Джон Бёрджер

Искусство и революция. Эрнст Неизвестный и роль художника в СССР

© John Berger, 1969 and John Berger Estate

© Кротовская Н., перевод, 2018

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2018

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС» / IRIS Foundation, 2018

Памяти И. Д.,

блистательного учителя, работы которого я читал, – ныне умолкнувшего.

Эта книга не была бы создана без заинтересованной помощи Жана Мóра, приехавшего вместе с нами в Москву и сделавшего фотографии многих работ Неизвестного. Мне хотелось бы от всей души его поблагодарить. Я также хотел бы поблагодарить Говарда Дэниэла за поддержку, помощь в изысканиях и несметное множество книг, которыми он меня снабдил.

Дж. Б.

Также выражаю признательность за любезно предоставленные иллюстрации сэру Кеннету Кларку, Камилле Грей, Эрику Эсторику, Олафу Форссману, компании Lund, Humphries & Со Ltd, музею Лувра, Музею Родена в Париже, Музею современного искусства в Нью-Йорке, Государственному Русскому музею в Ленинграде, Государственной Третьяковской галерее в Москве, Городскому музею в Амстердаме.

1

Я пишу это в июне. К востоку от Одера, вдоль железной дороги, ведущей в Москву, должно быть, буйствуют дикие люпины, и белые акации, наверное, в полном цвету. В этом пейзаже поезда напоминают корабли, плывущие меж островков в далеком море.

Здесь множество еловых посадок. Деревья выстроились ровными рядами, и у смотрящих из окна возникает странная оптическая иллюзия: просветы между деревьями кажутся им поперечными лучами невидимого маяка.

Возможно, образы моря приходят на ум из-за того, что этот пейзаж так далеко от моря…

По краю посадок то и дело встречаются березы. Из поезда кажется, что их серебристые стволы выкрашены белой краской и обозначают границу.

Посадки сменяются пастбищами и полями – пшеничными, картофельными, но в основном пшеничными. В такой высокой пшенице легко затерялся бы ваш пес. Пшеница – рыже-бурого звериного цвета, но с легкой прозеленью и сиреневым отливом вокруг оболочки зерна.

Небо огромно, и свет разливается по нему так широко, что кажется, будто он, растянувшись, истончился. Кусты шиповника у железнодорожной насыпи похожи на багровые пятна на бледно-зеленом холсте – так велика неопределенность, безграничность и бескрайность равнинного света.

Женщина присматривает за пасущейся коровой. На светло-зеленой полотняной траве лежит парочка. Две лошади тянут повозку по прямой ухабистой дороге. Мужчина склонился над какими-то овощами, раздумывая, не пора ли их сорвать. На дальнем краю пшеничного поля, словно движущийся столб, виднеется велосипедист.

Буг – не такая большая река, как Одер. Но, переправившись через него, вы попадаете в Россию. Люди сидят на траве у края железной дороги, словно это река или канал. Цвета их летней одежды – яркие и прозрачные, как цвета автобусных билетов.

На станции в Белоруссии за зданием вокзала сидит, несомненно, женщина в белом комбинезоне и платке, под который убраны волосы с разгоряченного лица, и продает квас из большой бочкообразной цистерны на колесах. Квас делают из ржаного хлеба, воды и дрожжей, которые ненадолго оставляют бродить. Он цвета мокрого картона. Вкус кваса еще долго чувствуется на нёбе после того, как его выпьешь: вкус хлеба, лета, плоской равнины и утоленной жажды.

В это время года московские дворы придают городу четвертое измерение. Десятки или сотни тысяч дворов. Не похожих на сады и парки.

Две женщины развешивают выстиранное белье и болтают. Вокруг – высокая трава и густая листва деревьев на фоне неба. Земля и пыль под ногами непостижимым образом напоминают о деревне: как земля на вытоптанной тропинке к сельской железнодорожной станции. Женщины одеты по-крестьянски. Развесив корзину белья, одна из них садится на деревянную скамью у дощатого забора и выставляет вперед прямые ноги, как будто едет на санях.

За деревьями высятся здания. На окне висит клетка с птичкой. Окно то и дело заслоняют ноги девочки, качающейся на качелях, которые прячутся в деревьях.

Худой, как спичка, человечек читает, сидя на скамейке. Руки у него как у девушки. Он в очках. В одной руке он держит книгу, другой кладет себе что-то в рот. На скамейке рядом с ним лежит свернутый из газеты кулек с горохом. Человечек вынимает стручок, проводит по его краю ногтем, вставляет в рот, словно крошечную зеленую флейту, откусывает сырые горошины и ест их. По другую сторону от себя он складывает аккуратной горкой пустые стручки.

Когда женщины перестают болтать, можно различить очень слабый, отчетливый и начисто лишенный эха звук быстро перекидываемого мячика для пинг-понга. Неподалеку от качелей стоят два теннисных стола. В глубине, за звуком мячика, слышится неясный гул, который вскоре сливается с тишиной. До одного из самых оживленных перекрестков улицы Горького меньше двухсот ярдов.

* * *

Враги называют его едва ли не бандитом. Нет ничего более далекого от истины, однако, с учетом их предвзятости, такое мнение легко понять. Он приземист, широкоплеч и похож на быка. Его руки, несомненно, очень сильны. Движения кажутся неловкими, потому что он не старается придать им легкость и плавность. Однако достаточно увидеть, как он завязывает шнурки или берет что-то вкусное с блюда, чтобы убедиться в его изяществе и утонченности. Но если видеть в нем только врага, он кажется грубым, дерзким и несговорчивым.

Хуже того: поскольку нельзя не заметить, что он умен, недоброжелатели принимают его ум за коварство. И вновь основанием для этих ложных выводов служит его манера поведения. Он производит впечатление глубоко компульсивного человека, который, тем не менее, замечает всё вокруг. Человека, который осмотрительно, но неуклонно преследует свои цели. Он беспокоен, он постоянно в движении, постоянно начеку. Он мало спит. Когда он бодрствует, то каждые несколько часов внезапно принимает какие-то решения, из-за которых тут же прерывает разговор или дело, которым занят. Может показаться, что он постоянно что-то замышляет. На самом деле эти внезапные смены настроения объясняются тем, что на него обрушивается такое множество идей, что он зачастую вынужден срочно, внезапно что-то предпринять, чтобы ослабить напряжение. Но особенно его врагов раздражает то, что его, похоже, трудно испугать. Не то чтобы он совсем не ведал страха – страх испытывают все. Но в результате определенных событий, которые он постоянно прокручивает в памяти, чтобы они не потускнели и не исказились, он не может забыть, что смотрел в лицо смерти. И поэтому он равнодушен ко многим угрозам.

Эрнст Неизвестный родился в 1925 году. Его фамилия по-русски означает «тот, кого не знают». В первой половине XIX века в России было принято забирать еврейских мальчиков из семьи, крестить в православную веру, давая им новые имена, и отправлять в военные школы и лагеря в отдаленных частях страны, чтобы затем определить на нестроевые должности. Нередко им присваивали нелепые ироничные фамилии: например, Непомнящий, то есть «тот, кто не помнит». Так три поколения назад появилась фамилия Неизвестный.

Эрнст вырос на Урале, его отец был врачом, мать научным сотрудником. В тех краях было много ссыльных интеллигентов, как с коммунистическими, так и с антикоммунистическими взглядами. Напряженная интеллектуальная и политическая обстановка глубоко повлияла на него.

«Моя война, – говорит он, – началась в раннем детстве и никогда не кончалась. Я всегда чувствовал себя на передовой. Теперь я достиг той точки, когда я чувствую себя по-настоящему хорошо, только испытывая напряжение. Ну, конечно, сегодня это может быть напряжение от работы…»

В 1942 году, шестнадцатилетним, он ушел добровольцем на фронт. Получил звание младшего лейтенанта в подразделении воздушно-десантных войск. Его часть забросили в тыл к немцам. Стихотворение, написанное им в то время, имеет документальную ценность солдатского письма:

Полностью погиб батальон.

Гвардейская не прошла пехота.

Недоступный в земле и бетоне укрепрайон

Штурмовала вторая штрафная рота.

После боя тишина необъятная, ночь тиха.

Крепко обнявшись, спят трупы.

На небе играет окровавленная луна…

Мой Мишенька-друг разорван от позвонков

до пупа, не поймешь, где живот, где спина.

Даль тревожная не видна. <…>

Вскоре после описанной здесь ночи Неизвестный был тяжело ранен. Пуля, войдя в грудь, разорвалась в спине, и он остался лежать на земле без видимых признаков жизни. Невероятно, но он выжил.

Эрнст Неизвестный. Солдат, пронзенный штыком. Бронза. 1955

Двадцать лет спустя за участие в этом бою ему вручили орден Красной Звезды. Всё это время никто не усматривал связи между лейтенантом Неизвестным, без вести пропавшим патриотом, числившимся в списке убитых, и знаменитым, официально непризнанным, «непатриотичным» скульптором-декадентом с той же фамилией.

* * *

Вплоть до начала XVIII века искусство в России было византийским по стилю и средневековым по духу. Светского искусства не существовало, а роль религиозного искусства полностью сводилась к богослужебной функции. Живописи маслом тоже не было. Иконы писались темперой на дереве. Практически не было и скульптуры, если не считать резьбы на предметах церковного обихода и некоторого количества народной деревянной скульптуры на Севере. В сущности, на протяжении шести веков традиция в искусстве оставалась неизменной. В ней отсутствовал сознательный эксперимент, а икона никогда не рассматривалась как плод воображения. Она была религиозным объектом.

Эта русская традиция отстоит от европейской дальше, чем, к примеру, китайская. Древнекитайское искусство, тоже очень традиционное, изобилует отсылками к чувственному миру. В русской иконе нет ни времени, ни пространства. Она адресована глазу, но такому глазу, который смежается в молитве, и потому образ иконы – предстающий мысленному взору – отрешен от мира и глубоко одухотворен. Однако иконописные образы не интроспективны, иначе они приобрели бы личные качества; мистическими в привычном смысле слова их тоже не назовешь: спокойное выражение их лиц не предполагает никакого исключительного опыта.

Это образы святых, представших перед нами в небесном свете, в который люди верят для того, чтобы найти оправдание видимому миру, который их окружает. Гораздо позднее то же понимание функции веры можно будет встретить у Достоевского:

Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло всё, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее. Мыслю так[1].

Русские иконы – вероятно, наименее противоречивые религиозные изображения из всех, которые когда-либо были созданы. К тому же они выражают глубинные черты национального характера. Этот характер, хотя и претерпевший изменения в ходе социального переустройства, трансформируется нескоро и не до конца. Рудименты «отрешенности от всего земного», запечатленной на иконах, по-прежнему заметны в некоторых чертах русского характера. Эту отрешенность не следует идеализировать; она определяется подобным образом только в противовес «приземленности» конкурентного индивидуализма в буржуазном обществе.

Сегодня русская «отрешенность» имеет мало общего с кодифицированной добродетелью и еще меньше – с организованной религией. Она имеет отношение к смыслу, который человек придает своей жизни. Русский человек не склонен верить в самодостаточность смысла своей жизни и, следовательно, в бесцельность своего существования. Он склонен полагать, что его предназначение не сводится к его непосредственным интересам.

Поэтому упор в искусстве делается не на эстетическом наслаждении, а на истине и цели. Русские хотят, чтобы их художники были пророками, ибо они представляют себя – и всех людей – объектами пророчеств.

* * *

В XVIII веке, когда Петр Великий решил привести Россию, чтившую иконы, в Европу, чтившую Ньютона, ему пришлось проводить свои преобразования деспотически, путем диктата. Для развития искусств он создал Академию наук и художеств, которая сразу же взяла под контроль всю художественную деятельность в России. Образцом для нее послужили Французская академия наук, основанная Кольбером при Людовике XIV, и возникшая в Париже чуть раньше Королевская академия живописи и скульптуры. Монарх обратился к художникам-академикам со следующими словами: «Я вручаю вам самую драгоценную вещь на земле – мою славу».

Это замечание дает нам ключ к пониманию природы академизма в искусстве. Академии были и остаются орудием государства. Их функция – управлять искусством в соответствии с государственной политикой. Не тиранически, с помощью диктата, а с помощью набора правил, способных обеспечить прочное существование единообразной художественной традиции, отражающей государственную идеологию, будь она консервативной или прогрессивной. Однако во всех академических системах теория всегда отделена от практики. Всё начинается с правил и ими же кончается.

Поначалу может показаться, что эта ситуация не слишком отличается от прежней. Разве искусство не всегда руководствовалось тем или иным набором правил, даже когда служило религиозным или магическим целям? Разумеется, это так. Но всё же разница огромна.

Когда искусство сведено к ремесленной деятельности, правила неразрывно связаны с практикой работы на основе прототипов, которые варьируются от места к месту, как варьируются способности подражателей и принципы мастеров. Таким образом, здесь всегда есть место частному, которое в конце концов может изменить общее правило. А сквозь брешь частного может проникнуть необычное, новое.

Академия, напротив, централизует художественную деятельность, твердо устанавливая все стандарты и принципы. (Деятельность, имеющая более скромный характер и не подпадающая под контроль академии, отвергается как примитивное, или «народное», искусство.) Вместо того чтобы выводить правила из конкретных примеров или образцов, находящихся под рукой, академия вводит их в качестве абстракций, которые схематизируют и сдерживают воображение художника еще до того, как он приступает к работе.

Академизм – это попытка навязать искусству конформизм и единообразие, тогда как в силу социальных и художественных причин оно естественным образом стремится к децентрализации и разнообразию. В определенных случаях академизм может показаться прогрессивным, но для искусства он всегда губителен.

Несмотря на то что Французская академия изящных искусств без малого двести лет исправляла и оглупляла бóльшую часть французского искусства (официальный Салон конца XIX века был ее детищем), она никогда не была всемогущей. За ее пределами всегда творили оппозиционные художники. Во Франции никогда не было единой публики и единого круга потребителей искусства; перед революцией их составляли королевский двор и средняя буржуазия, после революции – правящая буржуазия и радикальная интеллигенция, находившиеся в постоянной оппозиции. К тому же, вне рамок Академии всегда была жива традиция реалистического искусства. Она хранила верность принципу, согласно которому искусству следует стремиться к открытиям, то есть к интерпретации тех сторон действительности, которые до сих пор оставались незамеченными, исключались из рассмотрения или получали неадекватную трактовку. В наиболее чистом виде этот принцип возник в эпоху раннего Возрождения и получил дальнейшее развитие во фламандском и немецком искусстве. Художники этой традиции, признавая достижения прошлого, вдохновлялись еще не достигнутым, тем, что еще не стало искусством, и это превратило их в непримиримых врагов академизма. Уже в XVII веке во Франции творили выдающиеся художники-реалисты: братья Ленен, Жорж де Латур, Калло. Именно из этой традиции впоследствии вышли Шарден, Жерико и Курбе.

Всё это не относится к России, где Академии пришлось создавать публику с нуля и эта искусственно созданная публика осталась конформистской и невежественной. Традиции реалистического искусства здесь не существовало. До конца XIX века художники могли рассчитывать только на покровительство Академии.

(Иконопись сохранилась, но теперь как «низшее», «примитивное» народное искусство.) Таким образом, на протяжении жизни четырех или пяти поколений живописцев и скульпторов российская Академия художеств могла признать, подавить или разрушить будущий талант.

С течением времени система правил, предписываемых Академией, менялась: неоклассицизм сменился умеренным романтизмом, тот выродился в нечто вроде сюжетного натурализма. Не менялся лишь упор на теорию, в противовес практике. Все русские художники XIX века, еще не зная, что они напишут, знали, как они будут писать. Поэтому на их полотнах раскрывался выбор предмета, но не сам предмет. Предмет в искусстве раскрывается лишь тогда, когда он заставляет художника приспособить к нему свой художественный метод, выразить своими формальными средствами его уникальность.

Наконец, в 1863 году, через два года после отмены крепостного права, разразился первый открытый мятеж против Академии – политический мятеж против заданного сюжета. Тринадцать выпускников Академии, допущенных к соревнованию за первую золотую медаль, отказались писать картину на тему «Пир богов в Валгалле» и потребовали заменить ее славянской темой. Их исключили, и, чтобы выжить – поскольку получить заказы без академических дипломов было невероятно сложно, – они основали артель, впоследствии преобразованную в товарищество художников, назвавшихся передвижниками, так как, организуя передвижные выставки своих работ, они рассчитывали познакомить жителей провинции со своим искусством и, вместе с тем, поднять уровень их общественного сознания.

Среди типичных картин передвижников – «Бурлаки на Волге» Репина и «Всюду жизнь» Ярошенко. На последней изображены узники арестантского вагона на пути в Сибирь, бросающие крошки голубям сквозь зарешеченное окно.

Однако, какими бы смелыми ни были намерения передвижников и как бы их ни превозносили (при Сталине) в качестве предвестников революционного искусства, они писали свои полотна почти так же, как написали бы «Пир богов в Валгалле». Пойдя на риск ради новой свободы, передвижники так и не сумели осознать, что теперь они вольны отказаться от теоретических ценностей академической традиции или переработать их. Им не приходило в голову, что акт живописи, процесс создания изображения допускает любые решения с их стороны, в том числе самые радикальные. Они относились к живописи как к инструменту, который может служить различным целям, но используется одним определенным способом. Таким образом, русский академизм восторжествовал даже над теми, кто век спустя после его зарождения решительно выступил против Академии и абсолютистского самодержавного государства, которое она поддерживала!

* * *

В начале XX века характер русского искусства резко изменился. Чем были вызваны эти перемены?

Отмена крепостного права в 1861 году обеспечила приток пролетариата в промышленность. Возникли предпосылки для развития капитализма. Власть капитала всё еще была серьезно ограничена интересами помещиков и абсолютистского государства: экономические условия в деревне сдерживали рост внутреннего рынка; большинство крупных промышленных предприятий зависели от государственных заказов – для железной дороги или армии. Тем не менее, в стране появился класс богатых промышленников, и некоторые из них стали первыми независимыми покровителями русского искусства. В 1870–1880-х годах передвижники и другие художники получили поддержку железнодорожного магната Саввы Мамонтова; он основал в своей загородной усадьбе «колонию» художников, поощрял изучение древнерусского искусства и, получив особое разрешение царя, открыл в Москве частную оперу.

В 1890-х годах развивающийся русский капитализм стал теснее взаимодействовать с европейским, в первую очередь французским, капиталом. Соответственно изменился и стиль покровительства художникам, став более европейским и более публичным.

Меценаты, подобно Мамонтову, финансировали журналы, устраивали международные выставки и начали коллекционировать произведения современных европейских художников, особенно работавших в Париже, с которым у них установились тесные финансовые связи.

Среди новых коллекционеров особенно выделяется Сергей Щукин. В 1897 году он купил своего первого Моне, а к 1914 году был владельцем более двухсот картин, в том числе полотен Сезанна, Дега, Ван Гога, Таможенника Руссо, Гогена, Матисса и Пикассо, включая его последние кубистические полотна. Коллекция была постоянно открыта для публики и художников[2]. Таким образом, в качестве отправной точки молодым русским художникам было впервые предложено вместо академических теорий современное западное искусство. Одновременно эти художники получили возможность выбирать себе покровителей. В искусстве самодержавная централизация власти была уничтожена раньше, чем в политике.

Но почему изменения были такими радикальными? Почему за несколько лет до и после 1917 года в русском изобразительном искусстве возникло движение, которое по креативности, уверенности в себе, вовлеченности в жизнь и силе обобщения до сих пор не имеет себе равных в истории модернизма? Почему некоторые произведения и идеи, возникшие в России между 1917 и 1923 годом, и сегодня, в 1968 году, имеют отношение к будущему?

До 1917 года Россия оставалась абсолютистским государством, лишенным демократических свобод. Она по-прежнему ждала преобразований, которые в других промышленных странах явились следствием буржуазной революции. Однако русская буржуазия в целом была робкой, нереволюционной и ждала от самодержавия всего лишь умеренных реформ. (То, что некоторые интеллигентные промышленники покровительствовали искусству в таких масштабах и с такой дальновидностью, возможно, объясняется слабостью буржуазии в целом и отсутствием у нее перспектив; будучи представителями класса, сила которого вселяла бы в них веру, они, вероятно, направили бы свою дальновидность и энергию в политическую и финансовую сферы.)

В то же время российский пролетариат, сформировавшийся на относительно немногочисленных (в сравнении с Западной Европой), но очень крупных фабриках и в индустриальных центрах, стремительно становился одним из самых боевых и революционных в Европе. События 1905 года показали, что по своей революционной сознательности рабочие догнали и обогнали буржуазию прежде, чем та успела создать условия, необходимые для смены режима. Через двенадцать лет две революции 1917 года окончательно это подтвердили.

В этот период художники как часть русской интеллигенции были по определению озабочены политическим и духовным будущим своей страны. Самые дальновидные из них представляли это будущее социалистическим. Они понимали неизбежность краха самодержавия и не хотели, чтобы в России установился беспощадный и бездушный западный капитализм. В том, что и какими средствами нужно делать, их мнения расходились. Одни связывали свои надежды с русским крестьянством, другие – с индустриализацией, третьи – с перманентной революцией, четвертые – с неортодоксальной религией, но все осознавали особую динамику русской ситуации: отсталость России стала главным условием овладения будущим, позволявшим оставить Европу позади. Возникла возможность вырваться за рамки европейского настоящего, в котором властвовала бездушная буржуазия. Вместо настоящего у русских художников было прошлое и будущее, вместо компромиссов – максимализм, вместо ограниченных возможностей – вдохновенные пророчества.

На этом фоне интересы художников оказались вполне предсказуемыми: они с восторгом открывали заново доевропейское искусство своей страны и в то же время искали самые передовые, самые современные выразительные средства.

(Может показаться, что на Западе действовали те же приоритеты – энтузиазм в отношении «примитивного» искусства наряду с изощренными инновациями. Но для Запада понятие «примитивного» связывалось с чужими, экзотическими культурами, а потому интерес к нему не сопровождался чувствами преемственности и исторической неизбежности.)

Современные выразительные средства были предложены кубизмом. Более полное исследование исторического значения кубизма содержится в другой моей работе[3]. Здесь я ограничусь указанием на то, что кубизм отверг тот образ ви́дения, тот подход к действительности, который сформировался в эпоху Возрождения и с тех пор служил основой для искусства. Иными словами, кубизм по-своему ознаменовал конец эпохи капитализма, буржуазного индивидуализма и утилитаризма, которую русские художники России собирались преодолеть, еще не успев в нее вступить. Он ознаменовал этот конец не ностальгически, а с ликованием, открыв для себя новые, более плодотворные и более сложные возможности.

В 1914 году Аполлинер писал:

Где юность умерла моя

Там будущее занялось

Так знай сегодня на весь мир

Я о рожденье возвещу

Искусства прорицания[4].

А вот что писал в 1919 году Малевич: «Кубизм и футуризм были движения революционные в искусстве, предупредившие и революцию в экономической, политической жизни <1>917 года»[5].

Соединение кубизма и революционных условий – вот что сделало русское искусство этого периода уникальным.

* * *

Можно возразить, заявив, что русское искусство того времени было выдающимся, но не уникальным. Начиная с 1905 года, чувство радикальных перемен воодушевляло художников-авангардистов в других странах: футуристов в Италии, группу «Де Стейл» в Голландии, объединение «Синий всадник» в Германии, вортицистов в Англии. Однако их основные цели были совершенно иными, прежде всего потому, что русские художники не воспринимали свою буржуазию как серьезное препятствие. Следовательно, у них не было нужды ни шокировать буржуазию, ни принимать ее стандарты. Русским было чуждо деструктивное неистовство итальянских футуристов. (Так называемый русский футуризм воодушевлялся совсем иным, гораздо более рациональным и конструктивным духом.) Русских художников не затронула тенденция к моральному абсолютизму, отличавшая голландское движение. К тому же они почти не обращались к интроспекции, в дурном смысле слова, как это делали немцы; не избегали воздействия политики, отступая внутрь себя.

Работы Малевича, Лисицкого, Кандинского, Татлина, Певзнера, Родченко существенно отличаются друг от друга по духу. На одном полюсе Татлин отрицал различие между искусством и любой другой производственной деятельностью; на другом Кандинский доказывал, что настоящее искусство следует только загадочной и идеалистической «внутренней необходимости». Однако, несмотря на все различия, этих художников объединяла одна установка, и в тот период именно ее можно назвать типично русской. Все художники твердо верили в сильнейшее воздействие искусства на личное и общественное развитие, в социальную роль искусства. Однако их социальное сознание было скорее утверждающим, чем критическим. Они уже видели себя представителями освобожденного будущего. Это освобождение означало стирание всех различий между классами, профессиями, дисциплинами и бюрократическими преградами прошлого. Произведения русских авангардистов, подобно распашным дверям, соединяли одну деятельность с другой: искусство с техникой, музыку с живописью, поэзию с дизайном, живопись с пропагандой, фотографию с книгоизданием, диаграммы с практикой, мастерскую с улицей и т. п.

Идеологически особняком стоял Кандинский, но вот что он позднее писал о чувствах, которые испытывал, работая в Германии в начале 1910-х годов:

Мне не давало покоя порочное отделение одного вида искусства от другого и, более того, «искусства» от народного и детского искусства, от «этнографии», возводившее прочные перегородки между тем, что я считаю связанными или даже идентичными проявлениями, словом – синтетическими отношениями. Сегодня может показаться странным, что долгое время я не мог найти ни соратников, ни средств, ни просто достаточного интереса к этим идеям[6].

Многое из созданного или задуманного около 1917 года было утеряно. Многое оказалось недолговечным.

Однако уцелевшие конструкции и картины тех лет; само понятие художника-инженера; политехническое обучение и исследовательские программы, разработанные Кандинским (сначала в Москве, а позже для Баухауса в Германии); поразительные по новизне и формату книги и плакаты; образцы соединения поэзии и визуальных образов; такие образцы идеограмм, как «Клином красным бей белых!» Лисицкого; эскизы монументов, которые так никогда и не были возведены из-за нехватки ресурсов; сценография в театре Мейерхольда; отчеты агитационных поездов, в которых художники разъезжали по стране, чтобы графически и словесно объяснять, что происходит в стране и что необходимо предпринять; оригинальные эксперименты с выставочными техниками; художественное оформление публичных праздников, например инсценировка революции в октябре 1918 года перед Зимним дворцом; экстремизм таких художников, как Татлин, который, столкнувшись с насущными для страны проблемами выживания, оставил искусство, чтобы направить свой ум и визуальный опыт на изготовление печей (максимум тепла при минимуме топлива); энергия, стягивающая и разрывающая стихи Маяковского:

В диком разгроме

старое смыв,

новый разгромим

по миру миф.

Время-ограду

взломим ногами.

Тысячу радуг

в небе нагаммим.

В новом свете раскроются

поэтом опоганенные розы и грезы.

Всё

на радость

нашим

глазам больших детей!

Мы возьмем

и придумаем

новые розы —

розы столиц в лепестках площадей[7],

– всё это, воспринятое как угроза одними и как освобождение другими, возвестило остальной Европе, что в грядущем мире роль художника станет совсем другой.

Некоторые из «левых» теорий легко обвинить в чрезмерном упрощении. Художник-инженер – всего лишь одна из разновидностей художника, бывают еще и художники-философы. Произведения искусства и машинные изделия – строго говоря, не одно и то же. Однако в контексте того времени переоценку роли машин легко понять; идея индустриализации вызывала восторг: казалось, она предоставляет возможность перешагнуть через целый исторический период, вместо того чтобы терпеть и страдать. Та же восторженность слышится в лозунге Ленина «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны».

Пророческое ви́дение было важнее левых преувеличений. Кубисты разрушили существовавшие ранее формальные выразительные средства в искусстве – внутренние категории картины или скульптуры. Левые продолжали разрушать более широкие категории, разделявшие различные виды искусства и обособлявшие художника и публику. Никогда прежде художники не жили и не работали так, как тогда. На их фоне профессиональные живописцы и скульпторы (профессиональные в смысле принадлежности к одной из свободных профессий среднего класса) стали казаться такими же отставшими от своего времени, как представители богемы fin-de-siècle[8] или artiste maudit[9]:

Это что – корпеть на заводах,

перемазать рожу в копоть

и на роскошь чужую

в отдых

осоловелыми глазками хлопать.

Довольно грошовых истин.

Из сердца старое вытри.

Улицы – наши кисти.

Площади – наши палитры.

Книгой времен

тысячелистой

революции дни не воспеты.

На улицы, футуристы,

барабанщики и поэты![10]

Их ви́дение критиковали за наивную отдаленность от социальной действительности.

Какой смысл мог усмотреть крестьянин с деревянной сохой в татлинском памятнике Третьему интернационалу? Большинство советских людей были крестьянами с крайне низким уровнем культуры. Что означало существование Третьего интернационала – даже безотносительно к любому памятнику – для такого крестьянина? Люди часто склонны ожидать от художника волшебного решения проблем, которые решаются увеличением числа фабрик, школьных учителей, дорожных рабочих, радиоинженеров и т. д.

Будь радиостанция Габо построена, монумент Татлина скорее обрел бы смысл.

Всегда существует опасность того, что относительная свобода искусства сделает его бессмысленным. Но та же свобода позволяет искусству, ему одному, выразить и сохранить глубочайшие ожидания времени. Человеку свойственно ожидать большего, чем он может незамедлительно достичь. Его ожидания всегда связаны с необходимостью, но необходимое не следует путать с безотлагательным.

Искусство имеет дело только с тем, что есть, и в силу обостренности своего ви́дения извлекает из настоящего образ будущего, выражающий суть того, что должно быть, – если это извлечение произведено правильно[11].

Академизм неизбежно опирается на иерархию общепринятых категорий, чтобы иметь возможность применить свои общие, чисто теоретические законы. Он также нуждается в них административно для выработки системы поощрений и ограничений.

В течение нескольких лет после 1917 года условия, в которых находилось русское искусство, разительно отличались от тех, в каких оно развивалось почти два века до этого. «Мы взяли штурмом Бастилию академии», – заявляли студенты. Несколько лет художники служили государству по собственной инициативе в условиях максимальной свободы. Вскоре им вновь был навязан академизм, мало отличавшийся от прежнего.

В 1932 году живопись и скульптура были взяты под централизованный контроль Союза художников СССР. Была вновь создана Всероссийская академия художеств, директором которой стал Исаак Бродский, выпускник старой, Императорской Академии, еще до революции известный резким неприятием всей постимпрессионистской живописи. Однако в действительности конец левому искусству положило не государственное давление. Дух этого искусства был ослаблен плохой организацией, личными ссорами и прочими неурядицами, но уничтожили его другие факторы – отрицание равенства и введение привилегий, необоснованная жестокость, с которой проводилась коллективизация, а также некоторые временные, но страшные последствия форсированной индустриализации. Художники более не могли верить в то, что изображают освобожденный мир. Им пришлось отказаться от реализации всеобъемлющих пророчеств и сделаться послушными исполнителями в отдельно взятой производственной отрасли. Татлин занялся сценографией и керамикой, Лисицкий – организацией выставок, Родченко – оформлением книг и фотомонтажом, Малевич вообще отошел от публичной деятельности.

* * *

Новый академизм, предписанный художникам под именем социалистического реализма, получил официальное одобрение на том основании, что он популярен в народе и отвечает запросам широких слоев новой публики, при социализме получившей право на искусство. Однако весьма сомнительно, что какая-либо из картин или скульптур, созданных в СССР после 1930 года, когда-либо становилась по-настоящему популярной. Либо идеологический оптимизм этих произведений слишком грубо контрастировал с повседневной жизнью, либо, если это были «чистые» пейзажи, они не выдерживали сравнения с образцами XIX века. (Некоторые полотна, например портрет Ленина в Смольном работы Бродского, завоевали место в человеческих сердцах в качестве «хроники» минувших событий.) Но, хотя эти произведения не пользовались настоящей популярностью, политика в области искусства, частью которой они были, оказала глубокое влияние на восприятие искусства массами. Прежде чем изучить это влияние, рассмотрим теоретические понятия, которыми характеризуется это «популярное» академическое искусство. Эти понятия остаются в силе и поныне.

Прежде всего, нам следует провести различие между натурализмом и реализмом. Натурализм не избирателен. Вернее, избирателен лишь настолько, насколько это требуется для того, чтобы придать изображаемой сцене максимальную достоверность. За пределами настоящего момента у натурализма нет основы для отбора; его идеальная цель – создать точную копию настоящего и тем самым его сохранить. Но это утопия, так как искусство может существовать лишь в рамках ограничений, задаваемых его средствами (медиумом). Поэтому натурализм полагается на иллюзионистские трюки, чтобы отвлечь внимание от медиума (разговорный язык, точный диалог, неожиданные факты, а в живописи – гладкопись, световые эффекты и т. д.)

Реализм избирателен и стремится к типическому. Однако типичность ситуации проявляется только в ее развитии относительно других развивающихся ситуаций. Таким образом, реализм производит отбор, чтобы сконструировать целое. В реалистической литературе человек олицетворяет собой всю свою жизнь – хотя порой в произведении описывается только малая ее часть, – и эта жизнь воспринимается или ощущается как жизнь его класса, общества и мира. Отнюдь не маскируя ограничения своего медиума, реалист нуждается в них и их использует. В силу того что этот медиум ограничен, он может содержать внутри себя собственные правила и создавать целостность из того, что в жизни представляется безграничным. Медиум становится осязаемой моделью для упорядочивающего сознания художника.

(Ограничения искусства относятся к его содержанию так же, как смерть относится к жизни. Если, полностью осознавая неизбежность смерти, мы сможем целиком сконцентрироваться на жизни, наш опыт приобретет качество произведения искусства.)

Различие между натурализмом и реализмом весьма удачно применялось к литературе, особенно Лукачем. Это различие между двумя видами отношения к опыту, которые формируются в основном образным или интеллектуальным пониманием происходящего, то есть изменений в этом мире: между рабским преклонением перед событиями просто потому, что они происходят, и уверенным включением их в лично выработанное, но объективно верное мировоззрение. Такое различие следовало бы применить и к визуальному искусству, но до сих пор никто не сделал этого достаточно убедительно.

По аналогии с литературой мы можем идентифицировать и обсуждать натурализм в визуальном искусстве, но реализм здесь остается чем-то неопределенным. Не потому, что это бессмысленное понятие, а потому, что до сих пор оно рассматривалось как стилистическая категория – описательное изображение определенных, колоритных и популярных, сюжетов и метод наиболее правдивой передачи их внешних черт без тривиальной детализации натурализма. На самом деле теоретики, министры культуры и художники относились к реализму так, как если бы он был тем, чем должен был бы стать – но не стал – натурализм. Реальность, к которой, с их точки зрения, обращался реализм, была всего лишь односторонним фрагментом. Реализм никогда не рассматривался в качестве метода, призванного передать характер целого. В этом причина относительного провала марксистской эстетики в сфере визуального искусства. (Возможно, свет на эту проблему прольют еще не изданные труды Макса Рафаэля.)

Реализм следует отличать не только от натурализма, но также от других подходов и способов выражения, стремящихся изолировать опыт, лишив его динамики: от символизма, маньеризма, субъективизма, дидактизма. Все эти направления используют искусство не для того, чтобы вобрать в произведение опыт, а для того, чтобы его упростить. Несомненно, это различие следует проводить только в определенном историческом контексте с учетом всей возможной сложности любой представимой на данный момент целостности. Реализм – не твердая мерка, а изменчивое и относительное достижение.

Самой сложной целостной реальностью, которую мог вообразить человек, был Бог. Реализм – попытка постичь подобную целостность как человеческую; попытка постичь человека, которому возвращена его «украденная сущность», как Фейербах определил Бога.

Таким образом, мы можем убедиться в абсурдности измерения реализма степенью приближения к принятой в данное время условности явлений: именно к условности, ибо то, что мы подразумеваем под явлениями, неизбежно является лишь частью видимого.

Между тем именно так поступают апологеты социалистического реализма. Для них реализм – это успешный натурализм, секрет успеха которого заключается, опять-таки, в выборе сюжета. Разумеется, они говорят о трактовке сюжета, но под этим подразумевается придание ему сознательной идеологической направленности. Трактовку следует обдумать и выбрать заранее, до начала работы над картиной. Это вопрос применения верной догмы к сюжету. Акт живописи сводится к точной, насколько это возможно, иллюстрации «трактуемого» сюжета. Медиум и следствия его ограничений полностью игнорируются; в нем не признается никакого динамичного содержания. В самом деле, выдать статичную иллюстрацию за живую можно единственным способом: отрицая ограничения медиума и заявляя, что он безграничен, как сама жизнь, – отсюда пристрастие к подражательным эффектам. В наиболее чистом виде формула такова: сначала, в соответствии с требованиями сугубо теоретической догмы, следует придумать искусственное или гипотетическое событие, а затем изобразить его с максимальным натурализмом так, чтобы оно казалось взятым из жизни. Таким образом, натурализм становится своего рода алиби для неестественности и фальши.

Апологеты социалистического натурализма – маскирующегося под социалистический реализм – стремятся отвлечь внимание от фундаментальной и чрезвычайно сложной эстетической проблемы реализма в визуальном искусстве с помощью двух следующих утверждений.

Они заявляют, что натуралистический стиль (называемый реализмом) более других доступен массам, потому что он наиболее близок к естественному внешнему виду предметов. Это утверждение почти полностью игнорирует то, что мы теперь знаем о процессе восприятия, но еще более убедительно его опровергает детское и народное искусство, а также то, с какой легкостью взрослое городское население учится понимать очень сложно формально организованные комиксы, карикатуры, плакаты и т. д.

Вдобавок апологеты соцреализма утверждают, что натуралистический стиль, в силу его простоты, годится для агитации и пропаганды: с помощью подобного искусства массы можно воспитать и сделать политически сознательными. История опровергает этот аргумент. Социалистический реализм сегодняшнего дня и 1930-х годов – почти один и тот же. Но если бы его воздействие на массы и впрямь способствовало воспитанию, то можно было бы ожидать развития искусства, соответствующего развитию политического сознания людей, воспитанных на этом искусстве.

По сути дела, официальные апологеты социалистического реализма не проводят различия между искусством и пропагандой.

Верно, что все произведения искусства оказывают то или иное идеологическое воздействие, даже произведения художников, заявляющих, что их интересы ограничиваются одним искусством. Также верно, что революционное правительство нуждается в любом доступном идеологическом оружии. Но, признав это, следует провести различие между произведениями, рассчитанными на мгновенный, краткосрочный эффект, так сказать работами одноразового пользования, и теми, которые претендуют на более долгую жизнь. Такое различие намеренно игнорировалось Сталиным, для оправдания своей политики единообразного догматического использования всех способов и средств выражения ссылавшимся на статью Ленина «Партийная организация и партийная литература». Однако в 1960 году было опубликовано неизвестное письмо Крупской[12], в котором та утверждала, что Ленин не собирался применять эту статью к литературе как искусству. Поэтому весьма вероятно, что он проводил отмеченное выше различие между искусством и пропагандой. Этот вопрос остается актуальным для всех будущих революционных правительств.

Быстродействующие произведения, которые справедливо можно отнести к пропаганде, должны обнаруживать в своей структуре и форме безотлагательную, но временную функцию – быть созданными «на злобу дня». Если же они таковыми не являются, необходимое для них быстродействие теряется. Их цель – воодушевить людей на решение неотложной задачи или на самопожертвование, и это воодушевление обусловлено критической уникальностью момента. Более того, если «злоба дня» становится бессрочной, она превращается со временем в препятствие для будущего развития. От приказов, годных для осады, мало пользы при штурме.

Произведения, рассчитанные на долгосрочный эффект, должны быть куда более сложными и заключать в себе противоречия, которые и обеспечивают им долгую жизнь. Эти произведения должны фокусироваться не на отдельных требованиях момента, которые могут стать общезначимыми лишь в том случае, если они принимаются и исполняются всем обществом, а на новой целостности, которая становится представимой, так как ее воплощает реальность. Вера русских в пророческую силу искусства является их огромным преимуществом. Но их трагедия в том, что при автократии Сталина эта вера оказалась искусно и катастрофически преобразована в веру в то, что искусство есть средство безусловного предопределения будущего в данный момент. Новая целостность, представляемая реальностью, по природе своей неопределенна, и отразить всё неопределенное в ней способно только искусство, рассчитанное на долгосрочный эффект. Цель такого искусства – не сгладить неопределенные моменты новой целостности, а охватить и определить ее вместе с этими элементами. Такое искусство не служит немедленным и ограниченным руководством к прямому действию – оно способствует углублению самосознания.

Масляная живопись, скульптура и, по большей части, стенная роспись как медиумы не приспособлены для пропаганды. Их материальные особенности в высокой степени ассоциируются с постоянством. К тому же, они функционально непригодны для пропагандистских целей. В данный момент времени картина или скульптура может находиться только в одном месте и ее может видеть ограниченное число людей. Современные средства пропаганды – это кино, идеографический (а не натуралистический) плакат, брошюра, некоторые формы театра, песня и декламационная поэзия.

Ничто так убедительно не разоблачает противоречивый консерватизм сталинистской мысли, как подавление левых активистов, работавших на агитпоездах и прекрасно разбиравшихся в эффективном использовании подручных средств, и их замена художниками в блузах, которые пишут в мастерских пропагандистские картины и вставляют их в позолоченные рамы, чтобы они были признаны objets d’art[13], а затем предъявлены полуграмотным крестьянам, которых заставили отказаться от многовековых ценностей и обычаев во всем, что касалось их собственности.

Что получилось в результате? В результате сформировалось нынешнее отношение советской публики к изобразительному искусству – отношение, разделяемое подавляющим большинством людей независимо от рода занятий и общественного положения. Исключение составляют отдельные представители молодежи, повзрослевшие в последние десять лет, когда появился хоть какой-то намек на альтернативу официальному искусству, а также некоторые из тех, кто умеет самостоятельно анализировать и задавать вопросы, – в основном ученые.

Организуя выставки и побуждая профсоюзы, комсомол и местные советы заказывать и покупать работы художников (но только с разрешения центральных властей), публикуя книги, обеспечивая упоминание произведений искусства в школьных программах, развивая музеи и организуя их посещение, оформляя общественные здания стенными росписями, создавая группы художников-любителей на заводах, устраивая занятия во дворцах культуры и лекции по официальному искусству, государство начиная с 1930-х годов внушало советским людям гордость тем, что изобразительное искусство вошло в их жизнь. Широко распространенное в Великобритании, Германии и США безразличие широкой публики к искусству в Советском Союзе шокировало бы даже последнего провинциала.

Как я уже говорил, наиболее популярными в СССР являются не новые картины художников-соцреалистов, а полотна конца XIX века, выполненные в той же манере, но с бóльшим мастерством и с гораздо большей искренностью.

Типичные примеры такого рода – «Золотая осень» Левитана и «Богатыри» Васнецова.

Нетрудно понять, почему подобные полотна нравятся людям. Они представляют собой квинтэссенцию русского – или таковыми считаются. Любой из представителей широкой новой публики может чувствовать, что он сам имеет некоторое отношение к опыту, представленному на этих картинах.

Та же русская осень, которую идиллически изображал Левитан, неоднократно описывается у Тургенева:

А осенний, ясный, немножко холодный, утром морозный день, когда береза, словно сказочное дерево, вся золотая, красиво рисуется на бледно-голубом небе, когда низкое солнце уж не греет, но блестит ярче летнего, небольшая осиновая роща вся сверкает насквозь, словно ей весело и легко стоять голой, изморозь еще белеет на дне долин, а свежий ветер тихонько шевелит и гонит упавшие покоробленные листья, – когда по реке радостно мчатся синие волны, мерно вздымая рассеянных гусей и уток; вдали мельница стучит, полузакрытая вербами, и, пестрея в светлом воздухе, голуби быстро кружатся над ней…[14]

Картина Васнецова изображает трех легендарных героев, защитников отчизны, напоминая зрителям о непобедимости России: эта истина была доказана в 1919 году и через некоторое время еще раз, ценой двадцати миллионов жизней.

Жестокость новейшей русской истории, огромные размеры страны, неравномерность исторического развития, скорость перехода к новой формации способствовали тяге народа к искусству, которое убеждает в кажущейся неизменности русской идентичности. В то же время, подобное искусство обслуживало консервативный национализм, неизбежно сопровождавший сталинскую политику построения социализма в отдельно взятой стране.

Столпы официального искусства сильно преувеличивали воздействие идеологического содержания нового искусства, однако в других отношениях им удалось осуществить задуманное:

1. Привить чувство национальной культурной традиции, которой служит искусство. (Мысль о том, что искусство отчасти формирует эту традицию, не одобрялась: искусству предписывалось служить если не личной славе монарха, как в случае с Людовиком XIV, то славе государства.)

2. Побудить массы гордиться искусством и признать его привилегированное положение. В обыденном сознании искусство было общественной привилегией, ибо внешне, по своей форме, сохраняло полную преемственность с искусством прежнего правящего класса. Его составляли картины в золоченых рамах, написанные маслом; общественные здания, подобные дворцам; расписные потолки с иллюзорными небесами; парадные входы с кариатидами; станции метро, освещенные канделябрами. Внушаемое искусством чувство привилегированного положения должно было компенсировать для людей множество материальных лишений, которые им приходилось терпеть.

Советская публика осознает свое право на искусство, но она не способна осуществить это право, поскольку опыт своего собственного искусства ей не знаком. Когда публика получает доступ к искусству, которое соответствует ее времени и ее исторической роли, в ней начинает развиваться художественное самосознание. Однако поначалу она склонна сопротивляться новому искусству. Мы поймем, почему это так, разобравшись в субъективном механизме оценки искусства публикой.

Централизованное государство распространило натуралистическое искусство, не имевшее народных корней, – стиль западноевропейского среднего класса XIX века, – среди широких, культурно отсталых слоев населения. (Нельзя отрицать, что существовали программы поощрения местного национального искусства и местных стилей, однако они были частью политики поддержки народного искусства и потому, вполне в духе академической традиции, рассматривались как нечто обособленное и низшее, по отношению к искусству высокому.) Искусство, ставшее доступным широкой публике, по форме и стилю соответствовало искусству прежнего правящего класса – только сюжеты его иногда бывали другими. Наиболее популярными оставались полотна XIX века, так как они будили чувство национальной традиции, идущей из прошлого.

Едва ли стоит удивляться тому, что сам процесс искусства – создание художественных произведений – стал для людей чем-то таинственным, далеким и не затрагивающим их интересы. Когда произведение искусства наконец оказывалось перед ними, оно представало как нечто законченное, как fait accompli[15]. (Параллель с тем, как людям преподносились важные политические решения, здесь отнюдь не случайна.) Таким образом, люди стали представлять себе искусство, или, вернее, ценность, которую искусство сообщает своему предмету, как нечто историческое и вневременное, данное, а не достигнутое.

Живопись и скульптура стали для них способом придать определенным видам опыта особую, таинственную ценность сродни бессмертию.

Когда русские говорят об изобразительном искусстве, они нередко очень тонко и эмоционально рассуждают об опыте, который передает произведение, о непосредственном переживании сюжета, который в нем запечатлен. Когда же они говорят об опыте, который дает им произведение сам по себе, о том, что было сделано художником, их речь обычно сводится к банальностям.

Эта позиция русского зрителя в чем-то схожа с его прежней, религиозной позицией и, возможно, сохраняет в себе ее отзвуки. (Промежуточный исторический пример – то, как Толстой описывает художника Михайлова в «Анне Карениной».) Икона дает оправдание видимому миру, а произведение нынешнего советского искусства подтверждает ценность уже сформировавшегося у зрителя опыта мира, возводя этот опыт к традиции национальной культуры и тем самым его освящая.

Отсюда – накал духовной энергии, свойственный русскому восприятию искусства, даже если речь идет о слабых работах; эта духовная энергия резко контрастирует с цинизмом, гедонизмом и стремлением к сенсационности большинства «оценок» искусства на Западе.

Но отсюда и тупик, невозможность развития. Когда опыт «возводится к традиции», от него не ждут никакой трансформации. Его освящение должно быть мгновенным и, так сказать, невидимым. Художественный процесс просто подразумевается, всегда оставаясь внешним по отношению к опыту зрителя. Он – только средство доставки, в которое помещают опыт, чтобы благополучно донести его до нужного «места назначения» в культуре. Для художника академизм сводит художественный процесс к инструментарию, а для зрителя – к средству доставки. Между опытом и выражением, между опытом и его формулировкой нет в данном случае абсолютно никакой диалектики. Но чем более развитой и сложной является культура, тем радикальнее должна быть постоянная трансформация каждого индивидуального опыта, чтобы его всегда можно было соотнести и сопоставить c другим опытом.

После 1930 года официальная советская политика не только вновь навязала практике искусства стерильный академизм, но и остановила развитие той самой публики, которую она сама для искусства создала. И то и другое привело к регрессу.

* * *

Сегодня, в 1968 году, Неизвестный работает в помещении бывшего магазина, находящемся в переулке недалеко от центра города. Многочисленные мастерские в Москве закреплены за официальными художниками, в основном выполняющими официальные заказы.

Мастерская Неизвестного маленькая, приблизительно пять на семь метров. В глубине – крутая лестница вроде трапа, ведущая в тесную каморку вверху; там едва умещаются кровать, полки с книгами и стол, почти не оставляющие места для прохода.

Внизу, в мастерской, находится бóльшая часть скульптур, сделанных за последние десять лет. В верхней комнате громоздятся груды папок и кипы рисунков.

На первый взгляд кажется, что в такой тесноте невозможно работать; место есть разве что на столе в верхней комнате. Мастерская буквально завалена скульптурами, гипсовыми слепками, бронзой, моделями из глины и пластилина; приходится рассчитывать каждое движение. Неосторожный жест во время разговора может оказаться губительным.

Среди работ, загромоздивших мастерскую, есть макеты гигантских не реализованных в задуманном масштабе монументов. Неизвестный считает скульптуру прежде всего массовым искусством. Он согласился бы со словами Липшица, сказанными тридцать лет назад:

Я верю, что скульптура – это, в сущности, искусство для масс; вынашивая замысел и осуществляя его, следует об этом помнить. Великая скульптура всех времен – это искусство, в котором каждый находит что-то свое. Но если художник думает о людях, то и они должны думать о художнике: великое искусство – всегда результат такого взаимного узнавания[16].

В тени одного из гигантских макетов находится рабочее пространство. Оно плохо освещено. Во время работы Неизвестный полагается не столько на глаза, сколько на кончики пальцев.

Чтобы работать над большой скульптурой, ему приходится передвигать или демонтировать некоторые из огромных бронзовых частей; для этого нужна помощь. Перетаскивать тяжести ему помогают два человека, живущие по соседству. Местные жители уже привыкли к нему и к странным предметам в его мастерской, разительно отличающимся от тех произведений монументального искусства, которые им приходилось видеть. Они полагают, что эти работы – плод личной страсти, а удовлетворение личной страсти в России никого не удивляет. Когда страсть проходит, человек нередко делится своей историей, и ее смысл обсуждают. Когда же это страсть всей жизни, смысл заключен в самой истории.

* * *

В 1930–1940-х годах некоторые художники не приняли новый академизм и работали относительно независимо, например Фальк, Тышлер или Кончаловский.

Они выжили благодаря тому, что вели себя осмотрительно и были готовы при необходимости так или иначе пойти навстречу официальным требованиям. Дело тут не в недостатке храбрости или честности. Скорее это объясняется природой их оппозиции. Они, их друзья и ученики считали себя «либералами» и выступали против навязывания искусству любых правил и программ, которые, по их мнению, должны оставаться вопросом личного выбора. Таким образом, их оппозиция не имела программного характера; речь шла о том, чтобы в сложившихся обстоятельствах искренне делать то, что делаешь.

В своем искусстве они ориентировались на Париж, и в их картинах порой можно заметить сходство с Дереном, Утрилло или с некоторыми умеренными сюрреалистами. В конце концов их обвинили в «космополитизме», и следует признать, что, несмотря на абсурдность обвинения, их подход имел мало общего с остальным русским искусством XX века. Эти художники были далеки как от конструктивизма, так и от социалистического реализма. Они верили в эстетический смысл искусства и в то, что каждый человек должен сам найти этот смысл. История воспринималась ими как хаос и бедствия. Многие из этих взглядов впоследствии были представлены в несколько романтизированном свете в характере доктора Живаго.

Эти художники бросили вызов Академии, но это был пассивный вызов неучастия. Будь он более открытым, государство уничтожило бы их.

Неизвестный не противопоставляет «частное» искусство общественному. Он бросает прямой вызов официальному советскому искусству, оспаривая его право диктовать условия.

Возможность бросить власти более открытый вызов появилась после смерти Сталина, потому что монолитная ортодоксия уже не служила интересам какой-либо одной влиятельной группировки. Логику этой новой ситуации объясняет Исаак Дойчер:

Сталинизм варварскими методами уничтожил варварство в России. Следует добавить, что он не мог заниматься этим бесконечно. В последние годы правления Сталина прогрессивное влияние его режима всё быстрее сводилось на нет средствами, которые он использовал. Чтобы продолжать свое развитие, России необходимо было избавиться от сталинизма. Особенно остро эта проблема встала из-за вмешательства сталинистской догмы в биологию, химию, физику, лингвистику, философию, экономику, литературу и искусство, – вмешательства, воскрешавшего в памяти времена, когда инквизиция решала за весь христианский мир, какие идеи о Боге, вселенной и человеке верны, а какие нет. <…> Подобное вторжение теологической или бюрократической догмы в научную мысль характерно главным образом для доиндустриальной эпохи. В России середины XX века оно выразилось в саботаже науки, техники и национальной обороны. И этот саботаж не отвечал даже узким групповым интересам; все образованные люди страстно желали с ним порвать[17].

«Скульптура – это, в сущности, искусство для масс». Из-за того, что нас окружают тысячи отвратительных публичных монументов – в основном лицемерных военных мемориалов, – а также из-за того, что современная культура в целом отдает предпочтение фрагментарному и частному, мы склонны недооценивать гражданскую, социальную природу скульптуры.

Веками она подтверждалась тесной связью скульптуры с архитектурой. В индийском храме, в готической или романской церкви скульптура служила образной детализацией архитектуры: она индивидуализировала для каждого человека общий смысл здания. Живопись выполняла иную роль: она была одним из многих видов работ, имевших место внутри или снаружи здания. Живопись использовала здание в своих интересах. Скульптура была частью здания. Такая скульптура собирала, вмещала в себя и распределяла вклады отдельных людей, вместе составлявшие общий социальный акт постройки и использования здания.

Конечно, архитектура, скульптура и общество с тех пор заметно изменились. И всё же, хотя архитектура и скульптура более не являются частями одной и той же физической структуры, между ними по-прежнему существуют особые отношения. Ле Корбюзье заметил, что акустический центр здания или площади, где звуки внутри данного пространства слышны особенно четко, является и подходящей точкой для установки скульптуры. Подобного усиления требует любая архитектура, достойная своего названия. Усилить же ее способна только другая трехмерная, но на сей раз нефункциональная и чисто метафорическая постройка – скульптура.

Впрочем, особая гражданская и общественная природа свободностоящей скульптуры ясна и без всякого соотношения с архитектурой. Почему существует монументальная скульптура? Почему город Родос воздвиг своего колосса?

Очевидный ответ заключается в том, что металл или камень – в меньшей степени дерево – всегда считались долговечными материалами. Но ответ более глубокий, по-моему, не столь очевиден и связан с первой реакцией человека при восприятии любой скульптуры (не считая кинетической, которую логически следует воспринимать как правомерную, весьма многообещающую, но совершенно особую форму искусства).

Скульптура – это статичная трехмерная структура, заполняющая или ограничивающая пространство. Однако ее отношение к пространству представляется иным, чем в случае любого другого твердого предмета. Сравните скульптуру с деревом зимой. Форма растущего дерева меняется, и это находит отражение в его очертаниях и конфигурации. Поэтому отношение дерева к окружающему пространству представляется адаптивным: граница между ними существует, но не является окончательной или неизменной.

Теперь сравните скульптуру с мостом или зданием. Их отношение к окружающему пространству иное, чем у дерева: их поверхность имеет неизменные границы. Но так как эти сооружения служат практическим целям и должны в первую очередь отвечать своему предназначению, обеспечивая безопасность в полном соответствии с законами природы, они не представляются нам заведомо противопоставленными окружающему пространству, от которого, между тем, отделены неизменной границей: все критические отношения между ними и этим пространством – это отношения структурной взаимозависимости.

Наконец, сравните скульптуру с движущимся механизмом – самолетом или подъемным краном. Из-за того, что механизм движется, пространство вокруг него кажется связанным с ним. Летящий самолет словно бы влечет за собой свое пространство; подъемный кран, поворачиваясь, требует для себя пространства, в котором он может функционировать, однако граница между этим нужным ему пространством и остальным невидима, неразличима. Только когда кран неподвижен, мы замечаем, как оно соотносится с горизонтом или с далью небес.

Скульптура же воспринимается как нечто полностью противопоставленное окружающему пространству. Ее границы с этим пространством четко определены. Ее единственная функция – использовать пространство так, чтобы наделить его смыслом. Она не движется, но и ни с чем не соотносится. Она всячески подчеркивает свою окончательность и тем самым обращается к понятию бесконечности, бросая ему вызов.

Мы же, воспринимая эту абсолютную противопоставленность скульптуры окружающему пространству, переводим ее вызов на язык времени. Так же как скульптура противостоит пространству, она будет противостоять и времени. Вот почему скульптура становится памятником, монументом. Разумеется, мы можем оценивать как монумент любое произведение – стихотворение, дорогу, гидроэлектростанцию. Но ни в одном другом случае и ни в одном другом искусстве монументальное качество произведения не связано с нашим восприятием настолько непосредственно.

Может показаться, что этот аргумент слишком сложен и изощрен, чтобы применить его к вековой традиции монументальной скульптуры. Думали ли жители Родоса или острова Пасхи, глядя на скульптуру, о понятии бесконечности?

Должно быть, они формулировали или анализировали свои чувства не так, как мы. Но можно прийти к тому же выводу более простым путем. Достаточно подойти и посмотреть на скульптурную фигуру или голову, постоянно стоящую на одном и том же месте. Они всегда там, и потому создается впечатление, что они отрицают ход времени и обещают неизменность. Возможное возражение заключается в том, что это утверждение справедливо и по отношению к живописи или любому другому творению человеческих рук. Но скульптура отличается от всех них особой силой присутствия; его можно понять и ощутить, не прибегая к анализу того, как именно оно рождается, то есть не вдаваясь в тонкости отношений между скульптурой и окружающим пространством.

В чем заключается смысл скульптуры, якобы отрицающей время и обещающей неизменность? Монумент противопоставляет времени принцип долговечности. Но долговечности чего? Просто собственной физической формы и собственного присутствия? Достаточно задаться этим вопросом, чтобы оценить важность социальных предпосылок, лежащих в основе любого монумента.

Монумент хранит память о событии, человеке или идее и продолжает оставаться монументом, пока эта память считается важной. Именно отсюда возникает романтический образ разрушенного, забытого памятника:

Рассказывал мне странник, что в пустыне,

В песках, две каменных ноги стоят

Без туловища с давних пор поныне.

У ног – разбитый лик <…>.

Всё рушится. Нет ничего быстрей

Песков, которым словно не пристало

Вокруг развалин медлить в беге дней[18].

Своим стихотворением Шелли хотел напомнить, что тираниям приходит конец. Правление Озимандии, Царя царей, не только осталось в прошлом; оно забыто, и это более важно. В том, что статуя разбита и покинута, лишь отчасти виновато время: в действительности это результат социальных перемен.

Теперь мы понимаем, почему в обществе, считающем, что искусство способно глубоко влиять на идеологическое и политическое сознание людей, скульптура занимает центральное и вызывающее острую полемику положение. Речь идет ни больше ни меньше как об увековечении ценностей этого общества – ценностей настоящего, обращенных в будущее; об увековечении, которое не просто подразумевается, как в других видах искусства, но по существу связано с непосредственным воздействием художественного произведения, каким оно воспринимается сегодня, – или с отсутствием этого воздействия. О государстве можно судить по будущему, которое обещают его скульптуры.

Борьба Неизвестного против официально поощряемого искусства не основывается на проблемах, которые мы в данный момент рассматриваем. Однако в контексте этих проблем его борьба обретает философский смысл. И именно смысл его борьбы сделал Неизвестного легендарной фигурой среди молодых советских художников, поэтов и студентов.

Несколько лет назад проводился конкурс на создание монумента Победы под Москвой. Неизвестный представил свой проект: темный туннель, внутри которого стоят фигуры, олицетворяющие ужасы войны. В дальнем конце туннеля сверкает стальная игла высотой с многоэтажный дом, а рядом с нею стоит на своей вершине опрокинутая пирамида. На нависающих гранях пирамиды выбиты имена героев, а на ее основании вверху расположено озеро – озеро слез. Жюри конкурса, в которое входили, среди прочих, генералы Красной армии, проголосовало за этот проект, но после вмешательства Академии он был отклонен. Монумент так и не был установлен.

Этот в некотором роде исключительный случай демонстрирует определенную тенденцию. Борьба, ведущаяся в СССР за освобождение изобразительного искусства от сталинистской ортодоксии, никоим образом не является борьбой между одаренными художниками и политическими лидерами с мещанскими вкусами. Вне сферы искусства есть политические лидеры и группы давления, которые могли бы одобрить или согласиться одобрить менее консервативную политику в области искусства. Однако это неизбежно повлекло бы за собой глубокие изменения в организационной структуре искусства или даже его уничтожение.

Изобразительное искусство по-прежнему находится под централизованным контролем Академии художеств и Союза художников. После смерти Сталина в политике этих организаций не произошло реальных изменений. Благодаря ограничению власти спецслужб и смягчению критериев того, что может считаться государственной угрозой, противостоять официальной политике в области искусства стало не так опасно. Но сколько бы ни говорилось о «культе личности» и о том, что неверно поддерживать только жизнеутверждающее искусство, эстетика социалистического реализма осталась прежней.

Академия художеств, в которой всего тридцать действительных членов, составляет элиту. В Союз художников входят все, кто профессионально занимается искусством. Номинально членами Союза являются даже некоторые неофициальные художники. В его московском отделении 6000 членов. Между Союзом и Академией существует некоторый антагонизм. Члены Союза полагают, что выборы академиков проходят несправедливо. Их разногласия выглядят как разногласия между «консервативной» Академией и «либеральным» Союзом. И всё же в вопросах искусства их расхождения несущественны. Предметом реальной борьбы является распределение должностей и почестей.

В Советском Союзе художники в целом занимают весьма привилегированное положение. Элита живет в роскоши, превосходя по уровню жизни быт некоторых министров. Даже среднему художнику живется гораздо лучше, чем, скажем, среднему инженеру или университетскому преподавателю.

Некоторые из наиболее успешных художников старшего поколения аморальны и циничны. Они давно позабыли об искусстве и отдают все силы одному – защите своих привилегий и укреплению связей с властями.

Однако в большинстве своем советские художники, вероятно, искренни. Они верят в свою полезность и в широкую государственную программу поддержки искусства (на одни только скульптурные монументы тратится примерно пятьдесят миллионов рублей в год). Художники являются частью системы: они управляют своими предприятиями по производству искусства. Подобно государственным чиновникам, они открыты умеренной критике в свой адрес, касающейся частностей, но любые общие выпады против системы представляются им проявлениями личной несправедливости и социальной безответственности.

Среди художников есть те, кто понимает, что изобразительное искусство отстало от перемен – и подчас коренных, с точки зрения теории, – происшедших в других областях: в экономике, физике, агрономии, литературе. Они могли бы приветствовать реформы, но только такие реформы, которые бы не затрагивали основ государственной политики в области искусства и не подрывали веру народа в существующее искусство. (Мы уже видели, что эта вера – не более чем всеобщая привычка к тому, что было навязано.)

И Академия, и Союз противостоят Неизвестному, так как воспринимают его скульптуры как угрозу. Есть и другие художники-нонконформисты, чьи работы стилистически смелее, но к ним относятся более терпимо. Неизвестный представляет угрозу потому, что смысл и цель его произведений публичны, хотя работает он совершенно независимо. Он предлагает альтернативу не столько направлению, в котором мог бы развиваться отдельный художник, сколько официальной концепции публичного искусства. Его обвиняют в индивидуализме не потому, что его скульптуры необычны, а потому, что он сам бросает вызов государственной политике. С точки зрения художественной администрации, этот вызов безответственен. Государственную политику в области искусства невозможно изменить мгновенно, как может кому-то показаться. Но этот конфликт не создан Неизвестным. Он достался ему в наследство.

За последние десять лет Неизвестный получил один официальный заказ – на большую скульптурную композицию в пионерском лагере «Артек» в Крыму. История реализации этого проекта – это история интриг, обмана, переделок и угроз. В 1967 году работа была наконец одобрена. Возможно, само произведение (я не видел его in situ[19]) носит следы этой борьбы и компромиссов. Неизвестный не пурист: порой он готов пойти на компромисс с властями. Возможно, это покоробит некоторых людей на Западе, исповедующих романтические представления о мятежном художнике.

Но, в сущности, Неизвестный не мятежник. Именно поэтому он представляет собой угрозу и его пример – совершенно особый.

Если не считать этого единственного заказа, Неизвестный работает самостоятельно. Он живет случайными доходами, продавая маленькие скульптуры и рисунки частным лицам, в основном ученым разных специальностей. Все заграничные заявки на покупку его работ отклоняются «Салоном продажи произведений искусства» при Союзе художников СССР.

Для советского скульптора работать независимо и в то же время оставаться в рамках закона практически невозможно. Живописец может купить необходимые материалы в магазине. Писателю они вообще не нужны. Но где скульптору приобрести большие куски дерева или камня и инструменты для их обработки? Академия и Союз художников обладают монополией на все поставки. Купить необходимые материалы частным образом можно только на черном рынке.

Еще труднее положение скульптора, который почти все свои работы отливает из металла. Государственные литейные мастерские принимают работы для отливки только через официальные органы. В дальнем конце своей мастерской Неизвестный соорудил маленькую литейную печь. Большие скульптуры приходится отливать по частям. Отливки получаются грубыми, с шероховатой поверхностью. И, опять-таки, металл для них приходится приобретать на черном рынке.

Таким образом, академическая система вынудила Неизвестного стать мелким правонарушителем. Трагикомичность этой ситуации обнаружила его знаменитая конфронтация с Хрущевым в декабре 1962 года. Для лучшего понимания этой конфронтации и сил, двигавших ее участниками, следует обратиться к истории русского искусства со времен Петра Великого. Подобная сцена не могла бы случиться ни в одной другой стране. Возможно, когда-нибудь ее назовут началом конца второй эры академизма. Но пока говорить об этом рано.

Случилось это так. Союз художников решил устроить выставку к 30-летию своей Московской организации. Выставка, задуманная как «либеральная», должна была привлечь внимание к узости академических критериев. Неизвестного пригласили участвовать, поскольку в данном случае история его отношений с Академией могла придать позиции Союза больший вес.

Неизвестный согласился при условии, что на выставку примут работы некоторых других молодых художников-экспериментаторов. Союз отказался. Однако идея устроить выставку экспериментального неофициального искусства была подхвачена человеком по имени Элий Белютин, который тогда руководил художественной студией. Каким-то образом ему удалось устроить выставку под покровительством Моссовета. На выставке предполагалось показать работы студийцев Белютина, Неизвестного и еще нескольких молодых художников, предложенных Неизвестным. Трудно понять, как ее вообще разрешили. Возможно, Академия хотела устроить провокацию, чтобы убедить правительство в необходимости пресечь дальнейшее развитие «нигилизма» – этот старый ярлык тогда приклеили к нонконформистам. Возможно также, что, по причине бюрократической некомпетентности и отсутствия связи между отделами Союза художников, никто не понимал значения выставки, пока не стало слишком поздно.

Выставка открылась и вызвала сенсацию. Отчасти потому, что подобные работы не выставлялись по меньшей мере последние двадцать лет, но главным образом благодаря энтузиазму, с каким их встретило молодое поколение. Таких огромных очередей, такого наплыва посетителей никто не ждал. Через несколько дней выставку официально закрыли, а художникам предложили переместить свои работы в здание Манежа неподалеку от Кремля, чтобы правительство и Центральный комитет могли обсудить все поднятые ими проблемы.

Эта официальная реакция с неясным обещанием дискуссии и непредвзятых выводов была огромным шагом вперед, по сравнению с абсолютной сталинистской ортодоксией. Но, в то же время, никакого изменения политики провозглашено не было. Никто из художников не знал, как далеко простирается новая терпимость. Никто не знал, какие меры последуют далее. Никто не мог оценить ни риски, ни открывшиеся возможности. Всё зависело от того, удастся ли в чем-то убедить самого Хрущева. Загадка его личности оставалась решающим фактором.

Белютин предложил художникам выставить в Манеже наиболее традиционные произведения, отказавшись от наиболее радикальных. Неизвестный возразил, что этим никого не обманешь и, к тому же, нельзя не воспользоваться возможностью того, что власти официально признают хотя бы сам факт существования их работ.

Художники развесили свои работы в Манеже[20]. Некоторые трудились всю ночь. Потом они стали ждать. Здание оцепили сотрудники органов безопасности. Галерею обыскали. Проверили окна и шторы.

В здании появилась свита – около семидесяти человек. Хрущев, не успев подняться по лестнице, начал кричать: «Дерьмо собачье! Безобразие! Мазня! Кто за это отвечает? Кто здесь главный?»

Один из художников выступил вперед.

– Вы кто?

– Белютин, – еле слышно ответил он.

– Кто? – заорал Хрущев.

Кто-то из начальства сказал:

– Не этот главный, а вот этот! – И указал на Неизвестного.

Хрущев опять начал орать. Однако на этот раз Неизвестный заорал в ответ:

– Вы, может быть, премьер и первый секретарь, но не здесь, перед моими работами. Здесь я премьер, и мы будем говорить на равных.

Многим из друзей Неизвестного его ответ показался более опасным, чем гнев Хрущева.

Стоявший рядом с Хрущевым министр сказал:

– С кем вы разговариваете? Это же председатель Совета министров. А вас мы отправим на урановые рудники.

Два сотрудника безопасности схватили Неизвестного за руки. Проигнорировав министра, тот обратился прямо к Хрущеву. Они оба невысокого роста и примерно одинаковой комплекции.

– Вы разговариваете с человеком, который в любой момент может сам себя шлепнуть. И ваших угроз я не боюсь!

Форма заявления делала его чрезвычайно убедительным.

Человек, приказавший сотрудникам госбезопасности схватить Неизвестного, сделал знак его отпустить.

Почувствовав, что он свободен, Неизвестный медленно повернулся спиной к толпе и направился к своим работам. Некоторое время все стояли на месте. Он понимал, что второй раз в жизни близок к гибели. То, что случится в следующий момент, решит все. Он продолжал идти, напряженно вслушиваясь. Художники и зрители хранили молчание. Наконец он услышал за спиной тяжелое дыхание. За ним шел Хрущев.

Оказавшись перед работами Неизвестного, они продолжили спор, порой переходя на крик. Люди из свиты премьера часто перебивали Неизвестного.

Министр госбезопасности[21]:

– Взгляните на себя! В каком вы виде!

Неизвестный:

– Я готовился к выставке, всю ночь работал. Сегодня утром ваши люди не позволили моей жене передать мне чистую рубашку. В обществе, где уважают труд, стыдно делать такие замечания.

После того как Неизвестный упомянул работы своих друзей, его обвинили в гомосексуализме. Он ответил, снова обращаясь прямо к Хрущеву:

– Никита Сергеевич, мне трудно опровергнуть это обвинение в одиночку, но дайте мне сейчас девушку, и я вам докажу, какой я гомосексуалист.

Хрущев расхохотался. Потом, когда Неизвестный снова стал ему противоречить, он внезапно спросил:

– Где вы берете бронзу?

Неизвестный:

– Я ее достаю.

Министр:

– Он связан с черным рынком и занимается разными махинациями.

Неизвестный:

– Эти тяжкие обвинения выдвинуты против меня главой государства, и я требую тщательного расследования. А в ожидании результатов я хотел бы заявить, что достаю ее не так, как вы думаете. Я не ворую бронзу, я использую металлолом. Но чтобы вообще иметь возможность работать, я делаю это нелегально.

Постепенно накал разговора спадал, речь зашла не только о выставленных работах.

Хрущев:

– Что вы думаете об искусстве при Сталине?

Неизвестный:

– Я думаю, что оно насквозь прогнило, и те же самые художники теперь дурачат вас.

Хрущев:

– Ошибочными были методы Сталина, а не искусство.

Неизвестный:

– Не понимаю, как мы можем так думать, будучи марксистами. Методы Сталина служили культу личности, и это стало содержанием искусства, которое он одобрял. Поэтому искусство тоже было гнилым.

Так продолжалось около часа. В помещении было невыносимо жарко. Все продолжали стоять. Атмосфера накалилась до предела. Кому-то стало плохо. Однако никто не решался перебить Хрущева. Положить конец спору мог один Неизвестный.

– Пора кончать. – Раздался у него над ухом голос кого-то из правительства.

Неизвестный послушно протянул Хрущеву руку и сказал, что, наверное, пора подвести черту.

Свита устремилась к выходу. Хрущев обернулся.

– Вы интересный человек. Такие люди мне нравятся. Но в вас одновременно сидят ангел и дьявол. Если победит ангел, то мы поладим. Если победит дьявол, мы вас уничтожим.

Неизвестный покинул здание, ожидая, что его арестуют прежде, чем он повернет за угол улицы Горького. Но его не арестовали.

Впоследствии было проведено расследование, которого требовал Неизвестный. Министр снял свои обвинения и объявил, что серьезных доказательств нечестности Неизвестного нет. В ходе расследования Неизвестного даже подвергли осмотру на предмет психического здоровья.

Перед этим осмотром, но после столкновения в Манеже, Хрущев после нескольких продолжительных бесед с Неизвестным спросил, как ему удается так долго выдерживать государственное давление.

Неизвестный:

– Есть такие бактерии, очень маленькие и безобидные, которые могут жить в перенасыщенном соляном растворе, который растворяет копыто носорога.

Врачи доложили Хрущеву, что Неизвестный здоров.

Эрнст Неизвестный. Вихрь. Из этюдов к «Аду» Данте. 1965–1967

Эрнст Неизвестный. Вихрь. Из этюдов к «Аду» Данте. 1965–1967

Эрнст Неизвестный. Пара в вихре. Из этюдов к «Аду» Данте. 1965–1967

Эрнст Неизвестный. Минотавр. Из этюдов к «Аду» Данте. 1965–1967

Эрнст Неизвестный. Рука Ада. Из этюдов к «Аду» Данте. 1965–1967

Эрнст Неизвестный. Странное рождение. Из этюдов к «Аду» Данте. 1965–1967

Эрнст Неизвестный. Анатомия человека. Офорт. 1966. Из этюдов к «Аду» Данте

Эрнст Неизвестный. Лежащая женщина. Офорт. 1967. Из этюдов к «Аду» Данте

2

Исследовать дух и тематику работ Неизвестного. Попытаться очертить мир его воображения.

Я задаюсь вопросом: не рано ли это делать? Как независимый художник Неизвестный работает чуть больше десятка лет. Это не много. Однако с 1956 года его развитие шло последовательно и непрерывно. Возможно, потому, что, когда он приступил к самостоятельной работе (приблизительно в тридцать лет), он уже сформировался и созрел как личность. И еще, пожалуй, потому, что у него от природы философский ум. Ему необходимо знать, куда он движется как художник. Поэтому мне кажется, что мы все-таки можем проследить становление основных качеств Неизвестного так, чтобы не впасть в противоречие с любым будущим развитием.

Несколько месяцев назад, когда я начал писать это эссе, я отправился в Париж, чтобы еще раз посетить музей Родена. Мне казалось интересным сравнить Неизвестного с Роденом. Я видел явное сходство темпераментов: то же желание создавать эпическое искусство; та же бьющая через край сексуальность; та же озабоченность уходящим временем. Мне хотелось увидеть различия – не в достижениях, а в подходе.

Мы прибыли на Лионский вокзал и, прежде чем отправиться на другой конец города, в музей, решили выпить кофе. Был ясный парижский день: холодный, с бледно-голубым фарфоровым небом, цвет которого казался составленным из каменной пыли белых и серых домов под ним. (Этот световой эффект Парижа удачно передан на нескольких картинах Никола де Сталя.)

Мы сели в кафе у окна, чтобы смотреть на улицу. Это была широкая, оживленная улица с довольно интенсивным движением. Через дорогу женщины покупали ранние овощи: артишоки, порей, эндивий, сельдерей. Некоторые были в сапогах, по их ногам было заметно, что им холодно. Перед входом в кафе стояли семеро слепых. Каждый держался за пальто соседа, а поводырем был человек в очках, но не слепой. Он завел их в кафе, и они ощупью прошли к двум столикам, вокруг которых стояли стулья, и принялись потирать руки, чтобы согреться. И тут я увидел человека на тележке.

Он лежал на спине на длинной плоской деревянной платформе, вроде крышки стола. Он был укутан в одеяла, подоткнутые под ноги. Под головой лежала груда одежды. Он мог немного приподнять голову, чтобы взглянуть на конец доски в ногах, на которой он лежал. Откинув голову назад, он видел небо и верхушки зданий по обе стороны улицы. Казалось, легкое движение головы – всё, на что способно его туловище. Обе его руки были свободны. Левой он толкал себя вперед: деревянная платформа крепилась к четырем велосипедным колесам. К краю платформы была прикручена рукоятка вроде кофейной мельницы, которая вращала зубчатое колесо с цепью. Через систему зубчатых передач эта рукоятка приводила в движение велосипедные колеса. Но те крутились очень медленно. Человек вращал рукоятку довольно быстро, как будто молол кофе, но сооружение двигалось вперед примерно вчетверо медленнее пешехода – вероятно, со скоростью мили в час. Правой рукой он управлял рулем на дальнем конце платформы, который я не мог разглядеть как следует.

Чтобы преодолеть участок улицы, который был виден мне из окна, ему понадобилось несколько минут. Он двигался мимо магазинов, мимо фонарных столбов, мимо женщин, покупавших овощи, крайне медленно, так как был почти полностью парализован. Но он двигался. Он достигнет места назначения и вернется назад.

Я попытался увидеть другие улицы и бульвары его глазами: бесконечный коридор бледно-голубого неба между крышами.

И эта картина, а не то, что я потом увидел в Музее Родена, дала мне ключ к творческому воображению Неизвестного.

Полюса его воображения – жизнь и смерть. Это фундаментальное противопоставление носит настолько общий характер, что может показаться банальным. Однако для Неизвестного оно уникально. Впервые оно возникло тогда, когда он неизмеримо долго лежал на земле без признаков жизни, а в это время шел бой в тылу врага. Здесь, оказавшись на грани смерти, он приобрел способность точно оценивать дистанцию, которая от нее отделяет. (Дистанцию, о которой большинство из нас имеет смутные или до абсурда противоречивые представления.)

Было бы неверно заключить, что Неизвестный одержим смертью. Я говорю о полярности. Смерть для него – не конец, а, скорее, отправная точка. Он ведет отсчет от смерти, а не наоборот. «Вы разговариваете с человеком, который в любой момент может сам себя шлепнуть». Следовательно, он в высшей степени осознает силу жизни, даже когда это наименее очевидно. Люди, ведущие отсчет по направлению к смерти, прекрасно осознают ненадежность жизни. В отличие от них, Неизвестный знает о чрезвычайной приспособляемости и стойкости жизни.

Вот почему человек на тележке у Лионского вокзала имеет решающее значение для его искусства.

Одна из первых независимых скульптур Неизвестного, датированная 1955 годом, – это маленькая бронзовая статуя солдата, пронзенного штыком (см. с. 12). Солдат вот-вот упадет, словно у него переломаны все конечности, – возможно, два года спустя он станет «Мертвым солдатом».

Так Неизвестный представляет себе смерть: окостеневшей и недвижной. Я не знаю ни одной его скульптуры, похожей на эту, – прямоугольной, построенной на одних параллелях.

В том же году он сделал «Человека с протезом». Безногий человек смотрит на «искусственную» ногу, которую он держит в руках.

На мой взгляд, это произведение нельзя назвать удачным. Однако оно иллюстрирует мысль Неизвестного. Сам факт, что человек остался без ног, полностью признан; он объясняет название скульптуры и то, что она изображает. Тем не менее, основной упор в этом произведении сделан на то, что человек сохранил жизнь. Сравнив эту скульптуру с «Мертвым солдатом», можно понять, что имеет в виду Неизвестный: этот искалеченный человек – Прометей, потому что он выжил; его увечье подчеркивает его прометеевские качества, позволяя показать степень человеческой приспособляемости и безмерную волю к жизни.

Подобная позиция может показаться жестокой. Она и была бы такой, будь она единственной реакцией Неизвестного на факт увечья. Однако его скульптура ближе к идее, чем к реальному факту, и материализация этой идеи связана скорее со скульптурной условностью – поврежденный классический торс, изучение отдельной то ли руки, то ли ноги, – чем с реальным человеком, у которого ампутированы обе ноги.

Эрнст Неизвестный. Мертвый солдат. Бронза. 1957

Эрнст Неизвестный. Человек с протезом. Бронза. 1957

Эрнст Неизвестный. Отбой. Бронза. 1957

Другая скульптура того же года – солдат, который, услышав сигнал отбоя, стягивает с себя противогаз, – демонстрирует гораздо бóльшую степень идентификации с реальным объектом.

Однако идея этого произведения та же. Человек стягивает с себя противогаз, словно саван, и единственный открывшийся глаз – блестящий, испытующий, настороженный – свидетельствует о жизни, которая спаслась, вырвалась из долины смерти.

То, что жизнь немыслима без своей противоположности, смерти, стало общим местом, и, тем не менее, это так. Какова же эта противоположность? Суть в том, что, в отличие от жизни, у смерти противоположности нет. Смерть единична. Смерть никогда не содержит в себе другую смерть. Она не содержит ничего, одну себя, то есть ничто. А поскольку она единична, она вдобавок и частична: ни одно целое, которое мы можем себе представить, не является единичным.

Спасение реальности – в упрямых, непоколебимых, фактичных сущностях, которые могут быть лишь тем, чем они являются. Ни наука, ни искусство, ни творчество не могут освободиться от упрямых, непоколебимых, ограниченных фактов. Текучесть вещей обретает смысл в самосохранении того, что навязывает себя миру в форме определенного осуществления ради самого себя. То, что пребывает, является ограниченным, неподатливым, нетерпимым, заражающим собой свое окружение. Но оно не самодостаточно. В его собственную природу входят элементы всех вещей. Оно является собой, лишь объединяя вместе и вмещая в свои ограниченные рамки более широкое целое, в котором оно обнаруживает себя. <…> И наоборот, оно является собой лишь в силу того, что наделяет своими элементами то же самое окружение, в котором оно тем самым находит себя[22].

Жизнь может включать в себя смерть, но не наоборот.

Ранние скульптуры Неизвестного относятся к ранним стадиям его движения вперед, отправной точкой которого является смерть. Они изображают тех, кто столкнулся со смертью самым очевидным и непосредственным образом: людей, переживших войну, раненых, калек, самоубийц.

Постепенно сюжеты Неизвестного изменились. Прямые свидетельства смерти исчезли. При этом энергия жизни ощущается с такой остротой, что рождает мысль о той же отправной точке. Так и должна восприниматься жизнь в свете ее отрицания.

Противоречия жизни торжествуют. Невидимые формы становятся видимыми, постоянно вырываются наружу в процессе роста и освобождения – подобно лопающимся бутонам магнолии.

В результате признания противоречий между полными противоположностями неожиданно обнаруживаются совпадения. Достоевский как романист был мастером психологических озарений, обусловленных этим открытием. Неизвестный как скульптор заворожен совпадением опыта, переживаемого в разных телах. Главное качество безногого человека – не то, что у него нет ног, а то, что он жив. Для Неизвестного существует совпадение, например, между опытом человека на тележке, которого я видел у Лионского вокзала, и опытом бегуна на длинные дистанции – то есть полной его противоположности.

Когда бежишь достаточно долго, привыкаешь к учащенному дыханию и быстрому биению сердца. И если затем запрокинуть голову и продолжать бежать, глядя в небо, то возникает странное чувство, захватывающее тебя всё больше, так что в конце концов ты бежишь только ради того, чтобы его испытать. Голова надежно опирается на заднюю часть шеи, словно на подушку, прикрепленную к лопаткам. Если опустить глаза, не наклоняя головы, то можно разглядеть дорогу – смутно, слегка не в фокусе, но достаточно ясно, чтобы не споткнуться. Живые изгороди, деревья и поля по сторонам кажутся цветными полосами, горизонтальными или вертикальными, и это помогает различать предметы, мимо которых пробегаешь. Если сосредоточить всё свое внимание на небе, ощущение того, что ты бежишь, теряется. Ты как бы отделяешься от тела. Становишься его пассажиром. Теперь тебя волнует одно – глубина неба. Тело может бежать быстрее, но ты не замечаешь скорости или усилий. Ты отделен от него неким психологическим зубчатым механизмом. Расстояние, которое ты пробегаешь, кажется неважным по сравнению с бездонной глубиной неба – глубиной, которая бывает лишь во сне.

Эрнст Неизвестный. Адам. Бронза. 1962–1963

* * *

Чтобы составить более полное представление о воображении Неизвестного, нам потребуется особая точность.

Для Неизвестного тело человека – это поле всех мыслимых метаморфоз. Всё, что он хочет сказать, можно выразить на языке человеческого тела. Оно – квинтэссенция всего, что не есть смерть.

До появления абстрактного искусства человеческое тело было единственным сюжетом монументальной скульптуры. В результате оно обрело символический смысл и подверглось всевозможным формам идеализации. Сегодня оно больше не является обязательным предметом изображения. Художник выбирает человеческое тело потому, что испытывает к нему глубокий интерес. Именно это, на мой взгляд, происходит в случае Неизвестного.

В другую эпоху он стал бы анатомом. А если бы он занялся медициной сегодня, то, вероятно, стал бы неврологом. Не то чтобы его интерес к человеческому телу носит научный характер, но он начинается в той же точке, что и интерес медика: он начинается с ненасытного любопытства к телу. Его волнует не красота, а функционирование тела, его сила, его сопротивляемость, пределы его возможностей и его тайны.

«Античная скульптура, – сказал Роден, – искала логику человеческого тела. Я ищу его психологию». Под психологией Роден подразумевал эмоциональную драму. Для него тело выражало то, что чувствуют ум и сердце. В «Гражданах Кале» мы видим, что думает каждый из героев о казни, на которую идет. Видим так, словно перед нами развертывается грандиозная театральная постановка.

Эрнст Неизвестный. Усилие. Бронза. 1962

Интересы Неизвестного так же далеки от античной скульптуры, как интересы Родена, но, в то же время, они совсем иные (хотя стилистически он иногда впадает в фальшивую риторику, свойственную эпигонам Родена). Неизвестного волнует не выражение (внешнее проявление) того, что происходит в теле, а сами эти внутренние события.

Фактически ни одну из его фигур не назовешь обнаженной. Нагота, волнующая пуритан и раздающая пустые обещания гедонистам, является для него чем-то слишком поверхностным. Полумерой. Два великих чувственных и образных различия – между жизнью и смертью, между мужским и женским – не имеют отношения ни к наготе, ни к поверхностному наслаждению. Нужно проникнуть в самые недра человека или другого существа, чтобы рассчитывать прикоснуться не к телу, но к опыту тела.

Даже в случае с простейшей и самой что ни на есть внешней формой – сферой – Неизвестный проводит различие между внутренней и внешней истиной.

Два скульптора высекают из камня сферу. Один из них добивается наиболее совершенной сферической формы и видит смысл своей работы в том, чтобы превратить каменную глыбу в безупречную сферу. Другой тоже высекает сферу, но только для того, чтобы передать внутреннее напряжение, выраженное в сферической форме, заполненной до предела так, что она готова лопнуть. Скульптура первого будет работой ремесленника, скульптура второго – работой художника[23].

Задаваясь вопросом о том, что означает интериорность произведений Неизвестного, мы неизбежно сталкиваемся с трудностями. Прежде чем попытаться на него ответить, придется сделать некоторое отступление.

«Разбитое сердце», «волна нежности», «железные нервы», «мысленный взор», «голова, раскалывающаяся от боли», «терзаться ревностью», «чувствовать нутром»… – подобные обороты речи, которых предостаточно во всех языках, модифицируют субстанцию или характер функционирования человеческого тела, чтобы выразить суть переживания. Это настоящие метафоры. В магической практике метафора равна факту.

Человеческое тело, если взглянуть на него объективно, не способно объяснить или выразить то, что мы чувствуем внутри. Мы не можем просто отбросить эту истину как субъективную и, следовательно, несущественную. Она – часть нашего самосознания. Самосознание – это осознание нами самих себя по отношению к тому, что нами не является. Таким образом, размышления об этом отношении становятся частью нас и интериоризируются.

В классической мифологии имеет место двустороннее движение от человеческого тела к внешней природе и обратно. Метаморфоза происходит в обоих направлениях. Человек превращается в дерево. Дух реки принимает человеческий облик. Боги, истинная форма которых – человеческая, способны принимать любую другую форму.

Всякую мифологическую или религиозную систему можно объяснить исходя из ее социоисторического контекста. Однако в основе всех таких систем лежит противоречие между богатством и размахом человеческой фантазии, с одной стороны, и явно ограниченными особенностями человеческого тела, с другой.

Христианство с его особым вниманием к уникальности души каждого человека наложило запрет на это двустороннее движение, сохранившееся только в колдовстве. Но, в то же время, христианская концепция рая и ада способствовала возникновению нового метафорического взгляда на человеческое тело. Тело, в соответствии с качествами заключенной в нем души, получило способность наслаждаться вечным блаженством или терпеть вечные муки. Последним уделялось особое внимание по причине общественной потребности в религии запретов, а не в религии терпимости. Ад стал материализацией греха в форме физического страдания. Неизвестный так увлечен дантовским «Адом» (см. с. 54–61), потому что Данте в мельчайших подробностях описал физическое страдание, соответствующее конкретным грехам. В девятом круге ада тела грешников претерпевают метаморфозы, точно воспроизводящие особенности совершенных ими грехов. «Ад» – помимо всего прочего, выдающийся труд по символической анатомии. Вечность и божественная воля позволяют Данте выйти за пределы человеческого тела, каким оно видится объективно, и представить его субъективные ощущения – или страдания – как вечный факт.

Двустороннее движение между человеческим телом и внешней природой сохранил – или заново открыл – рационализм. Так, Дидро писал:

Чувство и жизнь вечны. То, что живет, жило и всегда будет жить бесконечно. Единственное различие между смертью и жизнью в том, что в данную минуту вы живете целиком, а через двадцать лет, растворившись, раздробившись на молекулы, будете жить частично[24].

Современная наука выдвигает предположение о ложности границы, которая вновь и вновь пересекается при этом «движении», – а значит и ложности нашей прежней потребности в таком движении. Биолог Дж. З. Янг пишет:

В некотором смысле мы буквально творим мир, о котором говорим. Таким образом, наша физическая наука – это не просто набор сведений о внешнем мире. Это также сведения о нас самих и о нашем отношении к этому миру, каким бы он нам ни представлялся. <…> С развитием электрических инструментов мы получили возможность измерять как очень большие, так и очень малые величины. Результаты этих измерений послужили дальнейшими доказательствами того, что наш наивный способ рассуждения о мире, отличном от человека и разделенном на куски материи, существующие во времени, неадекватен[25].

Теперь мы можем приступить к рассмотрению контекста опыта, с которым соотносится «интериорность» произведений Неизвестного. Определить этот контекст очень сложно, он может показаться смутным и далеким. Но в качестве неопределенного опыта он привычен для нас и универсален. Нам всем известно, что жизнь наполняет наши тела смыслом и что в других телах заключены другие жизни, которые не сводятся к существованию всех частей тела. Вот почему, по зрелом размышлении, трудно совершить убийство, а предумышленные убийства являются попыткой скорее уничтожить чье-то присутствие, чем разрушить тело. Так же объясняется и бóльшая часть самоубийств. В редчайших случаях самоубийца осуществляет акт агрессии против своего тела; обычно он лишь хочет положить конец тому значению мира, которое в нем заключено.

Соотносится ли интериорность произведений Неизвестного с «внутренней жизнью» души или тела? И да, и нет. Его скульптуры не имеют ничего общего ни с аутопсией, ни с психоанализом. Его не интересуют ни внутренние органы, ни комплексы. Он создает образ, прославляющий целостную природу человека. В этом отношении он преследует ту же цель, что и скульпторы Античности и Возрождения. Однако эти скульпторы – как всегда, за великолепным исключением Микеланджело – считали человеческое тело чем-то полностью завершенным; по их представлениям, внешняя форма есть отражение неизменного внутреннего смысла. Неизвестному, напротив, человеческое тело представляется незавершенным и находящимся за поверхностью своей приблизительной внешности в состоянии постоянной адаптации.

В позиции Неизвестного нет ничего оригинального. Напротив, как я попытался показать, она постоянно присутствует в человеческом опыте, нередко в виде метафоры. Эту позицию разделяли рационалисты XVIII века и поэты-романтики XIX столетия.

Сегодня она соотносится с некоторыми общепринятыми научными представлениями. Оригинальность Неизвестного в том, что он воплотил ее в скульптуре.

Существует известное стихотворение Пушкина «Пророк»:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился;

<…>

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Это стихотворение предлагает несколько ключей к воззрениям Неизвестного.

Описанное в нем символическое событие напоминает реальный опыт Неизвестного на поле боя. Он, как труп, лежал в пустыне с пылающим углем в груди. В результате этого опыта его взгляды на жизнь изменились. Их отправной точкой стала смерть.

Не смерть вообще, а собственная смерть. Следовательно, он, помимо прочего, остро осознает жизнь благодаря своему телу.

Было бы ошибкой считать искусство Неизвестного автобиографичным. Его не слишком интересует история собственной жизни. По темпераменту он скорее экстраверт, чем интроверт. Но он чувствует, что смерть в качестве отправной точки позволила ему максимально приблизиться к постижению универсального опыта именно через самосознание и волю к жизни своего собственного тела. Живой, хотя мог умереть, он олицетворяет собой человека. Он видит все скульптуры изнутри, как будто живет в них, или, вернее, как будто его тело способно принимать разные обличья: различия пола, возраста, характера теперь важны не больше, чем различия выражения лица. Быть среди живых – это значит быть живым.

Свидетельством и подтверждением этой позиции, которую, вероятно, правильнее было бы назвать компульсией, – поскольку Неизвестный не выбирал ее, как и пророк в пустыне, встретивший шестикрылого серафима, – служат методы его работы. Для художника он очень мало полагается на зрение. Когда он лепит модель из глины, он больше доверяет осязанию. Глядя на него, можно подумать, что он слепой. Когда он рисует, зрение неизбежно начинает играть более важную роль, но лишь как координатор импульсов, идущих от руки или тела.

Особенно показательным в данном случае является метод, разработанный Неизвестным и опробованный во многих скульптурах (не будь он вынужден сам их отливать, он никогда бы к этому методу не пришел). Сначала он лепит модель из глины, иногда из воска или пластилина, затем делает на ее основе форму для отливки, которую после этого дорабатывает, нередко внося значительные изменения изнутри. Наконец, из усовершенствованной формы он отливает скульптуру в металле или гипсе. Первые глиняные фигуры обычно выглядят гораздо более естественно, чем готовые отливки. Таким образом, стилизации, искажения, пропуски, преувеличения, дополнения – всё это делается изнутри скульптуры, в негативе. Окончательный внешний вид, который невозможно увидеть до тех пор, пока отливка не будет извлечена из формы, не является непосредственной целью работы Неизвестного; он – следствие внутренних событий, рожденных его фантазией. Это убедительно доказывает, что Неизвестный как бы живет внутри своих скульптур. «Я могу работать не только снаружи, но и изнутри тела, и то, что будет внешней поверхностью бронзы, я чувствую так же хорошо, как собственную кожу».

Одна из последних его крупных скульптур (по поводу которой у меня есть немало критических замечаний) называется «Пророк» и является своеобразным пластическим воплощением пушкинского стихотворения, хотя, как ни странно, в процессе работы эта мысль не приходила Неизвестному в голову. Интерпретации, предлагаемые двумя произведениями, разнятся тем, что в скульптурном варианте человек, очевидно, становится пророком без посторонней помощи. Там нет серафима. Пророк сам руками раздирает себе грудь, в которой зияет дыра.

В стихотворении описан человек, преображенный проникновением чужеродных тел или элементов в его тело. Он был подвергнут трансформации, но остался человеком. Подобное преображение неоднократно происходит в работах Неизвестного.

Сначала эта тема появляется в его раненых солдатах, у которых проникновение чужеродного тела извне отмечено раной или дырой. За этими скульптурами и «Человеком с протезом» последовала серия «Механических людей». Мы видим их не только снаружи. Их внутренность открыта, и мы замечаем там детали механизмов или то, что кажется такими деталями.

За «Механическими людьми» последовала серия «Гиганты». К тому времени у Неизвестного возникла идея когда-нибудь объединить эти фигуры в крупное произведение, которое он про себя назвал «Гигантомахией». Форма добавленных гигантам частей имеет мало отношения к механике. Тем не менее, ясно, что каждый из них слился с новыми элементами и частями, изначально существовавшими обособлено, и приспособился к ним. Одна из этих скульптур называется «Фигура, внутри которой спит другая».

Едва ли найдется хоть одно произведение Неизвестного, где не затрагивалась бы идея, метафорически выраженная в «Пророке» Пушкина.

В результате трансформации тела путем сложения или вычитания появляются гермафродит, кентавр, минотавр. Самый «естественный» пример – это «Женщина и зародыш» в бронзе. Один из самых экспрессивных – вдохновленный «Адом» Данте рисунок женщины-самоубийцы, через которую прорастает дерево в Лесу Самоубийц.

Однако это не самые глубокие и запоминающиеся работы Неизвестного: в них определение противоречивой, многообразной природы человека предначертано существующими мифами или знанием. Кентавр давно стал для нас сказочным существом и уже не служит комментарием к природе человека. Правда, кентавры Неизвестного настойчиво напоминают о том, что являются таким комментарием: они представлены не в виде законченных существ, а в виде суммы спонтанных органических процессов сложения. И всё же, в целом они выражают знакомую нам идею кентавра, человека-коня, мифического существа античной литературы. Гермафродиты (с. 110) выполняют ту же роль лучше, так как более непосредственно связаны с живым опытом. Гермафродит – существо, соединяющее в себе разнородные признаки: женщина обретает пенис, мужчина – матку. Но и это слишком привычное понятие, чтобы содержать в себе элемент неожиданности, сопровождающий мгновенную живую метаморфозу.

Самые глубокие работы Неизвестного не прибегают к объяснению при помощи устоявшихся понятий. Они остаются таинственными – как и опыт, который в них выражен. (Зависимость от устоявшихся понятий – причина провала всех излишне литературных работ, провала чрезмерной ясности.) Среди примеров лучших работ Неизвестного – офорт с лежащей женщиной, голова которой окружена еще четырьмя головами, поворачивающимися на шее, подобно колесу на оси; скульптуры «Адам» (с. 111), «Шаг» (с. 98 и 99) и «Торс гиганта».

Если бы функция критики заключалась в том, чтобы полно и точно расшифровать и объяснить смысл этих работ, такая критика была бы равнозначна саботажу, разрушению искусства. Иными словами, смысл ее сводился бы к тому, что данные работы не являются подлинно пророческими, а просто-напросто иллюстрируют уже сформулированные известные идеи.

Здесь стоит вспомнить наблюдение Леви-Строса о природе образа как метафоры:

Образ не может быть идеей, но может играть роль знака или, точнее, сосуществовать с идеей в знаке. И если идеи пока там нет, то он может оберегать ее будущее место и выявлять негативно ее контуры[26].

В упомянутых выше работах Неизвестного образы оберегают будущее место идей. Это заметно не сразу, ибо на первый взгляд (как мы увидим в третьей части) стиль этих работ кажется знакомым и устаревшим. Однако здесь легко обмануться. Словарь и синтаксис искусства Неизвестного возникли еще в начале XX века, однако Неизвестный использовал и адаптировал этот язык, чтобы сказать нечто новое о человеке как о своем образе и подобии посредством метафор, которые он находит в функционировании собственного тела.

Вместо того чтобы пытаться точно определить этот образ, полезнее было бы, вероятно, наметить в общих чертах область его значения при помощи различных, но в чем-то схожих примеров.

Возьмем пшеничное поле, на которое мы смотрим сверху. Оно буро-желтое, как пшеничные поля в июне на польских равнинах. По нему бегут волны света и тени. Форма этих волн и их движение зависят от высоты, веса и гибкости колосьев на ветру.

Как объяснить, почему эта картина навевает мысли о любви?

Волны колосьев похожи на волны волос. В переливах света и тени податливость пшеницы напоминает о мягкости и упругости плеч и бедер, когда плоть подается под пальцами, образуя небольшие углубления, чьи границы – если можно говорить о границах, отмечающих начало едва уловимой покатости, – перемещаются вслед за пальцами.

Чуть выше колен, на бедрах или животе у женщин часто встречаются бледные мерцающие пятнышки цвета перловки, светлее остальной кожи. Соотношение тона этих светлых пятнышек и тона кожи такое же, как светлых и темных волн, гуляющих по пшеничному полю.

Каждое из этих метафорических объяснений строится на соответствии между видимыми элементами явлений. Более глубокое – и более близкое образу мыслей Неизвестного – объяснение может быть таким:

Воображаемая поверхность, параллельная земле и образованная кончиками пшеничных колосьев, – поверхность, которую раскачивает и волнует ветер; поверхность, которая колышется и снова замирает, то беспокойно колеблется, то внезапно затихает; поверхность, где следы волнения и ряби обычно дугообразны и извилисты, – в общих чертах отображает ощущения, которые испытывают любовники, когда поверхности их тел соприкасаются. Каждая щетинка на каждой ости колоса – это нервное окончание. Ветер – прикосновение влюбленного. Волны света и тени – волны ответного чувства и отторжения. И то и другое – пшеница; и то и другое – ветер.

Фигура «Лежащей женщины» подверглась трансформации путем прибавления, вычитания и установки внутренних, противоречащих друг другу полюсов. Можно было бы создать описание, которое казалось бы подходящим этому произведению. В нем могли бы упоминаться камни, геологические формации, рост лесов, механические детали, ракеты, яйца, фаллосы, искореженный металл, шелк, химические осадки и т. д. Но всё это исказило бы смысл и преуменьшило бы значение скульптуры, вместо того чтобы объяснить и обособить ее. В подобных работах Неизвестного нас волнуют процессы, основы бытия, неоднозначные и несводимые к случайному набору частностей.

Не загнал ли я себя своей аргументацией в тупик? Если, с одной стороны, я полагаю, что произведения Неизвестного не поддаются описанию, тогда, с другой стороны, как могу я утверждать, что он – эпический художник, творящий для широких масс? Возможны ли по-настоящему публичные памятники, которые загадочны, проблематичны и туманны?

Следует проводить различие между детальной интерпретацией конкретного произведения и темой, лежащей в его основе, – темой, которую затрагивают многие работы Неизвестного. Именно благодаря этой сквозной теме он может считаться эпическим и общенародным художником.

Чаще всего художник в течение всей жизни разрабатывает всего одну-две темы, хотя и обращается к множеству сюжетов. Так, например, тема Ренуара – последствия сексуального удовольствия; тема Рембрандта – процесс старения человека. Для обоих художников эти темы были равносильны одержимости. Они составляли первичный опыт, который вновь и вновь воспламенял искусство Ренуара и Рембрандта как непрерывную попытку осмыслить этот опыт. Тема Неизвестного – стойкость.

Мы знаем, что его отправная точка – смерть; что из-за этого он особенно остро осознает упорство жизни; что это упорство создается и поддерживается постоянной необходимостью вбирать в себя противоречия и приспосабливаться к ним; что он метафорически визуализирует эти противоречия как силы и события, меняющие изнутри строение и функционирование человеческого тела. В результате его скульптуры становятся образцами стойкости (в научном, а не в моральном смысле).

Цепь так же крепка, как ее звенья. Механизм – или аргумент – так же надежен, как его части. Но человек крепче большинства своих частей и, возможно, когда-нибудь станет крепче любой из них. Он может вынести вычитание и сложение. По сравнению с ним всё им созданное или основанное до смешного хрупко. Между тем выносливость человека обусловлена той его способностью, которая, как это ни парадоксально, неразрывно связана с восприимчивостью, – его волей. Это и есть тема искусства Неизвестного.

Теперь мы должны спросить: какое значение имеет эта тема для мира в целом?

Отвага – один из возможных способов ответа на угрозы и страдания. Если у отважного поступка есть свидетели, тот, кто его совершил, становится примером для других. Те, кто служит примером отваги, слывут героями. Каждое общество и каждый общественный класс выбирают своих героев с учетом своих потребностей и опыта. До конца прошлого столетия большинство героев проявляли отвагу одинаково – сознательно рискуя жизнью. Изображения и описания героев и их подвигов подчеркивали их благородство и воодушевление в момент принятия решения, в момент присоединения к битве вне зависимости от ее исхода. Это момент опасности, но также момент привилегии и чести – момент «немногих счастливцев» при Азенкуре:

И проклянут свою судьбу дворяне,

Что в этот день не с нами, а в кровати:

Язык прикусят, лишь заговорит

Соратник наш в бою в Криспинов день[27].

Всегда существовали и другие, более пассивные формы отваги, но их редко прославляли, так как связанные с ними опасности и страдания считались естественными и неизбежными. (Женщинам полагалось терять на войне мужей, а бедным – умирать от голода.)

Этот идеал отваги сохранялся еще долго после Азенкура. Именно он побудил миллионы добровольцев отправиться на Западный фронт во время Первой мировой войны. Там, столкнувшись с новой реальностью, этот идеал потерпел крах.

Сегодня мы знаем о чудовищных страданиях, которые достигли небывалых масштабов. Отчасти это знание обусловлено тем, что мы сами научились причинять страдания на неизвестном прежде количественном и качественном уровне, используя современное оружие, концентрационные лагеря и организованную политику геноцида. А отчасти – нашим пониманием того, что страдания, причиняемые намеренно, тем не менее по большей части не являются неизбежными, а диктуются лишь экономическими, политическими и социальными причинами.

Масштабы чудовищных – и признанных чудовищными – страданий изменили понятие отваги. Это больше не прерогатива нескольких счастливцев в определенный избранный момент. Это необходимость постоянного сопротивления для миллионов людей. Двадцать миллионов русских погибли во Второй мировой войне, прежде чем нацистские полчища были разгромлены. Вьетнамский народ двадцать лет сражался за независимость и был готов сражаться еще столько же. Мы уже не можем сводить отвагу к героическим моментам или исключительным поступкам, совершенным в результате личного решения. Отвага становится упорством жертв, не желающих оставаться жертвами; она становится способностью терпеть, пока страданиям не будет положен конец.

Сегодня идеальный герой сопротивляется, не жертвуя жизнью. Не лучшей, но, несомненно, важной частью отваги становится хитрость как ментальная способность, равноценная стойкости.

Как всегда бывает в меняющейся идеологии, изменение смысла отваги тесно связано с другими изменениями.

Мы отметили, что традиционный взгляд на отвагу связывает это качество со свободным выбором героя. Понятие человеческой отваги тесно связано с понятием свободы. Именно свобода придает отваге смысл.

Борьба за свободу, сегодня охватившая почти весь мир, – борьба за свободу от эксплуатации, за всеобщую свободу равного доступа к материальным и духовным благам, – до XIX века была немыслима. Эта борьба проходит несколько фаз. Она начинается с борьбы за национальную, расовую или классовую свободу от империалистической эксплуатации. И эта новая свобода изжила и разрушила прежнее понятие свободы как личной привилегии, а следовательно, и понятие привилегии личного героизма.

События последних лет заставляют нас признать отвагу народа или класса; не ту, что демонстрируют профессиональные армии, а ту, что проявляется в действиях всего населения, мужчин и женщин, молодых и старых. Даже если эта истина еще не ясна философам, ее усвоили военные. Стратегия тотальной войны настаивает на необходимости уничтожить сопротивление и отвагу всего народа.

Народ или класс предъявляет доказательства своей отваги, не рискуя жизнью; напротив, доказательствами служат его стойкость и решимость выжить. Че Гевара в своем первом заявлении, опубликованном после того, как он в 1965 году покинул Кубу, чтобы организовать революционную партизанскую войну в Латинской Америке, писал:

Олигархии мобилизуют на свою защиту все возможности репрессивной машины, всю свою жестокость и всю свою демагогию. В первое время нашей задачей будет выживание, но затем начнут работать такие факторы, как сила примера борющегося партизанского отряда и проводящаяся им вооруженная пропаганда. Эту пропаганду следует понимать так, как во Вьетнаме: это пропаганда посредством выстрелов и боев с противником, победных или нет, но ведущихся постоянно. Важнейшим в просвещении угнетенных масс является укоренение в них уверенности в непобедимости герильи. Так возрождается национальный дух, появляются силы для решения всё более сложных задач, сопротивления всё более свирепым репрессиям[28].

Предводитель повстанцев в Гватемале высказывает то же мнение: «Мы должны думать о нашем деле как о долгой и суровой борьбе, которая продлится, возможно, десять или двадцать лет. Наша главная цель – продержаться, выстоять и для этого уцелеть»[29].

Пример стойкости уже не пассивен – он стал активным. Теперь он олицетворяет не личную форму стоицизма, а коллективную решимость выстоять, чтобы жить в условиях свободы.

Таков контекст, в который следует поместить тему-одержимость Неизвестного. Этот контекст помогает по-новому объяснить форму и стиль его искусства.

Позитивный смысл стойкости невозможно выразить на языке внешних телесных проявлений: это сделало бы скульптуру изображением жертвы или человека, подвергающегося испытанию, – наподобие Иова. Представить такого человека в виде победителя тоже невозможно, ибо позитивный смысл стойкости не выразить одним поступком, событием или итогом. По существу, речь идет о диалектическом смысле процесса и развития, который выходит за рамки любого отдельно взятого случая. Этот смысл – человеческая способность не сдаваться.

Все статичные истины прошлого сегодня – лишь полу-истины…

3

Дать оценку творчеству Неизвестного, попытаться рассмотреть его критически…

Если бросить беглый взгляд на иллюстрации к этой книге, ничего не зная о Неизвестном, можно предположить, что его скульптуры были созданы вскоре после Первой мировой войны. Между ними и работами Липшица, Гаргальо, Годье-Бжески, Эпстайна, Дюшан-Вийона того периода есть явное стилистическое сходство. Несколько озадачивает влияние Генри Мура, так как в основном оно отсылает к его работам конца 1940-х годов. Однако это можно счесть скорее совпадением, чем влиянием. В общем и целом, перед нами стиль 1915–1925 годов. Можно предположить, что скульптору было в то время около сорока. Такие работы, как «Орфей» и «Пророк» (с. 94, внизу), наводят на мысль об исходном воздействии Родена или Бурделя, испытанном им, вероятно, в юности, в 1890-х. Таким образом, согласно современным западноевропейским стандартам, работы Неизвестного лет на сорок отстали от своего времени.

Можно попытаться счесть это последствием сорока лет, «потерянных» при сталинском академизме. Однако в этой стройной теории содержится лишь малая доля истины. С конца 1930-х годов советские художники находились в неблагоприятных условиях, когда они могли знакомиться с достижениями мирового искусства только по книгам, журналам и фотографиям. В СССР нельзя было увидеть ни одной серьезной скульптуры ХХ века. Однако создается впечатление, что эти препятствия не были решающими. В Москве работают другие неофициальные художники, чьи произведения можно безошибочно отнести к 1960-м. Отставание не является неизбежным следствием недавней истории русского искусства.

Правильнее было бы предположить, что Неизвестный выбрал стиль 1915–1925 годов как наиболее разработанный и соответствующий его целям. Грубо говоря, начиная с 1930-х годов развитие скульптуры шло в двух направлениях: она стремилась либо к новым абстрактным формам (Адам, Колдер, Дэвид Смит и другие), либо к идиосинкразическому и в высшей степени личному выражению отчаяния, неприятия или фантазии (Арп, Этьен Мартен, Жермена Ришье, Сезар, Тенгли). Ни то, ни другое направление не могло показаться многообещающим скульптору, создающему фигуративные монументальные произведения.

Можно было бы ожидать, что такому скульптору будут интересны работы Генри Мура; и в самом деле, Неизвестный восхищается Муром, который, несомненно, оказал на него влияние. Однако это влияние было ограниченным по причине явного несходства художественных темпераментов. Мура отличает беспредельное воображение: его статуи – это необычные существа во власти невидимых сил. Его мир сродни миру Томаса Гарди, хотя его скульптура абсолютно нелитературна. А воображение Неизвестного, как мы видели, антропоцентрично и строится на героической концепции человеческой воли.

Послевоенная скульптура, наиболее близкая Неизвестному по духу, – это «Памятник разрушенному Роттердаму» Цадкина. Примечательно, что в этом самом успешном за последнюю четверть века фигуративном скульптурном памятнике в Западной Европе Цадкин использовал скульптурный язык, восходящий к тому же периоду 1920-х годов[30].

В этой связи напрашивается вопрос: может ли фигуративный скульптурный памятник в бронзе просто-напросто устареть? Разве сорок лет назад Татлин или Лисицкий не сочли бы творчество Неизвестного «старомодным»?

Разумеется, сочли бы. И в будущем памятники, вероятно, будут сделаны из совершенно других материалов и в совершенно другом духе. Однако нас не должна сбивать с толку теория устаревания, заимствованная у рынка потребительских товаров и примененная к искусству. (По мере того как оборот на рынке произведений искусства ускоряется, эта проблема всё чаще озадачивает критиков.)

С появлением каждой новой модели, которой придается новый «вид», по сравнению с предшествующей, потребительские товары искусственно объявляются устаревшими. Их содержание обычно остается тем же. По отношению к содержанию «вид» произволен, его значение сводится к отличию от предшествующего вида. Таким образом, если речь идет о потребительских товарах, новая «форма» или «стиль», если таковые там вообще существуют, неизбежно уничтожают своих предшественников.

В успешном произведении искусства форма и содержание неотделимы друг от друга. «Вид» произведения не произволен. Однако не следует делать общих выводов по поводу единства формы и содержания. Такое единство всегда является особым достижением конкретного произведения искусства и ценно своей уникальностью.

Стиль в искусстве выступает посредником между формой и содержанием. Он предлагает метод и дисциплину, необходимые для достижения единства. Стиль – не формальное качество, а способ работы.

Новый стиль – если он не конструируется искусственно – рождается для того, чтобы решить проблему трактовки нового содержания, возникшего в результате социальных перемен. Поначалу кажется, что этот стиль воспринимается как ничем не ограничиваемый и открытый всем возможностям; иными словами, он кажется качественно «современным» не потому, что нов сам по себе, а потому, что способен отобразить новое содержание. Постепенно, с течением времени и в результате благоприятной рецепции стиля, а также возникающей уверенности в том, что он гарантирует единство формы и содержания (тогда как на деле это единство оказывается иллюзорным и формалистическим), в нем обнаруживается склонность к противодействию очередному новому содержанию.

Затем очередное новое содержание призывает очередной новый стиль, который, однако, не обязательно ведет к безнадежному устареванию прежнего. Напротив, самим своим исходным противодействием всему старому новый стиль может запустить процесс, который приведет к освобождению прежнего стиля от приобретенного им формализма. Новый стиль привносит новое содержание, и это новое содержание, когда оно усваивается и усложняется, может обрести выражение в более свободной и тоже усложнившейся версии прежнего стиля.

История искусства в период революционных изменений, начавшихся на заре XX века, – это не непрерывная борьба различных стилей, а их постоянное взаимодействие, вызванное развитием социальной реальности, которая в качестве содержания искусства требует всё более масштабного и сложного выражения.

Если, стремясь узнать, принадлежит ли то или иное произведение художника своему времени или же является просто имитацией или повторением сделанного в прошлом, мы уделяем главное внимание проблеме стиля, это может привести нас к серьезной ошибке.

Чтобы ее избежать, следует поставить два вопроса:

1. Каково подразумеваемое общее содержание произведения и насколько оно адекватно опыту изменившегося мира?

2. Существует ли в этом отдельно взятом произведении единство формы и содержания?

На каждый из этих вопросов ответить нелегко, но оба они закономерны.

Зададимся ими относительно работ Неизвестного. На первый вопрос мы, в сущности, уже ответили. Мы исследовали подразумеваемое содержание произведений Неизвестного и их адекватность возникающему современному миру. Будь это единственным критерием оценки художника, Неизвестный был бы одним из самых оригинальных и значительных художников нашего времени. Но есть и второй вопрос. Чтобы на него ответить, придется провести различие между подразумеваемым содержанием работ Неизвестного в целом и очевидным содержанием его работ в отдельности.

В некоторых работах очевидное содержание страдает существенными недостатками, если не брать в расчет то, что мы считаем намерениями художника. Примеры таких неудачных работ – скульптуры «Орфей», в меньшей степени «Пророк», а также офорт из серии иллюстраций к Данте (с. 94, вверху).

Это в худшем смысле слова риторические произведения. Причина кроется в их формальном несовершенстве. Формы в данном случае не удерживают в себе предлагаемых ими эмоций.

Эрнст Неизвестный

Фигура в аду. Офорт. 1966

Эрнст Неизвестный

Пророк. Бронза. 1966

Эмоции и смысл ускользают из них, чтобы донимать и изводить зрителя. Они – скорее призыв, чем утверждение (то же можно сказать о многих произведениях современного экспрессионизма); подобные призывы плохи тем, что всегда рассчитаны на привычные реакции. В конечном счете, они строятся на утверждении, что «раньше было иначе», и в сущности отсылают нас к прошлому.

В формальном несовершенстве этих работ проглядывает ностальгия сродни эмоциональной. Формы, не способные вместить предлагаемую эмоцию, – это формы, заимствованные у других художников, которые затем не трансформируются путем ассимиляции, а просто утрируются, превращаясь в мелодраматический жест.

Таковы плечи и руки «Орфея»; черты лица «Пророка» (если убрать у этой скульптуры голову, фигура существенно изменится к лучшему); таков весь офорт целиком.

Эти формы заимствованы у Микеланджело, Родена и их подражателей, причем заимствованы ради ничтожного эффекта. Примечательно, что этот изъян в работах Неизвестного всегда касается рук или головы – самых выразительных частей человеческого тела. Дело в том, что Неизвестному не терпится эмоционально повлиять на зрителя, доказать свою точку зрения с помощью произведения искусства, а не внутри него. Вопреки желанию скульптора, эти несовершенные работы превращаются в обращенный к зрителю монолог. Зритель волен принять или отвергнуть его послание: внутри произведения нет ничего такого, с чем можно было бы установить контакт. Такое произведение – всего лишь непрерывный поток воздействия, направленный на зрителя.

Подобное нетерпение, обедняющее фантазию Неизвестного, можно заметить в некоторых проектах официальных памятников, сделанных им по собственной инициативе, например, в проекте монумента «Космонавт».

Здесь чувство нетерпения направлено не на зрителя. Работа выполнена в традиционном стиле, так как художнику не терпится увидеть свой проект одобренным и воплощенным в жизнь, увидеть установленную скульптуру в том масштабе, о котором он мечтает, вступить в диалог с широкой публикой.

В данной ситуации оба вида нетерпения легко понять. Они являются результатом изоляции Неизвестного как художника и говорят о его стремлении установить эмоциональный и гражданский контакт со зрителем.

Однако каким бы понятным ни казалось это нетерпение, его результаты приходится признать серьезным недостатком искусства Неизвестного, который следует преодолеть. Не в силу неких высокопарных соображений по поводу «индивидуальности» художника, а просто в силу того, что воздействие этого нетерпения на творчество Неизвестного прямо противоречит последним достижениям во многих его работах и потенциальным достижениям в других.

Как мы видели, оригинальность и смысл его лучших скульптур следует искать внутри. Именно здесь Неизвестный проявляет свою изобретательность. Однако упрощения, к которым он прибегает в результате нетерпения, ведут к чрезмерно поверхностным внешним жестам и способам выражения.

Форма становится неадекватной подразумеваемому содержанию. Понятие гиганта, вместо того чтобы быть метафоричным, становится буквальным. Перед нами тело, неподвижное или, по меньшей мере, с трудом передвигающееся – вследствие его размера и тяжести обрушившейся на него драмы. Противоречия и адаптация, энергия внутренних событий скрыты под покровом чисто внешней выразительности. Даже если мы сумеем различить смутные очертания некоего внутреннего события, оно останется всего лишь частью монолитной наружности. Скульптура обрастает драмой, как фигура мышцами. Таковы последствия нетерпения.

Теперь рассмотрим некоторые примеры его работ, в которых достигается единство формы и содержания.

В «Адаме» достаточно внешних, абсолютно лишенных драматизации отсылок, чтобы «прочесть» в скульптуре мужчину: внутренние отношения форм друг с другом и с пространством представляют этого мужчину как процесс. Он растет. Он подобен бутону магнолии, его скрещенные руки напоминают распускающийся цветок. Но, в то же время, хрупкость цветка ему не свойственна. Он также подобен расплавленному металлу, внезапно остановленному в своем течении. Однако ему не свойственна и жесткость металла. Сравнения грешат неточностью. «Адам» – человек, в котором эволюция начинает осознавать себя, он более чувствителен, чем цветок, и более стоек, чем любой другой вид.

Смысл его форм – если мы подразумеваем под этим сознательную или бессознательную ответную реакцию нашего мозга, позволяющую нам без слов определить их и запомнить, – преимущественно сексуальный. Эрегированный член между ног одновременно является и позвоночником, и пенисом. Правое бедро «Адама» набухло, подобно еще одному члену, кольцевая железа вздулась. Напор и чувственность всей фигуры (это определение применимо ко многим работам Неизвестного) рождают ощущения плотности, массы, легкости, наполненности и распускания, очень близкие к ощущению эрекции.

Это не означает, что Неизвестный – сугубо эротичный художник. Эротизм, как он обычно понимается в изобразительном искусстве, так же поверхностен, как нагота. Неизвестному не интересна нагота и столь же не интересна искусственная сексуальная провокация. Ему интересно совсем другое: природная, глубинная, безудержная сила сексуальности.

Эта сила, в чистом виде или сублимированная и опосредованная множеством различных способов, и есть энергия стойкости. Таким образом, если стойкость нужно изобразить не как моральное качество, а как биологическую и социальную силу, то соответствующие скульптурные формы, скорее всего, будут сексуальными по ассоциации и происхождению. Посредством интериоризации тела Неизвестный придает сексу ценность, которая в корне отличается от возбуждающей ценности коммерциализированного секса. Ибо в последнем случае секс сведен к эстетике. Для Неизвестного секс – прежде всего форма энергии.

«Шаг» – торс женщины, которая идет вперед. Но, в то же время – без всякого утробного натурализма, – это функционирующий орган (не обязательно половой, да и вообще какой-либо конкретный орган). Формы скульптуры наводят нас на мысль о пульсе, помогающем усилию функционирующего органа. Мало сказать, что эти формы – органические, в отличие от неорганических; они – биологические.

Эрнст Неизвестный. Шаг. Бронза. Вид спереди

Эрнст Неизвестный. Шаг. Бронза. Вид сзади

То, что я назвал интериоризацией тела у Неизвестного, не обязательно связано с раскрытием внутренностей тела как таковых; это означает также извлечение из тела.

Рука на одноименном рисунке держит эмблему сердца, голову эмбриона и пенис – или соединена с ними.

Мы должны оценить достоинства и недостатки такого метода. Он легко допускает вульгаризацию. Демонстрацией внутренностей мало чего добьешься, кроме чувства содрогания. И если бы оригинальность Неизвестного измерялась только этим, о ней не стоило бы и говорить.

В таких произведениях, как «Шаг», Неизвестному удалось найти новый способ формализации. В отличие от Микеланджело, его упрощения и искажения почти не имеют отношения к видимой внутренней и внешней структуре тела, как не имеют отношения и к мелодраматичной претенциозности экспрессионизма или к поиску чистой формы в надежде найти определенные формальные архетипы, применимые ко всем структурам и событиям. Упрощения и искажения вырастают из осознания биологического единства всех частей тела, видимых и невидимых, мышечных и электрических, свойственных жизни и смерти. Все мыслимые пути развития Неизвестного как художника начинаются в этой точке. В ней физическая природа человека предстает вместилищем его вселенной, а противоречия – условием жизни.

«Торс гермафродита» – более сложное и менее привлекательное произведение, чем «Шаг». Это соединение разных органов и конечностей: мужских ног, полой матки, женской груди, механических плеч. В отличие от «Адама», «Торс гермафродита» имеет мало общего с позитивным удовольствием от секса и гораздо больше – с ощущением усилия, с борьбой за выживание. Разнородность его составных частей предполагает выход за рамки индивидуальности. Я бы сказал, что в виде фантастически податливого и уязвимого человеческого тела эта скульптура представляет семью, народ, человеческую расу, – не будь значение всех этих слов искажено ложной моралью. Полюсами напряжения, как всегда у Неизвестного, выступают жизнь и смерть, грудь и полость, напряженные бедра и зияющий живот. Так люди умирают в битве, думая о детях. Так детей убивают на глазах у беспомощных родителей. Так люди объединяются в сопротивлении – в сопротивлении, которое мы можем обнаружить в самом теле – при условии, что мы отбросим ложные идеологии и не позволим им себя морочить.

Все ложные идеологии полагаются на бездумный оптимизм, отрицающий неизбежность противоречий и, следовательно, саму жизнь. Оптимизм должен быть конкретным. Эксплуатации можно положить конец. Противоречия должны стать условием жизни и развития, а не причиной смерти и безысходной депривации. Единственной утопией является смерть, потому что в ней нет противоречий. Неизвестный, который знаком со смертью лучше многих, прекрасно это понимает. Отсюда его «Человек, сдерживающий себя».

Человек расколот внутри себя. Этот раскол может либо разрушить его, либо создать. Одно бедро преисполнено силы, другое – атрофировано. Одна рука на месте, другая – ампутирована. Таковы условия нашего существования, признаем мы это или нет. Мы не должны искать объяснения или утешения, обращаясь к Богу, первородному греху или любому другому религиозному аргументу. Мы должны искать только новые возможности. Скульптура утверждает это, снова отсылая нас к воображаемому органу внутри – к органу, который в общих очертаниях удивительно напоминает настоящее, не символическое сердце.

Наконец, посмотрим на человеческую руку, какой ее видит Неизвестный.

Ее жест напоминает руку Бога в «Сотворении Адама» Микеланджело из Сикстинской капеллы. Но это не рука Бога, сотворенного по образу человека. Это рука человека, сотворенного по образу его шрамов, его труда, его машин, его интеллекта, его воли к жизни, которая тверже скалы, и его желаний, более сложных, чем его анатомия.

Эрнст Неизвестный. Рука. Рисунок. 1965

В прошлом я нередко сравнивал одних художников с другими, как бы помещая их в конкурентную среду. Я говорил, например, что Х – самый значительный европейский художник после Y. Эта формула, предлагающая сознанию читателя соблазнительно короткий путь, не совсем лишена смысла. Однако теперь я считаю ее глубоко ошибочной: не потому, что мое суждение может оказаться ошибочным – абсолютных и вечно справедливых суждений не существует, – а потому, что понятие конкуренции чуждо духу современного искусства.

Когда общественное положение художника было положением ремесленника или уникального мастера, дух конкуренции стимулировал творчество. Сегодня положение художника изменилось. Его ценят уже не как изготовителя своих работ – его ценят за качество ви́дения и фантазии, которые в них выражены. Он – в первую очередь не создатель искусства, а пример человека, ставшего таким примером благодаря искусству. На оценочном и философском уровне это справедливо даже при капитализме, где к произведениям искусства относятся так же, как к любому другому товару. Новая роль художника не предполагает сравнения и конкуренции. Художник, строго говоря, не может состязаться за то, чтобы представлять Человека. В капиталистических странах существует противоречие между этим призванием – истинным призванием художника – и тем, что над всем художественным творчеством господствует рынок искусства, разрушающий столько талантов и рождающий среди художников столько подспудного отчаяния.

Единственным верным и уместным заявлением в адрес Неизвестного было бы следующее: в лучших своих работах он выявляет и выражает существенную часть опыта миллионов людей, и прежде всего миллионов людей на трех эксплуатируемых континентах. Они не знают о скульптурах Неизвестного. Он не живет среди них. Но в его произведениях заключен дар воображения, дар пророчества. Или, говоря иначе, в них осуществляется чудесное и неизбежное взаимодействие между жизнями и событиями мира, который стал единым. Теперь пророчество имеет отношение скорее к географической, чем к исторической проекции. Нашему ви́дению задает критические ограничения пространство, а не время. Теперь для пророчества необходимо лишь одно – знать людей такими, каковы они есть.

Люди трех континентов вовлечены в борьбу, которая будет продолжаться, пока они не обретут свободу; не номинальную свободу независимых государств, а ту свободу, для которой все другие формы свободы были всего лишь подготовкой – свободу от эксплуатации. Когда они обретут эту свободу – а на это уйдет не больше века, – они создадут искусство, которое сегодня невозможно себе представить, потому что свобода, которую они завоюют, изменит условия человеческого существования. А пока некоторые скульптуры Неизвестного служат временным памятником стойкости, необходимой в начальной фазе этой борьбы.

Можно ли считать это достойным завершением очерка о творчестве скульптора? Скульптура низведена до представления одной из фаз мировой борьбы против империализма? Я верю, что нет ничего важнее этой борьбы. Именно ей мы, прямо или косвенно, должны отдать все силы. Для тех, кто неспособен это сделать, логичным выходом является самоубийство.

Давайте разберемся, почему это так. Современные условия существования в мире, если принимать их такими как есть, если подходить к ним с недостатком решимости в корне их изменить, лишают смысла любую из ценностей. Две трети населения мира подвергаются грабежу и эксплуатации; их обманывают, постоянно унижают, обрекают на крайнюю, искусственно насаждаемую нищету, не признают их за людей. Более того, если принять эти условия – или даже принять их с оговоркой, признав необходимость некоторых реформ, введения некоторых ограничений и незначительного увеличения иностранной помощи, – то на основании имеющихся фактов можно сделать вывод, что они, несомненно, ухудшатся. Империализм ненасытен. Его методы могут измениться, но алчность – никогда.

Впрочем, эта ситуация ненова. Разграбление продолжается веками. Почему реакция на него теперь должна быть настолько радикальной? Почему мы говорим о самоубийстве?

Потому что мы достигли состояния, когда оправдывать мировой статус-кво невозможно. Само понятие оправдания теряет смысл. Если сегодня мы сделаем выбор в пользу того, чтобы жить в мире, каков он есть, нам придется отречься от всех устремлений и ценностей, которые мы унаследовали как социальные существа: не только от тех, которые мы унаследовали от Европы и которые европейское лицемерие сделало во многих отношениях подозрительными, но и от тех, которые мы можем унаследовать сегодня, когда, с нами или без нас, история становится всеобщей.

Те, кто принимает мир таким, каков он есть, лишаются своего наследства, а обездоленные вновь обретают свое. Каждый лишившийся наследства оказывается в изоляции, в одиночестве, лицом к лицу с адом, которому только смерть может положить конец. Этот ад есть современное состояние мира, если только человек не стремится с ним покончить. Параметры вечности, придававшие средневековому аду абсолютный характер, в нашем земном аду заменены понятием неизбежного и абсолютного неравенства людей. В этих абсолютных параметрах страдание – это не муки, которые претерпевают вечные тела, сохранившие свою чувствительность, а муки полного отрицания нашей вечной настоятельной потребности признать себя в других. Страдание – это существование другого человека как неравного тебе.

Франц Фанон прекрасно понимал природу этого страдания, хотя и не сочувствовал ему:

Оставьте эту Европу, где никогда не переставали говорить о Человеке, но убивали людей повсюду – на углу каждой улицы их городов, во всех уголках земного шара. Веками они удушали почти всё человечество во имя так называемого духовного опыта. Посмотрите, как сегодня они мечутся между атомным и духовным распадом.

И всё же можно сказать, что Европа преуспела во всем, в чем она хотела преуспеть.

Европа господствовала в мире со страстью, цинизмом и насилием. Смотрите, тени ее дворцов стали еще длиннее! Каждое из ее начинаний разрывает границы пространства и времени. Европа отвергает смирение и сдержанность, но она отвергает также заботу и сердечность[31].

До недавнего времени условия существования в мире нельзя было назвать невыносимыми. Условия жизни двух третей населения земного шара были примерно теми же, что сейчас. Степень эксплуатации и порабощения была столь же велика. Страдания – столь же повсеместны и мучительны. Потери – столь же колоссальны. Но они не были невыносимыми во всемирном масштабе, поскольку мы не знали всей правды об этих условиях. Правда об обстоятельствах, к которым она относится, не всегда очевидна. В конце концов она обнаруживается – иногда слишком поздно.

Прежде европейцы могли обманывать себя, веря в то, что представляют высшую цивилизацию, что аборигены пока еще неразвиты. Таким образом, им не приходилось отказываться от веры в окончательное равенство: пока они насаждали неравенство и извлекали из него выгоду, решение проблемы можно было отсрочить. Прежде аборигены не могли осознать масштаба преступлений, совершенных против них; они испытывали нечто вроде агорафобии перед лицом своего страдающего континента. Прежде прагматики могли утверждать, что имеющихся научных и производственных средств не хватит, чтобы обеспечить все пять континентов.

Сегодня этим никого не обмануть. Правда обнаружилась. Многие стараются забыть о том, что им известно, но безуспешно. «Цивилизованные» европейцы доказали, что способны на планомерный геноцид в Европе. В результате пришлось создать Декларацию прав человека, чтобы применять эти права – в принципе – везде. Сегодня военные стратеги, инвесторы, разведывательные службы, ученые и философы рассматривают мир как некое единство; так делают практически всегда, если речь не идет о перераспределении богатства и уничтожении бедности. Отзвуки событий разносятся по миру. (Образы событий тоже: нельзя сказать, что мы не видим невыносимых условий существования.) Империализм стал более жестоким и наглым. США, население которых составляет 6 % населения Земли, контролируют 60 % мировых ресурсов. Ежегодные военные расходы США, необходимые для защиты их интересов, превышают государственные доходы всех стран Африки, Азии и Латинской Америки вместе взятых.

Однако правда обнаружилась не в результате этих событий, а вследствие решимости эксплуатируемых сражаться – для начала даже не за экономическую справедливость, а за собственную идентичность. Они хотят избавиться от вечного иностранца, от другого, который изобрел и веками навязывал им свою порочную доктрину инаковости, доктрину наследственного отлучения. В последнее время империализм нуждается не в сырье, не в эксплуатации труда и не в контроле над рынками; он нуждается в людях, которых можно ни во что ни ставить.

Войны за национальное освобождение уже ведутся, и те, что возникнут в будущем, не стоит идеализировать. Они ведутся с предельной жестокостью и неизбежно затрагивают всех: мужчин и женщин, стариков и детей. Но мы должны понимать, что происходит на самом деле.

Империализм, несмотря на всю свою мощь и ресурсы, лишился смысла. Он более не соответствует реальности. Его поборники нервничают и суетятся, подстегиваемые патологической жадностью; вот почему им не хватает стойкости. Жизнь тех, кто не является поборником империализма, но молча его принимает, постепенно теряет смысл – отсюда моральный упадок современного общества изобилия. (Я сказал, что самоубийство было бы логичным завершением такого молчаливого принятия, но мало кто действует логично.) Напротив, те, кто сражается с империализмом, сражаются за человеческое достоинство.

Наш современный уровень развития способностей – производительных, научных, культурных и духовных – требует всемирного равенства. Либо это требование будет услышано, либо мы отречемся от наших способностей, перечеркнув саму нашу жизнь.

Таким образом, легко понять, почему я «низвожу» скульптуру Неизвестного до уровня, на котором она представляет собой одну из фаз борьбы против империализма. К тому же, я попытался показать, почему его творчество принадлежит этой борьбе. И эта принадлежность неслучайна. Она отражает как его личный опыт, так и общую ситуацию в СССР.

Пример и существование СССР были решающим фактором в борьбе против империализма. По словам Ленина, «Октябрьская революция произошла в России, в самом слабом звене международного империализма». В Советском Союзе по-прежнему осознают этот факт и хранят революционную традицию. Но эта традиция нередко сводится к соответствующему словарю, который прикрывает измену ее принципам.

В середине 1920-х годов, когда по воле Сталина политика построения социализма в одной стране превратилась в догму, всемирная революционная роль Советского Союза подверглась пересмотру. Исаак Дойчер так описывает начало этого процесса:

Большевистская бюрократия спустилась с высот героического периода революции на самое дно государства-нации, и в этом случае вел ее Сталин. Она страстно желала безопасности для себя и для своей России. Она стремилась сохранить национальный – и прежде всего международный – статус-кво и прийти к стабильному, постоянно действующему соглашению с великими капиталистическими державами. Она была уверена, что достижение этой цели лежит на пути своего рода идеологического изоляционизма и невмешательства Советского Союза в классовую борьбу и социальные конфликты в других странах. Провозгласив лозунг «построения социализма в одной стране», Сталин фактически сообщил буржуазному Западу, что он не имеет жизненной заинтересованности в победе социализма в других странах[32].

В рамках этого очерка в мои намерения не входит обсуждение того, была ли возможна в то время какая-либо другая политика, кроме оборонительной. Но ясно одно: методы, с помощью которых навязывалась, проводилась и идеологически обосновывалась сталинская политика, препятствовали развитию любой другой политики, даже после того, как обстоятельства изменились.

Национальный эгоизм сталинской политики трансформировался в персональный эгоизм многочисленной и всемогущей бюрократии, созданной для организации сверхчеловеческого национального усилия, необходимого, чтобы построить в границах СССР некий альтернативный мир. Эта бюрократия никуда не исчезла. Революционная инициатива масс была обуздана и сведена к минимуму путем сокрытия информации и отказа от любых дискуссий – это объяснялось особыми мерами безопасности, необходимыми для защиты страны, находящейся во враждебном окружении. Эта инициатива до сих пор не возродилась.

В 1962 году XXII съезд КПСС провозгласил, что через двадцать лет доход на душу населения возрастет на 350 % и уровень жизни советских людей станет самым высоким в мире.

Это высочайшая оценка производительной энергии социалистической страны. Но как соотнести ее c потребностями мира как единого целого? Этот вопрос остается без ответа как в теории, так и в политике.

Он остается без ответа, потому что никакая бюрократия не в силах дать ответ, не навязанный сверху. Ответить на этот вопрос могут только советские люди, решив придать своей жизни более полный революционный смысл.

Вклад современных Советов в борьбу против империализма нельзя недооценивать. Однако невозможно отрицать противоречие между изначальным духом Октябрьской революции и серьезными компромиссами, навязанными Сталиным и до сих пор, более десяти лет после его смерти, господствующими в советской политике.

Неизвестный переживает последствия практически того же противоречия в сфере искусства. Личный опыт такого человека, как он, несомненно, обострил его восприятие глубочайших злободневных реалий, к которым это противоречие относится, – невыносимых условий неравенства в мире.

Эрнст Неизвестный. Торс гермафродита. Цинк. 1966

Эрнст Неизвестный. Адам. Бронза. 1962–1963

Примечания

1

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Соч. в 10 т. Т. 9. М.: Гослитиздат, 1958. С. 401.

2

Для более детального ознакомления с рождением современного искусства в России см. новаторскую информативную книгу Камиллы Грей: Gray C. The Great Experiment: Russian Art 1863–1922. London: Thames & Hudson, 1962.

3

Berger J. The Moment of Cubism // New Left Review. No. 42. 1967.

4

Из стихотворения «Холмы» (между 1913 и 1918; сборник «Каллиграммы»; пер. В. Моисеева). – Примеч. пер.

5

Малевич К. С. О новых системах в искусстве // Малевич К. С. Соч. в 5 т. Т. 1. М.: Гилея, 1995. С. 164. – Примеч. пер.

6

Das Kunstblatt. XIV. 1930. S. 57 (из статьи «„Синий всадник“: взгляд назад»).

7

Из поэмы «150 000 000» (1919–1920).

8

Конца века (франц.). – Примеч. пер.

9

Прóклятый художник (франц.). – Примеч. пер.

10

Из стихотворения В. В. Маяковского «Приказ по армии искусства» (декабрь 1918).

11

O’Connor Ph. Journal (готовится к печати в издательстве Jonathan Cape, Лондон).

12

Дружба народов. 1960. № 4. Это письмо приведено в книге Эрнста Фишера «Искусство против идеологии» (Fischer E. Art against Ideology. New York: George Braziller, 1969), где поднятые в нем вопросы обсуждаются более пространно, чем я могу сделать это здесь.

13

Предметами искусства (франц.). – Примеч. пер.

14

Тургенев И. С. Лес и степь (из «Записок охотника»).

15

Свершившийся факт (франц.).

16

Lipchitz J. Cahiers d’Art. 1935.

17

Deutcher I. Stalin / Revised edition. Penguin Books, 1966. Р. 610–611.

18

Из стихотворения П. Б. Шелли «Озимандия» (1817; пер. В. Микушевича). – Примеч. пер.

19

На месте (лат.). – Примеч. пер.

20

Детали посещения Н. С. Хрущевым выставки к 30-летию МОСХа приводятся автором в основном в соответствии с воспоминаниями Эрнста Неизвестного, изложенными им в статье «Диалог с Хрущевым» (Время и мы. 1979. № 41) и включенными затем в книгу «Говорит Неизвестный» (М., 1991). Несколько иную версию см.: Другое искусство. Москва 1956–1976: К хронике художественной жизни. В 2 т. Т. 1. М.: СП «Интербук», 1991. С. 98–107. – Примеч. пер.

21

А. Н. Шелепин возглавлял КГБ до 1961 года; в 1962 году он был назначен председателем Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС. – Примеч. пер.

22

Уайтхед А. Н. Наука и современный мир / Пер. А. Грязнова и др. // Уайтхед А. Н. Избранные работы по философии. М.: Прогресс, 1990. С. 153–154.

23

Из интервью Эрнста Неизвестного журналу Soviet Life. Дата неизвестна.

24

Из письма Дидро к Софи Воллан от 15 октября 1759 года. Цит. по: Дидро Д. Письма к Софи Воллан / Пер. Т. Ириновой // Дидро Д. Соч. в 10 т. Т. 8. М.; Л.: Academia, 1937. С. 51. – Примеч. пер.

25

Young J. Z. Doubt and Certainty in Science. New York: Galaxy Books, 1960. P. 108–109.

26

Леви-Стросc К. Первобытное мышление / Пер. А. Островского. М.: Республика, 1994. С. 129.

27

Шекспир В. Генрих V. Пер. Е. Бируковой. – Примеч. пер.

28

Че Гевара Э. Послание народам мира, отправленное на Конференцию трех континентов // Пер. А. Тарасова // Че Гевара Э. Статьи. Выступления. Письма. М.: Культурная Революция, 2006. С. 525.

29

Цит. по: Lartéguy J. Les Guerrilleros // Paris Match. 1967. 26 août.

30

Более пространный анализ памятника Цадкина см. в книге: Berger J. Permanent Red. Methuen, 1960.

31

Fanon F. The Wretched of the Earth [1965]. Harmondsworth: Penguin Books edition, 1967. P. 251.

32

Хобсбаум Э. Эхо Марсельезы. Дойчер И. Незавершенная революция / Пер. Н. Агальцева. М.: Интер-Версо, 1991. С. 272.

Content

Джон Бёрджер
Искусство и революция. Эрнст Неизвестный и роль художника в СССР

1

2

3

Примечания