Саймак Клиффорд Дональд

Мир, которого не может быть

Мир, которого не может быть

1

Его следы шли вверх по одной грядке и вниз по другой, и в этих грядках растения вуа были срезаны на дюйм или два над землей. Вор действовал методично, он не бродил где попало, а действовал эффективно, выполняя работу по уборке первых десяти рядов на западной стороне поля. Затем, наевшись досыта, оно свернуло в кустарник — и это было совсем недавно, потому что почва еще не высохла на дне отпечатков громадных лап, глубоко погруженных в тщательно разрыхленный суглинок.

Где-то птица-пила сверлила бревно, а внизу, в одном из заросших колючками оврагов, хор болтунов пел жуткую утреннюю песню. По всему было видно, что день будет жарким. От земли уже поднимался запах подсохшей пыли, а отблески только что взошедшего солнца плясали на ярких листьях деревьев хула, отчего казалось, что лес наполнен миллионом сверкающих зеркал.

Гэвин Дункан вытащил из кармана красную бандану и вытер лицо.

— Нет, мистер, — взмолился Зиккара, местный бригадир фермы. — Вы не можете это делать, мистер. Вы не можете охотиться на Циту.

— Черта с два, — сказал Дункан, но он говорил по-английски, а не на местном языке.

Он уставился на заросли, на проплешины выгоревшей на солнце травы, перемежающееся зарослями кустарника хула и колючки, а также редкими рощицами деревьев, пересеченных коварными оврагами и испещренных редкими лужицами воды.

Это самоубийство — соваться туда, сказал он себе, но это не должно занять слишком много времени. Зверь, вероятно, заляжет вскоре после своего предрассветного кормления, и он бы смог догнать его через час или два. Но если ему этого не удастся, то он будет вынужден продолжить поиски.

— Опасно, — сказал Зиккара. — Никто не охотится на Циту.

— Я знаю, — сказал Дункан, теперь говоря на местном языке. — Я охочусь на все, что вредит моему урожаю. Еще несколько таких ночей, и ничего не останется.

Засунув бандану обратно в карман, он надвинул шляпу пониже на глаза, защищаясь от солнца.

— Это может быть долгая погоня, мистер. Сейчас сезон скуна. Если вас застигнет…

— Теперь слушай, — резко сказал ему Дункан. — До того, как я пришел, ты пировал один день, а потом голодал целыми днями; но теперь ты ешь каждый день. И тебе нравится врачевание. Раньше, когда ты заболевал, ты умирал. Теперь ты заболеваешь, я лечу тебя, и ты живешь. Тебе нравится оставаться на одном месте, вместо того чтобы бродить повсюду.

— Мистер, нам все это нравится, — сказал Зиккара, — но мы не охотимся на Циту.

— Если мы не будем охотиться на Циту, мы потеряем все это, — отметил Дункан. — Если я не соберу урожай, мне конец. Мне придется уйти. Что тогда будет с тобой?

— Мы будем выращивать кукурузу сами.

— Это смешно, — сказал Дункан, — и ты знаешь, что это так. Если бы я не пинал тебя под зад весь день напролет, ты бы ни черта не сделал. Если я уйду, ты вернешься в лес. А теперь пойдем и возьмем эту Циту.

— Но она такая маленькая, мистер! Она такая молодая! Вряд ли это стоит таких хлопот. Было бы стыдно убить ее.

«Наверное, чуть меньше лошади, — подумал Дункан, внимательно наблюдая за туземцем. — А он напуган, — сказал он себе. Ему очень страшно».

— Кроме того, она, должно быть, была очень голодна. Конечно, мистер, даже Цита имеет право кушать.

— Но не мой урожай, — свирепо сказал Дункан. — Ты знаешь, почему мы выращиваем вуа, не так ли? Ты знаешь, что это отличное лекарство. Ягоды, которые мы выращиваем, лечат тех, кто болен внутри своей головы. Мой народ нуждается в этом лекарстве — очень сильно нуждается. И более того, там, — он махнул рукой в небо, — там за это очень дорого платят.

— Но, мистер…

— Я тебе вот что скажу, — мягко сказал Дункан, — ты либо даешь мне проводника, чтобы он помогал мне, либо вы все можете убираться. Все твое племя. Я могу заставить другие племена работать на ферме.

— Нет, мистер! — в отчаянии закричал Зиккара.

— У тебя есть выбор, — холодно сказал ему Дункан.

Он побрел обратно через поле к дому, пока еще не очень похожему на дом. Не намного лучше, чем хижины туземцев. «Но когда-нибудь это изменится», — сказал он себе. Позвольте ему продать урожай или два, и он построит дом, который действительно будет домом. Там был бы бар, бассейн и сад, полный цветов, и, наконец, после многих лет скитаний у него был бы свой дом и обширные земли, и все, а не только одно паршивое племя, называли бы его господином.

«Гэвин Дункан, плантатор», — сказал он себе, и ему понравилось, как это прозвучало. Плантатор на планете Лейард. Но не в том случае, если Цита будет возвращаться ночь за ночью и есть растения вуа.

Он оглянулся через плечо и увидел, что Зиккара мчится к родной деревне.

«Я раскусил их блеф», — с удовлетворением сообщил себе Дункан.

Он вышел с поля и пошел через двор, направляясь к дому. Одна из рубашек Шотвелла висела на бельевой веревке.

«Черт бы его побрал, — подумал Дункан. Возится здесь с этими глупыми туземцами, вечно задает вопросы, вечно путается под ногами. Хотя, честно говоря, это была работа Шотвелла. Это было то, для чего его сюда послали люди из Социологии».

Дункан подошел к хижине, толкнул дверь и вошел. Шотвелл, раздетый до пояса, стоял у скамейки для умывания.

Завтрак готовился на плите, а поваром был пожилой туземец.

Дункан пересек комнату и снял крупнокалиберную винтовку с крючка. Он щелкнул затвором, открыл ее и снова захлопнул.

Шотвелл потянулся за полотенцем.

— Что происходит? — спросил он.

— Цита вышла на поле боя.

— Цита?

— Что-то вроде животного, — сказал Дункан. Она сожрала десять рядов вуа.

— Большое? Маленькое? Что оно собой представляет?

Туземец начал накрывать на стол завтрак. Дункан подошел к столу, положил винтовку на угол и сел. Он налил в чашку солоноватой жидкости из большой кастрюли.

«Боже, — подумал он, что бы я отдал за чашку кофе».

Хотвелл пододвинул свой стул. — Ты мне не ответил. На что похожа Цита?

— Если бы я знал, — сказал Дункан.

— Не знаешь? Но ты, похоже, идешь за ней, и как ты можешь охотиться на нее, если не знаешь…

— Проследи за ней, то, что окажется на другом конце следа, несомненно, будет Цитой. Мы узнаем, на что она похожа, как только догоним ее.

— Мы?

— Туземцы пришлют мне какого-нибудь следопыта. Некоторые из них лучше хорошо надрессированой ищейки.

— Послушай, Гэвин. Я доставляю тебе много хлопот, а ты был со мной вежлив. Если я могу чем-то помочь, я бы хотел тоже пойти.

— Двое — лучше чем трое — скорость выше. Мы должны быстро поймать эту Циту, иначе погоня может превратиться в соревнование на выносливость.

— Тогда ладно. Расскажи мне о Ците.

Дункан насыпал кашу в свою миску и передал кастрюлю Шотвеллу.

— Это своего рода необычная вещь. Туземцы до смерти боятся ее. Есть масса историй о ней. Говорят, что ее нельзя убить. Она всегда пишется с большой буквы, она всегда имя собственное. Об этом говорили в разное время в самых разных местах.

— Никто никогда не добыл ее?

— Я никогда об этом не слышал, — дункан похлопал по винтовке. — Позвольте мне взглянуть на нее.

Он начал есть, отправляя кашу ложкой в рот, жуя черствый кукурузный хлеб, оставшийся со вчерашнего вечера. Он отпил немного солоноватого напитка и его передернуло.

— Когда-нибудь, — сказал он, — я наскребу достаточно денег, чтобы купить фунт кофе. Можно подумать…

— Все дело в тарифах на перевозку, — сказал Шотвелл. — Я пришлю тебе фунт, когда вернусь.

— Только не по той цене, которую они берут за пересылку, — сказал Дункан. Я и слышать об этом не хочу.

Некоторое время они ели молча. Наконец Шотвелл сказал:

— Я ничего не добился, Гэвин. Местные жители охотно разговаривают, но все это ни к чему не приводит.

— Я пытался сказать тебе это. Ты мог бы сэкономить свое время.

Шотвелл упрямо покачал головой.

— Должен быть ответ, логическое объяснение. Легко заявить, что не может быть жизни без разделения полов, но это именно то, что произошло здесь, на Лейарде. Легко утверждать, что бесполое животное, бесполая раса, бесполая планета невозможны, но это именно то, что мы обнаружили здесь. Где-то здесь есть ответ, и я должен его найти.

— Эй, подожди минутку, — запротестовал Дункан. — Не стоит так горячиться. Сегодня утром у меня нет времени слушать твою лекцию.

— Но меня беспокоит не только отсутствие пола, — сказал Шотвелл, — хотя это главный фактор. Есть дополнительные нюансы, вытекающие из этого центрального факта, которые являются наиболее интригующими.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Дункан, — но если ты, пожалуйста…

— Без пола нет основы для семьи, а без семьи нет основы для племени, и все же у аборигенов сложное племенное устройство с табу в качестве регулирования. Где-то должен существовать какой-то основополагающий, основной объединяющий фактор, какая-то общая лояльность, какие-то странные отношения, которые указывают на братство.

— Не братство, — сказал Дункан, посмеиваясь. — Даже не сестринство. Ты должен следить за своей терминологией. Слово, которое тебе нужно, — это «общность».

Дверь распахнулась, и в комнату робко вошел туземец.

— Зиккара сказал, что мистер хочет меня, — сказал им туземец. — Я Сипар. Я могу выследить все, что угодно, кроме крикунов, ходульников, длиннорогов и донованов. Это мои табу.

— Я рад это слышать, — ответил Дункан. — Значит, у тебя нет табу на Циту.

— Цита?! — завопил туземец. — Зиккара не сказал мне, что это Цита!

Дункан не обратил на него внимания. Он встал из-за стола и подошел к тяжелому сундуку, стоявшему у стены, порылся в нем и достал бинокль, охотничий нож и дополнительный магазин с патронами. В кухонном шкафу он снова порылся, наполнив маленький кожаный мешочек зернистым порошком из найденной банки.

— Рокахомини, — объяснил он Шотвеллу. — Сухой паек, придуманный первобытными североамериканскими индейцами. Высушенная кукуруза, мелко помолотая. Это, конечно, не праздник, но он может поддержать мужчину в тонусе.

— Ты полагаешь, что тебя так долго не будет?

— Может быть, одну ночь. Я не знаю. Не остановлюсь, пока не получу её. Не могу позволить ей шляться здесь. Она может пустить меня по миру за несколько дней.

— Доброй охоты, — сказал Шотвелл. — Я буду держать оборону.

Дункан сказал Сипару: «Перестань хныкать и пошли».

Он поднял винтовку, пристроил ее на сгибе руки, пинком распахнул дверь и вышел.

Сипар покорно последовал за ним.

2

Дункан сделал свой первый выстрел поздно вечером первого дня.

В середине утра, через два часа после того, как они покинули ферму, они спугнули Циту в глубоком овраге. Но у него не было ни малейшего шанса выстрелить. Дункан увидел не более чем огромное черное пятно, исчезающее в кустах.

Весь жаркий полдень они шли по её следу, Сипар выслеживал, а Дункан замыкал шествие, осматривая каждый уголок вокруг, всегда держа наготове нагретую солнцем винтовку.

Однажды пришлось задержаться на пятнадцать минут, пока массивный донован ходил взад и вперед, крича, набираясь храбрости для атаки. Но после четверти часа выпендрёжа он решил вести себя прилично и удалился шаркающим галопом.

Дункан наблюдал за этим с большим удовлетворением. Он мог выдержать много свинца, и, несмотря на всю свою кажущуюся неуклюжесть, был очень проворен, как только начинал двигаться. Донованы убили много людей за двадцать лет, прошедших с тех пор, как земляне прибыли на Лейард.

Когда зверь исчез, Дункан огляделся в поисках Сипара. Он нашел его крепко спящим под кустом хула. Он пнул туземца, разбудив его мягко говоря, не очень нежно, и они снова пошли дальше.

Кустарник кишел другими животными, но у них не было с ними никаких проблем.

Сипар, несмотря на свое первоначальное нежелание, хорошо поработал в конце. Вырванный пучок травы, сломанная ветка, сдвинутый камень, малейший след лапы — все это указывало Сипару путь. Он работал как гибкая, хорошо обученная гончая. Эта страна кустарников была его родной средой; здесь он чувствовал себя как дома.

Солнце клонилось к западу, они поднялись на высокий крутой холм, и когда приблизились к его вершине, Дункан зашипел на Сипара. Туземец удивленно оглянулся через плечо. Дункан сделал ему знак, чтобы он не двигался.

Туземец присел на корточки, и когда Дункан проходил мимо него, он увидел, что выражение муки исказило его лицо. И в этом страдальческом взгляде, как ему показалось, он увидел также нотку мольбы и оттенок ненависти. «Он напуган, как и все остальные», — сказал себе Дункан. Но то, что думал или чувствовал туземец, не имело значения; главное — зверь впереди.

Последние несколько ярдов Дункан преодолел на животе, выставив ствол винтовки перед собой, закинув бинокль за спину. Быстрые, злобные насекомые выбежали из травы и облепили его руки, а одно заползло ему на лицо и укусило.

Он добрался до вершины холма и лежал там, глядя на простиравшуюся перед ним местность. Все было то же самое, пыльные проплешины, заросли колючки, заросший овраг и ужасная пустота.

Он лежал неподвижно, высматривая хотя бы намек на движение, движущуюся тень, любую неправильность местности, которая могла быть Цитой. Но ничего не было. Все было спокойно под заходящим солнцем. Далеко на горизонте паслось стадо каких-то животных, но больше ничего не было.

Затем он увидел движение, просто что-то мелькнуло на холме впереди — примерно на полпути вверх.

Он осторожно положил винтовку на землю и навел бинокль. Он поднес его к глазам и медленно поводил им взад-вперед. Животное было там, где он видел движение.

Зверь отдыхал, глядя в ту сторону откуда пришел, высматривая первые признаки приближения своих преследователей. Дункан попытался разглядеть размер и форму, но они сливались с травой и коричневой почвой, и он не мог точно сказать, как оно выглядело.

Он опустил бинокль и теперь, когда знал куда смотреть, мог различить его очертания невооруженным глазом.

Он придвинул к себе винтовку, прижал приклад к плечу и изогнулся всем телом, прижавшись к земле. Перекрестие сфокусировалось на слабом контуре холма, а затем зверь встал.

Он был не таким большим, как он думал, — возможно, немного больше земного льва, но это определенно был не лев. Это была квадратная штука, черная, склонная к бугристости, и выглядела она неуклюже, но в ней также чувствовались сила и свирепость.

Дункан навел винтовку на массивную шею, сделал вдох, задержал дыхание и плавно нажал на спусковой крючок.

Винтовка так сильно ударила его в плечо, что в голове загудело, и зверь опустился. Он не покачнулся и не упал; он просто растаял и исчез, спрятавшись в траве.

«Наповал», — уверил себя Дункан.

Он передернул затвор, и стреляная гильза вылетела наружу. Механизм подачи щелкнул, и новый патрон звякнул, скользнув в казенник.

Мгновение он лежал, наблюдая. А на холме, куда упала эта штука, трава колыхалась, как будто дул ветер, только ветра не было. Но, несмотря на движение травы, не было никаких признаков Циты. Она больше не пыталась подняться. Она осталась там, где была.

Дункан поднялся на ноги, вытащил бандану и вытер лицо. Он услышал тихие шаги позади себя и повернул голову. Это был следопыт.

— Все в порядке, Сипар, — сказал он. — Ты можешь перестать беспокоиться. Я попал. Теперь мы можем идти домой.

Это была долгая, тяжелая погоня, дольше, чем он предполагал. Но она завершилась успешно, и это было главное. На данный момент урожай вуа был в безопасности.

Он засунул бандану обратно в карман, спустился по склону и начал подниматься на холм. Он добрался до того места, где упала Цита. На земле лежали три небольших куска разорванного, искалеченного меха и плоти, и больше ничего не было.

Он развернулся и вскинул винтовку. Каждый нерв был напряжен до предела. Он повернул голову, выискивая малейшее движение, какую-нибудь форму или цвет, которые не были бы формой или цветом куста, травы или земли. Но там ничего не было. Жара плыла в полуденной тишине. Не было ни малейшего дуновения воздуха. Но там была опасность — острое ощущение опасности прямо у его головы.

— Сипар! — позвал он напряженным шепотом, — Берегись!

Туземец стоял неподвижно, не обращая внимания, глаза у него закатились, так что зрачков даже не было видно, а мышцы на его горле набухли и напряглись, как натянутые стальные канаты.

Дункан медленно повернулся, держа винтовку почти на расстоянии вытянутой руки, слегка согнув локти, готовый пустить оружие в ход за долю секунды.

Ничто не шевелилось. Не было ничего, кроме пустоты — пустоты солнца и расплавленного неба, травы и тощего кустарника, коричнево-желтой земли, простирающейся в бесконечность.

Шаг за шагом Дункан преодолел склон холма и наконец вернулся к тому месту, где туземец присел на корточки и стонал, раскачиваясь взад-вперед, крепко скрестив руки на груди, как будто пытался убаюкать себя в каком-то иллюзорном комфорте.

Землянин подошел к тому месту, где упала Цита, и поднял, один за другим, кусочки кровоточащей плоти. Они были искалечены его пулей. Они были дряблыми и не имели никакой формы. И это было странно, подумал он. За все годы охоты на многих планетах он ни разу не видел, чтобы пуля вырывала куски плоти.

Он бросил окровавленные куски обратно в траву и вытер руки о бедра, встал немного неловко.

Он не нашел следов крови, ведущих через траву, и, конечно же, животное с дырой такого размера должно было оставить след.

И когда он стоял там, на склоне холма, с окровавленными руками, с влажными и блестящими пятнами на штанах, он почувствовал первое холодное прикосновение страха, как будто кончики пальцев страха смогли на мгновение, почти случайно, коснуться его сердца.

Он повернулся, подошел к туземцу, наклонился и потряс его.

— Прекрати это, — приказал он.

Он ожидал мольбы, страха, страха, но их не было.

Сипар быстро поднялся на ноги и стоял, глядя на него, и ему показалось, что в его глазах появился странный блеск.

— Иди, — сказал Дункан. — У нас еще есть немного времени. Иди по кругу и ищи след. Я прикрою тебя.

Он взглянул на солнце. Еще оставалось полтора часа — может быть, целых два. Возможно, еще будет время закончить все это до наступления ночи.

В полумиле за холмом Сипар снова взял след, и они пошли вперед, но теперь они двигались более осторожно, потому что любой куст, любая скала, любой пучок травы могли скрывать раненого зверя.

Дункан почувствовал, что находится на пределе, и яростно выругал себя за это. Он и раньше попадал в трудные ситуации. В этом не было для него ничего нового. Не было никаких причин так волноваться. Конечно, это было смертельно опасное дело, но он и раньше попадал в переделки и спокойно выбирался из них. Все дело было в преданиях, которые он слышал о Ците, — суеверная болтовня, которую всегда можно услышать на окраинах, на границах с неведомой землей.

Он крепче сжал винтовку и пошел дальше.

Нет животного, сказал он себе, которое нельзя было бы убить.

За полчаса до заката он объявил привал, когда они добрались до солоноватого источника с водой. Скоро станет слишком темно для погони. Утром они снова пойдут по тропе, и к тому времени Цита окажется в еще более невыгодном положении. Зверь ранен, не сможет быстро двигаться, ослабел, может быть даже издох.

Дункан собрал хворост и развел костер с подветренной стороны зарослей колючего кустарника. Сипар вышел с флягами и опустил их на расстояние вытянутой руки под поверхность, чтобы наполнить. Вода была теплой и неприятной на вкус, но она была достаточно чистой, и человек, испытывающий жажду, мог ее пить.

Солнце зашло, и быстро наступила темнота. Они натаскали еще дров из чащи и аккуратно сложили их рядом.

Дункан полез в карман и достал маленький пакетик рокахомини.

— Вот, — сказал он Сипару. — Ужин.

Туземец держал одну ладонь сложенной чашечкой, и Дункан высыпал небольшой холмик ему на ладонь.

— Спасибо, мистер, — сказал Сипар. — Податель пищи.

— А? — спросил Дункан, затем понял, что имел в виду туземец. — Съешь это, — сказал он почти ласково. Это немного, но это придаст тебе сил. Завтра нам понадобятся силы.

«Податель пищи», да? Наверное хочет умаслить его. Через некоторое время Сипар начнет ныть, умоляя его прекратить охоту и вернуться на ферму.

Хотя, если подумать, он действительно был источником пищи для этой кучки бесполых удивительных существ. Кукуруза, слава Богу, хорошо росла на красной и твердой почве Лейарда — старая добрая кукуруза из Северной Америки. Скормленная свиньям, превращенная в кукурузную лепешку на завтрак на Земле, и здесь, на Лейарде, основной пищевой продукт для банды бездельников, которые все еще относились с большим сомнением и с круглыми от удивления глазами к этой необычной для них идее о том, что можно трудиться, чтобы выращивать растения для еды, а не бродить и добывать их.

Кукуруза из Северной Америки, подумал он, растущая бок о бок с вуа Лейарда. И вот так все и пошло. Что-то с одной планеты, что-то с другой и еще что-то дальше от третьей, и таким образом благодаря широкой социальной конфедерации космоса была создана поистине космическая культура, которая в конце концов, через десять тысяч лет или около того, могла бы предложить какой-то образ жизни с большим здравомыслием и пониманием, чем можно это видеть сегодня.

Он высыпал горсть рокахомини себе на ладонь и положил пакетик обратно в карман.

— Сипар.

— Да, мистер?

— Ты не испугался сегодня, когда донован угрожал напасть на нас?

— Нет, мистер. Донован не причинил бы мне вреда.

— Я понимаю. Ты сказал, что донован был для тебя табу. Может быть, ты тоже табу для донована?

— Да, мистер. Мы с Донованом выросли вместе.

— О, так вот оно что, — сказал Дункан.

Он положил в рот щепотку высушенной и измельченной кукурузы и сделал глоток солоноватой воды. Он задумчиво прожевал получившееся пюре.

Он знал, что мог бы пойти дальше и спросить, почему, как и где Сипар и донован выросли вместе, но в этом не было смысла. Это был именно тот замкнутый круг, в который вечно попадал Шотвелл.

«В половине случаев, — сказал он себе, — я убежден, что маленькие пакостники делают не больше, чем водят нас за нос».

«Какая фантастическая кучка придурков! Ни мужчины, ни женщины, просто ЭТО. И хотя младенцев никогда не было, дети были, хотя и не младше восьми-девяти лет. А если нет младенцев, то откуда взялись восьмилетние и девятилетние дети?»

— Предположим, — сказал он, — что эти и другие вещи, которые являются вашими табу, ходульники, крикуны и тому подобное, тоже выросли вместе с тобой.

— Совершенно верно, мистер.

— Должно быть, вы вместе играли, — сказал Дункан.

Он продолжал жевать, уставившись в темноту за кольцом света от костра.

— В терновом кусте что-то есть, мистер.

— Я ничего не слышу.

— Небольшой топот. Там что-то бегает.

Дункан внимательно слушал. То, что сказал Сипар, было правдой. В чаще бегало множество мелких тварей.

— Более чем вероятно, мыши, — сказал он.

Он доел свой рокахомини и сделал еще один глоток воды, слегка поперхнувшись.

— Отдыхай, — сказал он Сипару. — Я разбужу тебя позже, чтобы я тоже мог отдохнуть.

— Мистер, — сказал Сипар, — я останусь с вами до конца.

— Что ж, — сказал Дункан, несколько удивленный, — это очень любезно с твоей стороны.

— Я останусь до самой смерти, — искренне пообещал Сипар.

— Не напрягайся, — сказал Дункан.

Он взял винтовку и спустился к колодцу с водой.

Ночь была тихой, и на земле по-прежнему царило ощущение пустоты. Пусто, если не считать костра, источника воды и маленьких, похожих на мышей животных, бегающих в чаще.

И Сипар — Сипар, лежащий у огня, свернувшийся калачиком и уже крепко спящий. Голый, без оружия — просто голое животное, обычный гуманоид, и все же с тайной целью, которая временами сбивала с толку. Напуганный и дрожащий этим утром при одном упоминании о Ците, но никогда не сбивающийся с пути; в жутком испуге там, на холме, где они потеряли Циту, но теперь готовый идти до смерти.

Дункан вернулся к костру и ткнул Сипара носком ботинка. Туземец сразу очнулся ото сна.

— Чья смерть? — спросил Дункан. — О чьей смерти ты говорил?

— Ну, наша, конечно, — сказал Сипар и снова заснул.

3

Дункан не видел, как прилетела стрела. Он услышал свист воздуха и почувствовал его дуновение на шее с правой стороны, а затем что-то с грохотом врезалось в дерево позади него.

Он отпрыгнул в сторону и нырнул в укрытие за грудой валунов, и почти инстинктивно его большой палец перевел управление винтовки в режим автоматического огня.

Он присел за нагроможденными камнями и вгляделся вперед. Там не на что было смотреть. Деревья хула мерцали в лучах солнца, а терновый куст был серым и безжизненным, и единственными, кто двигался, были три птицы — ходульники, степенно прогуливающиеся в четверти мили от них.

— Сипар! — прошептал он.

— Что, мистер.

— Лежи. Оно все еще где-то там.

Что бы это ни было. Все еще там и выжидает момент для еще одного выстрела. Дункан вздрогнул, вспомнив ощущение стрелы, пролетевшей мимо его горла. Адский способ для человека умереть — со стрелой в горле прилетевшей ниоткуда и окоченевшим от страха туземцем, бегущим домой так быстро, как только можно.

Он переключил управление винтовкой обратно на одиночный огонь, обошел груду камней и побежал к роще деревьев, которые стояли на возвышенности. Добравшись до них, встал сбоку от того места, откуда, должно быть, прилетела стрела.

Дункан взял бинокль и осмотрел местность. По-прежнему не было никаких признаков, которые бы указывали на то, что выстрелило в них из травы и сбежало.

Он вернулся к дереву, где все еще торчала стрела, ее острие глубоко вонзилось в кору. Он схватил древко и выдернул стрелу.

— Теперь ты можешь выходить, — крикнул он Сипару. — Вокруг никого нет.

Стрела была невероятно грубой. Незащищенное древко выглядело так, как будто его отбили до нужной длины зазубренным камнем. Наконечник стрелы был из необработанного кремня, подобранного с какого-нибудь выступа или сухого русла ручья, и он был неловко прикреплен к древку жесткой, но гибкой внутренней корой дерева хула.

— Ты узнаёшь это? — спросил он Сипара.

Туземец взял стрелу и осмотрел ее. — Не мое племя.

— Конечно, не твое племя. Твой не стал бы стрелять в нас. Может быть, какое-нибудь другое племя?

— Очень плохая стрела.

— Я знаю это. Но она может убить тебя так же намертво, как если бы была сделана хорошо. Узнаёшь кто это сделал?

— Ни одно племя не делало эту стрелу, — заявил Сипар.

— Может быть, ребенок?

— Что бы ребенок сделал здесь, так далеко?

— Я тоже так подумал, — сказал Дункан.

Он взял стрелу обратно, зажал ее между большими и указательными пальцами и медленно повернул, и ужасающая мысль пронзила его мозг. Этого не могло быть. Это было слишком фантастично. Он спрашивал себя не напекло ли ему солнце голову, раз он вообще подумал об этом.

Он присел на корточки и поковырял землю наконечником стрелы.

— Сипар, что ты на самом деле знаешь о Ците?

— Ничего, мистер. Боюсь её, вот и все.

— Мы не повернем назад. Если есть что-то, что ты знаешь — что-то, что могло бы нам помочь…

Неужели он зашел так далеко, что готов просить о помощи. Это было дальше, чем он собирался зайти. Ему вообще не следовало спрашивать, сердито подумал он.

— Я не знаю, — сказал туземец.

Дункан отбросил стрелу в сторону и поднялся на ноги. Он держал винтовку в руке.

— Пойдем.

Он смотрел, как Сипар бежит впереди. Хитрый маленький засранец, сказал он себе. Он знает больше, чем говорит.

Они шли до полудня. Было, если это было возможно, жарче и суше, чем накануне. В воздухе чувствовалось напряжение — нет, это были нервы. И даже если бы там кто-то был, человек должен вести себя так, как будто никого там не было. Если он позволит себе пасть жертвой подобных настроений на этой пустой земле, он будет винить только себя в том, что с ним случилось.

Теперь выслеживать было труднее. Днем раньше Цита только убегала, убегала по прямой, чтобы опередить их, и держаться вне досягаемости. Теперь это становилось все сложнее. Она часто петляла в попытке сбить их с толку. Дважды во второй половине дня след полностью исчезал, и только после долгих поисков Сипар снова находил его — в одном случае в миле от того места, где он исчез, как-будто растворился в воздухе.

Это исчезновение беспокоило Дункана больше, чем он хотел бы признать. Следы не исчезают полностью, когда местность остается прежней и когда погода не меняется. Что-то происходило, возможно, что-то такое, о чем Сипар знал гораздо больше, чем говорил.

Он внимательно наблюдал за туземцем, и не увидел ничего подозрительного. Он продолжал свою работу. Это была, по внешнему виду, добрая и верная гончая.

Поели во второй половине дня, равнина, по которой они ехали, внезапно оборвалась. Они стояли на краю большого откоса и смотрели вдаль на огромные густые леса и текущую реку.

Это было похоже на внезапное попадание в другую прекрасную комнату, которую никто не ожидал увидеть.

Это была новая земля, которую никогда прежде не видел ни один землянин. Ибо никто никогда не упоминал, что где-то на западе за кустарником лежит лес. Люди, прилетевшие из космоса, вероятно, видели это, но только как пятно другого цвета на поверхности планеты. Для них это не имело никакого значения.

Но для людей, живших на Лейярде, для плантаторов и торговцев, старателей и охотников это было важно. «И я, — подумал Дункан с чувством триумфа, — тот человек, который нашел его».

— Мистер!

— Что еще?

— Там, впереди. Скун!

— Я не…

— Там, впереди, мистер. Через реку.

Тогда Дункан увидел это — дымку в голубизне разлома — облачко цвета меди, движущееся очень быстро, и, наблюдая за этим, он услышал далекий вой бури, дрожь в воздухе, а не звук.

Он зачарованно наблюдал, как оно двигалось вдоль реки, и видел кипящую ярость, с которой оно вырывалось из леса. Оно ударило и пересекло реку, и река на мгновение, казалось, встала дыбом, а серебристая вода взметнулась к небу.

Затем это исчезло так же быстро, как и произошло, но через лес, где пронеслись бурлящие ветры, пролегла неровная полоса.

Еще на ферме Зиккара предупредил его о скуне. Он говорил, что сейчас сезон для него, и у человека, попавшего в него, не было бы ни единого шанса.

Дункан медленно выдохнул.

— Плохо, — сказал Сипар.

— Да, очень плохо.

— Бъет быстро. Без предупреждения.

— А как насчет следа? — спросил Дункан. Неужели Цита…

Сипар кивнул.

— Мы сможем все закончить до наступления темноты?

— Я так думаю, — ответил Сипар.

Это оказалось сложнее, чем они думали. Дважды они двигались по еле заметным следам, которые обрывались на отвесных скалах, открывающихся в пропасти на сотни футов, и были вынуждены снова карабкаться и искать другой путь.

Они достигли подножия склона, когда сгустились короткие сумерки, и поспешили собрать хворост для костра. Воды не было, но в их флягах еще оставалось немного, и они довольствовались этим.

После их скудной трапезы из рокахомини Сипар свернулся калачиком и сразу же заснул.

Дункан сидел, прислонившись спиной к валуну, который однажды, давным-давно, упал со склона над ними, но теперь был наполовину погребен в почве, которая на протяжении веков продолжала просачиваться вниз.

«Прошло два дня», — сказал он себе.

Была ли, в конце концов, доля правды в рассказанных шепотом легендах, которые ходили по поселениям, — что никто не должен тратить время на выслеживание Циты, поскольку Цита была неубиваемой?

Чушь, сказал он себе. И все же охота усложнилась, тропа стала более трудной, Цита стала гораздо более хитрой и неуловимой добычей. Вчера она убегала от них, теперь она старалась запутать их, чтобы сбить со следа. И если она делала это на второй день, почему она не попыталась сделать это сразу? А как насчет третьего дня — завтра?

Он покачал головой. Казалось невероятным, что животное становилось все более грозным по мере продвижения охоты. Но, похоже, именно это и происходило. Более напуганная, возможно — только Цита не вела себя как испуганный зверь. Она вела себя как животное, которое набиралось смекалки и решимости, и это почему-то пугало.

Издалека, с запада, со стороны леса и реки, доносились смех и вой стаи крикунов. Дункан прислонил винтовку к валуну и встал, чтобы подбросить дров в костер. Он уставился в темноту на западе, прислушиваясь к шуму. Он скорчил гримасу и рассеянно провел рукой по волосам. Может быть крикуны решат держаться на расстоянии. Это было то, без чего человек мог бы обойтись.

Позади него по склону покатился камешек. Он с глухим стуком остановился недалеко от огня. Дункан резко обернулся. Глупо, подумал он, разбивать лагерь так близко к склону. Если что-то крупное начнет двигаться, им не повезет.

Он стоял и слушал. Ночь была тихой. Даже крикуны на мгновение заткнулись. Всего один скатившийся камешек, а у него волосы дыбом. Надо взять себя в руки.

Он вернулся к валуну и, наклонившись, чтобы поднять винтовку, услышал слабый грохочущий звук. Он быстро выпрямился, повернувшись лицом к обрыву, закрывавшему усыпанное звездами небо, — и грохот усилился!

Одним прыжком он оказался рядом с Сипаром. Он наклонился и схватил туземца за руку, рывком поднял его, удерживая на ногах. Глаза Сипара резко открылись, моргая в свете костра.

Грохот перерос в рев, и послышались глухие звуки, как будто тяжелые валуны подпрыгивали, а за грохотом слышался шелковистый, зловещий шорох скользящей почвы и камня.

Сипар вырвал руку из руки Дункана и нырнул в темноту. Дункан развернулся и последовал за ним.

Они бежали, спотыкаясь в темноте, а позади них рев скользящего, подпрыгивающего камня превратился в гортанный раскат грома, который наполнил ночь от края до края. Пока он бежал, Дункан в ужасном предвкушении чувствовал, как порывистое дыхание летящих обломков обдувает его шею, представлял сокрушительный удар валуна, врезающегося в него, всепоглощающий поток падающей осыпи, хватающий его за ноги.

Поднялось облако пыли, подхватило их, и они побежали, задыхаясь и спотыкаясь. Слева от них могучий кусок скалы, пыхтя, двигался по земле рывками, почти неохотно.

Затем гром прекратился, и все, что можно было услышать, — это легкое скольжение мелких обломков, когда они ссыпались вниз по склону.

Дункан остановился и медленно обернулся. Костер погас, погребенный, без сомнения, под тоннами щебня и камней, а звезды побледнели из-за огромного облака пыли, которое все еще поднималось в небо.

Он услышал, как Сипар движется рядом с ним, и протянул руку, ища проводника, не зная точно, где он находится. Он нащупал туземца, схватил его за плечо и притянул к себе.

Сипар дрожал.

— Все в порядке, — сказал Дункан.

И все было в порядке, успокаивал он себя. У него все еще была винтовка. Запасной магазин с патронами и нож были у него на поясе, пакетик с рокахомини в кармане. Фляги были всем, что они потеряли — фляги и огонь.

— Нам придется где-нибудь спрятаться на ночь, — сказал Дункан. — Где-то рядом есть крикуны.

Ему не нравилось ни то, о чем он думал, ни острый приступ страха, который начинал овладевать им. Он попытался отмахнуться от него, но он все еще оставался с ним, просто вне досягаемости.

Сипар дернул его за локоть.

— Колючая чаща, мистер. Вон там. Мы могли бы заползти внутрь. Мы были бы в безопасности от крикунов.

Это была пытка, но они сделали это.

Крикуны и ты — табу, — сказал Дункан, внезапно вспомнив. Почему ты их боишься?

— Боюсь за вас, мистер, в основном. Боюсь за себя совсем немного. Крикуны могли забыть. Они могут не узнать меня, пока не станет слишком поздно. Здесь безопаснее.

— Согласен, — сказал Дункан.

Крикуны пришли и прошлись по всей чаще. Звери принюхивались и цеплялись за шипы, чтобы добраться до них, но в конце концов ушли.

Когда наступило утро, Дункан и Сипар поднялись по склону, карабкаясь по валунам и тоннам почвы и камней, которые покрывали место их лагеря. Следуя по оврагу, прорезанному оползнем, они вскарабкались вверх по склону и, наконец, достигли точки начала оползня. Там они нашли углубление, в котором когда-то покоилась неподвижная каменная плита и где был сделан подкоп, чтобы ее можно было легко столкнуть вниз по склону над костром.

И повсюду были глубокие следы лап Циты!

4

Теперь это было больше, чем просто охота. Это был нож у горла — убей или будешь убит. Теперь не могло быть никакой остановки, хотя раньше это было возможно. Это больше не было спортом, и в этом не могло быть милосердия.

— И мне это нравится, — сказал себе Дункан.

Он провел рукой по стволу винтовки и увидел, как в лучах полуденного солнца блеснули металлические отблески. Еще один выстрел, взмолился он. Просто дай мне еще один шанс сделать это. На этот раз промаха не будет. На этот раз там будет больше, чем три промокших куска плоти и меха, лежащих в траве, чтобы поиздеваться надо мной.

Он прищурил глаза от мерцания теплого воздуха, поднимающегося от реки, наблюдая, как Сипар присел на корточки у кромки воды.

Туземец поднялся на ноги и потрусил обратно к нему.

— Оно пересекло границу, — сказал Сипар. Оно ушло так далеко, как только смогло, и, должно быть, поплыло.

— Ты уверен? Возможно, оно перышло вброд, чтобы заставить нас думать, что пересекло реку, а затем снова вернулось.

Он уставился на пурпурно-зеленые деревья за рекой. Внутри этого леса идти было бы адски трудно.

— Мы можем посмотреть, — сказал Сипар.

— Хорошо. Иди вниз по течению. Я пойду наверх.

Час спустя они вернулись. Они не нашли никаких следов. Казалось, почти не оставалось сомнений в том, что Цита действительно пересекла реку.

Они стояли бок о бок, глядя на лес.

— Мистер, мы далеко зашли. Ты храбр, чтобы охотиться на Циту. Ты не боишься смерти.

— Страх смерти, — сказал Дункан, — совершенно инфантилен. И это к делу не относится. Я не собираюсь умирать.

Они вошли в ручей. Дно постепенно опускалось, и им пришлось проплыть не более ста ярдов или около того.

Они добрались до лесного берега и легли ничком, чтобы отдохнуть.

Дункан оглянулся назад, откуда они пришли. На востоке откос казался темно-синим пятном на фоне бледно-голубого как будто отполированного неба. А на расстоянии двух дней пути лежали ферма и поле вуа, но они казались гораздо дальше. Они были затеряны во времени и пространстве; они принадлежали другому существованию и другому миру.

Ему казалось, что вся его жизнь поблекла, стала несущественной и забытой, как будто настоящий момент в его жизни был единственным, что имело значение; как будто все минуты и часы, все вздохи и сердцебиения, бодрствование и сон указывали на этот определенный час на этом определенном месте, с винтовкой в руке и холодной, расчетливой жаждой крови, бродящей в его мозгу убийцы.

Сипар наконец встал и стал бродить вдоль ручья. Дункан сел, наблюдая за его действиями.

«Напуган до смерти, — подумал он, — и все же остался со мной». У костра в ту первую ночь он сказал, что будет держаться до самой смерти, и, очевидно, имел в виду именно то, что сказал. «Трудно, — подумал он, — понять этих шутников, трудно понять, какого рода мыслительные операции, какие бурлящие эмоции, какая этика и какое разнообразие убеждений и верований создают их самих и их образ жизни».

Сипару было бы так легко упустить след и поклясться, что он не смог его найти. Даже с самого начала он мог отказаться идти. И все же, испугавшись, он не исчез. Неохотно поплелся следом. Без всякой необходимости в верности и преданности, он был верен и предан. Но верен он чему, подумал Дункан, ему, чужаку и незваному гостю? Верный самому себе? Или, может быть, хотя это казалось невозможным, верный Ците?

Что думает обо мне Сипар, спросил он себя, и, может быть, более важно, что я думаю о Сипаре? Есть ли у нас что-то общее? Или мы, несмотря на наши гуманоидные формы, навсегда обречены быть чужими и обособленными?

Он держал винтовку на коленях и гладил ее, полируя, поглаживая, делая ее еще более неотъемлемой частью себя, орудием его смертоносности, выражением его решимости выследить и убить Циту.

Просто еще один шанс, умолял он. Всего одна секунда или даже меньше, чтобы прицелиться. Это все, чего я хочу, все, что мне нужно, все, о чем я попрошу.

Тогда он мог бы вернуться в те дни, которые миновали, вернуться на ферму и поле, вернуться в ту туманную другую жизнь, от которой он был так таинственно отделен, но которая со временем, несомненно, снова станет реальной и значимой.

Сипар вернулся.

— Я нашел след.

Дункан с трудом поднялся на ноги.

— Хорошо.

Они отошли от реки и углубились в лес, и там жара обрушилась более безжалостно, чем когда-либо, — влажная, удушающая жара, которая ощущалась как мокрое одеяло, плотно обернутое вокруг тела.

След был четко виден. Теперь Цита, казалось, была полна решимости оторваться от них, не прибегая к тактике уклонения. Возможно, она рассудила, что его преследователи потеряют некоторое время у реки, и, возможно, пыталась увеличить этот отрыв еще больше. Возможно, ей потребовалось это дополнительное время, предположил он, чтобы подготовиться к еще одному грязному трюку.

Сипар остановился и подождал, пока Дункан догонит его.

— Ваш нож, мистер?

Дункан колебался.

— Для чего?

— У меня в ноге заноза, — сказал туземец. Я должен её вытащить.

Дункан вытащил нож из-за пояса и бросил его. Сипар ловко поймал его.

Глядя прямо на Дункана, с проблеском улыбки на губах, туземец перерезал себе горло.

5

Он знал, что нужно возвращаться. Без проводника у него не было ни единого шанса. Шансы теперь были на стороне Циты — если, конечно, это не было так с самого начала.

Неубиваемый зверь? Неубиваемый, потому что у него есть интеллект, чтобы справляться с чрезвычайными ситуациями? Неубиваемый, потому что при желании он может создать лук и стрелы, какими бы грубыми они ни были? Неубиваемый, потому что у него было чувство тактики, например, бросать камни ночью на своего врага? Неубиваемый, потому что местный следопыт с радостью покончил с собой, чтобы защитить Циту?

Может быть, своего рода кризисный зверь? Тот, кто способен развивать интеллект и способности, чтобы соответствовать каждой новой ситуации, а затем возвращаться к уровню неинтеллектуального состояния? Это, подумал Дункан, было бы разумным способом для чего угодно чтобы выжить. Это избавило бы от неудобств, раздражительности и недовольства интеллектом, когда интеллект был не нужен. Но интеллект и сопутствующие ему способности были бы там, надежно спрятаны, куда можно было бы легко дотянуться и достать их, например, бусы или пистолет — что-то, что можно было бы использовать или убрать в зависимости от обстоятельств.

Дункан наклонился над поленом и раздул огонь. Пламя вспыхнуло снова, и искры полетели вверх, в шепчущую темноту деревьев. Ночь немного остыла, но влажность все еще сохранялась, и человек чувствовал себя неуютно — к тому же немного испуганно.

Дункан поднял голову и уставился в освещенную огнем темноту. Звезд не было, потому что густая листва закрывала их. Он скучал по звездам. Он чувствовал бы себя лучше, если бы подняв глаза увидеть их.

Когда наступит утро, он должен будет вернуться. Он должен прекратить эту охоту, которая теперь стала невозможной и даже немного глупой. Но он знал, что не сделает этого. На протяжении трех дней трудного пути он целеустремленно пытался решить поставленную задачу, и он знал, что когда наступит утро, он снова отправится в путь. Им двигала не ненависть, не жажда мести и даже не жажда трофеев — жажда охотника, которая побуждала людей убивать что-то странное, или более трудное для убийства, или более крупное, чем когда-либо убивал человек. Но его задача было нечто большее, какое-то странное переплетение значения Циты с его собственным я.

Он протянул руку, поднял винтовку и положил ее себе на колени. Её ствол тускло поблескивал в мерцающем свете костра, и он провел рукой по прикладу, как другой мужчина мог бы погладить шею женщины.

— Мистер, — произнес чей-то голос.

Это не испугало его, потому что слово было произнесено тихо, и на мгновение он забыл, что Сипар мертв — мертв с полуулыбкой на лице и широко разрезанным горлом.

— Мистер?

Дункан напрягся. Сипар был мертв, и больше никого не было — и все же кто-то заговорил с ним, и во всей этой глуши могло быть только одно существо, которое могло бы заговорить с ним.

— Да, — сказал он.

Он не пошевелился. Он просто сидел там, положив винтовку на колени.

— Вы знаете, кто я?

— Я полагаю, ты и есть Цита.

«Вы хорошо поработали, — сказала Цита. — Вы устроили великолепную охоту. Нет ничего бесчестного, если вы решите уйти. Почему бы вам не вернуться? Я обещаю, что не причиню вам вреда.»

Она была там, где-то перед ним, где-то в кустах за костром, почти прямо за огнём, подумал Дункан. Если бы он мог заставить её снова заговорить, возможно, даже выманить её наружу…

— Почему я должен? — спросил он. — Охота никогда не заканчивается, пока человек не получит то, что ему нужно.

— Я могу убить вас, — сказала ему Цита. Но я не хочу убивать. Убивать больно.

— Это верно, — сказал Дункан. Ты очень проницательна.

Он мог позволить себе небольшую насмешку. Потому, что он все понял. Он точно знал, где она была.

Его большой палец скользнул вверх по металлу и переключил управление огнем на автоматический режим, и он согнул ноги, чтобы подняться и выстрелить одним движением.

— Почему вы охотились на меня? — спросила Цита. Вы чужак в моем мире, и вы не имели права охотиться на меня. Не то чтобы я возражала, конечно. На самом деле, я находила это возбуждающим. Мы можем это повторить. Когда я буду готова к охоте, я приду и скажу вам, и мы сможем провести за этим день или два.

— Конечно можем, — сказал Дункан, вставая.

И когда он приподнялся на корточки, он нажал на спусковой крючок, и винтовка заплясала в безумной ярости, изрыгая потоки ненависти, а град смерти злобно зашипел в подлеске.

— В любое время, когда ты захочешь, — радостно завопил Дункан, — я приду и поохочусь на тебя! Ты только скажи слово, и я буду у тебя на хвосте. Я могу даже убить тебя. Как тебе это нравится, дура!

И он крепко держал спусковой крючок и чуть наклонив ствол книзу, чтобы пули не летели высоко, а прорезали полосу прямо над землей, и он часто поворачивал винтовку левее и правее, чтобы покрыть большую площадь, чтобы компенсировать любые просчеты, которые он мог совершить.

У него закончился магазин, винтовка опустела, и злобная болтовня прекратилась. Пороховой дым мягко струился в свете костра, и в ноздрях стоял запах гари, а в подлеске топотало множество маленьких ножек, как будто тысяча испуганных мышей убегала от катастрофы.

Дункан отцепил запасной магазин, висевший у него на поясе, и заменил пустой. Затем он выхватил из огня горящую головешку и отчаянно размахивал ею, пока она не вспыхнула и не превратилась в факел. Схватив винтовку в одной руке и фонарик в другой, он нырнул в подлесок. Маленькие чирикающие твари разбегались, спасаясь от него.

Он не нашел Циту. Он нашел изжеванные кусты и почву, взрыхленную летящим металлом, и нашел пять кусков плоти и меха, которые он принес обратно к огню.

Теперь страх, который преследовал его, держась вне пределов его досягаемости, вышел из тени и присел рядом с ним у костра.

Он положил винтовку поблизости, разложил пять окровавленных кусков на земле поближе к огню и дрожащими пальцами попытался вернуть им ту форму, которая у них была до того, как в них попали пули. И это было хорошо, подумал он с мрачной иронией, потому что у них не было формы. Они были частью Циты, и убивали Циту дюйм за дюймом, а не одним выстрелом. В первый раз ты сбил с него фунт мяса, а в следующий раз отстрелил еще фунт или два, и если у тебя было достаточно выстрелов, ты, наконец, уменьшишь её до нужного размера, и, возможно, тогда ты сможешь убить её, хотя уверенности в этом не было.

Он был напуган. Он это признавал, и присел на корточки, наблюдая, как дрожат его пальцы, и крепко сжал челюсти, чтобы перестать стучать зубами.

Страх все время приближался; он знал, что он продвинулся на шаг или два, когда Сипар перерезал себе горло, и почему, во имя всего Святого, этот чертов дурак сделал это? В этом не было никакого смысла. Он задавался вопросом о лояльности Сипара, и та самая лояльность, которую он отверг как совершенно невозможную, в конце концов, была ответом. В конце концов, по какой-то неясной причине — то есть непонятной для людей — Сипар был предан Ците.

Но тогда какой смысл искать в этом какую-то причину? Ничто из того, что произошло, не имело никакого смысла. Не имело никакого смысла, что зверь, которого преследуют, должен подойти и поговорить с одним из них — хотя это действительно вписывалось в теорию кризисного зверя, которую он создал в своем сознании.

Агрессивная адаптация, сказал он себе. Продвиньте адаптацию достаточно далеко, и вы достигнете общения. Но не может ли способность Циты к адаптации иссякать? Неужели Цита зашла так далеко, как только могла заставить себя зайти? Может быть, и так, подумал он. Возможно, стоит рискнуть. Самоубийство Сипара, при всей его небрежности, несло в себе оттенки крайнего отчаяния. И в разговоре Циты с Дунканом, в ее попытке вступить с ним в переговоры, была нотка слабости.

Стрела не сработала, оползень не сработал, как и смерть Сипара. Что дальше попытается сделать Цита? Было ли что-нибудь еще у нее в запасе?

Завтра он все выяснит. Завтра он пойдет дальше. Теперь он не мог повернуть назад.

Он слишком глубоко увяз. Он всегда задавался вопросом, поверни он сейчас назад, не встретил бы он свой конец всего через час или два. Было слишком много вопросов, слишком много загадок — теперь на карту было поставлено гораздо больше, чем десять рядов вуа.

Следующий день мог бы придать этому какой-то смысл, мог бы изгнать страшного преследователя, который наступал ему на пятки, мог бы принести некоторое душевное спокойствие.

В том виде, в каком он был в данный момент, все это не имело смысла.

Но как только он подумал об этом, внезапно один из кусочков окровавленной плоти и изуродованного меха обрел смысл.

Под ударами и толчками его пальцев он принял определенную форму.

Затаив дыхание, Дункан склонился над ним, не веря, даже не желая верить, отчаянно надеясь, что это окажется совершенно неверным.

Но в этом не было ничего плохого. Форма была там, и ее нельзя было отрицать. Он каким-то образом вернулся в свою естественную форму, и это был детеныш крикуна — ну, может быть, и не детеныш, но, по крайней мере, крошечный крикун.

Дункан откинулся на пятки и вспотел. Он вытер окровавленные руки о землю. Он задавался вопросом, какие еще формы он найдет, если вернет на место другие куски дряблой плоти, которые лежали у огня.

Он попытался и потерпел неудачу. Они были слишком разбиты и порваны.

Он поднял их и бросил в огонь. Он взял винтовку, обошел вокруг костра и сел, прислонившись спиной к дереву, положив ружье на колени.

— Маленькие торопливые ножки, — подумал он, — как беготня тысячи занятых мышей. Он слышал их дважды, в ту первую ночь в чаще у источника и снова сегодня вечером.

И что это может быть за зверь — Цита? Конечно, не то простое, незамысловатое, мародерствующее животное, с которого он думал начать.

Зверь-улей? Животное-хозяин? Существо, маскирующееся под множество различных форм?

Шотвелл, обученный таким выводам, мог бы сделать довольно точное предположение, но Шотвелла здесь не было. Он был на ферме и, скорее всего, переживал из-за того, что Дункан не вернулся.

Наконец первый утренний свет начал просачиваться сквозь лес, и это был не ослепительный, чистый белый свет открытой равнины и кустарника, а смягченный, разбавленный, нечеткий зеленый свет, соответствующий удушающей растительности.

Ночные шумы стихли, и зазвучали дневные — стрекотание невидимых насекомых, крики спрятавшихся птиц, и что-то вдалеке начало издавать звук, похожий на пустую бочку, медленно падающую вниз по лестнице.

Та небольшая прохлада, которую принесла ночь, быстро рассеялась, и опять накатила жара, удушающая, безжалостная жара, которая плыла и дрожала в воздухе.

Двигаясь по кругу, Дункан вышел на тропу Циты не более чем в ста ярдах от лагеря.

Зверь передвигался быстро. Отметины от лап были глубоко вдавленными и широко расставленными. Дункан последовал за ним так быстро, как только осмелился. Это было искушение последовать за ней бегом, чтобы соответствовать скорости Циты, потому что след был ясным и свежим, и манил его.

И это было неправильно, сказал себе Дункан. Это было слишком нагло, слишком просто — почти так, как если бы животное шло на бесконечные неприятности, чтобы человек не мог потерять след.

Он остановился, присел на корточки у дерева и стал изучать следы перед собой. Его руки судорожно сжимали винтовку, его тело, казалось, было туго натянутым как струна. Он заставил себя делать медленные, глубокие вдохи. Он должен был успокоиться. Ему нужно было расслабиться.

Он изучил следы — четыре сгруппированных следа лап, затем длинный интервал прыжка, затем еще четыре сгруппированных следа, и между группами следов лесная подстилка была нетронутой и гладкой. Возможно, слишком гладкой. Особенно третий от него участок. Слишком гладкий и какой-то искусственный, как будто кто-то специально пригладил его нежно руками, чтобы сделать его подозрительным.

Дункан медленно втянул в себя воздух. Ловушка? Или его воображение сыграло с ним злую шутку? И если бы это была ловушка, он бы попал в нее, если бы продолжал следовать тому, с чего начал. Теперь появилось что-то еще, странное беспокойство, и он неловко пошевелился, лихорадочно ища какой-нибудь ключ к разгадке, что это было.

Он встал и вышел из-за дерева, держа винтовку наготове. Какое идеальное место для ловушки, подумал он. Можно было бы смотреть на следы лап, а не на пространство между ними, потому что пространство между ними было бы нейтральной территорией, по которой можно было бы безопасно шагать.

«О, умная Цита, — сказал он себе. — О, умная, умная Цита!»

И теперь он знал, в чем заключалась другая проблема — великое беспокойство. Это было ощущение, что за тобой наблюдают.

Где-то впереди притаилась Цита, наблюдая и ожидая — встревоженная или ликующая, может быть, даже с клокочущим в горле смехом.

Он медленно шел вперед, пока не добрался до третьего ряда следов и не увидел, что был прав. Небольшой участок впереди был более гладким, чем следовало бы.

— Цита! — позвал он.

Его голос прозвучал намного громче, чем он хотел, и он стоял удивленный и немного смущенный. Потом он понял, почему это было так громко. Это был единственный звук, который там был!

Лес внезапно погрузился в тишину. Насекомые и птицы притихли, а существо вдалеке перестало падать с лестницы. Даже листья молчали. В них не было шороха, и они безвольно висели на своих стеблях.

Было ощущение обреченности, зеленый свет сменился медным, и все замерло.

И свет был медным!

Дункан в панике обернулся. Ему негде было спрятаться.

Прежде чем он успел сделать еще один шаг, появился скун, и ветер налетел из ниоткуда. Воздух был забит летящими листьями и мусором. Деревья ломались, трещали и кувыркались в воздухе.

Ветер швырнул Дункана на колени, и пока он пытался подняться на ноги, он вспомнил, в ослепительной вспышке полного понимания, как это выглядело с вершины склона — кипящая ярость ветров и безумное кружение медного тумана, и как деревья кружились в водовороте.

Он наполовину выпрямился и споткнулся, цепляясь за землю в попытке снова подняться, в то время как в его мозгу настойчивый, щелкающий голос кричал ему бежать, и где-то другой голос велел лечь плашмя на землю, зарыться как можно глубже.

Что-то ударило его сзади, и он упал, прижатый плашмя, с зажатой под ним винтовкой. Он ударился головой о землю, и мир тошнотворно закружился, облепив его лицо пригоршней грязи и рваных листьев.

Он попытался ползти и не смог, потому что что-то схватило его за лодыжку и повисло на ней.

Судорожной рукой он выцарапал грязь из глаз, выплюнул ее изо рта.

По вращающейся земле быстро пронеслось что-то черное и угловатое. Оно летело прямо на него, и он увидел, что это была Цита, и что через секунду она врежется в него.

Он вскинул руку с согнутым локтем, закрывая лицо, чтобы принять удар уносимой ветром Циты и отразить его.

Но до этого так и не дошло. Менее чем в ярде от него земля разверзлась, чтобы принять Циту, и она исчезла.

Внезапно ветер стих, листья снова повисли неподвижно, жара снова спала, и на этом все закончилось. Скун пришел, ударил и ушел.

Минуты, подумал Дункан, или, может быть, не более нескольких секунд. Но в эти секунды лес был сровнен с землей, а деревья лежали грудами обломков.

Он приподнялся на локте и посмотрел, что случилось с его ногой, и увидел, что упавшее дерево зажало его ногу.

Он дернулся несколько раз для пробы. Это было бесполезно. Две близко посаженные ветви, отходящие почти под прямым углом от ствола, были глубоко воткнуты в землю, и он увидел, что нога застряла по щиколотку в развилке погребенных ветвей.

Нога не болела — пока нет. Казалось, её там вообще не было. Он попробовал пошевелить пальцами ног и ничего не почувствовал.

Он вытер пот с лица рукавом рубашки и попытался подавить поднимающуюся в нем панику. Впасть в панику было наихудшим, что мог сделать человек в подобном месте. Все, что нужно было сделать, — это оценить ситуацию, определить наилучший подход, а затем попробовать его.

Дерево выглядело тяжелым, но, возможно, он смог бы справиться с ним, хотя существовала опасность, что, если он сдвинет его, ствол может осесть более прочно и раздавить его ногу под ним. В данный момент две тяжелые ветви, воткнутые в землю по обе стороны от его лодыжки, удерживали большую часть веса дерева.

Лучшее, что можно сделать, решил он, — это копать землю под ногой, пока он не сможет ее вытащить.

Он повернулся и начал копать пальцами одной руки. Под тонким слоем гумуса он наткнулся на твердую поверхность, и его пальцы скользнули по ней.

С нарастающей тревогой он исследовал землю, царапая перегной. Там не было ничего, кроме камня — какого-то давно погребенного валуна, вершина которого лежала прямо под землей. Его нога оказалась в ловушке под тяжелым деревом и массивным валуном, надежно удерживаемая на месте раздвоенными ветвями, которые пробили себе путь вниз по бокам валуна.

Он лег на спину, опершись на локоть. Было очевидно, что он ничего не мог поделать с погребенным валуном. Если что-то и можно было сделать, то это было дерево.

Чтобы сдвинуть дерево, ему понадобился бы рычаг, а из его винтовки получился бы хороший, прочный рычаг. Было бы стыдно, подумал он немного непоследовательно, использовать оружие для такой цели, но у него не было выбора.

Он работал целый час, и это было бесполезно. Даже с винтовкой в качестве монтировки он не мог сдвинуть дерево с места.

Он откинулся на спину, побежденный, тяжело дыша, мокрый от пота.

Он скорчил гримасу, глядя на небо.

«Ладно, Цита, — подумал он, — в конце концов ты победила. Но для этого потребовался скун. Со всеми твоими уловками ты не смогла бы сделать это до тех пор, пока…»

Потом он вспомнил.

Он поспешно сел.

— Цита! — позвал он.

Цита упала в дыру, которая открылась в земле. Дыра находилась от него менее чем на расстоянии вытянутой руки, и по краям в нее все еще ссыпался мелкий мусор.

Дункан вытянулся, распластавшись на земле, и заглянул в дыру. Там, на дне, была Цита.

Это был первый раз, когда он хорошо рассмотрел Циту — это была вещь, собранная безумцем. Казалось, в ней не было ничего функционального, и она больше походила на груду чего-то, просто брошенного на землю, чем на животное.

Дыра, как он увидел, была больше, чем обычная дыра. Это была яма, очень хитро устроенная. Отверстие было около четырех футов в диаметре и расширялось примерно вдвое книзу. В общем, она была бутылкообразной, с выступающим краем наверху, так что все, что попадало внутрь, не могло вылезти наружу. Все, что падало в эту яму, должно было там остаться.

Дункан знал, что именно это и скрывалось под слишком ровным промежутком между двумя группами следов Циты. Цита работала всю ночь, чтобы выкопать ловушку, затем убрала грязь, выкопанную из ямы, и соорудила над ней непрочное маскировочное покрытие. Затем она вернулась и оставила следы, которые были такими четкими, что не представляло труда их увидеть. И, сделав все это, потрудившись усердно и незаметно, Цита уселась, чтобы понаблюдать, чтобы убедиться, что преследующий её человек упал в яму.

— Привет, подруга, — сказал Дункан. Как у тебя дела?

Цита не ответила.

— Классная яма, — сказал Дункан. — Ты всегда живешь в такой роскоши, как эта?

Но Цита не ответила. С Цитой происходило что-то странное. Она разваливалась на части.

Дункан как зачарованный с ужасом наблюдал, как Цита распалась на тысячу движущихся комков, которые метались в яме и пытались вскарабкаться по ее стенкам, но падали обратно в крошечных дождях песка.

Среди снующих комков одна вещь оставалась нетронутой, хрупкий предмет, который чем-то напоминал обнаженный скелет индейки на День Благодарения. Но это был самый необычный скелет на День Благодарения, потому что он пульсировал жизнью и светился ровным фиолетовым светом.

Из ямы доносились щебетание и писк, а также мягкий топот крошечных бегущих ножек, и когда глаза Дункана привыкли к темноте ямы, он начал различать очертания некоторых снующих фигур. Там были крошечные крикуны, несколько донованов, птицы-пилы, стая дьяволов-убийц и кое-что еще.

Дункан поднял руку и прижал ее к глазам, затем быстро убрал. Маленькие мордочки все еще были там, они смотрели вверх, словно умоляя его, с блеском зубов и белков глаз.

Он почувствовал, как ужас скрутил его желудок, а кислый, горький привкус отвращения подступил к горлу, но он подавил его, вспомнив тот день на ферме до того, как они отправились на охоту.

«Я могу выследить все, что угодно, кроме крикунов, ходульников, длиннорогов и донованов, — торжественно сказал ему Сипар. — Это мои табу».

И Сипар тоже был их табу, потому что он не боялся донована. Сипар, однако, несколько опасался крикунов глубокой ночью, потому что, как разумно сказал ему туземец, крикуны могли забыть.

Забыть о чем!

Забыть о Ците-матери? Забыть о пестром выводке, в котором они провели свое детство?

Это был единственный ответ на то, что творилось в яме, и правильный ответ на загадку, над раскрытием которой безуспешно бились годами такие люди, как Шотвелл.

Странно, сказал он себе. Ладно, это может показаться странным, но если бы это сработало, какая разница? Итак, обитатели планеты были бесполыми, потому что в половом разделении не было необходимости — что в этом плохого? На самом деле, признался себе Дункан, это могло бы предотвратить массу неприятностей. Никаких семейных ссор, никаких проблем в треугольнике, никаких ссор из-за приятелей. Хотя это могло быть и неинтересно, зато действительно должно было быть абсолютно бесконфликтно.

А поскольку пола не было, вид Цита был планетарной матерью — но больше, чем просто матерью. Цита, более чем вероятно, была матерью-отцом, инкубатором, питомником, учительницей и, возможно, многими другими вещами, все в одном лице.

Во многих отношениях, подумал он, в этом может быть много смысла. Здесь естественный отбор был бы исключен, и экологию можно было бы в значительной степени контролировать, а мутация могла бы даже быть вопросом преднамеренного выбора, а не случайностью.

И это привело бы к потенциальному планетарному единству, какого никогда не знал ни один другой мир. Все здесь было родственно всему остальному. Это была планета, где Человек или любой другой инопланетянин должен был научиться ступать как можно тише. Ибо не было ничего невероятного в том, что в условиях кризиса или столкновения интересов можно было внезапно столкнуться с объединенной и сотрудничающей планетой, где все формы жизни выступали за общее дело против нарушителя.

Маленькие суетящиеся существа сдались; они вернулись на свои места, сгрудились вокруг пульсирующего фиолетового скелета Дня Благодарения, каждый из них встал на свое место, пока Цита снова не обрела форму. Как будто, сказал себе Дункан, кровь, нервы и мышцы вернулись из краткого отпуска, чтобы заново сформировать зверя.

— Мистер, — спросила Цита, — что нам теперь делать?

— Вы должны сами знать, — сказал ей Дункан. — Вы были той, кто вырыл яму.

— Я разделилась, — сказала Цита. — Часть меня вырыла яму, а другая часть, которая осталась на поверхности, вытащила меня, когда работа была сделана.

— Удобно, — проворчал Дункан.

И это действительно было удобно. Вот что случилось с Цитой, когда он выстрелил в нее — она рассыпалась на составные части и убежала. И в ту ночь у источника она шпионила за ним, снова в виде всех своих отдельных частей, из безопасной чащи.

— Вы пойманы, и я тоже, — сказала Цита. — Мы оба умрем здесь. Это кажется подходящим завершением нашего сотрудничества. Вы не согласны со мной?

— Я вытащу вас, — устало сказал Дункан. — Я не обижаю детей.

Он подтащил винтовку к себе и отцепил ремень от приклада. Он осторожно опустил оружие за перевязь, все еще прикрепленную к стволу, вниз в яму.

Цита встала на дыбы и схватила его передними лапами.

— Теперь полегче, — предупредил Дункан. — Вы тяжелая. Я не знаю, смогу ли я вас удержать.

Но ему не стоило беспокоиться. Малыши отстегивались и карабкались вверх по винтовке и перевязи. Они достигли его вытянутых рук и побежали вверх по ним царапая Дункана остренькими коготками. Маленькие насмешливые крикуны, и комические птицы на ходулях, и дьяволы-убийцы размером с мышь, которые рычали на него, когда поднимались. И маленькие ухмыляющиеся туземцы — не младенцы, не дети, а маленькие копии взрослых гуманоидов. И странные, радостно бегущие, донованы.

Они взобрались по его рукам и плечам и столпились на земле рядом с ним, ожидая остальных.

И, наконец, Цита, не ободранная до голых костей размером с индейку на День благодарения, но гораздо меньшая, чем была, неуклюже вскарабкалась по винтовке и перевязи и вылезла из ямы.

Дункан поднял винтовку и сел.

Он увидел, как Цита собирается заново.

Он зачарованно наблюдал, как беспокойные миниатюры живых существ планеты роились и бурлили, как пчелиный улей, каждая из которых вставала на место, образуя целое чудовище.

Процесс сборки Циты был завершен. И все же она была маленькой — все еще маленькой — размером не больше льва.

«Но она такая маленькая, — спорил с ним Зиккара тем утром на ферме. — Она такая молодая».

Просто молодой выводок, не более чем грудные младенцы — если бы «грудной» было бы подходящим словом или даже каким-то диким приближением. И в течение месяцев и лет Цита росла вместе с растущими в ней её разнообразными детьми, пока не превращалась в чудовище.

Она стояла, глядя на Дункана и дерево.

— Теперь, — сказал Дункан, — если вы нажмете на дерево, я думаю, что между нами двумя…

— Это очень плохо, — сказала Цита и развернулась.

Он смотрел, как она скачет прочь.

— Эй! — крикнул он.

Но она даже не обернулась.

Он схватил винтовку и поднес ее на полпути к плечу, прежде чем вспомнил, что абсолютно бесполезно стрелять в Циту.

Он опустил винтовку.

«Грязная, неблагодарная, двуличная…»

Он остановил себя. В ярости не было никакой пользы. Когда ты попал в беду, ты сделал все, что мог. Вы разобрались в проблеме, выбрали курс, который показался вам наилучшим, и не запаниковали из-за разногласий.

Он положил винтовку на колени и начал застегивать перевязь, и только тогда увидел, что ствол забит песком и грязью.

Мгновение он сидел в оцепенении, вспоминая, как близок он был к тому, чтобы выстрелить в Циту, и если бы этот ствол был набит достаточно плотно или достаточно глубоко, оружие могло взорваться у него в руках.

Он использовал винтовку в качестве лома, и теперь её никак нельзя было использовать в качестве оружия. Это был один из способов, сказал он себе, который гарантированно все испортит.

Дункан пошарил вокруг, нашел ветку и поковырялся в забитом стволе, но грязь застряла в нем слишком прочно, и он почти ни чего не достиг. Он бросил ветку и принялся искать другую, покрепче, когда уловил движение в ближайшем кустарнике.

Мгновение он внимательно наблюдал, но там ничего не было, поэтому он возобновил охоту за веткой покрепче. Он нашел одну и начал тыкать в ствол, и тут произошло еще движение.

Он обернулся. Не более чем в двадцати футах от него на задних лапах непринужденно сидел крикун. Его язык был высунут, и на морде было что-то похожее на ухмылку.

И был еще один, как раз на краю зарослей кустарника, где он уловил движение в начале.

Он знал, что были и другие. Он слышал, как они пробираются сквозь путаницу поваленных деревьев, чувствовал мягкую поступь их ног.

Палачи, подумал он.

Цита, конечно же, не теряла времени даром.

Он поднял винтовку и ловко постучал стволом по поваленному дереву, пытаясь устранить препятствие в канале ствола. Но ни чего не получилось; ствол все еще был забит песком и землей.

Но не важно — ему все равно придется стрелять и использовать любой шанс.

Он переключил управление на автоматический режим и поднял оружие.

Теперь их было шестеро, они сидели неровным рядом, ухмылялись ему и никуда не спешили. Они были уверены, что он ни куда не денется и спешить было некуда. Он остался бы там, даже если бы они решили уйти.

И были другие — со всех сторон от него.

Как только это начнется, у него не будет ни единого шанса.

— Это будет вам дорого стоить, джентльмены, — сказал он им.

И он был поражен тем, каким спокойным, каким холодно-объективным он мог быть теперь, когда фишки упали. Но так оно и было, понял он.

Некоторое время назад он подумал о том, как человек может внезапно оказаться лицом к лицу с возбужденной и сотрудничающей планетой. Может быть, это и было оно в миниатюре.

Цита, очевидно, передала сообщение: «Человека там, сзади, нужно убить. Иди и добей его.» Просто так, ибо Цита была здесь властью. Жизненная сила, дающая жизнь, поддерживающая жизнь, хранилище всей животной жизни на всей планете.

Конечно, их было больше одной. Вероятно, у них были намечены районы проживания, сферы влияния и ответственности. И каждая из них была верховной властью в своем собственном округе.

Момизм, подумал он с кислой усмешкой. Момизм на своем абсолютном пике.

Тем не менее, сказал он себе, это была не такая уж плохая система, если оценивать объективно.

Но он был не в том положении, чтобы быть объективным в этом или в чем-то еще.

Крикуны медленно приближались, медленно подтягиваясь вперед на своих задницах.

— Я собираюсь установить границу для вас, тварей, — крикнул Дункан. — Еще два фута, до того камня, и я размажу вас по нему.

Конечно, он достал бы всех шестерых, но выстрелы послужили бы сигналом для общего порыва всех этих других животных, крадущихся в кустах.

Если бы он был свободен, если бы он был на ногах, возможно, он смог бы отбиться от них. Но так как он был зажат деревом, как капканом, у него не было ни единого шанса. Все будет кончено меньше чем через минуту после того, как он откроет огонь. Он мог бы, подумал он, продержаться так долго.

Шестеро медленно приблизились, и он поднял винтовку.

Но они остановились и не двинулись дальше. Их уши чуть приподнялись, как будто они прислушивались, и ухмылки исчезли с их морд. Они беспокойно заерзали, приняли виноватый вид и, как тени, исчезли, растаяв так быстро, что он едва заметил, как они ушли.

Дункан сидел тихо, прислушиваясь, но не слышал ни звука.

Отсрочка, подумал он. Но как на долго? Что-то их спугнуло, но через некоторое время они могут вернуться. Ему нужно было убираться отсюда, и он должен был сделать это быстро.

Если бы он мог найти рычаг подлиннее, он мог бы сдвинуть дерево. Сверху упавшего дерева торчала наклонная ветка. Она была толщиной почти четыре дюйма на торце, и она могла бы выдержать.

Он снял нож с пояса и посмотрел на него. Слишком маленький, слишком тонкий, подумал он, чтобы перерезать четырехдюймовую ветку, но это было все, что у него было. Однако, когда человек был в достаточно отчаянном положении, когда от этого зависела сама его жизнь, он был готов на все.

Он подтянулся, скользя к тому месту, где ветка выступала из дерева. Его придавленная нога протестовала от уколов боли, когда его тело вывернуло ее. Он стиснул зубы и придвинулся ближе. Боль снова пронзила его ногу, а он все еще был в нескольких дюймах от ветки.

Он попробовал еще раз, потом сдался. Он лежал, тяжело дыша, на земле.

Оставалось только одно. Ему придется попытаться вырезать выемку в стволе прямо над ногой. Нет, это было бы почти невозможно, потому что он врезался бы в перекрученную сердцевину у основания опорной вилки. Либо так, либо отрезать ему ногу, а это было еще более невозможно. Человек упал бы в обморок, прежде чем сделал бы свою работу.

Он знал, что это бесполезно. Он не мог сделать ни того, ни другого. Он ничего не мог поделать.

И так он в первый раз признался себе: он останется здесь и умрет. Шотвелл, вернувшись на ферму, через день или два может отправиться на его поиски. Но Шотвелл никогда его не найдет. И в любом случае, к ночи, если не раньше, крикуны вернутся.

Он хрипло рассмеялся — смеялся над собой. Цита выиграла охоту не поднимая рук. Она использовала человеческую слабость, чтобы победить, а затем использовала ту же самую человеческую слабость, чтобы добиться жестокой поэтической мести.

В конце концов, чего можно было ожидать? Нельзя приравнивать человеческую этику к этике Циты. Разве человеческая этика в некоторых случаях не может показаться инопланетянину такой же странной и нелогичной, такой же позорной и неблагодарной?

Он поискал веточку и снова принялся за чистку канала ствола винтовки. Грохот позади заставил его обернуться, и он увидел Циту. За Цитой крался донован.

Он отбросил ветку и поднял оружие.

— Нет, — резко сказала Цита.

Донован целеустремленно зашагал вперед, и Дункан почувствовал как побежали мурашки вдоль спины. Это было ужасно. Ничто не могло устоять перед донованом. Крикуны поджали хвост и убежали, когда услышали это за пару миль или больше.

Донован был назван в честь первого известного человека, убитого одним из них. Этот первый был лишь одним из многих. Список жертв Донована был длинным, и неудивительно, подумал Дункан. Сейчас он был ближе чем когда-либо к одному из зверей, и он почувствовал, как его охватывает холод. Это было похоже на слона, тигра и медведя гризли, завернутых в одну шкуру. Это была самая злобная боевая машина, которая когда-либо была создана.

Он опустил винтовку. Стрелять не было бы смысла. В два быстрых шага зверь мог оказаться рядом с ним.

Донован чуть не наступил на него, и он отпрянул в сторону. Затем огромная голова опустилась и ударила упавшее дерево лбом, и дерево отскочило на ярд или два. Донован продолжал идти. Его мощная мускулистая корма скрылась из виду в густом кустарнике.

— Теперь мы квиты, — сказала Цита. — Мне нужно было позвать на помощь.

Дункан хмыкнул. Он согнул ногу, которая побывала в капкане, и не почувствовал ступни. Используя винтовку как трость, он выпрямился. Он попытался перенести вес на раненую ногу, и закричал от боли.

Он оперся на винтовку и повернулся так, чтобы оказаться лицом к Ците.

— Спасибо, подруга, — сказал он. — Я не думал, что ты сделаешь это.

Вы не будете охотиться на меня сейчас?

Дункан покачал головой.

— Я не в форме для охоты. Я направляюсь домой.

— Это был вуа, не так ли? Вот почему вы охотились за мной?

— Вуа — это мой источник средств к существованию, — сказал Дункан. — Я не могу позволить тебе съесть его.

— Цита стояла молча, и Дункан мгновение наблюдал за ней. Затем он развернулся. Используя винтовку как костыль, он заковылял прочь.

Цита поспешила догнать его.

— Давайте заключим сделку, мистер. Я не буду есть вуа, и вы не будете охотиться на меня. Это достаточно справедливо?

— Меня это вполне устраивает, — сказал Дункан. — Давайте пожмем друг другу руки.

Он протянул к ней руку. Цита подняла лапу. Они пожали друг другу руки, несколько неловко, но очень торжественно.

— А теперь, — сказала Цита, — я провожу вас домой. Крикуны схватят вас прежде, чем вы выберетесь из леса.

6

Они остановились на холме. Перед ними лежала ферма с ровными и зелеными рядами вуа на красной почве.

— Вы можете дойти отсюда, — сказала Цита. — Я истощаюсь. Это ужасное усилие — продолжать быть умной. Я хочу вернуться к невежеству и комфорту.

— Было приятно познакомиться с вами, — вежливо сказал ей Дункан. — И спасибо, что проводили меня.

Он начал спускаться с холма, тяжело опираясь на винтовочный костыль. Затем он озабоченно нахмурился и повернулся обратно.

— Послушайте, — сказал он, — вы снова вернетесь к животному состоянию. Тогда вы забудете. В один прекрасный день вы увидите всю эту милую, нежную вуа и…

— Всё очень просто, — сказала Цита. — Если вы найдете меня в вуа, просто начните охотиться за мной. После всего этого я быстро поумнею и вспомню еще раз, и все будет хорошо.

— Конечно, — согласился Дункан. — Я думаю, это сработает.

Цита смотрела, как он, спотыкаясь, спускается с холма.

«Восхитительно, — подумалось ей. В следующий раз, когда у меня будет выводок, я думаю, что выращу дюжину таких, как он».

Она развернулась и направилась в чащу.

Она почувствовала, как разум ускользает от нее, почувствовала, как снова возвращается прежний, безразличный комфорт. Но она просто светилась от предвкушения, просто ликовала от счастья из-за большого сюрприза, который она приготовила для своего новообретенного друга.

«Разве он не обрадуется и не удивится, когда я приведу их к его двери», — подумалось ей.

«Интересно, он будет им рад!»

Content

Саймак Клиффорд Дональд Мир, которого не может быть

Мир, которого не может быть

1

2

3

4

5

6