следующем номере появилась развернутая редакционная статья, посвященная изучению античной философии. Очевидно, что написана она была по горячим следам философской дискуссии, о чем открыто в ней и говорилось. По мнению авторов, главной задачей советских историков является опровержение антиматериалистических и антикоммунистических измышлений западных ученых, почерпнутых теми из истории философии. Утверждалось, что «из [буржуазных. — В. Т.] историков и археологов создаются команды по подысканию материалов из прошлого для современной борьбы против коммунизма»[567]. Среди откровенных диверсий назывались американские раскопки в Палестине, направленные, по мнению авторов, на поиск научной базы для христианства, поддержки реакционного Ватикана.

В изучении античной философии рекомендовалось исходить из постулата о четком разделении философов-идеалистов, восхваляемых буржуазными историками, и философов-материалистов. Причем идеалисты объявлялись прислужниками аристократии и антидемократии, а материалисты отражали идеи демократии и трудящихся.

Признавалось, что советские философы и историки не могут похвастаться активностью в разработке актуальной темы. Но и те книги, которые уже вышли из печати, удовлетворительными назвать нельзя. Первой разбиралась монография А. О. Маковельского «Древнегреческие атомисты» (Баку, 1946). В целом она оказалась оценена положительно, хотя и прозвучал упрек в излишнем социологизаторстве. А вот монография С. Я. Лурье «Очерки по истории античной науки. Греция эпохи расцвета» (Л., 1947) вызвала гораздо больше нареканий. Особый акцент в ней был сделан на фигуре философа-материалиста Демокрита, который противопоставлялся Платону. Автора упрекали в схематизме и путанице. Особенно критиковали за то, что Лурье слишком концентрировался на Демокрите. Про то, что это только первая часть труда, а вторая будет посвящена более поздним философам и ученым, не упоминалось. Вообще вторая часть так и не увидела свет, готовый набор рассыпали в 1948 г. после массированной критики Лурье как объективиста[568].

Но, по сути, по-настоящему кампанию развернули только летом-осенью 1948 г. 31 июля — 7 августа прошла сессия ВАСХНИЛ, посвященная проработке генетиков. На ней Т. Д. Лысенко, пользуясь поддержкой Сталина, разгромил при помощи политических ярлыков своих научных конкурентов-генетиков (в первую очередь А. Р. Жебрака)[569]. Крылатым стало заявление о существование в советской биологии двух школ: правильной, советской, и неправильной, несоветской.

В гуманитарной сфере главным «буржуазным объективистом» оказался покойный академик-филолог А. Н. Веселовский. Его идеи о сравнительном анализе мировой литературы и, шире, культуры были признаны образцом «преклонения перед западом» и ярким примером «объективизма»[570].

Схожие процессы прошли и в других областях науки. И везде прохождение кампании определялось состоянием самой дисциплины и корпорации ученых. Например, в химии и физике определяющим стало соперничество между физиками из Академии наук и МГУ[571]. Как уже было описано выше, своя конфигурация была и у историков. Корпорация историков была пронизана личностными конфликтами. 28 февраля 1948 г. М. Н. Тихомиров записал в своем дневнике: «Небо науки бесконечно, а вражда ученых мелка и безгранична»[572]. Структура, сложившаяся в советской исторической науке, толкала на то, чтобы амбициозные претенденты на лидерство явно и неявно боролись со своими конкурентами. Наконец, особую роль играло поколение 1930-х гг., пришедшее в науку и готовое играть активную роль в идеологических мероприятиях.

Напряженность ситуации не спадала с самого начала года. Так, в Институте истории произошел скандал, связанный с недавно перешедшим с дипломатической службы на научную работу академиком И. М. Майским. В конце 1947 г. он взял на работу референтом работавшую с ним в Лондоне Грансберг. Но едва она успела оформиться сотрудником в Институт истории, как ее арестовали. Перед этим, по просьбе своего аспиранта А. М. Некрича, Майский написал ей положительную характеристику, что сильно его компрометировало. К счастью, Некричу удалось оперативно изъять характеристику из отдела кадров[573]. 6 января 1948 г. состоялось экстренное партийное собрание. На нем Майский был осужден за халатность, а сотрудникам было рекомендовано повысить бдительность[574]. Дело Грансберг, очевидно, было направлено против Майского.

Настоящим сигналом для активизации кампании в среде историков стала дискуссия вокруг книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» (М.; Л., 1941). Ее открытое обсуждение прошло 15–20 марта 1948 г. в Москве[575]. Не меньшим нападкам подвергся труд О. Л. Вайнштейна «Историография Средних веков»[576]. В июле того же года прошла конференция, посвященная 30-летию архивного дела в СССР. На ней крупнейшие и официально признанные советские историки Е. В. Тарле и А. Д. Удальцов требовали разоблачения «антинаучных концепций буржуазных историков» и четкого размежевания советской и дореволюционной буржуазной историографии[577].

Ленинград не мог отставать от столицы. 7 апреля 1948 г. в газете «Ленинградский университет» появилась статья, в которой была дана жесткая критика работы С. Н. Валка «Историческая наука в Ленинградском университете» (опубликована в том же году в связи с юбилеем университета). 20 апреля назначили заседание Ученого совета исторического факультета ЛГУ, целью которого являлось обсуждение уже упомянутой статьи С. Н. Валка, а также книги Б. А. Романова «Люди и нравы Древней Руси» (опубликована в 1947 г.). Работа С. Н. Валка была объявлена преисполненной духом преклонения перед дореволюционной буржуазной наукой[578]. Критиковать книгу Романова было несколько сложнее, поскольку она не являлась историографической работой, касающейся наследия буржуазных ученых, и откровенно ругательных отзывов на нее не поступало. Все же она явно не вписывалась в существующий концептуальный канон. Известно резко негативное отношение Б. Д. Грекова к работе[579]. Тем не менее, обсуждение книги, где тон задал Д. С. Лихачев, оказалось достаточно спокойным. Выступавшие указывали на положительные стороны работы, не слишком углубляясь в недостатки и не навешивая идеологических ярлыков. В «Ленинградском университете» вышла статья преподавателя кафедры истории партии Н. А. Зегжды, пенявшей на недостаточно принципиальное и критическое обсуждение книги, особенно это ставилось в упрек Д. С. Лихачеву[580].

20 октября в ЛОИИ состоялось обсуждение книги С. Я. Лурье «Геродот» (М.; Л., 1947). Автор был человеком с непростой судьбой[581]. По характеру он был независимым исследователем, скептиком, часто не считавшимся с конъюнктурой. Поэтому неудивительно, что его труды стали объектом критики. В центре внимания оказалась его монография, в которой историк отказался от образа Геродота как греческого патриота и нарисовал сложную картину симпатий и антипатий «отца истории», обусловленность его взглядов социокультурной обстановкой эпохи.

На книгу появились два отрицательных отзыва. Е. С. Суров, чья рецензия появилась в «Вопросах истории», обвинил античника в том, что он слепо копировал идеи буржуазных историков Ф. Якоби и Эд. Мейера[582].

В «Вестнике древней истории» был опубликован разбор И. С. Кацнельсона. Он признал хорошее знание С. Я. Лурье фактов, но обнаружил множество содержательных и концептуальных ошибок. Так, рецензент недоумевал, почему в книге нет специального раздела, где бы разбирались известия Геродота о древнейших народах, проживавших на территории СССР. Между тем, согласно учению Н. Я. Марра, народы, описанные Геродотом (невры, скифы) являются предками славян[583].

Как и предыдущий рецензент, он также подчеркнул «полную зависимость» автора от взглядов буржуазных историков. По мнению И. С. Кацнельсона, С. Я. Лурье создал «чудовищный образ» Геродота, не представив того общегреческим патриотом, а показав человеком, с симпатией относящимся сразу к нескольким враждующим сторонам. Вывод: «Для советского читателя такое понимание патриотизма абсолютно неприемлемо. Взгляды на патриотизм С. Я. Лурье… нужно признать вредными»[584]. Таким образом, основная вина Лурье заключалась в том, что он не показал Геродота как пламенного, не сомневающегося греческого патриота, четко знающего где свои, а где чужие. Очевидно, что от Лурье требовали проекции советского патриотизма, построенного на однозначной картине мира, в которой все четко делилось на своих и чужих.

На заседании 20 октября в ЛОИИ, посвященном ситуации с С. Я. Лурье, несмотря на критику, все ограничилось частичным признанием античником своих ошибок, а оппоненты выразили уверенность, что он готов исправиться. Многие сотрудники осторожно вступились за историка. Специальных оргвыводов не последовало[585].

11 ноября 1948 г. в ЛОИИ прошло обсуждение книги С. Н. Валка «Советская археография» (М.; Л., 1948). Книга была первым в отечественной историографии монографическим обзором теоретических, методических проблем и истории публикации источников в советское время. Работа была написана в выдержанном тоне, оценки взвешены, показывалась связь между советской и дореволюционной наукой. Особую роль в развитии археографии С. Н. Валк отводил своему учителю А. С. Лаппо-Данилевскому. Разгрома опять не получилось: на монографию дали положительную рецензию К. Н. Сербина и Б. А. Романов[586].

Описанные факты вскрывают любопытное явление: если в среде самих историков не оказывалось заинтересованных в погромах лиц, то обсуждения проходили более или менее безболезненно.

Тем не менее, кампания «борьбы с объективизмом» фактически похоронила монографию известного археолога Н. Н. Воронина, посвященную Андрею Боголюбскому. На рукопись поступила критическая рецензия В. Т. Пашуто, в которой автор обвинялся в «апологетике» церкви и княжеской власти, выводах в «духе буржуазной методологии»[587]. Книга вышла спустя много лет.

Но описанные события были только началом. Настоящим ударом стала серия статей в ведущих идеологических изданиях, в которых критиковались работы историков. В журнале «Большевик» появилась рецензия на книгу американиста В. И. Лана «США от первой до второй мировой войны» (М., 1947). Писалось, что книга является откровенно апологетической в отношении США: «Работа В. Лана не только построена почти исключительно на буржуазных источниках, но и пропитана их идеологией»[588]. Констатировалось, что «автор прочно пребывает в плену у буржуазных источников»[589]. Главной ошибкой Лана стало то, что в американской внутренней политике он нашел попытки реформирования капитализма, стремление его демократизировать. Не показал автор и империалистической сущности внешней политики, желания США играть на противоречиях других стран для утверждения своих интересов. «Книга В. Лана не просто ошибочна. Она вредна…»[590], — таково было заключение.

Серия публикаций появилась в газетах «Культура и жизнь» и «Литературная газета». В «Литературной газете» вышла разгромная статья на работу директора Института этнографии С. П. Толстова «Из предыстории Руси (Палеоэтнографические этюды)». Автором статьи числился Л. Климович, фигура совершенно неизвестная историкам. М. Н. Тихомиров охарактеризовал его как «синьор лет пятидесяти, никогда не писавший ничего, кроме пакостных рецензий»[591].

Рецензент заявил, что ценность наблюдений Толстова «весьма сомнительна». По его мнению, стремление показать политическую и культурную связь Древней Руси с государствами и цивилизациями Востока — это принижение русской истории. Особенно резко высказался Климович против попыток обнаружить в древнерусском эпосе восточные мотивы: «Надо утратить чувство национальной гордости, чтобы доказывать, что русское народное творчество лишено всякой самобытности и оригинальности…»[592]. Обнаружилось и восхваление Золотой Орды. Наконец, возмутило и следующее: «Наша революция в трактовании С. П. Толстова становится “завершением” замыслов Святослава, будто бы еще в X веке пытавшегося реализовать одну “из важнейших тенденций хозяйственного, культурного и политического развития народов нашей Родины”. Вот до каких реакционных утверждений дошел в своих изысканиях С. П. Толстов»[593]. В заключении, памятуя о высоком административном положении разгромленного ученого, вопрошалось: «Неужели Институт этнографии разделяет эти реакционные взгляды?». Последняя фраза ясно давала понять, что сотрудники должны отмежеваться от своего руководителя. Но в любом случае, неприятности ждут весь институт.

В «Культуре и жизни» доцент МГУ Г. Н. Анпилогов опубликовал рецензию на учебник для педагогических вузов, подготовленный его коллегой по университету (и бывшим деканом — с 1945 г. по 1947 г.) М. Н. Тихомировым и выпущенный в 1947 г. С самого начала был вынесен вердикт: «Профессор Тихомиров не справился с тем делом, за которое он взялся. Учебник не соответствует программе педагогических училищ, беден по содержанию, изобилует многочисленными принципиальными и фактическими ошибками»[594]. Ошибки оказались следующими: якобы, Тихомиров считает, что классы появляются в результате войны; не говорится о возникновении у славян государства в результате классообразования и вообще недооценивается классовая борьба в русской истории; двусмысленно освещается «норманнский вопрос» (здесь Анпилогов придрался к фразе о том, что по этому вопросу ведутся споры); петровское государство классифицируется как сословная монархия, хотя его необходимо признать абсолютистским; слишком много внимания уделяется истории церкви. Таким образом, рецензент заключил, что «учебник. не марксистский».

Тот же Анпилогов опубликовал рецензию на злополучный сборник «Петр Великий». Он писал: «Рецензируемый сборник нельзя признать вполне удачным, несмотря на наличие в нем отдельных статей, имеющих серьезное познавательное значение. Многие статьи имеют значительные недостатки, многие страдают отсутствием обобщений, а статьи А. И. Андреева и С. А. Фейгиной содержат серьезные принципиальные ошибки»[595]. Так, в вину А. И. Андрееву ставилось то, что в своей статье «Петр Великий в Англии в 1698 г.» он использовал, по преимуществу, иностранные источники. На их основе автор якобы «нарисовал ложную картину решающего влияния англичан и английской культуры на формирование личности Петра I и его преобразований»[596]. Другого автора, С. А. Фейгину, рецензент обвинял в преклонении перед западной исторической наукой, найдя в ее статье как «преклонение перед иностранщиной», так и «объективистские» ошибки. «Статья С. А. Фейгиной наряду с полной методологической беспомощностью и аполитичностью, преподнесенными под маркой академического объективизма, является худшим образцом преклонения перед иностранщиной, перед буржуазной реакционной наукой»[597], — заключил рецензент. Значительные просчеты были обнаружены и в работе Б. Б. Кафенгауза. Его статья «Эпоха Петра Великого в освещении советской исторической науки», по мнению Г. Н. Анпилогова, являлась примером некритического отношения к работам своих коллег. Особое возмущение было вызвано тем, что не подверглись критике книги о Петре таких историков «старой школы», как М. М. Богословский и П. Г. Любомиров[598].

Наконец, осенью в «Литературной газете» были опубликованы статьи, касающиеся не отдельных людей и изданий, а ведущего научно-исследовательского учреждения страны — Института истории. Ключевой публикацией стала заметка некоего А. Кротова[599] «Примиренчество и самоуспокоенность». По сути, уже в названии звучал призыв к мобилизации. Разгрому подверглась печатная продукция Института. Первой критиковалась книга С. Б. Веселовского «Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси» (М.; Л., 1947). Ее автора обвиняли в формально-юридическом, антимарксистском подходе, «объективизме». «Читая книгу С. Б. Веселовского, трудно поверить, что автор ее — советский ученый и что издана она в 1947 году советским научно-исследовательским учреждением»[600].

Далее рецензент перешел к сборнику статей «Петр Великий». Статья А. И. Андреева «Петр Великий в Англии в 1698 г.», по словам автора заметки, «фальсифицирует историю нашей родины, пропитана низкопоклонством перед иностранщиной», поскольку, якобы, в статье Петр I показан как ученик англичан. Далее утверждалось, что статья С. А. Фейгиной «Иностранная литература о Петре Великом за последнюю четверть века» «пропагандирует антинаучные взгляды буржуазных, в том числе и фашистских историков, обильно цитируя их грязную клевету на великий русский народ и приводя их лживые теории русского исторического процесса».

Немарксистскими были объявлены и следующие труды: монография И. У. Будовница «Русская публицистика XVI века», уже упомянутый учебник М. Н. Тихомирова, сборники «Средние века» и «Византийский временник». Все это свидетельствовало о крайне неблагополучном, с идеологической точки зрения, положении в Институте истории.

Делался вывод: «Факты идейных срывов… говорят сами за себя. Они свидетельствуют о том, что, несмотря на большой срок, прошедший после решений ЦК ВКП (б) по идеологическим вопросам, Институт истории до сих пор не взялся по-настоящему за выполнение задач, стоящих перед советской исторической наукой…»[601]. Кротов требовал развернуть критику и самокритику в институте. По его мнению, «в институте укоренилась гнилая традиция раболепия перед учеными “авторитетами”, хотя бы и они и плохо владели марксистско-ленинским методом»[602]. Фактически это означало необходимость проведения череды специальных мероприятий, нацеленных на разгром носителей ошибок.

Дополнением к этой статье стала публикация Д. Эрдэ, обвиняющего Институт и всю академию в отсутствии интереса к советской истории. Особенно досталось сектору истории советского общества и персонально И. И. Минцу, которых обвинили в бездеятельности. «Несомненно, что в институте до сих пор недооценивается значение истории советской эпохи»[603].

Сразу же после появления статьи «Примиренчество и самоуспокоенность», уже на следующий день, 10 сентября, прошло заседание партбюро Института истории. Его открыл секретарь Мочалов, заявивший, что необходимо собрать специальное собрание Ученого совета, но предварительно важно обменяться мнениями на партбюро. Критика была признана совершенно правильной. Ключевым вопросом для Мочалова стала история с книгой Веселовского: «Непонятно, почему акад. Греков, который в своих ценных исследованиях стоит на марксистских позициях, проявил либерализм, дав разрешение на выпуск книги Веселовского»[604].

Другой партийный активист, П. К. Алефиренко[605], прямо связала ситуацию на «биологическом» и «историческом» фронтах. Она обвинила в ошибках, связанных с публикацией книги Веселовского, Черепнина, которому «передоверили» написать предисловие к книге, а оно оказалось «примиренческим»[606]. Коснулась она и раздела «Культура», подготовленного для многотомника «Истории СССР»: «Статьи Кафенгауза и Дмитриева написаны с буржуазной точки зрения, в них смазаны вопросы классовой борьбы, сильно влияние буржуазной культуры и преклонение перед Западом»[607].

Застенкер подчеркнул, что секторам нужно не торопиться с изданием работ, а тщательно их проверять. При этом «партгруппа каждого сектора обязана внимательно просмотреть продукцию сектора, а партбюро должно контролировать подготовленные к печати работы»[608].

Заместитель директора Шунков призвал «внимательно» проверить работы «Андреева, Фейгиной, Косминского, Нотовича, Тихомирова и др., которые допускали ошибки в своих трудах»[609]. Посетовал он и на то, что сотрудники института мало занимаются проблемами историографии, специалистов в этой области практически нет.

Резким являлось выступление Пашуто[610]. Он требовал освободить институт от проводников враждебной идеологии. Особенно нельзя доверять, по его мнению, старым ученым, а молодые кадры надо держать от них подальше[611]. Именно заключительная речь Пашуто наглядно показала накал страстей, готовность части идейных сотрудников рьяно выполнять установки.

О неблагополучии в общественных науках в целом и в истории в частности писалось и на самом высоком уровне. Об этом свидетельствует письмо Г. Ф. Александрова на имя Г. М. Маленкова от 5 октября 1948 г. В нем утверждалось: «В Академии Наук СССР сложилась крайне ненормальное и даже тревожное положение с руководством общественными науками, гуманитарными институтами Академии»[612]. И далее: «Повседневное руководство институтами, в которых ведется исследовательская работа по обществоведению, фактически находится в руках людей, которых нельзя назвать марксистами, — Деборина и Волгина»[613]. Напомним, что обвинение в «немарксичности» было брошено в сторону двух ветеранов партии и крупнейших историков и теоретиков марксизма. Очевидно, что новая кампания должна была стать поводом для перетряски руководящих кадров исторической науки. Особенно много критики обрушилось на академика-секретаря Отделения истории и философии В. П. Волгина. По мнению Г. Ф. Александрова, «академик Волгин человек весьма пожилого возраста, мало работоспособный и не интересующийся жизнью в партии и в стране, по своим воззрениям он весьма далек от современного уровня, достигнутого марксистско-ленинской наукой, и антикварен»[614]. Совершенно очевидно, что на место Волгина метил сам Александров[615].

2. «Труды по новой и новейшей истории»

21 сентября 1948 г. в газете «Культура и жизнь» появилась земетка, подписанная неким С. Павловым и касающаяся вышедшего недавно в Институте истории сборника «Труды по новой и новейшей истории». В ней утверждалось, что авторы «Трудов» проигнорировали важнейшие партийные документы. В центре внимания оказалась статья А. В. Ерофеева «Соединенные штаты Америки и Англия в период войны 1914–1917 гг.», посвященная внешней политике В. Вильсона. Автора обвинили в идеализации фигуры американского президента, непонимании империалистической сущности его планов. Статья Л. И. Зубока «Оккупация Соединенными Штатами Америки Гаити (1915–1932 гг.)» тоже, оказывается, была написана с неверных позиций. «Автор соглашается с демагогическим лозунгом американских пропагандистов, что политика США есть политика “доброго соседа”»[616]. Касаясь статьи Ф. И. Нотовича «Немецко-фашистский Drang nach Osten после Мюнхена», рецензент возмущенно писал: «Мы находим на 50 страницах 123 ссылки на различные буржуазные источники…, но [он] ни разу не ссылается на материалы XVIII съезда»[617]. Не использовал Нотович и справку «Фальсификаторы истории Великой Отечественной войны». Более того, Нотович замалчивал роль Октябрьской революции в развале Австро-Венгерской империи.

Но «венцом столь далеко зашедшей теоретической путаницы» стала статья З. К. Эггерт «Борьба за реформу прусского избирательного права в годы первой мировой войны», где автор «изображает возню вокруг вопроса о реформе как действительно “борьбу” за демократическое преобразование Германии!»[618]. А правильно было бы трактовать реформу как попытку отвлечь массы от борьбы с Вильгельмом II.

Нашлись и претензии к С. И. Ленчнер, написавшей работу «Буржуазные партии и ноябрьская революция 1918 г. в Германии». По мнению С. Павлова, она ошибочно назвала германскую революцию 1918 г. «всенародной», апологетически оценила немецкую социал-демократию.

Итак, вывод: «Выход в свет сборника., содержащего ряд идейно порочных статей, свидетельствует, что редакция сборника отступила от принципа большевистской партийности в науке и оказалась в плену буржуазной историографии»[619].

Заметка С. Павлова оказалась еще одним звеном в мобилизации исторической науки. Публикация опять касалась Института истории, тем самым показывая всю тяжесть сложившейся в нем идеологической ситуации. От руководства недвусмысленно требовалось провести дискуссию по примеру сессии ВАСХНИЛ. Ситуация со сборником осложнялась и тем, что среди его авторов оказался Л. И. Зубок. Дело в том, что Л. И. Зубок был еврей, эмигрировавший из России в начале XX в. в Америку, а затем вернувшийся, чтобы строить новое общество[620], — личность в условиях антиеврейских и антиамериканских кампаний крайне подозрительная.

Общее собрание Ученого совета Института истории, которое должно было стать кульминацией борьбы с «буржуазным объективизмом», предваряли заседания в секторах. Именно на них проходили своеобразная подготовка и психологическая обработка жертв и формирование «мнения» коллектива. Проиллюстрируем это на примере обсуждения «Трудов по новой и новейшей истории».

Совместное заседание секторов новой и новейшей истории, посвященное «Трудам», началось 12 октября 1948 г. Председательствовал на нем заместитель директора С. Д. Сказкин. Первым, как и положено, выступил руководитель сектора Новой истории А. М. Деборин[621]. Его доклад сконцентрировал в себе все обвинения, прозвучавшие в адрес авторов «Трудов» в печати[622]. Это была особая стратегия: не добавлять ничего нового к тому, что появилось в печати, а критиковать только тех, кто уже оказался под огнем критики. Причину, как и требовалось, он находил в аполитичности авторов, их оторванности от реальной современной жизни: «Но многие из нас в своих научных работах уходят от реальной жизни, утопают в груде книг и материалов, исходящих от буржуазных “ученых” и попадают под их влияние, не будучи способными отнестись критически к их писаниям. Не мы овладеваем материалом, а материал овладевает нами. Отсюда утеря перспективы, сползание на буржуазные и социал-реформистские позиции»[623]. Любопытна фраза о материале, которым нужно овладеть. Настоящий советский историк должен идти не от источников, а от верной методологии.

Следом выступил А. А. Толмачев. Он заявил, что доклад Деборина его не удовлетворяет. «Не удовлетворил он меня потому, что на таком широком собрании повторять то, что уже сказано в нашей печати, в тех рецензиях, которые у нас были, не так уж рационально, особенно для главного редактора “Трудов” и руководителя Сектора»[624], — сказал новый оратор. Далее он посетовал на серьезные недостатки в работе сектора, главным из которых является отсутствие актуальных дискуссий: «Мне кажется, что в отсутствии таких серьезных научных дискуссий и кроется то, что мы сейчас обсуждаем чрезвычайно острое, катастрофическое положение в секторе новой и новейшей истории»[625]. Он вспомнил, что Зубок уже в сборнике «25 лет советской исторической науке» совершил непростительные ошибки, похвалив работу Лечнер[626].

Вообще, Толмачев порекомендовал присутствующим обратить особое внимание на труды Эггерт и Лечнер, поскольку они недавно закончили плановые работы, а опубликованные статьи явно свидетельствуют о методологических «срывах».

Но не только в методологической плоскости лежали ошибки. Толмачев подверг критике и научный аппарат «Трудов»: «…Если вы просмотрите труды секторов новой и новейшей истории и просмотрите их под углом зрения научного аппарата, то ссылок на труды Ленина и Сталина, ссылок на Коминтерн и проч. вы почти не найдете. Во всех этих “Трудах”, занимающих в общей сложности 331 стр., вы найдете 6 ссылок на работы Ленина и Сталина, и то одна из этих ссылок есть перевод Лениным одной фразы в работе Гегеля. Вы не найдете в этих работах, за исключением статьи Ерусалимского, ссылок на нашу советскую печать… Мне кажется, в этом лежит корень всех ошибок, которые мы имели в нашей работе. Наши товарищи считают для себя ниже своего научного достоинства пользоваться публикацией и документацией наших советских организаций»[627]. В заключение выступавший выразил свое недоверие руководителю сектора А. М. Деборину.

Но маховик проработки начал давать сбои. Уже А. В. Ерофеев частично пытался себя оправдать. Так, он признал критику принципиальной и верной, но сказал, что исходил в целом из правильных методологических положений, хотя и совершил ошибки. Обидело его и выступление Деборина: «Мне кажется, что самокритика должна быть справедливой. Абрам Моисеевич правильно указал на недостатки моей статьи, но он неправ, когда утверждал, что я ни словом не упомянул о целях американского империализма в войне. Наоборот, когда А. М. редактировал мою статью, он видимо не заметил ошибок. Видимо, он замечает только то, что хочет заметить»[628]. Итак, жертва оказалась не полностью деморализована.

А. З. Манфред открыто выступил против того, чтобы считать все статьи сборника порочными. Он взялся защищать статью Ерофеева, указав на многие верные положения, актуальность самой темы. «Я согласен с А. М. в том, что агрессивную сторону американского империализма следовало подчеркнуть острее, но это все-таки не означает, что в целом работа порочна. Надо было товарищу помочь исправить его ошибки и не представлять работу в таком виде, чтобы она казалась целиком льющей воду на мельницу наших врагов»[629], — говорил он. Правда, Манфред согласился с критической оценкой Нотовича и Эггерт.

Заседание явно начинало идти не туда, куда нужно. Накал критики спадал. Это заметила П. В. Гурович, заявившая: «Выступление т. Ерофеева уже было расслаблением тех задач, которые стояли перед нами. Тов. Ерофеев говорит, что это “частично объективизм”»[630].

Настоящий бунт поднял Нотович. Он последовательно отрицал вменяемые ему ошибки. Так, на упрек в отсутствии ссылок на «Фальсификаторов истории», он сказал, что брошюра вышла уже после подписания сборника в печать. Более того, он настаивал, что его характеристика Мюнхена 1938 г. полностью отвечает всем положениям официальной советской позиции. Что касается интенсивности использования партийных документов, то Нотович заявил: «Цитировать партийные документы или не цитировать их — это, по моему мнению, индивидуальный метод пишущего»[631]. Вообще он указал на множество ошибок и неверных интерпретаций в статье С. Павлова.

Итак, заседание явно зашло в тупик. Жертвы не покорно признавали свою вину, а пытались сопротивляться. У них оказались защитники, просто сочувствующие. Нужна была пауза. Заседание перенесли на другой день.

На следующий день его открыл Я. И. Цитович. Это было не случайным. В своем выступлении он постарался задать тон мероприятию, высказав резкое недовольство тем, что Деборин ограничился только критикой тех историков, которые оказались упомянуты в статье «Культуры и жизни». Особенно много внимания выступавший уделил ошибкам Зубока. Между ними произошла небольшая перепалка:

«Л. И. Зубок: Если взять ваши лекции в Военно-политической академии, то в них имеются серьезные ошибки.

Цитович: Никаких лекций в Военно-политической академии я не читал.

Зубок: Это неверно, ваши лекции даже изданы»[632].

Зубок занял последовательную позицию защиты своих взглядов. Он признал пользу критики, но добавил: «Но если критика извращается и чуть ли не превращается в злобные наскоки, то пользы будет мало. Неправилен такой метод критики. Надо подходить по-товарищески, по-деловому, помогать товарищам… Что требуется для того, чтобы критика того или иного выступающего была правильной? В первую очередь я считаю — и вы все со мной согласитесь — в знании предмета»[633]. Историк возразил против приема, когда отсутствие в работе какого-либо положения вменяли в вину автору. Он справедливо указал, что в одной статье нельзя коснуться всего. Свою статью Зубок назвал, несмотря на «неряшливые формулировки», полезной.

Наконец, выступавший перешел к ответам присутствующим критикам. Он сказал, что прозвучавшая на заседании критика приносит больше вреда, чем пользы, а многие из недругов являются, с его точки зрения, просто неквалифицированными учеными. Таким образом, историк подчеркивал, что компетентную критику может дать только хороший специалист. Это нарушало постулат о том, что член партии, политически грамотный и владеющий правильной методологией, способен четко отделить правильную позицию от неверной. Конечно же, в реальности из-за частой смены конъюнктуры никто толком не знал, где правильная, а где неверная позиция. Но в противном случае просто не осталось бы тех, кто участвует в идеологических погромах.

В конце Зубок восклицал: «Я спрашиваю, что я на правильном пути стою или на неправильном? В своей работе я руководствовался докладом тов. Жданова, работами Ленина и Сталина. Я считаю, что я не ошибся и стою совершенно на правильных позициях в трактовке американского империализма»[634]. Это уже было открытое нарушение канонов подобного рода собраний, где жертва должна была признавать свои ошибки, фактически прямой вызов.

Следующий оратор А. С. Ерусалимский подчеркнул, что ситуация на историческом фронте серьезная, поэтому недостаточно отделываться общими, ничего не значащими выступлениями. Он указал, что плохое впечатление на него произвели выступления Нотовича и Н. Л. Рубиштейна[635]. Следом слово давали Застенкеру и Осиповой, которые не привнесли в заседание ничего нового. Правда, Н. Е. Застенкер заявил, что порочна не одна статья Эггерт, а вся ее концепция, которой она руководствуется, и, следовательно, все остальные работы.

Наконец, возможность выступить предоставили самой З. К. Эггерт. Она решительно протестовала против «раздувания ее ошибок». Особенно ее возмутили речи Застенкера. Тем не менее, она признала наличие неверных положений в ее работе, отвергнув обвинения в существовании общей порочной концепции, и объяснив «прорывы» отсутствием ясной методологической позиции, которую теперь она уже сформулировала[636].

Итак, жертвы опять активно сопротивлялись. Более того, атаковали, отказывались полностью признать вину. И второй день не принес нужного результата. Поэтому заседание продолжилось и на третий.

Вновь начиналось с того, что доклад Деборина не может быть признан удовлетворительным. Взявший слово Кан, обращаясь к двум предыдущим дням, указал, что есть историки, которые признали свои ошибки (в качестве примера он назвал Эггерт), и те, кто их отрицает. В качестве примера был назван Нотович, которого он призвал признать промахи, чтобы «открыть себе дорогу к дальнейшей плодотворной работе». Завершая свое выступление, Кан все же попытался сбить накал критики, сказав, что «подвергая эти ошибки, подчас очень грубые, суровой критике, мы не должны опускаться до политического шельмования наших товарищей»[637].

С возмущенной критикой против Зубока выступил Блюменталь. «Жесткая критика, которую мы здесь слышали, является вполне уместной, и неправильно было выступление т. Зубока, который заявил о том, что здесь были враждебные выступления. Я таких враждебных выступлений не слышал… Но неправильным является постановка тов. Зубока, когда он попытался поставить определенные условия критикующим, когда он заявил, что для того, чтобы критиковать, необходимо знать хорошо»[638], — заявил оратор. Отметим, что это выступление как бы возвращало критику в привычное русло, поскольку опровергалось утверждение Зубока о том, что судить может только профессионал.

Слово дали и Ленчнер. Она признала уместность критики, но со многими упреками в свой адрес не согласилась. Затем выступил Нотович. Если раньше он пытался сопротивляться, то теперь каялся: «Трудность моего личного положения состояла в том, что я до вчерашнего вечера (скажу прямо и искренно) не осознал своей ошибки… Фальшивые ноты своего выступления я почувствовал тогда же. Я понял, что мое выступление расходится с моим же заявлением о том, что критика и самокритика помогут нам улучшить работу»[639]. Итак, что-то произошло прошлым вечером, причем явно после перерыва в заседании. Совершенно, очевидно, что с историком была проведена «воспитательная беседа», на него надавили. Это показывает, что активно использовалось и неформальное давление.

Ф. В. Потемкин выступил примирительно, указав, что многие речи были слишком эмоциональными. Последним говорил Деборин. Он вновь признал ошибки, но подчеркнул: «Среди нас нет врагов, а есть глубоко заблудившиеся товарищи, которые должны осознать в первую очередь всю серьезность своих ошибок»[640]. Итак, руководитель сектора четко следовал своей тактике признавать срывы, но не относить их на счет сознательных «идеологических диверсий», а квалифицировать как ошибки.

Подводя итоги заседанию, можно с уверенностью констатировать, что часть обвиненных сотрудников готовы были сопротивляться, отстаивая свою невиновность. Это явно не вписывалось в планы по организации кампании с целью поиска врагов и их морального подавления. Даже давление вне рамок заседаний оказывалось, видимо, не всегда действенным. Кто-то ломался, а кто-то держался.

3. Сектор Средних веков Института истории АН СССР

Не менее напряженно, хотя и с меньшим накалом страстей, прошло заседание сектора истории Средних веков, возглавляемого академиком Е. А. Косминским. В центре внимания оказались два сборника, подготовленные сектором, — «Византийский временник» и «Средние века».

Судьба этих изданий непроста и полна неожиданных поворотов. «Средние века» вышли из печати в 1946 г. и были посвящены памяти выдающегося отечественного медиевиста Д. М. Петрушевского. В сборник входили воспоминания об историке и очерки его жизни и творчества, а также исследовательские статьи. Авторами стали Р. Ю. Виппер, Е. А. Косминский, А. О. Неусыхин, С. В. Бахрушин, В. Ф. Семёнов, В. М. Лавровский, Н. А. Машкин, В. В. Стоклицкая-Терешкович, Н. П. Грацианский, С. А. Архангельский, Б. Ф. Поршнев и другие историки, составлявшие цвет советской медиевистики и антиковедения. Данное издание стало своеобразным смотром состояния отечественной медиевистики, элементом формирования корпоративной идентичности, шагом к классикации (возведению в статус классика[641]) учителя целого поколения. Е. А. Косминский даже утверждал, что Петрушевский воспитал нынешних историков-марксистов. Беда в том, что Д. М. Петрушевского[642] нельзя было назвать советским историком. Наоборот, его имя часто склонялось именно как пример отказа от марксизма и материалистического понимания исторического процесса[643]. Хорошо были известны его неокантианские взгляды.

На сборник была опубликована положительная рецензия З. Мосиной. Тем не менее, в конце отзыва можно было обнаружить и упреки. Так, рецензент не нашел в издании разоблачений западноевропейской историографии. Двусмысленно можно было истолковать и заключительную фразу: «Наконец, необходимо критически оценить то богатое наследство, которое содержится в трудах таких замечательных ученых, как Виноградов, Савин, Петрушевский, полностью определить с точки зрения марксизма-ленинизма то место, которое они занимают в развитии нашей исторической науки»[644]. Таким образом, с одной стороны, признавался большой вклад историков, а с другой, ставился вопрос об их оценке. То есть положительная оценка творчества Петрушевского, представленная в сборнике, не признавалась убедительной и правильной.

Не меньший резонанс вызвал первый том новой серии «Византийского временника», когда-то выходившего еще до революции и закрытого в 1927 г. Издание возобновили в 1947 г. Первый выпуск новой серии был посвящен 100-летию выдающегося византиниста Ф. И. Успенского. Специальные очерки о научном пути историка написали Б. Т. Горянов, Н. С. Лебедев и А. Г. Готалов-Готлиб, в сборнике была дана библиография трудов Ф. И. Успенского и литературы о нем, составленные С. Н. Каптеревым. Кроме того, давался отчет о Сессии Отделения истории и философии Академии наук СССР, посвященной памяти Ф. И. Успенского. Вообще половина издания оказалась посвящена историографическим вопросам, истории и состоянию византиноведения в мире и СССР.

Необходимо отметить, что публикация сборников, в которых отдавалась дань традициям дореволюционной науки, не являлась чем-то экстраординарным. Частичная реабилитация ранее нежелательных имен началась вместе с ослаблением идеологического пресса и появлением некоторой плюрализации еще в военное время. На этой же волне и произошла реабилитация византиноведения и славяноведения[645].

28 октября 1947 г. открылось специальное заседание группы по истории Византии, посвященное обсуждению первого тома «Византийского временника». Как и следовало ожидать, открыл его руководитель сектора Средних веков и византино-ведческой группы Е. А. Косминский. Он признал, что в сборнике слишком подчеркивается связь между дореволюционным и советским византиноведением, а различие не проведено отчетливо. Более того, «следовало также провести резкую грань между советским византиноведением и всей буржуазной исторической наукой»[646]. Серьезным недостатком было признано отсутствие отдела критики, где бы велась борьба против буржуазных теорий. Отсутствие таких статей было расценено как выбор редакцией «оборонительной» позиции по отношению к западной историографии, а необходимо было «наступать на идейно-политическую реакцию»[647].

Следом выступал заведующий сектором Фундаментальной библиотеки АН СССР К. Р. Симон. Он поддержал требование выделить отдел критики, заявив, что в византиноведении советские историки должны внимательно следить за работами зарубежных ученых и критически их анализировать. «Если почти вся современная буржуазная наука, за редким исключением, отличается реакционностью и антинаучностью…. то в трудах по византиноведению этот общий коренной порок буржуазной науки проявляется едва ли не с особенной яркостью»[648], — говорил К. Р. Симон. Ясно, что акцентирование на идеологической значимости такой, казалось бы, далекой от злобы дня дисциплины, как византиноведение, — это еще и способ для части историков, стремящихся извлечь из ситуации выгоду, доказать свою полезность для идеологов.

Иначе подошел к делу В. Н. Лазарев, сосредоточившийся на технических сторонах процесса создания полноценного критического отдела. Он предложил разработать последовательную стратегию отбора и рецензирования новых изданий[649]. Идеологических моментов он не коснулся.

С выступлением В. Н. Лазарева резко контрастировала речь А. Б. Рановича. Он возмутился тем, что авторы не подчеркнули задачи создания нового советского византиноведения в противовес старому, буржуазно-дворянскому. Недостатком является также и отсутствие статей общетеоретического характера. Ясно, что такие статьи должны были играть роль директивных. Не удовлетворила выступавшего и статья Б. Т. Горянова о Ф. И. Успенском. «Автору статьи следовало решительно выступить против “объективизма” и “позитивизма” Ф. И. Успенского»[650].

З. В. Мосина акцентировала внимание на том, что в редакционной статье прямо говорится о «мировом византиноведении», а это необходимо срочно исправить.

Явным диссонансом стало выступление члена-корреспондента Н. В. Пигулевской, которая отметила большую и плодотворную работу редакции «Византийского временника». Она отчетливо встала на защиту Е. А. Косминского и его сотрудников. «Но если редакция недостаточно подчеркнула в этой статье принципиальное различие между советским и буржуазным византиноведением, то это различие красной нитью проходит через все научные статьи, помещенные в журнале»[651], — заявила Н. В. Пигулевская.

С критикой в адрес «Византийского временника» Е. А. Косминский официально согласился и на Византиноведческой сессии Отделения истории и философии АН СССР, прошедшей 27–28 ноября 1947 г. Выступая на ней, историк подчеркнул чрезвычайную актуальность византиноведения: «Мы видим, как все теснее связывают свои судьбы с судьбами СССР страны Восточной Европы, страны новой демократии. Народы этих стран соединены с нами историческими и культурными традициями. Византийская история является одним из звеньев, которые объединяют нас со странами Юго-Восточной Европы»[652]. Интересно, что далее академик говорил о наличии «пока еще скромных успехов» советских византиноведов. Через год говорить о скромных успехах было уже нельзя, успехи должны были быть колоссальными. Тем не менее, дежурный тезис об априорном превосходстве советской, марксистско-ленинской науки все же был озвучен.

Все прозвучавшие критические замечания на «Византийский временник» были повторены в рецензии, написанной Ф. Россейкиным и опубликованной в «Вопросах истории»[653]. Фактически ничего нового она не добавила, а это свидетельствовало о том, что круг обвинений сформировался и меняться не будет.

Таким образом, оба издания попали в стандартную «ловушку времени». Когда они создавались, а затем издавались, то вполне вписывались в существовавшие требования. Но повороты внешней и внутренней политики все изменили. Кроме того, летом прошла сессия ВАСХНИЛ, запустившая кампанию по «борьбе с объективизмом». Теперь их содержание свидетельствовало о явно неблагополучном положении в советской медиевистике.

Экстренные заседания сектора истории Средних веков прошли 2 и 4 сентября 1948 г. К сожалению, стенограммы за 2 сентября обнаружить пока не удалось, в то время как стенограмма за 4 сентября была найдена в Научном архиве ИРИ РАН. Тем не менее, сохранились отчеты, опубликованные в «Вопросах истории», позволяющие в общих чертах восстановить события первого дня.

Итак, заседание 2 сентября началось докладом Е. А. Косминского. Заведующий сектором признал обоснованность критики, прозвучавшей в печати. Основным стал призыв перестроить работу сектора так, «чтобы приблизить медиевистику к задачам сегодняшнего дня»[654].

Б. Д. Поршнев попытался на волне идеологических кампаний продвинуть свою концепцию классовой борьбы как движущего фактора исторического процесса. Он подчеркнул, что отличие настоящего марксизма от исторического материализма, которого придерживались П. Г. Виноградов, А. Н. Савин, Д. М. Петрушевский, И. В. Лучицкий и другие буржуазные историки, в повышенном внимании к классовой борьбе, чего не было в работах несоветских историков. Он заявил, что советские историки должны выдвигать классовую борьбу на первое место[655]. А. С. Самойло призвал отказаться от европоцентризма, а Н. А. Сидорова рекомендовала обратить повышенное внимание на проблемы феодальной идеологии. Видимо, эти выступления стали основными в первый день.

4 сентября заседание продолжилось. На нем председательствовал С. Д. Сказкин. Слово взяла З. В. Мосина. «Мы — советские медиевисты — создали ли такую науку о Средних веках, которую мы вправе были бы назвать нашей советской медиевистской партийной наукой, или мы из себя представляем какое-то старое поколение, какое-то охвостье виноградовской школы?»[656] — вопрошала она. Она признала, что некоторые работы Е. А. Косминского, М. М. Смирина и Б. Ф. Поршнева можно считать «советской партийной наукой». Но «марксистская медиевистика хоть и есть, но с определенными извращениями»[657]. Она призвала не замалчивать «несоветские» черты классиков медиевистики, но активно их искать и разоблачать.

Резким контрастом с хором призывов борьбы с буржуазным наследием стало выступление М. А. Барга. В стенограмме, обнаруженной в архиве, его выступление изъято, поэтому приходится вновь обратиться к хронике, опубликованной в журнале. Приведем изложение его выступления полностью: «В защиту традиций дореволюционной медиевистической школы выступил М. А. Барг, который заявил, что отказавшись от традиций, которыми можно гордиться, советские медиевисты рискуют остаться без роду, без племени. М. А. Барг возражал также против основного положения Б. Ф. Поршнева о том, что при изучении аграрной истории советские медиевисты должны отказаться от традиции вести это изучение в отрыве от классовой борьбы. М. А. Барг заявил, что классовая борьба, — конечно, хорошая вещь, но историки должны изучать жизнь производительных классов, а не только их борьбу»[658].

В противовес М. А. Баргу А. П. Старостин призвал к непримиримой борьбе с буржуазной историографией, при этом посетовав, что работники сектора истории Средних веков предпочитают заниматься «вопросами, может быть имеющими определенное научное значение, но большого политического значения не имеющими»[659]. Он утверждал: «Если мы их отбрасываем, как буржуазных ученых, это не значит, что мы оказываемся на голом месте. У нас есть Маркс, Ленин, Сталин — великие историки, за ними мы должны следовать»[660].

Перейдя к новому тому «Византийского временника», который активно готовился, Старостин заявил, что не нашел в его статьях непримиримости к буржуазным историкам и их трудам. В частности, он не обнаружил разгрома зарубежных историков в статье молодого А. П. Каждана. Когда с места крикнули, что по этой теме нет зарубежных работ, то Старостин, не смутившись, ответил: «Тем более!». С места опять язвительно поинтересовались: «Тогда нужно было дать критику не существующих работ?». «Нет, критику существующей концепции»[661], — закончил свою мысль оратор.

На заседании специально присутствовало два представителя вузов СССР. Такие участники всегда ценились крайне высоко, поскольку олицетворяли профессорско-преподавательский состав, для которого Институтом истории готовились учебники и писались многотомные труды. С одной стороны, они выступали в роли контролеров, а с другой — доносили до сотрудников академии свои пожелания. Е. А. Долбилин из Воронежского пединститута посетовал, что в учебнике для вузов нет специальных разделов по истории Китая и Индии[662]. Провинциальный преподаватель поделился теми «трудностями», с которыми приходится сталкиваться в связи с новыми идеологическими требованиями. Дело в том, что он еще до войны начал писать диссертацию по М. М. Ковалевскому. Написал несколько глав, где, очевидно, давал в целом положительную оценку своему герою. Главы получили положительные отзывы коллег, что усыпило его бдительность. Но теперь времена поменялись: «До нынешнего дня, может быть, можно было этот вопрос рассматривать по иному, а теперь у нас должны быть совершенно иные установки после того, как была поднята дискуссия о вейсманистах-морганистах»[663]. Было ясно, что представителю провинциальной науки крайне не хватало четких указаний о том, как же оценивать М. М. Ковалевского, и именно таких указаний он ждал от ученых сектора.

По мнению А. С. Самойло из МГУ, основной недостаток сектора по истории Средних веков Института истории заключается в том, что его сотрудники не готовы брать на себя роль лидеров советских медиевистов, на которых могли бы все равняться[664].

Е. В. Гутнова, пожалуй, единственная, кто выступил с персональной критикой М. А. Барга. Она посетовала на «традиционализм» исторических исследований. А затем высказала следующее: «Я считаю выступление тов. Барга неправильным, и неправильно оно ориентирует то большое количество молодежи… Я считаю это неправильным потому, что когда тов. Барг говорит, что мы имели право переносить методы дореволюционной русской истории в нашу работу, он главным образом неправ потому, что метод не существует сам по себе, он всегда тесно связан с методологией. Дальше тов. Барг говорит, что мы не должны отказываться от старых традиций и методов. Я считаю, что это тоже неправильно, и неправильно потому, что нельзя путать метод с методологией, повторяю»[665]. Ее выступление, по сути, закрывало последнюю лазейку для тех, кто хотел хоть как-то защитить научные традиции. Для этого существовала одна тактика: необходимо было подчеркивать, что, несмотря на порочную методологию, методы классиков медиевистики были верными и приемлемыми для советских ученых. Теперь и методы объявлялись неразрывными с методологией, а, следовательно, порочными.

Б. Г. Вебер указал, что одна из причин возникших проблем — недостаточная разработка историографических сюжетов[666]. Будучи секретарем Комиссии по истории исторической науки и прекрасно понимая, что от решений дирекции зависит количество выделяемых ставок и финансирование, историк пользовался ситуацией для продвижения интересов научной структуры, которую он представлял.

Наконец, заседание подошло к концу. С. Д. Сказкин высказал удовлетворение, что оно прошло в правильном направлении. С его точки зрения, ключевой проблемой работы сектора истории Средних веков является недостаточное внимание к актуальным проблемам[667]. Заключительное слово взял и Косминский. «Мы действительно должны со всей силой подчеркнуть, что мы являемся представителями совершенно нового этапа в развитии нашей науки…. Мы должны говорить прежде всего молодому поколению, которое само еще не может разобраться в этих вопросах, что ценного дали нам наши большие предшественники и в чем мы с ними решительно не согласны.»[668], — говорил он. Важность его выступления заключалась в том, что он все еще подчеркивал, что в наследии историков-немарксистов есть не только отрицательное, но и положительное содержание.

Поскольку «Византийский временник» оказался изданием, на которое обрушилось больше всего критики, то 10 сентября 1948 г. состоялось открытое заседание партийной группы сектора истории Средних веков, на котором обсуждался готовящийся второй выпуск издания. Председательствовала С. А. Асиновская. Секретарь «Византийского временника» Б. Т. Горянов сообщил, что редколлегией было принято решение о написании специальной передовой статьи, поскольку было много нареканий, что такая передовая, по сути, отсутствовала в первом. Также в новом выпуске появится специальный отдел рецензий.

М. В. Левченко, разбирая материал нового выпуска, высказался против того, что в статье В. Н. Лазарева про мозаики в Константинополе чересчур возвеличиваются труды американской экспедиции, проводившей их исследование. Выступил он и против печатания статьи американского византиниста Адамса (Горянов заверил, что работа уже исключена из издания). «О враге Советского Союза не стоит говорить в “Византийском временнике”, потому что наш орган должен четко прислушиваться к политической ситуации»[669], — заявил Левченко. Также он рекомендовал переработать статью Н. С. Лебедева о византинисте С. П. Шестакове, поскольку там не было критики его наследия.

З. В. Удальцова поддержала критику В. Н. Лазарева, порекомендовав также сократить в его работе количество ссылок на иностранном языке. Вообще, с ее точки зрения, Лазарев слишком восхвалял византийское искусство. Она указала на искусствоведа Н. Н. Брунова, который доказывал, что русское искусство XII в. находилось на более высокой ступени, чем византийское, поскольку являлось народным по содержанию[670].

Наконец, З. С. Мосина упрекнула редколлегию в том, что в передовой нет ответа на вышедшие рецензии, а в издании отсутствует критика зарубежных историков[671].

На этом бесконечные заседании не завершились. 1 октября 1948 г. было созвано производственное совещание сотрудников сектора истории Средних веков. Его вновь открыл, на правах руководителя, многострадальный Е. А. Косминский. От него требовалась покаянная речь, и она прозвучала. Упомянув сессию ВАСХНИЛ, на которую необходимо было равняться, он сказал о важности борьбы с буржуазным влиянием. В его речи прозвучала и априорная констатация кризиса зарубежной науки: «Нам приходилось приводить сравнения между той работой, которая ведется у нас в Советском Союзе, и ведется за рубежом, констатируя быстрый подъем у нас и одновременно констатируя падение истории как науки в зарубежных буржуазных странах»[672].

Затем он сосредоточился на «недостатках» вышедших сборников «Средние века» и «Византийский временник». Коснувшись фигуры своего учителя Д. М. Петрушевского, Косминский вынужден был сказать: «Для своего времени это, несомненно, крупнейший ученый сыграл большую роль в истории русской науки, русского просвещения, но конечно это историк буржуазный, историк не марксист, в последние годы своей деятельности отошедший еще дальше от марксизма. В своей статье я высказываю неправильную мысль, что Петрушевский воспитал целое поколение историков-марксистов»[673]. Слишком много внимания уделили и Ф. И. Успенскому, культ которого «заслоняет горизонт советским историкам»[674]. Посетовал он и на плохую работу редакции сборников. Недостаточно активен и сектор истории Средних веков.

Следом выступила Н. А. Сидорова. Она назвала мнение о связи между дореволюционной историографической традицией и советской исторической наукой «теорией единого потока». Естественно, это объявлялось неверным. Она высказалась против статьи А. И. Неусыхина о Петрушевском, назвав ее слишком личной, неуместной и полной преклонения ученика перед учителем. Но наибольший интерес представляет ее мнение об активизации актуальных исследований. Н. А. Сидорова считалась представителем партийной линии, поэтому ее голос имел вес. «Мне кажется, что недостаточная партийность, недостаточная боевитость сектора особенно сказывается на одном вопросе… Я имею в виду вопрос о так называемых идеологических темах. Дело в том, что мы все отлично знаем, — мы все работаем на фронте медиевистики, — какую огромную роль в эпоху средних веков играла католическая церковь. Сейчас, когда Ватикан является передовым отрядом воинствующей империалистической буржуазии, наш сектор, мне думается, не может стоять в стороне от изучения истории папства, от правильной марксистской оценки папства»[675], — говорила она.

Следом выступила молодая З. В. Удальцова, указавшая, что полным ходом идет работа над вторым томом «Византийского временника», и редколлегия многое из критики учла. Тем не менее, есть и серьезные недостатки. Она выступила против статьи Н. С. Лебедева, посвященной классику византиноведения С. П. Шестакову, назвав последнего реакционным историком. Такие же возражения вызвал и некролог Д. В. Айналову, написанный его учеником Л. А. Мацулевичем, где, по мнению выступавшей, абсолютно отсутствовал элемент критики Д. В. Айналова. Наконец, крамолу она нашла и в статье В. Н. Лазарева о византийской мозаике. В ней прозвучали комплименты американским ученым, занимавшимся расчисткой мозаик Св. Софии. Это была расценено как «восхваление американской науки»[676]. Кстати, ни одна из указанных работ во второй том так и не вошла.

Далее слово дали Б. Т. Горянову, секретарю «Византийского временника». Он обрисовал ситуацию с подготовкой второго тома, признал ошибки, озвученные З. В. Удальцовой. Затем он посетовал, что историки не дают статей по важным темам, таким, как разоблачение норманизма. Нет помощи и от специалистов по истории Руси, которые не занимаются актуальными русско-византийскими отношениями. Мало кадров, что не позволяет наладить полноценную работу редколлегии[677].

Выступил и медиевист М. М. Смирин, специалист по германской истории. Он недоумевал, почему все зациклились на сборниках и не обсуждают монографии[678]. Его выступление едва не повернуло заседание в сторону поиска новых жертв. Но, видимо, к этому никто не был готов, и предложение не нашло реальной поддержки.

Подведение итогов взял на себя заместитель директора А. Д. Удальцов, рекомендовавший медиевистам развивать актуальные направления исследований, в частности, происхождение современных буржуазных наций, историю крестьянства. Касаясь «Византийского временника», он противопоставил его вышедшему в 1944 г. «Византийскому сборнику», в котором, по его мнению, четко была прописана задача развития советского византиноведения в противовес буржуазному. Коснулся он и работ самого Е. А. Косминского, словно напоминая ему, что не только коллективные сборники можно предъявить ему в качестве упрека, но персональные исследования. Удальцов обнаружил преклонение перед буржуазной наукой в тезисе Косминского о существовании отечественной школы П. Г. Виноградова, идеями которой в исследовании аграрной истории Англии он руководствовался. «А что касается истории Византии, то тут получается впечатление, что существуют два направления у нас в медиевистике, и в частности в византиноведении. Одно, которое ставит своей задачей превращение византиноведения в марксистско-ленинское византиноведение, другое — продолжение старых традиций, и на основании этого занять свое почетное место в современном византиноведении. При этом ясно, и в редакционной статье, и в статье тов. Горянова видно, что авторы стоят на позициях авторов единой мировой науки. Там нет того, что не существует, что идет борьба между двумя мирами и что есть буржуазная наука и марксистко-ленинская наука, которые находятся в противоречии между собой. И, несомненно, те упреки, которые делаются, в прислужничестве перед буржуазной наукой, могут быть отнесены и к авторам группы византиноведения», — заключил выступавший. Особое внимание он уделил Б. Т. Горянову, напомнив, что тот, якобы, неправильно понял установки партии и критиковал статью Энгельса о славянстве.

Горянов попытался защищаться, не признав неправильность интерпретации статьи Энгельса. Специально он остановился на противопоставлении «Византийского временника» «Византийскому сборнику», напомнив, что и там и там ответственным редактором был Косминский, поэтому в «Византийском временнике» они не посчитали нужным давать специальную редакционную статью с размежеванием буржуазного и советского византиноведения. «Мы не считали нужным повторять то, что было сказано год тому назад»[679], — заявил Горянов. Таким образом, в какой-то мере Удальцов невольно помог, подсказав направление оправдания. Ранее подобного контраргумента не звучало.

Итак, заседание в секторе истории Средних веков показало, что медиевисты, в отличие от новистов, полностью деморализованы и без серьезного сопротивления готовы принять роль жертвы. В отличие от сотрудников сектора Нового времени медиевистам оказалось достаточно одного дня, чтобы выработать неофициальную, но общую линию поведения, построенную на непротивлении.

4. Заседание Ученого совета Института истории АН СССР 15–18 октября 1948 г.

Заседание общеинститутского Ученого совета стало логической кульминацией «борьбы с объективизмом» в Институте истории. Тем более, что Президиум АН предписал всем академическим институтам такое заседание провести. Выше уже было показано, что «подготовительные» проработки прошли ранее в секторах (правда, не очень ясно — во всех ли?), поэтому заседание должно было идти в русле критики и самокритики. Любопытно отметить, что, согласно информации Е. Н. Кушевой, заседание Ученого совета планировалось провести еще 27 сентября[680]. Затем перенесли на 29 сентября[681]. Но затем решили отложить, видимо, для того, чтобы провести предварительные заседания по секторам. И, как оказалось, не зря.

Атмосферу нагнетали, и тем самым готовили людей к проработкам, не только заседаниями в секторах, но и при помощи стенгазеты. Причем нередко тон статей стенгазеты оказывался резче официальных публикаций: «Почитала стенгазету — она ставит вопросы резче, чем печатные статьи»[682]. Е. Н. Кушева передает в своем письме Б. А. Романову, что «положение [в институте. — В. Т.] показалось мне очень напряженным»[683]. Все больше усиливалось беспокойство по поводу будущего института: «Для меня положение в нашем Ин[ститу]те продолжает оставаться неясным. Информация — официальные и неофициальные разговоры — очень противоречивая. Увольнений на этом этапе, кажется, не будет, перемены в руководстве (это, я думаю, не касается Б. Д.-ча [Б. Д. Грекова. — В. Т.]), кажется, будут»[684].

Наконец, 15 октября открылось большое собрание Ученого совета Института истории АН, посвященное критическим статьям, появившимся в печати и касавшимся работы сотрудников учреждения. Председательствовал заместитель директора С. Д. Сказкин. Первым выступил директор Б. Д. Греков. К сожалению, его доклад не стенографировался. Тест его был приложен к стенограмме, но, очевидно, затем был изъят. Кратко его содержание было изложено в отчете, написанном З. Мосиной и опубликованном в «Вопросах истории». Согласно этому отчету: «Докладчик подчеркнул, что и в прошлом в работе института бывали промахи и даже серьёзные ошибки, однако никогда ещё в жизни института не отмечалось такого серьёзного неблагополучия, как в настоящее время. Прежде ошибки выявлялись и направлялись на ходу руководством и коллективом работников института, в настоящем случае дело осложнилось тем, что институт не только выпустил порочные работы, но и прошёл мимо своих ошибок, не подвергнув их критике. Только сигналы извне заставили работников института насторожиться и заговорить о серьёзном прорыве в своей работе»[685]. Особое внимание Б. Д. Греков уделил книге С. Б. Веселовского, назвав ее написанной с идеалистических позиций.

Следом слово дали С. В. Бахрушину. Это было не случайно: именно сотрудники его сектора совершили больше всего ошибок. Историк признал справедливость критики, согласившись с тем, что в работах С. Б. Веселовского проводится линия старой, дореволюционной историографической традиции С. М. Соловьева и В. О. Ключевского[686]. В духе самокритики он признал, что сектор и его руководство не выступили против книги ни на стадии ее печатания, ни после того, как она вышла из печати. Признал он и ошибки А. И. Андреева и авторов сборника «Петр Великий». Правда, здесь маститый историк находился в щекотливой ситуации, поскольку именно он дал положительную рецензию на статью о поездке Петра в Англию.

Достаточно резко было сказано о статье С. А. Фейгиной. С. В. Бахрушин обвинил ее в «немарксистском» подходе к критике работ зарубежных историков: «Статья С. А. Фейгиной не только явилась в этом отношении слишком академичной, но, поскольку она критиковала иностранных и враждебных нам писателей, результаты ее работы должны быть признаны резко вредными, поскольку такой академический подход к чужим и враждебным работам в значительной степени затушевывает ту политическую борьбу, которая скрывается за этими работами»[687]. Это тем более удивительно, что она была ученицей и непосредственным протеже Бахрушина. Возможно, это была тактическая жертва. Коснулся он и ошибок других авторов — уже покойных П. Г. Любомирова и П. П. Смирнова. В заключение он пообещал, что сектор расширит критическую работу.

Выступление С. В. Бахрушина смело можно квалифицировать как защитное. Он признал все ошибки, которые уже приписали сотрудникам его сектора, покритиковал умерших коллег, но не назвал ни одного нового имени, тем самым не дав критике выйти за уже очерченные границы.

Следующим выступал сам А. И. Андреев. С одной стороны, это было покаяние, то есть то, что и требовалось от выступавшего, но в то же время А. И. Андреев позволял себе и некоторую долю иронии над проходившим спектаклем. Он напомнил, что статья «была написана в 1942–1943 гг… сдана в производство в начале 1945 г., получив одобрение. Сборник печатался очень долго, и статья моя появилась только в июне 1947 г. в совершенно иной общественно-политической атмосфере и справедливо стала вызывать недоумение, критику и резкие отзывы по моему адресу»[688]. Таким образом, выступавший признавал не порочность своей работы, а только то, что она появилась не в то время. И действительно, когда эта статья писалась, труды, освещавшие связи России и Англии, были достаточно типичными и идеологически верными. Но после начала «холодной войны» ситуация поменялась, что и не учел А. И. Андреев. Тем не менее, он вынужден был принять все обвинения: «Я действительно пренебрег тем главным, что определяется марксистской методологией: не показал национальную самостоятельность и оригинальность нашего исторического процесса того времени. Я не раскрыл и не исследовал ту реальную классовую борьбу, которая скрывалась за отношениями Англии и России. Односторонне используя материалы об англо-русских отношениях, я почти умолчал о действиях Англии, направленных против России»[689].

Одновременно А. И. Андреев пытался отвести огонь критики от С. А. Фейгиной. «Я, конечно, виноват за все недостатки этого сборника и, в частности, за помещение той части статьи С. А. Фейгиной, где она всерьез считается с немецкими упражнениями по истории Петра Великого», — говорил он[690]. Тем не менее, выступление С. А. Фейгиной быстро превратилось в абсолютное признание ею своих ошибок.

Следом на трибуну вышел заведующий сектором Новой и новейшей истории А. М. Деборин. Выступавший подробно говорил о борьбе двух систем, наконец, о том, что историки не должны терять бдительности. Любопытна часть выступления, прекрасно отражающая постулат о приоритете партийности над фактографией: «Но многие… совершенно уходят от реальной действительности, уходят в чистый академизм, увлекаясь огромной грудой книг, литературы и т. п., считая, что самое важное — это количество ссылок на буржуазную литературу… Конечно, книги нужны, и источники нужны, факты нужны, но все это должно быть проникнуто нашей марксистско-ленинской концепцией, которая должна руководить самими этими фактами»[691].

Деборин признал ошибки, допущенные в «Трудах по новой и новейшей истории», и обнаруженные С. Павловым. В своем выступлении Деборин также не вышел за рамки уже имеющихся обвинений. Хотя в самом начале речи он сказал, что статья Павлова вскрывает допущенные ошибки, «и еще не полностью»[692]. Последнее заявление могло означать расширение критики и поиск новых жертв. Именно это от него и требовалось. Но Деборин на это не пошел, а при правке стенограммы фраза про неполное разоблачение ошибок вообще была вычеркнута. Деборин указал, что самое тяжелое впечатление производит статья Эггерт. Выступавший аккумулировал в своем докладе все клише идеологической кампании, но не вышел за их пределы, тем самым сумев создать из них своеобразный защитный механизм. Повторяя их, он банально «лил воду», не давая ничего конкретного и нового.

Таким образом, уже два руководителя выступили явно не так, как хотелось бы. Они не сказали ничего нового, стремясь спрятаться за общими фразами.

Присутствовавших немного встряхнул М. М. Смирин. Он напомнил, что дореволюционная медиевистика обладала рядом положительных качеств, но советские историки должны решительно отмежеваться от нее. «Наша традиция совершенно иная… советская медиевистика, если она продолжает традиции, то только традиции борьбы за коммунизм.»[693]. Культивирование научных традиций он назвал «традиционализмом».

Л. В. Черепнин воспользовался брошенной Лысенко метафорой двух миров (капитализма и коммунизма) как двух противоположных концепций: «Надо понять. что в той борьбе двух систем, в той борьбе двух концепций, которая разбила мир на два враждебных лагеря, нельзя занимать промежуточную позицию»[694]. Он выразил неудовлетворение критикой в секторе истории СССР до XIX в., возглавляемом С. В. Бахрушиным. Не забывая и о самокритике, Черепнин сказал, что он написал критическую рецензию на работу И. У. Будовница, но не раскритиковал в ней общую концепцию автора[695].

Выступление Н. А. Сидоровой оказалось менее воинственным, чем можно было бы ожидать. Она в целом повторила мысли о двух лагерях, поддержала М. М. Смирина и посетовала, что медиевисты не ставят серьезных проблем, предпочитая решать конкретно исторические проблемы[696]. Е. А. Луцкий вообще отделался общими фразами.

Таким образом, градус заседания был невысок. Собрание явно клонилось к тому, чтобы выполнить формально требования по обсуждению недостатков и борьбе с объективизмом. Даже речи проверенных партийных лидеров, вроде Н. А. Сидоровой, не способствовали активизации. Выступления все больше скатывались к общим местам. Ситуацию поменяли новые ораторы: молодые партийцы и уже проверенные погромщики.

Толмачев из сектора Новейшей истории направил свои усилия на критику З. К. Эггерт и С. И. Ленчнер. Он потребовал проверить все их работы на наличие социал-реформистских ошибок. Более того: «Влиятельные работники сектора Новейшей истории, например, Л. И. Зубок, сами полностью разделяли эти концепции»[697]. Отметим, что данная фраза является последующей вставкой в стенограмму. Сомнительно, что стенографистка настолько плохо отразила содержание речи Толмачева. Очевидно, что на стадии правки выступавший, зная итоги заседаний, решил усилить эффект от своего выступления. Л. И. Зубок выступил 18 октября, но отделался общими фразами, совершенно не коснувшись своих ошибок. Такова была форма сопротивления.

Л. М. Иванов прямо заявил, что «ход… собрания показывает, что… ряд товарищей не самокритично относится к сделанным ошибкам»[698]. В качестве примера он назвал выступление А. И. Андреева. Не самокритичной, по его мнению, была и речь Е. А. Луцкого.

Следом выступил известный «гангстер пера»[699], историк политико-правовых учений С. А. Покровский. Он утверждал: «В некоторых выступлениях и отчасти в самом докладе [очевидно, что докладе Б. Д. Грекова. — В. Т.], мне кажется, можно было проследить определенное стремление локализовать очаги поражения, уже вскрытые нашей печатью, и, по существу, касаться только тех вопросов, которые уже были затронуты и разоблачены “Литературной газетой” и “Культура и жизнь”. Мне кажется, было бы правильнее значительнее расширить предмет рассмотрения и более широко взглянуть на продукцию института»[700]. Он попытался перевести заседание из плоскости признания ошибок отдельными учеными в признание того, что «буржуазное влияние коснулось значительной части наших историков»[701]. Это уже попахивало массовой охотой на ведьм.

Покровского поддержал А. П. Кучкин, который подчеркнул, что причина всех «прорывов исторического фронта» кроется в том, что в институте «не было настоящей большевистской воинственности за партийность в исторической науке»[702]. Его предложения были радикальны: обновить дирекцию, проверить заведующих секторами, пересмотреть состав Ученого совета. Он потребовал укрепить институт новыми кадрами, «которые теперь есть, подросли, и которые могут заменить людей, не желающих владеть марксистско-ленинской методологией и не могущих овладеть ею»[703].

Идею обновления кадров подхватил А. Д. Удальцов. Именно в принципиальной, партийной критике, которую могла бы развернуть молодежь, он видел возможность решения проблемы: «…Если бы мы поддерживали эту молодежь в ее критике, невзирая на лица, то именно благодаря этой молодежи мы могли бы выйти из того положения, в котором сейчас находится институт»[704]. В том же ключе высказался и И. И. Минц. Таким образом, на заседании отчетливо был выдвинут лозунг омоложения кадров. Он, естественно, был не случаен. Было ясно, что «засилье» историков «старой школы», являвшихся носителями иной, непартийной, культуры будет тормозить и без того затянувшийся процесс окончательной советизации исторической науки. Необходимо учитывать и противостояние партийных и беспартийных. Новые кадры, что само собой разумелось, были бы партийными, а это добавило бы сторонников местной партийной ячейке.

К воинственным призывам ожидаемо присоединилась Алефиренко, посчитавшая, что в работах Черепнина и Кафенгауза нет критики буржуазной историографии[705]. Только Застенкер попытался сбить нахлынувшую волну критики. Он заявил, что доклад Б. Д. Грекова не оставил у него сомнений в желании института бороться против сделанных ошибок[706]. Заседание первого дня шло до одиннадцати часов вечера.

16 октября оно продолжилось. Его открыло покаяние З. К. Эггерт, которая держалась версии, что причина ее ошибок — не порочная политическая позиция, а метод исследований[707]. Такое начало было важным, поскольку задавало модель поведения для остальных жертв. Крайне важным было выступление А. М. Панкратовой. Ее слово многое значило. И это несмотря на критику ее организационной работы и написанных под ее руководством учебников, а также противостояние с В. И. Шунковым и рядом сотрудников Отдела науки ЦК ВКП (б). В какой-то мере она специализировалась на программных речах, доносящих политику партии. От нее в значительной степени зависело: добавить остроты в заседание или хоть немного выпустить пар.

Первым делом она заявила: «Вопреки мнению некоторых товарищей [явный намек на С. А. Покровского. — В. Т.], я думаю, что наш коллектив сотрудников в основном здоровый и работоспособный, что он в состоянии осознать, учесть и исправить свои ошибки»[708]. Таким образом, были очерчены определенные рамки проработок. Как написала в письме Е. Н. Кушева, в выступлении прозвучали «успокоительные ноты»[709]. В то же время Панкратова не могла (и, конечно же, не собиралась, как человек партийный) все спускать на тормозах. Она заметила, что историки не смогут идеологически правильно воспитывать молодежь, публикуя такие книги, как работы С. Б. Веселовского. В духе «борьбы с объективизмом» она выступила против увлечения разработкой фактической стороны исторических исследований. «У нас иногда говорят, что в Институте истории больше эрудитов, чем теоретиков. Однако, можно выразить сомнение в эрудиции тех историков, которые отказываются от теории»[710], — говорила Панкратова. Учитывая резонанс, вызванный книгой Н. Л. Рубинштейна по историографии и ее обсуждением, они призвала активнее развивать историографические исследования в институте, сделав их орудием борьбы с буржуазной наукой.

Не менее важную роль играло выступление А. Л. Сидорова. Он только начинал рваться наверх, и его «звездный час» будет еще впереди, но уже сейчас он был одним из тех, кто играл ведущую роль в кампаниях и претендовал на занятие высоких позиций в исторической науке. Он призвал проводить серьезную воспитательную работу в секторах. Но гораздо важнее были его претензии к руководству института, фактически к Грекову. «Разве случаен тот факт, что руководящие работники Института истории не только не обсудили книгу Рубинштейна ни в секторах, ни в дирекции, ни на Ученом совете, но даже не выступили при обсуждении этой книги на всесоюзном совещании. Разве этот факт не вскрывает отсутствие самокритики, не показывает нежелание обострять углы…»[711], — допытывался А. Л. Сидоров. Ранее такое себе позволял только С. А. Покровский — человек, не зависящий от Б. Д. Грекова, поскольку работал в Институте государства и права, и имеющий славу маргинала. Сидоров обладал иным статусом и сознательно шел на критику руководства. Такое себе мог позволить только человек, не только имеющий серьезную поддержку, но и рассчитывающий потеснить лидеров. Он призвал развернуть непримиримую критику и самокритику. Выход он видел в акценте на коллективных трудах, в которых бы каждая работа подвергалась тщательному обсуждению и контролю.

Шедшие следом Е. Я. Шрейнберг, Э. Б. Генкина и Н. М. Дружинин сосредоточили свое выступление не на критике коллег, а на организационных вопросах. Нотович покаялся в своих ошибках. Любопытно себя повел С. Д. Сказкин. Признав справедливой упреки в низкой научной продуктивности (их предъявили не только ему, но и А. Д. Удальцову и Е. А. Косминскому), он заявил, что находится уже в том возрасте, когда высокая административная нагрузка практически непосильна. «К сожалению, мы все уже в таком возрасте[712], когда нас надо было бы освободить от всех административных занятий для того, чтобы заняться подведением жизненных итогов и написать последние свои работы»[713], — сказал С. Д. Сказкин.

Секретарь «Византийского временника» В. Т. Горянов признал свои ошибки в статье о Ф. И. Успенском. Далее он посетовал на отсутствие планирования в секторе. В заключение он призвал византинистов обратиться к актуальной теме русско-византийских отношений, а также направить свои силы на борьбу с теорией о том, что именно Византия принесла на Русь культуру. Необходимо показывать русскую культуру как самобытную[714].

18 октября в начале заседания выяснилось, что Е. А. Косминский заболел и не сможет присутствовать. Очевидно, сказалось нервное напряжение и нежелание опять подвергаться нападкам и пачкать собственные руки. Речь В. И. Шункова стала призывом к проведению «воинствующего принципа партийности»[715]. Докладчик специально остановился на статье А. И. Яковлева о В. О. Ключевском и в негативном ключе отметил, что Яковлев показал непреходящее значение трудов Ключевского, в том числе и для советской исторической науки: «…Создается впечатление, что современная историческая наука возникла как простой преемник развития предыдущих прогрессивных учений. Разве здесь не воскуряется фимиам буржуазной науке?»[716].

Наконец, итоговое слово взял Б. Д. Греков. Он констатировал, что в работе Института истории были вскрыты ошибки. Причем не только те, что уже были указаны в печати, но те, которые выявились непосредственно на заседаниях. «Они все были единодушно осуждены и было высказано убеждение, что Институт истории. понимает свой долг и готов работать с тем, чтобы исправить свои ошибки»[717], — сказал Греков. Он подчеркнул, что прошедшее заседание окажет длительное влияние на работу сотрудников. Не мог он не дать отпор и критическому выступлению С. А. Покровского, напомнив, что тот имеет весьма скандальную репутацию.

По итогам заседаний была принята резолюция. «Никогда еще Институт наш не был в таком тяжелом положении. Это совсем не значит, что у нас не было ошибок раньше, что нам не приходилось разбирать их и находить пути к их исправлению. Ошибки бывали. Но дело в том, что эти ошибки мы замечали сами. Сами же принимали меры к их исправлению»[718], — говорилось в ней. Ясно, что этой фразой стремились подчеркнуть неординарность ситуации, а также то, что институт не являлся цитаделью крамолы, а успешно до этого справлялся с ошибками.

Дирекция предложила следующие шаги по выправлению ситуации: 1) «Пересмотреть заново все законченные уже труды и в первую очередь те, которые находятся в издательстве»[719] — очевидно, что такое решение фактически останавливало издательскую деятельность института; 2) повысить ответственность редакторов; 3) пополнить состав секторов Новой и Новейшей истории новыми кадрами; 4) «озаботиться о более прочной и полной организации советского сектора»; 5) энергично бороться за строгость применения марксистской теории; 6) усилить в институте историографические исследования; 7) организовать на заседаниях Ученого совета обсуждение крупных научных проблем; 8) «подчинить основную деятельность Института разработке основных проблем истории, включенных в академический пятилетний и годовой план»[720].

Итак, представленные пункты, в случае их реализации, привели бы к следующему. Во-первых, к фактическому отказу от индивидуальной исследовательской работы, подчинению ее задачам написания коллективных трудов, за что так ратовал А. Л. Сидоров. Во-вторых, к усилению контроля со стороны коллег и дирекции за написанным историками. Конечно же, это диктовалось страхом перед возможностью критики со стороны, которая могла закончиться очень плачевно как для института в целом, так и для отдельных специалистов. Историческая наука окончательно начинала работать по принципу, что лучше перестраховаться, чем где-то недоглядеть. Естественно, что нормальные научные исследования были в таких условиях практически невозможны.

Атмосферу заседаний хорошо передает дневниковая запись Б. Б. Кафенгауза — человека сдержанного и не склонного в своих записях давать эмоциональные оценки событиям и людям. Но здесь даже он не удержался: «В октябре было в Институте трехдневное обсуждение недостатков работы. Обсуждение было вызвано статьями об Институте в “Литературной газете”… Об этих заседаниях осталось тягостное настроение. До сих пор еще нет ожидавшихся перемен в Институте, но они, конечно, будут»[721].

Не меньший интерес представляет и переписка Е. Н. Кушевой и Б. А. Романова. После заседания 14 октября она написала своему адресату: «Как видите, общее положение серьезно. Я выбита из колеи занятий, времени совсем нет, а так к ним тянет, хотя над головой и собрались тучи»[722]. После прошедших собраний стало ясно, что «не так скоро все утрясется. А ближайшее время будет занято бесконечными обсуждениями»[723].

Ясно, что после нервозных заседаний на какое-то время работа института оказалась парализована. Это не укрылось от сторонних глаз. Так, Б. А. Романов, сотрудник ЛОИИ, писал Е. Н. Кушевой: «У нас здесь впечатление, что в Ин[ститу]те ист[ории] в Москве полная летаргия или параличное похмелье»[724].

5. Институт истории после Ученого совета

Ученый совет в Институте истории стал поводом для повторных заседаний в секторе истории СССР до XIX в. Первое состоялось 21 октября. На нем С. В. Бахрушин обозначил основные претензии, которые прозвучали в адрес сектора: 1) не учитывалось практическое значение дисциплины; 2) было много буржуазного академизма; 3) наблюдалось некритическое отношение к источникам, преклонение перед буржуазной литературой[725].

В качестве печальных примеров, ставших поводом для таких обвинений, он назвал книгу сотрудника их сектора С. Б. Веселовского и работу Петровской комиссии, выпустившей сборник «Петр Великий». Работа последней должна была подвергнуться тотальной ревизии, причем инициатива в ней должна была принадлежать партийной группе сектора. Что касается трудов Веселовского, в первую очередь посвященных Ивану Грозному, в которых обосновывалась мысль о случайности и ненужности опричнины, то Бахрушин предложил противопоставить их готовящимся к печати работам П. А. Садикова, в которых проводилась мысль об исторической закономерности опричнины и ее ведущей роли в централизации страны. Очевидно, что тем самым Бахрушин хотел отмести от сектора подозрения, что здесь все придерживаются точки зрения Веселовского, и показать, что его сотрудники не только совершают ошибки, но и пишут правильные исследования.

Руководитель сектора попытался отвести критику от А. А. Новосельского и Л. В. Черепнина. На заседании Ученого совета П. К. Алефиренко заявила, что в их докторских диссертациях нет историографического введения, и, следовательно, нет критики буржуазной историографии и ошибок коллег. Бахрушин подчеркнул, что у А. А. Новосельского, защитившего диссертацию «Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века» (М.; Л., 1948), вообще не было предшественников. А докторская Черепнина «Русские феодальные архивы XIVXV вв.» (М.; Л., 1948) проникнута «новыми приемами критики источников», что компенсирует ее недостаточную критичность к классикам немарксистской историографии[726].

Затем выступавший наметил книги, «нуждающиеся» в критике: «Из вышедших книг явно нуждается в критике книга Б. А. Романова, П. Н. Третьякова, Д. С. Лихачева, М. Н. Тихомирова о городах, Лященко. Из Академии общественных наук получено предложение дать критику на «Историю государственного права» Юшкова[727]. Эта книга также является важной в принципиальном смысле»[728].

В заключение он указал на то, что работа сектора должна идти не только по линии критики, но в первую очередь в направлении создания новой марксистской историографии.

Б. Б. Кафенгауз «поблагодарил» П. К. Алефиренко за множество ценных замечаний по его работе про Демидовых. Л. В. Черепинин признал свои ошибки, подчеркнув преимущества коллективных работ над индивидуальными. То же самое говорила и Е. И. Заозерская, сказавшая, что «коллективная работа — лучший способ избегания ошибок методологического характера» [729].

Наконец, слово дали героине последних погромов — П. К. Алефиренко, уже немолодой партийной активистке, секретарю секторской партийной группы.

На волне борьбы с «иностранщиной» она потребовала, обнаружив слишком много ссылок на иностранные источники, проверить готовящуюся многотомную историю Москвы[730].

Затем слово взял заместитель директора В. И. Шунков. Он, в очередной раз, выразил неудовлетворение выступлением С. В. Бахрушина. «Сергей Владимирович в своем сообщении избрал половинчатый путь. Мы не имеем конкретного плана работы сектора. Мы не все доделали до конца»[731], — утверждал В. И. Шунков. Он указал, что на прозвучавшей на Ученом совете критике «объективистских ошибок» недостаточно внимания было уделено «участку феодализма»[732]. В особенности не давала ему покоя фигура А. И. Яковлева: «Какова позиция А. И. Яковлева. В отношении Ключевского эта позиция тревожная, это протаскивание старой методологии. И он может на ней оставаться и долее. Что он делает в своей работе о таможенных книгах? — Это также надо поставить в ясность»[733]. Он выступил против переиздания наследия виднейших дореволюционных историков, и в частности трудов В. О. Ключевского. Он считал, что необходимо опубликовать критическую статью о В. О. Ключевском, а не заниматься изданием его исследований. Работы А. А. Новосельского и Л. В. Черепнина, по уверению В. И. Шункова, будут проверены, для этого ожидается официальное указание дирекции[734].

Резко критическим стало выступление В. Т. Пашуто. Вначале он призвал направить всю работу института на выполнение государственных плановых заданий. Он требовал ввести жесткую дисциплину, что, по его мнению, должно решить проблему. «Итак, нужно ввести в секторе строгую ответственность сотрудников: распоряжения руководителя сектора должны быть приказом для сотрудника, а нарушение распоряжения (если это нарушение превосходит нормы допустимого в нашей научной работе) должно обсуждаться и виновный привлекаться к ответственности»[735].

Не удовлетворило Пашуто руководство С. В. Бахрушина сектором. Именно из-за его слишком мягкого стиля руководства, по мнению Пашуто, и происходили срывы: «Наше руководство сектора должно быть решительнее, требовательнее в контроле над работой сотрудников; этой требовательности, к сожалению, нет. С. В. слишком мягок, а нужна строгость, полная строгость, ибо ведь что получается — иные сотрудники спокойно называют заведомо нереальные сроки, вводя С. В. в заблуждение, а С. В. докладывает в Дирекцию, и сектор не выполняет задания и попадает в неудобное положение»[736].

Далее молодой историк остановился на том, что многие известные ученые не на словах, а на деле не могут освоить марксистскую методологию. Здесь его суждения были очень категоричны: «Более тридцати лет существования советской власти — достаточный срок для любого историка, чтобы он сумел овладеть марксистской теорией; кто ею пользоваться не хочет — пусть читает свои труды в семейном кругу»[737].

Заключение также оказалось не менее патетически воинственным: «Ибо наши труды — это снаряды, бьющие по идейному врагу; и буржуазному объективизму, — пусть и укрытому в форме сугубого академизма, запутанному в сноски и цитаты, — не должно быть места в печати. Он должен быть выявлен на обсуждении путем непримиримой критики»[738].

Итак, на заседании правили бал такие фигуры, как П. К. Алефиренко, В. И. Шунков и В. Т. Пашуто. Учитывая ситуацию, это неудивительно.

Через неделю, 29 октября, на совещание собрался сектор истории СССР XIX в. Ситуация в секторе, из-за отсутствие фигур, подобных П. К. Алефиренко, В. И. Шункову и В. Т. Пашуто, не была настолько накалена. Поэтому все ограничилось повторением общих мест и призывами организовать курс по изучению теоретических вопросов[739].

Своеобразное «добивание» жертв проходило и на партийных собраниях. Так, в конце октября — ноябре была инициирована серия заседаний с обсуждением З. К. Эггерт и С. И. Ленчнер. 18 октября, то есть в тот же день, когда и закончилась череда заседаний Ученого совета, прошло обсуждение статьи З. К. Эггерт «Борьба за реформу прусского избирательного права в годы первой мировой войны». Не будем повторять обвинения, они ни в чем не изменились. Здесь любопытно поведение самой З. К. Эггерт. Если на Ученом совете она робко отстаивала свою позицию, то теперь решила стоять до конца. Она напомнила, что уже 30 лет является членом партии. «Неверно утверждение, что я ставлю знак равенства между социал-демократией до войны и во время ее. Борьба за избирательное право до войны способствовала демократизации Германии, а во время войны являлась маневром для предотвращения революции, и социал-демократия вместе с буржуазией боролась против революции. Так я и писала в статье и не знаю, в чем состоит мой отказ от ленинских позиций… Я не признаю, что не причастна к ленинской концепции, дело ведь не только в том, чтобы цитировать Ленина, а в том, чтобы дать ленинскую оценку. Так критиковать нельзя»[740], — заявила З. К. Эггерт.

Естественно, на нее обрушился вал критики, обвинений в непонимании принципа партийности и отсутствии самокритики. Под таким напором жертва вынуждена была сдавать позиции. «Мне сейчас трудно ответить на все обвинения. Мне самой надо подумать, как я допустила ряд ошибок. Считаю недостатком академический тон статьи, но не могу признать свой полный отход от ленинизма»[741], — сказала она в конце собрания.

На перевоспитание ей дали чуть больше двух недель. 3 ноября партбюро рассмотрело персональное дело З. К. Эггерт. Комиссия, которая все это время проверяла ее работу, пришла к выводу, что ошибки, обнаруженные в ее скандальной статье, можно найти во всех ее трудах. На основании этого был сделан вывод, что ошибки Эггерт отнюдь не случайны и происходят из-за того, что она придерживается неправильной социал-реформистской теории. А это уже не научная, а политическая ошибка. Сигнал был очевиден. Либо она признает частные ошибки в статье, либо ей приписывают порочность всего ее научного творчества. Понимала это и историк: «Мне предъявлены столь тяжелые обвинения, что трудно сразу собраться с мыслями. Я целиком осознала и осудила те ошибки, которые были мною допущены… Я внимательно прочитала все другие свои работы и не согласна с мнением комиссии, что в них такие же ошибки.»[742]. Такое признание удовлетворяло партбюро. Поэтому вердикт отражал этот компромисс. Был учтен ее партийный стаж, отсутствие нареканий, даже «чистосердечное признание» в промахах. За «социал-реформистские ошибки» в научной работе ей вынесли выговор с занесением в партийную учетную карточку[743].

Проще оказалось с Ленчнер. Ее обсуждали один день — 10 ноября. Она сразу же согласилась со всеми обвинениями, хотя и не понимала, почему ее заставляют вновь проходить эту унизительную процедуру даже после того, как она со всем согласилась ранее. «Ошибки свои считаю ошибками объективистского характера. Статья страдает отсутствием партийности, недостаточной политической заостренностью, и совершенные ошибки тем самым льют воду на мельницу врагов. Считаю, что мои ошибки носят политический характер, но концепции социал-реформатор-ства у меня нет», — говорила она[744].

Секретарь партбюро В. Д. Мочалов вынес вердикт: «Статья тов. Ленчнер, несомненно, иного типа, чем статья тов. Эггерт. Основные установки статьи правильные. Но статья изобилует ошибками по вопросу о характере ноябрьской революции в Германии. идеализацией германской социал-демократии. Мне кажется, что т. Ленчнер стремится осознать свои ошибки, но все же она не договаривает до конца, не квалифицирует по существу свои ошибки, носящие социал-реформистский характер»[745].

6. Отклики в научной прессе

События в Институте истории не могли не найти отражения в научной прессе. Произошедшее в центральном научно-историческом учреждении страны должно было стать уроком и ориентиром для многочисленных преподавателей вузов и сотрудников республиканских научно-исследовательских центров. Поэтому в печати должны были появиться четкие, ясные сигналы о том, что теперь в исторической науке считается положительным, а что отрицательным. Так, в восьмом номере «Вопросов истории» был опубликован отчет о заседаниях в секторах. В сравнении имеющихся стенограмм и опубликованного отчета важны оценочные моменты, имеющиеся в последнем.

Есть и расхождения между стенограммой и отчетом. Например, описывая заседание, неизвестный автор указал, что имелись претензии к докторским диссертациям Л. В. Черепнина и Б. Б. Кафенгауза, поскольку в них не было историографических обзоров с критикой буржуазной историографии[746]. Из описания заседания, предложенного выше, мы помним, что критике подвергался и А. А. Новосельский, но тогда при обсуждении было указано, что его книга не имеет аналогов, и по его теме просто нет историографии. Очевидно, что это было учтено и публичного обвинения, учитывая его шаткость, не последовало.

В отчете прозвучало недовольство позицией С. В. Бахрушина, который «не сформулировал четко своего отношения к материалам заседаний и решениям Ученого совета и не сказал с должной полнотой, что же надлежит сделать для улучшения идейно-теоретической и организационной работы в секторе»[747]. Фактически это было публичное выражение недоверия руководителю сектора.

Особое недовольство было высказано в связи с тем, что на заседаниях фактически не нашел отражение срыв подготовки V тома «Истории СССР». Вина за это в отчете была возложена на А. И. Андреева[748].

Все же заключение было обнадеживающим: «Заседание сектора истории СССР показало, что коллектив сектора сознает значение прошедшей дискуссии и имеет достаточно творческих сил, чтобы на путях большевистской критики и самокритики преодолеть крупные недостатки в своей работе»[749].

Разбор итогов заседаний сектора истории Средних веков, наоборот, вызывал удовлетворение. А вот заседание секторов Новой и новейшей истории показалось неудовлетворительным. Особенно критиковали А. М. Деборина. Как было написано в отчете, Деборин не подверг критике все ошибки своих подопечных. Более того, он отклонился «от конкретного анализа длительных (так!) недостатков в повседневной работе секторов новой и новейшей истории института…»[750].

Демарши Л. И. Зубока и Ф. И. Нотовича были решительно осуждены, как пример непонимания историками собственных ошибок. В этом увидели зримое проявление того, что Деборин плохо руководит. Было отмечено, что «в трехдневной дискуссии был затронут ряд важных вопросов, однако обсуждение их не развернулось и не было углубленным. Совещание не выдвинуло и не наметило крупных тем исследовательской работы, к которым сегодня должно быть привлечено внимание историков нового и новейшего времени. Не было внесено ясности в такие вопросы, как правильное понимание проблемы актуальной тематики, сочетания высокого идейного уровня исследований, глубокого анализа и смелых обобщений с богатым, тщательно проверенным фактическим материалом, что только и может обеспечить боевую большевистскую партийность и направленность научного исследования»[751].

В целом положительно было оценено проведенное в Институте истории совещание и Академией наук. Бюро Отделения истории и философии признало, что «особенно широко и активно прошло обсуждение недостатков в Институте истории…»[752].

Наконец, в самом конце 1948 г. в «Вопросах истории» вышла директивная статья «Против объективизма в исторической науке». Статья не имела подписи, но установлено, что в ее создании принимал участие один из членов редколлегии И. А. Кудрявцев[753]. Репутация в научных кругах у него была скорее негативная. Вот как характеризовала его Е. Н. Кушева в письме к Б. А. Романову: «Ни одной его научной статьи не знаю, он известен лишь как автор некоторых анонимных передовых статей “Вопросов истории”. Преподает в Педагогическом институте [МГПИ им. В. И. Ленина. — В. Т.], читает курс. На меня он всегда производил впечатление человека, который сознает этот свой дефект — неумение вести исследовательскую работу — и озлоблен на тех, кто пишет и печатает»[754]. Хотя, очевидно, что статью писали несколько авторов, она проходила обсуждение на редколлегии и, видимо, согласовывалась с Отделом науки при ЦК. Так что это плод коллективных усилий.

В центре внимания оказалась работа Института истории. Во вводной части была набросана оптимистичная картина подъема советской исторической науки, произошедшего под руководством партии. Но затем началась критика. Суть ее сводилась к следующему: 1) институт почти ничего не сделал для борьбы с буржуазной идеологией; 2) не ведутся исследования в области историографии, поэтому не организована работа по разоблачению буржуазных историков; 3) институт вяло откликнулся на призыв партии к борьбе с низкопоклонством перед Западом и «ничего не сделал для разоблачения лживой версии о несамостоятельности русской культуры»[755]; 4) мало внимания уделяется разработке истории пролетариата; 5) институт не дал значимых трудов по истории советского общества; 6) большинство сотрудников сосредоточено в наиболее важных секторах (истории советского общества, новой и новейшей истории и ряде групп), но сотрудники этих секторов мало публикуются.

В мрачных тонах было описано положение в секторе советского общества, где прошла серия увольнений сотрудников, но новыми он так и не был укомплектован. Более того, некоторые хорошие специалисты просто сбежали из сектора, понимая, что здесь они всегда под ударом. В секторе нет постоянного руководителя, а план под угрозой срыва. Вывод был серьезный: «Это дает полное основание говорить о недооценке в стенах института всей важности разработки истории советского общества»[756].

Не менее тревожным является положение в секторах Новой и Новейшей истории, где обнаружены «буржуазно-объективистские установки» и «враждебные марксизму-ленинизму взгляды, навеянные буржуазными и социал-реформистскими источниками»[757].

Далее следовал уже знакомый список трудов и фамилий. «Ошибки и извращения, допущенные в работах Института истории, по своему характеру разнообразны, но все они являются продуктом влияния буржуазной идеологии на часть советских историков», — писалось в передовой[758]. Набор рецептов также оказался стандартным: критика и самокритика, следование установкам партии и т. д. Заключение было, по традиции, оптимистичным: «В коллективе Института истории немало здоровых сил. Осознав свои ошибки, соответственно перестроив свою работу, институт может и обязан занять подобающее ему место — основного, ведущего центра советской исторической науки»[759].

Но публикация, несмотря на ее директивный характер, не прояснила ситуации для основной массы историков. «Статья в “Вопросах истории”… сбивает с толку: в ней есть и заключительные элементы, но есть и проходные»[760], — делился своим впечатлением Б. А. Романов. Не ясно было, куда приведет данная кампания и когда завершится.

7. Исторический факультет МГУ

На историческом факультет МГУ кампания по «борьбе с объективизмом» прошла гораздо менее шумно, чем в Академии наук. Факультет с ноября 1947 г. по сентябрь 1950 г. возглавлял Г. А. Новицкий. По характеру он был человеком, склонным к компромиссу и избегавшим брать ответственность на себя. С. С. Дмитриев дал ему следующую характеристику: «Ни разу сам никогда ничего не решавший, и прозванный “обтекаемым”»[761]. Такое нежелание декана форсировать события, видимо, сильно амортизировало возможные погромы на историческом факультете.

Противоположностью декану был секретарь партийной организации М. Е. Найденов. А. С. Черняев характеризует Найденова следующим образом: «Он. потерял глаза на войне. На лацкане — неизменный орден Ленина. На факультете просто боялись его категорических суждений, безапелляционных оценок, его “тайного” влияния, казавшейся всемогущей власти. Были убеждены, что от него на факультете зависит все и вся. Это был железный сталинец, упивавшийся своей оголенной до цинизма идеологической ортодоксией»[762]. Таким образом, перед нами частое явление: слабый руководитель (декан) — сильный секретарь.

Спецификой ситуации в историческом образовании было то, что на кафедрах ведущих исторических факультетов МГУ и ЛГУ доминировали академические ученые. Дело в том, что дефицит кадров на фоне быстро растущей армии студентов исторических факультетов приводил к тому, что накануне войны вакансии в университетах и научно-исследовательских институтах заполнялись одними и теми же людьми. Поэтому в исторической науке в годы идеологических кампаний оказался невозможен типичный для того времени конфликт между академическими и университетскими учеными[763].

Но и факультет не был тихой гаванью. Здесь шла борьба за кафедры, ставки, заказы на написание учебников, также непростыми были отношения партийных и беспартийных и т. д. В этом смысле университетский «фронт» мало отличался от академического. В марте 1948 г. на факультете прошла конференция, посвященная вышедшим томам собрания сочинений И. В. Сталина. В отчете истфаковская партийная организации с удовлетворением отмечала, что «положительной стороной этих конференций было вовлечение в их работу беспартийной профессуры и аспирантов. Они сыграли большую роль в борьбе с проявлениями буржуазной идеологии»[764]. Из упомянутого отчета ясно, что между деканом и местной партийной организацией возникли напряженные отношения. В нем неоднократно указывалось на его нежелание идти навстречу партийным активистам.

Одной из причин недовольства партийных была как раз ситуация с кадрами. Отмечалось, что абсолютное большинство печатной продукции преподавателей факультета идет по линии Академии наук. Причину такому положению дел они видели в плохой организации местного издательства: «Объясняется это в значительной мере кустарнической, деляческой системой работы университетского издательства, которая делает ставку не на опубликование капитальных исследований, а на издание отдельных статеек в сборниках винегретного характера»[765].

В центре факультетского скандала в начале года оказалась книга маститого историка Р. Ю. Виппера «История Средних веков» (М., 1947), изданная по решению кафедры истории Средних веков. Ее обвиняли в идеализации христианства, недооценке классовой борьбы, идеализме. Заметную роль в издании сыграл тогдашний руководитель факультета М. Н. Тихомиров (декан с ноября 1945 по октябрь 1947 г.). Поэтому именно на него критика обрушилась в первую очередь. В своем дневнике 10 февраля 1948 г. он записал: «[А. Д.] Удальцов говорит мне, что я как декан факультета выпустил книгу Р. Ю. Виппера “История Средних веков”. Книга — как он выразился досоветская, “старье”. По сему случаю я сказал, что ведь и автор “старье”, ему около ста лет… В целом же я готов принять ругательства на себя, потому что книга интересная, а волков бояться — в лес не ходить. Недаром пришлось воевать за эту книгу, которая впервые дает историю средних веков в целом, т. е. вместе с Россией»[766].

18 марта 1948 г. на открытом партийном собрании исторического факультета был представлен доклад А. Н. Чистозвонова «О Постановлении ЦК ВКП (б) об опере В. Мурадели “Великая дружба”». Основным объектом критики стала, естественно, не опера, а ситуация на истфаке. В центре внимания оказалась книга Виппера. Вот как описал ее докладчик: «Насколько у нас боятся критики и творческо-деловой дискуссии, показало обсуждение книги акад. Виппера “История средних веков”. Когда по инициативе партийного бюро было организовано межкафедральное обсуждение этой книги, группа ученых нашего факультета заняла позицию, ставившую своей целью срыв этого обсуждения. По кулуарам стали распространяться слухи о том, что готовится какое-то избиение маститого ученого, ряд профессоров, в том числе тт. Заходер, Тихомиров (редактировавший эту книгу), профессора кафедры древней истории в полном составе, профессора кафедры славяноведения игнорировали это обсуждение. Не принял в нем участия и коммунист Анпилогов, который дважды ссылался на экстренные дела, выпадавшие по странной случайности именно на те дни и часы, когда проводилось обсуждение книги Виппера. Характерно при этом то обстоятельство, что уклонившись от участия в обсуждении данной книги на факультете, ряд из этих профессоров с полной готовностью впоследствии приняли участие в обсуждении этой книги на дому у проф. Виппера в келейной атмосфере»[767].

Ситуация, когда даже активные партийные историки, вроде Анпилогова, уклонялись от проработки, для партийных органов и идеологов свидетельствовала об отсутствии на факультете должной критики и самокритики и засилье объективизма. В реальности это означало одно: с почтенным историком просто некому было что-то делить. А участвовать в погроме без видимых дивидендов лично для себя энтузиастов не нашлось.

В докладе А. Н. Чистозвонова прозвучала критика и в адрес кафедры Новой истории. Он указал, что ее сотрудники неудовлетворительно провели обсуждение итогов философской дискуссии. И. С. Звавич был обвинен в том, что в своем спецкурсе «Англия и доминионы» обеляет политику Англии. Наконец, преподаватели кафедры слишком безответственно подходили к выбору тем для диссертаций[768].

Эхом сессии ВАСХНИЛ стало партийное собрание исторического факультета 7 октября. На нем В. И. Авдиев посетовал на то, что историки мало занимаются критикой вышедших учебников. Не удовлетворило его обсуждение итогов сессии ВАСХНИЛ на кафедре истории Древнего мира: «Доклад делал тов. Бокщанин, но обсуждение прошло неактивно, выступали не все»[769]. В духе самокритики он признал, что мало занимался изучением древней истории народов СССР.

Толмачев резко критиковал Л. И. Зубока, утверждая, что студенты, которые готовились по его лекциям к экзамену, по вопросу революции 1918 г. в Германии не дали ни одного правильного ответа. Касаясь уже скандальных «Трудов по новой и новейшей истории», он заявил: «Их ошибки показывают, как извращают некоторые коммунисты-историки важнейшие события истории»[770].

Анпилогов напомнил о книге Р. Ю. Виппера «История Средних веков», которую назвал «вредной в идейном отношении», и учебнике М. Н. Тихомирова для педвузов, назвав его «образцом буржуазного объективизма в истории». «В ней красной нитью проходит поповщина, преувеличение роли церкви, отход от освещения классовой борьбы. Неправильно дается характеристика исторических личностей»[771], — утверждал Анпилогов. Происходит это из-за отсутствия партийного рецензирования, то есть проверки печатной продукции членами партии. Заметим, что требование о контроле над печатной продукцией со стороны местных партийных органов звучало и в Институте истории. Очевидно, что это согласованное действие партячеек, идущее, скорее всего, с самого верха.

Слово дали и Н. Л. Рубинштейну, до этого неоднократно обвинявшемуся в «объективизме». Свое выступление он сосредоточил не на критике коллег, а на организационных моментах.

От кафедры истории СССР выступил И. М. Разгон, потребовавший проверить тематику дипломных работ кафедры. Он обратил внимание, что у кафедры после увольнения И. И. Минца до сих пор нет руководителя. Причем руководить кафедрой непременно должен коммунист, поскольку исполняющий обязанности Г. А. Кокиев[772] человек беспартийный. Учебник по истории Средних веков, написанный под руководством Е. А. Косминского, Разгон назвал «немарксистским». «Из всех 21 авторов, участвовавших в издании этого учебника, нет ни одного коммуниста»[773], — нашел главную причину выступавший.

Вопиющая, по мнению оратора, ситуация сложилась на кафедре этнографии. Под руководством С. А. Токарева была защищена дипломная работа «Крестьянские жилища Черниговской области». «Подробно указывается, чем и из чего строятся дома и какими обрядами сопровождается вселение. Это сразу после освобождения от немецких захватчиков, когда народ на развалинах восстанавливал свою жизнь под руководством советской власти»[774], — возмущался Разгон.

М. Т. Белявский описал причины «прорывов» в модной военной стилистике: «Советские историки в этой борьбе должны стоять на передовой линии огня, а наши историки воюют плохо, так как не сосредоточены силы их на направление главного удара… Есть и такие советские историки, которые фактически превратились в пропагандистов буржуазной идеологии»[775]. Он посетовал на то, что у историков, в отличие от биологов, не нашлось своего Лысенко, вокруг которого бы сплотились борцы за проведение линии партии. Начинающий медиевист В. В. Дорошенко обвинил Коган-Бернштейн в том, что она в своих курсах слишком много внимания уделяет вопросам религии[776].

А. Л. Сидоров сконцентрировал свое внимание на положении дел с учебниками. «Создание новых учебников в области исторической науки — государственное дело, ибо мы воспитываем на них советских людей. Учебник Тихомирова полон ошибок, марксизма в нем не найти, и вина лежит на парторганизации. Парторганизация должна руководить и направлять работу беспартийных профессоров, влияя на их идеологию»[777], — говорил он. Заметим, что в это время как раз разгоралась борьба за то, кто же будет готовить новые учебники. В случае успеха это сулило множество преференций, рост авторитета и, конечно же, гонорары. Была и опасность: в случае обнаружения неправильных положений карьера могла пойти крахом.

Присутствовавший декан Г. А. Новицкий пообещал учесть критику и исправиться. Итак, партийное заседание показало, что конфликты на историческом факультете существуют, и именно они вскоре станут питательной средой погромной кампании по «борьбе с космополитами».

В отчетном докладе за 1948 г. партийное бюро указало на существующие на факультете проблемы. Так, И. И. Минц, будучи руководителем кафедры истории СССР, «приглушал развертывание критики и самокритики на кафедре»[778]. С. В. Бушуев вел семинарские занятия на «невысоком теоретическом уровне». Ошибки в опубликованных трудах были отмечены в уже упоминавшихся учебниках М. Н. Тихомирова и Р. Ю. Виппера. Кроме того, методологические ошибки были обнаружены в пособии А. Ф. Миллера «Краткая история Турции» (М., 1948) и еще в неопубликованной статье А. Л. Нарочницкого для готовящегося сборника «Сто лет революции 1848 г.».

Особое внимание было уделено Е. А. Косминскому. В его докладе «О советской медиевистике» были обнаружены «объективистские ошибки», заключающиеся в представлении советской медиевистики как продолжении дореволюционной. Неблагополучно было и с работой кафедры, возглавляемой Е. А. Косминским. До середины ноября она практически не работала[779]. Причины в отчете не указываются, но, видимо, это связано с чередой погромов, начавшихся как раз с сентября.

Таким образом, ситуация на историческом факультете была не такой же напряженной, как в Институте истории. Во многом это было связано с двумя причинами. Во-первых, действиями, точнее бездействием, декана Г. А. Новицкого, не проявлявшего инициативы в деле проведения кампании. Это привело к конфликту с местным партийным бюро. Во-вторых, организовывать полноценную кампанию на историческом факультете не имело особого смысла, поскольку многие преподаватели являлись сотрудниками Института истории, где и прошли основные события.

8. «Борьба с объективизмом» в Московском историко-архивном институте

К 1948 г. в Историко-архивном институте складывалась довольно странная ситуация. Главным источником вредного идеологического влияния считался А. И. Андреев, на которого бесконечно писались доносы, его деятельность официально осуждалась, а районная партийная организация видела в нем проводника буржуазной идеологии. Но при этом его не увольняли. 2 апреля 1948 г. партбюро института провело специальное заседание, посвященное положению дел с Андреевым. Судя по протокольным записям заседания, Андреев прислал специальное письмо, в котором он признавал «ошибки». Большая часть присутствовавших на заседании высказались за то, чтобы оставить ученого в институте. А секретарь партбюро Б. Г. Литвак предложил, в качестве меры по исправлению, дать Андрееву возможность прочитать курс лекций по истории русских географических открытий. В резолюции было записано: «Отметить, что факт подачи письма проф. Андреевым с признанием ошибки своей статьи в трудах свидетельствует, что Андреев стал на путь признания своих ошибок»[780]. Таким образом, партийное бюро фактически взяло курс на сохранение Андреева как преподавателя института. Очевидно, что много для этого сделал Б. Г. Литвак.

В мае 1948 г. Свердловский районный комитет сформировал специальную бригаду, задачей которой являлась проверка ситуации в Историко-архивном институте. По итогам проверки была подготовлена «Справка о положении в ИАИ», где указывалось на неудовлетворительное состояние образовательного учреждения. Указывалось, что в числе преподавателей есть ранее судимые (А. И. Андреев, Л. В. Черепнин), «бывшие дворянки» (О. Н. Тутолмина и Н. А. Павлова) и «бывшая купчиха» (Е. Н. Данилова). У части преподавателей (А. В. Чернов, Н. В. Бржостовская, Д. М. Эпштейн, К. Г. Митяев, И. И. Корнева, О. Н. Тутолмина) имеются репрессированные родственники[781].

В записке указывалось и на то, что директор института Елистратов не справляется со своими обязанностями. В связи с этим в институте произошли серьезные кадровые перестановки. Заместителем директора был назначен молодой выпускник МГУ, кандидат исторических наук А. Д. Никонов[782]. Институт пополнился и кадрами коммунистов: Н. Н. Яковлевым и М. Н. Черноморским.

В Историко-архивном институте борьба с «буржуазным объективизмом» не могла приобрести такого же размаха, как в Институте истории, в силу меньшей значимости учебного заведения для идеологической системы. Тем не менее, и здесь прошли свои проработочные собрания. Объективистские ошибки, ожидаемо, были связаны с наследием А. С. Лаппо-Данилевского[783], а главным проводником зловредных идей был объявлен (тоже ожидаемо) А. И. Андреев.

Как водится, общим собраниям предшествовали заседания кафедр. 24 сентября Андреев провел на кафедре вспомогательных исторических дисциплин обсуждение решений сессии ВАСХНИЛ. В ходе заседания отмечались недостатки трудов Лаппо-Данилевского. Прозвучали призывы больше внимания уделить теории и идеологическим вопросам[784].

С 12 по 14 октября заседания, посвященные «борьбе с объективизмом», прошли в партийном бюро Историко-архивного института. Собрание открывалось докладом секретаря партийного бюро Б. Г. Литвака об итогах сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук. К сожалению, текст доклада обнаружить не удалось. Но выступавшие следом частично озвучили его основные положения. Г. А. Князев связал «объективистские ошибки» на историко-архивоведческим фронте с наследием М. Н. Покровского и отсутствием пособий по архивоведению. Боясь оказаться в числе поборников крамольных идей Лаппо-Данилевско-го, Князев специально остановился на обвинении в этом в его адрес со стороны В. Н. Зеленецкой: «Такие высказывания были со стороны Зеленецкой, когда мы разговаривали по поводу моей диссертации. Я сказал Зеленецкой, что ознакомившись с Лаппо-Данилевским, на меня произвела впечатление исключительно техника. Этим я и выразил свое мнение о Лаппо-Данилевском… О Лаппо-Данилевс-ком у меня имеется совершенно твердое мнение, и по борьбе с идеалистическими умозаключениями Лаппо-Данилевского я кое-что еще сделал»[785]. Не совсем понятно, делала ли Зеленецкая публичные обвинения или Князев шел на опережение и просто страховался, описывая приватный разговор по поводу его диссертации.

Д. М. Эпштейн поведал собравшимся о стремлении Андреева монополизировать в институте преподавание археографии для продвижения идей Лаппо-Дани-левского. Помимо этого, его возмутило то, что Андреев называл немца Г. Ф. Миллера первым археографом в России[786].

К. Г. Митяев вынужденно сконцентрировался на критике в его адрес, прозвучавшей от Литвака во вступительном докладе. Судя по словам Митяева, она в основном касалась его учебного пособия «Теория и практика архивного дела» (М., 1946). «Правильно ли я сделал, что написал эту книгу? И вот сейчас я, как коммунист, отвечаю вам на заданный самим себе вопрос: да, я сделал правильно, что написал книгу, хотя это, может быть, стоило и сил, затраченных на нее, труда и той нагрузки, которую книга получила, стоила мне не мало. Конечно же, если я, как кто-то сказал в шутку, написал о скифах, эта книга мне бы так дорого не досталась, и я сделал правильно, что написал ее»[787], — рассуждал с трибуны Митяев. В русле самокритики он признал наличие недостатков в пособии. В частности, указал на недостаточную разработку вопросов архивоведения советского периода. Коснулся он и нового, готовящегося им, пособия: «Я не знаю, товарищи, может быть и вторая работа, которую я готовлю: “Основная документация советской эпохи”, тоже работа новая, не имеющая предшественников, также вызовет критику, это не означает, что я хотел делать сознательно или плохо делаю свою работу, но допускаю, считаю возможным, вероятным, что и эта вторая работа вызовет критику. Означает ли это, что я должен эту работу прекратить? Считаю — нет. Только путем работы настоящей, созидательной, творческой мы может наше дело двигать»[788].

После этого он перешел к критике положения дел в Историко-архивном институте. Главной проблемой он назвал уход от современности в древнейшие периоды. Это было явным намеком на «историков», среди которых преобладали специалисты по досоветскому периоду. Продвигая интересы «архивистов», Митяев указал, что положение не нормализуется, пока не будет специалистов по архивоведению и документоведению, способных подготовить аспирантов и докторантов. Это заявление прямо подводило к мысли о необходимости усиления архивоведческой и документоведческой составляющей учебного процесса в Историко-архивном институте.

М. Н. Черноморский, недавно пришедший в институт, выявил целых пять форм «протаскивания идеализма». Во-первых, наследие буржуазной науки — идеи Лаппо-Данилевского. Во-вторых, формализм и отсутствие «большевистской страстности». Второе наглядно, по мнению Черноморского, проявилось в учебнике Л. В. Черепнина и Н. С. Чаева «Русская палеография» (М., 1946). В-третьих, фактология и уход от обобщений, что, опять-таки, проявилось в уже указанном пособии. В-четвертых, выхолащивание классовой сущности. Наконец, в-пятых, общая недооценка советского периода со стороны исследователей. В качестве вопиющего примера неправильного воспитания студентов выступавший рассказал, как из аудитории ему пришла записка, в которой спрашивалось: не является ли критика С. Б. Веселовского в «Литературной газете» сведением личных счетов? Эту записку Черноморский охарактеризовал как «позорную», поскольку студенту пришло в голову, что советская печать может быть инструментом сведения счетов. Особенно оратор остановился на кафедре вспомогательных исторических дисциплин: «Если в исторической науке вообще имеются рецидивы, определенные провалы, то мне кажется, что в области вспомогательных дисциплин здесь происходит полное господство буржуазной идеологии, и мне кажется, что здесь надо начинать все с начала»[789].

13 октября заседание открыл Н. Н. Яковлев. Основной огонь критики был направлен на А. И. Андреева. Вначале он напомнил историю со сборником «Петр I». Основное внимание было уделено новой статье А. И. Андреева, посвященной С. М. Соловьеву[790] и опубликованной в «Трудах» Историко-архивного института. Соловьев, заявил Яковлев, считал Суворова «юродствующим», а Андреев, вместо критического подхода, воспевает «сборник» Соловьева, где приводится нелицеприятная характеристика полководца. «Выпады против Суворова, когда он поставлен Сталиным, как выразитель нашей нации!»[791] — негодовал Яковлев. Далее выступавший обратился к кафедре вспомогательных исторических дисциплин, на заседании которой он специально присутствовал. Его возмутило, что там только сейчас приступили к критике Лаппо-Данилевского. Неприемлемыми являются и попытки хотя бы выборочного использования наследия покойного классика. «Мне сообщил т. Елистратов, что он получил записку от Андреева, где он пишет, что у Лаппо-Данилевского “лучшая схема источниковедения и мы вложили в нее идею марксистского содержания”. Эта схема сплошь идеалистическая. Это наводит на печальные размышления»[792], — сообщил собравшимся Яковлев.

Не меньше нареканий вызвали лекции по источниковедению Л. В. Черепнина, который, как утверждал выступавший, не применял классовый подход к анализу источников: «Я должен сказать, что лекции Черепнина, я прочел его стенограммы, проверенные им, очень ярки, очень выразительны, причем он производит впечатление очень серьезное, а какова идея, которой должно руководствоваться? И получается, что нигде идейного вскрытия источников нет»[793].

Исходя из озвученных примеров, Яковлев заявил, что именно кафедра вспомогательных исторических дисциплин больше всего находится в плену «буржуазной идеологии».

И. И. Корнева признала «объективистские» ошибки в подготовленной программе по археографии. При этом она не преминула обвинить в примиренческом отношении к этому Эпштейна[794]. Она предложила усилить в институте внимание к советской истории и создать специальный семинар по советскому периоду. В схожем ключе выступила представительница кафедры всеобщей истории М. Т. Панченкова, посетовавшая на то, что на новейшую историю дается меньше часов, чем на древнейшие периоды.

Заместитель директора по науке, недавно пришедший в институт А. Д. Никонов, основной акцент сделал на организационных моментах. Он отметил, что на заседании не присутствуют студенты, чьи настроения было бы полезно выяснить. Признав наличие серьезных проблем, особенно на кафедре вспомогательных исторических дисциплин, панацею он видел в интенсификации работы коммунистов. Но пока коммунисты не показали себя с лучшей стороны: «Коммунисты на кафедрах взяли на себя роль молчальников и, таким образом, оказались на поводу у чуждой идеологии. В этой роли оказались преподаватели, во-первых, потому, что сжились с обстановкой на кафедре, а во-вторых, сами коммунисты болезненно, непартийно, неправильно реагировали на критику»[795]. Примером такого поведения был назван К. Г. Митяев, который не сумел самокритично ответить на критику в его адрес, прозвучавшую в выступлении Литвака. «Все доводы Митяева были бы пригодны и для Андреева, он пишет, он скажет: я считаю, дерзаю, творю и человеку свойственно ошибаться… Вам, т. Митяев был сделан упрек в формализме, а вы — в район кустов, я же так резко обрушился на Митяева потому, что кому много дано, с того много и спрашивается»[796], — съехидничал Никонов.

Выступавший остро поставил вопрос и о подготовке молодых кадров. По его мнению, Шабалов, Ерошкин, Тутолмина, Корнева засиделись в разряде подающих надежды и не спешат защищать диссертации[797]. Большим недостатком является и то, что на многие дисциплины просто нет замены, поэтому происходит ее «монополизация»[798]. Со всем этим, объявил Никонов, нужно бороться.

Л. Н. Бычков сосредоточился на поиске «объективистских ошибок» в архивоведческих программах. Первой пристрастному разбору подверглась программа «История и организация архивного дела в СССР». В ней, как оказалось, «совершенно отсутствует формулировка идеи превосходства советской организации архивного дела над организацией архивного дела в капиталистических станах»[799]. Не показана реакционная сущность архивной политики царского режима. Посетовал он и на отсутствие классового подхода к архивоведению: «Читая эти разделы программы, можно подумать, что архивами интересовалось только царское правительство, помещики и капиталисты и что передовые русские люди не стремились использовать архивные документы для борьбы с крепостным правом и самодержавием… Но ведь известно В. В. Максакову, хотя он и не является автором программы, но как зав. кафедры, отвечает за нее, что народные массы, восставая против помещиков, уничтожали крепостные акты. А разве не известно, что А. С. Пушкин стремился, правда безуспешно, овладеть тайниками государственного архива, а Герцен добывал компрометирующие царизм документы для опубликования в “Колоколе”? Откуда видно из программы, что только Великий Октябрь спас архивы от гибели, от того плачевного состояния, в котором они находятся сейчас в капиталистических странах»[800]. В программе И. Л. Маяковского «Архивы и архивное дело в иностранных государствах» не подчеркивается превосходство советской архивной системы. Возмутило Бычкова и то, что Андреев призывал изучать и публиковать иностранных авторов[801].

К. И. Рудельсон попыталась вступиться за честь «молодых преподавателей». Она указала на В. Л. Бушуеву, которая «пробыла 3 года на кафедре и буквально палец о палец не ударила, никаких докладов и никаких деловых выступлений от нее не было»[802]. Остальные, по ее уверениям, настолько загружены преподавательской и общественной работой, что им просто не остается времени для написания диссертаций.

От кафедры вспомогательных исторических дисциплин выступила А. Т. Николаева. Она признала, что Андреев недостаточно руководит работой кафедры. Но при этом она призвала не рассматривать кафедру как нечто цельное: нужно подходить к каждому сотруднику индивидуально[803].

Раимов с кафедры истории СССР посчитал неправильным выступление Николаевой, поскольку оно было не самокритичным. Причинами проникновения порочной «идеологии Андреева» выступавший назвал самоуспокоенность и «борьбу, подчеркиваю, так называемую борьбу архивистов и историков. Эта борьба превратилась в прикрытую, чтобы проводить буржуазную идеологию…»[804]. Помимо этого, «…есть товарищи, которые выступают и всегда говорят, что у нас по сути дела все делятся на беспартийных и партийных, это также является прикрытием»[805]. Отметим, что выступление Раимова (надо подчеркнуть — единственного) немного приоткрывает завесу над страстями, которые царили в институте. Интересно указание не только на соперничество «архивистов» и «историков», но и на противостояние партийных и беспартийных. Он связал проблемы с наследием школы С. В. Бахрушина, в которую, якобы, входят Андреев и Устюгов.

В русле самокритики Раимов коснулся и работы его родной кафедры истории СССР. Он заявил, что и здесь есть серьезные проблемы: «Прежде всего руководитель кафедры Новосельский основную линию проводит такую, чтобы никому не мешать проводить такую идеологию, какую он хочет. На одном из заседаний кафедры Устюгов выступал с предложением восстановить школу Бахрушина, Петрушевского, где он сам учился. Так прямо и выступал»[806].

Заседание третьего дня открыл ранее уже выступавший Бычков. Он вновь указал на главную жертву — А. И. Андреева: «Для меня, как и для других товарищей, которые в институте всего лишь месяц, а то и меньше, впервые встречаются с профессором Андреевым в стенах нашего института, не укладывается в сознании то, как это можно мириться с той аполитичностью, с протаскиванием буржуазной идеологии, преклонением перед иностранщиной, клеветой на русский народ и с проявляющимся примиренчеством к этим фактам.»[807].

На удивление спокойно выступил В. В. Максаков. В его выступлении не прозвучало ни одного нового имени. Он указал на серьезность задачи сотрудников Историко-архивного института, поскольку именно они должны разрабатывать теоретические основы документоведения и архивной эвристики. Любопытен его призыв отказаться от «фетишизации» документа и подходить к нему критически (читай — идеологически верно)[808]. В качестве самокритики Максаков вынужден был признать «самоуспокоенность» при составлении программ.

В. Н. Зеленецкая сфокусировалась на критике кафедры истории СССР, где, по ее словам, «так ярки, недвусмысленны идеологические извращения»[809]. Новосельский не прикладывает усилий к созданию программы по истории советского общества. Выступление Николаевой она назвала «не самокритичным» и подтверждающим «тот принцип, который существовал на кафедре вспомогательных исторических дисциплин: мы капитулировали и капитулируем»[810].

Собрание уже шло к концу, и слово дали секретарю по пропаганде и агитации Свердловского райкома партии М. Т. Белоусовой. Очевидно, что она выполняла контрольные и наблюдательные функции и должна была доложить выше о том, насколько удовлетворительно прошло заседание. Особенно она выделила выступление Никонова. Неверно себя вела, по ее мнению, Николаева[811].

Директор института Елистратов подвел итоги, призвав бороться с выявленными недостатками. Правильность критики в свой адрес вынужден был признать Митяев. Николаева заявила: «Я тоже признаю критику, которая была направлена по моему адресу правильной, но я не согласна, что фигура Андреева для меня якобы неясна… Он мне был ясен в прошлом году, когда я выступала и говорила, что это буржуазный идеолог»[812].

Итак, «борьба с буржуазным объективизмом» в Историко-архивном институте превратилась, по сути, в борьбу с Андреевым. Можно смело утверждать, что возглавляемая им кафедра вспомогательных исторических дисциплин оказалась главной мишенью критики. Под ударом оказались и Черепнин, и частично Новосельский.

По итогам партийного заседания 26 октября прошел Ученый совет Историкоархивного института. Основной доклад сделал Н. А. Елистратов. Он подчеркнул, что особого внимания заслуживает тяжелое положение дел на кафедре Андреева, который допустил «грубые политические ошибки». Помимо этого было указано на ошибки в пособии Н. С. Чаева и Л. В. Черепнина. Е. Н. Данилова призывала сократить разделы курса источниковедения, где давался обзор иностранных источников[813]. А. Д. Никонов и Н. Н. Яковлев озвучили свои претензии к Андрееву. Последний заявил, что нужно «выступить с “очень серьезной критикой” С. М. Соловьева и В. О. Ключевского, на которых студенты “чуть ли не молятся”»[814].

В ноябре 1948 г. А. И. Андреева и Л. В. Черепнина перевели на полставки. Студент В. В. Цаплин записал в своем дневнике: «В последнее время на полставки перевели доктора ист [орических] наук А. Иг. Андреева и Л. В. Черепнина. Первому запретили читать дипломатику, второму — источниковедение. Черепнин нам читал в прошлом году очень хорошо, Андреев (в этом году) — хорошо; поэтому с мнением дирекции я не согласен»[815].

Тем не менее, Андреев и Черепнин еще довольно долго будут преподавать в институте, пользуясь любовью студентов. Более того, их поведение можно квалифицировать как максимально независимое в сложившейся ситуации. Например, на партийном собрании 31 марта 1949 г., посвященном вопросу о повышении теоретического уровня преподавателей, А. Т. Николаева пожаловалась: «На кафедре ВИД Андреев бойкотировал работу по организации теоретических кафедральных конференций по философии. Он мотивировал это тем, что на кафедре в основном полставочники и работать в двух институтах по одним и тем же вопросам отказываются, в том числе и он сам»[816]. Когда проводилось первое организационное заседание на кафедре, то на него явились только сама Николаева и Е. И. Каменцева. Аспиранты, следуя примеру Андреева и Черепнина, на эти занятия не ходили. Впрочем: «Сейчас после очередной жесткой критики Андреев дал слово, что будет проводить заседания кафедр по этим вопросам»[817].

9. Борьба с «буржуазным объективизмом» и археологическая наука

В археологической науке борьба с «буржуазным объективизмом» легла на благодатную почву соперничества за лидерство внутри научного сообщества. В среде археологов в то время было всего два археолога-члена Академии наук СССР: членами-корреспондентами были избраны А. Д. Удальцов (1939), ставший директором Института истории материальной культуры им. Н. Я. Марра, а также занимавший пост заместителя директора Института истории, и ленинградец В. И. Равдоникас (1946). Помимо этих, обладающих академическим статусом ученых, можно выделить амбициозных С. П. Толстова и П. Н. Третьякова. По мнению А. А. Формозова, политику в археологии в 1945–1955 гг. во многом определял С. В. Киселев[818]. После публикации учебника по археологии («Введение в археологию» (М., 1947)) претендентом на роль лидера многие считали А. В. Арциховского.

Отношения между ленинградскими и московскими отделениями Института истории материальной культуры им Н. Я. Марра не были безоблачными. Первоначально он назывался Государственной академией истории материальной культуры, а название и статус института получил с 1937 г. Центром традиционно был Ленинград. Но в 1943 г. дирекция была переведена в Москву. Считается, что это вызвало резкое недовольство ленинградских археологов, которые в связи с этим теряли ведущую роль в археологической науке[819].

На роль безоговорочного лидера рвался ленинградский археолог В. И. Равдоникас[820]. Для этого он обладал всеми задатками: имел академический статус, являлся автором пособия для вузов «Истории первобытного общества» (Л., 1947). Был он известен и за рубежом. В частности, он был сторонником теории скандинавского происхождения варягов, опубликовал работы по истории древней Ладоги, за что и являлся членом Норвежской академии наук. Помимо этого археолог обладал деятельным характером. По воспоминаниям М. Г. Рабиновича: «Что поражало в нем больше всего? Пожалуй, темперамент — огненный, неуемный. И вместе с тем — жестокий, шумный, какой-то скандальный. Недаром все старшие товарищи так расшифровывали его фамилию: “Раудо никас” — по-гречески — “палкою побеждаешь!”»[821]. Именно Равдоникас стал возмутителем спокойствия в среде археологов.

После доклада Лысенко, объявившего о существовании двух школ в биологии, прогрессивной и реакционной, идею-лозунг максимально использовал Равдоникас в своем докладе, озвученном в Ленинградском отделении Института истории материальной культуры. Он заявил, что в археологии существует реакционная школа «вещеведения», представителем которой являются ученики москвича В. А. Городцова. Из доклада ясно вытекал вывод о том, что реакционная школа «окопалась» в Москве, в том числе и в московском отделении института. Зримым проявления этой школы был назван учебник А. В. Арциховского «Введение в археологию».

Доклад в целом был одобрен ленинградскими сотрудниками[822]. Впрочем, некоторые призвали не делать акцент на противопоставлении Москвы и Ленинграда. Так, М. И. Артамонов говорил: «Надо громко заявить, что в этом четком разграничении двух течений в нашей науке нет ничего общего с противопоставлением Московского и Ленинградского отделений. И, если в выступлении Владислава Иосифовича такое противопоставление имело место, оно так же неправильно, как прозвучавшее у другого города противопоставление столицы и провинции»[823].

Затем события развивались следующим образом. В начале ноября 1948 г. Равдоникас выступил на дирекции института. Доклад одобрили и было принято решение вынести его на Ученый совет[824]. Фактически Равдоникасу давали зеленый свет на погром. Кроме того, докладчика поддерживал П. Н. Третьяков, являвшийся в те годы сотрудником Отдела науки при ЦК ВКП (б) и профессором АОН при ЦК ВКП (б). Это заставляет думать, что доклад получил одобрение на самом верху.

13 ноября доклад был представлен Ученому совету. Причем, если судить по выступлениям и заявлениям отдельных его членов, никто заранее об этом никому не сообщал. Председательствовал С. В. Киселев. Директор А. Д. Удальцов предпочел «заболеть». Открывало заседание выступление Равдоникаса.

Он напомнил о речи Лысенко о двух школах, а затем связал археологию с биологией на том основании, что археологи должны бороться против расовых теорий. Выступавший признал, что в археологии борьба не столь остра, как в биологии, но все же есть примеры аполитичности и методологических ошибок. Равдоникас приступил к разбору книги А. В. Арциховского «Введение в археологию», причем в качестве образца (о чем заявил прямо) он взял разбор А. А. Ждановым книги Г. Ф. Александрова «История западной философии». Ошибок набралось немало: Арциховский не смог определить предмет археологии, не показал качественное отличие советской археологии от буржуазной, отсутствует историографический обзор, почти не упоминается учение Н. Я. Марра. «Таким образом, уже с самого начала “Введения в археологию” А. В. Арциховский демонстрирует полную аполитичность и безыдейность позиций ее автора, проявляющего странный и, мне кажется, вовсе решительный нигилизм по отношению решительно ко всем теоретическим вопросам в области археологии как исторической науки»[825], — заявил выступавший. Изложение археологических знаний, предложенное Арциховским, Равдоникас назвал чисто описательным. Вообще, по его словам, Арциховский отказался от изучения на основе марризма вещественных памятников как исторических источников, отказался от борьбы против враждебных советской науке идей, не увязывает археологические памятники с другими видами источников — лингвистикой, исторической этнографией и т. д., отказался от учения о стадиальности, отказался от разрешения проблем происхождения народов[826]. Пороки такого подхода были связаны с именем В. А. Городцова: «Артемий Владимирович всецело придерживается вещеведческого, формального направления, направления, идущего от Городцова, в качестве универсальной методологии»[827].

Вывод: Арциховский не владеет методологией советской археологии, а его труды безыдейны. А там, где безыдейность — «туда неизбежно (хочет этого или не хочет автор) проникают враждебные идеи»[828]. В качестве примера Равдоникас привел утверждение в учебнике о прогрессивной роли римлян в развитии Причерноморья. «Римский лагерь, лагерь римских оккупантов на территории Крыма изображается здесь в качестве очага культуры и цивилизации. И это говорится по отношению к той территории, где еще долго не забудут воспоминания о недавней роли представителей нынешней “высшей” расы оккупантов Крыма. Я думаю, что такое освещение роли Рима и римской цивилизации в первые века нашей эры, конечно, в своей основе имеет расистский характер»[829], — заявил Равдоникас. Осветив вопиющие недостатки учебника, докладчик мимоходом напомнил, что положительную рецензию на него написал председательствующий С. В. Киселев. Тем самым вырисовывалась картина полного неблагополучия в среде московских археологов. По мнению Равдоникаса, описанные им факты свидетельствуют об опасности полноценного оформления «формалистического, вещеведческого направления» в советской археологии.

Итак, прогрессивное направление противостоит формалистскому. Но, чтобы закрепить успех, Равдоникасу необходимо было дать характеристику прогрессивному направлению, которое сам бы он и возглавил, постулировать «стандарт» идеального советского археолога. «Передовое прогрессивное направление понимает археологию не как вещеведение, а как историческую науку, изучающую вещественные памятники в качестве исторических источников для того, чтобы, опираясь на них, в увязке с другими источниками, разрабатывать, строить и развивать исторические знания. Это передовое прогрессивное направление заключается в последовательно проводимой линии партийности в науке. Это направление основывается на марксистско-ленинском понимании исторической науки и ее задач, разоблачая все враждебные теории и взгляды, развивает материалистическое мировоззрение и в своей области продолжает и развивает учение Марра»[830]. По словам оратора, в советской науке уже есть конкретные работы, представляющие передовое прогрессивное направление. Это книги Б. А. Рыбакова, С. П. Толстова, Б. Б. Пиотровского, П. Н. Третьякова.

Затем на трибуну вышел сотрудник ЛОИИ А. П. Окладников, который поддержал Равдоникаса, но подчеркнул, что все же археологи стоят на новых позициях, но могут иногда ошибаться. В качестве примера таких ошибок он назвал монографию С. И. Руденко «Древняя культура Берингова моря и эскимосская проблема» (М.; Л., 1947), в которой, вопреки теории Марра об автохтонном развитии этносов, признавалась миграция эскимосов. Руденко, по словам Окладникова, против марризма, он против «возможности самостоятельного, независимого творчества всех племен земного шара»[831].

А. Я. Брюсов высказал свое неудовлетворение докладом. Он отверг многие конкретные заявления Равдоникаса и Окладникова, а затем указал, что в учебнике по первобытному обществу Равдоникаса есть критика буржуазной науки, но нет «положительного ответа»[832]. В заключение он возмутился тем, что такое ответственное собрание было собрано спонтанно, без предварительного оповещения и объявления. Выступление Брюсова уже в некоторой степени срывало негласный сценарий погрома, поскольку легитимность самого собрания была частично поставлена под сомнение.

Но по-настоящему в совершенно иную плоскость собрание было направлено выступлением А. Л. Монгайта. Он резко высказался против основных тезисов Равдоникаса. «…Я считаю, что одно положение его доклада должно быть отвергнуто с самого начала — это попытка выделить якобы существующие два направления в археологической науке»[833], — заявил он. Монгайт признал наличие отдельных ошибок у раскритикованных Равдоникасом археологов, но подчеркнул, что это именно отдельные ошибки, а не целое направление. Обращение к трудам зарубежных археологов выступавший объяснил тем, что советские археологи еще не написали работ по соответствующим темам. Да и как бороться против буржуазной археологии, если даже не знать о чем пишут ее представители, поинтересовался Монгайт. И последнее: учебник Арциховского имеет недостатки, но такие же недостатки есть и в учебнике Равдоникаса, поэтому их нельзя противопоставлять. Выступление Монгайта было встречено аплодисментами.

Итак, собрание явно пошло не в ту сторону. Был объявлен перерыв. А когда началось вечернее заседание, то слово дали Г. Ф. Дебецу. Он попытался если и не вернуть обсуждение доклада в нужное русло, но все же сконцентрировать его на критике Арциховского. Дебец признал, что слова о двух направлениях — явно преувеличение. Но это не отменяет того, что учебник Арциховского плох. Более того, он аполитичен и страдает «объективизмом»: «Кому же не ясно при мало-мальски объективном подходе, что книга Равдоникаса, учебник Равдоникаса мог появиться только при Советской власти, а учебник Арциховского мог появиться, мне, кажется, при любой власти»[834].

Следом слово дали самому Арциховскому. Он признал некоторые недостатки. В частности, отметил то, что в его книге, действительно, мало выводов о социальном строе древнего общества. Мало там ссылок и на Марра, но также мало ссылок на Марра и у Равдоникаса. Отверг он и претензии Равдоникаса к его выводам о существовании римской цивилизации. «Единая цивилизация была от Мавритании до Тавриды… Это общеизвестно, отрицать это невозможно. Не знаю, отрицает ли это докладчик. По-видимому — да. Но уровень его знаний виден из того, что он называет Сципиона Младшего императором, ошибка недопустимая для школьника шестого класса, но Радоникас в истории и археологии ничего, кроме доклассового общества, не желает знать», — не удержался от злой и язвительной отповеди Арциховский. Не удержался выступавший и от другого полемического приема, обвинив Равдоникаса ни много ни мало в потакании гитлеровцам: «Когда я услышал это, мне стало стыдно за Равдоникаса. Значит такими представителями высшей цивилизации, какими в I веке были все-таки римляне, в XX веке он считает гитлеровцев. Да будет ему известно, что высшая цивилизация XX века это мы, Советский Союз»[835]. Кроме того, Арциховский проверил труды Равдоникаса и обнаружил то, что в них слишком мало ссылок на советских ученых, зато поются дифирамбы иностранцам. Якобы, в его книге «Первобытное общество» содержится прямая пропаганда Фрейзера, Леви Брюля и Тэйлора. И наконец заключение-обращение к залу: «И этот человек еще смеет выходить сюда и чему-то нас поучать»[836]. Оно вызвало аплодисменты. Г. Ф. Федоров поддержал Арциховского, заявив, что учебник археологии показывает достижения советской археологии, а не буржуазной зарубежной. А ошибки возникли из-за ряда нерешенных и дискуссионных проблем[837].

Выступление Арциховского показывало, что он готов противостоять стремлениям Равдоникаса дискредитировать его в глазах археологической общественности и идеологических органов. Именно это выступление стало переломным: стало отчетливо ясно, что значительная часть археологов будет сопротивляться попыткам навязать погромную кампанию, которая приведет к смене сложившейся расстановки сил в сообществе.

Ситуация требовала кардинальных мер со стороны проводников линии на критику Арциховского. Слово взял влиятельный Третьяков, который донес до присутствовавших тот факт, что основные идеи Равдоникаса одобрены дирекцией. Он поддержал мнение, что в археологии не сложилось такого же острого противостояния двух школ, которое можно было наблюдать в биологии. Тем не менее, он признал существование склонности некоторых археологов к «вещеведению», нашедшему выражение именно в учебнике Арциховского. Выступление Арциховского он посчитал неудовлетворительным и несамокритичным, фактически сведшимся к перепалке с Равдоникасом. Постарался он сбить пыл и с сочувствующих Арциховскому: «А. В. Арциховский здесь выступил непринципиально, и когда раздались в зале аплодисменты, меня залила краска стыда за тех, кто аплодировал. Я не аплодировал и я очень доволен, что сидел в первом ряду и не видел тех, кто аплодировал»[838].

Схожую позицию отстаивал А. Н. Бернштам, признавший справедливой речь Третьякова. «Несомненно только одно, что если все выступавшие в основном достаточно четко делятся на две группы — одну группу, которая не признает наличие двух направлений, и другую группу, которая признает, что существуют два направления, — то это свидетельствует о том, что такие направления в нашей науке есть. Мне кажется, что это вопрос бесспорный, бесспорный потому, что лица, выступавшие в защиту доклада Владислава Иосифовича, говоря о наличии двух направлений в нашей науке, останавливались на вопросах теории, и товарищи, защищавшие положение о том, что у нас таких направлений нет, скатывались к вопросам эмпирическим и частным»[839], — утверждал он.

В защиту Арциховского выступил его ученик М. Г. Рабинович. Он опроверг тезис о существовании и тем более борьбе двух школ. Выступавший донес до присутствующих то, что при обсуждении доклада Равдоникаса в Ленинграде не все приняли его утверждение о существовании двух школ. По мнению М. Г. Рабиновича, книги Равдоникаса и Арциховского нельзя сравнивать, поскольку они посвящены разным темам. В выступлении Рабиновича Арциховский предстал последовательным борцом с норманизмом и миграционными теориями. Одновременно Рабинович намекал, что в работах Равдоникаса норманизм как раз присутствует[840].

Спустя много лет в своих мемуарах М. Г. Рабинович нарисовал себя человеком, который фактически перевернул ход дискуссии и спас своего учителя от критики. Он утверждал, что он «первый сказал понятно, что не согласен с докладчиком [Равдоникасом. — В. Т.]»[841]. Анализ стенограммы не подтверждает этого заявления. Из нее не следует, что его речь внесла что-то новое в обсуждение. Гораздо важнее представляются выступление А. Л. Монгайта, который первым выступил с критикой Равдоникаса, и поведение самого Арциховского, активно защищавшегося и шедшего в наступление. Вообще совершенно естественно, что в воспоминаниях много несовпадений со стенограммой. Так, заседание, как пишет Рабинович, прошло в 1949 г., а в реальности в 1948 г. Автор явно «перекинул» событие в дни борьбы с «космополитизмом». Не соответствует и порядок выступавших. Так, Третьяков, по воспоминаниям, выступил с заключительным словом в конце собрания, где высказал недовольство докладом Арциховского и поведением его сторонников, но на самом деле оно прозвучало в середине.

Дальнейшее заседание, в основном пришедшееся на 14 ноября, уже скатывалось к сведению счетов не между Арциховским и Равдоникасом и «их школами», а между отдельными археологами. Так, схлестнулись М. К. Каргер и Н. Н. Воронин. Первый обвинил второго в идеализации Древней Руси, а тот заявил, что долг советского археолога показать все величие и самодостаточность древнерусской культуры[842].

Киевский археолог В. А. Богусевич выступил против ленинградца И. И. Ляпушкина, доказывавшего, что генетической связи между культурами Днепровского левобережья нет. Это противоречило выводам самого Богусевича и нарушало стройную схему прогрессивного развития археологических культур региона. За Ляпушкина вступился М. И. Артамонов[843].

Итак, в ходе заседания линия Равдоникаса, официально одобренная дирекцией, не нашла всеобщей поддержки. Прав был Рабинович, писавший, что «игра эта кончилась вничью»[844]. В заключительном слове Равдоникас уже не был столь категоричен и напорист: он сказал, что тезис о двух направлениях носил «постановочный» характер[845]. Резолюция отражала ситуацию отсутствия победителей. В ней говорилось, что некритично отнеслись к наследию буржуазных ученых С. И. Руденко в своей книге «Древняя культура Берингова моря и эскимосская проблема» и В. Д. Блаватский в монографии «Искусство Северного Причерноморья» (М., 1947). В книге А. Н. Бернштейна «Социально-экономический строй орхоно-енисейских тюрок» (М., 1946) обнаружили элементы пантюркизма. Н. Н. Воронину попеняли на идеализацию древней Руси. Было признано, что Арциховский в своем учебнике излагает материал аполитично. А в книге его оппонента Равдоникаса слишком подробно описаны теории буржуазных историков и этнологов[846].

Далеко идущих последствий заседание не получило. Очевидно, что тот факт, что археологи не стали в едином порыве критиковать своего коллегу, как это сделали историки в случае с Н. Л. Рубинштейном, не позволил организовать полноценную кампанию. Равдоникас так и не сумел стать «Лысенко от археологии». Более того, на следующий год, когда нужно было искать и громить историков-евреев, Равдоникас, с его нерусской фамилией, стал весьма привлекательной мишенью и сам примерил на себе роль жертвы.

10. Юбилей «Краткого курса истории ВКП (б)» в 1948 г. и советская историческая наука

Роль книги «История ВКП (б). Краткий курс»[847] в развитии советской исторической науки переоценить трудно. За 1938–1953 гг. она переиздавалась 301 раз и достигла тиража в 42 млн. 816 тыс. экземпляров[848]. Популярный по сути учебник, написанный авторским коллективном (Ем. Ярославский, П. Н. Поспелов, М. С. Волин, И. И. Минц и др.), в работе которого самое активное участие принял сам И. В. Сталин, и не охватывающий всей отечественной и тем более мировой истории, тем не менее сразу после выхода превратился в своеобразный сакральный идеологический текст, обладающий статусом непогрешимого. Обращение к его идеям, оценкам фактов, теоретическим постулатам, да и самому духу стало обязательным условием научно-исторической работы советского историка. Симптоматичный пример: дискуссия о характере социально-экономического строя Киевской Руси в 1940 г. стала возможной после того, как сторонники рабовладельческой концепции обратились к «Краткому курсу» как главному идеологическому обоснованию их правоты[849].

По мнению современного историка А. В. Гусевой: «Советское правительство возлагало большие надежды на “Краткий курс”. Он должен был положить конец многообразию точек зрения, произвольному толкованию важнейших вопросов партийной теории и истории партии, которые были характерны ранее изданным учебникам»[850]. В целом, это верное наблюдение, но нужно учитывать и другое. Вопреки желаниям сталинского режима историки своеобразно, хотя и вряд ли сознательно, адаптировались к новым реалиям. Учитывая то, что абсолютное большинство вопросов истории было затронуто вскользь, а еще больше не затронуто вообще, появление «Краткого курса» только усиливало ситуацию неопределенности в исторической науке, когда положения книги подстраивались учеными под исторические концепции, часто прямо противоположные и конкурирующие.

С самого момента появления «Краткого курса» партия бросила все силы на массированную пропаганду его положений и догм[851]. Простой и директивный стиль книги, однобокие, но понятные каждому выводу прочно вошли в сознание молодых историков. А. С. Черняев вспоминал: «Я попал в университет (на исторический факультет МГУ. — В. Т.) как раз в год появления этого поистине гениального произведения. Надо же было такое придумать! По выбранной теме, по стилю, по конструкции, по языку, по всей компоновке и отбору материала — это прямо-таки высочайший класс с точки зрения поставленной цели. Да, конечно, заучивалось в принудительном порядке. Но заучить человек может только то, что поддается заучиванию. Рассчитано было на леность ума… Создано было произведение, которое уравнивало в публичном языке и форме мышления всех — от слесаря до академика. Поразительно и то, что за двадцать лет существования “новой цивилизации” общество и вся его новая интеллигенция оказались подготовленными принять этот вопиющий примитив в качестве основополагающего источника идейности (которая заменила духовность)»[852]. Показательным в этом смысле является тот факт, что при обсуждении вузовского учебника по истории СССР в 1940 г. студент МИФЛИ некто Шкарян «выразил пожелание… дать в следующем издании [учебника. — В. Т.] итоговые выводы в каждой главе, по примеру “Краткого курса истории ВКП (б)”»[853]. Действительно, зерна легли на благодатную почву.

Насколько молодое поколение некритически подходило к содержанию книги, видя в ней абсолютную истину, хорошо видно из воспоминаний известного историка и обществоведа Е. Г. Плимака. После демобилизации из армии во второй половине 1940-х он обучался на философском факультете МГУ, где, изучая курс истории партии, он, вместе с другом, решили дополнительно изучить протоколы VI съезда партии. Они сразу же обнаружили, что содержание документов противоречит «Краткому курсу». «Суждение наше по поводу сделанного нами открытия было таково: издавали протоколы, видимо, троцкисты, они-то их и сфальсифицировали. О том, что сплошной ложью — от начала до конца — был пропитан сам “Краткий курс”, нам и в голову не могло прийти»[854].

Важнейшую роль в пропаганде сыграл 10-летний юбилей издания, наступивший в 1948 г. Ситуация во внутренней и внешней политике создавала напряженную обстановку вокруг этой даты. В стране проходила кампания по борьбе с «буржуазным объективизмом», насаждался «советский патриотизм».

Юбилейные даты — важнейший ориентир в исторической науке, поскольку именно они наглядно показывают социальную и политическую роль исторического знания и его связь с обществом и действующей властью. По замечанию Л. А. Сидоровой, касавшейся роли юбилейных торжеств 1948 г. в советской исторической науке: «Использование мемориальных дат для сверки идеологических координат было неотъемлемой частью научной жизни… периода. Это в целом общее для человеческой цивилизации свойство эксплуатировалось крайне целенаправленно и агрессивно. Под агрессивностью понимается включение в праздничный хор непременных разоблачительных моментов, которые не следует рассматривать как ложку дегтя в бочке с медом: они служили, скорее, острой приправой, оттенявшей значимость события и подчеркивавшей его победоносность»[855]. Юбилей давал возможность вскрыть ошибки, поднять наиболее острые вопросы в исторической науке, а также указать директивное направление их решения.

Осенью 1948 г. во всех центральных органах печати появились юбилейные публикации. В Ленинской библиотеке была открыта выставка, посвященная «Краткому курсу». Конечно же, юбилей стал лишь поводом для потока дифирамбов в сторону ее «создателя» — Сталина. В газете «Культура и жизнь» была напечатана статья «Всепобеждающая сила идей Ленина-Сталина». В ней напоминалось, что книга опубликована на 63 языках народов СССР. Давно было забыто, что книга писалась усилиями целого ряда авторов, было сказано, что это «труд товарища Сталина»[856].

Этой публикации вторил Л. Слепов: «Сталинская научная история ВКП (б) обогатила наши кадры знаниями законов общественного развития…»[857].

В журнале «Большевик» вначале появилась анонимная передовая «“Краткий курс истории ВКП (б)” — могучее идейное оружие большевизма». В ней главный тезис курса о непримиримой борьбе большевизма с другими идеологическими течениями экстраполировался на современность, прозвучав своеобразным призывом: «изгнать всякие влияния буржуазной идеологии»[858].

Развернутую статью о роли «Краткого курса» в исторических исследованиях опубликовала А. М. Панкратова. Ей вообще принадлежит ключевая роль в увязывании догм и духа книги с ситуацией в исторической науке. Именно ее тексты заняли центральное положение в серии публикаций историков на тему «Краткого курса». Она сыграла роль своеобразного транслятора в массы работников «исторического фронта» пожеланий-требований со стороны идеологов.

Вначале Панкратова обрисовала ситуацию на «фронте исторической науки, как и вообще в области идеологии»[859]. Отметим, что между историей и идеологией фактически был поставлен знак равенства. Повторяя расхожее идеологическое клише, она утверждала, что в мире происходит столкновение между скатывающейся в кризис буржуазной историографией, все отчетливее переходящей на идеалистические позиции, и советской, материалистической наукой, утверждающей постулат о скором крахе капиталистического мира. Положение, когда советские историки могут единым фронтом бороться со своими оппонентами, стало возможным только благодаря появлению «Краткого курса», вооружившего их единой теорией и «покончившего с идейным разбродом.»[860]. Но «Краткий курс» — это еще и эффективное оружие против внутренних уклонистов, тех, чьи работы по тем или иным причинам не сумели вписаться в магистральное направление советской идеологии. Их ошибки связывались с наследием буржуазной науки, что органично вписывалось в идеологемы кампании борьбы с «буржуазным объективизмом». Так, украинские историки, находясь под влиянием идей буржуазных националистов Грушевского, Винниченко и Петлюры, совершили грубые просчеты в «Кратком курсе истории Украины» и в первом томе «Истории Украины»: «Не вскрыты закономерности исторического развития Украины; основные периоды ее истории различаются не по способам производства, а по внешнеполитическим ситуациям, какие складывались на Украине в тот или иной период.»[861]. Положение дел на Украине, действительно, давно внушало опасения. После заката в конце 1920-х — начале 1930-х гг. «империи “положительной деятельности”» (термин Т. Мартина)[862]и последовавшей фактической реабилитации русской культуры как центральной и государствообразующей, украинофильские исторические теории виделись опасными и идеологически вредными[863]. В сентябре 1948 г. в Институте истории АН СССР прошло обсуждение макета «Краткого курса истории Украины», в котором обнаружилось множество пережитков теории М. С. Грушевского[864].

Украинская ситуация вызывала особое внимании по нескольким причинам. Во-первых, на Украине, второй республике СССР, достаточно сильны были националистические антисоветские настроения, поэтому история, всегда являвшаяся основой националистических доктрин, оказывалась в центре внимания. Во-вторых, по всей стране готовились обобщающие истории национальных республик. Серьезные идеологические ошибки уже были обнаружены в «Истории Казахской ССР», теперь их старались избежать. Новая книга по истории Украины должна была стать образцом для написания национальных историй народов СССР.

Националистические ошибки нашли и в «Истории Белорусской ССР», и в уже упоминавшейся «Истории Казахской ССР», и в историях Татарстана и Башкирии. В истории Татарстана приукрашивалась роль Золотой Орды, в истории Башкирии — идеализировались патриархально-феодальные отношения. Более того, авторы нарушили и еще один постулат советского идеологического дискурса 1930-х — 1940-х гг.: история описывалась и изучалась в отрыве от истории русского народа[865].

Не менее важным является изучение новейшего периода. В связи с серией громких разоблачений (школьных учебников по новой истории, монографий Г. А. Деборина, Б. Е. Штейна и др.) особо подчеркивались исключительная важность «изучения этого нового раздела истории и особая научная и политическая ответственность советских историков, его разрабатывающих»[866].

Коснулась в своей статье Панкратова и центрального научно-исследовательского учреждения страны — Института истории АН СССР. Причем оценка была отнюдь не позитивной: «Факты говорят о том, что Институт истории АН СССР до сих пор не ведет по-настоящему научной разработки актуальных вопросов исторической науки…»[867].

Таким образом, юбилей должен был сыграть мобилизующую роль, вдохновив советских историков на борьбу с «прорывами исторического фронта» (риторика того времени. — В. Т.). Для этого необходимо было развернуть критику и самокритику, являющуюся элементом партийной культуры и ставшую излюбленным лозунгом проходивших кампаний. Напоминалось, что историки должны были писать такие книги, которые «вооружали бы наш народ пониманием закономерности движения к коммунизму»[868]. И последнее: «Советские историки должны помнить, что работники идеологического фронта нашей страны всегда стоят на линии огня»[869].

Журнал «Вопросы истории» также не мог пройти мимо юбилейных чествований. В сентябрьском номере была помещена редакционная статья. В ней напоминалось, что появление книги было вызвано не только внутренними потребностями, но и внешней угрозой, потребовавшей «значительного усиления политического воспитания масс»[870]. В публикации повторялись все расхожие клише, касающиеся «Краткого курса». Постулировалось, что советская историческая наука — «самая передовая в мире историческая наука, ибо она вооружена единственно научным методом — теорией исторического материализма»[871]. «Краткий курс» должен был стать оружием каждого советского историка в борьбе против осужденной «школы М. Н. Покровского» и буржуазной историографии. В статье утверждалась схема, по которой именно появление виновника торжеств стало переломной точкой в становлении подлинной марксистской исторической науки в СССР и мире.

Подчеркивалось основополагающее значение текста книги для историков всех периодов и направлений: «В “Кратком курсе истории ВКП (б)” историки нашли указание о смене на протяжении трех тысяч лет трех, а нашей стране четырех общественных формаций. Это сталинское указание раздвинуло хронологические рамки изучения истории СССР на ряд веков, дало возможность конкретно проанализировать рабовладельческие общества на территории Закавказья и Средней Азии и одновременно доказать, что Киевское государство… миновало рабовладельческую формацию и непосредственно. перешло к феодализму»[872]. Курс являлся воплощением «взаимосвязи строго научного подхода к историческим явлениям с подлинной большевистской партийностью». Главным его достоинством являлась «большевистская воинственность и страстная непримиримость в борьбе за чистоту марксизма-ленинизма»[873].

В статье указывался ряд ученых, которые сумели «понять» идеи и дух «Краткого курса» и не совершили грубых ошибок. Это были Б. Д. Греков и С. В. Юшков, В. И. Пичета и Н. С. Державин, Н. М. Дружинин и М. М. Смирин. В конце назывались и те, кто этих норм усвоить никак не смог: Н. Л. Рубинштейн, С. Б. Веселовский, авторы «Трудов по новой и новейшей истории», сборников «Средние века» (1946) и «Византийский временник» (1947), В. Н. Лан, И. И. Минц. Но вскрытия этих недостатков было мало. Как обычно, звучал призыв к усилению критики: «До сих пор еще не изжиты семейственность, нежелание ссориться, боязнь кого-либо обидеть, унаследованная от дореволюционного времени гнилая традиция раболепия перед учеными “авторитетами”»[874]. В заключении наставительно подчеркивалось, что только постоянное обращение к «Краткому курсу» спасает от совершения ошибок в изучении прошлого.

Журнал «Вестник древней истории» также откликнулся на юбилей редакционной статьей. С появлением «Краткого курса» связывался подъем изучения древней истории в СССР. Главным достижением признавалось «установление советскими историками рабовладельческого характера древневосточного общества»[875]. В условиях культивирования советского патриотизма и борьбы с «иностранщиной» автор статьи не преминул отметить, что достигнутое советскими историками знание «недоступно для понимания буржуазными учеными»[876]. С появлением «Краткого курса» связывался и подъем в изучении социальных и революционных движений в древности. Среди достижений перечислялись работы о восстании Спартака, движении агонистиков, восстании Савмака, движении буколов, движении Маздака и др. Заметим, что разработка этих проблем, причем в русле советского марксизма, началась еще до появления «Курса», но юбилейная ситуация заставила авторов статьи связать все события с «сакральной» книгой и ее автором (отсюда неслучайно название статьи — «Сталинский курс»). Наконец, «благодаря» «Курсу», якобы, было поставлено на правильный путь изучение роли личности в истории: «Изучение закономерностей исторического процесса на основе марксистско-ленинской теории дало возможность доказать, что деятельность и политика даже самых выдающихся деятелей древности, как Александр Македонский, Цезарь, Август и другие, определялись не личными их свойствами, а объективными условиями экономической и общественной жизни того времени»[877]. Как обычно, в духе самокритики, редколлегия, взяв на себя роль представителя всех специалистов по древней истории, наметила и нерешенные проблемы: «Не изучена революция рабов, как она проходила в восточно-римской империи. Немалое значение имеет вопрос о смене и развитии форм государственной власти в древнем Риме. Слабо разработана история революционного движения в Греции, восстаний рабов и бедноты. Изучение проблемы разложения рабовладельческого общества даст плодотворные результаты для исследования становления другой общественно-экономической формации — феодализма»[878]. В заключении подчеркивалось, что даже изучение древности, следуя духу «Курса» и «Постановлению ЦК ВКП (б) о постановке партийной пропаганды в связи с выпуском “Краткого курса истории ВКП (б)”», должно отвечать практическим целям и требованиям жизни. Всячески акцентировался революционный характер норм и духа «Курса», который призывает не бояться «заменять устаревшие положения и выводы новыми». Конечно же, в действительности это положение работало крайне односторонне: заменять устаревшие положения позволялось только верхушке партаппарата и особенно лично Сталину, частично «генералам от исторической науки», для рядовых историков это могло привести к печальным последствиям. Любопытно отметить, что, вопреки канону, в статье не были указаны историки, «нарушившие» положения «Курса». Видимо, это было связано с рядом причин: во-первых, позицией редакции, посчитавшей возможным отделаться общими фразами; во-вторых, с тем, что в предыдущих номерах уже вышла серия статей по борьбе с «прорывами исторического фронта».

6 октября прошла совместная сессия Отделения истории и философии и Отделения литературы и языка, посвященная 10-летию выхода в свет «Краткого курса». Вступительное слово сделал директор Института истории АН СССР академик Б. Д. Греков: «Что же касается работников в области наук гуманитарных, то эта книга является буквально настольной, дающей все основы нашей теории, без которой не может быть вообще науки и, в частности, наук общественных. Конечно, мы старались эту книгу положить в основу всех наших работ, но не всегда нам это удавалось выполнить полностью… Само собой разумеется, что в этой книге так много руководящих начал, что мы будем руководствоваться ею и впредь и всегда, но тем не менее надо не только руководить в смысле практического ее применения, а надо выявлять и углублять смысл этой книги»[879].

Следом выступил Г. Ф. Александров, представивший доклад «Диалектический и исторический материализм — теоретический фундамент коммунизма», в котором заявил, что отрицание исторической закономерности «неизбежной победы коммунизма» — это буржуазный идеализм[880]. Основной доклад от историков был представлен все той же Панкратовой и носил название «“Краткий курс истории ВКП (б)” и задачи советской исторической науки». Она напомнила, что 10 лет назад насущной потребностью стала беспощадная борьба с наследием «школы Покровского». «Чтобы ликвидировать теоретическое отставание наших кадров, товарищ Сталин сам взялся за создание “Краткого курса истории ВКП (б)”. В результате этой работы наша партия и вся страна получили труд, который помогает миллионным массам понять законы исторического развития, вооружает нас знаниями этих законов и показывает, как надо преодолевать возникающие на нашем пути трудности»[881].

«Вся история развития советской исторической науки — это история борьбы марксизма с идеализмом и его пережитками»[882], — говорила она. При этом она напомнила, что «никогда еще фальсификация истории в целях защиты империализма и его политики не принимала таких размеров, как в настоящий момент»[883]. Поэтому, с ее точки зрения, особенно вопиющими выглядели попытки некоторых советских историков потакать фальсификаторам истории. «На фронте советской исторической науки. имеются очень опасные срывы, повторение которых может привести к самым печальным последствиям»[884]. В качестве примера были названы А. И. Андреев и С. А. Фейгина, «которые не только не разоблачили подобного рода антисоветские тенденции в буржуазных исторических трудах, но фактически подняли их на щит»[885]. В чем же, с точки зрения выступавшей, заключалась их вина? «Развивая… мысль о том, что петровские преобразования были результатом не исторически сложившихся условий, правильно понятых Петром, а следствием заимствований и влияния высокой английской культуры, т.т. Фейгина и Андреев послушно следуют за своими буржуазными источниками»[886]. Причем С. А. Фейгина, по словам А. М. Панкратовой, в этом шла еще дальше, чем А. И. Андреев. Выступавшая упрекнула ее в том, что для нее научность заключается «в богатстве фактического и документального материала»[887]. Таким образом, С. А. Фейгина отступала от одного из главных постулатов советской исторической науки — примата принципа партийности над принципом объективности. Критике подверглись не только работы А. И. Андреева и С. А. Фейгиной, но и С. Б. Веселовского, М. Н. Тихомирова, сборник «Трудов по новой и новейшей истории» (М.; Л., 1948. Т. 1), курс лекций И. И. Минца.

Итак, во всех докладах и публикациях звучала мысль об усилении борьбы с инакомыслием на «историческом фронте». Статьи, появившиеся в периодике, писались по единому канону: вступительная часть представляла собой набор клишированных фраз и тезисов, авторы вообще стремились дать как можно больше цитат из самого источника, чтобы, не дай Бог, не допустить ошибку в интерпретации канонического текста. Вторая часть, касающаяся состояния той или иной научной области через призму положений «Краткого курса», давала более или менее конкретные оценки (всегда носящие мобилизующий характер), показывала передовиков и отстающих. Несомненно, что воинственные призывы, связанные с юбилеем, способствовали интенсификации идеологических кампаний, задавая координаты для широких масс историков. Юбилей «Курса» насаждал и определенный дух в научном сообществе: утилитаризм по отношению к историческому знанию, воинственный догматизм, преклонение перед рядом канонизированных текстов.

После 1948 г. годовщины публикации «Краткого курса» отмечались с завидной регулярностью: в 1949, 1950, 1951 годах. Стоит задаться вопросом: почему до 1948 г. этого не происходило. Например, в военные и первые послевоенные годы главный идеологический орган журнал «Большевик» не напечатал ни одной статьи, специально посвященной «Курсу». В то же время выпуски журнала за 1947 г. буквально наводнены восторженными отзывами на выходящие собрания сочинений И. В. Сталина и В. И. Ленина. Возможно (это только гипотеза), что ожидался пересмотр на основе новых «сакральных текстов» ряда важнейших положений, нашедших место в «Кратком курсе». Этого не произошло, а юбилей, с помпой отмеченный советскими работниками интеллектуального фронта, подтвердил незыблемость истин, прописанных в книге.

Все же необходимо понимать, что существование «Краткого курса» не внесло в общественное пространство идеологической определенности, наоборот, он нередко создавал прямо противоположную ситуацию. Дело в том, что книга продолжала публиковаться в неизменном варианте, заметно расходясь с текущей официальной исторической политикой[888]. Многие положения «Курса», объявленные незыблемыми, на деле противоречили тому, что теперь утверждалось, скажем, в партийной печати. От историков это требовало немалого мастерства в обхождении острых углов, явных противоречий и поисков правильных интерпретаций. Очевидно, что Сталин понимал, что «сакральный текст» нельзя менять, иначе он теряет свою сакральность.

Глава 6

Историки и антикосмополитическая кампания

1. Борьба с «безродным космополитизмом» в МГУ

Кампания борьбы с «буржуазным объективизмом» предваряла более агрессивную и беспощадную антикосмополитическую кампанию, последовавшую в 1949 г. С одной стороны, новая кампания не отменяла предыдущую, но, с другой, акценты в ней заметно сместились. Теперь гонения приобрели явный антисемитский характер.

Антисемитизм в послевоенное время получил заметное распространение. В этом феномене тесно переплетались антисемитские настроения самого И. В. Сталина, влиятельной части партноменклатуры, а также широких слоев населения. Антисемитские проекты внутри партийной элиты зрели еще в довоенное время[889].

При выявлении причин важно учитывать и внешнеполитические аспекты. В 1947 г. появилось неподконтрольное Кремлю государство Израиль, взявшее явный проамериканский союзнический вектор. Необходимо признать и стремление идеологов сформировать образ внутреннего врага, на которого можно было бы списать неудачи во внутренней политике. Евреи для этого идеально подходили[890]. Кампания сопровождалась чистками евреев в сфере государственных и партийных кадров, и в особенности, в сфере культуры и идеологии[891].

Системное изложение термина «космополитизм», по наблюдениям А. В. Фатеева, появилось в «Литературной газете» 17 апреля 1948 г. в передовой статье «Укреплять и развивать лучшие национальные традиции». Естественно, он носил негативные коннотации[892]. Впрочем, термин до этого в идеологических целях уже использовался неоднократно.

Формальным поводом для старта кампании стало разоблачение «антипатриотической группы театральных критиков» в статье в газете «Правда» от 28 января 1949 г.[893]. Членами «группы» оказались евреи, правда, носившие русские псевдонимы. Сама кампания против «космополитов» в центральной прессе была достаточно скоротечной: она проходила всего несколько месяцев: с зимы по весну 1949 г. Уже начиная с лета, главным врагом были объявлены «Тито и его клика»[894].

Антикосмополитическая кампания являлась элементом «зачистки» политической и идеологической системы. Не случайно, что в том же году прошли два крупных процесса: т. н. «Ленинградское дело» и «дело Госплана». Все они заметно изменили конфигурацию сил в партии[895].

На историческую науку происходящее в стране оказало самое прямое и негативное влияние. Именно кампания «борьбы с космополитами» оставила не просто дурные воспоминания в социальной памяти ученой корпорации, но стала фактически мировоззренческим шоком, причиной переоценки сложившейся картины мира.

В связи с ярко выраженным антисемитским подтекстом кампании необходимо прояснить вопрос о том, насколько антисемитизм был распространен среди историков, ведь именно от этого зависело, насколько агрессивно была настроена среда по отношению к евреям. Антисемитские настроения даже в научных кругах имели широкое распространение еще в дореволюционное время. Более того, для тогдашней Европы это была норма[896]. Явными антисемитами были многие известные историки: С. П. Бартенев, И. Е. Забелин, Ю. В. Готье, М. М. Богословский, М. К. Любавский и др.[897] Они являлись учителями многих ведущих советских ученых. Ясно, что настроения учителей вполне могли им передаться. В 1920-е гг. советская власть всячески боролась с антисемитизмом. Поэтому и наблюдалось активное вхождение лиц еврейской национальности в интеллектуальную элиту нового общества. Поворот к новой политике, ставка на патриотические, а не интернациональные, ценности стали стимулом к ползучему распространению антиеврейских настроений[898].

Советские историки (естественно те, кто сам не являлся евреем) не были одинаковы в своем отношении к евреям. Например, В. П. Волгин всячески боролся с проявлениями антисемитизма во вверенных ему учреждениях[899]. В то же время можно перечислить немало известных ученых с явно антисемитскими симпатиями. Таким образом, среда не была однородна, но нельзя отрицать, что некоторыми не в последнюю очередь двигали именно мотивы национальной неприязни.

Сразу следует подчеркнуть, что интеллигенция еврейского происхождения занимала в процентном соотношении значительную нишу в исторической науке. В МГУ практически вся кафедра истории советского общества, возглавляемая И. И. Минцем, состояла из евреев. Такое положение дел, несомненно, мешало желающим получить место на кафедре и только добавляло антисемитизма. А. Л. Сидоров, возглавивший разгром кафедры в МГУ, утверждал: «Я не против евреев, среди которых у меня много друзей и много учеников. Но я против того, чтобы собирали и группировали только их, как это делал Минц»[900].

До 1949 г. термин «космополит» в исторической науке фактически не звучал. В этом ее отличие от филологии, где «космополит» являлось расхожим идеологическим ярлыком еще в кампанию по борьбе с «буржуазным объективизмом». Главным космополитом был назван покойный академик А. Н. Веселовский, активно использовавший сравнительно-исторический метод в своих исследованиях мировой литературы[901]. Любопытно отметить, что в исторической науке, по примеру филологии, необходимо было найти своего классика, на которого можно было бы свалить все «космополитические» ошибки. Из покойных такой «чести» удостоился М. Н. Покровский, из живых — И. И. Минц.

В первом номере «Вопросов истории» за 1949 г. появилась статья (первоначально доклад, сделанный в Ленинграде на заседании Отделения истории и философии АН СССР) И. И. Минца[902], где автор, подобострастно восхваляя значение работ В. И. Ленина и И. В. Сталина для советской историографии, между прочим, написал: «Работами Е. Н. Городецкого, Э. Б. Генкиной, И. М. Разгона, Н. А. Корнатовского, О. А. Шекун и др. положено начало изучению советского периода истории нашей страны»[903]. Эта невинная фраза стала одним из главных пунктов обвинения в адрес И. И. Минца и его «группы».

Любопытно отметить, что статья, прежде чем быть напечатанной, отправлялась на рецензию Е. Н. Городецкому. Он дал в целом положительный отзыв, но указал и на ряд, с его точки зрения, недостатков: «Необходимо устранить повествовательный характер статьи (доклада). Все суждения должны быть подчинены задачам современной исторической науки. Объемы имен следовало бы снять, заменяя их отраслями науки или трудов»[904]. Рекомендация максимально обезличить описание достижений советской исторической науки, как покажут последующие события, окажется очень разумной. Но И. И. Минц не пошел на такой шаг.

25 февраля в Институте истории прошла сессия, на которой В. Т. Круть и Х. Г. Аджемян потребовали искоренить антипатриотические настроения в среде советских историков. Главными носителями этих настроений назывались Н. Л. Рубинштейн, И. И. Минц и «их защитник и покровитель» Е. Н. Городецкий[905]. Их выступления вызвали отрицательную реакцию. По свидетельству С. С. Дмитриева, «Минц во время речи Крутя был вне себя»[906].

На этот раз инициативу в разгроме «космополитов» взял на себя А. Л. Сидоров. С самого начала стало ясно, что главной мишенью новой кампании был намечен И. И. Минц. Очевидно, что все было согласовано с контролирующими органами. Выбор И. И. Минца в качестве главного объекта нападок был несколько неожиданным. «Минц — в роли космополита! Поистине это было удивительно, ибо у партии не было более верного ее члена, чем академик И. И. Минц. Каждый раз, когда звучала труба, призывающая в очередной идеологический поход, академик Минц вспоминал свое боевое прошлое…. подвязывал чресла и шел сражаться с идеологическими врагами партии»[907], — давал ему характеристику А. М. Некрич. Видимо, причины были следующие. Во-первых, проработка такой фигуры, как Минц, являвшийся ведущим историком, должна была наглядно показать, что никому не гарантировано спокойствие. Во-вторых, он был евреем, тем самым прекрасно вписываясь в кампанию. В-третьих, разгром «группы Минца» прекрасно вписывался не только в антикосмополитическую кампанию, но и в кампанию борьбы с «кумовством» и «групповщиной», развернувшуюся в партаппарате.

Для успешного проведения кампании Сидорову нужно было занять ведущие позиции в университетской иерархии. В 1948 г. он стал проректором МГУ, а с начала 1949 г., после смещения Минца, занял должность заведующего кафедры истории СССР. В своей деятельности А. Л. Сидоров опирался на молодых, идеологически проверенных (партийных) соратников, часто бывших фронтовиков: «Многие из учеников А. Л. Сидорова были бывшими фронтовиками. По сравнению со своими “зелеными” товарищами, не прошедшими школы войны, они обладали значительным жизненным опытом и твердо знали, чего хотят. Большинство из них были членами партии. Очень быстро фронтовики заполнили почти все выборные партийные, комсомольские и профсоюзные должности, а также аспирантуру. Они хотели учиться и получать знания, но они считали себя по праву первыми претендентами на освободившиеся вакансии. Вакансий же было немного.»[908]. Разгром «группы Минца» позволял сторонникам А. Л. Сидорова занять лидирующее положение в изучении советской истории, самого престижного направления исторической науки. Антисемитские нотки проходивших проработок прекрасно подходили для этих целей, поскольку сам И. И. Минц был евреем, а среди его учеников много было лиц еврейского происхождения.

В организованной кампании самое активное участие принимали молодые сотрудники факультета, часто только что закончившие аспирантуру или обучавшиеся в ней. Вернувшийся на факультет аккурат к кампании Б. Г. Тартаковский, вспоминал: «Чрезвычайно удивило, огорчило и расстроило то, что активнейшую роль в этой кампании играли мои однокашники… Я и тогда не сомневался, что ими руководили отнюдь не идейные, а чисто карьерные побуждения.»[909].

3 и 8 марта на историческом факультете МГУ прошли отчетно-выборные партийные собрания кафедры истории СССР. Естественно, первую скрипку на них сыграл Сидоров, выступивший с разгромной критикой «группы Минца». В своем докладе он указал на недопустимость проникновения «буржуазного безродного космополитизма» в историческую науку, поскольку «в современной обстановке идеи буржуазного космополитизма в науке. являются идеологическим оружием американского империализма»[910]. При этом, как оказалось, «боевая готовность исторического фронта недостаточна»[911].

В чем же заключался «грех космополитизма»? «Всякое протаскивание идей буржуазного космополитизма в историческую науку, принижение роли русского народа в мировой истории., стремление ослабить чувство советского патриотизма, принизить достижения советского хозяйства, советской культуры, советской науки — являются проявлением враждебной деятельности против нашей Родины в интересах врагов нашей социалистической страны»[912], — громогласно заявил А. Л. Сидоров. Заметим, что при желании каждый мог быть подведен под эти обвинения.

И. И. Минц, по мнению А. Л. Сидорова, — зримое проявление всех перечисленных пороков, «наиболее типичный выразитель и проводник взглядов буржуазного космополитизма»[913]. Ошибок у Минца слишком много, чтобы это было случайностью: искажение фактов, «смазывание значения Октябрьской Социалистической революции, как в исторических судьбах нашего народа, так и в истории всемирной». Были и более страшные преступления: «Важнейшие вопросы, поставленные товарищем Сталиным по истории советского общества, товарищ Минц в своей работе не отразил»[914]. Коснулся Сидоров и статьи Минца «Ленин и развитие советской исторической науки». Характеризуя ее, он говорил, что «венцом надругательства над советской наукой, над трудами В. И. Ленина и И. В. Сталина, является совершенно недопустимое вражеское заявление, что основоположниками по изучению советского периода являются И. М. Разгон, Е. Н. Городецкий и др. Не Ленин, не Сталин, не их работы являются основным фундаментом научной истории советского периода, а работы Минца и членов его группы»[915]. Справедливости ради, заметим, что в самой статье всячески выпячивается значение работ Ленина и Сталина, а такие далеко идущие выводы делаются на основе всего двух слов о работах Е. Н. Городецкого, Э. Б. Генкина, И. М. Разгона, Н. А. Корнатовского, О. А. Шекун, которыми, как написано в тексте, «положено начало» изучению советской истории. Очевидно, что это лишь повод.

Правой рукой Минца был объявлен И. М. Разгон. Его обвинили в том, что в своих работах по истории революции на Северном Кавказе он проводил «вредную» и политически «ошибочную» мысль о том, что чеченцы и ингуши играли революционную роль. При этом обвинение, конечно же, держалось на постановлении об опере В. И. Мурадели «Великая дружба», в котором такая позиция была признана неверной. Более того, утверждалось, что именно Разгон вдохновил авторов оперы[916].

К «группе Минца», по мнению Сидорова, примыкал и Н. Л. Рубинштейн, который являлся заместителем заведующего кафедрой. Но практически кафедрой руководили И. М. Разгон и Г. Н. Анпилогов[917]. Рубинштейна обвинили и в том, что в статье для «Большой советской энциклопедии» он написал о нерешенности вопроса об образовании русского национального государства. И это он посмел сделать после того, как Сталин в своем письмо по случаю 800-летия Москвы «расставил все точки над i»[918].

Сидоров возмущался, что на всех кафедрах истории СССР работают одни и те же люди, близкие к Минцу. Свое отношение к опальному академику выступавший потребовал определить преподавателям кафедры Г. Н. Анпилогову и Е. Н. Городецкому[919].

Не все благополучно оказалось и на кафедре Новейшей истории. Здесь главной причиной «космополитических» ошибок, по мнению Сидорова, являлось забвение ленинской теории империализма. В качестве примера была приведена докторская диссертация И. М. Лёшина «Внешняя политика Великобритании от Версаля до Локарно. 1919–1925» (М., 1947), оппонировали которой при защите А. С. Ерусалимский и И. И. Минц. В ней, оказывается, не показано значение внешней политики Советского государства. Любопытно указание Сидорова, что «в авангарде разбора этой книги шли аспиранты, и они показали, что за книга Лешина»[920].

Возмутило Сидорова и поведение Л. И. Зубока, который на обсуждении в Институте истории «держался там героем, он не признавал никаких ошибок»[921].

Начало итогового решения партбюро, как это обычно, оказалось посвящено успехам, достигнутым в идеологическом воспитании. В актив было записано обсуждение книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография». Особенно выделялось то, что партбюро сумело изменить тематику спецкурсов, диссертаций и дипломных работ. Теперь «около 50 % всех тем дипломных работ и аспирантских диссертаций посвящено истории XX века и советскому периоду»[922].

Щекотливой была ситуация с И. И. Минцем. При объявлении его деятельности порочной возникал вопрос о том, как этому противодействовало партбюро, а если нет, то почему. Поэтому в отчете утверждалось, что бюро неоднократно «выступало с критикой порочной практики бывшего заведующего кафедрой академика Минца…. Но партбюро, не зная ряда фактов всей антипатриотической деятельности Минца, не сумело оценить всю глубину вреда, нанесенного им и его “группой”»[923]. Неубедительным было объявлено очередное покаяние Н. Л. Рубинштейна.

Известие о существовании и разгроме «группы» И. И. Минца быстро разнеслось по Москве. Публичные мероприятия с участием ее «членов» отменялись.

Так, запланированная на 10 марта публичная лекция И. М. Разгона в Политехническом музее сначала была перенесена, а затем и вовсе отменена[924].

15 марта в стенгазете исторического факультета МГУ появилась статья, где звучал призыв «до конца искоренить космополитизм в исторической науке — Минца, Разгона, Городецкого, Верховеня и др.»[925]. Сам Городецкий всячески пытался отмежеваться от Минца. На мартовских собраниях на истфаке он признавал, что, критикуя Минца, не смог вскрыть его вредительской деятельности в области исторической науки[926]. В то же время он старался показать необоснованность прозвучавших обвинений, «то и дело сам переходил от обороны к нападению, в частности на А. Л. Сидорова, указывая на его собственные ошибки в трактовке советской истории»[927]. Конечно же, это не помогло.

Параллельно с развитием ситуации на историческом факультете было организовано специальное открытое объединенное заседание кафедр истории СССР, всеобщей истории и истории международных отношений Академии общественных наук, ставшее официальным стартом антикосмополитической кампании в исторической науке. Во многом это было символичным. АОН было новым учреждением, призванным ковать идеологически грамотные кадры, целью которых являлось утверждение партийной линии в общественных науках и на университетских кафедрах. Восстановить ход заседаний полностью пока не представляется возможным, поскольку поиски их стенограмм не увенчались успехом. Приходится пользоваться лапидарным отчетом, опубликованным в журнале «Вопросы истории», и воспоминаниями очевидцев.

В феврале — первых числах марта состоялись заседания кафедр истории и теории искусств и истории и теории литературы, посвященные «борьбе с космополитами»[928]. Уже 11 марта началось расширенное заседание кафедр истории СССР Академии общественных наук при ЦК ВКП (б), которое продолжилось 14 и 16 марта. И. И. Минц, понимая, что сопротивление бесполезно, предусмотрительно на это мероприятие не пришел, сославшись на болезнь.

В ходе заседания на Минца буквально лился поток обвинений: «извращал», «игнорировал», «не раскрыл», «сорвал», «бездействовал». Ошибки были признаны не случайностью, а закономерностью, вызванной «космополитической» сущностью историка[929].

Собрание открыл директор Института истории АН СССР Б. Д. Греков. Председательствовал А. Д. Удальцов. По воспоминаниям Ю. А. Полякова, особую активность в разгроме космополитов проявили М. П. Ким, А. Л. Сидоров и Д. А. Чугаев. Под огнем критики оказались Минц и «его группа», Н. Л. Рубинштейн, О. Л. Вайнштейн, Г. А. Деборин и другие историки. Выступавшие утверждали, что в работах И. И. Минца была извращена история Великой Октябрьской социалистической революции, не показано ее коренное отличие от буржуазных революций, принижена роль СССР и русского народа, создателя в первого в мире социалистического государства. Более того, И. И. Минцем и его «группой» сознательно была сорвана работа по написанию учебника по истории СССР[930]. «Группа Минца» была обвинена в монополизации изучения и преподавания истории советского периода. По словам А. Л. Сидорова, она сознательно тормозила становление молодых кадров специалистов по советской истории.

Не меньше, чем И. И. Минцу, досталось и И. М. Разгону, который, по словам выступавших, извратил историю взаимоотношений русского народа и народов Кавказа[931], поскольку «представил чеченцев и ингушей революционерами, а осетин — контрреволюционерами»[932]. Именно эта концепция, как утверждалось, легла в основу раскритикованной оперы Мурадели «Великая дружба». По воспоминаниям Ю. А. Полякова, И. М. Разгон просил слова, но выступить ему так и не дали[933].

Помимо указанных выше, критике подверглись Н. Л. Рубинштейн и О. Л. Вайнштейн за принижение истории русской исторической науки. Среди специалистов по новейшей истории упоминались В. Н. Лан и Л. И. Зубок. Их обвиняли в апологетике США[934]. Особое внимание было уделено сыну А. М. Деборина, Г. А. Деборину, автору книги «Международные отношения в годы Великой Отечественной войны: 1941–1945» (М.; Л., 1948). Было заявлено, что Деборин сочиняет легенду об отказе США от империалистической политики. Критике подверглись и лекции И. С. Звавича, посвященные лейбористской партии Англии. Ошибки нашли даже в работах А. С. Ерусалимского.

Особенностью заседаний в АОН стала резкая критика научно-исследовательских институтов Академии наук[935]. Получалась критика со стороны, хотя здесь и была некоторая условность, поскольку большинство сотрудников АОН работали и в Академии наук. Все это не оставляло сомнений, что подобные мероприятия вскоре пройдут в ведущих научных и образовательных центрах страны.

Заседания проходили при стечении большого количества людей. С. С. Дмитриев записал в своем дневнике: «Публики много. Вход затруднен»[936]. По воспоминаниям Г. З. Иоффе, студентов других учебных заведений в воспитательных целях специально водили посмотреть на процесс[937]. Желающих выступить было очень много, но слово давали только критикам. Пытались высказаться и Н. Л. Рубинштейн, и И. М. Разгон, но тщетно[938].

17 марта прошло закрытое партийное собрание исторического факультета МГУ. На нем было решено, что «группа Минца» (Разгон, Городецкий) является наиболее ярким проявлением космополитизма. Их вина заключалась в следующем: принижали роль русского народа; не показали патриотизм движущей силой общества; сорвали написание учебника по истории советского общества; тормозили выращивание новых кадров; «создали на кафедре затхлую атмосферу самотека, делячества и семейственности и занимались безудержным самовосхвалением»; «группа» специально сорвала работу кафедры МГУ и сектора Института истории. Попавшими под влияние «группы Минца» были названы Верховень и Анпилогов. Помимо «группы Минца» «космополитами» были объявлены Н. Л. Рубинштейн и Л. И. Зубок[939].

Под огнем критики оказался и профессор кафедры Нового времени МГУ И. С. Звавич, в чьих работах не нашли «последовательного разоблачения империализма». Кафедры Древнего мира и Средних веков, согласно заключению, поставили «контрабандную» книгу Р. Ю. Виппера по истории христианства. А заведующий кафедрой славяноведения С. А. Никитин имеет в своих трудах ряд ошибок «объективистско-буржуазного» характера[940]. Специально постановили осудить А. С. Ерусалимского и Анпилогова, как избегавших самокритики[941].

Общее открытое партийное собрание кафедры истории СССР постановило, что разоблачение «космополитов» «явилось большой партийной школой для всех членов кафедры…»[942].

17 марта Городецкий читал лекцию. На лекции присутствовал С. С. Дмитриев, который описал ее в своем дневнике. Первое, что бросилось Дмитриеву в глаза, это то, что Городецкий страшно похудел. Он понимал опасность своего положения, поэтому нервничал. После лекции к нему пришло две записки. В одной был вопрос: согласен ли он с М. В. Нечкиной в том, что либерализм никогда не был прогрессивен в истории России. Городецкий ответил, что согласен. Второй вопрос носил явно провокационный характер: «Как быть с курсом ваших лекций, что нужно исправить в связи со вскрытием космополитических извращений?»[943]. Городецкий вынужден был идти по проверенному пути — соглашаться с критикой. «В моих лекциях, изданных в ВПШ, есть крупные ошибки. Я их подвергну критике. В настоящей лекции плохо, что не дана связь между русской культурой и развитием культуры других народов России»[944], — ответил в духе самокритики лектор. В тот же день на закрытом партийном собрании Исторического факультета была принята резолюция, в которой говорилось, что «наиболее ярким проявлением антипатриотической деятельности на Истфаке является деятельность академика Минца и его группы (Минц, Разгон, Городецкий)»[945].

Несколько иначе обстановку, сложившуюся вокруг Городецкого, описывал спустя много лет ученик Ефима Наумовича, тогда староста группы истфака МГУ В. С. Лельчук. Он вспоминал об одной из лекций историка: «Подойдя, как обычно, к кафедре, он повернулся лицом к аудитории, и мы впервые увидели на лацкане его пиджака значок лауреата Сталинской премии: человек открыто, с большим достоинством защищает свое кредо, отстаивает свои взгляды… по сей день я слышу те долгие дружные аплодисменты, которыми наш курс приветствовал Городецкого»[946]. За эти аплодисменты деканат начал проверку курса, но все обошлось. Спустя много лет Лельчук узнал, что тогда всю вину взял на себя К. Н. Тарновский.

Общая беда объединяла. В. С. Лельчук рассказывал, что в это же время был арестован отец Н. Я. Эйдельмана, в будущем известного историка. Когда студенты рассказали об этом Городецкому, тот призвал их поддержать своего товарища всеми силами[947]. Несмотря на поддержку части студенчества, Городецкий вынужден был прекратить чтение лекций по истории СССР. Вместо него к чтению приступил Л. Н. Бычков[948].

25, 26 и 28 марта прошло заседание Ученого совета исторического факультета. Его открыло выступление декана Г. А. Новицкого. В центре критики вновь оказался И. И. Минц. Особенно большое внимание критике академика уделил А. Л. Сидоров[949]. От Минца попытался отмежеваться Е. Н. Городецкий. Тем не менее, он вынужден был признать, что именно по его вине Минц оставался безнаказанным, а скандальная статья вышла благодаря его помощи как сотрудника журнала «Вопросы истории».

Н. Л. Рубинштейн признал, что был просто не готов к той работе, за которую взялся, стремясь написать обобщающую историю русской историографии. В то же время он подчеркивал, что его ошибки носят «объективистский», а не «космополитический» характер. Это не устраивало организаторов проработок: «Всю свою многолетнюю порочную практику в научной и педагогической деятельности проф. Рубинштейн свел только к отдельным “грубым ошибкам” объективистского характера, тогда как на самом деле его пороки коренятся не в отдельных ошибках, а в законченной системе взглядов, в концепции, чуждой марксизму-ленинизму»[950].

Затем слово дали С. С. Дмитриеву. Ему пришлось держать ответ и за М. Н. Тихомирова, с которым был написан совместный учебник по истории СССР. Тревожным сигналом для историков стала публикация еще в октябре 1948 г. рецензии на «Хрестоматию по истории СССР», где составителем был С. С. Дмитриев.

Рецензия была подписана «Р. Самойлов»[951]. Составителя обвинили в том, что не сумел разделить революционеров-демократов и буржуазных либералов. Тем самым историк оказался в плену буржуазно-либеральной историографии[952]. В феврале 1949 г. в той же «Литературной газете» появилась статья А. Громова[953] «По стопам буржуазных историков», в которой утверждалось, что авторы учебника освещали исторические события с либерально-буржуазных позиций[954].

Дневник С. С. Дмитриева позволяет выявить и реакцию историка на кампанию. В записи за 11 марта обнаруживаем любопытный диалог Дмитриева с самим собой. Приведем его полностью: «Обдумываю снова и снова прихожу к твердому выводу, что в космополитизме я не повинен. Я всегда старался воспитывать советский патриотизм и на материале 19 в. показывал первенство русской культуры во многих великих делах. Мои крупные ошибки, допущенные в учебнике и хрестоматии, в основном правильно были показаны в рецензиях и на обсуждениях. От влияния русских буржуазных либеральных историков нужно избавляться, и чем решительнее, тем лучше»[955].

В предложенном отрывке показательно все. И страх, и чувство неуверенности. Но главное, что историк мыслит в рамках того дискурса, который для него определила антикосмополитическая кампания. Дмитриев на полном серьезе сравнивает свою деятельность с критериями «космополитизма», а не рассматривает это как идеологический бред. Более того, он пытается самого себя уверить, что в космополитизме «не повинен». А это пишет человек, критически смотрящий на окружающую действительность. Можно, конечно же, предположить, что фраза записана на всякий случай для посторонних глаз, на случай обыска или даже ареста[956](а травмирующий опыт конца 1930-х, через который прошел и Дмитриев, говорил, что это весьма вероятно). Но обычно в таких случаях дневник прекращали вести или вообще уничтожали. Этого не произошло. Поэтому, вероятнее всего, перед нами яркий пример того, как советский человек мыслит категориями, навязанными извне. Кстати, Дмитриев тут же намечает и тех, кого он собирается критиковать: И. Г. Блюмина, В. М. Штейна, О. Л. Вайнштейна и Н. Л. Рубинштейна. Антисемитский подтекст Дмитриев уловил сразу. «Думаю сказать и о своих ошибках»[957], — закончил запись историк.

На заседании 25 марта произошел любопытный эпизод. Дмитриев, который сидел рядом с Б. Ф. Поршневым, наблюдая картину развязной критики, задался вопросом: «Что лежит в основе всего этого дела?». «Война. Готовить нужно народ к новой войне. Она близится»[958], — ответил проницательный медиевист.

Согласно отчету, напечатанному в «Вопросах истории», выступление Дмитриева было посвящено разбору собственных ошибок. Он признавал, что в его совместном с М. Н. Тихомировым учебнике есть «принципиальные ошибки». Якобы, Тихомиров не рассматривает развитие производственных сил и производственных отношений как основу исторического процесса. Одной из своих ошибок выступавший признал изображение спора славянофилов и западников как ключевого в общественной жизни 40-х гг. XIX в. На самом деле главным было выступление революционно-демократической идеологии против западников-либералов и консервативно-либеральных славянофилов. Ошибки было обещано исправить[959]. Как и планировалось, часть выступления была посвящена критике книги И. Г. Блюмина «Очерки экономической мысли в России в первой половине XIX в.» и В. М. Штейна «Очерки развития русской экономической мысли XIXXX вв.», в которых, по уверению выступавшего, принижается русская экономическая мысль.

Интенсивной критике подверглись И. С. Звавич[960] и Л. И. Зубок. Их критиковали А. С. Ерусалимский и А. Д. Никонов. Впрочем, Ерусалимскому припомнили, что он написал хвалебную рецензию на книгу Л. И. Зубока. А. Д. Никонов сосредоточился на критике Звавича, обнаружив в его научной и педагогической деятельности целую систему «космополитических» ошибок и антипатриотических взглядов[961].

Тем не менее, некоторых историков обвиняли не в «космополитических», а «объективистских» и идеалистических промахах. Теперь это было заведомо меньшим и даже простительным грехом. В основном это касалось медиевистов А. И. Неусыхина, Е. А. Косминского, В. М. Лавровского и т. д. Б. Ф. Поршнев не упустил случая, чтобы не раскритиковать своего принципиального оппонента О. Л. Вайнштейна за монографию про Тридцатилетнюю войну. Уже привычно осудили С. Я. Лурье. Вспомнили идеалистические промахи. Р. Ю. Виппера. А А. В. Арциховский обвинил в «космополитизме» своего визави Равдоникаса.

«Буржуазно-объективистские» ошибки обнаружили и в книгах А. Ф. Миллера «Мустафа паша Байрактар. Оттоманская империя в начале XIX в.» (М., 1947) и «Очерки новейшей истории Турции» (М., 1948). Забегая вперед, можно указать, что в мае того же года на «Очерки…» А. Ф. Миллера вышла ругательная рецензия Г. Акопяна в газете «Культура и жизнь», в которой утверждалось, что автор не показал роли Советского Союза в турецкой революции, не показал классовой природы режима Кемаля Ататюрка, его сговора с империализмом и т. д.[962]Почти через год тот же автор опубликовал критическую рецензию в «Вопросах истории»[963].

По результатам заседаний партийное собрание истфака приняло постановление, в котором просило ректорат отстранить от чтения лекций обвиненных в «космополитизме» преподавателей, в том числе Городецкого[964]. Просьба была удовлетворена. За опального историка пыталась вступиться его ученица Л. М. Зак, которая написала статью в защиту своего учителя[965]. Она выступила против его критиков, обвинив их в поверхностности и недобросовестности: «Эти люди даже не потрудились прочесть написанное Городецким»[966]. Все их обвинения, по ее мнению, были основаны на подтасовках. Более того, сам Сидоров долгое время сотрудничал с Минцем, почему же он не указал на его вредительскую деятельность? Но статья так и не была опубликована, так как было очевидно, что это не поможет. Кроме того, Л. М. Зак должна была защищать кандидатскую диссертацию, поэтому ввязываться в борьбу было крайне опасно.

Подведением итогов стал доклад А. Л. Сидорова на Ученом совете МГУ, прошедшем 11 апреля. На нем он вновь озвучил весь набор, надо сказать довольно стандартный, обвинений[967].

Антикосмополитическая кампания в МГУ привела к серьезным изменениям на историческом факультете, как формального плана, так и в архитектонике местного научно-педагогического сообщества. Сразу же после прошедшей кампании прокатилась волна увольнений. От работы были освобождены И. И. Минц, В. Г. Юдовский, А. М. Разгон, Н. Л. Рубинштейн, И. С. Звавич, Л. И. Зубок[968]. И. С. Звавич вынужден был уехать в Ташкент, где он и умер в 1950 г., не перенеся местный климат и полученный стресс[969]. В. Н. Лан был арестован. Аресту был подвергнут и историк Г. А. Кокиев, умерший в лагере[970]. Ф. А. Коган-Бернштейн была уволена из МГУ и перебралась преподавать в Воронежский педагогический институт. Только в 1956 г. она нашла работу в МГИАИ[971].

По свидетельству А. М. Некрича, Л. И. Зубок, вскоре изгнанный и из Института истории (см. далее), остался в Институте международных отношений благодаря заступничеству В. М. Молотова, дочь которого училась у профессора[972]. По другому «преданию», роль заступника выполнила Светлана Аллилуева, учившаяся тогда на историческом факультете[973].

С Е. А. Косминским из-за регулярных проработок вверенных ему кафедры и сектора случился инфаркт, и он в 1949 г. отказался от заведывания сначала кафедрой в МГУ, а в 1952 г. покинул пост заведующего сектором истории Средних веков Института истории АН СССР. По свидетельству Е. В. Гутновой, он «замкнулся в себе, постоянно болел»[974].

Кампания разрывала личностные связи между учителями и их учениками. Так, А. И. Неусыхин порвал со своим учеником В. В. Дорошенко из-за его критики на заседаниях кафедры истории Средних веков (см. ниже). По свидетельству С. О. Шмидта, М. Н. Тихомиров отказался от руководства в аспирантуре своим дипломником А. М. Сахаровым за то, что тот «поучал» его основам марксизма-лени-низма[975].

Обиды, нанесенные во время проработок, не забывались годами. М. Н. Тихомиров не мог простить Л. В. Черепнину критическую рецензию на совместный с С. С. Дмитриевым учебник[976]. Об этом свидетельствует Н. И. Павленко[977]. Негативное отношение к Л. В. Черепнину явственно прослеживается на страницах дневника М. Н. Тихомирова[978].

В определенной степени перед нами эффект атомизации общества. По мнению основателя тоталитарной теории Ханны Арендт, это делалось намеренно, чтобы превратить общество в разобщенную массу, неспособную к консолидации и сопротивлению[979]. Тем не менее, невооруженным взглядом видно, что атомизация не носила всеобъемлющего характера. Более того, неформальная структура корпорации историков устояла.

Увольнение И. И. Минца привело к тому, что сотрудники факультета, патронируемые академиком, оказались в тяжелом положении. В данном случае мы имеем дело с типичным случаем падения патрона корпоративного уровня. Выстроенная им патронажная сеть сложилась буквально как карточный домик. Так, Г. Н. Анпилогов, отметившийся в ходе «борьбы с объективизмом», вынужден был покинуть исторический факультет и был командирован в Венгрию. В письме от 5 февраля 1950 г. к своему ученику А. П. Пронштейну М. Н. Тихомиров описал последнюю встречу с Анпилоговым: «Недели две назад ко мне явились гости. Кто бы Вы думали — Анпилогов и Разгон. Анпилогов пришел проститься перед отъездом. Первый момент смущения прошел, мы посидели и выпили даже, конечно, я не пил за немочью. По своей оптимистической склонности я был все-таки доволен этим визитом. В конце концов, ведь не в нем же одном дело, хотя я ему и сказал откровенно, что мне он сделал большую неприятность»[980]. И. М. Разгон уехал в Томск, где укоренился и основал собственную школу[981].

В определенном смысле от кампании пострадал даже А. Л. Сидоров. В 1948 г. он сдал в Госполитиздат рукопись своей докторской диссертации «Экономика России в годы Первой мировой войны, 1914–1917». В условиях непрекращающихся погромов, когда любая монография неизбежно вызывала критику, историк предпочел забрать рукопись из издательства[982]. Такой шаг мог быть обусловлен целым рядом соображений. Во-первых, элементарным желанием перестраховаться и не подставляться под удар. Во-вторых, публикация книги неизбежно, согласно ритуалу критики и самокритики, должна была вызвать поток критических разоблачений. В ситуации, когда А. Л. Сидоров рвался по карьерной лестнице, это могло не просто осложнить его путь, но и перечеркнуть все усилия.

2. Заседание кафедры истории Средних веков МГУ

По логике кампаний заседания должны были пройти и специально на кафедрах. Здесь происходила «детализация» найденных ошибок, поиск новых, обнаруживались новые жертвы. Проработки в узких коллективах давали многое: микроклимат в среде, и без того недружелюбный, резко ухудшался, а контролирующим органам давалась новая, весьма полезная информация об ученых. Раскол сообщества делал его более управляемым.

К сожалению, стенограммы кафедральных заседаний почти не сохранились. Их массово уничтожали во время «макулатурных кампаний». Во многом благодаря случаю была сохранена, а впоследствии опубликована стенограмма объединенного заседания сектора Средних веков Института истории и кафедры истории Средних веков МГУ, прошедшего 23 марта.

И кафедру, и сектор возглавлял многострадальный академик Е. А. Косминский. Он же и открыл заседание. Но главную скрипку играл явно не он. В прошлом году, во время «борьбы с объективизмом», его выступления, открывавшие заседания, не пришлись по вкусу сторонникам жесткой линии. Теперь главный доклад делала Н. А. Сидорова. Ее выступление действительно стало боевым и наполненным аналогиями с холодной войной. «Космополитизм — это своего рода бактериологическое оружие в той “холодной” войне, которую силы международной империалистической реакции ведут против всего передового человечества»[983], — говорила она.

Но не броские сравнения были главным содержанием речи. Поиск ошибок и публичное их разоблачение — вот цель Сидоровой. Недаром выступавшая часто подчеркивала, что ту или иную монографию или статью она прочитала по поручению партийного, институтского или университетского начальства[984]. Тем самым, видимо, она стремилась подчеркнуть, что выполняет свой долг, а не реализует собственные амбиции.

Сидорова напомнила, что в Академии наук и на историческом факультете МГУ была обнаружена и разоблачена «группа Минца». Прошлась она и по журналу «Вопросы истории», заявив, что он «измельчал», а в редколлегии «существовала атмосфера благодушия, самоуспокоенности и семейственности»[985]. Она выделила основные признаки «космополитизма»: «1. Проповедь единой мировой науки. 2. Преклонение и низкопоклонство перед буржуазной западной наукой. 3. Принижение исторической роли русского народа, русской и советской культуры. 4. Традиционализм, отрицающий принципиальное существо и значение науки советской, науки, которая зиждется на единственно научном методе марксизма-ленинизма. 5. Игнорирование принципа партийности. 6. Пренебрежительное отношение к вопросу о приоритете русской науки. 7. Идеалистические вывихи, носящие ярко выраженный космополитический характер»[986]. Легко заметить, что некоторые пункты носили противоречивый характер. Так, критику дореволюционных ученых под видом борьбы с традиционализмом могли повернуть как отрицание приоритета русской науки, и наоборот. Принцип партийности вообще был размытой, аморфной формулой. Так же как и «идеалистические вывихи».

Сочетанием различных ошибок был назван уже многократно критикуемый «Византийский временник». Передовая статья, где подчеркивалась преемственность с дореволюционной традицией, была объявлена порочной и лежащей на совести Е. А. Косминского[987].

Много критики прозвучало и в адрес Б. Т. Горянова. Особенно Сидорова акцентировала внимание на его предисловии к книге французского византиниста Ш. Диля, в котором он признавал высокие заслуги ученого перед наукой и рекомендовал монографию советскому читателю. По заявлению выступавшей, «советская наука по истории Византии предстает в этих трудах — предисловиях Б. Т. Горянова — только как некий, если можно так выразиться, “критический перерабатыватель” буржуазного византиноведения»[988].

Проявление «космополитизма» было обнаружено и в творчестве искусствоведов В. Н. Лазарева, М. В. Алпатова и Н. И. Брунова, которые слишком часто ссылались на иностранные исследования. В. Н. Лазареву припомнили историю с его статьей о фресках Св. Софии, где он высоко оценил работу американских реконструкторов. Естественно, не могла в своем выступлении Сидорова пройти мимо О. Л. Вайнштейна и его книги «Историография Средних веков». Она заявила, что сразу же после выхода труда Вайнштейна стала его непримиримым критиком, найдя в нем множество пороков.

Но все перечисленные выше случаи, по мнению Сидоровой, слишком очевидны. Гораздо важнее найти «преклонение перед буржуазной западной наукой у тех наших историков, которые не только с внешней стороны путем ссылок на иностранные работы высказывают свое низкопоклонство, но и являются людьми, не расставшимися с буржуазным влиянием, людьми, которые не критикуют этот материал и те выводы, которые были взяты ими из буржуазной исторической литературы»[989]. Таким ученым был назван А. И. Неусыхин, чья монография «Общественный строй древних германцев» (1929) была объявлена написанной под влиянием идей А. Допша[990]. Автор уже неоднократно каялся за свою работу еще в 30-е годы, но теперь о ней вновь вспомнили. По мнению Сидоровой, несмотря на раскаяние, Неусыхин остался верен своим западным наставникам. Так, в его статьях доминируют методы немецкой историко-юридической школы[991]. Свое вредное преклонение перед иностранной наукой историк передал и своим ученикам. Так, А. И. Данилов и Д. С. Граменицкий не уделили в своих статьях внимания критике буржуазной историографии. В упрек Неусыхину было поставлено и то, что он вместе со своими учениками перевел книгу немецкого историка Г. Зелигера «Социальное и политическое значение вотчины в раннее средневековье». Сидоровой было непонятно, зачем переводить эту работу, явно противоречащую марксизму, если есть труды классиков марксизма на ту же тему.

Выступавшая коснулась и учебников по истории Средних веков, вышедших под редакцией Е. А. Косминского, Удальцова, Сказкина и Вайнштейна еще до войны. Она отметила их европоцентризм, игнорирование истории СССР и Восточной Европы: «В учебнике все изложение ведется так, как будто бы России на свете вообще не существовало»[992].

Специально, преподнеся это как борьбу с традиционализмом, она остановилась на факте положительной оценки советскими медиевистами А. И. Неусыхиным и В. М. Лавровским своих предшественников в лице Д. М. Петрушевского, П. Г. Виноградова и А. Н. Савина. По ее утверждению, А. Н. Савин открыто боролся с Марксом, поэтому все его наследие порочно[993]. Целенаправленный удар пришелся и по М. А. Баргу, которому Сидорова припомнила заседание сектора истории Средних веков, посвященное борьбе с «объективизмом», где молодой историк заявил, что нельзя отказываться от наследия классиков отечественной медиевистики (см. выше). В этом же ключе критиковалась и статья М. В. Левченко «Задачи современного византиноведения», напечатанная в «Византийском временнике», в которой давалась положительная оценка В. Г. Васильевскому[994].

В качестве примера отсутствия партийности приводилась книга М. А. Гуковского «Итальянское Возрождение» (Л., 1947). Н. А. Сидорова, сама будучи специалистом по культуре Возрождения, обвинила автора в преклонении перед Фомой Аквинским. Борьба с томизмом признавалась актуальной в свете кампании против Ватикана, проходившей в СССР в послевоенное время.

Наконец, последним пунктом доклада Сидоровой стал вопрос «об идеологических темах». Здесь выступавшая затронула проблему изучения идеологии. Она решительно выступила против подхода, обозначенного ею как «филиация идей», то есть показа связи идей друг с другом. С ее точки зрения, это можно квалифицировать как идеализм, поскольку в данном случае не показывается социальный фундамент идеологий. Примером таких ошибок были названы работы В. М. Лавровского и Ф. А. Коган-Бернштейн[995]. Очевидно, что в данном случае Сидорова при помощи политических обвинений боролась и против конкурентов по изучению средневековых идеологий, «зачищая» тем самым для себя научное поле. Таким образом, доклад Сидоровой задал остро критический, по сути погромный вектор заседанию.

Е. А. Косминский выступил с признанием своих ошибок, согласившись с претензиями Сидоровой. В основном он касался учебника по истории Средних веков. В то же время он сообщил, что к печати готов новый вариант, где многие просчеты исправлены.

Боевым стало выступление преподавателя кафедры Ю. М. Сапрыкина, сосредоточившего свою критику на работе родной кафедры. Он заявил, что кафедра функционировала из рук вон плохо: не были переработаны старые лекции и спецкурсы, не выпущено ни одной монографии, важные научные проблемы не поднимались и т. д. «Кафедра, как спящая красавица, заснула, и я прошу вас, Евгений Алексеевич, разбудить эту кафедру»[996], — под смех присутствующих обратился выступавший к Косминскому. В одном из немногих результатов научной деятельности кафедры — докладе Ф. А. Коган-Бернштейн, посвященном «Утопии» Томаса Мора, Сапрыкин обнаружил явный «космополитизм». Он посетовал на то, что в среде медиевистов наметилась склонность к эрудиции, а не вниманию к вопросам методологии.

З. В. Удальцова сосредоточилась на работе «Византийского временника». Она указала на факты хвалебной оценки деятельности зарубежной науки, специально коснулась секретаря издания Б. Т. Горянова и его предисловия к книге Ш. Диля. Отдельно она остановилась на спецкурсе А. И. Неусыхина «Германия в XII–XIII веках». Она обнаружила, что в нем не подчеркиваются заслуги русской науки и при этом отсутствует критика немецкой историографии. В то же время в выступлении Удальцовой имеется любопытный момент: недоумевая, почему Неусыхин пользовался только иностранной литературой, она рекомендовала обратиться не только к советским историкам, но и к П. Г. Виноградову и Петрушевскому[997]. Что это? Оговорка, возникшая из-за уже указываемого противоречия, когда отстаивание приоритета русской науки могло привести к «традиционализму»? Или, наоборот, сознательный шаг?

Следом выступал Б. Ф. Поршнев. Главным объектом его нападок стал О. Л. Вайнштейн[998]. «Мое внимание к работам этого историка уже давно привлечено, и я являюсь наступающей стороной, критикуя его работы уже давно»[999], — говорил Поршнев. Дискредитируя соперника, выступавший обрисовал его научную карьеру как череду провалов и махинаций. Так, начав с истории Нового времени, он, якобы потерпев фиаско, переключился на Средние века, считая, что это «тихая гавань». Вайнштейн числился редактором учебника по истории Средних веков для вузов, но, по уверениям Поршнева, «в качестве редактора учебника вузовского… поставил себя сам»[1000].

Касаясь монографии Вайнштейна «Россия и Тридцатилетняя война 16181648 гг.» (М., 1947), на которую Поршнев уже написал отрицательную рецензию[1001], он обратил внимание присутствующих, что в ней были использованы преимущественно иностранные источники. В заключение Поршнев заявил, что Вайнштейн «не одинок»: «Он окружен кафедрой средних веков и, к сожалению, этот законченный космополит оказывает тлетворное влияние на своих сотрудников. Известно, что на этой кафедре укоренился дух самовосхваления, противопоставления ленинградской науки московской и всем остальным учреждениям советской науки»[1002]. Таким образом, вместо ошибок одного человека вырисовывался заговор целой группы. Если в изучении советской эпохи есть «группа Минца», то почему бы не обнаружить такую же группу в медиевистике, — видимо так рассуждал Поршнев. Более того, он недвусмысленно намекнул на связь позиции ленинградских медиевистов и недавно прогремевшего «Ленинградского дела»: «Как в капле воды, в этом нездоровом духе ленинградских медиевистов, конечно, отразилось и это политическое заболевание более крупного масштаба»[1003].

За отсутствующих ленинградцев вступилась В. В. Стоклицкая-Терешкович. Не выдержав, она указала на некорректность критики тех, кто не может ответить лично. На что Е. А. Косминский заявил, что сейчас идет совместное заседание кафедры МГУ с сектором Института истории, а не с кафедрой истории Средних веков ЛГУ, поэтому ленинградских историков и не нужно приглашать. Тогда Стоклицкая-Терешкович зацепилась за последний шанс хоть как-то защитить Вайнштейна: в свете заявления Поршнева о том, что Вайнштейн реального участия в редактировании учебника не принимал, она поинтересовалась, какое участие ленинградский историк принимал в редактировании. Если бы удалось подтвердить то, что сказал Поршнев, то возможно было бы от Вайнштейна отвести критику за ошибки в учебнике. Но Косминский заявил, что Вайнштейн принимал в редактировании самое непосредственное участие[1004].

Выступление З. В. Мосиной свелось к критике научно-периодических изданий: «Вопросов истории» и «Средних веков». Журнал «Вопросы истории» она упрекнула в недостаточной активности в борьбе против «буржуазной идеологии». Но в центре ее внимания оказался уже многократно раскритикованный сборник «Средние века». На этот раз она остановилась на публикациях профессора МГУ Звавича и ленинградского медиевиста Люблинской. Первый стал одной из главных мишеней в ходе разгрома «космополитов» в МГУ. Мосина коснулась его рецензии на книгу М. Добба «О развитии капитализма в Англии». Повод был, по сути, ничтожный: Звавич в своей рецензии написал, что английский историк много внимания уделяет советской историографии, но слабо знаком с трудами Савина[1005]. Это уже был, в классификации Сидоровой, пресловутый «традиционализм».

Как провал Мосина расценила то, что советские медиевисты до сих пор не дали правильной оценки российской дореволюционной историографии, не разоблачили зарубежных «фальсификаторов», пропустили порочные труды академика Р. Ю. Виппера, статьи Коган-Бернштейн. Специально Мосина остановилась на статье Люблинской «Ришелье в исторической литературе XIX–XX вв.». В этой работе обнаруживалось преклонение перед Ришелье и следование за французской буржуазной историографией. А советская историография, по мнению Мосиной, оценена уничижительно. «Эта статья, безусловно, того же самого космополитического характера, какой имеют многие работы ленинградских медиевистов»[1006], — подчеркнула выступавшая.

В критике Люблинской Мосину поддержал и М. М. Смирин. Его возмутила низкая оценка ею монографии Поршнева о крестьянских восстаниях, которая, по его мнению, является новым словом в исторической науке[1007].

Итак, можно констатировать, что наметился «заочный разгром» ленинградских медиевистов и их лидеров — Вайнштейна и Люблинской. Причем группа критиков была чрезвычайно влиятельной: в нее входило целых два сталинских лауреата.

М. А. Алпатов посвятил свое выступление проблеме оценки русской дореволюционной науки. Чтобы разрешить противоречие между тезисом о большой роли отечественной науки в мире и борьбой с «традиционализмом», он предложил оценивать деятельность русских медиевистов до 90-х гг. XIX в., исходя из их большого, даже определяющего вклада в мировую науку, как передовую, а после, когда появились труды Ленина и Сталина, — уже как период упадка буржуазной историографии[1008]. Специально он остановился на А. И. Неусыхине, утверждая, что тот не отошел от своих заблуждений. При этом, учитывая большое влияние Неусыхина на научную молодежь, эти ошибки особенно опасны. В своем выступлении Алпатов озвучил мнение студентов и аспирантов том, что «Александр Иосифович чуть ли не мученик за науку». После этой фразы из зала прозвучал возглас: «Правильно!»[1009].

О Неусыхине говорил и И. Д. Белкин. Он указал, что если тот не признает своих ошибок, то к преподаванию его допускать нельзя, ибо он «выступает как космополит». В этом же ключе вскользь упомянул он и В. М. Лавровского, Л. И. Зубока и О. Л. Вайнштейна. Причем при упоминании книги Вайнштейна «Тридцатилетняя война», которую, по его же признанию, он не читал, Белкин назвал ее «Столетней», чем вызвал смех в зале[1010]. Даже Поршневу досталось от оратора: тот обнаружил в статье «К вопросу о месте России в системе европейских государств в XV–XVIII вв.» принижение роли России на международной арене.

Особый резонанс вызвало выступление аспиранта А. И. Неусыхина, В. В. Дорошенко. Ситуация, когда непосредственные ученики оказывались в рядах критиков, была не такой уж и редкой, но все же это событие оказалось экстраординарным, особенно если учитель многое дал ученику[1011]. Выступление Дорошенко оказалось скомканным, он часто сбивался, расхожие идеологические ярлыки в его речи звучали неубедительно, что отразила даже стенограмма. Видно было, что ситуация для него стрессовая. Выступление молодого медиевиста не содержало ничего принципиально нового по сравнению с уже прозвучавшим. Он неумело покритиковал Е. А. Косминского и А. И. Неусыхина[1012]. Последнего он обвинил в незнании марксизма. Именно его выступление, если судить по язвительным репликам мэтров и их последующим словам, вызвало нескрываемое раздражение и, в первую очередь, обиду[1013].

Удара с этой стороны они не ожидали. По воспоминаниям А. Я. Гуревича, тяжелое впечатление речь Дорошенко произвела и на присутствующих, во всяком случае, на их часть: «Выступление Дорошенко повергло нас в ступор»[1014]. По мнению однокурсника и друга В. В. Дорошенко, С. О. Шмидта, Дорошенко заставили выступить: «Вероятнее всего коммуниста-фронтовика обязали это сделать…»[1015]. Как бы то ни было, университетская карьера историка после этого явно не заладилась из-за обструкции коллег, и он вынужден был уехать в Ригу.

Старостин остановился на работе группы по истории Византии. Помимо статей Б. Т. Горянова об Успенском он упомянул выступление Каждана, в котором, по его уверениям, было сказано, что ничего с 1902 г. в области византиноведения не сделано. Из этого делался вывод, что работы советских историков свелись на нет[1016].

Все свое выступление Е. В. Гутнова посвятила книге Р. Ю. Виппера «История Средних веков». Надо сказать, что такой прием позволял избежать реальных проработок, так как все понимали, что старый академик наказания не понесет. Признала она и неразбериху в работе кафедры[1017].

Наконец, слово дали А. И. Неусыхину. Он заверил, что ошибки, допущенные в книге 1929 г. о германцах, он уже исправил в своих последующих работах. Прозвучавшие упреки в фактологичности он отверг, сказав, что они опираются на работы, вырванные из контекста его научного творчества. Не согласился он и с обвинением в приверженности историко-юридической школе. Касаясь выступления Дорошенко, он ответил, обращаясь к нему непосредственно: «Василий Васильевич, вы во многом ошибаетесь. Ошибаетесь, во-первых, в том, что я не знаю марксизма. Я честно должен сознаться, что с юного возраста я знаю Маркса. Вас не было на свете, я уже знал Маркса»[1018]. В словах авторитетного историка звучали неприкрытые нотки обиды: «Вы очень способный ученик, вашей диссертацией я очень доволен. Вы в выгодном положении в том отношении, что вы ссылаетесь на печатные работы, а у вас печатных работ еще не было»[1019]. В заключение он сказал: «Я прошу верить, что я не космополит, а советский ученый и советский патриот»[1020]. В зале послышались аплодисменты[1021].

В. В. Стоклицкая-Терешкович выбрала уже проверенную тактику: критику учебника Р. Ю. Виппера. Схожим образом выступил и С. Д. Сказкин, потративший почти все свое выступление на разоблачение империалистов и Ватикана. Единственное, он упомянул книгу М. А. Гуковского о Возрождении[1022], назвав ее «скверной» из-за отсутствия марксистско-ленинского осмысления материала[1023].

Речь В. М. Лавровского, в отличие от выступления А. И. Неусыхина, представляла собой признание основных обвинений. А вот Ф. А. Коган-Бернштейн высказалась вполне по-боевому. Она признала наличие ошибок, но отвергла утверждение о том, что она искусственно оторвала свое исследование «Утопии» от социального контекста. «Я хочу еще раз повторить, что ошибки имеются у многих работников нашей кафедры, и, несомненно, я тоже несвободна от этих ошибок… Но я думаю, что вся моя повседневная работа показывает, во-первых, что я имею основание так же, как и А. И. Неусыхин, считать себя марксистом не с сегодняшнего дня. Я на этом воспитана, я на этом выросла, это органически связано с моим мышлением», — подчеркнула Коган-Бернштейн [1024].

М. А. Барг, обвиненный в преклонении перед дореволюционной медиевистикой, говорил о том, что его неправильно поняли, и он всего лишь хотел показать значение русской науки для мира[1025].

Наконец, итоговое слово взял Е. А. Косминский. Он постарался хоть как-то сбить горячку публичных разоблачений и поиска врагов: «Самым худшим, мне кажется, было бы, не разоблачив, называть каждого, у кого имеются ошибки, агентом англо-американского империализма и выбрасывать его из своей среды. Это, мне кажется, очень неподходящий способ»[1026]. По его мнению, все выступавшие не «упорствовали в своих ошибках», хотя и те, кто «нападал», были не всегда правы.

Косминский признал, что кафедрой он не руководит в должной мере. Причиной тому он назвал плохое здоровье. И в случае, если сектор и кафедра решат, что он не может ими руководить, он покинет свои должности.

Отдельно академик остановился на речи Дорошенко, сказав, что «некоторые из упреков меня очень больно задели и показались мне не совсем справедливыми»[1027]. Относительно «Византийского временника» он заявил, что не может отвечать за все, напечатанное в этом издании, а сам он оказался одним из первых, кто подверг его критике. Более того, Косминский призвал не безвольно признавать свои ошибки, а отстаивать свое мнение, если оно верное: «Мы должны стремиться к выявлению истины и в тех случаях, когда мы не правы, сознаваться в нашей неправоте, а когда мы чувствуем себя правыми, то защищаться, потому что большая ошибка — оставлять неправильные обвинения не опровергнутыми»[1028].

Н. А. Сидорова тоже взяла заключительное слово. Она настояла на том, что труды Неусыхина проповедуют «космополитизм». Касаясь выступавших, она с удовлетворением отметила речи молодых З. В. Удальцовой, Старостина и Сапрыкина. Разбирая ответы, «товарищей, которые были затронуты в докладе и прениях», Сидорова признала верным только выступление В. М. Лавровского. Остальные «ответы-оправдания» были «совершенно неудовлетворительны». В качестве примера была названа речь Коган-Бернштейн. Сидорова напомнила, на следующий день пройдет заседание Ученого совета МГУ и там такие выступления не нужны. «Наша общественность ждет от людей, которые являлись до сих пор проводниками буржуазного космополитизма, от Неусыхина, Горянова, Лавровского честного признания своих ошибок на публичном заседании Ученого совета»[1029].

Кроме того, Сидорова потребовала разобраться с теми, кто аплодировал Неусыхину. «Аплодисменты части студенчества… я рассматриваю как антипатриотическую, антипартийную манифестацию и думаю, что эта манифестация не может не привлечь внимание партийной организации института.»[1030].

3. События в Институте истории АН СССР

Институт истории начали сотрясать гонения на евреев еще в ходе дела Еврейского антифашистского комитета (ЕАК)[1031]. В рамках арестов видных деятелей еврейской культуры в СССР 13 января 1949 г. под стражу был взят сотрудник сектора Новой истории И. С. Юзефович. До этого он был членом партии, работал в Совинформбюро. Его объявили еврейским националистом[1032]. Вслед за ним аресту подвергли еще одно сотрудника сектора, редактора-переводчика А. Я. Гуральского[1033]. Положение института усложнилось, усиливалась атмосфера подозрительности и вражды[1034].

Но настоящий погром начался весной. Как это обычно и бывало, первыми на новые директивы откликнулись партийные ячейки. Так, уже 10 марта состоялось заседание общего партийного собрания Института истории. Оно проходило по следам IX Московской областной и VIII городской объединенной конференции ВКП, на которых прозвучало требование разгромить «космополитов» во всех учреждениях.

Вступительный доклад сделал заместитель директора С. Л. Утченко. Он признал, что и в исторической науке можно обнаружить проявление «космополитизма». Среди примеров он назвал уже неоднократно битых Н. Л. Рубинштейна и О. Л. Вайнштейна. Появились и новые жертвы. Так, в книге С. Б. Кана «Два восстания силезских ткачей. 1793 и 1844 гг.» (М., 1948) «совершенно игнорируется национальный вопрос, ничего не говорится о связях Силезии с Польшей, Чехословакией и Россией»[1035]. В учебнике по истории СССР для вузов, по словам выступавшего, мировоззрение Радищева «безобразно» искажено, будучи представленным как «конгломерат западных просветителей». Заключение не сулило ничего хорошего для Института истории: «Главная задача — это борьба с буржуазным космополитизмом, и в этой связи необходимо просмотреть всю продукцию института»[1036].

А. Д. Удальцов обратил внимание на состояние журнала «Вопросы истории», заявив, что в его работе имеются элементы семейственности. Он призвал активизироваться историков-коммунистов, которые, по его мнению, избегают участвовать в дискуссиях[1037]. С оценкой, данной журналу, согласился и представитель его редколлегии И. А. Кудрявцев. Он признал, что влияние издания на историческую науку было незначительным. На его страницах не подвергалась критике работа И. И. Минца и его помощников. «Редколлегия оказывается более способной решать чисто академические, а не политические задачи»[1038], — констатировал выступавший. Касаясь будущего журнала, он указал, что в русле борьбы с космополитизмом необходимо самое пристальное внимание уделить историографическим исследованиям и истории русской культуры.

В. И. Шунков призвал выявлять не только «открытые» формы «космополитизма», но активно искать и скрытых «космополитов»[1039]. Такое заявление от заместителя директора и человека, близкого к идеологических органам, фактически давало сигнал к погрому.

З. С. Мосина гневно разоблачила практику рецензирования, сложившуюся в «Вопросах истории». Она привела несколько примеров, когда критические рецензии (А. Л. Сидорова на И. И. Минца, Н. М. Никольского на книгу Р. Ю. Виппера «Возникновение христианской литературы»), были отвергнуты или заменены более сдержанными. «Таким образом, в редакции существовала атмосфера затхлости и семейственности»[1040], — заявила она.

Панкратова признала, что «Вопросы истории» работают плохо. Одну из причин она нашла в том, что издание стало сугубо академическим, а не острополитическим. Не упустила она и возможности кольнуть В. И. Шункова, напомнив ему, что Институт истории, где он работал в дирекции, так и не организовал дискуссии по книге Н. Л. Рубинштейна «Русская историография»[1041].

Новое собрание состоялось 18 марта и было посвящено обсуждению доклада «Об одной антипатриотической группе историков». Под группой подразумевался И. И. Минц и близкие к нему ученые. Вновь заседание открыл С. Л. Утченко. Он указал, что деятельность Минца и его «группы» нанесла сильный урон науке, а характерными чертами стиля их работы являлось «безделье, переходящее в саботаж, зажим критики и самокритики, насаждение семейственности и групповщины»[1042] [1043]. «Группа Минца» монополизировала изучение истории советского общества. «Несомненно, что академик Минц проводил совершенно определенную политику и в вопросе подбора кадров, и академик Минц у нас в институте всегда стремился окружить себя определенными людьми, специально им подобранными…» 555, — утверждал Утченко.

Под давлением Минца и при поддержке Городецкого в Институт истории были приняты слабые работники. Утченко назвал их имена: Анпилогов, Шелюбский, Лихтер. Из сотрудников, близких к Минцу, были уволены: Разгон, Белкин, Анпилогов, Лихтер, Гуревич, Петропавловская, Волков, Марехина. Утченко не уточнил в связи с чем и когда они были уволены. По его уверению: «Отчисление, проведенное в свое время дирекцией института, за исключением, может быть, отдельных случаев, в целом было правильно и… оно сейчас несколько разрядило атмосферу в институте»[1044].

Е. А. Луцкий покаялся, что, будучи в 1947–1948 гг. заместителем Минца в секторе, не вел в должной мере борьбы с группой Минца. Затем он рассказал о положении дел в секторе советской истории. По его словам, после слияния сектора с Комиссией по истории Великой Отечественной войны из бывших сотрудников Комиссии образовалась сплоченная группа, лидером которой стал Шелюбский. Бороться с ней было трудно, поскольку входившие в нее сотрудники, если были чем-то недовольны, начинали жаловаться на гонения против коммунистов[1045].

Чаадаева рассказала собранию об Анпилогове. Она утверждала, что тот только формально числился в секторе. На самом деле его должность и деньги, которые он получал, были компенсацией от Минца за то, что Анпилогов делал всю работу за академика на кафедре в МГУ[1046].

Полевой заявил, что Луцкий является «одним из самых ярых поклонников Минца»[1047], а «Разгон совершенно обожрался, растолстел, опустился, разложился»[1048]. Выступавший обратил внимание присутствующих, что в секторе Новой истории, возглавляемом Дебориным, те же проблемы, что в секторе истории советского периода. Типиев, Якубовская и Белецкий поддержали тех, кто требовал бороться с Минцем. Типиев назвал сотрудников Главной редакции «Истории гражданской войны», возглавляемой Минцем, «вельможами»[1049].

Но данные собрания, конечно же, были только прелюдией к масштабному разгрому «космополитов» в Институте истории. Очевидно, что в секторах проходили, как это было и в прошлом году, предварительные заседания. Но их протоколы или стенограммы обнаружить пока не удалось.

4. Ученый совет Института истории

Целых три дня, с 24 по 26 марта, в Институте истории заседал Ученый совет. Его работа отличалась значительным масштабом даже по сравнению с аналогичным мероприятием по разгрому «буржуазного объективизма», прошедшим в прошлом году. По традиции заседание открыл директор Б. Д. Греков: «Мы, конечно, не можем стоять в стороне от этого мощного идеологического движения не только потому, что мы члены советского общества, но и потому, что наша наука едва ли не самая острая из всех наук. Ошибки самих историков могут причинить нашей стране больший ущерб, чем ошибки какой-либо другой научной области»[1050]. Он не ограничился шаблонными клише официальной пропаганды, а практически сразу же начал с погрома своих противников, осмелившихся подвергнуть сомнению его теорию феодализма в Киевской Руси. «Напомню, например, о течении, которое хотело изобразить Киевскую Русь в качестве общества рабовладельческого. Несомненно, это огромное принижение нашей истории»[1051], — выступал академик. Он указал, что борьба против неправильного освещения древней русской истории — долг каждого советского историка.

Следом слово дали А. Д. Удальцову, который тогда возглавлял Институт материальной истории и культуры. Он вышел на трибуну и заявил, что не собирался делать доклад, а выступать будет только по просьбе Б. Д. Грекова. Хотя из чтения стенограммы ясно, что доклад оказался гладким и заранее подготовленным. За частоколом идеологических клише о необходимости борьбы с теорией «единого потока», принижением русской культуры, происками Уолл-стрит и т. д. скрывалось нечто более важное для историков: поиск жертв.

Первой жертвой стал сектор советского времени. Обстановка в нем была названа «ненормальной», в чем повинен его глава — И. И. Минц. И. М. Разгон вновь обвинялся в том, что в его работах по истории Северного Кавказа возвеличиваются чеченцы и ингуши, а осетины принижаются. Не меньше проблем и в секторе Новой истории, возглавляемом А. М. Дебориным. Эти два сектора были названы «самыми больными в Институте»[1052]. Плохо дела обстоят и в секторе XIX в., где до сих пор не был дан отпор ошибкам А. И. Андреева и С. А. Фейгиной. В секторе истории Средних веков, где, по сообщению Удальцова, за день до начала работы Ученого совета прошло заседание, «были попытки рассматривать серьезные обвинения, например проф. Неусыхина, как попытки травли против Неусыхина, причем особенно характерно, что такие лозунги встречали поддержку среди студенческой молодежи, которая собралась при обсуждении вопроса о буржуазном космополитизме на заседание этого сектора»[1053]. Таким образом, Неусыхина пытались поддержать не только в МГУ, но и в Институте истории.

Неудовольствие Удальцов выразил и заседанием в секторе истории Древнего мира, возглавляемом Н. А. Машкиным, где неких молодых историков, критиковавших уже покойного В. С. Сергеева, самих обвинили в «космополитизме»[1054]. В заключение он подверг критике и работу дирекции, которая, по его словам, не принимает никаких мер к тому, чтобы проверить деятельность института.

Итак, выступление Удальцова фактически носило направляющий характер. Он сказал все то, что, по идее, должен был озвучить Б. Д. Греков. Возможно, такая тактика была согласована заранее. Директор, имеющий огромной авторитет среди научно-исторического сообщества, представляет «беззубую» речь, не касающуюся почти никого конкретно, особенно сотрудников института. Ясно, что никого из своих подчиненных Греков критиковать не хотел и уклонился от этой обязанности. А вот Удальцов, представитель партии, сотрудник другого учреждения, мог себе это позволить.

Эту же роль играло и выступление А. Л. Сидорова, уже успешно громившего «космополитов» в МГУ. Он подчеркнул инициативу партийной печати во вскрытии недостатков в работе историков, которые оказались к этому не готовы. Помимо уже известных групп «московских космополитов» была обнаружена группа «ленинградских космополитов», куда вошли О. Л. Вайнштейн, В. М. Штейн[1055]и С. Я. Лурье.

Но пройти мимо Минца также было невозможно. Сидоров утверждал, что тот является верным учеником М. Н. Покровского и еще в 1928 г. вместе со своим учителем реабилитировал немецких историков[1056]. Для дискредитации академика было найдено критическое выступление Л. М. Кагановича, прозвучавшее в 1931 г., в отношении трудов Минца по истории партии. Припомнили Минцу и то, что он так и не написал учебник по советской истории.

Касаясь работы Секретариата по истории Гражданской войны, который долгое время возглавлял Минц, Сидоров указал на то, что Секретариат фактически превратился в кормушку Минца и его близких сотрудников (что было близким к истине. — В. Т.). Выступавший описал ужасающую картину захвата Минцем всех командных постов в исторической науке. В принципе, она была близка к реальности, но раньше об этом умалчивалось. Минц был назван основоположником «фактологического описания истории»[1057]. Все концепции истории Гражданской войны в его лекциях расходятся с «Кратким курсом»[1058]. Показательно и следующее заявление Сидорова: «Достаточно раскрыть его лекции… и вы увидите в числе решающих факторов, причин, объясняющих победу советского народа над интервентами, противоречия между империалистами, и этим противоречиям он отводит несколько страниц, и помощь иностранного пролетариата, затушевывая тем самым героическую роль советского народа. Оказывается, советский народ, рабочие и крестьяне, организованные коммунистической партией, в годы гражданской войны не разгромили интервентов, а они их только давили, а разгромила интервентов помощь международного пролетариата»[1059]. Любопытно отметить, что здесь Сидоров в концентрированной форме представил свершившийся в СССР идеологический поворот от интернационалистской риторики, предполагавшей показ солидарности рабочих мира, к националистической, когда помощь международного пролетариата звучит уже как оскорбление.

Нельзя было пройти и мимо «группы Минца». В нее были включены Городецкий, Разгон, Шекун, Верховень, Рубинштейн. В секторе советского общества Института истории в нее входили Гуревич и Шелюбский, а также некие «подпевалы»[1060]. Последние не были названы, но было ясно, что при необходимости в этой категории может оказаться каждый.

Сидоров специально остановился на том, что институт так и не провел обсуждение книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография»: «Наши историки попрятались в кусты и вместо того, чтобы защитить достоинство нашей советской науки против космополитической клеветы, пробовали прикрыться, не ссорясь с Рубинштейном»[1061].

Выступавший следом Е. А. Луцкий присоединился к критике Минца. Он подчеркнул, что ошибки академика уходят корнями в наследие М. Н. Покровского. Но его выступление было явно менее боевым, чем речи предыдущих ораторов. По-боевому, но не внеся ничего принципиально нового в обсуждение и динамику проработок, выступил и А. П. Кучкин.

А. М. Панкратова говорила по-партийному верно, но сдержано. Она подчеркнула, что для борьбы с буржуазной историографией крайне необходимо развивать критико-историографические исследования[1062].

Н. А. Машкин сконцентрировал свое внимание на положении дел в антиковедении. Здесь главной жертвой был выбран С. Я. Лурье. Причин тому было несколько. Во-первых, его книги уже критиковались ранее. А, во-вторых, и это главное, он был евреем. Машкин заявил, что Лурье, в лучших традициях «космополитизма», отрицает патриотизм. Он сообщил, что пришлось отказаться от всех его глав, написанных для готовящейся «Всемирной истории». Также Машкин доложил, что антиковеды давно критиковали работу Лурье, но надеялись, что он «исправится и будет писать, как требует советская общественность»[1063]. Однако, это не наступило. По мнению Машкина, с Лурье поступили слишком мягко: «…У нас получается так, что у нас может быть какая-то принципиально иная, отличная от марксистско-ленинской, точка зрения, человек может ее развивать, а мы в лучшем случае отказываемся от его статей и переводим на другую работу»[1064]. Проштрафившегося ученого перевели на техническую работу по изданию «Боспорских надписей» В. В. Латышева[1065]. Лурье настаивал на публикации надписей на латыни. Тем самым они бы стали доступны для всех специалистов по античности в мире. Но теперь такая позиция оказалась «космополитичной». Новые идеологические реалии требовали публикации только на русском.

В заключение Машкин призвал всех быть бдительными, приведя по сегодняшним меркам в общем-то анекдотичный случай. Будучи главным редактором «Вестника древней истории», он обнаружил, что в статье по античной нумизматике есть рисунки монет со свастиками. Он немедленно потребовал снять статью[1066].

Выступление сотрудницы сектора новейшей истории П. Е. Осиповой превратилось в разоблачение Л. И. Зубока. Она назвала его книгу «Империалистическая политика США в странах Карибского бассейна» проникнутой «космополитическими идейками»[1067], заключающимися в оправдании США.

С. В. Бахрушин сообщил, что в свете новых требований сектор истории СССР до XIX в. приступил к разбору концепций видных буржуазных историков. В первую очередь он назвал А. С. Лаппо-Данилевского, как главу петербургской школы. На очереди стоит В. О. Ключевский[1068]. Специально он остановился на норманизме, который, по его мнению, как научная теория ликвидирован работами Б. Д. Грекова, но продолжает жить как теория политическая[1069].

Аспирант Ю. В. Борисов посвятил свое выступление разоблачению профессора МГУ Ф. И. Нотовича. В его книге «От первой ко второй мировой войне» (Ташкент, 1943) он обнаружил «смазывание роли Советского Союза» во Второй мировой войне и преувеличивание роли союзников[1070]. «Возьмите любую книгу или статью Ф. И. Нотовича и вы найдете минимум советских источников и максимум источников буржуазных»[1071], — говорил Борисов.

На следующий день заседание продолжилось. Его открыл В. Т. Пашуто. Выступление было направлено на критику работы журнала «Вопросы истории». Он обрисовал картину самоуспокоенности в редакции. Между тем, по его мнению, работе журнала присущи те же недостатки, что и Институту истории. Примером ошибок Пашуто назвал публикацию статьи С. Б. Веселовского «Учреждение опричного двора и отмена его в 1572 году», где проводилась идея о бессмысленности опричнины. Здесь выводы Веселовского совпадали с мнением В. О. Ключевского. На основании этого Пашуто сделал заключение: «Таким образом, журнал предоставил свои страницы для пропаганды буржуазно-объективистских взглядов, для возрождения концепции Ключевского»[1072]. Ошибкой редколлегии журнала стала и публикация статьи Н. Л. Рубинштейна о построении курса историографии. Неудовлетворительными оказались и дискуссии, проводившиеся на страницах журнала. «…Нужно, чтобы журнал научился, наконец, по-партийному обобщать явления, происходящие в нашей науке, вскрывать борющиеся в нашей науке направления и уверенной рукой расчищать путь передовому направлению, беспощадно разоблачая все остальные, несоветские, антипатриотические взгляды и тенденции»[1073].

От сектора военной истории выступил генерал А. В. Сухомлин, который набросился на сектор новой истории и его руководителя А. М. Деборина. Он заявил, что «безродные космополиты» орудуют именно под руководством академика. Более того, «благодаря притуплению бдительности работников этого сектора, в этом секторе подвизался националист, враг нашего народа Юзефович»[1074]. Затем он перекинулся на Зубока и Нотовича. За погром Нотовича он похвалил выступавшего в предыдущий день Борисова. «Такую гнусность мог написать по существу наш враг, а не советский человек. Я говорю о том, что написано в работах Нотовича»[1075], — говорил Сухомлин.

Затронул он и сочинения по военной истории К. В. Базилевича, помещенные в первом томе «Очерков военно-морского флота». Правда, сначала генерал говорил только об «объективистских ошибках», но затем заявил и о «космополитических»: «Его лекции и конспекты, читаемые устно и напечатанные, как я полагаю, под руководством Минца и при поддержке Разгона и Городецкого, имеют изрядные основы буржуазного космополитизма»[1076]. Базилевича он обвинил и в отрицании оригинальности русской культуры XVI в.

В заключение он обрушился на Панкратову, посчитав ее выступление недостаточно партийным и явно примиренческим. «Правда, Вы говорили правильно, но говорили уже об известных вещах»[1077], — обращался он к Панкратовой. Здесь он обозначил главный лозунг кампаний: нужно искать новые жертвы.

Э. Б. Генкина сосредоточилась на критике Минца и Разгона. Впрочем, она не сказала ничего нового. В качестве самокритики она признала, что, работая в Секретариате истории гражданской войны и видя работу Минца и его сотрудников, она не боролась против их деятельности[1078]. Касаясь учебника по истории советского общества, готовившегося под рукодством Минца, и в написании которого она принимала участие, Генкина заявила, что работа шла плохо, коллектив никогда не собирался, а она просто сдала свои главы и успокоилась. Выступавшая решительно отмежевалась от «группы Минца»: «Могу сказать, что никакие групповые интересы никогда не связывали меня с Минцем и его группой»[1079].

Трагический оттенок носило выступление Е. А. Косминского. Он уже каялся в ошибках много раз, хотя и старался не терять достоинства. Следуя ритуалу, он объявил реакционными теории Допша и других зарубежных историков, а католическую церковь назвал самой «страшной космополитической силой современности»[1080]. Он признал, что сектор истории Средних веков не сумел адекватно ответить на все вызовы, а только «раскачивается»: «Надо уметь резко отграничить себя от буржуазной науки, а это не сделано»[1081]. В работе вверенного ему сектора есть и элементы традиционализма. Но главное заключалось, конечно же, не в этом. В своей речи Косминский специально остановился на Неусыхине, подчеркнув, что, несмотря на допшианские ошибки в своих ранних работах, Неусыхин оставил эти позиции, хотя и не разоблачил до конца и испытывает влияние германской историко-юридической школы[1082]. В схожем ключе он охарактеризовал В. М. Лавровского, который «с энтузиазмом стремится проводить теоретические основы марксизма», но, увлекшись, «вносит в марксизм-ленинизм элементы, которые являются чужими»[1083]. Таким образом, Косминский попытался смягчить удар по своим коллегам. Частичное признание ошибок и уверение, что они искренне хотят освоить марксистский подход должны были работать именно на это.

Следом на трибуну поднялся А. Г. Ованесян из сектора новейшей истории. Он признал тяжелое положение в коллективе сектора. «Надо прямо сказать, что в Секторе Новейшей Истории была создана обстановка семейственности и круговой поруки, за которую ответственны в первую очередь его ведущие работники тт. Ерусалимский, Миллер, Зубок, а также руководитель Сектора акад. Деборин»[1084]. Он потребовал, чтобы перечисленные выступили и ответили на все обвинения или покаялись.

В некотором роде уникальным стало выступление Н. М. Дружинина, который заявил, что ярким представителем «космополитизма» является. Чаадаев. Но не удержался и он от критики коллег. Так, в курсе ленинградского историка Окуня, которого он назвал «человеком образованным», не нашлось места для истории русской культуры[1085].

Е. И. Рубинштейн сосредоточилась на критике Нотовича и монографии Кана «Два восстания силезских ткачей». По мнению Рубинштейн, Кан совершенно игнорирует то, что Силезия — польская земля: «Задача советского историка — ясно и недвусмысленно указать на то, что вся Силезия… является и являлась исконно польской землей»[1086].

Секретарь партийной организации Л. И. Иванов добавил остроты в заседание. Он объявил «группу Минца» не просто «космополитической», но и «антипартийной»[1087]. Таким образом, это уже «попахивало» антипартийным заговором. Касаясь работы советского сектора, он заявил, что в нем орудовала группа «Гуревича-Шелюбского, невзлюбившая критику и самокритику, не допускавшая к дверям сектора тех, кто был не согласен с бездеятельностью и ничегонеделанием, которые были у сотрудников этого сектора, преследовала всех, кто вырвался из под влияния этой группы и пытался критиковать негодные работы.»[1088]. Но Институтом истории все не ограничивалось: «Антипатриотизм свил свое гнездо и на страницах журнала “Вопросы истории”… В редакции царила атмосфера, которая не содействовала подъему исторической науки, а наоборот, содействовала расцвету этих гнилых негодных теорий, которая содействовала тому, что на страницах журнала помещались чуждые и негодные статьи с гнилыми теорийками»[1089]. Он потребовал серьезно заняться работой журнала.

Лисовский обрисовал трудности работы специалиста по новой и новейшей истории зарубежных стран, который испытывает сильное давление буржуазных ученых, поскольку вынужден пользоваться их трудами больше, чем исследователи других эпох. Он вновь обратился к разбору трудов Л. И. Зубока. По его мнению, особая опасность от книги исходит потому, что в ней перемешаны верные положения и замаскированная «буржуазно-империалистическая пропаганда»[1090]. Неискушенный читатель может не заметить это за правильными марксистскими положениями.

Слово дали и Шекун — секретарю партийной организации Секретариата истории Гражданской войны. Она выступила с критикой Минца и Разгона. Когда ее выступление уже подходило к концу, кто-то с места спросил: а какова ее роль, как секретаря парторганизации, в допущенных ошибках. «Я, как секретарь партийной организации, несу большую ответственность за все это и должна сказать, что причиной была затхлость атмосферы, подбор кадров»[1091], — покаялась Шекун. Касаясь скандальной статьи Минца, в которой он назвал «зачинателей» изучения советской истории, и где упоминалась сама Шекун, выступавшая заявила, что, как историк, она ничего не значила, поэтому это голословное утверждение, Минц не имел права ее упоминать, и она сама первой выступила против статьи своего начальника.

Колосков сосредоточился на разборе книги Г. А. Деборина, сына А. М. Деборина, «Международные отношения в годы Великой Отечественной войны» (М.; Л., 1948), ответственным редактором которой был Л. И. Зубок. Заметим, что до этого книга активной критике не подвергалась. Ясно, что данное выступление должно было ее активизировать. Также вероятно, что критика Деборина-младшего была нацелена на старшего Деборина.

Колосков заявил, что Деборин описал военное время таким образом, что складывается впечатление о том, что главной силой, противостоящей политике Черчилля, был Рузвельт, а не СССР. Вообще, книга Г. А. Деборина отличается открытым восхвалением внешней политики США. «Пожалуй, можно безошибочно сказать, что проф. Деборин, написавший за последние 3 года несколько книг по истории международных отношений, включая сюда и изданные на правах рукописи, является главным распространителем космополитических идей в области истории международных отношений новейшего периода»[1092], — резюмировал Колосков.

Л. В. Черепнин сконцентрировался на разборе статьи Н. Л. Рубинштейна в Большой советской энциклопедии, посвященной истории СССР. «Четыре порока отличают этот очерк»: 1) «не показаны самостоятельные пути развития русской исторической науки»[1093]; 2) «он затушевывает борьбу прогрессивных и реакционных идей в исторической науке XVIII и XIX веков», скатываясь на теорию «единого потока», не показывает роль революционных демократов[1094]; 3) дана неверная характеристика кризиса буржуазной историографии конца XIX — начала XX в., заключающаяся в преувеличении прогрессивных черт буржуазных историков (Н. П. Павлова-Сильванского, А. С. Лаппо-Данилевского)[1095]; 4) не показано то, что советская наука — принципиально новый этап развития исторической науки. Попутно, как вредоносные, были упомянуты монография Еремина «Повесть Временных лет», где «Повесть» была охарактеризована как «приключенческий фильм», то есть без должного пиетета[1096], и пособие С. В. Юшкова «История государства и права СССР», где нет разграничения прогрессивных историков (куда был отнесен В. Г. Белинский) и буржуазных (И. Ф.Г. Эверс)[1097]. Не понравились и одобрительные нотки в оценке «Очерков по истории русской культуры» П. Н. Милюкова.

Черепнин дал и моральную оценку деятельности Минца и Рубинштейна: «В то же время нигилизм Рубинштейна и Минца сочетаются с саморекламой. В статье в “Большой Советской Энциклопедии” Рубинштейн 5 раз называет себя в качестве ведущего историка. Советскому историку должна быть свойственна личная скромность и чувство достоинства и гордости за советскую науку»[1098].

Агрессивным оказалось выступление антиковеда П. Н. Таркова: «То, что сейчас происходит — это не просто очистительная буря. Это борьба серьезная и долгая, вероятно, навсегда, если говорить о борьбе с рецидивами, с реваншизмом»[1099]. Ожидаемо, в центре его критики оказался С. Я. Лурье.

Завершал второй день Л. И. Зубок. В его адрес прозвучало уже столько ругани и обвинений, что на его месте кто угодно мог сдаться и публично покаяться. Свое тяжелое положение признавал и Зубок. Но выступавший воспользовался моментом и выбрал вполне действенную стратегию поведения: он признал за собой ошибки «объективистского» характера, а не «космополитические»[1100]. В конце он заверил, что поможет партии в борьбе с «космополитизмом».

26 марта заседание открыл Р. М. Раимов. Будучи сотрудником сектора истории советского общества, он посвятил свое выступление критике положения дел в секторе, в особенности работе И. М. Разгона. Он заявил, что в разделе «Истории Москвы», посвященном Москве в годы Гражданской войны и написанном Разгоном, все представлено таким образом, что с переездом советского правительства в Москву все только ухудшилось. Впрочем, Раимов практически все свое выступление посвятил доказательству героизма московских рабочих, а не огульной критике коллег.

Академик И. И. Майский указал, что история с Л. И. Зубоком является иллюстрацией неблагополучного положения дел в секторе истории Новейшего времени. Выступления самого Зубока его не удовлетворили, поскольку в них не было признания своих ошибок[1101]. Другим примером ошибок Майский назвал монографию А. Ф. Миллера «Очерки новейшей истории Турции», хотя и подчеркнул, что данная книга на порядок лучше работ Зубока. В книге Миллера, по мнению Майского, недостаточно освещены экономические вопросы. В связи с этим академик посчитал ошибочным выдвижение монографии на Сталинскую премию. Но 3/4 речи Майского заняло разоблачение американского империализма.

К. В. Базилевич сосредоточился на оправдании и опровержении обвинений в свой адрес. Он сказал, что ничего обидного термин «Возрождение» (а его обвиняли в принижении русской истории использованием для ее описания иностранных исторических терминов) применительно к русской истории не несет. Базилевич признал эффективность критики, но потребовал, чтобы эта критика была объективной и товарищеской. Примером нетоварищеской критики он назвал речь Сухомлина, а его инвективы вздорными[1102]. Но и сам Базилевич не удержался от возможности раскритиковать оппонентов. Его мишенью стал профессор МГУ В. И. Лебедев, чей учебник для вузов и конкретно разделы, посвященные Петру I, Базилевич назвал космополитическим, хотя и предположил, что ошибки могу носить непреднамеренный характер[1103].

А. Л. Нарочницкий вновь, естественно в негативном плане, коснулся книг Г. А. Деборина, Л. И. Зубока, Лемина, Лана, С. В. Кана. Но особое внимание он уделил Звавичу. Не преминул он недвусмысленно указать на отнюдь не случайные ошибки журнала «Вопросы истории»[1104].

Из Ленинградского отделения института на заседание приехала Сербина. Она сообщили присутствующим, что Вайнштейн с января 1948 г. уже освобожден от работы в ЛОИИ. Касаясь Лурье, она сказала, что тот не сумел преодолеть своих ошибок, сорвал подготовку публикации боспорских надписей. Вину за запоздалое раскрытие плачевного положения дел Сербина переложила на руководителя группы по истории древнего мира С. И. Ковалева. Только бдительность профессора М. Е. Сергиенко позволила разоблачить деятельность Лурье[1105]. В заключение выступавшая потребовала уволить Лурье из Института истории.

А. И. Неусыхин содержательно фактически повторил свое выступление на совместном заседании сектора истории Средних веков Института истории и кафедры МГУ. Он признал ряд ошибок, но подчеркнул, что является марксистом[1106].

С подведением итогов заседаний выступил В. И. Шунков. В который раз порицая деятельность Минца и Разгона, оратор заявил, что институт за три с половиной года выплатил академику колоссальную сумму в 200 тысяч рублей, и это не считая гонораров[1107]. Кроме того, Академия выделила ему квартиру и дачу. Такой ход был явно продуман: рядовым научным сотрудникам такие блага и не снились, что только подогревало ненависть к академику. Шунков описал, как Минц и его группа монополизировали изучение истории Гражданской войны и Великой Отечественной войны.

Выступавший подчеркнул, что прошедшее заседание не станет последним мероприятием в разгроме космополитов, «потому что далеко не все участки исторической науки были затронуты в выступлениях и потому что ряд наших работников не проявили еще должной глубины и остроты при самой постановке в борьбе с буржуазным космополитизмом»[1108].

Шунков объявил, что остался неудовлетворенным выступлениями С. В. Бахрушина и Е. А. Косминского. По его мнению, они недостаточно разоблачили ошибки своих подчиненных и коллег. Не до конца была вскрыта и гнилая атмосфера в секторе новейшей истории. Тяжелое впечатление произвело выступление Л. И. Зубока.

Несколько неожиданным стала речь Антонова. Неожиданность заключалась в том, что в центре его критики оказался Н. Л. Рубинштейн, но не автор «Русской историографии», а специалист по истории международных отношений и советской истории, автор книги «Советская Россия и капиталистические государства в годы перехода от войны к миру (1921–1922)» (М., 1948). Антонов назвал его «выучеником Минца»[1109]. Набор обвинений был стандартным: смазывание роли Октябрьской революции, идеализация капитализма и империализма и т. д.

А. С. Ерусалимский назвал сектор истории Нового времени «Пиквикским клубом», где царила атмосфера самоуспокоенности[1110]. Он посетовал на медленные темпы работы над плановыми исследованиями. Касаясь Зубока, Ерусалимский донес до присутствующих, что на него поступило заявление об обнаружении в его работах плагиата. Разоблачению подвергся и Звавич.

Завершал мероприятие С. Л. Утченко. Его выступление вносило примирительные нотки. Так, он призвал не переносить ошибки отдельных сотрудников на весь коллектив[1111]. Также он отметил, что во многих выступлениях не было «позитивного момента»[1112], все ограничивалось только критикой.

Отметим, что по итогам заседания не появилось традиционной в таких случаях резолюции. Возможно, что руководство Института истории решило выждать, поскольку ситуация менялась стремительно. Также вероятно, что резолюцию было решено согласовать с контролирующими органами.

5. Разгром «космополитов» в Ленинграде

В Ленинграде разгром «космополитов» начался несколько позднее, чем в Москве. Но ситуация усугублялась знаменитыми «Ленинградским делом» и «делом Госплана», начавшимися в январе 1949 г. и приведшими к разгрому ленинградской партийной организации, а также аресту влиятельных покровителей ленинградцев, братьев Н. А. и А. А. Вознесенских[1113]. Впрочем, о прямой связи «Ленинградского дела» и антиобъективистской и антикосмополитической кампаний говорить вряд ли возможно.

Некоторые петербургские историки склонны напрямую связывать «Ленинградское дело» и идеологические погромы, прошедшие в 1948–1949 гг. Так, В. М. Панеях пишет: «Эти достижения [научные. — В. Т.] не стали, однако, препятствием для начавшейся с конца 1948 г. травли ленинградских ученых старшего поколения, являвшихся носителями традиций петербургской школы. Истерическая кампания по искоренению буржуазного «объективизма», «космополитизма», «охота на ведьм», идеологические проработки затронули не только ленинградских историков. Но в отношении к ленинградцам сказывались давнее недоброжелательство и подозрительность властей. «Ленинградское дело» конца 40-х — начала 50-х годов было «результатом этой подозрительности»[1114]. С «Ленинградским делом» и арестом А. А. Вознесенского Р. Ш. Ганелин связывает критику С. Н. Валка[1115].

Если некоторое влияние «Ленинградского дела», как дополнительного фона, еще можно предположить, хотя и очевидно, что все мероприятия кампаний прошли бы и без него, то напрямую связывать критику историков с гонениями на ленинградских руководителей — явное преувеличение. Об этом свидетельствует и последовательность событий. Например, критика С. Н. Валка датируется еще в осенью 1948 г., во время антиобъективистской кампании, а проблемы у «ленинградской группы» начались только в январе 1949 г., после Всероссийской оптовой ярмарки, прошедшей в Ленинграде без одобрения Кремля[1116].

4 и 5 апреля 1949 г. на историческом факультете ЛГУ под руководством нового декана Н. А. Корнатовского[1117], сменившего на этом посту В. В. Мавродина[1118], прошла конференция «Против космополитизма в исторической науке». Как иронично писал Б. А. Романов, «4 и 5-го кипели историки в Ун[иверсите] те»[1119]. По итогам конференции в газете «Ленинградский университет» появилась статья С. С. Волка «За партийность исторической науки». В ней указывалось, что предыдущее руководство в лице В. В. Мавродина занимало примиренческую позицию по отношению к ученым, в работах которых имелись крупные идеологические ошибки. В деле обнаружения данных ошибок особую роль сыграло партбюро. Именно при его самом активном участии была организована конференция, на которой за два дня побывало, по свидетельству С. С. Волка, полторы тысячи человек.

На конференции за «объективизм» были осуждены работы С. Н. Валка, А. В. Предтеченского, В. И. Равдоникаса, Н. П. Полетики, Б. А. Романова. Буржуазными «космополитами» были объявлены С. Я. Лурье и О. Л. Вайнштейн. В отличие от Москвы в Ленинграде под удар попало немало студентов. «Отсутствие целеустремленности, партийности в воспитательной работе привело к проникновению объективистских идеек в курсовые и дипломные работы»[1120]. Такие ошибки обнаружили в работах студенток Ф. Вайман и С. Байковой, Ю. Баранова и Ю. Соловьева[1121]. Важно заметить, что большинство было осуждено за «объективистские», а не «космополитические» ошибки. А такое обвинение было заведомо менее опасным, чем «космополитизм».

За время погромов на историческом факультете ЛГУ был арестован доцент М. Б. Рабинович, уволены доцент И. Г. Гуткина, профессора Н. П. Полетика, Б. А. Романов[1122]. В 1950 г. был уволен и О. Л. Вайнштейн[1123] и переведен в Киргизский государственный университет.

Настоящей эпопеей стала история В. Я. Голанта, который пытался защитить диссертацию «Восстание в африканских колониях Германии в 1904–1908 гг.». Несмотря на успешную защиту, Корнатовский добился повторной защиты, на которой автора обвинили в расизме за использование в цитате слова «чернокожие».

Ученый совет был вынужден осудить диссертацию. Диссертацию В. Я. Голант сумел защитить только с третьего раза[1124].

Однако, деятельность Н. А. Корнатовского оказалась недолгой. 26 мая 1949 г. его уволили в связи с обнаружением крупных недостатков в работе гуманитарных факультетов ЛГУ. Впоследствии его обвинили в «протаскивании контрреволюционной троцкистской контрабанды»[1125] и осенью 1949 г. арестовали[1126]. Вполне вероятно, что в падении Корнатовского сыграла роль и ставшая знаменитой (на голову ее автора) статья И. И. Минца «Ленин и развитие советской исторической науки» (см. выше), в которой упоминался и Корнатовский.

6. Ленинградское отделение Института истории АН СССР

В Ленинградском отделении Института истории «Ленинградское дело» отозвалось арестом директора ЛОИИ С. И. Аввакумова, занимавшего этот пост с 1947 по 1949 г.[1127]. В письме от 21 января 1949 г. Б. А. Романов сообщил Е. Н. Кушевой: «А у нас новость. Вчера сам собою рухнул Аввакумов: у него отобрали самый важный личный документ и он снят с должности»[1128]. Вскоре Аввакумова арестовали и осудили на 25 лет[1129].

Новым директором был назначен кандидат исторических наук, востоковед М. С. Иванов. Именно под его руководством в ЛОИИ состоялось заседание, посвященное «космополитизму» и прошедшее 13 и 14 апреля. Для помощи приехал уже поднаторевший в проведении таких заседаний В. И. Шунков. Открыл его на правах руководителя М. С. Иванов. В глаза бросается стилистическое и почти дословное совпадение многих пассажей из выступлений А. Л. Сидорова и В. И. Шункова и М. С. Иванова. Очевидно, что текст составлялся при активном участии московских коллег.

По традиции Иванов обрисовал всю опасность «космополитизма» в условиях противостояния с Западом. Он выделил следующие признаки «космополитизма»: теория единого потока (идея о мировой науке); пережитки (для историков это оборачивалось подпаданием под «идейки» и «теорийки» буржуазных ученых)[1130]. Он подчеркнул, что «буржуазный объективизм смыкается с космополитизмом»[1131].

Естественно, что в центре его критики оказался И. И. Минц и его группа. Иванов акцентировал внимание на том, что его предшественник на посту директора ЛОИИ, С. И. Аввакумов, был тесно связан с Минцем и его учениками. Более того, он, якобы, ориентировался не на директора Института истории Б. Д. Грекова, а именно на Минца[1132].

В Ленинградском отделении примерами «космополитических» взглядов являлись работы О. Л. Вайнштейна, которого уже к тому времени уволили. Но еще более «тяжелая вина» лежит на секторе Древней истории, где работает С. Я. Лурье. Его обвиняли в срыве издания «Боспорских надписей», готовившихся совместно с Б. И. Надэлем, который был женат на его племяннице. Издание предполагалось выпустить на латинском языке, но в связи с патриотической кампанией это уже казалось неприемлемым, поэтому к работе была подключена А. И. Болтунова, и публикацию было решено делать на русском[1133].

Иванов подчеркнул, что «для всех работ С. Я. Лурье характерно чрезвычайное преклонение перед иностранной буржуазной наукой, пропаганда ее враждебных марксизму-ленинизму теорий, восхваление буржуазных ученых»[1134]. Он сделал особый акцент на том, что Надэль приходится родственником С. Я. Лурье (пусть и не кровным). Теперь это являлось семейственностью и походило на стиль работы И. И. Минца. Директор заявил, что действия Лурье нанесли институту огромный материальный ущерб, и значительная доля ответственности за это лежит на заведующем сектором С. И. Ковалеве, который не сумел разглядеть ситуацию и вредоносную деятельность своего подопечного[1135].

Помимо «космополитов» среди сотрудников ЛОИИ оказались и другие провинившиеся, которых никоим образом нельзя причислить к «космополитам». К ним были отнесены Б. А. Романов, А. В. Предтеченский[1136] и С. Н. Валк. Так, Романов «замалчивал героические черты великого русского народа…»[1137]. Предтеченский в своей книге «Очерки развития общественно-политической мысли в первой четверти XIX века» (из печати вышла только в 1957 г.) «в буржуазнообъективистском духе сваливает в одну кучу революционных мыслителей и деятелей с либералами и консерваторами. Он принижает роль и значение Радищева и прикрашивает Карамзина»[1138]. С. Н. Валк «не проводит грани между советской марксистско-ленинской исторической наукой и буржуазной историографией»[1139]. Ошибки можно было найти даже в монографии И. И. Смирнова «Восстание Болотникова». Такой шаг позволял вывести из под серьезного удара (поскольку «космополитические» ошибки теперь считались более тяжкими, чем, скажем, «объективистские») ведущих сотрудников ЛОИИ.

Следом должен был выступить руководитель сектора истории Древнего мира С. И. Ковалев. Но он сказался больным и прислал свое выступление, которое зачитал сотрудник сектора Д. П. Калистов. Оно целиком было посвящено критике С. Я. Лурье[1140].

Византинист М. В. Левченко все свое выступление посвятил критике уже многократно битого О. Л. Вайнштейна[1141]. Речь выступавшего, конечно же, была полна передержек и нелепых обвинений даже в рамках кампании, но, по сути, Вайнштейну уже нечего было терять, а новых имен Левченко не назвал.

М. В. Вяткин сконцентрировался на вопросах историографии. Он напомнил о резонансе от книги Н. Л. Рубинштейна и указал, что в статье С. Н. Валка о развитии исторической науки в ЛГУ содержатся схожие ошибки[1142].

С. Я. Лурье вновь оказался в центре внимания в выступлении специалиста по Античности К. М. Колобовой. Она признала коллективную вину сектора за появление его исследований. В то же время она указала, что кое-какие положительные «сдвиги» в его взглядах имеются. Выступавшая рассказала, что эти «сдвиги» в свое время убаюкали ее, и она немного потеряла бдительность в отношении Лурье, который так и не перевоспитался по-настоящему. Все же она предлагала не увольнять оступившегося, а взять его под строгий контроль коллектива[1143].

Заметим, что в речи Колобова указала, что одной из причин произошедших срывов является недостаточное понимание историками учения Н. Я. Марра. Она была последовательной марристкой, и за это еще пострадает во время разгрома марризма.

М. В. Сергеенко попытался хоть как-то оправдать Лурье, заявив, что тот совершил ошибку, довершись Надэлю[1144]. Выступавший покритиковал и учебник по Новой истории А. Е. Ефимова. Правда, он указал, что недооценки роли России в нем нет, но имеются стилистические и объективистские ошибки, вроде того, что Петр I сравнивается с Кромвелем, что является непатриотичным[1145].

А. В. Предтеченский признал верность замечаний. Он согласился с тем, что взгляды Карамзина были реакционными, а российское самодержавие в первой четверти XIX в. не могло играть прогрессивной роли, и проводило реформы только под давлением классовой борьбы[1146].

Академик В. В. Струве выступил кратко. Он вновь говорил об ошибках Лурье: «Никто не может снять вину с С. Я. Лурье, что он, живя в советской обстановке, не пытался пойти в ногу с советской общественностью, помочь советскому историческому фронту в деле решения задач, которые стоят перед ним. Это его большая вина»[1147]. Тем не менее, Струве фактически призвал взять Лурье на поруки коллектива для перевоспитания, а не увольнять.

И. И. Смирнов высказал недовольство тем, что сотрудники, вместо настоящей борьбы со взглядами Лурье, призывают «вести борьбу за спасение Лурье»[1148]. В то же время он заступился за Предтеченского, заявив, что покаяние того было искренним, а готовую монографию историка надо просто доработать, но не закрывать ей дорогу к публикации[1149]. Подверг он критике и книгу Б. А. Романова.

А. И. Молок обрушился на Ф. И. Нотовича, В. И. Лана, Л. И. Зубока и А. Е. Ефимова. Таким образом, критикуя московских коллег, он не коснулся ни одного ленинградского новиста.

Заседание 14 апреля началось с чтения письма Б. А. Романова, который не смог из-за проблем со здоровьем присутствовать[1150]. В нем историк признавал пороки в своей книге «Люди и нравы Древней Руси». На первый план он выдвинул свою книгу «Очерки дипломатической истории русско-японской войны», указав на то, что она принята советской наукой[1151].

Г. Е. Кочин представил подробное, но тонущее в мелких деталях и замечаниях выступление, в котором критически разбирал книги О. Л. Вайнштейна и Б. А. Романова[1152]. С. Н. Валк признал свою статью об исторической науке в Ленинградском университете «неисторической»[1153]. Он попросил организовать обсуждение его книги «Советская археография», чтобы можно было исправить имеющиеся ошибки.

Наконец, слово дали заместителю директора Института истории В. И. Шункову, фактически до этого игравшего роль наблюдателя. Его задачей было вынести вердикт: успешно ли ЛОИИ борется с «космополитизмом» или нет. Шунков ободряюще сказал, что нельзя историков, совершивших отдельные ошибки, причислять к «космополитам»[1154]. Он с удовлетворением отметил выступления А. В. Предтеченского и С. Н. Валка, а также письмо Б. А. Романова, «которые вскрыли корни допущенных ими ошибок и наметили практические пути для их преодоления»[1155]. Не удовлетворило выступление А. И. Молока, который не указал на свои ошибки[1156].

Касаясь Лурье, Шунков высказал сомнение, что специальная работа с ним поможет тому исправиться[1157]. Указав на отсутствие самого Лурье по болезни, Шунков позволил себе каламбур: «У проф. Лурье есть болезнь не только физическая, а есть серьезная болезнь политическая, и излечение политической болезни в данный момент важнее, чем физической»[1158]. Он привел в пример Романова, который не смог приехать, но прислал покаянное письмо. Шунков наметил для дирекции и приоритетные направления исследовательской работы: изучение советской истории и историография.

Выступавший следом У. А. Шустер критиковал Л. И. Зубока[1159]. В. И. Рутенберг посвятил свое выступление О. Л. Вайнштейну и его книге «Историография средних веков»[1160].

А. И. Болтунова, входившая в группу по подготовке «Боспорских надписей» и, следовательно, оказывающаяся под ударом из-за критики Лурье, пыталась себя оправдать. Она заявила, что причина срыва заключается не в том, что Надэль ввел в заблуждение Лурье. Последний знал о проблемах. Сама же Болтунова неоднократно ставила вопрос о срывах в работе группы на месткоме, писала в стенгазете и т. д.[1161]

На фоне остальных агрессивным оказалось выступление А. Г. Манькова. Вначале он подробно остановился на деятельности предыдущего директора Аввакумова. Критику бывшего директора можно было бы счесть за попытку избежать серьезной критики коллег, но Маньков заявил, что Аввакумов «систематически замазывал недостатки работы Отделения»[1162]. Выступление Предтеченского он назвал недостаточно самокритичным, хотя и отметил, что оно его удовлетворяет желанием исправить «порочные позиции и стать на правильный путь»[1163]. Рассуждения коллег о необходимости помочь Лурье преодолеть ошибки он официально отверг: «…Сейчас стоит вопрос не о борьбе за Лурье, а о борьбе против Лурье»[1164].

Наконец, заключительное слово взял М. С. Иванов. Он признал, что обсуждение вопроса о борьбе с «космополитизмом» прошло на «достаточно высоком уровне», а те, кто совершил ошибки «объективистского» и «космополитического» характера, осознают их[1165]. Впрочем, в отношении Лурье Иванов не был так оптимистичен, заявив, что «мы убедить его не сумеем»[1166]. Директор ЛОИИ признал, что не все выступили самокритично. Так, Молок «говорил об ошибках ряда товарищей, но и о своих ошибках нужно было сказать.»[1167]. Закрывая заседание, он заявил: «Я не могу не выразить удовлетворения по поводу того единодушия, которое было проявлено сотрудниками ЛОИИ в деле разоблачения и осуждения буржуазного космополитизма и отдельных космополитических ошибок…»[1168]'.

На волне этого «единодушия» ЛОИИ даже приняло итоговую резолюцию, что, напомним, не сделало центральное московское руководство Института истории. В ней бывший директор Аввакумов обвинялся в связях с группой Минца и срыве организации группы истории СССР советского периода, а также «замазывании» недостатков работы отделения. «Космополитическими» объявлялись работы Вайнштейна и Лурье. Элементы «национального нигилизма» нашли в книге Б. А. Романова «Люди и нравы Древней Руси». Ошибки «объективистского» характера признавались в трудах А. В. Предтеченского и С. Н. Валка.

Дирекция отделения подчеркнула, что особое внимание теперь будет уделяться изучению историографии и истории советского периода[1169]. Перед дирекцией Института истории было решено поставить вопрос об исключении Лурье из состава Ученого совета ЛОИИ и последующем увольнении, а также повторном ознакомлении с диссертацией И. Б. Надэля[1170].

Итак, борьба с «космополитами» в ЛОИИ прошла менее шумно, чем в московском Институте истории. Заседание показало заметную сплоченность коллектива, когда даже «безнадежного» Лурье еще пытались хоть как-то спасти. Показало оно и нежелание сотрудников ЛОИИ «топить» друг друга, чем с особым упоением занимались их московские коллеги. Новое руководство также не желало выслуживаться сверх меры. Все же С. Я. Лурье[1171] и Надэль были уволены. Готовую монографию А. В. Предтеченского так и не опубликовали, она вышла в свет только в 1957 г.[1172]

Судьба самого ЛОИИ также оказалась непростой. Через некоторое время директор отделения М. С. Иванов вступил в конфликт с Б. Д. Грековым. А. Л. Сидоров вспоминал: «В Ленинграде он [Б. Д. Грекова. — В. Т.]оставил зав. ЛОИИ Иванова, автора работ о персид[ской] революции. Этот “начальник” принес много огорчений Грекову. Его побаивался и сам Греков, ибо он писал бесконечные доносы на сотрудников и самого академика»[1173]. Как утверждается в докладной записке Отдела науки, в 1951 г. между Ивановым и Грековым «сложились ненормальные взаимоотношения. Б. Д. Греков ставил вопрос о замене т. Иванова, мотивируя это тем, что М. С. Иванов пытался решать кадровые вопросы за его спиной. Кроме того, Б. Д. Греков, как сейчас стало известно, пристрастно был информирован, что якобы Иванов ответственен за распространение компрометирующих его слухов»[1174]. Следствием конфликта стало увольнение М. С. Иванова, на смену которому пришел к.и.н. Б. М. Кочаков.

В 1950–1952 гг. в ЛОИИ прошла серия увольнений, связанная с общей оптимизацией Института истории и направленная на повышение идеологической лояльности кадров. Согласно записке секретаря Ленинградского обкома Н. Д. Казьмина от 10 февраля 1953 г., адресованной А. М. Румянцеву, в отделении работало 33 сотрудника, из них 18 являлись членами партии. «За последние три года, — говорилось в записке, — освобождено от работы в отделении института 14 человек, как не отвечающих требованиям по своим деловым и политическим качествам. Вместо них принято 9 молодых сотрудников. Вместе с тем следует отметить, что в ЛОИИ АН СССР до настоящего времени имеется ряд сомнительных в политическом отношении сотрудников»[1175]. Назывались фамилии К. Н. Сербиной, Ш. М. Левина, Б. А. Романова, Д. П. Каллистова, А. И. Копанева. Их рекомендовалось уволить. Но точечные увольнения не понадобились, в апреле 1953 г. отделение было ликвидировано[1176].

7. Московская Высшая партийная школа

Специальное, многодневное расширенное заседание прошло и на исторических кафедрах Московской Высшей партийной школы 4 и 6 апреля. Его возглавлял Ф. В. Потемкин. ВПШ являлась центром подготовки партийных кадров, а регулярные публикации курсов лекций ее преподавателей служили пособиями для сотрудников других вузов. Курсы лекций в ВПШ, опубликованные на правах рукописи, считались «неким эталоном»[1177]. Поэтому внимание к идеологической чистоте здесь было на первом месте.

В центре проработки оказался Е. Н. Городецкий. С резкой критикой выступил доцент Дацюк, который проанализировал на предмет идеологического соответствия его лекционные курсы, посвященные отечественной истории конца XIX — начала XX в. Дацюк обнаружил в них «вопиющие» ошибки. Он утверждал: «Городецкий изображает весь этот период нашей отечественной истории с антипатриотических позиций, изображает историю России в приниженном, а подчас прямо фальсифицированном виде»[1178]. Даже предмет истории Городецкий понимает, якобы, извращенно, не так, как Сталин. Вместо анализа производительных сил показывает «историю царизма, царских министров»[1179]. Но самое страшное заключается в том, что автор систематически стремится принизить русскую историю, подробно описывая негативные явления и лишь бегло упоминая прогрессивные. Непростительные ошибки совершены в освещении такой важной проблемы, как история национальных движений. Обвиняемый описывал лишь угнетение царизмом национальных окраин, и не касается прогрессивных моментов пребывания народов в составе России: «Никакого показа идеи дружбы народов, важного тезиса, что русский народ был защитником и другом народов, населявших Россию»[1180]. Такая позиция, по мнению Дацюка, является сугубо буржуазно-националистической (!?). Более того, Городецкий вообще принижает все русское, особенно культуру и экономическое развитие. Например, он утверждает, что Россия даже после отмены крепостного права стояла по производству хлеба ниже Алжира. Москву он изображает как большую деревню. Даже на парижской выставке, в изображении автора лекций, русским не нашлось ничем похвастаться, кроме павильона винной монополии. Дальше — хуже. Городецкий стремился умышленно «унизить ленинизм», поскольку не показал, что «центр мирового революционного движения переместился в Россию»[1181]. Как «космополит» он «старается лишить рабочее движение его национальных истоков»[1182]. Наконец, Городецкий всячески помогал Минцу в его преступной деятельности: «Мы видим, что Городецкий никогда не боролся против Минца в тех учреждениях, где проводился зажим научных кадров, торможение роста науки, осуществлялась эта отвратительная монополия. Городецкий смотрел не только равнодушно, но прямо участвовал в этом»[1183]. Более того, на лекции в Московской областной партийной школе он положительно отзывался о Минце.

Выступавший критиковал и других членов кафедры истории СССР, в частности, К. В. Базилевича. Правда, выступавший подчеркнул, что «никаких отдаленных аналогий между позицией К. Н. Базилевича и Городецким и Минцем не может существовать»[1184]. Схожие недостатки имели место в работах С. С. Дмитриева, которые Дацюк также отделил от ошибок Минца. В конце, согласно ритуалу, оратор попенял себе в том, что не сумел целенаправленно вести борьбу против Минца и Городецкого[1185].

Ивашин коснулся работы кафедры международных отношений. Особенно досталось Дубинскому и Н. Л. Рубинштейну. Первый, по словам критика, не показал экспансионистскую политику США на Дальнем Востоке, а его лекции изобилуют иностранными цитатами[1186]. Н. Л. Рубинштейн в своих лекциях не показал организационную роль Америки в период иностранной интервенции в СССР в годы Гражданской войны. Более того, такие же ошибки Ивашин обнаружил и в монографии Рубинштейна «Советская Россия и капиталистические государства в годы перехода от войны к миру (1921–1922)» (М., 1948)[1187].

Затем выступавший остановился на трудах А. Л. Нарочницкого. Его ошибки, обнаруженные в лекциях по истории международных отношений в XIX в., он охарактеризовал как «отсутствие политической остроты»[1188]. Более того, по словам Ивашина, на ошибки в лекциях Нарочницкого поступили сигналы от слушателей.

Немало внимания Ивашин уделил и деятельности С. П. Сурата — заместителя руководителя кафедры и одного из руководителей заочной школы. Как он утверждал, работа велась очень плохо, и именно заочное отделение «протащило под грифом ЦК работу Деборина»[1189]. С высокой долей вероятности можно говорить о личных счетах Ивашина с Суратом.

Другой сотрудник кафедры, Кайтуков, предварительно раскритиковав И. И. Минца, указал и на то, что Бурджалов исказил в своих лекциях образ Герцена, представив его слишком большим либералом[1190].

Собственным ошибкам посвятил выступление Базилевич. Но выстроил он его так, чтобы опровергнуть обвинения Дацюка, который неоднократно до заседания критиковал его лекции. Выступавший сначала заявил, что «с большим удовлетворением слушал выступление т. Дацюка, когда он давал характеристику моему курсу, отмежевал его от порочных работ Минца и указал, что имеется ряд недостатков, которые надо преодолеть…»[1191]. Но ранее, по словам Базилевича, критика Дацюка не была конструктивной. В частности, тот заявлял, что книга Базилевича не является марксистской. Надо отметить, что Базилевич вообще болезненно реагировал на обвинения в отходе от марксизма[1192]. «Только сегодня я убедился из выступления Дацюка, что он расценил свои предыдущие заявления как ошибки»[1193], — заявил Базилевич.

Выступил и декан исторического факультета МГУ Г. А. Новицкий. Он напомнил о разгроме «космополитов» на своем факультете и о поведении Городецкого, который возражал против многих критических выступлений. Не обошел вниманием Новицкий Зубока и Звавича. Последний, по его уверениям, вообще пытался в лекциях для слушателей Высшей дипломатической академии «протащить мысль» о том, что высадка американцев в Нормандии стала переломным моментом во Второй мировой войне[1194].

Заседание 6 апреля открыл Сурат, посвятивший свое выступление разоблачению уже упомянутого Дубинского и его брошюры «Война на Тихом океане». «Тов. Дубинский дает основание предполагать читателю, что дела дальневосточно-тихоокеанские являются исключительно делом американо-японского империализма и что Россия не является величайшей тихоокеанской державой мира»[1195].

Шишова вновь обратилась к лекциям Базилевича. Она заявила, что их автор не умеет или не желает рассматривать исторический процесс в свете марксистско-ленинской теории. Не везде, где надо, используются им цитаты классиков марксизма-ленинизма. И вообще: «Цитаты из классиков сами по себе, а фактический ход истории им излагается своим чередом»[1196].

Н. Л. Рубинштейн признал необходимость критики. Но он решительно не согласился с попыткой Ивашина, указавшего на ряд действительных недостатков, приписать ему то, чего у него нет. В отместку Рубинштейн заявил, что у Ивашина в лекциях для заочников нет ни слова об американской интервенции в Советскую Россию[1197].

С Дацюком в критике Городецкого оказался солидарен Насырин, добавивший также, что Городецкий не показал влияние русской культуры на западную[1198]. Огня добавил доцент Якунин. Он гневно рассказывал, как «Городецкий тормозил работу историков союзных республик. Он мешал разоблачению буржуазных националистов, не реагировал на сигналы об извращениях в разработке истории казахского народа. В результате этого появилась вредная книга “История Казахстана”, целиком направленная против русского народа»[1199].

Наконец, очередь дошла и до самого Ефима Наумовича. Он пытался опровергнуть все обвинения. Для этого был выбран, казалось бы, единственно верный путь: он сам обрушился с критикой на Минца. Городецкий вынужден был выступить против человека, которому, по сути, во многом был обязан своей профессиональной карьерой. На вопрос-требование Сидорова, прозвучавший в МГУ, об определении отношения к Минцу Городецкий дал публичный ответ. Он утверждал, что он давно боролся с «космополитизмом» Минца, но в то же время признал, что недостаточно его критиковал. С разбором его лекций Дацюком он не согласился категорически. Не показывал прогрессивных явлений? Это потому, что на период выпало «две большие полосы реакции». «Я никуда от этого уйти не мог. Должен ли я был смягчить? Нет, не должен»[1200], — заявлял Городецкий. Да, действительно русской культуре уделено мало места, но никакого принижения допущено не было. Более того, в подобных изданиях других авторов такого раздела не было вообще. Вот с промышленной выставкой в Париже, действительно, получилось не очень хорошо. Не показаны достижения науки? Это потому, что в российском обществе из-за узкоклассовой политики царизма не было предпосылок для того, чтобы изобретения нашли должное применение. «Были вопиющие противоречия, которые могла преодолеть Октябрьская социалистическая революция»[1201]. Извращается предмет исторической науки. Ничего подобного, в курсе много лекций, посвященных вопросам развития производительных сил. Городецкий подытожил: «Я хочу показать, какими методами критикует меня Дацюк, какие это нечестные, недопустимые в партийной практике методы»[1202]. Он потребовал расследования деятельности Дацюка и защиты от его клеветы. Не вдаваясь в подробности, стоит отметить, что в ходе дискуссий в ВПШ отчетливо выделились две группы: тех, кто стремился ограничиться только повторением уже прозвучавшей критики, и тех, кто, как доцент Дацюк, хотели вывести критику на новый уровень, предъявить новые, еще более острые обвинения.

Со всеми обвинениями, хотя и указав на то, что они часто были преувеличены, согласился Дубинский, который обещал их исправить[1203]. А вот Бурджалов вступился за Базилевича и Городецкого. «Большевистской критике чужды крикливость, шумиха, огульное шельмование людей»[1204], — сказал выступавший.

Итоги собрания были подведены в газете ВПШ — «Сталинец». В издании подчеркивалось, что члены кафедр были до глубины души возмущены деятельностью Минца и его приспешников, среди которых оказался и сотрудник ВПШ — Е. Н. Городецкий, который отказывался признавать свою вину.

Ефим Наумович попытался продолжить сопротивление. 29 марта он отправил письмо в партийный комитет ВПШ. В нем он стремился отвести от себя обвинения. Касаясь своего выступления в Московской областной партийной школе, он подчеркивал: «Ни одного слова в защиту Минца ни в этом, ни в каком-либо другом выступлении никогда сказано не было. Напротив, в своем выступлении в Областной школе я говорил о вредной монополии Минца. Я утверждал, что Минц ориентировался на отсталых слушателей и читателей»[1205]. Он обвинял доцента Дацюка в клевете и требовал для него партийного взыскания.

В ответ на письмо партийный комитет ВПШ сформировал комиссию в составе Е. Н. Анисимовой, А. Н. Зайкиной и О. М. Лукашовой для проверки заявления Городецкого. Выводы комиссии звучали как приговор. Как сообщалось в заключении, проверка лекционных курсов историка показала, что им было сделано чрезвычайно много ошибок. «1. Совсем отсутствует указание на то, что в конце XIX и начале XX в. центр революционного движения пролетариата переместился в Россию. 2. Ленинизм в ряде случаев показывается. не как высшее достижение., а как национально ограниченное, чисто русское движение. 3. крайне неполно освещается. II съезд РСДРП. 4. Целые разделы. представляют собой не историю народов СССР, а историю самодержавия. 5. Не показаны протесты рабочих против антиеврейских погромов. 6. Русская культура представляется неполно. 7. Неправильно освещает экономику России в послереформенный период, изображая Россию как страну абсолютно отсталую во всех отношениях.»[1206]. На основе выводов комиссии 6 мая партийный комитет постановил, что критика в сторону Городецкого является абсолютно оправданной, а его поведение расценили как «попытку противодействовать справедливой критике.»[1207]. С такими идеологическими ошибками преподавать в партийной школе было нельзя. Его отстранили от чтения лекций. Становилось очевидным, что сопротивление бесполезно.

Последней попыткой Городецкого защититься было письмо на имя Маленкова. Возможно, что ему никто не ответил, потому что в июне он написал еще одно письмо уже на имя Д. Т. Шепилова[1208], где просил обратить внимание на его положение. Результатом было молчание.

Ко всему прочему на Городецкого поступил донос, в котором утверждалось, что тот помогал брату историка И. М. Разгона — Л. М. Разгону, осужденному в 1937 г. Якобы, Городецкий на бланке Отдела пропаганды написал ему рекомендацию, где просил устроить на работу по исторической специальности. Ефим Наумович, естественно, это отрицал[1209].

Затем последовало обвинение в идеологических ошибках, допущенных при составлении сборников документов, посвященных советской истории. На этом эпизоде следует остановиться подробнее, поскольку он прекрасно иллюстрирует не только проходившие кампании, но и принципы археографической работы в 1930-1940-е гг. в области издания документов советской истории.

Городецкий отчитывался письменно. Первым разбирался сборник «Документы Великой пролетарской революции», изданный в 1938 г. Составителями сборника являлись Городецкий и Л. М. Разгон, редактором — Минц. Ефим Наумович подробно описывал принципы работы коллектива. Так, из 540 документов Военно-революционных комитетов 30 оказались подписаны лицами, впоследствии объявленными врагами народа. «Документы были опубликованы со снятыми подписями»[1210]. В отдельных случаях фамилии убирались, некоторые документы изымались. Но сам факт появления документов, подготовленных врагами народа, вызвал пристальное внимание органов. Городецкий каялся: «Вместо критического отношения к документу, тщательного их отбора и проверки, у меня было известное преклонение перед архивным документом»[1211]. Впрочем, этот «недостаток» был списан на И. И. Минца, который «не дал нужного направления» и не помог «начинающим научным работникам»[1212]. Городецкий признал, что «допустил засорение сборника политически вредными материалами»[1213].

Следующим разбирался сборник «Документы истории Гражданской войны» т. I. Нарекания вызвало то, что документы в разделах давались в хронологическом порядке. Таким образом, работы Ленина и Сталина оказались не первыми, а лишь по датам их появления. «Такое слепое следование за датами было проявлением ложно понятой научности, дурного академизма. Не только главы, но и все разделы сборника следовало открывать ленинскими и сталинскими документами»[1214]. Кроме того, неосмотрительно были включены белогвардейские и зарубежные источники. «Публикация этих документов является ошибкой»[1215].

Сборник «Документы о разгроме германских оккупантов на Украине» (М., 1942) вызвал критику из-за того, что там были опубликованы немецкие источники. Городецкий оправдывал это тем, что «необходимо было показать… зверский режим насилия и грабежа, установленный оккупантами на Украине»[1216]. А свое участие в сборнике историк вообще отрицал, доказывая, что его имя включили в число составителей без его ведома. Заявление заканчивалось следующей фразой: «Я глубоко осознал свою вину…, постараюсь исправить ошибки»[1217]. Впоследствии Городецкий подчеркивал, что, несмотря на определенные достижения в археографии советского периода, культ личности Сталина негативно сказался на публикации архивных документов[1218].

Несмотря на проработки, Ефим Наумович остался на историческом факультете МГУ. Но долгое время его работы не печатались, впрочем, как и других членов «группы Минца». Почему Городецкого не выслали в какой-нибудь провинциальный вуз, как И. М. Разгона, можно только гадать. Возможно, из-за того, что он все-таки не фигурировал как непосредственный участник «группы Минца», а только «покрывал» ее. Может быть, сыграла роль и его активная защита. Но, скорее всего, были и другие причины. Кстати, в дальнейшем, по свидетельству Г. З. Иоффе, Минц и Разгон «скрытно» не любили Городецкого за его действия во время идеологических кампаний[1219].

8. «Борьба с космополитами» в Московском историко-архивном институте

Накануне новой кампании заметно изменилась кадровая структура Историкоархивного института. Особенно важно отметить, что вместо Б. Г. Литвака, старавшегося защитить Андреева и решать вопросы в рабочем порядке[1220], в ноябре 1948 г. место секретаря партийной организации занял А. В. Бычков. Из института ушел А. Д. Никонов.

Антикосмополитическая кампания прошла в Историко-архивном институте не в пример рутиннее, чем «борьба с объективизмом». 12 апреля 1949 г. было организовано специальное закрытое партийное собрание. На нем присутствовало 62 члена и 10 кандидатов в члены партии. С общим докладом «Задачи партийной организации в борьбе с космополитизмом в педагогической и научной работе» выступил директор института Н. А. Елистратов. В докладе содержались стандартные примеры «космополитизма» в философии и истории. Главным «космополитом» был объявлен И. И. Минц и его группа. В заключение, желая хоть что-то добавить от себя, Елистратов позволил себе импровизацию, приведя вопиющий пример «космополитических ошибок»: «Группа космополитов дошла до такой наглости, что в 1944 г. в Пединтитуте им. В. И. Ленина была принята к защите диссертация на еврейском языке на тему “Борьба еврейского народа против русских погромщиков”»[1221].

Главным проводником «космополитизма» институте ожидаемо назвали А. И. Андреева и возглавляемую им кафедру вспомогательных исторических дисциплин[1222]. Кроме того, были упомянуты Черепнин и Новосельский. Первый критиковался в первую очередь за книгу «Русская палеография». «…Книга “Русская палеография”… вызывает серьезные возражения прежде всего с методологической стороны. Расположение материала носит в ней формальный характер. История письменности излагается в отрыве от экономического, социального, политического и культурного развития Русского государства»[1223], — утверждал Елистратов. Припомнилось и предисловие к книге С. Б. Веселовского «Феодальное землевладение Северо-восточной Руси». В лекциях по источниковедению Черепнин отрицал связь Грибоедова с декабристами, а литературное творчество трактовал как «результат бездумного вдохновения»[1224]. Вердикт: «Проф. Черепнин стоит на позициях формализма, схоластики»[1225]. Новосельского упрекали в том, что он пропустил в печать статью А. И. Андреева о С. М. Соловьеве, тем самым не проявив «необходимой принципиальности»[1226].

Программу по исторической географии, составленную В. К. Яцунским, Елистратов трактовал как «объективистскую»: «Поражает отсутствием раздела о всяких русских открытиях и их значении для географической науки»[1227]. Более того, были умалены заслуги В. Н. Татищева в развитии дисциплины тем, что его труды были названы лишь «начатками» исторической географии[1228].

А вот в работе кафедры архивоведения, наоборот, увидели значительные улучшения по сравнению с прошлым годом. Но и там нашли серьезные ошибки. Так, в программе по истории и организации архивного дела в СССР «совершенно упустили из вида необходимость отразить в ней ведущую роль великой русской нации в строительстве архивного дела в нашей стране»[1229]. Из программы «Теория и практика архивного дела» К. Г. Митяева потребовали убрать всю литературу, где авторы носили нерусские фамилии.

Итак, доклад Елистратова мало чего, а главное — кого, добавлял по сравнению с кругом обвиняемых, очерченным во время кампании по «борьбе с объективизмом». Главная вина вновь ложилась на А. И. Андреева и Л. В. Черепнина. Такая ситуация выглядит нелогично, поскольку смысл любой кампании заключался именно в поиске новых жертв. Здесь же видно, что директор, который отличался исполнительностью в реализации указаний партии, ограничился элементарным повторением обвинений, уже звучавших ранее. Скорее всего, это объясняется несколькими причинами. Во-первых, слабыми позициями самого Елистратова, не пользовавшегося как уважением в среде профессорско-преподавательского состава, так и поддержкой районной партийной организации. В этих условиях начинать «охоту на ведьм» и наживать врагов было опасно. Во-вторых, основная критика была направлена против А. И. Андреева и, частично, Л. В. Черепнина, уже подвергшихся проработке в институте в ходе «борьбы с буржуазным объективизмом». Но тогда их так и не уволили, поэтому теперь они оказались удобными объектами критики.

Присутствовавшие приветствовали доклад. Это и не мудрено: он не приводил к очередному витку поиска виноватых, а затронул только «безнадежных»: А. И. Андреева и Л. В. Черепнина. Но традиционных в таких случаях взаимных обвинений избежать все же было невозможно. А. Т. Николаева в своем выступлении указала на Яцунского, чью статью «Задачи и предмет исторической географии» назвала образцом «явного преклонения перед буржуазной наукой Запада»[1230]. Я. Ш. Щеголев в свою очередь обвинил Николаеву в том, что в ее выступлении не прозвучало призыва к немедленной перестройке кафедры. И. И. Корнева вспомнила о когда-то работавшем в Историко-архивном институте С. Н. Валке и заявила, что его монография «Советская археография» советская только по названию[1231]. Максаков вспомнил, что Андреев как-то ему сказал, что Миллер, по сути, русский человек[1232]. В резолюции были повторены все пункты, озвученные Елистратовым.

26 апреля 1949 г. Л. В. Черепнин выступил на Ученом совете МГИАИ с докладом «А. С. Лаппо-Данилевский — буржуазный историк и источниковед». Выступление было одобрено, хотя и указывалось на его недостаточную остроту[1233]. В этот день из института был уволен А. И. Андреев, переехавший в Ленинград на работу в местное отделение Института истории естествознания и техники[1234]. А 27 апреля в институте прошел суд чести, на котором осужденные преподаватели должны были каяться не только перед коллегами, но и студенческой аудиторией[1235]. Антикосмополитическая кампания привела к окончательному выдавливанию из Историко-архивного института Андреева и Черепнина.

Впрочем, одиозный директор Елистратов также был вскоре уволен, что было связано с общим «перетряхиванием» партийных кадров в Москве. В 1950 г. должность председателя исполнительного комитета Московского городского Совета покинул Г. М. Попов, которого обвинили в зажиме самокритики и стремлении сконцентрировать в своих руках власть[1236]. Это привело к перетасовке местной партийной системы. Возможно, директор Елистратов в ее ходе потерял своих покровителей из районного комитета. 14 января 1950 г. на партийном собрании института партийный актив обрушился на своего директора, обвиняя его в отсутствии самокритики, хамском поведении по отношению к преподавателям и студентам, черствости и формализме, невыполнении обещаний и многом другом.

Видно, что это стало полной для него неожиданностью. Он признал правильной критику. «Но всю критику этого собрания ему сейчас трудно осмыслить и в ней разобраться»[1237]. Литвак напомнил, что «общественное мнение было таково, что Елистратов не может руководить». Поэтому директор, боясь критики, спровоцировал «склоку». «Директор со своей стороны не проявил нужной разворотливости втянуться в новую работу, не старался повышать уровень знаний, необходимый для руководства высшим учебным заведением. А коллективу нужен руководитель, который бы соответствовал его движению вперед. Про т. Елистратова этого сказать нельзя. Необходимо глубоко задуматься над этим вопросом»[1238], — заявил Литвак.

В резолюции было записано: «В работе дирекции… преобладает формально-бюрократический стиль, пренебрежительное и бездушное отношение к нуждам и запросам студентов и профессорско-преподавательского состава. Отсюда — оторванность дирекции от коллектива Института. Т. Елистратов болезненно воспринимает критику и самокритику, направленную в адрес дирекции, расценивает ее как личную обиду»[1239]. После непродолжительной борьбы[1240] Елистратова сместили, и его место заняла А. С. Рослова, которая сумела оградить институт от дальнейших погромных кампаний[1241].

Таким образом, идеологические кампании проходили в Историко-архивном институте со значительной спецификой, обусловленной особенностями этого учебного заведения и кадровой ситуацией. Давало о себе знать противостояние между «архивистами» и «историками» и большое количество совместителей. Центральной фигурой проработок стал А. И. Андреев. Л. В. Черепнин пострадал в ходе проведения кампании в МГИАИ даже больше, чем в Институте истории. Особенностью Историко-архивного института является и то, что размах «борьбы с буржуазным объективизмом» оказался большим, чем антикосмополитическая кампания. Вероятно, это связано с общими особенностями развития ключевых для Историкоархивного института направлений — источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин. Острие критики оказалось направлено на Андреева по той причине, что он являлся проводником чуждой для советского марксизма источниковедческой теории, разработанной А. С. Лаппо-Данилевским[1242]. Таким образом, возникшая во второй половине 1930-х возможность хотя бы частично интегрировать теоретическое наследие дореволюционной историографии в советскую гуманитарную науку так и не была реализована вследствии идеологического давления.

Именно поэтому самой громкой кампанией для Историко-архивного института стала «борьба с объективизмом», в которой одним из главных лозунгов была борьба с наследием «буржуазных» ученых.

9. Борьба с «космополитами» в археологии

Антикосмополитическая кампания у археологов не получила такого же масштаба, как это было в Институте истории. Возможно, причин тому было несколько. Во-первых, враждующие группы находились в некоторой растерянности в связи с неопределенностью, сложившейся после обсуждения доклада Равдоникаса. В такой ситуации предпринимать смелые шаги не хотел никто. Во-вторых, в прессе почти не появлялись упоминания об археологических работах в контексте борьбы с «космополитизмом», что также не стимулировало к активизации критики.

Как бы то ни было, антикосмополитическое собрание прошло 29–30 марта 1949 г. и в Институте истории материальной культуры. 29 марта его открыл директор А. Д. Удальцов, донесший до сотрудников смысл «космополитических грехов»: «Буржуазный космополитизм является в наших условиях, в условиях Советского Союза, пресмыканием перед заграницей, перед Западом, перед его загнивающей культурой. Это вместе с тем идеи “единого потока” развития культуры без различия местных и национальных особенностей, это принижение самобытного развития русской культуры и провозглашение внешних культурных влияний как якобы основы ее развития, принижение достижений нашей советской культуры, нашего советского искусства, нашей советской науки»[1243]. По словам Удальцова, в области исторической науки таких отщепенцев «жалкие горстки», но они все же имеются. В основном они сконцентрировались на важнейших участках исторического фронта — истории советского общества и новейшей истории.

Но в чем же заключается «космополитизм» в области археологии? И на это был дан ответ, правда, неуверенный: «Думается, что это прежде всего представления о том, что развитие культур советских народов протекало под влиянием внешних культурных влияний, что оно не являлось самобытным, а что якобы исключительно под влиянием более высоких культур за рубежом народы Восточной Европы и других областей Советского Союза совершали свое культурное развитие»[1244]. В данном случае он привел только один пример. Так, встречается термин «римская провинциальная культура», который относят к культуре «полей погребальных урн». На самом деле, по мнению Удальцова, эта культура ранних восточнославянских племен[1245].

Но главным вопросом являлось то, есть ли «система ошибок» в работах археологов. Такую систему нашли у Равдоникаса[1246]. Еще несколько месяцев назад он претендовал на то, чтобы быть лидером советской археологии. Но судьба превратна. Фигура Равдоникаса для антикосмополитической критики оказалась весьма удобной: отчество Иосифович, член иностранной (Норвежской) академии наук, норманист, наконец, человек, которого в отместку готовы были с упоением критиковать очень многие.

Отдельные «космополитические» ошибки докладчик нашел в книге С. И. Руденко «Древняя культура Берингова моря и эскимосская проблема». Объективистские промахи наличествовали в учебнике Арциховского[1247]. В заключение Удальцов выразил надежду, что выступающие следом еще приведут конкретные примеры ошибок в археологии.

Но новых жертв никто искать не стал. Главный враг в лице Равдоникаса был назван, и практически вся критика обрушилась на него. Больше всех усердствовал Л. П. Зяблин, который из-за норманистских взглядов ленинградского ученого обвинил того в пособничестве Гитлеру[1248].

Б. А. Рыбаков представил антинорманистов как вековых, начиная с XVIII в., борцов против немецких ученых-норманистов. Примером космополитических ошибок был назван Равдоникас, а учебник Арциховского, наоборот, Рыбаков представил как «первый советский учебник, не имеющий прецедентов»[1249]. Другой ученик Арциховского Д. А. Авдусин также сконцентрировался на критике Равдоникаса. Сам Арциховский признал свои ошибки, но основную часть выступления посвятил дискредитации Равдоникаса.

Н. Н. Воронин выступил против своего врага М. К. Каргера. Вначале он признал, что когда-то сам увлекался теорией влияния романского стиля на древнерусское зодчество. Но теперь проводником этой теории является именно Каргер, который «поставил лишь вопрос о том, откуда была “заимствована” техника мозаичных и инкрустированных полов»[1250].

В. В. Шлеев обвинил в миграционизме армянских историков Я. А. Манданяна и М. Х. Абигяна. Кроме того, они доказывают, что Урарту — это государство древней грузинской народности, а грузины — родственники хеттов[1251].

А. П. Окладников, хотя и признал ошибки Равдоникаса, все же позволил себе подчеркнуть, что книга Арциховского неудачна[1252]. М. Г. Рабинович призвал широко обсудить работу Института истории материальной культуры.

На заседании 30 марта А. Н. Бернштам предложил написать книгу по истории археологии, где бы доказывался приоритет отечественных археологов[1253]. В качестве примера ученого, который не признает приоритета отечественной науки, он назвал Н. В. Пигулевскую, которая в книге «Сирийские источники по истории народов СССР» практически не упомянула советских историков. Нельзя, чтобы работники отмалчивались, «”тихая заводь” может быстро затянуться тиной и превратиться в болото»[1254], — завершил свое выступление Бернштам.

В итоговой резолюции главным «космополитом» был объявлен Равдоникас, а Арциховскому рекомендовалось исправить ошибки в своем учебнике и выпустить новое издание[1255].

Итак, особого разгула страстей, как то было в Институте истории, у археологов не наблюдалось. Равдоникас заочно был назначен главным и по сути единственным «космополитом». Настоящая буря в археологической науке начнется на следующий год из-за разгрома марризма. Впрочем, еврейское происхождение мешало идеологической чистоте археологии. Дело в том, что древнейшие периоды активно использовались в патриотическом воспитании, поэтому предпочтительнее, чтобы раскопки велись русскими (или украинцами и белорусами). Так, проводивший раскопки Москвы М. Г. Рабинович был от них отстранен[1256].

10. Проверка Института истории АН СССР в 1950 г.

Разгром «безродных космополитов» и обнаружение их в огромном количестве в главном научно-историческом учреждении страны сигнализировал вышестоящим инстанциям, что в Институте истории не все в порядке. Очевидно, что относительно либеральный и вальяжный стиль руководства Б. Д. Грекова уже не устраивал, и предполагалось ужесточить контроль над кадрами учреждения. Для этой роли как никто другой подходил А. Л. Сидоров, «прекрасно» проявивший себя во время погромных кампаний в МГУ, АОН и Институте истории. Его поставили во главе комиссии, которая должна была проверить работу института за 1945–1949 гг. В состав комиссии, помимо Сидорова, вошли А. В. Арциховский, С. А. Никитин, А. А. Губер, Н. Л. Рубинштейн (специалист по международным отношениям), И. С. Галкин, И. И. Смирнов.

Проверка проводилась с 3 по 20 января 1950 г. Предварительно был составлен план работы комиссии, который включал восемь пунктов:

1. Изучение планов работы секторов. Оценивалась проблематика, выявлялись исполнители и сроки, рассматривались оконченные работы.

2. Изучение идейно-теоретического уровня работ. Оценка проводилась по следующим критериям: а) актуальность тематики (для СССР, для стран народной демократии, для международного коммунистического движения); б) методологическая острота и направленность; в) разоблачение буржуазной историографии.

3. Оценка кадров научных сотрудников, которая проводилась по трем критериям: состав, квалификация, активность в работе.

4. Анализ связи с периферийными организациями.

5. Рассмотреть качество подготовки кадров в аспирантуре и докторантуре.

6. Оценка работы Ученого совета.

7. Отдельно предполагалось оценить стиль работы директора и заведующих секторами.

8. Наконец, отдельной строкой шла проверка отделения в Ленинграде[1257].

Предполагалось закончить работу по секторам к 15 января, а 20 января доложить об итогах Президиуму АН СССР.

В подготовленном внушительном отчете подробно анализировалась работа Института. По традиции вначале рассматривались объективные условия труда научного коллектива. Опять-таки, по традиции делался категорический вывод о том, что условия для работы института «исключительно благоприятные», поскольку «Институт истории не может пожаловаться на недостаток руководящих методологических указаний»[1258].

Не найдя объективных причин провалов, проверочная комиссия нашла их в сфере идеологических недоработок, противопоставляя положение в институте идеальному идеологическому образу советского ученого-историка: «От советских историков требуется высокая партийность и большевистская воинственность, идейная целеустремленность и организованность во всей их научно-исследовательской работе, напряженная борьба за выполнение государственных заданий, за создание высококачественных научных работ как по истории нашей социалистической Родины, так и истории других стран и народов. Между тем в деятельности Института истории все эти качества либо слабо развиты, либо вовсе отсутствуют»[1259]. Далее перечислялся длинный ряд работ сотрудников института, подвергшихся критике.

Рассматривая организацию научной работы, комиссия, опираясь на мнение партийного актива в лице С. Л. Утченко, Н. А. Сидоровой и А. П. Кучкина, указала, что в планировании существует полная неразбериха. Планы института и секторов не согласованы. Было отмечено, что мало выполняется работ по новой и новейшей истории, доминируют труды по древности. Даже специалисты сектора истории XIX — начала XX в. предпочитают заниматься историей первой половины XIX в., а не актуальной тематикой начала XX в. Вопиющее положение в секторах новой и новейшей истории: «…В плане…преобладают внешнеполитические темы и совершенно не представлена история трудящихся классов, экономическая история, история революционных движений. В секторе новой истории вообще никто не занимается вопросами империализма, тем более американского, в плане сектора нет тем, относящихся к истории славянских стран и Востока»[1260].

В тяжелом состоянии, по мнению членов комиссии, находится подготовка фундаментальных многотомников по истории СССР, всемирной истории и истории Москвы. «Характерным для работы Института над историей Москвы является та же медлительность, неповоротливость, проистекающая, судя по всему, из политической недооценки этого издания»[1261]. В Ленинградском отделении планирование также поставлено неудовлетворительно, поскольку практические все плановые темы были заменены внеплановыми поручениями.

На идеологическом участке, согласно отчету, также оказалось все неспокойно. Дирекция и руководство секторов повинны в появлении целого ряда идеологически порочных трудов, оказавшихся проявлением «буржуазного объективизма» и «безродного космополитизма». Это публикации С. Б. Веселовского, А. И. Андреева, И. И. Минца, И. М. Разгона, Б. А. Романова, И. Нотовича, С. Я. Лурье, Л. И. Зубока, С. Н. Валка, А. И. Яковлева. «Ученый совет оказался не в состоянии развернуть борьбу против буржуазной идеологии и ее влияния среди части сотрудников института. Наоборот, он сам во многих случаях освящал своим авторитетом порочные в идейном отношении работы»[1262]. В качестве примеров такой близорукости назывались докторская диссертация Д. А. Баевского, которая уже была утверждена к печати, но в ней обнаружили «серьезные идейно-теоретические ошибки»[1263]. В докторской диссертации Раджабова «Развитие общественной мысли в Узбекистане», защищенной в Институте истории, были выявлены националистические ошибки, и она была отклонена ВАКом. Не меньше пререканий вызвала диссертация П. Г. Софинова «Борьба за Юг и Каспий», где автор, как выяснилось, обошел «деятельность партийной организации и Советов в период борьбы за Юг и Каспий… и тем самым неправильно показал роль товарища Сталина в этой борьбе, изобразив его, по сути дела, как одиночку»[1264].

Не проявили активности институтские сотрудники и в обсуждении книги по русской историографии Рубинштейна, «не подхватили сигналов газеты “Культура и жизнь” по поводу ошибок академика Минца»[1265].

Определенную роль в повышении бдительности сыграли собрания, посвященные борьбе с «объективизмом» и «космополитизмом». Но это были только первичные шаги, которые не нашли продолжения. Развитие критики и самокритики, а также отчисление целого ряда сотрудников, обвиненных в идейных ошибках, по мнению авторов доклада, способствовало улучшению атмосферы в институте, но не решило всех проблем. Более того, «эту борьбу. надо усиливать и развивать», потому что «в институте чувствуются настроения закончить “кампанию”. Эти настроения проявляются в том, что в секторах не развертывается систематическая работа по разоблачению различных концепций буржуазной историографии, как русской, так и зарубежной»[1266]. Проверяющие подметили, что в условиях, когда все, что ни напишешь, может оказаться раскритикованным, сотрудники сконцентрировались на археографической работе.

Проводниками буржуазных теорий являлись «старые ученые», «которые в свое время воспитывались на идеях и концепциях буржуазной исторической науки, и которые во многих случаях до сих пор полностью не освободились от (далее зачеркнуто — проклятого) идейного наследия прошлого»[1267].

Неудовлетворительно строилась и кадровая политика. По подсчетам комиссии, за 2 года было уволено более 50 научных сотрудников[1268]. С удовлетворением было отмечено, что отчислению подверглись академики Минц и Деборин[1269]. В кадрах отмечалась нехватка «ученых членов партии»[1270], которые должны были придать идеологически верный вектор работы. Нарекания вызвала и работа аспирантуры, где аспиранты «избегают актуальных тем, связанных с Великой Отечественной войной и послевоенным периодом»[1271]. Докторанты не ставят широких проблем, а стараются ограничиться узкими темами. Нет работ по историографии, за исключением докторанта В. Е. Иллерицкого.

Обрисовав картину ужасающего состояния, комиссия сделал однозначный вывод: «…Институт работает неудовлетворительно и не выполняет поставленных перед ним задач»[1272]. Было предложено десять шагов по выходу из ситуации. Среди них и срочное укрепление института проверенными, идейно выдержанными кадрами, которые предполагалось ввести как в Ученый совет, так и в отдельные сектора. Для остальной массы сотрудников предлагалось провести переаттестацию[1273].

В сентябре 1950 г. об итогах проверки сообщили на самый верх — Г. А. Маленкову. В. Кружковым и А. Митиным была составлена докладная записка, датированная 1 сентября 1950 г. В ней отмечалось, что Институт истории достиг некоторых успехов в своей деятельности. Но этого явно недостаточно, поскольку на главных участках идеологического фронта сотрудники института оказались не на высоте. «В некоторых работах, подготовленных и выпущенных за последние годы, имеются ошибки методологического и политического характера, свидетельствующие о наличии в среде историков чуждых марксизму-ленинизму взглядов буржуазного объективизма и космополитизма»[1274]. «Объективистские» ошибки выразились в том, что некоторые историки стремились возродить традиции «русской буржуазной историографии, стереть грань между советской и буржуазной исторической наукой»[1275].

Бросался и традиционный уже упрек в том, что институт не ведет разоблачения буржуазной историографии. Планирование осуществлялось не из потребностей советского государства, а из научных интересов исследователей. «Буксуют» многотомники.

Серьезным недостатком работы института является крен в сторону изучения древнейших периодов, а новейшая история, в том числе и история СССР, оказывается на периферии. Утверждалось: «За последние десять лет институт не выпустил ни одной научной работы, посвященной истории советского государства и строительства социализма в СССР»[1276]. Если это утверждение и было преувеличением, то явно небольшим. Объяснялось такое положение дел кадровой ситуацией, отсутствием квалификации у специалистов по новейшей истории. Вообще кадровая политика, по мнению авторов записки, глубоко порочна: «Имели место случаи, когда научные сотрудники подбирались по признаку семейственности, приятельских отношений, что привело к засорению коллектива института случайными, малоподготовленными людьми и политически сомнительными лицами»[1277]. Вставка о семейственности — явный плод творчества сотрудников Агитпропа, в отчете комиссии этого не было. Утверждалось, что «только за последние 2 года из института было отчислено 60 научных сотрудников, как не отвечающих требованиям института по деловым и политическим качествам»[1278]. Отметим, что отчет комиссии говорил о более 50 уволенных сотрудников.

Далее: плохо поставлена работа аспирантуры. Неудовлетворительна работа Дирекции и Ученого совета. Много претензий было предъявлено и лично Б. Д. Грекову, который «мало уделяет внимания руководству институтом ввиду перегруженности работой по совместительству»[1279]. Его заместитель С. Д. Сказкин «фактически самоустранился от руководства институтом»[1280].

Указывая рекомендации по устранению «срывов», которые поступили в адрес института и его руководства, авторы записки от имени отдела пропаганды предлагали усилить кадры института выпускниками АОН. Были названы Воронецкая, Митрофанова, Борецкий и Грабарь.

Таким образом, в записке усилился акцент на негативные, с точки зрения советской идеологической машины, черты, многие выводы комиссии сознательно выпячивались и подчеркивались, увеличивались масштабы ошибок. Проведенная проверка стала поводом для серьезных изменений в работе института. Уже летом в институте прошел слух, вскоре подтвержденный, что А. Л. Сидоров назначен заместителем директора[1281]. Учитывая его роль, было очевидным, что он будет следующим руководителем.

Аргументов в выводах о неблагополучии в работе института добавило и дело референта Отделения истории и философии В. В. Альтмана, тесно сотрудничавшего с Институтом истории. В начале 1951 г. он был арестован как шпион. На заседании партийной ячейки вспомнили, что разоблаченный «шпион» тесно общался с М. А. Алпатовым и продвигал его книгу о французской буржуазной историографии на Сталинскую премию[1282]. История с Альтманом стала еще одним сигналом к усилению партийной бдительности.

Обстановка в Институте после антикосмополитических заседаний и проверки явно не улучшилась. Бесконечные собрания секторов, партячейки и Ученого совета, на которых искали и исправляли ошибки, окончательно стали нормой. Даже А. П. Кучкин, который нередко сетовал на то, что дискуссии в институте проходят не по-боевому[1283], в начале 1952 г. озвучил, что за последнее время (какое — не уточняется) принял участие в 240 (!) собраниях. «У меня создается впечатление: помимо нашей воли, вероятно, но у нас какая-то часть этих заседаний, может быть, значительная часть становится самоцелью — заседания ради самих заседаний»[1284], — возмутился он.

11. Разгром «космополитов»: восприятие современниками

Антикосмополитическая кампания произвела колоссальное впечатление на современников: жертв, невольных участников и просто наблюдателей. Ее антисемитский подтекст был для всех очевиден. Поступить в университет и аспирантуру евреям стало заметно сложнее. Происхождение становилось главным препятствием[1285]. В то же время, по воспоминаниям современников, двери в педагогические институты оставались открытыми[1286]. Некоторые после успешной защиты диссертации не получали работы в Москве или Ленинграде, а вынуждены были уезжать в провинциальные вузы (что было не самым плохим вариантом) или перебиваться несистематическими заработками[1287].

Безусловно, кампания была рассчитана на серьезный психологический эффект. Именно кампания по борьбе с «космополитами» была запечатлена в широком круге источников личного происхождения. Для начала обратимся к дневникам. Их немного. Давно замечено, что даже те, кто систематически вел дневник, во время идеологических кампаний не делали практически никаких записей. Это заметно на примере дневников М. В. Нечкиной[1288] и И. И. Минца[1289]. Систематическая фиксация событий и их оценки исчезают. За 1948-1950-е гг. записи в их дневниках отсутствуют. Связано это было с атмосферой страха и боязнью того, что дневник может стать компрометирующим документом. Тем не менее, сохранились дневниковые записи отдельных историков. Самым насыщенным является дневник С. С. Дмитриева. Он, наоборот, обратился к нему в самый трудный момент, видимо из-за желания хоть кому-то доверить свои невеселые мысли и описать злоключения.

Практически первая запись за 1949 г. наглядно демонстрирует атмосферу: «…Нужно делать заметки хотя бы для самого себя. Много раз принимался я их делать и бросал. Не раз и уничтожал. Времена такие, что искренность и откровенность не помогают существовать»[1290]. Несмотря на опасения, дневник наполнен описаниями антикосмополитических собраний, которые внушали чувство неуверенности в завтрашнем дне, ощущение опасности. «Людьми все более овладевает чувство неуверенности во всем: имею в виду людей интеллигентных занятий. Все ценности продолжают переоцениваться, все смешивается и сдвигается, грозя оставить пустое место в итоге такого хаотического мыслетрясения и людетрясения» [1291], — отмечал С. С. Дмитриев.

На страницах часто можно найти обороты: «напряжение растет», «напряженная атмосфера» и др. Апокалиптические настроения усиливались с каждой страницей. Запись от 20 марта 1949 г.: «Тяжелая туча нависла над историками, многих не досчитаются, когда она минует»[1292].

Своеобразным психологической защитной реакцией стало притупление остроты восприятия происходящего. С. С. Дмитриев признавался: «Живу последние месяцы в состоянии какой-то апатии ко всему. Мизантропия вполне овладела. Омерзела политическая трескотня и блудословие. Омерзели жалкие и подлые люди кругом. Одичание народа просто поразительное. В сущности, никому ни до чего нет дела. Интересы брюха и денег вполне заменили все другие… Растление личности достигло едва ли не до предела [так в тексте — В. Т.] в нашем обществе, вызывающем одно презрение»[1293]. Единственным выходом из сложившейся ситуации Дмитриев считал «внутреннюю эмиграцию»[1294]: «Нарастает одно всеопределяющее желание уйти из этого лживого, грубого и жестокого общества, где наука заменена политиканством, а о литературе и искусстве лучше не поминать»[1295]. В сложившейся ситуации единственным реальный выход для ученого он видел в работе «в стол».

«В конце концов когда же в России людей, пишущих книги, не называли вредными и опасными, не объявляли сумасшедшими, не снимали с кафедр и не отправляли, “куда Макар телят не гоняет”?»[1296], — фаталистично сам себя спрашивал историк. Любопытно отметить, что С. С. Дмитриев, как специалист по истории России XIX в., «примиряет» на себя судьбу известных преследуемых вольнодумцев. Так, очевидно, что, когда Дмитриев пишет о том, кого объявляли сумасшедшим, то имеет в виду П. Я. Чаадаева.

Непрекращающиеся погромы привели к тому, что авторы, а еще больше редакторы, боялись пропустить любую фразу, которую можно было бы истолковать, как «космополитическую» ошибку. Непрекращающиеся придирки и правки могли у кого угодно отбить любое желание писать: «Бесконечные придирки, в большинстве мелочные и неосновательные, к хрестоматии [Хрестоматия по истории СССР / Под ред. М. В. Нечкиной, С. С. Дмитриева. М., 1941. 2-е изд. М., 1949, — В. Т.]. Правка ее мне так опротивела, что прямо это дело как особая и тяжелая болезнь. Если все проделать, что предлагают и требуют, то на всю жизнь проникаешь к себе и “науке” истории омерзением»[1297].

Естественно, что от участников не ускользнула и антисемитская составляющая кампании. С. С. Дмитриев признавал: «…Многие из еврейской молодежи прошли школу национализма в этот несчастный март 1949 г.»[1298]. Антисемитский подтекст кампании, как отвратительное явление, отмечается и мемуаристами. А. М. Некрич писал: «Набор еврейских фамилий, сдобренных для внешнего приличия двумя-тремя русскими или армянскими фамилиями, не оставлял сомнения в том, что под космополитами подразумеваются евреи и что кампания носит антисемитский характер»[1299].

Иррациональность кампаний и их негативные последствия подчеркивают многие. Ю. А. Поляков отметил: «Борьба с космополитизмом не сопровождалась расстрелами и арестами, но оставила глубокие моральные травмы»[1300]. Он вспоминает атмосферу непонимания современниками логики происходящего.

Но, кроме страха и неуверенности в завтрашнем дне, кампании породили и весьма любопытный феномен переоценки окружающей реальности. Многие посмотрели на советское общество другими глазами. Нередко (а это случай не единственный, достаточно вспомнить А. М. Некрича, А. Я. Гуревича и др.) подвергшиеся проработкам превращались не в деморализованных жертв, а начинали, исходя из полученного опыта, по-новому оценивать окружающую реальность. Так, А. М. Некрич вспоминал: «Кампания против космополитов заставила меня глубоко и серьезно задуматься над тем, что происходит в нашей стране»[1301]. Схожие наблюдения находим и у А. Я. Гуревича: «Нам, вернее, тем из нас, кто был готов открыть глаза на происходившее, становилось все яснее, что в нашем обществе далеко не все так благополучно, как это рисуется пропагандой, что внутри страны действуют силы, которые ведут дело к возрождению событий 1937–1938 годов»[1302].

Многие именно после проработок разочаровались если не в советском строе, то, во всяком случае, в сталинском режиме. После описанных событий у Городецкого также произошло переосмысление сталинской действительности. Именно борьба с «космополитами» развеяла у него существовавшие иллюзии. Если в 1930-е гг. Городецкий верил в политику Сталина, то затем перешел на антисталинские позиции[1303]. Судьба Городецкого — это судьба представителя советской партийной и научной элиты. Во время послевоенных кампаний советская система отчетливо показала, что для нее нет неприкосновенных, а старые заслуги не учитываются.

Естественно, что прошедшие события заронили в души этих людей не только страх, но и желание изменить эту систему, сделать ее более предсказуемой и безопасной. Именно они станут опорой последовавшей относительной либерализации строя после смерти Сталина.

12. Механизм проведения собраний

Прошедшие собрания имели свою логику и структуру. Ее неоднократно отмечали, хотя и по-разному, в своих воспоминаниях современники тех событий. Так, А. Я. Гуревич писал: «Как строился сценарий проработки? Вначале слово берет секретарь партийной организации, рисующий общую обстановку обострения классовой борьбы, попытки буржуазной идеологии проникнуть в наши ряды. Проводниками этой идеологии объявляются лица, “которым мы, товарищи, должны дать решительный отпор”. После этой “увертюры” предоставляется слово для доклада кому-то из организаторов проработки… Затем объективности ради критикуемому дается право ответа. Объективность была, конечно, мнимой»[1304]. Схема, предложенная Гуревичем, явно неверна и упрощена. Так, собрания всегда открывались руководителями организаций или подразделений, а не секретарями партийных организаций. Сама структура собрания была куда сложнее и витиеватее.

Д. С. Лихачев предлагает более сложную картину. Он пишет о «ритуале» проработок. Проработка, по его мнению, включала обвинение, которое строилось на отдельных вырванных фразах. Особую роль играла толпа, которая подпитывала взвинченную атмосферу[1305].

Итак, на основании уже представленных фактов можно детальнее реконструировать «ритуал» проработочных собраний. Их всегда открывали руководители организации или глава ее структурного подразделения (сектора, кафедры), если собрание проходило в нем. В МГУ собрание открывал декан Г. А. Новицкий, в ЛГУ — декан Н. А. Корнатовский, в Институте истории — директор Б. Д. Греков, в ЛОИИ — директор М. С. Иванов и т. д. Они давали общую установку на необходимость борьбы с негативными явлениями («объективизмом» и «космополитизмом»). После этого выступали руководители подразделений, в который были обнаружены серьезные ошибки. Их речи носили покаянный характер. Кроме того, они должны были указать на незамеченные ранее ошибки их сотрудников. Иногда в числе первых давали слово представителям партийной организации (Н. А. Сидорова), хотя это было не обязательно. Чаще всего партийные активисты выступали где-то в середине. После речей начальников на трибуну приглашались сотрудники и преподаватели рангом пониже, которые искали крамолу в трудах своих коллег. Тем не менее, если коллектив был сплочен, иногда собрание могло затухать, люди предпочитали говорить общие фразы, сдабривая их воинственной риторикой. Тогда в бой бросались специальные «заводилы», которые возмущались тем, что собрание уклоняется от решения поставленных задач. Нередко динамика собрания напоминала волны, которые то затухали, то усиливались.

Положение обвиняемых было чрезвычайно тяжелым. Во-первых, чтобы эффективно защищаться, необходимо было запоминать многочисленные обвинения и хорошо помнить собственные тексты, даже написанные много лет назад. Сама напряженная атмосфера давила и деморализовывала. «Во взвинченной атмосфере зала обвиняемому трудно было запомнить все сказанное и проверить. Обычно ему предоставлялось слово после всех выступлений, не давая права ответа на каждое выступление отдельно. Обвиняемого стремились сбить выкриками с мест, шумом “возмущения” и т. п.»[1306]. Во-вторых, немаловажно и то, что многими историками управлял страх, приобретенный в предыдущие годы: «Доминантной духовной и политической атмосферы был СТРАХ, подчас иррациональный, не поддававшийся обузданию и разумному осмыслению»[1307].

Наконец, заключительное слово брали «контролирующие», связанные с Агитпропом (В. И. Шунков, А. Л. Сидоров) или партийные активисты (Н. А. Сидорова). В конце обязательно выступал либо руководитель организации, либо его заместитель. Они подводили итоги, говорили о том, что было хорошо, а что неудовлетворительно. Руководители или их замы нередко вносили примирительные нотки, понимая, что после таких страстей коллектив может стать неуправляемым. По итогам заседаний, как правило, принималась резолюция. Отчет о собраниях готовился и в Агитпропе.

Несомненно, проработки были рассчитаны и на сторонних наблюдателей. Неслучайно, что на шумные заседания приводили студентов из разных вузов. Это часто достигало ожидаемого эффекта. «От такого опыта трудно оправиться. Когда бьют тебя самого, возникает, по крайней мере, психологическое противостояние. А когда у тебя на глазах избивают других, чувствуешь прежде всего собственную незащищенность, страх, что это может случиться и с тобой. Чтобы отгородиться от этого страха, человек заставлял себя верить, что, может быть, “эти люди” все-та-ки в чем-то виноваты, а ты не такой, и с тобой этого не произойдет»[1308], — размышлял над этим вопросом И. С. Кон.

13. Участники событий: опыт классификации

Выше была описана фактическая канва идеологических кампаний по борьбе с «буржуазным объективизмом» и «безродным космополитизмом». Поскольку они стали наиболее яркими проявлениями практики проведений идеологических кампаний в послевоенное время, то логично именно на их примере проанализировать стратегии поведения вовлеченных в них историков.

В мемуарной и научной литературе уже существуют суждения на этот счет. Так, А. М. Некрич разделил всех вольных и невольных участников на три группы: преследователи, преследуемые и «народ». «Последний, к сожалению, не “безмолвствовал”, а активно поддерживал гонителей»[1309].

Ю. П. Зарецкий выделил следующие стратегии поведения жертв на проработочных собраниях: 1) оборонительная (раскаяние и самооправдание); 2) наступательная, когда жертва сама обвиняла гонителей; 3) умиротворяющая, заключающаяся в сглаживании ошибок конкретных людей и признании коллективной вины; 4) оспаривающая, суть которой заключалась в оспаривании ряда обвинений[1310].

В свете представленных выше фактов, приходится признать, что имеющаяся систематика явно недостаточна и неполна. Отдавая себе отчет в условности любой типологии, постараемся предложить ряд классификаций, позволяющих структурировать калейдоскоп людей и их поведение в описанных выше условиях. Критерии для классификации также могут быть разными и, как это нередко бывает, все они имеют право на существование.

Итак, первым критерием разделения можно указать принадлежность к партии. Тогда участников кампаний следует разделить на партийных и непартийных. Выше уже писалось, что принадлежность к партии — важнейший социальный маркер в советском обществе. Партийные, точнее партийный актив, — это часто самые деятельные участники погромов. Сам факт принадлежности к партии заставлял следовать сложившимся социальным стереотипам поведения. Партийный не мог промолчать на собрании, наоборот, он должен был быть впереди всех в деле разоблачения врагов. В этом смысле показателен пример А. Г. Манькова. Если судить по дневникам 30-х гг., то заподозрить его в симпатиях к советской власти сложно. Но в 1949 г. он уже был членом партии, и на собрании в ЛОИИ выступал гораздо агрессивнее и жестче, чем абсолютное большинство коллектива, в основном состоящего из беспартийных и уже немолодых ученых. Крайне важно, что партийные стали проводниками чуждой для старого академического сообщества культуры, на основе которой и базировались идеологические кампании. Выше уже было указано, что партийные ритуалы и стандарты поведения лежали в их основе.

Но, конечно же, предложенная классификация не дает объемной картины поведения тех или иных людей в ходе собраний. Поэтому следующую классификацию можно выстроить исходя именно из этого критерия.

Итак, ясно, что две самые большие группы составляют те, кто являлся гонителем, и те, кто оказались в числе гонимых. Нередко роли смешивались, но все же четко можно увидеть: кто жертва, а кто палач. Отдельно следует выделить крупных руководителей, которые оказывались в числе тех, кого нельзя критиковать, но и которые обязаны были выступать с поддержкой линии партии, как правило, без особого энтузиазма. К ним следует отнести Б. Д. Грекова и В. В. Струве.

Но внутри жертв и гонителей была и своя градация. Начнем с гонителей. Во-первых, здесь можно выделить контролеров, то есть тех, кто пусть нередко и формально, но контролировал ход заседаний и отвечал за нужный результат. В свою очередь их можно разделить на «жестких» и «компромиссных». Первые рьяно искореняли крамолу, делали гораздо больше, чем от них требовали. К ним смело можно отнести А. Л. Сидорова, Н. А. Сидорову, с оговорками В. И. Шункова. Вторые выполняли необходимый минимум, но старались не выходить за его рамки. В такой ситуации заседания заканчивались «меньшей кровью». К тем, кто был склонен к компромиссу между требованиями и интересами корпорации историков, можно отнести С. Л. Утченко, С. Д. Сказкина, М. С. Иванова и др.

Во-вторых, особую группу составляли участники, которые добавляли динамики в проходившие заседания. Это были профессиональные «гангстеры пера» (С. А. Покровский), партийные активисты (Толмачев, Л. И. Иванов, А. П. Кучкин, А. Г. Маньков, В. Т. Пашуто и др.), требующие выполнения предписаний и бескомпромиссной борьбы.

В-третьих, можно выделить «критиков-корректоров», то есть участников, которые признавали ценность критикуемого исследования или научного творчества жертвы, но при этом находили немало вопиющих ошибок. К таким критикам следует отнести А. Д. Удальцову, Е. В. Гутнову и др.

В-четвертых, «научные оппоненты», то есть те, кто при помощи идеологической дискредитации историка стремились утвердить собственную концепцию или лидирующее положение в научно-исследовательском направлении. К ним относились, например, Б. Д. Поршнев, боровшийся с О. Л. Вайнштейном.

В особую категорию целесообразно классифицировать «наблюдателей» от вузов (Е. А. Долбилин, И. И. Мордвишин). Их роль заключалась в представлении провинциальных вузов и критике столичных, в первую очередь, академических знаменитостей.

В отношении гонимых уместно говорить о стратегиях поведения. Здесь также можно выделить немало типов. Во-первых, «соглашательская» позиция, заключающаяся в том, чтобы признавать ошибки, но не озвучивать новых и не искать ранее не упомянутых жертв. К этой категории можно отнести руководителей подразделений и глав кафедр: Е. А. Косминского, А. М. Деборина, С. В. Бахрушина и др.

Во-вторых, полное признание ошибок, сопровождающееся зачастую просьбой дать возможность их исправить (С. А. Фейгина, С. Н. Валк).

В-третьих, популярной стратегией было признание ошибок частично, но при этом не соглашаясь с главными обвинениями в теоретико-методологических и политических ошибках, (А. В. Ерофеев, Ленчнер, А. И. Андреев, Эггерт).

В-четвертых, были и те, кто отрицал обвинения. Они с фактами на руках указывали на то, что их работы искажались, мысли извращались, а политические ошибки, им приписанные, не имеют под собой никаких оснований (Нотович, Зубок).

В-пятых, были и «защитники», которые могли попытаться защитить от обвинений отдельных людей или определенные идеи (как М. А. Барг, призвавший не отрицать наследия дореволюционной медиевистики). К ним следует отнести А. М. Манфреда, В. В. Стоклицкую-Терешкович.

В-шестых, можно выделить и стратегию, названную Ю. П. Зарецким «примиряющей». С конкретных людей внимание переключалось на общие вопросы или акцентировалось, что ошибки совершил коллектив.

В-седьмых, некоторые сваливали ошибки на давно умерших. Например, Н. М. Дружинин обвинил в «космополитизме» П. Я. Чаадаева. В этом случае самой популярной фигурой был М. Н. Покровский, чье наследие было признано причиной космополитических ошибок.

Наконец, особую группу составляли те, кто демонстративно не явился на заседания. К ним можно отнести С. Я. Лурье. Многие не пришли, сославшись на здоровье. Как записал в своем дневнике филолог Б. М. Эйхенбаум: «Инфаркт становится распространенной болезнью»[1311].

* * *

Итак, пришло время проанализировать значение кампаний для развития корпорации советских историков. Кампании — явление сложное и многослойное. Они несли разнообразные функции, причем, как с точки зрения их организаторов в недрах партии, так и с точки зрения исполнителей и рядовых участников.

Для советской идеологической машины это, безусловно, была апробированная форма мобилизации населения и поиска «внутренних врагов». Это не вызывает сомнений. Но остается вопрос о том, можно ли разделить две крупнейшие кампании 40-х гг.: «борьбу с буржуазным объективизмом» и «безродным космополитизмом». Часто их объединяют в одну под предлогом того, что их содержанием была борьба с «низкопоклонством перед Западом»[1312]. Кампании действительно превращались в своеобразный снежный ком, который вбирал в себя идеологемы предыдущих, но акценты в них все же смещались.

Что касается исторической науки, то такой подход, видимо, сложился из-за того, что первые серьезные исследования кампаний были посвящены Н. Л. Рубинштейну и его книге «Русская историография». Поскольку Рубинштейна яростно критиковали и в первую и во вторую кампанию, то и разделять их не было особого смысла[1313]. Поэтому и появилось устойчивое словосочетание «борьба с буржуазным объективизмом и космополитизмом». Немалую роль в этом сыграли и мемуары историков, где «объективистская» кампания не отделяется от «космополитической»[1314]. Но разделить их, все же, следует.

Уже современники понимали, что обвинение в объективизме куда менее опасно, чем в «космополитизме». Более того, одни историки (С. Б. Веселовский, С. Н. Валк, А. И. Яковлев и т. д.) обвинялись в «объективизме», но никогда не обвинялись в «космополитизме». Критерием разделения кампаний является их этническая направленность. Так, в разгроме «объективистов» явно преобладали русские историки. А антикосмополитическая кампания уже носила направленный антисемитский характер.

В этой связи возникает вопрос о направленности кампании по «борьбе с объективизмом». На первый взгляд может показаться, что ее жертвами были историки «старой школы», а молодые советские кадры расчищали себе таким образом путь[1315]. В определенном смысле это так. Но реальная картина, как обычно, гораздо сложнее. Среди обвиненных и пострадавших немало явно не входящих в круг историков «старой школы». Достаточно вспомнить Л. И. Зубока, З. К. Эггерт, О. Л. Вайнштейна, Н. Л. Рубинштейна, В. Т. Горянова и мн. др. Это наводит на мысль, что на самом деле состав критикуемых формировался в значительной степени ситуационно, в зависимости от конфликтов в самой корпорации, наличия или отсутствия покровителей и т. д.

Таким образом, конфликт становится одной из важнейших причин такого количества критикуемых. Само «сообщество» историков готово было искать врагов внутри себя. Важно отметить, что иногда корпорация выступала более или менее монолитно, если уровень конфликтов внутри нее был не высок. Тогда организаторы сталкивались с серьезными проблемами, а идеологические импульсы, призванные разжечь охоту на врагов, просто гасились. Например, это произошло в Ленинградском отделении союза писателей[1316]. По сути это же случилось в ЛОИИ.

Но противоречия и конфликты внутри научно-исторической корпорации были слишком сильны и требовали выхода. Кампании и стали таким выходом. Конфликты были между партийными и беспартийными, между людьми, жаждущими власти (И. И. Минц и А. Л. Сидоров), между историками «старой школы» и марксистами, так и не признавшими их за своих. Особую роль в них играли «маленькие люди», являвшиеся сторонними для корпорации фигурами и добавлявшие остроты в процесс (см. ниже).

Кампании проходили в сложившейся системе отношений между историками и партноменклатурой. Поэтому гонимые нередко обращались за покровительством, или использовали свои связи для борьбы с конкурентами. В государстве, где все выстраивалось в форме властной вертикали, где на руководящие посты не выбирались, а назначались благодаря многочисленным договоренностям и компромиссам, победить своего соперника можно было только при помощи его дискредитации в глазах контролирующих органов.

Многие таким образом делали карьеру. А. Н. Сахаров вспоминает: «Сегодня почему-то считается, что ответственность за все… несли лишь руководящие партийные и государственные структуры. Однако, это не совсем так. С восторгом в этих кампаниях, в нагнетании этой атмосферы участвовали миллионы людей, а у нас на истфаке [МГУ. — В. Т.] — десятки студентов, аспирантов, преподавателей, которые делали борьбу за “идеологическую чистоту” своим призванием, морально уничтожали всех, кто попадался на крючок подозрения. Заодно в этом мутном потоке многие комсомольские и партийные вожаки, весьма посредственные в науке и на экзаменах, ловили рыбку — ковали карьеру, добивались положительных характеристик, рекомендаций в аспирантуру, благоприятных распределений на работу, оттесняли своих конкурентов по учебе, по жизни»[1317]. Важно только подчеркнуть, что именно власти создали такую ситуацию, когда нормальная в общем борьба за научное и административное влияние воплотилась в форму идеологического погрома.

Сложным вопросом остается роль фронтовиков. Выше уже отмечалось, что повышение общего уровня социальной агрессии, связанного с военным временем, несомненно, сыграло свою роль в размахе кампаний. Но можно ли говорить о фронтовиках как особой группе в условиях кампаний? Думается, что нет. Участие в Великой Отечественной войне становится важнейшим фактором карьеры, бывших военных активно продвигали на первые роли в партии и комсомоле. Но они совершенно не обязательно играли ведущую роль в погромах, хотя их голос и был значим. Очевидно, что поведение определялось не принадлежностью к фронтовому поколению, а, опять-таки, ситуационными факторами. Они не действовали как-то обособлено от остальной группы, их голос тонул в общем шуме.

Глава 7

Идеологические кампании в исторической науке в личностном измерении

1. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и судьба историка С. А. Фейгиной

Софья Ароновна Фейгина (1897–1983)[1318] не входит в когорту классиков советской исторической литературы, хотя ее работы фундированы и представляют несомненный интерес для современных историков. Это имя известно только узкому кругу специалистов по истории международных отношений времен Петра I. Исследователи истории исторической науки вспоминают ее в связи с разгромом сборника «Петр Великий» (М.; Л., 1947), где ей принадлежала статья о западноевропейской историографии петровских реформ. Книга оказалась в центре идеологических проработок во время борьбы с «буржуазным объективизмом». Имя Софьи Ароновны регулярно всплывало на страницах пропагандистских и научных изданий, на партийных собраниях и заседаниях Ученых советов. До и после этих событий ее биография в поле зрения профессиональных историографов практические не попадает, хотя историк отметилась крупной монографией и рядом интересных статей. Почему же судьба не самого крупного ученого, оказавшегося в маховике проработок, может представлять интерес? Ответ прост. Истории выдающихся исследователей, ставших жертвами идеологических кампаний, более или менее известны. Стало очевидным, что в их отношении, несмотря на все обвинения, гонители преследовали цель скорее запугать, чем устранить физически. Поэтому увольняли их крайне редко, иногда отправляли в почетную ссылку на менее важные должности и в менее престижные университеты: все-таки ценные кадры, которыми нельзя разбрасываться. Были, конечно, и другие примеры (Н. Л. Рубинштейн, С. Я. Лурье и т. д.), но это был крайний случай. А вот что стало с фигурантами менее значительными — часто остается под вопросом. Между тем, изучение их биографий в контексте идеологических кампаний позволяет подробнее, зачастую по-новому, на микроуровне взглянуть на события.

Микроисторический ракурс нередко позволяет отказаться от сложившихся стереотипов, переосмыслить многие аспекты проблемы. В свое время подобный подход, получивший название «микроистория», концептуализировал К. Гинзбург, который считал, что история начинается с реконструкции индивидуальных случаев на основе следов в источниках[1319]. В центре такого исследования оказываются индивидуальные стратегии в конкретных жизненных ситуациях[1320]. В указанном смысле случай С. А. Фейгиной — идеальный предмет анализа.

В личном деле, сохранившемся в архиве Института российской истории РАН, можно обнаружить подробности ее биографии[1321]. Она родилась 1 июля 1897 г. в Петербурге в еврейской семье. Ее отец был инженером, почетным гражданином города. В 1902 г. семья переехала в Москву, где Фейгина окончила с золотой медалью 7 классов женской гимназии, а в 1916 г. сдала на полный аттестат о среднем образовании в 4-й Московской мужской гимназии. В школе отличалась способностями к языкам. После поступила на Историко-филологический факультет Высших женских курсов. Большевистская реформа высшего образования преобразовала курсы в полноценное учебное заведение, получившее название 2-й Московский государственный университет, который Фейгина окончила в 1921 г. Во время учебы в непростое и насыщенное событиями время работала библиотекарем Московского студенческого кооператива, а также инспектором детских учреждений Наркомпроса.

Любопытный и немаловажный факт: родная сестра-близнец Софьи, Любовь, также студентка Высших женских курсов, состояла в студенческой фракции партии кадетов. В 1918 г., занимая пост секретаря Совета старост курсов, она вместе с товарищем председательницы Совета направила в ВЧК ходатайство об освобождении профессора А. А. Кизеветтера из Бутырской тюрьмы. В этом же году она подвергалась кратковременному аресту[1322]. В дальнейшем она стала специалистом по истории международных отношений, автором классического исследования «Бьёркское соглашение» (М., 1929).

Дипломная работа на тему «Торговля Новгорода с Западом» была написана Софьей Ароновной под руководством С. В. Бахрушина, который рекомендовал способную ученицу в аспирантуру. Затем почти четыре года в анкете пробел. Где могла находиться и работать молодая девушка — загадка. Активная научно-исследовательская деятельность отступает на задний план. В 1925 г. она становится редактором иностранного отдела Центрального статистического управления, где числится с января по июнь, перейдя затем в Госплан СССР и задержавшись там до 1932 г. В Госплане занималась подготовкой аналитических записок об экономическом развитии европейских стран. В 1932–1941 гг. — сотрудник Народного комиссариата промышленности. При этом Фейгина не порывала с научными исследованиями: 19 июня 1939 г. она защитила в МИФЛИ кандидатскую диссертацию по теме «Борьба Московского государства за выход к Балтийскому морю во 2-ой половине XVII века и роль в ней канцлера Ордина-Нащокина». Наконец, с сентября 1940 г. она докторант Института истории АН СССР, где работает над диссертацией, посвященной внешней политике Петра I. Научным руководителем стал крупный специалист по источниковедению А. И. Андреев[1323]. Возвращение в науку состоялось.

В годы войны Фейгина вела преподавательскую деятельность в 1941–1942 гг. в Техникуме резиновой промышленности, в 1943–1944 гг. — в Краснознаменной ордена Ленина Военной академии им. Фрунзе, «получила благодарность начальника Академии с занесением в трудовой список». «Вела активную общественную работу»[1324]. В 1946 г. историка пригласили преподавать в престижный Московский институт международных отношений, где она проработала до 1949 г.

На фоне идущей в гору карьеры Софьи Ароновны дела у ее сестры явно не ладились. В самом начале войны ее, видимо, припомнив и кадетское прошлое, 8 июля 1941 г. арестовали за «антисоветскую агитацию» и осудили на 8 лет исправительнотрудовых лагерей. Но уже в мае 1944 г. досрочно освободили[1325]. Можно предположить, что наличие осужденного родственника компрометировало Софью Ароновну в глазах спецслужб и партии.

Тем не менее, в 1949 г. она становится сотрудником Института истории, где вскоре занимает должность секретаря группы по изучению эпохи Петра I. В 1947 г. Фейгина получила звание доцента, а 29 мая 1948 г. стала старшим научным сотрудником, хотя такую должность должен был занимать доктор наук, кандидатам это позволялось в исключительных случаях ввиду особых заслуг или сложности работы. Очевидно, что у Фейгиной были влиятельные в институте покровители: член-корреспондент АН СССР С. В. Бахрушин и А. И. Андреев.

Загруженность административными делами, неурядицы эвакуации института в годы войны, а также сложность темы, которая требовала знания нескольких иностранных языков и работы с внушительным комплексом архивных документов, не позволили закончить диссертацию в срок. Несмотря на это, в институте Фейгину ценили. Давая отзыв о ее научной работе, С. В. Бахрушин отмечал: «Прекрасное знание иностранной литературы и источников и широкая эрудированность в русских архивных материалах позволяет считать С. А. Фейгину ценным специалистом в избранной ею области»[1326]. Несмотря на все академические успехи, дальнейшая судьба историка оказалась связана с злополучным сборником «Петр Великий».

Книга готовилась в группе под руководством известного историка А. И. Андреева. Статьи формировались из докладов, прозвучавших на заседаниях группы. Основной текст был готов к концу 1945 г. 20 июля 1946 г. книга была подписана к печати. Сигнальный экземпляр был получен в феврале 1947 г., а 9 июня издание поступило в продажу[1327].

Тематика эпохи Петра I была в то время чрезвычайно актуальна. Общий крен советской идеологии в сторону патриотизма способствовал возрождению интереса к выдающимся государственным деятелям прошлого. Особенно возросло внимание к таким фигурам, как Иван Грозный и Петр Великий. Их жизнью и деятельностью живо интересовался сам Сталин, любивший проводить параллели между ними и собой. Это неизбежно приводило к тому, что история их правления оказывалась под пристальным вниманием официальных идеологов. Таким образом, сложность написания такой работы, которая бы удовлетворила пропагандистов и при этом соответствовала строго научному подходу, была очевидна. Беда (и в то же время мужество авторов сборника) была в том, что они изначально поставили во главу угла строго научные принципы, отказавшись следовать за быстро меняющейся конъюнктурой. Статьи, посвященные в значительной степени частным проблемам, носили ярко выраженный конкретный характер, избегали широких обобщений. Тем не менее, именно этому сборнику суждено было оказаться в центре разворачивающейся кампании по борьбе с «объективизмом». И именно такая нарочитая конкретность и бесстрастность стала одной из причин критики. Фейгиной в сборнике принадлежала статья «Иностранная литература о Петре Великом за последнюю четверть века».

В 1948 г. до исторической науки докатилась кампания по борьбе с «буржуазным объективизмом». В «Вопросах истории» были опубликованы разгромные рецензии доцента МГУ Г. Н. Анпилогова на сборник «Петр Великий», через некоторое время в «Литературной газете» появилась статья А. Кротова. Имя Фейгиной звучало на юбилейной сессии, посвященной «Краткому курсу». Наконец, на заседаниях Ученого совета Института истории, посвященных борьбе с «буржуазным объективизмом», Фейгина была признана «худшим образчиком преклонения перед иностранщиной» (см. выше). Казалось бы, такие обвинения неминуемо должны поставить крест на дальнейшей карьере.

И вот тут началась настоящая эпопея с участием Софьи Ароновны. Перед публикацией статьи в злополучном сборнике она готовилась защищать докторскую диссертацию по теме «Внешняя политика России в конце Северной войны. Аландский конгресс», но произошедшие события существенно осложнили ей эту задачу. В 1949 г. стартовала еще более агрессивная кампания по борьбе с «безродным космополитизмом». В особенности от нее пострадали деятели культуры и ученые еврейского происхождения. 1 марта 1949 г., незадолго до погромных заседаний в МГУ, ЛГУ, Академии общественных наук при ЦК ВКП (б) и Институте истории АН СССР, Фейгина была уволена из института «за допущенные методологические ошибки в научной работе и ввиду неутверждения ее Президиумом АН СССР в должности старшего научного сотрудника»[1328]. Когда основные погромы прошли и страсти немного утихли, Софья Ароновна вновь была взята директором Института истории Б. Д. Грековым на работу в июне 1949 г., но только на должность младшего научного сотрудника сектора истории СССР до XIX в. Очевидно, что не обошлось без заступничества Бахрушина. Впрочем, это вскоре аукнулось: в 1950 г. проходила проверка института, в отчете было указано, что дирекция берет на работу идейно сомнительные элементы[1329].

Еще одна напасть: в конце года была вновь арестована сестра Любовь, которую 17 февраля 1951 г. по постановлению МГБ приговорили к ссылке на 10 лет в Казахстан как «социально опасный элемент»[1330]. Только после XX съезда она была реабилитирована.

Тем не менее, Фейгину не уволили, даже более того, на следующий год состоялась долгожданная защита диссертации. Работа была готова уже к середине 1948 г., труд разросся до 1125 страниц, но С. В. Бахрушин, учитывая негативный резонанс от сборника «Петр Великий», предпочел выдержать паузу и не выводить Софью Ароновну на защиту.

Теперь, когда борьба против «буржуазных объективистов» и «безродных космополитов» несколько поутихла, а идеологи ринулись громить марризм, этим решили воспользоваться и провести защиту. Она состоялась 11 июня 1951 г. Одним из оппонентов выступил академик Е. В. Тарле, давший очень хороший отзыв, попеняв в нем только на недостаточное использование шведской литературы. Прекрасно понимая специфику времени, он подчеркнул: «Исследование Фейгиной сослужит науке большую службу, так как оно опровергает и обезвреживает столь характерные для историков Англии, Германии, Франции попытки преуменьшить роль и значение России уже в начале XVIII столетия»[1331]. Защита оказалась успешной: «…Работа прошла единогласно, с овациями»[1332]. В овациях была, видимо, и немалая доля моральной поддержки коллег за пережитые трудности. На следующий год Фейгина вновь была утверждена Президиумом АН СССР в качестве старшего научного сотрудника. Но все опять закончилось катастрофой.

В конце 1952 г. ВАК отказался утверждать докторскую степень. Под разными предлогами диссертацию перенаправляли на повторные рецензирования. Наконец, когда работу направили на отзыв к С. И. Архангельскому, за нее вступился Е. В. Тарле. Сохранилось его письмо, в котором он просит рецензента дать положительное заключение: «Работа Фейгиной — марксистская работа и ученая работа, и патриотическая работа. Все ошибки Фейгиной исправлены полностью.»[1333]. Но даже это не помогло.

Положение Софьи Ароновны осложнилось тем, что в качестве заместителя директора в институте появился активный борец против «буржуазных объективистов» и «безродных космополитов» А. Л. Сидоров. Защитников у нее теперь не было: С. В. Бахрушин умер, А. И. Андреев переехал в Ленинград, директор Б. Д. Греков болел и находился при смерти. А вот А. Л. Сидоров обладал реальной властью. Для того, чтобы показать свою решимость бороться за реализацию идеологических директив, он начал удалять из института сотрудников, отмеченных критикой в ходе кампаний.

Под предлогом того, что Фейгина «обнаружила методологическую слабость и не дала ни одной ценной научной работы», ее было решено уволить в связи с сокращением объема работы в секторе. 11 апреля 1953 г. ей было сообщено об этом решении. 17 апреля Софья Ароновна подала в дирекцию заявление с просьбой продлить ее работу до 4 мая, а с 4 мая предоставить двухмесячный очередной отпуск, так как с июля 1953 г. она получает право на пенсию. Дирекция проявила гуманность: просьбу удовлетворили. Но Фейгина попыталась бороться. Он написала заявление в Президиум АН СССР, который вынужден был создать комиссию по выяснению обстоятельств дела. «Специально назначенная комиссия Президиума под председательством проф. В. О. Светлова рассматривала в присутствии С. А. Фейгиной ее заявление и признала необходимым согласиться с отчислением в связи с сокращением штатов»[1334]. Приказом № 201 Фейгина была отчислена из Института с 27 июля 1953 г. На этом в деле можно поставить точку. Фейгина впоследствии все-таки смогла вернуться в науку, издала монографию и ряд ценных статей. Но это уже другая история.

Что дает нам непростая и полная жизненных зигзагов биография Софьи Ароновны Фейгиной в понимании чрезвычайно запутанной истории идеологических кампаний послевоенного времени? Кроме всего прочего, перипетии неоднократных увольнений и возвращений Фейгиной позволяют сделать вывод о том, что критика, даже в центральных идеологических и научных органах печати, не обязательно приводила немедленно к изоляции даже не самого известного и выдающегося ученого, к тому же отягощенного порочащими родственными связями. В этих условиях начинали работать и другие механизмы, сформировавшиеся вне командно-административной системы: корпоративная солидарность, человеческие и деловые связи, поддержка известных историков и т. д. Они позволяли смягчить последствия гонений. Корпорация историков, во всяком случае, ее часть, причем очень авторитетная и влиятельная, не спешила выполнять требования идеологов, понимая, что неповоротливая бюрократическая система всегда даст новый шанс даже самой последней жертве.

2. Е. А. Луцкий в Институте истории АН СССР (1943–1950)

Евгений Алексеевич Луцкий (1907–1991) — один из самых известных ученых и преподавателей Историко-архивного института. Его судьба оказалась теснейшим образом связана с институтом с 1950 г. В нем он проработал до самой пенсии, на которую вышел в 1987 г. В 1960–1976 гг. он возглавлял кафедру вспомогательных исторических дисциплин, о престиже которой он «много и умело заботился»[1335].

Здесь историк создал собственную научно-педагогическую школу, ставшую заметным историографическим явлением[1336]. Но путь в Историко-архивный институт был непрост и тернист.

Будущий историк родился в семье известного революционера и разведчика А. Н. Луцкого, погибшего в годы Гражданской войны на Дальнем Востоке. Он окончил Московский городской педагогический институт, затем обучался в аспирантуре Музея революции СССР, где его научным руководителем был известный в то время А. В. Шестаков. Аспирантскими занятиями начинающего ученого руководил и будущий академик Н. М. Дружинин[1337]. В 1940 г. он успешно защитил диссертацию «О тамбовском крестьянском восстании в 1917 г.». После этого работал доцентом в МГУ, Московском педагогическом институте им. В. И. Ленина, сотрудничал с Управлением государственных архивов НКВД, Институтом Маркса-Эн-гельса-Ленина. Наконец, с сентября 1943 г. он был зачислен в штат Института истории АН СССР.

Время было непростое: институт возвращался из эвакуации, налаживалась его работа. Вставала проблема острой нехватки кадров, в особенности в области изучения советской истории. 15 ноября 1943 г. Луцкий по представлению И. И. Минца был зачислен в докторантуру. Тема «Аграрный вопрос в Октябрьской социалистической революции»[1338]. В рекомендации Минц, ставший и научным консультантом соискателя, писал: «Опубликованные и подготовленные к печати работы тов. Луцкого показывают, что он является не только способным исследователем, но и высококвалифицированным археографом»[1339].

Указание на археографическую квалификацию соискателя было не случайным. Луцкий готовил к печати многотомное издание «Национализация земли в РСФСР»[1340]. Работа была трудоемкая и осложнялась тем, что автор-составитель был инвалидом второй группы по зрению.

Это же не способствовало и написанию диссертации. В архиве ИРИ РАН сохранилось личное дело докторанта Е. А. Луцкого, которое приоткрывает творческие планы историка. Исследователь предполагал осветить роль аграрного вопроса и его решение в революционные годы в связи с общими процессами, проходившими в обществе. Специальная глава должна была носить историографический и источниковедческий характер. В диссертационную работу был привнесен и ряд методических новаций в формировании источниковой базы. Так, был разработан план сбора сведений и воспоминаний о ликвидации помещичьих имений в 1917–1918 гг. Вопросник включал 32 пункта[1341]. Очевидно, что в данном случае учитывался опыт по сбору устных свидетельств и воспоминаний, имевшийся у Главной редакции истории гражданской войны и Комиссии по истории Великой Отечественной войны, возглавляемых И. И. Минцем. Можно сказать, что работа Луцкого являлась одним из примеров применения активно развивающейся в современной историографии устной истории. В дальнейшем практика интервьюирования для пополнения источниковой базы была практически свернута. Причины заключались в том, что устные свидетельства часто не совпадали с партийными документами, нарушая тем самым сложившиеся идеологические догмы.

Состояние здоровья, сложность темы и сильная загруженность не позволили закончить докторскую диссертацию в срок. В 1947 г. Луцкий был отчислен из докторантуры Института истории и переведен в штат на должность старшего научного сотрудника. Известный специалист по советской истории И. М. Разгон рекомендовал его как «сложившегося научного сотрудника»[1342]. 27 мая 1948 г. Луцкому было официально присуждено звание старшего научного сотрудника[1343]. В 1947 г. произошло еще одно важное событие, определившее судьбу историка: он начал преподавать в Историко-архивном институте[1344].

Между тем обстановка в стране и в Институте истории накалялась. После относительно безболезненно для исторической науки прошедших кампаний по журналам «Звезда» и «Ленинград» и делу Клюевой и Роскина наступила кампания по борьбе с «буржуазным объективизмом», запущенная знаменитой сессией ВАСХНИЛ. Официально она проводилась против ослабления партийности в науке, притупления «большевистской бдительности», отходов от марксизма-ленинизма. Фактически это был очередной виток идеологической мобилизации советской интеллектуальной элиты, выявление степени ее лояльности. В исторической науке идеологов особенно беспокоило состояние изучения истории советского общества — важнейшего «участка идеологического фронта». Работ по советской истории выходило мало, сотрудников, занимающихся этой проблематикой, явно недоставало. Но опаснее всего было то, что советский период оставался политически актуальным, а еще недавняя борьба за власть в партии продолжала оставаться частью действительности.

Естественно, что в центре внимания быстро оказался Институт истории, являвшийся центральным научно-исследовательским учреждением в области истории. Серия публикаций в газетах «Культура и жизнь», «Литературной газете» и журнале «Вопросы истории» показывали явное «неблагополучие» в работе института. В этих условиях началась «охота на ведьм» внутри коллектива. Все сектора института обязали пересмотреть работы своих сотрудников на предмет их соответствия «высоким требованиям»[1345].

11 ноября 1948 г. в секторе истории советского общества под председательством А. П. Кучкина состоялось обсуждение сборника документов «Национализация земли в РСФСР» под редакцией Е. А. Луцкого[1346]. В основу сборнника легли документы Наркомзема, расположенные в хронологическом порядке.

Неприятности со сборником начались еще в 1947 г. Тогда на него пришла отрицательная рецензия А. В. Бычкова, указывавшая, что в книге есть документы «врагов народа». 8 августа того же года начальник НИО ГАУ МВД СССР П. Г. Софинов обратился к начальнику УПА ЦК ВКП (б) Г. Ф. Александрову с письмом, в котором писалось, что издание затруднено «наличием в документах многих подписей и фамилий в тексте таких лиц, которые были разоблачены впоследствии как враги народа…». УПА рекомендовало переработать сборник, «тщательнее подойдя к отбору документов, сократить примечания и написать новое введение»[1347].

Эта проблема сразу же обозначилась и на заседании: в книге выступавшие обнаружили много документов, которые противоречили официозной концепции. Нашлись цитаты эсера В. М. Чернова. Например, часть документов опровергала миф о бескомпромиссной классовой борьбе с помещиками, поскольку показывала, что нередко землю на совершенно законных основаниях им оставляли. Выступавший М. А. Снегирев подчеркнул, что в этом случае, дабы читатели не сделали «неправильных» выводов, необходимо сделать развернутые комментарии, «нужно дать правильные теоретические предпосылки»[1348]. Снегирев посетовал, что составители упустили из виду одну простую вещь: несоответствие документов тому, что должно «было бы быть» объясняется «засорением» Наркомзема «старыми специалистами», искажавшими политику советской власти[1349]. Тезис о «засоренности» кадров Наркомзема развила П. Н. Шарова: «В Наркомземе работало очень много и развивали большую энергию правые эсеры, буржуазные специалисты, профессора и т. д., которые писали разные циркуляры, разъяснения и т. д., и от хорошего закона получалась не советская политика»[1350]. Таким образом, возникшее противоречие между фактами и официальными представлениями разрешалось с помощью нехитрой конспирологической версии, построенной на привычке искать врагов везде и повсюду. Оба оратора предлагали отказаться от хронологического принципа и расположить документы по тематическому. Такой ход позволял решить некоторые возникшие проблемы, поскольку давал больше простора для манипуляции с источниками, вырывая их из контекста.

Против этого выступила Э. Б. Генкина, заявившая: «…Когда речь идет о документальном сборнике, мы документов сами не составляем, мы берем то, что дает нам архив. Мы не можем представить документы в том духе, какой желателен нам. Ряд процессов не отложился в документации… В работе можно написать об этом, а в документальном сборнике придумать документ или составить его нельзя»[1351]. Она настаивала на сохранении хронологического принципа, но с сокращением документов, в которых отразилась левоэсеровская политика. В целом же Генкина признала сборник вполне готовым к печати после небольшой доработки.

В русло идеологической кампании попытался вернуть обсуждение научный сотрудник Е. Зомбе, посчитавший, что введение к сборнику слишком «спокойное», а ряд положений «звучит очень объективистски»[1352].

Наконец, слово дали Луцкому. Он отрицал, что документы Наркомзема — это плод контреволюционной провокации. Мнение М. А. Снегирева и П. Н. Шаровой он отверг категорически. Наоборот, подчеркнул, что циркуляр о возврате земли помещикам был издан по указанию советского правительства[1353].

Аргументы Луцкого показались убедительными А. П. Кучкину, который признал, что сборник в целом готов и не требует кардинальной переработки. Он предложил указать, что издание не предназначено для широкого круга читателей. Особенно осторожно он рекомендовал обращаться с цитатами В. М. Чернова, сократить их и усилить критику[1354].

Обсуждение сборника, подготовленного Луцким, в целом, прошло удачно. Его рекомендовали для печати, сопроводив рядом обязательных замечаний. Эта история, видимо, не пошатнула и положения историка в негласной партийной иерархии института. Во всяком случае, на Ученом совете 24 марта 1949 г., посвященном борьбе с «буржуазным космополитизмом», Луцкий выступил сразу после речей директора Б. Д. Грекова и главного «погромщика» А. Л. Сидорова. Основной пафос выступления Луцкого был направлен против «группы Минца», которая «мешала» развитию советской исторической науки[1355]. Пикантность ситуации заключалась в том, что именно благодаря Минцу Луцкий попал в Институт истории. Впрочем, в его выступлении не было сказано ничего принципиально нового по сравнению с речью А. Л. Сидорова. Проведенная кампания в стенах института, по всей видимости, не поколебала положения Луцкого, даже несмотря на то, что он был докторантом Минца.

Но вскоре положение Луцкого, казалось бы, относительно прочное, заметно пошатнулось. Весь январь в институте проходили проверки. Был сделан вывод о многочисленных политических ошибках и необходимости серьезных кадровых перестановок и чисток[1356]. Правда, имя Луцкого персонально в отчете не упоминалось. До коллектива института результаты проверки должны были дойти как раз в конце февраля. В этих условиях недоброжелатели Луцкого могли быстро поднять голову, припомнив историю с документальной публикацией. Последним ударом по изданию стала отрицательная рецензия директора Института истории партии Московского городского комитета и Московского комитета ВКП (б) Г. Д. Костомарова. Судя по всему, Луцкий попытался спасти издание, скрыв от руководства рецензию. Поведение историка объяснялось и тем, что в случае официального осуждения сборника фактически ставилась под удар его диссертация, основанная на документах, вошедших в злополучный сборник. Ситуация с диссертацией осложнялась и потому, что в научном отчете она была указана автором как завершенная. Но вскоре о рецензии стало известно.

29 марта 1950 г. состоялось заседание партбюро Института истории. Первым выступил секретарь А. А. Матюгин. Он заявил, что Луцкий фактически сорвал подготовку издания, засорив его «порочными документами». Он указал, что «несмотря на указания и замечания, которые были ему сделаны при обсуждении, тов. Луцкий упорно стоял на той точке зрения, что все документы в томе нужно оставить» [1357]. Более того, по словам А. А. Матюгина, автор-составитель скрыл от коллег отрицательный отзыв Г. Д. Костомарова, в котором указывалось на недопустимость помещения в сборнике документов за подписью врагов народа. Дальше — больше: «Тов. Луцкий до сих пор не признал своих ошибок и не исправил их. Наоборот, тов. Луцкий обратился с докладной запиской в ГАУ, в которой обвинял сектор в объективистских ошибках. Тов. Луцкий недисциплинированно относился к заданиям сектора, отказался принять участие в работе по истории Москвы»[1358]. Итак, набор обвинений был очень серьезным. Необходимо учитывать и то, что они исходили от партбюро института.

Выступление Луцкого, по канонам того времени, представляло покаянную речь. Он признал, что проявил «буржуазный объективизм», а плановую работу, включая монографию, не сумел сдать в срок. «Я долго не понимал того, почему важные, официальные документы за подписью врагов народа не могут быть помещены в сборник, но с конца февраля я осознал свои ошибки и принял меры к тому, чтобы сборник был снят с печати»[1359], — говорил Луцкий.

Члены партбюро А. А. Мочалов и Л. Н. Пушкарев призвали строго наказать провинившегося. Последний даже требовал, чтобы Луцкий возместил понесенный институтом материальный ущерб (?!)[1360]. Присутствовавший на заседании заместитель директора института С. Л. Утченко ситуацию с Луцким повернул в партийноорганизационное русло, заявив, что ее причиной стало то, что в Археографическом совете, где в том числе и готовился сборник «Национализация земли в РСФСР», слишком мало коммунистов.

Особенно важным было выступление влиятельной Н. А. Сидоровой. Не предъявив особых претензий к научной квалификации, она охарактеризовала Луцкого с партийной точки зрения: «…То, что произошло с тов. Луцким, говорит о проникновении чуждых влияний в нашу среду. Его поведение нужно квалифицировать как потерю партийной политической бдительности и скатывание на позиции “буржуазного объективизма”. Надо также отметить, что многие товарищи плохо отзываются о т. Луцком, как о бюрократе, сухом человеке и т. д…. К партийной работе т. Луцкий относится плохо, с трудом удается его уговорить выполнять партпоручения. В целом о нем создается неблагоприятное впечатление, как о человеке, оторвавшемся и от партколлектива, и от народа, потерявшем чувство политической ответственности»[1361]. Приведенная пространная цитата прекрасно иллюстрирует представление (даже скорее идеологему), что научные ошибки идут рука об руку с потерей партийной бдительности и оторванности от коллектива. В этих случаях «партколлектив» считал своим долгом поставить под особый контроль виновного.

После выступлений встал вопрос о том, чтобы вынести партийное взыскание. За Луцкого попытался как-то заступиться А. А. Мочалов, напомнив, что выговор выносится за политические ошибки, а здесь скорее халатность. Более того, напоминалось, что Луцкий относился к работе добросовестно и плохо видит. Тем не менее, партбюро проголосовало за выговор с занесением в личное дело.

26 апреля 1950 г. партсобрание было собрано для слушания персонального дела Луцкого. Руководитель сектора истории советского общества А. П. Кучкин заявил: «Дело товарища Луцкого является для нас печальным делом. Тов. Луцкий считается квалифицированным, подготовленным работником и все же допустил такие серьезные ошибки» [1362] [1363]. Он представил дело так, что ситуация, когда сектор рекомендовал к изданию «порочную» книгу, возникла исключительно из-за действий Луцкого, скрывшего отрицательную рецензию. Более того, в сложившихся условиях обвиняемый отказался представить рукопись своей диссертации, получившей название «Аграрная политика советского правительства в 1917–1918 гг.»46, прекрасно понимая, что ее обсуждение добром не кончится. На собрании историк сказал, что диссертация находится в доработке, а те части, в которых использовались «порочные» документы, автор обещал переработать.

Становилось очевидным, что работать в Институте истории в таких условиях невозможно. О защите диссертации можно было забыть. В этом же году Луцкий окончательно переходит в Историко-архивный институт, где как раз произошла смена руководства и напряженная атмосфера сменилась более толерантной, хотя и здесь местное партбюро продолжало его «воспитывать»[1364]. Одно учреждение потеряло высококвалифицированного работника, другое приобрело. И именно в Историко-архивном институте историк сумел создать собственную школу.

В заключении замечу, что постоянные проработки не могли не сказаться на научной деятельности. Согласно списку печатных трудов Луцкого, с 1949 по 1953 г. он не опубликовал ни одной научной работы[1365]. Впрочем, подготовка сборника «Национализация земли в РСФСР» и работа над диссертацией не пропали даром: на основе полученных данных и наблюдений был опубликован ряд статей[1366], были намечены пути дальнейших исследований, ставших центральными в последующей научной деятельности.

* * *

Итак, выше были представлены две истории ученых, оказавшихся жертвами идеологических кампаний. С. А. Фейгина являлась рядовым членом корпорации, более того, ее биографию нельзя назвать правильной с точки зрения советских норм. Наоборот, Е. А. Луцкого можно с уверенностью назвать частью советского истеблишмента, хотя бы по праву происхождения. Будучи сыном известного революционера, погибшего за советскую власть, он мог рассчитывать не только на высокое положение в обществе, но и на определенный социальный иммунитет. Но все вышло иначе. Биографии историков наглядно показывают феномен «абсолютной простреливаемости». Иммунитета от проработок не было ни у кого. Впрочем, были и различия. Если для С. А. Фейгиной найти работу после увольнения было крайне сложно, то Е. А. Луцкий без видимых проблем перешел в Историко-архивный институт в качестве преподавателя. Фактически перед нами еще одна стратегия «выживания» в годы кампаний. Поскольку выбор жертвы определялся конфигурацией сил и связей на местах, то смена места работы, где никто не точил зуб против нового сотрудника, могла серьезно снизить накал критики и гонений. Так поступали многие: А. И. Андреев, Л. В. Черепнин, Е. Н. Городецкий, И. М. Разгон и др.

История С. А. Фейгиной наглядно демонстрирует и работу патронажа в условиях кампаний. Помощь вышестоящих ученых, их покровительство серьезно амортизировали разрушительные последствия проработок. Но в то же время это было причиной неустойчивости положения клиентов: «падение» или смерть патрона оставляли жертву фактически без защиты.

Глава 8

Идеологические дискуссии, XIX съезд и советская историческая наука

Составной частью идеологических процессов последнего сталинского десятилетия стали дискуссии, прошедшие в биологии, философии, языкознании и политэкономии. Если дискуссии вокруг учебника Г. Ф. Александрова и биологии стали предвестником кампании по борьбе с «объективизмом», то языковедческая и экономическая дискуссии стоят несколько особняком, поскольку они не стали стартом полноценной идеологической кампании. Все же их влияние на интеллектуальную, прежде всего научную, и политическую жизнь было колоссальным.

Выше уже отмечалось, что отличие идеологических дискуссий от кампаний довольно зыбко, и эти критерии довольно сложно формализовать. Все же представляется, что такими критериями являются, во-первых, сфера применения. Так, дискуссии не имели такого же широкого радиуса действия, как идеологические кампании. Например, если антикосмополитическая кампания сопровождалась еврейскими чистками на всех уровнях советской системы (от ее верхушки и до простых рабочих)[1367], то в данном случае охват был объективно ограничен научнокультурной сферой. Безусловно, отзвук дискуссий можно обнаружить практически во всех сферах жизни. Но все же, в первую очередь, они касались науки и проходили в наукообразной форме. Сохранялись такие атрибуты научной жизни, как открытость дискуссии, научная терминология, привлечение широких слоев научной общественности. Во-вторых, критерием может служить и «идеологический градус», который в дискуссиях был заметно ниже, поскольку формально они проходили в научных рамках. Обвинения в марризме не являлись непосредственным поводом к аресту, хотя и могли стоить карьеры. Наконец, ключевым критерием является тот факт, что дискуссии были (пусть формально) посвящены научным вопросам.

В остальном дискуссии имели схожие с кампаниями формы и структуру, что обуславливалось, видимо, тем, что их сценарии генерировались одними и теми же органами, уже выработавшими эффективные методы идеологической мобилизации.

1. Языковедческая дискуссия и советская историческая наука

В 1950 г. научный мир сотрясла дискуссия по языкознанию, направленная против учения о языке академика Н. Я. Марра. «Новое учение о языке», «яфетическое языкознание», разрабатываемое Н. Я. Марром еще в дореволюционное время[1368], утвердилось в 1920-е гг. на волне пафоса революционных преобразований в советском обществе. Баллов в утверждении нового учения добавляли и агрессивные призывы ее адептов к уничтожению «буржуазной» науки. Если в среде лингвистов построения Марра часто вызывали серьезные возражения и даже скепсис[1369], хотя и привлекали многих молодых исследователей, то археологи, философы, фольклористы видели в нем эффективный инструмент решения ключевых научных проблем[1370]. С конца 1920-х гг. учение Марра стало не только поощряться, но и навязываться репрессивными методами.

Основными положениями довольно расплывчатой теории можно назвать следующие. Во-первых, все языки возникли независимо друг от друга, но развиваются по единым законам путем смешения и скрещивания. Во-вторых, отрицалась роль миграций в этнокультурном развитии. В-третьих, постулировалась классовая (а не этническая) сущность языка, который рассматривался как надстроечное явление, меняющееся при революционном изменении базиса. В-четвертых, языковое развитие идет не в направлении выделения новых языков, а, наоборот, к формированию единого. Это позволяло предположить, что в недалеком будущем появится новый мировой язык. Естественно, это будет язык коммунистического общества[1371].

Особенностью учения Марра было то, что, из-за расплывчатости, его можно было использовать в различных идеологических контекстах. В 1920-е гг. оно было востребовано из-за своего интернационализма, революционного пафоса и материализма. Из него делались далеко идущие антиколониальные выводы. В 1930-е гг. гипертрофированный автохтономизм уже служил обоснованием идеологии «построения социализма в отдельно взятой стране». Кроме того, учение Марра расценивалось как противовес миграционной индоевропейской теории, положенной нацистами в основу своей экспансионистской геополитической модели. Особенно важным было то, что при помощи яфетической теории можно было доказать автохтонность славян в Европе, что разрушало нацистские построения об их пришлости и недоразвитости[1372].

Накануне Второй мировой войны этногенетические исследования приобрели у советских историков и лингвистов особый размах. По обоснованному мнению М. Ю. Досталь, это было связано с рядом причин. Во-первых, с перестройкой всей советской исторической науки с середины 1930-х гг. и необходимостью формирования новой концепции исторического пути народов СССР. Во-вторых, как ответ на этногенетические теории германских историков (школа Г. Коссинны), отводивших славянам ничтожную роль в мировом историческом процессе[1373].

Советские историки, особенно в годы войны, доказывали исконность славянского населения в Европе, утверждалось о его высоком уровне развития. Популярностью пользовалась идея о происхождении славян от скифов в результате непрерывного автохтонного развития и перехода на новую этноязыковую стадию. В годы войны и в особенности послевоенное время советские историки активно «ославянивали» древние народы и археологические культуры Европы, стремясь доказать особую роль славян в истории[1374]. Впрочем, уже в это время многие специалисты ставили под сомнение некоторые постулаты марризма. В частности, А. Д. Удальцов критиковал огульное отрицание роли миграций в истории[1375]. По наблюдениям В. А. Шнирельмана, в этногенетических исследованиях методология играла вторичную роль, подчиняясь идеологии советского патриотизма. Историки часто комбинировали идеи марризма и миграционные концепций[1376].

Таким образом, видно, что марризм являлся чрезвычайно действенным инструментом в идеологическом обосновании особой миссии славянства и народов СССР в истории. Его теоретико-методологические основы позволяли перекроить ментальную историческую карту Европы, идеологически застолбив ее пространства для советской (коммунистической) экспансии и подогнать прошлое под идеологию советского патриотизма.

Тем сложнее объяснить причину разгрома марризма в 1950-м году. До сих пор исчерпывающего ответа на этот вопрос, как кажется, не появилось. Исследователи сходятся в том, что марризм, с его интернационализмом, национальным нигилизмом и классовостью, уже не отвечал новой советской патриотической идеологии[1377]. Важнее, как представляется, что в марровской теории слишком акцентировалась классовая сущность языка. Подчеркивалось, что язык различных социальных классов кардинально различается. В послевоенное время наметился курс на построение «общенародного» государства, лозунги классовой борьбы во внутренней политике звучали все глуше. На первый план выдвигались идеи, способные консолидировать советских граждан: «В системе официальной пропаганды язык постепенно превращался из средства борьбы за мировую революцию, торжество социализма и коммунизма в одну из важнейших составляющих понятия “нация”»[1378].

Возможно, определенную роль играли и внешнеполитические факторы. Победа коммунистической партии в Китае превратило эту страну в важнейшего союзника СССР. В марровской теории китайский язык представлял собой низшую стадию развития. Существуют свидетельства, что китайские студенты, приезжавшие в Советский Союз для получения образования, отказывались из-за этого изучать советское (марровское) языковедение[1379].

Все же необходимо подчеркнуть, что марризм, в силу его концептуальной эластичности, вполне мог соответствовать и новым идеологическим запросам. Историки приспособились корректировать наиболее одиозные стороны этого учения. Таким образом, марризм менялся эволюционным путем, поэтому шумный разгром этой теории нельзя объяснить только объективными причинами.

В ряду причин обязательно называется и субъективный фактор в лице Сталина. Вождь любил периодически подтверждать свой статус главного теоретика. Поэтому во многом появление статей Сталина против марризма носило спонтанный характер и обуславливалось его личными амбициями[1380].

Дискуссия началась со статьи грузинского лингвиста А. Чикобавы, опубликованной 9 мая 1950 г. в «Правде». В ней критиковались основные положения марристского учения. Газета объявила открытую дискуссию. Большинство приславших свои статьи высказались в поддержку марризма. Программную статью опубликовал последовательный маррист академик И. И. Мещанинов. По наблюдению Б. С. Илизарова, и марристы, и их противники были уверены в поддержке Сталина[1381].

20 июня 1950 г., совершенно неожиданно для участников разгоревшейся дискуссии, «Правда» опубликовала статью Сталина «Относительно марксизма в языкознании». Лингвист С. Б. Бернштейн записал в своем дневнике: «Публикация статьи Сталина была полной неожиданностью не только для нас, но и для руководящих работников высших партийных инстанций. Многие марристы находятся в состоянии шока»[1382].

Основные идеи публикации были следующими. Во-первых, отрицалось положение о том, что язык является надстройкой над базисом, и, следовательно, должен радикально трансформироваться с изменением социально-экономического строя. Во-вторых, из первого положения вытекало следующее: если язык не часть надстройки, значит язык нельзя считать классовым явлением. Сталин акцентировал, что для государства, вне зависимости от господствующего строя, требуется единый национальный язык. Он утверждал, что язык является наследием истории многих поколений. Таким образом, постулировались созвучные поздней сталинской идеологии идеи преемственности и единства, а не революционного разрушения и преобразования.

О характерных признаках языка Сталин говорил достаточно расплывчато. Он признавал тесную связь языка и общества (язык — общественное явление, он является средством общения). По его мнению, фундаментом языка является грамматический строй и его основной словарный фонд, при этом подчеркивается, что грамматика и основной словарный фонд имеют большую устойчивость и сопротивляются насильственной ассимиляции. Языковое развитие происходит путем появления новых слов и включения их в имеющийся фонд, а не радикальной отменой имеющегося фонда. «Марксизм считает, что переход языка от старого качества к новому происходит не путем взрыва, не путем уничтожения существующего языка и создания нового, а путем постепенного накопления элементов нового качества, следовательно, путем постепенного отмирания элементов старого качества»[1383], — утверждал живой классик марксизма. Исходя из этого, Сталин подчеркивал, что языковеды должны обратить внимание на внутреннее развитие языка, а не увлекаться теорией скрещиваний. Наконец, в заключении Сталин признал правильность широкого осуждения вопросов языкознания и выступил за ликвидацию «аракчеевского режима», монополии марристов в языкознании.

После появления статьи Сталина стало ясно, что как таковая дискуссия закрыта. Теперь нужны только уточнения некоторых позиций. Они последовали в форме ответов на вопросы со стороны молодых наблюдателей за дискуссией. Это поддерживало видимость демократизма обсуждения, когда важнейшие вопросы обсуждались не только маститыми лингвистами, а также подчеркивало будущую роль молодых в утверждении сталинского понимания теории языка. 29 июня в «Правде» появилась сталинская заметка «К некоторым вопросам языкознания: Ответ товарищу Е. Крашенинниковой». 4 июля начал публиковаться своеобразный цикл «Ответ товарищам». Первым стал ответ «Товарищу Санжееву». Рассуждая о роли диалектов, Сталин обронил фразу, ставшую настоящей головной болью для историков и археологов: «…Некоторые местные диалекты в процессе образования наций могут лечь в основу национальных языков и развиться в самостоятельные национальные языки. Так было, например, с курско-орловским диалектом (курско-орловская «речь») русского языка, который лег в основу русского национального языка. То же самое нужно сказать о полтавско-киевском диалекте украинского языка, который лег в основу украинского национального языка»[1384].

Особое значение имел ответ студенту Мурманского учительского института А. Холопову. В своем письме тот обратил внимание, что на XVI съезде Сталин говорил, что при социализме все языки сольются в единый язык. Такое заявление противоречило тому, что теперь вождь отрицал возможность скрещивания языков[1385]. Недоумение автора письма Сталин развеял тем, что призвал отказаться от талмудизма и начетничества, а рассматривать все цитаты в контексте времени. «Марксизм не признает неизменных выводов и формул, обязательных для всех эпох и периодов. Марксизм является врагом всякого догматизма»[1386], — этим заканчивался ответ. Фактически здесь подводилась черта под перестройкой советской идеологической системы. Не секрет, что многие положения новой идеологической политики серьезно противоречили даже предвоенным и военным годам, не говоря уже о 30-х и тем более 20-х годах. Теперь это противоречие снималось «диалектически»: правильно то, что полезно.

Важно отметить, что в среде советских гуманитариев на короткое время возникло своеобразное брожение. Так, по сообщениям А. М. Панкратовой, в рядах философов из МГУ было озвучено мнение, что философию, как и язык, следует исключить из надстроечных явлений[1387]. Чем это грозило? Получалось, что теперь можно отказаться от постулата о существовании буржуазной и социалистической философии, отодвинуть на задний план их формационную привязку. Все это открывало путь к большей свободе научного творчества. Появились надежды на возрождение дискуссионности науки. Насколько такие настроения были широко распространены — судить трудно. Скорее всего, не очень, поскольку большинство просто не успело осмыслить произошедшее.

Советские историки отреагировали на итоги дискуссии довольно оперативно. 4 и 6 июня 1950 г. партийное бюро Института истории провело заседание, посвященное языковедческой дискуссии. Ведущим была Н. А. Сидорова. Основной доклад был доверен А. М. Панкратовой, как человеку, умеющему донести новую точку зрения партии до рядовых историков. Она подчеркнула, что вопросы, связанные с языком, напрямую выводят к национальным вопросам в СССР. В центре ее внимания оказалась ключевая для историков проблема соотношения базиса и надстройки. Как уже было сказано выше, некоторые гуманитарии расценили итоги языковедческой дискуссии как легитимацию изучения надстроечных явлений. Очевидно, что такие же настроения обнаружились и у историков. Панкратова говорила по этому поводу: «… есть среди некоторых историков разговоры о том, что сейчас базисом можно меньше заниматься, что больше внимания должно быть привлечено к изучению различных надстроек»[1388]. Ясно, что речь шла об отказе от изучения исключительно социально-экономических и где-то политических процессов, и о желании обратить внимание, скажем, и на культуру. Панкратова предостерегла коллег от этого шага, подчеркивая, что историки должны первостепенное внимание уделять именно базису. Впрочем, выступавшая была вынуждена призвать учитывать в исторических исследованиях «активность» надстройки. В заключении она обрушила критику на археолога А. Д. Удальцова, обвинив того в увлечении марризмом.

Доклад вызвал ожидаемую реакцию. Многочисленные, но содержательно пустые выступления, призывающие взять на вооружение новые гениальные идеи Сталина, часто перемешивались с попытками заработать на этом определенный капитал. Так, Якубовская призвала, следуя сталинским идеям, изучать «единое общество», а не отдельные социально-экономические явления. При этом она не забыла раскритиковать своего оппонента по дискуссии о периодизации истории СССР Н. М. Дружинина в отходе от такого взгляда и излишней концентрации на классовой борьбе[1389].

А. Д. Удальцов вынужден был признать марристские увлечения в своих работах, но он заявил, что никогда не рассматривал марризм как целостное учение, что, кстати, во многом соответствовало истине (см. выше). Он также указал, что, якобы, многие положения сталинской теории языка можно уже обнаружить в работе 1913 года «Национальный вопрос и социал-демократия»: «Он [Сталин. — В. Т.] различал язык и культуру. А мы все это просмотрели. Конечно, здесь каждого большая вина»[1390].

Молодой сотрудник Института истории Л. Н. Пушкарев, филолог по образованию, выступая одним из последних, сказал, что «счастье людей советской науки заключается в том, что партия большевиков и лично товарищ Сталин постоянно держат в поле зрения нашу науку во всех ее отраслях»[1391].

Оперативно отреагировал на дискуссию и журнал «Вопросы истории». В июльском номере был опубликован «Ответ товарищам» и редакционная статья «Новый вклад в сокровищницу марксизма-ленинизма». Показательна некоторая растерянность историков. Об этом свидетельствует отсутствие разоблачающих пассажей в статье[1392].

Для историков особенно актуальным стал вопрос о роли надстройки. Выше уже указывалось, что языковедческая дискуссия фактически ставила его ребром. На волне разоблачений марризма появились призывы пересмотреть отношение надстройки и базиса. Для прояснения позиции понадобились специальные выступления А. М. Панкратовой, сделавшей доклады в ведущих образовательных и научно-исследовательских центрах. В них подчеркивалось: «Надстройка не связана непосредственно с производством, с производственной деятельностью человека. Она связана с производством лишь косвенно, через посредство экономики, через посредство базиса. Поэтому надстройка отражает изменения в уровне развития производительных сил не сразу и не прямо, а после изменения в базисе, через преломление изменений в производстве в изменениях в базисе. Это значит, что сфера действия надстройки узка и ограничена»[1393]. Итак, подтверждалась незыблемость основного направления исследований в советской исторической науке: главное — базис, а надстройка вторична и малоинтересна.

Но особенно актуальной новая методологическая ситуация была для археологов. Выше уже говорилось, что археологи активно использовали марристскую теорию для увязывания археологического материала с этногенетическими схемами. Поэтому разоблачение Марра, без преувеличения, вызвало в археологических кругах настоящую панику. Особенно сильны позиции марризма были в Ленинградском отделении Института истории материальной культуры (ЛОИИМК)[1394].

В Москве 5 июля в Институте истории материальной культуры было проведено открытое партийное собрание, на котором директор А. Д. Удальцов выступил с докладом «Труды И. В. Сталина по вопросам марксизма в языкознании и задачи советской археологии». На собрании была принята резолюция, призывавшая перестроить работу института в свете новых условий[1395]. Спустя примерно два года Удальцов мог удовлетворенно заявить: «…московский коллектив ИИМК’а проделал за первый год, протекший после выхода в свет работ товарища Сталина, в целях перестройки своей деятельности на новых началах значительную работу»[1396].

Иная ситуация сложилась в Ленинградском отделении. После фиаско Равдоникаса с 1949 г. отделение возглавлял А. П. Окладников, ставший в 1950 г. лауреатом Сталинской премии за находку неандертальца в пещере Тешик-Таш. В начале 1949 г. Окладников выпустил брошюру, в которой превозносил учение Марра[1397]. Именно Ленинград считался настоящим бастионом марризма, а местные археологи — последовательными марристами.

Специальное заседание в Ленинграде провели только 22–23 ноября 1950 г. За марризм отделение даже успели раскритиковать в газете «Ленинградская правда» и в «Вестнике АН СССР»[1398]. А. П. Окладников выступил с докладом «Работы товарища Сталина по вопросам марксизма и языкознании». Вместо исключительно всеохватывающей критики Марра и необходимой самокритики прозвучали заявления, в которых подчеркивались заслуги павшего кумира. Против этого выступила московская группа в составе Б. А. Рыбакова, А. Л. Монгайта и Г. Б. Федорова. Их поддержал киевский археолог М. К. Каргер[1399].

Ситуация подействовала на ленинградских археологов чрезвычайно сильно. Удальцов на заседании Ученого совета ИИМК 19 июня 1952 г. вспоминал: «Когда мы приезжали в Ленинград в первое время, то видели растерянных людей и впавших в какую-то апатию»[1400]. Следует присоединиться к мнению С. С. Алымова о том, что разгромом марризма московские археологи воспользовались для окончательного закрепления своего главенства над ленинградскими[1401].

28-30 декабря 1950 г. прошло заседание Ученого совета, на котором были закреплены итоги разгрома марризма и зафиксировано «грехопадение» ленинградских археологов[1402]. Ошибки были обнаружены в трудах М. И. Артамонова, Б. Б. Пиотровского, П. Н. Третьякова, С. П. Толстова, А. Д. Удальцова, А. П. Окладникова, Т. С. Пасек, С. В. Киселева и А. Н. Бернштама[1403]. Были намечены направления исследований: «Нужно тщательно исследовать по археологическим данным область древних руссов… Необходимо продолжить борьбу с пережитками норманнской теории. Нужно обратить особое внимание на область курско-орловского и полтавско-киевского диалектов, изучив их древнейшую историю. Необходимо изучение топонимики. Важнейшей темой должно быть изучение образования Киевского государства и его дальнейшей истории, а также истории русской культуры. Археологи должны быть тесно связаны в своей работе как с лингвистами, так и с этнографами»[1404].

Поскольку уже имеются работы, посвященные последствиям разгрома марризма в археологии[1405] и последующим теоретико-методологическим исканиям археологов и этнологов, то есть смысл остановиться на сюжетах, почти не затронутых исследователями. Попробуем продемонстрировать влияние языковедческой дискуссии на двух примерах. Во-первых, концепции Б. А. Рыбакова о формировании древнерусской народности. Во-вторых, истории Крыма.

2. В поисках курско-орловского диалекта древнерусской народности

Выше указывалось, что фраза Сталина о курско-орловском и полтавско-киевском диалектах, ставших якобы основой русского и украинского языков, поставила перед языковедами и археологами непростую задачу обосновать на конкретном материале это положение. В условиях сталинской системы автор наиболее «изящного» и «фундаментального» доказательства мог смело претендовать на лидерскую позицию в советской археологии.

После антикосмополитической кампании, разгрома марризма и подавления ленинградского «сепаратизма» в археологии сложилась следующая конфигурация. В. И. Равдоникас и А. В. Арциховский были дискредитированы в ходе борьбы с «объективизмом». Разгром марризма поставил под сомнение статус и амбиции А. П. Окладникова и А. Д. Удальцова. Последнего даже сняли с должности главного редактора «Вопросов истории». Антимарровская кампания больно ударила и по П. П. Ефименко, вынужденному перерабатывать свою монографию «Первобытное общество», полную марристских положений[1406]. Серьезно пошатнулись позиции ленинградца М. А. Артамонова[1407].

Антимарровская кампания задела и С. В. Киселева, который, по мнению А. А. Формозова, «определял политику в археологии в 1945–1955 годах»[1408]. Данное утверждение представляется преувеличенным, так как до полноценного лидерства Киселеву недоставало академического звания. Кроме того, как говорилось, волны разгрома марризма задели и его, поэтому безупречной его научную продукцию, с точки зрения идеологии текущего момента, назвать было нельзя. То же можно сказать и о П. Н. Третьякове, который увлекся партийной и административной карьерой, хотя и получил в 1950 г. пост главного редактора «Вопросов истории». Другой «тяжеловес», С. П. Толстов, возглавив Институт этнографии, все больше склонялся к этнографическим исследованиям, являясь официально главным (после Сталина, конечно) в этом направлении.

Таким образом, из звезд первой величины оставался относительно молодой Б. А. Рыбаков. После войны археолог «был в расцвете своего таланта… Молодой еще, энергичный и обаятельный, он был общим любимцем»[1409]. Для лидерства у него было все. В первую очередь Сталинская премия, присужденная за классическую работу «Ремесло Древней Руси». Рыбакова поддерживал Б. Д. Греков. Недоставало только одного: академического звания и крупного руководящего поста. В сложившихся условиях именно Рыбаков наиболее активно начал разрабатывать схему генезиса древнерусской народности с учетом итогов языковедческой дискуссии.

Проблема древнерусской народности, ставшей колыбелью русских, украинцев и белорусов, традиционно вызывала острый интерес в среде советских историков[1410]. Но именно языковедческая дискуссия сыграла определяющую роль в интенсификации исследований в этом направлении[1411]. По мнению украинской исследовательницы Н. Н. Юсовой, фоном для изучения древнерусской народности оказался надвигающийся юбилей «воссоединения» Украины с Россией. Поэтому легитимация термина «древнерусская народность» приобретало мощное политическое звучание[1412]. Некоторые сотрудники Института истории, в частности Л. В. Черепнин и А. Н. Насонов, принимали участие в Междисциплинарном совещании «Методология этногенетических исследований в свете сталинского учения о языке»[1413].

Первоначально инициативу хотел захватить ленинградский историк В. В. Мавродин. Причем, именно он впервые применил термин «народность»[1414]. Его статья, посвященная этническому развитию русского народа, появилась еще до языковедческой дискуссии и являлась частью дискуссии о периодизации русской истории[1415]. Новая дискуссия также могла укрепить пошатнувшееся после идеологических кампаний конца 40-х гг. положение историка, когда он вынужден был покинуть пост декана исторического факультета ЛГУ. Мавродин подготовил доклад, который первоначально был представлен 11 ноября 1950 г. на заседании кафедры истории СССР исторического факультета ЛГУ. 1–2 февраля 1951 г.[1416] Мавродин выступил с чуть скорректированным докладом на заседании сектора истории СССР до XIX в. Института истории. Во встрече участвовали не только сотрудники сектора, но и приглашенные лингвисты. Основные идеи заключались в следующем. Историк относил появление древнерусской народности к VIII–IX вв. и связывал с распадом первобытнообщинного строя и развитием феодальных отношений. Данные процессы привели к образованию Древнерусского государства с общим государственным языком[1417]. С конца XI — начала XII в. в условиях феодальной раздробленности начался «государственный» распад древнерусской народности, решающую роль в котором сыграло татаро-монгольское нашествие. Развитие производительных сил на северо-востоке и северо-западе Руси, наблюдавшееся в XIV–XV вв., привело к формированию централизованного государства, ставшего основой великорусской народности. Мавродин подчеркивал качественное отличие великорусской народности, обусловленное более высоким уровнем развития производительных сил, перед древнерусской.

Касаясь вопроса о языке, ученый нарисовал следующую схему: «Образование русской народности происходило на древней территории кривичей, ильменских словен, вятичей и северян. Ведущая роль в формировании великорусской речи принадлежала среднерусским диалектам, хотя определенную роль сыграли также диалекты северорусские и диалекты населения северской земли, близкие к южнорусским и среднерусским диалектам»[1418]. Итак, основой новой народности оказались в первую очередь носители среднерусских диалектов. Это прямо противоречило сталинским рассуждениям о курско-орловском диалекте.

В заключение была озвучена мысль о том, что русская нация (которая рассматривается как следующая ступень после народности) сформировалась к XVII в. «С образованием национального рынка русская народность развилась в русскую нацию, а язык русской народности, в основу которого лег курско-орловский диалект, — в национальный русский язык»[1419], — утверждал Мавродин. Таким образом, ученый попытался развести тезисы о среднерусских диалектах, как основы великорусской народности, и курско-орловский диалект (который относится к южнорусским), как фундамент русской нации. Но попытка внести собственные суждения в проблему и одновременно примирить их с новыми «открытиями» Сталина оказалась неудачной.

Концепция докладчика вызвала шквал критики. Многие положения были признаны гипотетическими и малоубедительными. А. А. Новосельский, Г. Д. Санжеев, А. А. Зимин, В. Т. Пашуто, Н. И. Павленко посчитали, что Мавродин не учитывал, что «народность должна характеризоваться элементами той же самой общности, которая определяет нацию»[1420]. Посыл очевиден: нельзя разбивать характерные признаки древнерусской, великорусской народностей и русской нации, как это сделал Мавродин. Возможно, учитывалось, что тем самым под сомнение ставится континуитет русского этноса. Все же выступавшие подчеркивали преждевременность признания древнерусской народности сформировавшейся целостной общностью. В. Т. Пашуто выступил против тезиса о развитии великорусской народности и языка в результате распада древнерусской народности. По его мнению, «развитие русского языка и русского народа… продолжалось непрерывно со времени Киевской Руси, поэтому нельзя противопоставлять древнерусскую народность великорусской народности. Великорусская народность представляет определенный этап развития древнерусской народности»[1421].

Неприятие вызвала и точка зрения докладчика о том, что нация сложилась к XVII в. на основе национального рынка. Н. В. Устюгов и Н. И. Павленко указали на неверную постановку вопроса, подчеркнув, что процесс складывания всероссийского рынка в XVII в. только начался и растянулся на столетия. Н. В. Устюгов упрекнул Мавродина в выпячивании исключительно экономических факторов и забвении духовных.

В вопросе о среднерусских диалектах как основы русского национального языка на сторону Мавродина встал М. Н. Тихомиров и известный советский лингвист В. Н. Смирнов. Последний утверждал, что в создании языка русской народности «ведущую роль сыграли говоры владимиро-суздальские»[1422]. Лингвист П. С. Кузнецов указывал на сложносоставной процесс развития московского диалекта, вобравшего в себя черты северных, среднерусских и южных диалектов.

Специально обсуждалась проблема курско-орловского диалекта. По мнению лингвиста Г. Д. Санжеева, В. Н. Сидорова и ряда других участников, под ним необходимо понимать вообще южнорусские диалекты, а не только говоры Курска и Орла.

Подводя итоги заседанию, Мавродин согласился пересмотреть свое видение степени сплоченности древнерусской народности, но категорически отверг мнение о сохранении народности после распада Киевской Руси[1423].

Итак, схема развития русской нации, нарисованная Мавродиным, не нашла серьезной поддержки. Вероятно, причинами этого были не только ее концептуальные слабости, но и конкуренция со стороны московских историков, не желавших уступать лидерство в сверхактуальной проблематике. Именно тогда начинает стремительно выдвигаться Б. А. Рыбаков. На совещании, посвященном этногенетическим исследованиям, 1 ноября 1951 г. он выступил с докладом «Об образовании киево-русского народа»[1424]. Впрочем, при публикации неуклюжее название было скорректировано[1425].

19 июня 1952 г. на Ученом совете Института истории материальной культуры прозвучал доклад Рыбакова «Проблема образования древнерусской народности в свете трудов товарища И. В. Сталина». Очевидно, что работа была написана с учетом дискуссии по докладу Мавродина. В частности, докладчик практически в самом начале подчеркнул, что между «народностью» и «нацией» есть известное сходство, хотя нация и устойчивее[1426].

Рыбаков указывал, что уже венеды представляли собой вполне оформившееся единство. С венедами была связана черняховская культура II–V вв. Более того, докладчик прямо указывал, что венеды были объединены в племенной союз, носивший общее имя «поляне»[1427]. Таким образом, уже тогда можно было наблюдать процесс вызревания древнерусской народности. Впрочем, завершиться процессу мешало неспокойное время. Большое внимание докладчик уделил локализации территории Руси в узком смысле[1428], разместив ее от Киева до Курска. Здесь должно было находиться ядро древнерусской народности. Появление Курска (а не простое указание Киевской, Черниговской и Переяславской земель как региона локализации), видимо, не случайно и связано с поиском курско-орловского диалекта.

Рыбаков брал за основу схему Сталина, указывавшего, что родовые языки перешли в племенные, затем в народные, а от народных в национальные. Следовательно, этногенетическое развитие русской нации проходило по линии род-племя-народность-нация. Для насыщения схемы конкретным материалом историк, учитывая скудность имеющихся сведений, применил ретроспективный анализ. Он подчеркивал, что древнерусская народность, несомненно, уже существовала в XXI вв. По его мнению, она окончательно сформировалась в IX в., что совпадало с появлением государства.

Основой древнерусских племен он считал племя «рос», входившее в антский союз и концентрировавшееся вокруг р. Роси. На смену племени приходит русский племенной союз, включавший антские племена руссов и северян и существовавший в VI–VII вв. «Русский племенной союз был длительным и прочным образованием, создавшим свою общую с незначительными оттенками культуру на пространстве от Киева до Воронежа, выполнявшим важную функцию обороны от кочевников и не менее важную функцию первичного собрания восточнославянских племен»[1429]. Наконец, племенной союз в VI–VII вв. на территории от Киева до Курска начинает эволюционировать в сторону народности[1430]. Рыбаков подчеркивал, что указанный ареал распространения русского племенного союза совпадает с локализацией курско-орловского и киевско-полтавского диалектов[1431]. Отвечая на вопросы слушателей, Рыбаков уточнил ряд положений своего доклада. В частности, он связал распространение курско-орловского диалекта с ареалом височных колец[1432].

Лингвист и историк А. И. Попов поддержал идею Рыбакова о связи между названием реки Рось и племенным наименованием русь[1433], хотя и не принял связки анты-венеды. Киевский археолог М. К. Каргер признал направление рассуждений докладчика правильным[1434]. Горячую поддержку положения Рыбакова нашли у лингвиста И. Н. Гозалишвили. А вот лингвист Р. И. Аванесов очень осторожно признал гипотетическую возможность трансформации «рос» в «рус»[1435]. Более того, он предостерег от увлечений поиском курско-орловского диалекта: «Я должен сказать, что тут с Вашими соображениями, пожалуй, согласиться трудно, но они выходят за пределы Вашей специальности и тех возможностей, которые в Вашем материале есть»[1436]. Он подчеркнул, что тогда еще рано было говорить о предпосылках появления русского и украинского языков, о чем пришлось бы говорить в случае обнаружения курско-орловского и киевско-полтавского диалектов в глубокой древности.

Отвечая Р. И. Аванесову, Рыбаков заявил, что его неправильно поняли и, говоря о диалектах, он имел в виду следующее: «Моя мысль заключается в том, что богатое историческое прошлое этой территории обусловило богатство языка, и в дальнейшем, когда древнерусская народность распалась на части, когда в каждой из этих частей оказалась какая-то доля этой древнерусской земли, именно эта доля древнерусской земли и повлияла на создание языка»[1437]. Таким образом, выступавший переместил проблему с поиска собственно диалектов на изучение их предыстории.

Несмотря на ряд замечаний, видно, что предложенный доклад был встречен хорошо. Рыбаков грамотно расставил акценты, тесно переплетая интересные наблюдения, выведенные из фактического материала, гипотезы и аксиоматические идеи Сталина.

Через некоторое время доклад был опубликован в виде статьи в журнале «Вопросы истории»[1438]. Наиболее развернуто описанные положения были представлены в статье 1953 г., опубликованной в «Советской археологии». Символично, что номер открывало сообщение о смерти вождя. В публикации в более развернутом виде, с учетом новых идей и находок, обосновывались те же положения. Теперь Рыбаков доказывает существование «курско-орловского сектора славянства», рассматривая его как восточную часть Русской земли V–VII вв.[1439]

Смерть Сталина избавила археологов и лингвистов от необходимости обосновывать его «гениальные» откровения. Но, любопытно отметить, что в дальнейшем положения, прописанные Рыбаковым на основе сталинской этногнетической теории, практически полностью вошли в фундаментальные «Очерки истории СССР»[1440], представлявшие собой ориентир для советской исторической науки. Таким образом, это еще один пример того, что концепции, рожденные в годы идеологических кампаний и дискуссий, прочно вошли в советский исторический нарратив.

3. Бои за историю Крыма в послевоенном СССР

Полуостров Крым, издавна бывший перекрестком цивилизаций, неоднократно становился ареной борьбы не только между армиями и дипломатами, но и между учеными-историками, ломавшими перья, отстаивая претензии народов и великих держав на владение этой территорией[1441]. В перипетиях запутанного прошлого Крыма всегда можно было найти зацепку для доказательства исторических прав на него. Так, в годы Второй мировой войны немецкие нацисты обосновывали свои претензии на полуостров тем, что здесь некогда проживали готы, являвшиеся представителями германских племен. Их усилиями была создана Крымская Готия. В планах Гитлера после победы над СССР предполагалось заселить Крым немцами из Южного Тироля, Палестины, Заднестровья. На этой земле должна была появиться колония Готенленд.

Когда немецкие войска пришли в Крым, то оккупационная газета «Голос Крыма» печатала материалы, в которых доказывалось, что Крым — исконно немецкая земля, поскольку здесь на протяжении тысячелетия существовало готское государство[1442].

Естественно, что перед советскими историками, задачей которых было разоблачение фашистских фальсификаций, в военные и послевоенные годы стояла цель опровергнуть эти утверждения. История Крыма объявлялась важным участком «исторического фронта».

Проблема заключалась в том, что советская историческая наука немало потрудилась, чтобы показать важнейшую роль готов в истории Крыма. Так, в 1932 г. из печати вышел «Готский сборник»[1443], подготовленный готской группой Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК), ведущего научноисследовательского учреждения СССР в области изучения древней истории. В нем подтверждалось широкое присутствие готов на полуострове, а также подчеркивалась их роль в развитии всего Причерноморского региона. Правда, во второй половине 30-х готская группа была закрыта[1444].

Был и еще один нюанс. При описании присоединения Крыма в довоенной советской историографии обязательно акцентировалось, что царская власть разрушила самобытную крымско-татарскую культуру[1445]. Но вскоре, в связи с поворотом накануне войны национальной политики в сторону идеологии «дружбы народов» и обоснованию особой роли русского народа как первого среди равных в СССР[1446], такие пассажи стали неуместны.

После победы СССР в Великой Отечественной войне политизация крымского вопроса никуда не исчезла и даже приобрела гипертрофированные формы. На исследования истории Крыма были выделены немалые деньги, на которые, в частности, организовали Тавро-скифскую экспедицию. Ее целью объявлялось доказательство высокого развития коренных народов Крыма, в первую очередь скифов, которых противопоставляли пришлым готам.

В этноисторических исследованиях в первые послевоенные годы безраздельно господствовало учение Н. Я. Марра, сутью которого являлось утверждение, что этносы, их язык и культура развиваются автохтонно, путем скачка от одной этносоциальной стадии к другой. Марром отрицались миграции и культурно-языковое влияние народов друг на друга, поэтому, с этой точки зрения, народы Крыма не могли быть пришлыми[1447]. Марризм позволял сформулировать стройную и внутренне непротиворечивую (хотя и созданную при помощи превратного толкования известных фактов) схему крымской истории. В упрощенной форме ее сутью являлось утверждение, что древнее население Крыма (в том числе и скифы) были предками славян.

Постепенно на передний план в создании новой концепции вышел крымский археолог П. Н. Шульц, имевший немецкие корни[1448]. Он разработал антиготскую в сущности теорию, основой которой была схема, доказывавшая существование скифской государственности вплоть до вторжения гуннов в Причерноморье в конце IV в. Получалось, что никакого готского периода в истории Крыма просто не было[1449]. Таким образом, происходило постепенное выдавливание готов из научно-исторических исследований. Все это проходило под лозунгами борьбы с фашистскими фальсификациями прошлого народов СССР.

В 1949 г., когда в советской науке и культуре шла борьба с «безродным космополитизмом», патриотическая риторика в освещении истории Крыма оказалась особенно ко двору. На заседании Института истории материальной культуры им. Н. Я. Марра 29 марта 1949 г., посвященном борьбе с космополитами, П. Н. Шульц громил «фальсификаторов» крымской истории, отдавших полуостров иностранцам. «Крым — солнечная здравница Советского Союза — один из богатейших исторических заповедников нашей страны распродавался космополитами разного толка оптом и в розницу и римским оккупантам, и готам, и генуэзцам, и татарам, и туркам, и немцам»[1450], — возмущался археолог. Естественно, что крымская земля должна была показываться как исконно славянская.

Но серьезные коррективы в «бои за историю» Крыма внесла языковедческая дискуссия 1950-го года. В ее ходе И. В. Сталин выступил с серией публикаций, в которых опровергал все теоретические построения Марра. В среде археологов и специалистов по древней истории это привело к радикальной ревизии уже вышедших из печати исследований. Теперь от ученых требовалось пересмотреть стройную схему превращения древнего населения Крыма в славян. П. Н. Шульц оказался под ударом из-за своих марристских теорий, хотя и не потерял своего влияния, продолжая считаться ведущим крымским археологом.

Осенью 1951 г. в Отдел науки при ЦК пришла записка секретаря Крымского обкома ВКП (б) П. И. Титова, посвященная «извращениям в освещении истории Крыма». Ясно, что вмешательство местного партфункционера в сложные научные проблемы было обусловлено не его интересом к прошлому. Вероятнее всего, он хотел этим вопросом привлечь к себе внимание начальства в Москве, что послужило бы хорошим карьерным трамплином в будущем. И, надо сказать, ему это удалось.

В записке указывалось, что «во многих исторических работах, особенно опубликованных в период до Великой Отечественной войны, имеет место идеализация татаро-турецкого периода в истории Крыма, неправильная оценка присоединения Крыма к России, которое рассматривается как сплошное зло для исторических судеб населения Крыма… В исторической литературе до сих пор не разоблачена созданная буржуазными германскими историками антинаучная “теория” о крымских готах — предках современных германцев»[1451]. Итак, «готская» проблема оказалась дополнена, и даже отодвинута на второй план еще и «крымско-татарским» вопросом. Очевидно, что это стало следствием депортации крымских татар в 1944 г. и необходимости исторически обосновать их выселение из Крыма и даже вытравить историческую память о них.

По факту присланной записки было дано поручение отнюдь не рядовым сотрудникам отдела Ю. А. Жданову и А. М. Митину, которые представили свои соображения на этот счет. Их записка на имя М. А. Суслова датирована 19 января 1952 г. В ней они описали выявленные факты непатриотичного освещения истории Крыма и предлагали опубликовать специальную статью о задачах разработки истории Крыма в главном историческом журнале «Вопросы истории»[1452].

Отдел науки инициировал публикацию в «Вопросах истории» статьи крымских историков Е. В. Веймарна и С. Ф. Стржелецкого[1453]. Необходимо учитывать и то, что под предлогом борьбы с марризмом и извращениями истории Крыма авторы статьи лично для себя ставили далеко идущие цели подвинуть П. Н. Шульца и тем самым занять место ведущих специалистов в крымской истории.

В публикации отвергалась теперь уже антипатриотичная точка зрения о позднем появлении славян в Крыму. Не принималась и марристская по духу теория о генезисе крымских славян из скифов. Правильной объявлялась теория, по которой славяне появились здесь в первых веках нашей эры. Они активно вступали в контакты сначала со скифами, а затем и сарматами, но в отличие от них не оказались сметены волной гуннского нашествия. Крым, по этой теории, оказывался частью территории, на которой располагалась древнерусская народность (которая, впоследствии распалась на великорусов, белорусов и украинцев) и являлся форпостом ее культуры. Только татаро-монгольское нашествие оторвало Крым от Руси. Таким образом, утверждалась концепция общерусской истории средневекового Крыма. Готам в ней места просто не находилось, а татарам отводилась незавидная роль угнетателей.

Между тем в Симферополе была опубликована книга «Очерки по истории Крыма» (Симферополь, 1951) П. Н. Надинского. Автор утверждал, что между скифами, населявшими Крым задолго до появления готов, и славянами была генетическая связь, а в скифском (сколотском) языке складывались элементы древнерусского языка. Такое утверждение было явно марристским. Большое внимание автор уделил готам, доказывая, что они являлись «историографическим мифом» немецких историков[1454].

В интерпретации истории Крыма явно наметились принципиальные разногласия. В мае (23–25) 1952 г. прошла сессия по истории Крыма, собравшая ведущих историков СССР. На ней должен был решиться вопрос о том, как освещать историю полуострова. Установочный доклад под названием «Об ошибках в изучении истории Крыма и о задачах дальнейших исследований» представил молодой, но уже знаменитый лауреат Сталинской премии Б. А. Рыбаков. В нем постулировался отказ от марризма в изучении истории Крыма. Рыбаков утверждал, что Крым исторически был связан с Русской равниной и являлся ее культурно-исторической частью. Поэтому Крым нельзя рассматривать как часть Средиземноморской, а нужно считать частью восточноевропейской культуры[1455]. В этой связи подчеркивались негативные последствия римского владычества. А византийцы и генуэзцы, по уверению историка, только и стремились оторвать Крым от русских земель. Докладчик убедительно доказывал, что самую негативную роль в истории Крыма сыграли кочевые народы: хазары и крымские татары, создававшие паразитические государства[1456]. Естественно, здесь вновь можно было увидеть недвусмысленный намек на депортированных крымских татар. Присутствие готов Рыбаков признал, но рассматривал их как небольшую группу, практически не оказавшую влияния на развитие полуострова[1457].

Итак, сутью концепции Рыбакова было доказательство генетической связи Крыма и его населения с древнерусским народом, хотя докладчик и обходил вопрос о времени проникновения славян на полуостров. Рыбаков предпочел лишь пунктирно обозначить и этногенетическую проблему этнической истории Крыма. Зато он призвал отказаться от негативного взгляда на присоединение Крыма к России в XVIII в. В этой связи ученый для описания этого процесса предложил использовать термин «воссоединение», очевидно, по аналогии с «воссоединением Украины и России». Предложения Рыбакова не без споров, но были поддержаны участниками сессии[1458]. Впрочем, тогда полного разгрома сторонников «скифского» этногенеза славян, видимо, не получилось. Во всяком случае, директор Института истории материальной культуры А. Д. Удальцов утверждал: «Как мне говорили некоторые из крымчан, широкая публика, расходясь после этой сессии, не была в достаточной степени убеждена, что правы те товарищи, которые высказывали невозможность происхождения славян от скифов»[1459].

Официально Крым стал исторической территорией древнерусской народности, то есть местом, исторически принадлежащим как русским, так и украинцам. Так Крым был «воссоединен» с древнерусской историей. В 1954 г. полуостров перешел в состав Украинской ССР. Но истории свойственно повторяться. Споры историков об историческом праве на Крым не утихают до сих пор.

4. Дискуссия по политэкономии, XIX съезд и советская историческая наука

Политэкономия играла особую роль в советской идеологии[1460]. Согласно марксизму, экономические процессы, тесно переплетенные с политическими факторами, считались базисом развития общества. Советская власть, всегда подчеркивавшая свою связь с наукой, старалась давать научное обоснование своим начинаниям, тем самым получая санкцию на их реализацию. В стране, где процесс формирования марксистских кадров шел полным ходом, партийной элитой остро осознавалась нужда в популярном изложении основ политэкономии. Пухлые сочинения Маркса и Ленина осилить мог далеко не каждый, тем более, что многие основополагающие догмы вообще были разбросаны по различным трудам. Самостоятельное освоение политэкономии имело и еще один существенный недостаток: мысли читателей могли пойти не в ту сторону, которая была необходима.

Помимо нужд просвещения и формирования новой советской элиты учебник политэкономии и развернувшиеся вокруг него дискуссии решали и целый ряд важнейших внешнеполитических задач. Во-первых, остро стоял вопрос о путях экономического развития стран народной демократии. Учебник должен был дать четкие руководящие указания на этот счет[1461]. Во-вторых, Сталин смотрел на учебник как на идеологическое оружие в холодной войне[1462]. Книга должна была показать несостоятельность капиталистической экономики и предложить всему миру альтернативу.

После успешного завершения работы над «Кратким курсом истории ВКП (б)», ставшим историко-идеологической основой, с конца 1930-х гг. началась работа над учебником по политэкономии. Специальная, закрытая беседа с экономистами, на которой вождь давал понять, какой учебник требуется, прошла еще 19 января 1941 г.[1463] В начале 1950 г. работу над учебником ускорили. Встречи авторского коллектива со Сталиным состоялись 24 апреля и 30 мая. На второй беседе особенно часто звучали проблемы, связанные с историей. Вождь посетовал, что авторы учебника «избегают историзма» и предложил свое понимание ключевых процессов в развитии мировой экономической истории[1464].

Наконец, с 10 ноября по 8 декабря 1951 г. прошла полномасштабная дискуссия. В ней приняли участие более 250 ученых. Ее проведение было поручено Маленкову[1465]. Особенностью дискуссии было то, что она проходила в преддверии XIX съезда ВКП (б) и поэтому приобретала особое политическое значение[1466]. Дискуссия должна была выявить приоритеты дальнейшего развития советского государства. 1 февраля 1952 г. в дискуссию открыто вмешался Сталин, прислав свои размышления над основополагающими вопросами. Все они в дальнейшем легли в книгу «Экономические проблемы социализма в СССР».

В его рассуждениях можно отметить несколько ключевых моментов. Подчеркивалась независимость законов политэкономии от людей, их объективность. Под это подводилась необходимость дальнейшего развития социалистической (читай — государственной) экономики. Большое внимание уделялось тезису о нарастании непримиримых противоречий между капиталистическими державами и неизбежности войны между ними, а не сплочении их против СССР. В этой связи признавалась реальность построения социализма и в капиталистическом окружении.

В «исторической» части историки могли обнаружить рассуждения о разграничении товарного и капиталистического производства[1467]. Это вносило новую струю в дискуссии о генезисе капитализма в России, поскольку давало серьезный аргумент противникам отождествления процесса формирования рынка и установления капиталистических отношений. Прописывалась вековая борьба между городом и деревней. Подтверждался закон соответствия производственных отношений характеру производительных сил.

Наконец, Сталин формулировал и «основной закон» капитализма: «…Обеспечение максимальной капиталистической прибыли путем эксплуатации, разорения и обнищания большинства населения данной страны, путем закабаления и систематического ограбления народов других стран, особенно отсталых стран, наконец, путем войн и милитаризации народного хозяйства, используемых для обеспечения наивысших прибылей»[1468]. Таким образом, подтверждалось требование описывать историю западноевропейских стран как историю хищнической эксплуатации человека человеком. Антитезой закону капитализма объявлялся закон социализма: «…Обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники»[1469].

Специально выделялся вопрос об основе феодализме. Признавалось, что базисом феодализма является не внеэкономическое принуждение, а феодальная собственность. Сталин счел нужным отказаться при описании процесса монополистического этапа развития российской экономики от термина «сращивание» и заменить его словосочетанием «подчинение государственного аппарата монополиям»[1470]. Получалось, что явление преподносилось не как взаимодействие двух самостоятельных экономических институтов, а именно как подчинение государства интересам монополий. Из этого можно было делать вывод о несамостоятельности государства (надстройки) от экономического базиса.

Для историков новый «гениальный» труд вождя стал актуальным после XIX съезда, где, помимо прочего, прозвучали громкие призывы повысить общественную дисциплину, а также перегнать весь мир в науке. Освоение новых указаний было простимулировано критикой, прозвучавшей тогда в адрес Института истории АН СССР и журнала «Вопросы истории». 6 октября 1952 г. выступил протеже Л. Берии, первый секретарь Азербайджанского ЦК ВКП (б) Д. М. Багиров, до этого прославившийся в научном мире своей статьей против идеализации Шамиля[1471]. В своей речи он приводил пример неправильной интерпретации истории и культуры народов СССР на страницах журнала «Вопросы истории». Его возмутила дискуссия по письму М. В. Нечкиной «К вопросу о формуле “наименьшее зло”»[1472]. Багиров утверждал, что такие споры только мешают местным кадрам бороться с проявлениями буржуазного национализма. «Не видно, чтобы журнал “Вопросы истории”, руководствуясь высказываниями товарища Сталина о роли великого русского народа в братской семье советских народов, всесторонне, конкретно разрабатывал бы и освещал актуальный, жизненно важный для нас, для дальнейшего укрепления дружбы народов нашей страны вопрос — вопрос о неоценимой помощи, которую оказывал и оказывает всем народам нашей страны наш старший брат — русский народ!»[1473]

Впрочем, кроме критики, на XIX съезде произошла и приятная для института неожиданность. Членом ЦК КПСС была избрана А. М. Панкратова. По свидетельству В. А. Виноградова, во многом такое избрание было случайным. Якобы, первоначально на это место предназначалась М. В. Нечкина, но этого не произошло из-за того, что она не была членом партии[1474]. В свете того, что именно М. В. Нечкина подверглась серьезной критике на съезде, данное свидетельство можно поставить под сомнение. Как бы то ни было, институт приобретал серьезную опору в партийных структурах. В письме Б. А. Романову Е. Н. Кушева говорила вполне определенно: «События [критика на съезде. — В. Т.]… были приняты здесь очень нервозно. Сейчас атмосфера несколько разрядилась, отчасти в связи с новым положением Анны Михайловны. Она может помочь Институту в трудное время»[1475]. Став членом ЦК, Панкратова сразу же стала эффективным патроном для тех, кому требовалась ее помощь и покровительство. Будучи отзывчивым человеком, Панкратова часто помогала чем могла. Так, совместно с В. П. Волгиным, она сыграла важную роль в судьбе С. Б. Кана, оставшегося без работы в 1952 г.[1476]

Но публичный разгром, к тому же с трибуны главного съезда, — это серьезный удар по репутации института и его печатного органа. Учитывая острую критику, прозвучавшую после проверки Института в 1950 г., можно было ожидать, что радикальные перемены в его руководстве являются делом времени. С 1950 г. заместителем Б. Д. Грекова стал А. Л. Сидоров. Идеологические органы хотели с его помощью сменить вектор научной работы центрального научно-исследовательского учреждения в области истории. Доминирование специалистов по древним периодам рассматривалось как уклонение от актуальной, политически важной проблематики. Сложившееся положение, обусловленное особенностями развития советской исторической науки в 1930-е гг., хотели переломить. По воспоминаниям Л. Н. Пушкарева: «До нас [сотрудников. — В. Т.] дошла оценка дирекции Института, которую дал Лихолат, курировавший институт тогда в Отделе науки ЦК КПСС: “Ну и дирекция подобралась! Сам директор Киевской Русью занимается, один зам — античник[1477], другой[1478] — крымскими татарами увлекается, и даже ученый секретарь[1479] сказочки изучает… Паноптикум какой-то, а не дирекция”»[1480]. Сидоров подходил для задачи практически идеально. Но, помимо имеющихся научных трудов и административного опыта, по негласной традиции, ведущий историк должен был подкрепить свои амбиции лидерством в каком-либо направлении научных исследований.

Новая идеологическая и методологическая ситуация, сложившаяся после выхода в свет «Экономических проблем социализма в СССР» и XIX съезда, оказалась как нельзя кстати. Сидоров, будучи специалистом по экономической истории, мог стать главным интерпретатором «гениальных» мыслей Сталина в их приложении к истории. Вполне вероятно, что на эту роль его специально толкали из Отдела науки ЦК.

Над программной речью историк начал работать сразу после съезда. Уже 17 октября 1952 г. преподавателям кафедры истории СССР МГУ был представлен доклад, в котором подводились итоги прошедшей политэкономической дискуссии, и через нее оценивалось состояние советской исторической науки[1481]. 27 октября на ученом совете Института истории прозвучал программный по всем меркам доклад «Гениальный труд И. В. Сталина “Экономические проблемы социализма в СССР”, решения XIX съезда КПСС и задачи Института истории АН СССР»[1482].

Спустя некоторое время в октябрьском номере журнала «Вопросы истории» вышла статья А. Л. Сидорова «Задачи Института истории Академии наук СССР в свете гениального труда И. В. Сталина “Экономические проблемы социализма в СССР” и решений XIX съезда КПСС». Сравнение доклада и статьи показывают, что содержательно они практически идентичны и мало различаются. Впрочем, можно обнаружить и некоторые существенные отличия. В частности, в докладе подробнее, чем в статье, разбирается вопрос о дискуссии вокруг статьи М. В. Нечкиной о формуле «наименьшее зло». Сидоров признает правильность критики Д. М. Багирова. Ошибки советских историков он связывал и с тем, что «они не понимают диалектики этого процесса [присоединения нерусских народов к России. — В. Т.] и вкладывают в термин “прогрессивность” скорее моральное содержание, чем историко-экономическое»[1483]. В связи с этим большое место в докладе занимал разбор изучения национальных историй народов СССР.

В докладе и написанной на его основе статье акцент был сделан на два ключевых направления работы института: теоретико-методологическое (идеологическое) и тесно с ними переплетенное административное.

Композиционно статья очень сложная и где-то даже сумбурная. Ее смело можно разбить на несколько частей, которые сам автор (редакция?) разделил звездочками. Первая посвящена актуальной политической ситуации, возникшей в связи с прошедшим XIX съездом. Здесь же дается критика старого руководства института (правда, имен не называется). В статье А. Л. Сидоров подчеркнул недостаточные усилия института по извлечению уроков из прошедших дискуссий (по языкознанию и политэкономии). Большинство указаний Президиума выполнялись формально, бюрократически. Намек был предельно ясен: предыдущее руководство не справлялось с работой. Осуждалась «хвостистская позиция» «Вопросов истории» и отсутствие помощи главному печатному органу историков со стороны руководства института[1484]. В качестве вопиющего примера зажима критики и самокритики была приведена история с В. Т. Пашуто, который, будучи заведующим отделом в журнале, сделал все, чтобы не была опубликована критическая рецензия М. Н. Тихомирова на его монографию «Очерки по истории Галицко-Волынской Руси» (М., 1950)[1485]. Ситуация, когда не на заседании партбюро или даже Ученого совета, а в официальной публикации обнародовались такие пикантные подробности, была крайне редкой. Это говорит о том, что Сидоров чувствовал себя очень уверенно, раз открыто порицал одного из ведущих институтских партийных активистов. Ясно, что он давал понять, что порядок будет наводиться железной рукой.

Критику, прозвучавшую в адрес института и журнала на XIX съезде, он назвал верной и принципиальной[1486]. Вновь были перечислены уже стандартные недостатки продукции института: «академизм» и фактографичность исследований, распространение буржуазных теорий и «космополитических» взглядов у ряда бывших и нынешних сотрудников, слабость планирования. Была отмечена низкая теоретическая подготовка кадров и «недостаточное пополнение их молодыми, свежими силами»[1487].

Вторая часть, в которой пересказывались основные идеи труда Сталина «Экономические проблемы», словно вклинивалась в статью, не имея никакой логической привязки ни к первой, ни к последующей части, посвященной достижениям и задачам советских историков.

Но главный акцент был сделан на программе исторических исследований в свете политэкономической дискуссии. Сидоров напрямую связал слабую изученность вопросов экономического развития национальных республик с имеющимися националистическими тенденциями[1488]. Тем самым экономическая история оказывалась центральным направлением в борьбе с местным национализмом, что было очень актуальным после критики культа Шамиля.

На основе новых работ Сталина предполагалось решить такой важный вопрос, как проблему генезиса капитализма в России. Ключевым объявлялся тезис о том, что товарное производство старше капиталистического. В ходе дискуссии о периодизации истории СССР на этот счет были сформулированы противоположные точки зрения. Так, Е. И. Заозерская доказывала, что мы вправе говорить о переходе к капитализму уже в 20-30-е гг. XVII в. Такой вывод делался на основании фактов появления крупных мануфактур, работающих на рынок. Сидоров расценил эту точку зрения именно как смешение товарного и капиталистического производства, объявив ее неправильной. Схожую ошибку он обнаружил в последних работах покойного С. В. Бахрушина, который доказывал, что складывание всероссийского рынка (историк относил этот процесс уже к XVI в.) является признаком зарождении капиталистических отношений. Неверной объявлялась и позиция Н. Л. Рубинштейна, относившего появление капитализма к XVIII в. и на основании этого не признававшего существование всероссийского рынка[1489].

В специальном разделе писалось, что история экономики оказывается не в почете у сотрудников Института истории. Например, в секторе новой истории из 18 аспирантов, по уверению Сидорова, ни один не специализируется на экономической истории. Вообще особо подчеркивалась вредная роль бывшего заведующего сектором Б. Ф. Поршнева и его идей о реакционной роли буржуазии. Кстати, новистам «досталось» больше всего. Сидоров в свете политэкономической дискуссии усмотрел, что некоторые специалисты по новой истории «находятся в плену у источников» и не видят глубины противоречий между империалистами[1490]. В качестве примера были приведены труды А. З. Манфреда, Ю. В. Борисова и А. М. Некрича. Отдельно подчеркивалось, что недостаточно ведется изучение и критика буржуазной историографии. Наконец (что уже касалось всех), мало исследуется история пролетариата. Одних усилий А. М. Панкратовой явно недостаточно.

Прозвучал призыв интенсифицировать изучение истории революций (особенно Октябрьской) и роли союза рабочих и крестьян. А основной закон социализма должен лечь в основу работы специалистов по истории советского общества. В докладе прозвучал недвусмысленный намек, что самое пристальное внимание нужно обратить на подготовку монографий[1491]. Кстати, документы Отдела науки ЦК свидетельствуют, что инициатива в этом исходила с самого верха. В письме П. П. Поспелову от 4 июля 1953 г. Сидоров прямо писал, что «дирекция института обязана была перестроить работу института под углом усиления монографической разработки наиболее актуальных проблем исторической науки как по истории СССР, так и по всеобщей истории»[1492].

Таково основное содержание доклада, вскоре опубликованного. Обсуждение выступления А. Л. Сидорова показало поддержку намеченной им линии[1493]. Видимо, иной была реакция рядового состава. Е. Н. Кушева называет состоявшееся собрание «новым периодом» истории института. «Под ударом работа Ин[ститу]та всех последних лет, особенно многотомники… А[ркадий] Л[аврович] идет напрямик. В его критике много справедливого, но это не утешает тех, кто потратил годы на работу, которая сейчас под ударом»[1494], — писала она Б. А. Романову. М. Н. Тихомиров, в свойственной ему саркастической манере, также отразил в своем дневнике (запись от 4 декабря 1952 г.) неясность в направлении дальнейшей работы института: «Кафтан, сшитый гнилыми нитками, именуемый обычно институтом истории, являет картину странную. Там ничего не разберешь. Остаются ли знаменитые многотомники или они уходят в область предания — пока еще полностью неясно. Б. Д. [Греков] отстаивает свое детище»[1495].

Итак, доклад ясно показывал, что Сидоров намерен существенно усилить в институте исследование не просто экономической проблематики, но истории нового и новейшего времени. Это было внесено в измененный в связи с XIX съездом план работы института. Комиссия по проверке работы института за 1952 г. с удовлетворением отметила факт актуализации плановой работы научно-исследовательского учреждения[1496].

А. Л. Сидоров, при поддержке А. М. Панкратовой, развернул в институте активную перестройку организационной работы. Фактически началось «выдавливание» духа грековского руководства. В первую очередь предполагалось укрепиться молодыми партийными кадрами. Еще в январе 1952 г. в аналитической записке, подготовленной от имени института для Отдела науки ЦК, указывалось, что многие проблемы связаны именно с кадровой слабостью. Дирекция просила направить на постоянную работу в институт следующих специалистов: Б. С. Тельпуховского, Н. И. Шатагина, С. Ф. Найду, Э. Б. Генкину, Н. С. Волокова, Г. М. Овсянникова, Э. Н. Бурджалова, Т. Ф. Грабарь, Л. С. Гапоненко, Д. В. Ознобишина[1497].

Видимо, кадровые запросы не были полностью удовлетворены. Об этом говорит то, что буквально через год от имени А. М. Панкратовой и А. Л. Сидорова М. А. Суслову и А. М. Румянцеву пришло письмо, датированное 17 февраля 1953 г. В нем говорилось, что в связи с критикой на XIX съезде Институт истории серьезно перестроил свою работу. Но поставленные задачи, по уверению авторов письма, невозможно выполнить без серьезного укрепления руководящего состава: «До недавнего времени дирекция целиком состояла из специалистов по ранним разделам истории феодализма, секторами новой и новейшей истории заведовали специалисты по феодализму. При таких условиях было невозможно перестроить институт и повернуть его к разрешению актуальных задач»[1498]. Указывалось, что в руководстве института уже произошли заметные перемены. Так, заместителем директора стал А. Л. Сидоров, а заведующим сектором новейшей истории стал кандидат исторических наук А. Н. Филиппов. Но этого было мало. Дирекцию предлагалось укрепить к.и.н. Л. С. Гапоненко и д.и.н. И. С. Галкиным. Первый был выпускником АОН и специализировался на советской истории. Второй считался хорошим организатором (ректорствовал в МГУ), а теперь возглавлял кафедру в той же АОН. На должность заведующего сектором истории советского общества планировался к.и.н. Д. А. Чугаев. Заведующим сектором нового времени просили утвердить Ф. В. Потемкина с освобождением его от заведования кафедрой в ВПШ. Кроме того, авторы записки выразили пожелание привлечь к работе в институте специалистов по истории советской эпохи из военных учреждений — полковников Г. Н. Голикова и Г. В. Кузьмина.

Задачи, поставленные новым руководством, очевидны. Главной из них была расстановка на ключевых постах партийных специалистов, хорошо зарекомендовавших себя на руководящих постах ранее и последовательно проводивших партийную линию. Но, видимо, письмо А. Л. Сидорова и А. М. Панкратовой не помогло. Об этом свидетельствует то, что спустя месяц М. А. Суслову было послано еще одно письмо-просьба, теперь уже от имени Президента Академии наук А. Н. Несмеянова и вице-президента А. В. Топчиева. В нем признавалась плохая работа института. Причины вновь обнаруживались в кадровых проблемах. Особенно плохо было с историей советского времени. Для улучшения работы учреждения предлагалось освободить А. Л. Сидорова и Ф. В. Потемкина от совместительства в других учреждениях, заместителем директора сделать И. С. Галкина. Заведование секторами предложить Г. Н. Голикову и Д. А. Чугаеву, М. С. Шарова пригласить на должность старшего научного сотрудника. Кроме того, из АОН планировалось взять на работу 8 молодых аспирантов[1499].

Но просьбы не были удовлетворены. Д. А. Чугаева не отпускал Госполитиздат, а Л. С. Гапоненко не освобождали от работы в ЦК. 4 июля 1953 г., уже будучи и.о. директора, А. Л. Сидоров вновь поставил этот вопрос перед П. П. Поспеловым[1500]. Все же настойчивость нового руководителя института была частично вознаграждена. Отдел науки и культуры ЦК дал добро на переход Гапоненко в институт[1501]. В 1953 г. от должностей заместителей директора были освобождены А. А. Новосельский и С. Л. Утченко, «как не обеспечившие должного руководства»[1502].

Итак, Сидоров занял ключевые позиции в руководстве советской исторической наукой, став директором Института истории. Такому карьерному рывку помогло несколько факторов. Во-первых, правильная биография старого члена партии, пусть и единожды оступившегося. Во-вторых, активное участие в реализации политики партии, в частности в антикосмополитической кампании. Заметим, что, например, для 1930-х гг. такого набора было бы вполне достаточно. Есть много примеров, когда научные учреждения возглавляли люди, замеченные в первую очередь в общественно-политической деятельности, но почти не засветившиеся как ученые. Но в послевоенное время ситуация изменилась. Консервативный идеологический поворот, приведший в академической среде к возрождению ценностей традиционной науки, значительно повысил роль научно-исследовательских достижений. Наконец, институциональные трансформации сообщества советских историков привели не только к инкорпорации носителей классической академической культуры в советскую историческую науку, но к формированию нового поколения, для которого научный этос органично комбинировался с партийной культурой[1503].

Набор перечисленных выше факторов стал причиной того, что обязательным элементом карьерного успеха оказались атрибуты не только партийно-административной, но и научной значимости. Именно поэтому А. Л. Сидоров не мог оказаться в стороне от дискуссии по политэкономии, поскольку должен был поддержать свое научное и статусное реноме будущего директора Института истории и специалиста по экономической истории. Участие в дискуссии должно было закрепить его карьерный успех и стать трамплином при выборах в Академию наук СССР. Правда, эпоха «позднего сталинизма» диктовала свои законы. В данном случае подтверждение научной значимости реализовывалось при помощи интерпретации и конкретно-исторического приложения «гениальных» трудов И. В. Сталина.

Таким образом, Сидоров демонстрировал теоретическую лояльность к режиму. Но историки грехов антикосмополитической кампании ему простить не смогли. В 1953 г. его провалили на выборах в члены-корреспонденты в АН СССР. Причем место было выделено специально для него. В научном сообществе признавался не только язык власти, но был и свой «гамбургский счет». И. И. Минц записал в своем дневнике: «Старики не хотят ему простить ликвидации ЛОИИ[1504] и, главное, вражды с покойным Грековым»[1505]. Ю. А. Поляков в своих воспоминаниях много лет спустя приоткрыл завесу тайны над этим эпизодом: «Сидоров был дружно провален, но по Институту и Отделению истории прошел слух: Минц голосовал за Сидорова и показывал ему свой бюллетень. Большинство возмущались. Много лет спустя Минц открыл мне тайну. “Мы тогда, — рассказывал он, — действовали дружно, слажено. Голосовали 9 человек… Руководил В. П. Волгин. Все доверяли друг другу. Мы собрались у Волгина, обсудили кандидатуры. Дружно решили: Сидорова не избирать. Я потом доверительно спросил у Вячеслава Петровича: можно я проголосую «за»? Мой голос не решал дела, а в моем трудном положении важно было показать, что я не враг ему. Волгин, еще раз подсчитав голоса, согласился. Я действительно показал Сидорову свой бюллетень, а счетная комиссия показала Аркадию кукиш”»[1506].

Сам Сидоров считал, что именно Минц — главная причина его неудач на выборах: «Я на всю жизнь приобрел врага, который использовал все возможности, чтобы захлопнуть передо мной двери в Академию наук»[1507]. До кончины Сидорова в 1966 г. отношения между двумя историками были напряженными. Сидоров сумел на время оттеснить Минца от академического Олимпа, но самому туда забраться ему так и не удалось.

Минц долгое время был персоной нон грата, многие с ним даже не здоровались[1508]. Еще в 1952 г. ИМЭЛ тщательно проверял публикации Минца и его соавторов[1509]. Находясь в отчаянном положении, историк, чтобы выслужиться, в 1953 г. стал одним из организаторов сбора подписей под письмом против «врачей-убийц»[1510].

Но не надо забывать, что опальный академик знал советскую систему как свои пять пальцев. Пользуясь своими связями «с П. Н. Поспеловым, Б. Н. Пономаревым, М. Б. Митиным, Г. Ф. Александровым, дружескими отношениями с В. П. Волгиным и Б. Д. Грековым, контакты с министрами и другими видными партийными и государственными чиновниками, Минц начал выходить из опалы»[1511]. Благодаря своим связям и покровителям, в 1960-1880-е гг. он уже был едва ли не самым уважаемым советским историком.

Глава 9

Феномен «маленького человека» и его роль в послевоенных идеологических кампаниях в советской исторической науке

«Маленький человек» — фигура в сталинской политической культуре чрезвычайно важная, а главное — эффектная и эффективная. «Маленький человек — это вовсе не рабочий или колхозник, или мелкий служащий, как это может на первый взгляд показаться. Нет, это гражданин, который, не занимая высоких постов, рискует, но разоблачает больших начальников, совершивших крупные преступления… Маленький человек — это человек, стучащий громко и самоотверженно. Даже если он и не всегда прав: что-то додумывает, о чем-то сочиняет, сообщает непроверенные слухи, тем не менее, к нему следует прислушиваться и оберегать от притеснений местных, или ведомственных начальников»[1512].

Являясь частью механизма функционирования социальной и идеологической системы, «маленькие люди» превращались в грозное орудие. Сам факт того, что к сигналам снизу внимательно прислушивались, должен был свидетельствовать о демократичности советского строя. В определенной степени «маленькие люди» выполняли функцию саморегуляции системы, указывая на вопиющие (но всегда «отдельные» и «единичные») недостатки, злоупотребления и нарушения социальной справедливости. Они доносили на начальников (в том числе и партийных), а также представителей высших страт советской социальной иерархии, писали в компетентные органы, газеты, выступали на собраниях, сигнализируя о неблагополучии, вредительстве, опасных тенденциях. Факты и слухи, которыми они оперировали, становились ценным материалом в руках контролирующих органов. Многочисленные разоблачители «из народа», «с самых низов» играли видную роль в партийных играх, борьбе номенклатурных кланов и т. д. На эту роль всегда находились желающие, карьеристы, стремящиеся выслужиться, а часто люди просто неуравновешенные, готовые видеть опасность для советского строя везде и всюду.

Особое значение «маленький человек» играл в послевоенных идеологических кампаниях. Сигналы «маленьких людей», привычные для номенклатурных будней, стали элементом и академической жизни и борьбы. Классическим примером здесь является фигура языковеда А. С. Чикобава, чье выступление, согласованное со Сталиным, стало началом падения марризма в 1950 г.[1513]

Сигналам о неблагополучии в идеологической сфере придавалось особое значение как свидетельству «народной» борьбы против отклонений от линии партии. Среди работников науки и культуры Советского Союза (ученые, вузовские преподаватели, писатели и т. д.) таких своеобразных «маленьких людей» было немало. Это были мало кому известные провинциальные преподаватели, молодые специалисты, вспомогательные работники в академических институтах. Они противопоставлялись авторитетным ученым, представителям столичной интеллектуальной элиты, обросшим званиями, материальными благами, и, как следствие, потерявшим бдительность и запутавшимся в паутине личных пристрастий. В одной из статей «Литературной газеты», где остро критиковался Институт истории АН СССР, читаем: «Основным и главным препятствием (успешной работы. — В. Т.) является отсутствие в его стенах подлинной критики и самокритики. В институте укоренилась гнилая традиция раболепия перед учеными “авторитетами”, хотя бы они и плохо владели марксистско-ленинским методом»[1514]. Именно критику и самокритику должны были привнести «маленькие люди» в академический мир, они оказывались на передовой борьбы за чистоту марксизма-ленинизма.

Не секрет, что научное сообщество (впрочем, как и многие другие) выстраивается по своеобразной клановой системе. Для советских историков это было особенно заметным. Вокруг авторитетных и влиятельных ученых теснились ученики, многочисленные помощники, зависимые научные сотрудники. Сторонники общих концепций также имели свойство группироваться и тесно взаимодействовать, особенно против оппонентов. Такая ситуация не могла не беспокоить власти. Во-первых, это нарушало структурную однородность советской исторической науки. Во-вторых, осложняло управление наукой из-за регулярных межклановых дрязг. Но были и положительные моменты: наличие ярко выраженных лидеров позволяло транслировать через них в научно-историческое сообщество идеологические требования, через них же контролировать инакомыслящих. Периодически лидеров надо было «встряхнуть». Во-первых, для запугивания самих «авторитетов», а во-вторых, чтобы другим, менее значимым фигурам, показать всю силу системы. Для «оздоровления» задействовались самые разные механизмы, и «маленький человек» играл в этом не последнюю роль.

1940–1950-е гг. подарили немало примеров деятельности «маленьких людей», оказавшихся в гуще идеологических кампаний и проработок и затем благополучно (или не очень благополучно) исчезнувших. В условиях нестабильности идеологической системы «маленькие люди» должны были нарушить привычные связи, своими выступлениями против авторитетов внести свежие мысли, спровоцировав их бурное обсуждение. Они выступали в роли провокаторов, зачастую даже противореча устоявшимся догмам, в чем-то опережая партийных идеологов. Их идеи должны были провоцировать полемику, показывающую внимательным наблюдателям со стороны настроения интеллигенции. В исторической науке также найдутся примеры этого феномена.

Наиболее типичным и в то же время ярким из них являлся Хорен Григорьевич Аджемян. Фигура Аджемяна до сих пор покрыта завесой тайны. Он появился неожиданно, так же неожиданно исчез. Впервые некоторые советские историки о нем услышали, когда он прислал для «Исторического журнала» статью с новой оценкой движения Шамиля как явления реакционного. В годы, когда любое выступление народов против императорской России расценивалось как прогрессивный факт, это было неприемлемо[1515]. Статью забраковали. Но автор не отчаялся. Трудно сказать, какие связи и механизмы он задействовал, но вскоре об Аджемяне заговорили все известные историки Советского Союза. На совещании историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г., на котором присутствовали секретари ЦК А. А. Андреев, Г. М. Маленков и А. С. Щербаков, он оказался в числе главных докладчиков. А. М. Панкратова в своем письме о совещании, адресованном А. В. Фохт, точно передает небогатый набор сведений о личности оратора, доступный непосвященным: «Что это за фигура, я точно не представляю себе. Он член Союза писателей, философ по образованию, историк по наклонностям, поэт-переводчик по специальности, армянин по национальности»[1516].

С трибуны Аджемян эпатировал советскую элиту исторической науки. Поскольку сам ход совещания и содержание выступления «историка по наклонностям» неоднократно и подробно описывались в литературе[1517], ограничимся лишь обозначением основных идей. Во-первых, с его точки зрения, нельзя разделять народ и государство, которое является выразителем его духа. Исходя из этого, необходимо отказаться от гипертрофированного классового подхода, который, на самом деле, противоречит настоящему марксизму. Во-вторых, восстание Пугачева в случае его победы не принесло бы России ничего, кроме «пучины кровавого одичания». В этой связи лучшей альтернативой пугачевщине выступавшему виделись декабристы, победа которых «вывела бы Россию на путь либерального, капиталистического, более прогрессивного развития, ускорила бы темпы прогресса и восхождения России как мировой, благоустроенной державы…»[1518]. Оба положения выглядели для советской историографии, воспитанной на взгляде на Российскую империю как государство господства реакционного класса помещиков и аксиоме о прогрессивной роли народных движений, как минимум, скандально. Но Аджемян на этом не остановился. Он призвал радикально переоценить движение Шамиля, признав его реакционным и «бессмысленным». Таким образом, разрушался историографический канон, ярко прописанный еще М. Н. Покровским и, несмотря на разгром его «школы» в 1930-е гг., все еще остававшийся непререкаемой истиной для советских историков.

Аджемян призвал при интерпретации исторических событий исходить из государственной целесообразности, которую он называл «критерием исторической истины»[1519]. В своих рассуждениях он покусился на святое, на классиков марксизма, которые, по его мнению, имели самые смутные представления о России в целом и движении Шамиля в частности: «Тут цитаты из Маркса и Энгельса о Шамиле не помогут, ибо знание России не составляло сильную сторону этих наших учителей». Они не понимали, что «Россия не есть проселочная тропа по отношению к столбовой дороге мировой истории, а наоборот, ей-то и принадлежит высокая честь составлять своей историей последнюю фазу этого великого тракта»[1520].

Многие идеи, высказанные Аджемяном, в той или иной форме были озвучены на совещании и другими выступавшими, но в целом его речь оказалась экстравагантной, провокационной, слишком радикальной в своей незакамуфлированной апологетике российского государства и его мессианского призвания. Панкратова назвала все это «бредом», «гегельянщиной». «Впечатление было неотразимое. Собравшиеся не верили свои ушам и глазам», — писала она. Но тут же прибавляла: «В президиуме молчали и внимательно слушали»[1521].

Выступавшая после Аджемяна Панкратова обрушилась с критикой на историков — «государственников», в том числе и на предыдущего докладчика. Она обвиняла его в «отходе от марксизма-ленинизма», предательстве классового подхода[1522].

По мнению А. М. Дубровского, не только бывшие «красные профессора», но и один из главных идеологов партии А. С. Щербаков скептически отнесся к выступлению Аджемяна. Впрочем, даже если это так (что доказать практически невозможно), все равно к нему очень внимательно прислушивались, видимо держа в уме какие-то идеологические комбинации. Очевидно, что никому не известный «историк по наклонностям» на такое мероприятие просто так попасть не мог. Что-то в его идеях крайне заинтересовало идеологов, а его выступление было похоже на сознательную провокацию для прощупывания настроений профессиональных историков.

В проектах резолюции (которая так и не была обнародована) по итогам совещания взгляды «некоего Аджемяна» были осуждены как «буржуазные». Фактически была повторена точка зрения Панкратовой. Впрочем, и ее позиция по ключевым вопросам отечественной истории также подверглась критике. 24 октября 1944 г. Щербаков выступил на пленуме Московского городского комитета партии, где с осуждением рассказал о воззрениях Аджемяна[1523]. С критикой его взглядов (хотя и не называя имен) выступил Г. Ф. Александров в своей статье «О некоторых задачах общественных наук»[1524].

На заседании парторганизации Института истории АН СССР 18 апреля 1945 г. представитель «Исторического журнала» И. А. Кудрявцев выступил с докладом «О некоторых искривлениях по вопросам истории СССР». В нем он специально остановился на фигуре Аджемяна, подчеркнув, что тот отошел в своих воззрениях от марксизма и проповедует гегельянство, выпячивая роль государства как выразителя народного духа. Он тезисно донес до слушателей критику Аджемяном советской исторической науки: «Советская историческая наука еще слишком незрела, наивна, она переживает, по его выражению, “детскую болезнь левизны”: 1. Советская историческая наука не может отойти от якобы буржуазного принципа классового деления общества. Этот принцип, по мнению Аджемяна, вовсе не свойственен марксизму, а навязан историками реставрации — Гизо и Тьерри; 2. Советские историки интересуются лишь разрушителями государства, а не его созидателями. Этому Аджемян противопоставил свою точку зрения: 1. За основу исторического процесса нужно брать не классы, а народы в целом; 2. Понятие народ не противостоит понятию государства, которое для него является не продуктом классовой борьбы, не органом насилия господствующего класса, а воплощением народного духа, неразрывной связи народа и государства; 3. Государственные деятели, по мнению Аджемяна, воплотители народной воли, народного духа, народного лица…»[1525].

И. А. Кудрявцев назвал такие взгляды неприемлемыми, а само явление, которое получило определенное распространение и в среде профессиональных историков, «аджемяновщиной», сутью которой являлась реабилитация великодержавного взгляда на историю и отказ от классового принципа. Заметим, что появление ярлыка, столь характерного для начальных стадий любой советской идеологической кампании, может свидетельствовать о намерении таковую провести. Впрочем, в действительности ее не последовало, а присутствовавшие партийные историки с одобрением восприняли доклад.

Казалось бы, звезда Аджемяна потухла, так и не вспыхнув по-настоящему. Но смена внутриполитических ориентиров поменяла ситуацию: постепенное внедрение идеологии советского патриотизма, пропаганда концепта особой миссии русского народа, игравшего роль «старшего брата» союзных национальностей, и опасения перед национальными движениями сделали свое дело. Это почувствовали на себе и историки. Так, в 1945–1946 гг. А. Б. Закс с большим трудом смогла защитить диссертацию на тему «Ташев Хаджи — сподвижник Шамиля и Чеченское восстание 1840 года». После депортации чеченцев тема стала политически вредной[1526].

Не случайно и то, что одиозную фигуру Аджемяна явно не спешили сдавать в тираж. Несмотря на все негативное отношение к нему со стороны историков, ему разрешают выступить на расширенном заседании сектора истории СССР XIX в. Института истории АН СССР.

Выступление состоялось 19 июня 1946 г. Его открыл руководитель сектора Н. М. Дружинин. Во вступительном слове он подчеркнул ситуацию смены идеологических ориентиров в освещении истории национальных движений. Он напомнил, что «лет пять-десять назад вопрос о борьбе северокавказских горцев считался вполне ясным и разработанным — сложилась определенная концепция, которая не возбуждала никаких сомнений в кругах советских историков, — считалось, что это национально-освободительное движение, которое было направлено против царской России и которое по существу было прогрессивным историческим явлением»[1527]. Положение поменялось в годы Великой Отечественной войны: «Мы должны учесть, что за время Великой Отечественной войны очень многие вопросы, связанные с вопросом истории данной национальности, получили углубленную постановку, и некоторые выводы, которые делались ранее, нуждаются в дополнении, в корректировках, в пересмотре»[1528].

Один из вариантов нового прочтения отмирающих догм должен был представить именно Аджемян. Его доклад назывался «Об исторической сущности мюридизма». Он начал с того, что априорный взгляд на любое антироссийское национальное движение как явление прогрессивное уже не соответствует времени. Он напомнил, что два года назад уже предлагал заслушать его доклад в Институте истории, тогда это предложение «вызвало некоторый переполох. Начали говорить о недопустимости, о невозможности, о нецелесообразности постановки и пересмотра этого вопроса вообще»[1529]. Любопытно указание докладчика на то, что некоторые сотрудники поддерживали эту идею, что опять-таки свидетельствует, что его позиция в определенной степени находила поддержку. Теперь многое изменилось. Указания Маркса и Энгельса, вновь сказал Аджемян, не могут быть руководством в этом вопросе. Себе в помощь автор привлек Л. Н. Толстого, некогда давшего непривлекательный образ Шамиля, и даже Н. Г. Чернышевского, которому приписал статью в «Современнике» «О значении наших последних подвигов на Кавказе» (на самом деле автором был Н. А. Добролюбов).

Свое низвержение культа Шамиля Аджемян начал с того, что в красках живописал отсталость и дикость горных народов Дагестана и Чечни: «Доказано, что это была страна отсталости, нищеты, первобытного равенства, и при всем том неплохо организованного военного разбоя»[1530]. Только благотворное влияние русской культуры и культуры более прогрессивных кавказских народов, армян и грузин, могло изменить сложившееся положение дел. А благодаря торговому и политическому влиянию Российской империи в горском обществе возникли прогрессивные явления. При этом ниспровергатель наследия Покровского продолжал сам пользоваться его терминологией, говоря о «веянии духа торгового капитала»[1531].

Выступавший донес до слушателей факты того, что Шамиль активно сотрудничал с турецким султаном. Более того, имамы «стремились отторгнуть от России все Закавказье, ввергнуть грузин, армян, азербайджанцев под жесткий гнет султаната, отнять от России»[1532]. Он признавал, что Россия проводила колониальную политику, но одновременно «пробуждала в этих народах искры национального самосознания, создавала условия, как экономические, так и культурные, для становления наций в строгом смысле этого слова. Поэтому тяга к России со стороны народов Кавказа определялась их тягой к культуре и становлению их нациями»[1533]. Причем, чем более развитыми были народы, тем сильнее они тянулись к России. Шамилю автор противопоставил Ахундова, который, по его словам призывал к единению с Россией. Вывод был однозначным: несмотря на ряд объективных предпосылок, мюридизм — реакционное и религиозное движение фанатиков, а не социальный протест против феодального порабощения со стороны Российской империи.

Обсуждение доклада оказалось бурным. В. В. Сивков заявил, что обоснование, предложенное Аджемяном, не может перевернуть представления советских историков о движении Шамиля, которое, по его мнению, явно носило социальный характер. К этой точке зрения присоединился востоковед Б. Н. Заходер, который заявил: «И мне кажется, что единственный плюс доклада, который мы сегодня прослушали, тот, что работать в этой области и причем работать советским ориенталистам, работать придется очень много и работы здесь, по видимому, очень много»[1534]. Жестче высказалась А. Б. Закс: «Я познакомилась с тезисами и с докладом в полном его виде, и нужно сказать, что почти каждый [тезис. — В. Т.] вызывает только возражения»[1535]. Она отвергала мнение о реакционном характере движения, указывая на то, что Шамиль боролся с традиционным правом — адатом.

М. В. Нечкина обвинила Аджемяна в том, что он смотрит на горцев глазами царских генералов, классовый подход вообще отсутствует: «И в то же время у вас ничего не говорится о роли классовой борьбы, о классовой дифференциации в том движении, которое вы пытаетесь изучать… А где у нас классовая подоплека движения, где классовый состав народа, когда на одной позиции стояла верхушка, а на другой — народ, народные массы. Следовательно, вы не пользуетесь тезисом классовости, который является для нас обязательным»[1536]. По мнению Нечкиной, автор доклада отрицал само право отсталых народов на антиколониальную борьбу. Она также поймала докладчика на незнании ряда фактов. Вердикт — доклад ненаучен.

Е. В. Чистякова гневно спросила у Аджемяна: «Вы и восстание индусов против английской колониальной политики также назовете злом, а английскую политику благом?»[1537] Она категорически отрицала, что Л. Н. Толстой осуждал Шамиля, наоборот, он сочувствовал горцам, а не царской власти. К предыдущим выступавшим присоединилась Ш. И. Типеева. Она также указала на то, что вопрос о связи с Турцией необходимо изучать на первоисточниках, а не оперировать слухами.

Несколько с иных позиций Аджемяна критиковал Л. М. Иванов. Он указал на то, что его взгляды совпадают с социал-демократами, оправдывавшими колониальную политику своих правительств. А в целом: «…Доклад, который был сегодня заслушан, он просто вызывает какое-то удивление, ибо здесь автор не только не хотел посчитаться с тем, что сделала советская историческая наука, но и с тем, что сделала наука по изучению движения Шамиля вообще»[1538].

Осторожно выступил Н. М. Дружинин, который признал, что религиозная оболочка движения — реакционная. Но в остальном он был не согласен с Аджемяном. Так, Дружинин подчеркнул, что Ахундов считал Российскую империю «наименьшим злом» и враждебно относился к николаевскому режиму.

В некоторой степени Аджемяна поддержал некий Хуршилов из Дагестана. Он признал, что образ Шамиля идеализируется и модернизируется советскими историками. В конце заключительное слово дали самому докладчику. Тот сказал, что не хотел идеализировать царскую Россию. Но и с критикой категорически не согласился.

Н. М. Дружинин подвел итоги непростого заседания: «Я должен сказать и в качестве председателя собрания констатировать, что точка зрения тов. Аджемяна не нашла сегодня поддержки в нашей среде. Мы не можем с тов. Аджемяном согласиться, что народы северо-восточного Кавказа стояли на той ступени отсталости социальной, политической и духовной, которую пытался им приписать тов. Аджемян… мы не можем согласиться, что все движение горцев Северного Кавказа было инспирировано Турцией. Мы считаем, что оно выросло органически, на почве самой страны»[1539].

Итак, выступление Аджемяна было встречено в штыки. По итогам дискуссии был опубликован отчет о заседании, где подробно передавалось содержание выступлений и подчеркивалось, что советские историки выступили против нового подхода[1540]. Между тем, положение в идеологической сфере еще больше изменилось: усиливалась пропаганда великодержавности, крепкого и сплоченного государства, патриотизма. В этих условиях Шамиль — символ борьбы горцев против России, оказывался фигурой крайне одиозной, особенно после сталинских депортаций кавказских народов. Происходит отход в описании присоединения нерусских народов к Российской империи от формулы «наименьшего зла» к «абсолютному благу». Идеи, высказанные Аджемяном, звучали все настойчивее.

Кампания по борьбе с космополитизмом, где ультрапатриотические идеи Аджемяна оказались очень кстати, вновь вернула «историка по призванию» на авансцену. В июле 1949 г. его пригласили на заседание в Президиуме РАН по вопросам истории исторической науки[1541].

В 1950 г. в директивном органе партии — журнале «Большевик» — появилась статья Д. М. Багирова «К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля», в которой историки осуждались за неправильную трактовку мюридизма как прогрессивного явления[1542]. Упоминалось там и о дискуссии вокруг доклада Аджемяна, причем как примере того, что историки цепко держатся за отжившие взгляды. В статье особенно подчеркивалась связь Шамиля с Турцией и Англией, чему придавался особенно негативный оттенок в условиях борьбы с низкопоклонством перед Западом[1543]. Появление этой публикации окончательно закрепило новую концепцию истории Кавказской войны. Вышло специальное постановление Президиума АН СССР «Об антимарксистской оценке движения мюридизма и Шамиля в трудах научных сотрудников Академии Наук СССР». В академических институтах прошла серия заседаний, на которых осуждалась старая оценка мюридизма. Причем на них вчерашние критики практически слово в слово повторяли тезисы докладов Аджемяна[1544]. Заметим, что это позволяет думать, что через Аджемяна высшие идеологические органы «транслировали» в общество определенные, непривычные, провокационные идеи и выявляли реакцию на них, готовили научную общественность к их восприятию.

Как это ни парадоксально, но после такого триумфа звезда Аджемяна стремительно закатилась. Он исчезает из нашего поля зрения. Как говорится: «Мавр сделал свое дело — мавр может удалиться».

Безусловно, Аджемян был самым ярким представителем когорты «маленьких людей» в исторической науке. Хороший оратор, темпераментный полемист, любящий эпатировать публику. Но им одним галерея не завершается. К типу «маленьких людей» можно смело причислить и Ивана Ивановича Мордвишина (1910–1985?) из Иваново. Его биография вкратце такова. Он родился в Омске, то ли в актерской семье (согласно автобиографии), то ли в семье крестьян (согласно листку учета кадров). Окончил Ивановский государственный педагогический институт, аспирантуру Московского педагогического института им. К. Либкнехта, в котором защитил кандидатскую диссертацию на тему «Бироновщина». «Слыл эрудированным преподавателем истории СССР и историографии с хорошей памятью и ораторскими данными»[1545].

Широкой научно-исторической общественности его имя стало известным в связи с разгромом книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» (1941). Сама история уже неоднократно освещалась в исследованиях[1546], поэтому останавливаться на ней нет нужды. Напомним, что книга Н. Л. Рубинштейна подвергалась критике еще в военное время на совещании историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г. Но настоящие проработки начались после публикации отчета в журнале «Вопросы истории» об обсуждении книги на кафедре истории СССР провинциального Ивановского педагогического института.

Важно подчеркнуть, что многие в редакции журнала противились публикации. М. Н. Тихомиров записал 23 января 1948 г. в своем дневнике: «На сегодняшнем заседании “ВИ” обсуждалась рецензия некоего Мордвишина из Иванова на “историографию Н. Л. Рубинштейна”. Как водится, рецензия была зело ругательная и столь же безграмотная. К моему удовольствию Вяч[еслав] Петр[ович] Волгин горячо высказывался против рецензии, назвал ее безграмотной, сказал, что определение историографии как дисциплины, изучающей только историю материалистических учений, неверно. Я горячо поддержал Волгина и сказал, что сейчас все разделяются на две группы: тех, кто пишет и кого ругают, и тех кто ничего не пишет, но зато всех ругают»[1547]. Несмотря на противодействие, отчет о заседаниях был оперативно опубликован в первом номере. По иронии судьбы в следующем номере вышла разгромная статья о «Русской историографии» самого М. Н. Тихомирова[1548], сыгравшая не менее тяжелую роль в судьбе Рубинштейна.

Но вернемся к работе Мордвишина. Как это следует из публикации, кафедра провела два открытых заседания, на которых главным оратором выступил именно доцент И. И. Мордвишин, он же и написал отчет для журнала «Вопросы истории». В своих выступлениях Мордвишин утверждал, что Рубинштейн «допускает ошибку, когда рассматривает марксизм как продолжение буржуазной науки». Более того, «он почти о каждом из дворянских и буржуазных историков находит случай сказать доброе слово». Естественно, была найдена и антипатриотическая составляющая: «Проф. Рубинштейн исходил из неверного тезиса, что русская историческая наука якобы почти всегда до новейшего времени отставала от западноевропейской». Вывод заседавших: «…Книга нуждается в серьезной переработке»[1549]. В конце этой небольшой публикации находим дополнение от редакции, что историки всей страны приглашаются к обсуждению книги Рубинштейна. Именно после этой заметки вяло текущая полемика быстро набрала обороты.

Почему же именно обсуждение в провинциальном педагогическом институте сыграло ключевую роль в разгроме «Русской историографии»? Причин тому несколько. Во-первых, идеологами всячески подчеркивался прикладной характер даже гуманитарных наук. Поэтому учебникам придавалось особое значение. Они должны были ориентировать многочисленную армию провинциальных преподавателей на правильное обучение студентов, которые в свою очередь должны были заполнить школы по всей стране. Если же эти самые провинциальные преподаватели сигнализируют о «прорывах исторического фронта» — то это свидетельствует о вопиющем положении дел. Во-вторых, выступление провинциальных историков против известного столичного профессора — пример демократии в науке, зримое проявление критики и самокритики, коллективной ответственности советских историков за состояние своего «фронта». В-третьих, работники Ивановского педагогического института выступили в роли своеобразного третейского судьи. Критические рецензии, поступавшие на книгу от известных московских и ленинградских специалистов, могли показаться кому-то сведением счетов, а неангажированные провинциальные историки, не впутанные в академические игры, служили примером честного отношения к делу. Короче, целая кафедра во главе с доцентом Мордвишиным сыграли роль «маленького человека».

Лидер «ивановских погромщиков» Мордвишин после этого заслужил особую честь и был приглашен в Москву на обсуждение книги Рубинштейна, которое прошло в Министерстве образования СССР с 15 по 20 марта 1948 г. По воспоминаниям С. О. Шмидта: «Жалко и в то же время зловеще выглядело выступление И. И. Мордвишина из пединститута г. Иваново, напечатавшего перед тем письмо о книге Н. Л. [Рубинштейна] и получившего слово только седьмым; он обижался на то, что публично не оценили его инициативу, не выделили его роль: сработал симптом Бобчинского и Добчинского, боровшихся за то, чтобы было известно, кто первым сказал “э”»[1550]. Очевидно, что наш герой не был лишен своеобразного тщеславия. Выступая, Мордвишин повторил все свои обвинения, особенно выпячивая мысль о том, что Рубинштейн не владеет марксизмом, что и привело к ошибкам в его книге[1551].

Но поездка в Москву так и не стала карьерным трамплином. Мордвишин вернулся в Иваново, где продолжил преподавание в местном пединституте. По воспоминаниям ивановского историка И. Я. Биск, еще в 1970-х гг. «Мордвишин похвастался тем, что в свое время его приглашали аж в Москву громить космополитов; в словах Мордвишина не было ни антисемитизма, ни покаяния, а одно лишь тщеславие»[1552]. Очевидно, что вояж в Москву, где его внимательно слушали местные знаменитости, стал самым ярким эпизодом в «научной» карьере «маленького человека» Мордвишина. Заметим, что в своих воспоминаниях, опубликованных в 1993 г. уже после его смерти, о своем триумфе он предпочел умолчать[1553].

Примером все того же «маленького человека», борющегося против авторитетов и их «злоупотреблений», является сотрудница Института истории Полина Ефимовна Осипова (род. 1900). В ее личном деле можно обнаружить скудные сведения из ее биографии. Родилась в Могилеве в еврейской семье, с 1918 г. — в комсомоле, а с 1919 г. — в партии. Работала сотрудником ЦК ВКП (б). В 1930–1934 гг. являлась слушателем Института красной профессуры. Наконец, с 1939 г. поступила в аспирантуру Института истории АН СССР, с того же года была зачислена младшим научным сотрудником. Специализировалась по истории международных отношений Нового времени. В 1943 г. защитила кандидатскую диссертацию. Раннее вступление в ряды большевистской партии, учеба в ИКП и места работы выдают активного и идейного партийного деятеля. Отнюдь не случайно, что в 1944 г. она становится парторгом сектора новой истории[1554].

Осипова обнаружила «плагиат» в курсе лекций известного специалиста по истории Америки Л. И. Зубока. Судьба последнего не была простой. Выходец из рабочей еврейской семьи из Одессы, в 1913–1924 гг. он находился в эмиграции в США, где принимал активное участие в рабочем движении. Затем вернулся в Россию, чтобы помочь строить коммунизм. В СССР он быстро выдвинулся в одного из ведущих специалистов по истории Америки. Тяжелым ударом для него стало обсуждение школьного учебника по новой истории[1555]. В условиях идеологических кампаний еврей Зубок, к тому же живший в Америке, оказался чрезвычайно удобным объектом для критики. Обвинения, выдвинутые Осиповой, стали предметом разбирательства партбюро Института истории на заседании 28 мая 1948 г.

Суть истории, со слов Осиповой, такова: «В прошлом году ко мне пришел тов. Лисовский[1556] по поводу того, что тов. Зубок заимствовал его статью… На партсобрании я выступила, т. к. считала такой поступок неэтичным для члена партии». Более того, в своей статье о Кубе[1557] Зубок вновь пошел на плагиат, на этот раз из книги американца Дженкса (гражданство Дженкса только усугубляло проступок). «Подобные факты говорят о методе работы т. Зубока и о низком уровне его научной работы»[1558]. Осипова напомнила, что еще до войны Зубок обвинялся в том, что использовал материал из статьи научного сотрудника Лившица[1559] об Испании. Тогда это было расценено как заимствование, и Зубока сняли с должности заведующего сектором новой истории.

В данном случае для расследования была создана специальная комиссия. Е. А. Луцкий провел сличение текстов и, как доложила секретарь партбюро З. В. Мосина, он «обнаружил значительные совпадения текста, в ряде мест имеет место дословный пересказ, без ссылки на автора»[1560]. При этом Лисовский вел себя очень непоследовательно: он то подтверждал факт заимствования, отказываясь квалифицировать поступок Зубока, то отрицал его. Плагиат из работ американца Л. Дженкса подтвержден не был. При обсуждении вердикта за Зубока фактически вступилась Мосина: «С обвинением тов. Осиповой о заимствовании тов. Зубоком книги Дженкса не согласна. Тов. Зубок использовал фактическую канву и имел на это право, тем более, что он дает ссылки. Тов. Лисовский подал всего три заявления. Во втором и третьем заявлении он никаких претензий к тов. Зубоку не предъявлял. Я считаю необоснованными приписать тов. Зубоку недобросовестный мотив»[1561].

Сам Зубок, расценивший случившееся как спланированную травлю, заявил следующее: «Все заимствованное у тов. Лисовского сводится к семи строкам. Сам тов. Лисовский дал положительный отзыв на отработанную лекцию и сказал, что чувствует себя виноватым передо мной. Тут упоминалось о факте со статьей тов. Лившица об Испании. Я лично говорил с тов. Лившицем и он дал согласие использовать его материал»[1562].

В целом комиссия склонялась в сторону того, чтобы расценить случившееся как элементарную небрежность, связанную с большим объемом работы. Но поведение Зубока, который категорически отказывался признать хотя бы частичную справедливость обвинений и публично отстаивал свою позицию, в то время, как от него требовалось покаяние и частичное признание ошибок в духе самокритики, было расценено как неправильное. По словам А. П. Кучкина: «…Он не вынес урока, выступал не самокритично, бросает обвинения тов. Осиповой. Надо было продумать, в чем его вина, и осудить свой поступок. Решение комиссии беззубо, нет квалификации поступка тов. Зубока. Надо резко осудить методы работы тов. Зубока, и предлагаю вынести партийное взыскание, т. к. те предупреждения, которые были, очевидно, недостаточны»[1563]. Против выступила Н. А. Сидорова: «О тов. Зубоке надо судить в целом: он активно работал в Институте, успешно выступал с лекциями и, наконец, первый создал ценное учебное пособие. Заимствование незначительное и если сравнить с общей работой. этот поступок не заслуживает вынесения партийного взыскания»[1564].

Постановление бюро гласило: «Тов. Зубок использовал свое служебное положение в ущерб интересам автора, писавшего для Института, и вместе с тем нанес ущерб престижу Института»[1565]. Данное разбирательство стало лишь эпизодом в череде неприятностей Зубока, обрушившихся на него в послевоенное время, но эпизодом важным, поскольку оно показало его с неприглядной стороны, чем не замедлили воспользоваться его недоброжелатели.

Судьба самой Осиповой также оказалась непростой. В личном деле можно обнаружить служебную записку ставшего заведующим сектором новой истории П. А. Лисовского, датированную 10 февраля 1950 г. В ней он доводит до сведения руководства института, что Осипова не предоставила в срок рукописи своей монографии[1566]. Как-то заступиться за нее он даже не пытался. Видимо, скандальная сотрудница надоела и ему. Возможно, что он припомнил и историю двухлетней давности, когда неуемный энтузиазм Осиповой поставил его в неловкое положение.

После этого ее следы теряются. Очевидно, что ее уволили из института. Принимая во внимание, что наступило время борьбы с «космополитизмом», думается, что ее еврейское происхождение сыграло в этом не последнюю роль.

Колоритной фигурой являлся студент-заочник М. Н. Перегудов (имя и отчество неизвестны), отличившийся своей непримиримой борьбой против влиятельнейших историков своего времени. Объемное дело, связанное с этим человеком, сохранилось в материалах Отдела агитации и пропаганды при ЦК ВКП (б). В деле находятся письма самого Перегудова, разборы им исторических книг, а также письмо руководителя Отдела естественных и технических наук и высших учебных заведений ЦК ВКП (б) Ю. А. Жданова и его заместителя А. М. Румянцева на имя Г. М. Маленкова с кратким изложением всех перипетий дела и отчетом о проделанной работе.

Из материалов можно узнать, что Перегудов являлся членом ВКП (б), подполковником в отставке, студентом-заочником Московского педагогического института им. В. И. Ленина. Подробности его биографии не известны, но можно ее частично смоделировать. Скорее всего, перед нами бывший фронтовик, после войны поступивший по льготному набору в вуз на исторический факультет, поскольку обучение на нем открывало перспективы работы в отвечающих за идеологию органах. Таким образом, Перегудов оказывался в советском обществе социально значимым элементом. Его необычайный энтузиазм в разоблачении крупнейших советских историков свидетельствует либо о его неуемных амбициях, помноженных на большую социальную активность, либо о неуравновешенности. А скорее всего и о том и о другом.

В течение 1948–1950 гг. он неоднократно писал письма о неблагополучном положении в советской исторической науке. В частности, он обвинял академика Б. Д. Грекова в том, что тот «перенес в советскую историческую науку и старый груз буржуазных воззрений, которые он впитал в себя с молодых лет»[1567]. Но особенно досталось обласканному властью крупнейшему специалисту по истории Древнего Рима Н. А. Машкину, который был обвинен в некритическом отношении к буржуазной историографии и ряде методологических ошибок, несовместимых с историческим материализмом. Обвинения, надо сказать, были вполне стандартными и вписывались в проходящие идеологические кампании борьбы против «объективистов» и «космополитов».

Такие письма не могли оставить без внимания. Как уже говорилось выше, реагирование на такие сигналы — элемент советской демократии. Тем более что Перегудов являлся бывшим военным и будущим педагогом, членом ВКП (б), то есть социально значимым элементом советского общества. Перегудова несколько раз вызывали на собеседование, где с ним обсуждались его претензии. Частично с его замечаниями соглашались. «Но, несмотря на то, что внешне эти беседы проходили в товарищеской обстановке, чувствовалось, что мои заявления… вызывали непонятное раздражение»[1568], — жаловался Перегудов. Особенно его обидело поведение историка П. Н. Третьякова, бывшего сотрудника Отдела науки при ЦК и главного редактора журнала «Вопросы истории». Раздражение сотрудников объяснить легко. Поднимать новую волну и без того бесконечных проработок, проходивших в годы борьбы с «буржуазным объективизмом» а затем и «безродным космополитизмом», никто не хотел. Цели достигались и без помощи Перегудова. Никто не хотел и конфликтовать с Б. Д. Грековым и Н. А. Машкиным, людьми чрезвычайно влиятельными.

Все же совсем без внимания такие заявления оставить было нельзя. Перегудову разрешено было опубликовать статью под названием «Вопросы исторического материализма в учебниках по истории» в журнале «Вестник высшей школы». Более того, «в связи с поступившими критическими замечаниями Отдел науки и высших учебных заведений ЦК ВКП (б) рекомендовал дирекции Института истории, редакциям журналов «Вестник древней истории» и «Вестник высшей школы» обсудить учебники по истории древней Греции и Рима»[1569].

«Правдоискатель» этим не удовлетворился и написал новое письмо в Отдел агитации и пропаганды, датированное 28 августа 1952 г. В нем он возмутился тем, что активно критикуемый им Н. А. Машкин получил (правда, посмертно) Сталинскую премию за монографию «Принципат Августа». Теперь досталось и П. Н. Третьякову, который, как выяснилось, «остается неразоруженным марристом»[1570].

Чем закончилась активность «маленького человека» Перегудова — документы не сообщают. Скорее всего, смерть Н. А. Машкина (1950) и Б. Д. Грекова (1953) охладили его пыл. Может, случилось что-то еще.

Галерея «маленьких людей» не исчерпывается описанными выше персонажами и случаями. «Маленькие люди» и их «сигналы», в том числе и в форме публичных выступлений, в годы непрекращающихся идеологических кампаний превратились в обыденное явление. Движимые разными мотивами, иногда благородными с их точки зрения, а чаще тщеславием и карьеризмом, они действовали по схожему алгоритму: подавали сигнал, который вызывал цепную реакцию. Дело могли по указке самого верха раскрутить, но могли и поставить на тормоза. В случае если идеологи, местная администрация или кто-то еще считали нужным, делу давался публичный ход, вырастающий в небольшую (большие имел право начинать только И. В. Сталин) идеологическую кампанию или дискуссию.

Примечательно, что «маленькие люди» быстро исчезали из поля зрения, как отработанный материал. Теперь трудно определить, кто из них действовал на свой страх и риск, а кто являлся пешкой в сложной многоходовой игре. Их действия нарушали привычную академическую жизнь, а в случаях, когда научное сообщество инертно выполняло директивы партии, они добавляли динамики и остроты в дискуссии и собрания.

С одной стороны, относительно герметичная корпорация ученых, пропуском в которую должна была служить защита диссертации, конвенциональное признание авторитета ведущих историков, а также наличие собственного значимого символического капитала, заранее отторгала непрофессионалов, нарушающих сложившуюся иерархию. С другой — историки являлись частью советского социума, поэтому советская политическая культура неизменно вторгалась в поле науки, в данном случае в лице «маленьких людей».

Таким образом, для научно-исторической корпорации «маленькие люди» неизменно выступали в роли маргиналов. Их деятельность негласно осуждалась, а идеи отторгались. Это, кстати, свидетельствует и об относительной автономности поля науки в советском обществе. Но для органов идеологии они являлись важным фактором нормализации (точнее, советизации), а также дисциплинирования и контроля над наукой, а нередко использовались и в качестве проводников провокационных идей, заметно меняющих устоявшийся нарратив. Но часто «борцы за правду» просто оказывались обузой, мешающей нормально работать и нарушающей status quo между учеными и партией, тогда их активность старались приглушить.

Глава 10

«Историограф в нашей стране — фигура большая»: идеологические процессы «позднего сталинизма» и развитие историографических исследований в СССР

Еще с 1920-х гг. историографические исследования рассматривались как важнейший инструмент утверждения правильной, марксистско-ленинской (как она понималась) теории исторического процесса. Обязательной составляющей работы историографа была острая критика дворянской, буржуазной и прочей немарксистской исторической мысли. Именно в эти годы зародился и получил свое развитие такой жанр, как критика буржуазной историографии, причем как отечественной, так и зарубежной. Труды, написанные в данном жанре, были ориентированы на разбор исторических исследований не с точки зрения их соответствия фактам или источниковой базе, а с позиции их партийной природы и лояльности действующим идеологическим нормам. Характерной чертой этих работ было стремление навешивать броские и бескомпромиссные политические ярлыки.

После разгрома «школы Покровского» в 1930-е гг. сформировавшиеся в предыдущее десятилетие стандарты историографического исследования никуда не исчезли. Тем не менее, возникла возможность выработать новый, хотя и основанный на советском марксизме, алгоритм историографического поиска и оценок. Новая историческая политика допускала и позитивные интерпретации достижений дореволюционной России, в том числе и научно-исторических. Свою лепту внесли и вернувшиеся из ссылок историки «старой школы», которые стали проводниками дооктябрьской академической культуры и научности в среду советских историков. Не случайно, что именно в эти годы происходит переиздание курсов В. О. Ключевского и С. Ф. Платонова, дореволюционных монографий П. Г. Любомирова, С. Ф. Платонова, Ю. В. Готье и т. д. Был переиздан труд Г. Ф. Миллера «История Сибири», во вступительных статьях к которому была дана чрезвычайно высокая оценка деятельности историка.

Разгром «школы Покровского» и осуждение его концепций создали, несмотря на появление ряда директивных документов, ситуацию неопределенности, когда не ясно было, какие оценки официальные идеологи считают правильными, а какие нет. В этих условиях логичным становится внимание к истории исторической науки, анализу приемлемых и неприемлемых для советской историографии концепций дореволюционных историков.

Отказ от нигилистического взгляда на русскую историю позволял обратиться к ранее находившимся вне исследовательского поля сюжетам. Многие историки «старой школы» заняли ведущие позиции в реформирующейся системе советских научно-исследовательских и образовательных учреждений. Могло показаться, что идет постепенный возврат к ценностям дореволюционной исторической науки. Отнюдь не случайно, что именно в это время возник лозунг «Назад к Ключевскому!», подразумевавший акцент на преемственность дореволюционного и советского периодов в развитии науки.

В таких условиях появились две книги, занявшие ключевое место в развитии отечественной историографической традиции. Имеются в виду «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна и «Историография Средних веков» О. Л. Вайнштейна. Их появление отвечало потребностям развития исторической науки, предложив советской науке общую периодизацию истории исторической наук и оценки с точки зрения формационной теории[1571]. В то же время в них доминировал научный подход, и хотя принцип партийности играл в историографическом анализе важную роль, он отнюдь не абсолютизировался. Более того, звучали призывы внимательно отнестись к достижениям предыдущих поколений историков вне зависимости от их классового происхождения, хотя и не забывая о нем. Можно уверенно сказать, что перед нами работы, выполненные в рамках т. н. «академического марксизма», где идеологический компонент в значительной степени оказывался минимизирован.

Практически одновременное появление сразу двух обобщающих монографий некоторые исследователи связывают с особой интеллектуальной атмосферой, царившей в те годы в советской науке. По мнению ряда историков, ее особенностью было «стремление к энциклопедизму»: «Одной из форм научно-исторического варианта энциклопедизма, очевидно, можно считать и создание специальных историографических курсов и соответствующих учебников»[1572]. Думается, что такая «энциклопедичность» объясняется достаточно просто: сама логика развития науки в условиях формирования новой парадигмы требует вначале появления обобщающих трудов, которые задают вектор и направление исследований. В дальнейшем положения, предложенные в них, либо подтверждаются, либо уточняются, либо отвергаются. Кроме того, учебники являлись наиболее удобной формой фиксации «правильных» историографических оценок, распространению их не только в среде специалистов, но в студенческой аудитории. Отнюдь не случайно, что обе книги были написаны в своеобразном жанре на стыке монографического исследования и обобщающего пособия.

На необходимость публикации учебников по историографии указывалось в ходе кампании за внимание к вопросам критики и библиографии, развернувшейся в конце 1930-х — начале 1940-х гг. Так, в конце 1940 г. в редакционной статье «Историка-марксиста» акцентировалось внимание на требовании критического осмысления наследия буржуазных историков, в особенности представителей национальных школ. Острой критике подверглись украинские историки за их пиетет к М. С. Грушевскому. Авторы сетовали: «У нас, в СССР, нет до сих пор критической работы по историографии России… Все это свидетельствует о недостаточном интересе наших историков к вопросам общественной мысли, к вопросам историографии, к критическому освоению наследства и преодолению существующих буржуазных и мелкобуржуазных исторических школ и концепций»[1573]. Таким образом, в условиях советского времени «энциклопедичность» обуславливалась еще и необходимостью обозначить «опорные» идеологические точки во всех периодах истории. Самой удобной формой для этого были как раз учебники, к тому же необходимые для налаживания учебного процесса. Так что идеологические соображения играли не последнюю роль.

Как бы то ни было, но появление историографических работ Вайнштейна и Рубинштейна являлось отражением новой атмосферы в исторической науке. Советские историки стали значительно терпимее к небольшевистской историографии, стремясь выявить в ней полезные для них достижения. К началу 1940-х гг. в историографических исследованиях был достигнут своеобразный баланс между объективизмом и партийностью. Впрочем, в научном сообществе советских историков никуда не исчезла и другая черта — настороженное отношение к дореволюционной науке. Широко известен факт, что по идеологическим соображениям в Историкоархивном институте было сорвано заседание памяти А. С. Лаппо-Данилевского[1574].

Идеологическая машина продолжала акцентировать внимание историков на особой значимости историографических исследований и в послевоенное время. Именно в эти годы история науки приобретает особое идеологическое значение, превратившись в предмет неустанного внимания со стороны контролирующих инстанций. В крупнейшем идеологическом органе СССР газете «Культура и жизнь» находим статью Е. Н. Городецкого, курировавшего в Отделе пропаганды и агитации ЦК историческую науку. В ней оценивалась попытка Института истории АН СССР составить первый пятилетний план научно-исследовательской работы. Помимо прочего было написано: «Советская наука еще не сумела преодолеть то отставание в разработке проблем историографии, которое было свойственно дореволюционной исторической науке.»[1575].

Историографические исследования в 1940-е гг., подстегиваемые как внутренними законами развития науки, так и идеологическими условиями, требовавшими интенсификации борьбы с буржуазной историографией, приобрели особый размах. Может быть не самым распространенным, но все же заметным сегментом стали работы, посвященные ушедшему к тому времени поколению историков «старой школы», написанные, как правило, их же учениками. Последние, конечно же, понимали, что оценка творчества их наставников должна даваться с учетом существующих реалий. Нельзя было писать о каком-либо выдающемся историке-немарксисте, не вскрыв его «буржуазной» сущности. Для того, чтобы очерк жизни и творчества не вызвал серьезных нареканий и обвинений в «прорыве исторического фронта», была выработана специфическая стилистика, сутью которой была модернизация исторических взглядов с указанием их близости к материалистическому или, еще лучше, марксистскому подходу. Для обозначения таких историков-немарксистов был введен специальный термин «прогрессивный историк».

Стремление «осоветить» своих наставников объясняется, видимо, еще и тем, что демонстрация тесной связи советской науки с дореволюционными традициями — это еще и лигитимизация положения самих «историков старой школы», продолжавших работать и часто понимавших, что их статус отнюдь не гарантирован и может измениться в случае нового крутого идеологического поворота. В указанном ключе были написаны несколько работ, получивших впоследствии широкий резонанс.

Ярким примером этого является статья Е. А. Косминского о Д. М. Петрушевском, напечатанная в сборнике в его честь. В ней автор задавался вопросом: «…Как могло случиться, что Д. М. Петрушевский, совсем не марксист по своим историкометодологическим взглядам, неоднократно заявлявший о своей философской близости к неокантианцам. воспитал целую школу историков-марксистов?»[1576] Ответ, точнее выход из сложившейся коллизии, он находит именно в стиле «подтягивания» (в том числе и обоснованного) взглядов историка к материалистическим стандартам исторического исследования. «Каковы бы ни были попытки Петрушевского теоретически осознать и обосновать свои исторические взгляды, изложение им конкретной исторической действительности вовсе не было далеко от марксизма. И Виноградов, и Лучицкий, и Петрушевский, и Виппер, и ряд других современных им прогрессивных историков признавали огромное значение социально-экономического фактора в историческом развитии человечества»[1577]. Согласно уверениям автора, Петрушевский негативно относился к идеалистическим настроениям историков.

Вышедший сборник практически сразу вызвал негативную реакцию со стороны молодого поколения советских историков, воспитанного в духе непримиримости к «буржуазной» историографии. Так, на заседании Ученого совета Института истории АН СССР 21 октября 1946 г. Л. М. Иванов заявил, что в институте недостаточно активно ведется борьба с буржуазной историографией. В качестве одного из примеров он привел сборник «Средние века»: «Если взять другую работу, уже вышедшую из печати, — сборник, посвященный памяти Петрушевского — крупного ученого, который стоял не на марксистских позициях, то можно было бы ожидать, что наши советские ученые, выпуская этот сборник, по-боевому, по-марксистски укажут в нем на ошибки Петрушевского. Но этого не получилось. Почему-то все ошибки, все пороки в методологических построениях и взглядах Петрушевского здесь обойдены»[1578].

В конце заседания взволнованный Косминский возражал обвинителю: «Тут ставилось в вину то, что я сказал, что он воспитал целый коллектив историков-марксистов. Это верно. Я даже мог бы прибавить больше к тому, что я там сказал. Я только указал на то, что он обращал наше внимание на социально-экономическую сторону. Я скажу больше: он обращал внимание наше на классовую структуру общества, на классовую борьбу… Не он, конечно, обучал нас марксистской методологии, но когда мы овладевали марксистской методологией, нам не пришлось значительно перестраивать тот исторический материал, которым мы овладели уже, благодаря той школе, которую под руководством Петрушевского прошли»[1579]. Тогда, впрочем, эта история не имела далеко идущих последствий.

Другое авторитетное академическое издание, «Византийский временник», вышедшее (точнее, возобновленное) в 1947 г. также под редакцией Е. А. Косминского, было посвящено классику русского византиноведения Ф. И. Успенскому, чей юбилей был широко отмечен научной общественностью еще в 1945 г. В редакционной статье подчеркивалось, что «русское византиноведение достигло особенного расцвета благодаря трудам академика В. Г. Васильевского, а затем академика Ф. И. Успенского.». Более того, в разработке «вопросов социально-экономической истории Византии русское византиноведение занимало в мировой исторической литературе первое место, признанное всеми»[1580]. Наследие классического дореволюционного византиноведения противопоставлялось «школе Покровского», что также было безошибочным ходом. Авторы делали акцент на том, что центральной темой для советских историков-византинистов является история византийского феодализма. И здесь также проводилась отчетливая линия между наследием Успенского, который «неустанно доказывал, что вне изучения социально-экономического строя Византии нельзя до конца осмыслить также и историю развития западноевропейского феодализма»[1581], и современными советскими историками с их интересами к социально-экономическим вопросам.

Во временнике был напечатан специальный очерк жизни и творчества Ф. И. Успенского, написанный Б. Т. Горяновым. В нем показывались основные тенденции развития отечественных исследований в области истории Византии. Указывалось, что «научное византиноведение» возникло в конце XVIII в. Заметим, что автор сделал важную идеологическую ошибку, заявив, что импульс научному развитию дисциплины дали немецкие историки А. Л. Шлецер и Штриттер[1582]. Настоящий расцвет связывался с Васильевским и Успенским.

В схожем ключе была написана статья И. Н. Бороздина о востоковеде академике Б. А. Тураеве. Автор отчетливо расставил в своей работе акценты таким образом, чтобы образ покойного классика органично вписывался в идеологический ландшафт послевоенного Советского Союза. Во-первых, подчеркивалось, что Тураев — ученый с мировым именем и, тем самым, яркий пример высоких позиций русских ученых в мировой иерархии. Во-вторых, «это был ученый-патриот в самом полном смысле этого слова. Тураев пламенно любил свою Родину и гордился успехами и достижениями великого русского народа. Особенно внимание его привлекали завоевания русской науки, не всегда вовремя и в достаточной степени оцениваемые на Западе»[1583]. Данный пассаж прекрасно вписывался в кампанию борьбы с преклонением перед Западом, связанную с делом Клюева и Роскиной. Научный патриотизм, гордость за отечественную науку, даже жалобы на недооценку наших достижений на Западе — набор идеологем проходившей кампании.

Далее автор наградил Тураева даром предчувствия того размаха исследований древности, который станет возможным только в СССР: «Критикуя недостатки постановки изучения истории Востока и археологии в царской России, Б. А. Тураев как бы предвидел широкий разворот исследований в этих областях после создания новых научных учреждений… научно-исследовательские учреждения Советского Союза далеко продвинули вперед изучение интересовавших Б. А. Тураева проблем»[1584]. Покойного академика представили неутомимым борцом с «грубой тенденциозностью» немецких историков, «предтеч фашистских мракобесов, гнусно извративших науку»[1585]. Подчеркивая бережное отношение востоковеда к классикам дореволюционной исторической науки (В. Г. Васильевскому, В. О. Ключевскому и П. Г. Виноградову), И. Н. Бороздин не преминул указать на то, что Тураев внимательно, с восхищением относился к работам Н. Я. Марра, общепризнанного, тогда еще не свергнутого, авторитета в марксистском языкознании. Кстати, Тураев действительно положительно оценивал дореволюционные труды Н. Я. Марра, но с его послереволюционными радикальными лингвистическими теориями вряд ли был знаком. Но автор, естественно, не стал конкретизировать, какого Марра знал и уважал покойный востоковед. Ему было необходимо указать на это без специальных уточнений, все равно молодое поколение и идеологи знали только послереволюционного, советского Марра, творца яфетической, официально признанной единственно верной теории языка.

Подгоняя под пропагандируемый советской идеологией в послевоенное время канон идеального русского ученого, не замыкающегося в тиши кабинетов и библиотек, а являющегося активным популяризатором научного знания[1586], И. Н. Бороздин писал: «Занимаясь по преимуществу специальными исследованиями, Б. А. в то же время никогда не забывал и о задачах популяризации исторических знаний. В этом также сказывается привлекательная черта русского ученого, не замыкающегося в глухие стены своего кабинета»[1587].

Ключевой проблемой, мешавшей окончательной реабилитации Тураева в глазах советских историков, являлось то, что ученый «был чужд марксизму». Но автор статьи нашел выход в том, что признал несоответствие теоретико-методологических взглядов Тураева («Советская историческая наука отбрасывает идеалистическое мировоззрение и идеалистические концепции Б. А. Тураева»[1588]) марксизму, но подчеркнул, что «его исследования, основанные на точнейшем и детальном изучении первоисточников, представляют огромный научный интерес и значение. Его научное наследие имеет большое значение»[1589].

Таким образом, И. Н. Бороздин предложил классический в своем роде очерк, ярко демонстрирующий методы «советизации» образа покойного классика исторической науки, при этом немарксиста. Вот только подобные ухищрения не спасли описанные выше работы от острой критики.

Итак, интерес в послевоенное время к историографии был существенным. Он вписывался в общий контекст повышенного внимания к истории науки. Очевидно, что это носило со стороны ученых научный интерес, а со стороны власти — идеологический. Возникало естественное желание упорядочить и направить эти исследования. Эту задачу должна была решать новая академическая структура.

В первые годы после окончания Великой Отечественной войны в Академии наук СССР при активной поддержке С. И. Вавилова, президента Академии, разворачивался проект по изучению истории отечественной науки. Для его реализации создавались специальные комиссии, издательские серии, проводились конференции. В русле этого проекта и была сформирована Комиссия по истории исторических наук.

Официально данная структура начала свое существование 29 мая 1946 г. в составе учреждений Отделения истории и философии АН СССР[1590]. Комиссию возглавил академик В. П. Волгин, заместителем стал академик Б. Д. Греков. Таким образом, комиссии изначально придавали большое значение и статус. Задачей комиссии официально назывались «разработка истории исторической науки и направление исследовательской деятельности в этой области»[1591]. В то же время не забывалось и о критическом осмыслении наследства русской исторической науки.

Одним из ключевых, но так, по сути, и не реализованных проектов новой структуры стало издание историографической серии «Научное наследство»[1592].

Судя по отчету, его объем составлял 47 п. л.[1593] В издание должны были войти неопубликованные труды В. Н. Татищева (подготовка А. И. Андреева), С. М. Соловьева (подготовка Н. Л. Рубинштейна), П. П. Пекарского (подготовка Т. И. Райнова), Д. М. Петрушевского (подготовка В. М. Лавровского) и др. Кроме того, в сборник дополнительно были включены материалы из архива В. О. Ключевского, часть которого была приобретена Комиссией по истории исторических наук и Институтом истории АН СССР, а также переписка П. Г. Виноградова и статья А. Н. Савина[1594].

Помимо изучения наследия классиков отечественной исторической науки, в силу требований времени, важнейшей задачей комиссии стало изучение исторических взглядов русских общественных деятелей, преимущественно революционных демократов, и разоблачение реакционных фашистских историков[1595].

В планах на 1948 г. стоял второй том «Научного наследства», в который должны были войти сочинения Н. Г. Чернышевского, С. В. Ешевского, В. О. Ключевского, Н. А. Попова, Н. И. Кареева, И. В. Лучицкого и др.[1596] Заметим, что состав историков, выбранных для публикации, вполне демократичен: рядом с классиком революционно-демократической мысли Н. Г. Чернышевским стоит весьма консервативный Н. А. Попов. Это свидетельствует о том, что сотрудники комиссии ставили своей целью целостное изучение истории исторической науки во всех ее оттенках.

Историографический и идеологический каноны требовали и внимательного отношения к наследию более или менее идейно близких большевизму демократических мыслителей: в плане находим сборник «Исторические взгляды революционных демократов» (А. И. Герцен, В. Г. Белинский, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов) (авторы Б. П. Козьмин, А. В. Предтеченский, Р. А. Таубин и др.)[1597].

Таким образом, планов было немало, но их реализация оказалась в тесной зависимости от идеологических процессов, проходивших в стране. В 1948 г. развернулась кампания по борьбе с «буржуазным объективизмом». Одним из ее лозунгов в исторической науке стала борьба с отсутствием принципиальной партийности в анализе наследия буржуазных историков, как отечественных, так и зарубежных. Официальные идеологи стремились усилить критический элемент в изучении истории исторической науки, историографические исследования интересовали их только с позиции утверждения единственно верной точки зрения на исторические события. Форменному разгрому подверглись книги Рубинштейна[1598] и Вайнштейна[1599]. Критические выпады прозвучали в адрес работ С. Н. Валка[1600], А. И. Андреева[1601]и А. И. Яковлева[1602]. Все они обвинялись в том, что не сумели показать коренного отличия советской исторической науки от предшествующей. Наоборот, они указали на то, что советские историки являются продолжателями традиций дореволюционной науки. Была свернута работа А. А. Зимина над диссертацией, посвященной В. О. Ключевскому[1603].

Для уяснения директив идеологических органов любопытно рассмотреть выступление Е. Н. Городецкого на обсуждении «Русской историографии» Н. Л. Рубинштейна в Министерстве просвещения в мае 1948 г. Городецкий работал тогда в Отделе науки Управления пропаганды и агитации в должности заместителя заведующего. Таким образом, он выступал в роли транслятора официальной точки зрения. Отнюдь не случайным было то, что его выступление оказалось последним, как бы подводящим итоги совещанию.

Городецкий с удовлетворением указал на то внимание, которое вызвало обсуждение книги. Он дал понять, что обсуждение книги Н. Л. Рубинштейна — это повод разобрать сложившуюся ситуацию в исторической науке в целом, которая имела все признаки неблагополучия. Далее он подчеркнул, что историографические вопросы тесно связаны с общеметодологическими проблемами: «…Историография — это теоретическое осмысливание исторических процессов и всего хода исторической науки». В данном случае подразумевалось, что историограф должен следить за методологической чистотой, бороться против «протаскивания буржуазной идеологии, буржуазный теорий в работах советских историков»[1604]. Особенное беспокойство докладчика вызывало некритическое отношение советских специалистов к теориям дореволюционных историков: «Обсуждение вопросов историографии — это прежде всего выяснение нашего отношения к наследству, доставшемуся нам от дворянской и буржуазной историографии. Этот вопрос имеет актуальное значение, ибо за последнее время выявилась тенденция искать родство не в революционных демократических традициях русской исторической науки, а в дворянской и буржуазной историографии»[1605]. Итак, зафиксируем первое положение: советская историография — наследник не академической (буржуазной) дореволюционной историографии, а ее альтернативы в лице революционных мыслителей. Далее оратор обрисовал ту роль, которую должен был бы играть в советской исторической науке историограф: «Историограф в нашей стране — фигура большая. Это не просто историк, а историк, который должен стоять на голову выше рядового ученого. Историограф выносит свой приговор историкам прошлого. Но не только в этом заключается его задача. Он направляет историков, он их учит, он выдвигает новые задачи, он является и судьей историков прошлого и учителем историков современности»[1606]. Перед нами второе положение: историограф — это контролирующий элемент системы, его задача выступать в роли регулятора и даже цензора.

Итак, историкам-историографам было отчетливо указана та роль, которую они должны были играть в советской исторической науке. Очевидно, что многие тенденции, наметившиеся ранее, не вписывались в новые требования. Не нашло понимание и стремление изучить научное творчество разных представителей исторической науки, а не узкого круга идеологически приемлемых персоналий.

Происходящие события самым непосредственным образом отразились на Комиссии по истории исторической науки. С 1948 г. ее возглавил Е. А. Косминский. Отчет комиссии за 1948 г., подготовленный ее секретарем Б. Г. Вебером, наглядно показывает серьезные трудности, вставшие перед ней. Помимо бодрого перечня успехов находим информацию о том, что в русле постановлений ЦК по идеологическим вопросам, и учитывая дискуссии вокруг книг Г. Ф. Александрова и Н. Л. Рубинштейна, комиссия была вынуждена перенаправить уже готовый первый том «Научного наследства» на дополнительное рецензирование. Наличие среди публикаторов таких фигур, как Рубинштейн и А. И. Андреев, подвергшихся острой критике, только вносило нервозности в процесс. В качестве дополнительных рецензентов были привлечены М. Н. Тихомиров, С. С. Дмитриев, Б. П. Козьмин, А. Л. Сидоров, Б. Н. Заходер, И. С. Звавич и М. М. Смирин. «Полученные от них отзывы сводятся в обобщенном виде к тому, что материалы, собранные редакцией “Научного наследства” для первого тома этого издания, представляют большой научный интерес. Однако вводные статьи и комментарии к предназначенным к опубликованию материалам не соответствуют тем сильно повысившимся требованиям, которые должны быть к ним предъявлены в свете задач, стоящих перед нами в историографической области. Основной недостаток вводных статей и комментариев в том, что они не свободны от тенденций к идеализации крупнейших русских буржуазных историков и не раскрывают с достаточной определенностью, наряду с сильными сторонами, также и слабых сторон, буржуазной ограниченности оставшегося от них богатства научного наследства»[1607]. Заметим, что, несмотря на в целом положительные отзывы, ни одного выпуска из серии «Научного наследства» так и не вышло.

Под давлением идеологических кампаний и собственно насущных потребностей комиссия внесла целый ряд предложений по реорганизации и оптимизации собственной деятельности. Так, предлагалось усилить целенаправленность публикаторской работы, естественно, что это подчинялось вполне определенной задаче: «…Непосредственно содействовать разработке и обоснованию нашей марксистско-ленинской концепции истории исторической науки, прежде всего — отечественной»[1608]. Далее планировалось фактически отойти от практики широкого охвата проблем истории исторической науки и сосредоточиться на изучении и подборе «материалов, характеризующих революционно-демократическое, а позднее марксистское и марксистско-ленинское крыло нашей общественно-исторической мысли и определяющее значение этих наиболее передовых и единственно последовательных направлений на все развитие русской исторической науки»[1609]. Особое внимание предполагалось уделить и историографии народов СССР.

Еще одним шагом должен был стать отказ от акцента на археографии историографии и переход к написанию исследовательских статей, которые должны были давать развернутые характеристики историков и их трудов. Для этого предлагалось выделить специальный раздел в сборниках «Научное наследство» или издавать специальные «Историографические сборники». По заверению авторов отчета: «Такие непериодические сборники Комиссия могла бы выпускать уже сейчас, более или менее регулярно, по одному-двум сборникам в год»[1610]. Таким образом, воспользовавшись ситуацией, авторы призывали к созданию периодического историографического издания. В те годы этого реализовать не удалось, но спустя полтора десятилетия эта идея будет воплощена в серии «История и историки».

Комиссия по истории исторической науки в условиях кампании по борьбе с «буржуазным объективизмом» сыграла и роль цензора (что и требовалось от историографов). Отдел агитации и пропаганды сделал запрос о том, какие классические исторические труды возможно переиздать, при этом не выпустив идеологически неблагонадежные и методологически вредные книги. Экспертную записку составил Б. Г. Вебер: «В этой записке подчеркивалось, что все буржуазные историографические схемы глубоко тенденциозны, что все они затушевывают — особенно по мере приближения к современности — все самое передовое (прежде всего — марксизм) и, наоборот, систематически выдвигают все более отсталое и что в сущности нам почти нечего переиздавать по историографии. Отсюда следовал вывод, что тем настоятельнее опубликование имеющихся и создание новых советских, марксистско-ленинских историографических трудов»[1611]. В общем, переизданию дореволюционных классиков, широко развернувшемуся еще в 1930-е гг., теперь был показан красный свет. В то же время предлагалось издать серию первоисточников по истории исторической науки с критическими комментариями. Таким образом, заметен отказ от простой републикации историографических источников и переход к академическому принципу их издания с критическими статьями, комментариями и справочным аппаратом. Данный проект найдет свое воплощение в будущем в серии «Памятники исторической мысли».

В конце записки выдвигались положения, реализация которых принципиально меняла статус и положение Комиссии по истории исторической науки. Первоначально Комиссия представляла собой достаточно аморфную структуру. Заседания проходили крайне редко. И. У. Будовниц на одном из заседаний комиссии в 1950 г. признавал: «До сих пор Комиссия фактически бездействовала. В течение нескольких лет было несколько заседаний, выпущена одна книга, но этого далеко недостаточно для такого большого срока и для таких больших возможностей, которыми комиссия располагает»[1612]. Теперь предлагалось создать особые условия для авторов историографических трудов: освободить их от других заданий, выделить им в помощь вспомогательных сотрудников. Указывалось на необходимость существенного расширения штата комиссии[1613].

24-25 февраля 1949 г. в Академии наук прошла специальная сессия, посвященная истории отечественной науки. Истории исторической науки была отведена специальная секция, на которой были представлены обобщающие, не лишенные помпезности доклады ведущих советских историков. Кстати, первым выступил опальный тогда И. И. Минц[1614]. Торжественное мероприятие подтвердило и закрепило историю науки как важнейшее направление исследований, играющее теперь первостепенную идеологическую роль. Все отчетливее вырисовывались планы создания многотомных трудов по истории советской науки.

В этой связи остро неизбежно встал вопрос об институциональном статусе Комиссии. Совершенно очевидно, что находясь в положении учреждения Отделения, выполняющего скорее не научно-исследовательские, а координационные функции, амбициозные планы по написанию обобщающей истории исторической науки реализовать было невозможно. В 1949-м, в год борьбы с «безродным космополитизмом», когда идеологическая значимость истории отечественной науки только усилилась[1615], Комиссию официально переводят в состав Института истории АН СССР, где можно было усилить ее кадровый состав, как основной, так и вспомогательный. Теперь Комиссию возглавил М. Н. Тихомиров[1616]. Е. А. Косминский, после острой критики в его адрес в предыдущем году за публикацию сборника «Средние века», посвященного Д. М. Петрушевскому, и обвинений в извращении именно истории исторической науки, заключающемся в пиетете перед буржуазной историографией, стал фигурой неудобной.

Следуя духу эпохи и требованиям идеологии, ключевым проектом для Комиссии стала подготовка «Истории исторической науки в СССР». Помимо своеобразной гигантомании эпохи, в исторической науке проявившейся в виде написания фундаментальных многотомников, такие издания преследовали и более важную и утилитарную идеологическую цель: они должны были создать ориентир для написания менее крупных работ, посвященных частным сюжетам, должны были расставить акценты в оценке истории исторической науки. Согласно постановлению Президиума, «Комиссия… учреждена для составления и подготовки к печати 2-томной истории исторической науки в СССР, входящей в состав многотомной “Истории науки и техники в СССР”. По выполнении этой работы Комиссия распускается»[1617].

В связи с подготовкой двухтомной «Истории исторической науки в СССР» остро встали методологические вопросы, связанные с изучением историографии. 6 апреля 1950 г. был заслушан доклад В. К. Яцунского. Докладчик озвучил основополагающие, с его точки зрения, принципы организации историографических исследований. Во-первых, историю исторической науки необходимо рассматривать как часть истории отечественной науки вообще. В этой связи, как подчеркнул выступающий, остро встает проблема оценки дореволюционной исторической науки: с одной стороны, советские историки должны были всячески подчеркивать вклад русских специалистов в мировую науку, с другой — помнить о дворянской и буржуазной сущности дореволюционной историографии. И последнее должно быть показано особенно отчетливо: «Это важно не только потому что у нас были срывы в этом отношении и мы неоднократно — советские историки — буржуазных ученых представляли в таком фоне, что забывали о том, что они буржуазные, и как бы закрывали на это глаза. Это недопустимо, и эта буржуазная ограниченность должна быть показана со всей резкостью. Но в то же время мы имеем определенное поступательное движение, кроме последнего конца, когда начинается упадок»[1618]. Во-вторых, историографическое исследование должно стать инструментом в выявлении всего того ценного, что может способствовать развитию советской исторической науки. В-третьих, «нужно изучить исторические взгляды классиков марксизма во всей их огромности (так в выступлении. — В. Т.) и влияние сочинений классиков на развитие исторической науки»[1619].

Яцунский выступал против представления исторической науки как «суммы очерков» о выдающихся историках. «Необходимо, давая историю исторической науки, дать историю именно научной работы. Значит, надо, не выбрасывая людей, и крупных людей, дать все-таки историю развития науки в целом не только в исторической науке, но и в других областях науки…, и все научные учреждения, и все публикации, которые были. Но эта история, конечно, не будет безличной, деятели будут, и, насколько нужно, они будут выявлены не как какие-то растерянные единицы, без всякого фундамента стоящие, а должны быть выявлены как большие фигуры в большом движении»[1620]. Заметим, что эта, казалось бы, в чем-то верная мысль приведет в дальнейшем к тому, что историографическая биография практически исчезнет как жанр. Спустя много лет М. В. Нечкина вынуждена будет констатировать: «Но — удивительное дело! — ни об одном из выдающихся историков дореволюционной России еще нет больших монографий, книг, им в целом посвященных»[1621]. Но вернемся к докладу.

Его автор затронул и ряд других ключевых проблем. Будучи крупным специалистом в области исторической географии, он подчеркнул, что ученые должны проследить, как расширялось историографическое пространство, как в изучение попадали все новые территории и народы. Особенно была подчеркнута важность вопроса о периодизации. Здесь Яцунский высказал точку зрения, пожалуй, не нашедшую серьезной поддержки впоследствии. Он указал, что периодизация истории исторической науки должна исходить из внутренних процессов развития самой историографии, а не подгоняться под формационные шаблоны. Так, он выступил против того, чтобы начинать буржуазную историографию с реформ 1861 г., поскольку идеи буржуазных мыслителей активно проникали в русскую историческую мысль еще со времен Французской революции. Наконец, докладчик призвал бросить все силы не только на написание двухтомника, но и продолжать монографическую разработку проблем[1622]. Отметим, что доклад был встречен положительно и в основных его положениях не вызвал возражений. Видимо, его взяли за рабочую основу в подготовке «Истории исторической науки в СССР».

Вектор работы комиссии наглядно показывает отчет за 1952 г. На волне очередной идеологической дискуссии, на этот раз вокруг книги И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», в нем писалось: «Историография продолжает оставаться едва ли не самым слабым местом советской исторической науки, хотя ясно, что только анализ и критика буржуазных исторических теорий и концепций, только критическое освоение теоретического наследия прошлого может оградить советскую историческую науку от рецидивов буржуазных взглядов и обеспечить необходимую идейную чистоту и ее содержание»[1623]. В очередной раз подчеркивалась необходимость непрекращающейся борьбы с наследием отечественной буржуазной исторической науки.

Особо ответственным направлением признавалась критика зарубежной историографии и борьба с «фальсификациями истории». Вообще заметим, что критика буржуазной историографии, и до этого входившая в арсенал советских историков, именно в послевоенное время расцвела буйным цветом и приобрела широкий размах. В этом также сказалось влияние идеологических кампаний.

Смерть Сталина, конечно же, способствовала спаду страстей, в том числе и вокруг историографических вопросов. Однако отказ от хорошо усвоенных норм проходил не сразу, а дозированно и постепенно. Долгожданный первый том историографического издания, получившего название «Очерки по истории исторической науки в СССР», вышел в 1955 г. и носил на себе яркую печать идеологических кампаний и дискуссий послевоенного времени[1624]. Тем не менее, даже в таком виде публикация «Очерков» дала мощнейший импульс развитию историографических исследований в СССР[1625].

Но не только идеологический шлейф достался нам от того времени. Существование идеологического пресса — факт хорошо известный, указание на него банально. В данной работе хотелось бы подчеркнуть другой эффект от проходивших кампаний. В процессе развития историографических исследований в послевоенном СССР, безусловно, столкнулись два фактора: потребности собственно исторической науки, выражавшиеся в изучении своего прошлого, и идеологические требования, заключавшиеся в интенсификации историографических исследований в русле борьбы с немарксистской наукой. Именно идеологические кампании, в ходе которых вопросы историографии играли одну из центральных ролей, способствовали институциональному становлению ключевого центра изучения истории исторической науки — Комиссии по истории исторической науки и дальнейшему ее развитию. Именно критика работ Н. Л. Рубинштейна и О. Л. Вайнштейна, и, как следствие, необходимость написания новых, а также дух культивирования истории отечественной науки, способствовали запуску проекта по написанию фундаментального, обобщающего, многотомного издания по истории исторической науки. Конечно, творческий потенциал, заложенный в книгах гонимых авторов, был заметно выше, чем в официозных многотомниках. Но написание больших коллективных трудов требовало мобилизации усилий многих специалистов, в том числе и молодых и только ищущих свою научную нишу, что позволило им пройти школу историографического исследования. Перевод Комиссии в Институт истории позволил планомерно искать и воспитывать будущие кадры специалистов-историографов. Именно в послевоенные годы историография занимает прочное место в академических структурах и вузах. Надо признать, что расцвет историографических исследований в 1960-1980-е гг. (в его как положительных, так и отрицательных проявлениях) корнями уходит в неоднозначную эпоху первого послевоенного десятилетия.

Глава 11

Сталинская премия для историков: между наукой и идеологией

Проходившие в стране идеологические процессы и их влияние на концептуальный облик советской исторической науки наглядно проявились в многочисленных монографиях, статьях и докладах. Охватить весь этот круг историографических источников не представляется возможным. Поэтому целесообразно проследить рецепции идеологии на примере ограниченного, но репрезентативного комплекса исторических работ. Представляется, что таким комплексом являются исторические монографии и коллективные труды, получившие Сталинскую премию. Во-первых, присуждение премии обуславливалось актуальностью издания для действующей власти. Таким образом, можно выявить основную идеологическую линию, проводимую режимом. В то же время книга должна была быть действительно крупным научным исследованием, реально вносящим вклад в науку. Комбинация этих признаков превращала издания-лауреаты в полноценный феномен не только идеологии, но и науки. Во-вторых, книги-лауреаты были посвящены самой разнообразной исторической проблематике, что дает возможность оценить рецепцию идеологического дискурса историками самых разных специальностей. В-третьих, лауреаты Сталинской премии задавали концептуальный стандарт для остальных. Поэтому изучение именно этих трудов позволяет выявить историографический мейнстрим эпохи.

Появление премии стало знаковым событием. Она стала формой «мягкого» контроля над культурной и научной жизнью Советского Союза. Лауреаты премии становились ориентиром для научных работников и представителей творческих профессий, а награждение наглядно демонстрировало, какие исследования правящий режим считает актуальными и полезными и чего ждет от других. В области литературы, искусства и гуманитарных наук идеологический прагматизм проявлялся особенно ярко. Но идеологическая актуальность обязательно должна была сочетаться с фундаментальностью трудов-лауреатов. Ценились работы, не являющиеся просто набором клишированных идеологем. Идейная лояльность должна была соседствовать с научным качеством. Были прецеденты, когда идеологически верные, но научно слабые работы отклонялись по причине их недостаточной основательности.

Сталинская премия (премия имени Сталина) была учреждена в конце 1939 г. к 60-летию Иосифа Виссарионовича и стала высшей советской наградой в области науки и искусства. Критерии ее присуждения не отличались устойчивостью. По наблюдениям специалистов: «Характерной особенностью всего механизма (регламента?) учреждения и присуждения Сталинских премий является его постоянная корректировка, причем не всегда оформляемая документально (по крайней мере, в виде публикаций в прессе)»[1626].

Непосредственная связь с «вождем» ставила эту премию в особое положение, придавало ей своеобразный статус награды от самого Сталина, который лично принимал участие в отборе конкурсных заявок. Тем не менее, в общих чертах механизм присуждения был следующим[1627]. Выдвинутые работы рассматривал Комитет по Сталинским премиям, куда входили крупные деятели партии, искусства и науки. Согласно положению о Сталинских премиях, Комитет мог учреждать из своего состава секции по отдельным специальностям, а также привлекать к оценке экспертные комиссии, состоявшие из ведущих ученых, но не являвшихся членами Комитета[1628]. Комиссию по историческим наукам в годы войны до самой смерти в декабре 1943 г. возглавлял Е. М. Ярославский. Поскольку круг профессионалов, принимавших решение, был явно небольшим, то это, очевидно, приводило к лоббированию трудов хороших знакомых. Решение комиссии направлялось в Отдел агитации и пропаганды ЦК, где высказывались дополнительные соображения. Затем списки с краткими аннотациями рассылались членам Политбюро и Совета Министров, которые высказывали свои соображения. Видимо, особую роль в судьбе лауреатов играл В. М. Молотов. Последнее слово, несомненно, принадлежало Сталину. При этом, надо заметить, мнение комиссии по премиям могло серьезно разойтись с окончательным вердиктом правителей государства, хотя и в подавляющем большинстве случаев совпадало.

Списки победителей и их портреты печатались в главной газете страны — «Правде». Как указывалось в одной из статей в упомянутой газете: «Сталинские премии стали периодическим смотром советской науки, техники и культуры»[1629]. Семантика смотра предполагала не только парадность, но и мобилизацию, предельную концентрацию усилий. В этом смысле премии — это еще и мобилизующий фактор. Не случайно лауреатов называли «отрядом».

Лауреаты премии мгновенно возносились на вершину научного олимпа, получая своеобразный научный, а по сути социальный иммунитет в неспокойном и зыбком мире сталинской империи, где вчерашние кумиры в одночасье могли лишиться всего и оказаться в аутсайдерах. Например, С. В. Бахрушин, прошедший через «Академическое дело» и побывавший в ссылке, после присуждения Сталинской премии в 1942 г. получил как бы гарантию неприкосновенности, признания своих заслуг перед советской властью. Как пишет биограф С. В. Бахрушина, А. М. Дубровский: «Звание лауреата Сталинской премии упрочивало положение человека из “бывших”, который еще десяток лет тому назад находился в ссылке и не знал, вернется ли он когда-нибудь к занятиям своей наукой»[1630]. Сам Бахрушин признавался: «Вы понимаете, какое значение это обстоятельство представляет в моей жизни. Несколько дней я ходил как в тумане»[1631].

Сталинская премия, конечно же, не всегда спасала от гонений. Так, в годы борьбы с «буржуазным космополитизмом» форменному разгрому подверглись лауреаты Сталинской премии И. И. Минц и Е. Н. Городецкий. Все же Е. Н. Городецкий старался подчеркнуть свою принадлежность к сталинским лауреатам, возможно, тем самым стремясь смягчить удар[1632] (см. выше).

Присуждение премии носило ярко выраженный политический характер. Книги, получившие премию, как правило, образовывали достаточно отчетливую идеологическую линию. Об этом свидетельствует и К. М. Симонов: «Анализируя книги, которые он [Сталин. — В. Т.] в разные годы поддержал, вижу существовавшую у него концепцию современного звучания произведения, концепцию, в конечном счете связанную с ответом на вопрос: “Нужна ли эта книга нам сейчас? Да или нет?” И всякий раз — и за произведениями, получавшими премии, и за идеями о создании произведений о чем-то или о ком-то, произведений, которые впоследствии были обречены, как правило, на премию, стояли сугубо современные политические задачи»[1633]. Приведенная цитата касается художественной литературы, но и к научноисторическим трудам ее можно отнести в полной мере.

Поскольку в присуждении непосредственное участие принимал сам Сталин, то исследования, удостоившиеся этой чести, сразу же приобретали статус идеологического ориентира для других историков. Книги лауреатов вставали, пускай и две-три ступеньки ниже, но все же относительно близко к каноническим текстам классиков марксизма-ленинизма и программным документам партии. Например, в адрес авторов школьного учебника по Новой истории прозвучало обвинение, что использовав в отношении Германии времен образования Германской империи термин «объединение», они тем самым сбили читателей с толку и должны придерживаться термина «воссоединение». Они это объяснили следующим образом: термин «объединение» использовался в «Истории дипломатии», удостоенной Сталинской премии, поэтому они сочли возможным его применить[1634].

Для ученых получение Сталинской премии являлось высшим знаком почета. Если ее лауреат еще не достиг до этого административных высот, то она становилась мощнейшим импульсом в его дальнейшей карьере. Так, Б. Б. Пиотровский признавал: «В 1946 г. лауреатов Сталинской премии было мало, и она изменила всю мою научную жизнь — я был причислен к “административным кадрам”. Книгу об Урарту я писал в “свободное от оборонной работы время”, второе же издание ее я стал писать “в свободное от административной работы время”, и так на всю последующую жизнь»[1635].

Когда М. П. Вяткина назначили главой группы по истории СССР в Ленинградском отделении Института истории, то не в последнюю очередь это решение было обусловлено тем, что он лауреат Сталинской премии. Ленинградский историк Б. А. Романов на этот счет ехидно заметил: «…оказывается, это звание служит как бы квитанцией на ум!»[1636]. Через некоторое время Вяткин стал директором отделения.

Премию могли и аннулировать, хотя такое случалось крайне редко, так как это бросало на нее тень и ставило под вопрос ее абсолютную ценность. Даже осужденные фактически официально книги-лауреаты («История западноевропейской философии» Г. Ф. Александрова) премии не лишали. Сенсацией стало решение об ошибочном присуждении премии азербайджанцу Г. Гусейнову за книгу «Из истории общественной и философской мысли в Азербайджане в XIX в.», награжденную в марте 1950 г. Официальной причиной стало то, что в книге неправильно, как прогрессивное, трактуется движение Шамиля. Отмена решения вызвала замешательство в среде гуманитариев, в том числе и историков. С. С. Дмитриев записал в своем дневнике: «Случай беспрецедентный в своем роде»[1637]. Он не преминул подчеркнуть, что это решение ставит под удар престиж премии и Комитета: «После этой отмены в каком же свете предстает сам Комитет, какова же ценность его суждений и присуждений?»[1638]

Но публичная отмена премии Гусейнову — случай экстраординарный. Если возникали спорные ситуации, то они разрешались тихо, не публично. Опишем известные нам случаи.

Признанная классической в мировой историографии монография историка-медиевиста Е. А. Косминского «Исследования по аграрной истории Англии XIII века» (М.; Л., 1947) была выдвинута на премию и благополучно прошла голосование в Комиссии. Но в Отделе агитации и пропаганды ее содержание показалось сомнительным: «Считаем нецелесообразным представление работы Косминского Е. А. к Сталинской премии ввиду того, что “Исследование по истории Англии XIII века” является в значительной мере переработкой старого труда автора “Английская деревня в XIII веке”, опубликованного в 1935 году. Кроме того, автор рассматривает основные вопросы феодальных отношений в Англии в XIII веке односторонне, как смену правовых норм, в отрыве от развития производительных сил и производственных отношений, а также от классовой борьбы в английской феодальной деревне…»[1639]. Молотов на полях написал: «Против». Против чего — не совсем понятно: то ли книги, то ли мнения отдела. Как бы то ни было, книга премии не получила.

В 1947 г. вышла монография известного ленинградского историка Б. А. Романова «Очерки дипломатической истории русско-японской войны. 1895–1907». Согласно информации, содержащейся в переписке между Е. В. Тарле, который работал в комитете по присуждению премий, и А. Д. Люблинской, Романову присудили премию второй степени за 1949 г. Но решение было отменено. По свидетельству биографа историка В. М. Панеяха, партбюро исторического факультета ЛГУ обратилось в комитет с ходатайством об отмене решения. Ходатайство было удовлетворено[1640]. Архивные документы РГАСПИ проливают дополнительный свет на это происшествие. Как свидетельствует постановление Комитета по Сталинским премиям от 9 марта 1949 г., монографии Б. А. Романова действительно членами комиссии была присуждена премия второй степени. Из 38 членов 30 проголосовали положительно. Но в итоговой резолюции от 29 марта книга оказалась в списке тех, кому премию решили не присуждать. Причины объяснялись следующим образом: «Получены отрицательные отзывы академика Л. Н. Иванова, члена-корр. Е. М. Жукова и профессоров А. Л. Нарочницкого и Б. К. Рубцова»[1641].

В этом же году, несмотря на рекомендацию комиссии, отказались присудить премию Е. А. Токаржевскому, заместителю Азербайджанского филиала Института МЭЛ, за монографию «Бакинские большевики — организаторы борьбы против германо-турецких интервентов в Азербайджане в 1918 г.» (1947). Объяснялось это тем, что труд «не является достаточно значимым и имеет ряд ошибок»[1642].

В следующем году по непонятным причинам не дали премии и известному московскому историку А. А. Новосельскому, претендовавшему на нее с книгой «Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века» (М.; Л., 1948). Первоначально комиссия присудила ей вторую премию. Но книга была вычеркнута из итогового списка лауреатов[1643]. И это при том, что слух о присуждении, считавшемся делом решенным, уже разнесся среди историков. Об этом свидетельствует письмо Е. Н. Кушевой Б. А. Романову от 4 марта 1950 г.: «Сегодня прочла в газете сообщение о Сталинских премиях. Нет А. А. Новосельского! А между тем и “Известия”, и “Правда” уже присылали к нему фотографов»[1644].

Но даже книги, получившие премию, не всегда становились «классическими». Резкая смена политического курса приводила к тому, что тексты приходилось переписывать, от многих положений отказываться, в ошибках каяться. Поэтому еще одной особенностью этих книг, если в них в дальнейшем обнаруживали ошибки, было быстрое переиздание (напомню, что рядовые авторы ждали своей очереди на издание трудов годами) в исправленном виде. Логика проста: в книге, отмеченной премией самого Сталина, ошибок, во всяком случае больших, быть не должно, так как на нее ориентируются остальные историки.

Сначала Сталинскую премию историкам не давали. Причин этого было немало. Во-первых, репрессии 30-х гг. привели к тому, что фундаментальные труды зачастую писать было некому. Во-вторых, в конце 30-х гг. основной акцент делался на фундаментальных и многотомных коллективных трудах, написание которых съедало массу времени и часто буксовало по разным причинам. На индивидуальные монографии времени часто не хватало. В-третьих, во второй половине 1930-х гг. историческая идеология формировалась заново, причем часто путем проб и ошибок рядовых исполнителей. Ситуация неопределенности, возникшая в исторической науке, мешала удостоить высшей награды страны исторические труды.

В январе 1941 г. на премию первой степени (в 100 000 рублей) был выдвинут труд армянского историка, академика Я. А. Манакдяна «Тигран II и Рим» (на армянском языке). В центре книги была борьба армянского царя Тиграна II совместно с Митридатом IV против Рима. В представлении исторической комиссии обосновывалась целесообразность присуждения премии: «…После продолжительного изучения первоисточников и экономики указанного периода истории Армении удалось доказать, что история Армении искажалась в угоду Рима. Грабительские войны Рима трактовались как переселение передовой эллинистической культуры в варварскую Армению. Своим исследованием Манакдян доказал, что Армения не была в тот период варварским государством и имела свою высокую культуру»[1645]. Очевидно, что линия противостояния Рима и Армении, ставшей частью Советского Союза, оказалась чрезвычайно актуальной в свете противостояния коммунизма с итальянским фашизмом, апеллировавшим к символике Римской империи. Почему книга не получила премию? Возможно, что причин было несколько. Во-первых, временное свертывание активной антифашисткой пропаганды после пакта Молотова — Риббентропа. Во-вторых, книга была написана на армянском языке и не могла стать эффективным средством пропаганды в силу языковых ограничений.

В этом же году на премию выдвигался первый том «Истории гражданской войны» (опубликована в 1936 г.). Книга являлась важнейшим шагом по утверждению «сталинской» версии истории Революции 1917 года[1646]. При обсуждении на пленуме Комитета издание было снято с конкурса «по тем соображениям, что книга не только редактировалась тов. Сталиным, но тов. Сталин написал заново ряд мест в этой книге»[1647]. Е. М. Ярославский в письме на имя Сталина просил все же премировать книгу. Несмотря на это, премии она не была удостоена. Не получили премии и академическое издание «Русской Правды», рукописи трех томов «Истории СССР», и двух томов «Всемирной истории», посвященные Французской революции[1648].

Только в 1942 г. авторский коллектив фундаментального труда «История дипломатии» (т. I), куда входили В. П. Потемкин, С. В. Бахрушин, А. В. Ефимов, Е. А. Косминский, А. Л. Нарочницкий, В. С. Сергеев, С. Д. Сказкин, Е. В. Тарле, В. М. Хвостов, удостоился этой награды. Издание охватывало огромный период от древнего мира до Франкфуртского мира 1871 г., следуя тем самым в периодизации за указаниями И. В. Сталина, С. М. Кирова и А. А. Жданова. В предисловии к книге указывалось, что она «представляет собой первый опыт марксистской работы в данной области и в указанном масштабе»[1649]. Авторы преследовали амбициозную задачу представить советскую версию истории дипломатических отношений, противопоставив ее уже имеющимся западным многотомным изданиям. Книга носила популярный характер и предназначалась для массового круга читателей. Но «в особенности имеет она в виду практических работников советской дипломатии и молодые кадры, которые готовятся к этой деятельности»[1650]. Учитывая непростую международную обстановку, государственное руководство видело в этом издании, вооружившем советских дипломатов основными знаниями дипломатической истории, и практическую пользу.

Второй премии удостоился этнолог и археолог Б. А. Куфтин за научный труд «Археологические раскопки в Триалети. Опыт периодизации памятников» (Тбилиси, 1941). Б. А. Куфтин был человеком с непростой судьбой, подвергся репрессиям в начале 30-х гг. по «делу славистов». Он вынужден был переехать жить и работать в Грузию, где сосредоточился на археологических раскопках[1651]. Удача сопутствовала ему: в ходе раскопок на Цалкском плато в Триалети (Грузия) были обнаружены курганы ранней и средней бронзы, датированные XVII в. до н. э. Помимо золота и серебра в них были найдены искусные металлические сосуды, которые, как доказывал Куфтин, принадлежали местным мастерам. Раскопки показали и тесную связь местной культуры с Малой Азией (Хеттским царством).

Что же привлекло жюри премии в находках бывшего «врага народа»? Представляется, что ответ надо искать в общем повороте советской исторической науки во второй половине 30-х гг., когда в официальной исторической политике все отчетливее звучали требования патриотического исторического дискурса. Открытия Куфтина показывали высокое развитие местного населения, что расценивалось как подтверждение того, что народы СССР — народы, говоря словами Гегеля, «исторические», что территория Советского Союза не черная дыра, а полноправная часть общемирового исторического пространства. Особенно актуально это звучало в годы Великой Отечественной войны, когда разоблачение расистских теорий нацистов о неполноценности народов СССР было объявлено задачей номер один для историков. Находки прекрасно укладывались и в формационную пятичленку, не так давно прописанную Сталиным в «Кратком курсе истории ВКП (б)», поскольку подтверждали синхронность развития разных регионов мира. Возможно, сыграла роль и национальность главного эксперта. Сталин всегда с особым вниманием относился к истории родной Грузии, и ему могло польстить, что история его страны столь древна и богата.

Есть и другая версия причин присуждения премии Куфтину, она принадлежит А. А. Формозову. По его мнению, «произошло это более или менее случайно»[1652]. Просто комитет по премиям находился в это время в Тбилиси, где и вышла книга, помогла и мощная поддержка влиятельного И. Э. Грабаря. Как бы то ни было, Формозов признает выдающийся вклад Куфтина в науку.

1943 г. был урожайным для историков. Первую премию присудили авторскому коллективу во главе с И. И. Минцем (сюда же входили: П. Н. Поспелов, Е. М. Ярославский, Э. Б. Генкина, Е. Н. Городецкий, И. М. Разгон и сталинский любимец И. П. Товстуха (посмертно)) многотомной «Истории гражданской войны в СССР» за второй том этого издания. Партийные функционеры Г. Ф. Александров, П. Н. Поспелов и Е. М. Ярославский, естественно, реальными авторами не были, а только участвовали в приеме тома[1653], но, согласно номенклатурным ритуалам и желая подчеркнуть политическую важность книги, в авторский коллектив включили и их. В книге всячески выпячивалась роль Сталина в Гражданской войне, поэтому ее значение в мифологизации фигуры «вождя» очевидно. Много страниц было посвящено обороне Царицына (переименованного в дальнейшем в Сталинград), возглавлявшейся в 1918 г. Сталиным. В начале 1943 г. завершилась грандиозная Сталинградская битва, которую пропаганда часто сравнивала с царицынской обороной[1654]. Таким образом, связь недавнего прошлого с современностью была очевидна. В этих условиях издание было просто обречено на успех, особенно после того, как первый том был отклонен, и теперь требовалась компенсация.

Первая премия была также присуждена Е. В. Тарле за его двухтомную монографию «Крымская война» (Т. 1–2. М.; Л., 1941–1943). Известнейший ученый создал впечатляющее и увлекательное историческое полотно, показывающее Крымскую войну на широком социально-политическом и дипломатическом фоне. Центральное место занимала демонстрация мужества русских солдат и офицеров. В представлении комиссии писалось: «В этом труде ярко обрисованы, с одной стороны, крайняя отсталость и реакционность николаевской монархии середины XIX века, с другой стороны, на многочисленных фактах и эпизодах показаны высокие боевые качества — стойкость, самоотверженность и героизм солдат и матросов русской армии, особенно защитников Севастополя»[1655]. Автор подводит читателя к мысли, что, несмотря ни на что, война носила народный характер. В условиях Великой Отечественной войны это было очень актуально.

Книга, уже после войны, была подвергнута острой критике. В центральном партийном рупоре — журнале «Большевик» — вышла рецензия Н. Н. Яковлева, в которой он упрекал Тарле в том, что тот не сумел показать реакционную сущность царского режима. При этом он, следуя за работой И. В. Сталина «О статье Ф. Энгельса “Внешняя политика русского царизма”», напоминает, что «оплотом европейской реакции наряду с царской Россией являлись и Англия, и Франция»[1656].

Необычная ситуация сложилась с присуждением Сталинской премии второй степени. Здесь оказалось два награжденных: А. И. Яковлев за монографию «Холопство и холопы в Московском государстве в XVII в.» и П. П. Смирнов за монографию «Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в.». Неординарность заключалась в том, что книги еще не были опубликованы и находились в рукописи. Если монография А. И. Яковлева вышла в свет в этом же году, то книга П. П. Смирнова еще долго оставалась неопубликованной[1657]. Только в 1947–1948 гг., уже после смерти автора, двухтомная книга была напечатана. В книге автор проводил мысль о синхронности развития городов на Руси и в Западной Европе. Главной движущей силой этого процесса он называл классовую борьбу.

У книги «Холопство и холопы в Московском государстве XVII в.» была сложная судьба. Видимо, Яковлев начал работать над монографией еще в дореволюционное время, когда готовил к изданию кабальные книги. Судя по заметкам в дневнике друга историка, академика В. И. Вернадского, книга была готова к 1930 г., но из-за «Академического дела» опубликовать ее было невозможно. Более того, по свидетельству Вернадского, «книгой хотели воспользоваться избранные уже [в академики] ком[мунисты] — я [Вернадский. — В. Т.] обвинял Грекова и Волгина»[1658]. Рукопись удалось отстоять, но долгое время она пролежала неопубликованной. Яковлева знали во властных кругах: его отец, известный чувашский просветитель Иван Яковлевич Яковлев, хорошо знал отца самого Ленина, а сам историк неоднократно встречался с основателем советской власти. Кроме того, Яковлева поддерживал влиятельный Вернадский.

В то же время книга, что очевидно, не вписывалась в идеологический контекст эпохи, поэтому причины того, почему именно рукопись Яковлева получила премию, до сих пор неизвестны. По предположению Н. А. Горской, Сталин решил вновь пересмотреть официальную историческую концепцию в сторону признания теории о рабовладельческом периоде русской истории[1659]. Впрочем, прямых доказательств этого предположения до сих пор нет. Более того, последующие события, скорее, свидетельствуют о том, что официальные идеологи вполне определились в своей поддержке феодальной концепции Б. Д. Грекова.

А. А. Зимин объяснял присуждение премии тем, что на тот момент было только две крупные монографии (Яковлева и П. П. Смирнова о посадской общине XVII в.), подходившие под ее критерии[1660]. Думается, что и подобное упрощенное объяснение мало вероятно, поскольку, как это уже указывалось выше, в общественных и гуманитарных науках премия играла в первую очередь идеологическую роль, к работам тщательно присматривались.

Первоначально книга Яковлева встретила в основном положительные отклики. Ее рекомендовали к печати Ю. В. Готье и С. В. Бахрушин. Критический отзыв представил А. Н. Сперанский. Но это не помешало публикации. В 1944–1945 гг. на книгу вышли отрицательные рецензии С. В. Бахрушина и С. Б. Веселовского, бывших до этого друзьями Яковлева. Против ее концепции категорически выступил всесильный директор Института истории АН СССР Б. Д. Греков (кстати, лауреат Сталинской премии 1943 г. «за многолетние выдающиеся работы в области науки и техники»)[1661].

Таким образом, обе книги можно рассматривать в качестве своеобразных курьезов в истории присуждения Сталинской премии.

По совокупности заслуг премию присудили Б. Д. Грекову. Мир профессиональных историков, несмотря на военное время, торжественно отметил это событие. 3 апреля 1943 г. состоялось заседание Ученого совета Института истории АН СССР в Ташкенте, где чествовали лауреата. Греков был представлен как борец с националистическими концепциями М. С. Грушевского. Именно он «нанес сокрушительный удар и созданной фашистами легенде о неспособности славян к государственному строительству»[1662].

Затем в течение трех лет премии не присуждались. Только уже после войны, в 1946 г., произошло награждение, премии давали за работы 1944 г. Присуждение проходило в условиях реализации первого послевоенного пятилетнего плана, целью которого являлось восстановление страны. В статье, напечатанной в «Правде» и посвященной лауреатам премии, всячески подчеркивалось настроение патриотизма, оптимизма и единства нации, в частности ее интеллектуальной части: «Советской интеллигенции чужды настроения скептицизма, неверия в силу научной мысли, разочарования в прогрессе… Советская интеллигенция, воспитанная в духе идей марксизма-ленинизма, верит в свою силу, потому что знает силу своего народа»[1663]. Подчеркивался особый статус работников интеллектуального фронта в СССР.

Из историков в числе лауреатов оказался только Б. Б. Пиотровский, получивший вторую премию за монографию «История и культура Урарту» (Ереван, 1944). Внимание к Урарту в то время было чрезвычайно высоким. Еще в школьном учебнике под редакцией А. В. Шестакова писалось, что племена Урарту — это предки грузин. История СССР теперь начиналась не с Киевской Руси, а с Урарту, что значительно удревняло историю всего Союза и ставило его в ряд ведущих и древнейших регионов мира. В подготовке учебника принимал участие сам Сталин, а изучение его библиотеки показало, что он испытывал особый интерес к истории древнего государства[1664].

В работе было сильно влияние яфетической теории Н. Я. Марра, учеником которого Б. Б. Пиотровский являлся. Урарту было показано автором как сильное, высококультурное государство, являвшееся реальным соперником могущественной Ассирийской империи. Проводилась мысль об огромном влиянии культурного наследия Урарту на народы Кавказа. В то же время автор подчеркивал, что «…нельзя ни один из современных закавказских народов непосредственно выводить от урартов, считая урартов его прямыми и единственными предками»[1665]. В данном случае автор явно шел против течения, поскольку не признавал прямой связи Урарту и грузин. По его воспоминаниям, на одной довоенной конференции академик Грузинской академии наук С. Н. Джанашия требовал у Пиотровского признать прямую родственную связь Урарту именно с грузинами[1666]. Несмотря на это, идеологов привлекла именно возможность при помощи работ Б. Б. Пиотровского доказать древность культуры народов СССР, их заметную роль в мировой истории.

Возможно, причиной могло стать и следующее. Исследования библиотеки Сталина показали, что он внимательно и с интересом читал учебник по истории Грузии с древнейших времен до начала XIX в., вышедший на грузинском языке в 1943 г. Эта книга при ее переиздании в 1946 г. получила Сталинскую премию второй степени (см. ниже). В частности, в учебнике утверждалось, что государство Урарту было основано хетто-субарскими племенами, которые назывались прямыми предками грузин[1667]. «Великому грузину» могло льстить, что предки его народа являлись основателями великого древнего государства, а мысль Пиотровского (который сам не решался напрямую связать ни один ныне существующий кавказский народ с Урарту) о том, что наследие Урарту стало фундаментом кавказской культуры — подогревать его национальное честолюбие. В конце жизни, несмотря на все дифирамбы в сторону «великого русского народа», Джугашвили не потерял интереса к родине[1668]. По наблюдениям историка Б. С. Илизарова, Сталин вполне мог наказать историка. В библиотеке диктатора сохранился сборник, в котором была помещена статья Пиотровского об Урарту. На полях книги Сталин оставил многочисленные гневные пометки, но итоговый вывод о том, что армяне и грузины — наследники Урарту его, видимо, удовлетворил[1669].

В следующем году премию первой степени присудили за II и III тома «Истории дипломатии». Второй том охватывал период 1872–1919 гг. Почти весь том написал В. М. Хвостов, последние четыре главы, посвященные дипломатии Советской России, были написаны И. И. Минцем. Следуя официальной исторической концепции, авторы рассматривали этот период как время начавшегося упадка капитализма, перехода его в монополистическую, империалистическую фазу. Первая мировая война являлась логичным развитием событий. Здесь подчеркивалось, что Россия не являлась зачинщицей войны и стала «слабым звеном мировой империалистической системы», где произошла революция. Отдельная глава отводилась иностранной интервенции стран Антанты в Россию.

Третий том предлагал панораму международных отношений между двумя мировыми войнами. Основными авторами стали И. И. Минц и А. М. Панкратова. Отдельные разделы принадлежали В. П. Потемкину и Е. В. Тарле. В книге особое внимание уделялось дипломатической роли «Страны Советов, которая мощью своей дипломатии опрокинула все попытки империалистов подвергнуть ее военному разгрому или окружить кордоном политической изоляции»[1670]. В аннотации для премии указывалось, что был «подробно изложен процесс углубления противоречий в версальской системе, образования первых очагов войны и консолидации блока фашистских агрессоров, показан рост значения Советского Союза как фактора мира, его неуклонная борьба против агрессии, за подлинный мир и прогресс человечества»[1671].

В 1947 г. премию второй степени присудили обобщающей работе «История Грузии с древнейших времен до начала XIX века» (1946), которая предназначалась для старших классов средней школы. Авторский коллектив состоял из цвета грузинской исторической науки: академиков Н. Бердзенишвили, И. Джавахишвили и С. Джанашия. Авторы были хорошо знакомы Сталину. Так, одна из книг И. Джавахишвили «Введение в историю грузинского народа» была в библиотеке вождя[1672]. Знал он и С. Н. Джанашия. Не мог не вызвать его повышенный интерес и школьный учебник, написанный по истории его родины. В библиотеке Сталина сохранился экземпляр издания этого учебника еще 1943 г., вышедшего на грузинском языке. Издание сохранило многочисленные подчеркивания читателя, что свидетельствует о его живом интересе к содержанию[1673].

В книге доказывалось, что грузины принадлежат к народам хетто-иберийской группы, которые занимали обширные территории в Передней Азии и по берегам Средиземноморья. Племена Урарту объявлялись предками грузин. Таким образом, признавалась важная историческая роль грузинского народа. Подчеркивалось героическое прошлое грузинского народа как борца с захватчиками. Подробно и с пафосом излагалась история правления Давида Строителя и царицы Тамары. Значительное место отводилось сближению Грузии с Россией. В рецензии, появившейся на эту книгу в главном идеологическом журнале «Большевик», этот момент особенно акцентировался: «В попытках освободиться при русской помощи от персидско-турецкого угнетения все более крепло убеждение, что только могущественная северная держава способна спасти грузинский народ от истощения и истребления»[1674]. В статье, вышедшей в «Правде» по итогам премии и подписанной С. Кафтановым — министром высшего образования СССР, «Истории Грузии» уделили специальное внимание. Она называлась «крупным вкладом», «капитальным марксистским трудом»[1675]. Заметим, что впервые в общих обзорах, посвященных лауреатам, особое внимание уделили историкам. В этом можно видеть все возрастающую роль исторического знания в годы «позднего сталинизма». Можно подозревать и особую благосклонность самого И. В. Сталина.

Вторая премия досталась и первому тому фундаментального труда Н. М. Дружинина «Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева» (М.; Л., 1946). История крестьянства признавалась в качестве одной из приоритетных в исторической науке. Автор предложил фундированное, насыщенное источниками исследование. В качестве методологического базиса своей работы Н. М. Дружинин использовал идею В. И. Ленина о «государственном феодализме», считая, что формально незакрепощенные государственные крестьяне подвергались феодальной эксплуатации со стороны бюрократического аппарата. Надо признать, что книга не несла в себе ярко выраженного идеологического заряда на злобу дня, но решала актуальную, с точки зрения идеологии, проблему и обосновывала политически «правильную» мысль о дореволюционном крестьянстве как объекте тотальной эксплуатации, при этом социальное положение разных его категорий практически нивелировалось, превращая крестьянство в единый экономический класс. В уже упомянутой статье С. Кафтанова книга была названа «ценным и оригинальным исследованием».

На следующий год премия была присуждена Б. Д. Грекову за труд «Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века» (М.; Л., 1946). Замысел написания обобщающего труда по истории крестьянства вынашивался советскими историками давно. Масштаб фигуры Б. Д. Грекова и его административное и научное положение изначально предполагали, что его работа будет претендовать на высочайшие награды. Выбранная тематика считалась чрезвычайно актуальной: на союзе рабочих и крестьян держался Советский Союз. Во введении автор сентиментально писал: «Крестьянин до наших дней сохранил свои прекрасные свойства: ум, моральную выдержку, готовность жертвовать личными интересами для общего блага и физическую стойкость»[1676]. Грековым настойчиво проводилась мысль о феодальном характере развития русского общества. Он описывал историю крестьянства в контексте эволюции данного класса в странах Восточной Европы, тем самым показывая историческую монолитность региона[1677]. В послевоенных реалиях, когда СССР начал построение социалистического восточноевропейского блока, данная мысль казалась особенно привлекательной. Через несколько лет вышло второе издание, на этот раз в двух томах.

Также первая премия за серию трудов по истории славянства досталась академику-слависту Н. С. Державину, специалисту по славянской литературе, который в 30-е гг. стал приверженцем марризма и увлекся этногенетическими исследованиями. Работы этого ученого можно разделить на две группы: исследования болгарской литературы и истории Болгарии и смелые, а порой и фантастические мысли по этногенетической истории славян, воплощенные в книгах «Славяне в древности. Культурно-исторический очерк» и «Происхождение русского народа». И в тех, и в других его выводы могли показаться членам жюри весьма привлекательными. Так, в книге о болгарском поэте и публицисте Христо Ботеве показывалось влияние русских революционных демократов на формирование его мировоззрения[1678]. Тем самым подспудно обосновывалась мысль о вековых революционных связях двух братских народов. Этногенетические исследования академика хотя и вызывали серьезные вопросы у некоторых специалистов, все же пользовались неизменным успехом среди историков.

Президент Академии наук СССР А. Несмеянов писал в «Правде»: «В книге Н. С. Державина “Происхождение русского народа” развивается история образования русского народа и разоблачается пресловутая норманнская теория создания Русского государства»[1679].

Исследование М. М. Смирина «Народная реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война» (М.; Л., 1947) удостоилось второй премии. Отталкиваясь от сочинений Ф. Энгельса и В. И. Ленина, автор трактовал крестьянскую войну как первую попытку европейской буржуазной революции. Такая постановка и решение вопроса органично вписывались в советскую историографию. Как вспоминал А. Я. Гуревич: «…Изучение народных движений и революций ценилось в те годы выше всего прочего»[1680].

Вторую премию присудили и историку М. П. Вяткину за его монографию «Батыр Срым» (М.; Л., 1947). В ней описывалась история крупнейшего освободительного движения казахов в XVIII в., которое возглавил Срым Датов. По мнению автора, борьба кочевников была направлена не только против русской администрации, но и против казахской знати. Вяткин считал восстание Срыма антиколониальной борьбой против Российской империи. Спустя всего пару лет такое мнение признали ошибочным, а автору вменяли в вину идеализацию фигуры Срыма[1681].

Также второй премии удостоили труд М. В. Нечкиной «Грибоедов и декабристы» (М., 1947). В нем доказывалось, что автор знаменитого «Горя от ума» был тесно связан с декабристскими кругами, даже являлся участником этого движения. Это сильно повлияло на идейную сторону комедии, ее антицаристскую направленность.

Несколько необычно, но в то же время вполне закономерно в контексте идеологических реалий, в ряду лауреатов выглядела книга по истории русской техники. Научно-популярная монография В. В. Данилевского «Русская техника» (Л., 1947) охватывала период с древнейших времен до конца XIX в. Эту книгу надо признать классическим образцом расцветавшего в то время жанра, иронично названного «Россия — родина слонов». Автор всячески стремился показать, что на территории Руси раньше, чем в других странах Европы, перешли от каменных орудий к металлическим. Вся русская история — время поступательного и динамичного развития техники. Более того, иностранные специалисты, оказавшиеся в России, ничего нового не привносили, а только воровали открытия русских и мешали развитию местного производства. Естественно, что такая книга прекрасно отражала идеологию советского патриотизма и борьбы с «иностранщиной». Это официально ставилось автору в заслугу: «…Убедительно показал великую и ведущую роль русских людей в развитии мировой техники, доказал их приоритет в важнейших мировых открытиях»[1682].

1948–1949 гг. ознаменовались кампаниями борьбы с «буржуазным объективизмом» и «безродным космополитизмом». От историков все явственнее требовались ультрапатриотическое описание отечественной истории, подчеркивание роли русской культуры в мире. В передовой статье, посвященной Сталинской премии за 1948 г., прямо об этом писалось: «Они [ученые. — В. Т.] все воспитаны в духе глубокого понимания своего патриотического долга перед Родиной. Буржуазный анархо-индивидуализм так же враждебен и чужд передовой советской интеллигенции, как и презренное низкопоклонство перед растленной буржуазной культурой, как и буржуазный космополитизм — это отравляющее оружие мировой реакции»[1683].

В исторической науке велась борьба с мелкотемьем, требовались концептуальные работы, решающие узловые проблемы отечественной и мировой истории. Фактически в послевоенное время шло окончательное складывание целостной концепции мировой истории, которая должна была быть противопоставлена трудам «буржуазных» исследователей. Советские историки не замедлили откликнуться на идеологический призыв.

В 1949 г. первой премии удостоилась монография Б. А. Рыбакова «Ремесло Древней Руси» (М., 1948). Фундаментальная работа, посвященная изучению развития ремесла в средневековой Руси, сразу была признана классической. На нее поступило множество положительных рецензий. В идеологическом смысле книга также удовлетворяла полностью. Во-первых, она была посвящена истории производительных сил; во-вторых, в ней показывался высочайший уровень развития древнерусского ремесла и искусства; в-третьих, книга была пропитана антинорманистскими идеями, которые насаждались властью в послевоенное время. Последнее всячески подчеркивалось. Так, делая итоговые выводы, автор писал: «Возражая против взглядов норманистов, считавших древних германцев более культурными, чем славяне, мы должны сказать на основе многочисленных фактов, что культура волынян и приднепровских полян в первые века нашей эры не только вполне выдерживала сравнение с культурой наиболее передовых германских племен на Рейне, но и значительно превосходила ее наличием экспортного земледелия»[1684]. Поступательное развитие древнерусского ремесла было прервано татаро-монгольским нашествием. Рыбаков, следуя постулату о синхронности развития Руси и Европы, отказывался видеть специфику древнерусских городов и ремесленных центров, он утверждал: «Перед русским ремеслом в XIII в. открылись широкие горизонты: неуклонно развивается техника производства, крепнут связи с рынком, ширится участие ремесленников в делах города, в борьбе за самоуправление. Города Франции и Северной Италии XIII–XIV вв. дают нам представление о том, чем должны были стать ремесленные города Руси, если бы не нашествие татар»[1685]. Книга Рыбакова вскоре стала одним из фундаментов официальной исторической концепции, встав в один ряд с «Киевской Русью» Б. Д. Грекова.

Именно книга Рыбакова удостоилась особой похвалы от министра высшего образования СССР С. Кафтанова: «В своей работе Б. А. Рыбаков убедительно доказывает, что древняя Русь была одной из культурнейших стран своего времени, что изделия русских городских мастеров экспортировались в Западную Европу… выход в свет работы Б. А. Рыбакова свидетельствует о большом творческом успехе советской исторической науки»[1686].

В этом году первую премию присудили и С. П. Толстову за труд «Древний Хорезм» (1948). Работа являлась итогом многолетней деятельности Хорезмской экспедиции, рукопись книги была защищена С. П. Толстовым в качестве докторской диссертации в 1942 г., затем доработана и вышла отдельной книгой. Монография могла получить премию еще в 1948 г.: Комитет предлагал наградить книгу первой премией, но Молотов поставил резолюцию: «На 1949 г.». Правда, тот же Молотов компенсировал свое решение в следующем году. Комиссия предлагала присудить вторую премию, но он настоял на первой[1687]. По свидетельству Л. С. Клейна, Сталин читал книгу Толстова, даже рекомендовал ее строителям Большого Туркменского канала, чтобы те учли древние методы ирригации[1688].

В самом начале книги автор показывает себя последовательным сторонником концепции В. В. Струве о рабовладельческом характере древневосточного общества: «Автор настоящей работы вынужден был убедиться, что существовавшая в литературе трактовка социально-экономического строя домусульманского периода как сложившегося феодального строя — не верна и в сущности ни на чем не основана. Напротив, письменные источники с несомненностью сигнализировали наличие многих черт, свойственных рабовладельческому строю»[1689]. С его точки зрения, и древний Хорезм — это рабовладельческое общество. Соблюдя чистоту формационной теории в том виде, в котором она была одобрена властью, историк продолжил свои рассуждения тем, что стремился показать политическое и военное могущество Хорезма, называя его «плацдармом борьбы за независимость среднеазиатских народов»[1690]. Но, очевидно, особенно членам комиссии пришлись по вкусу рассуждения Толстова о единой исторической судьбе древнего среднеазиатского государства (ставшего историческим фундаментом для среднеазиатских народов и государств) и остальных частей СССР. «Так приобретает контуры древняя история нашей родины. Она выступает пред нами не как совокупность изолированных, спонтанных местных процессов, лишь случайными стихийными связями воздействовавших друг на друга, а как единый процесс, находивший свое выражение в образовании единой, могучей системы скифо-массагетских, поздне-эллинистических государств, управлявшихся ветвями одной династии сиявушидов… Боспор и Иберия, Армения и Парфия, Кангха-Хорезм и Индоскифская империя великих кушанов — вот тот консолидировавшийся к началу нашей эры политический каркас, вокруг которого шла группировка далеких и близких племен Великой Скифии, во многом подготовившая процессы консолидации огромной территории нашей страны в средние века»[1691], — писал автор.

Блестящее развитие среднеазиатских государств было прервано нашествием монголов. И в этом автор находит единую историческую судьбу народов Советского Союза: «Эта катастрофа, пронесшаяся и над другими странами нашей родины, одновременно со Средней Азией переживавшими полосу хозяйственного, политического и культурного подъема, — над Владимиро-Суздальской Русью, над Болгарами, над цветущей Грузией Тамары, снова роднит эти страны, связывая их общей судьбой, единой героической миссией спасения европейской цивилизации от монгольского варварства»[1692].

Заканчивалась книга в духе утверждения политики «дружбы народов», где русские — первые среди равных народов СССР: «Русский народ, возглавивший победоносную борьбу народов России против феодально-капиталистического и национального гнета… Сторицей отплатил исторический долг народов Европы перед народами Востока, которым народы Европы столь многим обязаны в развитии своей культуры.»[1693].

Конечно же, достоинствами исследования были не только идеологически верные пассажи. В современной исторической науке книга признается классической, хотя многое в ней и не выдержало проверку временем[1694]. Тем не менее, очевидно, что грамотно расставленные автором идеологические акценты пришлись жюри (и, возможно, его главе) по душе.

В следующем году идеологическая мотивация присуждения премии проявилась наиболее ярко. Первую премию из историков не получил никто, зато второй щедро наградили целых пять соискателей.

Первой в этом ряду стояла монография А. С. Ерусалимского «Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века» (М., 1948). Работа была написана на солидном источниковом фундаменте с активным привлечением немецких архивов. Изучение германского империализма, в свете Второй мировой войны и проблем послевоенной Германии, считалось чрезвычайно актуальной темой. Автор писал: «В XX в., на протяжении жизни одного поколения, германский империализм развязал две войны… В обеих войнах германский империализм ставил перед собой задачу утверждения своего господства над миром, и еще нет уверенности в том, что, воспрянув при поддержке западных империалистических держав, он не выступит в качестве ударной силы, разжигающей войну в третий раз»[1695].

Видимо, немаловажную роль в присуждении премии сыграло и то, что А. С. Ерусалимский являлся довольно известным во властных кругах человеком. Еще до войны он по личному заданию Сталина редактировал трехтомник воспоминаний Бисмарка[1696]. Издание, говорили, Сталину понравилось[1697]. Есть свидетельства, что он внимательно, делая многочисленные пометы, прочитал вводную статью, написанную Ерусалимским. Этот экземпляр хранился у М. Я. Гефтера[1698]. Во время Великой Отечественной войны Ерусалимский заведовал международным отделом газеты «Красная звезда». В послевоенное время его аспиранткой была Светлана Аллилуева.

Книга в 1951 г. вышла вторым изданием. В нем автор, следуя пожеланиям рецензентов, отражавшим идеологические веяния, внес следующие дополнения: «Несколько расширен материал, характеризующий усиление антипольской и вообще антиславянской политики германского империализма в конце XIX в.; на основе новых архивных изысканий автор смог дополнительно осветить попытки Джозефа Чемберлена и других английских империалистов, преследовавшие цель закабалить Китай и на этой основе создать широкую, направленную против России, коалицию в составе Англии, Германии, США и Японии; дана более подробная характеристика агрессивной политики американского империализма, развязавшего войну против Испании в 1898 г.»[1699]. Таким образом, монография, посвященная германскому империализму, была дополнена описанием агрессивной империалистической политики Англии и США, что отвечало запросам холодной войны. Также усиливался раздел, посвященный агрессивной немецкой политике по отношению к славянам. Это, в свою очередь, вписывалось в идеологию славянской солидарности.

Совершенно, на первый взгляд, нелогичным выглядело запоздалое присуждение премии книге Я. Я. Зутиса «Остзейский вопрос в XVIII веке», вышедшей на русском языке в Риге еще в 1946 г. Напомним, что награды вручали как правило за работы, законченные или опубликованные в предыдущем году. Столь запоздалое признание объясняется следующим. Первоначально на премию выдвигались сразу две книги автора, уже упомянутый «Остзейский вопрос» и «Очерки по историографии Латвии. Часть 1, Прибалтийско-немецкая историография», которая вышла в 1949 г., то есть была совсем свежей. Но при принятии итогового решения монографию по историографии почему-то решили убрать[1700]. Очевидно, что идеологические соображения при присуждении премии имели определяющее значение. Немного биографии автора. Ян Яковлевич Зутис (1893–1962), латыш по происхождению, сделал карьеру в Советской России. Сразу после войны он был назначен в Латвийский университет, очевидно, что его миссия заключалась в советизации местной исторической науки.

В самом начале своей монографии автор без раскачки бросается в бой против буржуазных историков Латвии. Он упрекает их в том, что «буржуазно-националистическая историография в поисках национальной самобытности сознательно игнорировала вековые связи народов Прибалтики с русским народом…»[1701]. Автор обвинял своих предшественников в потакании германофильской трактовке местной истории и разыгрывании антирусской карты: «Мужественная и самоотверженная борьба [против немецкий феодалов] младолатышей и младоэстов в прошлом столетии была объявлена политической ошибкой главным образом потому, что в борьбе с пережитками крепостничества и другими привилегиями немецких баронов они ориентировались на русскую общественность и на русский народ..»[1702]. Этой историографии автор противопоставил подход, по которому история Прибалтики рассматривалась в контексте истории народов СССР.

В вопросе о т. н. остзейских привилегиях (то есть особых правах местного немецкого по происхождению рыцарства и местной автономии) Зутис видел самое большое зло прибалтийской истории. Только после перехода края под власть России начались улучшения в жизни местного крестьянства: «Сравнения показывают, что латышские и эстонские крепостные крестьяне только выиграли, оказавшись под властью сильного правительства. В результате перехода Прибалтики под власть России создались условия, благоприятные для сохранения длительного мира для латышских и эстонских народов, территория которых в продолжение многих веков являлась ареной кровопролитных войн между соседними державами»[1703].

Автор акцентированно указывал на прогрессивность русской политики в Прибалтике. Как он доказывал, в XVIII в. были заложены основы экономической интеграции региона с остальными частями Российской империи. В этой связи автономия Прибалтийских губерний и привилегии местного дворянства он называет «анахронизмом» и приветствует их отмену[1704].

Антинемецкий пафос книги очевиден. Красной нитью проходит мысль об исторической связи Прибалтики, ее передовых общественных деятелей и России. Подчеркивается экономическая интегрированность региона в общий рынок Российской империи, что служит недвусмысленным намеком на будущее органичное вхождение Прибалтийских республик в экономическую систему СССР. Таким образом, книга выполняла функцию «советизации» прибалтийской исторической науки. Не случайно, что ее автор в 1953 г. был избран членом-корреспондентом АН СССР.

Премией наградили и труд археолога С. В. Киселева «Древняя история Южной Сибири» (Материалы и исследования по археологии СССР. Вып. 9. М.; Л., 1949). Первоначально Комитет рекомендовал присудить первую премию, но Молотов настоял на второй[1705]. Ключевой мыслью автора была уже неоднократно описанная концепция культурно-исторического единства регионов СССР, что предопределило их объединение в одно государство. «Уже при изучении бронзовых культур Южной Сибири обнаружились значительные черты сходства, сближающие их с культурами бронзового века других частей СССР — Прибайкалья, Западной Сибири, Средней Азии, Урала, Кавказа и Причерноморья, Украины и Волго-Окского междуречья»[1706], — писал С. В. Киселев.

Но сталинский лауреат не смог почить на лаврах. На следующий год состоялась широкомасштабная кампания против марризма. Киселев, как и очень многие советские археологи, писал свои работы под сильным влиянием теорий Н. Я. Марра. Отчетливо это прослеживалось и в книге «Древняя история Южной Сибири». На заседаниях, посвященных разоблачению марристов, на Киселева неоднократно обрушивались с критикой[1707].

Поэтому при переиздании монографии автор внес множество поправок. Во введении к новому изданию Киселев прямо писал, что переработанное переиздание вызвано необходимостью рассмотреть книгу в свете работ Сталина по вопросам языкознания. Далее автор всячески пытался уверить читателей, что никогда собственно марристом он не был, а сама книга изначально была написана вразрез с теориями Марра, он только вынужден был использовать марристский понятийный аппарат.

Важной новацией был отказ от термина «варварские государства» по отношению к древнетюркскому и кыргызскому государствам. Добиваясь еще большего эффекта синхронизации истории народов СССР, он утверждал: «Вместе с тем выяснилось большое сходство во внутреннем состоянии и направлении социальноэкономического развития древних государств Южной Сибири и Центральной Азии с тем состоянием и направлением развития, которыми И. В. Сталин, А. А. Жданов и С. М. Киров характеризовали дофеодальный период в истории Руси и ряда других народов. Эти народы развивались в обстановке, слагавшейся после крушения крупнейших центров рабовладельческого строя — Рима и Восточно-Римской империи, и миновали рабовладельческий строй»[1708]. Итак, вкупе с монографией Б. Д. Грекова книга Киселева должна была выполнять функцию утверждения феодальной концепции применительно к истории народов СССР.

Еще одним археологом, получившим награду в этом году, стала Т. С. Пассек за исследование «Периодизация трипольских поселений (111-11 тысячелетие до н. э.)». Ее также в итоговой резолюции по каким-то причинам «понизили» до второй премии, хотя вначале рекомендовалась первая[1709]. Работа касалась важнейшего вопроса о сущности трипольской культуры и ее месте в древней истории Советского Союза. Для изучения культуры Пассек применила популярную среди советских археологов методику раскопок большими площадями. Полученный материал использовался автором для фактографической иллюстрации положений Ф. Энгельса о матриархально-родовых отношениях на средней ступени варварства. Заметное влияние на Пассек оказала и стадиальная теория Марра. В то же время, не увлекаясь модой на смелые этногенетические выводы в марристском духе, автор признавала: «Отсутствие антропологических данных для Поднепровья и Поднестровья не дает возможности решить сложную проблему об этническом характере населения»[1710]. Пассек акцентировала внимание на высоком уровне развития трипольской культуры и ее широких взаимоотношениях с племенами Восточного Средиземноморья и Малой Азии. Это вновь должно было подтверждать включенность населения территории будущего СССР в мировой исторической процесс. Отметим, что читатели не обратили внимание на осторожные выводы об этническом составе изучаемой ею культуры и сделали далеко идущие выводы: «До сих пор господствует мнение, что восточные славяне, являющиеся предками наиболее многочисленных и передовых народов нашей страны — русских, украинцев и белорусов — не были автохтонами в Восточной Европе… Созданный буржуазной наукой миф… ныне окончательно похоронен»[1711].

Не обошлось и без уже традиционного для советских историков в послевоенное время удара по «фашистским фальсификациям истории». Пассек выступила против концепции об исчезновении трипольцев под натиском индоевропейцев: «На основании складывающихся на территории Поднепровья и Поднестровья к концу эпохи Триполья племенных взаимоотношений намечаются очертания перехода к предскифским этническим образованиям; этим самым окончательно разбиваются фашистские концепции, объясняющие исчезновение трипольской культуры… в результате “военной оккупации” Днепровско-Днестровского района индогерманскими племенами, подавившими местную культуру и утвердившими на ее место свою собственную»[1712].

Помимо блестящей аналитической стороны все указанные идеологические реверансы позволили книге получить награду. Опять-таки имело значение о то, что Пассек была известна в широких научных кругах и пользовалась поддержкой влиятельного академика И. И. Мещанинова[1713], ученика и популяризатора тогда еще не «свергнутого» Н. Я. Марра. Впрочем, после разгрома марризма на Пассек и ее книгу посыпалась критические замечания, а зачастую и обвинения[1714].

Наконец, последним лауреатом стал И. И. Смирнов с монографией «Восстание Болотникова» (М.; Л., 1949). Эта книга на фактическом материале обосновывала концепцию крестьянских войн как главной формы антифеодальной борьбы в средневековую эпоху. Восстание Болотникова обосновывалось автором как первая крестьянская война. Введение термина «крестьянская война» являлось прямой отсылкой к теории К. Маркса (в интерпретации «Краткого курса»[1715]) о крестьянской войне как необходимом элементе победы пролетарской революции. В этой связи изучение крестьянских войн приобретало особую актуальность, поскольку выполняло функцию синхронизации исторических процессов Европы и России. Не забыл историк показать и то, что в восстании бок о бок против феодальных эксплуататоров сражались русские и украинские крестьяне, донские и запорожские казаки.

Во втором издании концепция автора о крестьянской войне были «усилена» рассуждениями И. В. Сталина, прозвучавшими в ходе его беседы с писателем Э. Людвигом. Тогда автор указал, что восстание было антифеодальным, стихийным и подпитывалось верой в «доброго царя». Главной причиной поражения называлось то, что только в союзе с рабочими крестьяне могут сбросить угнетателей[1716]. Естественно, что никаких рабочих в XVII в. еще просто не было. Любопытно отметить, что никаких серьезных идеологических ошибок в книге ранее обнаружено не было, что не помешало ее переиздать. Это свидетельствует о том, что работы в таком ключе крайне важны.

Третья премия досталась труду Б. Ф. Поршнева «Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623–1648)». Комиссия рекомендовала вручить вторую, но судьи из правительства решили дать только третью[1717]. В монографии утверждалось, что Фронда — это не только борьба в верхах феодальной верхушки, но и масштабное движение крестьян против эксплуатации. В дальнейшем теории Поршнева, с огромным интересов встреченные во Франции, вызвали неприятие основной массы советских медиевистов и превратили автора в скандальную персону[1718].

В этом же году премии удостоился (правда, в области биологии) и археолог А. П. Окладников, обнаруживший останки неандертальца в Узбекистане в гроте Тешик-Таш. Этому событию придали большое значение. Советские идеологи торжествовали: «Доказано существование на азиатском континенте человека неандертальского типа, что является важным аргументом против реакционных зарубежных расистских теорий»[1719].

В 1951 г. вторая премия посмертно досталась антиковеду Н. А. Машкину за книгу «Принципат Августа» (М.; Л., 1949). Эта фундаментальная монография, построенная на солидном фактическом фундаменте, написанная в значительной степени в позитивистском ключе, стала классической для советской историографии[1720]. При этом в ней присутствуют все необходимые компоненты: во-первых, признание основополагающими высказываний классиков марксизма, в особенности живого классика И. В. Сталина и его идеи о революции рабов как главного социального элемента кризиса римского государства и общества; во-вторых, выдвижение классовой борьбы в качестве главного двигателя исторического процесса; в-третьих, активная критика буржуазной историографии и тем самым утверждение ведущей роли советских специалистов в изучении римской истории.

Отметим, что монография Машкина — единственная работы по истории античности, удостоенная премии. Это при том, что Сталин любил античную историю, особенно Римской империи[1721]. Автор относился к когорте главных творцов официальной (а по сути сталинской) концепции истории Античности. Например, он активно обосновывал миф о революции рабов как главном факторе падения античного рабовладения[1722]. Возможно, решение о присуждении можно объяснить и чисто психологическими мотивами. Дело в том, что И. В. Сталин всегда позиционировал себя продолжателем дела В. И. Ленина, завершителем построения нового государства и общества. Такой исторической аналогией мог видеться и Август, ставший завершителем дела Цезаря. Недаром Л. Фейхтвангер проводил именно такую аналогию в своей известной книге «Москва 1937» (в СССР вышла в 1937 г.) о Советском Союзе и его вожде: «Если Ленин был Цезарем Советского Союза, то Сталин стал его Августом, его “умножателем” во всех отношениях»[1723].

Также вторую премию присудили Л. П. Потапову, зам. директора ИЭМН имени Н. Н. Миклухо-Маклая, за научный труд «Очерки по истории алтайцев» (Новосибирск, 1948). Это историко-этнографическое исследование свидетельствовало об успешности советской (сталинской) национальной политики: «Ленинско-сталинская национальная политика вывела алтайцев из состояния нищеты, невежества и бесправия на путь социалистического переустройства жизни»[1724]. Историческое развитие алтайского народа было представлено Потаповым в рамках формационной теории.

Автор указывал на то, что алтайские племена являлись активными участниками складывания «широко распространенной древней цивилизации кочевников, получившей название скифо-сарматской»[1725]. Тем самым проводилась мысль об историческом фундаменте единства территории Советского Союза. Подчеркивалось понижение жизненного уровня алтайцев в годы их пребывания в составе монгольской империи, что объяснялось разорительной политикой ханов[1726]. Иначе оценивается вхождение в состав России. И хотя признавался колониальный гнет, тем не менее акцентировалось, что «только вхождение алтайцев в состав русского государства было для них исторически перспективным событием, выходом из того исключительно тяжелого положения, в котором они оказались в результате многовекового господства монголов»[1727]. Таким образом, это было явление прогрессивное. Исследователь специально показывал примеры положительного влияния русской администрации и колонистов на алтайцев, и при этом указывал на то, что и русские кое-чему научились у местных жителей. Отделяя «великий русский народ» от классов чуждой царской администрации, Потапов писал, утверждая на историческом материале идеологему «дружбы народов»: «Таким образом, можно утверждать, что не насильственная русификация алтайцев, а свободное общение их с русским народом принесло им значительные успехи в культурном развитии»[1728].

Потапов проводил мысль о развитии самосознания трудящихся-алтайцев, которые видели угнетателей не только в царской администрации, но и в богатых соплеменниках. По его мнению, в начале XX в. в среде алтайцев росло классовое сознание.

Заключительная глава была посвящена алтайцам в советскую эпоху. Подчеркивались экономические, социальные и культурные достижения. «В этом проявилась исключительная жизнеспособность и плодотворность советского государственного строя в применении даже к таким племенам и народам, которые еще недавно находились на ранних ступенях общественного развития»[1729].

Возможно, что помимо концепции «национального оптимизма» в СССР в присуждении премии сыграло и то, что в книге Потапова нет (во всяком случае, явных) марристских концепций. В годы разгрома учения Марра это должно было сыграть роль: необходимо было поощрить ученого, предложившего «марксистское», немарристское этноисторическое исследование. Второе издание увидело свет в 1953 г. Во введении автор подчеркивал, что новые «выдающиеся» труды Сталина позволили уточнить многие положения.

С 1951 г. была введена специальная категория премий за научно-популярные труды и учебники. Третья премия была вручена к.и.н., доценту Академии общественных наук при ЦК КПСС (главной кузницы работников идеологического фронта) А. В. Березкину за книгу с говорящим названием «США — активный организатор и участник военной интервенции против Советской России (1918–1920 гг.)» (М., 1949). Автор пересматривал всю предыдущую историографию (М. Павловича, В. Лана, М. Н. Покровского, Л. И. Зубока), в которой показывались неоднозначная позиция и роль США в интервенции. Его не устраивали оговорки предшественников в оценках роли США в годы Гражданской войны. Им он противопоставил однозначный и идеологически верный в условиях холодной войны и антикосмополитической кампании вывод о ведущей роли Америки в организации интервенции. Автор писал: «Империалисты США боятся правдивой, научной истории, основанной на объективном исследовании фактов, событий, документов, ибо история показывает действительный путь развития американского империализма — путь непрерывного, все возрастающего хищнического ограбления и порабощения народов. Она показывает, что американский империализм проводит политику закабаления и порабощения народов»[1730].

Названия глав говорят сами за себя: «США — активный организатор вооруженного нападения на Страну Советов», «Разжигание гражданской войны. Вмешательство США во внутренние дела Советской России», «Американские колонизаторы — душители свободы народов», «Блокада, изоляция, голод — орудия американской политики в отношении Советского государства» и т. д. В монографии практически нет ссылок на источники, зато много на сочинения И. В. Сталина, В. И. Ленина, «Краткий курс истории ВКП (б)», брошюру «Фальсификаторы истории». Таким образом, данная книга — ярчайший пример «пропаганды прошлым», органично вписывающейся в политическую линию советского руководства. Кстати, А. В. Березкин активно эксплуатировал актуальную тематику. В 1951 г. вышла его брошюра «Американский империализм — заклятый враг Советского государства».

В 1952 г. первую премию присудили В. И. Авдиеву за учебник «История Древнего Востока» (М., 1948). Автор был хорошо знаком Сталину. Так, В. И. Авдиев преподнес ему стенограмму лекций «История Древнего Востока», прочитанных в Высшей партийной школе и легших в основу учебника[1731]. В 1948 г. историк прислал вождю в подарок свои труды «Военную историю Древнего Востока» и уже упомянутый учебник[1732].

В издании подчеркивалось, что в отличие от буржуазных ученых, ограничивавшихся только «классическим» Востоком в лице древнего Египта и Передней Азии, в учебнике заметное внимание уделено Китаю и Индии. Их включение обосновывалось необходимостью показать панораму единого развития человечества в рамках формационного учения. Но, очевидно, была и другая подоплека. В послевоенном мире Китай стал коммунистической державой, а обретшая независимость Индия виделась потенциальным союзником в антиколониальной борьбе.

Учебник Авдеева был построен на теории перехода первобытнообщинного строя в рабовладельческий. Впрочем, автор указывал и на различия классического античного рабовладения и примитивного древневосточного. С особым пафосом разоблачались буржуазные историки, неспособные дать научное объяснение данному периоду истории. Важнейшим элементом картины развития Древнего Востока стала классовая борьба в форме восстаний рабов и бедняков.

Специальный (правда, не очень большой) раздел посвящался Урарту. В нем указывалось, что культура Урарту оказала определенное влияние даже на могущественную Ассирию. Автор писал, что «урарты передали многие элементы древневосточной культуры более поздним народам, в частности древним армянам»[1733]. Заметим, что про грузин конкретно ничего не говорилось.

Второе издание вышло в 1953 г. В нем усилился акцент на историю Индии и Китая, которая «имеет большое всемирно-историческое значение, во многих отношениях не меньшее, чем история Египта, Вавилона, Греции и Рима»[1734]. Серьезно был дополнен раздел про Урарту: «Так как древняя история народов Закавказья и Средней Азии является историей нашей великой Родины, автор значительно расширил соответствующие главы… Автору казалось важным показать, что древняя история народов Закавказья и Средней Азии тесно связана с историей древнего Востока и тем самым входит в рамки всемирной истории»[1735].

Таким образом, в учебнике Авдиева советские студенты получили целостную, марксистскую картину истории Древнего Востока.

Премию второй степени присудили авторскому коллективу двухтомного издания «История культуры Древней Руси» в составе Н. Н. Воронина, Б. А. Рыбакова, М. К. Каргера, П. Н. Третьякова и Д. С. Лихачева.

Книга, как это следует из предисловия к первому тому, была написана под эгидой Института истории материальной культуры имени Н. Я. Марра (второй том выходил уже с грифом просто Института материальной культуры, имя Марра, после языковедческой дискуссии, оказалось убранным) еще летом 1941 г., но из-за военного времени свет не увидела. Тем не менее, по мнению авторов, Великая Отечественная война еще более «заострила политическое и научное значение “Истории культуры древней Руси”: древнейшие территории русской земли подверглись временной фашистской оккупации, и ее сокровищам был нанесен непоправимый ущерб. “История культуры древней Руси” повествует о многих, теперь погибших под пятой варваров памятниках, но она является и утверждением их непреходящего значения: культура, созданная великим русским народом, была, есть и будет бессмертной»[1736]. Таким образом, книга стала играть еще и роль научного обоснования культурных потерь Советского Союза от нацистского нашествия.

Издание, очевидно, сильно переработанное по сравнению с первоначальной версией содержало все краеугольные постулаты советской послевоенной исторической науки. В первую очередь — указание на феодальный строй как основу древнерусского общества, причем в изображении авторов феодальные отношения развивались на Руси синхронно с аналогичными процессами в Европе. Написавший обобщающий раздел о социально-политическом строе В. В. Мавродин относил их к VIII–IX вв. Всячески подчеркивалось высокое развитие русской культуры и ее самостоятельный характер. Авторы категорически отвергали мнение об упадке древнерусской культуры в Х1-Х111 вв., называя это «лживым мифом»[1737]. Более того, вновь утверждалась мессианская теория об особой роли русского народа в сохранении европейской цивилизации: «Нельзя при этом забывать и того, что русская культура развивалась в условиях на редкость неблагоприятных. Положение Руси на крайнем востоке Европы лицом к лицу с кочевой степью, постоянная изнурительная борьба с печенегами, торками, половцами, — все это отнимало много сил, и можно лишь поражаться исполинской творческой энергии русского народа, строившего свою культуру в постоянных боевых тревогах с мечом у пояса и сумевшего не только удержать ее на общеевропейском уровне, но в некоторых отношениях и превзойти его»[1738]. Ценой огромных потерь Русь остановила и нашествие монголов: «Если бы Русь не совершила этого беспримерного подвига, может быть, татарские всадники топтали бы улицы Парижа и Рима, и культурный прогресс всей Европы был бы отброшен вспять»[1739]. В заключении указывалось, что, несмотря на ужасы татаро-монгольского ига, древнерусская культура стала фундаментом и «путеводной звездой» культуре единого русского государства.

В традиционной статье в «Правде» по случаю награждения Сталинской премией двухтомник был отмечен особо: «Марксистско-ленинский анализ большого археологического материала и письменных источников дал авторам возможность разоблачить лживые космополитические измышления буржуазной историографии о якобы извечной культурной “отсталости” и несамостоятельности культуры славянских народов и неопровержимо доказать богатство и самобытность культуры древней Руси и ее роль в истории мировой культуры»[1740].

Также второй премии удостоилась совместная монография Б. Д. Грекова и А. Ю. Якубовского «Золотая Орда и ее падение». Книгу предваряли эпиграфы из А. С. Пушкина: «России определено было высокое предназначение: ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока…» и «Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна». Таким образом, с первых страниц утверждались две вещи: разрушительные последствия татаро-монгольского нашествия для Руси и ее миссия спасительницы Европы. Очевидно, что предложенный образ напрямую отсылал к недавней войне, где Советский Союз принял главный удар Германии, а «неблагодарная Европа» (читай — Запад) быстро это забыла.

Золотая Орда представлена авторами как паразитирующее государственное образование, существующее только благодаря насилию. Но она не смогла сломить прогрессивного развития русских княжеств. «Более того, Русь находила в себе силы не только обороняться от татар, но и наносить Золотой Орде удары, которые подрывали ее военную мощь. В этом прогрессивном развитии России в XIV–XV вв., в росте ее сельскохозяйственной и городской жизни, в развитии ремесел и политического сознания, в росте ее духовных творческих сил, наконец, в любви к родине и независимости, а также в неустанном ее сопротивлении и лежит главная причина падения Золотой Орды»[1741]. Другим центром борьбы с Золотой Ордой являлось государство Тимура. Здесь авторы отдали дань набиравшему силу культивированию среднеазиатского завоевателя.

Предложенная книга, видимо, привлекла жюри по нескольким причинам: во-первых, концепцией нашествия татаро-монголов как события, прервавшего блестящее развитие Древней Руси и ставшего главным тормозом в русской истории; во-вторых, коннотациями со сложившейся внешнеполитической ситуацией. Все же с книгой едва не случился скандал. Бдительный Отдел науки и высших учебных заведений Отдела пропаганды и агитации при ЦК ВКП (б), возглавляемый Ю. А. Ждановым, обнаружил в книге серьезные недостатки. Особенно неудовлетворительными были признаны главы, написанные А. Ю. Якубовским. По мнению авторов записки, поданной лично Сталину, «политическая история Золотой орды в книге излагается вне связи с историей борьбы русского народа против татаромонгольского ига, затушевывается роль русского народа в спасении Западной Европы от монгольского нашествия. Неправильно освещаются причины распада Золотой орды. Автор утверждает, что Золотая орда пала не в результате поражений, понесенных в борьбе с русскими, а в результате муждуусобной борьбы ханов»[1742]. Мало внимания авторы уделили и Куликовской битве. После таких обвинений перепуганный Б. Д. Греков попросил снять свою кандидатуру с соискателей премии. Тем не менее, награду книга получила. Видимо, ее идеологические достоинства пересилили недостатки, а вышестоящие арбитры не согласились с мнением сотрудников Отдела.

Третью премию присудили Я. П. Крастыню за труд на латышском языке «Революция в 1905 году в Латвии» (Рига, 1950). Его автором был активный большевик, выпускник Института красной профессуры. В нем излагалась история Первой русской революции в Латвии. Автор уделил значительное внимание рассмотрению борьбы местных большевиков с различными «уклонами» в Латвийской социал-демократической рабочей партии. Основной концепцией работы стала идея о том, что революционные события в Латвии — это часть общероссийских событий, а местные революционеры являлись составной частью антицаристского большевистского фронта. Отметим, что книга продолжила линию на историко-культурное «присоединение» Прибалтики, заложенную монографией Зутиса. В ней обосновывалась неразрывная связь латышского и русского революционного движения. В 1951 г. автор был выбран действительным членом Академии наук Латвийской ССР. В 1952 г. монография вышла на русском языке.

Третья премия досталось и Л. А. Никифорову за книгу «Русско-английские отношения при Петре I» (М., 1950). В ней проводилась мысль о том, что Англия стремилась к колониальному подчинению России. Этому помешала политика Петра I. Автор признавал классовую ограниченность его действий, но указывал: «Вместе с тем внешняя политика Петра I носила исторически прогрессивный характер, ибо она, способствуя укреплению русского национального государства, обеспечивала России возможность самостоятельного экономического и политического развития, создавала условия для обеспечения ее безопасности»[1743].

Монография вышла под грифом Академии общественных наук и не представляла собой из ряда вон выходящее исследование. Но в ней было заложено несколько положений, отвечавших идеологическим веяниям. Главными среди них были признание прогрессивной роли Петра I и акцент на том, что Англия — исторический противник России.

Сталинские премии перестали присуждать со смертью их патрона. Несмотря на это, свое дело они сделали. Если проанализировать весь период присуждения премий, содержание книг, ставших лауреатами, то вырисовывается достаточно полная и отчетливая картина исторической политики «позднего сталинизма». Так, непреходящее значение для советской идеологии играли и продолжали играть работы, посвященные истории производительных сил и классовой борьбы. Они щедро награждались и становились важными кирпичиками в возведении материалистической концепции исторического процесса. Поощрялись труды, показывающие единство народов СССР в историческом ракурсе. Авторы, находившие культурные и экономические связи между различными регионами Советского Союза, тем самым показывали неизбежное и исторически закономерное объединение их в единое государство. Особое место занимали книги, посвященные истории недавно присоединенной Латвии. История дипломатии, написанная в русле концепции поступательного возвышения России на международной арене, также стабильно привлекала конкурсное жюри. В исторических исследованиях на эту тему виделась и практическая сторона: они должны были на историческом опыте обучать советских дипломатов. Не забывалось и об истории культуры, науки и техники. Требовалось, чтобы труды по данной проблематике описывали отечественную культуру и науку в ультрапатриотическом ключе. Необходимо было показать, что русская культура и культура других народов СССР находились в числе передовых с самых древнейших времен, а территория Советского Союза всегда была частью самых развитых регионов мира. В чести были и героические страницы русской истории, ее военные победы. Поражения объяснялись не слабостью русской армии и ее солдат, а недостатками феодального строя.

Любопытно отметить, что абсолютное большинство награжденных изданий касались древних периодов истории. Лишь небольшая часть была посвящена новейшей истории и советскому времени. Это отражало общее состояние советской исторической науки, где ученые предпочитали исследовать древнейшие периоды, не вторгаясь в идеологически опасный период. В одной статье, посвященной Сталинской премии, прямо бросался упрек историкам в том, что они мало работают над изучением новейшей истории: «Советские историки, давшие ценные труды по истории древнего периода и средневековью, недостаточно внимания уделяли изучению истории нового времени. Мало сделали советские историки в области изучения истории советского периода. Долг советских историков — быстрее ликвидировать эти недостатки»[1744].

Видимо, не стоит недооценивать и повышенный интерес самих советских идеологов к древности, приобретшей особую актуальность в связи с поворотом к патриотизму, который традиционно воспитывался на примерах из прошлого, причем чем более отдаленного, более романтизированного и упрощенного, тем лучше. Недавнее прошлое помнили слишком много людей, и зачастую их память отличались от идеологических штампов. Образ идеального прошлого нередко заслонял образ идеализированного настоящего и идеального будущего. Совершенно очевидно, что внимание к проблемам древнейшей истории необходимо связать и с противостоянием нацистской идеологии, черпавшей вдохновение в образах глубокой древности. Подчеркивание древности и автохтонности населения СССР, его высочайшего культурного уровеня — это ответ на заявления немецких историков об отсталости славян и особой миссии «истинных арийцев».

Еще одну тему, проходящую красной нитью через многие исследования, стоит выделить отдельно. Речь идет о татаро-монгольском нашествии и его роли в истории народов СССР. Выше было описано, как в целом ряде книг нашествие рассматривалось не просто как рубежная черта в истории Евразии, но и как пример не имевшей прецедента в мировой истории катастрофы, сплотившей будущие регионы страны Советов. Мужественное сопротивление нашествию всячески подчеркивалось, показывались катастрофические последствия. Аналогии в современности долго искать не приходится. Очевидно, что нашествие монголов рассматривалось как прообраз нашествия нацистов, а его последствия должны были показать то, что ждало бы СССР в случае победы Германии. На контрасте победившего Советского Союза и порабощенной Руси демонстрировались и достижения нового социальнополитического строя. Важно отметить, что здесь были использованы образы еще имперской пропаганды времен Первой мировой войны, когда немцев называли «Чингисханом с телеграфом». Нашествием монголов оправдывалось и отставание России от передовых стран Западной Европы. Любили повторять и упрек о неблагодарности Европы по отношению к России, спасшей ее от монгольского кошмара.

Таким образом, Сталинская премия не только отражала, но и играла важнейшую роль в формировании концептуального облика советской исторической науки. Книги, отмеченные ею, образовывали монолитный фундамент здания истории. Их положения, пускай и часто скорректированные, вошли в многотомные обобщающие труды и учебники. Многие из книг-лауреатов оказались вскоре забыты, но идеи, заложенные в них, показали свою живучесть, и влияли на профессиональные исторические исследования и массовые представления еще очень долго.

Заключение

Для истории советской историографии годы «позднего сталинизма» оказались, безусловно, драматической страницей. Во многом это было обусловлено широтой вовлечения историков в проработочные мероприятия, которые прошли практически во всех мало-мальски крупных научных и образовательных учреждениях. На протяжении последних лет сталинского правления можно было в очередной раз наблюдать, как идеология бесцеремонно вторгалась в жизнь корпорации историков.

Содержание кампаний внешне напоминает какое-то коллективное безумие. Но это внешне. Внутренне они имели свою железную логику. С определенными оговорками феномен идеологических кампаний и их влияние на историческую науку можно рассматривать как столкновение двух неравных в своем могуществе сил: партийной и академической среды, их специфических культур.

Идеологические кампании (в первую очередь к ним относятся такие кампании, как борьба с преклонением перед «иностранщиной», борьба с буржуазным объективизмом, борьба с космополитизмом и ряд других) пусть и преследовали общую цель мобилизовать антизападнические настроения и повысить уровень советского патриотизма, тем не менее их нельзя смешивать в одну большую кампанию. Каждая из них имела свою логику, целевых жертв, идеологические нюансы и последствия. Так, с моей точки зрения, надо разграничить кампанию по борьбе с объективизмом и антикосмополитическую кампанию.

Неверно было бы рассматривать эти события исключительно как вторжение партийных идеологов в жизнь ученых. Неверно по той простой причине, что история уже давно была участком «идеологического фронта», а научная корпорация была насквозь пронизана партийными структурами. Через них реализовывались властные предписания, историческая политика, они же выполняли контролирующие функции. Более того, можно утверждать, что послевоенная научно-историческая среда была частью, причем частью вполне интегрированной и адаптированной, советской социально-политической системы. Можно с уверенностью сказать, что советская историческая наука оказывалась элементом партийной культуры того времени.

Но партийными структурами, к счастью, сложная система научно-исторического сообщества не ограничивалась. Параллельно с ними продолжали функционировать традиционные для корпорации научные и образовательные центры, хранящие, пусть и не в полном объеме, свои традиции, научные школы, наконец, специфическую среду. Эта среда не была однородной: в нее входили историки разных поколений, мировоззренческих приоритетов, представители разных школ. Одни были ориентированы на научные исследования, другие — на административную карьеру. Одни были беспартийными, другие — членами партии. Одни искренне принимали советский строй, другие вынужденно молчали, запуганные репрессиями. В этой сложносоставной системе и реализовывались драматичные события идеологических кампаний последнего сталинского десятилетия.

К тому времени была выработана достаточно эффективная система управления исторической наукой. Она базировалась не только на вторжении контролирующих органов в производство научного знания, не только на влиянии первичных партийных ячеек, но и на строго иерархичном устройстве самого сообщества. Лидеры научных направлений выполняли двоякую функцию. С одной стороны, они представляли научное сообщество во властных этажах, а с другой, отвечая за состояние доверенного им участка исторического фронта, выполняли контролирующие задачи.

Несмотря на выстроенную сложную систему контроля и управления, сохранение специфических для научного сообщества структур и традиций не позволяло полностью заменить их советскими институтами. Не только историки вынуждены были подстраиваться к требованиям идеологов, но и власти приходилось учитывать специфику научного сообщества. Таким образом, контроль над историческим сообществом был жестким, но отнюдь не всеобъемлющим. Отсюда и появление идеологических кампаний, которые должны были нагнетать обстановку, запуская очередной виток идеологической мобилизации. Во многом такая форма контроля и мобилизации являлась следствием особенностей личной власти Сталина. Не случайно, что сразу после смерти вождя интенсивность и агрессивность идеологических погромов значительно снижается.

Итак, уже было указано, что научная среда обладала определенной степенью самостоятельности. В этой связи абсолютно верным является утверждение о том, что особенности прохождения идеологических кампаний в той или иной научной дисциплине определялись ее внутренним состоянием. Историческая наука в этом смысле оказалась, к сожалению, плодотворной почвой.

Динамика и острота проработочных кампаний во многом определялась конфликтогенностью среды историков. Внутрикорпоративные конфликты пронизывали сообщество. Конфликты были личными и институциональными: между отдельными учеными, между партийными и беспартийными, между исследовательскими институтами, между научными школами и т. д. Именно поэтому эффект от развернувшихся погромов оказался таким большим и в исторической науке. Многие использовали идеологические погромы в карьерных целях. В тех случаях, когда среда реагировала монолитно и выполняла идеологические предписания формально (такие случаи были), негативный эффект от погромов заметно снижался.

По свидетельству А. М. Некрича, агрессивность и широта погромов оказалась неожиданностью для самих организаторов: «Сразу же пошли разговоры о перегибах и о том, что очень видный руководящий товарищ, осуждая перегибы, будто бы сказал: “Мы здесь, в Центральном Комитете партии, сказали предостерегающее “Эй!…”, а на местах аукнулось “Бей!”»[1745]. Впрочем, мемуарист сам в это не верит, но, представляется, что такая ситуация весьма вероятна.

Одной из причин широты погромов стало и вхождение в жизнь нового поколения историков. Они сформировались уже в советское время, поэтому уровень критического восприятия реальности был у них относительно невысок. Более того, военное время, сыгравшее деформирующее влияние на социальное поведение фронтового поколения, только добавило агрессивности.

Но наряду с механизмами идеологических погромов в годы кампаний можно хорошо увидеть и альтернативные механизмы частичной минимизации эффекта проработок. Патронат со стороны партийных бонз (включая самого Сталина), крупных и имеющих влияние во властных кругах и научной среде историков помогал избежать самого страшного, нередко спасал. Кроме того, историками были выработаны многочисленные варианты выживания, снижения ущерба от погромов, адаптации к сложившимся условиям.

Специфическую роль в идеологических кампаниях сыграли персонажи, которых можно условно обозначить как «маленькие люди». Их деятельность являлась дополнительным стимулов погромов и источником дестабилизации ситуации. К их сигналам о неблагополучии в исторической науке прислушивались. Впрочем, есть и примеры, когда их активность «гасилась» самими контролирующими органами.

Необходимо подчеркнуть, что тезис об особенностях научно-исторической среды как причинах широты и специфики прохождения кампаний, не отменяет вины за случившееся со стороны режима. Именно им была сформирована среда, готовая отозваться на призыв к погромам. А, главное, без этого призыва многочисленные конфликты могли тлеть многие годы и разрешаться иными средствами и способами.

Из идеологических кампаний сообщество историков вышло серьезно дестабилизированным и деформированным. В проработочные мероприятия оказались вовлечены все профессиональные историки. Одни оказались гонителями, другие — жертвами. Иногда роли менялись. Это нанесло глубокую травму социальной памяти корпорации. Отголосками этой травмы стали мемуарные войны начала XXI в. Стоит обратить внимание на разрыв коммуникативных связей даже между некоторыми учителями и учениками, личностные конфликты, вызванные кампаниями.

В концептуальном плане эпоха «позднего сталинизма» оставила весьма богатое наследие. Этот период следует рассматривать как время окончательного утверждения советской (во многом — сталинской) концепции мировой истории. Именно тогда были окончательно сформулированы и закреплены фундаментальные методологические и методические основы советского подхода к изучению истории. Многие теории, выработанные в условиях прямого влияния идеологических кампаний, прочно вошли, пусть и в видоизмененной форме, в официальный советский исторический нарратив[1746]. Слегка подправленными их можно было обнаружить в обобщающих трудах, монографиях и учебниках вплоть до распада СССР и даже позже.

Помимо чисто негативных были и другие последствия. Так, благодаря тому, что кампании показали важную роль историографических исследований в контроле за исторической наукой и идеологической борьбе с буржуазной наукой, были брошены серьезные ресурсы на развитие историографии как особого направления исследований. Спустя некоторое время это станет предпосылкой для расцвета историографических исследований в СССР. Самое серьезное внимание было уделено и развитию изучения истории советского общества. Для этого была создана необходимая инфраструктура и брошены серьезные ресурсы.

Было и еще одно, возможно главное, последствие. Абсурдность обвинений по отношению к абсолютно лояльным к режиму ученым шокировала и разрушала иллюзии о сталинском режиме не у всех, но у многих. Именно эти люди станут одной из опор процесса десталинизации, последовавшего сразу после смерти тирана. Это явление тем любопытнее, что в годы идеологических кампаний ушло поколение историков «старой школы». Таким образом, крест реформирования сталинской системы ложился на плечи поколения, выросшего при Сталине и иной реальности не знавшего.

В этой связи насущной необходимостью является изучение того транзита от сталинской эпохи, который совершала советская историческая наука. Три года, прошедших между смертью Сталина и XX съездом, до сих пор являются неизвестной страницей в истории отечественной исторической науки. Ясно, что переход был отнюдь не простым, многовекторным и где-то даже неожиданным. Важно подчеркнуть, что процесс десталинизации исторических исследований начался не только сверху, но и снизу. Немногочисленные пока исследования наглядно это показывают[1747]. Это является еще одним свидетельством, что, несмотря на идеологические кампании, внутри корпорации сохранился научный потенциал.

Вместо послесловия:

Идеологические кампании «позднего сталинизма» в корпоративной памяти российских историков

Корпоративная память играет важнейшую функцию в формировании профессиональной идентичности. Образы классиков профессии, ее отцов-основателей, легенды об их деятельности, интерпретация событий, оказавших определяющее влияние на историю сообщества, и т. д. являются необходимым элементом самовоспроизводства среды, развития ее самосознания, приобщения неофитов к сложившейся системе ценностей. Относительно быстрая институционализация такого направления, как историографические исследования, становится понятной и объяснимой не только с точки зрения нужд научного поиска, но и с точки зрения потребностей самого сообщества историков в корпоративной памяти. Если историю принято рассматривать как самосознание общества, то историография — это самосознание профессионального корпуса историков.

Память об идеологических кампаниях последнего сталинского (в первую очередь речь идет о кампаниях борьбы против «буржуазного объективизма» (1948) и «космополитизма (1949)) десятилетия занимает уникальное положение в воспоминаниях о советском периоде развития отечественной исторической науки. С одной стороны, нельзя сказать, что память об этих событиях гипертрофированно актуализирована и до сих пор играет ключевую роль во внутренней жизни российского научно-исторического сообщества. Но, с другой, и говорить о полном забвении также не приходится. Классики memory studies всегда подчеркивали, что индивидуальная память тесно переплетена с социальной[1748]. Несмотря на то, что индивидуальная память никогда не подавляется коллективной полностью, все же ее трансформация более чем очевидна. Это справедливо и в данном случае.

Особенностью воспоминаний о кампаниях является то, что они оказывались долгое время вне научного дискурса, а оставались в форме живой памяти. Пожалуй, единственной работой, анализирующей особенности корпоративных воспоминаний о событиях 1940-х гг., является монография О. Каппеса. Исследователь подчеркивает стремление сообщества историков к глорификации своего прошлого и замалчиванию неудобных фактов. В первую очередь О. Каппес связывает этот феномен с желанием поколения, сформировавшегося именно в годы послевоенных идеологических кампаний, сохранить свой символический капитал, в том числе и моральный[1749]. Представляется, что этот вывод верен лишь отчасти. Дело в том, что в формировании «позитивного нарратива» самое активное участие принимали и те историки, которые не получали видимых дивидендов от поддержания коллективного мифа. Младшие, в том числе и постсоветские, поколения также внесли свою лепту. Главной причиной, как мне кажется, является стремление к поддержанию мифа об учителях. Сложившиеся научные традиции, а также этос следованию им, активно внедряемый в отечественной исторической науке начиная с университетской скамьи, приводит к формированию устойчивого канона описания истории исторической науки. Его обязательной составляющей являются, во-первых, рассказ о служении науке как основе жизни ученого, а во-вторых, демонстрация духовного единства корпорации историков. В данном случае страсти, кипевшие в ходе идеологических погромов последнего сталинского десятилетия, в канон явно не вписываются.

Спецификой идеологических кампаний «позднего сталинизма» стало то, что они охватили всех без исключения профессиональных историков. А. Я. Гуревич писал о грехопадении московских медиевистов[1750]. Думается, что эту метафору можно перенести на все сообщество, вне зависимости от научной специализации ее членов. Грехопадение было вынужденным, но оттого не менее удручающим. «Академическое дело» начала 1930-х гг. коснулось только небольшой (пусть и наиболее авторитетной) части историков, буря 1937 года смела многих историков-учеников М. Н. Покровского. Но эти события, во-первых, были значительно удалены во времени от советского сообщества историков (думаю, что оно сформировалось только в послевоенное время), а во-вторых, касались отдельных групп, а не всей корпорации. Более того, уничтоженные физически или до смерти запуганные жертвы не могли стать носителями памяти об этих событиях. Истории о страшных 30-х годах существовали в среде в основном в межличностном пространстве: их рассказывали ученикам и коллегам. Иногда намеки проскальзывали и в научных публикациях, но опять-таки это было для посвященных, способных эти намеки понять. О 30-х гг. многие знали, их учитывали в объяснении биографий историков, но поколение, пережившее лихое десятилетие, в 1950-60-е гг. уже сходило с научной сцены. Сходило почти в полном молчании, практически не оставив мемуаров, тем более честных, и поэтому память об этих событиях не стала слишком болезненной.

Иначе было с кампаниями. Их жертв и участников не смела очередная волна репрессий, поскольку режим перешел на новый качественный уровень, а гарантия физической безопасности в обмен на лояльность стала одним из его достижений.

Благодаря этому, осталась среда, способная сохранить (пусть и в «законсервированном» виде) живую (коммуникативную) память о кампаниях, ее антигероях, героях и простых участниках.

В советское время писать или публично вспоминать о кампаниях было невозможно не только из-за лакировки советского прошлого и умолчания репрессивной роли партии. Иногда упоминания об антикосмополитической кампании глухо звучали. Например, их можно обнаружить в мемуарах Н. М. Дружинина «Воспоминания и мысли историка», выдержавших два издания (1967 и 1979 гг.). «Негативные» тенденции вскользь указывались и связывались с «культом личности» Сталина[1751]. В годы, когда «оттепельные» процессы еще не были заморожены, такое было возможно.

Была и другая, возможно, не менее важная причина, чем цензурные ограничения. Память об идеологических погромах мешала формированию у историков советской идентичности. Официально подчеркивалось, что советская историческая наука развивалась поступательно, осваивая наследие классиков марксизма-ленинизма и следуя направляющим указаниям партии. Кроме того, всячески превозносилось единство советских историков, их моральная монолитность. О какой монолитности можно было говорить в годы борьбы с космополитами или после? Несмотря на осуждение культа личности Сталина, иррациональные по своей сути кампании явно не вписывались в эту схему. Наоборот они наглядно демонстрировали, насколько развитие советской науки было неоднозначным и извилистым. О них предпочитали не вспоминать.

О «грехопадении» советских историков молчали не только из-за цензурного давления. Это еще был и вопрос личной репутации. По свидетельству Ю. В. Борисова (кстати, свидетеля и участника погромов), А. З. Манфред говорил ему: «Придет время, и мы с чувством горечи и стыда будем вспоминать то, что сейчас происходит»[1752]. Многие просто не хотели вспоминать, как начиналась их карьера. Еще одной причиной было то, что идеологические кампании разрушали ключевой для любой научной корпорации миф об учителях. Под этим мифом понимается формирование и поддержание образов историков, ставших классиками в своем направлении исследований. С какой стороны не посмотри, а классики оказывались отнюдь не в выигрышном свете. Одни были гонителями, другие проявили себя отнюдь не героически. Об этих событиях хотелось скорее забыть, вытеснив их из памяти, минимизируя тем самым травмирующий эффект для всей корпорации. Учителя должны были внушать почтение, а не вызывать чувство сожаления или даже отвращения.

Наиболее активные в годы кампаний А. Л. Сидоров, В. И. Шунков и Н. А. Сидорова к тому времени уже ушли из жизни, но они стали (в первую очередь А. Л. Сидоров) основателями собственных школ. Например, ученики Сидорова, особенно К. Н. Тарновский, сыграли решающую роль в создании посмертного образа Сидорова как новатора и ученого без страха и упрека. Естественно, что места антисемитским погромам в этом образе не находилось. С фигурой Сидорова прочно ассоциировалось и «новое направление» в советской исторической науке в 1960-х гг. Несмотря на разгром «нового направления» в 70-е гг., уже к 80-90-м гг. его участники заняли ключевые позиции в науке. Это создало ситуацию, когда для поддержания легенды о «новом направлении» требовалась и позитивная оценка ее отца-основателя Сидорова.

Несмотря ни на что, рассказы о кампаниях, в основном касающиеся деятельности тех или иных историков, их поведения в эти годы, сохранялись не только в кругу непосредственных участников, но и, скорее всего, имели хождение в среде исследователей прошлого. Об этом свидетельствуют дневники Н. Я. Эйдельмана. Так, он зафиксировал ставший легендой эпизод (бывший в реальности) с Н. М. Дружининым, который в ходе кампании борьбы с объективизмом начал критиковать не своих коллег, а П. Я. Чаадаева. «История с академиком Дружининым — статья против книги Чаадаева в журнале “Коммунист” 1949 г.: во время космополитизма полагалось долбать “своих” космополитов. Дружинин нашел блестящий выход и долбал Чаадаева», — записал 8 сентября 1966 г. историк[1753]. История стала легендарной и, видимо, пользовалась определенной популярностью среди историков как пример противления злу ненасилием. Здесь важно подчеркнуть, что уже в то время можно увидеть героизацию любых форм сопротивления в ходе идеологических погромов.

Заметным событием в актуализации и формировании знаний о кампаниях стала публикация воспоминаний А. М. Некрича «Отрешись от страха» (Лондон, 1979), где этим событиям посвящено много места. Автор мог себе позволить резко и безапелляционно писать о живых участниках событий, несмотря на их регалии и положение в советской научной и административной иерархии. В форме «тамиздата» воспоминания дошли и до СССР. В дневнике (запись от 21.04.1982) историка и литературоведа А. В. Ратнера зафиксирован эпизод знакомства с книгой и впечатление, которое производит описание поведения в условиях кампании борьбы с космополитами историков, ставших для него классиками советской науки и все еще занимающих ведущие административные позиции[1754].

Особое положение в мемуарной литературе советского времени занимают воспоминания и заметки А. А. Зимина, объединенные в книгу «Храм науки», первая версия которой была написана в 1974 г. (вторая — в 1976 г.[1755]). Ее особенность заключается в том, что из-за острых личностных оценок автором был наложен мораторий на издание книги в 20 лет после его кончины. Зимин умер в 1980 г. и формально мораторий кончался в 2000 г., но в реальности издание вышло только в 2015 г., а ее публикация сопровождалась рядом скандалов. Идеологическим кампаниям в книге отведено важное, хотя и не центральное место. Зимин был их непосредственным свидетелем, и даже, как выясняется из мемуаров, стал автором отчета об антикосмополитическом заседании в Институте истории в 1949 г., написанного совместно с В. Т. Пашуто[1756]. Для автора идеологические кампании являются обстоятельствами, в которых проявились истинные качества представителей поколения его учителей. Одни оказались невинными жертвами, чьи последние годы были омрачены очередными гонениями, другие делали на этом карьеру. Но для Зимина гораздо важнее то, как идеологические кампании отразились на историках его поколения. Он подробно описывает, как послевоенные годы для многих ведущих руководителей исторической науки стали первым этапом в карьерном взлете на волне идеологических кампаний. Но карьерный взлет стал причиной морального падения. Яркими примерами этого были Б. А. Рыбаков и В. Т. Пашуто.

Наиболее драматично описана судьба Л. В. Черепнина, который, несмотря на многочисленные препятствия, подготовил блестящую книгу «Феодальные архивы XIV–XV вв.» (М.; Л., 1948–1951). Но стремление войти в истеблишмент советской исторической науки стало причиной вовлечения ученого в кампании не только в качестве жертвы (что также было), но и в качестве добровольного помощника власти. Именно с этого началось, по мнению Зимина, «грехопадение» Черепнина, постепенно приведшее к стремлению следовать конъюнктуре и, в конце концов, увяданию таланта[1757].

Спецификой мемуаров Зимина является оценка историков с точки зрения их моральных качеств и следованию этосу служения, идущему от русской дореволюционной интеллигенции. Для него идеологические кампании — один из примеров общей деградации исторической науки.

Таким образом, память о кампаниях продолжительное время существовала в латентной форме. Ее актуализация происходит в 1990-е гг. Именно в это время начинает появляться череда публикаций воспоминаний историков поколения 1930-х гг. и послевоенного времени. Советское время теперь представлялось как эпоха тоталитаризма. В этой связи популярной становится формула «таким было время», быстро ставшая универсальной и позволяющая оправдать практически любые поступки. В воспоминаниях, пока эпизодически, появляются сюжеты, связанные с кампаниями.

В рамках мифа об учителях начинает даже формироваться своеобразный героический дискурс, акцентирующий мужественное поведение в ходе проработок, выражающееся в отказе критиковать других. Интересно, что даже А. Л. Сидоров представлялся человеком, всячески боровшимся с антисемитизмом и спасавшим исторический факультет от погромов. Такую версию, например, находим в воспоминаниях А. С. Черняева: «Старый партиец, битый и в 20-х, и в 30-х годах, крутой и громогласный, он не предал интернационалистских убеждений большевистской молодости. Многих спас и для исторической науки, и для гуманитарных факультетов университета. Человек с характером, рисковый, “останавливал” своей большой авторитетной фигурой ретивых райкомовцев и горкомовцев, не говоря уже о местных “антисемитах”»[1758]. Конечно же, молодой историк, каким был тогда автор мемуаров, многим был обязан могущественному проректору. Это, должно быть, сыграло роль в его оценке деятельности А. Л. Сидорова.

В 1990-е гг. формируется и устанавливается моральная оценка послевоенных событий как «постыдной страницы» истории советского общества и исторической науки. Такой вердикт звучит в текстах Ю. А. Полякова[1759]. А. Я. Гуревич оценивает кампанию в воспоминаниях 1992 г. как «омерзительные события»[1760]. Правда, между двумя мемуаристами есть и существенная разница: если Поляков скорее делает акцент на вынужденном участии историков в кампаниях, то Гуревич безапелляционно осуждает активных участников как пособников.

Немаловажная деталь. В издании своих мемуаров 2011-го года Ю. А. Поляков, описывая события антикосмополитической кампании, обращается к отчету, опубликованному в журнале «Вопросы истории». В других главах ничего подобного мы не находим. Там мемуарист твердо уверен в своей памяти, и вспомогательные средства ему больше не требуются. Почему нельзя было положиться на воспоминания и здесь, предложить личностную версию событий? Можно, конечно, предположить, что автор стремился максимально документировать свои мемуары. Но на это есть уже озвученный контраргумент: почему он не делает это в других местах? Ответ, думается, в следующем. Тема идеологических погромов периода «позднего сталинизма» щекотлива и актуальна до сих пор именно в силу того, что живы и некоторые ее участники и, тем более, их ученики. Через горнило кампании прошли многие из тех, кто стал гордостью отечественной науки. Ю. А. Поляков, видимо, счел целесообразным представить версию событий, уже изложенную в широко известной журнальной публикации, сдобрив ее оценочными суждениями и некоторыми личными воспоминаниями, и тем самым избежать ненужных скандалов и обвинений в искажении биографий покойных классиков и современников. Хотя академический статус Ю. А. Полякова, казалось бы, позволял ему многое.

Особенно бурно дискуссии об общем прошлом прошли в среде медиевистов, вылившись в «войну мемуаров». В принципе, «мемуарные войны» историков следует рассматривать как часть аналогичного процесса в современной России[1761]. Менее масштабные войны памяти прошли вокруг истории Историко-архивного института[1762].

Переходное время, потребовавшее переосмысления собственного прошлого, свобода слова, борьба разных политических точек зрения — все это и послужило причиной активизации «войн памяти» и борьбы разных версий. По мнению Ю. П. Зарецкого: «Эта полемика мемуаристов вполне может быть осмыслена в рамках понятия “присвоения прошлого” — с человеческой точки зрения понятного стремления убедить читателя, что именно мое видение этого прошлого является истинным, т. е. непредвзятым, “объективным”»[1763].

В 2001 г. были опубликованы мемуары Е. В. Гутновой, написанные еще в советское время. А. Я. Гуревич, если и не претендовавший на статус главного творца общепринятой (или самой распространенной) версии истории корпорации, то, во всяком случае, громко требовавший, чтобы его услышали, выступил резко против ее версии событий. Особенностью положения Гуревича, по сравнению с другими представителями сообщества, стало то, что над ним не довлел миф об учителях. Более того, он прямо заявлял, что давно порвал с наследием своего учителя А. И. Неусыхина[1764]. Это освобождало его от необходимости писать о нем «либо хорошо», либо ничего. Играло свою роль и то, что медиевист оказался на долгое время вне корпорации (сложные отношения с кафедрой истории Средних веков МГУ и сектором Средних веков Института истории АН СССР), а это не способствовало установлению тесных межличностных связей в сложившейся среде. Следовательно, корпоративная этика не довлела над ним при выборе и озвучивании позиции.

Если в общей оценке эпохи и ее событийного ряда можно констатировать единодушие как Гуревича, так и Гутновой, то в определении роли конкретных людей (Н. А. Сидоровой, А. И. Данилова) их позиции резко расходились. «Война мемуаров» быстро превратилась в «войну памяти», вовлекая в этот процесс практически все небольшое сообщество отечественных медиевистов. Можно было наблюдать, как уходящее поколение яростно боролось за свою версию истории науки, стараясь оставить, в отличие от своих предшественников, как можно больше воспоминаний. Публикации и многочисленные интервью — наглядное тому свидетельство и памятник[1765].

Все это показало, что травмирующий эффект, вызванный участием в общем «грехопадении», продолжает существовать, и более того, оказывать определенное влияние на жизнь сообщества историков. Тем не менее, 1990–2000 гг. характеризуются тем, что оценки идеологических кампаний и их влияния на историческую науку, наконец-то, выходят из состояния приглушенной корпоративной памяти и становятся предметом научного, основанного на привлечении архивных документов, осмысления. Практически ушло поколение, помнящее те события и даже принимавшее в них участие. Все это должно добавить объективности в понимании той драматической эпохи.

Список сокращений

АЕ — Археографический ежегодник

АН СССР — Академия наук СССР

АОН — Академия общественных наук при ЦК ВКП (б) — КПСС

АРАН — Архив Российской академии наук

ВАСХНИЛ — Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени В.И. Ленина

ВИ — Вопросы истории

ВОВ — Великая Отечественная война

ВПШ — Высшая партийная школа

ГАИМК — Государственная академия истории материальной культуры

ГУ — государственный университет

ИИ АН СССР — Институт истории АН СССР

ИИМК — Институт истории материальной культуры АН СССР

ИКП — Институт красной профессуры

ИМЭЛ — Институт Маркса, Энгельса и Ленина

ЛГУ — Ленинградский государственный университет

ЛИФЛИ — Ленинградский институт истории, философии и лингвистики

ЛО ИИМК — Ленинградское отделение Института истории материальной культуры АН СССР

ЛОИИ АН СССР — Ленинградское отделение Института истории АН СССР

МГИАИ — Московский государственный историко-архивный институт

МГУ — Московский государственный университет

МИФЛИ — Московский институт философии, литературы, истории

МУ — Московский университет

НА ИРИ РАН — Научный архив Института российской истории РАН

НИО ГАУ МВД СССР — Научно-исследовательский отдел Главного архивного управления МВД СССР

НИОР РГБ — Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки

ОИ — Отечественная история

ПУ — Петербургский (Петроградский) университет

РАН — Российская академия наук

РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории

РГАНИ — Российский государственный архив новейшей истории

УПА ЦК ВКП (б) — Управление пропагандой и агитацией ЦК ВКП (б)

ЦГАМ — Центральный государственный архив Москвы

Источники и литература

1. Неопубликованные источники

Архив Российской академии наук (АРАН):

Ф. 457 (Отделение истории АН СССР). Оп. 1/47. Ед. хр. 68; Оп. 1/48. Ед. хр. 91, 92, 105; Оп. 1/49. Ед. хр. 123; Оп. 1/50. Ед. хр. 167.

Ф. 665 (А. И. Яковлев). Оп. 1. Ед. хр. 274.

Ф. 693 (М. Н. Тихомиров). Оп. 4. Ед. хр. 41; Оп. 6. Ед. хр. 2, 41.

Ф. 697 (А. М. Панкратова). Оп. 1. Ед. хр. 77.

Ф. 1577 (Институт истории АН СССР). Оп. 2. Ед. хр. 73, 129, 175, 192–194, 207–209, 211.

Ф. 1580 (Б. Б. Кафенгауз). Оп. 2. Ед. хр. 44.

Ф. 1667 (В. М. Хвостов). Оп. 1. Ед. хр. 512.

Ф. 1690 (И. А. Кудрявцев). Оп. 1. Ед. хр. 52.

Ф. 1909 (Институт археологии АН СССР). Оп. 1. Ед. хр. 76, 77, 102, 194, 206.

Ф. 2055 (Е. Н. Городецкий). Оп. 1. Ед. хр. 72.

Научный архив Института российской истории РАН (НА ИРИ РАН):

Ф. 1. Оп. 1. Д. 134, 285, 442, 449, 458, 464, 465, 686, 776, 778, 784, 868; Раздел Ю-800. Оп. 1. Д. 24; Ю-811. Оп. 2 а. Д. 15, 29, 35, 46.

Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ):

Ф. 632 (А. Л. Сидоров). К. 21. Ед. хр. 1, 2; К. 23. Ед. хр. 8; К. 80. Ед. хр. 5; К. 85. Ед. хр. 4.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ):

Ф. 17 (ЦК КПСС). Оп. 133. Ед. хр. 207, 220, 295, 303.

Ф. 82 (В. М. Молотов). Оп. 2. Д. 461, 463, 465.

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ)

Ф. 3. Оп. 53 а (Сталинские премии). Ед. хр. 1, 3, 4, 6–8, 11.

Центральный государственный архив Москвы (ЦГАМ):

Ф. п-211 (Институт истории АН СССР). Оп. 2. Д. 5–7, 9, 12, 13, 16–18, 22.

Ф. п-478 (Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова). Оп. 2. Д. 149. Новый шифр. Ф. 478. Д. 169.

Ф. п-2412. (Московский государственный историко-архивный институт). Оп. 1. Д. 23, 25, 28, 29.

2. Сборники документов, публикации источников

1. Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП (б) — ВКП (б) — КПСС. 1922–1952 / Сост. В. Д. Есаков. М., 2000.

2. Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП (б) — ВКП (б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике / Сост. А. Н. Артизов, О. В. Наумов. М., 2002.

3. «Краткий курс истории ВКП (б)». Текст и его история: в 2 частях. Ч. 1 / Авторы-сост. М. В. Зеленов, Д. Бранденбергер. М., 2014.

4. «Учебник должен пользоваться непререкаемым авторитетом»: Беседы И. В. Сталина с учеными-экономистами. 1941, 1950, 1952 гг. / Публ. В. Г. Бурхерт // Исторический архив. 2012. № 5. С. 6–13.

5. Власть и историческая наука / Публ. А. Д. Чернова // Отечественные архивы. 1992. № 3. С. 62–88; № 4. С. 43–65.

6. «История в человеке» — академик М. В. Нечкина: документальная монография / Под. ред. Е. Л. Рудницкой, С. В. Мироненко. М., 2011.

7. И. В. Сталин. Историческая идеология в СССР в 1920-1950-е годы: переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений. Сборник документов и материалов. Ч. I. 1920-1930-е годы / Автор-сост. М. В. Зеленов. СПб., 2006.

8. Последние письма Сталину. 1952–1953: Реконструкция документального комплекса / Сост. Г. В. Горская, М. С. Астахов, В. Дённигхаус, Е. Е. Кириллова, А. С. Кочетова. М., 2015.

9. Просим освободить из тюремного заключения. Письма в защиту репрессированных. М., 1998.

10. Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны / Авторы-сост. А. Я. Лившин, И. Б. Орлов. М., 2007.

11. Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы / Сост. Д. Г. Наджафов, З. С. Белоусова. М., 2005.

12. Сталинские премии: две стороны одной медали. Сборник документов и художественнопублицистических материалов. Новосибирск, 2007.

13. Стенограмма объединенного заседания сектора истории Средних веков Института истории АН СССР и кафедры истории Средних веков Московского государственного университета. 23 марта 1949 г. // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 253–340.

14. Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП (б) в 1944 году / Публ. Ю. Н. Амиатова и З. Н. Тихоновой // Вопросы истории. 1996. № 2. С. 47–86.

15. Текст немецкой брошюры «Политические задачи немецкого солдата в России в условиях тотальной войны» // Война: 1941–1945. М., 2010. С. 468–469.

16. «…т. Панкратовой сообщены компрометирующие материалы» (о попытке коллег защитить от репрессий профессора С. Б. Кана) // Отечественные архивы.

17. Iнститут icторiї України Нацiональної Академiї наук України. Документи i матерiали. 1936–1991. Книга 1. 1936–1947. Київ, 2011.

3. Дневники, переписка, воспоминания

18. Александр Александрович Зимин. М., 2005.

19. Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. М., 2002.

20. «В России надо жить долго»: памяти К. А. Антоновой (1910–2007). М., 2010.

21. Вернадский В. И. Дневники. 1935–1941. Кн. 1. М., 2006.

22. Веселовский С. Б. Дневники. 1915–1923, 1944 годов // Вопросы истории. 2001. № 2. С. 69–83.

23. Виноградов В. А. Мой XX век. Воспоминания. М., 2003.

24. Воспоминания Е. Н. Кушевой / Послесловие А. И. Клибанова // Отечественная история. 1993. № 4. С. 126–152.

25. Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940-х — 1970-х годах. СПб., 2006.

26. Готье Ю. В. Мои заметки. М., 1997.

27. Гуревич А. Я. История историка. М., 2004.

28. Гуревич А. Я. «Путь прямой, как Невский проспект», или Исповедь историка // Гуревич А. Я. История — нескончаемый спор. М., 2005. С. 456–494.

29. Гутнова Е. В. Пережитое. М., 2001.

30. Дружинин Н. М. Избранные труды. Воспоминания, мысли, опыт историка. М., 1990.

31. Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб., 1995.

32. Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 19401957 годов / Сост. В. М. Панеях. СПб., 2010.

33. Житомирская С. В. Просто жизнь. М., 2008.

34. Закс А. Б. Как я защищала диссертацию и пыталась ее опубликовать // Вопросы истории. 1989. № 6. С. 164–167.

35. Зимин А. А. Храм науки // Судьбы творческого наследия отечественных историков второй половины XX века. М., 2015. С. 35–384.

36. «„И мучилась, и работала невероятно». Дневники М. В. Нечкиной / Сост., автор вступ. статьи Е. Р. Курбатова. М., 2013.

37. Иоффе Г. З. «Остальное вам даст советская власть» // Отечественная история. 2004. № 4. С. 152–158.

38. Иоффе Г. З. Зарисовки памяти // Отечественная история. 1999. № 4. С. 129–145.

39. Каждан А. П. Трудный путь в Византию // Мир Александра Каждана. К 80-летию со дня рождения. СПб.: Алетейя, 2003. С. 486–502.

40. Кефнер Н. В. Интервью с Л. Т. Мильской // Мир историка: Историографический сборник. Вып. 3. Омск, 2007. С. 478–489.

41. Клейн Л. С. Трудно быть Клейном. СПб., 2010.

42. Кон И. С. 80 лет одиночества. М., 2008.

43. Конспект времени: Труды и дни Александра Ратнера. М., 2007.

44. «Красивых песен об этих днях не будет»: Дневниковые записи историка Г. З. Иоффе. 1990-1993-х гг. // Исторический архив. 2008. № 6. С. 83–153.

45. Ивницкий Н. А. Студенты-фронтовики первых послевоенных наборов МГИАИ (19451946 гг.) // Археографический ежегодник за 2005 г. М., 2007. С. 146–155.

46. Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева / Публ. Р. Г. Эймонтовой // Отечественная история. 2000. № 1. С. 158–172; № 2. С. 142–153; № 3. С. 161–164.; № 6. С. 151–164.

47. Из литературного наследия академика Е. В. Тарле. М., 1981.

48. «Из памяти всплыли воспоминания„». Дневниковые записи, путевые заметки, мемуары академика АН СССР И. И. Минца. М., 2007.

49. «„Историко-архивный институт окончен. В сделанном не раскаиваюсь„» (Студенческие дневники В. В. Цаплина. 1947–1952 гг.) // Отечественные архивы. 1998. № 3. С. 31–57.

50. «Историко-архивный институт стал моим родным домом». Воспоминания Н. А. Ковальчук о годах учебы в институте (1940–1947) // Отечественные архивы. 2003. № 5. С. 74–97. // URL: http://www.rusarchives.ru/publication/kovalchyk1.shtml.

51. Лельчук В. С. Уроки Городецкого (к 90-летию со дня рождения) // Отечественная история. 1997. № 1. С. 118–134.

52. Лихачев Д. С. Мысли о жизни: Воспоминания. СПб., 2013.

53. Маньков А. Г. Дневники 30-х годов. СПб., 2001.

54. «Мы шли навстречу ветру и судьбе„»: Воспоминания, стихи и письма историков МГУ — участников Великой Отечественной войны. М., 2009.

55. Павленко Н. И. Воспоминания историка // Родина. 2010. № 10. С. 22–24.

56. Пиотровский Б. Б. Страницы моей жизни. СПб., 1995.

57. Письма Анны Михайловны Панкратовой / Публ. Ю. Ф. Ивановой // Вопросы истории. 1988. № 11. С. 54–79.

58. Плимак Е. Г. На войне и после войны. М., 2005.

59. Полвека служения исторической науке. Интервью с Е. Г. Гимпельсоном / Подготовила Г. М. Иванова // Отечественная история. 2001. № 4. С. 140–143.

60. Поляков Ю. А. Минувшее. Фрагменты. (Воспоминания историка). Кн. 1–2. М., 2010–2011.

61. Поляков Ю. А. Михаил Яковлевич Геллер (1922–1997) // Поляков Ю. А. Историческая наука. Люди и проблемы. Кн. 2. М., 2004. С. 219–240.

62. Поляков Ю. А. Ровесник эпохи // Отечественная история. 2004. № 4. С. 144–152.

63. Поляков Ю. А. Это называлось борьбой с космополитизмом (1949 г.) // Поляков Ю. А. Историческая наука: люди и проблемы. М., 1999. С. 307–326.

64. Последние годы жизни академика М. К. Любавского: письма М. К. Любавского А. И. Яковлеву / Публ. В. В. Тихонова // История и историки: историографический вестник. 2008. М., 2010. С. 391–404.

65. Пушкарев Л. Н. Сектор публикации источников Института истории СССР // Археографический ежегодник за 1998 г. М., 1999. С. 164–175.

66. Рабинович М. Г. Записки советского интеллектуала. М., 2005.

67. Розенталь И. С. За синей птицей. М., 2012.

68. Сахаров А. Н. Трудный путь в науке // Сахаров А. Н. Россия: Народ. Правители. Цивилизация. М., 2004. С. 903–928.

69. Сидоров А. Л. Институт красной профессуры // Мир историка. Историографический сборник. Вып. 1. Омск, 2005. С. 363–408.

70. Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. М., 1990.

71. Слезкин Л. Ю. Памяти друга // Отрешившийся от страха. Памяти А. М. Некрича. М., 1996. С. 11–39.

72. Смирнов В. П. От Сталина до Ельцина: автопортрет на фоне эпохи. М., 2011.

73. Стам С. М. Моя жизнь, друзья и наука // Средневековый город. Вып. 17. Саратов, 2006. С. 8–63.

74. Тартаковский Б. Г. Все это было… Воспоминания об исчезающем поколении. М., 2005.

75. Фирсов Ф. 34 года в Институте марксизма-ленинизма: Воспоминания историка. М., 2013.

76. Формозов А. А. Записки русского археолога. (1940-1970-е годы). М., 2011.

77. Черепнин Л. В. Моя жизнь. Воспоминания. М., 2015. Т. 1.

78. Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. М., 1995.

79. Чуковский К. И. Дневники. 1930–1969. М., 1994.

80. Шмидт С. О. Самый талантливый с нашего курса // Мир Александра Каждана. К 80-летию со дня рождения. СПб.: Алетейя, 2001. С. 10–51.

81. Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003.

82. Яновский А. Д. Воспоминания об Учителе // Петр Андреевич Зайончковский. Сборник статей и воспоминаний к столетию историка. М., 2008. С. 200–214.

4. Труды историков, публикации в прессе

1. Авдиев В. И. История Древнего Востока. Л., 1948.

2. Авдиев В. И. История Древнего Востока. Л., 1953.

3. Акопян Г. Аполитическая книга по новейшей истории Турции // Культура и жизнь. 1949. 21 мая.

4. Акопян Г. Объективистские ошибки в трудах А. Ф. Миллера по истории Турции // Вопросы истории. 1950. № 2. С. 99–119.

5. Александров Г. О некоторых задачах общественных наук в современных условиях // Большевик. 1945. № 14. С. 12–29.

6. Александров Г. Ф. История западноевропейской философии. М., 1946.

7. Альтман В., Каждан А. Византиноведческая сессия Отделения истории и философии АН СССР // Вопросы истории. 1948. № 2. С. 164–167.

8. Андреев А. И. Работа С. М. Соловьева над «Историей России» // Труды Московского государственного историко-архивного института. М., 1947. Т. 3. С. 4–16.

9. Анпилогов Г. [Рец. на кн: ] Петр Великий. Ч. I. Сб. ст. / Под ред. А. И. Андреева. М.; Л., 1947 // Вопросы истории. 1948. № 4. С. 120–123.

10. Анпилогов Г. Серьезные ошибки в учебнике истории СССР // Культура и жизнь. 1948. 11 июня.

11. Б. Л. Рец. на кн.: Пассек Т. С. Периодизация трипольских поселений (111-11 тыс. до нашей эры). М.; Л., 1949 // Преподавание истории в школе. 1951. № 1. С. 99–101.

12. Багиров Д. М. К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля // Большевик. 1950. № 13. С. 21–37.

13. Базилевич К. Ценная книга по истории Грузии // Большевик. 1946. № 7–8. С. 67–75.

14. Баскин М. Реакционная немецкая историография // Большевик. 1945. № 9. С. 26–39.

15. Бахрушин С. В. Основные моменты истории Крымского ханства // История в школе. 1936. № 3. С. 59–60.

16. Березкин А. США — активный организатор и участник военной интервенции против Советской России (1918–1920 гг.). М., 1949.

17. Бороздин И. Академик Б. А. Тураев и русская наука // Вопросы истории. 1947. № 11. С. 80–84.

18. В Академии общественных наук при ЦК ВКП (б) // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 151–153.

19. В Институте истории // Вестник АН СССР. 1953. № 1. С. 16–25.

20. В Отделении истории и философии Академии наук СССР. К итогам расширенных заседаний // Известия Академии наук СССР. Серия истории и философии. 1949. Т. VI. № 1. С. 97.

21. Веймарн Е. В., Стржелецкий С. Ф. К вопросу о славянах в Крыму // Вопросы истории. 1952. № 4. С. 94–99.

22. Внимание вопросам критики и библиографии // Историк-марксист. 1940. № 12. С. 3–7.

23. Волк С. За партийность исторической науки // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 351.

24. Вотинов А. Обсуждение книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» // Вопросы истории. 1948. № 6. С. 126–135.

25. Всепобеждающая сила идей Ленина-Сталина // Культура и жизнь. 1948. 30 сентября.

26. Выдающиеся успехи советской интеллигенции // Правда. 1949. 11 апреля.

27. Год работы Комиссии по истории исторических наук // Известия Академии наук СССР. Серия истории и философии. 1947. Т. IV. № 3. С. 303.

28. Голубцова Е. О работе кафедры древней истории МГУ в 1946 г. // Вестник древней истории. 1947. № 1. С. 223–224.

29. Городецкий Е. Н. О пятилетнем плане Института истории АН СССР // Культура и жизнь. 1946. 30 ноября.

30. Горянов Б. Лауреат Сталинской премии академик Б. Д. Греков // Исторический журнал. 1943. № 7. С. 100.

31. Горянов Б. Т. Ф. И. Успенский и его значение в византиноведении (К столетию со дня рождения 1845 — 7 февраля 1945) // Византийский временник. 1947. Т. 1. С. 29–108.

32. Греков Б. Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века. М.; Л., 1946.

33. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1950.

34. Громов А. По стопам буржуазных историков // Литературная газета. 1949. 19 февраля.

35. Державин Н. С. Христо Ботев, поэт-революционер. 1847–1876. М.; Л., 1948.

36. Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. М., 1948.

37. Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. 2-е изд. М., 1951.

38. Закс А. Дискуссия о движении Шамиля // Вопросы истории. 1947. № 11. С. 134–140.

39. Зубок Л. Политика Соединенных штатов в Кубе (1900–1934 гг.) // Вопросы истории. 1947. № 11. С. 50–73.

40. Зутис Я. Я. Остзейский вопрос в XVIII веке. Рига, 1946.

41. К изучению истории. М., 1946.

42. Известия Государственной академии истории материальной культуры. Т. XII. Вып. 1–8. М., 1932.

43. Иринархова Т. Обсуждение учебника «История СССР» (т. I) // Военно-исторический журнал. 1940. № 3. С. 151–152.

44. Историческое значение книги И. В. Сталина «История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс» // Вопросы истории. 1948. № 9. С. 8–20.

45. История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Репринтное воспроизведение стабильного издания 30-40-х годов. М., 1997.

46. История дипломатии. Т. I. М., 1941.

47. История дипломатии. Т. 3. М., 1945.

48. История и сталинизм. Сб. ст. / Сост. А. Н. Мерцалов. М., 1991.

49. История культуры Древней Руси. Т. I. Материальная культура. М.; Л., 1948.

50. История культуры Древней Руси. Т. II. Общественный строй и духовная культура. М.; Л., 1951.

51. К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля // Вестник Академии наук СССР. 1951. № 1. С. 110–117.

52. Кафтанов С. Новаторы науки и техники // Правда. 1947. 7 июня.

53. Кафтанов С. Новые выдающиеся успехи советской науки // Правда. 1949. 11 апреля.

54. Кацнельсон И. С. Рец. на кн.: С. Я. Лурье. Геродот. М.; Л., 1947 // Вестник древней истории. 1948. № 3. С. 106–112.

55. Киселев С. В. Древняя история Южной Сибири. 2-е изд. М., 1951.

56. Киселев С. В. Древняя история Южной Сибири М.; Л., 1949 (Материалы и исследования по археологии СССР. № 9).

57. Климович Л. Плохая фантастика вместо науки // Литературная газета. 1948. 10 марта.

58. Косминский Е. А. Дмитрий Моисеевич Петрушевский // Средние века. Вып. II. М., 1946. С. 6–11.

59. «Краткий курс истории ВКП (б)» — могучее идейное оружие большевизма (К 10-летию выхода в свет «Краткого курса истории ВКП (б)») // Большевик. 1948. № 17. С. 1–14.

60. Кротов А. Примиренчество и самоуспокоенность // Литературная газета. 1948. 9 сентября.

61. Л. В. В Институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1951. № 5. С. 137–139.

62. Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947.

63. Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. М., 1948.

64. Мавродин В. В. Основные этапы этнического развития русского народа // Вопросы истории. 1950. № 4. С. 55–70.

65. Маринин М. История США в духе буржуазной апологетики (По поводу книги В. Лана «США от первой до второй мировой войны») // Большевик. 1948. № 12. С. 59–71.

66. Машкин Н. А. К вопросу о революционном движении рабов и колонов в римской Африке // Вестник древней истории. 1949. № 4. С. 51–61.

67. Минц И. И. Ленин и развитие советской исторической науки // Вопросы истории. 1949. № 1. С. 3–15.

68. Мордвишин И. Обсуждение книги проф. Н. Л. Рубинштейна // Вопросы истории. 1948. № 1. С. 154.

69. Морозов М. Об «Истории Казахской ССР» // Большевик. 1945. № 6. С. 74–80.

70. Мосина З. О работе Института истории АН СССР // Вопросы истории. 1948. № 11. С. 144–149.

71. Мосина З. Рец. на: Академия наук Союза ССР. Институт истории. «Средние века» Сборник. Выпуск II. Изд-во Академии наук СССР. М.; Л. 1946. 414 стр. Ц. 31 р. // Вопросы истории. 1947. № 1. С. 116–122.

72. На историческом факультете МГУ // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 154–158.

73. Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М., 1951.

74. Несмеянов А. За новые достижения науки и техники // Правда. 1950. 4 марта.

75. Несмеянов А. К новым успехам советской науки // Правда. 1948. 30 мая.

76. Несмеянов А. Советская наука служит народу // Правда. 1952. 13 марта.

77. Нечкина М. В. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества. М., 1974.

78. Нечкина М. В. К вопросу о формуле «наименьшее зло». Письмо в редакцию // Вопросы истории. 1951. № 4. С. 44–48.

79. Никифоров Л. А. Русско-английские отношения при Петре I. М., 1950.

80. Новые успехи советской исторической науки // Большевик. 1948. № 11. С. 1–9.

81. Новый вклад в сокровищницу марксизма-ленинизма // Вопросы истории. 1950. № 8. С. 9–15.

82. Новый отряд лауреатов Сталинских премий // Правда. 1946. 27 июня.

83. О марксистско-ленинском воспитании кадров советской интеллигенции // Большевик. 1944. № 6. С. 1–7.

84. О некоторых проблемах истории античности // Вестник древней истории. 1946. № 3. С. 3–14.

85. О. З. В Институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1948. № 8. С. 153–156.

86. Обсуждение первого тома «Византийского временника» на заседании группы по истории Византии при Институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1948. № 1. С. 152–154.

87. Обсуждение трудов И. В. Сталина по вопросам языкознания // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. Вып. XXXVI. М., 1951. С. 203–209.

88. От редакции // Византийский временник. Т. I (XXVI). М., 1947. С. 3.

89. Очерки истории СССР: Кризис рабовладельческой системы и зарождение феодализма на территории СССР. Ш-^ вв. / Под. ред. Б. А. Рыбакова. М., 1958.

90. Павлов С. Объективистские экскурсы в историю // Культура и жизнь. 1948. 21 сентября.

91. Панкратова А. М. «Краткий курс истории ВКП (б)» и советская историческая наука // Большевик. 1948. № 18. С. 16–30.

92. Панкратова А. М. Советская историческая наука за 25 лет // Двадцать пять лет исторической науки в СССР. М.; Л., 1942. С. 3–40.

93. Пассек Т. С. Периодизация трипольских поселений (III–II тысячелетие до н. э.). М.; Л., 1949. (Материалы исследований по археологии СССР. № 10).

94. Патриотизм — животная сила советской науки // Сталинец. 1949. 26 марта.

95. Пиотровский Б. Б. История и культура Урарту. Ереван, 1944.

96. Поршнев Б. Д. Рец. на кн.: Вайнштейн О. Л. Россия и Тридцатилетняя война 16181648 гг. // Советская книга. 1948. № 8. С. 62–63.

97. Потапов Л. П. Очерки по истории алтайцев. Новосибирск, 1948.

98. Праздник советской науки, техники и культуры // Правда. 1946. 27 января.

99. Проблемы античной философии в советской науке // Вестник древней истории. 1948. № 2. С. 3–10.

100. Против низкопоклонства перед иностранщиной в области древней истории // Вестник древней истории. 1948. № 1. С. 3–11.

101. Против объективизма в исторической науке // Вопросы истории. 1948. № 12. С. 3–12.

102. Разгон И. М. Борьба за власть Советов в Чечено-Ингушетии. Грозный, 1942.

103. Разгон И. М. Орджоникидзе и Киров в борьбе за власть Советов на Северном Кавказе. 1917-1920-е гг. М., 1941.

104. Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Л., 1947.

105. Россейкин Ф. Рец. на: «Византийский временник». Т. I. М., 1947 // Вопросы истории. 1948. № 3. С. 127–134.

106. Рубинштейн Н. Глубоко изучать историю эпохи империализма // Культура и жизнь. 1946. 30 ноября.

107. Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М., 1941.

108. Рыбаков Б. А. Древние русы (К вопросу об образовании ядра древнерусской народности в свете трудов И. В. Сталина) // Советская археология. Вып. XVII. М., 1953. С. 73–74.

109. Рыбаков Б. А. К вопросу об образовании древнерусской народности // Тезисы докладов и выступлений сотрудников Института истории материальной культуры АН СССР, подготовленных к совещанию по методологии этногенетических исследований. М., 1951. С. 15–20.

110. Рыбаков Б. А. Проблемы образования древнерусской народности в свете трудов И. В. Сталина // Вопросы истории. 1952. № 9. С. 42–51.

111. Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948.

112. Самойлов Р. Грубые ошибки в «Хрестоматии по истории СССР» // Литературная газета. 1948. 20 октября.

113. Сидоров А. Л. Задачи Института истории Академии наук СССР в свете гениального труда И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» и решений XIX съезда КПСС // Вопросы истории. 1952. № 10. С. 3–32.

114. Сидоров А. Л. Рец. на кн.: Минц И. История СССР (апрель 1917–1925). Лекции в Высшей партийной школе. М., 1947 // Культура и жизнь. 1947. № 33.

115. Слепов А. Могучее идейное оружие большевизма // Там же.

116. Смирнов П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII века (Автореферат) // Исторический журнал. 1943. № 8–9. С. 50–57.

117. Советская историческая наука // Культура и жизнь. 1946. 30 ноября.

118. Советское обществознание на современном этапе // Большевик. 1946. № 15. С. 1–10.

119. Сталин И. О лозунге диктатуры пролетариата и беднейшего крестьянства в период подготовки Октября. Ответ тов. С. Покровскому // Вопросы ленинизма. 9-е изд. М., 1933. С. 255–262.

120. Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1946.

121. Сталин И. В. Сочинения. Т. 16. М., 1997.

122. Сталин И. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1952.

123. «Сталинский краткий курс истории ВКП (б)» и советская историческая наука // Сталин И., Киров С., Жданов А. К изучению истории. М., 1946.

124. Вестник древней истории. 1948. № 3. С. 3–11.

125. Строков А. О сборнике статей «Петр Великий» // Военная мысль. 1947. № 10. С. 84–87.

126. Суров Е. С. Рец. на кн: С. Я. Лурье «Геродот» // Вопросы истории. 1948. № 5. С. 132–134.

127. Тарле Е. В. О роли территориального расширения России в XIX и XX веках. Доклад на Ученом совете Ленинградского университета / Публикация Ю. Н. Амиантова // Вопросы истории. 2002. № 6. С. 3–13.

128. Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1946.

129. Тихомиров М. Н. Русская историография XVIII века // Вопросы истории. 1948. № 2. С. 94–99.

130. Толстов С. П. Древний Хорезм. Опыт историко-археологического исследования. М., 1948.

131. Третьяков П. Н. Восточнославянские племена. М.; Л., 1948.

132. Чепраков В. С позиции буржуазной журналистики // Культура и жизнь. 1948. 30 мая.

133. Черепнин Л., Зайончковский П. Рец. на кн. М. Н. Тихомиров и С. С. Дмитриев. История СССР. Т. 1. С древнейших времен до 1861 года. М.: Огиз, 1948. 410 стр. // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 134–141.

134. Черноморский М., Деренковский Г. Обсуждение книги академика И. И. Минца «История СССР (апрель 1917–1925)» // Вопросы истории. 1948. № 4. С. 144–147.

135. Шепилов В. Т. Советский патриотизм // Правда. 1947. 13 августа.

136. Шунков В. Недостатки в научной разработке истории советского общества // Культура и жизнь. 1946. 20 июля.

137. Эрдэ Д. Академия наук не занимается историей СССР // Литературная газета. 1948. 2 октября.

138. Юшков С. В. История государства и права СССР. М., 1947.

139. Яковлев Н. О книге Е. В. Тарле «Крымская война» // Большевик. 1945. № 13. С. 63–72.

140. Яковлев Н. О преподавании отечественной истории // Большевик. 1947. № 22. С. 26–37.

141. Яковлев Н. Н. О школьных учебниках по истории // Культура и жизнь. 1946. 30 ноября.

Литература

1. Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестке мнений советских историков. 1917–1987. М., 1990.

2. Алеврас Н. Н., Гришина Н. В. Уроки учителя: идеи Лаппо-Данилевского в творческих судьбах учеников // Клио. 2013. № 12. С. 46–49.

3. Александров Г. А. Алексей Иванович Яковлев — историк, археограф, педагог // Вопросы истории. 2003. № 8. С. 151–157.

4. Александров Г. А. Жизнь и деятельность И. Я. Яковлева в документах архивов и библиотек. 1917–1919 гг. // Отечественные архивы. 2009. № 2. С. 66–70.

5. Александров Д. А. Немецкие мандарины и уроки сравнительной истории // Рингер Ф. Закат немецких мандаринов. М., 2008. С. 593–632.

6. Александров Д. А. Почему советские ученые перестали печататься за рубежом: становление самодостаточности и изолированности отечественной науки. 1914–1940 // Вопросы истории естествознания и техники. 1996. № 3. С. 3–24.

7. Алексеева Г. Д. Историческая наука в России. Идеология. Политика (60-80-е годы XX века). М., 2003.

8. Алексеева Г. Д. Историческая периодика // Очерки истории исторической науки. Т. IV. М., 1966. С. 264–265.

9. Алпатов В. М. История одного мифа. Марр и марризм. М., 1991. (2-е изд. — 2004).

10. Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 441–467.

11. Алымов С. Космополитизм, марризм и прочие «грехи»: отечественные этнографы и археологи на рубеже 1940-1950-х годов // Новое литературное обозрение. 2009. № 97 // http://polit.ru/article/2009/08/26/alymov/.

12. Алымов С. С. Три этюда о «марризме» в советской этнографии // Этнографическое обозрение. 2008. № 6. С. 79–93.

13. Алымов С. С., Решетов А. М. Борис Алексеевич Куфтин: изломы жизненного пути // Репрессированные этнографы. М., 2003. Т. 2. С. 227–268.

14. Аль Д. Шаги истории России из прошлого в будущее. СПб., 2007.

15. Ананьев В. Г. Из истории подготовки издания «Истории Российской» В. Н. Татищева в XX веке // История и историки: историографический вестник. 2008. М., 2011. С. 186–207.

16. Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1998.

17. Артизов А. Н. В угоду взглядам вождя (конкурс 1936 г. на учебник по истории СССР) // Кентавр. 1991. Октябрь-декабрь. С. 125–135.

18. Артизов А. Н. Судьба историков школы М. Н. Покровского (середина 1930-х гг.) // Вопросы истории. 1994. № 7. С. 34–48.

19. Ассман А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика. М., 2014.

20. Афанасьев Ю. Н. Феномен советской историографии // Советская историография / Под. ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996. С. 7–41.

21. Базанов М. А., Богомазова О. В. Замыслы осуществленные и неосуществленные: А. А. Зимин и М. В. Нечкина в работе над монографией о В. О. Ключевском // Вестник Челябинского государственного университета. 2011. № 23 (238). История. Вып. 47. С. 27–36.

22. Байдарау Д. Интеллигенция и власть: советский опыт // Отечественная история. 1994. № 2. С. 129–136.

23. Балакин В. С. Специфика социокультурного развития советской науки в 1950-е — 1970-е годы // Вестник Южно-Уральского государственного университета. 2007. № 24. С. 7–12.

24. Баранец Н. Г. Значение власти для выработки норм в научном сообществе // Власть. 2011. № 7. С. 55–57.

25. Барсенков А. С. Советская историческая наука в послевоенные годы: 1945–1955. М., 1988.

26. Басовская Е. Н. Советская пресса — за «чистоту языка». 60 лет борьбы. М., 2011.

27. Бекмаханова Н. Е. Историки М. П. Вяткин и Е. Б. Бекмаханов // М. П. Вяткин. Страницы жизни и работы: (К 110-летию со дня рождения). 2-е изд. СПб., 2006. С. 53–66.

28. Белышева И. С., Биск И. Я. Преследование и гибель историка Н. И. Разумовской, 1949 г. // Археографический ежегодник за 2005 г. М., 2007. С. 473–487.

29. Берлявский Л. Г. Власть и отечественная наука (1917–1941). Ростов-на-Дону, 2004.

30. Блок М. Апология истории. 2-е изд. М., 1986.

31. Богданов К. Наука в эпическую эпоху: классика фольклора, классическая филология и классовая солидарность // Новое литературное обозрение. 2006. № 78 // http://magazines.russ.ru/nlo/2006/78/bog5.html.

32. Болдовский К. А. «Прошу оказать мне доверие, так как другой жизни помимо жизни в партии и с партией у меня не было, нет и не будет…»: Дело Н. А. Корнатовского в документах Ленинградского горкома ВКП (б). 1949 г. // Новейшая история России. 2014. № 2. С. 257–307.

33. Большаков А. О. Василий Васильевич Струве // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 41–52.

34. Бордюгов Г. А. «Сталинская интеллигенция». О некоторых смыслах и способах ее социального поведения // Новый мир истории России. Форум японских и российских исследователей / Под ред. Бордюгова Г., Иссии Нориэ и Томита Такэси. М., 2001. С. 348.

35. Борисов Ю. В. Альберт Захарович Манфред // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 403–415.

36. Бранденбергер Д. Л., Дубровский А. М. Итоговый партийный документ совещания историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г. (История создания текста) // Археографический ежегодник за 1998 г. М., 1999. С. 148–160.

37. Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб., 2009.

38. Брачев Б. С., Дворниченко А. Ю. Кафедра русской истории Санкт-Петербургского университета. СПб., 2004.

39. Бугай Н. Ф., Невежин В. А.Тост Сталина 24 мая 1945 г. «За русский народ»: этнополитический контекст // Южный Урал в годы Великой Отечественной войны. Национальная и этноконфессиональная политика: материалы межрегиональной научно-практической конференции, посвященной 65-летию Победы в Великой Отечественной войне. Оренбург, 2010. С. 13–41.

40. Будницкий О. В. Изобретая Отечество: история войны с Наполеоном в советской пропаганде 1941–1945 годов // Российская история. 2012. № 6. С. 157–169.

41. Булдаков В. П. Историографическое наваждение: О книге А. В. Савельева «Необычная карьера академика А. М. Панкратовой» (М.: Прогресс-традиция, 2012. 1000 экз. 432 с.) // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2013. № 2. С. 147–156.

42. Булыгина Т. А. Общественные науки в СССР 1945–1955 гг. М., 2000.

43. Бурдей Г. Д. Историк и война. 1941–1945. Саратов, 1991.

44. Бурдье П. Поле науки // Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. СПб., 2014. С. 473–517.

45. Вайнштейн О. Л. История советской медиевистики. Л., 1968.

46. Вдовин А. И. Русские в XX веке. Трагедии и триумфы великого народа. М., 2013.

47. Володина Н. А. Советская система политического контроля 1945–1953 гг. // Преподавание истории в школе. 2008. № 3. С. 39–42.

48. Волынец А. Н. Жданов. М., 2013.

49. Вольфцун Л. Б. А. Д. Люблинская в Москве в 1942–1943 гг. (По материалам переписки А. Д. и В. С. Люблинских) // Археографический ежегодник за 2002 г. М., 2004. С. 182–192.

50. Воронкова С. В. Сидоров Аркадий Лаврович // Историки России. Биографии. М., 2001. С. 731–732.

51. Ганелин Р. Ш. А. В. Предтеченский в ЛОИИ // Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. СПб., 2006. С. 232–236.

52. Ганелин Р. Ш. На пути к «борьбе с космополитизмом». Заметки о еврейском вопросе в советской политике и идеологии 30-40-х гг. // Евреи Европы и Ближнего Востока: история, социология, культура. Материалы Международной научной конференции 27 апреля 2014 г. СПб., 2014. С. 13–53. (Труды по иудаике. История и этнография. Вып. 9).

53. Ганелин Р. Ш. О борьбе с космополитами в общественных науках в конце 1940-х — начале 1950-х годов // Уроки истории — уроки историка: Сборник статей к 80-летию Ю. Д. Марголиса (1930–1996). СПб., 2012. С. 204–224.

54. Геллер М. Я. Машина и винтики. История формирования советского человека // http://krotov.info/history/11/geller/gell_24.htm.

55. Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири (1949–1953 гг.). Кемерово, 2009.

56. Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в СССР в оценках отечественных исследователей 1990-х — начала 2000-х гг. // Вестник Кемеровского государственного университета. 2011. № 4. С. 22–27.

57. Герасименко Г. А. О взаимоотношении тоталитаризма и исторической науки в СССР // Россия в XX веке: историки мира спорят. М., 1994.

58. Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке. М., 2000.

59. Гинцберг Л. И., Позднеева Л. В. Аркадий Самсонович Ерусалимский // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 345–358.

60. Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику…»: Советское общество и внешняя угроза в 1920-1940-е гг. М., 2008.

61. Голубев А. В. Сталинизм и советское общество // Проблемы российской истории. Вып. 6. Магнитогорск, 2006. С. 348–376.

62. Голубев А. В., Поршнева О. С. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн. М., 2012.

63. Гончаров Д. В. Политическая мобилизация // Полис. 1995. № 6. С. 129–137.

64. Гордина Е. Д. Историко-патриотическое воспитание в годы Великой Отечественной войны // Вопросы истории. 2011. № 12. С. 58–71.

65. Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009.

66. Гордон А. В. Революционная традиция и имперские модели: Историческая наука последнего сталинского десятилетия // Историк и власть: советские историки сталинской эпохи. Саратов, 2006. С. 96–135.

67. Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков. М., 1999.

68. Горфункель А. Х. Труд науки и извороты шарлатанства: о ремесле историка. СПб., 2013.

69. Горяинов А. Н. О публикуемой рукописи и ее судьбе // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 250–252.

70. Гринина И. Р., Илизаров С. С. 40 лет археографической серии «Научное наследство» // Археографический ежегодник за 1989 год. М., 1990. С. 3–18.

71. Гринина И. Р., Илизаров С. С. К истории создания археографической серии «Научное наследство» // Вспомогательные и специальные науки истории в XX — начале XXI в.: призвание, творчество, общественное служение историка. Материалы XXVI Международной научной конференции. Москва, РГГУ, 14–15 апреля 2014 г. М.: РГГУ, 2014. С. 195–198.

72. Грундманн Р., Штер Н. Власть научного знания. СПб., 2015.

73. Гуревич А. Я. Грехопадение московских медиевистов: дискуссия 1949 г. и ее последствия // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 341–350.

74. Гуревич А. Я. Историк среди руин: Попытка критического прочтения мемуаров Е. В. Гутновой // Гуревич А. Я. История — нескончаемый спор. М., 2005. С. 758–795.

75. Гусева А. В. «Краткий курс истории ВКП (б)»: история создания и воздействие на общественное сознание: Автореф….канд. ист. наук. М., 2003.

76. Гутнова Е. В. Евгений Алексеевич Косминский // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 167–176.

77. Гутнова Е. В. Сергей Данилович Сказкин // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 197–206.

78. Давидсон А. Б. Историки Ленинградского университета в разгар кампании против «низкопоклонства перед Западом» // Одиссей: Человек в истории. М., 2007. С. 354–355.

79. Дацишина М. В. Тема Наполеона и войны 1812 г. в советской и нацистской пропаганде в ходе Великой Отечественной войны // Вопросы истории. 2011. № 6. С. 149–156.

80. Девятайкина Н. И. Мемуары медиевистов как источник для истории историков: «Пережитое» Е. В. Гутновой // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2014. Вып. 6 (29) [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://history.jes.su/s207987840000800-9-1.

81. Дейк Т. ван. Дискурс и власть: Репрезентация доминирования в языке коммуникации. М., 2013.

82. Дмитриев А. Н. Время историков // Неприкосновенный запас. 2007. № (55) // http://magazines.russ.ru/nz/2007/55/dm21.html.

83. Дмитриев А. Н. Демон истоков: как (поздне)советские гуманитарии утверждались в своем прошлом // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2014. Т. 93. № 1. С. 11–23.

84. Дмитриев А. Н. «Ученый совет при Чингисхане»: поэтика и риторика постсоветского академического мемуара // Труды Русской антропологической школы. 2012. № 11. С. 80–100.

85. Дмитриев А. Н. От академического интернационализма к системе национально-государственной науки // Наука, техника и общество России и Германии во время Первой мировой войны. СПб., 2007. С. 32–56.

86. Долгова Е. А. Научная биография Н. И. Кареева 1914–1931 гг. // Ученый в эпоху перемен: Н. И. Кареев в 1914–1931 гг.: Исследования и материалы / Автор-сост. Е. А. Долгова. М., 2015. С. 21–63.

87. Досталь М. Ю. «Борьба с космополитизмом» на историческом факультете МГУ весной 1949 г. // Интеллигенция и власть / Под ред. А. И. Студеникина. М., 1999. С. 167–175.

88. Досталь М. Ю. Кафедра славянской филологии в МГУ (1943–1948) // Славяноведение. 2003. № 5. С. 32–47.

89. Досталь М. Ю. «Пичетники» на кафедре истории южных и западных славян в МГУ (1943–1947) // История и историки: историографический вестник. 2006. М., 2007. С. 304–318.

90. Досталь М. Ю. Как Феникс из пепла…. (Отечественное славяноведение в период Второй мировой войны и в первые послевоенные годы). М., 2009.

91. Досталь М. Ю. Проблемы этногенеза славян в трудах отечественных ученых в годы Второй мировой войны и первые послевоенные годы // История и историки: историографический вестник. 2009–2010. М., 2012. С. 98–117.

92. Дружинин П. А. Идеология и филология: Ленинград, 1940-е годы. Т. 1–2. М., 2012.

93. Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). Брянск, 2005.

94. Дубровский А. М. С. В. Бахрушин и его время. М., 1992.

95. Дубровский А. М. Сергей Владимирович Бахрушин // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 1. М.; Иерусалим, 2000. С. 192–206.

96. Дунаевский В. А. О письме Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» и его воздействии на науку и судьбы людей // История и сталинизм. М., 1991. С. 284–297.

97. Екельчик С. Iмперiя пам’ятi. Росiйсько-українськi стосунки в радянськiй iсторичнiй уявi. Київ, 2008.

98. Есаков В. Д. К истории философской дискуссии 1947 года // Вопросы философии. 1993. № 3. С. 83–106.

99. Есаков В. Д., Левина Е. С. Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М., 2001.

100. Есаков В. Д., Левина Е. С. Сталинские «суды чести». Дело «КР». М., 2005.

101. Журавлев С. В. История повседневности — новая исследовательская программа для отечественной исторической науки // Людтке А. История повседневности в Германии. Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М.: РОССПЭН, 2010. С. 3–27.

102. Журавлев С. В. Феномен «Истории фабрик и заводов»: горьковское начинание в контексте эпохи 1930-х годов. М., 1997.

103. Журавлев С. В., Кабанов В. В., Соколов А. К. Дневники // Источниковедение новейшей истории России: теория, методология, практика: Учебник. М., 2004. С. 329–354.

104. Зарецкий Ю. П. 1949 год, Москва, собрание медиевистов // Зарецкий Ю. Стратегии понимания прошлого: Теория, история, историография. М., 2011. С. 95–127.

105. Зубкова Е. Ю. Послевоенное общество: политика и повседневность. 1945–1953. М., 1999.

106. Зуев В. Б. Борис Борисович Пиотровский // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 3. Древний мир и Средние века. М., 2004. С. 236–268.

107. Ивченко Л. Л. Бородинское сражение. История русской версии событий. М., 2009.

108. Идеология и наука (дискуссии советских ученых середины XX века) / Отв. ред. А. А. Касьян. М., 2008.

109. Израиль Менделевич Разгон. Биобиблиографический указатель. Томск, 1988.

110. Илизаров Б. С. «От книги проф. Виппера об Иване Грозном можно ожидать многого» // Историк в России: Между прошлым и будущим: Статьи и воспоминания / Под общ. ред. В. П. Козлова. М., 2012. С. 540–558.

111. Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012.

112. Илизаров Б. С. Размышления о судьбе Историко-архивного института, навеянные книгой Т. И. Хорхординой «Корни и крона» // Отечественные архивы. 1998. № 1. С. 104–107.

113. Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. По материалам его библиотеки и архива. К историософии сталинизма. 4-е изд. М., 2012.

114. Иллерицкий В. Е. Советская историография отечественной истории: очерки развития историографии истории СССР (1917–1960 гг.). М., 2006.

115. Ипполитов Г. М. Еще раз о феномене советской историографии // Современная наука: Актуальные проблемы теории и практики. Научно-практический журн. 2012. № 11/12 // http://www.vipstd.ru/nauteh/index.php/ru/-gn12-11/665-a.

116. Историография истории СССР. Эпоха социализма / Под ред. И. И. Минца. М., 1982.

117. Историография сталинизма. Сб. ст. / Под ред. Н. А. Симония. М., 2007.

118. Историческая наука России в XX веке / Отв. ред. Г. Д. Алексеева. М., 1997.

119. Кабанов В. В. Мемуары // Источниковедение новейшей истории России: теория, методология, практика: Учебник. М., 2004. С. 287–328.

120. Каганович Б. С. В. М. Штейн — экономист и историк // Исторические записки. Вып. 5.

(123). М., 2002. С. 166–216.

121. Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1995.

122. Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле: историк и время. СПб., 2014.

123. Каппес О. «Воинственная» наука: Проработка прошлого диктатур в германской и российской историографиях второй половины XX века. М., 2015.

124. Кефнер Н. В. Научная повседневность послевоенного поколения советских историков: Автореф. дис….канд. ист. наук. Омск, 2006.

125. Кип Дж., Литвин А. Эпоха Иосифа Сталина в России. Современная историография. М., 2009.

126. Киреева Р. А. В Комиссии по истории исторической науки // История СССР. 1959. № 3. С. 228–231.

127. Киреева Р. А. Из истории советской исторической науки конца 1940-х годов: первое вето в научной жизни А. А. Зимина // Россия в XX веке: Судьбы исторической науки. М., 1996. С. 487–495.

128. Киреева Р. А. М. А. Алпатов и «Очерки истории исторической науки в СССР» (М., 1955–1985. Т. I–V) // История и историки: историографический вестник. 2004. М., 2005. С. 326–332.

129. Киридон А. Н. «Memory studies» как парадигма современного социально-гуманитарного знания // «Стены и мосты» — II: междисциплинарные и полидисциплинарные исследования в истории. М., 2014. С. 157–166.

130. Кислицын С. А. Научная элита в системе политической власти. 3-е изд. М., 2013.

131. Клейн Л. С. История российской археологии: Учения, школы и личности. Т. 2. Археологи советской эпохи. СПб., 2014.

132. Кныш Н. А. Образ советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: Автореф. дис… канд. ист. наук. Омск, 2009.

133. Кныш Н. А., Мамонтова М. А. Образ советской науки, востребованный властью // Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. М., 2011. С. 112–134.

134. Кобрин В. Б. Кому ты опасен, историк? М., 1992.

135. Коваль Л. М. Князь В. Д. Голицын и Румянцевский музей. М.: Пашков дом, 2007.

136. Кожевников А. Б. Игры сталинской демократии и идеологические дискуссии в советской науке: 1947–1952 гг. // Вопросы истории естествознания и техники. 1997. № 4. С. 26–58.

137. Козенко Б. Д. Лев Израилевич Зубок // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М., 2000. С. 359–368.

138. Колесник И. И. Историография в контексте теории сетей // Историографические чтения памяти профессора Виктора Александровича Муравьева. Сб. ст. Т. I. М., 2013. С. 114–116.

139. Колчинский Э. И. Наука и консолидация советской системы в предвоенные годы // Наука и кризисы. Историко-сравнительные очерки / Ред. — сост. Э. И. Колчинский. СПб., 2003. С. 728–782.

140. Колчинский Э. И. Предисловие редактора // Наука и кризисы. Историко-сравнительные очерки / Ред. — сост. Э. И. Колчинский. СПб., 2003. С. 5–15.

141. Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Б. Ф. Поршнев — интерпретатор французского абсолютизма // Французский ежегодник 2005. М., 2005. С. 72–89.

142. Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Б. Ф. Поршнев в дискуссии о роли классовой борьбы в истории (1948–1953) // Французский ежегодник 2007. М., 2007. С. 34–54.

143. Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е — начало 50-х гг. XX века). Тюмень, 2003.

144. Константинов С. В. Несостоявшаяся расправа (О совещании историков в ЦК ВКП (б) в мае-июле 1944 года) // Власть и общественные организации России в первой трети XX столетия. М., 1994. С. 254–268.

145. Корзун В. П. Историческая наука СССР в период Великой Отечественной войны // Очерки истории отечественной исторической науки XX века. Омск, 2005. С. 493–516.

146. Корзун В. П. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. Екатеринбург; Омск, 2000.

147. Корзун В. П., Колеватов Д. М. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна в социокультурном контексте эпохи // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 20. М., 2007. С. 24–62.

148. Королева Н. А. В Комиссии по истории исторической науки при Институте истории АН СССР // Вопросы истории. 1959. № 9. С. 202–207.

149. Костырченко Г. В. В плену у красного фараона. Политические преследования евреев в последнее сталинское десятилетие. М., 1994.

150. Костырченко Г. В. Доктрина «старшего брата» и формирование государственного антисемитизма в СССР в свете идеологической и этнополитической трансформации сталинского режима в 1930-е гг. // Сталинские нации и национальная политика в 1920-1950-е годы. Материалы VI международной научной конференции. Киев, 10–12 октября 2013 г. М., 2014. С. 41–52.

151. Костырченко Г. В. Сталин против “космополитов”. Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009.

152. Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М., 2001. — (2-е изд. 2003).

153. Костякова Ю. Б. Особенности борьбы с космополитизмом в национальном регионе (по материалам прессы Хакасии) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2011. № 7 (13): в 3-х частях. Ч. II. С. 124–130.

154. Кохановский В. П., Лешкевич Т. Г., Матяш Т. П., Фатхи Т. Б. Основы философии науки. Ростов-на-Дону, 2005.

155. Коцевалов А. Античное рабство и революции рабов в советской исторической литературе. Мюнхен, 1956.

156. Кривошеев Ю. В. Собранное. СПб., 2010.

157. Крисанова Н. А. Идеологические кампании 1947–1953 годов в системе высшего образования Мордовии // Записки Казанского государственного университета. 2008. Т. 150. Кн. 1. Серия: «Гуманитарные науки». С. 178–182.

158. Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. М., 2013.

159. Крих С. Б. Язык советской историографии: основные характеристики // Ученые записки Казанского университета. 2014. Серия «Гуманитарные науки». Т. 156. Кн. 3. С. 214–222.

160. Крылов В. В. Легенды и были Историко-архивного института. По поводу размышлений Б. С. Илизарова // Отечественные архивы. 1998. № 3. С. 125–126.

161. Куляпин А. И., Скубач О. А. Мифология советской повседневности в литературе и культуре сталинской эпохи. М., 2013.

162. Лавров В. М. Ученый, наставник, человек (Чтения памяти Е. Н. Городецкого) // Археографический ежегодник за 1994 г. М., 1996. С. 361–364.

163. Ланской Г. Н. Отечественная историография экономической истории России начала XX века. М., 2010.

164. Ланской Г. Н. Фонды Архива РАН как источники по истории советской исторической науки // Отечественные архивы. 2009. № 3. С. 47–52.

165. Ле Гофф Ж. История и память. М., 2013.

166. Лебедева Г. Е., Якубский В. А. Профессор О. Л. Вайнштейн в годы борьбы с космополитизмом (из прошлого кафедры истории Средних веков СПбГУ) // Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. СПб., 2005. С. 102–126.

167. Леглер В. А. Идеология и квазинаука // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 79–102.

168. Лейбович О. Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. 2-е изд. М., 2008.

169. Лейбович О. Л. Антисемитские настроения в советском тылу // СССР во Второй мировой войне. Оккупация. Холокост. Сталинизм. М., 2014. С. 280–296.

170. Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг.: Рукопись дис….канд. ист. наук. М., 2000.

171. Литвак Б. Г. Заметки на полях книги Т. И. Хорхординой «Корни и крона» // Археографический ежегодник за 1999 г. М., 2000. С. 247–251.

172. Литвин А. Л. Без права на мысль. Историки в эпоху Большого террора. Очерки судеб. Казань, 1994.

173. Логунов А. П. Отечественная историографическая культура: современное состояние и тенденции трансформации // Образы историографии. Сб. ст. М., 2001. С. 7–58.

174. Лукин А. В., Лукин П. В. Умом Россию понимать. Постсоветская политическая культура и отечественная история. М., 2015.

175. Лурье Я. С. История одной жизни. 2-е изд. СПб., 2004.

176. Лурье Я. С., Полак Л. С. Судьба историка в контексте истории (С. Я. Лурье: жизнь и творчество) // Вопросы истории естествознания и техники. 1994. № 2. С. 3–17.

177. Люкс Л. Поздний сталинизм и еврейский вопрос (1941–1953 гг.) // Сталинские нации и национальная политика в 1920-1950-е годы. Материалы VI международной научной конференции. Киев, 10–12 октября 2013 г. М., 2014. С. 357–372.

178. Мазур Л. Н. Методы исторического исследования. Екатеринбург, 2011.

179. Малышева С. Миф о революции 1917 года: Первый советский государственный проект // АЬ Ттрейо. 2001. № 1–2. С. 285–303.

180. Мандрик М. В. К вопросу о последствиях борьбы с космополитизмом в советской историографии конца 1940-х — начала 1950-х гг. // Український iсторичний збiрник. 2009. Вип. 12. С. 225–232.

181. Мандрик М. В. Николай Леонидович Рубинштейн: очерк жизни и творчества // Рубинштейн Н. Л. Русская историография. СПб., 2008. С. У11-СХХХ1У.

182. Маневич В. Е. Сталинизм и политическая экономия // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 150–187.

183. Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011.

184. Маслов Н. Н. «Краткий курс истории ВКП (б)» — энциклопедия и идеология сталинизма и постсталинизма: 1938–1988 гг. // Советская историография / Под ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996. С. 241–269.

185. Медушевская О. М. История науки как динамический процесс. К 120-летию со дня рождения А. И. Андреева // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки». 2008. № 4. С. 327–328.

186. Медушевская О. М. Источниковедческая проблематика «Русской историографии» Рубинштейна // Археографический ежегодник за 1998 г. М., 1999.

187. Медушевская О. М. Источниковедение в России XX века: научная мысль и социальная реальность // Советская историография / Под. ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996. С. 42–77.

188. Медушевская О. М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008.

189. Мельник А. Н. Творческие материалы личного фонда И. А. Кудрявцева // Археографический ежегодник за 1984 г. М., 1986. С. 286–290.

190. Мельникова Е. А. Владимир Терентьевич Пашуто (1918–1983) // Историки России. Послевоенное поколение. М., 2000. С. 177–183.

191. Миллер А. И. Империя Романовых и национализм. М., 2006.

192. Мильская Т. Л. Дмитрий Моисеевич Петрушевский // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 133–142.

193. Митрохин Н. Личная память о «репрессиях» у работников аппарата ЦК КПСС 19601980-х гг. и ее политические последствия // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. Материалы международной научной конференции. Санкт-Петербург, 18–20 октября 2012 г. М., 2013. С. 60–93.

194. Молчанов Л. А. «Рано стал и до конца жизни оставался ученым» (К 100-летию со дня рождения Е. А. Луцкого) // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки». 2008. № 4. С. 329–337.

195. Молчанов Л. А. «Счастливы лишь те люди, которым удается заниматься делом, доставляющим им удовольствие». К 100-летию со дня рождения Е. А. Луцкого // Вестник архивиста. 2007. № 2. С. 46–55.

196. Молчанов Л. А. Деятельность Е. А. Луцкого в области источниковедения и археографии истории Великой Октябрьской социалистической революции (К 80-летию со дня рождения) // Археографический ежегодник за 1987 г. М., 1988. С. 177–182.

197. Молчанов Л. А. Евгений Алексеевич Луцкий // Учителя учителей. Очерки и воспоминания. М., 2009. С. 139–141.

198. Молчанов Л. А. Творческий портрет Е. А. Луцкого // Отечественная история. 1992. № 6. С. 208–210.

199. Мосолов В. Г. ИМЭЛ — цитадель партийной ортодоксии: из истории Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1921–1956. М., 2010.

200. Муравьев В. А. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // Археографический ежегодник за 1998 г. С. 228–233. М., 1999.

201. Невежин В. «Если завтра в поход…». Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30-х — 40-х годах. М., 2007.

202. Невежин В. А. Застолья Иосифа Сталина. Книга первая. Большие кремлёвские приёмы 1930-х — 1940-х гг. М., 2011.

203. Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. М., 1997.

204. Некрич А. М. Отрешись от страха. Воспоминания историка. Лондон, 1979.

205. Некрич А. М. Поход против «космополитов» в МГУ // Континент. 1981. № 28. С. 301–320.

206. Неразлик Е. Е. Сергей Павлович Толстов // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 4. Новая и новейшая история. М., 2004. С. 471–474.

207. Неретина С. История с методологией, или Конец истории // Неретина С. Точки на зрении. СПб., 2005. С. 19–20.

208. Огурцов А. П. Научный дискурс: власть и коммуникация // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 737–814.

209. Огурцов А. П. Предисловие // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 5–19.

210. Опенкин Л. А. И. В. Сталин: последний прогноз будущего (Из истории написания работы «Экономические проблемы социализма в СССР») // Вопросы истории КПСС. 1991. № 7. С. 113–128.

211. Орлов И. Б. Национальный и интернациональный компонент советской военной пропаганды // Советские нации и национальная политика в 1920-1950-е годы. Материалы VI международной научной конференции, Киев, 10–12 октября 2013 г. М., 2014. С. 406–415.

212. Орлов И. Б. Политическая культура России XX века. М., 2008.

213. Орлов И. Б. «Человек исторический» в системе гуманитарного знания. М., 2012.

214. Павловская А. И. Сергей Львович Утченко // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 83–93.

215. Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000.

216. Панеях В. М. Упразднение Ленинградского отделения Института истории АН СССР в 1953 году // Вопросы истории. 1993. № 10. С. 19–27.

217. Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х гг.: Документальные очерки. М., 2006.

218. Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945–1991. М., 1998.

219. Платонова Н. И. История археологической мысли в России. Вторая половина XIX — первая треть XX века. СПб., 2010.

220. Покровский А. С. Е. Н. Городецкий как археограф и источниковед истории Великого Октября (К 80-летию со дня рождения) // Археографический ежегодник за 1987 г. М., 1988. С. 164–176.

221. Покровский А. С., Лавров В. М. Диалог об учителе (Памяти Е. Н. Городецкого) // Кентавр. 1993. № 6. С. 111–116.

222. Поповский М. Управляемая наука. London, 1978.

223. Поршнева О. С. Междисциплинарные методы в историко-антропологических исследованиях: учебное пособие. Екатеринбург, 2009.

224. Почепцов Г. Г. Семиотика. М., 2002.

225. Простоволосова Л. Н. О несостоявшемся заседании памяти А. С. Лаппо-Данилевского в Историко-архивном институте (1944 г.) // Археографический ежегодник за 1994 г. М., 1996. С. 276–280.

226. Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. М., 1990.

227. Пугачев В. В., Динес В. А. Историки, избравшие путь Галилея. Статьи, очерки. Саратов, 1995.

228. Пыжиков А. В., Данилов А. А. Рождение сверхдержавы. 1945–1953 годы. М., 2002.

229. Рахаев Дж. За фасадом нерушимого единства: дело Г. А. Кокиева и утверждение идеологемы «добровольного присоединения к России» в советском кавказоведении // Советское государство и общество в период позднего сталинизма. 1945–1953 гг. Материалы VII международной конференции, Тверь, 4–6 декабря 2014 г. М., 2015. С. 378–393.

230. Репина Л. П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв. М., 2011.

231. Рингер Ф. Закат немецких мандаринов. М., 2008.

232. Романько О. В. Крым под пятой Гитлера. Немецкая оккупационная политика в Крыму 1941–1944 гг. М., 2011.

233. Рыбаков Ю. Я. К 60-летию Е. А. Луцкого // Археографический ежегодник за 1967 г. М., 1969. С. 339–340.

234. Рыженко В. Г. Историк в меняющемся мире: территория поиска — провинция (1918 — начало 1930-х гг.) // Мир историка. XX век. Омск, 2002. С 139–178.

235. Рыженко В. Г. Изменение социокультурного ландшафта развития советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие // Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. М., 2011. С. 89–111.

236. Рыжковский В. Советская медиевистика and beyond // http://polit.ru/article/2009/09/18/ryzhkovskiy/#_ednref26.

237. Рыжковский В. В. В поисках англо-саксонского феодализма: А. Я. Гуревич и московские медиевисты от позднего сталинизма до ранней «оттепели» // Фундаментальная наука: проблемы изучения, сохранения и реставрации документального наследия. М., 2013. С. 435–440.

238. Савельев А. В. Необычная карьера академика А. М. Панкратовой. М., 2012.

239. Савельева И. М., Полетаев А. В. Классическое наследие. М., 2010.

240. Санцевич А. В. Концепция истории Украины М. И. Яворского и судьба ученого // Россия в XX веке: Судьбы исторической науки. М., 1996. С. 177–184.

241. Сахаров А. Н. Революционный тоталитаризм в нашей истории // Сахаров А. Н. Россия: Народ. Правители. Цивилизация. М., 2004. С. 843–848.

242. Сванидзе А. А. Несколько слов об исторической памяти в связи с автобиографией историка // Средние века. 2002. Вып. 63. С. 359–361.

243. Свешников А. В. «Вот Вам история нашей истории». К проблеме типологии научных скандалов второй половины XIX — начала XX в. // Мир историка. Историографический сборник. Вып. 1. Омск, 2005. С. 231–261.

244. Свешников А. В. Советская медиевистика в идеологической борьбе конца 1930-1940-х годов // Новое литературное обозрение. 2008. № 90 // http://www.polit.ru/article/2008/07/09/medievistika/.

245. Сенявская Е. С. 1941–1945: Фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М., 1995.

246. Сидоров А. В. Марксистская историографическая мысль 20-х гг. М.; Симферополь, 1998.

247. Сидорова Л. А. «Краткий курс истории Украины» в контексте советской исторической науки конца 1940-х гг. // Былые годы. 2012. № 2. С. 48–53.

248. Сидорова Л. А. Борьба мнений по проблеме патриотизма на Совещании историков в ЦК ВКП(б) 1944 г. // Российская государственность в лицах и судьбах ее созидателей: IX–XXI вв. Липецк, 2009. С. 269–275.

249. Сидорова Л. А. Внешнеполитический фактор развития советской исторической науки в середине ХХ века // Раздвигая горизонты науки. К 90-летию академика С. Л.Тихвинского. М., 2008. С. 395–400.

250. Сидорова Л. А. Духовный мир историков «старой школы»: эмиграция внешняя и внутренняя. 1920-е годы // История и историки: историографический вестник. 2003. М., 2003. С. 168–192.

251. Сидорова Л. А. Межличностные коммуникации трех поколений советских историков // Отечественная история. 2008. № 2. С. 129–137.

252. Сидорова Л. А. Оттепель в исторической науке. Советская историография первого послесталинского десятилетия. М., 1997.

253. Сидорова Л. А. Проблема «отцов и детей» в историческом сообществе // История и историки: историографический вестник. 2002. М., 2002. С. 29–42.

254. Сидорова Л. А. Советская и современная российская историография войны 1812 года (1917–2012 гг.) // Историческая память русского народа об Отечественной войне 1812 года / Отв. ред. А. В. Буганов. Тула, 2012. С. 131–189.

255. Сидорова Л. А. Советская историческая наука середины XX века. Синтез трех поколений. М., 2008.

256. Сидорчук И. В. Академическое гуманитарное сообщество и политика государства в России (1914–1930 гг.): Автореф. дис… канд. ист. наук. СПб., 2012. // http://spbu.ru/files/upload/disser/history/2012/avtoref-Sidorchuk.pdf.

257. Сидорчук И. В. От триумфа до гротеска: развитие идей междисциплинарного синтеза в гуманитарном знании в России в первой трети XX века // Стены и мосты: междисциплинарные подходы в исторических исследованиях. М., 2012. С. 214–222.

258. Сизов С. Г. Идеологическая кампания 1947–1953 гг. и вузовская интеллигенция Западной Сибири // Вопросы истории. 2004. № 7. С. 97–105.

259. Сизов С. Г. Научно-педагогическая интеллигенция Западной Сибири и идеологические кампании послевоенного времени (1946 — март 1953 гг.). Омск, 2002.

260. Синицын Ф. Л. Формирование концепции «советского патриотизма» в 19381941 гг. // История народов России в исследованиях и документах. Вып. 6. М., 2014. С. 234–263.

261. Смирнов В. П. Наум Ефимович Застенкер // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 4. Новая и новейшая история. М., 2004. С. 210–227.

262. Соколова Ф. Х. Власть и интеллигенция советского общества: становление модели взаимодействия // Власть и общество в условиях диктатуры: Исторический опыт СССР и ГДР. 1945–1965. Архангельск, 2009. С. 203–215.

263. Соловей В. Д. Процесс становления советской исторической науки (1917 — середина 30-х гг.) в освещении американской и английской историографии // История СССР. 1988. № 4. С. 200–215.

264. Сонин А. С. «Физический идеализм»: История одной идеологической кампании. М., 1994.

265. Сонин А. С. Борьба с космополитизмом в советской науке. М., 2011.

266. Список трудов Е. А. Луцкого (К 70-летию со дня рождения) // Археографический ежегодник за 1977 г. М., 1978. С. 336–339.

267. Сталинградская битва. Свидетельства участников и очевидцев: По материалам Комиссии по истории Великой Отечественной войны / Под ред. Й. Хелльбека. М., 2015.

268. Стеблин-Каменский И. М. Анекдоты про востоковедов // Scripta Gregoriana. Сборник в честь семидесятилетия академика Г. М. Бонгард-Левина. М., 2003. С. 470–485.

269. Степанов М. Г. Феномен советской историографии в современных исторических исследованиях // Известия Алтайского государственного университета. 2008. № 4/5. С. 196–202.

270. Столяр А. Д. Триада жизнедеятельности М. И. Артамонова // Проблемы археологии. Вып. 4. СПб., 1998. С. 7–50.

271. Суслопарова Е. А. Звавич Исаак Семенович // Энциклопедический словарь Московского университета. Исторический факультет. М., 2004. С. 142.

272. Такер Р. Сталин у власти. М., 1997.

273. Тихонов В. В. «В истории так мало незыблемых истин…» (К 130-летию со дня рождения Алексея Ивановича Яковлева) // История и историки. 2008. Историографический вестник. М., 2010. С. 305–310.

274. Тихонов В. В. Борьба с «буржуазным объективизмом» в советской исторической науке: С. Б. Веселовский и его книга «Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси» // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2013. № 2. С. 104–113.

275. Тихонов В. В. Жизнь и научная деятельность Б. И. Сыромятникова // История и историки. 2007. Историографический вестник. М., 2009. С. 294–299.

276. Тихонов В. В. Забытые страницы советской историографии: дискуссия Б. Д. Грекова и Б. И. Сыромятникова о характере социально-экономического строя Киевской Руси // Исторический ежегодник — 2012. Новосибирск, 2012. С. 34–45.

277. Тихонов В. В. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и школьный учебник по новой истории // История: электронный научно-образовательный журнал. 2012. Вып. 7 (13): История России с древнейших времен до XXI века: проблемы, дискуссии, новые взгляды. URL: http://mes.igh.ru/magazine/content/ideologicheskie-kampanii.html.

278. Тихонов В. В. Историк «старой школы»: Научная биография Б. И. Сыромятникова. Pisa, 2008.

279. Тихонов В. В. Историки, идеология, власть в России XX века. М., 2014.

280. Тихонов В. В. Историк-юрист Б. И. Сыромятников (1874–1947) // История государства и права. 2012. № 13. С. 15–16.

281. Тихонов В. В. Критика работ С. Н. Валка в годы борьбы с «буржуазным объективизмом» и «космополитизмом» (1948–1949 гг.) // Проблемы дипломатики, кодикологии и актовой археографии. Материалы XXIV Международной научной конференции. Москва, 2–3 февраля 2012 г. М.: РГГУ, 2012. С. 509–512.

282. Тихонов В. В. Курьезная версия истории советской исторической науки // Российская история. 2013. № 5. С. 160–166.

283. Тихонов В. В. Московские историки первой половины XX века: Научное творчество Ю. В. Готье, С. Б. Веселовского, А. И. Яковлева и С. В. Бахрушина. М., 2012.

284. Тихонов В. В. Образ войны 1812 года в советской пропаганде конца 1930-х — начала 1950-х годов // История Московского края. Проблемы, исследования, новые материалы. Вып. 4. М., 2013. С. 186–194.

285. Томилин К. А. Физики и борьба с космополитизмом // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 468–546.

286. Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. М., 2011.

287. Трибицов Ю. М. Необоснованные претензии на серьезное изучение важной темы // Вопросы истории. 1989. № 2. С. 152–155.

288. Троицкий Н. А. Евгений Викторович Тарле // Историки России. Биографии. М., 2001. С. 531–539.

289. Троицкий Н. А. Отечественная война 1812 года: история темы. Саратов, 1991.

290. Уваров П. Ю. Между «ежами» и «лисами». М., 2015.

291. Успенский Б. А. История и семиотика // Успенский Б. А. Этюды о русской истории. СПб., 2002. С. 9–76.

292. Ушакова С. Н. Идеолого-пропагандистские кампании в практике функционирования сталинского режима: новые подходы и источники. М., 2013.

293. Фатеев А. В. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1954 гг. М., 1999.

294. Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 1930-е годы: город. М., 2008.

295. Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. М., 2011.

296. Формозов А. А. К столетнему юбилею В. И. Равдоникаса // Российская археология. 1996. № 3. С. 197–201.

297. Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки. 2-е изд. М., 2006.

298. Фролов Э. Д. Русская наука об Античности. Историографические очерки. СПб., 2006.

299. Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии // Фроянов И. Я. Начала русской истории. М., 2001. С. 19–330.

300. Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М., 1999.

301. Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Память о войне 60 лет спустя. Россия, Германия, Европа. М., 2005. С. 16–50.

302. Хвостова К. В. Хвостов Владимир Михайлович (1905–1972) // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 5. Средние века. Новая и новейшая история. М., 2010. С. 572–583.

303. Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры. М., 2011.

304. Хорошкевич А. Л. Вред и польза истории // Историографический сборник. Вып. 22. Саратов, 2007. С. 145–194.

305. Хорхордина Т. И. Гуманитарный университет в Москве. История идеи. М., 2012.

306. Хорхордина Т. И. Корни и крона: Штрихи к портрету Историко-архивного института (1930–1991). М., 1997.

307. Цамутали А. Н. Николай Львович Рубинштейн // Историки России. Биографии. М., 2001. С. 697–704.

308. Чапкевич Е. И. Евгений Викторович Тарле // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 322–333.

309. Чапкевич Е. И. Пока из рук не выпало перо… Орел, 1994.

310. Чельцова Е. А. Феномен «сталинизма» в отечественной историографии // Проблемы российской историографии середины XIX — начала XX в. М., 2012. С. 206–278.

311. Чернобаев А. А. Историки России XX века. Биобиблиографический словарь. Т. 1–2. Саратов, 2005.

312. Чернобаев А. А. Кафедра истории СССР АОН при ЦК ВКП (б) в 1946–1953 гг. (по документам РГАСПИ) // Вестник архивиста. 2007. № 2. С. 191–198.

313. Чудинов А. В. Историк воюющий: Н. М. Лукин // Историк и власть: советские историки сталинской эпохи. Саратов, 2006. С. 199–250.

314. Шарова А. В. Историк средневековой Англии в советской России: компромиссы академика Е. А. Косминского // Одиссей: Человек в истории. 2003. М., 2003 С. 256–296.

315. Шаханов А. Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // История и историки. 2004. Историографический вестник. М., 2005. С. 186–207.

316. Шеин И. А. Сталин и Отечественная война 1812 года: опыт изучения советской историографии 1930-1950-х годов // Отечественная история. 2001. № 6. С. 97–108.

317. Шейнфельд М. Б. Михаил Яковлевич Гефтер // История и историки: историографический ежегодник. 2008. М., 2010. С. 318–334.

318. Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти. М., 2007.

319. Шмидт С. О. А. Л. Станиславский и традиции кафедры // Шмидт С. О. После 75: Работы 1997–2001 годов. М., 2012. С. 496–538.

320. Шмидт С. О. Судьба историка Н. Л. Рубинштейна // Шмидт С. О. После 75: Работы 1997–2001 годов. М., 2012. С. 589–594.

321. Шнирельман В. А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. С. 52–68.

322. Шнирельман В. А. Хазарский миф: идеология политического радикализма в России и ее истоки. М.; Иерусалим, 2012.

323. Штудер Б., Унфрид Б. Сталинские партийные кадры. Практика идентификации и дискурсы в Советском Союзе 1930-х гг. М., 2011.

324. Щербакова И. Л. Память о сталинизме в культуре 1950-1970-х гг. // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. Материалы международной научной конференции. Санкт-Петербург, 18–20 октября 2012 г. М., 2013. С. 21–40.

325. Эксле О. Г. «История памяти» — новая парадигма исторической науки // Историческая наука сегодня. Теория. Методы. Перспективы. М., 2010. С. 75–90.

326. Энтин Дж. Интеллектуальные предпосылки утверждения сталинизма в советской историографии // Вопросы истории. 1995. № 5–6. С. 149–155.

327. Юдин Б. Г. История советской науки как процесс вторичной институционализации // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 103–138.

328. Юдин М. В. Образ М. И. Кутузов в советской пропаганде // Преподавание истории в школе. 2012. № 6. С. 68–73.

329. Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011.

330. Юрочкин В. Ю. «Готский вопрос» в советской науке 20-х годов XX века // Археологический альманах. 2011. № 25. С. 243–247.

331. Юсова Н. Н. «Давньоруська народність»: зародження і становлення концепції в радянській історичній науці (1930-ті — перша половина 1940-х рр.). Київ: Стилос, 2006.

332. Юсова Н. Н. Внедрение концепции древнерусской народности в научный обиход: вклад Л. В. Черепнина // Історіографічні дослідження в Україні. Вип. 17. Київ, 2007. С. 39–66.

333. Юсова Н. Н., Юсов С. Л. Первые дискуссии в академической среде по проблеме древнерусской народности (начало 1950-х гг.) // Вестник Удмуртского университета. Серия «История и филология». 2010. Вып. 3. С. 92–98.

334. Янковская Г. А. Мемориальные образы войны и мира в художественной практике «мини-оттепели» 1945–1946 годов // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 2007. Вып. 20. С. 174–188.

335. Янковская Г. А. Патрон-клиентские отношения в практиках управления советским искусством эпохи сталинизма // ARS ADMINISTRANDI. 2013. № 2. С. 26–33.

336. Ярошевский М. Г. Сталинизм и судьбы советской науки // Репрессированная наука. Л., 1991. С. 6–33.

337. 50 лет советской исторической науки. Хроника научной жизни. 1917–1967 / Составители А. И. Алаторцева, Г. Д. Алексеева. М., 1971.

338. Black C. E. History and politics in the Soviet Union // Rewriting Russian History. 2 ed. New York, 1962. P. 3–33.

339. Brandenberger D. L. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and the formation national identity, 1931–1945. Cambridge, Massachusets; London, 2002.

340. Epic revisionism. Russian History and Literature as Stalinist Propaganda / Eds. M. F. Platt and David Brandenberger. Wisconsin, 2006.

341. Gill G. The origins of the Stalinist Political System. Cambridge, 1990.

342. Hellbeck J. Revolution on my mind: Writing a Dairy under Stalin. Cambridge; Harvard, 2006.

343. Kaplan Vera. From Soslovie to Voluntary Associations: New Patterns of Collective Identities in Late Imperial Russia // Cahiers du Monde russe. 2010. Vol. 51. No. 2–3. P. 369–396.

344. Kaplan Vera. Weathering the Revolution: Patronage as a Strategy of Survival // Revolutionary Russia. 2013. Vol. 26. No. 2. P. 97–127.

345. Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1997.

346. Kimerling A. S. Political campaigns of the Stalin period: their content, peculiarities and structure. Working papers by Издательский дом НИУ ВШЭ. Series WP «Working Papers of Humanities». 2014. No. WP BRP 42/HUM/2014.

347. Krementsov N. Stalinist Science. Princenton, 1997.

348. MacKinnon E. Writing History for Stalin: Isaak Izrailevich Mints and the Istoria grazhdanskoi voiny // Kritika: Exploration in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. № 1. P. 5–54.

349. Perrie M. The cult of Ivan the Terrible in Stalin’s Russia. New York, 2001.

350. Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton; Oxford, 2006.

351. Rigby T. H. Political Elites in the USSR: Central Leaders and Local Cadres from Lenin to Gorbachev. Aldershot, 1990.

352. Tillet L. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. ChapelHill, 1969.

353. Yilmaz H. National Identities in Soviet Historiography: The Rise of Nations under Stalin. London; New York: Routledge, 2015.

Аннотированный указатель имен

Абигян Манук Хачатурович (1865–1944) — академик Академии наук Армянской ССР (1943), литературовед, лингвист 255

Аввакумов Сергей Иосифович (1894–1962) — к.и.н., специалист по советскому периоду, директор Ленинградского отделения Института истории АН СССР (1947–1949). Репрессирован в 1949 г. После смерти Сталина освобожден «за прекращением дела». 238, 239, 242, 243

Авдиев Всеволод Игоревич (1898–1978) — окончил МУ (1920), д.и.н. (1943), специалист по истории Древнего Востока. Лауреат Сталинской премии (1952). 173, 368, 369

Аврех Арон Яковлевич (1915–1988) — окончил МГУ, участник ВОВ, д.и.н. (1967), специалист по истории России конца XIX — начала XX в. 58

Аджемян Хорен Григорьевич (1907–1968) — писатель, публицист. 106, 201, 315-321

Айналов Дмитрий Власьевич (1862–1939) — окончил ПУ, член-корр. РАН (1914), специалист по древнерусскому искусству. 155

Акопян Григорий Саркисович (1901–1990) — участнник ВОВ, историк-международник, д.и.н., сотрудник Института экономики. 212

Алефиренко Пелагея Кузминична (1902–1962) — д.и.н., специалист по истории XVIII в. 126, 140, 161, 165, 167

Алпатов Михаил Антонович (1903–1980) — окончил МИФЛИ (1937), д.и.н. (1966), специалист по историографии. 26, 216, 220, 260, 285, 287, 300, 343

Альтман Владимир Владимирович (1906–1971) — к.и.н., специалист по истории международных отношений и западноевропейской исторической мысли. Родственник лидера Бундта В. Медема, за что неоднократно подвергался арестам. 150, 260

Альшиц Даниил Натанович (псевдоним — Аль) (1919–2012) — историк, писатель и публицист, окончил ЛГУ (1945), участник ВОВ, д.и.н. (1983), проф. (1985), специалист по истории России XVI в., источниковедению. 60, 236

Андреев Александр Игнатьевич (1887–1959) — окончил ПУ (1916), д.и.н. (1940), специалист по источниковедению и вспомогательным историческим дисциплинам, археограф. 20, 37, 65, 94, 95, 122, 123, 126, 127, 130, 138, 139, 141, 157, 158, 160, 169, 176–183, 196, 197, 226, 250–253, 258, 267, 273, 275, 283, 315, 336-338

Анпилогов Григорий Николаевич (1902–1987) — окончил факультет советского права 1-го МГУ (1930), ИКП (1938), работал в органах ОГПУ-НКВД, к.и.н., специалист по истории России XVI–XVII вв. 138, 139, 173, 174, 204, 208, 214, 225, 274

Антонов — 235

Антонова Кока Александровна (1910–2007) — окончила МГУ (1931), д.и.н. (1948), специалист по истории Индии. Жена историка В. М. Турока-Попова. 95

Артамонов Михаил Илларионович (1898–1972) — окончил ЛГУ (1924), д.и.н. (1941), специалист по археологии юга СССР. Директор ИИМК (1938–1943), Эрмитажа (1951–1964). Проректор ЛГУ (1948–1951). 83, 84, 184, 189, 292, 293

Архангельский Сергей Иванович (1882–1958) — окончил МУ, д.и.н. (1939), член-корр. АН СССР (1946), проф. Горьковского ГУ, специалист по истории Английской революции. 98, 147, 275

Арциховский Артемий Владимирович (1902–1978) — археолог, окончил МГУ (1925), д.и.н. (1940), член-корр. АН СССР (1960), специалист по археологии средневековой Руси. Руководитель Новгородской экспедиции, лауреат Государственной премии (1970). 183–189, 211, 255, 256, 292

Асиновская Софья Абрамовна (1910–1993) — окончила МГПИ (1938), к.и.н., специалист по истории отечественной медиевистики. 153

Бабурин Дмитрий Сергеевич (1909–1982) — окончил Высший коммунистический институт просвещения (1934), аспирантуру МГИАИ (1938), к.и.н., проф. Директор МГИАИ (1944–1947). 101, 129, 130

Баевский Давид Анатольевич (1898–1979) — окончил ИКП (1929), д.и.н. (1948), специалист по истории советского общества. 125, 126, 258

Базилевич Константин Васильевич (1892–1950) — окончил МУ (1922), д.и.н., проф., специалист по истории России XIV–XVII вв. Лауреат Ломоносовской премии (1950). 115, 129, 230, 234, 245, 246, 248, 355

Бакланова Наталия Аполлинариевна (1891–1977) — окончила МУ (1918), аспирантуру РАНИОН, к. филол.н., специалист по истории России XVII в. 122, 123

Барг Михаил Абрамович (1915–1991) — окончил Харьковский ГУ (1941), д.и.н. (1957), специалист по истории средневековой Англии, историографии и методологии. 151, 152, 217, 222, 267

Бахрушин Сергей Владимирович (1882–1950) — окончил МУ (1904), д.и.н., проф., член-корр. АН СССР (1939), специалист по истории России XVI–XVII вв., истории Сибири. 26, 37, 62, 67, 70, 71, 80, 89, 115, 147, 157–159, 164–166, 169, 181, 229, 235, 246, 267, 272, 273, 275, 299, 308, 345, 346, 350, 353

Белкин Иосиф Давидович (1895–1955) — окончил ИКП (1935), д.и.н. (1946), специалист по истории Франции нового времени. 220, 225

Белявский Михаил Тимофеевич (1913–1989) — окончил географический факультет МГПИ, д.и.н. (1963), специалист по истории России XVIII в. 174

Бердзенишвили Николоз (1895–1965) — автор учебника по истории Грузии, академик, вице-президент Грузинской Академии наук (1951-57). 355

Березкин Александр Васильевич (1910–1968) — к.и.н., специалист по советской истории, преподавал в АОН, лауреат Сталинской премии (1951). 367, 368

Бернштам Александр Натанович (1910–1956) — окончил ЛИФЛИ (1931), аспирантуру ГАИМК, д.и.н. (1942), специалист по археологии Дальнего Востока. 188, 255, 256

Бернштейн Самуил Борисович (1910–1997) — лингвист, окончил МГУ, д. филол.н. (1946), специалист по славянским языкам, историк науки. 57, 58, 200, 287, 288

Бирюкович Владимир Владимирович (1894–1954) — окончил ПУ (1917), д.и.н. (1939), специалист по истории Франции нового времени. 84, 100

Блаватский Владимир Дмитриевич (1899–1980) — окончил МГУ (1923), д.и.н. (1943), специалист по древнегреческому искусству. 189

Блюменталь 146

Богословский Михаил Михайлович (1867–1929) — окончил МУ (1890), д.и.н. (1909), академик РАН (1921), специалист по истории России XVII–XVIII вв. 99, 139, 200

Богоявленский Сергей Константинович (1879–1947) — окончил МУ (1895), д.и.н. (1943), член-корр. РАН (1921), специалист по истории России XVII в., архивоведению. 97, 113

Бокщанин Анатолий Георгиевич (1903–1979) — окончил МУ (1923), д.и.н. (1965), специалист по истории Античности. 173

Борисов Юрий Васильевич (р. 1921) — окончил философский факультет МГУ (1944) и Высшую Дипломатическую школу МИД (1945), д.и.н. (1963), специалист по истории дипломатии. 229, 230, 308, 380

Бороздин Илья Николаевич (1883–1959) — окончил МУ (1907), проф. (1918), востоковед, специалист по новой истории Франции. Зав. каф. всеобщей истории Ашхабадского ГПИ, зав. каф. всеобщей истории Воронежского ГУ. Репрессирован в 1935 и 1937 гг. 333-335

Брюсов Александр Яковлевич (1885–1966) — окончил МГУ (1925), д.и.н. (1943), специалист по археологии неолита. 186

Будовниц Исаак Уриелевич (1896–1963) — окончил Институт народного хозяйства (1922), к.и.н., специалист по истории России XVI в. 139, 159, 340

Бурджалов Эдуард Николаевич (1906–1985) — окончил МИФЛИ, д.и.н. (1968), специалист по истории Революции 1917 года. 246, 248, 309

Бушуев Семен Кузьмич (1906–1958) — окончил Ленинградский педагогический институт (1931), д.и.н. (1941), специалист по истории Северного Кавказа. 66, 175

Бычков А. В. 250, 279

Бычков Лев Николаевич — специалист по истории Великой Отечественной войны. 180, 181, 209

Вайнштейн Осип Львович (1894–1980) — окончил Новороссийский университет (1919), д.и.н. (1940), специалист по истории Франции средних веков и нового времени, международных отношений, историографии. 34, 135, 207, 210, 211, 216, 218–220, 223, 227, 234, 237, 239–243, 267, 269, 330, 331, 336, 337, 343

Валк Сигизмунд Натанович (1887–1975) — окончил Петербургский университет (1913), д.и.н. (1936), проф. (1946), специалист в области археографии и источниковедения. 95, 135, 136, 236, 237, 239–241, 243, 252, 258, 267, 268, 337

Вебер Борис Георгиевич (1902–1984) — окончил МГУ (1925), д.и.н. (1971), специалист по европейской историографии. 153, 338, 339

Веселовский Степан Борисович (1876–1952) — окончил юридический факультет Московского университета (1902), доктор истории русского права (honoris causa) (1917), академик АН СССР (1946), специалист по истории России XIV–XVII вв. 20, 26, 62, 71, 80, 81, 134, 139, 140, 157, 162, 165, 178, 194, 197, 201, 229, 251, 258, 268, 353

Виппер Роберт Юрьевич (1858–1954) — окончил МУ (1880), доктор наук (1899), академик АН СССР (1943), специалист по всемирной истории. 82, 99, 147, 172–175, 208, 211, 219, 221, 222, 224, 332

Войтинский Григорий Наумович (1893–1953) — политический деятель, ученый-китаевед. 119

Волгин Вячеслав Петрович (1879–1962) — окончил МУ (1908), проф. (1919), академик АН СССР (1930), специалист по истории общественно-политической мысли. 87, 89, 98, 113, 119, 141, 200, 306, 312, 322, 335, 352

Волин Марк Самойлович (1900–1983) — окончил Украинский институт марксизма-ленинизма (1927), проф. (1936), д.и.н. (1964), специалист по истории КПСС. 190

Волк Степан Степанович (1921–1993) — окончил ЛГУ (1949), д.и.н. (1965), специалист по истории исторической мысли, истории революционного движения в России XIX в. 237

Волков Николай Сергеевич (1907-?) — окончил ИКП (1936), д.и.н. (1940), специалист по истории советской авиации. 115, 117, 225

Воронин Николай Николаевич (1904–1976) — окончил ЛГУ (1926), д.и.н. (1945), специалист в области истории и культуры Древней Руси. 137, 188, 189, 255, 369

Вяткин Михаил Порфирьевич (1895–1967) — окончил Томский ГУ (1921), д.и.н. (1944), лауреат Сталинской премии (1948), заведующий ЛОИИ (1953–1961). 240, 347, 357

Галкин Илья Саввич (1898–1990) — окончил МГУ (1932), д.и.н. (1959), ректор МГУ (19431948), специалист по новейшей истории европейских стран. Лауреат Ломоносовской премии (1972). 116, 256, 310

Гапоненко Лука Степанович (1916–1996) — окончил Смоленский ГПИ, АОН при ЦК ВКП (б) (1949), д.и.н. (1964), специалист по советской истории. 309, 310

Гейман Василий Георгиевич (1887–1965) — окончил юридический факультет ПУ (1911), к.и.н., археограф. 122, 123

Геллер Михаил Яковлевич (1922–1997) — окончил МГУ (1945), в конце 1950-х гг. эмигрировал из СССР, специалист по советской истории 47, 49, 59, 60

Генкина Эсфирь Борисовна (1901–1978) — окончила Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова (1923), ИКП (1928), д.и.н. (1939), проф. (1939), специалист по советской истории. 92, 162, 201, 203, 230, 280, 309, 351

Гефтер Михаил Яковлевич (1918–1995) — окончил МГУ (1941), участник ВОВ, к.и.н., специалист по истории России начала XX в., теории и методологии истории. 58, 102, 210, 361

Голант Вениамин Яковлевич (1912–1974) — окончил ЛГУ, специалист по истории Африки, участник ВОВ. 237, 238

Голиков Георгий Назарович (1913–1980) — окончил МГУ (1939), д.и.н. (1963), участник ВОВ, специалист по истории Октябрьской революции. 310

Городецкий Ефим Наумович (1907–1993) — окончил МГУ (1931), аспирантуру МИФЛИ (1935), д.и.н. (1964), специалист по советской истории, историографии и источниковедению. 29, 67, 92, 112–114, 201, 203–206, 208, 209, 212, 225, 228, 230, 244–250, 263, 283, 331, 337, 346, 351

Городцов Василий Алексеевич (1860–1945) — проф. (1918), археолог, один из основателей отечественной археологической школы. 184, 185

Горянов Борис Тимофеевич (1897–1977) — к. филол.н., специалист по истории Византии. 126, 127, 148, 149, 153, 155, 156, 162, 215, 216, 218, 221, 223, 269, 333, 353

Готалов-Готлиб Артемий Григорьевич (1866–1960) — окончил Новороссийский университет, доктор педагогических наук, преподавал в Одесском ГУ, специалист по истории Византии и славянских народов, педагогике. 148

Готье Юрий Владимирович (1873–1943) — окончил МУ (1895), докторская диссертация (1913), академик АН СССР (1939), специалист по русской истории XVII–XIX вв., археологии. 26, 37, 62, 80, 81, 99, 113, 200, 329, 353

Граменицкий Д. С. 216

Грацианский Николай Павлович (1886–1945) — окончил Казанский университет, проф. (1917), д.и.н. (1939), специалист по истории Европы в средние века. 147

Греков Борис Дмитриевич (1882–1953) — окончил МУ (1907), д.и.н. (1934), академик АН СССР (1935), директор Института истории АН СССР (1937–1953), директор Института ИММК (1944-46), директор Института славяноведения (1946–1951). Трижды лауреат Сталинской премии. 26, 41, 62, 78, 82, 83, 87–89, 100, 109, 112, 118, 135, 140, 157, 160–163, 190, 194, 196, 206, 226, 227, 229, 239, 243, 256, 260, 264, 266, 275, 280, 293, 306, 309, 311, 312, 326, 327, 335, 352, 353, 356, 359, 363, 370, 371

Губер Александр Андреевич (1902–1971) — окончил Московский институт востоковедения (1925), проф. (1935), д.и.н. (1943), академик АН СССР (1966), специалист по новейшей истории колониальных стран. 256

Гуковский Алексей Исаевич (1895–1969) — окончил юридический факультет МУ (1918), д.и.н. (1939), проф., специалист по истории Гражданской войны. 94, 99, 100, 217, 222

Гуревич Арон Яковлевич (1924–2006) — окончил МГУ (1947), д.и.н. (1962), специалист по истории средневековой Европы, теории и методологии истории, историографии. 73, 75, 84, 93, 95, 98, 220, 221, 225, 228, 231, 263–265, 269, 357, 377, 379, 383, 384

Гурович Полина Вениаминовна (1907-?) — окончила МИФЛИ (1937), к.и.н., специалист по истории Англии 1920-х гг. 144

Гусейнов Гейдар Наджаф оглы (1908–1950) — окончил Азербайджанский ГУ (1931), доктор философских наук (1944), академик Азербайджанской АН, лауреат Сталинской премии (1948, 1950). Сталинская премия 1950 г. аннулирована, а Гусейнов покончил с собой из-за травли. 347

Гуткина Ида Григорьевна (1903–1987) — окончила ЛГПИ им. А. И.Герцена (1926), к.и.н., специалист по истории международных отношений XIX в. 237

Гутнова Евгения Владимировна (1914–1992) — окончила МГУ (1939), д.и.н. (1957), специалист в области средневековой английской истории, историографии. 56, 57, 72, 75, 77, 93, 152, 206, 213, 221, 267, 384

Данилов Александр Иванович (1916–1980) — окончил Тамбовский ГПИ (1936), аспирантуру МГУ, к.и.н. (1947), д.и.н. (1958), министр просвещения РСФСР (1967–1980), специалист по истории средневековой Германии, теории и методологии истории, историографии. 27, 216, 384

Данилова Елизавета Николаевна (1891-?) — историк, правовед. С 1947 г. работала в МГИАИ. 130, 176, 182

Дацюк Борис Дмитриевич (1913-?) — сотрудник ВПШ. 244-248

Дебец Георгий Францевич (1905–1969) — антрополог, доктор биологических наук (1941). 186

Деборин Абрам Моисеевич (1881–1963) — окончил философский факультет Бернского университета (1908), с 1907 по 1917 — член партии меньшевиков, с 1928 — член партии большевиков. Академик АН СССР (1929), специалист по историческому материализму. 141, 143–147, 158, 159, 169, 207, 225, 226, 230–232, 246, 259, 267

Деборин Григорий Абрамович (1907–1987) — доктор экономических наук, специалист по истории международных отношений новейшего времени, сын А. М. Деборина. 193, 207, 232, 234

Державин Николай Севастьянович (1877–1953) — окончил Историко-филологический институт в Нежине (1900), проф. (1917), ректор ПУ (1922–1925), академик АН СССР (1931), славяновед. Лауреат Сталинской премии (1948). 110, 194, 356, 357

Джавахишвили Иванэ Александрович (1876–1940) — окончил восточный факультет ПУ (1899), основатель Тбилисского университета, академик АН СССР (1939), специалист по истории Грузии. 355

Джанашия Симон Николаевич (1900–1947) — окончил Тбилисский университет (1922), академик АН СССР (1943), академик АН Грузии, специалист по истории Грузии. Лауреат Сталинской премии (1942, 1947). 354, 355

Дмитриев Сергей Сергеевич (1906–1991) — окончил Ярославский ГПИ (1929), аспирантуру МГУ, к.и.н., проф. (1968), специалист по истории России XIX в. 49, 124, 139, 140, 171, 202, 206–211, 213, 245, 261–263, 338, 347

Долбилин Е. А. 152, 267

Дорошевский Василий Васильевич (1921–1992) — окончил МИФЛИ, участник ВОВ, д.и.н. (1965), специалист по средневековой истории Прибалтики. 174, 213, 220-222

Дружинин Николай Михайлович (1886–1986) — окончил юридический (1911) и историко-филологический (1918) факультеты МУ, д.и.н. (1944), академик АН СССР (1953), специалист по истории России XIX в. 98, 128, 162, 194, 231, 267, 277, 290, 318, 320, 356, 380, 381

Дубинский 245, 246, 248

Дьяконов Игорь Михайлович (1915–1999) — окончил ЛГУ (1938), д.и.н. (1959), специалист по истории Древнего Востока. 70, 90

Елистратов Николай Алексеевич (1899-?) — окончил МГПИ им. К. Либкнехта (1934), директор МГИАИ (1948–1950). 130, 176, 179, 182, 250-253

Епифанов Петр Павлович (1909–1992) — окончил МОПИ (1938), участник ВОВ, д.и.н. (1969), специалист по военной истории XVII–XVIII вв. 122, 123

Ерофеев А. В. 142, 144, 267

Ерусалимский Аркадий Самсонович (1901–1965) — окончил МГУ (1923), д.и.н. (1948), специалист по истории Германии новейшего времени. Лауреат Сталинской премии (1949). 144, 146, 205, 207, 208, 211, 231, 235, 360, 361

Ефименко Петр Петрович (1884–1969) — учился на историко-филологическом факультете Харьковского университета (1904–1906), окончил физико-математический факультет ПУ (1912), д.и.н. (1934), академик АН УССР, специалист по первобытному обществу. 293

Ефимов Алексей Владимирович (1896–1971) — окончил МГУ (1922), д.и.н. (1938), член-корр. АН СССР (1939), специалист по истории США. 102, 240, 241, 350

Жибарев Павел Борисович (1906–1978) — окончил ЛИФЛИ (1934), д.и.н. (1966), директор Историко-архивного института (1942–1944). 94, 101

Житомирская Сарра Владимировна (1916–2002) — окончила МГУ (1940), к.и.н., заведующая Отделом рукописей ГБ им. В. И. Ленина (1952–1976). 60

Жуков Евгений Михайлович (1907–1980) — окончил Ленинградский восточный институт (1929), д.и.н. (1940), академик АН СССР (1958), специалист по истории стран Востока новейшего времени, теории и методологии истории. 348

Закс Анна Борисовна (1899–1996) — окончила МГУ (1925), историк, музеевед. 317, 319, 320

Заозерская Елизавета Ивановна (1897–1974) — окончила МГУ (1921), д.и.н. (1952), специалист по экономической истории России XVIII в. 122, 165, 308

Застенкер Наум Ефимович (1903–1977) — окончил ИКП (1931), к.и.н., специалист по истории социалистических учений. 75, 125, 140, 146, 161

Заходер Борис Николаевич (1898–1960) — окончил Московский институт востоковедения, д.и.н. (1941), специалист по истории Средней Азии. 173, 319, 338

Зимин Александр Александрович (1920–1960) — окончил Среднеазиатский ГУ (1942), д.и.н. (1959), специалист по истории средневековой Руси. 82, 83, 89, 92, 94, 140, 160, 214, 295, 337, 352, 353, 381, 382

Зомбе Е. Б. 280

Зубок Лев Израилевич (1896–1967) — окончил университет Филадельфии (1922), д.и.н. (1940), специалист по истории США и международных отношений в новейшее время. 116, 142, 143–146, 160, 169, 173, 205, 207, 208, 211–213, 220, 229–235, 241, 242, 246, 258, 267, 269, 324, 325, 367

Зутис Ян Яковлевич (1893–1962) — окончил МГУ (1924), д.и.н. (1946), специалист по истории Прибалтики. Лауреат Сталинской премии (1950). 361, 362, 371

Зяблин Л. П. 255

Иванов Леонид Михайлович (1909–1972) — окончил Ярославский ГПИ (1932), участник ВОВ, д.и.н. (1956), специалист по истории России начала XX в. 110, 160, 231, 267, 320, 332, 348

Иванов Михаил Сергеевич (1909–1986) — окончил ЛГУ (1931), д.и.н. (1954). Заведующий ЛОИИ (1949–1951), директор МГИМО (1955–1957), специалист по истории Ирана. 238, 239, 242, 243, 264, 267

Иллерицкий Владимир Евгеньевич (1912–1980) — окончил Саратовский ГУ (1938), д.и.н. (1962), специалист по отечественной историографии. 38, 259

Иоффе Генрих Зиновьевич (1928) — окончил МГПИ, д.и.н. (1979), специалист по истории революции и Гражданской войны в России. 207, 250, 261

Каждан Александр Пейсахович (1922–1997) — учился в МГУ, окончил Башкирский ГПИ (1942), д.и.н. (1961), специалист по истории Византии. 71, 150, 151, 213, 221

Калистов Дмитрий Павлович (1904–1973) — окончил ЛГУ (1924), д.и.н. (1948), специалист по истории Античности. 240

Кан Сергей Борисович (1896–1960) — окончил МГУ (1924), д.и.н. (1940), специалист по новой истории Европы. 146, 223, 231, 234, 306

Каптерев Сергей Николаевич (1885–1969) — окончил МУ (1917), арестован в 1933 г., освобожден в середине 1950-х гг. 148

Каргер Михаил Константинович (1903–1976) — окончил ПУ (1923), д.и.н. (1949), специалист по археологии и архитектуре Древней Руси. Лауреат Сталинской премии (1952). 188, 255, 291, 297, 369

Кареев Николай Иванович (1850–1931) — окончил МУ (1873), доктор наук (1883), почетный академик АН СССР (1929), специалист по всеобщей истории, теории и методологии истории, социологии. 80, 336

Кацнельсон Исидор Саввич (1910–1981) — окончил ЛГУ (1931), участник ВОВ, д.и.н. (1969), специалист по истории Древнего Египта. 136

Ким Максим Павлович (1908–1996) — окончил Институт истории и философии при МГУ (1934), д.и.н. (1946), академик АН СССР (1979), специалист по истории советского общества. 206

Киселев Сергей Владимирович (1905–1962) — окончил МГУ (1923), д.и.н. (1946), член-корр. АН СССР (1953), специалист по археологии Сибири. 87, 183–185, 292, 293, 363

Ковалев Сергей Иванович (1886–1960) — окончил ПУ (1918), д.и.н. (1938), специалист по истории Античности. 234, 239, 240

Коган-Бернштейн Фаина Абрамовна (1899–1976) — д.и.н. (1943), специалист по истории культуры средневековой Европы. 175, 212, 217, 219, 222, 223

Козьмин Борис Павлович (1888–1958) — окончил юридический факультет МУ (1910), д.и.н. (1935), специалист по истории революционного движения, литературовед. 336, 338

Кокиев Георгий Александрович (1896–1955) — окончил Московский археологический институт (1923), д.и.н. (1939), специалист по истории Северного Кавказа. Репрессирован в 1949 г., умер в лагере. 174, 212

Колобова Ксения Михайловна (1905–1977) — окончила Азербайджанский университет (1927), д.и.н. (1948), специалист по истории Античности. 240

Кон Игорь Семенович (1928–2011) — окончил ЛГПИ им. А. И. Герцена (1947), д. филос.н.

(1960), историк, социолог, философ, сексолог, этнолог. 75, 265

Копанев Александр Ильич (1915–1990) — окончил ЛГУ (1938), участник ВОВ, д.и.н. (1974), специалист по истории крестьянства XV–XVII вв. 244

Корнатовский Николай Арсеньевич (1902–1977) — окончил Военно-политический институт им. Толмачёва (1928), д.и.н. (1940), проф. (1968), декан исторического факультета ЛГУ (1949), специалист по истории Гражданской войны в России. В 1949 г. арестован по обвинению в троцкизме, реабилитирован в 1954 г. 201, 203, 236–238, 264

Косминский Евгений Алексеевич (1886–1959) — окончил МУ (1910), д.и.н. (1936), академик АН СССР (1946), специалист по истории средневековой Англии и историографии. 85, 95, 98, 104, 115, 119, 127, 141, 147–149, 150, 151, 153–156, 162, 163, 174, 175, 211, 213–217, 219, 220, 222, 230, 231, 235, 267, 332, 333, 338, 341, 347, 350

Костомаров Григорий Дементьевич (1896–1970) — окончил ИКП (1933), проф. (1934), архивист, специалист по истории КПСС. 94, 281

Кочин Георгий Евгеньевич (1897 — после 1963) — к.и.н. (1941), сотрудник ЛОИИ, специалист по истории средневековой Руси, участник ВОВ. 241

Круть Василий Тарасович — окончил ИКП, к.и.н., доц., специалист по истории КПСС. 201, 202

Кудрявцев Иван Архипович (1903–1972) — окончил ИКП, к.и.н., проф., специалист по отечественной историографии. 170, 201, 224, 317

Кузьмин Г. В. 310

Куфтин Борис Алексеевич (1892–1953) — окончил МУ (1917), проф. (1928), в 1930 г. арестован и сослан в Вологду, с 1933 г. работал в Государственном музее Грузии, специалист по археологии Кавказа. Академик АН Грузинской ССР (1946). Лауреат Сталинской премии (1942). 109, 350, 351

Кучкин Андрей Павлович (1888–1973) — окончил ИКП, д.и.н. (1951), специалист по истории советского общества. 84, 100, 110, 160, 228, 257, 261, 267, 279, 280, 282, 325

Кушева Екатерина Николаевна (1899–1990) — окончила Саратовский ГУ, д.и.н. (1964), специалист по истории Северного Кавказа. 83, 96, 98, 137, 156, 157, 161, 164, 170, 171, 237, 238, 241, 260, 305, 309, 347, 348

Лавровский Владимир Михайлович (1891–1971) — окончил МУ (1915), д.и.н., проф., специалист по истории Англии нового времени. 147, 211, 217, 220, 222, 223, 231, 336

Лазарев Виктор Никитич (1897–1976) — окончил МГУ (1920), член-корр. АН СССР (1943), специалист по древнерусскому искусству. 149, 153, 155, 216

Лан (Каплан) Вениамин Израильевич (1902-?) — окончил МГУ (1924), д.и.н. (1939), специалист по истории США. 137, 194, 207, 212, 234, 241, 367

Лебедев Владимир Иванович (1894–1966) — окончил МУ (1917), д.и.н. (1954), специалист по истории России XVII–XVIII вв., крестьянским движениям. 62, 123, 234

Лебедев И. С. 148, 153, 155

Левин Шнеер Менделевич (1897–1969) — окончил Петроградский ГПИ (1923), д.и.н. (1965), специалист по истории революционного движения в России XIX в. 244

Левченко Митрофан Васильевич (1890–1955) — окончил Историко-филологический институт г. Нежин, д.и.н. (1941), специалист по истории Византии. 153, 217, 240

Ленчнер Сима Иосифовна (1903-?) — окончила ИКП (1935), к.и.н., специалист по истории Германии новейшего времени. 142, 146, 160, 167, 168, 267

Лёшин И. М. 205

Лившиц П. И. — специалист по истории Испании Нового времени. 324, 325

Лисовский Петр Алексеевич (1892-?) — окончил Ленинградский институт восточных языков, к.э.н., специалист по истории международных отношений новейшего времени. 232, 324, 325

Литвак Борис Григорьевич (1919–2002) — окончил МГИАИ (1951), д.и.н. (1969), специалист по истории России середины XIX в., источниковедению. 70, 176, 177, 179, 250, 253

Лихачев Дмитрий Сергеевич (1906–1999) — окончил ЛГУ, д. филол.н. (1947), академик АН СССР (1970), специалист по древнерусской литературе и культуре. 109, 119, 135, 165, 264, 265, 369

Лукин Николай Михайлович (1885–1940) — окончил МУ (1909), проф. (1921), академик АН СССР (1929), директор Института истории АН СССР (1936–1937), арестован в 1937 г. 37

Лурье Соломон Яковлевич (1891–1964) — окончил ПУ (1913), д.и.н. (1934), д. филол.н. (1944), специалист по истории Античности, историк науки. 26, 46, 48, 133, 136, 211, 227, 228, 233, 234, 237, 239–243, 258, 268, 271

Луцкий Евгений Алексеевич (1907–1991) — окончил МГПИ (1931), д.и.н. (1970), специалист по истории советского общества, источниковедения. 159, 160, 225, 228, 276–283, 324

Любавский Матвей Кузьмич (1860–1939) — окончил МУ (1882), доктор наук (1901), академик АН СССР (1929), специалист по истории Русско-Литовского государства, исторической географии. 81, 99, 200

Люблинская Александра Дмитриевна (1902–1980) — окончила ПУ (1922), д.и.н. (1951), специалист по истории средневековой Франции. 86, 93, 219, 220, 348

Любомиров Павел Григорьевич (1885–1935) — окончил ПУ (1910), проф. (1920), специалист по отечественной истории XVI–XIX вв. 139, 158, 329

Ляпушкин Иван Иванович (1902–1967) — окончил ЛГПИ им. А. М. Герцена (1930), д.и.н., специалист по археологии Древней Руси. 189

Мавродин Владимир Васильевич (1908–1987) — окончил ЛГУ (1930), д.и.н. (1940), специалист по отечественной истории, декан истфака ЛГУ (1939–1971). 89, 110, 236, 237, 294296, 369

Майский Иван Михайлович (1884–1975) — окончил Мюнхенский университет (1912), в 1922–1946 на дипломатической работе, академик АН СССР (1946), специалист по истории международных отношений. 134, 234

Маковельский Александр Осипович (1884–1969) — окончил Казанский университет (1907), член-корр. АН СССР (1946), академик АН Азербайджанской ССР (1949), специалист по истории философии. 133

Максаков Владимир Васильевич (1886–1964) — окончил Университет Шанявского (1916), проф. (1938), специалист в области архивоведения. 94, 95, 100, 127, 130, 180, 181, 252, 345 Манданян Я. А. 255

Манфред Альберт Захарович (1906–1976) — окончил РАНИОН (1928), д.и.н. (1950), специалист по истории Франции XIX в., Французской революции. 113, 144, 267, 308, 380

Маньков Аркадий Георгиевич (1913–2006) — окончил ЛГУ (1940), д.и.н. (1963), специалист по истории России XVI–XVII вв. 60, 75, 242, 266, 267

Матюгин Александр Андреевич (1908–1987) — д.и.н., специалист по истории нэпа. 281

Мацулевич Леонид Антонович (1886–1959) — окончил ПУ (1911), член-корр. АН Грузинской ССР (1946), специалист по археологии Причерноморья. 155

Машкин Николай Александрович (1900–1950) — окончил МГУ (1922), д.и.н. (1943), специалист по истории Древнего Рима. 147, 226, 228, 229, 326, 327, 365, 366

Маяковский Илья Лукич (1878–1954) — окончил Петербургский историко-филологический институт (1903), д.и.н. (1943), специалист по архивоведению. 94, 95, 180

Миллер Анатолий Филиппович (1900–1973) — окончил Московский институт востоковедения (1926), д.и.н. (1943), специалист по истории Турции. 175, 211, 212, 231, 234, 252

Мильская Лидия Тихоновна (1924–2006) — окончила МГУ (1948), к.и.н., специалист по средневековой истории Германии и историографии. 69, 148

Минц Исаак Израилевич (1896–1991) — окончил ИКП (1926), д.и.н. (1936), академик АН СССР (1946), специалист по истории Революции 1917 года и Гражданской войны. 16, 66, 87, 90, 92, 93, 98, 110, 112, 119, 123, 124, 131, 140, 161, 174, 175, 190, 194, 197, 201–209, 212, 214, 215, 219, 224–228, 230–233, 235, 238, 239, 243, 245–250, 258, 259, 261, 269, 277, 278, 280, 311, 312, 340, 346, 351, 354, 355

Митяев Константин Григорьевич (1902–1969) — к.и.н., проф., специалист по истории архивного дела и делопроизводству. 94, 176–180, 182, 251

Мишулин Александр Васильевич (1901–1948) — окончил МГУ (1923), д.и.н. (1943), специалист по истории Древнего Рима. 115, 127

Молок Александр Иванович (1898–1977) — окончил ПУ (1922), д.и.н. (1940), специалист по истории Франции XIX в. 241, 242

Монгайт Александр Львович (1915–1974) — окончил МГУ (1940), д.и.н. (1962), специалист по археологии средневековой Руси. 186, 188, 291

Мордвишин Иван Иванович (1910–1992) — окончил Ивановский ГПИ, специалист по истории России XVIII в. 267, 321-323

Мосина Зоя Васильевна (1898–1953) — окончила ИКП (1937), к.и.н., специалист по истории, специалист по истории средневековой Франции. 103, 110, 126, 148, 149, 151, 154, 157, 219, 220, 224, 324

Москалев Михаил Абрамович (1902–1965) — проф., специалист по истории советского общества. Репрессирован за публикацию биографии Сталина, реабилитирован. 204

Мочалов А. А. 281, 282

Мочалов Владимир Дмитриевич (1902–1970) — окончил ИКП (1938), д.и.н. (1959), специалист по истории России XIX в. 126, 140, 168

Надэль Б. И. — специалист по истории Античности и античной филологии. 239, 240, 242, 243 Найденов Михаил Емельянович (1918–2007) — участник ВОВ, окончил МГУ (1948), к.и.н., проф., специалист по советской истории. 171

Нарочницкий Алексей Леонтьевич (1907–1989) — окончил Киевский ГУ (1930), д.и.н. (1955), академик АН СССР (1972), специалист по истории международных отношений. Директор Института истории СССР (1974-79). 175, 234, 245, 348, 350

Насонов Арсений Николаевич (1898–1965) — окончил ПУ (1922), д.и.н. (1944), специалист по истории Древней и средневековой Руси, летописанию. 294, 296

Некрич Александр Моисеевич (1920–1993) — окончил МГУ (1941), участник ВОВ, д.и.н. (1963), специалист по истории Англии и международных отношений в XX в. 29, 70, 74, 96, 134, 143, 202, 212, 213, 223, 263, 265, 266, 308, 375, 376, 381

Немировский Александр Иосифович (1919–2007) — окончил МГУ (1941), д.и.н. (1965), специалист по истории Древнего Рима. 126

Неусыхин Александр Иосифович (1898–1969) — окончил МУ (1921), д.и.н. (1946), специалист по истории Европы раннего Средневековья. 111, 119, 147, 154, 211, 213, 216, 218, 220–223, 226, 231, 234, 384

Нечкина Милица Васильевна (1899–1985) — окончила Казанский университет (1921), д.и.н. (1939), академик АН СССР (1958), специалист по истории России XIX в., историографии. 67, 71, 96, 98, 125, 208, 261, 263, 305, 307, 319, 337, 342, 357

Никитин Сергей Александрович (1901–1979) — окончил МГУ (1922), д.и.н. (1947), специалист по источниковедению отечественной истории, истории славянских народов. 208, 256

Никифоров Леонид Алексеевич (1911–1987) — окончил МГУ (1941), участник ВОВ, д.и.н. (1959), специалист по истории международных отношений XVIII в. Лауреат Сталинской премии (1952). Декан историко-международного факультета МГИМО, директор МГИАИ (1962–1968). 371

Новицкий Георгий Андреевич (1896–1982) — окончил МУ (1922), к.и.н., проф. (1960), специалист по истории XVII–XVIII вв., музееведению. Декан исторического факультета МГУ (1948–1951). 101, 171, 175, 209, 246, 264

Новосельский Алексей Андреевич (1891–1967) — окончил МУ (1915), д.и.н. (1946), специалист по истории России XVII в. 94, 99, 165, 166, 169, 181, 182, 251, 295, 306, 311, 348

Нотович Филипп Иосифович (1890–1958) — окончил МГУ, д.и.н. (1949), специалист по истории международных отношений в XX в. 116, 141, 142, 144–146, 162, 169, 229231, 241, 258, 267

Ованесян Ашот Гареникович (1887–1972) — советский государственный и партийный деятель, историк, академик (с 1960 г.). Получил образование в Германии. В 1920–1921 — нарком просвещения Армении, в 1922–1927 гг. — первый секретарь ЦК КП(6) Арм. ССР. С 1928 г. — в Москве (в Институте Маркса — Энгельса и в Институте народов СССР; 1936–1937 гг. в Институте истории АН СССР). 231

Окладников Алексей Павлович (1908–1981) — окончил Иркутский ГПИ (1934), д.и.н. (1947), академик (1968), специалист по археологии Сибири. Лауреат Сталинской премии (1950). 186, 255, 291–293, 365

Осипова Полина Ефимовна (1900-?) — окончила ИКП, к.и.н., специалист по Новой истории. 146, 229, 323–325, 342

Павленко Николай Иванович (1916–2016) — окончил МГИАИ (1939), участник ВОВ, д.и.н. (1962), специалист по истории России XVIII в., историографии. 99, 213, 295

Панкратова Анна Михайловна (1897–1957) — окончила Новороссийский университет (1917) и ИКП (1926), д.и.н. (1931), академик АН СССР (1953), специалист по истории пролетариата. 49, 52, 55, 65, 87, 91, 92, 98, 110, 115–119, 124, 125, 161, 162, 192–194, 196, 197, 224, 228, 230, 289, 290, 305, 306, 308–310, 315, 316, 355

Пассек Татьяна Сергеевна (1903–1968) — окончила ЛГУ (1930), д.и.н. (1947), специалист по археологии Восточной Европы. Лауреат Сталинской премии (1950). 363, 364

Пашуто Владимир Терентьевич (1918–1983) — окончил ЛГУ (1941), д.и.н. (1959), член-корр. АН СССР (1976), специалист по истории средневековой Руси. 99, 137, 141, 166, 167, 213, 229, 267, 295, 307, 382

Петрушевский Дмитрий Моисеевич (1863–1942) — окончил Киевский университет (1886), доктор наук (1902), академик АН СССР (1929), специалист по истории средневековой Европы. 99, 110, 119, 147, 148, 150, 154, 181, 217, 218, 332, 333, 336, 341

Пигулевская Нина Викторовна (1894–1970) — окончила Петербургские Высшие женские курсы (1917), д.и.н. (1939), член-корр. АН СССР (1946), специалист по истории Древнего Востока. 149, 255

Пиотровский Борис Борисович (1908–1990) — окончил ЛГУ (1930), д.и.н. (1944), академик АН СССР (1970), специалист по древней истории Кавказа. 109, 186, 292, 346, 347, 353, 354

Пичета Владимир Иванович (1878–1947) — окончил МУ (1901), доктор наук (1918), академик АН СССР (1946), специалист по истории Русско-Литовского княжества, истории славянских народов. 98, 99, 113, 194

Плимак Евгений Григорьевич (1925–2011) — окончил философский факультет МГУ (1953), участник ВОВ, д.и.н. (1986), специалист по истории общественной мысли. 191

Покровский Михаил Николаевич (1868–1932) — окончил МУ (1891), академик АН СССР (1929). 33, 38, 53, 54, 66, 88, 92, 109, 114, 125, 177, 194, 196, 201, 227, 228, 268, 316, 318, 329, 333, 367, 379

Покровский Серафим Александрович (1905-?) — к.ю.н., специалист по истории государства и права. 82, 83, 160–163, 267

Полетика Николай Павлович (1896–1988) — окончил ЛГУ (1924), д.и.н. (1940), специалист по истории Первой мировой войны. 237

Поляков Юрий Александрович (1921–2012) — окончил МГУ (1945), д.и.н. (1965), академик АН СССР (1997), специалист по истории советского общества. 59, 60, 68, 100, 206, 207, 263, 311, 312, 383

Поршнев Борис Федорович (1905–1972) — окончил МГУ (1925), д.и.н. (1940), специалист по истории Франции нового времени, международным отношениям, теории и методологии истории. Лауреат Сталинской премии (1950). 21, 31, 48, 84–86, 93, 94, 100, 102, 103, 147, 150, 151, 211, 218, 219, 220, 267, 308, 365

Поспелов Петр Николаевич (1898–1979) — окончил ИКП (1930), академик АН СССР (1953), специалист по истории партии. 190, 309, 310, 312, 351

Потапов Леонид Павлович (1905–2000) — окончил ЛГУ (1928), д.и.н. (1947), специалист по этнографии Дальнего Востока. Лауреат Сталинской премии (1951). 366, 367

Потемкин Владимир Петрович (1874–1946) — окончил МУ (1898), на дипломатической службе (1922–1940), академик АН СССР (1943). Лауреат Сталинской премии (1942, 1946). Нарком просвещения РСФСР (1940–1946). 102, 110, 350, 355

Потемкин Федор Васильевич (1895–1973) — окончил ПУ (1922), д.и.н. (1937), член-корр. АН СССР (1953), специалист по истории Франции нового времени. 94, 147, 244, 310

Предтеченский Анатолий Васильевич (1893–1966) — окончил ПУ (1918), д.и.н. (1941), специалист по истории России XIX в. 237, 239–243, 336

Пронштейн Александр Павлович (1919–1998) — окончил МГУ (1941), д.и.н. (1962), специалист по источниковедению. 214

Пушкарев Лев Никитич (р. 1918) — окончил МГПИ им. К. Либкнехта (1941), участник ВОВ, д.и.н. (1970), специалист по истории русской культуры XVII–XVIII вв., источниковедению. 88, 281, 290, 306

Рабинович Михаил Борисович (1907–1997) 237

Рабинович Михаил Григорьевич (1916–2000) — окончил МГУ (1941), д.и.н. (1963), специалист по археологии средневековой Москвы. 58, 59, 183, 184, 188, 189, 255, 256, 293

Равдоникас Владислав Иосифович (1894–1976) — окончил ПУ (1923), д.и.н. (1934), член-корр. АН СССР (1946), специалист по первобытной и средневековой археологии. 183189, 211, 237, 254–256, 291, 292

Раджабов Зариф Шарипович (1906–1990) — окончил МИФЛИ (1932), академик АН Таджикской ССР (1962), специалист по истории Таджикистана. 258

Разгон Израиль Менделевич (1905–1987) — окончил МГПИ (1931), д.и.н. (1940), специалист по истории Гражданской войны в России. 92, 110, 115, 117, 174, 201, 203, 204, 206–209, 212, 214, 225, 226, 228, 230, 232, 233, 235, 249, 250, 258, 278, 283, 351

Раимов Риф Мухсинович (1904–1953) — д.и.н. (1950), специалист по истории становления советской власти в Башкирии. 181, 233

Романов Борис Александрович (1889–1957) — окончил ПУ (1911), д.и.н. (1941), специалист по истории Древней Руси, истории международных отношений в начале XX в. 26, 37, 83, 98, 135, 137, 156, 157, 161, 164, 165, 170, 171, 237, 238, 239, 241–244, 258, 260, 305, 309, 347, 348

Россейкин Федор Михайлович (1879–1951) — окончил Московскую духовную академию, магистерская диссертация (1915), специалист по истории Византии. 150

Рубинштейн Евгения Ильинична (1899–1970) — окончила ИКП (1932), д.и.н. (1952), специалист по истории Европы начала XX в. 231

Рубинштейн Николай Леонидович (1894–1963) — окончил Институт народного образования (1922), д.и.н. (1940), специалист по истории русской историографии, истории России XVIII в. 31, 34, 66, 67, 77, 89, 134, 135, 162, 174, 189, 194, 201, 204–206, 208–210, 212, 223, 224, 228, 229, 232, 233, 240, 258, 268, 269, 271, 308, 321–323, 330, 331, 336–338, 343

Рубинштейн Николай Леонидович (1902–1952) — окончил ИКП (1928), д.и.н. (1947), специалист по истории внешней политики советского государства. 114, 115, 207, 235, 245, 247, 256

Рубцов Б. К. 348

Руденко Сергей Иванович (1885–1969) — окончил ПУ (1910), д. тех. наук (1944), специалист по археологии Дальнего Востока и Центральной Азии. 186, 189, 255

Рыбаков Борис Александрович (1908–2001) — окончил МГУ (1930), д.и.н. (1943), академик АН СССР (1958), специалист по истории и археологии Древней и Средневековой Руси. 186, 255, 277, 291–293, 296–298, 302, 358, 359, 369, 382

Садиков Петр Алексеевич (1891–1942) — окончил ПУ (1916), специалист по истории опричнины. 165

Самойло Александр Сергеевич (1893–1974) — окончил МУ (1918), д.и.н. (1950), специалист по Английской буржуазной революции. 150, 152

Сапрыкин Юрий Михайлович (1913–1998) — окончил МГУ (1938), участник ВОВ, д.и.н. (1963), специалист по средневековой истории Англии и Ирландии. 217, 223

Сахаров Анатолий Михайлович (1923–1978) — участник ВОВ, окончил МГУ (1949), д.и.н.

(1972), специалист по истории средневековой Руси и историографии. 213

Семёнов Виктор Федорович (1896–1973) — окончил Казанский университет (1921), д.и.н. (1941), специалист по истории Англии Средних веков и нового времени и международным отношениям. 147

Сербина Ксения Николаевна (1903–1990) — окончила ЛГУ (1926), д.и.н. (1948), специалист по истории России XVI–XIX вв. 137, 234, 244

Сергеев Владимир Сергеевич (1883–1941) — окончил МУ, д.и.н., специалист по истории Древней Греции. 227, 350

Сергеенко М. В. 240

Сергиенко М. Е. 234

Сивков Константин Васильевич (1882–1959) — окончил МУ (1906), д.и.н. (1945), специалист по истории России XVIII — начала XIX в. 319

Сидоров Аркадий Лаврович (1900–1966) — окончил ИКП (1927), д.и.н. (1943), специалист по истории России начала XX в., проректор МГУ (1948-52), директор Института истории АН СССР (1953-59). 29, 88, 89, 92–94, 123, 124, 131, 162, 164, 175, 201–207, 209, 212, 214–217, 219, 222–224, 227, 228, 238, 243, 247, 256–260, 265, 267, 269, 275, 276, 280, 281, 306–312, 338, 380-383

Сидорова Нина Александровна (1910–1961) — окончила МГПИ, д.и.н. (1940), специалист по истории средневековой культуры. 31, 56, 84, 93, 94, 98, 127, 151, 154, 159, 160, 215, 257, 264, 265, 267, 282, 289, 325, 343, 380, 384

Симон Константин Романович (1887–1966) — окончил МУ (1911), специалист по библиографии. 149

Сказкин Сергей Данилович (1890–1973) — окончил МУ (1915), д.и.н. (1935), академик АН СССР (1958), специалист по истории Европы в Средние века и Новое время. 59, 77, 112, 127, 128, 143, 151, 153, 157, 162, 216, 222, 260, 267, 350

Слезкин Лев Юрьевич (1920–2012) — окончил МГУ (1949), д.и.н. (1966), специалист по истории США и Южной Америки. 74

Смирин Моисей Менделевич (1895–1975) — окончил МГУ, д.и.н. (1946), специалист по истории средневековой Германии. Лауреат Сталинской премии (1948). 151, 155, 159, 194, 220, 338, 357

Смирнов Владислав Павлович (р. 1929) — окончил МГУ (1953), д.и.н. (1972), специалист по истории Франции новейшего времени. 48, 74, 75, 209

Смирнов Иван Иванович (1909–1965) — окончил Вятский ГПИ (1930), д.и.н. (1948), специалист по истории Древней и Средневековой Руси. Лауреат Сталинской премии (1949). 41, 240, 241, 256, 365

Смирнов Павел Петрович (1882–1947) — окончил Киевский университет (1907), д.и.н. (1942), специалист по истории России XVI–XVII вв. Лауреат Сталинской премии (1943). 41, 110, 158, 352

Снегирев М. А. 279, 280

Софинов Павел Георгиевич (1915–1964) — окончил МГИАИ (1938), д.и.н. (1947), специалист по истории советского общества. 258, 279

Сперанский Андрей Николаевич (1891–1943) — окончил Варшавский университет (1914), проф. (1937), специалист по отечественной истории XVII и XX вв. 353

Старостин А. П. 151, 221, 223

Стоклицкая-Терешкович Вера Вениаминовна (1885–1962) — окончила МУ (1912), д.и.н. (1939), специалист по истории европейского средневекового города. 147, 219, 222, 267

Стржелецкий Станислав Францевич (1910–1969) — археолог, заведующий античным отделом Херсонесского государственного историко-археологического музея, к.и.н. 301

Строков Александр Александрович (1907–1987) — окончил Краснодарский ГПИ (1933), участник ВОВ, д.и.н., специалист по военной истории. 123

Струве Василий Васильевич (1889–1965) — окончил ПУ (1914), д.и.н. (1934), академик АН СССР (1935), специалист по истории Древнего Востока. 87, 90, 241, 266, 359

Сурат Семен Павлович (1910–1982) — к.и.н., преподаватель ВПШ. 246

Суров Е. С. 136

Сухомлин Александр Васильевич (1900–1970) — к.и.н., специалист по военной истории. 230, 234

Сыромятников Борис Иванович (1874–1947) — окончил юридический факультет (1899), д.ю.н. (1938), специалист по истории русского государства и права. 41, 62, 78, 79, 82, 83, 190

Тарков Петр Николаевич (1902–1962) — д.и.н. (1947), специалист по истории Древней Греции. 233

Тарле Евгений Викторович (1874–1955) — окончил Киевский университет (1896), доктор наук (1911), академик наук АН СССР (1927), специалист по всеобщей и отечественной истории. 26, 37, 65, 81, 82, 104, 111, 135, 271, 275, 348, 350–352, 355

Тарновский Константин Николаевич (1921–1987) — окончил МГУ (1952), д.и.н. (1981), специалист по истории России начала XX в. 209, 380

Тартаковский Борис Григорьевич (1911–2002) — окончил МГУ (1940), д.и.н. (1968), специалист по новейшей истории Германии, истории коммунистического движения. 57–59, 69, 96, 97, 102, 202, 203, 212, 361

Таубин Рафаил Абрамович (1906–1976) — д.и.н., специалист по истории русской общественной мысли и революционному движению XIX в. 336

Типеев Шамсон Исламович ((1900–1983) — окончил ИКП (1933), к.и.н., специалист по истории Башкирии. 320

Тихомиров Михаил Николаевич (1893–1965) — окончил МУ (1917), д.и.н. (1939), академик АН СССР (1953), специалист по истории России. 64, 98, 109, 110, 124, 134, 137–139, 141, 165, 172–175, 197, 209, 211, 213, 214, 295, 307, 309, 322, 338, 341

Токарев Сергей Александрович (1899–1985) — окончил МГУ (1925), д.и.н. (1940), специалист по этнографии и истории религии. 174

Токаржевский Евгений Алексеевич. 348

Толмачев Владимир Яковлевич (1876–1943) — археолог, специалист по археологии и палеонтологии Дальнего Востока. 98, 143, 144, 160, 173, 267

Толстов Сергей Павлович (1907–1976) — окончил МГУ (1930), д.и.н. (1942), член-корр. АН СССР (1953), специалист по археологии и этнографии Средней Азии. Директор Института этнографии АН СССР (1942–1965), лауреат Сталинской премии (1949). 137, 138, 183, 186, 292, 293, 359, 360

Третьяков Петр Николаевич (1909–1976) — окончил ЛГУ (1930), д.и.н. (1945), член-корр. АН СССР (1958), специалист по археологии и древней истории славян. 165, 183, 184, 186–188, 292, 293, 326, 327, 369

Тураев Борис Александрович (1868–1920) — окончил ПУ (1889), доктор наук (1902), академик РАН (1918), специалист по истории Древнего Египта и Эфиопии. 333-335

Тынянов Юрий Николаевич (1894–1943) — окончил ПУ (1919), писатель, литературовед. 70

Удальцов Александр Дмитриевич (1883–1958) — окончил физико-математический (1908) и историко-филологический (1913) факультеты МУ, проф. (1919), член-корр. АН СССР (1939), специалист по истории Средних веков и древней истории славян. Директор ИИМК (1946-50). 87, 88, 98, 125, 135, 155, 156, 161, 162, 172, 183, 184, 206, 216, 224, 226, 227, 254, 255, 267, 286, 290–293, 302

Удальцова Зинаида Владимировна (1918–1987) — окончила МГУ (1940), д.и.н. (1960), член-корр. АН СССР (1976). 153, 155, 218, 223

Устюгов Николай Владимирович (1896–1963) — окончил МГУ (1924), д.и.н. (1956), специалист по истории России XVII в. 94, 97, 181, 295

Утченко Сергей Львович (1908–1976) — окончил ЛГУ (1935), д.и.н. (1948), специалист по истории Древнего Рима. 84, 85, 126, 223–225, 235, 257, 267, 281, 306, 311

Федоров Георгий Борисович (1917–1993) — окончил МГУ (1940), участник ВОВ, д.и.н. (1961), специалист по археологии древних славян. 187, 291

Фейгина Любовь Ароновна (1897 — не ранее 1951) 272, 273, 275

Фейгина Софья Ароновна (1897–1983) 122, 123, 126, 138, 139, 141, 157, 158, 196, 197, 226, 267, 271–276, 283

Формозов Александр Александрович (1928–2009) — окончил МГУ (1951), к.и.н., специалист в области археологии и истории науки. 24, 70, 74, 90, 183, 293, 351, 364

Фохт А. В. 115, 315

Фридлянд Григорий Самойлович (1897–1937) — окончил ИКП (1923), д.и.н., проф., специалист по истории Французской революции. Декан исторического факультета МГУ (1934-36), репрессирован в 1936 г. 59

Хвостов Владимир Михайлович (1905–1972) — окончил Казанский ГПИ (1926), д.и.н. (1938), академик АН СССР (1964), специалист по истории международных отношений в новейшее время. 71, 116, 350, 354

Цитович Яков Иосифович (?-1958) 145

Черепнин Лев Владимирович (1905–1977) — окончил МГУ (1925), д.и.н. (1947), академик АН СССР (1972), специалист по истории средневековой Руси. 94, 140, 159, 161, 165, 166, 169, 176, 178, 179, 182, 183, 213, 232, 233, 251–253, 283, 293, 294, 296, 382

Черняев Анатолий Сергеевич (1921) — окончил МГУ (1948), к.и.н., специалист по истории Англии новейшего времени. 57, 58, 61, 70, 171, 190, 268, 382

Чистозвонов Александр Николаевич (1914–1998) — окончил МГУ (1941), д.и.н. (1964), специалист по истории Европы раннего нового времени. 173

Чистякова Елена Викторовна (1921–2005) — окончила МГУ (1944), д.и.н. (1966), специалист по истории средневековой России. 59, 319

Чугаев Дмитрий Агеевич (1899–1973) — окончил ИКП (1936), д.и.н. (1964), специалист по советской истории. 29, 206, 310

Шарова Полина Наумовна (1902–1974) — окончила ИКП (1933), д.и.н. (1968), специалист по советской истории. 279, 280

Шекун Олимпиада Алексеевна (1895-?) — к.и.н., доцент МГУ, историк. 201, 203, 228, 232

Шелюбский Александр Павлович (?-1967) 225, 228, 231

Шестаков Андрей Васильевич (1877–1941) — окончил ИКП (1924), член-корр. АН СССР (1939), специалист по советской истории. 36, 41, 78, 277, 353

Шестаков Сергей Петрович (1864–1940) — окончил Казанский университет (1886), доктор наук (1898), член-корр. РАН (1916), специалист по истории Античности и истории Византии. 153, 155

Шлеев В. В. 255

Шмидт Сигурд Оттович (1922–2013) — окончил МГУ (1944), д.и.н. (1965), специалист по истории средневековой Руси, источниковедению и историографии. 31, 71, 77, 78, 213, 221, 276, 323

Шрейнберг Е. Я. 162

Штейн Виктор Морицевич (1890–1964) — окончил юридический факультет ПУ (1915), д.э.н. (1936), специалист по истории Китая нового времени и России XIX в. 193, 210, 211, 227

Шунков Виктор Иванович (1900–1967) — окончил МГУ (1925), д.и.н. (1954), член-корр. АН СССР (1962), специалист по истории Сибири. 55, 113, 115, 117, 118, 126, 127, 141, 161, 163, 166, 167, 224, 235, 238, 241, 242, 265, 267, 380

Шустер Ура Абрамович (1907–1997) — окончил МГУ (1929), д.и.н. (1978), специалист по истории Польши XIX в. и истории России начала XX в. 242

Эггерт Зинаида Карловна (1898-?) — окончила ИКП (1934), к.и.н., специалист по истории США и Германии новейшего времени. 110, 142, 144, 146, 159–161, 167, 168, 267, 269

Юдовский Владимир Григорьевич (1880–1949) — участник революционного движения, советский партийный и государственный деятель, д.и.н., специалист по истории ВКП (б). 212

Юшков Серафим Владимирович (1888–1952) — окончил ПУ (1912), д.и.н. (1935), член-корр. АН Украинской ССР (1939), академик АН Казахской ССР (1946), специалист по истории древнерусского государства и права. 82, 83, 98, 165, 194, 233

Яворский Матвей Иванович (1885–1937) — академик Украинской ССР (1929), специалист по истории Украины. Репрессирован в 1932 г., в 1937 г. расстрелян. 53, 193

Яковлев Алексей Иванович (1878–1951) — окончил МУ (1900), доктор наук (1917), член-корр. АН СССР (1929), специалист по истории средневековой России, археограф. 26, 37, 62, 64, 80, 81, 89, 102, 106, 110, 125, 163, 166, 258, 268, 337, 352, 353

Яковлев Николай Никифорович (1898–1970) — первый директор ГПИБ (1938–1939), д.и.н. (1959), специалист по истории России начала XX в., революционному движению. 104, 115–117, 124, 125, 176, 178, 179, 182, 352

Якубовская Софья Иосифовна (1914–1988) — д.и.н., специалист по истории советского общества. 225, 290

Якубовский Александр Юрьевич (1886–1953) — окончил ПУ (1913), д.и.н. (1935), член-корр. АН СССР (1943), специалист по древней и средневековой истории Средней Азии. 98, 370, 371

Ярославский Емельян Михайлович (Губельман Миней Израилевич) (1878–1943) — участник революционного движения, советский партийный и общественный деятель, академик АН СССР (1939), специалист по истории ВКП (б). Лауреат Сталинской премии (1943). 82, 92, 190, 345, 349, 351

Яцунский Виктор Корнельевич (1893–1966) — окончил МУ (1916), д.и.н. (1950), специалист по исторической географии и социально-экономической истории России XVIIIXXIX вв. 251, 252, 341, 342

Издательские данные

Примечания

1

Зарецкий Ю. П. Стратегии понимания прошлого. М., 2011. С. 98.

2

Сидорова Л. А. Советская историческая наука середины XX века: Синтез трех поколений историков. М., 2008. С. 47.

3

Блок М. Апология истории. 2-е изд. М., 1986. С. 82.

4

Кохановский В. П., Лешкевич Т. Г., Матяш Т. П., Фатхи Т. Б. Основы философии науки. Ростов-на-Дону, 2005. С. 545.

5

Ле Гофф Ж. История и память. М., 2013. С. 14.

6

Колчинский Э. И. Предисловие редактора // Наука и кризисы. Историко-сравнительные очерки / Редактор-составитель Э. И. Колчинский. СПб., 2003. С. 5.

7

Огурцов А. П. Предисловие // Подвластная наука? Наука и советская власть. М.: Голос, 2010. С. 6.

8

Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М., 1999. С. 42–43.

9

Огурцов А. П. Научный дискурс: власть и коммуникация // Подвластная наука? Наука и советская власть. М.: Голос, 2010. С. 747; См. также: Баранец Н. Г. Значение власти для выработки норм в научном сообществе // Власть. 2011. № 7. С. 55–57.

10

Колчинский Э. И. Указ. соч. С. 5.

11

Там же. С. 9.

12

Кислицын С. А. Научная элита в системе политической власти. 3-е изд. М., 2013. С. 4–5.

13

Там же. С. 9.

14

Бурдье П. Поле науки // Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. СПб., 2014. С. 473–517.

15

Ярошевский М. Г. Сталинизм и судьбы советской науки // Репрессированная наука. Л., 1991.

16

Поповский М. Управляемая наука. London, 1978.

17

Берлявский Л. Г. Власть и отечественная наука (1917–1941). Ростов-на-Дону, 2004. С. 357.

18

Леглер В. А. Идеология и квазинаука // Подвластная наука? Наука и советская власть. М.: Голос, 2010. С. 86.

19

Krementsov N. Stalinist Science. Princenton, 1997.

20

Бордюгов Г. А. «Сталинская интеллигенция». О некоторых смыслах и способах ее социального поведения // Новый мир истории России. Форум японских и российских исследователей / Под ред. Бордюгова Г., Иссии Нориэ и Томита Такэси. М., 2001. С. 348.

21

Русский перевод: Рингер Ф. Закат немецких мандаринов. М., 2008.

22

Александров Д. А. Немецкие мандарины и уроки сравнительной истории // Рингер Ф. Закат немецких мандаринов. М., 2008. С. 630.

23

Юдин Б. Г. История советской науки как процесс вторичной институционализации // Подвластная наука? Наука и советская власть. М.: Голос, 2010. С. 103–138; см. также: Соколова Ф. Х. Власть и интеллигенция советского общества: становление модели взаимодействия // Власть и общество в условиях диктатуры: Исторический опыт СССР и ГДР. 1945–1965. Архангельск, 2009. С. 203–215.

24

Байдарау Д. Интеллигенция и власть: советский опыт // Отечественная история. 1994. № 2. С. 129; Балакин В. С. Специфика социокультурного развития советской науки в 1950-е — 1970-е годы // Вестник Южно-Уральского государственного университета. 2007. № 24. С. 8.

25

Колчинский Э. И. Указ. соч. С. 14.

26

Грундманн Р., Штер Н. Власть научного знания. СПб., 2015. С. 29–30.

27

Дискурсом, по определению Д. Филда, является «цельная словесно-идеологическая система, отражающая нужды и чаяния определенной социальной группы» (Орлов И. Б. «Человек исторический» в системе гуманитарного знания. М., 2012. С. 9, сноска 11).

28

См.: Дейк Т. ван. Дискурс и власть: Репрезентация доминирования в языке коммуникации. М., 2013.

29

См.: Степанов М. Г. Феномен советской историографии в современных исторических исследованиях // Известия Алтайского гос. университета. 2008. № 4/5. С. 196–202; Ипполитов Г. М. Еще раз о феномене советской историографии // Современная наука: Актуальные проблемы теории и практики. Научно-практический журн. 2012. № 11/12.

30

Об осмыслении сталинизма в отечественной и зарубежной историографии см.: Историография сталинизма. Сб. ст. / Под ред. Н. А. Симония. М., 2007; Кип Дж., Литвин А. Эпоха Иосифа Сталина в России. Современная историография. М., 2009; Чельцова Е. А. Феномен «сталинизма» в отечественной историографии // Проблемы российской историографии середины XIX — начала XX в. М., 2012. С. 206–278.

31

ОИИН. Т. 5. С. 6.

32

Историография истории СССР. Эпоха социализма / Под ред. И. И. Минца. М., 1982.

33

Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. / Под ред. В. П. Корзун. М., 2011. С. 9.

34

Барсенков А. С. Советская историческая наука в послевоенные годы: 1945–1955. М., 1988.

35

Трибицов Ю. М. Необоснованные претензии на серьезное изучение важной темы // Вопросы истории. 1989. № 2. С. 152–155.

36

Соловей В. Д. Процесс становления советской исторической науки (1917 — середина 30-х гг.) в освещении американской и английской историографии // История СССР. 1988. № 4. С. 201–202.

37

Black C. E. History and politics in the Soviet Union // Rewriting Russian History. 2 ed. New York, 1962. P. 3–33.

38

Соловей В. Д. Указ. соч. С. 205.

39

Tillet L. The Greate Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel-Hill, 1969.

40

Yilmaz H. National Identities in Soviet Historiography: The Rise of Nations under Stalin. London; New York: Routledge, 2015.

41

См.: История и сталинизм. Сб. ст. / Сост. А. Н. Мерцалов. М., 1991.

42

Герасименко Г. А. О взаимоотношении тоталитаризма и исторической науки в СССР // Россия в XX веке: историки мира спорят. М., 1994. С. 660.

43

Кобрин В. Б. Кому ты опасен, историк? М., 1992; Литвин А. Л. Без права на мысль. Историки в эпоху Большого террора. Очерки судеб. Казань, 1994; Пугачев В. В., Динес В. А. Историки, избравшие путь Галилея. Статьи, очерки. Саратов, 1995; и др.

44

Афанасьев Ю. Н. Феномен советской историографии // Советская историография / Под. ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996. С. 37.

45

Историческая наука России в XX веке / Отв. ред. Г. Д. Алексеева. М., 1997.

46

Логунов А. П. Отечественная историографическая культура: современное состояние и тенденции трансформации // Образы историографии. Сб. ст. М., 2001. С. 7–58.

47

Алексеева Г. Д. Историческая наука в России. Идеология. Политика (60-80-е годы XX века). М., 2003. С. 5, 53 и др.

48

Данный подход экспрессивно реализован в статье: Хорошкевич А. Л. Вред и польза истории // Историографический сборник. Вып. 22. Саратов, 2007. С. 145–194.

49

Ланской Г. Н. Отечественная историография экономической истории России начала XX века. М., 2010. С. 48.

50

Brandenberger D. L. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and the formation national identity, 1931–1945. Cambridge, Massachusets — London, 2002; Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб., 2009.

51

Например: Epic revisionism. Russian History and Literature as Stalinist Propaganda / Ed. M. F. Platt and David Brandenberger. Wisconsin, 2006.

52

Гордон А. В. Революционная традиция и имперские модели: Историческая наука последнего сталинского десятилетия // Историк и власть: советские историки сталинской эпохи. Саратов, 2006. С. 96–135.

53

Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). Брянск, 2005.

Обзор литературы см. также в статье: Дмитриев А. Н. Время историков // Неприкосновенный запас. 2007. № (55) // http://magazines.russ.ru/nz/2007/55/dm21.html (дата обращения — 04.03.2015)

54

Сидорова Л. А.: 1) Проблема «отцов и детей» в историческом сообществе // История и историки. 2002. М., 2002. С. 29–42; 2) Духовный мир историков «старой школы»: эмиграция внешняя и внутренняя. 1920-е годы // История и историки. 2003. М., 2003. С. 168–192; 3) Межличностные коммуникации трех поколений советских историков // Отечественная история. 2008. № 2. С. 129–137; 4) Советская историческая наука середины XX века. Синтез трех поколений историков. М., 2008; и мн. др.

55

Сидорова Л. А. Советская историческая наука середины XX века… С. 97.

56

Сидорова Л. А. Оттепель в исторической науке. Советская историография первого послесталинского десятилетия. М., 1997. Глава 1.

57

Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е — начало 50-х гг. XX века). Тюмень, 2003.

58

Екельчик С. Iмперiя пам’ятi. Росiйсько-українськi стосунки в радянськiй iсторичнiй уявi. Київ, 2008.

59

Кефнер Н. В. Научная повседневность послевоенного поколения советских историков: Автореф. дис… канд. ист. наук. Омск, 2006.

60

Кныш Н. А. Образ советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: Автореф. дис. канд. ист. наук. Омск, 2009.

61

Корзун В. П. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. Екатеринбург; Омск, 2000.

62

Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. / Под ред. В. П. Корзун. М., 2011.

63

Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009. С. 9.

64

Там же. С. 10.

65

Там же. С. 360.

66

Крих С. Б. Язык советской историографии: основные характеристики // Ученые записки Казанского университета. Серия «Гуманитарные науки». Том. 156. Кн. 3. Казань, 2014. С. 214.

67

Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011. С. 12.

68

Там же. С. 673.

69

Там же. С. 674.

70

Там же.

71

Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки. 2-е изд. М., 2006.

72

Алымов С. Космополитизм, марризм и прочие «грехи»: отечественные этнографы и археологи на рубеже 1940-1950-х годов // Новое литературное обозрение. 2009. № 97 // http://polit.ru/article/2009/08/26/alymov/ (дата обращения — 24.05.2014)

73

Фролов Э. Д. Русская наука об Античности. Историографические очерки. 2-е изд. СПб., 2006. С. 437–560.

74

Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. М., 2013.

75

Досталь М. Ю.: 1) Кафедра славянской филологии в МГУ (1943–1948) // Славяноведение. 2003. № 5. С. 32–47; 2) «Пичетники» на кафедре истории южных и западных славян в МГУ (1943–1947) // История и историки: историографический вестник. 2006. М., 2007; 3) Как Феникс из пепла…. (Отечественное славяноведение в период Второй мировой войны и в первые послевоенные годы). М., 2009; 4) Проблемы этногенеза славян в трудах отечественных ученых в годы Второй мировой войны и первые послевоенные годы // История и историки: историографический вестник. 2009–2010. М., 2012. С. 98–117; и др.

76

Свешников А. В. Советская медиевистика в идеологической борьбе конца 1930-1940-х годов // Новое литературное обозрение. 2008. № 90 // http://www.polit.ru/article/2008/07/09/medievistika/ (дата обращения — 04.03.2015)

77

Там же.

78

Рыжковский В. Советская медиевистика and beyond // Новое литературное обозрение. 2009. № 97 // http://polit.ru/article/2009/09/18/ryzhkovskiy/#_ednref26 (дата обращения 25.05.2014)

79

Там же.

80

Каппес О. «Воинственная» наука: Проработка прошлого диктатур в германской и российской историографиях второй половины XX века. М., 2015.

81

Там же. С. 81. Примечание 82.

82

Там же. С. 243–257.

83

Историческая наука в Московском университете. 1934–1984. М., 1984; Досталь М. Ю. «Борьба с космополитизмом» на историческом факультете МГУ весной 1949 г. // Интеллигенция и власть / Под ред. А. И. Студеникина. М., 1999. С. 167–175.

84

Брачев Б. С., Дворниченко А. Ю. Кафедра русской истории Санкт-Петербургского университета. СПб., 2004.

85

Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. М., 1990; Хорхордина Т. И.: 1) Корни и крона: Штрихи к портрету Историко-архивного института (1930–1991). М., 1997; 2) Гуманитарный университет в Москве. История идеи. М., 2012; и др.

86

Историки России XVIII–XX веков. Вып. 1–7 / Отв. ред А. А. Чернобаев. М., 19952000; Историки России. Биографии / Отв. ред. А. А. Чернобаев. М., 2001; Портреты историков: Время и судьбы. Т. 1–5. М., 2000–2009.

87

Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков. М., 1999; Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000; Лурье Я. С. История одной жизни. 2-е изд. СПб., 2004; Тихонов В. В. Московские историки первой половины XX века: Научное творчество Ю. В. Готье, С. Б. Веселовского, А. И. Яковлева и С. В. Бахрушина. М., 2012; Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле: историк и время. СПб., 2014; и др.

88

Обзор литературы о кампании против космополитизма см.: Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в СССР в оценках отечественных исследователей 1990-х — начала 2000-х гг. // Вестник Кемеровского гос. университета. 2011. № 4. С. 22–27.

89

Алпатов В. М. История одного мифа. Марр и марризм. М., 1991 (2-е изд. — 2004); Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012.

90

Есаков В. Д., Левина Е. С.: 1) Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М., 2001; 2) Сталинские «суды чести». Дело КР. М., 2005.

91

Есаков В. Д. К истории философской дискуссии 1947 года // Вопросы философии. 1993. № 3. С. 83–106.

92

Сонин А. С. «Физический идеализм»: История одной идеологической кампании. М., 1994.

93

Богданов К. Наука в эпическую эпоху: классика фольклора, классическая филология и классовая солидарность // Новое литературное обозрение. 2006. № 78 // http://magazines.russ.ru/nlo/2006/78/bog5.html (дата обращения — 26.05.2014); Дружинин П. А. Идеология и филология: Ленинград, 1940-е годы. Т. 1–2. М., 2012.

94

Булыгина Т. А. Общественные науки в СССР. 1945–1955 гг. М., 2000.

95

Пыжиков А. В., Данилов А. А. Рождение сверхдержавы. 1945–1953 годы. М., 2002. С. 156–207.

96

Ганелин Р. Ш. О борьбе с космополитами в общественных науках в конце 1940-х — начале 1950-х годов // Уроки истории — уроки историка: Сборник статей к 80-летию Ю. Д. Марголиса (1930–1996). СПб., 2012. С. 204–224.

97

Костырченко Г. В.: 1) В плену у красного фараона. Политические преследования евреев в последнее сталинское десятилетие. М., 1994; 2) Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М., 2001. (2-е изд. — 2003); 3) Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009.

98

Сизов С. Г.: 1) Научно-педагогическая интеллигенция Западной Сибири и идеологические кампании послевоенного периода (1946 — март 1953 г.). Омск, 2002; 2) Идеологическая кампания 1947–1953 гг. и вузовская интеллигенция Западной Сибири // Вопросы истории. 2004. № 7. С. 97–105; Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири (1949–1953 гг). Кемерово, 2009; Лейбович О. Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М., 2008; Крисанова Н. А. Идеологические кампании 1947–1953 годов в системе высшего образования Мордовии // Записки Казанского гос. университета. Т. 150. Кн. 1. Гуманитарные науки. 2008. С. 178–182; Костякова Ю. Б. Особенности борьбы с космополитизмом в национальном регионе (по материалам прессы Хакасии) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2011. № 7 (13): в 3 частях. Ч. II. С. 124–130; и др.

99

Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton; Oxford, 2006.

100

Идеология и наука (дискуссии советских ученых середины XX века) / Отв. ред. А. А. Касьян. М., 2008.

101

Сонин А. С. Борьба с космополитизмом в советской науке. М., 2011.

102

Некрич А. М. Поход против «космополитов» в МГУ // Континент. 1981. № 28. С. 301–320

103

НИОР РГБ. Ф. 632. К. 21. Ед. хр. 2.

104

Там же. Ед. хр. 2.

105

Там же. Ед. хр. 1.

106

Ланской Г. Н. Фонды Архива РАН как источники по истории советской исторической науки // Отечественные архивы. 2009. № 3. С. 49.

107

Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. С. 43.

108

Схожее наблюдение см.: Горяинов А. Н. О публикуемой рукописи и ее судьбе // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 250.

109

Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать». С. 195. Ссылка 224.

110

Шмидт С. О. Судьба историка Н. Л. Рубинштейна // Шмидт С. О. После 75. М., 2012. С. 516. Рубинштейн Н. Л. (1894–1963) — см. Аннотированный указатель имен, с. 420.

111

Об этом см.: Дмитриев А. Н.: 1) «Ученый совет при Чингисхане»: поэтика и риторика постсоветского академического мемуара // Труды Русской антропологической школы. 2012. № 11. С. 80–100; 2) Демон истоков: как (поздне)советские гуманитарии утверждались в своем прошлом // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2014. Т. 93. № 1. С. 11–23.

112

Подробнее: Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011.

113

Синицын Ф. Л. Формирование концепции «советского патриотизма» в 1938–1941 гг. // История народов России в исследованиях и документах. Вып. 6. М., 2014. С. 257.

114

Дубровский А. М. Историк и власть. Брянск, 2005. С. 19–28. Автор выделяет три предпосылки идеологического поворота: 1) приход большевиков к власти и вынужденный переход к прагматической политике; 2) утверждение режима личной власти Сталина; 3) усиление международной напряженности.

115

Подробнее см.: Дубровский А. М. Историк и власть. С. 44.

116

Там же. С. 60.

117

Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб., 2009. С. 8–9.

118

Там же. С. 15.

119

Там же. С. 78.

120

Об этом см.: Энтин Дж. Интеллектуальные предпосылки утверждения сталинизма в советской историографии // Вопросы истории. 1995. № 5–6. С. 149–155.

121

Дунаевский В. А. О письме Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» и его воздействии на науку и судьбы людей // История и сталинизм. М., 1991. С. 284–297.

122

Зеленов М. В. Предисловие // И. В. Сталин. Историческая идеология в СССР в 1920-1950-е годы: переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений. Сборник документов и материалов. Ч. I. 1920-1930-е годы. СПб., 2006. С. 15.

123

Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М., 1941. С. 626.

124

Такер Р. Сталин у власти. М., 1997. С. 10.

125

Дубровский А. М. Историк и власть. С. 96.

126

Сталин И. В. Речь на первом всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. // Сталин И. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1952. С. 447.

127

Коцевалов А. Античное рабство и революции рабов в советской исторической литературе. Мюнхен, 1956; Вайнштейн О. Л. История советской медиевистики. Л., 1968. С. 87; Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. М., 2013. С. 116–133.

128

Дубровский А. М. Историк и власть. С. 105; Гордон А. В. Великая Французская революция. С. 110.

129

Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011. С. 677.

130

Из постановления Совнаркома и ЦК ВКП (б) о преподавании гражданской истории в школах СССР от 16 мая 1934 г. // К изучению истории. М., 1946. С. 17.

131

Подробнее см.: Артизов А. Н. В угоду взглядам вождя (конкурс 1936 г. на учебник по истории СССР) // Кентавр. 1991. Октябрь-декабрь. С. 125–135; Дубровский А. М. Историк и власть. С. 170–206.

132

Сталин И., Киров С., Жданов А. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР // К изучению истории. М., 1946. С. 21.

133

Там же.

134

Там же.

135

Там же. С. 22.

136

О десакрализации Французской революции в советской идеологии см.: Гордон А. В. Великая Французская революция. С. 109.

137

Сталин И., Киров С., Жданов А. Замечания о конспекте учебника Новой истории // К изучению истории. С. 25.

138

Там же. С. 26.

139

Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3 и 4-го классов средней школы по истории СССР // К изучению истории. С. 31–38.

140

Зеленов М. В. 1934–1941. Энгельс, Маркс и внешняя политика России глазами Сталина // И. В. Сталин. Историческая идеология в СССР в 1920-1950-е годы. С. 218–270; Юрганов А. Л. Указ соч. С. 222–226.

141

См.: Мосолов В. Г. ИМЭЛ — цитадель партийной ортодоксии: из истории Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1921–1956. М., 2010.

142

О нем см.: Чудинов А. В. Историк воюющий: Н. М. Лукин // Историк и власть: советские историки сталинской эпохи. Саратов, 2006. С. 199–250.

143

Дубровский А. М. Историк и власть. С. 131.

144

Дубровский А. М. Историк и власть. С. 130; Иллерицкий В. Е. Советская историография отечественной истории: очерки развития историографии истории СССР (19171960 гг.). М., 2006. С. 72.

145

Артизов А. Н. Судьба историков школы М. Н. Покровского (середина 1930-х гг.) // Вопросы истории. 1994. № 7. С. 34–48.

146

Бранденбергер Д. Национал-большевизм. С. 57.

147

См.: Там же. С. 52.

148

Подробнее о создании книги см.: «Краткий курс истории ВКП (б)». Текст и его история. В 2 частях. Ч. 1. / Составители: М. В. Зеленов, Д. Бранденбергер. М., 2015.

149

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Репринтное воспроизведение стабильного издания 30-40-х годов. М., 1997. С. 16.

150

Там же. С. 110–111.

151

Там же. С. 72.

152

Там же. С. 113.

153

Там же. С. 114.

154

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Репринтное воспроизведение стабильного издания 30-40-х годов. М., 1997. С. 116.

155

Там же. С. 161.

156

Нуреев Р. М. Краткий курс истории ВКП (б) в кривом зеркале партийной пропаганды // Journal of Institutional Studies. 2011. Т. 3. № 1. С. 83–92.

157

Почепцов Г. Г. Семиотика. М., 2002. С. 186, 301, 305.

158

Подробнее см.: Арнаутов Н. Б. Мифология «Краткого курса истории ВКП (б)»: историографический аспект // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. 2009. Т. 8. № 1. С. 165–168.

159

Тихонов В. В. Забытые страницы советской историографии: дискуссия Б. Д. Грекова и Б. И. Сыромятникова о характере социально-экономического строя Киевской Руси // Исторический ежегодник — 2012. Новосибирск, 2012. С. 34–45.

160

Невежин В. «Если завтра в поход…». Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30-х — 40-х годах. М., 2007. С. 220.

161

Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестке мнений советских историков 1917–1987. М., 1990; Троицкий Н. А. Отечественная война 1812 года: история темы. Саратов, 1991; Шейн И. А. Сталин и Отечественная война 1812 года: опыт изучения советской историографии 1930-1950-х годов // Отечественная история. 2001. № 6. С. 97–108; Ивченко Л. Л. Бородинское сражение. История русской версии событий. М., 2009; Будницкий О. В. Изобретая Отечество: история войны с Наполеоном в советской пропаганде 1941–1945 годов // Российская история. 2012. № 6. С. 157–169; Дацишина М. В. Тема Наполеона и войны 1812 г. в советской и нацистской пропаганде в ходе Великой Отечественной войны // Вопросы истории. 2011. № 6. С. 149–156; Сидорова Л. А. Советская и современная российская историография войны 1812 года (1917–2012 гг.) // Историческая память русского народа об Отечественной войне 1812 года / Отв. ред. А. В. Буганов. Тула, 2012. С. 131–189; Тихонов В. В. Образ войны 1812 года в советской пропаганде конца 1930-х — начала 1950-х годов // История Московского края. Проблемы, исследования, новые материалы. Вып. 4. М., 2013. С. 186–194; Юдин М. В. Образ М. И. Кутузова в советской пропаганде // Преподавание истории в школе. 2012. № 6. С. 68–73.

162

Дубровский А. М. Историк и власть. С. 166–167.

163

Бранденбергер Д. Национал-большевизм. С. 15.

164

О ней см.: Орлов И. Б. Политическая культура России XX века. М., 2008. Главы 7-11.

165

Цит. по: Лукин А. В., Лукин П. В. Умом Россию понимать. Постсоветская политическая культура и отечественная история. М., 2015. С. 172.

166

О дискуссиях вокруг концепции тоталитаризма см.: Кип Дж., Литвин А. Эпоха Иосифа Сталина в России. Современная историография. М., 2009. С. 23–31.

167

Гончаров Д. В. Политическая мобилизация // Полис. 1995. № 6. С. 130; Ушакова С. Н. Идеолого-пропагандистские кампании в практике функционирования сталинского режима: новые подходы и источники. М., 2013. С. 5–7 и др.; Kimerling A. S. Political campaigns of the Stalin period: their content, peculiarities and structure. Working papers by Издательский дом НИУ ВШЭ. Series WP «Working Papers of Humanities». 2014. No. WP BRP 42/HUM/2014. P. 4.

168

Невежин В. А. Застолья Иосифа Сталина. Книга первая. Большие кремлевские приемы 1930-х — 1940-х гг. М., 2011. С. 380.

169

Ушакова С. Н. Указ. соч.; А. С. Кимерлинг разделяет кампании по их целям на мобилизующие 1) для решения задач социалистического строительства и 2) на поиски врагов. См.: Kimerling A. S. Op. cit. P. 14.

170

Kimerling A. S. Op. cit. P. 10.

171

Некоторые соображения на этот счет: Штудер Б., Унфрид Б. Сталинские партийные кадры. Практика идентификации и дискурсы в Советском Союзе 1930-х гг. М., 2011. С. 81.

172

Томилин К. А. Физики и борьба с космополитизмом // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 469.

173

Кожевников А. В. Игры сталинской демократии и идеологические дискуссии: 19471952 гг. // Вестник истории естествознания и техники. 1997. № 4. С. 27.

174

Там же. С. 29–30.

175

Лурье Я. С. История одной жизни. 2-е изд. СПб., 2004. С. 180.

176

Ушакова С. Н. Указ. соч. С. 31.

177

Там же. С. 29.

178

Об этом см.: Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1997; Hellbeck J. Revolution on my mind: Writing a Dairy under Stalin. Cambridge; Harvard, 2006.

179

Например, биография известного историка П. А. Зайончковского, выходца из военной среды, попадавшего под категорию «бывших людей» и старавшегося активно влиться в новое общество: Сталинградская битва. Свидетельства участников и очевидцев: По материалам Комиссии по истории Великой Отечественной войны / Под ред. Й. Хелльбека. М., 2015. С. 526–530.

180

Штудер Б., Унфрид Б. Указ. соч. С. 119–132.

181

Там же. С. 75.

182

Там же. С. 147.

183

Володина Н. А. Советская система политического контроля 1945–1953 гг. // Преподавание истории в школе. 2008. № 3. С. 41.

184

Почепцов Г. Г. Семиотика. М., 2002. С. 40.

185

Геллер М. Я. Машина и винтики. История формирования советского человека // http://krotov.info/history/11/geller/geU_24.htm (дата обращения — 17.07.2013)

186

Лурье Я. С., Полак Л. С. Судьба историка в контексте истории (С. Я. Лурье: жизнь и творчество) // Вопросы истории естествознания и техники. 1994. № 2. С. 14.

187

Смирнов В. П. От Сталина до Ельцина: автопортрет на фоне эпохи. М., 2011. С. 184.

188

Поршнева О. С. Междисциплинарные методы в историко-антропологических исследованиях: учебное пособие. Екатеринбург, 2009. С. 65–67; Мазур Л. Н. Методы исторического исследования. Екатеринбург, 2011. С. 184–190.

189

Развернутое обоснование такого подхода см.: Успенский Б. А. История и семиотика // Успенский Б. А. Этюды о русской истории. СПб., 2002. С. 9–76.

190

Например: Медушевская О. М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008; Корзун В. П. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. Екатеринбург; Омск, 2000.

191

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 5. С. 144.

192

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012. С. 253–254.

193

Панкратова А. М. Советская историческая наука за 25 лет // Двадцать пять лет исторической науки в СССР. М.; Л., 1942. С. 14–15.

194

Там же. С. 15.

195

Там же. С. 16.

196

Почепцов Г. Г. Указ. соч. С. 324.

197

Почепцов Г. Г. Указ соч. С. 291.

198

Куляпин А. И., Скубач О. А. Мифология советской повседневности в литературе и культуре сталинской эпохи. М., 2013. С. 71–95.

199

Подробнее: Мамонтова М. А. Как «русский ученый» вытеснил «русского полководца»: изменение тематики исторических исследований в первое послевоенное десятилетие // Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. / Под ред. В. П. Корзун. М., 2011. С. 306–322.

200

Сталин И. В. Речь на первом всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. // Сталин И. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1952. С. 447.

201

Панкратова А. М. Указ. соч. С. 21–22.

202

Там же. С. 12.

203

Там же. С. 13.

204

Бугай Н. Ф., Невежин В. А.Тост Сталина 24 мая 1945 г. «За русский народ»: этнополитический контекст // Южный Урал в годы Великой Отечественной войны. Национальная и этноконфессиональная политика: материалы межрегиональной научно-практической конференции, посвященной 65-летию Победы в великой Отечественной войне. Оренбург, 2010. С. 13–41; Невежин В. А. Застолья Иосифа Сталина. Книга первая. Большие кремлёвские приёмы 1930-х — 1940-х гг. М., 2011; и др.

205

Алексеева Г. Д. Историческая периодика // ОИИН. Т. IV. М., 1966. С. 264–265.

206

Рыженко В. Г.: 1) Историк в меняющемся мире: территория поиска — провинция (1918 — начало 1930-х гг.) // Мир историка. XX век. Омск, 2002. С. 139–178; 2) Изменение социокультурного ландшафта развития советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие // Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие. С. 89–111.

207

См.: Почепцов Г. Г. Указ соч. С. 215; Куляпин А. И., Скубач О. А. Указ. соч. С. 15–28.

208

Почепцов Г. Г. Указ соч. С. 211.

209

Гутнова Е. В. Пережитое. М., 2001. С. 328.

210

Голубев А. В. Сталинизм и советское общество // Проблемы российской истории. Вып. 6. Магнитогорск, 2006. С. 348–376.

211

Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику.»: Советское общество и внешняя угроза в 1920-1940-е гг. М., 2008. С. 16.

212

Гутнова Е. В. Указ. соч. С. 127.

213

Там же. С. 128.

214

Тартаковский Б. Г. Все это было… воспоминания об исчезающем поколении. М., 2005. С. 156.

215

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. М., 1995. С. 70.

216

Там же.

217

Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. М., 2006. С. 63–67.

218

Тартаковский Б. Г. Указ. соч. С. 168–169.

219

Рабинович М. Г. Записки советского интеллектуала. М., 2005. С. 148.

220

Там же.

221

Черняев А. С. Указ. соч. С. 89.

222

Рабинович М. Г. Указ. соч. С. 150.

223

Шейнфельд М. Б. Михаил Яковлевич Гефтер // История и историки: историографический ежегодник. 2008. М., 2010. С. 318–334.

224

Рабинович М. Г. Указ. соч. С. 147.

225

Тартаковский Б. Г. Указ. соч. С. 165.

226

Рабинович М. Г. Указ. соч. С. 151.

227

«Мы шли навстречу ветру и судьбе.»: Воспоминания, стихи и письма историков МГУ — участников Великой Отечественной войны. М., 2009. С. 29.

228

Рабинович М. Г. Указ. соч. С. 147.

229

Тартаковский Б. Г. Указ. соч. С. 174.

230

Рабинович М. Г. Указ. соч. С. 151–152.

231

Поляков Ю. А. Михаил Яковлевич Геллер (1922–1997) // Поляков Ю. А. Историческая наука. Люди и проблемы. Кн. 2. М., 2004. С. 230.

232

Даниэль Аль. Шаги истории России из прошлого в будущее. СПб., 2007. С. 87.

233

Там же. С. 89.

234

Житомирская С. В. Просто жизнь. М., 2008. С. 110.

235

Маньков А. Г. Дневники 30-х годов. СПб., 2001. С. 223.

236

Там же. С. 221.

237

Там же. С. 245.

238

Там же. С. 241.

239

Поляков Ю. А. Михаил Яковлевич Геллер (1922–1997). С. 231.

240

Черняев А. С. Указ. соч. С. 75.

241

Манников А. Г. Указ. соч. С. 246–257.

242

Ушакова С. Н. Указ. соч. С. 159.

243

Например: Бурдей Г. Д. Историк и война. Саратов, 1990; Гордина Е. Д. Историко-патриотическое воспитание в годы Великой Отечественной войны // Вопросы истории. 2011. № 12. С. 58–71.

244

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 134. Л. 1.

245

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 134. Л. 1.

246

Подробнее см.: Тихонов В. В.: 1) Историк «старой школы»: научная биография Б. И. Сыромятникова. Pisa, 2008. С. 110–131; 2) Жизнь и научная деятельность Б. И. Сыромятникова // История и историки: историографический вестник. 2007. М., 2009. С. 298–304; 3) Историк-юрист Б. И. Сыромятников (1874–1947) // История государства и права. 2012 № 13. С. 15–16; и др.

247

Подробнее см.: Тихонов В. В.: 1) «В истории так мало незыблемых истин…» (К 130-летию со дня рождения Алексея Ивановича Яковлева) // История и историки. 2008. Историографический вестник. М., 2010. С. 305–310; 2) Московские историки первой половины XX века: научное творчество Ю. В. Готье, С. Б. Веселовского, А. И. Яковлева и С. В. Бахрушина. М., 2012. С. 286–302.

248

Лившин А. Я., Орлов И. Б. Предисловие // Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. М., 2007. С. 15.

249

Орлов И. Б. Национальный и интернациональный компоненты советской военной пропаганды // Советские нации и национальная политика в 1920-е — 1950-е годы. Материалы VI Международной научной конференции, Киев, 10–12 октября 2013 г. М., 2014. С. 412.

250

О ней см.: Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. М., 1997; Свешников А. В. Советская медиевистика в идеологической борьбе конца 1930-1940-х годов // Новое литературное обозрение. 2008. № 90 // http://www.polit.ru/article/2008/07/09/medievistika/

251

О марксистско-ленинском воспитании кадров советской интеллигенции // Большевик. 1944. № 6. С. 7.

252

Справка о недостатках идеологической работы на имя А. С. Щербакова // Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. М., 2007. С. 684–685.

253

Из стенограммы совещания работников Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) 31 марта 1944 г. (выступление Г. Ф. Александрова) // Там же. С. 247.

254

Письмо Г. Ф. Александрова А. С. Щербакову с планом мероприятий по улучшению пропагандистско-агитационной работы // Там же. С. 500.

255

Там же. С. 523.

256

Текст немецкой брошюры «Политические задачи немецкого солдата в России в условиях тотальной войны» // Война: 1941–1945. М., 2010. С. 468–469.

257

Письмо Г. Ф. Александрова А. С. Щербакову… С. 523.

258

Баскин М. Реакционная немецкая историография // Большевик. 1945. № 9. С. 26–39.

259

Тарле Е. В. О роли территориального расширения России в XIX и XX веках. Доклад на Ученом совете Ленинградского университета / публикация Ю. Н. Амиантова // Вопросы истории. 2002. № 6. С. 3–13.

260

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году // Вопросы истории. 1996. № 2. С. 48.

261

Дубровский А. М. Историк и власть. С. 424–449.

262

Бурдей Г. Д. Историк и война. 1941–1945. Саратов, 1991. С. 150–158; Константинов С. В. Несостоявшаяся расправа (О совещании историков в ЦК ВКП (б) в мае — июле 1944 года) // Власть и общественные организации России в первой трети XX столетия. М., 1994. С. 254–255; Чапкевич Е. И. Пока из рук не выпало перо… Орел, 1994. С. 152153; Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1995. С. 80–85; Бранденберг Д. Л., Дубровский А. М. Итоговый партийный документ совещания историков в ЦК ВКП (б) в 1944 г. (История создания текста) // АЕ за 1998 г. М., 1999. С. 148–160; Дубровский А. М. Историк и власть… С. 424–489; Юрганов А. Л. Указ. соч. С. 227–484; и др.

263

См. подробнее: Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009. С. 130–152; Дубровский А. М. Историк и власть. С. 467–470; Корзун В. П. Совещание историков в ЦК ВКП (б) 1944 года // Очерки истории отечественной исторической науки XX века. С. 507–516; Сидорова Л. А. Борьба мнений по проблеме патриотизма на Совещании историков в ЦК ВКП(б) 1944 г. // Российская государственность в лицах и судьбах ее созидателей: IХ-ХХI вв. Липецк, 2009. С. 269–275; Юрганов А. Л. Русское национальное государство. С. 227–484.

264

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году // Вопросы истории. 1996. № 2. С. 57.

265

Там же. С. 60–61.

266

Там же // Вопросы истории. 1996. № 3. С. 95–96.

267

Там же // Вопросы истории. 1996. № 4. С. 84.

268

Амиантов Ю. Н. Вводная статья [к: Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП (б) в 1944 году] // Вопросы истории. 1996. № 2. С. 48.

269

Бранденбергер Д. Национал-большевизм. С. 223.

270

Костырченко Г. В.: 1) Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009. С. 111–112; 2) Доктрина «старшего брата» и формирование государственного антисемитизма в СССР в свете идеологической и этнополитической трансформации сталинского режима в 1930-е гг. // Сталинские нации и национальная политика в 1920-1950-е годы. Материалы VI международной научной конференции. Киев, 10–12 октября 2013 г. М., 2014. С. 41–52; Люкс Л. Поздний сталинизм и еврейский вопрос (1941–1953 гг.) // Там же. С. 357–372; Лейбович О. Л. Антисемитские настроения в советском тылу // СССР во Второй мировой войне. Оккупация. Холокост. Сталинизм. М., 2014. С. 280–296; и др.

271

Поляков Ю. А. Минувшее. Фрагменты. Кн. 1. М., 2010. С. 212–213.

272

Сенявская Е. С. 1941–1945: Фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М., 1995. С. 31.

273

Там же.

274

Там же. С. 133.

275

Кефнер Н. В. Интервью с Л. Т. Мильской // Мир историка: Историографический сборник. Вып. 3. Омск, 2007. С. 483.

276

Сталинградская битва. Свидетельства участников и очевидцев. М., 2015. С. 60–102.

277

Тартаковский Б. Г. Все это было. воспоминания об исчезающем поколении. М., 2005. С. 296.

278

Ивницкий Н. А. Студенты-фронтовики первых послевоенных наборов МГИАИ (1945–1946 гг.) // АЕ за 2005 г. М., 2007. С. 151; Литвак Б. Г. Заметки на полях книги Т. И. Хорхординой «Корни и крона» // АЕ за 1999. М., 2000. С. 249.

279

Некрич А. М. Поход против «космополитов» в МГУ // Континент. 1981. № 28. С. 304–305.

280

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 200.

281

Каппес О. «Воинственная» наука. С. 67.

282

Чуковский К. И. Дневники. 1930–1969. М., 1994. С. 9.

283

Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб., 1995. С. 333.

284

Дубровский А. М. Сергей Владимирович Бахрушин // Портреты историков. Время и судьбы. Т.1. М.; Иерусалим: Университетская книга, 2000. С. 202.

285

Хвостова К. В. Владимир Михайлович Хвостов // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 5. Средние века. Новая и новейшая история. М.: Наука, 2010. С. 576.

286

Шмидт С. О. Самый талантливый с нашего курса // Мир Александра Каждана. К 80-летию со дня рождения. СПб.: Альтея, 2001. С. 36.

287

Каждан А. П. Трудный путь в Византию // Там же. С. 496.

288

Дневники академика М. В. Нечкиной // Вопросы истории. 2005. № 7. С. 133.

289

Там же.

290

Веселовский С. Б. Дневники. 1915–1923, 1944 годов // Вопросы истории. 2001. № 2. С. 78.

291

Зубкова Е. Ю. Послевоенное общество: политика и повседневность. 1945–1953. М., 1999. С. 22.

292

Гутнова Е. В. Указ соч. С. 259. Автор использует этот термин, но не дает его развернутой характеристики

293

МГИАИ входил в ведение НКВД.

294

«Историко-архивный институт окончен. В сделанном не раскаиваюсь.» (Студенческие дневники В. В. Цаплина. 1947–1952 гг.) // Отечественные архивы. 1998. № 3. С. 33.

295

Барсенков А. С. Советская историческая наука в послевоенные годы: 1945–1955. М., 1988. С. 32.

296

Подробнее: Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. М., 2012. С. 211–244.

297

Гуревич А. Я. История историка. М., 2004. С. 35.

298

Там же.

299

Чернобаев А. А. Кафедра истории СССР АОН при ЦК ВКП (б) в 1946–1953 гг. (по документам РГАСПИ) // Вестник архивиста. 2007. № 2. С. 192.

300

Фирсов Ф. 34 года в Институте марксизма-ленинизма: Воспоминания историка. М., 2013. С. 26.

301

Слезкин Л. Ю. Памяти друга // Отрешившийся от страха. Памяти А. М. Некрича. М., 1996. С. 13.

302

Формозов А. А. Записки русского археолога. (1940-1970-е годы). М., 2011. С. 44.

303

Смирнов В. П. От Сталина до Ельцина: автопортрет на фоне эпохи. М., 2011. С. 127.

304

Некрич А. М. Отрешись от страха. Воспоминания историка. Лондон, 1979. С. 162. Это замечание верно и для 40-х гг.

305

Гутнова Е. В. Пережитое. С. 267.

306

Смирнов В. П. Наум Ефимович Застенкер // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 4. Новая и новейшая история. М., 2004. С. 218.

307

Кон И. С. 80 лет одиночества. М., 2008. С. 16; Розенталь И. С. За синей птицей. М., 2012. С. 79.

308

Гуревич А. Я. Историк среди руин: Попытка критического прочтения мемуаров Е. В. Гутновой // Гуревич А. Я. История — нескончаемый спор. М., 2005. С. 766.

309

Каппес О. Указ. соч.

310

Цит. по: Сидорова Л. А. Советская историческая наука середины XX века. Синтез трех поколений историков. М.: ИРИ РАН, 2008. С. 19.

311

Гутнова Е. В. Сергей Данилович Сказкин // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим: Университетская книга, 2000. С. 205.

312

Шмидт С. О. Указ. соч. С. 33.

313

Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков. М., 1999. С. 122–123; Тихонов В. В. Жизнь и научная деятельность Б. И. Сыромятникова // История и историки. 2007. Историографический вестник. М.: Наука, 2009. С. 294–299.

314

О феномене патронажа в позднеимперской России и первом десятилетии советской власти см.: Kaplan Vera: 1) From Soslovie to Voluntary Associations: New Patterns of Collective Identities in Late Imperial Russia // Cahiers du Monde russe. 2010. Vol. 51. No. 2–3. P. 369–396; 2) Weathering the Revolution: Patronage as a Strategy of Survival // Revolutionary Russia. 2013. Vol. 26. No. 2. P. 97–127. О патронаже в искусстве в сталинское время см.: Янковская Г. А. Патрон-клиентские отношения в практиках управления советским искусством эпохи сталинизма // ARS ADMINISTRANDI. 2013. № 2. С. 26–33.

315

Rigby T. H. Political Elites in the USSR: Central Leaders and Local Cadres from Lenin to Gorbachev. Aldershot, 1990; Gill G. The origins of the Stalinist Political System. Cambridge, 1990. P. 315–316, и др.

316

Фицпатрик Ш.: 1) Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. М., 2011. С. 210; 2) Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 1930-е годы: город. М., 2008. С. 134.

317

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! С. 215.

318

НИОР РГБ. Ф. 366. К. 37. Ед. хр. 3. Л. 1–1 об.

319

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! С. 217.

320

Там же. С. 227.

321

Долгова Е. А. Научная биография Н. И. Кареева 1914–1931 гг. // Ученый в эпоху перемен: Н. И. Кареев в 1914–1931 гг.: Исследования и материалы / Автор-составитель Е. А. Долгова. М., 2015. С. 44–45.

322

Тихонов В. В. Московские историки первой половины XX века: Научное творчество Ю. В. Готье, С. Б. Веселовского, А. И. Яковлева и С. В. Бахрушина. М., 2012. С. 217–220.

323

Готье Ю. В. Мои заметки. М.: Терра, 1997. С. 158.

324

Коваль Л. М. Князь В. Д. Голицын и Румянцевский музей. М.: Пашков дом, 2007. С. 231.

325

Александров Г. А. Алексей Иванович Яковлев — историк, археограф, педагог // Вопросы истории. 2003. № 8. С. 154.

326

Александров Г. А. Жизнь и деятельность И. Я. Яковлева в документах архивов и библиотек. 1917–1919 гг. // Отечественные архивы. 2009. № 2. С. 66–70.

327

Явная ошибка — Институт истории появился только в 1936 г.

328

С. Б. Веселовский стал академиком только в 1946 г.

329

Цит. по: Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011. С. 381–382.

330

Последние годы жизни академика М. К. Любавского: письма М. К. Любавского А. И. Яковлеву / Публ. В. В. Тихонова // История и историки: историографический вестник. 2008. М., 2010. С. 391–404.

331

Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940-х —1970-х годах. СПб., 2006. С. 15.

332

Троицкий Н. А. Евгений Викторович Тарле // Историки России. Биографии. М., 2001. С. 535–536; Чапкевич Е. И. Евгений Викторович Тарле // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 330–331. Письма см.: Академик Е. В. Тарле и власть. Письма историка И. В. Сталину и Г. М. Маленкову. 1937–1950 гг. / Публ. И. А. Шеина // Исторический архив. 2001. № 3. С. 98–110.

333

Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2013. С. 231.

334

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. По материалам его библиотеки и архива. К историософии сталинизма. 4-е изд. М., 2012. С. 52.

335

Цит по: Илизаров Б. С. «От книги проф. Виппера об Иване Грозном можно ожидать многого» // Историк в России: Между прошлым и будущим: Статьи и воспоминания / под общ. ред. В. П. Козлова. М., 2012. С. 555.

336

Perrie M. The cult of Ivan the Terrible in Stalin’s Russia. New York, 2001. P. 85, 92–99.

337

Подробнее см.: Тихонов В. В.: 1) Историк старой школы: научная биография Б. И. Сыромятникова. Pisa, 2008. С. 95–110; 2) Забытые страницы советской историографии: дискуссия Б. Д. Грекова и Б. И. Сыромятникова о характере социально-экономического строя Киевской Руси // Исторический ежегодник — 2012. Новосибирск, 2012. С. 34–45, и др.

338

«В своей области, — писал о нем А. А. Зимин, — был нетерпим (власть развращает)». (Зимин А. А. Храм науки. С. 43).

339

На это намекала еще Н. А. Горская: Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков. М., 1999. С. 122.

340

Е. Н. Кушева — Б. А. Романов. 4 сентября 1952 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов / Составитель В. М. Панеях. СПб., 2010. С. 266.

341

Сталин И. О лозунге диктатуры пролетариата и беднейшего крестьянства в период подготовки Октября. Ответ тов. С. Покровскому // Вопросы ленинизма. 9-е изд. М., 1933. С. 255–262.

342

Александр Александрович Зимин. М., 2005. С. 43, 70.

343

Ганелин Р. Ш. Указ соч. С. 96.

344

О нем см: Тихонов В. В. Историк «старой школы»: Научная биография Б. И. Сыромятникова. Pisa, 2008.

345

Архив РАН. Ф. 1577 (Институт истории АН СССР). Оп. 2. Ед. хр. 207. Л. 2.

346

О деятельности А. А. Жданова см.: Волынец А. Н. Жданов. М., 2013. Глава 6.

347

Столяр А. Д. Триада жизнедеятельности М. И. Артамонова // Проблемы археологии. Вып. 4. СПб., 1998. С. 7–50; Клейн Л. С. Трудно быть Клейном. СПб., 2010. С. 66.

348

Гуревич А. Я. История историка. М., 2004. С. 25.

349

См.: Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н.: 1) Б. Ф. Поршнев — интерпретатор французского абсолютизма // Французский ежегодник 2005. М., 2005. C. 72–89; 2) Б. Ф. Поршнев в дискуссии о роли классовой борьбы в истории (1948–1953) // Французский ежегодник 2007. М., 2007. С. 34–54; Рыжковский В. Советская медиевистика and beyond // http://polit.ru/article/2009/09/18/ryzhkovskiy/#_ednref26 (дата обращения 06.06.2013); и др.

350

Гуревич А. Я. Указ. соч. С. 40; Стам С. М. Моя жизнь, друзья и наука // Средневековый город. Вып. 17. Саратов, 2006. С. 59.

351

Научный архив ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 784.

352

Там же. Л. 48 об.

353

Последние письма Сталину. 1952–1953: Реконструкция документального комплекса. М., 2015. С. 195–196.

354

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 220. Л. 34.

355

Там же.

356

Косвенные данные позволяют говорить, что, скорее всего, Поршнев не блефовал. Так, во время дискуссии вокруг его статей в качестве аргумента против своих оппонентов он заявил, что работы Е. А. Косминского грешат «экономическим материализмом», за что его критиковали А. Митин и А. Лихолат (Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. «Наука убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе: 20-е — начало 50-х гг. XX века. С. 227). Работы Е. А. Косминского действительно критиковались в отделе науки ЦК при рассмотрении его кандидатуры на Сталинскую премию, но это была закрытая информация, которую Поршневу могли сообщить только сотрудники самого отдела.

357

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 220. Л. 34.

358

Сын А. А. Жданова, в 1950–1952 гг. занимал ответственные посты в системе Агитпропа ЦК.

359

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 220. Л. 34 об.

360

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 220. Л. 34 об.

361

Там же. Л. 64.

362

Вольфцун Л. Б. А. Д. Люблинская в Москве в 1942–1943 гг. (По материалам переписки А. Д. и В. С. Люблинских) // АЕ за 2002. М., 2004. С. 185.

363

Свешников А. В. Официальный историк/ученый-администратор: А. Д. Удальцов // Трансформация образа советской исторической науки. С. 373–374.

364

Горская Н. А. Указ. соч. С. 56–57.

365

По мнению А. Л. Сидорова, удобство для властей фигуры Грекова было обусловлено рядом причин: «В силу каких обстоятельств партийное руководство остановилось на фигуре Б. Д. Грекова, которого выдвинули в руководители марксистской науки? Я не знаю закулисных влияний и аппаратной кухни. Оставляю их в стороне и изложу свои догадки. Во-первых, Греков — русский, казак по происхождению. Во-вторых, он представлял тип ученого, склонного критиковать Покровского; в-третьих, человек очень мягкого характера, послушный советам каждого партийного агитпропа. Наконец, это был человек, далекий по своим научным интересам от современности, а следовательно не “грешивший” и не впадавший ни в какие уклоны по вопросам актуальным историческим» (НИОР РГБ. Ф. 632. К. 85. Ед. хр. 4. Л. 34).

366

Пушкарев Л. Н. Три года работы с Б. Д. Грековым // Отечественная история. 1996. № 6. С. 154.

367

НИОР РГБ. Ф. 632 (А. Л. Сидоров). К. 85. Ед. хр. 4. Л. 39.

368

Зимин А. А. Патриархи // Александр Александрович Зимин. М., 2005. С. 67.

369

Тихонов В. В. «В истории так мало незыблемых истин.» (К 130-летию со дня рождения Алексея Ивановича Яковлева) // История и историки. 2008. Историографический вестник. М., 2010. С. 305–311.

370

Вернадский В. И. Дневники. 1935–1941. Кн. 1. М., 2006. С. 166.

371

АРАН. Ф. 665 (А. И. Яковлев). Оп. 1. Ед. хр. 274. Л. 2.

372

Цит. по: Шаханов А. Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // История и историки. Историографический вестник за 2004 г. М., 2005. С. 202.

373

Большаков А. О. Василий Васильевич Струве // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 49–50.

374

Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки. 2-е изд. М., 2006. С. 166.

375

Стеблин-Каменский И. М. Анекдоты про востоковедов // Scripta Gregoriana. Сборник в честь семидесятилетия академика Г. М. Бонгарда-Левина. М., 2003. С. 480.

376

MacKinon E. Writing History for Stalin: Isaak Izrailevich Mints and the Istoria grazhdanskoi voiny // Kritika: Exploration in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. № 1. PP. 5-54.

377

Свешников А. В.: 1) «Вот Вам история нашей истории». К проблеме типологии научных скандалов второй половины XIX — начала XX в. // Мир историка. Историографический сборник. Вып. 1. Омск, 2005. С. 231–261; 2) Как поссорился Лев Платонович с Иваном Михайловичем (история одного профессорского конфликта) // Новое литературное обозрение. 2009. № 96 // http://magazines.russ.ru/nlo/2009/96/sv7.html (дата обращения — 31.07.2015); Колесник И. И. Историография в контексте теории сетей // Историографические чтения памяти профессора Виктора Александровича Муравьева. Сб. ст. Т. I. М., 2013. С. 114–116.

378

Савельев А. В. Необычная карьера академика А. М. Панкратовой. М., 2012.

379

См.: Тихонов В. В. Курьезная версия истории советской исторической науки // Российская история. 2013. № 5. С. 160–166; Булдаков В. П. Историографическое наваждение: О книге А. В. Савельева «Необычная карьера академика А. М. Панкратовой» (М.: Прогресс-традиция, 2012. 1000 экз. 432 с.) // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2013. № 2. С. 147–156.

380

Воронкова С. В. Сидоров Аркадий Лаврович // Историки России. Биографии. М., 2001. С. 731–732.

381

Зимин А. А. Храм науки // Судьбы творческого наследия отечественных историков второй половины XX века. М., 2015. С. 44–45.

382

Сидоров А. Л. Институт красной профессуры // Мир историка. Историографический сборник. Вып. 1. Омск, 2005. С. 398.

383

Там же. С. 399–400.

384

Сидоров А. Л. Институт красной профессуры. С. 400–401.

385

Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е — начало 50-х гг. XX века). С. 127–181.

386

Рыжковский В. Советская медиевистика and beyond // http://polit.ru/article/2009/09/18/ryzhkovskiy/#_ednref26 (дата обращения 25.05.2014)

387

Гуревич А. Я. История историка. М., 2004. С. 26.

388

Гутнова Е. В. Пережитое. С. 328–335.

389

Гуревич А. Я. История историка. С. 40.

390

Стам С. М. Моя жизнь, друзья и наука // Средневековый город. Вып. 17. Саратов, 2006. С. 59.

391

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 285. Л. 42.

392

Там же. Л. 43 об.

393

Там же. Л. 44.

394

Там же.

395

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 5. Л. 47 об.

396

Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг.: Рукопись дис… канд. ист. наук. М., 2000. С. 269, 275; Зимин А. А. Храм науки. С. 265; Черепнин Л. В. Моя жизнь. Воспоминания. М., 2015. С. 164.

397

Хорхордина Т. А. Гуманитарный университет в Москве. История идеи. М., 2012. С. 60–61.

398

Хорхордина Т. А. Гуманитарный университет в Москве. История идеи. С. 64–65.

399

Простоволосова Л. Н. О несостоявшемся заседании памяти А. С. Лаппо-Данилевс-кого в Историко-архивном институте (1944 г.) // АЕ за 1994 г. М., 1996. С. 276–280; Леушин М. А. Указ. соч. С. 294–296.

400

Гуревич А. Я. История историка. М., 2004. С. 20.

401

«В России надо жить долго…»: памяти К. А. Антоновой (1910–2007). М., 2010. С. 158.

402

Некрич А. М. Отрешись от страха. Воспоминания историка. Лондон, 1979. С. 307.

403

«И мучилась, и работала невероятно». Дневники М. В. Нечкиной / Сост., автор вступ. статьи Е. Р. Курбатова. М., 2013. С. 308.

404

Виноградов В. А. Мой XX век. Воспоминания. М., 2003. С. 96–97.

405

Воспоминания Е. Н. Кушевой / Послесловие А. И. Клибанова // ОИ. 1993. № 4. С. 140.

406

Тартаковский Б. Г. Все это было. Воспоминания об исчезающем поколении. М., 2005. С. 181–182.

407

Тартаковский Б. Г. Все это было… Воспоминания об исчезающем поколении. С. 189.

408

Штудер Б., Унфрид Б. Сталинские партийные кадры. С. 172.

409

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 06.06.1946 // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. СПб., 2010. С. 25.

410

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 66.

411

Там же. Ед. хр. 5. Л. 4 об.

412

Там же. Л. 5.

413

Там же.

414

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 16. Л. 9-10.

415

Там же. Л. 10.

416

Там же. Л. 11.

417

Членом партии стал в 1951 г. См.: НА ИРИ РАН. Ф. 1. Опись по личному составу. Д. 34. Никулин — Нот. Л. 43 об.

418

Учившаяся в Историко-архивном институте в 1940–1947 гг. Н. А. Ковальчук вспоминала, что А. И. Гуковский «был безграничным правителем в институте» («Историко-архивный институт стал моим родным домом». Воспоминания Н. А. Ковальчук о годах учебы в институте (1940–1947) // Отечественные архивы. 2003. № 5 // URL: http://www. rusarchives.ru/publication/kovalchyk1.shtml (дата обращения — 20.06.2014)).

419

Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг. С. 281–288.

420

Поляков Ю. А. Минувшее. Кн. 2. С. 58.

421

Цит. по: Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е — начало 50-х гг. XX века). С. 220–221.

422

Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг. С. 303.

423

Янковская Г. А. Мемориальные образы войны и мира в художественной практике «мини-оттепели» 1945–1946 годов // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 2007. Вып. 20. С. 174–188.

424

См.: Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество.

425

Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику…»: Советское общество и внешняя угроза в 1920-1940-е гг. М., 2008. С. 194; Голубев А. В., Поршнева О. С. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн. М., 2012. С. 292.

426

АРАН Ф. 574 (В. П. Потемкин). Оп. 5. Ед. хр. 25. Л. 32.

427

«Мы шли навстречу ветру и судьбе.»: Воспоминания, стихи и письма историков МГУ — участников Великой Отечественной войны. М., 2009. С. 157.

428

Там же. С. 154.

429

Там же. С. 157.

430

Печатнов В. О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х гг.: Документальные очерки. М., 2006. С. 173.

431

Голубев А. В., Поршнева О. С. Указ. соч. С. 265.

432

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 464. Л. 30–30 об.

433

См.: Корзун В. П. Историческая наука СССР в период Великой Отечественной войны // Очерки истории отечественной исторической науки XX века. Омск, 2005. С. 505; Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. М., 2011. С. 50–51.

434

Александров Д. А. Почему советские ученые перестали печататься за рубежом: становление самодостаточности и изолированности отечественной науки. 1914–1940 // Вопросы истории естествознания и техники. 1996. № 3. С. 3–24; Колчинский Э. И. Наука и консолидация советской системы в предвоенные годы // Наука и кризисы. СПб., 2003. С. 728–782; Дмитриев А. Н. От академического интернационализма к системе национально-государственной науки // Наука, техника и общество России и Германии во время Первой мировой войны. СПб., 2007. С. 32–56; и др.

435

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 11.

436

Там же. Л. 11.

437

Цит. по: Шарова А. В. Историк средневековой Англии в советской России: компромиссы академика Е. А. Косминского // Одиссей: Человек в истории. 2003. М., 2003 С. 262.

438

Яковлев Н. О книге Е. В. Тарле «Крымская война» // Большевик. 1945. № 13. С. 63–72; См. также: Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле: историк и время. СПб., 2014. С. 260–261.

439

Морозов М. Об «Истории Казахской ССР» // Большевик. 1945. № 6. С. 74.

440

Там же. С. 77.

441

Там же. С. 79.

442

Там же. С. 80.

443

Александров Г. О некоторых задачах общественных наук в современных условиях // Большевик. 1945. № 14. С. 13.

444

Александров Г. О некоторых задачах общественных наук в современных условиях. С. 15.

445

О ней см.: Тихонов В. В. Московские историки первой половины XX века. С. 286–302.

446

Александров Г. О некоторых задачах общественных наук. С. 16.

447

Там же.

448

Там же. С. 17.

449

Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. М., 2000; Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов». Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009. С. 117; Наджафов Д. Г. Введение // Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы. М., 2005; Сонин А. С. Борьба с космополитизмом в советской науке. М., 2011; и др.

450

Лейбович О. Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М., 2008.

451

Фатеев А. В. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1954 гг. М., 1999; Сидорова Л. А. Внешнеполитический фактор развития советской исторической науки в середине ХХ века // Раздвигая горизонты науки. К 90-летию академика С. Л.Тихвинского. М., 2008. С. 395–400.

452

Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти. М., 2007. С. 432.

453

Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1946. С. 141–142.

454

Трансформация образа советской исторической науки. С. 112–322.

455

Подробнее см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. М., 2012. С. 76–105.

456

Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», 14 августа 1946 г. // Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП (б) — ВКП (б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике / Сост. А. Н. Артизов, О. В. Наумов. М., 2002.

С. 589.

457

Советское обществознание на современном этапе // Большевик. 1946. № 15. С. 3–4.

458

Там же. С. 7.

459

Там же.

460

Там же.

461

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 62.

462

Там же. Л. 63.

463

Там же. Л. 67.

464

Там же. Л. 69.

465

Там же. Л. 71.

466

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 71.

467

Там же. Л. 76.

468

Там же. Л. 77–78.

469

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 81.

470

Там же. Л. 36.

471

Там же. Л. 37.

472

Там же. Л. 39.

473

Там же.

474

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 41.

475

Там же. Л. 46.

476

Там же. Л. 43.

477

Там же.

478

Там же. Л. 46–47.

479

Там же. Л. 53.

480

Там же. Л. 49.

481

Там же. Л. 56.

482

Советская историческая наука // Культура и жизнь. 1946. 30 ноября.

483

Городецкий Е. О пятилетнем плане Института истории АН СССР // Там же.

484

Рубинштейн Н. Глубоко изучать историю эпохи империализма // Там же.

485

Шунков В. Недостатки в научной разработке истории советского общества // Там же.

486

Яковлев Н. Н. О школьных учебниках по истории // Там же.

487

Там же.

488

Там же.

489

Яковлев Н. Н. О школьных учебниках по истории // Там же.

490

Сталин И., Киров С., Жданов А. К изучению истории. М., 1946. С. 26.

491

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 87.

492

Там же. Л. 97 об.

493

Там же. Л. 99.

494

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 129. Л. 1.

495

Там же. Л. 2–3.

496

Там же. Л. 3–5.

497

Там же. Л. 12.

498

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 129. Л. 9.

499

Там же. Л. 47.

500

Там же. Л. 51.

501

Там же. Л. 61.

502

Там же. Л. 64.

503

Цит. по: Фатеев А. В. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1955 гг. М., 1999. С. 63.

504

Шепилов Д. Т. Советский патриотизм // Правда. 1947. 13 августа.

505

Фатеев А. В. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1955 гг. М., 1999. С. 70.

506

Подробно см.: Есаков В. Д., Левина Е. С. Сталинские «суды чести». Дело КР. М., 2005.

507

Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945–1991. М., 1998. С. 43.

508

Закрытое письмо ЦК ВКП (б) о деле профессоров Клюевой и Роскина. 16 июля 1947 г. // Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы. М., 2005. С. 125.

509

Там же.

510

Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) о прекращении издания академической периодики на иностранных языках // Там же. С. 129–130.

511

План мероприятий по пропаганде среди населения идей советского патриотизма. Документ Агитпропа ЦК. 18 апреля 1947 г. // Там же. С. 111.

512

Там же. С. 112.

513

План мероприятий по пропаганде среди населения идей советского патриотизма // Там же. С. 112.

514

Строков А. О сборнике статей «Петр Великий» // Военная мысль. 1947. № 10. С. 84–87.

515

Там же. С. 84.

516

Там же.

517

Там же. С. 85.

518

Там же.

519

Сидоров А. Л. Рец. на кн.: Минц И. История СССР (апрель 1917–1925). Лекции в Высшей партийной школе. М., 1947 // Культура и жизнь. 1947. № 33.

520

«Из памяти всплыли воспоминания.». Дневниковые записи, путевые заметки, мемуары академика АН СССР И. И. Минца. М., 2007. С. 82.

521

Черноморский М., Деренковский Г. Обсуждение книги академика И. И. Минца «История СССР (апрель 1917–1925)» // Вопросы истории. 1948. № 4. С. 144–147.

522

Яковлев Н. О преподавании отечественной истории // Большевик. 1947. № 22. С. 28.

523

Там же. С. 29.

524

Там же. С. 30.

525

Там же. С. 32.

526

Яковлев Н. О преподавании отечественной истории // Большевик. 1947. № 22. С. 33.

527

Там же. С. 36.

528

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 7. Л. 53.

529

Там же. Л. 56.

530

Чернобаев А. А. Историки России XX века. Биобиблиографический словарь. Т. 1. А — Л. Саратов, 2005. С. 73.

531

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 7. Л. 57.

532

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 7. Л. 60.

533

Там же. Л. 60.

534

Там же. Л. 65.

535

Там же. Л. 191.

536

Там же.

537

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 7. Л. 193.

538

О некоторых проблемах истории античности // Вестник древней истории. 1946. № 3. С. 3.

539

Голубцова Е. О работе кафедры древней истории МГУ в 1946 г. // Вестник древней истории. 1947. № 1. С. 224.

540

Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. М., 1990. С. 27.

541

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 175. Л. 16.

542

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 175. Л. 20.

543

Там же.

544

Там же. Л. 22.

545

Там же. Л. 23.

546

Там же. Л. 25.

547

Там же. Л. 26.

548

Там же. Л. 27.

549

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 175. Л. 29.

550

Там же. Л. 29–30.

551

Там же. Л. 35.

552

Там же. Л. 38.

553

Там же. Л. 40.

554

Там же. Л. 43.

555

Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг. С. 303.

556

Стенограммы приведены по: Леушин С. Указ. соч. С. 303.

557

Там же. С. 306.

558

Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. М., 1990. С. 28.

559

Там же. С. 28–29.

560

Журавлев С. В. Феномен «Истории фабрик и заводов»: горьковское начинание в контексте эпохи 1930-х годов. М., 1997. С. 30.

561

Сидоров А. В. Марксистская историографическая мысль 20-х гг. М.; Симферополь, 1998. С. 72.

562

Журавлев С. В. Указ. соч. С. 28–30.

563

Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton-Oxford, 2006. Chapter 2–3; Сонин А. С. Борьба с космополитизмом в советской науке. М., 2011. С. 580–593; Идеология и наука: Дискуссии советских ученых середины XX века. М., 2008. С. 11–44; и др.

564

Есаков В. Д. К истории философской дискуссии 1947 года // Вопросы философии. 1993. № 3. С. 83–106.

565

Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры. М., 2011. С. 49–50;

566

Против низкопоклонства перед иностранщиной в области древней истории // Вестник древней истории. 1948. № 1. С. 5.

567

Проблемы античной философии в советской науке // Вестник древней истории. 1948. № 2. С. 6.

568

Лурье Я. С. История одной жизни. С. 172, ссылка 6.

569

Сонин А. С. Борьба с космополитизмом в советской науке. С. 90–142.

570

Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. Т. I. М., 2012. С. 537–554.

571

Сонин А. С. Борьба с космополитизмом в советской науке. С. 143–150, 192–196.

572

АРАН. Ф. 693. (М. Н. Тихомиров). Оп. 6. Ед. хр. 2. Л. 7.

573

Некрич А. М. Отрешись от страха. С. 47.

574

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 1–5.

575

См.: Шаханов А. Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // История и историки. 2004. Историографический вестник. М., 2005. С. 186–207; Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). Брянск, 2005. С. 538–554; Корзун В. П., Колеватов Д. М. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна в социокультурном контексте эпохи // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 20. М., 2007. С. 24–62; Мандрик М. В.: 1) Николай Леонидович Рубинштейн: очерк жизни и творчества // Рубинштейн Н. Л. Русская историография. СПб., 2008. С. У11-СХХХ1У; 2) К вопросу о последствиях борьбы с космополитизмом в советской историографии конца 1940-х — начала 1950-х гг. // Украшський кторичний збiрник. 2009. Вип. 12. С. 225–232; Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. М., 2011. С. 323–372; и др.

576

Лебедева Г. Е., Якубский В. А. Профессор О. Л. Вайнштейн в годы борьбы с космополитизмом (из прошлого кафедры истории Средних веков СПбГУ) // Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. СПб., 2005. С. 102–126.

577

Шаханов А. Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна. С. 189.

578

См.: Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000. С. 247.

579

Там же. С. 213.

580

Там же. С. 247–252.

581

О нем см.: Лурье Я. С., Поллак Л. С. Судьба историка в контексте истории (С. Я. Лурье: жизнь и творчество) // Вопросы истории естествознания и техники. 1994. № 2. С. 3–17; Лурье Я. С. История одной жизни. 2-е изд. СПб., 2004; Фролов Э. Д. Русская наука об Античности. Историографические очерки. 2-е изд. СПб., 2006. С. 491–516.

582

Суров Е. С. Рец. на кн: С. Я. Лурье «Геродот» // Вопросы истории. 1948. № 5. С. 132–134.

583

Кацнельсон И. С. Рец. на кн.: С. Я. Лурье. Геродот. М.; Л., 1947 // Вестник древней истории. 1948. № 3. С. 108.

584

Там же. С. 110.

585

См. подробнее: Лурье Я. С. История одной жизни. С. 176–180.

586

Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 19401957 годов / Сост. В. М. Панеях. СПб., 2010. С. 68.

587

Кривошеев Ю. В. Собранное. СПб., 2010. С. 577–584.

588

Маринин М. История США в духе буржуазной апологетики (По поводу книги В. Лана «США от первой до второй мировой войны») // Большевик. 1948. № 12. С. 61.

589

Там же.

590

Там же. С. 71. Критическая рецензия на книгу была опубликована и в газете «Культура и жизнь»: Чепраков В. С позиции буржуазной журналистики // Культура и жизнь. 1948. 30 мая. См. также: Сонин А. С. Борьба с космполитизмом в советской науке. С. 536.

591

АРАН. Ф. 693. Оп. 6. Ед. хр. 2. Л. 8 об.

592

Климович Л. Плохая фантастика вместо науки // Литературная газета. 1948. 10 марта.

593

Там же.

594

Анпилогов Г. Серьезные ошибки в учебнике истории СССР // Культура и жизнь. 1948. 11 июня.

595

Анпилогов Г. [Рец. на кн: ] Петр Великий. Ч. I. Сб. ст. / Под ред. А. И. Андреева. М.; Л., 1947 // Вопросы истории. 1948. № 4. С. 120.

596

Там же. С. 121.

597

Анпилогов Г. [Рец. на кн: ] Петр Великий. Ч. I. Сб. ст. / Под ред. А. И. Андреева. М.; Л., 1947 // Вопросы истории. 1948. № 4. С. 122.

598

Там же.

599

По мнению Р. Г. Эймонтовой, основанному на дневниках С. С. Дмитриева, за этим псевдонимом скрывался А. Я. Грунт. См.: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 167, ссылка 2.

600

Кротов А. Примиренчество и самоуспокоенность // Литературная газета. 1948. 9 сентября. См. также: Тихонов В. В. Борьба с «буржуазным объективизмом» в советской исторической науке: С. Б. Веселовский и его книга «Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси» // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2013. № 2. С. 104–113.

601

Кротов А. Примиренчество и самоуспокоенность.

602

Там же.

603

Эрдэ Д. Академия наук не занимается историей СССР // Литературная газета. 1948. 2 октября.

604

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 105.

605

Знавший П. К. Алефиренко А. А. Зимин характеризовал ее следующим образом: «Человек недалекий, вкусивший дым пороха во время баталий за правую веру, она добросовестно стремилась воспитать “в духе” преданности кадры стариков, оказывая им должное уважение (так сказать, осуществляя линию на использование старых специалистов). Мне она казалась недоброй, с известной долей житейского и схоластического рассудка» (Зимин А. А. Храм науки. С. 78).

606

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 107.

607

Там же. Л. 108.

608

Там же. Л. 110.

609

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 111.

610

Е. А. Мельникова следующим образом характеризует В. Т. Пашуто: «Борец и полемист по натуре, Пашуто не мог не оказаться и втянутым в гущу общественной жизни Института — идеологического оплота и создателя официальной истории советского общества. Жизненный путь, равно как и труды Пашуто несут на себе отпечаток противоречивой, сложной эпохи: скрупулезный и тонкий исследователь сочетался в нем с блестящим полемистом, глубокий знаток древнерусских и зарубежных источников — с ярким критиком реваншизма, глубокая убежденность в правоте коммунистических идей — со стремлением к объективности и источниковедческой точности своих работ». (Мельникова Е. А. Владимир Терентьевич Пашуто (1918–1983) // Историки России. Послевоенное поколение. М., 2000. С. 180)

611

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 113.

612

Докладная записка Агитпропа ЦК Г. М. Маленкову о руководстве общественными науками в АН СССР // Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы. С. 204. Ссылка 1.

613

Там же.

614

Там же.

615

Надо сказать, что аппаратная интрига Г. Ф. Александрова удалась только частично. Волгин сохранил свой пост, хотя и растерял значительную часть своего реального влияния.

616

Павлов С. Объективистские экскурсы в историю // Культура и жизнь. 1948. 21 сентября.

617

Там же.

618

Там же.

619

Там же.

620

Козенко Б. Д. Лев Израилевич Зубок // Портреты историков: Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 359–360.

621

По воспоминаниям А. М. Некрича, сигналы о том, что под Деборина «начали копать», стали приходить еще весной: Некрич А. М. Отрешись от страха. London, 1979. С. 37–38. У А. М. Деборина складывались непростые отношения с И. В. Сталиным. См.: Рокитянский Я. Г. Советская философия на переломе: Сталин против академика Деборина // Человек. 2012. № 6. С. 81–95.

622

НА ИРИ РАН. Оп. 1. Д. 471. Л. 1-16.

623

Там же. Л. 15.

624

Там же. Л. 18.

625

Там же. Л. 18 об.

626

Там же. Л. 19 об.

627

НА ИРИ РАН. Оп. 1. Д. 471. Л. 25 об.

628

Там же. Л. 34.

629

Там же. Л. 38.

630

Там же. Л. 46.

631

НА ИРИ РАН. Оп. 1. Д. 471. Л. 58.

632

Там же. Л. 85.

633

Там же. Л. 87.

634

НА ИРИ РАН. Оп. 1. Д. 471. Л. 91.

635

Там же. Л. 100–101.

636

Там же. Л. 130–137.

637

Там же. Л. 155.

638

Там же. Л. 162.

639

НА ИРИ РАН. Оп. 1. Д. 471. Л. 196.

640

Там же. Л. 223.

641

О самом явлении и механизмах классикации в науке см.: Савельева И. М., Полетаев А. В. Классическое наследие. М., 2010.

642

О нем см.: Мильская Т. Л. Дмитрий Моисеевич Петрушевский // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 133–142.

643

В 1928 г. прошла дискуссия вокруг книги Д. М. Петрушевского «Очерки из экономической истории средневековой Европы», в ходе которой книга была осуждена как «антимарксистская».

644

Мосина З. Рец. на: Академия наук Союза ССР. Институт истории. «Средние века» Сборник. Выпуск II. Изд-во Академии наук СССР. М.; Л., 1946. 414 стр. Ц. 31 р. // Вопросы истории. 1947. № 1. С. 122.

645

Шарова А. В. Историк средневековой Англии в советской России: компромиссы академика Е. А. Косминского // Одиссей: Человек в истории. 2003. М., 2003 С. 261.

646

Обсуждение первого тома «Византийского временника» на заседании группы по истории Византии при Институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1948. № 1. С. 152.

647

Там же.

648

Там же. С. 152–153.

649

Там же. С. 153.

650

Там же.

651

Там же.

652

Альтман В., Каждан А. Византиноведческая сессия Отделения истории и философии АН СССР // Вопросы истории. 1948. № 2. С. 164.

653

Россейкин Ф. Рец. на: «Византийский временник». Т. I. М., 1947 // Вопросы истории. 1948. № 3. С. 127–134.

654

О. З. В Институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1948. № 8. С. 173.

655

Там же. С. 174.

656

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 464. Л. 26–26 об.

657

Там же. Л. 26 об.

658

О. З. В Институте истории Академии наук СССР. С. 174.

659

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 464. Л. 35.

660

Там же. Л. 36.

661

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 464. Л. 38.

662

Такие разделы вскоре появились во всех учебниках для школы и вузов, поскольку Азию рассматривали как перспективный фронт мировой революции и антиколониального движения.

663

Там же. Л. 41 об.

664

Там же. Л. 43.

665

Там же. Л. 46.

666

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 464. Л. 50.

667

Там же. Л. 69.

668

Там же. Л. 82.

669

Там же. Л. 102 об.

670

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 464. Л. 108 об.

671

Там же. Л. 113.

672

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 465. Л. 3.

673

Там же. Л. 7.

674

Там же. Л. 11.

675

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 465. Л. 29.

676

Там же. Л. 30–31 об.

677

Там же. Л. 35.

678

Там же. Л. 37.

679

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 465. Л. 55.

680

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 19 сентября 1948 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов / Сост. В. М. Панеях. СПб., 2010. С. 55.

681

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 28 сентября 1948 г. // Там же. С. 57.

682

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 28 сентября 1948 г.

683

Там же.

684

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 5 октября 1948 г. // Там же. С. 58.

685

Мосина З. О работе Института истории АН СССР // Вопросы истории. 1948. № 11. С. 144.

686

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 192. Л. 2.

687

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 192. Л. 10.

688

Там же. Л. 19.

689

Там же. Л. 20.

690

Там же. Л. 24.

691

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 192. Л. 34.

692

Там же. Л. 25.

693

Там же. Л. 42.

694

Там же. Л. 50.

695

Там же. Л. 59.

696

Там же. Л. 60–66.

697

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 192. Л. 87.

698

Там же. Л. 88.

699

Такую характеристику дал ему А. А. Зимин: Зимин А. А. Патриархи // Александр Александрович Зимин. М., 2005. С. 43.

700

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 192. Л. 95.

701

Там же.

702

Там же. Л. 114.

703

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 192. Л. 119.

704

Там же. Л. 131.

705

Там же. Л. 186.

706

Там же. Л. 175.

707

Там же. Ед. хр. 193. Л. 1.

708

Там же. Л. 15.

709

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 16 октября 1948 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. С. 61.

710

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 193. Л. 18.

711

Там же. Л. 76.

712

С. Д. Сказкину было 58 лет.

713

Там же. Л. 98.

714

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 193. Л. 104.

715

Там же. Ед. хр. 194. Л. 56.

716

Там же. Л. 44.

717

Там же. Л. 86.

718

Там же. Л. 97.

719

Там же. Л. 117.

720

Там же. Л. 117–118.

721

АРАН. Ф. 1580 (Б. Б. Кафенгауз). Оп. 2. Ед. хр. 44. Л. 22.

722

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 15 октября 1948 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. С. 60.

723

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 16 октября 1948 г. // Там же. С. 62.

724

Романов Б. А. — Е. Н. Кушевой. 11 ноября 1948 г. // Там же. С. 69.

725

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 442. Л. 8.

726

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 442. Л. 9.

727

Имеются в виду следующие книги: Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Л., 1947; Третьяков П. Н. Восточнославянские племена. М.; Л., 1948; Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947; Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1946; Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. М., 1948; Юшков С. В. История государства и права СССР. М., 1947.

728

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 442. Л. 10.

729

Там же. Л. 12.

730

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 442. Л. 13.

731

Там же. Л. 14.

732

Там же.

733

Там же.

734

Там же. Л. 15.

735

Там же. Л. 19.

736

Там же.

737

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 442. Л. 21.

738

Там же. Л. 22.

739

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 449.

740

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 123.

741

Там же. Л. 127.

742

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 169.

743

Там же. Л. 173.

744

Там же. Л. 180.

745

Там же. Л. 181.

746

О. З. В Институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1948. № 8. С. 172.

747

Там же.

748

Там же. С. 173.

749

Там же.

750

Там же. С. 176.

751

Там же. С. 178.

752

В Отделении истории и философии Академии наук СССР. К итогам расширенных заседаний // Известия Академии наук СССР. Серия Истории и философии. 1949. Т. VI. № 1. С. 97.

753

Мельник А. Н. Творческие материалы личного фонда И. А. Кудрявцева // Археографический ежегодник за 1984 г. М., 1986. С. 286.

754

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 27.01.1949 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. СПб., 2010. С. 84.

755

Против объективизма в исторической науке // Вопросы истории. 1948. № 12. С. 4.

756

Там же. С. 6.

757

Против объективизма в исторической науке // Вопросы истории. 1948. № 12. С. 6.

758

Там же. С. 8.

759

Там же. С. 12.

760

Б. А. Романов — Е. Н. Кушевой. 11 января 1949 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. С. 74.

761

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 5. С. 150.

762

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 204.

763

О противостоянии университетских и академических физиков и химиков см.: Сонин А. С. Борьба с космополитизмом в советской науке. С. 143–150, 192–196.

764

ЦГАМ. Ф. п-478 (МГУ). Оп. 2. Д. 149. Новый шифр. Ф. 478. Оп. 1. Д. 169. Л. 215.

765

Там же. Л. 213.

766

АРАН. Ф. 693 (М. Н. Тихомиров). Оп. 6. Ед. хр. 2. Л. 5.

767

ЦГАМ. Ф. п-478 (МГУ). Оп. 2. Д. 149. Новый шифр. Ф. 478. Оп. 1. Д. 169. Л. 87–88.

768

Там же. Л. 88.

769

Там же. Л. 140.

770

Там же.

771

ЦГАМ. Ф. п-478 (МГУ). Оп. 2. Д. 149. Новый шифр Ф. 478. Оп. 1. Д. 169. Л. 141.

772

Г. А. Кокиев был известен как специалист по истории Кавказа. В апреле 1949 г. был арестован, а в 1955 г. скончался в лагере (см.: Рахаев Дж. За фасадом нерушимого единства: дело Г. А. Кокиева и утверждение идеологемы «добровольного присоединения к России» в советском кавказоведении // Советское государство и общество в период позднего сталинизма. 1945–1953 гг. Материалы VII международной научной конференции. Тверь, 4–6 декабря 2014 г. М., 2015. С. 378–393).

773

ЦГАМ. Ф. п-478 (МГУ). Оп. 2. Д. 149. Новый шифр. Ф. 478. Оп. 1. Д. 169. Л. 141.

774

Там же.

775

Там же. Л. 142.

776

ЦГАМ. Ф. п-478 (МГУ). Оп. 2. Д. 149. Новый шифр. Ф. 478. Оп. 1. Д. 169. Л. 143.

777

Там же. Л. 144.

778

Там же. Л. 222.

779

Там же. Л. 226.

780

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 28.

781

Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг. Дисс… канд ист. наук. Рукопись. М., 2000. С. 319–320.

782

Там же. С. 322–323.

783

О роли фигуры А. С. Лаппо-Данилевского в судьбе его учеников см.: Алеврас Н. Н., Гришина Н. В. Уроки учителя: идеи Лаппо-Данилевского в творческих судьбах учеников // Клио. 2013. № 12. С. 46–49.

784

Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. М., 1990. С. 29.

785

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 7.

786

Там же. Л. 10–11.

787

Там же. Л. 19.

788

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 19–20.

789

Там же. Л. 29.

790

Андреев А. И. Работа С. М. Соловьева над «Историей России» // Труды Московского государственного историко-архивного института. М., 1947. Т. 3. С. 4–16.

791

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 35.

792

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 37.

793

Там же. Л. 38.

794

Там же. Л. 40.

795

Там же. Л. 51.

796

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 51–52.

797

Там же. Л. 53.

798

Там же. Л. 54.

799

Там же. Л. 61.

800

Там же. Л. 62.

801

Там же. Л. 67.

802

Там же. Л. 70.

803

Там же. Л. 77.

804

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 87.

805

Там же.

806

Там же. Л. 88–89.

807

Там же. Л. 92.

808

Там же. Л. 94.

809

Там же. Л. 101.

810

Там же.

811

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 104.

812

Там же. Л. 128.

813

Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. С. 30–31.

814

Там же. С. 32.

815

«Историко-архивный институт окончен. В сделанном не раскаиваюсь.» (Студенческие дневники В. В. Цаплина. 1947–1952 гг.) // Отечественные архивы. 1998. № 3. С. 35.

816

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 34–35.

817

Там же. Л. 35.

818

Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. С. 82.

819

Алымов С. С. Космополитизм, марризм и прочие «грехи»: отечественные этнографы и археологи на рубеже 1940-1950-х годов // Новое литературное обозрение. 2009. № 97. // http://polit.ru/article/2009/08/26/alymov/ (дата обращения — 24.05.2014)

820

О нем: Формозов А. А. К столетнему юбилею В. И. Равдоникаса // Российская археология. 1996. № 3. С. 197–201.

821

Рабинович М. Г. Записки советского интеллектуала. С. 258.

822

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 76. Л. 125.

823

Там же. Л. 131.

824

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 77. Л. 105.

825

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 77. Л. 15.

826

Там же. Л. 18–19.

827

Там же. Л. 19.

828

Там же.

829

Там же. Л. 22.

830

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 77. Л. 24.

831

Там же. Л. 66.

832

Там же. Л. 72.

833

Там же. Л. 74.

834

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 77. Л. 86.

835

Там же. Л. 94.

836

Там же. Л. 95.

837

Там же. Л. 101.

838

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 77. Л. 109.

839

Там же. Л. 116.

840

Там же. Л. 131.

841

Рабинович М. Г. Записки советского интеллектуала. С. 260.

842

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 77. Л. 200.

843

Там же. Л. 203.

844

Рабинович М. Г. Указ. соч. С. 261.

845

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 77. Л. 267.

846

Там же. Л. 277–278.

847

Библиографию о феномене «Краткого курса» см.: «Краткий курс истории ВКП (б)». Текст и его история. В 2 частях. Ч. 1 / Авторы-сост. М. В. Зеленов, Д. Бранденбергер. М., 2014. С. 733–738.

848

Маслов Н. Н. «Краткий курс истории ВКП (б)» — энциклопедия и идеология сталинизма и постсталинизма: 1938–1988 гг. // Советская историография / Под ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996. С. 240.

849

См.: Тихонов В. В. Забытые страницы советской историографии: дискуссия Б. Д. Грекова и Б. И. Сыромятникова о характере социально-экономического строя Киевской Руси // Исторический ежегодник — 2012. Новосибирск, 2012. С. 34–45.

850

Гусева А. В. «Краткий курс истории ВКП (б)»: история создания и воздействие на общественное сознание: Автореф… канд. ист. наук. М., 2003. С. 12.

851

Маслов Н. Н. Указ соч. С. 256–257.

852

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. М., 1995. С. 74.

853

Иринархова Т. Обсуждение учебника «История СССР» (т. I) // Военно-исторический журнал. 1940. № 3. С. 151–152.

854

Плимак Е. Г. На войне и после войны. М., 2005. С. 76.

855

Сидорова Л. А. Советская историческая наука середины XX века: синтез трех поколений историков. М., 2008. С. 40.

856

Всепобеждающая сила идей Ленина-Сталина // Культура и жизнь. 1948. 30 сентября.

857

Слепов А. Могучее идейное оружие большевизма // Там же.

858

«Краткий курс истории ВКП (б)» — могучее идейное оружие большевизма (К 10-летию выхода в свет «Краткого курса истории ВКП (б)») // Большевик. 1948. № 17. С. 13.

859

Панкратова А. М. «Краткий курс истории ВКП (б)» и советская историческая наука // Большевик. 1948. № 18. С. 23.

860

Там же.

861

Там же. С. 26.

862

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011.

863

См. например: Санцевич А. В. Концепция истории Украины М. И. Яворского и судьба ученого // Россия в XX веке: Судьбы исторической науки. М., 1996. С. 177–184; Iнститут icторiї України Нацiональної Академiї наук України. Документи i матерiали. 1936–1991. Книга 1. 1936–1947. Київ, 2011; Екельчик С. Iмперiя пам’ятi. Росiйсько-українськi стосунки в радянськiй iсторичнiй уявi. Київ, 2008.

864

Сидорова Л. А. «Краткий курс истории Украины» в контексте советской исторической науки конца 1940-х гг. // Былые годы. 2012. № 2. С. 48–53.

865

Панкратова А. М. «Краткий курс истории ВКП (б)». С. 27.

866

Там же.

867

Там же. С. 28.

868

Панкратова А. М. «Краткий курс истории ВКП (б)». С. 29.

869

Там же.

870

Историческое значение книги И. В. Сталина «История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс» // Вопросы истории. 1948. № 9. С. 8.

871

Там же. С. 13.

872

Там же. С. 16.

873

Там же. С. 14–15.

874

Там же. С. 19.

875

«Сталинский краткий курс истории ВКП (б)» и советская историческая наука // Вестник древней истории. 1948. № 3. С. 8.

876

Там же.

877

Там же. С. 9.

878

Там же. С. 9–10.

879

АРАН. Ф. 457. Оп. 1/48. Ед. хр. 105. Л. 3–4.

880

Там же. Л. 17.

881

Там же. Л. 47.

882

Там же. Л. 88.

883

Там же. Л. 64.

884

Там же. Л. 79.

885

АРАН. Ф. 457. Оп. 1/48. Ед. хр. 105. Л. 68.

886

Там же. Л. 69.

887

Там же. Л. 71.

888

На это еще указывал Д. Бранденбергер: Бранденбергер Д. Национал-большевизм. С. 243.

889

Ганелин Р. Ш. На пути к «борьбе с космополитизмом». Заметки о еврейском вопросе в советской политике и идеологии 30-40-х гг. // Евреи Европы и Ближнего Востока: история, социология, культура. Материалы Международной научной конференции 27 апреля 2014 г. Труды по иудаике. История и этнография. Вып. 9. СПб., 2014. С. 13–53.

890

См.: Костырченко Г. В.: 1) Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. 2-е изд. М., 2003; 2) Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009. См. также историографические обзоры проблемы: Кип Дж., Литвин А. Эпоха Иосифа Сталина в России: Современная историография. М., 2009. С. 164–165, 294.

891

Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов». С. 210–231.

892

Фатеев А. В. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1954 гг. М., 1999. С. 92.

893

Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. Т. II. С. 252–257.

894

Фатеев А. В. Образ врага в советской пропаганде. С. 119.

895

Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры. М., 2011. С. 98–121.

896

Современный историк А. И. Миллер называет начало XX в. эпохой «модерного антисемитизма»: Миллер А. И. Империя Романовых и национализм. М., 2006. С. 132–143.

897

Тихонов В. В. Историки, идеология, власть в России XX века. М., 2014. С. 44–45.

898

Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов». Главы 1–2.

899

Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. С. 43.

900

Сидоров А. Л. Институт красной профессуры // Мир историка. Историографический сборник. Вып. 1. Омск, 2005. С. 400.

901

Дружинин П. А. Указ. соч. Т. II. С. 7–120.

902

Минц И. И. Ленин и развитие советской исторической науки // Вопросы истории. 1949. № 1. С. 3–15.

903

Там же. С. 14.

904

АРАН. Ф. 1690 (И. А. Кудрявцев). Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 29.

905

Дубровский А. М. Историк и власть. Брянск, 2005. С. 548.

906

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 145.

907

Некрич А. М. Отрешись от страха. London, 1979. С. 50.

908

Некрич А. М. Поход против «космополитов» в МГУ // Континент. 1981. № 28. С. 304–305.

909

Тартаковский Б. Г. Все это было. С. 295.

910

НИОР РГБ. Ф. 632 (А. Л. Сидоров). К. 21. Ед. хр. 2. Л. 151.

911

Там же. Л. 149.

912

Там же. Л. 151.

913

Там же. Л. 154.

914

Там же. Л. 159.

915

Там же. Л. 162–163.

916

НИОР РГБ. Ф. 632 (А. Л. Сидоров). К. 21. Ед. хр. 2. Л. 166.

917

Там же. Л. 167.

918

Там же. Л. 171.

919

До 1949 г. карьера Е. Н. Городецкого складывалась вполне успешно. Во многом это было связано с тем, что он имел безупречное пролетарское происхождение: в детстве работал подмастерьем столяра. В 1931 г. окончил историко-этнологический факультет МГУ, после учился в аспирантуре Московского института философии, литературы и истории (МИФЛИ). В 1935 г. историк защитил кандидатскую диссертацию на тему «Центральная Рада». Еще в 1933 г. его пригласили в редакцию «Истории гражданской войны в СССР», где под руководством И. И. Минца он готовил публикации документов.

Были и неприятные эпизоды. Один раз, еще до войны, работой Городецкого оказался недоволен сам Сталин. В 1940 г. молодой историк и его коллега М. А. Москалев допустили некоторые ошибки в описании истории Бакинской организации РСДРП. Причем ошибки оказались в статьях, опубликованных в ведущих периодических изданиях — журнале «Историк-марксист» и газете «Правда». Следуя за статьей М. А. Москалева, Городецкий написал в «Правде», что Бакинская организация была «неприступной крепостью большевизма». Обе статьи прочитал Сталин и написал специальное письмо, направленное членам Политбюро, в редакции «Историка-марксиста» и «Правды», а также лично авторам, где их поправил: Бакинская организация была крепостью не большевизма, а меньшевизма. Особенно много ошибок наделал Москалев. Он назвал Сталина редактором газеты «Гудок», приписал членство в Бакинской организации ряду известных революционеров и советских деятелей, в частности Ворошилову. Собственно, его ошибки и повторил Городецкий. В письме Сталин подчеркнул: «Вывод: нельзя искажать историю большевизма, — это недопустимо, это противоречит званию и достоинству большевистских историков» (Письмо И. В. Сталина М. А. Москалеву, Е. Н. Городецкому, членам Политбюро. 10 февраля 19140 г. // И. В. Сталин. Историческая наука в СССР в 1920-1950-е годы: Переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений. Сборник документов и материалов. Ч. I. 1920-1930-е годы / Сост. М. В. Зеленов. СПб., 2006. С. 468–470). В данном случае «вождь народов» проявил скромность и приверженность исторической правде. По воспоминаниям Городецкого, письмо ему вручили лично: поздно ночью его принес майор НКВД. Впрочем, последствий история не имела.

Принял участие Ефим Наумович и в написании под руководством И. И. Минца второго тома «Истории гражданской войны», за что, как член авторского коллектива, был удостоен Сталинской премии (1943). С 1942 г. он стал лектором ЦК ВКП (б), получил должность заместителя заведующего отдела науки Управления пропаганды и агитации. Историк побывал и на фронтах Великой Отечественной войны: был старшим политруком, имел награды за оборону Сталинграда, Москвы, Кавказа, а также «За доблестный труд в Отечественной войне» (Научный архив ИРИ РАН. Личное дело Е. Н. Городецкого). Преподавал в МИФЛИ, а затем и в Московском государственном университете. По воспоминаниям учеников, его лекции никогда не превращались в пересказ директивно спущенных догм, а представляли собой целостное и, по возможности, концептуальное осмысление советской истории.

Казалось бы, ничто не может поколебать столь успешного профессионального старта, но очередные крутые повороты внутренней и внешней политики Советского государства непосредственным образом отразились на судьбе ученого. Видя накаляющуюся обстановку, Е. Н. Городецкий в 1949 г. ушел (или был уволен) из Отдела пропаганды и агитации, но продолжал преподавать в МГУ и Высшей партийной школе при ЦК ВКП (б) (ВПШ). Именно здесь его застали начавшиеся проработки.

920

НИОР РГБ. Ф. 632 (А. Л. Сидоров). К. 21. Ед. хр. 2. Л. 176

921

Там же.

922

Там же. Л. 114.

923

Там же. Л. 114 об.

924

Поляков Ю. А. Минувшее. Фрагменты (Воспоминания историка). М., 2011. С. 39.

925

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 147.

926

Поляков Ю. А. Это называлось борьбой с космополитизмом (1949) // Поляков Ю. А. Историческая наука: люди и проблемы. М., 1999. С. 315–316.

927

Гутнова Е. В. Пережитое. М., 2001. С. 263.

928

Сонин А. С. Борьба с космополитами в советской науке. С. 547.

929

В Академии общественных наук при ЦК ВКП (б) // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 151–152.

930

Сонин А. С. Указ. соч. С. 548.

931

И. М. Разгон был автором ряда исследований, посвященных становлению советской власти на Кавказе. Среди них: Орджоникидзе и Киров в борьбе за власть Советов на Северном Кавказе. 1917-1920-е гг. М., 1941; Борьба за власть Советов в Чечено-Ингушетии. Грозный, 1942; и др.

932

Сонин А. С. Указ. соч. С. 548.

933

Поляков Ю. А. Минувшее. С. 41.

934

В Академии общественных наук при ЦК ВКП (б). С. 152.

935

Там же. С. 153.

936

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. №. 3. С. 147.

937

Иоффе Г. З. «Остальное вам даст советская власть» // Отечественная история. 2004. № 4. С. 153.

938

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. С. 147.

939

НИОР РГБ. Ф. 632. К. 21. Ед. хр. 2. Л. 116 об.

940

Там же. Л. 117 об.

941

Там же. Л. 118.

942

Там же. Л. 142.

943

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. С. 148.

944

Там же.

945

НИОР РГБ. Ф. 632. К. 21. Ед. хр. 2. Л. 116.

946

Лельчук В. С. Уроки Городецкого (к 90-летию со дня рождения) // Отечественная история. 1997. № 1. С. 122.

947

Лавров В. М. Ученый, наставник, человек (Чтения памяти Е. Н. Городецкого) // Археографический ежегодник за 1994 г. М., 1996. С. 362. Об этом же вспоминает и В. П. Смирнов: Смирнов В. П. От Сталина до Ельцина: автопортрет на фоне эпохи. М., 2011. С. 162.

948

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. С. 149.

949

На историческом факультете МГУ // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 154.

950

Там же. С. 155.

951

Согласно мнению Р. Г. Эймонтовой, автором статья был М. Я. Гефтер: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 167, ссылка 2.

952

Самойлов Р. Грубые ошибки в «Хрестоматии по истории СССР» // Литературная газета. 1948. 20 октября.

953

По мнению Р. Г. Эймонтовой, основанному на дневниках С. С. Дмитриева, за этим псевдонимом скрывался А. Я. Грунт. См.: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 167.

954

Громов А. По стопам буржуазных историков // Литературная газета. 1949. 19 февраля.

955

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. С. 147.

956

Такую стратегию, например, выбрал драматург А. Афиногенов, который в своем дневнике старался показать полную лояльность власти. См.: Журавлев С. В., Кабанов В. В., Соколов А. К. Дневники // Источниковедение новейшей истории России: теория, методология, практика: Учебник. М., 2004. С. 334.

957

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. С. 147.

958

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. С. 149.

959

На историческом факультете МГУ. С. 155–156.

960

И. С. Звавич, помимо того, что по национальности был евреем, в 1922–1927 гг. работал консультантом в советском торгпредстве в Великобритании, в 1926 г. окончил экономический факультет Лондонского университета. Такая биография, конечно же, автоматически признавалась порочной, космополитической. Сведения см.: Суслопарова Е. А. Звавич Исаак Семенович // Энциклопедический словарь Московского университета. Исторический факультет. М., 2004. С. 142.

961

На историческом факультете МГУ. С. 156.

962

Акопян Г. Аполитическая книга по новейшей истории Турции // Культура и жизнь. 1949. 21 мая.

963

Акопян Г. Объективистские ошибки в трудах А. Ф. Миллера по истории Турции // Вопросы истории. 1950. № 2. С. 99–119.

964

Служебная записка сектора вузов Агитпропа ЦК Д. Т. Шепилову об итогах закрытых партийных собраний в МГУ, посвященных борьбе с космополитизмом // Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы. М., 2005. С. 369.

965

АРАН. Ф. 2055. (Е. Н. Городецкий). Оп. 1. Д. 72. Л. 45–54; Большие отрывки статьи опубликованы в монографии А. Л. Юрганова: Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011. С. 620–622.

966

Цит. по: Юрганов А. Л. Русское национальное государство… С. 620.

967

НИОР РГБ. Ф. 632. К. 21. Ед. хр. 2. Л. 1-10.

968

Служебная записка сектора вузов Агитпропа ЦК Д. Т. Шепилову об итогах закрытых партийных собраний в МГУ. С. 369.

969

Тартаковский Б. Г. Все это было. С. 296; Некрич А. М. Отрешись от страха. С. 61–62.

970

Анчабадзе Ю. Д. Кавказовед Г. А. Кокиев: Жизнь, творчество, судьба // Репрессированные этнологи. 2-е изд. М., 2002. С. 134–151.

971

Архив Российской академии наук. Путеводитель по фондам (Москва). Фонды личного происхождения / Под ред. В. Ю. Афиани. М., 2008. С. 171–172.

972

Некрич А. М. Указ. соч. С. 61.

973

Козенко Б. Д. Лев Израилевич Зубок // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 362.

974

Гутнова Е. В. Евгений Алексеевич Косминский // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 175.

975

Шмидт С. О. Самый талантливый с нашего курса // Мир Александра Каждана. К 80-летию со дня рождения. СПб., 2003. С. 38.

976

Черепнин Л., Зайончковский П. Рец. на: М. Н. Тихомиров и С. С. Дмитриев. История СССР. Т. 1. С древнейших времен до 1861 года. М.: Огиз, 1948. 410 стр. // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 134–141.

977

Павленко Н. И. Воспоминания историка // Родина. 2010. № 10. С. 23. Н. И. Павленко ошибочно называет соавтором рецензии Л. В. Черепнина В. Т. Пашуто.

978

АРАН. Ф. 693. Оп. 6. Ед. хр. 3. Л. 23.

979

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1998. С. 414.

980

АРАН. Ф. 693. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 2 об. Г. Н. Анпилогов написал резкую рецензию на учебник М. Н. Тихомирова (см. выше).

981

Израиль Менделевич Разгон. Биобиблиографический указатель. Томск, 1988.

982

Воронкова С. В. Сидоров Аркадий Лаврович. С. 735; Зимин А. А. Храм науки. С. 45.

983

Стенограмма объединенного заседания сектора истории Средних веков Института истории АН СССР и кафедры истории Средних веков Московского государственного университета. 23 марта 1949 г. // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 255.

984

Хотя читать заявления о случайном ознакомлении с той или иной работой в области, где публикации довольно редки, довольно странно. Можно поставить вопрос о компетентности Сидоровой как специалиста. Очевидно, что нередкие оговорки о вынужденном знакомстве с содержанием исследований — это риторический прием.

985

АРАН. Ф. 693. Оп. 4. Ед. хр. 41. С. 260.

986

Там же. С. 260.

987

Там же. С. 260–261.

988

АРАН. Ф. 693. Оп. 4. Ед. хр. 41. С. 263.

989

Там же. С. 264.

990

А. Допш считал, что у древних германцев была частная собственность на землю, что противоречило точке зрения Ф. Энгельса, считавшего, что у германцев господствовала родовая община с коллективной собственностью.

991

Там же. С. 266.

992

Там же. С. 270.

993

АРАН. Ф. 693. Оп. 4. Ед. хр. 41. С. 271.

994

Там же. С. 272.

995

Там же. С. 274–276.

996

Там же. С. 287.

997

АРАН. Ф. 693. Оп. 4. Ед. хр. 41. С. 292.

998

Отношения Б. Ф. Поршнева с ленинградскими медиевистами вообще были напряженными. Также между Поршневым и Вайнштейном возникла конкуренция за интерпретацию истории Тридцатилетней войны. См.: Лебедева Г. Е., Якубский В. А. Профессор О. Л. Вайнштейн в годы борьбы с космополитизмом (из прошлого кафедры истории Средних веков СПбГУ) // Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. СПб., 2005. С. 121–122.

999

Стенограмма объединенного заседания сектора истории Средних веков Института истории АН СССР и кафедры истории Средних веков Московского государственного университета. 23 марта 1949 г. С. 293.

1000

Там же. С. 294.

1001

Поршнев Б. Д. Рец. на кн.: Вайнштейн О. Л. Россия и Тридцатилетняя война 16181648 гг. // Советская книга. 1948. № 8. С. 62–63.

1002

Там же. С. 296–297.

1003

АРАН. Ф. 693. Оп. 4. Ед. хр. 41. С. 297.

1004

Там же. С. 297.

1005

Там же. С. 299.

1006

Там же. С. 300.

1007

АРАН. Ф. 693. Оп. 4. Ед. хр. 41. С. 302.

1008

Там же. С. 304.

1009

Там же. С. 306.

1010

Там же. С. 307–308.

1011

По мнению А. Я. Гуревича, привлекая В. В. Дорошенко, организаторы проработок «достигли одновременно несколько целей: они нанесли тяжелейший удар заслуженному профессору, который испытал всю горечь, вызванную предательством любимого ученика, и вместе с тем продемонстрировали мнимое возмущение поступком Дорошенко, побудив его уйти из МГУ» (Гуревич А. Я. Грехопадение московских медиевистов: дискуссия 1949 г. и ее последствия // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 346.)

1012

Там же. С. 310–313.

1013

А. И. Неусыхин по-отечески беспокоился за В. В. Дорошенко, когда тот был на фронте, старался держать того в курсе научных событий. Об этом свидетельсвуют письма А. И. Неусыхина: «Мы шли навстречу ветру и судьбе.»: Воспоминания, стихи и письма историков МГУ — участников Великой Отечественной войны. М., 2009. С. 382–396.

1014

Гуревич А. Я. История историка. С. 37.

1015

Шмидт С. О. Самый талантливый с нашего курса // Мир Александра Каждана. К 80-летию со дня рождения. СПб., 2003. С. 38.

1016

Стенограмма объединенного заседания. С. 315.

1017

Там же. С. 315–318.

1018

Там же. С. 321.

1019

Там же. С. 322.

1020

Там же. С. 323.

1021

Об аплодисментах вспоминает и А. Я. Гуревич: Гуревич А. Я. История историка. М., 2004. С. 38.

1022

Гуковский М. А. Итальянское Возрождение. Т. I. Л., 1947.

1023

Стенограмма объединенного заседания. С. 326.

1024

Там же. С. 330.

1025

Там же.

1026

Там же. С. 331.

1027

Там же. С. 333.

1028

Там же. С. 334.

1029

Стенограмма объединенного заседания. С. 338.

1030

Там же.

1031

Об этом: Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009. С. 163–210.

1032

Там же. С. 174–175.

1033

Там же. С. 164; Некрич А. М. Отрешись от страха. С. 74. Его освободили только в 1955 г., и на свободе он прожил всего несколько месяцев.

1034

Некрич А. М. Указ. соч. С. 74.

1035

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 12. Л. 1.

1036

Там же. Л. 2.

1037

Там же. Л. 3.

1038

Там же. Л. 4.

1039

Там же. Л. 5.

1040

Там же.

1041

Там же. Л. 7.

1042

ЦАОПИМ. Ф. 211. Оп. 2. Ед. хр. 13. Л. 6.

1043

Там же. Л. 8.

1044

Там же. Л. 11.

1045

Там же. Л. 21.

1046

Там же. Л. 28.

1047

Там же. Л. 31.

1048

Там же. Л. 32.

1049

Там же. Л. 49.

1050

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 207. Л. 5.

1051

Там же. Л. 2.

1052

Там же. Л. 11.

1053

Там же. Л. 13.

1054

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 207. Л. 14.

1055

О В. М. Штейне см.: Каганович Б. С. В. М. Штейн — экономист и историк // Исторические записки. Вып. 5 (123). М., 2002. С. 166–216.

1056

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 207. Л. 20.

1057

Там же. Л. 24.

1058

Там же. Л. 26.

1059

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 207. Л. 25.

1060

Там же. Л. 28.

1061

Там же. Л. 30.

1062

Там же. Л. 58.

1063

Там же. Л. 67.

1064

Там же.

1065

Свод античных надписей, обнаруженных на берегах Черного моря и сведенных вместе академиком В. В. Латышевым (1855–1921).

1066

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 207. Л. 69–70.

1067

Там же. Л. 73.

1068

Там же. Л. 89.

1069

Там же. Л. 90.

1070

Там же. Л. 92–93.

1071

Там же. Л. 99.

1072

Там же. Ед. хр. 208. Л. 3.

1073

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 208. Л. 9.

1074

Там же. Л. 14.

1075

Там же.

1076

Там же. Л. 16.

1077

Там же. Л. 18.

1078

Там же. Л. 20.

1079

Там же. Л. 27.

1080

Там же. Л. 29.

1081

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 208. Л. 34.

1082

Там же. Л. 35.

1083

Там же. Л. 37.

1084

Там же. Л. 42.

1085

Там же. Л. 53.

1086

Там же. Л. 60.

1087

Там же. Л. 64.

1088

Там же. Л. 65.

1089

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 208. Л. 66.

1090

Там же. Л. 80.

1091

Там же. Л. 90.

1092

Там же. Л. 103.

1093

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 208. Л. 105.

1094

Там же. Л. 107.

1095

Там же. Л. 108–109.

1096

Там же. Л. 107.

1097

Там же. Л. 108.

1098

Там же. Л. 111.

1099

Там же. Л. 113.

1100

Там же. Л. 120–130.

1101

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 209. Л. 14.

1102

Там же. Л. 28.

1103

Там же. Л. 33.

1104

Там же. Л. 55.

1105

Там же. Л. 60.

1106

Там же. Л. 63–68.

1107

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 209. Л. 78.

1108

Там же. Л. 83.

1109

Там же. Л. 89.

1110

Там же. Л. 99.

1111

Там же. Л. 116.

1112

Там же. Л. 118.

1113

Хлевнюк О., Горлицкий Й. Указ. соч. С. 98–112.

1114

Панеях В. М. Упразднение Ленинградского отделения Института истории АН СССР в 1953 году // Вопросы истории. 1993. № 10. С. 21.

1115

Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. С. 122.

1116

Хлевнюк О., Горлицкий Й. Указ. соч. С. 98.

1117

Р. Ш. Ганелин характеризует Н. А. Корнатовского следующим образом: «Мавродин был заменен на посту декана Н. А. Корнатовским, специалистом по советскому периоду истории, человеком знающим и в молодости немало написавшим, но затем целиком сосредоточившимся на борьбе с чужими ошибками и за общую высокую идейность» (Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. С. 64). Д. Н. Альшиц описывает его резче: «По истфаку, гремя палкой, вышагивал известный в то время официозный историк СССР профессор Николай Арсентьевич Корнатовский, который запрещал студентам задавать ему вопросы, касающиеся досоветской истории. Выдавая свое невежество за доблесть, он даже хвалился тем, что не знает и не желает знать историю России до реформы 1861 года. Соответственно, “Карныч” (по армейской терминологии — караульный начальник) — таково было его прозвище у всех знавших его поколений истфаковцев — презирал своих коллег-историков, которые занимаются более ранней, то есть уже “феодальной” и “буржуазной” историей». (Даниил Аль. Шаги истории России из прошлого в будущее. СПб., 2007. С. 87–88).

1118

В. В. Мавродина обвинили в «засорении кадров исторического факультета преподавателями еврейского происхождения, а также людьми, не заслуживающими политического доверия» (Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000. С. 273).

1119

Б. А. Романов — Е. Н. Кушевой. 8 апреля 1949 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. С. 94.

1120

Волк С. За партийность исторической науки // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 351.

1121

Соловьев Юрий Борисович (1929–1995) — впоследствии известный историк, специалист по истории XIX в.

1122

Давидсон А. Б. Историки Ленинградского университета в разгар кампании против «низкопоклонства перед Западом» // Одиссей: Человек в истории. 2007. С. 354–355.

1123

Лебедева Г. Е., Якубский В. А. Профессор О. Л. Вайнштейн в годы борьбы с космополитизмом (из прошлого кафедры истории Средних веков СПбГУ) // Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. СПб., 2005. С. 120–123.

1124

Обо всем этом см.: Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. С. 67–68.

1125

Брачев В. С., Дворниченко А. Ю. Кафедра русской истории Санкт-Петербургского университета (1834–2004). СПб., 2004. С. 253–254.

1126

О слухах, ходивших вокруг Н. А. Корнатовского и его дела, см.: Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. С. 77–82; Болдовский К. А. «Прошу оказать мне доверие, так как другой жизни помимо жизни в партии и с партией у меня не было, нет и не будет…»: Дело Н. А. Корнатовского в документах Ленинградского горкома ВКП (б). 1949 г. // Новейшая история России. 2014. № 2. С. 257–307.

1127

Из докладной записки Агитпропа ЦК М. А. Суслову о результатах проверки работы Дома партийного актива Ленинградского горкома ВКП (б) // Сталин и космополитизм. С. 488.

1128

Б. А. Романов — Е. Н. Кушевой. 21–22 января // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. С. 78.

1129

О нем см.: http://www.requiem.spb.ru/list/person.php3?id=259&y=1 После смерти Сталина реабилитирован.

1130

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 211. Л. 3.

1131

Там же. Л. 4.

1132

Там же. Л. 4 об.

1133

Лурье Я. С. История одной жизни. С. 181–182.

1134

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 211. Л. 6 об.

1135

Там же. Л. 7.

1136

О критике А. В. Предтеченского см. также: Ганелин Р. Ш. А. В. Предтеченский в ЛОИИ // Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. С. 232–236.

1137

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 211. Л. 8 об.

1138

Там же.

1139

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 211. Л. 8 об.

1140

Там же. Л. 11–15 об.

1141

Там же. Л. 19–28.

1142

Там же. Л. 35.

1143

Там же. Л. 43.

1144

Там же. Л. 46.

1145

Там же. Л. 63.

1146

Там же. Л. 67–68.

1147

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 211. Л. 71.

1148

Там же. Л. 75.

1149

Там же. Л. 76.

1150

Согласно письму Б. А. Романова Е. Н. Кушевой, такое письмо ему рекомендовал написать В. И. Шунков: Б. А. Романов — Е. Н. Кушевой. 14 апреля 1949 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. С. 97.

1151

Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. С. 279–282.

1152

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 212. Л. 1-17.

1153

Там же. Л. 18.

1154

Там же. Л. 26.

1155

Там же. Л. 27.

1156

Там же. Л. 29.

1157

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 212. Л. 30–31.

1158

Там же. Л. 33–34.

1159

Там же. Л. 39–47.

1160

Там же. Л. 48–58.

1161

Там же. Л. 59–67.

1162

Там же. Л. 78 а.

1163

Там же. Л. 86.

1164

Там же. Л. 81.

1165

Там же. Л. 93.

1166

Там же. Л. 94.

1167

Там же. Л. 97.

1168

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 212. Л. 102.

1169

Там же. Л. 107.

1170

Там же. Л. 108.

1171

О судьбе С. Я. Лурье после увольнения см.: Я. С. Лурье. История одной жизни. С. 187–190.

1172

Ганелин Р. Ш. А. В. Предтеченский в ЛОИИ. С. 235–236.

1173

НИОР РГБ. Ф. 632. К. 85. Ед. хр. 4. Л. 36–37.

1174

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 303. Л. 159.

1175

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 303. Л. 155.

1176

Панеях В. М. Упразднение Ленинградского отделения Института истории АН СССР в 1953 году // Вопросы истории. 1993. № 10. С. 25–26.

1177

Розенталь И. С. За синей птицей. М., 2012. С. 31.

1178

АРАН. Ф. 1692. (Ф. В. Потемкин). Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 5 об.

1179

Там же. Л. 7.

1180

АРАН. Ф. 1692. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 11 об.

1181

Там же. Л. 9 об.

1182

Там же. Л. 10.

1183

Там же. Л. 12 об.

1184

Там же. Л. 13 об.

1185

Там же.

1186

Там же. Л. 15–15 об.

1187

Там же. Л. 18 об.

1188

Там же. Л. 20.

1189

АРАН. Ф. 1692. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 21–21 об.

1190

Там же. Л. 28.

1191

Там же. Л. 29 об.

1192

Дубровский А. М. С. В. Бахрушин и его время. М., 1992. С. 82.

1193

АРАН. Ф. 1692. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 30.

1194

Там же. Л. 38.

1195

Там же. Л. 43.

1196

Там же. Л. 54.

1197

АРАН. Ф. 1692. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 66.

1198

Там же. Л. 72.

1199

Патриотизм — животная сила советской науки // Сталинец. 1949. 26 марта.

1200

АРАН. Ф. 1692. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 79.

1201

Там же. Л. 81.

1202

Там же. Л. 84.

1203

АРАН. Ф. 1692. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 98-101.

1204

Там же. Л. 106.

1205

АРАН. Ф. 2055. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 3.

1206

НИОР РГБ. Ф. 632. К. 21. Ед. хр. 2. Л. 136.

1207

Там же. Л. 133.

1208

АРАН. Ф. 2055. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 2.

1209

АРАН. Ф. 2055. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 1.

1210

Там же. Ед. хр. 73. Л. 2.

1211

Там же. Л. 3.

1212

Там же. Л. 4.

1213

Там же. Л. 8.

1214

Там же. Л. 12.

1215

Там же. Л. 13.

1216

Там же. Л. 20.

1217

АРАН. Ф. 2055. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 24.

1218

Покровский А. С. Е. Н. Городецкий как археограф и источниковед истории Великого Октября (К 80-летию со дня рождения) // Археографический ежегодник за 1987 г. М., 1988. С. 166.

1219

«Красивых песен об этих днях не будет»: Дневниковые записи историка Г. З. Иоффе 1990-1993-х гг. // Исторический архив. 2008. № 6. С. 106.

1220

Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг. С. 326.

1221

ЦГАМ. Ф. п — 2412. Оп. 1. Ед. хр. 28. Л. 72.

1222

ЦГАМ. Ф. п — 2412. Оп. 1. Ед. хр. 28. Л. 74.

1223

Там же. Л. 76.

1224

Там же. Л. 77.

1225

Там же. Л. 78.

1226

Там же. Л. 76.

1227

Там же. Л. 78.

1228

Там же. Л. 79.

1229

Там же. Л. 80.

1230

ЦГАМ. Ф. п — 2412. Оп. 1. Ед. хр. 28. Л. 47 об.

1231

Там же. Л. 48.

1232

Там же. Л. 48 об.

1233

Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. С. 33.

1234

Ананьев В. Г. Из истории подготовки издания «Истории Российской» В. Н. Татищева в XX веке // История и историки: историографический вестник. 2008. М., 2011. С. 195.

1235

Простоволосова Л. Н., Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 34–35.

1236

См.: Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры. М., 2011. С. 112–115.

1237

ЦГАМ. Ф. п-2412. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 5.

1238

Там же. Л. 6.

1239

Там же. Л. 13.

1240

См.: Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки в СССР: 1945–1955 гг. С. 329.

1241

Хорхордина Т. М. Гуманитарный университет в Москве: История идеи. М., 2012. С. 71–72.

1242

См.: Медушевская О. М.: 1) Источниковедение в России XX века: научная мысль и социальная реальность // Советская историография / Под. ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996. С. 64–69; 2) История науки как динамический процесс: К 120-летию со дня рождения А. И. Андреева // Вестник РГГУ. 2008. № 4. С. 312–328.

1243

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 102. Л. 23.

1244

Там же. Л. 30.

1245

В современной археологии культура полей погребальных урн связывается с кельтами.

1246

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 102. Л. 32.

1247

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 102. Л. 37–38.

1248

Там же. Л. 126.

1249

Там же. Л. 48.

1250

Там же. Л. 66.

1251

Там же. Л. 95.

1252

Там же. Л. 100.

1253

Там же. Л. 119.

1254

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Д. 102. Л. 125.

1255

Там же. Л. 208.

1256

Рабинович М. Г. Записки советского интеллектуала. С. 251–256.

1257

НИОР РГБ. Ф. 632 (Сидоров А. Л.). К. 80. Ед. хр. 5. Л. 2.

1258

Там же. Л. 9.

1259

Там же. Л. 11.

1260

Там же. Л. 13.

1261

Там же. Л. 17.

1262

НИОР РГБ. Ф. 632 (Сидоров А. Л.). К. 80. Ед. хр. 5. Л. 23.

1263

Там же. Л. 24.

1264

Там же.

1265

Там же. Л. 25.

1266

Там же.

1267

Там же. Л. 29.

1268

НИОР РГБ. Ф. 632 (Сидоров А. Л.). К. 80. Ед. хр. 5. Л. 31.

1269

Там же. Л. 35.

1270

Там же. Л. 33.

1271

Там же. Л. 37.

1272

Там же. Л. 41.

1273

Там же. Л. 47–48.

1274

Докладная записка Агитпропа ЦК Г. А. Маленкову о результатах проверки работы Института истории АН СССР // Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы. М., 2005. С. 586.

1275

Там же.

1276

Докладная записка Агитпропа ЦК Г. А. Маленкову о результатах проверки работы Института истории АН СССР. С. 588.

1277

Там же.

1278

Там же.

1279

Там же. С. 589.

1280

Там же.

1281

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 17 июня 1950 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. С. 116.

1282

ЦАОПИМ. Ф. 211. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 9.

1283

ЦАОПИМ. Ф. 211. Оп. 2. Ед. хр. 16. Л. 73.

1284

Там же. Ед. хр. 24. Л. 20.

1285

Иоффе Г. З. Зарисовки памяти // Отечественная история. 1999. № 4. С. 129–130; Клейн Л. С. Трудно быть Клейном. С. 40; и др.

1286

Розенталь И. С. За синей птицей. М., 2012. С. 87.

1287

Полвека служения исторической науке. Интервью с Е. Г. Гимпельсоном / Подготовила Г. М. Иванова // Отечественная история. 2001. № 4. С. 141.

1288

«„И мучилась, и работала невероятно». Дневники М. В. Нечкиной / Сост., автор вступ. статьи Е. Р. Курбатова. М., 2013.

1289

«Из памяти всплыли воспоминания„». Дневниковые записи, путевые заметки, мемуары академика АН СССР И. И. Минца. М., 2007.

1290

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 144.

1291

Там же. С. 146.

1292

Там же. С. 148.

1293

Там же. С. 153.

1294

О феномене «внутренней эмиграции» в среде историков см.: Сидорова Л. А. Духовный мир историков «старой школы»: эмиграция внешняя и внутренняя. 1920-е годы // История и историки: историографический вестник. 2003. М., 2003. С. 168–191.

1295

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. С. 152.

1296

Там же. С. 150.

1297

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. С. 151.

1298

Там же. С. 149.

1299

Некрич А. М. Отрешись от страха. С. 38.

1300

Поляков Ю. А. Минувшее. Кн. 2. С. 58.

1301

Некрич А. М. Отрешись от страха. С. 44.

1302

Гуревич А. Я. История историка. С. 36.

1303

Покровский А. С., Лавров В. М. Диалог об учителе (Памяти Е. Н. Городецкого) // Кентавр. 1993. № 6. С. 113.

1304

Гуревич А. Я. История историка. С. 36.

1305

Лихачев Д. С. Мысли о жизни: Воспоминания. СПб., 2013. С. 428–429.

1306

Лихачев Д. С. Мысли о жизни: Воспоминания. С. 429.

1307

Гуревич А. Я. Грехопадение московских медиевистов: дискуссия 1949 г. и ее последствия. С. 344.

1308

Кон И. С. 80 лет одиночества. М., 2008. С. 14.

1309

Некрич А. М. Поход против «космополитов» в МГУ // Континент. 1981. № 28. С. 301.

1310

Зарецкий Ю. П. 1949 год, Москва, собрание медиевистов // Зарецкий Ю. Стратегии понимания прошлого: Теория, история, историография. М., 2011. С. 110–114.

1311

Цит. по: Дружинин П. А. Указ. соч. С. 520.

1312

Сонин А. С. Борьба с космополитизмом. С. 8–9; Неретина С. История с методологией, или конец истории // Неретина С. Точки на зрении. СПб., 2005. С. 19–20.

1313

Шаханов А. Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // История и историки. 2004. Историографический вестник. М., 2005. С. 186–207.

1314

Например: «„С борьбой против “космополитизма” совпала сессия ВАСХНИЛ 1948 года» (Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. С. 207).

1315

Гуревич А. Я. Грехопадение московских медиевистов: дискуссия 1949 г. и ее последствия. С. 342; Рыжковский В. Советская медиевистика and beyond // Новое литературное обозрение. 2009. № 97. http://polit.ru/article/2009/09/18/ryzhkovskiy/#_ednref26 (дата обращения 25.05.2014)

1316

Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 182.

1317

Сахаров А. Н. Трудный путь в науке // Сахаров А. Н. Россия: Народ. Правители. Цивилизация. М., 2004. С. 910.

1318

Дата смерти взята из: Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле: историк и время. СПб., 2014. С. 299.

1319

Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке. М.: РОССПЭН, 2000. С. 200.

1320

См.: Лейбович О. Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М.: РОССПЭН, 2008; Журавлев С. В. История повседневности — новая исследовательская программа для отечественной исторической науки // Людтке А. История повседневности в Германии. Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М.: РОССПЭН, 2010. С. 3–27.

1321

НА ИРИ РАН. Ю-811. Оп. 2 а. Ед. хр. 46. Личное дело С. А. Фейгиной.

1322

Просим освободить из тюремного заключения. Письма в защиту репрессированных. М.: Современник, 1998. С. 20–21.

1323

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Раздел Ю-811. Оп. 2 а. Д. 35. Л. 105.

1324

НА ИРИ РАН. Ю-811. Оп. 2 а. Ед. хр. 46. Личное дело С. А. Фейгиной. Л. 35.

1325

Просим освободить из тюремного заключения… С. 21.

1326

НА ИРИ РАН. Ю-811. Оп. 2 а. Ед. хр. 46. Личное дело С. А. Фейгиной. Л. 47.

1327

Отчет о работе группы по изучению эпохи Петра Великого. 1947 г. // Научный архив Института российской истории РАН.

1328

НА ИРИ РАН. Ю-811. Оп. 2 а. Ед. хр. 46. Личное дело С. А. Фейгиной. Л. 50.

1329

НИОР РГБ. Ф. 632. (А. Л. Сидоров). К. 80. Ед. хр. 5. Л. 31.

1330

Просим освободить из тюремного заключения. С. 21.

1331

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Раздел Ю-800. Оп. 1. Д. 24. Л. 14.

1332

Тарле Е. В. Письмо С. И. Архангельскому. 5 августа 1952 г. // Из литературного наследия академика Е. В. Тарле. М., 1981. С. 267.

1333

Там же.

1334

НА ИРИ РАН. Ед. хр. 46. Личное дело С. А. Фейгиной. Л. 50.

1335

Шмидт С. О. А. Л. Станиславский и традиции кафедры // Шмидт С. О. После 75. М., 2012. С. 590.

1336

Литература об историке: Рыбаков Ю. Я. К 60-летию Е. А. Луцкого // Археографический ежегодник за 1967 г. М., 1969. С. 339–340; Молчанов Л. А.: 1) Деятельность Е. А. Луцкого в области источниковедения и археографии истории Великой Октябрьской революции (К 80-летию со дня рождения) // Археографический ежегодник за 1987 г. М., 1988. С. 177–182; 2) Творческий портрет Е. А. Луцкого // Отечественная история. 1992. № 6. С. 208–210; 3) «Счастливы лишь те люди, которым удается заниматься делом, доставляющим им удовольствие». К 100-летию со дня рождения Е. А. Луцкого // Вестник архивиста. 2007. № 2. С. 46–55; 4) «Рано стал и до конца жизни оставался ученым» (К 100-летию со дня рождения Е. А. Луцкого) // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки». 2008. № 4. С. 329–337; 5) Евгений Алексеевич Луцкий // Учителя учителей. Очерки и воспоминания. М., 2009. С. 139–141; и др.

1337

Дружинин Н. М. Избранные труды. Воспоминания, мысли, опыт историка. М., 1990. С. 110.

1338

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Ю-811. Оп. 2 а. Ед. хр. 29. Личное дело Е. А. Луцкого. Л. 59.

1339

Там же. Л. 57 об.

1340

В литературе, посвященной жизни и творчеству Е. А. Луцкого, указывается, что сборник документов назывался «Национализация земли в СССР» (например: Молчанов Л. А. Творческий портрет Е. А. Луцкого. С. 208). В доступных мне документах сборник везде носит название «Национализация земли в РСФСР».

1341

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Ю. 811. Оп. 2а. Д. 15. Личное дело докторанта Е. А. Луцкого. Л. 17–22.

1342

Там же. Л. 27.

1343

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Ед. хр. 29. Личное дело Е. А. Луцкого. Л. 54.

1344

Молчанов Л. А. Деятельность Е. А. Луцкого в области источниковедения и археографии истории Великой Октябрьской революции. С. 177.

1345

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 458. Л. 176.

1346

Об этом также см.: Сидорова Л. А. Советская историческая наука середины XX века. Синтез трех поколений. М., 2008. С. 56–62.

1347

Леушин М. А. Документы ВКП (б) (КПСС) как источник по истории исторической науки: 1945–1955 гг. Дис…канд. ист. наук. Рукопись. М., 2000. С. 348. Примечание.

1348

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 458. Л. 131.

1349

Там же. Л. 133.

1350

Там же. Л. 143–144.

1351

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 458. Л. 155–156.

1352

Там же. Л. 164.

1353

Там же. Л. 169.

1354

Там же. Л. 176–177.

1355

Архив РАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 207. Л. 32–44.

1356

НИОР РГБ. Ф. 632 (Сидоров А. Л.). К. 80. Ед. хр. 5; Докладная записка Агитпропа ЦК Г. А. Маленкову о результатах проверки работы Института истории АН СССР // Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы. М., 2005. С. 586–590.

1357

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 69.

1358

Там же.

1359

Там же. Л. 70.

1360

Там же Л. 72.

1361

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 18. Л. 73–74.

1362

Там же. Ед. хр. 16. Л. 67.

1363

Молчанов Л. А. «Рано стал и до конца жизни оставался ученым» (К 100-летию со дня рождения Е. А. Луцкого). С. 330.

1364

Леушин М. А. Указ. соч. С. 344–345, 347–349.

1365

Список трудов Е. А. Луцкого (К 70-летию со дня рождения) // Археографический ежегодник за 1977 г. М., 1978. С. 336–339.

1366

Молчанов Л. А. «Рано стал и до конца жизни оставался ученым» (К 100-летию со дня рождения Е. А. Луцкого). С. 331.

1367

Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009. С. 210–240.

1368

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012. С. 53.

1369

В частности, против марризма выступало объединение «Языкофронт». См.: Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 458.

1370

Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм. С. 444–450; Платонова Н. И. История археологической мысли в России. Вторая половина XIX — первая треть XX века. СПб., 2010. С. 226–232, 253–258; Сидорчук И. В.: 1) От триумфа до гротеска: развитие идей междисциплинарного синтеза в гуманитарном знании в России в первой трети XX века // Стены и мосты: междисциплинарные подходы в исторических исследованиях. М., 2012. С. 214–222; 2) Академическое гуманитарное сообщество и политика государства в России (1914–1930 гг.): Автореф. дисс… канд. ист. наук. СПб., 2012. С. 19–22 // http://spbu.ru/files/upload/disser/history/2012/avtoref-Sidorchuk.pdf

1371

Подробнее см.: Шнирельман В. А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. С. 53–55; Алпатов В. М.: 1) История одного мифа. Марр и марризм. М., 1991. 2-е изд. 2004; 2) Марр, марризм и сталинизм. С. 441–467; Алымов С. С. Космополитизм, марризм и прочие «грехи»: отечественные этнографы и археологи на рубеже 1940-1950-х годов // Новое литературное обозрение. 2009. № 97. // http://polit.ru/article/2009/08/26/alymov/ (дата обращения — 24.05.2014); Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012.

1372

Досталь М. Ю. Проблемы этногенеза славян в трудах отечественных ученых в годы Второй мировой войны и первые послевоенные годы // История и историки: историографический вестник. 2009–2010. М., 2012. С. 100–101.

1373

Там же. С. 98.

1374

Подробнее см.: Шнирельман В. А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика. С. 62, 63; Досталь М. Ю. Проблемы этногенеза славян в трудах отечественных ученых в годы Второй мировой войны и первые послевоенные годы. С. 101–112.

1375

Досталь М. Ю. Проблемы этногенеза славян в трудах отечественных ученых в годы Второй мировой войны и первые послевоенные годы. С. 108.

1376

Шнирельман В. А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика. С. 60.

1377

Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм. С. 464.

1378

Басовская Е. Н. Советская пресса — за «чистоту языка». 60 лет борьбы. М., 2011. С. 95.

1379

Вдовин А. И. Русские в XX веке. Трагедии и триумфы великого народа. М., 2013. С. 296.

1380

На это указывают почти все исследователи, и особый акцент делает Б. С. Илизаров: Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. С. 177.

1381

Там же. С. 219.

1382

Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. М., 2002. С. 151.

1383

Сталин И. В. Относительно марксизма в языкознании // Сталин И. В. Сочинения. Т. 16. М., 1997. С. 119.

1384

Сталин И. В. Ответ товарищам: Товарищу Санжееву // Там же. С. 129.

1385

См. Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. С. 358.

1386

Сталин И. В. Товарищу А. Холопову // Сочинения. Т. 16. С. 136.

1387

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 17. Л. 18.

1388

Там же. Л. 19.

1389

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 17. Л. 68.

1390

Там же. Л. 80.

1391

Там же. Л. 103.

1392

Новый вклад в сокровищницу марксизма-ленинизма // Вопросы истории. 1950. № 8. С. 9–15.

1393

АРАН. Ф. 697. Оп. 1. Ед. хр. 77. Л. 15.

1394

Алымов С. С. Указ. соч.

1395

Обсуждение трудов И. В. Сталина по вопросам языкознания // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. Вып. XXXVI. М., 1951. С. 203.

1396

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Ед. хр. 194. Л. 39.

1397

Алымов С. С. Указ. соч.

1398

Обсуждение трудов И. В. Сталина по вопросам языкознания. С. 204.

1399

Там же. С. 207.

1400

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Ед. хр. 194. Л. 40.

1401

Алымов С. С. Указ. соч.

1402

Обсуждение трудов И. В. Сталина по вопросам языкознания. С. 204–209.

1403

Там же. С. 206.

1404

Там же. С. 209.

1405

Наиболее содержательно: Алымов С. С.: 1) Космополитизм, марризм и прочие «грехи»: отечественные этнографы и археологи на рубеже 1940-1950-х годов; 2) Три этюда о «марризме» в советской этнографии // Этнографическое обозрение. 2008. № 6. С. 79–93.

1406

Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. С. 149.

1407

Шнирельман В. А. Хазарский миф: идеология политического радикализма в России и ее истоки. М.; Иерусалим, 2012. С. 33–56.

1408

Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. С. 82.

1409

Рабинович М. Г. Записки советского интеллектуала. С. 243.

1410

Подробнее см.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии // Фроянов И. Я. Начала русской истории. М., 2001. С. 24–47; Юсова Н. Н. «Давньоруська народність»: зародження і становлення концепції в радянській історичній науці (1930-ті — перша половина 1940-х рр.). Київ: Стилос, 2006.

1411

Юсова Н. Н. Внедрение концепции древнерусской народности в научный обиход: вклад Л. В. Черепнина // Історіографічні дослідження в Україні. Вип. 17. Київ, 2007. С. 39–40.

1412

Там же. С. 40.

1413

Юсова Н. Н. Внедрение концепции древнерусской народности… С. 41–42.

1414

Юсова Н. Н., Юсов С. Л. Первые дискуссии в академической среде по проблеме древнерусской народности (начало 1950-х гг.) // Вестник Удмуртского университета. Серия «История и филология». 2010. Вып. 3. С. 97.

1415

Мавродин В. В. Основные этапы этнического развития русского народа // Вопросы истории. 1950. № 4. С. 55–70.

1416

Юсова Н. Н., Юсов С. Л. Указ. соч. С. 93.

1417

Л. В. В институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1951. № 5. С. 137.

1418

Там же.

1419

Л. В. В институте истории Академии наук СССР. С. 137.

1420

Там же. С. 137–138.

1421

Там же. С. 138.

1422

Там же. С. 139.

1423

Л. В. В институте истории Академии наук СССР. С. 139.

1424

Юсова Н. Н. Внедрение концепции древнерусской народности в научный обиход: вклад Л. В. Черепнина. С. 42.

1425

Рыбаков Б. А. К вопросу об образовании древнерусской народности // Тезисы докладов и выступлений сотрудников Института истории материальной культуры АН СССР, подготовленных к совещанию по методологии этногенетических исследований. М., 1951. С. 15–20.

1426

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Ед. хр. 194. Л. 73.

1427

Там же. Л. 77, 83.

1428

В древнерусской традиции выделялась территория Руси в широком смысле (земли, входившие в Древнерусское государство) и в узком (локализуется в Поднепровье). См.: Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М., 1951.

1429

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Ед. хр. 194. Л. 93.

1430

В ответах на вопросы Рыбаков уточнил, что народность формируется не из этого союза, а вокруг него. Племена присоединялись либо добровольно, либо колонизировались. (Там же. Л. 11)

1431

Там же. Л. 94–95.

1432

Там же. Л. 6.

1433

Там же. Л. 14.

1434

Там же. Л. 19.

1435

Там же. Л. 25.

1436

Там же. Л. 29.

1437

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Ед. хр. 194. Л. 33.

1438

Рыбаков Б. А. Проблемы образования древнерусской народности в свете трудов И. В. Сталина // Вопросы истории. 1952. № 9. С. 42–51.

1439

Рыбаков Б. А. Древние русы (К вопросу об образовании ядра древнерусской народности в свете трудов И. В. Сталина) // Советская археология. Вып. XVII. М., 1953. С. 73–74.

1440

Очерки истории СССР: Кризис рабовладельческой системы и зарождение феодализма на территории СССР. 111-1Х вв. / Под. ред. Б. А. Рыбакова. М., 1958. С. 798.

1441

См.: Юрочкин В. Ю. Крымская Готия: История «готского вопроса»: Дис… канд. ист. наук. Симферополь, 2011.

1442

Подробнее: Романько О. В. Крым под пятой Гитлера. Немецкая оккупационная политика в Крыму 1941–1944 гг. М.: Вече, 2011. Глава 1.

1443

Известия Государственной академии истории материальной культуры, т. XII, вып. 1–8. М., 1932.

1444

Юрочкин В. Ю. «Готский вопрос» в советской науке 20-х годов XX века // Археологический альманах. 2011. № 25. С. 243–247.

1445

Например: Бахрушин С. В. Основные моменты истории Крымского ханства // История в школе. 1936. № 3. С. 59–60.

1446

Подробнее см.: Tillet L. The Greate Frienship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel-Hill, 1969; Brandenberger D. L. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and the formation national identity, 1931–1945. Cambridge, Massachusets; London, 2002.

1447

Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. 2-е изд. М., 2004; Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012.

1448

Юрочкин В. Ю. «Готский» и «славянский» вопросы в послевоенном Крыму // Рюцаюд: сборник статей к 60-летию проф. С. Б. Сорочан // Нартекс. Byzantina Ukrainensis. Т. 2. Харьков, 2013. С. 394–396.

1449

Там же. С. 395.

1450

АРАН. Ф. 1909 (Институт археологии). Оп. 1. Д. 102. Л. 76.

1451

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 220. Л. 16.

1452

Там же. Л. 17–20.

1453

Веймарн Е. В., Стржелецкий С. Ф. К вопросу о славянах в Крыму // Вопросы истории. 1952. № 4. С. 94–99.

1454

Юрочкин В. Ю. «Готский» и «славянский» вопросы в послевоенном Крыму. С. 402.

1455

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Ед. хр. 206. Л. 63.

1456

Там же. Л. 63.

1457

Там же. Л. 61.

1458

Юрочкин В. Ю. «Готский» и «славянский» вопросы в послевоенном Крыму. С. 403–404.

1459

АРАН. Ф. 1909. Оп. 1. Ед. хр. 194. Л. 51.

1460

Маневич В. Е. Сталинизм и политическая экономия // Подвластная наука? Наука и советская власть. С. 150–187.

1461

Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. P. 170.

1462

Ibid. P. 181.

1463

«Учебник должен пользоваться непререкаемым авторитетом»: Беседы И. В. Сталина с учеными-экономистами. 1941, 1950, 1952 гг. / Публ. В. Г. Бурхерт // Исторический архив. 2012. № 5. С. 6–13.

1464

Там же. С. 18–22. Анализ рассуждений Сталина представляет самостоятельный интерес, но не является предметом данной работы.

1465

Опенкин Л. А. И. В. Сталин. Последний прогноз будущего (Из истории написания работы «Экономические проблемы социализма в СССР») // Вопросы истории КПСС. 1991. № 7. С. 116; Pollock E. Stalin and the Soviet Science Wars. P. 186–207.

1466

Хлевнюк О. В., Горлицкий Й. Холодный мир. С. 194.

1467

Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР // Сталин И. В. Сочинения. Т. 16. М., 1997. С. 162–163.

1468

Там же. С. 181.

1469

Там же. С. 182.

1470

Там же. С. 184.

1471

Багиров Д. М. К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля // Большевик. 1950. № 13. С. 21–37.

1472

Нечкина М. В. К вопросу о формуле «наименьшее зло». Письмо в редакцию // Вопросы истории. 1951. № 4. С. 44–48; См. также: Письмо М. В. Нечкиной о формуле «наименьшее зло» // «История в человеке» — академик М. В. Нечкина: документальная монография. М., 2011. С. 181–188.

1473

http://stalinism.ru/dokumentyi/materialy-xix-s-ezda-vkp-b-kpss.html?showall=&start=5 (дата обращения — 01.02.2015). См. также: Дубровский А. М. Историк и власть. С. 594–596.

1474

Виноградов В. А. Мой XX век. Воспоминания. М., 2003. С. 96–97.

1475

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 19 октября 1952 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов. С. 267.

1476

«т. Панкратовой сообщены компрометирующие материалы» (о попытке коллег защитить от репрессий профессора С. Б. Кана) // Отечественные архивы. 1993. № 6. С. 71–74.

1477

С. Л. Утченко.

1478

А. А. Новосельский.

1479

Н. Л. Пушкарев.

1480

Пушкарев Л. Н. Сектор публикации источников Института истории СССР // Археографический ежегодник за 1998 г. М., 1999. С. 164.

1481

НИОР РГБ. Ф. 632. (А. Л. Сидоров). К. 23. Ед. хр. 8.

1482

Там же. Ед. хр. 9.

1483

НИОР РГБ. Ф. 632. (А. Л. Сидоров). К. 23. Ед. хр. 8. Л. 99.

1484

Сидоров А. Л. Задачи Института истории Академии наук СССР в свете гениального труда И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» и решений XIX съезда КПСС // Вопросы истории. 1952. № 10. С. 5, 8.

1485

Там же. С. 9.

1486

Там же. С. 5.

1487

Сидоров А. Л. Задачи Института истории Академии наук СССР в свете гениального труда И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» и решений XIX съезда КПСС // Вопросы истории. 1952. № 10. С. 5.

1488

Там же. С. 8.

1489

Там же. С. 15–16.

1490

Там же. С. 21.

1491

Сидоров А. Л. Задачи Института истории Академии наук СССР в свете гениального труда И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» и решений XIX съезда КПСС // Вопросы истории. 1952. № 10. С. 30.

1492

Власть и историческая наука / Публ. А. Д. Чернова // Отечественные архивы. 1992. № 3. С. 81.

1493

В Институте истории // Вестник АН СССР. 1953. № 1. С. 16–25.

1494

Е. Н. Кушева — Б. А. Романову. 11 ноября 1952 г….С. 268.

1495

АРАН. Ф. 693. Оп. 4. Ед. хр. 41. Л. 16.

1496

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 778. Л. 1.

1497

Там же. Оп. 1. Д. 776. Л. 7.

1498

Власть и историческая наука. С. 65.

1499

Там же. С. 66–67.

1500

Там же. С. 81–82.

1501

Там же. С. 83.

1502

Павловская А. И. Сергей Львович Утченко // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. С. 85.

1503

Сидорова Л. А. Советская историческая наука середины XX века: Синтез трех поколений историков. М., 2008.

1504

Ленинградского отделения Института истории.

1505

«Из памяти всплыли воспоминания…». Дневниковые записи, путевые заметки, мемуары академика АН СССР И. И. Минца… С. 83.

1506

Поляков Ю. А. Ровесник эпохи // Отечественная история. 2004. № 4. С. 149.

1507

Сидоров А. Л. Институт красной профессуры. С. 399.

1508

Поляков Ю. А. Ровесник эпохи. С. 148.

1509

Мосолов В. Г. ИМЭЛ — цитадель партийной ортодоксии. С. 528–529.

1510

Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов». С. 273.

1511

Поляков Ю. А. Минувшее. Фрагменты. М., 2011. С. 130.

1512

Лейбович О. Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. 2-е изд. М., 2009. С. 148. См. также: Сахаров А. Н. Революционный тоталитаризм в нашей истории // Сахаров А. Н. Россия: Народ. Правители. Цивилизация. М., 2004. С. 843–848.

1513

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012. С. 179–202.

1514

Кротов А. Примиренчество и самоуспокоенность // Литературная газета. 1948. 9 сентября.

1515

Об эволюции образа Шамиля в советской историографии подробнее см.: Tillet L. The Greate Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel-Hill, 1969. P. 130–147.

1516

Письма Анны Михайловны Панкратовой / Публ. Ю. Ф. Ивановой // Вопросы истории. 1988. № 11. С. 59.

1517

Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). Брянск, 2005; Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М.: РГГУ, 2011; и др.

1518

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП (б) в 1944 году / Публ. Ю. Н. Амиатова и З. Н. Тихоновой // Вопросы истории. 1996. № 2. С. 62.

1519

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП (б) в 1944 году. С. 66.

1520

Там же.

1521

Письма Анны Михайловны Панкратовой… С. 59.

1522

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП (б) в 1944 году. С. 68.

1523

Дубровский А. М. Историк и власть. С. 489.

1524

Александров Г. Ф. О некоторых задачах общественных наук // Большевик. 1945. № 33. С. 16.

1525

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 5. Л. 75.

1526

Закс А. Б. Как я защищала диссертацию и пыталась ее опубликовать // Вопросы истории. 1989. № 6. С. 164–167.

1527

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 329. Л. 27.

1528

Там же.

1529

Там же. Л. 28.

1530

Там же. Л. 40.

1531

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 329. Л. 43.

1532

Там же. Л. 58.

1533

Там же. Л. 56.

1534

Там же. Л. 80.

1535

Там же. Л. 81.

1536

Там же. Л. 89–89 об.

1537

Там же. Л. 95.

1538

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 329. Л. 107.

1539

Там же. Л. 135.

1540

Закс А. Дискуссия о движении Шамиля // Вопросы истории. 1947. № 11. С. 134–140.

1541

Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. / Под ред. В. П. Корзун. М., 2011. С. 227.

1542

Tillet L. The Greate Friendship… P. 148–170.

1543

Багиров Д. М. К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля // Большевик. 1950. № 13. С. 21–37.

1544

К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля // Вестник Академии наук СССР. 1951. № 1. С. 110–117.

1545

Белышева И. С., Биск И. Я. Преследование и гибель историка Н. И. Разумовской, 1949 г. // Археографический ежегодник за 2005. М., 2007. С. 478.

1546

Например: Шаханов А. Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // История и историки. 2004. Историографический вестник. М., 2005. С. 186–207.

1547

Архив РАН. Ф. 693 (М. Н. Тихомиров). Оп. 6. Ед. хр. 2. Л. 4.

1548

Тихомиров М. Н. Русская историография XVIII века // Вопросы истории. 1948. № 2. С. 94–99.

1549

Мордвишин И. Обсуждение книги проф. Н. Л. Рубинштейна // Вопросы истории. 1948. № 1. С. 154.

1550

Шмидт С. О. Судьба историка Н. Л. Рубинштейна // Шмидт С. О. После 75. Работы 1997–2001. М., 2012. С. 525.

1551

Вотинов А. Обсуждение книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» // Вопросы истории. 1948. № 6. С. 129.

1552

Белышева И. С., Биск И. Я. Преследование и гибель историка Н. И. Разумовской. 1949 г. // Археографический ежегодник за 2005. М., 2007. С. 478.

1553

Там же.

1554

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Ед. хр. 35. Личное дело П. Е. Осиповой.

1555

Подробнее: Тихонов В. В. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и школьный учебник по новой истории // История: электронный научно-образовательный журнал. 2012. Вып. 7 (13): История России с древнейших времен до XXI века: проблемы, дискуссии, новые взгляды URL: http://mes.igh.ru/magazine/content/ideologicheskie-kampanii.html

1556

Лисовский П. А. — историк, специалист по истории международных отношений новейшего времени.

1557

Зубок Л. Политика Соединенных штатов в Кубе (1900–1934 гг.) // Вопросы истории. 1947. № 11. С. 50–73.

1558

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 54.

1559

Лившиц П. И. — историк, специалист по истории Испании Нового времени.

1560

ЦГАМ. Ф. п-211. Оп. 2. Ед. хр. 9. Л. 53.

1561

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 329. Л. 55.

1562

Там же.

1563

Там же. Л. 56.

1564

Там же. Л. 57.

1565

Там же. Л. 59.

1566

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Ед. хр. 35. Л. 45.

1567

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 295. Л. 6.

1568

Там же. Л. 3.

1569

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 295. Л. 13.

1570

Там же. Л. 8.

1571

Анализ теоретико-методологических подходов обоих авторов к историографическому исследованию см.: Корзун В. П., Колеватов Д. М. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна в социокультурном контексте эпохи // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 20. М., 2007. С. 24–62.

1572

Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. / Под ред. В. П. Корзун. М., 2011. С. 333.

1573

Внимание вопросам критики и библиографии // Историк-марксист. 1940. № 12. С. 4.

1574

Простоволосова Л. Н. О несостоявшемся заседании памяти А. С. Лаппо-Данилевско-го в Историко-архивном институте (1944 г.) // Археографический ежегодник за 1994 г. М., 1996. С. 276–280.

1575

Городецкий Е. Н. О пятилетнем плане Института истории АН СССР // Культура и жизнь. 1946. 30 ноября.

1576

Косминский Е. А. Дмитрий Моисеевич Петрушевский // Средние века. Вып. II. М., 1946. С. 9.

1577

Там же.

1578

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 129. Л. 47.

1579

АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 129. Л. 64.

1580

От редакции // Византийский временник. Т. I (XXVI). М., 1947. С. 3.

1581

Там же. С. 5.

1582

Горянов Б. Т. Ф. И. Успенский и его значение в византиноведении (К столетию со дня рождения. 1845 — 7 февраля 1945) // Там же. С. 29.

1583

Бороздин И. Академик Б. А. Тураев и русская наука // Вопросы истории. 1947. № 11. С. 80.

1584

Там же.

1585

Там же. С. 81.

1586

Подробнее об образе идеального советского ученого в послевоенное время: Кныш Н. А., Мамонтова М. А. Образ советской науки, востребованный властью // Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. М., 2011. С. 112–134.

1587

Бороздин И. Академик Б. А. Тураев и русская наука. С. 83.

1588

Бороздин И. Академик Б. А. Тураев и русская наука. С. 84.

1589

Там же.

1590

50 лет советской исторической науки. Хроника научной жизни. 1917–1967 / Составители А. И. Алаторцева, Г. Д. Алексеева. М., 1971. С. 253.

1591

Год работы Комиссии по истории исторических наук // Известия Академии наук СССР. Серия истории и философии. 1947. Т. IV. № 3. С. 303; Киреева Р. А. В Комиссии по истории исторической науки // История СССР. 1959. № 3. С. 228–231.

1592

«Научное наследство» — археографическая серия публикаций архивных материалов ученых, осуществлявшаяся в 1948–1961 гг. и возобновленная в 1981 г. См. подробнее: Гринина И. Р., Илизаров С. С.: 1) 40 лет археографической серии «Научное наследство» // Археографический ежегодник за 1989 г. М., 1990. С. 3–18; 2) К истории создания археографической серии «Научное наследство» // Вспомогательные и специальные науки истории в XX — начале XXI в.: призвание, творчество, общественное служение историка. Материалы XXVI Международной научной конференции. Москва, РГГУ, 14–15 апреля 2014 г. М.: РГГУ, 2014. С. 195–198.

1593

АРАН. Ф. 457. Оп. 1/47. Ед. хр. 68. Л. 1.

1594

Там же.

1595

Год работы Комиссии по истории исторических наук. С. 304.

1596

АРАН. Ф. 457. Оп. 1-48 г. Ед. хр. 91. Л. 1.

1597

Там же.

1598

Пугачев В. В., Динес В. А. Николай Леонидович Рубинштейн // Историки, избравшие путь Галилея. Статьи, очерки, Саратов, 1995; Муравьев В. А. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // Археографический ежегодник за 1998. М., 1999; Медушевская О. М. Источниковедческая проблематика «Русской историографии» Рубинштейна // Там же; Цамутали А. Н. Николай Львович Рубинштейн // Историки России. Биографии. М., 2001; Шаханов А. Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // История и историки: Историографический вестник. 2004. М., 2005. С. 186–207; Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). Брянск, 2005. С. 538–554; Мандрик М. В. Николай Леонидович Рубинштейн: очерк жизни и творчества // Рубинштейн Н. Л. Русская историография. СПб., 2008. С. VII–CXXXIV; Корзун В. П., Колеватов Д. М. Историки в фокусе кампаний по борьбе с космополитизмом. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна: меняющийся образ науки // Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х — середина 1950-х гг. М., 2011. С. 323–372; и др.

1599

Лебедева Г. Е., Якубский В. А. Профессор О. Л. Вайнштейн в годы борьбы с космополитизмом (из прошлого кафедры истории Средних веков СПбГУ) // Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. СПб., 2005. С. 102–126.

1600

Тихонов В. В. Критика работ С. Н. Валка в годы борьбы с «буржуазным объективизмом» и «космополитизмом» (1948–1949 гг.) // Проблемы дипломатики, кодикологии и актовой археографии. Материалы XXIV Международной научной конференции. Москва, 2–3 февраля 2012 г. М.: РГГУ, 2012. С. 509–512.

1601

Медушевская О. М. История науки как динамический процесс. К 120-летию со дня рождения А. И. Андреева // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки». 2008. № 4. С. 327–328.

1602

Тихонов В. В. «В истории так мало незыблемых истин.» (К 130-летию со дня рождения Алексея Ивановича Яковлева) // История и историки: историографический вестник. 2008. М., 2010. С. 311–313.

1603

Киреева Р. А. Из истории советской исторической науки конца 1940-х годов: первое вето в научной жизни А. А. Зимина // Россия в XX веке: Судьбы исторической науки. М., 1996. С. 487–495; Базанов М. А., Богомазова О. В. Замыслы осуществленные и неосуществленные: А. А. Зимин и М. В. Нечкина в работе над монографией о В. О. Ключевском // Вестник Челябинского государственного университета. 2011. № 23(238). История. Вып. 47. С. 27–36.

1604

Вотинов А. Обсуждение книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» // Вопросы истории. 1948. № 6. С. 133.

1605

Там же.

1606

Там же.

1607

АРАН. Ф. 457. Оп. 1/48. Ед. хр. 92. Л. 7.

1608

Там же. Л. 8.

1609

Там же.

1610

Там же. Л. 9.

1611

АРАН. Ф. 457. Оп. 1/48. Ед. хр. 92. Л. 12.

1612

Там же. Оп. 1/50. Ед. хр. 167. Л. 42.

1613

Там же. Оп. 1/48. Ед. хр. 92. Л. 12–13.

1614

Там же. Оп. 1/49. Ед. хр. 123.

1615

Мамонтова М. А. Как «русский ученый» вытеснил «русского полководца»: изменение тематики исторических исследований в первое послевоенное десятилетие (по материалам издания «Ежегодник книги СССР») // Трансформация образа советской исторической науки. С. 306–323.

1616

Королева Н. А. В Комиссии по истории исторической науки при Институте истории АН СССР // Вопросы истории. 1959. № 9. С. 202–207.

1617

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 686. Л. 3.

1618

АРАН. Ф. 457. Оп. 1/50. Ед. хр. 167. Л. 4.

1619

Там же. Л. 5.

1620

АРАН. Ф. 457. Оп. 1/50. Ед. хр. 167. Л. 20.

1621

Нечкина М. В. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества. М., 1974. С. 5.

1622

АРАН. Ф. 457. Оп. 1/50. Ед. хр. 167. Л. 30.

1623

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 868. Л. 3–4.

1624

Сидорова Л. А. Оттепель в исторической науке. Советская историография первого послесталинского десятилетия. М., 1997. С. 175–184 и др.

1625

Киреева Р. А. М. А. Алпатов и «Очерки истории исторической науки в СССР» (М., 1955–1985. Т. I–V) // История и историки: историографический вестник. 2004. М., 2005. С. 326–332.

1626

Свиньин В., Осеев К. Предисловие // Сталинские премии: две стороны одной медали. Сборник документов и художественно-публицистических материалов. Новосибирск, 2007. С. 6.

1627

О регламенте присуждения премии см.: Максакова О. С. Из истории о дипломе, удостоверении и Почетном знаке лауреата Сталинской премии // http://www.rgantd-samara.ru/activity/articles/4909 (дата обращения — 04.10.2015)

1628

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 53а. Ед. хр. 1. Л. 7.

1629

Праздник советской науки, техники и культуры // Правда. 1946. 27 января.

1630

Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930-1950-е гг.). Брянск, 2005. С. 120.

1631

Цит. по: Дубровский А. М. С. В. Бахрушин и его время. М., 1992. С. 125.

1632

Лельчук В. С. Уроки Городецкого (к 90-летию со дня рождения) // Отечественная история. 1997. № 1. С. 122.

1633

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. М., 1990. С. 179–180.

1634

АРАН. Ф. 1667. Оп. 1. Ед. хр. 512. Л. 4.

1635

Цит. по: Зуев В. Б. Борис Борисович Пиотровский // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 3. Древний мир и Средние века. М., 2004. С. 254.

1636

Б. А. Романов — Е. Н. Кушевой. 30 января 1949 г. // Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 1940–1957 годов / Составитель В. М. Панеях. СПб., 2010. С. 86.

1637

Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 163.

1638

Там же.

1639

РГАСПИ. Ф. 82. (В. М. Молотов). Оп. 2. Д. 461. Л. 156.

1640

Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000. С. 273.

1641

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 463. Л. 200.

1642

Там же.

1643

Там же. Д. 465. Л. 40.

1644

Екатерина Николаевна Кушева — Борис Александрович Романов. Переписка 19401957 годов. С. 111.

1645

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 53 а. Ед. хр. 3. Л. 95.

1646

См.: Малышева С. Миф о революции 1917 года: Первый советский государственный проект // Ab Imperio. 2001. № 1–2. С. 285–303; MacKinnon E. Writing History for Stalin: Isaak Izrailevich Mints and the Istoriia grazhdanskoi voiny // Kritika: Exploration in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. № 1. P. 5–54.

1647

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 53 а. Ед. хр. 4. Л. 2.

1648

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 53а. Ед. хр. 4. Л. 2.

1649

История дипломатии. Т. I. М., 1941. С. 13.

1650

Там же. С. 14.

1651

Подробнее см.: Алымов С. С., Решетов А. М. Борис Алексеевич Куфтин: изломы жизненного пути // Репрессированные этнографы. М., 2003. Т. 2. С. 227–268.

1652

Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. 2-е изд. М., 2006. С. 251.

1653

«Из памяти всплыли воспоминания…». Дневниковые записи, путевые заметки, мемуары академика АН СССР И. И. Минца. М., 2007. С. 197.

1654

Тихонов В. В. Отечественная история как оружие в условиях войны // Великая Отечественная — известная и неизвестная: историческая память и современность. М., 2015. С. 155.

1655

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 53 а. Ед. хр. 6. Л. 129.

1656

Яковлев Н. Н. О книге Е. В. Тарле «Крымская война» // Большевик. 1945. № 13. С. 66.

1657

Был опубликован только автореферат монографии: Смирнов П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII века (Автореферат) // Исторический журнал. 1943. №. 8–9. С. 50–57.

1658

Вернадский В. И. Дневники. 1935–1941. Кн. 1. М., 2006. С. 166.

1659

Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков. М., 1999. С. 174.

1660

Зимин А. А. Патриархи // Александр Александрович Зимин. М., 2005. С. 42.

1661

Подробнее см.: Тихонов В. В. Московские историки первой половины XX века: научное творчество Ю. В. Готье, С. Б. Веселовского, А. И. Яковлева и С. В. Бахрушина. М., 2012. С. 286–302.

1662

Горянов Б. Лауреат Сталинской премии академик Б. Д. Греков // Исторический журнал. 1943. № 7. С. 100.

1663

Новый отряд лауреатов Сталинских премий // Правда. 1946. 27 июня.

1664

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012. С. 370–371.

1665

Пиотровский Б. Б. История и культура Урарту. Ереван, 1944. С. 338.

1666

Пиотровский Б. Б. Страницы моей жизни. СПб., 1995. С. 156.

1667

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. По материалам его библиотеки и архива. К историософии сталинизма. 4-е изд. М., 2012. С. 231.

1668

Там же. С. 220.

1669

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. С. 372–377.

1670

История дипломатии. Т. 3. М., 1945. С. 1.

1671

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 53 а. Ед. хр. 11. Л. 88.

1672

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. С. 247.

1673

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 230–232.

1674

Базилевич К. Ценная книга по истории Грузии // Большевик. 1946. № 7–8. С. 74.

1675

Кафтанов С. Новаторы науки и техники // Правда. 1947. 7 июня.

1676

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века. М.; Л., 1946. С. 3.

1677

Подробнее о концепции см.: Дубровский А. М. Историк и власть. С. 661–671.

1678

Державин Н. С. Христо Ботев, поэт-революционер. 1847–1876. М.; Л., 1948.

1679

Несмеянов А. К новым успехам советской науки // Правда. 1948. 30 мая.

1680

Гуревич А. Я. История историка. М., 2004. С. 25.

1681

См.: Бекмаханова Н. Е. Историки М. П. Вяткин и Е. Б. Бекмаханов // М. П. Вяткин. Страницы жизни и работы: (К 110-летию со дня рождения). 2-е изд. СПб., 2006. С. 53–66.

1682

Несмеянов А. К новым успехам советской науки // Правда. 1948. 30 мая.

1683

Выдающиеся успехи советской интеллигенции // Правда. 1949. 11 апреля.

1684

Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948. С. 778.

1685

Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948. С. 780.

1686

Кафтанов С. Новые выдающиеся успехи советской науки // Правда. 1949. 11 апреля.

1687

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 463. Л. 190.

1688

Клейн Л. С. История российской археологии. Учения, школы и личности. СПб., 2014. Т. 2. Археологи советской эпохи. С. 277.

1689

Толстов С. П. Древний Хорезм. Опыт историко-археологического исследования. М., 1948. С. 7.

1690

Там же. С. 342.

1691

Толстов С. П. Древний Хорезм. Опыт историко-археологического исследования. М., 1948. С. 342.

1692

Там же. С. 344.

1693

Там же. С. 345.

1694

Неразлик Е. Е. Сергей Павлович Толстов // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 4. Новая и новейшая история. М., 2004. С. 471–474.

1695

Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. М., 1948. С. 3.

1696

Гинцберг Л. И., Позднеева Л. В. Аркадий Самсонович Ерусалимский // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. 347.

1697

Тартаковский Б. Г. Все это было. воспоминания об исчезающем поколении. М., 2005. С. 300.

1698

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 149.

1699

Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. 2-е изд. М., 1951. С. 6.

1700

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 465. Л. 39.

1701

Зутис Я. Я. Остзейский вопрос в XVIII веке. Рига, 1946. С. 3.

1702

Там же. С. 4.

1703

Там же. С. 627–630.

1704

Там же. С. 631.

1705

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 465. Л. 36–37.

1706

Киселев С. В. Древняя история Южной Сибири. М.; Л., 1949. С. 360. (Материалы и исследования по археологии СССР. № 9).

1707

См.: Алымов С. Космополитизм, марризм и прочие «грехи»: отечественные этнографы и археологи на рубеже 1940-1950-х годов // http://polit.ru/article/2009/08/26/alymov/ (дата обращения — 06.06.2013).

1708

Киселев С. В. Древняя история Южной Сибири. 2-е изд. М., 1951. С. 4.

1709

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 465. Л. 37.

1710

Пассек Т. С. Периодизация трипольских поселений (111-11 тысячелетие до н. э.). М.; Л., 1949. С. 238–239. (Материалы исследований по археологии СССР. № 10).

1711

Б. Л. Рец. на кн.: Пассек Т. С. Периодизация трипольских поселений (111-11 тыс. до нашей эры). М.; Л., 1949 // Преподавание истории в школе. 1951. № 1. С. 99.

1712

Там же. С. 239–240.

1713

Формозов А. А. Русские археологи. С. 251.

1714

Формозов А. А. Записки русского археолога. (1940-е — 1970-е гг.). М., 2011. С. 160.

1715

История ВКП (б). Краткий курс. М., 1997. С. 71–72.

1716

Смирнов И. И. Восстание Болотникова. 1606–1607. Л., 1951. С. 28–30.

1717

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 465. Л. 41.

1718

Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н.: 1) Б. Ф. Поршнев — интерпретатор французского абсолютизма // Французский ежегодник 2005. М., 2005. C. 72–89; 2) Б. Ф. Поршнев в дискуссии о роли классовой борьбы в истории (1948–1953) // Французский ежегодник 2007. М., 2007. С. 34–54; Рыжковский В. В. Советская медиевистика and beyond // http://polit.ru/article/2009/09/18/ryzhkovskiy/#_ednref26 (дата обращения 06.06.2013); и др.

1719

Несмеянов А. За новые достижения науки и техники // Правда. 1950. 4 марта.

1720

Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. М., 2013. С. 178–186; Фролов Э. Д. Русская наука об Античности. Историографические очерки. СПб., 2006. С. 460.

1721

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 144.

1722

См., например: Машкин Н. А. К вопросу о революционном движении рабов и колонов в римской Африке // Вестник древней истории. 1949. № 4. С. 51–61.

1723

Цит. по: Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. С. 40.

1724

Потапов Л. П. Очерки по истории алтайцев. Новосибирск, 1948. С. 3.

1725

Там же. С. 94.

1726

Там же. С. 130.

1727

Потапов Л. П. Очерки по истории алтайцев. Новосибирск, 1948. С. 187.

1728

Там же. С. 442.

1729

Там же. С. 504.

1730

Березкин А. США — активный организатор и участник военной интервенции против Советской России (1918–1920 гг.). М., 1949. С. 8.

1731

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. С. 377.

1732

Там же. С. 422.

1733

Авдиев В. И. История Древнего Востока. Л., 1948. С. 412.

1734

Авдиев В. И. История Древнего Востока. Л., 1953. С. 10.

1735

Там же. С. 10–11.

1736

История культуры Древней Руси. Т. I. Материальная культура. М.; Л., 1948. С. 6.

1737

Там же. Т. II. Общественный строй и духовная культура. М.; Л., 1951. С. 523.

1738

История культуры Древней Руси. Т. II. Общественный строй и духовная культура. М.; Л., 1951. С. 523.

1739

Там же. С. 530.

1740

Несмеянов А. Советская наука служит народу // Правда. 1952. 13 марта.

1741

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1950. С. 13.

1742

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 207. Л. 9.

1743

Никифоров Л. А. Русско-английские отношения при Петре I. М., 1950. С. 276.

1744

Новые успехи советской исторической науки // Большевик. 1948. № 11. С. 8.

1745

Некрич А. М. Отрешись от страха. С. 63.

1746

Дмитриев А. Н. Время историков // Неприкосновенный запас. 2007. № 5 (55) // http:// magazines.russ.ru/nz/2007/55/dm21.html (дата обращения — 20.03.2015)

1747

Например: Рыжковский В. В. В поисках англо-саксонского феодализма: А. Я. Гуревич и московские медиевисты от позднего сталинизма до ранней «оттепели» // Фундаментальная наука: проблемы изучения, сохранения и реставрации документального наследия. М., 2013. С. 435–440.

1748

Например: Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Память о войне 60 лет спустя. Россия, Германия, Европа. М., 2005. С. 16–50. Обзор см.: Репина Л. П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв. М., 2011. Глава 10; Эксле О. Г. «История памяти» — новая парадигма исторической науки // Историческая наука сегодня. Теория. Методы. Перспективы. М., 2010. С. 75–90; Киридон А. Н. «Memory studies» как парадигма современного социально-гуманитарного знания // «Стены и мосты» — II: междисциплинарные и полидисциплинарные исследования в истории. М., 2014. С. 157–166; и мн. др.

1749

Каппес О. «Воинственная» наука: проработка прошлого диктатур в германской и российской историографиях второй половины XX века. М., 2015.

1750

Гуревич А. Я. Грехопадение московских медиевистов: дискуссия 1949 г. и ее последствия // Одиссей: Человек в истории. 2007. М., 2007. С. 341–350.

1751

Дружинин Н. М. Воспоминания и мысли историка // Дружинин Н. М. Избранные труды. Воспоминания, мысли, опыт историка. М., 1990. С. 41.

1752

Борисов Ю. В. Альберт Захарович Манфред // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.; Иерусалим, 2000. С. 405.

1753

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 38.

1754

Конспект времени: Труды и дни Александра Ратнера. М., 2007. С. 91–92.

1755

Хорошкевич А. Л. Работа души и работа над стилем: история текста публикуемой рукописи А. А. Зимина «Храм науки» // Судьбы творческого наследия отечественных историков второй половины XX века. М., 2015. С. 30.

1756

Зимин А. А. Храм науки // Там же. С. 226.

1757

Зимин А. А. Храм науки. Глава: Такой большой и несчастный Лев // Там же. С. 168–186.

1758

Черняев А. С. Моя жизнь и мое время. М., 1995. С. 205.

1759

Поляков Ю. А. Это называлось борьбой с космополитизмом (1949 г.) // Поляков Ю. А. Историческая наука: люди и проблемы. М., 1999. С. 315.

1760

Гуревич А. Я. «Путь прямой, как Невский проспект», или Исповедь историка // Гуревич А. Я. История — нескончаемый спор. М., 2005. С. 457. Первая публикация мемуаров: Одиссей. Человек в истории. М., 1992. С. 81–109.

1761

Кабанов В. В. Мемуары // Источниковедение новейшей истории России. Теория. Методология. Практика. М., 2004. С. 316.

1762

Илизаров Б. С. Размышления о судьбе Историко-архивного института, навеянные книгой Т. И. Хорхординой «Корни и крона» // Отечественные архивы. 1998. № 1. С. 104–107; Крылов В. В. Легенды и были Историко-архивного института. По поводу размышлений Б. С. Илизарова // Отечественные архивы. 1998. № 3. С. 125–126.

1763

Зарецкий Ю. П. Стратегии понимания прошлого. С. 96.

1764

Гуревич А. Я. «Путь прямой, как Невский проспект», или Исповедь историка. С. 457.

1765

Зарецкий Ю. П. 1949 год, Москва, собрание медиевистов // Зарецкий Ю. Стратегии понимания прошлого: Теория, история, историография. М., 2011. С. 96.

Content

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КАМПАНИИ «ПОЗДНЕГО СТАЛИНИЗМА»
И СОВЕТСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА
середина 1940-х — 1953 г.

Благодарности

Введение

Глава 1 Советская историческая наука «позднего сталинизма» как исследовательская проблема

1. Феномен советской науки и ее основные черты в 1930 — начале 1950-х гг

2. Советская историческая наука последнего сталинского десятилетия в исследовательской литературе

Глава 2 Советская историческая наука в 1930-1940-е гг

1. Эволюция сталинской исторической политики в 1930-е гг

2. Советская историческая наука, идеологические кампании и политическая культура сталинской эпохи

3. Историческая наука 1920-1940-х гг. в контексте советской семиосферы

4. Среда студентов-историков в 1930-1940-е гг

5. Идеологические повороты в годы Великой Отечественной войны

6. «Интеллигенты новой формации»

Глава 3 Послевоенная советская историческая наука: среда и властные отношения

1. Феномен патронажа и советские историки

2. Внутрикорпоративные конфликты в среде историков

3. Партийные и беспартийные историки

Глава 4 Историческая наука и идеологические процессы в СССР в 1945–1947 гг.

1. Институт истории АН СССР и постановления по идеологическим вопросам 1946 г.

2. Дело КР и историческая наука

Глава 5 Кампания по борьбе с «буржуазным объективизмом» и советская историческая наука

1. Старт кампании

2. «Труды по новой и новейшей истории»

3. Сектор Средних веков Института истории АН СССР

4. Заседание Ученого совета Института истории АН СССР 15–18 октября 1948 г.

5. Институт истории после Ученого совета

6. Отклики в научной прессе

7. Исторический факультет МГУ

8. «Борьба с объективизмом» в Московском историко-архивном институте

9. Борьба с «буржуазным объективизмом» и археологическая наука

10. Юбилей «Краткого курса истории ВКП (б)» в 1948 г. и советская историческая наука

Глава 6 Историки и антикосмополитическая кампания

1. Борьба с «безродным космополитизмом» в МГУ

2. Заседание кафедры истории Средних веков МГУ

3. События в Институте истории АН СССР

4. Ученый совет Института истории

5. Разгром «космополитов» в Ленинграде

6. Ленинградское отделение Института истории АН СССР

7. Московская Высшая партийная школа

8. «Борьба с космополитами» в Московском историко-архивном институте

9. Борьба с «космополитами» в археологии

10. Проверка Института истории АН СССР в 1950 г.

11. Разгром «космополитов»: восприятие современниками

12. Механизм проведения собраний

13. Участники событий: опыт классификации

Глава 7 Идеологические кампании в исторической науке в личностном измерении

1. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и судьба историка С. А. Фейгиной

2. Е. А. Луцкий в Институте истории АН СССР (1943–1950)

Глава 8 Идеологические дискуссии, XIX съезд и советская историческая наука

1. Языковедческая дискуссия и советская историческая наука

2. В поисках курско-орловского диалекта древнерусской народности

3. Бои за историю Крыма в послевоенном СССР

4. Дискуссия по политэкономии, XIX съезд и советская историческая наука

Глава 9 Феномен «маленького человека» и его роль в послевоенных идеологических кампаниях в советской исторической науке

Глава 10 «Историограф в нашей стране — фигура большая»: идеологические процессы «позднего сталинизма» и развитие историографических исследований в СССР

Глава 11 Сталинская премия для историков: между наукой и идеологией

Заключение

Вместо послесловия: Идеологические кампании «позднего сталинизма» в корпоративной памяти российских историков

Список сокращений

Источники и литература

1. Неопубликованные источники

2. Сборники документов, публикации источников

3. Дневники, переписка, воспоминания

4. Труды историков, публикации в прессе

Литература

Аннотированный указатель имен

Издательские данные

Примечания