Вондра Чхан

Сонджу

Посвящается моим родителям,

Чхан Рак Чхину и Ён Ёсун

Wondra Chang

SONJU

© Рэд Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Что говорят о «Сонджу»

«Одна из многочисленных трудных задач феминизма – это потребность выразить его в искусстве, не поддаваясь искушению слишком упростить или, напротив, чересчур приукрасить эволюцию целого движения, рассказывая истории отдельных женщин в рамках окружающих их социально-культурных реалий. Когда большинство читателей незнакомо с этими реалиями, всё становится ещё сложнее. “Сонджу”, впрочем, прекрасно с данной задачей справляется.

Роман “Сонджу” пропитан правдой и реализмом. У читателя не вызывает сомнений строгость культуры или преданность этой культуре главной героини. Читатель восхищается маленькими, но уверенными шагами, которые Сонджу и Корея делают вместе. Это и правда уникальная история – незабываемая и дарящая глубокое удовлетворение».

Кэтрин Берк, автор книг The Hostage, The Suppliant, The Hunter и The Good Kinsmen

«Вондра Чхан радует нас историей семьи, любви и поисков счастья. Эта книга – настоящее путешествие, наполненное любовью, трагедией и интригами. Наслаждайтесь».

Хосе Антонио Родригез, автор This American Autopsy

«Чхан одарила нас эпической историей, пульсирующей жизнью, лихорадочной от тоски, сияющей надеждой и пропитанной человечностью. Этот стиль письма и повествования надолго останется в вашем сердце и душе и проникнет в кости».

Брайан Петкаш, автор Mistakes by the Lake

Часть 1

Сеул. 1946 год

При виде двух высоких американцев в военной форме, идущих к Центральной резиденции правительства Кореи, сердце Сонджу забилось быстрее. Через месяц после сброса Америкой атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки одна из её одноклассниц, японка, пришла попрощаться, и они плакали вместе. Это было уже больше года назад. Сонджу снова взглянула на широкие спины американцев впереди. Затем свернула налево и пересекла бульвар. Крепче сжав в руке мыслекамень, она прибавила шаг. Сухой ноябрьский воздух царапал горло, изо рта вырывались белые облачка пара. Восьмой дом от угла, в традиционном стиле и недавно побелённый, сказала ей Мису. После четвёртого стука лакированные деревянные ворота слегка приоткрылись, и в проём выглянула молодая служанка.

– Я подруга хозяйки, – сообщила Сонджу.

Служанка впустила её, и Сонджу прошла во двор, а оттуда – в дом. Служанка пронеслась мимо, опережая её, кивком указала в сторону гостиной и торопливо объявила в дверях:

– К вам посетительница, госпожа.

Мису открыла узорчатую стеклянную дверь. На её лице тут же расцвела улыбка – как первый подснежник после долгой зимы.

– О, это ты!

Взяв Сонджу под руку, она прошла с ней в комнату. Длинное атласное платье шелестело при каждом шаге. В супружеской спальне у Мису всё было новым и сверкало чистотой: традиционно покрытый промасленной бумагой пол, шкаф с двойными дверцами у стены и четыре напольных подушки рядом, аккуратно сложенные в стопку. У другой стены на низком комоде стояли три бело-синих фарфоровых изделия. В одном из них, как драгоценность, лежал мыслекамень Мису. Кунгу, Мису и Сонджу каждый взяли по маленькому плоскому камушку в церковном саду, когда ещё ходили в начальную школу, и назвали их «мыслекамни».

Сонджу сняла пальто и перчатки. Опустившись на подушку, она взглянула на цветы, вышитые на розовой юбке Мису, затем кинула быстрый взгляд на собственную юбку – простую серую, шерстяную.

– Ты вся светишься, Мису. Замужество тебе к лицу.

Вишнёвые губы Мису сложились в улыбку. Узкие глаза сверкнули. Однако, изучив лицо Сонджу, она тут же перестала улыбаться.

– Что-то случилось?

Сделав глоток горячего ячменного чая, Сонджу сказала:

– Сегодня утром матушка объявила, что моя сестра помолвлена. Свадьба в апреле. Она сказала, что её дочери должны выходить замуж в порядке старшинства, – она провела пальцами по подушке. – Я ещё не готова.

– А когда ты будешь готова? Тебе ведь почти двадцать.

– Ты тоже следишь за моим возрастом? – Сонджу мысленно поморщилась от того, как напряжённо прозвенел её голос. Добавила уже мягче: – Я хочу выйти за Кунгу.

Затем она спросила:

– Что мне делать?

Брови Мису взлетели.

– Замуж за Кунгу? – Она устало вздохнула. – Надо было прекратить с ним видеться ещё в средней школе. Не просто так мальчиков и девочек начинают учить раздельно в этом возрасте.

Сонджу хотела сказать что-нибудь столь же снисходительное в ответ, но вместо этого возразила:

– Но мы не прекратили. Мы втроём поклялись на мыслекамнях, что будем дружить всю жизнь. Я ведь уже говорила, когда мне исполнилось двенадцать, что не собираюсь бросать дружбу с Кунгу только потому, что якобы «выросла».

– Повезло, что нас ни разу не застукали с ним. Но брак? – Мису покачала головой. – Ты же не настолько безрассудна?

При чём тут безрассудство? Сонджу сделала глубокий вдох и напомнила себе: терпение, терпение.

– А ещё я говорила, что если бы ты родилась в такой же семье, как он, мы всё равно стали бы лучшими друзьями.

Некоторое время Сонджу наблюдала, как Мису нервно теребит нижнюю губу. Затем сказала:

– Мису, это ведь моя жизнь. Не матушки и не чья-то ещё. Выбор должен быть за мной. В отличие от наших родителей, мы с тобой получили хорошее образование, а не изучали эту степенную философию конфуцианства. Мы годами говорили о том, как вести современный образ жизни.

– Только вы с Кунгу говорили об этом.

Всё-таки зря она пришла. Раздавленная её ответом, Сонджу попыталась снова:

– Мы с Кунгу понимаем друг друга. Мы столько всего хотим сделать вместе. Мы станем в браке партнёрами с равным правом голоса. Как я могу от него отказаться?

Мису наклонила голову вбок.

– Твои родители ни за что не одобрят этот брак.

Сонджу уже почти два года сопротивлялась попыткам матери выдать её замуж.

– Мне нужен только ещё один год, – сказала она. – К тому времени Кунгу окончит университет и у него будет надёжная работа. Тогда мы сможем пожениться. Даже если мне придётся сбежать с ним из дома.

На самом деле она уже думала о том, чтобы уйти из дома на этот год, но куда бы она пошла? Как бы зарабатывала на жизнь?

Мису сказала:

– Ты не можешь сбежать с ним. Что станет с твоей семьёй?

Сонджу хотела спросить, что станет с ней самой, если она не выйдет за Кунгу, но сказала только:

– Я пришла, чтобы ты помогла мне придумать, как отговорить мать.

Она поднялась на ноги. Теперь у неё не оставалось выбора: придётся просить мать напрямую.

Следующим утром Сонджу сидела на коленях напротив матери. Та была в традиционной корейской одежде, с волосами, собранными на затылке в строгий пучок заколкой из лавандового нефрита. Сонджу посмотрела на свою безупречно одетую мать и в очередной раз поразилась тому, как они похожи и различны одновременно.

Её мать сидела за низким столиком, изучая бухгалтерскую книгу. Спина прямая, губы поджаты, взгляд сосредоточен на гроссбухе, а не бегает по помещению. Сердце Сонджу трепетало от мысли о том, что она собиралась попросить у этой стальной дисциплинированной женщины, такой сдержанной, что даже капля крови не выступила бы у неё на коже, если бы кто-то уколол её булавкой.

Когда ей было пять, Сонджу узнала, что не все матери такие. Однажды она пришла в гости к Мису и увидела, как ее мать расчёсывает дочери волосы, говоря с ней при этом тихим мягким голосом. Закончив, она коснулась щеки Мису и улыбнулась. Вернувшись домой, Сонджу взяла расчёску и попросила мать расчесать её. Мать посмотрела на расчёску, затем на дочь с явным упрёком. В этот момент сердце пятилетней Сонджу разбилось. Опустив голову, она вернулась к себе в комнату, как побитая собака. Тогда она решила: больше она в матери нуждаться не будет.

А теперь ей необходимо умолять её подождать ещё год.

– Прошу прощения, матушка. Я должна тебе кое-что сказать.

Её мать медленно подняла голову и посмотрела на Сонджу.

Сонджу сделала вдох. Ещё один, и ещё. Затем тяжело сглотнула и сделала ещё один глубокий вдох.

– Я хотела бы подождать год и выйти замуж за моего знакомого, студента Сеульского национального университета.

Собственный голос звенел в ушах. Она правильно произнесла эти слова? Сонджу вздохнула снова. Как животное, столкнувшееся с хищником, Сонджу сидела неподвижно и ждала, пока мать нападёт.

После долгого молчания мать спросила:

– Откуда ты знаешь этого человека?

– Я знаю его с семи лет.

– Почему ты мне о нём не говорила?

– Потому что я знала, что ты не одобришь.

– Почему я его не одобрю?

– Он рос без отца и в бедной семье.

Мать продолжала молча на неё смотреть. Сонджу знала, что это значит. Придётся рассказать больше. В животе с каждым вдохом оседала тяжесть.

– Он живёт с матерью в доме своего дяди.

Мать продолжала смотреть. Сонджу сдалась.

– Его дядя – торговец.

– Тогда ты знаешь, что брак с ним для тебя невозможен. С этого дня тебе нельзя покидать дом без сопровождения.

Сонджу подалась вперёд.

– Ни с кем другим я не буду счастлива. Он выпустится через год. Он будет успешным банкиром. Вот увидишь. Пожалуйста, матушка, позволь мне подождать!

– Ты опозорила семью?

– Нет, матушка.

В тот же миг она поняла, что совершила ошибку: ответ «да» заставил бы мать засомневаться в своём решении. А теперь её многообещающее будущее было стёрто. Сонджу обмякла: у неё не осталось сил.

Её мать захлопнула бухгалтерскую книгу.

– Этот разговор закончен.

Сонджу вздрогнула. Слова ударили её, как острый ледяной осколок. И всё же её охватила ярость. «Я ненавижу её», – думала она, возвращаясь к себе в комнату.

Если бы она только ответила «да»… Это могло бы изменить всю её жизнь.

Вскоре её мать начала приглашать в дом профессиональных брачных посредников. Всего через шесть дней она уже нашла подходящую кандидатуру: студента инженерного факультета в Сеульском национальном университете.

– Через четыре дня у тебя смотрины, – сказала мать, войдя в её комнату. – У него богатая и уважаемая семья. Они живут в провинции Чхунчхон-Намдо.

– К чему такая спешка?

– Чем скорее, тем лучше. Чем дальше, тем лучше.

Сонджу поняла: мать хотела изгнать её. Рыдания вырвались у неё из груди: она плакала, закрыв лицо руками. В следующее мгновение она услышала, как мать поднялась и вышла из комнаты – по спине прошёлся поток холодного воздуха.

Несмотря на то, что все эти годы она твердила себе, что не нуждается в матери, её бурная реакция говорила об обратном. Она была бессильна. Сонджу плакала от стыда, пока не уснула.

На следующее утро отец позвал её в мужскую часть дома и объявил:

– Студент инженерного факультета – отличный вариант. Сваха сказала твоей матери, что он происходит из прогрессивной семьи. С ним ты наверняка будешь счастлива.

Вот так её отец сказал своё слово.

Вернувшись в комнату, она села, прислонившись к стене, и уставилась в пустоту, абсолютно неподвижная. За окном на ветке без листьев висел ярко-оранжевый плод хурмы. Коричневая птица прилетела откуда-то и села на ветку. Хурма упала.

Сонджу знала, что её ждёт. То же, что ждало всех женщин после свадьбы – бесконечное послушание мужу и его семье. О послушании она знала не понаслышке. В пятом классе учитель японского ударил её по рукам бамбуковой тростью перед всем классом лишь за то, что она ответила ему на корейском вместо японского. Два быстрых удара обожгли ладони. Когда она попыталась сжать руки, пальцы согнулись только наполовину. Закусив губу, она заставила себя не плакать. Пока она шла на место, одноклассники-корейцы опускали глаза, избегая её взгляда. В горле встал ком. Сев на место, она выпрямила спину и с вызовом вздёрнула подбородок, не отрывая взгляда от учителя. Под столом она яростно тёрла мыслекамень в кармане, остро чувствуя каждый потревоженный нерв в распухшей ладони. Она хотела запомнить эту боль. Она хотела запомнить этот гнев. Начиная с этого семестра, она превзошла всех японских учеников в классе в каждом школьном предмете.

Доказать, что она ничем не хуже японцев, было легче, чем бросить вызов собственной матери. И всё же, оглядываясь назад, она осознала, что бросала этот вызов в течение многих лет, пока мать об этом даже не подозревала: в церковном саду, окружённом стеной, под деревом стояла длинная скамейка. Они с Мису нашли этот уголок однажды после школы, когда гуляли довольно далеко от дома. Место было тихим, туда почти никто не ходил, кроме улыбчивого светловолосого священника. Дорожки, вымощенные кирпичом, были всегда чисто подметены, а вечнозелёные кустарники круглый год пестрели разными цветами. Однажды в саду появился мальчик. Он приходил почти каждый день, так что они втроём быстро стали друзьями. Он был всего на год старше и помогал Сонджу и Мису с домашней работой. Они играли в игры и болтали, а потом шли домой. Это была самая счастливая часть её школьных будней.

В день смотрин мать вошла в комнату, проигнорировала заплаканные глаза Сонджу и велела ей переодеться в традиционное корейское платье. Безапелляционно заявила:

– Ты выйдешь за этого человека. Его семья владеет обширными фермерскими угодьями, а все сыновья получили университетское образование.

Когда мать ушла, Сонджу очень старалась не расплакаться. Она начала считать про себя, меряя комнату шагами и периодически спотыкаясь о длинную юбку. Когда она почти досчитала до четырёх тысяч, мать послала за ней.

Сонджу вошла в кабинет матери и села на колени, опустив глаза. Мать предполагаемого жениха наблюдала за каждым её движением. Она велела Сонджу повернуть лицо сначала в одну сторону, потом в другую, как будто рассматривала товар на полке. Затем она кивнула матери Сонджу в знак одобрения.

Вернувшись в комнату, Сонджу села в самом дальнем от двери углу и обняла колени, раскачиваясь взад-вперёд. Как она будет жить без Кунгу? Все её мечты и планы на будущее включали Кунгу. Закрыв глаза, она вспомнила их первую встречу в восемь лет – и каждый его жест, каждую улыбку, которую видела с тех пор. Она представила его длинные пальцы, широкий лоб и мягкий рот, вспомнила его глаза, в которых без всяких слов читались его мысли и чувства. Будто наяву она услышала его спокойный голос – то, как медленно, вдумчиво он произносил слова, и его тихий смех. Она так его любила!

Но её мечты и планы начались задолго до него. Однажды она увидела, как её японские одноклассники разглядывают страницу журнала и хихикают. Когда она спросила, можно ли и ей посмотреть, один из них велел ей самой сделать копию и указал куда-то вправо. В трёх кварталах от школы она обнаружила маленький книжный магазин, где её поприветствовал на японском мужчина средних лет. Она схватила журнал с фотографией американцев: на переднем плане был изображён улыбающийся мальчик, с обожанием смотревший на девочку. На следующей странице были фотографии танцующих мальчика и девочки. Они выглядели настолько счастливыми и беззаботными, что Сонджу сказала себе: её будущее тоже может быть таким.

На шестой день после смотрин родители объявили дату свадьбы: двадцать пятое февраля, за два дня до её двадцатилетия. Она снова вернулась в угол своей комнаты и заскулила, как побитое животное. Заперлась и отказалась присоединяться к сестре и брату за обедом, так что служанке пришлось поставить поднос с едой рядом с её дверью.

Она вспомнила, как впервые почувствовала любовь. Ей было пятнадцать. Они сидели с Кунгу на скамейке в саду. Она показала ему статью в японском журнале и дала прочитать.

– Ты уже прочитал ту часть, где говорится, что американцы сами выбирают себе супругов?

Он кивнул.

– Это ведь отличная идея! – сказала она, улыбаясь. – В таком случае я выбираю в супруги тебя, Кунгу.

Его ответ удивил её:

– И я выбираю в супруги тебя, Сонджу.

Они посмотрели друг на друга, краснея. По пути домой в тот день она закусила губу, обнимая себя за плечи в попытках сдержать свою радость. Проходили дни и недели, и её воображение всё распалялось. Однажды ночью она смотрела на лунные лучи, падающие в окно, и представляла, что стоит в этом тусклом свете в роскошном зелёном саду. Кунгу шёл к ней, обдавая её ароматом лёгкого летнего бриза. Она подошла к нему. Белые лепестки цветов поблёскивали в свете луны, как серебро. Тогда Кунгу посмотрел ей в глаза и обнял. С тех пор каждую ночь она снова и снова думала об этой картине, обнимая себя и представляя себя в объятиях Кунгу.

От мечтаний её отвлёк звонкий голос младшего брата, раздавшийся со двора:

– Матушка, значит, семья нашего зятя выращивает рисовые деревья?

«Зятя»? Сонджу резко выпрямилась. Она услышала, как мать хмыкнула в ответ:

– Рис не растёт на деревьях, это трава. Ты ешь рис трижды в день всю свою жизнь и даже не знаешь, откуда он берётся.

Сонджу сжала мыслекамень в руке до побелевших костяшек пальцев.

Маари. 1947 год

Когда поезд остановился, железные колёса заскрежетали о рельсы, как будто отказываясь тормозить. Одной рукой Сонджу поправила традиционный головной убор, а другой приподняла сверкающий церемониальный плащ и платье, вставая на ступеньку на выходе из поезда. Жар двигателя и едкий запах жжёного угля заставили её помедлить и отвернуться. Мать поторопила её:

– Это короткая остановка.

В тот момент, когда ноги Сонджу коснулись земли, двое мужчин в традиционных одеяниях подбежали к ней со свадебным паланкином на плечах и присели в нескольких метрах от неё. Паланкин был расписан драконами с открытыми ртами и красными языками: эти драконы как будто выпрыгивали из пятен зелёной, синей и золотой краски. Благословение на удачу? Больше похоже на угрозу, подумала Сонджу про себя.

Она увидела дюжину деревенских женщин в длинных корейских платьях, и прежде чем она успела перевести дыхание, сильные руки подхватили её с каждой стороны, проводив к узкой двери паланкина. В тесной повозке Сонджу поправила своё объёмное платье и подумала о том, как же всё это странно. В Сеуле вместо раскрашенного ящика невесту бы вёз арендованный блестящий чёрный седан. Казалось, она участвует в какой-то пьесе о старой Корее, вот только всё происходило в действительности. По сигналу одной из женщин главный носильщик гаркнул:

– Раз… два…

На счёт «три» паланкин подняли. С каждым шагом носильщиков по крутому склону его подбрасывало и раскачивало. Сонджу вдавила пальцы ног в пол изо всех сил, чтобы не крениться вперёд. Она держала голову скромно опущенной и следила за выражением своего лица, а также избегала смотреть прохожим в глаза – даже смеющимся и скачущим деревенским детям, следующим за паланкином.

По левую сторону от себя на неровной земле Сонджу заметила участки заледенелого снега – последние следы зимы, которые не удалось пока победить солнечным лучам. Вокруг, сколько хватало взгляда, простирались только пустые, безжизненные фермерские угодья. Ни магазинов, ни рынков, ни офисных зданий, ни мощёных дорог. Неужели именно этого хотели её родители для своей дочери? Разве они не понимали, что это неправильно? Тогда она вспомнила: они пытались таким образом держать её подальше от Кунгу. Сонджу сжала зубы.

Участники свадебной процессии, следующей за паланкином, приглушённо переговаривались. Время от времени Сонджу слышала отчётливый сеульский акцент своей матери. Сонджу смотрела на сцепленные перед собой руки. Месяц назад сестра проводила её до букинистического магазина, в котором она часто встречалась с Кунгу ещё в школе. Она надеялась увидеться с ним там и попрощаться, но после получаса ожидания попросила владельца магазина передать ему записку. Даже сейчас образ Кунгу с её запиской в руке вызывал ком в горле.

Паланкин, подпрыгивающий и наклоняющийся то в одну сторону, то в другую, вынесли на широкую грязную дорогу, затем внесли на холм и поднялись с ним до большого внешнего двора на высоком плато. В конце двора стоял дом с несколькими бумажными дверями и длинным узким крыльцом. Пока паланкин несли к дому, запахи мяса, курицы, рыбы, овощей и риса на пару становились всё сильнее.

– Невеста здесь! – закричал мальчик, промчавшийся через открытые ворота из тёмного дерева.

Несколько людей выглянули из-за двойных ворот, ещё прежде чем паланкин достиг внутреннего двора. Люди теснились вокруг, как сельди в бочке. Они толкались, вытягивали шеи и перешёптывались на тягучем центральноюжном диалекте:

– Современная женщина из Сеула, как я слышала. Из янбан[1].

– Аристократка, значит?

– Надеюсь, эта городская не так высокомерна, как сам знаешь кто.

– Как думаешь, она красивая?

– Я бы сказала, у неё необычная красота. Большие глаза, тёмные брови, густые ресницы.

– Прямой нос с высокой переносицей, широкий рот и квадратная челюсть.

– Знаешь, как говорят: у женщин с высокой переносицей – сложная судьба.

– Тише! Сегодня ведь её свадьба.

Когда паланкин остановился в центре двора, две женщины в одинаковых синих шёлковых платьях вышли из толпы и помогли Сонджу сойти на землю. Сонджу подняла дрожащие руки в традиционном жесте невесты – правая рука поверх левой, ладонями вниз, правый большой палец слегка касается лба. Перед входом в здание все трое сняли обувь, после чего женщины проводили Сонджу в переднюю, где стояло множество людей. Толпа разошлась в стороны, Сонджу и две женщины прошли к середине большой гостиной. Она мало что видела, кроме мысков своих украшенных вышивкой мягких туфель под длинной красной юбкой. Женщины подвели её к свадебному столу, и одна из них велела ей опустить руки на пояс. Всё ещё не поднимая взгляда, она вдруг обнаружила, что стоит рядом с женихом перед полной комнатой старых людей в традиционной одежде. Они сидели в ряд, скрестив ноги, и наблюдали.

С другой стороны от жениха над комнатой разнёсся громкий голос:

– Свадебная церемония начинается! Невеста должна поклониться жениху дважды. Жених должен один раз поклониться невесте.

Она опустилась на пол в формальном поклоне. Поднявшись, она бросила быстрый взгляд на жениха в насыщенно-фиолетовом одеянии и чёрном головном уборе. У него было мальчишеское гладко выбритое чистое лицо с коротким носом и острым подбородком. Он был приземистым – ненамного выше её самой. И он был для неё незнакомцем.

Как было велено, они с женихом встали бок о бок и поклонились его родителям, её родителям и другим родственникам в первом ряду. Затем голос велел выйти вперёд двум женщинам.

– Теперь невеста поклонится своей первой невестке, вдове старшего сына. Отныне она станет твоей Первой Сестрой. Затем она поклонится второй невестке, жене старшего из выживших сыновей Второго Дома. Отыне она станет твоей Второй Сестрой.

Встав на колени для поклона, Сонджу взглянула на старшую невестку, чьё землистое лицо, казалось, никогда не знало улыбки. Это была худая высокая женщина за тридцать с традиционной для замужних женщин причёской – волосы гладко зачёсаны спереди и забраны в низкий тугой пучок. Все деревенские женщины, которых Сонджу видела по пути, носили такие же причёски, за исключением младшей невестки, у которой была короткая стрижка до подбородка.

Когда с поклонами было закончено, Сонджу официально стала членом семьи Мун. Начиная с этого момента, её будут звать Женой Такого-то Мужа, Невесткой Такой-то Свекрови и, в конечном итоге, Матерью Такого-то Ребёнка, но никогда – Ё Сонджу. Она стала всего лишь приложением к другим людям без собственной личности.

Хотелось расплакаться. Она почувствовала рядом движение: люди вокруг вставали и садились обратно. На столы приносили еду. Перед каждым присутствующим ставили тарелки и миски. Щёлкали палочки для еды и звенели ложки. Какие-то женщины пытались убедить её поесть, но поскольку Сонджу была невестой, в основном её не трогали. Убаюканная нестройными голосами и смехом наряду с запахами людей, еды и алкоголя, она размышляла о том, как сильно её жизнь будет отличаться от того, что она себе представляла, и каково ей будет находиться вдали от всех событий в Сеуле.

Вероятно, прошло несколько часов, потому что дневной свет начал тускнеть. Кто-то уже кланялся и прощался, когда родители Сонджу тоже встали, чтобы уйти. Она стояла в передней и смотрела, как они прощаются. Её мать бросила на неё единственный взгляд, повернулась спиной, дотронулась до своей нефритовой заколки в волосах – и вскоре исчезла, пройдя через сад и двойные ворота. Сонджу подумала: родители бросили её, как ненужный багаж, оставив в гостях у незнакомцев. Какой стыд! Ярость затмила даже чувство страха, боли и тоски.

Закусив губу, она вернулась на своё место в комнате, где гости разговаривали друг с другом. Она опустила взгляд на горы и долины блестящих атласных складок своей юбки и подумала о простых временах, когда она дружила с Мису и Кунгу. В средней школе она однажды спросила Кунгу, лгал ли он когда-нибудь своей матери. Он ответил:

– Нет. Она говорит, что нужно иметь смелость всегда оставаться честным и действовать в соответствии с совестью. Только тогда в конце жизни у меня не будет сожалений.

В тот день, глядя на юношу, который никогда не лгал, Сонджу пообещала себе, что больше не соврёт снова. Она хотела стать достойной его дружбы. И вот к чему это её привело: её брак – сплошное надувательство. Ей придётся лгать, если её спросят, почему она вышла замуж за человека гораздо ниже своего статуса и живущего так далеко от Сеула. Она снова разозлилась на мать за то, что та поставила её в такую ситуацию.

Внезапно её плеча кто-то коснулся – она чуть не подпрыгнула от неожиданности. Оказалось, Сонджу не заметила, что уже стемнело, а комната почти пуста.

– Ты, наверное, ужасно устала, – Вторая Сестра улыбнулась и помогла Сонджу встать.

Сонджу проследовала за ней в другую комнату, где под низко висящей лампочкой лежал белый хлопковый матрас – так называемый йо. Сонджу отвернулась от кровати к противоположному концу комнаты, где у стены стоял большой шкаф и два одинаковых свадебных сундука, которые её мать прислала сюда неделей раньше.

Невестка помогла ей снять головной убор и верхнее одеяние. Когда Сонджу поблагодарила её, от долгого молчания собственный голос застрял где-то в горле и прозвучал чуждо. Поколебавшись, она сглотнула и, взглянув на невестку, спросила:

– Что дальше?

Бросив быстрый взгляд на Сонджу, Вторая Сестра ответила с улыбкой:

– Твой муж скоро придёт, – она показала на подушку на полу. – Можешь подождать здесь.

Сонджу медленно села на подушку рядом с красным одеялом. Мать столько говорила о браке – но так и не сказала ей, чего ожидать в первую брачную ночь. Взглянув на йо, затем на невестку, она спросила снова, на этот раз с лёгкой дрожью в голосе:

– Что дальше?

Брови женщины на долю секунды удивлённо взлетели вверх. Затем она запоздало улыбнулась.

– Согласно традиции, в первую брачную ночь муж разденет тебя. Будет кровь – знак того, что ты девственница и брак консумирован.

Почему у неё должна пойти кровь? Месячные закончились две недели назад. Неужели свадьба в этой деревне включала в себя какой-нибудь ритуал с порезами? Её дыхание участилось. Прежде чем Сонджу успела спросить, Вторая Сестра сказала:

– Я постелила для тебя дополнительную простыню на йо. Испачканную простыню желательно сохранить: наша свекровь может спросить о ней, – на мгновение она сжала ладонь Сонджу. – У тебя руки дрожат. Я бы побыла с тобой ещё, но, думаю, твой супруг уже ждёт.

Она отвернулась и прошла к двери.

Сонджу впилась ногтями в свои ладони, чтобы руки прекратили трястись, и сделала глубокий вдох, затем медленно выдохнула. Невестка помедлила, взявшись за ручку двери. Потом ушла, напоследок оглянувшись через плечо.

Вскоре после этого Сонджу услышала, как мужчина у двери прочистил горло. Жених в своих голубых мешковатых штанах, завязанных на щиколотках, прошёл в комнату, уже без верхнего одеяния и головного убора, который был на нём раньше. На ярко-синем жилете над голубой рубашкой виднелись четыре янтарные пуговицы, блестевшие на свету с каждым его шагом. Сняв жилет, он неловко улыбнулся, а потом выключил свет. Сел на йо, притянув Сонджу к себе. Хватка у него была сильная – на мгновение она испугалась. Он начал распутывать завязки на её свадебной блузке и юбке – сначала на верхних, потом на нижних. Она осталась в одном белье. Он уложил её на матрас и стал возиться в темноте с оставшимися завязками. Отпрянув от его прикосновения, она прикрыла грудь одеждой.

Он прошептал:

– Иди сюда.

Прижав её к груди, он снова занялся её нижним бельём. Она оттолкнула его руку.

– Прошу, не надо.

– Так положено людям в браке, – ответил он. – Просто… лежи смирно.

Развязав её нижнюю рубашку, он потянул ткань вверх. Она опустила её вниз. Дыхание его было жарким и влажным. Он развязал завязки на своём и на её белье, затем задрал её нижнюю юбку до пояса и стянул с неё трусы. Она согнула колени, но он заставил её выпрямить ноги. Затем он навис над ней, повозился и развёл её бёдра ладонью. Его плоть коснулась её плоти. Она ощутила давление – и резкую боль. Беззвучно ахнув, она вцепилась в йо.

Он толкался, кряхтел, толкался, кряхтел, и так далее, снова и снова. Потом застонал и перестал двигаться. Наконец он скатился с неё на матрас. Густая жидкость текла у неё по бёдрам на простыню. Так много крови. Наверное, он порвал её изнутри. И этот запах мужчины совсем рядом, такой горький и непривычный – это было невыносимо. Она вытерла кровь простынёй и сдвинулась на самый дальний край йо, поспешно натянув бельё. Отвернувшись на бок, она тихо плакала, потому что не смогла его остановить. Потому что не смогла остановить свою мать.

Они молчали полчаса или больше. Ни один из них не двигался. Затем его рука схватила её за плечо и перевернула её на спину. Он снова навалился на неё. Она просто лежала – тело её было напряжено, а руки сжаты в кулаки. Снова пришло давление.

– Больно!

Вскрикнув сквозь зубы, она села и почувствовала, как он придвигается ближе с протянутой рукой. Она отодвинулась, поправила своё бельё и завязала шнуровку на несколько узлов сразу. Подождала, пока он перестанет двигаться. Легла обратно на край йо, повернувшись к мужу спиной: между ног пульсировала боль. Она закрыла глаза и представила Кунгу в лунном свете, в саду, почти наяву ощутив его запах, который всегда напоминал ей о раннем лете. Её муж захрапел. Чувствуя его на расстоянии вытянутой руки, она задумалась, насколько аморально думать о другом, когда её муж так близко.

Но что ещё оставалось у неё теперь своего?

Банный день

На следующее утро Сонджу, проснувшись, обнаружила, что всё ещё судорожно цепляется за своё нижнее бельё. Она села, отвернувшись от йо, и, подтянув колени к груди, поморщилась от пульсирующей между ног боли. Одеяло зашуршало. Она оглянулась через плечо и встретилась с оценивающим взглядом мужа.

– Ты рано проснулась.

Он сел, потягиваясь и улыбаясь, как будто между ними ничего не произошло. Когда он упёрся ладонью в йо, чтобы встать, она отвернулась. Чувствуя его взгляд спиной, она сжала в кулаке ткань своего белья спереди. Слушала, как он одевается.

Прежде чем выйти из комнаты, он сказал:

– Дорогая, я пойду умоюсь. Потом я буду завтракать с отцом на мужской половине дома. Когда будешь одета и готова, мы вместе поклонимся моим родителям.

Ласковое обращение – так скоро, хотя они были практически незнакомцами… Вспомнив прошлую ночь, она закрыла глаза в отвращении. Как только дверь за ним закрылась, Сонджу приподняла край одеяла. На неё с белой простыни смотрело большое пятно засохшей крови с коричневатыми краями: знак того, что она сломана и никогда уже не будет прежней. Она сложила простыню и положила её в шкаф, гадая, все ли её ночи теперь будут такими же ужасными, как предыдущая.

Через несколько минут служанка принесла таз с тёплой водой и мочалку. Вымывшись, Сонджу переоделась в синюю атласную юбку и жёлтую атласную блузку с высокой талией. Она открыла обклеенные бумагой двери и вышла на веранду. Перед ней был коричневый сад с дорожкой, а за ним – низкий холм. Где-то неподалёку младшая невестка говорила служанке следить, чтобы дети не заходили в дом. Вернувшись в спальню, Сонджу села на матрас, ожидая, пока кто-нибудь скажет ей, что делать дальше. Она смотрела на двери и окна, через которые лился утренний свет: выстеленный бумагой пол отсвечивал жёлтым. Свежие обои со светло-розовыми цветами казались ей чересчур оптимистичными.

Служанка принесла небольшой столик для завтрака. Сонджу поела немного говядины и редисового супа с рисом.

Когда она закончила, в комнату вошла Вторая Сестра и спросила с улыбкой:

– Как ты себя чувствуешь?

Эта невысокая красивая женщина с безупречной кожей и тонкими чертами лица, казалось, всегда улыбалась. Сонджу сжала руки на коленях и ответила:

– Я в порядке. Благодарю.

– Твой муж и его родители закончили завтракать. Я провожу тебя на мужскую половину дома, если ты готова. Каждое утро нужно кланяться родителям вместе с мужем. Так положено.

– Каждое утро?

– Пока твой муж не вернётся в университет.

На мужской половине свёкры Сонджу сидели рядом. Она впервые видела их так близко: оказалось, что муж унаследовал от матери короткий нос и острый подбородок, а от отца – плавные скулы и большие глаза, хотя улыбка, сиявшая в его глазах, была его собственной. После поклона Сонджу свёкор сказал:

– Мы так рады, что ты здесь. Знаю, тебе, наверное, сложно привыкнуть к деревне после большого города. Твои невестки помогут тебе приноровиться.

Свекровь добавила:

– Повторяй за ними и учись тому, как управлять хозяйством. Пока твой муж не выпустится из университета и не начнёт работать, ты останешься здесь.

Сонджу, вероятно, выглядела ошеломлённой, потому что муж повернулся к ней:

– Я постараюсь приезжать домой на выходные, – сказал он так, будто делал своим приездом ей одолжение. Всё ещё глядя на Сонджу, он сказал родителям: – Мы вас оставим. Скоро придут гости.

В спальне он, сверкнув улыбкой, схватил Сонджу за руку, притянув к себе. Она быстро отвернулась и, высвободившись, отошла на несколько шагов. Он усмехнулся, как будто её реакция его забавляла. Продолжал её разглядывать.

– Мне нравится, как ты выглядишь и как ты двигаешься.

Ей было всё равно. Она хотела только, чтобы он оставил её в покое. Сонджу вышла через веранду во внутренний двор и пришла к большой кухне, где обе невестки готовили. Они не замечали её, пока она стояла в дверях.

– Я могу чем-то помочь, пока гости не пришли? – спросила Сонджу.

Младшая невестка повернулась к ней, улыбнувшись. Махнув рукой, она сказала:

– Нет-нет, ты ведь невеста! Тебе не нужно работать на кухне на следующий же день после свадьбы. Помогать с готовкой сегодня будут женщины клана и жёны работников. Скоро придут первые гости. Жаль, Чинвон сейчас в Большом Доме: она бы всё здесь показала.

– Кто такая Чинвон? – спросила Сонджу.

Вторая Сестра указала подбородком на старшую невестку:

– Её дочь.

Старшая невестка, будто не слыша, безо всякого выражения на лице продолжала ложкой накладывать рис из железного котелка в большую миску.

По дороге к веранде Сонджу увидела мужа Второй Сестры, спускающегося из передней. На нём был костюм в западном стиле – свитер под пиджаком и шерстяные брюки, как носили многие мужчины с современным образованием. Он был выше её мужа и походил лицом на своего отца. Поприветствовав Сонджу, он почтительно ей поклонился и расслабленно направился к мужской половине дома.

Вернувшись в спальню, она задумалась над тем, что семья мужа от неё ожидает. Она никогда не работала на кухне, но уже сейчас было очевидно, что ей придётся быть там со своими невестками. В целом она не возражала: так можно будет заняться хоть чем-то – а ещё это повод избегать мужа, который, казалось, постоянно стремился её схватить. Её размышления прервал шёпот служанки из-за двери: она сказала Сонджу, что её ожидают в гостиной.

Весь день приходили гости. Было много поклонов. Служанки накрывали на стол, гости уходили, служанки убирали со стола и накрывали его снова. Сонджу сидела, держа руки на коленях, опустив глаза, и только произносила обязательные вежливые фразы, когда к ней обращались. Её муж, с другой стороны, всё никак не замолкал:

– Да, я буду работать на правительство после выпуска. Как вы знаете, моя жена из Сеула, и я надеюсь получить там работу. Я буду проектировать дороги и мосты.

Один из гостей кивнул.

– Да, нам нужно больше дорог и мостов. Только подумайте, как изменились наши жизни после строительства Ханганского моста и железной дороги.

Другой гость возразил:

– Японцы пользовались ими, чтобы красть наши ресурсы.

Свёкор сказал:

– Они отбирали наши угодья и наш рис, чтобы кормить своих людей.

Деверь добавил:

– А ещё они забрали наши бесценные реликвии.

– И не только их, – сказал гость, вытянув руку и потрясая указательным пальцем, – лидеры, которых они пытали и убивали, были нашими национальными сокровищами.

Ещё один гость сказал:

– Они отказывались ставить наших людей на высокие должности, – он повернулся к деверю Сонджу и сказал: – Прямо как случилось с тобой. Как только они ушли, тебя сразу повысили до вице-президента в банке.

Сонджу знала, что это правда. Японцы заботились о своих. Они жили отдельно от корейцев. Японская девочка, учившаяся с Сонджу в одном классе – та самая, которая пришла проведать её, прежде чем они с семьёй вернулись в Японию, – всегда уважительно относилась к корейцам и никогда не называла их чосендзинами, и всё же она никогда не приглашала Сонджу в гости. Затем Сонджу вспомнила, что эта одноклассница родилась в Корее. Теперь, как и её японская подруга, она стала чужой в собственной стране.

Гости всё ещё разговаривали. Один сказал:

– Японцы ушли, но теперь наша страна разделена на Север и Юг. Мы не просили об этом Советский Союз и Америку. Это наша страна.

Потом беседа свернула на тему семьи и земледелия, а Сонджу подумала: их нация должна быть благодарна Америке. Однажды Корея объединится снова, но если бы Япония не сдалась, как долго Корея оставалась бы под её гнётом? Как долго к корейцам бы относились, как к людям второго сорта?

Если бы только Корея переняла у Америки ещё и её прогрессивные взгляды…

Ранним вечером гости ушли, а члены семьи разошлись. Служанки убрали со столов. Когда Сонджу закончила складывать подушки в углу гостиной, служанка привела в переднюю двух маленьких детей. Девочка поймала взгляд Сонджу и подёргала мальчика за руку.

Сонджу вышла во внутренний двор, чтобы познакомиться с ними. С кухни к детям поспешила Вторая Сестра.

– Поклонитесь своей новой тётушке.

Когда они низко поклонились, мальчик взял мать за руку и спрятался за её юбкой, робко оттуда выглядывая.

Сонджу наклонилась, чтобы быть на одном уровне с ним, и спросила:

– Как тебя зовут?

– Мун Чхулджин.

– Сколько тебе лет?

– Четыре.

Сонджу повернулась к девочке:

– Как тебя зовут?

– Мун Чина.

Она показала два маленьких пальчика. Сонджу улыбнулась и кивнула. Вдалеке засвистел поезд. Мальчик, как будто в надежде поймать этот звук, побежал обратно к дому – сестра семенила за ним.

Вторая Сестра сказала:

– Твой муж уедет в воскресенье, чтобы вернуться к учёбе. После этого тут станет потише.

Разве он не должен был сказать ей лично о своём отъезде в воскресенье? Поверх плеча младшей невестки Сонджу увидела высокую девочку-подростка, которая прошла через ворота. У девочки было живое лицо с резкими чертами: прямой узкий нос, пронзительные близко посаженные глаза, тонкие губы.

Она подошла к Сонджу и склонила голову в приветствии.

– Как поживаете, Младшая Тётушка? – затем повернулась ко Второй Сестре. – Я поем и вернусь в Большой Дом.

Значит, это была Чинвон, дочь старшей невестки. Смелая девочка. Вместо того чтобы просить разрешения, она просто объявляла о своих намерениях.

Когда муж Сонджу пришёл в их спальню той ночью, снял одежду и уселся рядом с ней на йо, она сказала:

– Сегодня я узнала, что ты возвращаешься в университет в воскресенье. Может быть, ты будешь говорить мне о вещах, касающихся меня, заранее, чтобы я не узнавала о них от кого-то ещё?

Он выключил свет и лёг на йо.

– Ты ведь знаешь, что я должен вернуться в университет. Как я и сказал, я постараюсь приезжать домой на выходные.

Что это сейчас было? Она открыла рот, чтобы повторить свою просьбу, но тут он притянул её к себе. Его дыхание и жадное тело снова оказались слишком близко. Где-то вдалеке раздался протяжный скорбный вой – какой-то зверь страдал от боли. Зажмурившись, Сонджу ждала, пока это прекратится. Когда его потное тело наконец скатилось с неё на матрас, она повернулась набок. Вой замолк. Она слушала, как муж храпит. Затем сдвинулась на самый край йо, где было прохладнее. Закрыв глаза, она видела перед собой Кунгу: он шёл к ней, и лицо его озарялось улыбкой. Она улыбнулась в ответ.

Третий день брака прошёл точно так же, как и предыдущий: гости приходили и уходили. На четвёртый день, когда ушёл последний гость, Вторая Сестра, вытерев руки об фартук, пришла к Сонджу в комнату:

– Я уже уложила детей. Твой муж сейчас со своим отцом. Мы можем помыться и поболтать в бане.

Сонджу хотела отказаться. Мысль обнажиться перед едва знакомым человеком приносила дискомфорт: даже её родная сестра не видела её без одежды. Но ей хотелось с кем-то поговорить. Так что во влажной жаре бани они избегали смотреть друг на друга, раздеваясь, и в молчании намыливались и ополаскивались. Затем, прикрыв грудь руками, они зашли в горячую воду, которая доходила им до плеч.

После обмена неловкими улыбками младшая невестка спросила:

– Мне нравятся твои волосы. Они от природы такие волнистые?

– Да. Каждый новый учитель обвинял меня в нарушении школьных правил. – Также её обвиняли в тщеславии из-за этой «завивки». – Кстати, – сказала Сонджу, – Первая Сестра к нам не присоединится?

– Нет. Когда я её спрашивала раньше, она только качала головой, так что больше я об этом не заговариваю. Она не очень-то общительная. И не понимает шуток. К тому времени, как я заканчиваю объяснять шутку, она уже перестаёт быть смешной.

Она рассказала о старшей невестке не только это. Свёкор отправил старшую невестку в школу-интернат для девушек через несколько месяцев после свадьбы, чтобы она получила школьное образование. Она вернулась через год, тогда же, когда её муж окончил Сеульский национальный университет. Чинвон родилась ещё спустя год. Работа её мужа требовала много путешествовать по правительственным проектам, и в одной из гостиниц по дороге он подхватил туберкулёз и умер.

– Как долго она была замужем?

– Четыре года. Когда я выходила замуж, она была вдовой уже шесть лет.

– Что её ждёт, учитывая, что она овдовела так рано?

Вторая Сестра вылезла из ванной. Сонджу последовала за ней, забыв даже прикрыть обнажённое тело.

– Она будет растить дочь и проживёт здесь всю свою жизнь.

Пока они по очереди тёрли друг другу спины влажной тряпкой, Сонджу думала: то же самое может случиться и с ней, если она станет вдовой – такова цена замужества. Что-то в ней изменилось от этой мысли. Она почувствовала не страх, но смутную пока решимость.

Сонджу вернулась в спальню и обнаружила своего мужа спящим на йо с торчащей из-под одеяла ногой. Она наблюдала за мужчиной, с которым связала её судьба. Возможно, он, как отец, тоже считает важным образование для женщин?

Проснувшись утром, он сказал:

– Ты хорошо спала прошлой ночью. Кажется, ты уже приспособилась к жизни здесь.

– Я ходила в баню со Второй Сестрой. Это помогло расслабиться. А ещё я узнала, что Первая Сестра ходила в школу-интернат после свадьбы, – она улыбнулась. – Я бы хотела поступить в университет.

– Тебе и без университетского образования хорошо, – сказал он пренебрежительно. – Ты уже и так образована лучше, чем большинство женщин. И училась в Женской школе Ихва.

– Речь не о том, хорошо мне или нет. Это то, чего я хочу.

– Говоришь, как Вторая Сестра. Она тоже говорит, что хотела учиться в университете, – он посмотрел на неё и усмехнулся. – Ты теперь замужем, так что брось эти мысли.

Она отвернулась от него, стараясь дышать ровно и глубоко. Как только он вышел из комнаты, Сонджу вышла на веранду с одеялом в руках. Она встряхнула его изо всех сил, затем повторила это действие несколько раз, пока её руки не заболели, а злость не улеглась. Убрав на день матрас и одеяло, она достала свой мыслекамень из сундука и долго тёрла гладкую поверхность, думая о Кунгу.

Несколько минут спустя Вторая Сестра пришла в спальню, улыбаясь, и спросила, есть ли у неё одежда, которую служанкам нужно постирать. Сонджу передала несколько вещей и сказала:

– У нас с тобой есть кое-что общее. Мой муж сказал, ты хотела пойти в университет. Ты всё ещё думаешь об этом?

Та опустила голову. Молчание затянулось, Сонджу пожалела, что спросила. Вторая Сестра медленно подняла лицо, затем посмотрела на Сонджу стеклянными глазами:

– Лучше об этом не думать. Я выиграла стипендию и хотела изучать вышивку в Японии. Я хотела заниматься искусством, – на лице её появилась грустная улыбка. – Я не вышивала с самой свадьбы. Меня постоянно отвлекают.

Сонджу наклонилась к ней.

– Я буду помогать тебе с домом. Может, однажды мы сможем вышить что-нибудь вместе. Я не очень хороша в этом: ты могла бы меня научить.

Служанка объявила, что прибыли гости. Сонджу и её собеседница держались за руки, глядя друг другу в глаза, затем неохотно разъединили руки. Вторая Сестра поспешила на кухню, а Сонджу – в гостиную, чтобы выглядеть достойной невестой в глазах гостей.

В перерыве между гостями Сонджу с мужем возвращались в спальню. Во время одного из таких перерывов он сказал:

– Ты хорошо держишься перед гостями. Они явно тобой впечатлены. И правильно, учитывая, из какой ты семьи.

Он упоминал её семью в каждом разговоре, как она заметила. Она натянуто улыбнулась в ответ. Увидит ли она когда-нибудь в нём то, что могло бы ей понравиться? Она подумала над этим мгновение и решила, что, возможно, не совсем к нему справедлива: в конце концов, она его почти не знает.

Той ночью на йо муж схватил её за руку.

– Посиди со мной, – сказал он. – Я не увижу тебя целую неделю.

Когда она села, он притянул её ближе и потёрся бёдрами о её бельё. Она задумчиво посмотрела на него. Не самое плохое лицо. Даже симпатичное, если подумать. Он – её муж: со временем они начнут понимать друг друга лучше, и, возможно, она почувствует к нему что-то иное. Стоит попробовать сделать этот брак лучше для них обоих. Думая об этом, она спросила:

– Мы когда-нибудь станем в браке равными партнёрами?

Он резко поднял голову. Затем спросил со смешком:

– Вот как, значит, думают в Ихве?

Скрывая раздражение и разочарование от необходимости объяснять свою точку зрения, она сказала:

– Я верю, что для семьи лучше, если у женщины и мужчины есть равное право голоса в браке.

– Ты моя жена. Вот кто ты.

Она выпрямилась и с новообретённой осознанностью возразила:

– А ты – мой муж. Если мы не равны, значит, я хуже тебя. Никто не хочет быть хуже другого.

Вместо ответа он попытался уложить её на спину. Она стряхнула его руки, встала и вышла на веранду, чтобы остыть. С самого детства она мечтала однажды сделать для других людей что-то, что существенно улучшит их жизнь. Она верила, что способна на это, и знала, как важно отстаивать своё мнение. Но все эти четыре дня муж только и делал, что принижал её.

Этот брак явно потребует больших усилий.

Холм

На веранде было тихо. Муж Сонджу уехал в Сеул на следующий вечер. В сером вечернем свете Сонджу мерила веранду шагами. Последние шесть дней она была заперта в этом доме с его родственниками, в месте, где она никого не знала. Раньше брак был для неё всего лишь размытой идеей. Теперь она понимала, что ей не стоит терять бдительности, чтобы муж и его семья не поглотили её целиком.

На следующее утро, не зная, чем заняться, она надела одно из платьев в западном стиле, которые привезла с собой, и направилась на кухню – убить время за повседневными, рутинными делами. Остановившись в дверях, она спросила Вторую Сестру, может ли помочь сегодня на кухне.

Вторая Сестра мельком глянула на её платье и продолжила готовить завтрак. Положив на поднос ложку и палочки для еды, она повернулась к Сонджу и улыбнулась.

– Знаю, что ты могла бы сделать. Ты можешь отнести завтрак нашему свёкру. Ему это понравится.

Она снова бросила быстрый взгляд на её платье, доходившее Сонджу до середины икры. Стоило признать: каждая женщина в деревне носила традиционную длинную юбку и верх с длинными рукавами. В прошлом Сонджу надевала традиционную одежду только на особые случаи, когда нужно было встретиться со старшими членами семьи. Она знала, что длинная юбка мешает заниматься повседневными делами.

На следующий день, войдя на кухню, Сонджу заметила, что Вторая Сестра тоже одета в платье в западном стиле и шерстяные чулки. Наверное, это платье было у неё всё это время, просто она не осмеливалась его носить. Сонджу это позабавило, и она решила, что это хороший знак: возможно, она сумеет привнести в этот дом некоторые перемены. Чтобы проверить эту догадку, она спросила буднично:

– Я бы хотела увидеть деревню. Может, прогуляемся завтра?

Вторая Сестра добавила миску риса и подогрела алкоголь на подносе.

– Давай подождём решения свекрови.

Сонджу спрятала улыбку: она знала, что свекровь, услышав о том, что она хочет прогуляться, решит, что её новоявленная невестка, будучи замужем всего шесть дней, уже начинает заявлять о своих правах. И это было уже кое-что.

Кроме прислуживания свёкру, Сонджу было совершенно нечем заняться – разве что приветствовать редких гостей и обедать со Второй Сестрой. Во время одного из таких обедов она узнала, что из трёх служанок одна всё время занималась детьми, а другие две мыли овощи, фрукты и посуду вдобавок к стирке одежды и уборке всего дома. Ещё четверо слуг-мужчин жили в комнатах, выходящих во внешний двор. Трое из них работали в поле с издольщиками. Четвёртый, старый слуга, оставался в доме, чтобы выполнять поручения семьи и заботиться о состоянии дома. В помещениях для слуг имелась маленькая кухня, где служанки готовили для себя и для мужчин. Это не слишком отличалось от того, к чему привыкла Сонджу. У её семьи было только двое слуг и две служанки в доме, поскольку полевые работы выполнялись не в Сеуле.

Вторая Сестра сказала:

– Мы с Первой Сестрой занимаемся в основном готовкой еды и починкой одежды.

– Я не привыкла заниматься ни тем, ни другим, но я научусь, – сказала Сонджу, гадая, чем же они занимаются помимо работы.

Если бы она знала, что здесь не достать книг, то привезла бы их с собой.

Наконец на десятый день брака Вторая Сестра сказала, что свекровь разрешила Сонджу посетить старейшин клана этим утром.

– Нам нужно для этого одеться в традиционную одежду, – сказала Вторая Сестра, – пока деревенские не привыкнут видеть нас в платьях западного кроя.

После завтрака Сонджу в сопровождении Второй Сестры впервые вышла из дома. Посреди внешнего двора она остановилась, чтобы вдохнуть свежего воздуха, пахнущего холодной землёй – ей нравился этот аромат. В конце двора начинала змеиться красноватая дорога, взбирающаяся на холм, на вершине которого стояли скелеты высоких деревьев – а над ними простиралось бесконечное небо. Когда-то Сонджу верила, что её будущее будет таким же безграничным. Глаза её увлажнились, но она быстро запрокинула голову.

– Только взгляни на это небо. Такое огромное. Думаю, я могла бы стать поэтом.

Она продолжала моргать. Когда глаза высохли, она опустила голову.

– Я не вижу в небе ничего поэтичного, но рада, что видишь ты, – в голосе Второй Сестры слышалась улыбка.

Они спустились по крутому склону справа и прошли вдоль длинного кирпичного забора. Младшая невестка сказала:

– Сначала мы посетим хозяина Большого Дома, главу клана. Он сидел рядом со свёкром на твоей свадьбе.

Она объяснила: у деда их свёкра было трое сыновей. Хозяин Большого Дома – сын первого сына, свёкор – сын второго, соответственно, хозяева Второго Дома и Маленького Дома – сыновья третьего. Примерно тридцать лет назад хозяин Большого Дома оставил фермерские угодья под присмотром своего брата и переехал в Сеул, чтобы следить за образованием сыновей клана. Три года назад, когда муж Сонджу сдал экзамен на поступление в Сеульский национальный университет, хозяин Большого Дома вернулся в Маари.

Снова повернув налево, они вышли ко впечатляющего размера двойным воротам. Пройдя через них, они ступили на каменную тропу, вьющуюся вдоль склона. На каждом уровне стояли отдельные дом и сад. По широким каменным ступеням они поднялись на самый верх.

Служанка, завидев их приближение, подошла, поклонилась и поспешила в главный дом, чтобы объявить:

– Пришли две госпожи из Второго Дома.

В переднюю вышла жена хозяина. Широко им улыбнулась, приветствуя, и провела на мужскую половину дома, где за низким столом сидел глава клана. Морщины на его лице выдавали хорошую жизнь и спокойный темперамент. За ним висел на стене огромный свиток со стихотворениями, написанными широкими мазками кисти. Каждый предмет обстановки в этой просторной комнате свидетельствовал о не выставляемой напоказ роскоши – ничего блестящего, аляповатого или слишком выделяющегося на общем фоне.

Визит закончился тем, что Сонджу официально признали частью клана.

Сонджу и Вторая Сестра навестили ещё несколько семей, пропустив только самые маленькие дома. На следующий день планировалась прогулка по внутренней части деревни.

Когда они приблизились ко внешнему двору Второго Дома, Сонджу спросила:

– Когда я перестану считаться невестой?

– Когда свекровь разрешит тебе покидать дом без сопровождения.

На следующий день они с Сонджу снова пошли по узкой дорожке из красной глины, но на этот раз свернули налево, пройдя мимо скопления небольших кирпичных домов, затем – дальше по дороге, мимо общественного колодца, где несколько женщин стирали одежду.

В середине хорошо утоптанной дороги они остановились возле плавного склона с двумя дюжинами курганов. На восточной стороне росли старые сосны – их стволы и ветви тянулись к разъеденным временем могилам. Вторая Сестра сказала:

– Эти могилы принадлежат предкам клана. Они поселились здесь около четырёх сотен лет назад.

Предки Сонджу были похоронены на окраине Сеула, но здесь, где мёртвые находились так близко к живым, наверняка имелось немало историй о привидениях в длинных робах, восстающих из могил ночами.

Они продолжили прогулку и достигли плато, где десятью метрами ниже, на широком поле, было разбросано несколько одноэтажных современных построек. Младшая невестка указала на них:

– Хозяин Большого Дома приказал построить эту начальную школу. Большинство учителей – дальние родственники клана, или по крови, или через брак.

– Там работают женщины? – спросила Сонджу высоким от волнения голосом.

– Да, две. Но они не отсюда.

В школе кто-то играл на органе. Сонджу посмотрела в том направлении, откуда раздавалась музыка. Сказала:

– Я бы хотела стать учительницей. Но мои родители считали, что работать могут только женщины из бедных семей. И всё же мне хотелось бы преподавать.

Вторая Сестра повернулась и обвела пейзаж перед ними широким жестом:

– Деревня простирается далеко за пределы этих холмов. Большая часть деревенских – наши родственники. Чем ближе они живут к Большому Дому, тем ближе они к ним по крови. Все в деревне знают друг друга, даже те, кто не связан с кланом кровно, так что при появлении чужаков люди начинают волноваться.

Сонджу молчала, заправив непослушную вьющуюся прядь за ухо. Вторая Сестра взглянула на неё.

– Что до твоего желания преподавать… Такие идеи мы, женщины, хороним навсегда, когда выходим замуж, – сказала она, избегая её взгляда. – По крайней мере, здесь.

Они развернулись и без единого слова направились домой.

Справа от них северный край плато нависал прямо над фермерскими полями, размеченными тропками. На одном участке крестьянин в изношенной одежде возделывал почву: его кожа задубела под суровым солнцем за многие годы, а его послушный бык тянул плуг. Из каминных труб с крыш домов на другой стороне угодий лениво поднимался дым, растворяясь где-то в небе и оставляя после себя запах жжёной соломы. Дыхание Сонджу замедлилось. Она представила, как жила бы в одном из таких домов: безо всяких оград и заборов, которые могли бы её сдержать, без ворот, которые запирали бы её внутри, и отвечала бы только перед самой собой. Здесь она была свободна мечтать, о чём вздумается.

Тем вечером при свисте поезда она направилась на кухню и, поставив на маленький столик еду и чай для двоих, отнесла всё в спальню. Стала ждать. Семья уже поужинала.

Муж пришёл в комнату и спросил, как у неё дела. Она посмотрела на него. Его лицо, его запах, даже его голос всё ещё казались странно чужими. Поставив сумку на пол, он сел за стол. Вытер лицо и руки тёплой влажной тряпицей, которую она положила на поднос. Они тихо поужинали вместе. Затем она выставила столик за дверь, чтобы его забрала служанка.

Она заговорила первой.

– Вчера мы со Второй Сестрой посетили старейшин. А сегодня ходили в деревню. Там много интересного – например, школа для всех детей, независимо от социального статуса…

Он взял книгу из сумки и стал листать страницы.

– Я же с тобой разговариваю, – сказала она.

– Пф! – Не поднимая взгляда от книги, он спросил: – Мне что, каждый раз надо отвечать, когда ты говоришь?

– Да. Тебе бы не понравилось, если бы я тебя игнорировала.

– Но я-то говорю о важных вещах.

– Я тоже говорю о важных вещах – делюсь с тобой своими мыслями и эмоциями.

Он всё ещё смотрел в книгу, а не на неё. Она чувствовала, что не заслуживает такого обращения. «Я же не сказала ничего плохого», – пробормотала она себе под нос.

– Возможно, я тоже иногда нахожу скучным то, что ты мне рассказываешь, – заметила она. – Но я всё равно слушаю, потому что для тебя это важно.

Затем она подошла к сундуку с вещами и достала оттуда потрёпанный англо-корейский словарь с загнутыми уголками страниц и один из журналов Life, которые взяла с собой из дома. Пролистала страницы. Мать заставила её выйти за этого человека, и вот как всё обернулось, подумала она с досадой.

– Ты читаешь по-английски?

У неё ушло мгновение, чтобы понять, что вопрос адресован ей.

– Что? Могу ли я читать по-английски?

Не отрывая взгляда от страницы, которую она не читала, она сказала:

– Немного. С помощью словаря. В основном я разглядываю фотографии.

На следующий день её муж сказал племяннице:

– Чинвон, твоя тётя может помочь тебе с английским.

Чинвон уставилась на него ничего не выражающим взглядом. Сонджу хотелось провалиться сквозь землю. Неужели ему так необходимо было похвалиться? Она поспешила на кухню.

Когда он вернулся домой в следующую субботу, она избегала его, по любому поводу уходя на кухню, а когда он уехал снова, испытала облегчение. Каждое утро Сонджу продолжала приносить свёкру завтрак, выполняя свою негласную обязанность. Первая Сестра никогда не обслуживала других членов семьи или гостей: в основном она находилась или на кухне, или у себя в комнате – её было не видно и не слышно.

Однажды днём старшие женщины клана пришли в гости. Сонджу подавала им чай и закуски в гостиной, когда они начали говорить с четырёхлетним сыном Второй Сестры о его новой тёте. Мальчик начал бахвалиться познаниями и скакал вокруг, показывая на Сонджу:

– Ё Сонджу. Ё Сонджу. Её зовут Ё Сонджу!

Когда свекровь отругала его за то, что он называет её по имени, Сонджу пояснила:

– Я сама сказала ему, как меня зовут.

Вторая Сестра, должно быть, услышала, как ругают её сына, и прибежала с кухни. Она попыталась отвлечь его, но он всё не останавливался, пока свекровь не схватила его и не шлёпнула два раза по попе.

– Маленький грубиян, – сказала она. – Ты прекрасно знаешь, что тебе нельзя называть взрослых по имени.

Чхулджин заплакал, и служанка вывела его через ворота.

Когда старейшины ушли, Вторая Сестра проследовала за Сонджу в комнату и сказала:

– Прошу прощения за поведение моего сына.

Сонджу улыбнулась.

– На самом деле было даже приятно вспомнить о временах, когда меня называли по имени.

– Ты скучаешь по дому, да? – спросила Вторая Сестра с сочувствием. – Я навещала свою семью только однажды. Отца арестовали за разногласия с местным японским чиновником, – она наклонила голову на мгновение, прежде чем продолжить. – Вероятно, я ещё не скоро увижу семью. Даже свекровь никогда при мне не навещала родных. А Первая Сестра и вовсе никогда не покидала Маари.

Помедлив, с неубедительной улыбкой она добавила:

– Но какой замужней женщине вообще удаётся часто посещать отчий дом?

Сонджу, впрочем, подумала про себя, что так даже лучше, если ей не позволят навещать семью. Родители всё равно уже бросили её, разве нет? Ненависть к матери вспыхнула с новой силой. Затем она вспомнила, как мать касалась своей нефритовой заколки в определённые моменты жизни, и сердце Сонджу смягчилось.

Сонджу было пятнадцать, когда во время празднования шестидесятилетнего юбилея её дедушки какая-то женщина утянула её в укромную комнату со словами:

– Идём. В такой толпе никто не заметит, что нас нет. Я твоя тётя.

Сонджу никогда не слышала ни о какой тёте.

– Вы сестра моей матери? – спросила она.

Женщина закрыла дверь изнутри и кивнула:

– Да. Посиди со мной немного. Ты так похожа на свою мать… Когда-то мы с ней были близки.

Сонджу взглянула на эту женщину с добрым взглядом и мягким голосом. Она не казалась величественной, как её мать, но всё ещё была элегантна.

– Когда твоей матушке было семнадцать, – начала её тетя, – она должна была выйти замуж за человека из влиятельной семьи, связанной родством с императорским домом. За месяц до свадьбы до её суженого дошёл слух, что я бесплодна. Поскольку он был последним представителем династии, ему требовалась женщина, которая произвела бы на свет много наследников.

При этих словах на её лицо легла тень печали. Она продолжила:

– Хотя Япония к тому моменту уже четырнадцать лет как аннексировала Корею, близость к императорской семье всё ещё многое значила. Больше, чем значит теперь. Отказ от брака принёс нашей семье ужасное горе и унизил твою мать. Много дней она почти ничего не ела. Но один свадебный подарок, лавандовую нефритовую заколку, она всё же оставила себе.

С тех пор Сонджу казалось, что она понимает решение матери оставить заколку. Это было напоминанием о её уязвлённой гордости, укреплявшим её решимость добиться для дочери того, чего она не смогла добиться для себя самой. Часто Сонджу сожалела о том, что порой воспринимала мать такой жестокой и бескомпромиссной, а теперь старалась относиться к ней с пониманием. Но в трудностях своего брака, особенно после неудачных попыток поговорить с мужем, она снова винила мать.

Первые дни весны ознаменовались запахом влажной почвы после дождя. Спустя день или два в саду начала появляться зелень. Вскоре проклюнулись почки на вишнёвых деревьях, в ветвях которых серые птицы с красной грудкой щебетали друг с другом. Пришла весна: время, которое всегда пробуждало в Сонджу что-то беспокойно-радостное.

Она сделала глубокий вдох и сообщила свекрови, что будет на холме возле школы. Свекровь прищурилась, уже готовая возразить, но Сонджу, не дожидаясь ответа, выбежала через ворота – и таким образом объявила, что больше не является невестой.

На холме она смотрела на раскинувшиеся внизу фермерские участки, походившие на лоскутное одеяло. За ними стояли тихие домики с соломенной крышей. Она простояла так полчаса или больше, думая о стройном Кунгу, о его неторопливых жестах и том особом выражении лица, когда он о чём-то ей рассказывал или улыбался, глядя ей в глаза. Сонджу была рада найти это убежище – место, где она могла вдоволь побыть наедине со своими мыслями, не беспокоясь о том, что ей помешают.

Два дня спустя она вернулась на холм после обеда. И снова – ещё три дня спустя. Она приходила через каждые несколько дней, каждый раз ожидая, что свекровь выскажется по этому поводу, но со временем семья к этому просто привыкла.

Горе свекрови

– Вот ты где, – раздался из ниоткуда радостный голос Второй Сестры. – Не знаю, почему мне не приходило в голову прийти сюда раньше.

Она села, подтянув колени к груди и поправив юбку, как будто устраивалась на долгий отдых.

– Итак, – она повернулась к Сонджу с заговорщицкой улыбкой, – что ты думаешь о деревенской жизни?

Сонджу требовалось подбирать слова с осторожностью. Она не так давно стала частью этой семьи.

– Хм-м… Пока не знаю, – ответила она.

– Тут всё совсем не так, как в Сеуле, правда? Я выросла на ферме за городом, так что для меня разница была невелика.

Поколебавшись, Вторая Сестра спросила:

– Почему ты приняла это предложение? Наверняка у тебя были женихи из более влиятельных семей в Сеуле.

Вопрос был ожидаем, так что у Сонджу заранее готов был ответ.

– Я всё откладывала замужество, пока не стало слишком поздно. У моей младшей сестры появился ухажёр. Свадьбу решили играть в апреле, так что мне пришлось выйти замуж раньше, чем мне бы хотелось.

Она сказала себе, что этого достаточно. Не давая Второй Сестре времени придумать ещё один вопрос, она спросила без перехода:

– А ты? Как ты вышла замуж?

– Моему отцу пришло предложение от свахи. После смотрин отец сказал, что это лучший вариант, на который я только могла надеяться. Я не посмела сказать ему, что хотела бы пойти учиться. На своей свадьбе я чувствовала себя коровой, которую тянут силком.

Рутина замужней женщины началась для Сонджу на следующее утро. Это был день, когда работники отправились обрабатывать и затапливать поля. До начала завтрака две служанки помогали женщинам Второго Дома на кухне. Сонджу нарезала, рубила и мелко крошила ингредиенты для блюд – простейшие задачи, которые, впрочем, всё равно вызывали у неё трудности.

Прибыли рабочие. Они поели на соломенной циновке во дворе и быстро ушли. Обед и ужин отправляли в поле. Весь день у Сонджу не было времени отдохнуть или даже подумать. Той ночью она спала хорошо – её не беспокоили мысли о муже и браке.

Вскоре кухонная работа стала ей более привычна. В перерывах между готовкой она листала журнал Life, ища незнакомые английские слова в словаре, чтобы держать себя в форме. Она не забыла о своём желании преподавать.

Когда муж приехал домой на эти выходные, он всё ещё казался ей чужим. Она знала о нём так мало. Возможно, она могла бы найти в нём то, что ей нравится? То, что она сможет в нём уважать? Она спросила:

– Какие у тебя цели в жизни?

– Достичь карьерных высот, – ответил он почти на автомате, как будто это было очевидно.

– И как ты планируешь это сделать?

– Буду знакомиться с нужными людьми, которые мне помогут.

Пытаясь развернуть тему, она спросила:

– Значит, успешная карьера – это твоя единственная цель?

– А что ещё? – Он посмотрел на Сонджу с удивлением, озадаченный её вопросом.

И всё? Кунгу изучал в университете бизнес, чтобы работать в банке и помогать бедным разбираться с кредитами для основания малого бизнеса. Она хотела узнать о своём муже что-нибудь хорошее, но вместо этого только убедилась, что он слишком эгоистичен и поверхностен для того, кто учится в Сеульском национальном университете. Она ничего больше не сказала в тот вечер, но он не заметил её разочарования.

Время от времени она ловила на себе его взгляды.

– Я обожаю тебя, – говорил он ей.

– Посмотрите на неё, разве она не идеальна? – говорил он другим.

Мужчинам клана он хвастался влиятельностью её семьи. Бедняга даже не знал, что это влияние значительно уменьшилось со времён японской оккупации в 1910 году.

В следующий раз, когда он снова сказал, что обожает её, она взглянула на него, силясь найти хоть какие-то лестные слова, и увидела искру в его глазах. Она сказала:

– Мне нравится, как блестят твои глаза, когда ты улыбаешься.

За неделю, пока он отсутствовал дома, Сонджу утешала себя надеждой, что, возможно, у них будут случаться более интересные разговоры, когда он выпустится из университета и получит работу в городе, где они смогут покупать книги и журналы для расширения кругозора. Тогда им будет о чём поговорить. Может, он даже станет более склонен к размышлениям.

Во дворе Вторая Сестра велела служанке отвести детей куда-нибудь поиграть. Вскоре после этого она пришла на веранду и села рядом.

– Выглядишь задумчивой. Трудно освоиться в такой семье, да? – Она протянула руку вперёд. – Я бы хотела уехать отсюда в город. Куда угодно, где я смогу жить просто с мужем и детьми.

Уронив руку на колено, она тяжело вздохнула.

– Знаю, этому не бывать. Свекровь сказала мне, что тело и душа женщины принадлежат семье её мужа, как только она выходит замуж, – она покачала головой. – Всё принадлежит мужу – дети, имущество, решения – всё.

Сонджу подтянула колени к груди.

– Иногда я думаю, что если бы родилась бедной, то могла бы работать, пока не стёрла бы ногти в кровь, чтобы заработать собственные деньги и жить так, как хочу. Нелепо мечтать об этом, да? Жить так, как хочется…

Вторая Сестра поджала губы и сказала:

– Даже мужчины не могут сами выбирать свою жизнь. Они делают то, что велят им родители.

– И всё же у мужчин гораздо больше свободы и привилегий, чем у женщин.

– Это правда, – сказала Вторая Сестра, кивая.

Затем Вторая Сестра рассказала о том, как муж Сонджу постоянно засыпал на уроках, когда был в средней школе, и просыпался от удара кнута: над ним с неодобрением нависал хозяин Большого Дома. Клан очень ревностно относился ко всему, касающемуся семьи, и образование дало новому поколению мужчин возможность выгодно жениться и добиваться уважения в обществе.

– Они верят в хорошие гены. Ты ещё услышишь, как они говорят: «Одна неправильная женщина портит три поколения». Мы с тобой просто соответствуем их требованиям. – Вторая Сестра рассмеялась, но смех этот звучал невесело.

После этого разговора Сонджу стала представлять, как стареет в окружении семьи мужа и становится ещё одной Второй Сестрой. Или, того хуже, Первой Сестрой. Сонджу заметила, что несмотря на свои милые улыбки и вежливые слова на публике, наедине Вторая Сестра вела себя очень оживлённо, особенно когда жаловалась на то, что застряла в этом доме. С другой стороны, Первая Сестра замкнулась в своём молчании, весь день стоя на кухне на одном и том же месте и занимаясь одной и той же работой. Сонджу гадала, всегда ли Первая Сестра была такой, или её изменила жизнь. К Первой Сестре должны были относиться с уважением, поскольку она была женой первого сына, но этого уважения она не получала. Её почти невозможно было отличить от крестьян или прислуги. Эта угрюмая женщина медленно двигалась, носила невзрачное традиционное платье из муслина, очень редко говорила, и к ней редко обращались.

Иногда Сонджу ловила на себе её взгляды, бросаемые украдкой. Когда их глаза встречались, эта неловкая женщина тут же отворачивалась. Каждый раз Сонджу при этом чувствовала смутный дискомфорт от того, как по-разному с ними в семье обращались.

Однажды, закончив с вечерней работой раньше обычного, Сонджу взяла Первую Сестру за руку и отвела её на веранду.

– Первая Сестра, посиди со мной. Я так мало о тебе знаю. Расскажи о своём муже. Каким он был?

Первая Сестра затеребила свою муслиновую юбку. Опустила голову:

– Гм-м, тут особенно нечего рассказывать…

Она взглянула на Сонджу. Та кивнула, поощряя её продолжить.

– Я не успела хорошо его узнать, – сказала она наконец. – Сразу же после свадьбы… меня на год отправили в школу-интернат в Сеуле.

– Что произошло после твоего возвращения?

– Гм-м… мой муж много путешествовал по работе. Когда он приезжал, его родители… На меня времени не оставалось. Такова уж жизнь в браке. Да, такова…

Она раскачивалась взад-вперёд. Взгляд её бродил вдоль можжевеловой изгороди в конце сада.

– Может, всё было бы по-другому… гм-м, если бы я родила сына. Я бы стала частью семьи. А вместо этого… меня называют мужеубийцей. Такова уж моя судьба. Да, такова…

Сонджу ахнула. «Мужеубийца»! Эта смиренная женщина с медленной речью, забитая, всюду чужая, раскачивающаяся во время разговора и всегда глядящая или вниз, или в сторону – и кто-то звал её мужеубийцей! Сонджу переполнила ярость. Затем – тусклая беспомощность и сожаление. Она уставилась на деревянные доски веранды, настолько ошеломлённая, что даже не заметила, как Первая Сестра тихо встала и ушла.

На следующий день Вторая Сестра подтвердила, что это свекровь назвала Первую Сестру «мужеубийцей».

– Я слышала только один раз, но и этого достаточно, чтобы прозвище запомнилось.

После этого Сонджу не хотелось ни с кем разговаривать. Она избегала смотреть на Первую Сестру, потому что чувствовала себя от этого только ещё более беспомощной. И всё стало только хуже, когда однажды она увидела нечто странное и тревожное между Первой Сестрой и её дочерью: Чинвон прошла мимо матери в гостиной, но ни одна из них не поздоровалась. Несколько дней спустя это случилось опять. В следующий раз, оказавшись наедине со Второй Сестрой, Сонджу спросила:

– Почему Первая Сестра и Чинвон ведут себя так, будто не замечают друг друга? У них всегда так было?

Не поднимая взгляда от чеснока, который она давила на разделочной доске тупым концом рукояти ножа, Вторая Сестра сказала:

– Когда я вышла замуж, Чинвон было восемь. Даже тогда она большую часть времени проводила с бабушкой и дедушкой. Они избаловали её как единственного ребёнка своего первого сына, – счищая чеснок с доски в маленькую миску, она добавила: – Я никогда не видела, чтобы Чинвон просила что-то у матери.

Это всё ещё не объясняло их странное поведение. Сонджу возразила:

– Они ведь спят в одной комнате. Наверняка они говорят друг с другом.

Вторая Сестра повернулась к Сонджу.

– Иногда я слышу, как они разговаривают, но их беседы всегда быстро заканчиваются – короткий вопрос и короткий ответ. Однажды я видела, как Первая Сестра отдала Чинвон тарелку с рисовыми пирожными, которые припасла для неё с обеда. Чинвон взяла тарелку и ушла, не сказав ни слова.

Тёплое апрельское солнце, заливавшее комнату сквозь обклеенные бумагой окна и двери, смягчило настроение Сонджу. Она сидела у стены, сложив руки на колене, и думала о своей сестре, которая уже два дня как была замужем за студентом-медиком из очень влиятельной семьи. Хотя бы одну дочь их мать сумела выдать замуж удачно, подумала она с улыбкой. В тепле она сделалась ленивой и сонной. Она подумывала прилечь подремать, когда в комнату вдруг вошла полная энергии Чинвон.

– Младшая Тётушка, пойдём! – сказала она нетерпеливо.

– Куда?

Сонджу даже не пыталась скрыть своё раздражение. Ей не хотелось пока говорить с Чинвон или свекровью. Они обе были слишком жестоки.

– Увидишь! – Чинвон схватила её за руку, потянула вверх и повела к помещениям для слуг.

– Зачем мы…

Но прежде чем Сонджу успела закончить, они оказались в комнате, где на маленькой скамейке перед ткацким станком сидела свекровь. У Сонджу не было настроения с ней разговаривать.

– Прошу прощения, Матушка. Я помешала вам, – она попыталась уйти, но Чинвон держала её за руку.

Добавив ещё один ряд к ткани, свекровь остановилась.

– Это моя комната досуга. – Повернувшись к Чинвон, она спросила ворчливо: – Чего тебе?

Проигнорировав её, Чинвон взяла две подушки и положила их на пол. Села на одну и показала на другую Сонджу.

– Бабушка, давай расскажем тётушке о нашей семье. Начни с того, как Второй Дядюшка женился, пожалуйста. Я люблю эту историю.

Свекровь хмыкнула и посмотрела на Сонджу.

– Мой старший сын к тому времени уже несколько лет как умер, но мой второй сын, несмотря на возраст, всё продолжал откладывать женитьбу. Наконец он согласился, но с одним условием: он хотел жену издалека, – она повернулась к Сонджу всем корпусом. – Ты уже видела, как выглядит рука моего мужа. Мой сын считал, что это из-за близкородственных браков.

На левой руке свёкра не было пальцев – Сонджу полагала, что это результат какого-то инцидента. Если бы только родители знали об этом пятне на репутации её новой семьи…

Свекровь продолжила:

– Мы с мужем посетили немало мест в поисках подходящей женщины. Каждый раз при возвращении я показывала сыну фотографии молодых женщин, с которыми я встречалась, но он не хотел торопиться. Мы уже начинали уставать от разъездов, и ферма нуждалась в нашем внимании, когда кто-то сказал нам о девушке, живущей недалеко отсюда: нам сказали, что её семья происходит из Северной Кореи.

Чинвон кивнула Сонджу, как будто говоря: «Это моя любимая часть».

– Я показала сыну её фотографию из старшей школы. К моему удивлению, он тут же положил это фото к себе в нагрудный карман, – свекровь улыбнулась, погрузившись в воспоминания.

Чинвон широко улыбнулась:

– Вторая Тётушка говорит, что её муж раньше носил эту фотографию в бумажнике. Она показывала её мне. Кажется, она считает это забавным.

Сонджу решила, что это довольно мило. Чинвон повернулась к бабушке:

– А теперь расскажи о своём замужестве и о твоей семье.

Свекровь широко улыбнулась.

– Мы были бедными. Очень бедными. В день свадьбы в миске с завтраком отражалось моё лицо: мать наливала побольше воды, чтобы превратить ложку ячменя в целое блюдо. Мои братья работали на чужих фермах, вечно голодные. Мы слышали, что молодой мужчина из клана Мун не может найти жену из-за своей руки. Его семья искала здоровую девушку со здоровыми генами. Мои родители сказали, что его деформированная рука не имеет значения, поскольку ему не нужно работать в поле. Я испытала облегчение, когда поняла, что мне и моей семье не придётся больше голодать.

Чинвон помахала рукой, чтобы остановить её:

– А теперь, бабушка, расскажи о своём имени!

– Мой муж научил меня читать и писать. Было нетрудно научиться: я уже хорошо считала.

– Дальше, – Чинвон помахала рукой, поторапливая её.

– До свадьбы меня звали просто Красавицей. Родители не потрудились дать мне официальное имя, поскольку я родилась девочкой.

Бросив быстрый взгляд на Сонджу, Чинвон сказала:

– Бабушка, расскажи тётушке, почему ты нуждалась в имени.

– Мой муж сказал, что если у меня нет имени, то я как будто и не жила никогда, и что мне нужно имя, чтобы наши дети, внуки и правнуки знали своё наследие, – с широкой улыбкой сказала свекровь. – Он назвал меня Чхусун. Это моё официальное имя.

Похоже, она гордилась наличием официального имени, как будто это было чем-то выдающимся. Сонджу была тронута.

Чинвон воскликнула с наигранным удивлением:

– У неё не было имени! Представляешь, Младшая Тётушка?

Затем она повернулась к бабушке:

– Вот только, бабушка, имя у тебя похоже на мужское. Вот что происходит, когда позволяешь мужчине назвать девушку.

Свекровь одарила Чинвон укоризненным взглядом и повернулась обратно к Сонджу.

– Моя свекровь умерла вскоре после моей свадьбы, так что я стала хозяйкой дома. Я поладила с женщинами клана и управляла многими семейными делами и обязанностями, – она облокотилась на ткацкий станок, мечтательно улыбаясь. – Видела бы ты лицо моего мужа, когда родился наш первый сын. Он так гордился тем, что мальчик здоровый и совершенно нормальный.

– Этот ребёнок был моим отцом, – сказала Чинвон.

Сонджу кивнула. Вторая Сестра уже говорила ей, что некоторые дети свекрови умерли рано. Теперь она гадала, было ли это связано с врождёнными дефектами.

– Как много детей вы родили?

– Семь. Трое умерли в младенчестве. Один ребёнок умер при рождении, другая подавилась сладкой картошкой в три года, третьего нашли мёртвым однажды утром. Ему было всего два месяца, – она кивнула несколько раз. – Но мой первый сын…

Она замолчала и долго смотрела куда-то вдаль невидящим взором. Затем снова повернулась к Сонджу:

– Он всё делал рано – рано начал ходить, говорить, читать. Умнейший мальчик в клане. Он ходил в лучшие школы Сеула, начиная с детского сада, потом поступил в Сеульский национальный университет и получал на работе повышение за повышением, – она будто переживала эти воспоминания заново. Уголки её губ приподнялись, глаза затуманились. Затем на лицо её легла тень. – В день, когда мой сын – мой исключительный мальчик! – умер, ему было всего двадцать шесть. Мой мир тогда рухнул.

Подавив всхлип, она сгорбилась. Выпрямилась снова, но теперь морщины на её лице стали будто глубже под тяжестью потери.

Видя, что смерть сына принесла ей такое горе, теперь Сонджу понимала, почему свекровь так злится на Первую Сестру, пусть даже та была совершенно не виновата. Свекровь продолжила:

– Мой второй сын – старший из выживших. Он всегда был болезненным мальчиком. После физической активности он часто заболевал.

Сонджу мягко сказала:

– Сейчас он кажется здоровым.

– Это самое худшее, что только может случиться. Когда ребёнок умирает раньше родителя. Это так неправильно… И я прошла через это уже четыре раза.

Сонджу взяла испещрённые венами руки свекрови в свои и погладила их в утешение.

– Оставьте меня, – сказала свекровь напряжённо.

Чинвон встала.

– Я пойду в Большой Дом. Надеюсь, там будут мальчики из клана.

Сонджу вернулась в комнату, думая о том, как свекровь сейчас плачет в одиночестве. Её сердце переполнилось сочувствием. Сонджу сказала себе: нужно быть к свекрови добрее.

Посев риса, осенний урожай

Вскоре после возвращения в комнату к Сонджу пришла Вторая Сестра.

– Я видела, как вы с Чинвон ходили в комнату досуга свекрови. О чём вы говорили? – спросила она с улыбкой, как будто имела полное право знать всё, что происходит в семье.

На сердце у Сонджу всё ещё было тяжело. Она боялась, что этот разговор чересчур взбудоражит Вторую Сестру, которая часто критиковала свекровь наедине. Она сказала:

– Чинвон убедила бабушку рассказать мне историю семьи. Оказывается, у нашей свекрови не было официального имени.

– Да, я слышала об этом. Всё потому, что она родилась девочкой. И всё же, – Вторая Сестра подняла указательный палец вверх, и Сонджу приготовилась к тому, что сейчас снова начнутся пылкие обвинения, – и всё же она говорит Чхулджину прямо перед его сестрой, что он особенный, потому что мальчик, и что однажды он станет главой семьи. Знаешь, почему к женщинам в обществе до сих пор такое отношение? Из-за таких вот свекровей, как наша.

Сонджу сделала глубокий вдох. Как её нейтральная фраза превратилась в очередной повод для Второй Сестры пожаловаться на свекровь? Сонджу поджала губы.

Вторая Сестра поправила юбку, помолчала. Заговорила снова:

– Я не собираюсь заставлять моих детей вступать в брак. Не собираюсь заставлять своего сына и его жену жить с нами. И я не собираюсь порабощать свою будущую невестку.

Её лицо разрумянилось от эмоций: она вздёргивала указательный палец в воздух при каждом «не» в своей речи.

Сонджу подождала, пока её щёки снова вернутся к обычному персиковому цвету, и заметила:

– Матушка сказала, что твой муж в детстве много болел. Это правда?

– Да. Хотя сейчас он выглядит здоровым, он не слишком выносливый. После свадьбы Матушка не позволяла нам возлечь с ним около месяца. Она сказала: «С красавицей-женой он слишком переутомится в первую ночь и заболеет». Она учила меня играть в карты по ночам, чтобы развлекать мужа, пока он не уснёт. Я так уставала, что засыпала иногда прямо в разгаре игры. Целый месяц ничего больше между мной и мужем не происходило. В каком-то смысле я была этому рада: к тому времени, как мы консумировали брак, мы успели друг друга узнать.

Сонджу представила, что было бы, если бы её муж тоже не обладал хорошим физическим здоровьем. Тогда у неё тоже был бы целый месяц, чтобы узнать его получше и подготовиться к первой брачной ночи. Иногда она гадала, не повлияла ли эта первая ночь на её восприятие интима. Однажды она попыталась представить Кунгу с ней в постели, когда муж в очередной раз навалился на неё ночью, но в результате только разозлилась на себя – слишком это было неправильно.

В день посева риса женщины Второго Дома и служанки проснулись на рассвете, чтобы наготовить еды. Вскоре внутренний двор заполонили работники, теснившиеся вокруг столов на соломенных циновках в ожидании завтрака. Служанки носили еду с кухни на столы – один поднос за другим. Незадолго до полудня в поля отнесли обед. В следующие три дня работы было всё так же много. На четвёртый день три деревенских женщины пришли на кухню и поместили еду в большие корзины, которые собирались отнести в поле. Поставив корзины на головы, они готовились уйти.

– Хочу пойти за ними, – сказала Сонджу.

Вторая Сестра уставилась на неё в изумлении. Затем усмехнулась.

– Полевая экскурсия?

– Да. Давай я что-нибудь понесу.

Взяв кувшины с водой, Сонджу пошла за женщинами, которые, миновав железную дорогу, вышли к рисовым полям. Женщины общались между собой и смеялись.

– О чём вы смеётесь? – спросила Сонджу.

– О том, что вы, госпожа, говорите так быстро со своим сеульским акцентом, что мы слышим только половину.

– Мне стоит говорить помедленнее?

– Нет. Мы уже начинаем привыкать.

Сонджу посмотрела на их корзины, полные мисок и еды.

– Как вы носите эти корзины на головах?

– Мы носили тяжести на головах с самого детства, – ответила одна из женщин. – Но, госпожа, зачем вам понадобилось в поле с нами?

– Я хочу увидеть рисовую плантацию. На фермерских угодьях моей семьи на окраине Сеула работают доверенные люди, так что я никогда не видела ферму своими глазами. Мой младший брат думал, что рис растёт на деревьях.

Женщины перехватили свои корзины покрепче и расхохотались.

– Рис – на деревьях! – повторяли они и смеялись, пока не достигли полей.

Сонджу смеялась вместе с ними, пока её внимание не привлёк хор голосов: мужчины и женщины стояли рядами на затопленном грязном поле и пели. Они сажали рис в такт песне – не поднимая глаз от семян, с голыми по колено ногами, по щиколотку в воде.

Сонджу с женщинами поставили еду, воду и выпивку на соломенные циновки под одиноким деревом на краю поля. Принесли ещё больше еды. Закончив песню, работники перестали сажать и пришли к циновкам – пахло от них потом и влажной почвой. Они втирали в ноги землю, чтобы отцепить напившихся крови пиявок. Капли крови они вытирали грязными руками. Прежде чем они сели есть, женщины полили им руки водой.

Сонджу смотрела, как после обеда работники возвращаются к посеву. На следующий год эти мужчины и женщины всё так же будут издольщиками и полевыми работниками и всё так же будут делать эту изнурительную работу в том же поле для таких людей, как она, которые не гнули спину и не пачкали рук. И всё же она не видела в их пропитанных солнцем лицах той горечи, которую она бы ощущала на их месте. Их стойкость внушала уважение.

Когда она вернулась на кухню с пустыми кувшинами, Вторая Сестра спросила:

– И что ты увидела?

Сонджу ответила:

– Есть что-то прекрасное в людях, которые не боятся тяжёлой работы.

– Моему мужу понравились бы эти слова. Вы во многом похожи. А вот я – другая.

Показав рукой куда-то за горизонт, Вторая Сестра сказала:

– Если бы я могла, то уехала бы отсюда как можно дальше.

Возможно, она была права насчёт их сходства. Сонджу казалось, что деверя она могла бы понять лучше, чем своего мужа: тот был тихим и вдумчивым человеком, осторожно подбиравшим слова. Однажды она видела, как он достал с антресолей над кухней фарфоровый сервиз периода Корё, поставил его на стол и долго разглядывал, медленно поворачивая каждый предмет с удовлетворённой улыбкой на лице. Сонджу это в нём нравилось – его способность ценить красоту.

Когда её муж пришёл домой, ей не терпелось рассказать ему всё.

– Сегодня я ходила в поле, чтобы посмотреть, как сажают рис. Ты знал, что работники поют, пока трудятся?

Он отвёл взгляд.

– Зачем ты с ними общаешься? Это не…

Это мигом остудило её пыл. Она попыталась оправдаться, презирая необходимость этих объяснений:

– Но ведь твой брат ходит в поле и говорит с издольщиками и работниками. Он рассказывает твоему отцу, сколько работников вам понадобится в этом году, сколько урожая ожидать и по какой цене можно будет продать рис. Я нахожу всё это интересным.

– Мой брат ходит в поле, потому что это его обязанность, – сказал он напряжённо. – А у тебя обязанности другие.

И вот так просто он снова заставил её замолчать. Она задумалась, на какую тему с ним вообще безопасно говорить, но она не собиралась держать свои мысли при себе, только чтобы угодить мужчине, даже если это её муж. Она знала: это не последний её визит в поле.

Меньше чем через два месяца после этого пришли муссонные дожди, принесшие с собой влажную жару. Вся семья вынуждена была сидеть дома. Они двигались как можно меньше, оставались внутри под москитной сеткой и ели простую еду.

Спустя месяц ливни наконец прекратились, а Чинвон вышла из дома со словами:

– Я пойду в Большой Дом, чтобы сделать домашнее задание на лето.

– Домашнее задание? – хмыкнула Вторая Сестра, проводив её взглядом. – Она ненавидит читать. Скорее уж, она пошла играть в карты. Она играет с клановыми мальчишками на деньги и, как я слышала, почти всегда выигрывает.

Сонджу обмахивала веером спящих детей.

– Интересная девочка, – сказала она. – Она делает то, что мы не можем: просто приходит и уходит, когда вздумается.

– Она избалована, – возразила Вторая Сестра.

Сонджу задумалась о том, изменилось ли бы мнение Второй Сестры о семье, если бы ей разрешили уехать из деревни. Одним жарким и ленивым воскресным августовским днём Сонджу проходила мимо гостиной по пути к кухне, но помедлила, когда Чинвон внезапно объявила семье с хитрой улыбкой:

– У меня гениальная идея! Думаю, я буду продавать конфеты.

Чинвон повернулась к мужу Сонджу:

– Младший Дядюшка, привези мне в следующий раз немного конфет, когда приедешь из Сеула, – сморщив нос, она пренебрежительно махнула рукой: – Люди здесь пробовали только дешёвые яркие конфеты. Я велю слуге сделать для меня деревянный поднос, который я повешу на шею, чтобы ходить по всем домам клана и продавать сладости.

Вторая Сестра наблюдала и слушала из кухни. Свекровь погрозила Чинвон пальцем:

– Ничего подобного ты не сделаешь! Мы не торговцы.

Она ушла из комнаты, ворча под нос. Муж Сонджу улыбнулся, а его брат достал бумажник. Чинвон, взяв у него деньги, тоже ушла.

Сонджу проследовала на кухню и присела рядом со Второй Сестрой, которая поливала соевые бобы, прораставшие в лакированном горшке. Она спросила:

– Что Чинвон делает с деньгами?

– Это для меня загадка. Когда эти деньги закончатся, у неё появится ещё одна «гениальная» идея.

– А деньги, выигранные в карты?

– Кажется, она покупает сушёных кальмаров и жареные орехи в деревенском магазине.

– У нас есть магазин?

– Ты ведь видела горбуна, недавно разговаривавшего с Матушкой? Он владеет небольшим магазином рядом со школой. Продаёт закуски, свечи, спички – всякое такое.

Вторая Сестра накрыла глиняный горшок тканью и встала. Сонджу поднялась следом.

– Может, она угощает всех, с кем играет.

– Очень вряд ли. Она не очень-то щедрый человек.

По пути в кухню Сонджу прошептала:

– Только представь, где бы мы были, если бы обладали такой же изобретательностью и силой характера, как Чинвон, чтобы получить желаемое.

Хотелось бы ей только, чтобы Чинвон побольше думала о своей матери.

Сентябрь принёс долгожданную прохладу. Уже больше недели свекровь говорила – достаточно громко, чтобы Сонджу услышала:

– Прошло уже полгода. Достаточно времени, чтобы зачать ребёнка.

Затем она начала каждое утро проводить ритуал сжигания благовоний и вознесения молитв Будде.

Каждый раз, когда Сонджу слышала тихий звон молитвенного колокольчика свекрови, её сердце сжималось. Последние несколько месяцев она много думала о том, не бесплодна ли, как тётя. И теперь, когда свекровь произносила эти слова вслух, вероятность бесплодия казалась всё более реальной. До недавнего времени она полагала, что ребёнок может изменить положение вещей в её браке, однако теперь она хотела ребёнка для себя самой, чтобы любить его и всему обучать. Но что, если она не сможет зачать? Наймут ли её свёкры любовницу для мужа, чтобы завести от неё детей, как это было с её тётей?

Она сбегала на холм. Далеко внизу от того места, где она стояла, ячменное поле волновалось как море и тихо шелестело, когда ветер менял направление. Сонджу представляла другую жизнь, которую могла бы иметь. Однако, вернувшись с холма, она чувствовала себя виноватой: в её фантазиях было так мало мужа и совместной с ним жизни. Иногда она думала, что слишком концентрируется на своих обидах, и пыталась отпустить их, но с каждым новым разочарованием они возвращались. Как, например, в тот день, когда она листала его книги по инженерии, пока он отсутствовал, но нашла их совершенно непонятными. Соскучившись по чтению за время замужества, она попросила его купить ей какие-нибудь книги. Эту просьбу она повторила несколько раз. В конечном итоге она просто перестала об этом напоминать.

За неделю до этого она спросила его, о чём он говорил со своим отцом.

– А, об учёбе и планах на будущее. И о темах, которые всплывают на занятиях, – ответил он.

– Я бы тоже хотела про это послушать, – сказала она.

– Пф! Что за бесполезное любопытство! – сказал он и отвернулся.

В следующий раз, когда он упомянул свои занятия, она спросила, есть ли в его классе женщины.

– Нет. После выпуска мы все будем ходить на стройки, заключать сделки с заказчиками и работниками. Они все мужчины.

Затем он продолжил рассказывать о том, как часто хвалят его преподаватели. Его губы сложились в улыбку, а глаза сияли, когда он сказал:

– Я получу отличные рекомендации от них после выпуска.

Было видно, что он очень собой гордится. Она взглянула на его мальчишеское лицо и сказала:

– Не сомневаюсь. Людям ты нравишься.

– Надеюсь получить работу в Сеуле, – сказал он. – Так я смогу быстрее подняться по службе.

Сонджу поняла: она может ещё вернуться в Сеул, несмотря на желание родителей держать её подальше. Она широко улыбнулась. Они ничего не смогут с этим поделать, потому что теперь она замужем, и это больше не их забота.

Работники срезали стебли серпами и складывали их на ткани, расстеленной во внешнем дворе. После они отделяли зёрна от стеблей молотилками. Зёрна сушили, лущили их, чистили и упаковывали белый рис в пеньковые мешки, складывая их в амбар. Большую часть этих мешков должны были продать.

Луна с каждым днём становилась всё круглее, что означало, что приближался Чхусок – праздник, на котором воздавали благодарность за урожай этого года. С полдюжины деревенских женщин пришли помогать женщинам Второго Дома готовить пир. Некоторые работали ночами при лунном свете.

В праздничное утро те же женщины со своими детьми пришли помогать пораньше. Из города начали прибывать на праздник члены клана. В доме было шумно, пахло свежесобранными фруктами и овощами, рисовыми булочками, мясом, рыбой и шипящей на огне курицей. Сначала приготовили подношения духам предков. Семья пировала в гостиной, а издольщики с детьми – в передней. Маленький сын одного из издольщиков, зажатый между двумя женщинами, быстро сунул два рисовых пирожных в карман, затем воровато огляделся. Сонджу отвела взгляд.

На следующее утро семья отправилась к курганам. Слуга вёз на тележке за собой еду, напитки и циновки. Сонджу, Вторая Сестра и Первая Сестра несли ещё блюда.

Перед могилами родителей свёкра слуга разложил циновку, и три невестки выложили еду и напитки на мраморный столик для подношений. Поклонившись предкам три раза, семья проследовала к могиле первого сына. Пока свёкры Сонджу наблюдали, остальные члены семьи поклонились перед могилой и немного постояли в молчании. Повернувшись, Сонджу увидела, как свекровь промокает слёзы рукавом и улыбается Чхулджину, будущему главе семейства.

После обеда дети выстроились в цепочку в желтоватой траве за кустами, чтобы облегчиться. Свёкор указал на пустые места для могил на склоне холма и сказал второму сыну, что именно там хочет быть похороненным со своей женой. Муж Сонджу пожаловался брату на плохое состояние фамильного кладбища, на что тот отправился в дом смотрителя и вскоре вернулся, кладя обратно в карман бумажник.

Никто не заметил, как Первая Сестра вернулась к могиле своего мужа и стала выдёргивать там сорняки. Сонджу подошла к ней и присела рядом. Одни сорняки выдёргивались легко, с другими пришлось побороться. Упрямые корни сухой, грубой травы сдавались только после того, как Сонджу выдёргивала их вместе с комком земли, и оставляли царапины на руках. Она подумала: воля всех живых существ должна оставаться такой же несгибаемой до самого конца. И ей тоже стоило до конца отстаивать перед матерью свою позицию, подумала Сонджу с сожалением – и перешла к следующему сорняку.

Поездка первой сестры. Осень 1947 года

В следующий понедельник служанки уже качали насосом воду и сортировали одежду для стирки, когда Сонджу пришла на кухню. Там была только Вторая Сестра.

– Где Первая Сестра? – спросила Сонджу. – Кухня без неё выглядит пустой.

– Она поедет на поезде, который отправляется в 7:45, на городской рынок с деревенскими женщинами.

– Первая Сестра – и на рынок? – Взяв ложку, она начала мешать суп с говядиной, который уже закипал. – И зачем ей сопровождение?

– Она не покидала Маари с самого возвращения из школы-интерната. И, кроме того, это подходящая компания для вдовы.

Всё ещё держа ложку, Сонджу шагнула к открытой двери, выгнула шею и проверила время на часах – 7:20. Как раз тогда из своей комнаты вышла Первая Сестра в зелёной блузке и в юбке, которую Сонджу никогда у неё не видела.

– Первая Сестра ходит по гостиной, – сказала Сонджу, положив ложку на кухонную стойку. – А вот и деревенские женщины.

Как только Первая Сестра с женщинами прошли мимо колодца к воротам, Сонджу повернулась ко Второй Сестре:

– Почему так внезапно?

– Я рассказала мужу, что ты сочувствуешь Первой Сестре. Он видел, как ты помогала ей избавляться от сорняков на могиле его брата, – Вторая Сестра наполнила миску горячим рисом и поставила её на поднос. – Иногда нужен взгляд со стороны, чтобы увидеть истинное положение вещей. Они с отцом организовали для неё эту поездку.

«Я бы тоже хотела поехать на городской рынок», – подумала Сонджу.

Когда Первая Сестра вернулась вечером домой, Сонджу спросила её:

– Тебе понравилась поездка? Расскажи, что ты делала в городе.

На лице Первой Сестры впервые за всё время их знакомства промелькнула улыбка.

– Гм-м, мы ходили по рынку, потом пообедали в ресторане, потом остановились в лавке тканей… И мы ходили в общественную баню. Да, так мы и сделали.

Сонджу почти наяву могла ощутить запахи и услышать звуки рынка, который она часто посещала, пока жила в Сеуле.

– Я рада, что у тебя был такой интересный день. Почему бы тебе не отдохнуть? Мы со Второй Сестрой займёмся кухней.

Первая Сестра колебалась.

– Гм-м, но Матушка…

– Я скажу ей, что вытолкала тебя из кухни, если она спросит.

По пути в комнату Первая Сестра помедлила, оглянувшись на Сонджу со странным напряжённым выражением лица: она явно нервничала. Это разбивало Сонджу сердце.

В субботу Сонджу рассказала о поездке Первой Сестры мужу.

– Хорошо, что ей удалось выбраться, правда? Она не выходила за пределы Маари в течение четырнадцати лет.

– Пф! – проворчал он. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

Она сердито на него уставилась.

– Неужели ты предпочёл бы, чтобы она безвылазно сидела в деревне? Какая ей здесь радость в жизни?

Он озадаченно на неё посмотрел. Вероятно, голос её прозвучал слишком резко. Прежде чем он успел ответить, она вышла из комнаты, прошла мимо кухни в сад и прислонилась к прохладной стене бани. Они с мужем расстраивали друг друга так часто. Они не были предназначены друг для друга. Стареющая луна и россыпь звёзд на небе как будто кивнули в знак согласия.

В первый вторник ноября в дом доставили четыреста кочанов пекинской капусты. Женщины Второго Дома и две служанки засолили их и в течение следующих двух дней фаршировали каждый лист засоленной капусты смесью сладкой рисовой пасты, острого перца, соуса из ферментированных креветок, чеснока и имбиря с тонкими полосками белого редиса. Затем фаршированную капусту отправили в высокие глиняные горшки с толстыми стенками. Слуги закопали горшки в землю рядом с кухней, чтобы кимчи сохранилось в холоде до самой весны.

Два дня спустя Вторую Сестру начало тошнить по утрам, и она сообщила свекрови о своей беременности. Все женщины клана приходили поздравить свекровь. Правда, утренние молитвы не прекратились, вопреки надеждам Сонджу.

Вторая Сестра, страдавшая от тошноты и головокружения, была несчастна. Сонджу умоляла её посидеть в комнате и позволить ей и Первой Сестре заняться кухней, но Вторая Сестра возразила:

– Тогда свекровь будет смотреть на меня с укором. Лениться не положено, пока не умрут оба твоих свёкра.

На следующий день после пятой поездки Первой Сестры в город Сонджу шла навестить хозяйку Большого Дома, когда увидела сопровождавшую Первую Сестру женщину в компании приятельницы. Они болтали и смеялись, показывая на Второй Дом. Увидев Сонджу, женщины пихнули друг друга локтем и резко прекратили беседу, поприветствовав Сонджу с натянутой улыбкой. Вероятно, они говорили о Первой Сестре. Визит Сонджу в Большой Дом был кратким.

Вторая Сестра стояла у колодца, когда вернулась Сонджу.

– Что-то ты быстро, – сказала она.

– Да. Мне нужно кое о чём позаботиться.

В кухне Первой Сестры не было, значит, искать её стоило в другом месте. Она сидела в уголке в своей комнате, аккуратно складывая в стопку чистую одежду. При виде Сонджу в дверях она испуганно встрепенулась. Сонджу села рядом и, не желая тревожить её, заговорила ровным голосом:

– Первая Сестра, по пути в Большой Дом я встретила твою сопровождающую, она говорила с другой деревенской женщиной. Из их поведения я сделала вывод, что они сплетничали о тебе. Ты не знаешь, почему?

Первая Сестра со страхом уставилась на Сонджу, широко распахнув глаза. Затем кивнула и дрожащим голосом сообщила, что встретила на рынке мужчину, и они планировали сбежать вместе. Внезапно она начала плакать, раскачиваясь взад-вперёд и пытаясь заглушить свои всхлипывания, закрыв себе рот рукой. Затем, взяв себя в руки, она взглянула на Сонджу.

– Я должна воспользоваться этим шансом! Это возможность уехать, понимаешь?

Она закрыла лицо руками и всхлипнула снова. Потом опустила взгляд и произнесла смиренно:

– Наверное, я много грешила… в прошлой жизни… чтобы заслужить всё это несчастье. Да, наверное, так и было. Я живу только потому, что не умерла…

Последние слова пронзили грудь Сонджу невыносимой грустью. Закрыв лицо, она тихо плакала вместе с Первой Сестрой. Нужно помочь Первой Сестре с этим отчаянным побегом, подумала она, вытирая лицо рукавом.

– Где этот мужчина ждёт и где вы будете жить?

– Гм-м, если я сумею сбежать… – Первая Сестра снова начала раскачиваться. – Он остановился в хижине возле рынка. Мы планировали жить в небольшой рыбацкой деревушке в провинции Чолладо.

– Я постараюсь тебе помочь, – сказала Сонджу и, покинув Первую Сестру, которая снова начала плакать, направилась прямиком к свёкру.

Когда Сонджу рассказала ему о Первой Сестре, он уставился на неё, лишившись дара речи. Она сказала:

– Этот мужчина может явиться за ней, и если вы попытаетесь его остановить, то кто-то может пострадать. Это запятнает репутацию семьи. Сопровождающая уже начала пускать слухи. Прошу, просто позвольте ей уйти, не заставляйте её сбегать тайком.

Свёкор отвёл взгляд. Ни одного из сыновей не было дома. Он поблагодарил Сонджу за то, что она сообщила ему, и велел:

– Пусть она не выходит из комнаты до своего отбытия сегодня ночью.

Покидая мужскую половину дома, она слышала, как свёкор позвал старого слугу. Вернувшись в комнату к Первой Сестре, она сказала ей приготовиться уходить сегодня ночью и оставаться в комнате, пока за ней не придут. Первая Сестра ахнула, прикрыв рот рукой, и благодарно улыбнулась Сонджу, глядя на неё влажными от слёз глазами. Сонджу уверенно посмотрела на неё в ответ и сказала:

– Надеюсь, у тебя будет хорошая жизнь, которая компенсирует все эти годы.

Когда она вошла на кухню, Вторая Сестра спросила:

– Я видела, как ты ходила к Первой Сестре, а потом на мужскую половину дома. Что случилось?

Сонджу рассказала ей. Та потрясённо ахнула.

– Она нашла мужчину, с которым собирается сбежать? Это так… даже не знаю, как сказать, – глядя на миску в своих руках, она пробормотала: – …так для неё нехарактерно.

– Первая Сестра будет у себя в комнате, пока не уйдёт. Никому, кроме Чинвон, нельзя туда заходить. Пусть служанка принесет ужин к ней в комнату.

Прошло около минуты. Вторая Сестра поставила миску на стойку и сказала:

– Не знаю, чего теперь ждать, когда Первая Сестра уйдёт. Как отреагирует Матушка?

Сонджу не ответила. Всё происходило так быстро. Первая Сестра уедет. Всё должно пройти идеально.

Той ночью Сонджу лежала на йо неподвижно, не в силах уснуть. Она услышала тихие шаги. Встала, чтобы подглядеть через щель в окне, и увидела три тёмных силуэта, направлявшихся к воротам – Первая Сестра, её сопровождающая из деревни и слуга. Сонджу моргнула, чтобы зрение прояснилось. Уголки её губ невольно сложились в улыбку. Она беззвучно всплеснула руками. Каково это – уйти отсюда? Просто уйти и начать с чистого листа? Представить только! Сонджу наблюдала за силуэтами, пока не услышала, как за ними закрылись ворота.

Ещё несколько дней Сонджу размышляла о словах Первой Сестры. О её улыбке сквозь слёзы, о том, как она раскачивалась, пока говорила. О том, как три фигуры скрылись за воротами в темноте. Украдкой Сонджу наблюдала за Чинвон, надеясь, что та сделает хоть что-то – разобьёт что-нибудь, заплачет или закричит. Что мать и дочь сказали друг другу в их последнюю ночь вместе?

Рассказывать мужу о Первой Сестре, когда он вернулся домой в ту субботу, ей не пришлось. Ещё до ужина он произнёс:

– Отец рассказал мне, что ты помогла ей уйти.

Было неясно, как он это воспринял. Решив, что чем меньше она скажет, тем лучше, Сонджу коротко подтвердила:

– Да, – и ничего больше не добавила.

Он никак это не прокомментировал. Люди в деревне немного посплетничали о случившемся, но очень скоро забыли об этом и продолжили жить своей жизнью.

Две недели спустя в доме совершенно внезапно раздался высокий голос Чинвон – она пела так, как будто звуки сами рвались у неё из горла. Она так и не сказала ни слова насчёт своей матери. Вероятно, так она справлялась с потерей, предположила Сонджу. Должно быть, Чинвон испытывала очень смешанные чувства по этому поводу, особенно учитывая, как она игнорировала мать раньше. Но она всё ещё была ребёнком, потерявшим мать, а потому Сонджу испытывала к этой девочке, теперь практически осиротевшей, сочувствие и нежность.

Мало что изменилось во Втором Доме после ухода Первой Сестры, кроме общей атмосферы. Вопреки опасениям Второй Сестры, свекровь вела себя точно так же. На кухне без одной пары рук прибавилось работы. Не улучшало ситуацию и то, что Вторую Сестру продолжало тошнить по утрам. Она почти ничего не ела и говорила:

– У меня шатаются все зубы. Во время обеих прошлых беременностей было так же. И это ещё не всё. Чхулджин и Чина оба родились ягодицами вперёд, и воды у меня отошли задолго до начала родов.

Это звучало так серьёзно, что Сонджу начала опасаться, что с беременностью что-то не так – или, того хуже, с самой Второй Сестрой. Семье понадобится дополнительная помощь на кухне очень скоро. Она покатала в руке невидимый мыслекамень.

Вторая Сестра теряла вес, сколько бы ни заставляла себя есть. Еда просто не задерживалась в её организме.

В декабре муж Сонджу сказал с унылым видом:

– Я надеялся на должность в Сеуле, но с февраля я начну работать в Пусане.

Она попыталась поднять ему настроение:

– Это же всё ещё хорошо, разве нет? Второй по величине город.

– Это может замедлить моё продвижение. – Не глядя на неё, он добавил: – Я навестил твоего отца. Думал, он захочет, чтобы мы переехали в Сеул.

– Что ты ему сказал?

– Сказал, что я был бы благодарен ему за помощь с работой в Сеуле.

– И что он ответил?

– Он был не слишком-то рад. Сказал, что ты всегда гордилась тяжёлой работой. Что он имел в виду? – На этот раз он всё же взглянул на неё.

– Я не знаю.

Но она догадывалась.

Её муж разочаровал её отца, попытавшись воспользоваться его влиянием. Или, возможно, отец знал, что Сонджу ещё рано возвращаться в Сеул, по мнению матери. Возможно, они никогда не захотят её возвращения, пока в Сеуле находится Кунгу. И хотя она знала, что они не смогут удержать её от переезда, если её муж получит там работу своими силами, в лицо ей бросился жар. Подавив гнев, она взяла мужа за руку.

– Ты преуспеешь и без его помощи.

Сонджу понимала: он просто пытался найти свой путь в этом мире. Как и она сама. Она последует за ним в Пусан и поможет ему достичь того, что он желает. Он хотел простых вещей – стать чиновником, как он говорил много раз. Большая часть больших частных компаний управлялась другими семьями, где он никогда не сможет подняться так высоко, как в правительстве. Со временем она поняла: он хотел доказать, что достойнее своего брата. Чего ещё он мог желать и на что мог надеяться? Он не принимал в семье никаких решений, фамильные земли тоже ему не принадлежали. Той ночью она держала мужа в объятиях, прижав к своей груди, и слушала, как бьётся его сердце.

На следующий день, проводив мужа, Сонджу вернулась на кухню и приготовила поднос с ячменным чаем и сладкие рисовые пирожные, которые собиралась отнести к себе в комнату. Она привыкла наслаждаться временем наедине с собой после нелёгких выходных с мужем. Так что она ощутила раздражение, когда на кухне появилась Чинвон, взглянула на поднос и поставила на него ещё одну чашку. Без единого слова Сонджу направилась в комнату – Чинвон следовала в двух шагах позади, как ребёнок. Ребёнок, потерявший мать всего месяц назад. Сонджу немного смягчилась.

– О чём ты хочешь поговорить? – спросила она, опуская поднос на пол.

Чинвон взяла пирожное и съела его, как голодная шимпанзе.

– О моём прапрадедушке… – она налила чай в чашку и глотнула его. – Видишь ли, спустя какое-то время после смерти своей жены он отправился на хлопковое поле и увидел там молодую вдову, – она съела ещё одно пирожное. – Он построил небольшой дом и передал обязанности по хозяйству моим прадедушке и прабабушке. Затем он послал слуг в дом вдовы. Они набросили ей на голову мешок и привели её в этот новый дом, чтобы она стала его второй женой.

Сонджу налила чай себе и сделала глоток.

– Он похитил её? Почему он просто не попросил её руки?

– Чтобы спасти её репутацию. Видишь ли, идея была в том, что она – добродетельная женщина и что у неё нет выбора, кроме как выйти за своего похитителя, – Чинвон ухмыльнулась.

– А, понимаю, – Сонджу съела одно пирожное и подтолкнула оставшееся к Чинвон. Та взяла его и съела в два укуса. – Откуда ты всё это знаешь?

– Люди говорят, – Чинвон выпила свой чай залпом. – У дедушки была сестра, которая родилась с искривлённым позвоночником. Всю жизнь она прожила, согнувшись, и ходила вот так.

Чинвон поднялась с пола и прошлась по комнате, сильно согнув колени и размахивая руками. Разумеется, Чинвон не могла сама этого видеть, но у Сонджу всё равно невольно перехватило дыхание. Сперва рука без пальцев у свёкра, а теперь ещё и это. Чинвон села обратно.

– Мой прадед выдал её замуж за бедняка и дал ему землю в приданое. Она умерла в родах.

Той ночью во сне Сонджу нянчила ребёнка странной формы. У него были лягушачьи лапы с четырьмя пальцами и задние ноги с человеческими ступнями. Ребёнок повернул к ней своё милое личико, глядя на неё так, словно смотрел в самую душу. Затем он позвал: «Мама! Мама!» – и стал царапать её грудь тремя острыми когтями на передней лягушачьей ноге. Капли крови образовали три красных линии на её груди. Сонджу перехватила эти когти. Она проснулась, цепляясь за йо.

Яркий образ ребёнка с когтями преследовал Сонджу весь день. В животе тяжестью осел страх. Но следующим утром она увидела за окном выпавший за ночь снег: яркое солнце сверкало на ровном белом покрывале, никем ещё не потревоженном. Глаза отдыхали. Ни единый звук не нарушал тишину. Сонджу забыла о кошмаре. Забыла о трёх последних месяцах, когда из-за забот и хлопот некогда было вздохнуть. Она всё смотрела на белый пейзаж перед глазами и вдыхала прохладный чистый воздух.

Вероятно, это и было счастье.

На следующей неделе муж удивил её журналом Life, которому было всего два месяца: букинистические магазины получали эти журналы напрямую от американцев в Сеуле. Она как раз радовалась такому продуманному подарку, когда в комнату вошла Вторая Сестра, уронив перед ней корзину с одеждой для починки – одежда при этом подпрыгнула. Вторая Сестра тяжело опустилась на подушку.

– Я обречена здесь состариться.

Сонджу взяла из корзины пару штанов и вдела иголку в нитку.

– С чего ты взяла?

– Муж отклонил предложение переехать в Сеул по работе. Снова, – Вторая Сестра скривила губы. – Он хочет остаться поближе к родителям – ну, ты знаешь, долг первого сына и всё такое прочее.

Она взяла носок и яростно швырнула его обратно в корзину.

– Я устала жить с его родителями! Первая Сестра ушла. Ты тоже скоро уедешь. А я останусь здесь со свекровью в одиночестве.

Сонджу подумала: вероятно, ей стоит остаться. Но когда её муж получит работу в Пусане, она собиралась присоединиться к нему и помогать ему с карьерой. Она не предложила остаться, чувствуя себя законченной эгоисткой. Они сосредоточились на шитье на две минуты, может, на пять. Чинвон пела O Sole Mio где-то поблизости. Сонджу сказала:

– Мне нравится эта песня.

Вторая Сестра ничего не ответила. Они продолжили шить в тишине. Сонджу чувствовала себя виноватой, но её муж тоже в ней нуждался. Когда с шитьём было закончено, Вторая Сестра взяла корзину и молча вышла из комнаты.

Ещё несколько дней они почти не разговаривали: Сонджу боялась, что расстроила Вторую Сестру, не предложив остаться хотя бы до её родов. Вместо этого она сосредоточилась на том, чтобы переехать в Пусан к февралю вместе с мужем. Иногда её посещали тревожные мысли. Прошло уже девять месяцев, а беременность всё так и не наступала.

Первые выборы. Май 1948 года

Каждое утро из комнаты свекрови раздавался звон молитвенного колокольчика и запах благовоний. Сонджу всё больше размышляла о своей бесплодной тёте.

В феврале, за неделю до окончания её мужем университета, свекровь позвала Сонджу в свою комнату рано утром и сказала:

– У твоей невестки возможны осложнения во время беременности, поэтому ты пока останешься здесь, в Маари. Твой муж согласен с этим.

Сонджу вернулась к себе и вышла на веранду. Холодный утренний воздух пробирал до самых костей. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула, глядя, как дыхание превращается в белый пар, растворяющийся в воздухе. Она бы согласилась сама, если бы её попросили остаться, но почему муж даже не обсудил это с ней? Уж он-то как никто другой должен был понимать, как это раздражает, когда все решения в семье принимаются без тебя. Неужели все годы брака будут похожи на этот? Она закрыла глаза. Когда-то у неё был тот, кто ценил и любил её. Может быть, этого достаточно. Это уже больше, чем есть у большинства женщин.

Войдя в комнату, Сонджу закрыла дверь за собой. Пришла Вторая Сестра. Она выглядела расстроенной.

– Я не просила свекровь оставить тебя здесь, – сообщила она.

– Конечно, я останусь.

– Она могла нанять ещё одну служанку после ухода Первой Сестры. Я знаю, что она делает.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты здесь застряла надолго, поверь мне.

С этими словами Вторая Сестра ушла.

Ещё несколько дней Вторая Сестра даже не улыбалась. Сонджу не спрашивала её больше, что она имела в виду по поводу намерений свекрови, и не стала утруждаться спрашивать о произошедшем мужа, когда он приехал домой на выходные. Такое уже случалось прежде.

После недели в Пусане муж приехал домой с гордым видом, поскольку был теперь финансово независим. Он даже сказал, что будет давать ей деньги каждый месяц. Той ночью, лёжа к мужу лицом, она придвинулась ближе и спросила:

– Чем ты занимаешься на работе?

– В данный момент меня обучают на младшего инженера. Я изучаю планы, хожу на стройки с моим начальником, инспектирую материалы и наблюдаю, как начальник проводит сделки с рабочими.

– Звучит интересно. Я бы тоже хотела однажды устроиться на работу.

Как только она сказала это, то сразу же поняла: зря. Он отмахнулся от неё:

– У тебя будет полно работы здесь. Рожать детей и воспитывать их.

Ох уж эти его язвительные комментарии! Ну и ладно. Она отодвинулась от него обратно.

– Что будет, если я не смогу иметь детей? Твои родители наймут для тебя любовницу? Это противоречит моим понятиям о браке, но если они это сделают, то я уеду в Сеул и найду там работу.

Он отвернулся от неё и натянул одеяло до самой шеи.

Наступил второй май в Маари для Сонджу, а беременность всё не наступала. Она постоянно беспокоилась. Звон молитвенного колокольчика с каждым разом казался всё громче, и Сонджу всё никак не могла выбросить из головы образ своей бесплодной тёти, живущей с мужем, его любовницей и их детьми под одной крышей. «Динь-динь-динь», – она имитировала звук молитвенного колокольчика, когда на кухню заглянул старый слуга, сообщивший, что приехал политик с ассистентами и они собирают деревенских возле железнодорожной станции. Он спросил, можно ли ему пойти туда, чтобы бесплатно выпить. Когда Сонджу и Вторая Сестра кивнули, он ушёл. Высыпая рис в миску, Сонджу слышала неразборчивые отрывки речи, читаемой в микрофон вдалеке. Полчаса спустя счастливый слуга вернулся с красным лицом – дыхание его пахло дешёвым алкоголем. Он вручил Сонджу две листовки, каждая – с большой чёрно-белой фотографией. Она посмотрела на фото и спросила слугу:

– Кто из них произносил речь?

– Не знаю.

В день первых общенародных выборов в национальной истории на должность представителей новой республики Сонджу спешила приготовить завтрак пораньше, чтобы пойти проголосовать. Она посмотрела на листовки снова и спросила Вторую Сестру:

– Я знаю, за кого проголосую, но за кого, по-твоему, будет голосовать большинство местных?

Вторая Сестра дотронулась до своего большого живота, другой рукой помешивая ложкой кипящий суп.

– За того, кто предоставил бесплатную выпивку… – она положила ложку на стойку. – У меня только что отошли воды.

На полу под ней образовалась большая лужа.

– Скорее! Присмотрите за супом! – крикнула Сонджу служанке у колодца. – Осторожно, на полу вода!

Она проводила Вторую Сестру до её комнаты и по пути громко объявила закрытой двери:

– Матушка, роды начались!

Другая служанка поспешила в комнату Второй Сестры, расстелила на полу йо и ушла. Вторая Сестра показала на шкаф:

– Подгузники.

Сонджу достала сразу дюжину из стопки. Служанка принесла таз с чистой водой.

Два часа спустя у Второй Сестры начались схватки. Её мужу отправили телеграмму. Пришли деревенский доктор и медсестра. Через шесть часов схваток Вторая Сестра, вся вспотевшая и красная от усилий, до побелевших костяшек вцеплявшаяся в руку Сонджу, родила ребёнка. Когда ей сказали, что это девочка, Вторая Сестра закрыла глаза и застонала. Медсестра шлёпнула младенца пониже спины: раздался громкий плач.

Девочку омыли и вернули матери, уже чистую и завёрнутую в хлопковую ткань.

– Самые лёгкие мои роды. На этот раз ребёнок вышел головой вперёд, как положено.

В комнату зашла свекровь. Приподняла ткань на ребёнке, заглянула под неё, молча развернулась и ушла.

В глазах у Второй Сестры стояли слёзы. Сонджу подумала: несмотря на все свои жалобы на особое отношение свекрови к мальчикам и несмотря на все свои заявления о том, что с собственной невесткой она так не поступит, Вторая Сестра была безнадёжно пассивной личностью. Сонджу хотела бы, чтобы она, по крайней мере, вытерла слёзы.

Приехал муж Второй Сестры. Он поблагодарил Сонджу и улыбнулся жене. Сонджу поняла: она ошибалась насчёт того, что Корея не подвержена переменам. Этот мужчина пришёл к жене, чтобы проведать её и новорождённого младенца, и наблюдал, как девочка, зевая, дёргает ручками и ножками.

– Ребёнок здоров, – сообщил он жене.

Вторая Сестра взглянула на него и вздохнула:

– Ещё одна девочка.

Он улыбнулся ей:

– Всё в порядке.

Когда он ушёл, Сонджу попросила:

– Дай мне подержать ребёнка.

Девочка была такая лёгкая! Сонджу вдохнула её молочный запах и заворковала с ней:

– Ты первая из родившихся в этой семье после окончания японской оккупации. И ты родилась в важный день: десятое мая 1948 года, первые общенародные выборы в Национальное собрание Республики Корея. Через три года после ухода японцев наша страна наконец стала полноценной независимой республикой! Какие же у тебя планы на будущее?

Вечером Сонджу увидела соломенную верёвку, свисающую над двойными воротами – так объявляли о рождении ребёнка. В узлах верёвки торчали угольки с регулярными интервалами, чтобы отогнать злых духов. Когда роды только начались, в ожидании мальчика свекровь велела слуге вставить высушенный красный перец в петлю между угольками. После родов она велела убрать все перцы, прежде чем повесить верёвку. Через три дня верёвку сняли. После традиционного месяца отдыха с ребёнком в комнате Вторая Сестра вернулась на кухню, возобновляя свою обычную работу.

Девочка была здоровая, крепкая, плакала громко и часто. Свёкры жаловались. Вторая Сестра поджимала губы и говорила:

– Они бы не жаловались, если бы это был мальчик.

Только через три месяца младенец успокоился. Тогда в комнату Второй Сестры пришла Чинвон, чтобы снова взглянуть на ребёнка. Сонджу подвинулась, позволяя ей сесть поближе к младенцу.

– Чинвон, смотри, какая она уже большая.

Чинвон внимательно посмотрела на ребёнка. Затем повернулась ко Второй Сестре:

– Я слышала, младенцы растут быстро, но прошло три месяца, а она всё такая же уродливая. Не говори никому, что она твоя.

Вторая Сестра криво улыбнулась, как будто оскорблённая этим, но, как ни странно, сказала только:

– Зато смотри, как сияют её глаза.

Тогда Сонджу поняла: эта девочка, которую родители назвали Чинджин, вырастет, зная, что она особенная. Пусть даже её бабушка будет считать иначе, лишь потому, что она – не мальчик.

К сентябрю, на восемнадцатом месяце брака, Сонджу была уверена, что забеременела. Она легко уставала. Грудь стала тяжелее. Соски стали темнее и чувствительнее. Меньше чем через десять минут после того, как ей сообщили новость, свекровь вышла за ворота, покачивая бёдрами. К вечеру уже все в клане знали о беременности Сонджу, и многие женщины приходили пожелать ей здорового мальчика.

Несколько дней спустя Сонджу вошла в комнату досуга свекрови и подождала, пока та закончит последний ряд вязания и повернётся к ней. Сонджу сказала:

– Я хочу спросить о сестре вашего мужа. Насколько серьёзен был её врождённый дефект?

Свекровь посмотрела ей в глаза.

– У твоих невесток здоровые дети безо всяких отклонений.

– И всё-таки я хочу знать.

– Сестре моего мужа было четырнадцать, когда я вышла за него замуж. У неё были короткие шея и спина, она ходила с согнутыми коленями, стоя достигала не больше метра в высоту. Кроме этого, с ней всё было в порядке. Она выросла в молодую энергичную женщину. Даже вышла замуж в семнадцать. Я беспокоилась о ней, но она хотела семью, – свекровь кивнула несколько раз, погрузившись в воспоминания. – Мой муж и его отец выдали девочку замуж за молодого человека с овдовевшей матерью. Они купили ему фермерский участок в деревне. Молодожёны, казалось, неплохо ладили. Но в тот же год она умерла от осложнений, связанных с беременностью. Она находилась на шестом месяце. Представляешь, ребёнок – в таком маленьком теле? – кивнув и слегка улыбнувшись, она добавила: – Её муж был к ней добр. Думаю, она была счастлива.

– Что случилось с вашей свекровью? Вы говорили, она умерла вскоре после вашей свадьбы.

– Не знаю. Я слышала, она болела почти в течение всей супружеской жизни.

Сонджу вернулась в комнату, схватила мыслекамень из своего сундука и яростно перекатывала его в ладони, чтобы избавиться от преследующих её образов ребёнка с лягушачьими лапами, того, как Чинвон изображала калеку, согнув колени, и большого беременного живота маленькой женщины.

Вопрос «что если» терзал её ещё какое-то время. Она пыталась представить, каким будет её ребёнок и каким родителем она станет.

Была середина октября – через месяц после того, как она рассказала свекрови о своей беременности. Сонджу услышала незнакомый голос со двора. Молодая женщина говорила кому-то, что ей нужна работа. Она сказала, что бесплодна: после смерти мужа её выгнали из дома.

Вероятно, свекровь подумала о своих невестках – одной беременной, другой с младенцем на руках. Она наняла эту женщину и дала ей комнату для прислуги рядом с воротами. Женщина оказалась трудолюбивым и искусным поваром. А ещё она умела призывно улыбаться и соблазнительно покачивать своими круглыми бёдрами.

Поскольку новая служанка работала так усердно, Сонджу думала, что сможет теперь присоединиться к мужу в Пусане, когда ребёнок родится. Однажды ночью, когда она ложилась спать, она увидела во дворе какое-то движение. За три дня до этого во время игры в прятки двое старших детей Второй Сестры проделали несколько дыр в обклеенном бумагой окне – одна была достаточной большой, чтобы Сонджу могла видеть двор, даже не прищуриваясь. В синеватом свете луны свёкор тихо прошёл куда-то мимо голых кустов пионов и клёна рядом с колодцем по направлению к помещениям для слуг. Полчаса спустя он вышел оттуда и так же тихо вернулся в дом. Это происходило каждую ночь. Сонджу пыталась подавить своё разочарование. Что сделает свекровь, если узнает об этом?

На восьмую ночь свёкор снова вышел из дома и исчез за углом, свернув к помещениям для слуг. Затем Сонджу увидела, как в ту же сторону направилась свекровь с ночным горшком в руках. Несколько минут спустя холодный ночной воздух прорезали короткие испуганные крики – и наступила тишина. Вскоре после этого свекровь прошла обратно в дом, уже без горшка. Свёкор побежал к колодцу, торопливо ополоснул водой свои голову и лицо. Встряхнул головой, как мокрый пёс, обнял себя за плечи и, дрожа, пошёл за женой.

На следующее утро, когда Сонджу пришла на кухню, Вторая Сестра обсуждала со служанками, что стало с той женщиной. Куда она пропала в этот холодный ноябрьский день? Тогда Сонджу поняла, что женщина ушла. Она взяла большую миску и вышла в сад рядом с кухней, где взяла два кимчи из горшка в земле. Когда она вернулась, одна из служанок говорила:

– Может, она лгала обо всём с самого начала. О том, что она вдова, и всё такое. Слишком она была счастливая для вдовы: судя по её поведению, она могла быть чьей-то любовницей, которую вышвырнула жена.

– Она и правда походила на соблазнительницу, – сказала Вторая Сестра и повернулась к Сонджу: – Забыла сказать. Когда свёкор закончит завтракать, мы идём в один из домов клана, делать йо.

Две служанки ушли с кухни. Сонджу испытала облегчение от того, что сплетни закончились.

– Для кого мы будем делать йо?

– Одна из дочерей клана выходит замуж через месяц. Это традиция – делать супружеский йо для наших невест.

По дороге Вторая Сестра сказала:

– Муж хозяйки частенько уходит из дома на несколько дней. Все знают, что у него есть другая женщина. У него всегда есть женщина на стороне. Сегодня его снова нет, так что женщины в доме могут говорить свободно в отсутствие мужчин.

К тому времени, как Сонджу и Вторая Сестра прибыли в нужный дом, женщины клана уже раскладывали хлопок слоями на большой белой ткани. Хозяйка Большого Дома подвинулась, освобождая место для Сонджу.

– А разве хозяйка Второго Дома не придёт? – спросила одна из женщин у Второй Сестры, которая расположилась между двумя другими женщинами и в данный момент складывала свою юбку так, чтобы та полностью закрывала ноги.

Сонджу заметила, что Вторая Сестра всегда вела себя вежливо и послушно в присутствии старейшин, даже дома. Старейшины часто хвалили её за это.

Женщина рядом ответила вместо Второй Сестры:

– Зачем ей здесь быть? В отличие от хозяйки Большого Дома, у неё не одна, а целых две невестки, чтобы занять её место.

Хозяйка Большого Дома натянуто улыбнулась, но никак это не прокомментировала.

Хлопковая набивка получилась довольно объёмной. Женщины накрыли её муслиновой тканью и начали сшивать края. Наклонив голову, одна из женщин обратилась к хозяйке дома:

– Где твой муж на этот раз?

– Не знаю. Наверняка ему очень весело.

Женщина со смуглой кожей усмехнулась.

– Он хотя бы хорош?

У Сонджу вспыхнуло лицо. Эти женщины были такие дерзкие!

– Не знаю, – ответила хозяйка невыразительным, отстранённым тоном. – Давненько это было. Те женщины, наверное, считают, что он хорош. Люди видели его в городе с молодыми девушками, – она вздохнула. – Больше я по этому поводу не переживаю. Он всегда будет гоняться за юбками.

Сонджу поклялась, что никогда не примет такую судьбу и не потерпит подобного поведения у своего мужа. Даже на свёкра ей трудно было смотреть, как раньше, хотя свекровь, казалось, забыла об этом, свершив свою месть.

Женщина с необычайно длинными мочками ушей, как у Будды, сказала:

– По крайней мере, твой муж оставляет тебя в покое. Мой жалуется на то, как я выгляжу, закрывает мне лицо моей же юбкой и делает это, как курицы – быстро.

Все рассмеялись. Было ясно, что женщины слышали это уже не в первый раз. Это было так грустно и вызывало такую ярость, что Сонджу хотелось расплакаться.

Женщина с родинкой громко вздохнула и спросила, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Вы когда-нибудь задумывались, для чего мы вообще живём?

Сонджу не знала, как бы ответила на этот вопрос, если бы он был обращён к ней. Она должна вырастить детей и обучить их всему, что знает, но что дальше? Когда-то она думала, что сможет принести пользу своей стране, вот только – возможно ли это сейчас? Хозяйка дома резко ответила:

– К чему ты спрашиваешь? Такие вопросы принесут одни проблемы. Ты знаешь ответ. Ты рождаешься, служишь мужчинам, выходишь замуж, служишь семье мужа. Растишь детей, женишь их или выдаёшь замуж, становишься свекровью и правишь твёрдой рукой, чтобы твоя невестка знала своё место и не обращалась с тобой в старости плохо. Вот для чего мы живём.

Никто ей не возразил.

Они положили покрытую муслином набивку на белую хлопковую ткань, покрыли дополнительно атласной тканью сверху и начали сшивать всё вместе, оставляя белоснежную границу вокруг ярко-розового атласа. Смуглая женщина повернулась к Сонджу:

– Вы из Сеула. Все женщины живут так же, как мы?

Все теперь смотрели на Сонджу. Она взглянула на каждую женщину по очереди, прежде чем заговорить.

– Есть женщины, которые учатся в университете и работают за пределами дома. Не все женщины живут так, как вы описываете.

Некоторые кивнули. Все снова замолчали. Йо был закончен.

Хозяйка Большого Дома сложила его в три раза и положила в центре комнаты.

– Это дар надежды и мечты от женщин клана будущей невесте.

Все уставились на матрас.

– Мои мечты давно уже угасли, даже в моём воображении, – вздохнула Уши Будды.

По пути домой Сонджу спросила Вторую Сестру:

– Почему о хозяйке Большого Дома так странно выразились?

– Потому что у неё двое сыновей, но ни один не живёт с родителями. Они почти не навещают их. Наша свекровь не позволит такому случиться.

Дальше они шли молча, каждая погружённая в свои мысли о свекрови. Когда Сонджу увидела свекровь, она сказала ей о дырах в окне и попросила, чтобы эти дыры заделали. Она больше не хотела становиться свидетелем чужих личных дел. У старого слуги ушло три дня, чтобы отскрести с оконных рам пожелтевшую бумагу и заменить её новой. Через несколько часов клей высох – теперь бумага выглядела свежей, как кожа бесстыдной молодой красавицы.

Ребёнок Сонджу. Весна 1949 года

В день, когда на вишнёвом дереве в саду появились первые почки, Сонджу родила девочку. Вторая Сестра помогала ей при родах.

– Я ждала тебя очень долго, – сказала Сонджу, глядя на свою дочь и трогая её маленькие пальчики с крошечными ногтями на руках и ногах.

От шёлковых волос и до мягкого, завёрнутого в одеяльце тела – её дочь была совершенна.

Сонджу была рада, когда в комнату зашёл муж: вероятно, навещать только что родившую жену теперь стало распространённой практикой среди образованных мужчин. Она улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ и сел возле йо, с восторгом разглядывая младенца. Осторожно потёр крошечную ладошку указательным пальцем. Когда девочка схватила его за палец, он просиял, глядя на неё, как заворожённый. Девочка отпустила его палец и зевнула. Сонджу впервые видела на лице мужа такую искреннюю радость: она тут же размечталась о том, какой счастливой теперь будет их семья. В этот момент он взглянул на неё и сказал:

– Теперь у тебя есть ребёнок, о котором можно заботиться.

Как будто он только и ждал, чтобы сказать ей это! Что за человек будет в такой момент доказывать свою правоту? В это мгновение она по-настоящему презирала его – такого мелочного, такого мстительного. Она ответила:

– Да. Ребёнок, которого я буду любить и всему обучать.

Когда он вышел проводить доктора, в комнату зашла свекровь.

– Я слышала, роды были лёгкими. В следующий раз у тебя наверняка родится сын.

Стоя в дверях, она тяжело и громко вздохнула. Сонджу подняла на неё взгляд.

– Матушка, родился ребёнок. Я хочу, чтобы в верёвке на воротах были веточки можжевельника, чтобы объявить о рождении девочки. У неё будет столько же признания, сколько получают мальчики.

Секунду или две свекровь молча на неё смотрела. Потом вышла из комнаты.

Вторая Сестра придвинулась к Сонджу поближе:

– Думаешь, она это сделает?

– Подожди несколько минут и выгляни в окно. Посмотри, украшает ли слуга верёвку можжевельником.

Вторая Сестра выглядывала через каждые несколько минут. На шестой раз, коротко хихикнув, она сказала:

– Да, украшает!

Той ночью на йо под светом лампы муж Сонджу всё смотрел, как ребёнок вертится. Он прошептал:

– Она похожа на тебя.

Этот брак ещё может стать лучше, подумала Сонджу, невзирая на его бестактность ранее.

– У неё твои нос и подбородок. Она идеальна, – сказала она, наблюдая за лежавшим между ними младенцем. – Давай назовём её Чинджу. В честь меня, – пояснила она. – Я хочу подарить ей что-нибудь своё.

– Да, разумеется.

– Спасибо.

Она не могла перестать улыбаться.

На следующий день Сонджу достала мыслекамень и в последний раз покатала его в ладони. Она поклялась больше не думать о Кунгу. Поклялась посвятить свою жизнь мужу и ребёнку. Отвернувшись от сундука, она смотрела, как лучи полуденного света падают сквозь обклеенные бумагой окна на её спящую дочь. Сердце наполнилось радостью. Хотя Вторая Сестра намекала, что частые визиты и письма родной семье здесь не поощряются, Сонджу хотела объявить родным о появлении дочери. Её сестра передаст новости матери.

Дорогая сестра!

Два дня назад, 28 марта, у тебя родилась племянница. Её зовут Чинджу.

Я предоставлю ей свободу исследовать свои возможности. Мне хочется увидеть, как будет складываться её жизнь. Я счастлива быть матерью. Ты, вероятно, понимаешь меня, поскольку тоже познала радость материнства.

Передай семье привет.

Март 1949 года

Неделю спустя к Сонджу в комнату пришла Чинвон.

– Ты не устала есть суп из водорослей каждый день? Я не верю, что суп помогает матери накапливать больше молока. У Второй Тётушки это не сработало, – она посмотрела на младенца и усмехнулась. – О, кстати: твой ребёнок не такой симпатичный, как Чина, но тоже сойдёт.

Сонджу рассмеялась и повернулась к дочери:

– У меня на тебя большие планы, Чинджу.

Однажды в мае днём свекровь пригласила Сонджу и Вторую Сестру к себе.

– Возьмите рисовые пирожные, которые прислала нам хозяйка Большого Дома. Оставьте детей с прислугой.

Вторая Сестра несла поднос с пирожными, а Сонджу – поднос с ячменным чаем. Взяв пирожное, свекровь повернулась ко Второй Сестре.

– Как у Чхулджина дела в школе?

Вторая Сестра улыбнулась.

– Он учится всего два месяца, но пока ему всё нравится. Особенно перемены.

Свекровь не улыбнулась в ответ.

– Следи за его оценками. Однажды он станет главой семьи и должен поступить в Сеульский национальный университет.

– Да, Матушка.

Глотнув чая, Сонджу сказала:

– Чинджу тоже пойдёт в школу в Сеуле. А когда окончит университет, сможет получить докторскую степень, если захочет.

Вторая Сестра нервно переводила взгляд с Сонджу на свекровь.

– Что на это скажет твой муж? – спросила свекровь.

– Он согласится со мной. Если он не получит работу в Сеуле к тому времени, я всё равно перееду туда, чтобы дать детям образование, как сделал хозяин Большого Дома.

Свекровь спросила:

– Когда Чинджу выйдет замуж?

– Когда будет готова. Надеюсь, однажды она будет помогать людям. Вы слышали о докторе Им Ён Син? Она училась в Японии и Америке. После возвращения в Корею она построила школу – колледж Чунан для женщин. Из этого колледжа выпустилось множество хороших учительниц. Доктор Им примерно вашего возраста.

Сонджу заметила, что свекровь наклонилась к ней ближе и слушала её очень внимательно.

– Видите, женщины способны на великие дела. Разве вы не хотите этого для своих внучек?

Свекровь выпрямилась и фыркнула. Затем отвернулась, как будто стыдясь того, что она позволила себе так увлечься историей Сонджу.

Вторая Сестра опустила голову, словно боясь, что её втянут в этот разговор. Сонджу мысленно поздравила себя за то, что заронила семена новой идеи в голову свекрови. Она улыбнулась.

В июне правительство приняло закон о земельной реформе, чтобы перераспределить фермерские участки нации. Семье Второго Дома предстояло лишиться тех земель, на которых не трудились наёмные рабочие или слуги. За исключением мужа Сонджу, остальные члены семьи восприняли новый закон с неодобрением. Сонджу знала: люди в стране делились на богатых землевладельцев с огромными территориями и бедняков безо всякой надежды приобрести хоть какой-нибудь участок. Однако эта реформа давала некоторым издольщикам возможность стать владельцами небольших хозяйств, и их дети смогут получить достойное образование. Сонджу начинало казаться, что для новой нации ещё есть надежда.

В июле и августе, как и в прошлые сезоны муссонов, семья жила под москитной сеткой, наблюдая за непрекращающимся дождём и слушая тонкий писк комаров. В сентябре начал дуть прохладный ветер и небо прояснилось. Прошло уже больше двух с половиной лет после отъезда Сонджу из Сеула. Интересно, каково было бы вернуться в этот пульсирующий, полный соблазнов и требований город? Она скучала по его энергии и ритму жизни. Но и в деревне она находила то, что её очаровывало: дикие цветы посреди грязных дорожек, цикады, поющие в ветвях акаций, домашние животные, предпочитающие компанию людей, птицы, которые улетали и возвращались, как старые друзья, и даже привычный запах мёртвых корней и листьев на холме со слабой примесью навоза. В Маари времена года были живой и дышащей силой, которую требовалось уважать. В Маари Сонджу делила печали и радости с многочисленными новыми родственниками, которые суетились, любили, смеялись, ненавидели и плакали, подтверждая раз за разом, что они живы. Казалось странным, что родная мать на её памяти никогда не смеялась и не плакала.

В ноябре исполнилось почти три года с тех пор, как Сонджу не видела свою семью. Теперь Второй Дом казался ей роднее, чем собственный, и она больше не испытывала такого глубокого желания присоединиться к мужу в Пусане. Его всё равно уже повысили без её помощи. Кроме того, ни она, ни её муж, ни свекровь даже не заикались о том, чтобы Сонджу уехала из Маари. Казалось, все привыкли к такому положению вещей.

Когда кленовые листья стали ярко-красными, Сонджу вспомнила, как Первая Сестра однажды вышла за ворота и больше не вернулась. Сонджу задумалась о её новой жизни в рыбацкой деревушке на юге. Однажды декабрьским вечером выпал первый снег, слоями покрывая землю. На следующее утро мир преобразился: всё вокруг, даже колючие кусты шиповника, было покрыто мягкой белой шапкой. Сонджу подумала: это самое прекрасное зрелище в мире.

Через два дня солнце растопило снег – земля везде стала грязной. Затем внезапно пришли холода, и грязь замёрзла снова. Чинвон хромала, вернувшись после встречи с другом. Она жаловалась деду:

– Я поскользнулась на льду и повредила ногу по пути к станции. Смотри, – она прошлась перед дедом, преувеличенно хромая и вскрикивая. – Ты должен построить мост от каштанового дерева до железнодорожной станции, чтобы нам не пришлось спускаться с холма и подниматься обратно к станции. Сгодится даже мост длиной метров сто.

Дедушка наблюдал за её хромотой какое-то время. Потом с усмешкой сказал:

– Могу велеть слугам привязать толстую верёвку от каштанового дерева к станции. Тебе не придётся даже ходить – просто цепляться за верёвку и съезжать вниз.

Чинвон бросила на него злобный взгляд и похромала к себе в комнату. Больше она про мост не говорила. Скоро вновь вернулось тепло, и с края крыши капала вода – полуденное солнце растопило лёд.

Сонджу улыбнулась, представив, как Чинвон съезжает по верёвке. Она шла по склону холма с Чинджу, привязанной к спине, чтобы навестить хозяйку Большого Дома. Та ей нравилась – всегда любезная, гостеприимная, достойная быть женой хозяина Большого Дома, главы клана. Она проходила мимо гостевых помещений Большого Дома, когда остановилась, услышав один разговор.

Спорили юноши.

– Каждый человек с высшим образованием должен считаться при голосовании за двоих, потому что необразованные люди не знают, что их голоса означают.

– Ох, нет, нет! Это создаст классовую систему. А у нас демократия. Что, по-твоему, это значит?

– Разве тебе не кажется, что у нас и так уже есть классовая система? Думаешь, бесклассовое общество вообще возможно? Похоже, в душе ты немного коммунист.

В это мгновение раздался голос Чинвон:

– Так говорить опасно. Сейчас истерия по поводу коммунизма вышла на национальный уровень, помнишь? Я не хочу, чтобы кого-то из вас арестовали.

Чинвон, которая в жизни ничего не читала, кроме, может, пролистывания учебников – откуда она об этом знала? После короткой паузы другой голос заговорил приглушённо:

– Это правда. В школе нам велели доносить учителю, если мы услышим северокорейский акцент или незнакомое слово и если заметим у кого-то странное поведение.

– Никому нельзя доверять, – сказала Чинвон. – Любой может выставить нас коммунистами. Друзья доносят на друзей, даже члены семьи доносят друг на друга.

– Я слышал, многие образованные люди едут на север.

– Ш-ш-ш!..

Они снова все замолкли.

Сонджу стало грустно от того, что она не знала о происходящем в стране. В Сеуле она каждый день читала газеты. После освобождения Кореи от японской оккупации и разделения её на коммунистический север и капиталистический юг Ли Сын Ман, ещё до становления президентом, часто говорил на публике о коммунистической угрозе. Теперь он, похоже, хотел глубоко укоренить в сердцах людей страх по отношению к Северной Корее. Сонджу хотела бы получать новости о политической ситуации в стране, но никто в деревне, казалось, не стремился знать о событиях за пределами Маари. Вторая Сестра как-то рассказала ей, что электричество в Маари стало доступно только в последние десять лет и что большинство деревенских до сих пор использовали в домах масляные лампы или свечи по ночам. Даже радиовышки здесь не было. Вздохнув, Сонджу обернулась через плечо, чтобы посмотреть на дочь: та протянула к ней свои пухлые маленькие ручки и коснулась её рта и носа. Сонджу рассмеялась – это помогло ей вернуться в реальность.

В первый день весны Сонджу стояла на холме возле школы с Чинджу на спине, думая о том, как ей стоит развиваться помимо сценариев матери, жены и невестки. Должно же быть хоть что-то, что она может делать даже в этой изолированной деревне? Она пожалела, что поклялась не дотрагиваться до своего мыслекамня. Это бы помогло прояснить голову.

По пути домой она встретила человека с квадратной камерой и штативом. Сонджу решила сфотографировать Чинджу с двоюродными братьями и сёстрами, чтобы позже, даже если они вырастут в городе, они помнили свою жизнь в Маари, где родились. Фотограф сказал, что вернётся через три дня с готовыми фотографиями. Толкнув ворота, Сонджу позвала:

– Вторая Сестра, я привела фотографа!

Она поклонилась мужчине и жестом пригласила его войти.

Пока фотограф устанавливал камеру, Сонджу со Второй Сестрой причёсывали детям волосы и поправляли одежду. Сонджу стояла, держа Чинджу на сгибе локтя, а Вторая Сестра – позади со своими тремя детьми. Дети хихикали: им казались странными и штатив, и сам фотограф с чёрной тканью на голове, и его камера. Через несколько минут возни с линзами и рекомендаций по поводу группового позирования тот сказал:

– Раз, два, три!

В момент вспышки Чинджу ущипнула Сонджу за шею, а дети Второй Сестры визжали и смеялись.

Сонджу показала мужу фотографии: они с Чинджу, Чинджу сама по себе, Чинджу с братьями и сёстрами. На следующей неделе муж привёз коричневый альбом с золотой окантовкой и помог вставить в него фотографии. Она представляла, как позже добавит туда фото с Чинджу в следующем году, Чинджу в средней и старшей школе, потом фото в колледже.

Чинджу в это время наслаждалась вниманием своих двоюродных сестёр, особенно Чины. Чина была добрым ребёнком. Она приходила, вкладывала в руку или заплетала в волосы Чинджу цветы и восклицала, какая Чинджу красивая. Однажды свёкор, сидя на мужской половине дома, смотрел на то, как Чина в саду собирает листья клевера, рассказывая самой себе детскую сказку о кролике на луне. Когда он спросил, для чего ей листья, она ответила:

– Кормить ими кролика, конечно.

– Если я сделаю тебе клетку, – предложил он, – ты будешь ухаживать за кроликом?

Удивлённая этим неожиданным предложением, Чина улыбнулась так широко, что лицо её вдруг показалось слишком маленьким для такой улыбки.

На следующий день свёкор велел старому слуге заготовить древесину и проволоку по его предварительным расчётам. На глазах у Чины он стучал по дереву молотком своей здоровой рукой, удерживая его рукой без пальцев. С некоторым усилием он прикрепил проволоку к деревянному каркасу. В этот момент чувства Сонджу к свёкру изменились: она снова ощутила к нему нежную привязанность.

В тот же день слуга принёс белого кролика с красными глазами. Каждый день Чина искала листья клевера в саду и смотрела, как кролик их жуёт. Она чистила клетку ежедневно, как и обещала дедушке.

Чинвон, которой уже исполнилось шестнадцать, теперь искала общения с ровесницами, которых раньше игнорировала, говоря, что с девочками ей скучно. Она приводила подруг на веранду к Сонджу со словами, что бабушка их здесь не услышит. Там Чинвон с девочками хихикали и сплетничали о каждом гладковыбритом молодом человеке, который приходил к кому-нибудь из деревни в гости.

Сегодня Чинвон девочек не приглашала, так что она присоединилась на веранде к Сонджу и Второй Сестре, где Вторая Сестра снова говорила о своём отчаянном желании уехать из Маари.

– Вторая Тётушка, – сказала Чинвон, – у меня есть для тебя решение.

Обе женщины повернулись к ней в ожидании. У Чинвон всегда имелись какие-то нестандартные идеи.

– Если твой муж возьмёт любовницу, которая будет ухаживать за его родителями, вы с детьми можете уехать жить к нему, а он будет приезжать иногда, чтобы проведать родителей и любовницу. Так он не бросит своих пожилых родителей, а семья не потеряет лицо.

Сонджу ахнула – и быстро закрыла рот, видя, что Вторая Сестра задумчиво разглядывает деревянные доски, как будто всерьёз рассматривая эту ужасную идею. Через минуту или около того Вторая Сестра встала и ушла без единого слова.

Никто не говорил об этом до вечера воскресенья. Вторая Сестра убиралась в кухне, когда вдруг сказала Сонджу:

– Я рассказала о предложении Чинвон мужу, но он отверг его, потому что так возникнет конфликт между моими детьми и детьми от любовницы. Он сказал, что не может передать детям такое бремя.

Сонджу ничего не ответила. Эта идея была неправильной в корне – по многим причинам.

Война. Июнь 1950 года

Это утро воскресенья ничем не отличалось от предыдущих. Все в доме спали. Сонджу проснулась от громкого испуганного голоса со внутреннего двора, быстро приближающегося к гостиной.

– Война! Война! Северная Корея наступает! – повторял мужчина.

Сонджу вскочила.

– Что?

Её муж отбросил одеяло, встал и помчался в гостиную, чуть не поскользнувшись в спешке. Сонджу последовала за ним. Через минуту в передней собралась вся семья.

Слуга из Большого Дома, задыхаясь и размахивая руками, кричал:

– Они напали этим утром!

Свёкор спросил спокойно:

– Расскажи подробнее. Откуда новости?

– Телеграмма из Сеула. От старшего сына хозяина. Хозяин отправил меня сюда.

Вторая Сестра подошла к Сонджу и прошептала:

– Война? Поверить не могу…

Когда Сонджу жила в Сеуле, она знала из газет, что партизанские стычки происходили ещё с 1945 года, когда провели границу вдоль тридцать восьмой параллели, но это никогда не выливалось в нечто большее. Теперь нация всё больше прислушивалась к постоянной антикоммунистической риторике Ли Сын Мана и его нежеланию видеть Корею разделённой. Было широко известно, что он хотел объединить Корею, но того же хотел и Ким Ир Сен на севере. Так что войне не стоило удивляться. И всё же новость застала её врасплох. Война! Сеул находился всего в сорока восьми километрах от границы с Северной Кореей. У Сонджу задрожали губы. Она прижала ко рту ладонь.

Брат её мужа отправился в Большой Дом, чтобы прочитать телеграмму. Вернувшись, он сказал семье, что телеграмма была датирована двадцать пятым июня 1950 года и в ней говорилось, что в четыре утра северокорейские войска действительно вторглись в Южную Корею.

Значит, это правда. Чинджу беспокойно переводила взгляд с матери на отца и обратно. Даже годовалый ребёнок, казалось, понимал, что происходит что-то плохое. Сонджу привязала Чинджу к спине и направилась на кухню. Скоро вражеские войска достигнут Сеула – всего через день или два, если их не сумеют остановить. Она никогда не видела войны: японцы сражались в другом месте, не на корейской земле, но она знала, как война выглядит. Она видела фотографии со Второй Мировой в журнале Life. Вся её родня жила в Сеуле. Куда её семья пойдёт, чтобы не попасться на пути врага? И что насчёт Кунгу и его матери? Было ли у них безопасное место, куда можно уехать?

Вторая Сестра спросила:

– Что нам делать? Мой младший брат – военный. Его призовут сражаться. Моя семья, наверное, ещё даже не слышала новости, – лицо её скривилось, будто она готова была расплакаться. В отчаянии она сказала: – Если бы я только могла их сейчас увидеть…

Весь день и вечер все в доме, даже дети, говорили мало, а когда говорили, голоса звучали напряжённо и тихо. Сонджу то и дело терялась в своих мыслях: приходя в себя, она обнаруживала, что остальные ходят по дому необычайно скованно и осторожно. Расфокусированные тревожные взгляды бродили по стенам, не направленные ни на кого в особенности.

Той ночью Сонджу цеплялась за мужа, радуясь, что он здесь, а не в Пусане.

– Насколько вы с братом останетесь?

– Зависит от того, как будет развиваться ситуация.

– Не мог бы ты, пожалуйста, сходить завтра утром на станцию и узнать, нет ли у начальника станции какой-нибудь информации о войне? – спросила она. – И о том, что рассказывают люди в поездах?

На следующий день он отправился на железнодорожную станцию и узнал, что вражеские войска продвигаются к Сеулу. На третий день он узнал, что Южная Корея разбомбила Ханганский мост в Сеуле, чтобы остановить продвижение Северной Кореи. На четвёртый день, 28 июня, он сказал, что Сеул пал.

– Сеул пал? Но моя семья…

Сердце Сонджу оглушительно колотилось. Перед глазами мелькали всевозможные ужасные картины с её семьёй на фоне хаоса и разрушения. Она выхватила у служанки из рук Чинджу и прижала её к груди, пряча глаза, чтобы дочь не видела в них страха. Стала ходить по комнате.

Её муж ушёл на мужскую половину дома, чтобы поговорить с отцом и братом. Вскоре после этого свекровь тоже направилась туда, покачивая широкими бёдрами. В панике Сонджу привязала Чинджу к спине. Пересекая внутренний двор, она услышала звон из кухни. Чинджу захныкала, схватившись за её волосы.

Вторая Сестра, подбирая фарфоровые осколки, бормотала себе под нос о том, что враг скоро пройдёт мимо дома её отца, если их не остановят. Сонджу погрузилась в собственные мысли. Сеул пал. Что это значило? Неужели враг уничтожил все здания и дома? Убили всех? В голове возник образ – такой яркий, что она почти могла его потрогать: плотные ряды вражеских солдат, продвигающихся вглубь города улица за улицей, дом за домом, непрестанно сражаясь, и её напуганная семья, пытающаяся убежать, но попадающая под перекрёстный огонь. Она увидела, как Вторая Сестра взяла горшок, пронесла его по кухне и поставила в другом месте.

Днём свёкор собрал всех во внутреннем дворе.

– Война может прийти и сюда. Возможно, скоро, – он повернулся к полевым работникам и прислуге. – Уезжайте завтра утром. Возьмите своим семьям столько риса, сколько можете унести. Я дам вам знать, когда будет безопасно возвращаться.

Старому слуге, у которого не было семьи и которому было больше пятидесяти, он сказал:

– Ты останешься здесь, со мной и моей женой. Вражеские солдаты не станут беспокоить стариков.

Сонджу и Второй Сестре он сказал:

– Возьмите детей и поезжайте в дом моей дочери в Тэджоне. Я отправил ей телеграмму. Она приютит вас всех. Там вы будете в большей безопасности, чем здесь, поскольку это дальше к югу. Наверняка война закончится, не дойдя до Тэджона.

Затем он повернулся к сыновьям.

– Вы отправитесь послезавтра в Пусан на случай, если правительство начнёт призывать мужчин на службу.

– Ты ничего не сказал обо мне, – напомнила Чинвон.

– Ты отправишься к родственникам бабушки.

Чинвон изумлённо открыла рот, уставившись на дедушку, но, видя суровое выражение его лица, не стала возражать – только ушла в комнату и хлопнула дверью.

На следующее утро наёмные работники и слуги уехали, взяв с собой рис и одежду. Муж Сонджу, его брат и старый слуга выкопали ямы под можжевельником и поместили в них шесть огромных глиняных горшков с крышкой. В них они сложили дорогие ткани, серебро, антиквариат и зерно. Запечатали крышки и набросали туда земли для маскировки, а сверху пересадили цветы и укрыли почву старыми листьями. Тем вечером, когда Чинджу уснула, Сонджу помогала мужу собираться, шмыгая носом и утирая слёзы.

Рано утром они смотрели, как поезд приближается к станции. Муж Сонджу поставил чемоданы на землю и взял Чинджу на руки.

– Скажи папе «пока».

В глазах у Сонджу стояли слёзы. Когда его брат зашёл в переполненный поезд и помахал рукой своей семье, муж Сонджу передал Чинджу матери, взял чемоданы и тоже поднялся в вагон. Уже в поезде братья высунули головы из окна и помахали снова. Поезд поехал. Сонджу, Вторая Сестра и дети махали вслед, пока поезд не уменьшился вдали до размеров игрушечного. Тем же днём, вручив сумки слуге, Чинвон сказала:

– Бабушка, я даже не знаю этих людей. Что мне там делать?

– Мосе – семья моего брата. Там ты будешь в безопасности. Если бы его дом был достаточно большим, твои тёти и двоюродные братья с сёстрами тоже поехали бы туда.

– Ты говорила, что это очень маленькая отдалённая деревня среди холмов и гор. Там охотятся тигры?

– Не говори глупостей. Кроме того, там у тебя больше шансов выжить, чем против вражеских вооружённых солдат.

Чинвон, обиженно выпятив нижнюю губу, ушла за слугой, волоча ноги и оглядываясь через плечо.

Утром следующего дня Сонджу, Вторая Сестра и их четверо детей тоже отправились на станцию. Чем ближе подъезжал поезд, тем отчётливее они видели людей, уже набившихся в тесные вагоны, стоящих на ступеньках и даже цепляющихся за крыши выгонов. Сонджу и Вторая Сестра прижали детей к себе, кое-как протиснулись в вагон и стали продвигаться вглубь между людьми и сумками. Окружив детей, они потолкались, чтобы дети могли дышать, и по сантиметру стали протискиваться к своим местам – только чтобы обнаружить, что места заняты другими людьми, чьи билеты подразумевали стоячие места. Они отказывались уступать. Другие пассажиры закричали:

– Дайте им сесть! У них есть билеты!

Захватчики проигнорировали их, глядя в открытое окно. Ещё один пассажир сказал:

– Ну и наглость! Вы что, хотите заставить этих маленьких детей стоять в тесноте, пока сами сидите на их местах?

Затем один крупный мужчина, стоявший рядом со скамейкой, сказал:

– Если не встанете сейчас, я вас подниму по одному и вышвырну в окно.

Захватчики встали, бросая взгляды на угрожавшего им мужчину. Сонджу и Вторая Сестра втиснулись на одну скамейку, усадив самых маленьких детей к себе на колени, а Чхулджина и Чину посадив между собой.

Поезд тронулся со станции и проехал мимо соседнего города, не сбавляя скорость. Он проезжал по мосту через реку, когда вдруг какая-то женщина закричала:

– Смотрите! Там ребёнок падает!

Пассажиры ахнули и стали перекрикиваться.

– Что случилось?

– Ребёнок упал.

– Откуда?

Некоторые пассажиры вытянули шеи, пытаясь посмотреть в окно.

– С крыши вагона прямо над нами.

– Я не видел.

– А я видела.

Сверху слышались несмолкающие крики и рыдания.

Сонджу прижала Чинджу к груди, чувствуя, как быстро бьётся у неё сердце. Она пыталась не думать о падающем в реку ребёнке или о рыданиях безутешной матери. Поезд мчался. Чина плакала. Чхулджин корчил сестре рожи. Вторая Сестра пыталась их угомонить. Её третий ребёнок, Чинджин, которой было только два года, разглядывала своих брата и сестру, не обращая внимания на окружающую обстановку. Сонджу обняла пятилетнюю племянницу за плечи.

– Чина, хочешь, я расскажу тебе историю?

Чина кивнула, всё ещё плача.

– Жила-была бедная женщина, растившая трёх дочерей. Все её дочери выросли, вышли замуж и уехали из дома. Через какое-то время она стала старой и слабой. Она прошла долгий путь к большому дому с черепичной крышей. «Моя старшая дочь, прими меня под своей крышей, я не ела ничего весь день». – Плач Чины смолк. Сонджу продолжила: – Старшая дочь сказала: «Я не знаю тебя. Поди прочь!» Женщина пошла дальше, ко второму дому…

К тому времени Чина уснула – на щеках у неё влажно блестели следы слёз.

Напротив них сидели три женщины в одежде западного стиля – спокойные, с прямой спиной, державшие руки на коленях. Их словно отделяло невидимой стеной от всего этого страха, злости, ужаса и усиливающейся жары. Одна из женщин в аккуратном льняном платье, старшая из трёх – вероятно, ей было от двадцати пяти до тридцати, – взглянула на уснувшую Чину и, наклонившись, сказала Сонджу:

– Вероятно, собственный страх вымотал её. Судя по вашему акценту, я полагаю, вы из Сеула?

– У меня там семья и друзья. Я слышала, мост разбомбили. Все успели оттуда уйти?

– Нам пришлось заплатить сегодня утром целое состояние, чтобы пересечь Ханган на лодке. Гребец сказал, что видел множество всплывших тел гражданских и солдат, которые умерли на мосту во время бомбардировки. – Затем она спросила: – Где живёт ваша семья?

– На северной стороне, рядом с президентским комплексом.

Младшая из трёх женщин ахнула и закрыла рот рукой – судя по её виду, она, возможно, была работницей. Встревоженная, Сонджу спросила:

– Этот район бомбили?

Первая женщина оставалась спокойной.

– Мы не знаем. Мы живём в районе Донуймун.

Сонджу сделала глубокий вдох. Враг мог сровнять с землёй весь район, где жили её родители.

– Куда вы эвакуируетесь?

– В Тэджон. Мы остановимся в доме друга нашего друга. А вы?

– У нас семья в Тэджоне.

– Какую школу вы окончили? – спросила женщина.

– Женскиую школу Ихва.

Женщина просияла.

– Я тоже. В каком году?

– В тысяча девятьсот сорок пятом.

– Я выпустилась на шесть лет раньше, поэтому вас не помню.

Сонджу улыбнулась в ответ этой красивой дружелюбной женщине, которая так и излучала уверенность. Женщина продолжила:

– Не знаю, как долго эта война продлится, но когда всё закончится, прошу, навестите нас, – взглянув на своих спутниц, а затем на Сонджу, она пояснила: – Мы работаем вместе. Давайте я запишу своё имя и адрес.

Что это за работа такая, интересно? Но Сонджу решила, что это неважно, и, не задавая вопросов, положила записку в карман юбки.

Когда они доехали до Тэджона, Сонджу попрощалась с женщинами, пока они спускались с поезда. Люди хлынули наружу, толкаясь и создавая ещё больше хаоса на станции. Эвакуировавшиеся толпились вокруг, со всех сторон раздавались крики.

– Сюда!

– Куда ты дел сумку?

Обрывки фраз. Матери звали детей; дети, плача, искали матерей.

В толкучке Сонджу с семьёй медленно продвигались, постоянно оглядываясь друг на друга из страха потеряться. Их вынесло потоком на привокзальную площадь, где люди расходились в разных направлениях: наконец появилась возможность нормально дышать.

– Вон там есть место, – Вторая Сестра указала подбородком на пространство возле бетонной стены.

Поставив багаж, она привязала Чинджин к спине, затем взяла багаж в одну руку, а ладонь Чхулджина – в другую. Сонджу тоже привязала дочь к спине, взяла Чину за руку и свободной рукой подхватила чемодан.

Чхулджин пискнул:

– Мамочка, отпусти! Ты держишь слишком крепко!

Вторая Сестра дёрнула его за руку, не давая высвободиться.

– Тихо. Я не хочу тебя потерять, – затем повернулась к Сонджу и неуверенно сказала: – Я была в доме золовки только однажды.

Что они будут делать, если заплутают? Сонджу стало тревожно.

Пройдя через широкий бульвар, они свернули за угол, потом свернули снова и через какое-то время наконец вышли к большому двухэтажному зданию с вывеской «Лекарства от Кима Ёнги». В конце здания были ворота, ведущие в дом за медицинской клиникой. Вторая Сестра громко объявила:

– Здравствуйте! Мы приехали.

К ним навстречу выбежала золовка.

– Я так рада, что вы добрались! Проходите. Как поживают мои родители?

– Они в порядке. С ними остался старый слуга, – сказала Вторая Сестра, когда служанка вышла из кухни, чтобы взять их багаж.

Сонджу отвязала Чинджу и поставила её.

– Наши мужья уехали вчера в Пусан.

Золовка посмотрела на четырёх детей в помятой одежде. Свернув к дому, она прокричала:

– Дети, приехали ваши тёти и кузен с кузинами! Идите встретьте их.

В переднюю вышли шестеро детей. Они выстроились в ряд, коротко поклонились Второй Сестре и Сонджу и быстро скрылись обратно в своих комнатах, не слишком заинтересованные. Сонджу задумалась: как долго им придётся оставаться в Тэджоне? Она прошла в гостиную, куда указала золовка.

Битва за Тэджон. Июль 1950 года

Четырнадцать членов семьи и две служанки теснились в доме с пятью спальнями. Завтрак, обед и ужин подавали в две разные части гостиной, разделённой по половому признаку.

У золовки и её мужа не имелось радио. Сонджу думала, что они или старомодны, или у них туго с деньгами, но на самом деле это не имело значения: радиостанции всё равно наверняка не работали. Газеты больше не доставляли. Сонджу не терпелось услышать хоть какие-нибудь новости о войне. Наконец на третий день эвакуации муж золовки сел в гостиной, скрестив ноги, и прочистил горло.

– Один беженец из Сеула привёл в клинику свою мать с дизентерией. Он сказал, что администрация президента временно перенесла правительственный штаб в Пусан через два дня после начала войны. Я этого не знал.

Подавшись вперёд, Сонджу спросила:

– Что ещё вы слышали?

– Американские войска из Японии высадились в Пусане первого июля, затем прошли на север, чтобы остановить продвижение врага на юг.

Вторая Сестра повернулась к Сонджу:

– Может, скоро мы сможем вернуться.

Проигнорировав её, Сонджу спросила:

– Где сейчас враг?

– Не знаю, – ответил ей мужчина.

В начале июля он сказал семье:

– Сегодня я узнал, что северокорейские войска выиграли битву в Осане два дня назад. Теперь они продвигаются на юг.

Сонджу ссутулилась. Вторая Сестра прижала руки к груди. Сонджу спросила:

– Как далеко отсюда Осан?

– В восьмидесяти километрах.

У водяного насоса Сонджу сказала Второй Сестре:

– Лучше бы мы остались в Маари. Сражение всё равно придёт сюда: это большой город и связующая точка с Тэгу.

– Что нам теперь делать? – Вторая Сестра выглядела так, будто готова была расплакаться. – Хотела бы я знать, как дела у наших мужей в Пусане. Надо было поехать с ними. Надо поехать туда прямо сейчас.

Золовка, должно быть, услышала их, направляясь к кухне. Нехарактерно резким тоном она произнесла:

– Вам нельзя уезжать сейчас! Как вы поедете со всеми детьми? И оставите клинику моего мужа? Здесь вам будет лучше.

Она была права. Каждый день глава дома приходил из клиники, пропахший йодом и измождённый после лечения людей с инфекциями, дизентерией, тифом, оспой, дифтерией и туберкулёзом. Некоторые пациенты оставались в палатах на верхнем этаже клиники на несколько дней или больше, и время от времени из рабочей зоны Сонджу слышала тяжёлый кашель и болезненные стоны. Ещё хуже становилось, когда пациент умирал, и по дому ходили горестные стенания. Если они сейчас уедут, то могут подхватить что-то из множества заразных болезней, которые бродят по округе. Здесь, по крайней мере, у них в доме имелся свой доктор.

Весь день Сонджу прислушивалась в ожидании приближающейся битвы. Война должна скоро закончиться. Каждый день они ели рис с жидким супом из сушёной сайды и закусывали дайконом. Если бы они остались в Маари, то хотя бы ели достаточно свежих овощей, столько риса, сколько захочется, и курицу или свинину.

Сонджу решила воспользоваться шансом добыть еду получше. С Чинджу на спине она направилась на уличный рынок, где торговцы выставляли на деревянный прилавок всё, что у них было. Кто-то продавал использованные вещи вроде одежды, горшков и сковородок – вероятно, раньше принадлежавших беженцам. Свежих овощей не было нигде. Вместо этого она купила четыре мешка сушёных редисовых ломтиков. Заодно она случайно подслушала чей-то разговор о том, что солдаты Южной Кореи убили множество сторонников Северной Кореи и бросили их в братские могилы. Сонджу охнула от шокирующей жестокости этого поступка. Мир сходил с ума. Она поспешила домой и больше не ходила на рынок.

Примерно через две недели после эвакуации воздух прорезала серия выстрелов. Где-то вдалеке прогремели взрывы, отдаваясь вибрацией во всём доме. Сердце Сонджу бешено заколотилось. Дыхание её участилось. Крепко прижав Чинджу к себе, она побежала со двора в дом, пригнувшись к земле и вздрагивая от новых выстрелов. Чхулджин и Чина, крича, бросились к матери. Они все ввалились в общую комнату. При каждом бешеном стаккато выстрелов и при каждом громком взрыве они жались друг к другу в углу комнаты, закрыв ладонями уши и зажмурившись. Чина, Чинджу и даже Чинджин плакали и вздрагивали каждый раз, когда взрыв звучал где-то поблизости.

Сонджу пришлось кое-как успокаивать детей.

– Дети, давайте споём, – сказала она и начала: – Сияй, звёздочка, сияй…

Вторая Сестра подхватила колыбельную, и дети присоединились к ним, глотая рыдания.

От каждого выстрела и взрыва они сжимались, словно стремясь стать как можно меньше.

– Сияй, звёздочка, сияй… – продолжала Сонджу.

Они могут умереть, подумалось ей.

Так продолжалось несколько дней. В перерывах между звуками сражений две служанки приносили им в комнату еду на подносах, и они ели, нервно переглядываясь. В моменты затишья Сонджу представляла лица своих родных, своих свёкров, Кунгу и Мису. Гадала, увидит ли кого-нибудь из них снова.

– Сияй, звёздочка…

Теперь дети пели уже сами – тем громче, чем громче становилась битва. Взрывы продолжали греметь один за другим, сотрясая землю и дом. Они перестали петь и сгрудились в кучу возле стены. Вторая Сестра сказала дрогнувшим голосом:

– Мой младший брат может сражаться сейчас там…

Кунгу тоже. Он может умереть. От этой мысли сердце Сонджу истекало кровью. Она крепче обняла дочь. Как такое вообще возможно пережить?

Вторая Сестра заламывала руки.

– Они, наверное, уже прошли через деревню отца!

Схватившись за голову, она пробормотала себе под нос:

– Я не могу этого вынести. Я больше не могу.

Громкий гул раздался в воздухе. Снова загрохотали взрывы. Дом затрясло. Они все могут умереть здесь, подумала Сонджу. В груди стало тесно. Было трудно дышать. Рядом с ней Вторая Сестра, всё так же держась за голову, глубоко вдохнула – и вдруг вскочила на ноги.

– Я больше не могу!

И она вылетела из комнаты. Сонджу побежала за ней. Промчавшись мимо ворот, Вторая Сестра исчезла в ночи. Сонджу услышала, как позади неё бегут дети Второй Сестры, зовущие мать.

В передней возникла золовка. Она бросилась к детям и обняла их.

– Что случилось?

Сонджу крикнула на бегу:

– Чинджу и Чинджин остались в комнате одни. Присмотри за ними, пожалуйста! Я поищу Вторую Сестру.

Она выбежала в темноту.

Поначалу она ничего не увидела. Сердце билось так сильно, что пришлось остановиться и отдышаться. Гремели выстрелы. Улицу перед ней освещали взрывы. Она заметила смутный силуэт дальше по улице.

– Вторая Сестра!

Сердце снова заколотилось. Она побежала к сгорбившейся фигуре.

– Вторая Сестра!

Та сидела на краю дороги, всё ещё держась за голову обеими руками и не двигаясь. Сонджу встала на колени рядом с ней. Встряхнула её.

– Сестра, с тобой всё будет хорошо. Пойдём в дом.

Вторая Сестра подняла голову, ощупывая плечи Сонджу, словно вслепую. Она медленно поднялась, опираясь на Сонджу. Обняв её за талию, Сонджу повела свою прихрамывающую невестку в дом. Теперь звуки битвы раздавались внезапно, беспорядочно, но они всё ещё не прекращались – от каждого оглушительного взрыва запах страха, исходивший от Второй Сестры, становился только сильнее. Доли мгновения хватило, чтобы Вторая Сестра потеряла рассудок. Сонджу подумала: это могло произойти и с ней.

На следующее утро Вторая Сестра была тихой и отстранённой, не замечала обеспокоенных взглядов своих детей. Только через два дня она начала понемногу говорить, бормоча что-то про своего отца.

Через неделю после бомбардировки стало почти тихо: только время от времени звучали выстрелы далеко к югу от Тэджона. Семья жила за счёт жидкой рисовой похлёбки и солёного редиса. Сонджу начала замечать, что не только взрослые, но и дети явно исхудали. Из нужды она отправилась на рынок снова. По пути она увидела последствия бомбардировки: дома и здания были разрушены, всюду лежали обломки. В воздухе до сих пор чувствовался запах горелого дерева и бетонной крошки. Рынок уменьшился до нескольких прилавков. Ей повезло найти последнюю тощую курицу в клетке. Когда она заплатила, продавец свернул курице шею. Придя домой, она вручила курицу служанке, велев варить тушку в большом котелке, пока мясо не слезет с костей, а кости сохранить для супа на завтра.

Первого августа человек из клана принёс вести от свёкра: тот велел оставаться в Тэджоне, пока война не закончится.

Шли дни. Риса становилось всё меньше. Проходили недели. От их мужей не было новостей.

К концу сентября муж золовки сообщил:

– Наша сторона выиграла на юге! Враг не смог взять Пусан и отступает. На севере силы ООН высадились в Инчхоне и захватили аэродром Кимпхо, так что враг застрял на юге без припасов.

Неделю спустя он вбежал в гостиную, крича:

– Сеул освободили четыре дня назад, двадцать седьмого числа!

Ещё до того как Сонджу успела полностью осознать сказанное, Вторая Сестра потянула её в комнату.

– Мы уезжаем завтра. Давай собираться.

– Лучше подождать, – сказала Сонджу, глядя, как Вторая Сестра ходит по комнате и собирает вещи. – Вражеские солдаты движутся на север. Они пройдут через Маари. Кто знает, что они сделают, будучи в отчаянии?

– Мы будем в безопасности. Вражеские солдаты не поедут при отступлении на поезде.

– Свёкор велел нам ждать окончания войны. Она ещё не закончена.

В глазах Второй Сестры блеснули слёзы.

– Я уезжаю. С детьми. Здесь заканчивается еда. В Маари, по крайней мере, нам не придётся голодать. Я должна узнать новости о моём отце.

Она заплакала, когда закончила говорить.

Сонджу вспомнила ту ночь, когда Вторая Сестра потеряла разум. Впервые Сонджу посчитала её эгоистичным человеком.

– Я не могу позволить тебе уехать одной с детьми.

Таким образом, Сонджу тоже собрала свои вещи и приготовилась к отъезду.

Когда она сказала золовке об их решении уехать и сердечно поблагодарила её за кров и еду, та выглядела обеспокоенной, напоминая ей, что война ещё не закончена.

Через три месяца после эвакуации Сонджу и её спутники покинули Тэджон. По пути на вокзал Сонджу вдруг почувствовала откуда-то трупный запах, как будто запах отходов из мясной лавки.

Вторая Сестра сморщила нос.

– Что это за запах?

Свернув за угол, Сонджу увидела справа от них широкий участок земли с изувеченными телами – мужчины и женщины лежали лицом вниз совершенно неподвижно. Тёмная кровь пропитывала землю, текла с голов на шеи и пачкала гражданскую одежду. Сонджу едва не стошнило. Она гадала, не в опасности ли они сами. Инстинктивно они со Второй Сестрой развернули детей к себе, чтобы не дать им увидеть. Но, разумеется, те уже успели подсмотреть. Чхулджин и Чина были достаточно взрослыми, чтобы знать, что именно предстало их глазам – поэтому они не задавали вопросов. Теперь они познали смерть – то, какой жестокой она может быть. Держась за руки, они все побежали к вокзалу. Сонджу хотелось кричать. Её голова пульсировала от гнева, готовая взорваться. Им не стоило уезжать. Свёкор ведь говорил им не возвращаться, пока война не закончится. Неподвижные тела, похожие на мясо животных, источающие запах мертвечины, просочившийся ей в нос и пропитавший кожу – Сонджу продолжала ощущать эту вонь, даже когда они оказались достаточно далеко. Она даже не замечала, как по лицу текут слёзы.

Сонджу и Вторая Сестра почти не говорили друг с другом в поезде. За одну станцию до Маари поезд вдруг резко остановился, и машинист безо всякого объяснения велел пассажирам выходить.

Группа Сонджу присоединилась к длинной цепочке людей, идущих по узкой дороге между рисовых полей. Чхулджин жаловался на мозоли на пятках. Чина ныла, что у неё устали ноги. Вторая Сестра поставила на землю двухлетнюю Чинджин, привязала пятилетнюю Чину к спине и продолжила идти, в одной руке неся багаж, другой держа за руку Чхулджина. Чинджин, её младшая дочь, держалась за свободную руку Сонджу и ковыляла за ней без единой жалобы. Она была крепким ребёнком – девочка, рождённая в день выборов, молчаливая, но всегда внимательно за всем наблюдавшая. Сонджу сжала маленькую ладошку Чинджин и обернулась через плечо, чтобы взглянуть на Чинджу у себя на спине. Они следовали за процессией женщин, несущих свёртки с вещами на головах, и мужчин, несущих тяжёлый багаж на спине. Возле железной дороги Сонджу увидела большой кратер. Невольно она задалась вопросом: как много людей умерло во время взрыва? Как много умерло по всей стране?

Дальше тянулись фермерские угодья до самого основания высоких холмов вдалеке. Воздух был чистый. Сонджу наконец-то могла дышать. Её сердце подскочило, когда она увидела вдалеке знакомое дерево, под которым наёмные работники Второго Дома ели обед. Они поспешили пройти через подземный переход к клановым домам. Приближаясь к дому на холме, Сонджу посмотрела вверх и увидела крышу, выглядывавшую из-за можжевеловой изгороди. Каштановое дерево, росшее на границе территорий Второго Дома, всё ещё стояло на месте – его нижняя ветвь изгибалась под знакомым углом.

– Мы дома, дети.

Сонджу ускорила шаг.

Чхулджин и Чина захлопали в ладоши и побежали по холму вверх, ко внутреннему двору, подпрыгивая и тяжело дыша. Чхулджин толкнул ворота и промчался по двору, крича:

– Бабушка! Дедушка!

Из кухни выбежала свекровь, широко улыбаясь и сверкая глазами. Обняла Чхулджина и Чину, которые бросились к ней. Подошедший свёкор гладил детей по голове. Вторая Сестра и Сонджу поклонились им.

– Как у вас тут дела? – спросила Сонджу, всё ещё задыхаясь после быстрого подъёма по крутому склону.

– Ничего плохого с нами не случилось, – ответил свёкор. – Мы вас пока не ждали, но я рад, что вы добрались в целости и сохранности.

Чхулджин и Чина начали наперебой рассказывать бабушке с дедушкой о взрывах и выстрелах, но не о мёртвых телах, которые они видели по пути. Бабушка напомнила им о кролике, и дети убежали проверить питомца. Когда они оказались вне зоны слышимости, Вторая Сестра спросила:

– Здесь тоже шли сражения?

– Да, но всё быстро закончилось, – свекровь не стала пояснять подробнее: похоже, она не хотела углубляться в тему.

Взяв багаж, чтобы отнести его в комнату, Вторая Сестра пробормотала в отчаянии:

– Тогда битва, должно быть, разразилась и в деревне моего отца.

Когда свёкор вернулся на мужскую половину дома, Сонджу осталась со свекровью и спросила:

– Чинвон вернулась?

– Она в Большом Доме, – свекровь понизила голос. – Двое сыновей хозяйки ушли на север: они оказались коммунистами. Твой муж ведь не рассказывал об этом?

– Нет. Только о том, что они усердно учились, – ответила Сонджу. – По его словам, они почти не общались с ним, несмотря на то, что прожили под одной крышей два года.

– Даже после выпуска из университета они почти не навещали своих родителей, – свекровь осуждающе зацокала языком. – Теперь их родители не могут смотреть в глаза людям. Если увидишь их, не упоминай их сыновей.

Затем она прошла к помещениям для слуг и приказала слуге убить трёх куриц на ужин.

В отсутствие служанок о Чинджу и Чинджин заботилась свекровь, пока её невестки готовили ужин. Она смотрела, как внуки жадно поглощают еду, и шмыгала носом:

– Посмотрите на них, едят как попрошайки, – сказала она.

Закончив с кухонной работой, Сонджу принесла к себе в комнату ведро горячей воды и обтёрла себя и Чинджу влажной тряпкой. Затем расправила на полу йо. Чинджу уснула сразу же и начала сопеть.

Спустя всего день Вторая Сестра уже говорила Чхулджину во внутреннем дворе, что ему пора сесть за книги, поскольку он отправится обратно в школу, как только та откроется. Чхулджин жаловался и возражал. Его пятилетняя сестра сказала:

– Я пойду вместо него. Я могу считать до ста и читаю лучше.

Чхулджин толкнул её, и она громко расплакалась.

– Ш-ш-ш! Чинджин спит! – прошипела их мать.

Сонджу подняла с земли Чину, разнимая их с братом. Вторая Сестра схватила Чхулджина и велела ему идти учиться, а Чину послала присмотреть за кроликом в задней части дома.

В этот момент во двор пришла женщина из клана.

– Я слышала, что госпожи из Второго Дома вернулись. Я пришла поприветствовать вас дома.

– Да, мы прибыли вчера. Спасибо, – сказала Сонджу и повела её в переднюю.

К ним присоединилась свекровь. Гостья посмотрела на Сонджу и Вторую Сестру и сказала:

– Пока вас не было, сюда приходили американские солдаты в поисках врагов. Обыскивали дома, – свекровь кивнула в ответ на вопросительный взгляд Второй Сестры, и женщина продолжила: – Наши женщины были напуганы. Я слышала, они спрятались в комнате без окон в Маленьком Доме, распустили волосы и покрасили зубы углём, чтобы походить на беззубых старух.

– Кого-то изнасиловали? – спросила Сонджу.

Прежде чем женщина ответила, свекровь вмешалась:

– Нет. Солдаты прошли здесь быстро.

– Я так рад, что вы вернулись!

Громкий голос раздался у ворот, и все четверо женщин обернулись: к передней приблизился горбун, который шёл, наклонив вперёд голову и руки.

– Не буду садиться, я ненадолго, – он остановился и улыбнулся Сонджу и Второй Сестре. – Ваши свёкры так волновались, когда узнали о битве в Тэджоне, – он сделал широкий жест рукой. – Война – ужасная вещь. Здесь умерло много янки. Тела лежали вдоль ручья. Ужасное зрелище. Всё случилось так быстро, – он покачал головой. – Некоторые деревенские мальчишки ходили от тела к телу, снимая часы и кольца. Один набрал себе часов от запястий до локтей на обеих руках. Позор, позор!

Сонджу снова вспомнились изувеченные тела в Тэджоне. Ноздри наполнил трупный запах. Она выдохнула и задержала дыхание. Запах не уходил – он преследовал её и в кошмарах.

– Что случилось со всеми этими телами? – спросила Вторая Сестра, искоса взглянув на Сонджу.

– Приехали янки на грузовиках и забрали их. Мне пора идти.

Когда горбун ушёл, оставшаяся гостья сказала:

– Несколько молодых деревенских мужчин перешли к красным. Сказали, что при коммунизме всё делят поровну, и там нет богатых привилегированных людей, как мы. Они хотели линчевать хозяина Большого Дома.

– Хозяина Большого Дома? И чем это закончилось? – спросила Сонджу.

– Деревенские загнали горе-линчевателей обратно в их дома, некоторые даже били их голыми руками. Этих мужчин больше никто не видел. Видимо, они ушли к коммунистам.

Женщина продолжала рассказывать деревенские новости, пока свекровь не обратилась к ней:

– Мне нужно в Большой Дом. Я пройдусь с тобой.

Прежде чем уйти к себе, Вторая Сестра сказала:

– Я уж думала, эта женщина никогда не замолчит.

Сонджу отправилась к себе и начала сортировать одежду для стирки. Время от времени она поглядывала на спящую дочь. Её невероятно печалил тот факт, что даже спустя много лет после того, как дочь забудет звуки сражений, испытанный однажды страх всё равно будет влиять на её восприятие. И её печалило, что деревня больше не была тихим, изолированным местом. Раньше всё было проще. Всё было невиннее. Но теперь в воздухе витала непривычная тревожность: неясно было, кому можно доверять и на кого можно положиться.

Она услышала, как свекровь говорит Второй Сестре:

– Со всеми этими волнениями я и забыла: твоя семья прислала для тебя письмо.

Сонджу выронила одежду и поспешила в гостиную.

– А для меня писем нет?

Свекровь покачала головой. Вторая Сестра ушла к себе, прижимая письмо к груди и улыбаясь от уха до уха. Сонджу опустила голову, вернулась в свою комнату и сложила грязную одежду в стопку.

Через несколько мгновений раздался пронзительный крик, а сразу за этим – душераздирающие рыдания.

Сонджу бросилась в комнату Второй Сестры, распахнув дверь, и обнаружила Вторую Сестру плачущей на полу. Письмо она так и продолжала сжимать в руке.

– Что случилось?

Вторая Сестра села и подняла к ней мокрое от слёз лицо. Выбившиеся из причёски пряди волос прилипли к её щекам.

– Они убили моего отца.

Сонджу втянула воздух.

– Кто убил твоего отца?

– Двое коммунистов. Знакомые моей семьи.

Кто-то ахнул. Сонджу повернулась: свекровь стояла в дверях, глядя на Вторую Сестру.

– Твой брат был там?

– Не старший. Младший брат вернулся домой месяц спустя и, узнав о смерти отца, приволок двух убийц на могилу отца и застрелил их. А потом вернулся на службу.

Она вытерла лицо и всхлипнула. Сонджу сидела неподвижно. Эта война уже стоила им члена семьи. Грудь сдавило изнутри что-то тяжёлое и вязкое.

– Мне нужно съездить на могилу отца, – Вторая Сестра всхлипнула снова.

– Поезжай, навести свою мать. Возьми с собой старого слугу, – ответила свекровь.

У двери столпились дети.

– Что случилось, мамочка? – спросила Чина.

Сонджу увела детей к себе в комнату.

– С вашим дедушкой, отцом вашей мамы, произошло кое-что плохое, так что ей очень грустно.

– Плохое? – спросила Чина.

– Да. Мама расскажет вам позже.

Той ночью слуга вернулся и сообщил, что Вторая Сестра безопасно добралась до своего родного дома.

Возвращение мужа. Весна 1951 года

В следующие несколько дней вернулись служанки Второго Дома. И хотя жизнь продолжалась, как прежде, война ещё не закончилась. Будущее было неопределённым, особенно для тех семей, чьи мужчины до сих пор сражались на тридцать восьмой параллели. Наконец от мужа Второй Сестры пришло письмо, датированное тринадцатью днями ранее, в котором он писал, что это уже третье их письмо и что они с братом скоро вернутся домой.

Свекровь сообщила, что сбор урожая закончен, потому что на полях работало меньше мужчин и женщинам приходилось брать на себя больше работы. Праздник чхусок прошёл довольно мрачно в отсутствие некоторых членов семьи. Сонджу вдруг поняла, что в Тэджоне чхусок даже не упоминали.

Вторая Сестра ещё не вернулась из отчего дома. Двое её младших детей дремали. Чинвон была в Большом Доме, а свекровь – в своей комнате. Служанки сидели в помещениях для слуг. Сонджу прислонилась к стене в передней, залитой лучами послеполуденного солнца. Чхулджин и Чина носились по внутреннему двору, болтая и смеясь. Сонджу слышала их голоса: кажется, они играли во дворе уже какое-то время. Затем она услышала гул низко летящего самолёта и без раздумий пригнулась, готовая броситься к детям, чтобы защитить их. Однако она остановилась, когда во двор ворвался горбун и объявил торопливо:

– Отставшие от основных войск вражеские солдаты терроризируют народ по пути на север. Они могут пройти здесь.

В переднюю вышла свекровь.

– Их заметили поблизости? Откуда ты знаешь?

– Мой свояк из Гонджу. Он сказал, что враг сейчас где-то около Маари и что эти солдаты крадут еду и похищают людей, а потом убивают их. Мне нужно идти. Надо предупредить остальных.

В отсутствие молодых активных мужчин новостей в деревню приходило очень мало. Деревенские теперь полагались на горбуна, чтобы получать информацию о войне. Как и муж Сонджу в начале войны, горбун регулярно ходил на железнодорожную станцию и говорил с управляющим и пассажирами.

Вскоре свёкор отправился обсудить вопрос с хозяином Большого Дома. Вернувшись, он сообщил жене и Сонджу, чтобы они ежедневно посылали слуг в ближайшие деревни и города к югу и западу, чтобы узнать о местонахождении северокорейских солдат.

Четыре дня спустя свёкор сказал Сонджу:

– Группу вражеских солдат заметили в деревне к югу отсюда. Молодым здесь оставаться небезопасно. Наши служанки вернутся к семьям. А ты возьми Чинвон и младших детей и поезжай в дом моего шурина. Чхулджина и Чину оставь с нами.

На следующее утро, видя, как Сонджу собирается в дорогу, Чхулджин и Чина повисли на ней, плача:

– Возьми нас с собой! Пожалуйста!

В их глазах Сонджу читала тот же страх, который преследовал их в Тэджоне. Она наклонилась к ним.

– Мы скоро вернёмся, вот увидите.

– Нет! Тебя не будет долго-долго, и тут опять будут стрелять и взрывать!

Чхулджин плакал, тряся ногу Сонджу, пока его сестра цеплялась за руку Сонджу и рыдала:

– Мама… я хочу к маме…

Свекровь отцепила их от Сонджу.

– Они вернутся через пять дней. Может, раньше.

Всё ещё плача, дети наконец отпустили её – лица их были мокрыми от слёз.

Сонджу отвернулась, украдкой промокнув глаза рукавом.

Старый слуга вёз в тележке сумки с одеждой и мешок риса. Сонджу несла Чинджу на спине и держала за руку Чинджин. Чинвон не несла ничего. Всю дорогу, пока они не прибыли в удалённую деревушку ранним днём, Чинвон повторяла, как скучно ей там будет. Устав от её жалоб, Сонджу спросила:

– Ты бы предпочла рискнуть и быть изнасилованной?

Вместо ответа Чинвон пнула камешек.

В этой деревне, состоявшей менее чем из четырёх дюжин домов, время тянулось бесконечно. Они не знали местных и не осмеливались гулять в лесу. В отсутствие развлечений Чинвон и дети часто спали днём. Часы между утром и ночью казались невыносимо долгими.

Её муж был в безопасности, но вот Кунгу… Сонджу закрыла глаза и потёрла лоб, пытаясь избавиться от мрачных мыслей. Она почувствовала, как её дёргают за юбку.

Чинвон села на полу и сказала:

– Я тут подумала… – она сложила руки, как будто в молитве. – Тёмно-синяя блестящая бархатная юбка. Вот чего я хотела бы перед смертью.

Похоже, она говорила всерьёз. Сонджу уставилась на неё: сердце её обливалось кровью. Эта энергичная молодая девушка думала о вероятной скорой смерти, когда перед ней только-только начало открываться её будущее. Сонджу и самой было о чём жалеть, если смерть настигнет её так рано.

– Тебе повезло, что твоё желание так легко исполнить.

– А твоё – нет? – спросила Чинвон.

– Давай купим тебе эту бархатную юбку.

Обрадованная перспективой получить свою юбку, Чинвон не стала расспрашивать дальше, как сделала бы в другое время. Вместо этого она улыбнулась – с почти детской надеждой. Приятно было смотреть на это: простое желание, которое приносит так много радости.

Чинвон сказала:

– Тебе это понравится, Младшая Тётушка. Я слышала, как бабушка рассказывала дедушке, что, по твоим словам, кто-то из девочек Второго Дома может однажды стать великим лидером, как королева Сондок.

– Она правда в это верит?

– Нет, но ведь она об этом говорила, – ответила Чинвон с лукавой ухмылкой, подняв брови.

Они находились в деревне шесть дней, когда старый слуга принёс весть:

– Господин желает вашего возвращения. Он велел передать, что опасность миновала.

Прогулка обратно домой показалась им намного короче. Сразу же по прибытии в Маари Чинвон отправилась в Большой Дом, быстро поклонившись бабушке с дедушкой перед уходом. Чхулджин и Чина, взвизгнув, бросились к Сонджу.

Потянув Сонджу за юбку, Чина сказала:

– Тётушка, приходили северокорейские солдаты, и они, они! Ходили тут повсюду и всё смотрели! Дедушка испугался, и я испугалась тоже. Они велели бабушке приготовить им еду.

– А я не испугался, – Чхулджин гордо улыбнулся.

Игнорируя брата, Чина продолжала:

– У одного было оружие, самое настоящее! Мне было так страшно! Он мог убить нас в любой момент! – Она вдруг всхлипнула. – Тётушка, они забрали моего кролика. Положили его в мешок… Дедушка сказал, что купит мне нового.

Глаза её блестели от слёз. Чина обняла Сонджу за ноги. Сонджу погладила её по голове и посмотрела на свекровь: та кивнула, не отводя взгляда – похоже, ей было что сказать по этому поводу, но не при детях.

Чина подняла к ней заплаканное лицо.

– Когда они поели, дедушка дал им куриц, риса и моего кролика. Бабушка сказала, что они возвращаются домой.

Свекровь повернулась к детям и велела им пойти поиграть на заднем дворе. Подождала, пока они уйдут, и сказала Сонджу:

– Твой свёкор не отдавал им кролика. Они пришли через два дня после вашего отъезда – группа из пяти солдат. Дети были со мной в кухне, когда солдаты вошли в дом. Мой муж увидел, как они глазеют на куриц и на кролика. Он сказал капитану, что они могут брать сколько угодно куриц, но не кролика. Тогда капитан выхватил кролика из клетки и свернул ему шею, а другие солдаты сделали то же самое с курицами по его приказу.

– Они не причинили вреда кому-нибудь в деревне?

– Нет. Не знаю, почему они выбрали наш дом. Трое из них были подростками пятнадцати-шестнадцати лет. Один сказал, что он работал на ферме, когда ему приказали явиться на службу. Эти мальчишки общались с нами довольно вежливо. Их наверняка поймают ещё прежде, чем они доберутся до границы, – она цокнула языком.

Война делала с людьми страшные вещи. Сонджу ненавидела это. Как солдаты смогут жить дальше в согласии с собой, когда война закончится? Как много жизней будет разрушено памятью о совершённом насилии? Мрачное настроение Сонджу слегка развеялось, только когда в дом одна за другой вернулись служанки и полевые работники. Оказалось, что одного из работников призвали в армию.

В первую неделю ноября Сонджу и свекровь заготовили две сотни кимчи – половина того, что они сделали в прошлом году. На следующей неделе приехала Вторая Сестра – с пустым взглядом и впалыми щеками, постаревшая лет на десять. Поклонившись свёкрам, она направилась к себе и закрыла дверь.

Сонджу выждала с полчаса, затем отправилась к ней. Села рядом и спросила:

– Как прошёл визит?

– Я чувствую себя сиротой, – ответила та безо всякого выражения, не глядя на Сонджу.

Сонджу не знала, как её утешить.

Когда Вторая Сестра подтянула колени к груди и сложила на них голову, Сонджу покинула пропитанную горем комнату и направилась на веранду. Она не могла представить себе, что будет скорбеть так же сильно, если умрёт её собственный отец. Возможно, потому, что с самого детства она ощущала некую отстранённость от своей семьи, вопреки которой (или благодаря ей) цеплялась за ощущение собственного «я». Без этого, подумалось ей, она бы потеряла свой путь. Теперь она не была уверена, что сможет продолжать ту же невидимую борьбу в своём браке. Она посмотрела на серое небо. Зима обещала быть холодной и тоскливой.

Однажды, несмотря на сильный ледяной ветер, пришла хозяйка Большого Дома и спросила свекровь:

– Ты слышала? Войска Северной Кореи отступили до самой реки Амнок.

– К китайской границе? Значит, мы побеждаем. Мои сыновья скоро вернутся.

Это было в ноябре, через пять месяцев после начала войны. Спустя месяц семья Второго Дома всё ещё ждала.

В первую неделю января пришёл горбун. Он сообщил:

– Армия Северной Кореи снова захватила Сеул с помощью китайских войск. Наши союзники отступили с юга реки Ханган.

Теперь, когда враг стал сильнее, как далеко на юг они продвинутся? Измождённая неизвестностью, Сонджу повернулась к свекрови и спросила:

– Нам снова нужно эвакуироваться?

– Не знаю. Посмотрим, что скажет мой муж.

Никто в деревне не эвакуировался, но горбун сказал, что каждый день поезда на юг были переполнены беженцами. Машинист поделился, что многие из беженцев были жителями Северной Кореи – большинство были христианами, боявшимися, что Северная Корея последует примеру коммунистического Китая, который преследовал христиан по закону.

Однажды, когда весь день светило солнце и снег на крыше растаял, стекая на землю капелью, Чинвон пришла к Сонджу в комнату и сказала:

– Никого из моих друзей нет дома, а я застряла здесь. Тут так мрачно. Это невыносимо!

Сонджу ощущала себя так же. Вторая Сестра заперлась у себя в комнате и скорбела, распространяя уныние по дому. Сонджу ответила:

– Я скучаю по разговорам со Второй Сестрой. Я хотела рассказать ей о твоей бархатной юбке. Как ты говорила? Блестящая, тёмно-синяя и бархатная? – она наклонила голову вбок, разглядывая Чинвон. – Ты не упоминала об этом уже несколько месяцев. Или ты забыла, или теперь уверена, что выживешь.

– Я не забыла.

Сонджу улыбнулась.

– Сейчас как раз подходящее время, чтобы носить такую юбку, верно? Давай сходим на рынок и купим её. До войны муж оставил мне часть своей зарплаты.

Следующим вечером Сонджу сказала свекрови:

– Завтра мы с Чинвон отправимся на рынок. Некоторое время назад я обещала купить ей бархатную юбку.

Если бы свекровь стала протестовать против такой фривольности во время войны, Сонджу была готова отстаивать свою позицию до последнего – но ей не пришлось. Свекровь ничего не сказала.

Сонджу и Чинвон купили отрезок бархатной ткани и оставили его в ателье. Затем пообедали в ресторане и прошлись до книжной лавки, где Сонджу нашла сборники рассказов Оскара Уайльда, О. Генри и Ги де Мопассана. Владелец магазина пообещал, что к следующей пятнице в лавке появится «Тысяча и одна ночь». Они лениво гуляли от одного прилавка к другому, разглядывая вещи и болтая: казалось, всё почти вернулось в норму.

На следующее утро она собрала детей у себя в комнате и прочитала им «Счастливого принца». Чхулджин жаловался, что история глупая и скучная.

– Статуи не умеют говорить, – сказал он и ушёл, бормоча себе под нос, что нисколько в это не верит.

Чинджу, казалось, была озадачена его уходом. Дочери Второй Сестры, Чина и Чинджин, напротив, жадно вслушивались в каждое слово Сонджу. По одной истории в день, сказала им Сонджу. Когда дети ушли, она стала листать страницы другой книги – и тут к ней в голову пришла одна идея. Она могла бы читать женщинам клана раз или два в неделю и обсуждать потом прочитанное. Жаль, что она не подумала об этом раньше. Понадобится больше книг. Она поделилась этой идеей с несколькими женщинами.

В следующую пятницу Сонджу и Чинвон вернулись на рынок и забрали бархатную юбку в ателье. Сонджу купила ещё две книги в дополнение к уже заказанным. Сразу после возвращения домой Чинвон стала разгуливать по дому в новой юбке, но ей хватало благоразумия, чтобы не выходить в ней на улицу.

Несколько дней спустя дочери женщины, в доме которой они делали йо, предложили собираться у них для занятий по чтению. В первый раз пришло всего четыре человека – две дочери, их мать и тётя. Три дня спустя пришли ещё двое – женщина с длинными мочками ушей и темнокожая, тоже делавшая с ними йо. После чтения и обсуждения прочитанного женщины сплетничали о деревенских. На третьем собрании мнение женщин о прочитанных историях удивило Сонджу – и удивило их самих: эта радость от прикосновения к неизвестному доселе миру, от узнавания нового, вероятно, не слишком отличалась от того ощущения, которое испытала Сонджу, впервые увидев в журнале фотографии людей с Запада. Теперь она снова разделяла с другими мир воображения, обогащая этим жизни женщин, которые иначе бы этого опыта не получили. Это дарило Сонджу чувство ни с чем не сравнимого удовлетворения и выполненного долга.

На следующий день после четвёртой встречи Уши Будды подошла к Сонджу.

– Я слышала, что научиться читать и писать не очень сложно. Вы не могли бы научить меня, чтобы однажды я сама смогла читать книги?

– Да, конечно. Можем начать прямо сейчас, если у тебя есть время.

Сонджу обрадовало желание этой женщины учиться чему-то новому, особенно учитывая её слова в день шитья йо о том, что она больше не позволяет себе мечтать. Сонджу начертила таблицу на листе бумаги и заполнила её согласными по горизонтали и гласными по вертикали, называя согласную и гласную вместе, чтобы сформировать иероглиф. Позанимавшись с ней немного, Уши Будды ушла с алфавитной таблицей, стопкой пустых листов и несколькими карандашами, чтобы потренироваться дома. Сонджу пообещала, что даст ей рукописную копию «Последнего листа», чтобы она могла поупражняться в чтении самостоятельно. Прежде чем приступить к переписыванию книги, Сонджу легла на пол, подняла руки и ноги вверх и несколько раз взмахнула ими, выплёскивая свою радость.

К началу весны ещё две женщины присоединись к книжному клубу. Птицы вернулись с зимовки, рабочие начали обрабатывать поля. Вторая Сестра по-прежнему запиралась в комнате и плакала целыми днями. Сонджу всё больше времени проводила со всеми четырьмя детьми.

В середине марта пришёл горбун, объявивший, что союзные силы заставили врага отступить обратно к тридцать восьмой параллели, и Сеул был освобождён. Услышав новости, Сонджу при каждом свистке поезда в отдалении ждала прибытия мужа и его брата. Она проверяла бутоны на вишнёвых деревьях каждый день: когда первый из них раскрылся, Чинджу исполнилось два года.

Однажды, через несколько дней после новостей, Сонджу обнаружила шестилетнюю Чину, тихо сидевшую в одиночестве на веранде. Она сидела, опираясь ладонями на деревянные доски и вытянув ноги. Рядом стоял её школьный портфель: она пришла на веранду сразу после школы. Чина взглянула на Сонджу.

– Мне нравится смотреть на растения. Можно я посижу здесь?

Она помогала дедушке выращивать новые цветы в саду, когда почва становилась влажной после весеннего дождя.

– Конечно, – Сонджу присела рядом с ней.

– Вы с мамой раньше говорили тут о взрослых делах, – сказала девочка, не глядя на Сонджу.

– Да, но ты можешь остаться, – ответила Сонджу. Бедный ребёнок – её мать теперь совсем с ней не общалась. – Твои подопечные уже подросли.

Чина растопырила пальцы на руках и посмотрела на них.

– Надеюсь, эти цветы будут красными. Хочу покрасить ногти лепестками, – сказала она ничего не выражающим ровным голосом.

Сонджу вспомнила, какой отвергнутой себя чувствовала, когда собственная мать отказалась расчёсывать ей волосы в пять лет. Придвинувшись ближе, она обняла Чину обеими руками.

– Когда они расцветут, покрасишь заодно и ногти Чинджу, и мои тоже?

Все четверо детей играли за домом, оживлённые теплом апрельского солнца. Сонджу слушала, как они болтают и спорят: ей хотелось, чтобы Вторая Сестра вышла к ней на веранду, улыбаясь, как раньше. Иногда она всё ещё замечала печаль на лице Чину: когда девочка спорила с братом, в ней остро чувствовались горечь и обида. Уже смеркалось. Сонджу подумала, что скоро надо будет позвать детей домой. Тогда она услышала:

– Мы дома!

Сонджу бросилась в направлении голоса. Свекровь, бегущая следом, даже потеряла одну туфлю по пути во двор – так она спешила взять сыновей за руки, но не успела она к ним прикоснуться, как появился свёкор и отвёл сыновей на мужскую половину дома. Те повернулись и, быстро поклонившись матери, скрылись в доме вслед за отцом. Свекровь опустила взгляд, пробормотав что-то нелестное себе под нос, направилась в дом и надела туфлю.

Сонджу прошла на задний двор и сказала детям Второй Сестры:

– Ваш папа приехал домой, – затем повернулась к Чинджу: – И твой папа тоже. Мы поприветствуем их, когда они закончат говорить с дедушкой.

Хлопая в ладоши и смеясь, дети побежали за ней в гостиную. Они сели бок о бок, как воробьи на проводах, и стали ждать. Через какое-то время они заскучали: Чхулджин и Чина толкали друг друга, Чинджин спрашивала об отце, а Чинджу глазела на Чхулджина и Чину. Хотя Сонджу часто рассказывала Чинджу об отце, дочери ещё предстояло узнать его заново после девяти месяцев отсутствия.

Прошло, должно быть, минут пятнадцать, когда в комнату зашёл, опустив голову, муж Второй Сестры. Его дети тут же закричали:

– Папа!

Он поднял голову и подошёл. Затем забрал своих детей и увёл их к себе в комнату.

Сонджу изучала взглядом исхудавшее лицо своего мужа, который подошёл к ней. Она сказала:

– Добро пожаловать домой.

– Ужасно, что с отцом Второй Сестры такое случилось, – сказал он, беря Чинджу на руки. – Мне нужно вымыться.

Сонджу велела служанкам нагреть воду в бане, и когда ужин был готов, отнести подносы с едой в комнату Второй Сестры. Отнеся поднос свёкру, она села с Чинджу за стол в гостиной, рядом с мужем и свекровью, которая накладывала сыну ещё мяса, спрашивая:

– Как ты жил в Пусане? Вас хорошо кормили?

– На Пусан враг не нападал напрямую. Шесть недель войска ООН сражались под Масаном, Тэгу и Пхоханом. Американские войска взорвали мосты через Нактонган, чтобы остановить врага. Сотни беженцев умерли при попытке пересечь реку и попасть в Тэгу. Когда враг проиграл и отступил, мы уже были на пути домой, но потом в январе Сеул снова захватили. Мы уехали оттуда вместе с беженцами.

– Я так рада, что ты дома, – мать положила ему ещё мяса.

Вымывшись в бане и поговорив с матерью, муж Сонджу пришёл в спальню, некоторое время понаблюдал за спящей дочерью и лёг на йо. Сонджу притянула его ближе.

– Мы по тебе скучали.

Не говоря ни слова, он стал раздевать её, охваченный своим голодным нетерпением, как раньше.

На следующее утро он выглядел отдохнувшим.

– Сегодня я навещу старейшин клана после завтрака с отцом.

– Сначала тебе стоит кое-что узнать.

– Что такое?

– Сыновья из Маленького Дома добровольно отправились на север. Не упоминай их при семье. Твоя мать спрашивала меня, не демонстрировали ли они симпатии к коммунизму.

– Нет. Зачем им это?

– Я сочувствую семье Маленького Дома.

Война ещё не закончилась, и возвращавшиеся солдаты могли отомстить им.

Он рассказал ей: один из его коллег, с которыми он учился в университете, тоже уехал на север. Он понятия не имел, что у этого человека имелись марксистские идеи. Тот оставил на юге жену и двоих детей.

– Это ужасно…

Её муж также сказал, что двое других его коллег записались в армию, несмотря на то, что не обязаны были этого делать, поскольку работали на правительство. Сонджу задумалась, приходило ли когда-нибудь её мужу в голову принести себя в жертву ради благого дела, как поступили его коллеги.

Через шесть дней после своего возвращения оба брата уехали на работу. Тем вечером Вторая Сестра пришла к Сонджу.

– Спасибо, что заботилась о моих детях и взяла на себя кухонные обязанности.

– Я по тебе скучала, – сказала Сонджу.

Вторая Сестра на мгновение прикрыла глаза.

– Отныне я принимаю жизнь такой, какая она есть.

В начале мая Сонджу получила письмо от своей сестры.

Дорогая сестра!

Надеюсь, ты в безопасности. Мне часто хочется, чтобы ты жила в Сеуле. Сейчас в особенности, стоит только представить, что война могла пройти гораздо хуже.

Мы вернулись в Сеул, как только его освободили в марте. Уже четвёртое его освобождение. Я навестила родителей и брата: они живы и здоровы. Пока они находились в эвакуации, мужская половина нашего дома и помещения для слуг были разрушены. Моя семья тоже эвакуировалась – в дом родственников мужа в деревне. Никто из нашей семьи не пострадал во время войны, но наш двоюродный брат Тосон вызвался добровольцем и всё ещё сражается возле тридцать восьмой параллели.

Сеул разрушен, как ты понимаешь. Сейчас говорят о скором конце войны, но с её последствиями нам придётся жить ещё долгое время.

Хотела бы я увидеть тебя. Надеюсь, ты и твоя семья в безопасности.

22 апреля 1951 года

Сонджу испытала облегчение: родители и брат живы. Она сложила письмо вдоль линий сгиба и подумала о Кунгу. Был ли он в безопасности? Был ли он жив? В отличие от её мужа он бы наверняка вызвался добровольцем, чтобы сражаться за свою страну.

Обиды Сонджу. 1951 год

Муж Сонджу возвращался домой на выходные, как раньше, и вскоре всё вернулось к довоенной рутине: он привычно пренебрегал её чувствами и мнением, она привычно подавляла кипящий внутри гнев. В июле его снова повысили, уже во второй раз. Прошло всего три с половиной года с тех пор, как он начал работать, а теперь в его подчинении находилось уже пять младших инженеров.

С ослепительной улыбкой он сказал:

– Шурин моего начальника – близкий друг главы Министерства внутренних дел. Если он переведётся в Сеул, то возьмёт меня с собой.

– Я так рада за тебя и за нашу семью, – сказала она. – Может, мы уже будем жить в Сеуле, когда Чинджу пойдёт в школу.

Его могли перевести в Сеул в ближайшие несколько лет. Сонджу вспомнила, как свекровь пыталась удержать её здесь: муж наверняка согласится с матерью, если она будет настаивать. Так что в понедельник Сонджу вошла в комнату досуга свекрови и сказала:

– Матушка, вы, должно быть, уже слышали: мой муж может получить должность в Сеуле. Не знаю, случится ли это, и если случится, то когда именно, но я собираюсь переехать в Сеул, когда Чинджу пойдёт в школу, вне зависимости от того, будет у него там работа или нет.

Свекровь уставилась на неё. Почесала руку и сказала смиренно:

– Если ты переедешь… Ты, возможно, считаешь меня старомодной и упрямой, но я помню, как ты рассказывала о женщинах, способных на великие дела, – она слегка поёрзала на стуле. – И всё же, как твоя невестка справится без тебя?

Сонджу не собиралась уступать.

– Вы можете нанять ещё одну служанку. Любая служанка может выполнять мою работу.

Свекровь опустила глаза. После долгого молчания она спросила:

– Если ты переедешь, как часто я смогу видеть своего сына?

Внезапное осознание настигло Сонджу, как вспышка молнии: свекровь боялась потерять ещё одного ребёнка. Боялась проиграть в борьбе за его сердце далёкому городу, как случилось с сыновьями Большого Дома. Сонджу взяла руки свекрови в свои и погладила их: морщинистая кожа, казалось, почти не крепилась к костям. Если бы не образование Чинджу, она бы не возражала остаться, подумала Сонджу, глядя на свою свекровь. Острый подбородок и ясные умные глаза достались её дочери от бабушки, и Сонджу была за это благодарна.

Тепло улыбнувшись, свекровь добавила:

– Кроме того, как я буду коротать дни без твоих разговоров о великих женщинах? Для меня это – целое приключение.

Этими словами свекровь словно признавала её важность: признание, которое Сонджу когда-то так хотелось получить от собственной матери. Её переполняла благодарность. Она накрыла ладони свекрови своими и так же тепло улыбнулась ей в ответ.

– Вы мне глубоко симпатичны, Матушка.

За воротами раздавались детские голоса. Уходя, Сонджу сказала свекрови:

– Чинджу ещё не исполнилось и трёх. У нас с вами есть ещё два года вместе.

Несколько дней спустя Сонджу всё ещё думала о словах свекрови, когда услышала чей-то спор во внутреннем дворе. Какой-то мужчина сказал:

– Ваша невестка из Сеула портит наших женщин.

Сонджу навострила уши, мимолётно пожалев, что в обклеенном бумагой окне больше нет отверстий, через которые она могла бы подглядеть, что происходит. Мужчина продолжил:

– Моя жена теперь повадилась со мной спорить. Она говорит, ваша невестка сказала женщинам, что если в семье нечего есть, кроме одного яйца, то это яйцо надо сварить и разделить пополам между мужем и женой.

Сонджу услышала смех свёкра.

– Моя невестка так сказала? – Он рассмеялся снова.

Свекровь же спросила:

– Значит, ты предпочтёшь съесть всё яйцо целиком, оставив жену голодной, я правильно понимаю?

Сонджу не могла поверить своим ушам. Её свёкры заступались за неё! Никто в её родной семье этого не делал.

Другой мужчина сказал:

– Ваша невестка прочитала им историю, в которой муж и жена обмениваются подарками. Теперь моя жена тоже просит подарок.

Свекровь заговорила снова:

– Отложи лучшие куски мяса, курицы или рыбы для своей жены, желательно перед детьми, чтобы они научились уважению к матери. Твоя жена ест хрящи, куриные лапы и рыбьи хвосты, пока ты наслаждаешься лучшими частями.

Первый мужчина сказал:

– Хозяин, скажите же что-нибудь! Эта городская промыла мозги даже вашей жене!

Свёкор прочистил горло.

– Хозяин Большого Дома построил школу для всех деревенских детей. Я отправлял свою первую невестку учиться в школе-интернате. Моя третья невестка – образованная женщина с острым умом. На мой взгляд, она продолжает моё дело и дело моего отца. Идите домой. Больше об этом не упоминайте.

Мужчины ушли, всё ещё ворча себе под нос. Сонджу радостно выдохнула:

– Ха!

На следующий день Уши Будды пришла в книжный клуб с синяками на запястьях. В следующий раз, когда Сонджу заглянула за края рукавов, свежие синяки простирались ещё дальше. Когда чтение было закончено, она прошлась с этой женщиной и, завернув с ней за угол возле кирпичного забора, убедилась, что никого нет поблизости. Затем осторожно потянула её за юбку, привлекая внимание. Когда она спросила Уши Будды о синяках, та сказала: её муж не хотел, чтобы она училась читать и заразилась «модными идеями». На следующей встрече у Ушей Будды одна рука была в грубой перевязи из хлопкового шарфа. Она сказала женщинам, что упала возле колодца, но при этом избегала смотреть на Сонджу.

Сонджу чувствовала, что домашнее насилие в семье Ушей Будды становится всё серьёзнее с каждым разом. Что будет дальше? Закончив с чтением, она сказала женщинам, что ей надо кое-что уладить, и попросила их продолжить обсуждение без неё, пока она не вернётся.

Муж Ушей Будды увидел, как она входит через открытые ворота в его двор. Его глаза лучились ненавистью. Он скривил рот, готовый закричать что-то оскорбительное. Сонджу подошла к нему, испепеляя его взглядом.

– Ты сломал жене руку, – сказала она, заметив уголком глаза, как служанка Ушей Будды выбежала через ворота.

Мужчина указал на неё пальцем. Лицо его было красным от гнева: когда он заговорил, то брызгал от ярости слюной.

– Ты, ты! Как ты смеешь говорить так с мужчиной?!

Она хмыкнула.

– Что за мужчина учиняет насилие над своей женой только потому, что она учится читать?

Он заходил туда-сюда, сжимая кулаки и тяжело дыша через нос. Потом остановился, поднял кулак и угрожающе направился к ней. Сонджу не сдвинулась с места. Она смотрела на его поднятый кулак, пока тот медленно не начал разжиматься.

Ворота скрипнули: пришёл свёкор. Позади него семенила только что выбежавшая из дома служанка. Муж Ушей Будды посмотрел на хозяина Второго Дома и опустил руку. Открыл рот, готовый заговорить.

Свёкор перебил его:

– Я так понимаю, ты причинил вред своей жене. Я потратил целое состояние, чтобы дать образование своей дочери и невестке. А твоя жена получает образование бесплатно. Завтра утром ты отведёшь её к врачу. Я навещу тебя снова, чтобы проверить, как твоя жена выздоравливает.

Покраснев от унижения, мужчина поклонился ему. Сонджу вернулась к ожидавшим её женщинам.

Жена дамского угодника сказала:

– Мы уже обсудили прочитанное и посплетничали немного без вас. Всё хорошо?

– Да. Всё улажено, – ответила Сонджу. – Вижу, теперь вы можете вести эти собрания сами.

– Но нам интересно ваше мнение и всё, что вы нам рассказываете, – возразила Уши Будды, широко улыбнувшись.

Несмотря на домашнее насилие, она не пропустила ни одной встречи. Сонджу едва не задохнулась от нахлынувших чувств: её переполняли гнев и печаль, но больше всего – восхищение готовностью этой бедной женщины учиться во что бы то ни стало.

На следующее утро, когда Сонджу принесла свёкру завтрак на мужскую половину дома, тот сказал:

– Больше не пытайся разобраться с такими вопросами самостоятельно.

Её сердце тут же разбилось. Она ощутила себя ребёнком, разочаровавшим того, кем восхищалась больше всех в мире. Но она не могла просто стоять в стороне, особенно учитывая, что в ситуации Ушей Будды отчасти была и её вина.

К полудню следующего дня вся деревня уже знала, что она сделала. Мужчины открыто обсуждали её между собой, не стесняясь её присутствия. Некоторые даже обходили её стороной, как прокажённую.

Когда Сонджу прошла мимо трёх женщин, стоявших под каштановым деревом, одна из них выплюнула:

– Вы посмотрите на неё! Да кем она себя возомнила?

Но она услышала и доброе слово:

– Ты всем это говоришь. Только потому, что так поступила женщина.

В то воскресенье её муж, вернувшись после визита к мужчинам клана, сказал:

– Мне рассказали о случившемся. Почему ты всё время во что-то влезаешь? Почему ты не можешь просто оставить всё как есть?

Его слова походили на откровенную провокацию, хотя почти то же самое сказал ей свёкор. Возможно, она была предвзята по отношению к мужу. И всё же она не смогла сдержаться:

– Потому что «как есть» – это неправильно.

– Разве это твоя работа – чтобы всё было «правильно»?

– Я научила его жену читать и писать. Я чувствовала себя ответственной.

– А если бы мой отец не появился вовремя? Тот мужчина мог сломать руку и тебе.

– Он бы не посмел. Я твоя жена.

Существовала вероятность, что он искренне о ней беспокоился. С некоторой долей раскаяния она наблюдала, как он хмыкнул и отвернулся.

Одна женщина покинула книжный клуб в результате её действий. Уши Будды и другие женщины никогда не упоминали об этом снова. Сонджу испытывала облегчение от того, что больше синяков на Ушах Будды не появлялось.

Со временем скандал утих. Сонджу готовилась к следующей встрече с клубом, когда в комнату проковыляла Чинджу с наполовину съеденным рисовым пирожным в руке.

– Спасибо, что поделилась. М-м, очень вкусно. В следующий раз отнеси угощение папе. Ему это понравится.

– Я знаю, – это были любимые слова Чинджу.

– Ты знаешь, что папа делает, когда уезжает?

Чинджу покачала головой, и Сонджу продолжила:

– Папа делает важную работу. Он придумывает планы для дорог и мостов, чтобы людям было легче попадать из одного места в другое. У него будут лучшие мосты и дороги на свете.

Чинджу повторила:

– Лучшие мосты и дороги!

Они обе хлопнули в ладоши и повторили это ещё раз.

Когда муж приехал в эту субботу, Чинджу сидела на его коленях и хлопала в ладоши.

– Лучшие мосты и дороги! Папа делает лучшие мосты и дороги.

Он вопросительно взглянул на неё. Сонджу улыбнулась.

– Я рассказала ей, что ты делаешь на работе.

Она не была уверена, польстило ли ему это, и гадала, сумеют ли слова дочери вдохновить его работать ещё усерднее.

Когда не осталось сомнений в том, что она снова беременна, Сонджу пришла к свекрови. Села рядом с ней, взяла её жилистую старческую руку в свою. Сказала:

– Я хочу, чтобы вы узнали первой. Я беременна.

– Замечательные новости! Когда подойдёт срок?

– В середине марта.

На этот раз Сонджу надеялась, что будет мальчик, просто чтобы порадовать свекровь.

Невыносимая жара держалась до позднего вечера. Её дочь спала с приоткрытым ртом. Она обмахивала Чинджу веером и представляла свою жизнь, полную детей.

В субботу, когда она сообщила о беременности мужу, тот улыбнулся до ушей:

– Ещё один ребёнок!

– Я хочу как минимум троих детей, – сказала она, – нечётное число, чтобы, когда они будут спорить между собой, голоса не разделялись поровну.

– Ещё один ребёнок, – он кивнул.

Лицо его приняло мечтательное выражение, которого Сонджу у него никогда прежде не замечала. Возможно, если родится мальчик, стоит назвать его в честь мужа? Дрогнувшим голосом она спросила:

– Теперь, когда на подходе ещё один ребёнок… возможно, наш брак наконец наладится?

– А что не так с нашим браком? – спросил он насмешливо.

Она была совершенно раздавлена. Этот разговор начинался так хорошо!

– Я не хочу быть просто приложением к тебе. Я не хочу, чтобы мои дети видели меня такой. У меня есть свои собственные мысли и потребности, и я хочу, чтобы ты ко мне прислушивался. Я заслуживаю право голоса.

– Какое ещё право голоса? Ты что, политик? – Он усмехнулся.

Она закусила губу.

– Нет. Я такой же человек, как и ты. Так неужели моё мнение не заслуживает внимания?

– С чего ты взяла? Я же постоянно говорю, как тебя обожаю.

– Я не знаю, что ты под этим подразумеваешь.

Лукаво улыбнувшись, он пояснил:

– Мне нравится, что ты отличаешься от других женщин. Мне даже нравится то, как ты говоришь.

– Но не то, что я говорю.

– Нет. Не дерзи мне. Я твой муж.

Её лицо покраснело от гнева.

– Не отмахивайся от меня. Я твоя жена. Равная тебе, – она прищурилась и отчеканила: – Мы связаны на всю жизнь, и в наших руках сделать этот брак комфортным для нас обоих.

– Что ты такое говоришь? Я-то как раз не жалуюсь.

На четвёртом месяце беременности Сонджу почувствовала липкую влагу в нижнем белье. Там была ярко-красная кровь, которая продолжала течь. Она ощутила резкую боль в пояснице, затем – острые спазмы в животе. Её тазовые кости сжались, а бёдра будто пытались что-то вытолкнуть. Боль усилилась. Потом остановилась и началась снова. Два часа спустя она вытолкнула из себя плод, и боль прекратилась. Она положила его на хлопковый шарф. Держа плод на руках, она разглядывала черты лица, ручки и ножки, маленькие пальцы на всех четырёх конечностях. Это существо изо всех сил старалось стать её ребёнком. Ещё не совсем младенец, и всё же – её дитя. Она села в углу комнаты и заплакала.

Её охватило горе – но не только оно. Она чувствовала, что жизнь ускользает от неё беззвучно и неотвратимо, как этот плод из тела. Должно быть, душа её мёртвого ребёнка слилась с её собственной. Мир ощущался как-то иначе. По-новому. Ей хотелось, чтобы кто-то побыл с ней рядом – и она не понимала, почему.

Вторая Сестра предложила сжечь плод.

– Нет. Прошу, похорони его на склоне холма.

Пока Вторая Сестра хоронила её дитя, Сонджу раскачивалась взад-вперёд в закрытой комнате, обняв колени.

Следующие два дня она сидела на веранде, уставившись на свежезакопанную яму на склоне холма, и испытывала глубокое разочарование от пустоты в своём животе. Почему её тело вдруг проявило такую враждебность к зарождающейся в нём новой жизни?

Образ мёртвого плода – ребёнка, покинувшего её тело, – всё ещё преследовал её, когда муж приехал домой. Он не увидел в ней никаких изменений, но она нуждалась в нём – нуждалась в ком-то близком.

– Я потеряла ребёнка. Я всё ещё вижу его, когда закрываю глаза. Почему он меня покинул? Прошу, будь ко мне добрее. Скажи мне что-нибудь хорошее. О нас.

Её муж молча уставился на неё, открыв рот. Потом сказал:

– Будут и другие дети.

– Но этот ребёнок!..

Она всё рыдала и рыдала.

Второй ребёнок иногда снился ей – немой и неулыбчивый, но полностью сформировавшийся. Просыпаясь после такого сна, она сворачивалась на йо в клубок и шептала:

– Останься со мной, Дитя.

Она чувствовала, что без этого её жизнь пойдёт под откос. Глядя на Чинджу, она видела Дитя. О своём повторяющемся сне она никому не рассказывала – и была благодарна свекрови за то, что та ничего не сказала по поводу выкидыша.

Она больше не могла представить, чтобы её брак изменился когда-нибудь в будущем, но не знала, что с этим сделать. Несмотря на холодный воздух, она несколько раз в день выходила на веранду и долго сидела там, глядя на холм. Как ни странно, в эти минуты она ощущала спокойствие. Спустя две недели после выкидыша она как-то раз взяла пальто мужа и штаны на веранду и хорошенько встряхнула их, чтобы погладить позже.

На деревянные доски спланировал розовый листок бумаги. Сонджу бросила быстрый взгляд на записку – и кровь отхлынула от её лица. На мгновение она будто ослепла, видя перед собой только темноту. На негнущихся ногах она вернулась в комнату.

– Как давно это уже продолжается? – Голос дрожал так же сильно, как и рука с запиской.

Муж взглянул на записку и хмыкнул.

– Это ерунда.

И вот опять: сплошное пренебрежение.

– Для меня – не ерунда. Ты должен прекратить, если тебя ещё волнует наш брак.

С каждой секундой она злилась всё сильнее, но продолжала надеяться: сейчас он её успокоит, сейчас всё объяснит. От него требовалось только одно: обещание прекратить. Это всё, чего она хотела.

Вместо этого он сказал:

– Наш брак тут ни при чём. Ты моя жена, моя домашняя женщина.

– То есть твоё движимое имущество? – заплакала она.

– Говорю тебе, эти женщины ничего для меня не значат.

– «Эти женщины»! – Её затошнило. – Как много?!

Он покачал головой, раздражённо поджав губы.

– Все мужчины это делают.

Полная презрения, она закричала:

– Не все мужчины! Только такие, как ты!

– Только такие женщины, как ты, устраивают по этому поводу истерики.

Её сердце мгновенно обратилось в лёд. С этим браком покончено. Никаких больше попыток, никаких больше разочарований. Низким, пугающе спокойным голосом она произнесла:

– Не жди от меня больше детей.

Странно, но в этот момент ей даже стало легче.

В следующий раз, когда муж вернулся домой с работы, она с ним не разговаривала. Когда он попытался ночью её коснуться, она зашипела:

– Я не шутила тогда по поводу детей.

Она отвернулась от него, натянув одеяло до шеи и плотно в него завернувшись.

Когда он снова уехал в Пусан, к Сонджу в комнату заглянула Вторая Сестра.

– Можно войти?

Она прошла внутрь, изучая Сонджу взглядом.

– Ты в последнее время очень тихая. Твой муж сказал, что ты злишься на него, и он не знает, что делать. Он тебя обожает.

Жгучая ярость охватила её изнутри, словно пойманное в ловушку пламя.

– «Обожает» меня? Это просто слова! Он тебе не рассказал случайно, почему я на него злюсь? – Она не стала дожидаться ответа. – Я скажу тебе почему.

Вторая Сестра распахнула глаза и отшатнулась.

– Я нашла записку на маленьком розовом листке в его вещах. С нарисованной розой и словами: «В семь часов. Буду ждать».

Вторая Сестра закрыла рот рукой и смотрела на неё округлившимися от ужаса глазами. Сонджу продолжила:

– Когда я потребовала объяснений, он сказал, что так поступают все мужчины.

Вторая Сестра опустила взгляд, затем снова посмотрела на Сонджу. Та уже неслась, как поезд, на всех парах:

– Я попросила его остановиться, но он обвинил меня в том, что я устраиваю истерики! – Вторая Сестра приглушённо охнула, так и не отнимая руки ото рта. – Я сказала ему не ждать от меня детей больше. – Когда Вторая Сестра опустила руку, изумлённо открыв рот, Сонджу продолжила: – Я сказала: «И ты ничего не можешь с этим сделать. Мы с тобой – в одной лодке».

Лицо Сонджу горело, во рту пересохло, но она ещё не закончила. Её злость всё не проходила. Когда она сделала паузу, чтобы облизать губы, Вторая Сестра вставила слабым голосом:

– Мне всегда казалось, что он такой милый… он ведь так о тебе говорил…

– Он говорит только то, что выставит его в выгодном свете. Вот и всё.

Сонджу заметила, как Вторая Сестра нервно теребит пальцы, и сказала уже спокойнее:

– Извини. Некрасиво с моей стороны было вываливать на тебя всё это.

Вторая Сестра придвинулась ближе.

– Ничего страшного. Кому ещё ты могла бы выговориться?

– Спасибо. Этот брак изначально был обречён на провал.

Вторая Сестра смотрела на Сонджу какое-то время. Потом ушла.

В комнате, наедине с собой, Сонджу мысленно перечислила всё, что делала в попытках заставить этот брак работать. Но неважно, как сильно она старалась: в итоге она всегда чувствовала себя проигравшей. Этот брак поглощал её без остатка. Она нуждалась в ободрении. Покопавшись в свадебном сундуке, она наткнулась под слоями одежды на гладкую поверхность мыслекамня – и сердце затрепетало от радости. Крепко сжав камень, она накрыла левую руку правой и прижала сцепленные руки к груди.

– Кунгу, – сказала она, – я так хочу ощутить твой запах – аромат тёплого раннего лета. Мне очень нужно снова услышать твой спокойный, уверенный голос. Мне нужно, чтобы ты посмотрел мне в глаза и сказал, что со мной всё будет хорошо.

Затем она осознала: Кунгу мог не пережить войну. И почему она не сражалась за него в своё время?..

Под откос

Осень 1951 года

Хрупкий союз между Сонджу и её мужем разваливался на части, и ей было всё равно. Он притворялся, что ничего не произошло, сыпал ласковыми прозвищами и придерживался обычной своей рутины. Когда он входил в комнату, она выходила оттуда или хватала ближайшую книгу и сидела так далеко от него, как только возможно.

Поздним октябрьским днём свекровь вручила ей письмо от сестры. Сонджу подумала, что случилось что-то плохое – иначе зачем бы сестра стала ей писать? Она открыла письмо. Сестра сообщала, что у неё родился ещё один ребёнок, а их мать заболела. Отец просил Сонджу приехать и позаботиться о матери.

На случай, если болезнь матери заразна, Сонджу оставила Чинджу под присмотром Второй Сестры. В поезде ей было тревожно: впервые за три года она разлучалась с Чинджу так надолго, и впервые за пять лет после свадьбы возвращалась в Сеул. Она сидела, глядя в окно, и думала о том, что с ней стало, если поведение какого-то зауряднейшего мужчины так её задело. Она вспоминала всё, что было в этом браке: периодические проблески счастья меркли на фоне неутихающего разочарования. В голове звенели все его обидные слова, сказанные с такой беспечностью, и собственные горькие отповеди в ответ. Что же будет теперь? Чего ждать в будущем?

Погружённая в свои мысли, она даже не замечала остановок поезда по пути. Она пришла в себя только на конечной, когда все пассажиры поднялись с мест и взяли багаж. Она подхватила свои вещи и, дождавшись, пока поезд остановится окончательно, сошла на платформу. Посмотрела на знакомый купол вокзала. После долгого подъёма по лестнице она ступила на каменный пол Сеульского железнодорожного вокзала, затем вышла на площадь и остановилась на мгновение, чтобы взглянуть на город. Без удивления она обнаружила, что город разрушен: в конце концов, это был главный узел Южной Кореи, где располагались все правительственные здания, транспорт, СМИ, учебные заведения и коммерческие центры. На одном из проспектов вдоль площади остались нетронутыми несколько высоких зданий, другие же были полностью разрушены. Среди руин, однако, виднелись остатки города, который она знала – пешеходы, уличные торговцы, чёрный дым из труб старых автобусов, потрескивающие над трамваями провода.

Она ждала такси почти десять минут. Наконец подъехал джип, который, кажется, раньше принадлежал американским военным. По дороге к дому своих родителей она узнавала здания только по оставшимся колоннам или кускам стен, самих словно удручённых своим состоянием. Некоторые знакомые магазины уцелели, но выглядели потрёпанными и заброшенными. Всюду велась стройка: на тротуарах лежали мешки с цементом. Мужчины носили на спинах американские строительные материалы. Другие мужчины – старые и молодые, явно искалеченные, – просили подаяний. Продавцы и покупатели спорили насчёт цен. Один молодой американский солдат, который, казалось, потерялся в чужом городе, озадаченно вертел головой в плотном потоке пешеходов.

Такси въехало в тихий район, оставляя позади пыль и дым, и остановилось у дома её родителей. Как только служанка открыла ворота, Сонджу почувствовала из кухни запах китайской лечебной настойки. Служанка поклонилась, привела Сонджу в комнату хозяйки и объявила:

– Она здесь.

Мать сидела на йо, подперев спину подушками. На исхудавшем лице виднелись следы усталости, однако выражение этого лица оставалось всё таким же гордым. Она посмотрела на мужа, сидевшего рядом, затем повернулась к Сонджу.

– Со мной всё было в порядке, пока десять дней назад мы не закончили отстраивать разрушенные части дома. Тогда я немного приболела, и твой отец решил, что необходимо сообщить об этом тебе. Теперь мне уже гораздо лучше. Тебе не стоило приезжать.

В этот момент в комнату вошёл её брат – уже не мальчик, но мужчина. В последний раз, когда Сонджу видела его, он был болтливым и беспечным подростком с ломающимся высоким голосом. Сонджу широко ему улыбнулась.

– Ты стал мужчиной. Где ты учишься и что сейчас изучаешь?

Её брат провёл рукой по гладко выбритой щеке, как будто вся его мужественность зависела от этой узкой полоски лица, и сказал низким голосом:

– Я на первом курсе в университете Корё, изучаю юриспруденцию.

Она спросила его, почему он выбрал эту специальность. Он ответил, что хотел бы попасть в Верховный суд. Она не стала интересоваться, зачем ему это, потому что уже знала ответ – это было попросту престижно, и ничего больше. Он напоминал ей мужа.

– Ты добьёшься уважения для нашей семьи. Матушка будет очень рада, – сказала она и повернулась к матери.

Они с матерью ненадолго схлестнулись взглядами. Сонджу была довольна тем, что сумела произнести эти двусмысленные слова. Она рассказала семье о Чинджу и о своей жизни в деревне. Последовали формальные вежливые беседы с длинными паузами то тут, то там. Сонджу не ждала, что кто-нибудь из семьи спросит её, всё ли хорошо в её браке, и никто не спросил.

Следующим утром она немного побыла с матерью, а после обеда отправилась в букинистический магазин, где раньше встречалась с Кунгу. Но уже издалека увидела: весь квартал разбомбили, от зданий ничего не осталось. Выжил ли владелец магазина? Она знала его ещё со школы. У неё было чувство, что она потеряла друга.

Развернувшись, она прошлась до церковного сада – своего детского убежища, где рядом с Мису и Кунгу она ощущала себя на своём месте. Хотя фасад церкви был разрушен, скамейка упрямо стояла на месте. Она увидела валяющиеся на земле камни: в это мгновение Сонджу почти наяву увидела трёх юных друзей, увлечённых игрой. Тогда, в прошлом, на сердце у неё было так легко, а будущее казалось безоблачным.

В последний раз оглядев сад, она покинула его, направившись к дому своей сестры.

Её сестра, обычно такая грациозная, так спешила встретить её, что чуть не упала по пути. Они взялись за руки, улыбаясь. Сонджу погладила её живот и спросила:

– Где мой племянник?

Сестра указала ей на одну из комнат, тихо заглянув туда, Сонджу увидела спящего мальчика. Она пожалела, что не взяла с собой Чинджу.

Затем сестра привела её в комнату с татами на полу. Они сели. Служанка принесла поднос с чаем. Сонджу подняла чашку и сказала:

– Твой ребёнок, видимо, пошёл в отца.

– А твой?

– Чинджу похожа на меня, за исключением носа, подбородка и волос – волосы у неё прямые. Я бы привезла её с собой, если бы знала, что матери уже лучше, – Сонджу огляделась. – У тебя прекрасный дом.

– Его строили для японской семьи. Здесь раньше жил какой-то чиновник среднего ранга. Тут есть встроенные шкафы и отдельная ванная комната. – Потерев свой живот, она попросила: – Ты должна рассказать мне о своей сельской жизни. Не могу представить тебя в деревне.

– Что ж, жизнь в деревне и правда… отличается от городской. Я не работаю в поле, если ты об этом. Там большое хозяйство, представители клана приходят и уходят. Местные – очень душевные люди. Они по-настоящему заботятся друг о друге. Когда кто-то болеет, об этом знает вся деревня. Когда у кого-то рождается ребёнок, об этом тоже сразу становится известно. И чужаков они распознают сразу, – Сонджу коротко рассмеялась. – Они смеются и плачут, не сдерживаясь. Люди там искренние и живые.

С понимающей улыбкой сестра согласилась:

– В отличие от нашей семьи.

Для Сонджу это было сродни откровению. Она уставилась на свою сестру в её стильном западном платье приглушённого коричневого цвета, державшую чашку обеими руками и медленно подносившую её ко рту. Её сестра так сильно была похожа в этот момент на отца – у неё было такое же чуть вытянутое лицо с заурядными, но приятными глазу чертами. Её послушная сестра, добрая и терпеливая, но никогда не высказывавшая своего мнения, оказывается, тоже имела кое-какие мысли насчёт их строгого воспитания, которое предписывало подавлять любые эмоции.

Сестра спросила:

– Как там Чинджу, моя племянница?

Сонджу улыбнулась при мысли о дочери.

– Она меня радует. Иногда она крепко-крепко обнимает меня своими маленькими ручками. Ей ещё нет и трёх, но она способна на глубокую привязанность.

– А твой муж?

При упоминании мужа челюсть Сонджу напряглась, а руки сжались в кулаки сами собой. Сестра молча наблюдала за ней. Медленно выдохнув, Сонджу сказала:

– Он всё ещё работает в Пусане.

– У тебя проблемы в браке? – спросила сестра осторожно.

Вздохнув, Сонджу ответила:

– Это случается со многими жёнами.

– Другая женщина? – спросила сестра, поколебавшись.

– Больше одной.

– Вот как, – пробормотала та в ответ и опустила взгляд.

Последовала короткая пауза. Затем её сестра начала рассказывать о своей повседневной домашней рутине – более лёгкая и безопасная тема для разговора. Сонджу была разочарована: сестра вернулась к семейной политике замалчивания личных вопросов.

На следующий день она пришла навестить Мису и застала её в гостиной в окружении троих детей. Увидев Сонджу, та схватила её за руку, едва не подпрыгнув от радости, но заметила, что дети смотрят. Она повернулась к ним:

– Дети, поклонитесь моей лучшей подруге и идите погуляйте в парке со служанкой, – она показала на каждого ребёнка по очереди, пока те склоняли головы: – Четыре, три и два года.

Глядя детям вслед, Сонджу заметила:

– Очень послушные. Прямо как ты.

– Да, мне повезло. Когда ты приехала? Надо было написать мне.

Мису потянула Сонджу на пол и села сама.

– Я приехала два дня назад, – сказала Сонджу. – Моя мать заболела, но теперь ей лучше. Как у тебя дела?

– Я по тебе скучала. Как долго мы не виделись? Почти пять лет? – поднявшись, Мису взяла поднос и разлила по двум чашкам чай. – Мой утренний чай. Ещё горячий.

Сонджу кивнула, взяв чашку. Мису сказала:

– Я хочу знать все подробности о твоей сельской жизни.

– Тебе бы понравился этот чистый воздух. Хотя в каком-то смысле в Сеуле дышать всё-таки легче.

Мису сморщила нос.

– Легче? Ты бы так не говорила, если бы была тут, когда город обстреливали и бомбили. Моя служанка до сих пор дважды в день вытирает оседающую на всех поверхностях серую пыль, которая когда-то была бетоном и камнями. Но мне не стоит жаловаться. Так много людей умерли во время битвы.

Мису аккуратно подёргала Сонджу за юбку.

– Ты где-то далеко. О чём ты думаешь?

Сонджу набрала воздуха в грудь и посмотрела на свою подругу.

– Мой муж изменяет мне. Я приняла решение: отказаться от близости с ним.

Мису открыла рот и тут же закрыла, так и не произнеся ни слова. Сонджу на мгновение закрыла глаза.

– Я часто думаю о Кунгу. Иногда только эта мысль помогает мне держаться: когда-то был человек, которому я была небезразлична.

– Ты так его любила.

– И всё ещё люблю.

Мису сглотнула.

– Твой муж ведь не знает об этом?

– Ему неважно, о ком или о чём я думаю.

Мису опустила взгляд. Снова посмотрела на неё и попыталась сказать:

– Я… даже не знаю, что…

– Как устроен твой брак? – спросила Сонджу.

Мису улыбнулась.

– Мой муж хорошо ко мне относится. Мне очень повезло с ним. Я же совсем не особенная, как ты. Не мечтательница, – она помедлила. Улыбка её увяла. – Не знаю, что бы я сделала, если бы муж мне изменял. Мне так жаль.

– Его измены я ещё могла бы вынести, если бы он только пообещал прекратить. Если бы в нём было хоть что-то, что я могла уважать, или если бы у него имелись какие-то глубокие мысли, какое-то беспокойство о мире вокруг. У Кунгу всё это было.

– Это так.

Мису сделала глоток и поставила чашку на поднос. Внезапно её глаза лукаво блеснули, и, похлопав Сонджу по руке, она сказала:

– Я только что вспомнила. Около двух месяцев назад я наткнулась на него на улице.

Он пережил войну! Сердце Сонджу подпрыгнуло в груди.

– И?

– Мы не очень долго разговаривали. Он спрашивал о тебе. Он работает в Народном банке на улице Чхунмуро.

И пока Мису говорила о своих детях, Сонджу терпеливо ждала подходящего момента, чтобы уйти.

По пути домой от радости и восторга она чуть не свернула не в ту сторону. Ей хотелось закричать во весь голос: «Он жив! Я смогу его увидеть!»

Той ночью Сонджу всё думала о том, что скажет Кунгу при встрече. «Как ты пережил войну?» «Как у тебя дела?» «Как поживает твоя мать?» «Я так по тебе скучала».

Когда настало утро, Сонджу отправилась в большой светлый банк с серыми мраморными полами и белыми стенами. При виде Кунгу её сердце остановилось на пару мгновений, а затем бешено забилось вновь. Он читал какие-то документы у себя за столом. Рядом стоял его коллега с кипой бумаг в руках. Сонджу не могла отвести взгляда от этого лица, которое так хорошо знала.

Он что-то сказал коллеге, подняв на него взгляд. Тут его голова резко повернулась. Лицо его застыло. Не отрывая от Сонджу взгляда, Кунгу медленно встал и направился к ней, словно не замечая озадаченного его поведением коллегу.

Она почувствовала его знакомый, чарующий запах, когда он оказался перед ней.

– Привет.

Её голос звучал едва слышно.

– Привет.

Он едва заметно кивнул.

Они стояли, глядя друг на друга. Мимо них прошёл человек, прерывая их зрительный контакт. Они перешли к стене и встали там. Кунгу спросил:

– Как у тебя дела? Как ты нашла меня?

– Мису сказала вчера, что ты здесь работаешь. Моя мать заболела, так что я приехала о ней позаботиться.

– Ты тут надолго?

– Уезжаю послезавтра.

– Мы можем увидеться до твоего отъезда?

– Завтра. Не сегодня. Родители ждут меня дома.

– Завтра в полдень я заканчиваю работать. Во дворце Токсугун в половине первого?

– В половине первого у ворот.

Она не помнила, как вернулась в дом родителей. Она помнила только, как её сердце разрывалось от счастья, пока она выходила из здания банка.

Её мать пила китайское традиционное лекарство, когда Сонджу вошла к ней. Теперь, когда его жене стало лучше, отец вернулся к обычной своей рутине и ел на мужской половине дома, большую часть времени встречая у себя друзей, знакомых и начальников. Заботиться о матери особенно не требовалось, достаточно было помогать ей лечь или сесть на йо. Они не нуждались в ней для этого. Сонджу начинала думать, что её отец, должно быть, просто хотел её увидеть. Хотя они не слишком много общались, пока она росла, из двоих родителей он всегда был наиболее мягким, пусть последнее слово во всех решениях и оставалось за ним.

Её мать снова захотела прилечь. Пронаблюдав за тем, как мать закрывает глаза, Сонджу вернулась в комнату, не трудясь встретиться с братом. Служанка сказала ей, что он учится.

Вечер тянулся медленно – Сонджу хотелось, чтобы время текло быстрее. Приходи же скорее, ночь.

Утром она заглянула к матери: та приняла последнюю дозу лекарства. Вернувшись в комнату, Сонджу снова пожалела, что не может прыгнуть во времени вперёд.

Сонджу шла рядом с Кунгу по территории дворца. Так много нужно было ему сказать – и всё же слова не шли. Вероятно, то же случилось и с ним. Гуляя, они дошли до тихого места, где голые деревья выстраивались в узкую аллею вдоль вечнозелёной изгороди.

– Я часто о тебе думал, – сказал он.

Сперва она не знала, что ответить – отрепетированные накануне ночью слова вылетели из головы. Так что она только кивнула, глядя на него: в глазах стояли слёзы. Как сказать всё разом? То, как часто она думала о нём, как сильно по нему скучала, как сильно она его до сих пор любит… Но он уже всё это знал. Ей не требовалось произносить свои признания вслух. Вместо этого она спросила:

– Как у тебя сложилась жизнь?

Он улыбнулся.

– Чтобы рассказать, мне понадобится больше дня.

– Ты хотел купить свой дом. У тебя получилось?

– Мы с матерью купили небольшой домик недалеко от моей работы. Она скончалась довольно внезапно, от пневмонии, вскоре после переезда и прямо перед войной.

Он повернулся, встретившись с ней взглядом. Его глаза говорили больше, чем слова.

– Я ходила в церковный сад, – сказала Сонджу.

– Иногда я тоже туда хожу, – сказал он.

Они медленно шли по тропинке. Сонджу сказала:

– Хотела бы я, чтобы моя мать была похожа на твою. Очень жаль, что не удалось с ней познакомиться.

Время от времени они останавливались, чтобы посмотреть друг на друга. Она рассказывала ему о своей жизни – о своей дочери, о своих свёкрах, о школе, построенной хозяином Большого Дома. Он говорил о том, как его мать посвящала всю себя сначала мужу, а когда он скончался – образованию сына. Недавно его повысили в банке. Он сумел помочь уже десятку людей основать малый бизнес. Затем он посмотрел на голые ветви, тянущиеся к небу, и сказал:

– Я так по тебе скучал.

Колёса заскрежетали о рельсы: поезд остановился в Маари. Сойдя на платформу, Сонджу увидела своего мужа, который садился на тот же поезд двумя вагонами дальше. Он её не заметил. Она не стала звать его. Собственное безразличие больше не вызывало чувства вины.

Когда она приблизилась ко внутреннему двору, Чинджу выбежала ей навстречу, визжа от радости. Она сжимала дочь в объятиях, пока Чинджу не посмотрела на неё и не сказала:

– Мама, уже можно отпустить.

Её дочь как будто резко выросла за пять дней её отсутствия.

Ещё несколько дней наедине с собой Сонджу, думая о Кунгу, улыбалась и плакала. Они провели вместе так мало времени, но расставаться было так тяжело. Прощаясь, они оба повернулись спиной, пряча слёзы. Раньше ей казалось, что всё, чего она желает – это увидеть его хоть раз, чтобы знать, что он жив. Но этого было недостаточно. Теперь ей хотелось увидеть его снова. В следующее воскресенье она отправила Кунгу письмо и сказала мужу, что снова поедет в Сеул. Тот не возражал. Теперь уже и неважно было, стал бы он возражать или нет – и он, вероятно, тоже это знал. Насколько ей было известно, он утратил над ней всякую власть и ничего не мог с этим поделать, не потеряв лицо.

Неделю спустя, в субботу, она встретила у ворот традиционного дома Кунгу строгую женщину лет сорока пяти. Взглянув на Сонджу всего раз, служанка отвернулась и внесла вещи Сонджу в гостиную. Затем она вышла из ворот, сердито щёлкнув замком. Вероятно, она была расстроена тем, что ей пришлось ждать, чтобы уйти сегодня домой, подумала Сонджу.

Первое, что Сонджу заметила в гостиной – это книжный стеллаж, заполненный европейскими и русскими произведениями литературы. Она взяла книгу и прочитала ровно двадцать одну страницу «Идиота» Достоевского, когда в ворота зашёл Кунгу.

Увидев Сонджу, он сказал:

– Я мог бы привыкнуть к твоему присутствию здесь.

Переодевшись, он принёс из кухни обеденный столик, сказав, что его служанка всегда готовит еду, прежде чем уйти домой. Во время их первой совместной трапезы он говорил о книгах, которые собирал, о том, какие книги тронули его, а какие – впечатлили. Она рассказала ему о книжном клубе, который организовала для женщин в деревне. Они говорили о многих вещах, как раньше.

Пообедав, они перешли в его комнату, и она села, прислонившись к стене. Он взял её за руку, улыбаясь. Это первое прикосновение потрясло её. Она ждала этого с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. Она рассказала ему о своей фантазии, в которой он обнимал её в лунном свете. Рассмеявшись, он обнял её и спросил:

– Вот так?

Она обвила его руками в ответ, прильнув к его плечу. Сказала:

– Во время войны я думала, что ты мог умереть. Я сама умирала тысячи раз, думая, что подвела тебя. Когда я умоляла мать подождать с замужеством до твоего выпуска, мне стоило сказать ей, что мы уже делили постель. Я слишком поздно это поняла.

Он крепче прижал её к себе и ответил:

– Теперь мы вместе.

Она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и попросила:

– Кунгу, я хочу этого. Хотя бы раз. Чтобы жить без сожалений.

Мгновение он молчал.

– Мы можем пожалеть позже.

– Я не стану. А ты?

Они неспешно касались друг друга, как будто у них в запасе имелось всё время мира. Она почувствовала нечто новое. Она закрыла глаза, и её тело задрожало от острого, почти невыносимого удовольствия. Телом и разумом они теперь были практически женаты – и она ни о чём не жалела. Они обнялись и перекатились, смеясь. Потом они сели бок о бок и прислонились к стене. Он обнимал её за плечи. Перебирая её волосы своими длинными тонкими пальцами, он сказал:

– Во время войны я думал иногда, что больше никогда тебя не увижу.

Она слушала ровное биение его сердца и наслаждалась его запахом.

– Ты сражался на войне?

Кунгу помедлил, прежде чем ответить: он никогда не говорил поспешно. Всегда обдумывал свои слова.

– Это долгая история, – сказал он. – Мой дядя был антикоммунистическим активистом, так что он доносил на левых и сторонников коммунизма властям. Когда Север захватил Сеул, его семья эвакуировалась.

– А ты?

Она погладила его лицо, чувствуя кончиками пальцев его гладкий лоб, изгиб носа и губ, очертания челюсти.

– Мне стоило бы. Однажды солдаты Северной Кореи пришли ко мне домой и заставили присоединиться к их армии. Один мужчина от каждой семьи, сказали они. И они знали о моём дяде.

Она села и озадаченно посмотрела на него.

– Ты сражался за Север?

Она никогда не слышала о подобном, даже от горбуна или от её родственников в Тэджоне.

– Как и многие. Во время учений солдаты Северной Кореи говорили, что возьмут пленников с собой на север после окончания войны. Это было страшнее сражений: тогда я точно больше никогда бы тебя не увидел.

– Где ты сражался? – Голос её звенел от напряжения.

– Пятого июля была битва против американских войск в Осане. Победив там, Северная Корея двинулась на Тэджон.

– Я была в Тэджоне. Я думала, что ты тоже мог там быть, но даже не догадывалась, что ты сражаешься на вражеской стороне. Битва там шла невероятно напряжённая.

Она снова испугалась, представив, что Кунгу сражался в той бесконечной битве.

– К югу от Пусана было ещё хуже и дольше, – он крепко прижал её к себе, словно нуждался в якоре. – Когда Север проиграл, пленники стали обсуждать возможность побега. Повсюду царил хаос. Отрезанные от своих солдаты Северной Кореи, некоторые в гражданской одежде, бродили по округе и пытались воссоединиться со своими войсками, и ещё там были всевозможные сторонники коммунизма, дезертиры и беженцы. Не всегда понятно было, кто есть кто. Солдаты Северной Кореи поджигали здания и дома, пытали и убивали гражданских. Солдаты Южной Кореи охотились на людей с севера, пытали и убивали их в отместку. На улицах повсюду лежали тела со связанными руками и простреленной головой.

Её до сих пор преследовал образ изувеченных трупов по пути к вокзалу в тот последний день в Тэджоне – это было всего год назад. Время от времени она ощущала запах крови в самые странные моменты, когда даже не думала о войне. Кунгу, похоже, погрузился в свои воспоминания. Он ослабил объятия и говорил теперь спокойным ровным голосом:

– Как-то ночью четверо из нас украли крестьянскую одежду, висевшую на верёвках. Мы переоделись и пошли по деревенской дороге на восток. Сожгли наши формы, чтобы согреться. На рассвете мы начали вызывать подозрения – четверо молодых мужчин, путешествующих группой, – так что мы разошлись. Я шёл сельскими дорогами и говорил людям, что я беженец из Сеула и пытаюсь вернуться домой. Они, вероятно, догадывались, что я дезертир, учитывая мой возраст, но не задавали вопросов. Я нёс на спине сумки других беженцев или их детей. Некоторые делились со мной едой. Однажды ночью, когда голод стал невыносимым, я отправился на пустое поле и выкопал там репу. Чуть не отморозил себе пальцы, пока копал, но мне было всё равно. Иногда я варил в котелке кору деревьев, чтобы не умереть. Не помню, как добрался до дома. По словам моей тёти, однажды у ворот появился скелет, туго обтянутый кожей, с запавшими глазами и щеками. Когда она впустила его в дом, гость упал в обморок. Присмотревшись, она узнала в этом скелете меня. Я смутно помню, как ел и лежал. Когда я проснулся, мой дядя сказал, что я проспал двадцать семь часов. Тётя приготовила мне ванну. Я долго отмокал в горячей воде.

– Почему у тебя дома жила семья дяди?

– Их дом был целиком разрушен во время войны. Они остановились здесь, пока отстраивали своё жилище, и выехали вскоре после моего возвращения. Тётя наняла для меня служанку – ту самую, которую ты встретила сегодня. Она решила, что мне не помешает помощь.

На мгновение он опустил взгляд. Потом сказал:

– Во время одного из сражений я подумал: «Наверное, сегодня я умру». Тогда я подумал о тебе, и мне захотелось снова тебя увидеть, пусть даже на секунду, – он повернулся к ней, улыбнувшись. – А теперь ты здесь. Я рад, что выжил.

– Сражаться на стороне врага против твоей собственной страны – это ужасно… – сказала Сонджу. – Как же тяжело тебе пришлось! Ты и правда мог умереть. Одна только мысль об этом приводит меня в ужас.

Она взяла его за руку, глядя на его длинные пальцы. Она знала, что будет ужасно по нему скучать, но по-прежнему ни о чём не сожалела.

Февраль 1952 года

По возвращении в Маари жизнь Сонджу неуловимо изменилась. Она стала больше улыбаться, и присутствие мужа больше не вызывало прежней злости.

– Всего один раз, – сказала она себе.

Но в середине февраля она снова отправилась к Кунгу. На этот раз она рассказала ему подробно о своём браке. Рассказала о выкидыше, о том, как она сидела на веранде, глядя на могилу своего мёртвого ребёнка, и о том, как она до сих пор видела его порой во сне. Она плакала.

Он внимательно её слушал. Вытерев её слёзы, он взял её руки в свои.

– Я так сочувствую твоей потере. Я всегда надеялся, что твой муж и его семья будут хорошо к тебе относиться.

– Его семья и правда хорошо ко мне относится. Иногда мне хочется, чтобы он сам попросил развода. Он мог бы использовать мой отказ от близости как повод, но для этого он слишком гордый. Для него нет ничего важнее репутации.

– Если он всё-таки попросит развода, приходи ко мне.

Она кивнула и сказала:

– Это наша последняя встреча.

В груди разливалась боль от одной только мысли, что она больше его не увидит, но так будет правильнее. Если она сама уйдёт от мужа, Чинджу останется в семье Второго Дома, как Чинвон. Этого она допустить не могла. Прижавшись к плечу Кунгу, Сонджу тихо плакала.

– Когда настанет пора уйти, не провожай меня. Ничего не говори. Пожалуйста.

На следующее утро на вокзале она купила билет в Маари и села на длинную деревянную скамейку рядом со стариком с редкой седой бородкой. Опухшими от слёз глазами она смотрела на высокие окна вокзала, ощущая рассеянные солнечные лучи на своём лице. Внезапно она встала, вышла с вокзала и поймала такси.

Кунгу открыл ворота, удивлённо распахнув глаза.

– Что случилось?

– Я собираюсь попросить развода. Я знаю, как получить опеку над Чинджу, – взглянув на его озадаченное лицо, она улыбнулась. – Мне пора. Надо успеть на следующий поезд.

Она поспешила обратно к ожидавшему её такси.

Когда Сонджу прибыла вечером воскресенья домой, её муж уже уехал в Пусан. Придётся дождаться следующей субботы, чтобы поговорить с ним.

Вторая Сестра спросила, почему она так часто ездит в Сеул. Сонджу ответила, что ей нужно там кое-что уладить. Вторая Сестра уставилась на неё, но больше расспрашивать не стала.

В ожидании субботы Сонджу размышляла над тем, какое огромное дело ей предстоит. Её сердце неслось вскачь. Когда её муж вернулся, на этот раз пропахший чужими духами, ей даже стало его жаль. Он отправился на мужскую половину дома, поговорить с отцом, потом – в Большой Дом. После ужина Сонджу поиграла немного с дочерью и прочитала ей сказку. Когда она увидела, что та засыпает, то положила Чинджу на йо и стала ждать мужа. Полчаса спустя он пришёл в комнату и переоделся в пижаму.

Когда он сел на йо, готовясь ложиться, Сонджу сказала:

– Нам надо поговорить. Наш брак оказался неудовлетворительным для нас обоих. Для меня это невыносимо. Я хочу развод.

– А?

– Я хочу развод.

Он выпрямился и какое-то время молча на неё смотрел. Потом сказал:

– В браке, даже если ты несчастлив, приходится терпеть и радоваться тому, что есть. Какой ещё развод? Ни за что. Это нелепо.

– Я тебе изменила.

– Что?

– В Сеуле я воссоединилась с мужчиной, которого знала с самого детства.

– У тебя есть любовник?

– Да.

Покраснев от гнева, он яростно на неё уставился. Выплюнул:

– Ты спала с другим! Теперь я не могу тебя оставить.

Она спокойно встретила его взгляд.

– Я и не прошу об этом.

Покраснев ещё сильнее, он отвернулся и всплеснул руками, не в силах выразить эмоции словами. Потом собрался с мыслями.

– Никто из моих знакомых не разводился. Что скажут люди? Погоди. Дай мне подумать.

Он сдавил пальцами виски, хрипло дыша. Затем уронил руки и сжал их в кулаки. Всё ещё красный, он ударил себя кулаком в бедро, потом сделал несколько глубоких вдохов. После этого он запрокинул голову и закрыл глаза.

Она ждала.

Когда он открыл глаза, то на лице его читалось угрюмое смирение.

– Мы разведёмся максимально тихо. Я скажу родителям, что ты проверилась у доктора, когда ездила в Сеул, и оказалось, что ты больше не можешь иметь детей. Я скажу им, что хочу наследника, и ты согласилась на мирный развод, – опустив голову, он добавил: – Я сообщу отцу на следующей неделе. Мне нужно время, чтобы разобраться с делами.

– Я забираю Чинджу с собой.

Он резко поднял голову – лицо его пылало.

– Я не позволю, чтобы другой мужчина воспитывал мою дочь!

– Тогда я буду рассказывать людям, что развожусь с тобой, потому что ты стал причиной моего выкидыша и бесплодия. Я уже рассказала Второй Сестре о твоих многочисленных изменах. Что скажут люди, если узнают, что твоя жена ушла к другому? Если позволишь мне забрать Чинджу, ты сможешь видеться с ней так часто, как захочешь.

Он недоверчиво на неё уставился.

– Ты готова лгать, лишь бы оставить себе Чинджу?

– Я готова и на худшее, если придётся. Ты же готов был соврать обо мне своим родителям, разве нет?

Он моргнул. Шумно вздохнул и посмотрел на неё. Голос его дрогнул:

– Неужели я так сильно разочаровал тебя?

Она отвернулась. Вопрос звучал так по-детски наивно, что на мгновение ей даже стало его жаль.

В следующую субботу со свёкром весь день находился старший сын. Сонджу из кухни видела, как её муж приехал домой и отправился на мужскую половину дома, чтобы поприветствовать отца, как обычно. Полчаса спустя он вышел оттуда с опущенной головой. Его старший брат поклонился Сонджу, но не улыбнулся и не поприветствовал её. Вероятно, муж сообщил брату о разводе.

Через пять минут свёкор послал за ней.

– Вы звали меня?

Она села перед свёкром на колени, готовая выслушать его возражения по поводу развода. Она смотрела на него с решимостью, не намеренная сдаваться.

Лицо его было мрачным. Он прочистил горло.

– Я получил письмо, в котором говорится, что ты дважды провела ночь в доме другого мужчины.

На мгновение она была совершенно сбита с толку. Письмо? Она не могла дышать.

Он продолжил:

– Через два дня ты покинешь Маари. Пока Чинджу не окончит старшую школу, ты не должна выходить с ней на связь, иначе она не сможет привыкнуть к новой матери.

Сонджу закричала:

– Нет! Она моя дочь, я не смогу без неё! Не смогу! Прошу, позвольте мне забрать её. Она моя дочь!

Свёкор поджал губы, не ответив.

Раздался приглушённый женский крик. Её крик. Лицо свёкра расплывалось перед глазами. Касаясь своего горячего мокрого лица, она умоляла в перерывах между рваными всхлипами:

– Прошу, позвольте мне её забрать!

– Мы позаботимся обо всех необходимых юридических процедурах для развода. Твоего отца проинформируют об этом, – отвернувшись от неё, он закончил: – Мне больше нечего тебе сказать.

Чинджу не должна увидеть её плачущей, подумала она и поспешила в сад, всхлипывая и спотыкаясь. Там она прислонилась к колючей можжевеловой изгороди и, закрыв лицо руками, зарыдала. Жизнь без Чинджу! От неё как будто собирались оторвать кусок. Её дочь! Как она будет жить без своей дочери? В голове стало пусто: она не могла больше придумать ничего, чтобы забрать Чинджу с собой. Постепенно её измождённые рыдания затихли. Прошёл, вероятно, час. Земля поглотила солнце. На небе появилось несколько тусклых мерцающих звёзд.

Когда Сонджу, дрожа, вернулась в комнату, её муж лежал на йо тихо и неподвижно. Она легла рядом со спящей дочерью. Она чувствовала, как поднимается и опускается её грудь, слышала её тихое дыхание. Теперь этого дыхания больше не будет рядом. Сердце Сонджу сжалось. Она села и стала бить себя в грудь, чтобы избавиться от боли. Голова кружилась. Она теряла рассудок. Вдох, пауза, пауза, пауза, выдох. Однажды Чинджу захочет услышать объяснение.

Ночь тянулась долго. Кричали дикие кошки. Свистел ветер. Окна дребезжали. Сонджу тихо плакала под одеялом до самого рассвета.

Служанка принесла утром таз с тёплой водой. Всю еду теперь тоже будут приносить сюда, чтобы семье не пришлось её видеть, как было и с Первой Сестрой. Когда муж вышел из комнаты, она прошла на веранду, оттуда – в сад, и вышла через ворота. На вокзале она отправила телеграмму Кунгу.

Днём посыльный принёс телеграмму от её отца. Ей запретили возвращаться в отчий дом. Она и не собиралась, но сердце её всё равно ожесточилось.

Она взяла дочь на руки, и глаза вновь наполнились слезами. Пытаясь не плакать, она сказала:

– Ты ведь останешься с мамой на весь день сегодня, правда?

– Мы пойдём на холм?

– Нет, на улице слишком холодно. Мы посидим в комнате. Будем крепко обниматься. Мы можем играть в «Я вижу».

– Весь день?

– Да. Играть нужно так. Я начну, – она закрыла глаза. – Я вижу Чинджу. У неё волосы длиной до шеи. У неё есть чёлка. Она запрокидывает голову назад, когда смеётся. Когда она ест конфетку, то держит свои липкие пальчики подальше от одежды. Она обнимает меня очень крепко, – Сонджу открыла глаза и обняла Чинджу. – Теперь ты.

Чинджу закрыла глаза. Потом слегка приоткрыла, подглядывая – и закрыла снова.

– Мама очень красивая. Она высокая, выше, чем Вторая Тётушка, и у неё волосы досюда, – не открывая глаз, она дотронулась пальцами до середины шеи. – Она часто мне улыбается. Она хорошо пахнет. Она много меня обнимает. И она рассказывает мне истории.

Будет ли дочь помнить её пять, десять или пятнадцать лет спустя?

Вечером доставили телеграмму от Кунгу. Он будет ждать её. Сонджу потёрла мыслекамень и положила его поверх одежды в свой багаж. Она взяла фотографии Чинджу из альбома и положила их на дно чемодана, под платье, из которого Чинджу уже выросла.

Свёкор пригласил её на мужскую половину дома. Сказал:

– Я слышал, твоя семья не примет тебя назад. Надеюсь, эти деньги тебе помогут.

Он вручил ей конверт. Подняв голову, Сонджу увидела, что его взгляд полон беспокойства. Она формально поклонилась ему, встав на колени – последний её поклон в качестве невестки.

Рано утром, пока было ещё темно, она вышла на веранду и села, глядя на холм, где был похоронен её недоношенный ребёнок. Вернувшись в комнату, она в последний раз обняла спящую дочь, а затем ушла. Первым же поездом она отправилась в Сеул.

Поезд гудел. В вагоне плакал ребёнок, мужчина кого-то о чём-то просил, женщина смеялась. У Сонджу в ушах до сих пор звенел её собственный звериный крик – её тщетные мольбы забрать дочь с собой.

Часть 2

Кунгу

1952 год

Утром понедельника Сонджу прибыла к дому Кунгу. Служанка взяла у ворот её вещи и отнесла в гостевую спальню. Потом вышла оттуда без единого слова, но вернулась со столиком, на котором стоял суп с рисом, тофу и говядиной и тарелка с кимчи, жареными анчоусами и пикантными водорослями. Прежде чем Сонджу успела её поблагодарить, служанка развернулась и вышла из комнаты.

Сонджу немного поела и выставила столик за дверь. После двух бессонных ночей в Маари на неё накатывала сонливость: дыхание стало медленным и вялым, тело казалось резиновым. Усилием воли держа глаза открытыми, она разложила на полу йо и скользнула под одеяло. Её преследовали кошмары: знакомые лица перетекали из одного в другое, пальцы обвинительно указывали на неё, она пыталась спрятаться в углу. Она закричала, но звука не было. Сонджу проснулась, ничего не понимая, уснула снова и долго металась так между сном и явью, барахтаясь в тревожных и причудливых сновидениях.

При звуке открывшейся двери Сонджу попыталась подняться, но смогла только едва приоткрыть глаза. Кунгу повесил пальто, пиджак и галстук на крючки на стене и закатал рукава рубашки. Подойдя к ней, он спросил:

– Я разбудил тебя? Извини. Мне стоило быть потише, – он помог ей сесть и опустился на матрас рядом, приобняв её за плечи. – Служанка приготовила нам ужин. Ты готова поесть?

После ужина они сидели на подушках, прислонившись к стене, и смотрели в пол. Так прошла минута или две; затем он взял её руки в свои и сжал их несколько раз. Сказал:

– Давай перенесём твои вещи в нашу комнату? Я оставил для них место в шкафу и комоде.

Он перенёс её багаж в свою спальню. Сонджу развесила одежду, поставила в шкаф пустой чемодан. Кунгу сказал:

– После твоего последнего визита я находил на полу и одежде твои волосы – приятное напоминание о тебе. Такая мелочь, но всё же здорово меня утешила. А теперь ты останешься здесь сама.

От этих слов из глаз Сонджу хлынули слёзы: она думала о дочери, которую оставила в Маари. Он вытер её слёзы рукавом рубашки, как делал в детстве, и посмотрел ей в глаза. Она рассказала ему о письме и о потере опеки над Чинджу.

– Я могла бы забрать её с собой, если бы не это письмо. Всё было уже согласовано, – сказала она, давясь всхлипами. – Кто нас увидел? Брат мужа? Вторая Сестра спрашивала меня, почему я так часто езжу в Сеул. Неужели он на это способен? А если не он, то кто? Зачем кому-либо разрушать мою жизнь? Как мне теперь жить без Чинджу?

Она разрыдалась снова. Она жила без Кунгу пять лет. Это было тяжело. А теперь ей придётся жить без Чинджу намного дольше. Всю ночь она жалась к Кунгу, думая о том, как отреагировала Чинджу, проснувшись и не обнаружив рядом матери. Она почти наяву слышала её плач, видела, как та отчаянно её ищет. До самого утра Сонджу не могла уснуть, а когда наконец уснула, то проспала всего два часа.

Утром Кунгу увидел её опухшие от слёз глаза: лицо его исказилось от боли. Уходя на работу, он умолял её поесть хоть что-нибудь.

Вскоре после его ухода Сонджу услышала, как открылись и закрылись ворота. Раздались деловитые шаги служанки, затем – плеск и журчание воды. Это напомнило ей о служанках Второго Дома, стирающих в колодце. Открыв ящик комода, она достала оттуда аккуратно сложенное бледно-жёлтое платьице Чинджу, приложила его к щеке и вдохнула запах своей дочери. Как ей выносить эту разлуку в течение пятнадцати лет ежедневно? Прошёл только день. Ей требовалось чем-то себя занять, пока не пришёл Кунгу. Отправившись в гостиную, она взяла с книжной полки «Идиота», но поставила его обратно, перечитав тот же десяток страниц, который прочла до этого. Взяла другую книгу и повторила процесс с ней, даже не запомнив, что именно прочитала. Когда служанка ушла на день, Сонджу взяла влажную тряпку и долго натирала полы и подоконники, пока пот не начал капать со лба, разъедая глаза.

Вечером она сказала Кунгу:

– Мне нужно чем-то заняться. Может, отпустим служанку? Я могу справиться с домом самостоятельно.

Он положил ей руку на плечо:

– Я не хочу, чтобы ты справлялась сама. Она работает только с понедельника по пятницу с восьми до трёх, и в субботу с девяти до двенадцати. Ей нужна эта работа.

Улыбнувшись, он наклонил голову вбок в ожидании ответа. Она кивнула.

– Кстати, – сказал он, – не хочешь прийти в мой банк завтра утром? Давай откроем счёт на твоё имя. Я положу на него немного денег.

– У меня есть деньги. Я ведь рассказывала, свёкор дал мне перед отъездом.

– Значит, будет больше. Я видел, как моя мать пыталась копить. Она всегда говорила, что у женщины должны быть собственные финансы.

На следующее утро Сонджу впервые в жизни открыла в банке счёт на своё имя.

Сонджу жила с Кунгу уже три недели. Когда он ушёл на работу, она посмотрела на чахлую зелень вдоль забора и подумала, что могла бы заняться садом. В сарае она нашла хорошую лопату и ржавую. Спросила служанку, как пройти на районный рынок.

Стоило ей появиться на рыночной площади, отовсюду на неё стали сыпаться взгляды и шепотки от незнакомых женщин – продавщицы и покупательницы толкали друг друга локтем, переглядываясь, и шептались между собой. Что они о ней говорили? Она продолжала идти, избегая встречаться с ними взглядом и игнорируя их сплетни. В конце рыночной площади она обнаружила садовый магазин. Заказав всё необходимое, она поспешила домой.

Меньше чем через час в дом доставили нужные растения. Сонджу расположила их в саду, примериваясь с разных углов. Затем она копала, сажала, утрамбовывала землю и поливала. Под ногтями скопилась чёрная грязь, на ладонях образовались мозоли, а плечи ныли, но так ей хотя бы удалось держать мрачные мысли в узде. Уж лучше мозоли и боль в мышцах, чем рыдания и жалкий ступор.

Когда Кунгу пришёл домой, она показала ему обновлённый сад, называя каждое растение по отдельности, и поделилась тем, как сад будет выглядеть через два-три года. Она вдруг поняла, что испытывает радостное волнение от этой мысли. Пока они пили за ужином чай, она рассказала Кунгу о случившемся на рынке. Он сказал:

– Тебе, наверное, тяжело пришлось, но постарайся помнить: эти люди – никто в твоей жизни.

Он был прав. Они не имели для неё никакого значения. Кроме того, ей уже доводилось встречаться с враждебностью местных в Маари. «Я справлюсь с этим», – сказала себе Сонджу.

– Завтра я куплю канцелярские принадлежности, чтобы писать Чинджу письма, – объявила она.

Он просиял:

– Хорошая идея! Так она будет знать, как много ты думала о ней во время вашей разлуки.

На следующее утро она сходила на рынок. Купила бумагу, ручку и прямоугольную шкатулку, обшитую шёлком, с узорами в виде хризантем и камней. Вернувшись, она села за низкий столик в спальне и начала:

Моя дорогая Чинджу!

Я только о тебе и думаю. Все эти внезапные перемены… даже не знаю, как мне с этим справиться. Прости, что оставила тебя. Когда ты подрастёшь, я объясню, что произошло между мной и твоим папой и почему мне пришлось уйти.

Я всегда думала, что буду разделять с тобой беды и радости, разочарования и победы. Я думала, что мы с тобой вместе пройдём через все жизненные трудности. Больше всего я надеялась, что ты будешь знать, как сильно я тебя люблю, вне зависимости от того, что ты делаешь и какие решения принимаешь.

Не знаю, как вынесу эту разлуку. Пожалуйста, помни меня. Я люблю тебя. Хотела бы я говорить тебе эти слова каждый день.

21 марта 1952 года

Написав письмо и положив его в шкатулку, она невольно задумалась о том, какие последствия ожидают её дочь и Кунгу. Другие дети могут начать дразнить её за то, что её мать разведена. А сплетни могут добраться до начальства Кунгу.

Вечером она спросила:

– Если твой начальник узнает о нас, ты не потеряешь работу?

– Нет. Я скажу правду. Он хорошо меня знает.

Кунгу всегда жил честно – с самого детства. Он мягко сжал её руку.

– Есть и плюс в том, что родители от тебя отказались. Теперь тебе не нужно перед кем-то отчитываться.

– Это мне в голову не приходило. Но ты прав: раз я всё равно теперь не считаюсь «нормальной», то мне и не нужно больше беспокоиться о чужом мнении, верно? – Она мгновенно возликовала. – Теперь я свободна.

Однако она не чувствовала себя таковой.

– Но Чинджу… дети могут быть так жестоки, а она так мала…

Кунгу обнял её за плечи.

– Да, некоторые дети такие. Но семья защитит её.

Сонджу подумала о своих свёкрах. Они и правда защитят Чинджу.

Несмотря на непрекращающиеся мысли о дочери, жизнь Сонджу не была лишена стабильности и нежности. Каждое утро она завязывала Кунгу галстук – от этого ритуала ей становилось спокойнее. И всё же настойчивые мысли никуда не уходили: каково было Чинджу, когда она узнала, что её мать не вернётся? Как ей это объяснили? «Прости меня, прости меня», – думала Сонджу постоянно.

Особенно болезненным чувство вины было в день рождения дочери. Устроила ли Вторая Сестра праздник для Чинджу? Сонджу написала дочери длинное письмо. Весь день она не находила себе места от беспокойства.

В понедельник Сонджу выбирала на рынке свежие овощи, когда услышала знакомый женский голос:

– Сонджу!

Сердце громко ухнуло в груди. Она обернулась.

Окджа, её бывшая одноклассница, подошла к ней, улыбаясь:

– Не ожидала тебя тут встретить! Ты приехала навестить родителей?

Сонджу заколебалась.

– Нет. Я здесь живу.

– Значит, мы соседи. Надо обязательно увидеться! Я приведу детей познакомиться с твоей дочерью.

Вероятно, о Чинджу одноклассникам рассказала Мису. Сонджу сказала спокойно:

– Моей дочери нет со мной. Я разведена.

– Разведе… – одноклассница перехватила свою сумочку из одной руки в другую, явно занервничав. – Мне пора.

Сонджу вцепилась в пустую сумку для покупок. Теперь все одноклассники узнают о её разводе и о её дочери. Её двоюродная сестра узнает и расскажет остальным родственникам. Их перешёптывания превратятся в вопросы, и её гордая мать будет склонять голову от позора. Это разбивало Сонджу сердце. Сорвавшись с места, она побежала прямиком к дому Кунгу, а там, добравшись до своей комнаты, села писать новое письмо для Чинджу, где просила у неё прощения.

На следующий день Кунгу подарил ей шкатулку с дорогими канцелярскими принадлежностями и сказал:

– Вчера тебе пришлось нелегко.

Однажды утром в мае, пройдя мимо двух десятков магазинов, выстроенных в ряд по обеим сторонам улицы, она остановилась у входа в небольшой банк, где женщина средних лет торговала свежими цветами в вёдрах. В одном ведре она увидела пышные розовые пионы.

Она шла домой с тремя стеблями пионов в руках, когда заметила ту же одноклассницу, которую встретила прежде. Та направлялась прямо к ней. Остановившись в двух метрах от неё, Окджа сказала:

– Я слышала, ты живёшь с любовником. Люди говорят.

Сонджу смотрела ей в глаза, не отводя взгляда.

– Изменщица, вот ты кто. Оставила ребёнка ради любовника, – сказала Окджа, повышая голос. – Неужели тебе ни капельки не стыдно? Ты запятнала честь нашей школы.

Сонджу пыталась придумать, как уйти достойно. Она не хотела обходить одноклассницу по дуге: это казалось ей трусостью.

– Думай, как пожелаешь. Уйди с дороги, – сказала она наконец.

И, прижимая пионы к груди, она двинулась прямо на неё. Окджа, открыв рот, шагнула в сторону, уступая дорогу.

Дома Сонджу поставила цветы в вазу на комоде и написала Чинджу ещё одно письмо.

Кто-то постучал в ворота. Сонджу открыла стеклянную дверь гостиной, а служанка пошла к воротам. В последнее время служанка всё больше разговаривала с Сонджу, её жесты стали мягче, и иногда она даже ей улыбалась.

– Кто там? – спросила служанка.

– Мы её семья.

Сердце Сонджу понеслось вскачь. Она сделала глубокий вздох. По её кивку служанка осторожно открыла ворота.

Её мать, поджав губы, прошла несколько шагов по направлению к Сонджу. За ней шла младшая дочь, сестра Сонджу. Значит, это не светский визит, когда они бы попили чай и ушли. Стоя в гостиной лицом к матери, Сонджу встретила её яростный взгляд и ждала потока обвинений.

И поток обрушился.

– Твой отец ослаб здоровьем от потрясения после твоего позорного поступка. Он не принимает гостей и едва говорит, – сказала её мать с нажимом, чеканя слова и тяжело дыша между предложениями.

Зачем они пришли, интересно? Они от неё отказались. Мать вытащила из сумочки конверт.

– Пришли твои документы по разводу. Я не желаю видеть их в своём доме.

Она почти швырнула бумаги на комод. Сонджу взглянула на них, затем вновь посмотрела на мать: та распалялась всё больше. Черты её лица словно заострились. Она шагнула к Сонджу ближе.

– Многие женщины поумнее тебя следовали правилам, – голос её матери дрогнул, набирая громкость. – То, что ты сделала – хуже смерти!

– Матушка! Матушка! – попыталась остановить её сестра Сонджу.

Ноздри матери раздувались. Трудно было поверить, что это – та самая женщина, которая учила своих дочерей всегда держать эмоции под контролем. Её слова вызвали у Сонджу новый приступ горечи. Изнутри поднимался гнев. Её мать не имела права навязывать ей этот брак и отдавать её незнакомцам, словно ненужную вещь, не неся при этом ответственности за свои поступки. Сонджу сказала:

– Ты не должна была заставлять меня выходить замуж. Я заплатила за твою ошибку.

Чтобы не наговорить чего-нибудь ещё более резкого, она развернулась, ушла в свою спальню и закрыла дверь. Она услышала, как мать и сестра ушли. Её руки дрожали.

Справившись с собой, она написала Мису письмо, в котором объясняла свою ситуацию – о романе, о разводе, о жизни с Кунгу. Она попросила Мису о встрече в «Белом журавле» рядом с домом Кунгу.

Неделю спустя Мису, одетая в дорогой розовый костюм, сшитый на заказ, вошла в тускло освещённую чайную.

– Я рада, что ты пришла, – сказала Сонджу.

– Мой муж не знает о тебе, – заявила Мису. – Если бы он знал, то запретил бы мне с тобой видеться.

«Запретил бы» ей? Неужели Мису пыталась сказать, что навестить свою падшую подругу – это огромная жертва с её стороны? Сонджу захотелось сказать ей что-нибудь едкое, но вместо этого она произнесла:

– Спасибо, что пришла.

– Я чувствую себя немного виноватой. Всё-таки я частично ответственна за твою ситуацию. Но когда я рассказала тебе, где Кунгу работает, я не думала, что это приведёт к подобному.

Значит, Мису пришла, чтобы облегчить свою совесть? И этот её тон, полный упрёка… Сонджу сказала:

– Я не считаю тебя ответственной за мой развод. Я сама решила сойтись с Кунгу. Если ты не захочешь больше со мной общаться, я пойму.

На мгновение задержав на Сонджу взгляд, Мису молча встала из-за стола и покинула помещение.

Сонджу осталась сидеть в наполненной паром комнате. Она всё ещё смотрела на пустой стул напротив, когда молодая официантка подошла взять у неё заказ.

Несколько дней спустя от Мису пришло письмо.

Дорогая Сонджу!

Я думала о нашем разговоре, и мне стало стыдно, что я так внезапно ушла. Ты однажды спросила меня, что бы я сделала, если бы была несчастлива в браке. Я долго думала над этим вопросом, но ответа у меня всё ещё нет. Полагаю, я бы поговорила с тобой, и ты бы меня выслушала.

Мы всегда были разными. Но мы были друзьями раньше и будем друзьями теперь.

Мису

22 мая 1952 года

Сонджу не хотела, чтобы Мису «дружила» с ней только из чувства долга. Она вдруг поняла: их дружба с Мису дала трещину. Несмотря на это, она тут же села и написала в ответ:

Дорогая Мису!

Твоё письмо тронуло меня. Спасибо. Я бы хотела быть твоей подругой ещё долго, вне зависимости от того, куда приведёт нас жизнь.

Сонджу

26 мая 1952 года

Мису ничего на это не ответила. Сонджу не была уверена, осталось ли от их дружбы хоть что-нибудь. Она не знала, плакать ей или злиться. Сонджу чувствовала себя потерянной и не знала, чем занять беспокойный разум. Её мысли снова вернулись к дочери – от этого ей было почти физически больно. Она так по ней скучала.

Однажды за чаем Кунгу спросил, жалеет ли она о том, что изменила мужу. Она сказала:

– Я разделила с тобой постель, потому что не хотела жить с сожалениями. Что касается Чинджу, она должна была уехать со мной. Если бы не письмо…

Кто это письмо написал? Она спрашивала себя об этом снова и снова.

В начале июня мать и сестра Сонджу пришли снова. Она сделала им чай. Её мать начала вдруг плакать. Сестра вздохнула и посмотрела на мать с такой печалью и жалостью, что Сонджу отвела взгляд. Это было невероятно тревожно – видеть, как её мать, которая казалась величественной даже во время болезни, плачет.

Прекратив рыдать, мать сказала Сонджу:

– Твой отец всё никак не поправляется.

Утомлённая всем этим, Сонджу спросила:

– Чего ты от меня хочешь? Даже если я буду умолять вас о прощении и заверять тебя, что я раскаялась, это разве хоть что-нибудь изменит? Я всё равно буду для вас разведённой дочерью, которая опозорила семью, меня всё так же не пожелают видеть дома, а ты не сможешь принять Кунгу.

Её мать долго смотрела на неё, не говоря ни слова. Затем ушла, не допив свой чай, вместе с младшей дочерью. Почему их визиты всегда заканчивались одинаково, ничего не решая? Неужели здоровье её отца улучшится, если она скажет то, что от неё хотят услышать? Она знала: с её стороны было жестоко не просить прощения, и от этого она чувствовала себя только хуже.

Через несколько дней после второго визита её матери Кунгу сказал:

– Думаю, нам обоим не повредит сменить обстановку. Давай отправимся за город.

В воскресенье, когда солнце стояло высоко, они поехали на автобусе в сельскую местность к югу от Сеула и гуляли там, где вдоль пыльной дороги цвели космеи – от белых до ярко-розовых. Сонджу разглядывала эти простые, открытые цветы, ажурные листья и высокие тонкие стебли, мягко покачивающиеся на ветру. Она сказала:

– Взгляни на эти хрупкие цветы, за которыми никто не ухаживает. И всё же они не склоняют головы, гордо расцветая год за годом. Это вдохновляет.

Улыбнувшись, он сжал её ладонь, другой рукой прикрывая глаза от солнца.

– Прямо сейчас жизнь кажется мне идеальной.

Глаза его блестели от счастья в тени ладони. Впервые за много лет она ощутила глубокое удовлетворение жизнью.

Три дня спустя Кунгу вернулся после визита к семье своего дяди. Сонджу никогда его не сопровождала: он сказал, что они о ней не спрашивали. Она знала, что Кунгу этим недоволен, но он был благодарен им за то, что они присматривали за ним и его матерью, когда его отец скончался.

– Мне не нравится навещать их, – он сжал виски указательным и большим пальцем. – Каждый раз, когда я прихожу, тётушка говорит о своём втором сыне. По её словам, его либо поймали солдаты Северной Кореи, либо коммунисты промыли ему мозги, и он отправился на север добровольно.

Сонджу вспомнила, как беспокоилась о Кунгу, когда не знала даже, жив он или мёртв.

– Наверное, им очень тяжело оставаться в неизвестности.

– Я им сочувствую. Я вернулся домой с войны, а их сын – нет. У меня всё внутри переворачивается, когда тётушка говорит о своём пропавшем сыне. Я не хочу об этом слышать. После каждого такого визита мне требуется время, чтобы туман в голове прояснился.

– Туман? Что ты имеешь в виду?

Раньше Кунгу не упоминал ничего подобного.

– Я не могу мыслить ясно. Иногда я забываю вещи. Я не всё помню о событиях на войне.

У него случались головные боли. Она сказала:

– Ты всего год назад вернулся домой. Тебя заставили сражаться на стороне врага. Ты чуть не умер от голода. Твоя тётушка права: её сын мог уйти на север. Так бывает.

Она держала его в объятиях, пока он не расслабился в её руках.

Кунгу навещал дядю всё реже и реже. Сонджу беспокоилась, что семья его дяди может винить в этом её. Тревожил её и этот «туман», но спустя какое-то время эти тревоги улеглись, и она о них забыла.

В первый день дождливого сезона Кунгу сидел перед старыми газетами, которые он разложил на полу, чтобы почистить свои ботинки. Сонджу сказала:

– Помнишь, как мы говорили о том, чтобы изменить эту страну к лучшему? Я всегда хотела преподавать, но какая школа наймёт разведённую женщину? Я хочу учиться, но ни один университет не примет двадцатипятилетнюю студентку.

Кунгу подобрал с газеты свои начищенные ботинки.

– Ты можешь учиться и сама. Можно купить учебники, – заметил он.

После этого Сонджу начала часто посещать букинистические магазины, где покупала книги об искусстве, архитектуре и философии в корейском или японском переводе. Она поглощала их. Покупала уже использованные университетские учебники. Она осознала, что многое потеряла, не учась в университете: в учебниках было много вещей, которых она не понимала. Тогда она покупала другие книги, которые объясняли всё так, чтобы она могла понять.

Ноябрь 1952 года

Тот обычный ноябрьский день выдался холодным. На закате в ворота кто-то громко постучал. Кунгу и Сонджу пили чай в гостиной. Они поставили чашки на столик. Стук продолжался – гремел металлический замок. Кунгу направился к воротам, пока Сонджу наблюдала через приоткрытую стеклянную дверь гостиной.

– Кто там? – спросил Кунгу, потянувшись к замку.

– Тэгил! – крикнул мужской голос.

Кунгу колебался мгновение, прежде чем открыть ворота.

Внутрь зашёл неряшливый мужчина в коричневом свитере. Неровные пряди отросших волос почти касались глаз.

– Эй, приятель! – Голос у него был громкий. – Слышал, ты теперь у нас банкир, а?

Кунгу наполовину закрыл ворота, обернулся и заколебался снова. Затем повернулся обратно к мужчине.

– Зачем ты пришёл?

– Разве так надо приветствовать товарища по оружию? Ты что, забыл меня? – Он пихнул Кунгу локтем в бок, зубасто ухмыляясь. – Это ж я, Тэгил. Мы сражались вместе на войне.

Он с важным видом прошёл во двор. Кунгу шёл за ним, сохраняя дистанцию.

– Как ты меня нашёл?

Уже на полпути к гостиной мужчина вдруг остановился, заметив Сонджу. Кунгу остановился тоже. Резко провернувшись вокруг своей оси, мужчина поднял руки, изображая стрелковую позицию.

– Пуф! – Он запрокинул голову назад, как будто его подстрелили.

Кунгу застыл, внезапно побледнев. Взгляд его остекленел. Сонджу тут же почувствовала неладное: сердце её пропустило удар.

Мужчина наклонил голову, приблизив лицо к лицу Кунгу:

– А ты неплохо устроился!

Кунгу стоял неподвижно, как будто не слыша. Поспешив во двор, Сонджу указала незваному гостю на ворота:

– Вам стоит уйти.

– Но я же его товарищ по оружию, – запротестовал мужчина, пятясь обратно к воротам.

Сонджу захлопнула ворота за ним и закрыла их на замок.

Кунгу всё ещё стоял на том же месте. С бешено колотящимся сердцем Сонджу приобняла его за пояс и отвела в спальню. Он осел на пол, уставившись в пустоту перед собой. Даже когда она села прямо напротив, вглядываясь в его лицо, он продолжал смотреть сквозь неё, как будто она была невидимкой.

– Что с тобой? – спросила она. – Кунгу, посмотри на меня.

– Ох… – закрыв глаза, он застонал. – Прости меня.

– Что такое? Расскажи мне, – схватив его за плечи, она слегка его встряхнула. – Посмотри на меня!

Его веки медленно поднялись. Едва двигая губами, он пробормотал:

– Теперь я понимаю. Почему я не понял раньше?

Сонджу встряхнула его снова.

– Что ты понимаешь?

– Кое-что случилось на войне… я кое-что сделал.

– Что ты сделал?

Он не ответил. Судя по взгляду, разумом он пребывал сейчас где-то очень далеко. Она встряхнула его ещё раз.

Глубоко вздохнув, он посмотрел на Сонджу. Когда он заговорил, то будто обращался не к ней, а просто говорил вслух сам с собой:

– Мы с Тэгилом сражались бок о бок возле Вэгвана весь день. Стемнело. Я плохо видел происходящее вокруг. Взрывы, как вспышки молний… потом становилось темно снова. Отовсюду звучали выстрелы, артиллерийский огонь, гранаты. Пуля прошла у меня прямо над ухом. Я не ожидал, что враг подберётся так близко. И тогда прогремел ещё один выстрел, стало светло, как днём. Я увидел кого-то. Он тоже увидел меня. Я нажал на курок. Всё случилось так быстро, но казалось, что прошли часы, всё двигалось так медленно, и он упал на землю…

– Это война. Тебя чуть не подстрелили. Убивать врагов – естественно для солдат на войне.

– Я узнал его. Почему я выстрелил? Почему?

Скрывая страх, она заглянула ему в глаза.

– Кого ты узнал?

– Это… это был мой двоюродный брат. Я убил его. Теперь я понимаю.

На мгновение перед глазами у неё потемнело. Сонджу услышала, как он бормочет:

– Тэгил, наверное, знал. Он упоминал, что я разговариваю во сне.

– Он сказал тебе, что именно ты говорил?

– Нет. Только странно улыбался. Эта его знающая улыбка преследовала меня, – Кунгу несколько раз кашлянул. – Наверное, я как-то заблокировал воспоминания…

Её сердце оглушительно билось. Она попыталась сохранить голос ровным:

– Мы разберёмся с этим вместе.

Оставайся спокойной, веди себя, как обычно, сказала она себе.

– Ты хочешь ещё чаю?

Он едва заметно кивнул в ответ.

Она принесла в комнату чай, и они медленно пили его, глядя в никуда. Ей хотелось сказать что-нибудь будничное, чтобы нарушить тишину, но когда их глаза встретились, она сумела лишь слабо улыбнуться и сжать его руку.

Мягко похлопав её по руке, он отодвинул её ладонь в сторону.

– У меня что-то голова разболелась. У нас закончился аспирин. Я пойду куплю. Тебе нужно что-нибудь в аптеке?

Голос его звучал совершенно обычно.

– Нет. Давай лучше я схожу, – предложила она, всё ещё обеспокоенная.

– Нет, оставайся здесь. Мне не помешает подышать свежим воздухом.

Аптека находилась в десяти минутах ходьбы. Прошло полчаса – Кунгу не возвращался. Сонджу помыла чашки на кухне, вернулась в гостиную, прислушиваясь, не раздастся ли скрип ворот. В девять тридцать Сонджу отправилась в спальню, расстелила на полу йо и заходила по комнате туда-сюда. С Кунгу всё в порядке, так ведь? Девять пятьдесят. Время тянулось бесконечно.

Наконец в двенадцать минут одиннадцатого Кунгу пришёл домой, держа в руке аспирин и бумажный пакет.

– Я купил аспирин. По пути домой я остановился у прилавка с жареными каштанами и ждал свежую порцию, – он вручил ей коричневый пакет. – Твои любимые.

Он улыбнулся.

– Спасибо. Ещё горячие. Как твоя голова?

– Уже почти прошла.

– Я рада. Давай высыпем каштаны в миску.

Когда она вернулась с миской, казалось, с ним всё нормально. Он ведь купил ей каштаны.

Сидя рядом с ней, он чистил орехи от скорлупы небольшим ножом. Под ногтями у него скапливалась чёрная сажа и коричневые кусочки скорлупы. Сонджу ела очищенные жёлтые плоды, которые вручал ей Кунгу.

– Так вкусно! Спасибо.

Он продолжал чистить, а она продолжала есть. Он съел один орех и подразнил её:

– Ты съела почти все, кроме одного.

С ним всё будет в порядке, подумала она. Кунгу вёл себя как обычно, даже шутил и улыбался.

– Это ведь ты продолжал мне их давать, – она улыбнулась в ответ.

Всё снова было хорошо.

Сонджу проснулась от тусклого утреннего света, льющегося в окна. Она дотронулась до Кунгу.

– Проснись. Ты опоздаешь на работу.

Ответа не было. Она села и слегка потрясла его за плечо:

– Кунгу, проснись.

Он лежал неподвижно. Она потрясла его снова. Сердце её упало.

Она приблизила ухо к его носу и коснулась щеки, проверяя пульс. Его кожа была холодной.

– Нет! – закричала она.

Она снова попыталась прислушаться к его дыханию.

– Нет!

Пригладив его волосы, она звала:

– Проснись, Кунгу! Вставай!

Она легла рядом, обняв его одной рукой. Его тело не шевелилось. Она прислонилась к его щеке своей – он был совершенно ледяным.

– Кунгу, скажи мне, что это неправда. Этого не может быть.

Она села, глядя на него, и заплакала. Потом снова легла рядом, взяла его за холодную руку и сказала ему на ухо:

– Ты мог поговорить со мной. Мы могли справиться с этим вместе.

Снова сев, она разрыдалась.

Она не слышала, как открылись ворота, но услышала быстрые шаги за дверью. Служанка ворвалась в комнату без стука.

– Что случилось? Я слышала, как вы…

Она посмотрела на Сонджу, затем – на Кунгу, и упала на колени, рыдая.

Сонджу встряхнула Кунгу, плача.

– Как мне без жить без тебя?

– Не тревожьте тело. Дайте ему покоиться с миром, – служанка отвела руки Сонджу в сторону. – Мы должны сообщить его дяде и в банк, – поднявшись, она добавила: – Я схожу, – и показала на пижаму Сонджу: – Скоро сюда придут люди.

Дядя и тётя Кунгу пришли через полчаса.

– Он был в порядке прошлой ночью, – объяснила Сонджу. – Всё было в порядке, – она вытерла слёзы рукавом. – Прошлой ночью он купил жареные каштаны. И почистил их для меня. У меня даже осталась скорлупа.

В подтверждение своих слов она отправилась на кухню за скорлупками. Там она нашла стакан с водой и три маленьких квадратных кусочка бумаги со следами белого порошка. Трясущимися руками она сунула бумажки в карман юбки, принесла в комнату миску с каштановыми скорлупками и показала её дяде и тёте Кунгу.

Тётя взглянула на скорлупу, потом на Кунгу. Заплакала.

– Такой молодой… Ты был мне, как сын.

Сонджу смотрела на чёрные кончики ногтей Кунгу. Она всё повторяла про себя: «Не надо было ложиться спать. Надо было присмотреться к нему внимательнее».

Служанка объявила, что пришёл человек из банка.

– Впустите его, – сказал дядя.

В комнату вошёл мужчина. Поклонился Сонджу, затем – родственникам Кунгу.

– Меня зовут Ким Чхонил. Мои соболезнования.

Ким Чхонил. Всего два дня назад Кунгу говорил о том, чтобы пригласить его на ужин на следующей неделе: это была бы их первая попытка наладить светскую жизнь.

Дядя представился гостю:

– Я дядя Кунгу. Спасибо, что пришли.

– Кунгу был моим хорошим другом. Мы вместе учились.

Дядя сказал, что похороны будут через три дня, и Ким Чхонил ушёл, сообщив, что другие работники банка тоже придут на похороны.

Вскоре после этого дядя Кунгу поднялся, сказав, что ещё вернётся. Его жена пояснила Сонджу, что они позаботятся о похоронах, и последовала за ним. Когда они ушли, служанка отправилась на кухню.

Сонджу сидела, глядя на расслабленное, умиротворённое лицо Кунгу со слегка приоткрытыми губами. Она легла рядом, взяв его за безвольную руку. Тихо сказала:

– Кунгу, ты не можешь умереть. Мы ведь только начали жить вместе.

Служанка принесла поднос с едой.

– Вам нужно поесть.

Она мягко усадила Сонджу и поднесла ложку супа к её губам.

Днём дядя Кунгу вернулся с траурной повязкой поверх шерстяного костюма.

– Сегодня мы перевезём тело Кунгу в мой дом.

– Нет.

Сонджу закрыла Кунгу собой, крепко прижав его к себе обеими руками.

Вошли двое мужчин с гробом.

Служанка отстранила Сонджу от тела, держа её со спины. Прошептала ей:

– Вы ведь знаете, что люди не могут приходить в этот дом, где вы живёте.

Увидев сквозь слёзы, как мужчины подняли тело Кунгу, Сонджу рванулась вперёд – но служанка держала крепко. Кунгу положили в деревянный ящик, закрыли крышку и подняли. Сонджу всё пыталась броситься к гробу, но служанка оттащила её и держала, пока трое мужчин не ушли.

Ворота открылись и закрылись со стуком.

– Я закрою, – сказала служанка, покинув комнату.

Сонджу легла на йо, глядя на место, где только что лежал Кунгу.

– Я ведь приехала к тебе. Почему ты умер? Теперь я совсем одна, разве ты не видишь?

Вернувшись, служанка объявила:

– Дядя моего хозяина велел мне остаться сегодня и завтра с вами.

– Он забрал Кунгу, – отозвалась Сонджу горько. – Он не хочет, чтобы люди видели меня.

Служанка закрыла лицо руками и разрыдалась.

Сонджу лежала тихо, но слёзы всё продолжали течь. Вскоре она задремала и проснулась в самый тёмный час ночи. Кунгу не может быть мёртв. Всего сутки назад он лежал рядом с ней, живой и тёплый, и говорил ей: «Я люблю тебя».

Когда она проснулась снова, в комнате горел свет. Служанка сидела рядом. Сонджу посмотрела на время.

– Три часа ночи. Почему ты не спишь?

– Хотела убедиться, что вы в порядке.

– Это должна была сделать я. Убедиться, что он в порядке. После визита того мужчины он был сам не свой. Я думала, всё нормально, но это я ошибалась.

– Какого мужчины?

Не подумав, она рассказала:

– Он пришёл вчера вечером. Сказал, что он сражался вместе с Кунгу на войне. Когда он изобразил жестом выстрел, Кунгу вдруг побледнел. После ухода мужчины Кунгу сказал мне, что кое-что случилось с ним на войне. В него чуть не попала пуля, и он нажал курок. Он застрелил своего двоюродного брата. Воспоминания вернулись, только когда этот мужчина изобразил выстрел, – лихорадочно перечисляла она. – Мы с Кунгу поговорили об этом, и я думала, что всё в порядке.

Она вскочила. Не стоило рассказывать правду этой женщине – или кому бы то ни было. Она заглянула служанке в глаза.

– Никто не должен знать. Он умер во сне, понятно? Это единственное, что я могу для него теперь сделать.

Сонджу не хотела, чтобы жизнь Кунгу была покрыта позором, а про смерть задавали вопросы.

– Никто не узнает, – согласилась служанка.

У Сонджу больше никого не осталось.

Моя дорогая Чинджу!

Мужчина, которого я любила, внезапно умер два дня назад. Я не знаю, как с этим жить. Не могу поверить, что его больше нет.

Хотела бы я, чтобы ты была здесь, со мной. Мне кажется, я бы справилась с этим, если бы ты была рядом.

16 ноября 1952 года

Она стонала и всхлипывала, не в силах продолжить письмо.

На следующий день после похорон служанка сказала:

– Это неправильно, что вас не позвали.

С кухни послышался звон посуды, плеск воды из насоса, звуки мытья посуды. Шумно, как же шумно. Хватит! Никаких звуков, пожалуйста. Сонджу хотела побыть одна. Она хотела кричать в пустоту и ругаться вслух.

Служанка принесла поднос с чаем. Когда она повернулась, чтобы уйти, Сонджу коснулась её руки:

– Спасибо за всё, что ты для меня сделала в последние дни. Не знаю, что бы со мной стало без твоей помощи. Но теперь я должна справляться самостоятельно. Больше мне не понадобятся твои услуги.

– Понимаю, госпожа.

Служанка, наверное, подумала, что Сонджу нечем ей платить. Неважно. Она нуждалась в физической работе, нуждалась в возможности плакать и швыряться вещами, не стесняясь.

Она бродила в доме совсем одна целыми днями. Дом был совершенно безжизненным.

– Почему ты умер, Кунгу? – спрашивала она в пустоту снова и снова. – Ты ведь говорил, что счастлив.

Их союз был таким кратким – всего девять месяцев вместе.

– Я ненавижу свою мать. Я ненавижу своего отца. Отправляйся в ад, Тэгил!

Она повторяла эти слова так часто, что они начали терять смысл. Она прекратила говорить их. Она схватила влажную тряпку и отдраила весь дом до блеска. Злость ждала своего часа. Она швыряла тряпку в ведро снова и снова. Плакала, опускаясь на пол. Потом, когда слёз не осталось, долго сидела в абсолютной тишине – громкой, как горн, – пропитавшей каждую трещину и каждую молекулу дома. Всё застыло в неподвижности: даже время.

На закате она лежала в постели, крепко прижимая к груди его пижаму. Протянув руку, она провела ладонью по йо. Такое безразличное белое пространство.

Теперь она понимала, что тревожные звоночки были и раньше. Растерянное выражение лица Кунгу, его расфокусированный взгляд, всё более частые головные боли. Ей не стоило игнорировать эти сигналы. За неделю до смерти Кунгу сказал ей, что перевёл большую часть своих денег на её счёт. Наверное, он что-то предчувствовал. Он хотел, чтобы она смогла жить дальше.

На шестой день пришла служанка.

– Как у вас дела? – спросила она, опускаясь рядом с ней на пол.

– Спасибо, что спросила. Мне уже лучше.

Она гадала, почему служанка вернулась. Может, она хотела забрать что-то из вещей Кунгу на память?

Неловкая улыбка возникла на лице служанки. Она заёрзала, сцепляя и расцепляя руки и наморщив лоб. Открыла рот, готовясь заговорить, но тут же закрыла его снова. Прочистила горло.

– Я должна вам признаться кое в чём, – она опустила голову. – Это я написала письмо вашему свёкру о вас с хозяином. Я сделала это, потому что у хозяина, как вы знаете, впереди было блестящее будущее. И он был достойным человеком. Никогда не приводил в дом женщин. Но когда вы стали приходить сюда, соседи начали сплетничать.

Письмо! Пламя ярости вспыхнуло у Сонджу в животе и охватило грудь. Ей хотелось наброситься на эту женщину. Без проклятого письма Чинджу могла прямо сейчас быть с ней! Сонджу сжала кулаки, дрожа от злости: она не знала, что именно собиралась этими кулаками сделать. Ей хотелось избить эту женщину. Не поднимая взгляда, служанка продолжила:

– По вашему письму я поняла, что вы – замужняя женщина, поскольку у вас сеульский акцент, но деревенский адрес.

Как умно, подумала Сонджу ядовито. Служанка снова затеребила свои руки, затем, всё так же не поднимая взгляда, сказала:

– Я была так зла на вас за то, что вы лишили хозяина будущего. Но когда вы переехали сюда жить, я поняла, что вы хорошая женщина и мой хозяин счастлив с вами. Я слышала, как вы говорили о своей дочери, и много раз видела слёзы в ваших глазах. Я спросила себя: кто я такая, чтобы судить вас и влезать в чужие дела? – Она вытерла слёзы уголком юбки. – Вина пожирала меня изнутри, так что я во всём созналась хозяину. Он сказал, что моё письмо привело вас к нему. А теперь моего хозяина больше нет, и вы совсем одна – всё из-за меня. Будь я проклята…

Служанка ударила себя в грудь и упала на пол, рыдая.

Сонджу с ненавистью уставилась на неё. Дрожь всё не унималась. Ей хотелось ударить женщину по спине и закричать: «Верни мне дочь!» Но она тут же испугалась собственного порыва: она чувствовала, что если бы выплеснула ярость и избила эту женщину, то могла не остановиться вовремя, потеряв над собой контроль. Она разжала кулаки. Плечи её опустились. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она снова взглянула на распростёртую перед ней женщину. Кунгу уже простил её злодеяние. Он бы не хотел, чтобы Сонджу причинила ей вред. Она наблюдала, как женщина плачет, и думала: Кунгу завоевал верность этой женщины, а та готова была защитить его любой ценой. Кроме того, ей ведь совсем необязательно было признаваться, и всё же она сделала это. Сонджу уважала её за смелость.

Она спросила:

– Ты согласилась бы работать на меня, как работала прежде на Кунгу?

Служанка поднялась и вытерла слёзы.

– Да, госпожа.

Иногда случались дни, когда Сонджу не плакала. Она думала о космеях, цветущих в поле, о чёрной грязи под ногтями Кунгу и обо всём, что было между этими событиями. Иногда она долго смотрела в пустоту или на одинокую чашку на подносе.

Несколько первых дней декабря выдались серыми и пасмурными. Служанка ушла за продуктами. Сонджу была в спальне и складывала постиранную одежду Кунгу в аккуратные стопки на полу, когда услышала громкий стук и спор у ворот.

Сонджу направилась в гостиную и выглянула во двор. Сумка с продуктами была прислонена к забору рядом со служанкой, которая толкала ворота спиной, пытаясь закрыть их. Кто-то что-то невнятно говорил.

Взглянув на Сонджу, служанка торопливо сообщила:

– Этот человек хочет поговорить с хозяином. Он следовал за мной до ворот. Говорит, его зовут Тэгил. Пахнет алкоголем.

По кивку Сонджу служанка отпустила створку, и во двор ввалился Тэгил, шатаясь.

– Кунгу, приятель, выходи! Не хочешь меня видеть? Я тебя напугал в последнюю встречу, да? – Он взмахнул рукой, едва не потеряв равновесие. – Найди мне работу, приятель! Выходи! Или мне лучше пойти навестить твоего дядю? Как тебе эта идея, а? Хе-хе…

Сонджу решительно прошагала к сараю в конце двора. Взяла лопату. Спокойно вернулась к Тэгилу. А затем, размахнувшись, со всей силы ударила его по ноге. Закричав, Тэгил упал, хватаясь за ногу, и закрыл лицо рукой.

– Ты подлец! – закричала на него Сонджу. – Кунгу умер! Не получится шантажировать мёртвого, правда?

Она была сама не своя: в голосе слышалось рычание. Сонджу подняла лопату снова.

На долю секунды она подумала, что могла бы убить этого человека.

Затем она увидела животный страх в его широко распахнутых глазах. Всё ещё упираясь локтем в землю, он закрывал лицо предплечьем, а свободной рукой старался перехватить лопату, одновременно извиваясь на земле в попытке отступить к воротам. Держа лопату над его коленом, Сонджу пинала его снова и снова, пока он не уполз за ворота. Тогда она захлопнула створки и закрыла ворота на замок. Повернулась к служанке. Они широко друг другу улыбнулись. Служанка забрала у Сонджу лопату и отнесла обратно в сарай. Сонджу знала, что никому никогда не расскажет о промелькнувшей у неё в голове мысли об убийстве. Она сама испугалась того, на что способна.

Случай с Тэгилом встряхнул её. После долгой поездки на автобусе и продолжительной прогулки пешком она добралась до могилы перед земляным холмом. Могила отличалась от остальных только свежей землёй. Она села перед надгробием. Декабрьский холод пробирал ноги до костей даже через шерстяной шарф, который она подложила под колени. Не получалось думать ни о чём другом, кроме того, что Кунгу сейчас лежит в холодном гробу, в погребальной одежде, со связанными руками и ногами, чтобы подготовить тело к следующей жизни. Нет! Она нуждалась в нём сейчас – в этой жизни, а не в следующей.

Спустя два месяца после похорон дядя Кунгу написал ей, что нашёл покупателя на дом, и сделка вступит в силу через месяц. Сонджу хотелось кричать и колотить в стену кулаками. Что ещё у неё отберут? Присутствие Кунгу до сих пор ощущалось в этом доме. Она всё ещё слышала отголоски их совместной жизни – шаги от одной комнаты к другой, шелест газет, звон ложечки, ударяющейся о блюдце, тихие разговоры и смех. Что останется от Кунгу, когда сюда переедет кто-то другой?

Ей пришлось ходить по агентствам недвижимости, невзирая на ледяной январский ветер. Когда оставалось девять дней до переезда, Сонджу собрала свои вещи, затем прошла к книжной полке Кунгу и опустошила её, разложив все книги, его драгоценную коллекцию, в четыре коробки. В другую коробку она положила те книги, которые читала сама. Не включая в спальне свет, она спала по двенадцать-тринадцать часов в сутки.

Пять дней подряд служанка приходила и уговаривала:

– Вам нужно больше есть.

Но Сонджу лишь отмахивалась от неё.

На шестой день Сонджу увидела слёзы на впалых щеках служанки и ощутила теплоту к женщине, которая скорбела вместе с ней и проявляла такую заботу.

– Нам нужно уехать через три дня, – напомнила служанка.

Сонджу встала и направилась в гостиную. Снаружи завывал ветер. Одежда, сушившаяся на верёвке и твёрдая, как труп, танцевала на ветру мрачный танец, покачиваясь из стороны в сторону, вверх и вниз. Сонджу больше не хотела находиться в этом доме.

Жизнь в одиночестве. 1953 год

В маленьком арендованном доме Сонджу стояла рядом с окном в гостиной, запотевшим от влаги. Страницей из газеты она протёрла на стекле небольшой круг, чтобы посмотреть наружу. Служанка энергично двигалась по двору, как будто поставила себе целью работать как можно усерднее. Накачав воду для стирки в бак, она присела в рабочей зоне рядом с кухней, полоская и выжимая одежду. Оперевшись рукой на колено, она встала и развесила одежду на верёвке.

Сонджу принесла в спальню низкий столик, взяла карандаш и разгладила листок бумаги. Она так и не написала Мису о кончине Кунгу. Но вместо того чтобы приступить к письму, она отложила карандаш и задумалась, подперев подбородок рукой. Ей нужно было как-то зарабатывать на жизнь, но у неё не имелось никаких связей и рекомендаций. Кроме того, ни один уважаемый работодатель не наймёт её. Тут, кое-что вспомнив, она вскочила и бросилась к комоду, откуда достала хлопковый мешок и высыпала содержимое на стол – пуговицы, старые монеты, короткие пояса, несколько булавок, вырезанные из газет статьи и небольшой кусочек бумаги с именем и адресом.

В субботу днём такси высадило её у большого дома с оградой, украшенной лепниной. Молодая женщина с круглым лицом и сияющей кожей открыла ворота, моргнула, наклонила голову – и широко Сонджу улыбнулась.

– Я вас помню! Подождите, я скажу госпоже Чхо, что вы здесь.

– Я тоже вас узнала, – ответила Сонджу.

Ещё не дойдя до гостиной, помощница объявила громко:

– Пришла госпожа, которую мы встретили тогда в поезде, – затем она пояснила, – во время эвакуации.

Стеклянная дверь открылась. Хорошо одетая молодая женщина с полными губами вышла во двор и приглашающе протянула к ней руки:

– Как здорово, что вы пришли! – Повернувшись к помощнице, она велела: – Ёнги, скажи госпоже Чхо, что у нас особая гостья.

Сонджу последовала за женщинами в просторную гостиную с обклеенными промасленной бумагой полами. Ёнги поспешила вглубь дома. Рядом с низкой деревянной мебелью на одной стороне комнаты стояла бронзовая скульптура женщины, а на двух других стенах висели картины, написанные маслом, акварелью и углём.

Из глубины дома вышла госпожа Чхо. Ёнги, подпрыгивая от радости, выскочила из комнаты, когда госпожа Чхо бросила на неё быстрый взгляд.

– Я так рада вас видеть, – госпожа Чхо тепло улыбнулась. – Вы нас не забыли.

Сонджу сказала:

– Прошло почти три года. Я думала, это вы меня забыли.

– Как вас можно забыть? Вы произвели на нас неизгладимое впечатление тем, как управлялись со всеми этими детьми посреди хаоса. Казалось, вы полностью владеете собой. Время от времени мы вас вспоминали, – тут она прекратила улыбаться и обеспокоенно спросила: – Но что с вами случилось? Вы очень исхудали.

Сонджу посмотрела на своё свободно болтающееся платье и пальто.

– Прошу, садитесь, вам нужно согреться, – сказала госпожа Чхо.

Когда они сели, госпожа Чхо повернулась:

– С мисс Им вы познакомились в поезде.

Жители Сеула, должно быть, теперь часто используют это западное слово, «мисс», подумала Сонджу и сказала:

– Да, я помню. Меня зовут Ё Сонджу.

– Я Им Нари, – представилась в ответ мисс Им.

Они улыбнулись друг другу.

Возникла пауза. Сонджу почувствовала необходимость нарушить молчание:

– С нашей последней встречи в моей жизни произошли большие перемены.

Госпожа Чхо спросила:

– Ваш муж умер на войне?

– Нет.

Сонджу опустила взгляд на край атласной подушки, на которой сидела.

– Вам не обязательно рассказывать, – сказала госпожа Чхо. – Сперва выпейте чаю, и мы поедим вместе.

Ёнги принесла поднос с чаем и быстро ушла. Они говорили об импорте жасминового чая, который сейчас пили. О том, что иностранные товары, такие как сухое порошковое молоко и одежда в западном стиле, пожертвованная американцами, доступны также на чёрном рынке. Во время беседы Ёнги пришла снова и поставила между ними столик. Она приходила и уходила, ловко и быстро расставляя подносы с едой, и, переставив блюда с последнего подноса на стол, снова вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Госпожа Чхо, мисс Им и Сонджу сидели за столом и ели, несмотря на то, что было слишком рано для ужина.

Госпожа Чхо спросила:

– Как у вас прошла эвакуация?

– Мы вшестером – двое взрослых и четверо детей – гостили в доме моей золовки в течение трёх месяцев. А где вы жили в Тэджоне?

– Мы пережидали войну к юго-востоку от Тэджона. Вокруг нас во всех маленьких деревнях шли сражения, так что мы смогли вернуться только в конце марта, когда Сеул уже освободили.

Госпожа Чхо и мисс Им рассказали ей о нехватке еды и об ужасных вещах, совершавшихся обеими сторонами – всё это она уже знала, просто они находились в другом месте. Она рассказала им о том, как сложно было получать новости, об отчаянии людей и о том, какие болезни лечил муж золовки.

Сонджу даже не осознавала, что стабильно кладёт в рот еду, пока не наелась досыта.

– Всё очень вкусно, спасибо, – сказала она.

Госпожа Чхо прошла к двери, открыла её и позвала:

– Ёнги, пусть повариха выйдет поприветствовать нашу подругу.

Сонджу удивлённо подняла на неё взгляд.

– Мы с вами учились в одной школе. Разумеется, мы друзья, – пояснила госпожа Чхо так, словно эта дружба была для неё чем-то самим собой разумеющимся.

Благодарная за то, что её назвали другом, Сонджу слегка поклонилась госпоже Чхо, которая уже вернулась на свою подушку.

Через несколько минут в дверях появилась коренастая женщина средних лет с широким лицом. Она поклонилась Сонджу в знак приветствия, затем поклонилась снова, когда Сонджу похвалила её готовку. Когда повариха уходила, госпожа Чхо велела ей:

– Пришли сюда Киджу, чтобы она поприветствовала госпожу Ё.

«Госпожа Ё»? С другой стороны, а как иначе? Она уж точно не была «мисс», подумалось Сонджу.

Мисс Им сказала:

– Киджа с нами меньше месяца. Её предшественница уволилась, когда вышла замуж.

В гостиную вошла жилистая молодая женщина в плотной блузке из синего хлопка и тёмно-серых рабочих штанах монпе. Она тоже поклонилась Сонджу, затем развернулась и ушла.

Мисс Им сказала:

– Мне стоило предупредить: она не очень разговорчивая, но она талантливый повар.

Вскоре у них троих закончились темы для разговора. Они обменялись несколькими взглядами и слабыми улыбками. Чтобы нарушить неловкое молчание, Сонджу сказала:

– Вы спросили, что со мной случилось. Когда я рассказала своей матери о друге детства, за которого хотела выйти замуж, она решила срочно устроить мне брак с мужчиной, который жил далеко от Сеула, – перекатывая в руке невидимый мыслекамень, сказала она. – С этим другом я позже вступила в отношения, и в итоге мой брак закончился разводом год назад. Моя семья отказалась от меня. Я не могу видеться с дочерью, пока ей не исполнится восемнадцать, – её голос дрогнул. Она сделала глубокий вдох и продолжила: – Я переехала к своему возлюбленному, но он умер в ноябре.

Это неловкое признание просто выплеснулось из неё само, как река выходит из берегов после дождя. Сонджу поджала губы, чтобы больше ни одного предательского слова не сорвалось с языка.

Какое-то время в комнате царила тяжёлая, вязкая тишина.

– Где вы сейчас живёте? – спросила наконец госпожа Чхо.

– Я арендовала небольшой дом неподалёку от улицы Ахён-дон. В поезде вы сказали, что работаете вместе. Я подумала: возможно, вы сможете что-нибудь подсказать мне, что женщине в моих обстоятельствах можно предпринять.

– Тринадцать лет назад я тоже не знала, что делать со своей жизнью, – ответила госпожа Чхо. – Вы обязательно найдёте себе занятие по душе. В любом случае, навещайте нас в любое время.

Мисс Им переводила взгляд с Сонджу на госпожу Чхо и обратно.

– А теперь я расскажу вам, чем мы занимаемся, – госпожа Чхо на мгновение посмотрела Сонджу в глаза. – Это элитный клуб для влиятельных мужчин, где они могут встретиться с другими влиятельными мужчинами, поделиться информацией и обзавестись нужными знакомствами за ужином. Иногда здесь заключаются серьёзные бизнес-сделки – за подписанные контракты мы тоже получаем небольшую долю.

Сонджу, должно быть, выглядела озадаченной, потому что госпожа Чхо улыбнулась и добавила:

– Некоторые из наших гостей приходят сюда уже так долго, что стали нам друзьями.

– Я даже не знала, что такое существует, – сказала Сонджу.

Она задумалась, стоит ли ей здесь вообще находиться – в мужском клубе. Она взглянула на госпожу Чхо и мисс Им. Они казались такими элегантными и полными достоинства. Излучая уверенность, госпожа Чхо сказала:

– Ничего уникального или загадочного здесь нет: для определённого класса мужчин такие заведения существуют веками. Наши клиенты приходят сюда на обед или на ужин.

– Или и то, и другое, – вставила мисс Им. – Моя задача – убедиться, что всем им подают еду и напитки согласно их привычкам и предпочтениям. Иногда мы с госпожой Чхо беседуем с клиентами, когда это уместно.

Приличные женщины, контактирующие с мужчинами, ведущие с ними беседы, подающие им алкоголь – Сонджу требовалось время, чтобы переварить услышанное.

Госпожа Чхо заговорила снова:

– Позвольте показать вам главный зал. Между собой мы называем его «Чёрная Комната». Там клиенты ужинают.

Сонджу и госпожа Чхо прошлись по широкому коридору, где вдоль одной стены стояли на пьедесталах скульптуры, а другая стена была стеклянной: за ней виднелся японский сад. Три больших сосны, четыре валуна, выглядевшие так, как будто только-только начали падать и застыли, внезапно обретя равновесие, и несколько кустов можжевельника тут и там. Вид навевал задумчивость и ощущение безвременья.

Сонджу показала на другую стеклянную стену, перпендикулярную той, которая вела в сад.

– Это – Чёрная Комната?

– Да, – ответила госпожа Чхо. – Вид на сад оттуда немного другой, поскольку там видно две стены – ограду и переднюю стену дома.

В конце коридора находилась большая просторная комната, где на стене висели шесть длинных свитков, украшенных чернильными росчерками иероглифов, а под ними – два незаметных письменных столика. В центре комнаты стояло несколько длинных деревянных столов. Сонджу была очарована элегантностью и красотой комнаты, подчёркнутой минималистическим стилем.

– Такое чувство, что я случайно наткнулась на какое-то секретное место. Здесь такая интимная и спокойная атмосфера. – Затем она спросила: – Как ваш бизнес называется?

– Я никак его не называла. Наши клиенты называют его «Зал Чхо» или просто «Зал». В отличие от большинства женщин в Корее, мы действительно сами зарабатываем себе на жизнь.

Она словно пыталась оправдаться. И всё же эта красивая женщина излучала уверенность и искренность. Чем-то она напоминала мать Сонджу – решительный взгляд, безупречная осанка, плавные движения, ровный голос – только казалась более располагающей к себе.

Госпожа Чхо подошла к Сонджу ближе и сказала с теплотой в голосе:

– Мы все здесь испытали отчаяние и знаем не понаслышке, как сложно в этом мире одной. Вы – одна из нас.

Размышляя над этими словами, Сонджу почувствовала, что мир перестал казаться ей таким жестоким и холодным. По пути домой сердце радостно трепетало у неё в груди.

Чтобы не злоупотреблять их гостеприимством, Сонджу выждала семь дней, прежде чем отправиться в Зал снова. Её встретила мисс Им. Она походила на студентку в своём кашемировом розовом свитере, синей шерстяной юбке до середины икр и с короткой стрижкой до подбородка, подчёркивающей её округлое лицо. Подавая чай, она сказала:

– Я рада, что вы пришли. Надеюсь, мы будем видеться как можно чаще.

Сонджу слегка наклонила голову в знак благодарности.

– Спасибо. Да, это было бы замечательно.

Сделав несколько глотков, она, не зная, о чём говорить, посмотрела на картины на стене: произведения импрессионистов, постимпрессионистов и другие полотна – более современные, с резкими цветами и крупными угловатыми линиями, похожие на западные картины начала двадцатого века, которые она видела в книгах вместе с Кунгу.

Мисс Им проследила за её взглядом.

– Госпожа Чхо очень любит искусство. У неё много знакомых художников.

– Это работы её друзей?

– Да. Раз в год мы устраиваем здесь выставку. Вы, конечно, придёте в этом году, не правда ли?

– С удовольствием.

К ним присоединилась госпожа Чхо. Не успела Сонджу поприветствовать её, как мисс Им сказала:

– Я рассказала леди Ё о выставке картин. Она согласилась прийти на следующую.

В её радостном голосе Сонджу различила едва уловимый акцент дальней южной провинции с характерными грубыми согласными. Сонджу сказала:

– Мой бывший деверь коллекционировал фарфоровые изделия периода Корё. Время от времени он доставал с чердака какой-нибудь экземпляр и долго его рассматривал, прежде чем вернуть на место, где его не достали бы дети, – она вспомнила, как он улыбался, осторожно поворачивая вазу. – Думаю, всех любителей искусства объединяет эта способность время от времени просто наслаждаться прекрасным, никуда не спеша. Они как будто видят жизнь в ином свете. Я бы хотела тоже стать частью этого мира.

Глаза госпожи Чхо сверкнули.

– Я представлю вас своим друзьям-художникам.

После этого визита в теле чувствовалась небывалая лёгкость: её приняли в свой круг женщины, которых она могла назвать подругами. Вместо того чтобы отправиться домой на автобусе, Сонджу вызвала такси. Вернувшись домой, она открыла ящик комода. Наклонилась, вдыхая запах белой рубашки Кунгу, погладила два мыслекамня, свой и его, и прошептала:

– У меня был хороший день, Кунгу. У меня появились друзья. Помнишь, я рассказывала тебе о женщинах, которых встретила в поезде? Я навестила их снова.

Затем она взяла канцелярские принадлежности из нижнего ящика и написала своей подруге Мису.

С письмом в руке она прошла по узкой улице к ближайшему почтовому отделению. Две одноклассницы, стоявшие там, заметили её в то же время, как она заметила их. Сонджу замерла как животное, застигнутое врасплох хищниками. Одна из женщин криво улыбнулась при виде Сонджу и наклонилась, чтобы шепнуть что-то своей подруге. Они отошли в сторону, словно не хотели о неё испачкаться. Закусив губу, Сонджу продолжила путь, опустила письмо в ящик и вернулась в пустой дом. В своей комнате она прислонилась к стене и закрыла глаза, напоминая себе: ей следует принять последствия своего выбора.

После смерти Кунгу жизнь её протекала бесцельно и однообразно. Она думала только о том, чтобы пережить очередной долгий день: смотрела, как восходит и заходит солнце, и болезненно остро осознавала, как много часов между двумя этими событиями. Дни тянулись бесконечно. Она часто проводила ночи без сна, обнимая подушку. Наступила очередная весна. Она помнила другую весну – гораздо более счастливую.

Когда в следующее воскресенье она снова навестила Зал, разговоры текли непринуждённо, как бывает между близкими друзьями – буднично, приятно, успокаивающе. Посреди беседы они услышали, как кто-то стучит в ворота и кричит:

– Открывай!

Ёнги встала и вышла во двор, к воротам, но остановилась на полпути и побежала обратно, сказав, что ей страшно. Громкие крики и стук продолжались. Повариха пошла к воротам и открыла их. Во двор проковылял молодой мужчина на костылях – одной ноги у него не было. На нём была рваная одежда, с подвёрнутой на культе штаниной. Он закричал на повариху:

– На что уставилась?! – Резко подавшись вперёд, он оскалил зубы, словно зверь перед нападением: – Дай мне денег!

– Пусть он пройдёт в гостиную, – громко сказала госпожа Чхо.

Ёнги и Киджа убежали на кухню. Мисс Им и Сонджу отступили ближе к бронзовой статуе у стены.

От мужчины пахло гнилью. Госпожа Чхо взглянула на него лишь раз и велела:

– Сядь.

Он повиновался, поставив костыли рядом и неловко опустившись на пол. Госпожа Чхо внимательно на него посмотрела.

– Почему ты кричал?

– Потому что я зол!

– И на что же ты злишься?

Ударив себя в грудь, он умоляюще подался вперёд:

– Посмотрите на меня! – Он снова ударил себя в грудь и с досадой рассказал: – Я был наёмным рабочим на ферме, но потерял ногу на войне. Как я могу теперь работать? Я приехал в Сеул просить милостыню, но люди обращаются со мной, как с паршивой собакой – или даже хуже! Так что я стал запугивать людей, чтобы они давали мне деньги. Этот дом показался мне богатым, с таким-то забором и большим участком.

Он ухмыльнулся, словно гордясь собой за то, что выбрал Зал.

Сонджу уставилась на его костыли и подумала: у некоторых война отняла не только ногу. Если бы не война, она бы сейчас была с Кунгу.

Госпожа Чхо заговорила:

– Я дам тебе денег. В любое время, когда ты будешь голоден, можешь приходить сюда. Но в следующий раз не устраивай скандал. У тебя ещё остались две руки. Подумай, чем ты мог бы зарабатывать себе на жизнь. И я тоже об этом подумаю.

Мужчина несколько раз поклонился, потирая свои бёдра.

– Простите меня! Я не плохой человек. Просто… эта война, и моя нога… Я обозлился. Иногда я пытаюсь вспомнить, каким человеком был раньше.

В тишине собственного дома Сонджу попыталась представить, каким этот сердитый мужчина был до войны, когда он смеялся, наслаждался жизнью и любил. Её бывший муж и его брат не воевали. Запах тела искалеченного мужчины, казалось, служил приговором от всех самодовольных богатых людей.

В следующий раз, навещая Зал, Сонджу спросила о том мужчине. Мисс Им сказала:

– Он приходил на следующий день и съел достаточно, чтобы прожить до завтра. Госпожа Чхо купила ему костюм, заставила его сходить в общественную баню и даже отправила его в парикмахерскую. Ещё день спустя один из наших клиентов принял его на работу. Он сказал госпоже Чхо, что одноногий мужчина теперь сидит на табуретке, чистит обувь и спит в комнате уборщика в его офисном здании.

– Я рада, – сказала Сонджу и подумала о Кунгу. – У него есть возможность вернуть свою жизнь. Другим повезло меньше.

Предложение госпожи Чхо. 1953 год

Четвёртый день рождения её дочери выпал на субботу. Сонджу вытащила из нижнего ящика комода крошечное платьице Чинджу. Запах Чинджу на ткани уже давно выветрился, но платье напоминало о том, как та журчала, болтая, словно вода в ручье, и как она смеялась – звук походил на рассыпающиеся по полу стеклянные шарики. Она почти наяву видела, как Чинджу счастливо запрокидывает голову и протягивает к ней руки.

Когда она возвращала платье в комод, взгляд её упал на тонкий конверт на дне ящика. Она не смотрела на фотографии дочери с самого отъезда из Маари. И сегодня тоже не стала: больше ей плакать не хотелось.

В конце апреля госпожа Чхо спросила, разрешит ли Сонджу представить её клиентам. Сердце Сонджу на долю секунды подпрыгнуло от мысли встретиться с группой мужчин, которые не являлись её семьёй, но она согласилась – и тут же пожалела об этом. Ей отчаянно захотелось поговорить с Кунгу.

На следующий понедельник в Зале она переоделась в традиционное корейское платье, которое она привезла с собой, и, ожидая, пока её представят, смахнула невидимую пылинку с рукава, без причины почесала шею, потеребила концы пояса и попыталась улыбнуться. Её сердце забилось чаще. Она сделала глубокий вдох.

Когда мужчины начали прибывать к ужину, госпожа Чхо встала рядом с Сонджу и представила её каждому гостю:

– Это моя подруга, госпожа Ё. Мы учились в одной школе.

Кто-то говорил с пониманием:

– А, тоже ученица школы Ихва.

Другие просто кланялись. Из тех, кто пришёл, четверо мужчин работали в парламенте, один был доктором, девять – бизнесменами, шесть – чиновниками, и один – профессором из университета Ёнсе. Распивая алкоголь и наслаждаясь закусками, мужчины делились между собой мнениями о различных предприятиях и правительственных ограничениях и говорили об общих знакомых, которых не было в клубе.

Госпожа Чхо ходила между столами и время от времени садилась рядом с клиентом, чтобы побеседовать с ним, затем переходила к другому. Сонджу держалась поближе к госпоже Чхо и лишь кратко отвечала, когда мужчины задавали вежливые вопросы. В это время мисс Им стояла в конце длинного стола и наблюдала за реакцией клиентов, когда приносили блюда на ужин.

Мужчины передавали друг другу алкоголь. Спустя некоторое время их жесты и мимика стали более живыми, а их речь – менее осторожной и тщательно выверенной. Обсуждения становились всё более пылкими, и откровений в беседах случалось всё больше. Из всех гостей выделялся господин Ким – член Национального собрания, законодательного органа. Он улыбался и смеялся вместе с остальными, но в основном наблюдал. Говорил он очень редко. Он казался самым молодым за своим столом, и всё же, когда он говорил, к нему прислушивались все.

Примерно без пятнадцати девять мужчины начали уходить. Некоторые спрашивали Сонджу, увидят ли они её снова. Сонджу только кланялась в ответ.

Госпожа Чхо попросила Сонджу задержаться. Когда они остались наедине, она спросила:

– Всё прошло хорошо, вам так не кажется?

Сонджу согласилась с этим.

Госпожа Чхо принялась описывать каждого клиента по отдельности и добавила:

– Они приходят сюда, потому что ценят то, что это место им даёт – здесь можно завести полезнейшие знакомства. Ни один из них не постыдится упомянуть даже в разговоре с женой, что частенько посещает Зал.

Когда клиенты снова увидели Сонджу через несколько дней, они вновь были очень вежливы. Их беседы открывали для неё целый мир, которого она даже не представляла прежде. Один сказал о том, что поедет в Вашингтон на конференцию. Другой спросил его:

– Где вы учили английский?

Третий сказал:

– Когда будете в Америке, прошу, навестите моего сына в Калифорнии. Он учится на доктора. В Америке ему пришлось начать всё с нуля, потому что там в медицинский университет можно поступить только после получения степени бакалавра.

– Обязательно посетите Большой каньон и Ниагару.

– В парке «Секвойя» деревья такие высокие, что для полноценной фотографии мне пришлось лечь на землю, иначе дерево не помещалось целиком.

Они всё говорили и говорили, как давние друзья: Сонджу этому завидовала. Их беседы заставили её понять, какой замкнутой, бесцельной и эфемерной стала её жизнь. Она вновь задумалась о том, что ждёт её в будущем.

В одну субботу в середине мая Сонджу навестила госпожу Чхо в её традиционном корейском доме, который выглядел новым. Госпожа Чхо сказала, что её прежний дом был разрушен во время войны, и ей пришлось отстраивать его заново. Они вошли в гостиную, и служанка принесла поднос с зелёным чаем. После чая и светской беседы госпожа Чхо сказала:

– Я наблюдала за вашим взаимодействием с клиентами и за их реакцией. Я бы хотела предложить вам работать с нами. Платить вам будут достаточно: к тому моменту, когда я закрою Зал, вы будете финансово обеспечены.

Идея работать в Зале поначалу Сонджу шокировала. Но, опустив взгляд, она на мгновение притихла: это могло бы положить конец её волнениям насчёт будущего. Она спросила:

– Что в себя включает работа?

– Я хочу, чтобы вы приходили сюда к девяти утра, чтобы скоординировать работу кухонного персонала до начала готовки, – ответила госпожа Чхо. – Вы с мисс Им будете нашими глазами и ушами, чтобы как можно лучше угождать вкусам наших клиентов. Вашей задачей будет следить, что всё в порядке, до начала обеда в одиннадцать. Наблюдайте и повторяйте за мисс Им.

– Каковы будут мои обязанности относительно клиентов?

– Утром и в период между обедом и ужином вашей задачей будет читать газеты, книги об искусстве, архитектуре, литературе, философии, истории, делопроизводстве и экономике. Книги вы найдёте в гостиной. Я куплю больше при необходимости.

– Будут ли клиенты задавать мне вопросы? Я не эксперт в упомянутых темах.

– Вы всегда можете сказать честно, если чего-то не знаете. Временами вам понадобится сглаживать в беседе острые углы, переводя тему. Им нравятся разумные женщины. Эти мужчины получили прекрасное образование и путешествовали по Америке и Европе. Они не станут до вас домогаться и тащить в постель: это они могут получить в других заведениях, – госпожа Чхо слегка махнула рукой. – Они подписывают контракт, когда вступают в клуб.

Сказав госпоже Чхо, что даст ей знать о своём решении в следующую субботу, Сонджу поспешила домой. Ей ужасно хотелось, чтобы там её встретил Кунгу.

«Мне предложили работу! Я смогу сама зарабатывать деньги», – сказала бы она ему тогда.

Но, вернувшись домой и обнаружив, что там пусто и тихо, она сказала другое:

– Почему ты умер?

Втайне она упрекала его за то, что он её оставил. За то, что сдался. И в то же время она думала: каково бы ему было жить, сомневаясь в собственной совести, мучаясь виной и в конечном итоге презирая самого себя? Что бы тогда от него осталось?

«Кунгу, мне придётся принять это предложение», – сказала она мысленно. Без дохода через два или три года деньги закончатся совсем. К двадцати девяти она будет банкротом. Но контактировать с мужчинами в частном клубе… В глазах общества это будет выглядеть неприемлемо, вне зависимости от того, чем этот клуб являлся на самом деле.

Несколько дней она ходила по дому из стороны в сторону. Затем сказала служанке:

– Госпожа Чхо предложила мне работу в Зале. Это эксклюзивный мужской клуб. Работа включает подавать мужчинам еду и напитки, – и она тут же добавила: – Это не то, чем кажется.

– Вам не нужно меня убеждать, – ответила служанка. – Вы беспокоитесь о том, что подумают люди, но кто они для вас? Не они платят за вашу еду. Кроме того, вам не помешает больше общаться с людьми.

В следующую субботу госпожа Чхо собрала женщин в гостиной, чтобы объявить о найме Сонджу. Все улыбались и поздравляли её. Когда восторги немного утихли, госпожа Чхо сказала:

– И ещё одно объявление. Я хочу помогать людям искусства, так что планирую закрыть Зал через десять лет. К тому времени вы всё ещё будете в подходящем для замужества возрасте и сможете выносить детей. Надеюсь, за эти годы вы сможете накопить достаточно, чтобы больше не работать до конца жизни.

Несколько минут все молчали. Мисс Им сказала, что она будет отсылать меньше денег своей семье. Ёнги сообщила, что уже начала копить. Повариха сказала, что уже планировала к тому времени выйти на пенсию в любом случае.

– Мне для жизни много не нужно, – заявила Киджа.

Кроме поварихи, у которой имелись муж и сын, никто не говорил о том, чем они собираются заняться, когда Зал закроется.

Мисс Им, Ёнги и Киджа больше не смогут жить здесь после закрытия. Сонджу подумала, что надо бы купить дом как можно скорее. Через десять лет Чинджу будет четырнадцать: ещё четыре года, и они наконец смогут увидеться.

В следующий понедельник госпожа Чхо объявила клиентам:

– Я счастлива сообщить вам, что моя подруга, госпожа Ё, согласилась работать с нами.

Один за другим клиенты встали, чтобы поприветствовать Сонджу.

К концу второй недели работы в Зале Сонджу понемногу привыкла к ежедневной рутине: приезжать на работу к девяти, читать газеты и книги, следить за актуальностью меню на обед и ужин вместе с мисс Им, считать количество алкоголя и делать список покупок. Она проверяла чистоту тарелок, мисок и бокалов, прибиралась в некоторых комнатах, поправляла свою причёску и переодевалась в традиционное корейское платье за тридцать минут до прибытия клиентов на ужин. Каждого клиента она приветствовала по имени и титулу, провожала плавной походкой к Чёрной Комнате, принимала у них пиджаки и вешала в шкаф. Затем она садилась с ними за стол, обеими руками подавала еду и напитки, слушала их пожелания по поводу блюд и говорила, только если к ней обращались.

К концу третьей недели один из клиентов, бизнесмен, задержался после обеда. Он приблизился к Сонджу и предложил безо всякого стыда и колебаний встретиться где-нибудь в другом месте наедине. Потрясённая и раздосадованная, Сонджу посмотрела ему в глаза и сказала:

– Вы глубоко ошибаетесь. Я не та, за кого вы меня принимаете.

Развернувшись, она поспешно скрылась в коридоре и направилась прямиком к женской спальне. Вошла мисс Им, и Сонджу рассказала ей о случившемся.

– Неужели я выгляжу такой наивной и доступной? – спросила она.

Мисс Им возмущённо ответила:

– Ничего подобного! В нашем клубе он относительно недавно и не является постоянным клиентом. Госпожа Чхо узнает об этом.

Вскоре, когда госпожа Чхо вернулась в Зал со встречи одноклассников, на которую уходила, она узнала о случившемся и заметно расстроилась.

– Такого ещё никогда не происходило, – она взяла Сонджу за руку. – Мне очень жаль. Он сюда больше не вернётся.

Её лицо покраснело от стыда.

Сонджу в конечном счёте перестала переживать об этом инциденте. Помогало и то, что все остальные клиенты продолжали относиться к ней с уважением, и то, что она могла всегда обратиться к другим женщинам Зала за поддержкой.

Однажды днём, во время перерыва, Сонджу обнаружила Киджу, сидевшую на широком подоконнике рядом с кухней. Та читала «Братьев Карамазовых». Сонджу отправилась в дальнюю комнату и спросила у госпожи Чхо:

– Киджа читает «Братьев Карамазовых». Ей правда нужно работать на кухне?

– Ей нравится готовить. По словам её родственника, она училась в школе, но периодически из неё уходила, потому что её передавали из одной семьи в другую. Но она всё равно заядлый читатель. Ей девятнадцать, так же, как Ёнги.

Кидже, вероятно, хотелось бы получить и высшее образование, подумала Сонджу. Но почему она такая замкнутая? Она как будто не позволяла себе показывать эмоции или поддаваться влиянию эмоций других. Однажды Сонджу понадобилось купить немного мыла для рук в Зал, а Кидже нужны были книги. Купив мыло, они завернули в небольшую букинистическую лавку, где регулярно проходил обмен книгами. Лавкой управлял усталый мужчина средних лет, явно и сам любитель чтения. Он, казалось, знал, что Киджа уже читала, и вытащил для неё две книги из-под прилавка. Киджа поблагодарила его и улыбнулась – редкое зрелище.

Через месяц Сонджу получила свою первую зарплату. Найдя в дальней комнате мисс Им, она спросила:

– Почему госпожа Чхо так щедро нам платит?

– Наши клиенты платят за саму возможность присоединиться к клубу. Плюс ежемесячный членский взнос, вне зависимости от того, приходят они или нет. За еду и напитки счёт отдельный. Я сомневаюсь, что госпожа Чхо получает намного больше, чем платит нам.

– Это необычно. Интересно, что за этим стоит?

– Если у неё и есть какая-то личная тайна, то никому из нас она об этом не говорила, – после короткой паузы мисс Им сказала гораздо тише: – Я была бы рада считать вас другом.

– Спасибо. Мне не помешают друзья.

Мисс Им опустила глаза, взглянув на Сонджу.

– Наверняка вам интересно, как я начала здесь работать.

Сонджу ждала, глядя на её красивые, чувственные губы. Мисс Им продолжила:

– За год до войны мой муж выставил меня из дома, потому что я оказалась бесплодна. Я была замужем три года. С тех пор, я слышала, он женился снова, и у него есть ребёнок.

– Вы вернулись к своим родителям?

– Я не могла вернуться. Мой отец довёл семью до нищеты своим алкоголизмом. Трудно поверить, что когда-то он был профессором в университете.

Мисс Им в этот момент выглядела такой уязвимой, что Сонджу хотелось обнять её, как мать обнимает раненое дитя, но это было бы неуместно. Они не в Америке. Пока они обе смотрели на японский сад снаружи, Сонджу злилась на то, что женщинами в этой стране так легко пренебрегали, выбрасывая их на улицу, как вещи. Кунгу однажды сказал ей: его мать считала, что у женщины должны быть собственные деньги. Она и сама говорила Второй Сестре, что если бы родилась бедной, то работала бы до стёртых ногтей, лишь бы жить так, как она хочет. Теперь она твёрдо верила, что для многих женщин финансовая независимость означала свободу. Она решила обсудить этот вопрос с работницами Зала. Им требовалось накопить сбережения в течение десяти лет.

Весной Сонджу посадила в саду бальзамин вдоль забора. Глядя на цветы в окно гостиной, она думала о том, как Чинджу показывала свои ногти, раскрашенные красными бальзаминовыми лепестками. Эти цветы напоминали ей о Маари: она скучала по людям оттуда – по семье Второго Дома и Ушам Будды. Интересно, не распался ли после её ухода книжный клуб? Она надеялась, что нет. Почему-то вспомнилось, как свёкор сказал Чинвон, что он велит привязать стометровую верёвку от каштанового дерева до железнодорожной станции, чтобы Чинвон могла съезжать по холму вниз. Этот образ по сей день смешил Сонджу.

Она услышала стук в ворота. Это была Мису.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнула Сонджу и проводила Мису в гостиную.

Пока они пили чай, Сонджу рассказала ей о своей работе. Мису изменилась в лице. Какое-то время она молча смотрела на Сонджу, затем сказала:

– Мы не работаем вне дома. Так делают только бедные, – она вздохнула и нахмурилась. – Работа – это только для мужчин, неважно, каких. Женщины вроде нас таким не занимаются.

– У нас с тобой разные ситуации. Мне нужно как-то содержать себя, – ответила Сонджу. Ей подумалось, что Мису, должно быть, думает: сначала измена, потом развод, теперь ещё и это. – На работе я узнаю больше об искусстве, политике, бизнесе и о том, как меняется мир. Это помогает мне понять, чего я хочу от жизни.

Мису отвела взгляд.

– Мису, посмотри на меня. На моей работе не происходит ничего неподобающего.

Но объяснять подробнее не было смысла. Глядя на профиль Мису, Сонджу подумала: вряд ли она когда-нибудь увидит её снова. Их дружба подошла к концу, и она не могла ничего с этим поделать. Похоже, оставалось только смириться.

Время от времени между мисс Им, Ёнги и Киджей возникал конфликт, поскольку они не только работали бок о бок целыми днями, но и жили в Зале. Сонджу понимала, что двадцать четыре часа находиться вместе – это нелёгкое испытание для любого человека. В тот день Киджа вошла в гостиную с подносом чая. Мисс Им взяла чашку и сказала Кидже, что клиенты снова хвалили их интересные блюда за обедом.

– Я сказала им, что у тебя настоящий талант.

Сонджу добавила:

– Я не устаю поражаться тому, как красиво ты оформляешь гарниры.

Киджа развернулась и вышла из комнаты.

Мисс Им бросила ей вслед:

– Было бы вежливо сказать «спасибо».

Киджа никак на это не отреагировала. С ней невозможно было завести светскую беседу, как бы мисс Им ни старалась.

Ёнги, с другой стороны, искренне хотела подружиться с кем-то своего возраста. Она бросала на Киджу осторожные взгляды, потом решалась приблизиться, но получала, как правило, всего несколько отрывистых слов в ответ. Вскоре она начала ходить за Киджей хвостом, задавая вопросы или предлагая помощь. По большей части Киджа сдерживала эмоции, пока однажды раздражение не накопилось до критической массы. Повернувшись к Ёнги, она угрожающе наклонилась вперёд и, сжав кулаки, зарычала на Ёнги:

– В чём твоя проблема? Мне омерзительны твои сентиментальность и беспардонное любопытство. Неужели ты не можешь хоть минуту посидеть спокойно? – скрестив руки на груди, она выплюнула: – Угомонись уже!

Глаза её горели яростью, и длинное лицо вытянулось ещё больше. Ёнги подняла на неё взгляд – и тут же расплакалась. Всхлипывая, она сказала:

– Я просто хотела узнать тебя получше! Мы могли бы стать друзьями. Почему ты такая злая?

Сонджу мягко увела Ёнги в сторону и сказала:

– Не говори пока с Киджей больше. Лучше говори со мной и мисс Им.

Как только Ёнги села в гостиной, мисс Им стала просить у неё:

– Расскажи госпоже Ё то, что рассказывала мне. О том, как твой отец оттащил твою мать за волосы в спальню и избил её, пока ты пряталась под домом. Как твоя мать кричала, а потом начала стонать.

Тут мисс Им искоса бросила взгляд на Сонджу, лукаво улыбнувшись. В ней присутствовала какая-то жестокая жилка, и Сонджу это не нравилось. К счастью, Ёнги не заметила многозначительной ухмылки мисс Им:

– Да, я думала, что отец убил её. Думала, следом он придёт и за мной. Какое-то время было тихо, так что я выбралась из-под дома и увидела, как мать выходит из комнаты вся в синяках. Но она улыбалась. Вскоре после этого отец покинул нас навсегда. Я была рада, что он ушёл, но моя мать плакала целыми днями.

Сонджу спросила:

– Сколько тебе было лет?

– Семь.

Сонджу и раньше замечала, что Ёнги часто пугалась чего-то, как будто преследуемая призраками прошлого, но сразу же смеялась над собственной реакцией. В чём-то Ёнги до сих пор оставалась тем невинным, сбитым с толку ребёнком, которым была в семь лет. Сонджу сказала себе: ей повезло работать со всеми этими женщинами. Она подумала о Мису.

Когда Сонджу приезжала в Сеул навестить мать осенью 1951 года, большинство горожан уже успели вернуться из эвакуации и продолжили жить, как раньше: отстраивали дома, ходили на работу, на учёбу, в гости к друзьям и родственникам, покупали вещи в магазинах и на рынках.

В июле, спустя три года и один месяц после начала войны в 1950 году, было подписано Корейское соглашение о перемирии. Северная Корея установила демилитаризованную зону на тридцать восьмой параллели, положив конец всем военным действиям между двумя странами. Чего же в войне удалось достичь такой высокой ценой, со смертями и разрушениями с обеих сторон? Сонджу читала, что в Северной Корее последствия были даже хуже, поскольку туда сбрасывали бомбы войска союзных сил. Нация всё ещё была разделена надвое у той же параллели, что и до войны, и пыталась восстановиться, а война даже не закончилась по-настоящему. Если бы не эта война, Кунгу бы не расстался с жизнью. Он был бы свободен от тумана в голове и ужасных воспоминаний. Сонджу могла бы заниматься раскрытием своего потенциала, а не просто пытаться выжить. Одно утешение для Кунгу: он был бы счастлив узнать, что бедным и угнетённым теперь оказывали помощь иностранные организации. Одно утешение для Сонджу: она строила свою жизнь заново, с новой дружбой и растущим количеством сбережений. Она становилась независимой женщиной, и её давнее желание изменить нацию к лучшему всё ещё не оставило её. Однако на данный момент она решила сосредоточиться на своей дочери.

В первую субботу августа её мать и сестра снова появились у ворот.

– Как вы меня нашли? – спросила Сонджу, проведя их в гостиную.

Её сестра сказала:

– Мы пришли к твоему старому дому и узнали, что ты переехала, так что я спросила у Мису. Она рассказала мне о твоей потере. Мне так жаль.

Её мать вздохнула.

– И всё напрасно.

Зачем мать постоянно злила её?

– Это не было напрасно. Моя жизнь – только моя, и не тебе её осуждать.

Голос её прозвучал слишком резко даже для неё самой. Её сестра округлила глаза, но мать не дрогнула.

– На что ты живёшь? – спросила она.

Теперь уже Сонджу собиралась причинить ей боль.

– Мой бывший свёкор дал мне денег, когда узнал, что ты не желаешь моего возвращения. Мы с Кунгу открыли в банке счёт на моё имя, – затем, прекрасно зная, как это мать шокирует, Сонджу добавила: – Я работаю в элитном мужском клубе.

Её мать сделала резкий вдох. Сестра тихо охнула.

– Почему? – спросила мать с явным раздражением. – У тебя ведь прекрасное воспитание.

– «Почему»? – Сонджу рассмеялась. – И правда. Интересно, почему же?

Она всё смеялась и смеялась.

– Пойдём, – сказала мать своей младшей дочери, и они ушли.

Почему все её встречи с матерью заканчивались каждый раз одинаково? Почему она не могла быть похожа на свою сестру – послушную, неконфликтную и всепрощающую? Всё своё детство она относилась к сестре с безразличием, тем или иным образом давая той понять, что ей не хватает характера. И всё же сестра ни разу на неё не огрызнулась. Сонджу знала свои недостатки, и ей не нравилось то, как она поступала с матерью. Всю жизнь она чувствовала себя так, словно при каждом столкновении с матерью могла потерять себя. Инстинктивно ей всегда хотелось дать отпор. И всё же она не сумела постоять за себя, когда дело касалось её собственного брака: она сожалела об этом все пять лет замужества. Попытавшись исправить эту ошибку, она обрекла собственную дочь на долгие годы без матери. Когда же она будет наконец свободна от своего гнева?

На следующий день в Зале Сонджу всё ещё думала о визите матери. Мисс Им яростно обмахивалась веером, чтобы облегчить августовскую жару. Она спросила Сонджу:

– Почему бы тебе просто не похитить свою дочь? Никто из Маари не знает, где ты живёшь.

Они даже не говорили в этот момент о Чинджу, так что вопрос прозвучал неожиданно. Идея, разумеется, была абсурдной. Никто извне не мог продержаться в деревне достаточно долго, чтобы ему не задавали вопросов. Свёкры в любом случае найдут её. Тем вечером, однако, она перебирала в уме все доступные способы, чтобы увидеть Чинджу. Экспресс-поезд не останавливался в Маари, поскольку это была сельская станция, а значит, она не встретит в вагоне деревенских.

В следующее воскресенье она прибыла на вокзал слишком рано, и ей пришлось выждать час, прежде чем она смогла сесть на поезд. Когда поезд стал подъезжать к Маари, она выглянула в окно, изгибая шею. Взгляд зацепился за Второй Дом на вершине крутого подъёма. Её переполняли эмоции. Она заметила каштановое дерево и двух мальчишек, висящих на ветках. Чинджу нигде не было.

Каждый понедельник мисс Им спрашивала:

– Ну что, ты видела Чинджу?

– Иногда я вижу деревенских жителей, – отвечала Сонджу обычно.

Сонджу пропустила свою поездку в первое воскресенье октября, чтобы помочь госпоже Чхо с ежегодной выставкой. До прихода гостей мисс Им сказала ей, что госпожа Чхо известна своим намётанным глазом на многообещающих художников и уже многим помогла возвыситься и прославиться: благодаря этому она легко привлекала коллекционеров и инвесторов на свои выставки.

Многие гости были Сонджу не знакомы, но большинство из них знали друг друга. Один молодой художник покраснел, когда Сонджу сказала, что ей нравится его работа. К концу выставки девять картин за авторством семи художников были проданы. В их числе была работа стеснительного художника. Возможность однажды увидеть его картины в Национальном музее была невероятно волнующей: теперь Сонджу понимала, почему госпожа Чхо помогает этим людям. Сонджу сказала себе, что, возможно, тоже однажды сумеет сделать нечто подобное.

Признания

В пустом доме Сонджу перевернула календарь на следующую страницу, глядя на цифру «11» – месяц, когда умер Кунгу. Она медленно сжала ладонь. Она не помнила, когда в последний раз доставала свой мыслекамень. Вероятно, уже после его смерти.

Утром в первую годовщину смерти Кунгу она открыла ящик комода и потрогала кончиками пальцев два мыслекамня. Затем, закрыв ящик, она прошла в гостиную и встала перед стеклянной дверью. Несколько листьев гинкго слетели с дерева, спланировали на ветру мимо водяного насоса и осели в небольшой канаве. Сонджу вышла, подобрала их, смыла грязь и положила под камешек в саду.

Прибыв в Зал, она сразу отправилась в дальнюю комнату и нашла там госпожу Чхо.

– Ровно год назад умер Кунгу. Я хочу побыть с кем-то хотя бы несколько минут.

Она рассказала госпоже Чхо о трёх детях, которые поклялись в вечной дружбе на мыслекамнях, и о том, как она потеряла дружбу Мису.

– Я вам завидую, – сказала Сонджу. – У вас есть связи, друзья и места, куда можно пойти.

Слабая улыбка отразилась на лице у госпожи Чхо.

– Я никому здесь об этом не говорила, но… – госпожа Чхо показала в сторону. – Давайте присядем вот там.

Они сели рядом, лицом к японскому саду, где несколько воробьёв прыгали по камням в поисках еды. Деревья и кусты в саду весь год оставались зелёными, как будто время здесь остановилось.

Госпожа Чхо сказала:

– Замужество никогда меня не привлекало. Я так и сказала моим родителям, но они не желали об этом слышать. В свою первую брачную ночь я отказалась консумировать брак и продолжала отказывать день за днём. На двенадцатый день мой муж повесился.

Сонджу беззвучно ахнула.

Госпожа Чхо мрачно продолжила:

– Его родители нашли его дневник и, не дожидаясь похорон, отправили меня обратно к моим родителям. Мои родители умоляли их о прощении, но так его и не добились. Нет ничего важнее человеческой жизни, а я подтолкнула его к самоубийству, за что всегда буду испытывать вину. – Она помолчала. – Моя мать сказала: «Тебе нужно молить о прощении у каждого бога». Для моего раскаяния она водила меня в буддистский храм, в протестантскую церковь и в католическую. Каждому храму моя семья жертвовала большие суммы. – Ещё одна пауза. – Я сказала родителям, что хочу жить одна, и они купили мне дом, чтобы я жила как вдова. Моя служанка отправилась со мной.

Госпожа Чхо стряхнула с рубашки невидимую пылинку.

– Внезапно я впервые в жизни оказалась одна и не знала, что делать со своим временем. Но я хотела покончить с финансовой зависимостью от своих родителей. Я не рисую сама, но я люблю искусство. Я часто посещала галереи и подружилась с несколькими художниками. С их помощью я стала приглашать состоятельных покровителей на частные выставки у меня дома. Дела шли неплохо, и мне требовалось место побольше, так что я купила этот дом. По просьбам моих друзей-художников я добавила Чёрную Комнату, чем положила начало этому клубу.

Хотя Сонджу сказала служанке, что никто не должен знать о самоубийстве Кунгу, она рассказала об этом госпоже Чхо. Какое-то время они сидели неподвижно, глядя на сад, и тихо скорбели вместе о двух умерших молодых мужчинах. Поделившись этой правдой, которую они скрывали от других, они словно стали ближе. Тем утром между ними сформировалась особая связь.

Прежде чем уйти, госпожа Чхо сказала:

– Нам с вами – и всем женщинам в этом клубе – в равной мере досталось позора и страданий. Нам стоит быть добрее друг к другу.

Это была правда. Сонджу знала о ситуации дома у поварихи – давно безработный муж, не пропускающий ни одной юбки, и сыновья-подростки, винившие мать в частом отсутствии отца. Каждая женщина в Зале была травмирована тем или иным образом – как выросшая в бедности мисс Им, чей отец так позорно стал алкоголиком, а муж отказался от неё из-за бесплодия. Ёнги видела жестокость своего отца и не знала безопасности, пока росла. А Киджа – молодая, талантливая и умная девушка – передавалась из семьи в семью, как ненужная вещь. Сама Киджа не говорила об этом, но её тоже предали, и это нанесло ей глубокую душевную рану.

Сонджу осознала: ей стоило уделять им больше внимания. Киджа, Ёнги и мисс Им жили в Зале, и у них не было друзей или родных, которых они могли бы навещать. Всё, что у них было – это они сами и однообразная ежедневная рутина. Поэтому, начиная с этой недели, в некоторые субботы Сонджу оставалась в Зале и проводила время с ними, болтая, занимаясь вязанием, слушая песни по радио и подпевая им – так они забывали о холоде снаружи. Весной они отправились во дворец Чхандоккун, на вечерний фестиваль цветения вишни, и были очарованы ароматами весенних цветов под светом фонарей. Летом они клеили фотографии американских актрис в альбом, слушали по радио пьесы и ели дыни.

Осенью они гуляли по ковру из упавших листьев и смотрели на ярко-жёлтые, оранжевые и красные деревья. А зимой они ходили во дворец Кёнбоккун и играли в снежки, смеясь и игнорируя взгляды других посетителей.

Несмотря на эти субботние мероприятия, женщины в Зале знали, что воскресные поездки Сонджу приносили ей только разочарование. Они понимали, как сложно ей находиться в разлуке с дочерью так долго. Четырнадцать лет. Она сказала им однажды: это похоже на приговор. Страх нашёптывал ей: постепенно она может забыть лицо Чинджу. Или Чинджу изменится так сильно, что она не узнает свою дочь, даже если увидит. Ей так хотелось её увидеть.

В начале апреля она проезжала большие и маленькие станции по пути, и, увидев знакомую можжевеловую изгородь на высоком плато, наклонилась к окну. Под старым каштановым деревом она заметила двух мальчиков, оживлённо болтающих с девочкой, сидевшей на ветке. Чинджу! Чинджу! Сонджу едва не подпрыгнула на месте, не зная, смеяться ей или плакать. Её дочь, выросшая за два года в крепкую девочку, сидела на ветке, болтая ногами. Когда поезд промчался мимо, до конца маршрута Сонджу, не в силах успокоиться и усидеть на месте, ходила между рядами, улыбаясь во весь рот.

Больше Сонджу свою дочь не видела. Осенью она гуляла по тайному саду дворца Чхандоккун с женщинами Зала. Когда выпал снег, они вернулись во дворец Кёнбоккун для игры в снежки. В новогоднюю ночь они поприветствовали наступление 1955-го и поели рисовой похлёбки на удачу. На китайский Новый год они снова ели рисовую похлёбку, чтобы уж наверняка призвать удачу.

Снова пришла весна – небо было ясным и пронзительно-синим, и дни наступили такие чудесные, что сердце Сонджу трепетало, как птица в полёте. Когда прошли холодные ветра, в воздухе запахло невероятной свежестью.

В один из таких ясных дней она поехала на автобусе в центр города, как только клиенты ушли после субботнего обеда. Повсюду были люди. Автобусы гудели. Такси сигналили. Шаги Сонджу пружинили лёгкостью. Там, возле дворца Токсугун, стоял Кунгу в белой хлопковой рубашке и с синим пиджаком, перекинутым через руку. Он ждал её. Она побежала к нему и протянула руку, чтобы коснуться его плеча.

Мужчина повернулся. Она отступила в ужасе.

– Я думала… Извините.

Развернувшись, она в панике бросилась прочь, тяжело дыша. Во рту пересохло. Боль пронзила лёгкие, угрожая перекрыть кислород. Она не помнила, как заплатила водителю такси, но, добравшись домой, упала на пол прямо в гостиной и зарыдала, закрыв лицо руками.

Что заставило её вот так потерять рассудок? Она вспомнила тот день, когда Вторая Сестра просто сидела на улице, потеряв разум от бесконечных выстрелов и взрывов. Встревоженная, она вскочила на ноги. Вызвала в памяти свой последний день в Маари, когда она играла в «Я вижу» с дочерью. Она вспоминала улыбку Чинджу, её запах, её голосок и жесты. Хотелось бы ей сохранить щебетание и смех дочери в банке с плотной крышкой, чтобы слушать их каждый раз, когда разлука становилась невыносимой. Она скучала по деревне. Она скучала по запаху жжёной соломы и вкусу деревенской еды. Она скучала по людям и даже по коровам. Но больше всего она скучала по дочери. После всего этого потока воспоминаний она забыла об инциденте во Дворце Токсугун. Постепенно этот случай перестал казаться ей таким ужасным.

Она ухаживала за садом, когда почтальон доставил письмо. Сонджу вытерла руки полотенцем, чтобы открыть его. Сестра писала, что их отец, потеряв надежду вылечиться, настаивал, чтобы его сын женился, пока он жив. Он не хотел, чтобы его сын считался плохим женихом без отца и с овдовевшей матерью. Поспешно организовали женитьбу на женщине из семьи соответствующего класса. Сонджу не беспокоило, что её на свадьбу не пригласили. Она не ждала этого и не пошла бы туда, даже если получила бы приглашение. В июле, спустя три месяца после свадьбы брата, отец Сонджу скончался: так она потеряла отца во второй раз. После похорон сестра пришла к ней в дом без матери. С неловкими паузами между словами она сказала:

– Наш брат не хочет иметь с тобой ничего общего, чтобы не расстраивать мать ещё больше.

Не отводя взгляда и сохраняя идеальную осанку, Сонджу ответила:

– Не стоит беспокоиться. Передай ему, что я подчинюсь его воле. Он теперь глава семьи.

Её сестра вгляделась ей в лицо и, не найдя там злости, испытала, кажется, облегчение.

– От чего он умер? – спросила Сонджу.

– Когда он умирал, доктор сказал матери, что у отца был рак желудка.

Сонджу стало легче. Неважно, винила ли её семья в болезни отца. Важно было то, что на самом деле причиной его смерти была вовсе не она.

В апреле на следующий год госпожа Чхо собрала всех женщин в гостиной и сказала:

– Люди массово приезжают в Сеул ради работы и лучшего образования. Мне посоветовали вкладываться в недвижимость. Вам, возможно, тоже стоит задуматься над покупкой дома или участка земли. Я куплю землю к югу от реки Ханган на случай, если север снова устроит вторжение. Там земля намного дешевле – в основном фермерские угодья.

Когда госпожа Чхо ушла домой, мисс Им утянула Сонджу в дальнюю комнату.

– Могу поспорить, что это господин Ким посоветовал госпоже Чхо вложиться в недвижимость. Он её близкий друг.

– Ты будешь покупать дом? – спросила Сонджу.

– Нет, я хочу остаться здесь. Не хочу жить одна, а здесь ещё и проживание бесплатно. А ты?

Сонджу уже думала о доме для себя и Чинджу. Так что через три года после начала работы в Зале она купила дом на своё имя в районе Содэмунгу – рядом с работой. Ей нравились простые линии и солнечный интерьер своего дома: она представляла, как её дочь радостно ходит из одной комнаты в другую.

Дорогая Чинджу!

Я купила дом недалеко от работы. Он построен в японском стиле, в отличие от дома твоего дедушки. И он намного, намного меньше, но здесь есть настоящая ванная комната, что мне очень нравится. Мне бы очень хотелось, чтобы ты сейчас была рядом. Тебе бы понравилось здесь танцевать, петь или играть в принцессу на деревянном возвышении в одной комнате, которую семья японцев использовала как алтарь.

Один мой знакомый художник написал твой портрет с фотографии, на которой тебе два года. Он сказал, что портрет получился точно размером с «Мону Лизу» Леонардо да Винчи. Тебе бы понравилось. Портрет висит в моей спальне. Я смотрю на тебя и желаю тебе спокойной ночи перед сном.

25 мая 1956 года

Урок английского. 1957 год

Из окна поезда Сонджу видела то золотистые колосья, то заледеневшие поля, то посев риса. Она видела Чинджу на каштановом дереве в 1954 году, когда той было пять, и никогда больше. Однажды она увидела свою бывшую свекровь, которая спускалась по склону холма, покачивая своими широкими бёдрами. Сонджу хотелось побежать к ней и взять за руки, сказать, как ей жаль, что всё так получилось.

Одним июньским днём мисс Им пролистывала копию журнала Life и спросила Сонджу:

– Ты заметила, что наши клиенты используют всё больше фраз на английском в разговорах? Я хочу выучить английский, чтобы не казаться невежественной. Я уже забыла почти всё, что учила в школе, кроме алфавита.

Они купили учебник разговорного английского и попытались перевести статью Life с помощью словарей. В отличие от японского, английский давался Сонджу не слишком хорошо.

– Почему в английском алфавите всего двадцать шесть букв, но звуков при этом гораздо больше? – жаловалась мисс Им. – Стоит поблагодарить вана Седжона Великого за то, что по его приказу создали наш современный алфавит. На корейском так легко читать и писать. И правила понятны.

Когда они изучали существительные, мисс Им спросила, зачем добавлять «s» для множественного числа.

– Two apples: два яблока. В этой фразе уже есть слово «два», зачем ещё добавлять «s» в конце?

О неправильных глаголах она сказала:

– Английский – такой нелогичный. Разве не лучше для всех англоговорящих было бы просто добавлять к глаголам окончание «-ed»? Говорить goed и eated вместо went и ate?

– Хорошая идея, – ответила Сонджу. – Кому бы нам отправить эти рекомендации?

Мисс Им раздражённо на неё покосилась.

Услышав, как мисс Им рассказывает клиентам об изучении английского, профессор Син сказал:

– Я могу попросить своего американского коллегу научить вас английскому, если хотите.

В следующую субботу они увидели упомянутого американца, который неловко и явно непривычно поклонился в ответ на приветствие Сонджу и мисс Им. У входа в гостиную мисс Им показала на его обувь, и он снял её. Он был выше, чем все остальные их клиенты, и странно, инородно пах. Он выглядел экзотично со своими светло-русыми волосами, голубыми глазами и длинными ресницами. Глаза у него были такие прозрачные, что сквозь них почти можно было разглядеть, как работает его мозг. Сонджу впервые увидела человека с запада так близко.

Американец сказал, что его зовут Роджер Уильямсон, и, видя озадаченный взгляд Сонджу и мисс Им, медленно повторил своё имя. Затем написал его на бумажке. Мисс Им и Сонджу прочитали его вместе:

– Ро…джеру… Ви…ри…аму…сону…

Он несколько раз поправил их произношение. Затем мисс Им, показав себе на грудь, сказала на английском:

– Меня зовут Им Нари.

Она репетировала эту фразу до прихода мистера Уильямсона. Добавила:

– Нари, если по-американски.

Мистер Уильямсон кивнул и улыбнулся.

– Приятно познакомиться, Нари.

Сонджу показала ему статьи из журнала Life и англо-корейский словарь. Показала на слова и провела по строчкам в журнале указательным пальцев, кивая и глядя ему в глаза, чтобы убедиться, что он её понимает.

Когда американец ушёл, мисс Им сказала:

– В каждый его ботинок вместилась бы целая тарелка риса, – и обе женщины рассмеялись.

Он приходил каждую субботу, даже в сезон дождей.

Во время оккупации японцы учили корейцев британскому английскому с японским акцентом, и избавиться от закрепившихся в школе привычек было для Сонджу и мисс Им нелегко. Пока они учились произносить слова на американском английском, они смеялись над каждой своей ошибкой, а это случалось довольно часто. «Миста Вириамусону», кажется, вскоре привык к тому, как легко их было рассмешить, и тоже стал смеяться вместе с ними.

Через четыре месяца ежедневной учёбы и практики Сонджу и мисс Им уже понимали английский достаточно хорошо, чтобы спросить у мистера Уильямсона, почему он приехал в Корею. Они просили его записывать незнакомые им слова, чтобы они могли посмотреть их позже в словаре. Наконец они поняли суть того, что он им рассказал: он служил в американских войсках, стоявших в Японии после полной капитуляции японского императора. Затем он подружился с профессором университета Мэйдзи, корейским эмигрантом, который много лет учился в Японии. От этого профессора он узнал, что почти всей корейской диаспоре в Японии отказали как в гражданстве, так и в социальной и медицинской помощи. В результате многие трудились на низкооплачиваемой работе. Так он заинтересовался корейцами. Получив докторскую степень по политологии, – свои исследования он сосредоточил на японской оккупации Кореи, – он взялся за текущую работу.

– Теперь мы будем называть вас доктором, – сказала Сонджу на английском.

Мисс Им спросила:

– Расскажите о вашей семье, пожалуйста. Вы старший сын?

– Я единственный сын. У меня есть старшая и младшая сёстры.

– Америка большая, да? – спросила мисс Им. – Где в Америке вы живёте?

– Калифорния.

– А, Калифорния. Запад, – Сонджу кивнула. – Что американцы едят?

– Мы едим мясо, курицу, рыбу и овощи.

– Мы тоже, – сказала Сонджу.

– Да, но готовим мы по-другому, – возразил доктор Уильямсон. – Я отведу вас обеих в американский ресторан и покажу.

В следующий свой визит он принёс три набора столовых приборов и салфеток. Понаблюдав, как он использует вилку и нож, Сонджу и мисс Им попробовали повторить. Когда Сонджу пыталась разрезать пулькоги[2] ножом и вилкой, один кусочек отлетел с блюда и попал мисс Им в щёку, отвалился и упал на салфетку. Сонджу хихикала, прикрыв рот и наблюдая, как мисс Им оправляется от внезапной пощёчины, салфеткой вытирая с лица коричневый маринад.

В следующую субботу Сонджу и мисс Им встретились с доктором Уильямсоном возле Восьмой армейской базы в Ёнсане. Пока доктор Уильямсон говорил с солдатом на пропускном пункте, Сонджу оглядывалась по сторонам, стараясь не глазеть на американцев в открытую – большинство было в форме, и лишь некоторые – в гражданском. Мужчина и женщина неспешно куда-то шли, обнимая друг друга за талию – прямо как на фотографиях в журнале. Ах, эти американцы, как она им завидовала!

В ресторане доктор Уильямсон объяснял каждое блюдо в меню. Когда еду принесли, Сонджу наблюдала за ним и повторяла его движения, с вежливой улыбкой на лице пытаясь спрятать нервную дрожь в пальцах.

После ресторана, в такси, мисс Им сказала ей:

– Тебе не кажется, что это варварство – резать кусок мяса и есть его миниатюрными фермерскими инструментами? По-моему, резать еду перед её приготовлением и использовать ложку и палочки – гораздо более цивилизованно.

– Десерт был слишком сладким, – добавила Сонджу. – Что это было? Нечищеная целая картофелина на блюде?

На пятую годовщину смерти Кунгу ветер выл и надрывался, как сердитый ребёнок, разметая по земле упавшие листья. Каждый год госпожа Чхо вспоминала о дате и сидела с Сонджу в тишине, глядя на закрытый сад. Сонджу написала Мису, когда переехала в новый дом, и Мису ответила, что однажды обязательно зайдёт в гости, но так и не зашла.

В декабре Сонджу заметила нехарактерную мягкость в голосе их с мисс Им учителя: тот хотел угодить мисс Им, поправляя её английский, и смотрел на неё с обожанием, когда она говорила.

Госпожа Чхо сказала мисс Им:

– У меня сложилось впечатление, что доктор Уильямсон к тебе весьма неравнодушен.

Мисс Им непринуждённо улыбнулась в ответ:

– Ах, в таком случае его чувства невзаимны.

Женщины в Зале находили эту неожиданную страсть со стороны мужчины невероятно увлекательной. В конце концов, он ведь был с запада. В первую неделю марта, девять месяцев спустя после начала занятий, мисс Им согласилась сходить с ним на воскресное свидание. В понедельник Сонджу спросила её, как всё прошло, но мисс Им отказывалась говорить. По крайней мере, она улыбалась.

Спустя ещё несколько свиданий мисс Им начала проводить больше времени в своей комнате. Однажды в июле мисс Им завела Сонджу в комнату и настояла, чтобы они куда-нибудь пошли: ей требовалось что-то Сонджу рассказать. Несмотря на ливень, они дошли до ближайшей чайной. Ожидая свой заказ, мисс Им сказала:

– В прошлое воскресенье доктор Уильямсон признался мне в любви. Я сказала, что не чувствую того же.

– Как он отреагировал? – спросила Сонджу.

– Сказал, что готов ждать, сколько потребуется. – Затем она спросила: – Как понять, когда эта штука… любовь, то есть… с тобой случается?

– Когда ты думаешь о нём всё время, хочешь быть с ним всегда и представляешь ваше совместное будущее. Так было со мной, – ответила Сонджу.

Мисс Им на несколько мгновений отвела взгляд.

– Когда я с Роджером, люди смотрят на меня, как на проститутку, хотя я веду себя исключительно прилично и одеваюсь так же, – она изобразила взгляд, полный отвращения. – Мне это не нравится. Мне это совсем не нравится. Я это ненавижу.

Похоже, её и правда очень это злило. Но Сонджу знала, что мисс Им была темпераментной женщиной: она быстро заводилась и быстро остывала. Сонджу задумчиво наклонила голову:

– «С Роджером»?

– Да, так его зовут, помнишь? – отозвалась та ворчливо.

Сонджу сказала:

– Люди смотрят, потому что он американец и отличается от нас. Только и всего.

С тех пор каждый раз, оказываясь с Сонджу наедине, мисс Им говорила о Роджере. Постоянно. Она говорила о его манерах, идеях и жестах, таких непривычных для Кореи. Эти отличия она называла «американствами».

Сонджу читала в дальней комнате, когда мисс Им сказала:

– Роджер очень внимательный. Он всегда спрашивает о моих предпочтениях. Он встаёт не передо мной, а за мной при разговоре. Ему тридцать шесть – на пять лет старше нас с тобой. Тебе не кажется странным, что он ещё не женат? В общем, я спросила его, не давят ли на него родители, чтобы он вернулся домой и женился поскорее, а он сказал, что уже взрослый человек и не им решать, что ему делать со своей жизнью.

Сонджу завидовала возможности Роджера жить так, как он хочет. В особенности потому, что он говорил об этом так буднично: будто личная свобода – это нечто естественное и очевидное.

– И что ты об этом думаешь? – спросила она.

– Это так необычно, – мисс Им слегка наклонила голову вбок, подняла руку и медленно пригладила волосы. – До него я думала, что никто из мужчин не захочет со мной связываться – с бесплодной женщиной, которая уже побывала замужем. Я рассказала ему всё. Его это совершенно не смутило.

Сердце Сонджу наполнилось нежной грустью. Под всей этой бравадой её подруга скрывала ранимость и неуверенность в себе. Сонджу взяла мисс Им за руку.

– Ты полна жизни и прекрасна. Нет ни одной причины тебя не полюбить.

– Спасибо, – поблагодарила мисс Им с нехарактерно застенчивой для неё улыбкой.

Больше года мисс Им являлась источником развлечения для женщин в Зале с её историями о том, что Роджер сказал или сделал или что она узнала об Америке. Сонджу видела, что мисс Им начинает привыкать к «американствам» – даже к еде, которую она критиковала всего два года назад. Однажды мисс Им вдруг выпалила беспричинно:

– Роджер поцеловал меня. – Не замечая шокированных взглядов женщин, она продолжила: – Какой странный обычай. Я не знала, что делать с его языком у меня во рту. Вам это странным не кажется?

Она посмотрела на Сонджу и на других женщин, которые еле-еле сдерживали смех, готовые лопнуть от напряжения.

– Забудьте, – сказала она. – Можете смеяться надо мной, сколько влезет.

Они и правда рассмеялись, и мисс Им, фыркнув, ушла в спальню.

Когда доктор Уильямсон пришёл в эту субботу для занятия английским, из кухни, хихикая, вышли Ёнги и Киджа. Мисс Им буравила их взглядом, пока те не сбежали обратно на кухню, задыхаясь от смеха. Больше о Роджере мисс Им не рассказывала.

Переворот и революция. 1960–1961 годы

На первой полосе газеты была фотография осколка гранаты, торчащей из черепа. В статье говорилось, что вчера, одиннадцатого апреля 1960 года, рыбак нашёл в заливе Масана раздувшееся тело старшеклассника, который числился пропавшим с пятнадцатого марта – со дня начала протестов. Череп школьника был расколот гранатой со слезоточивым газом, брошенной с близкого расстояния полицейским.

Сонджу до сих пор преследовал образ изувеченных тел, которые она видела во время войны, но что-то в этой фотографии пробуждало в ней животный ужас. Возможно, дело было в том, что в голове, с которой сняли мясо и кожу, всё ещё торчала граната, и это лучше всяких слов говорило о произошедшем.

Судя по её отсутствию в гостиной в обычное для них время для чтения, мисс Им уже прочитала новости. Она ходила в старшую школу в Масане и уже пребывала в ярости по поводу первых сообщений о том, что полиция открыла стрельбу, когда протест против фальсифицированных выборов президента вышел из-под контроля. Согласно свидетелям, там было около тысячи протестующих, включая старшеклассников.

Взяв себя в руки, Сонджу направилась в дальнюю комнату. Госпожа Чхо подняла взгляд от газеты. Сонджу кивнула и отошла к окну, рассматривая трещины и потёртости на вековых камнях в японском саду. Она почувствовала госпожу Чхо рядом. Та сказала:

– Только между нами: всё это плохо закончится.

Девятнадцатого числа погода была прекрасной, как и ожидалось в апреле – стоял ясный тёплый день. Сонджу прибыла в Зал раньше обычного, чтобы позавтракать с женщинами в честь дня рождения Ёнги. Мисс Им репетировала песенку «С днём рождения тебя» на английском. Сонджу собрала в саду цветы азалии, чтобы поставить их на стол. После завтрака, пока Ёнги сияла в своём новом платье, госпожа Чхо подала белый торт с розовыми украшениями. Мисс Им спела песенку. После чая с тортом повариха и Киджа вернулись на кухню.

Когда зазвонил телефон, госпожа Чхо встала, чтобы ответить.

– А, господин Ким. Как поживаете? Мы здесь празднуем день рождения Ёнги. Что?.. – госпожа Чхо ахнула. После долгой паузы она сказала: – Да. Спасибо, что позвонили.

Повесив трубку, она повернулась к Сонджу, мисс Им и Ёнги.

– По всей стране начались протесты учащихся. Господин Ким посоветовал нам не покидать сегодня Зал.

– Моя служанка… – у Сонджу не было способа с ней связаться.

Ёнги воскликнула:

– Ох, что же всё это значит?

Она прижала ладони к щекам, переводя взгляд с госпожи Чхо на Сонджу. Повариха выглянула в гостиную:

– Что случилось?

За ней вышла Киджа, бросила один взгляд на Ёнги и спросила:

– Что на этот раз, Ёнги?

Госпожа Чхо сказала:

– Прямо сейчас происходят массовые протесты. Господин Ким сказал мне вчера, что студенты корейских университетов протестовали перед зданием Национального собрания и что я прочитаю об этом утром в новостях.

Сонджу схватила утреннюю газету.

– Вчера студенты протестовали против полицейской жестокости и требовали новых выборов. Но сегодня…

Они услышали выстрелы. Все застыли.

Голос Ёнги дрогнул:

– Не может быть. Ни у кого нет оружия. Это незаконно.

Киджа, отмахнувшись от Ёнги, показала в окно:

– Я вижу там дым.

Над оградой где-то вдалеке в небо поднимался серый столб дыма.

– Я пойду посмотрю с крыши, – Киджа покинула гостиную.

Повариха ушла за ней.

– Я подержу лестницу.

Сонджу включила радио. Госпожа Чхо, мисс Им и Ёнги сгрудились вокруг неё. Они слышали крики, яростный рёв толпы, серии выстрелов. Вскоре слова диктора полились непрерывным потоком, как река после грозы: десятки тысяч студентов и старшеклассников требовали отставки президента, протесты набирали силу, на улицах лежали тела, раненых студентов уносят прочь. Ёнги испуганно вздрогнула от звука выстрелов по радио, зажмурилась и схватила Сонджу за руку. Госпожа Чхо выключила радио.

В комнату вернулись Киджа с поварихой.

– Дым поднимается от отделения полиции.

Повариха сцепила руки и сжала их.

– Мой сын может быть одним из протестующих.

Все притихли. Звуки выстрелов постепенно отдалялись.

С запертыми на замок воротами они все ночевали в Зале, беспокойно ворочаясь на йо.

Следующее утро выдалось очень тихим: ни шума автобусов, ни гудков такси, ни криков уличных торговцев, рекламирующих свои товары.

– Я пойду посмотрю, что происходит, – Киджа открыла ворота и, осторожно выглянув наружу, вышла, закрыв ворота за собой.

Ёнги ходила по двору взад-вперёд, ожидая её возвращения. Примерно пятнадцать минут спустя Киджа вернулась.

– На улицах пусто, за исключением вооружённых солдат, которые стоят перед баррикадами из мешков с песком.

Объявили военное положение. Из сотни тысяч протестующих сто восемьдесят человек были убиты и тысячи – ранены.

Утренние газеты доставили поздно. Там были фотографии окровавленных студентов в машинах и на них – студенты-медики наклонялись над ранеными на крыше такси, их белые халаты развевались на ветру.

После завтрака повариха ушла домой. Госпожа Чхо осталась. Сонджу беспокоилась о своей служанке. Она вышла из ворот и обнаружила, что на улицах царит жуткая тишина. Автобусы ходили почти пустые. Водитель такси сказал Сонджу:

– Мы весь день перевозили мёртвых и раненых. Когда стемнело, люди пытались попасть домой: они на весь день застряли в офисных зданиях и магазинах, стараясь избежать беспорядков.

Когда Сонджу открыла ворота, служанка выбежала к ней, с облегчением выдохнув:

– Я так рада, что вы дома!

– Я была в безопасности. А как ты добралась вчера домой? – спросила Сонджу, проходя со служанкой в гостиную.

– Я даже не знала, что происходит. Я вышла отсюда, и когда завернула за угол перед автобусной остановкой, увидела сомкнутые ряды полицейских, которые бежали с автоматами наперевес. Я бросилась в магазин. Почти столкнулась там с владельцем. Он позволил мне остаться там, пока полиция не покинет зону. Сегодня утром я не обнаружила вас дома, так что ждала вашего возвращения.

– Наверное, мне стоит установить телефон.

– Чтобы звонить мне? Нет, это слишком дорого. Даже в магазинах нет телефонов.

Тронутая беспокойством служанки о её финансах, Сонджу улыбнулась и сказала:

– Тогда пообещай мне, что останешься дома или здесь, если что-то подобное случится снова.

Не зная, когда вернутся клиенты, госпожа Чхо, Сонджу и повариха каждое утро, как и раньше, приходили в Зал. Они ели, разговаривали и играли в карты, чтобы убить время. Мисс Им оторвала все пуговицы со своего кардигана и пришила их обратно. Она сказала, что это помогает ей отвлечься от происходящего снаружи. Она бормотала что-то о Роджере.

Сын вице-президента убил свою семью и застрелился сам. Президент Ли Сын Ман подал в отставку через неделю после протестов, спустя двенадцать лет диктатуры, и на следующий день отправился в изгнание на Гавайи. Первая Республика рухнула.

Через две недели после восстания в Зал вернулись господин Ким, профессор Син и председатель Пак. За следующие несколько дней вернулись и другие дельцы, политики и чиновники. Все понимали, что некоторые их клиенты не вернутся уже никогда.

В последующие месяцы из газет у Сонджу складывалось впечатление, что она снова жила в стране на грани коллапса. За развалом Первой Республики последовал период временного правительства, пока в июле не провели новые выборы и не установили Вторую Республику. Под новой властью стало больше свободы, но с ней пришли также и массовые чистки среди коррумпированных чиновников, военных и полицейских. Недовольные тем, что их требования так и оставались невыполненными, студенты продолжили протестовать, подливая масла в огонь политической и экономической нестабильности.

Когда повариха вернулась с рынка, она пожаловалась:

– Цены на продукты опять поднялись.

– Не только на продукты, – Ёнги показала на свои кремовые туфли. – Я заплатила вдвое больше того, что платила раньше. – Наклонившись, она стёрла чёрное пятно с одной туфли. – Я хочу, чтобы протесты прекратились. От них я сильно нервничаю.

Ещё один год начался без каких-либо признаков стабильности под новой властью. После революции в прошлом году люди были полны надежды, но теперь, после отставки президента, они видели, как новое правительство становится всё слабее.

Преодолевая кусачий холод, Сонджу ходила по школам, начиная с лучших – Кёнги, Ихва, Сукмён и Чхандук. В каждой школе она присоединялась к толпе родителей у доски со списками распределения рядом со школьными воротами, где выставляли имена учеников, прошедших вступительные экзамены. Она не нашла имя дочери. Тогда она стала ходить по менее престижным школам. И ещё менее престижным, пока школы не закончились. Чинджу, наверное, переехала с отцом в другой город. В таком случае ездить на поезде мимо Маари было бессмысленно. Но где же тогда её дочь?

В следующее воскресенье она по привычке оделась, чтобы отправиться на вокзал. Потом медленно сняла шарф, перчатки и пальто и вздохнула, застонав от досады.

Шестнадцатого мая Сонджу, проснувшись, услышала репортаж по радио: танки пересекли Ханганский мост по направлению к Сеулу этим утром, и военные захватили все три ветви правительства.

Государственный переворот. Вооружённый захват власти. Одна мысль об этом заставляла сердце Сонджу заходиться паникой и беспомощностью. Прошёл всего год и месяц после Апрельской революции. Она обернулась трагедией – и всё же та революция была продиктована волей народа, а не волей военных.

Тот бескровный переворот закончился демократически избранным, но оказавшимся некомпетентным правительством Второй Республики. Теперь же объявили военное положение, продлившееся до двадцать седьмого мая, а в июне было создано Национальное агентство разведки. Под руководством двухзвёздного генерала Пака Чонхи свобода самовыражения и право на свободу собраний практически исчезли.

При военной власти всё стало ещё строже, чем при Ли Сын Мане. Сонджу видела это, наблюдая за клиентами Зала в успешные недели и месяцы. Они не говорили о перевороте, о генералах, об арестах и заключениях, о планомерном уничтожении гражданских институтов или о массовых зачистках среди правительственных чиновников. Они не упоминали вслух тех, кто больше не приходил в Зал – жертв зачистки. Большинство ключевых позиций в правительстве теперь занимали генералы, и, похоже, в ближайшее время ждать смены власти не следовало.

Было очевидно, что после Апрельской революции Зал утратил свою популярность, но после переворота ситуация стала ещё хуже. И всё же, несмотря на значительно уменьшившееся количество клиентов, платили Сонджу так же, как и раньше, и мисс Им тоже не упоминала понижение зарплаты.

В сентябре госпожа Чхо купила большой участок земли к югу от реки Ханган и наняла архитектора, чтобы спроектировать галерею и другие здания. Женщины всё чаще говорили о том, что через два года Зал закроется. Киджа уже два-три года как владела собственным небольшим домиком и сдавала его в аренду, пока сама жила в Зале. Сонджу приобрела ещё несколько объектов недвижимости. Мисс Им и Ёнги предпочитали копить деньги наличными.

В январе умерла жена господина Кима, и он перестал приходить в Зал на время траура. В его отсутствие госпожа Чхо, казалось, утратила свой обычный оптимизм и энергичность – не из-за того, что она говорила или делала, а из-за мелких, почти незаметных вещей, которые трудно было объяснить. Похоже, дружба с господином Кимом значительно помогала ей сохранять бодрость духа в эти трудные времена.

Спустя месяц после смерти жены господин Ким с траурной повязкой на рукаве пальто осматривал фасад будущей галереи, когда приехали Сонджу и госпожа Чхо.

– Это большой проект, – заметил он вслух. – Галерея откроется в апреле, а через год Зал уже будет закрыт. Как быстро всё меняется.

– Мы будем готовы. Но куда пойдёте вы, когда Зал закроется?

Он улыбнулся:

– Я надеюсь приходить сюда, чтобы видеться с вами обеими.

«Обеими»? Скорее уж, с госпожой Чхо, подумала Сонджу.

– Приходите в любое время, – улыбнулась госпожа Чхо в ответ. – С вами всё будет хорошо. Вы выжили в политическом хаосе, не скомпрометировав себя.

– Мне повезло представлять волю граждан Сеула. Большинство жителей хорошо проинформированы и согласны со мной, – он коротко взглянул на небо. – Когда я изучал юриспруденцию, я хотел сражаться против навязанных нам Японией правил. Так я и попал в политику.

Ободрённая этим откровением, Сонджу сказала:

– В юности я думала, что равенство между мужчиной и женщиной возможно. Теперь я не уверена, позволят ли подобному случиться.

– Общество должно быть готово к переменам, – ответил он. – Однажды это произойдёт.

Но когда? Сонджу хотела сказать: «Новое правительство, устроившее вооружённый переворот, затыкает всем неугодным рты». Но не сказала.

До завершения строительства галереи оставалось два месяца, когда молодой архитектор, получивший образование в Америке и руководивший всем проектом, порекомендовал для коттеджа мебель в западном стиле.

– Где и как мне достать западную мебель? – спросила госпожа Чхо, затем сама себе ответила: – Впрочем, я знаю, кто может с этим помочь.

На следующий день госпожа Чхо и Сонджу листали в дальней комнате Зала каталог Sears, который госпожа Чхо взяла на время у работника чёрного рынка, в свою очередь одолжившего его у жены одного американского военного.

– Придётся заплатить тройную цену, – сказала госпожа Чхо, глядя на фотографии мебели и показывая их Сонджу.

– Я бы хотела заказать несколько предметов и для себя. Это возможно?

Сонджу бережливо относилась к деньгам. Теперь, по мере приближения встречи с дочерью, она хотела, чтобы в доме были кровать, диван и стол с четырьмя стульями. Хотя бы раз она могла себе позволить побыть легкомысленной. Местный плотник сделал ей два столика – для лампы и для подноса с чаем. Она оглядела комнату, решая, где поставить диван и обеденный стол. Уже сейчас она видела, как новая мебель изменит облик её гостиной: внутри радостно пружинило предвкушение.

Мебель доставили в середине марта. Когда каждый предмет был поставлен на место, она провела пальцами по тёмно-коричневой ткани дивана, улыбаясь от вида преображённой комнаты. За окном в саду пестрели бутоны синих ирисов и краснодневов. Скоро они расцветут совсем. Её дочери здесь понравится.

За неделю до открытия новой галереи женщинам Зала пришлось проехать час на автобусе и пройти десять минут пешком, чтобы оказаться у широких железных ворот. В дальнем конце двора стояли два здания, расположенных перпендикулярно друг к другу – а из-за них выглядывал небольшой коттедж с остроконечной крышей, наполовину скрытый пышными кустами и деревьями. Госпожа Чхо показала на здание перед ними, где в центре фасада были выгравированы чёрные символы: «Г-62».

– Это значит «галерея» и год её открытия – 1962. Художники ещё не закончили развешивать свои работы. Следуйте за мной.

В коридоре за двойными дверями всё ещё пахло свежей краской. Они быстро прошли через небольшую комнату слева от входа и большой выставочный зал с картинами и набросками на стенах и скульптурами на пьедесталах. После госпожа Чхо привела женщин к коттеджу.

Мисс Им сказала:

– Он прямо как на тех фотографиях альпийских домов, которые я видела в книге по архитектуре.

Когда женщины прошли внутрь и увидели круглый деревянный стол со стульями у окна и диван в гостиной, они ахали и охали. Мисс Им, Киджа и повариха сели на диван, а Ёнги пришлось втиснуться на оставшееся место, наполовину сидя на коленях у поварихи. В спальне Киджа сказала:

– Какая трата пространства. Кровать занимает так много места. Мне больше нравится йо. Его можно свернуть и убрать, чтобы использовать комнату в других целях.

Мисс Им, проигнорировав это замечание, легла на кровать и мечтательно вздохнула.

В ванной госпожа Чхо сказала:

– Это унитаз. На него нужно сесть, а когда заканчиваешь свои дела, нажимаешь вот этот рычаг.

Когда вода в унитазе начала смываться, Ёнги отступила от унитаза. Киджа воскликнула:

– Как необычно!

– Не могу представить себя сидящей на стуле с водой внизу, вместо того чтобы просто присесть над отверстием в полу, – сказала Ёнги. – Это кажется неестественным.

Смеясь и болтая о туалете, женщины прошли в кухню.

– Смотрите.

Госпожа Чхо включила плиту. На конфорке вспыхнули оранжево-красные языки пламени, и от плиты тут же начал подниматься жар. Каждая женщина поднесла к горелке руку, чтобы ощутить этот жар. Выключив плиту, они вернулись в гостиную.

Ёнги скакала туда-сюда между гостиной и кухней.

– Кухня мне нравится больше всего! Даже не нужно выходить наружу и следить за прессованным углём.

– Это ещё не всё. Пойдёмте.

Госпожа Чхо вывела их из коттеджа, прошла мимо сада к банкетному залу, выглядевшему достаточно большим, чтобы вместить сотню человек, и показала за него:

– За той стеной большая кухня.

После этого женщины прошли за госпожой Чхо к дому садовника. Мужчина средних лет и его приземистая жена ожидали их на крыльце. Поклонившись женщинам, садовник сказал:

– Прошу, обращайтесь, если вам что-нибудь понадобится.

Пятнадцатого апреля «Г-62» открылась. На открытие пришли не только художники, но и коллекционеры, преподаватели и студенты из художественных вузов, а также большая часть клиентов Зала. Сонджу увидела, как несколько студентов вьются вокруг стеснительного художника, написавшего портрет Чинджу. Он становился популярным в художественных кругах.

Вскоре после поездки в «Г-62» Ёнги начала зачёсывать волосы набок. Над ухом сверкала заколка с фальшивым бриллиантом. Каждый день она надевала самые разные наряды, которые так и кричали о радости и надежде – блузки с оборками, узкие юбки-карандаши, и всё – только чтобы сходить на ближайший рынок.

Несколько дней спустя в перерыве между обедом и ужином Сонджу в коридоре увидела Ёнги через приоткрытую дверь в спальне. Девушка стояла перед зеркалом, примеряя один наряд за другим. Наконец Ёнги остановилась на своей любимой розовой нейлоновой блузке с жабо, которое подчёркивало её и без того немаленькую грудь, и серой полосатой юбке-карандаш из синтетической ткани. Затем она побрызгала себя духами – искусственный и резковатый цветочный запах чувствовался даже в гостиной. Сонджу была рада, что мисс Им этого не видит и не может отпустить какие-нибудь едкие комментарии на этот счёт.

– Как я выгляжу? – спросила Ёнги у Сонджу.

– Как весна, – ответила Сонджу, и Ёнги просияла.

Услышав, как вошла Киджа, Ёнги выскочила из спальни, покрутилась и улыбнулась. Запах её духов взметнулся вверх, как потревоженная пыль. Она подошла к Кидже:

– Пойдём на рынок. Нам нужны свежие овощи.

Обмахиваясь рукой, чтобы отогнать запах, Киджа сказала:

– Я не позволю, чтобы меня видели с тобой в публичном месте. Только посмотри на себя! А ещё ты позоришь меня своей чужеземной манерой флирта.

Ёнги отправилась на рынок одна – хихикая, вертясь и подпрыгивая от радости. Никакие ядовитые замечания не могли испортить ей настроения.

Вскоре после этого Ёнги начала говорить о парикмахере, которого встретила в тот день. Она постоянно передразнивала его манеру говорить, повторяла его быстрые жесты и движения. Она говорила о его наутюженных брюках и накрахмаленной рубашке.

– Он смотрится в отражение каждый раз, когда проходит мимо окна, и поправляет свои напомаженные волосы, – хихикала она.

Мисс Им осталась верна себе:

– Из вас двоих получится отличная пара. Только вам понадобятся два зеркала: одно для него, другое для тебя.

Сонджу поморщилась, но Ёнги только улыбнулась. Она была похожа на те растения, которые пробиваются даже через трещины в асфальте, полные надежды и стремления. Сонджу это в ней по-настоящему восхищало.

Свадьба мисс Им. 1962 год

Кухонный персонал прибирался в передней, а госпожа Чхо и Сонджу занимались меню, когда из спальни прогулочным шагом вышла мисс Им и объявила:

– Мне нужно вам кое-что сказать.

Все повернулись к ней. Её глаза сияли.

– Я приняла предложение Роджера.

Мисс Им уедет в Америку, подумала Сонджу. Хотя это и было ожидаемо, но Америка находилась так далеко. Она не могла вынести потери ещё одного друга.

Госпожа Чхо отложила меню и список покупок.

– Замечательно! Когда свадьба?

– Третьего июня. Роджеру предложили должность преподавателя в университете в Техасе. Он приступает к работе в августе.

Ёнги наклонила голову.

– Ты правда собираешься замуж за какого-то американца?

– За конкретного американца, – поправила её Киджа и повернулась к мисс Им: – Ты очень смелая.

Повариха сказала:

– Мне нравится наш американец. А ему нравится моя готовка.

Мисс Им повернулась к Сонджу.

– Только ты ничего не говоришь.

– Я счастлива за вас с Роджером, правда. Но ты ведь оставишь здесь всё, к чему привыкла, – ответила Сонджу.

Мысленно она уже скорбела по подруге, которая будет так далеко. Она вспомнила, как бывшая свекровь боялась потерять младшего сына и его семью, оставшись всеми забытой.

– Да брось, насколько сложной может быть жизнь в Америке? – отмахнулась мисс Им уверенно. – Особенно по сравнению с тем, что я уже пережила.

Сонджу тут же устыдилась своего эгоизма.

– Ты права. Зная тебя, я уверена, ты справишься просто отлично.

– Да, так и будет, – сказала госпожа Чхо поспешно.

Две недели спустя молодая женщина доставила в Зал свадебное платье из белого шёлка с кружевной отделкой по воротничку и на манжетах. Мисс Им отнесла его в спальню, приложила к себе и стала позировать перед зеркалом.

Ёнги внимательно на неё смотрела.

– Из тебя получится прекрасная невеста! А платье…

– Очень стильное, – вмешалась Сонджу. – Прекрасный фасон. Оно идеально.

Мисс Им повернулась к ним, затем развернулась обратно к зеркалу, чтобы полюбоваться собой ещё немного.

Ещё неделю спустя Сонджу услышала, как мисс Им рыдает в спальне.

– Мисс Им, что случилось? Я войду?

Открыв дверь, Сонджу увидела мисс Им, сидящую рядом со своим свадебным платьем и вытирающую слёзы платком.

– Что случилось?

Гнусавым от рыданий голосом мисс Им поведала:

– Я получила письмо от брата. Никто из моей семьи не придёт на свадьбу, потому что я выхожу за американца.

– Ты сказала им, что он преподаёт в университете, как твой отец?

– Да, но мой брат написал, что семья будет опозорена, если кто-нибудь узнает об этом браке, потому что люди будут думать, что я продавала своё тело, – ответила она, всхлипывая.

Лицо её раскраснелось, щёки были влажными от слёз. И всё же она упрямо вздёрнула подбородок:

– Не то чтобы у моей семьи имелась какая-то особенно благочестивая репутация. Мой отец – жалкий пьянчуга.

Сонджу была знакома эта боль.

– Мы придём на твою свадьбу, чтобы отпраздновать ваш союз с Роджером. Всё будет чудесно, – сказала Сонджу, накрыв ладонь мисс Им своей.

Двадцать четвертого мая мисс Им и Роджер зарегистрировали брак в мэрии, а на следующее утро подали заявку на визу в американском посольстве.

В день свадьбы Сонджу стояла на газоне перед «Г-62» и смотрела на голубое небо и верхушки акаций. Затем она посмотрела вниз и вокруг. Над землёй висел запах свежескошенной травы. Листья деревьев золотились на свету. В садах всё цвело; порхали бабочки. Всё в мире было хорошо. Сонджу прошла мимо стульев, где сидели рядами гости, и мимо белого шатра. У входа в галерею Киджа, одетая в простую белую блузку и синюю юбку по случаю, сидела за столом, записывая свадебные подарки от гостей. Увидев Сонджу, она показала на боковую комнату.

Войдя, Сонджу кивнула мисс Им:

– Всё готово. Пора одеваться.

Они с Ёнги помогли мисс Им облачиться в свадебное платье. Проверив вуаль, Сонджу отступила, чтобы посмотреть на невесту: посреди комнаты теперь стояла неземная фигура в белом.

– Ах, только взгляни на себя! Я даже не могу подобрать слов, – Сонджу не знала, как описать этот восторг.

– Кто из гостей пришёл? – спросила мисс Им дрогнувшим голосом.

Похоже, мисс Им всё ещё надеялась, что хоть кто-то из её семьи появится на свадьбе. Подавив грусть, Сонджу попыталась её взбодрить:

– Наши бывшие клиенты и их жёны, художники, около десяти американцев и ещё некоторые, которых я не знаю. Видимо, это друзья Роджера. Госпожа Чхо сейчас приветствует их всех.

Сонджу и Ёнги поправили шлейф платья и последовали за мисс Им к двери. К алтарю мисс Им шла одна, вцепившись в букет дрожащими пальцами, и всё же походка её оставалась уверенной. Профессор Син руководил церемонией. Роджер стоял у алтаря, лучась счастьем. Щёлкали камеры. Мисс Им плакала и смеялась.

Когда церемония закончилась и последний гость ушёл, мисс Им взяла Сонджу под руку. Пока они шли к коттеджу, где ждал Роджер, Сонджу сказала:

– Теперь тебе откроются новые возможности. Пользуйся ими.

Говоря это, Сонджу думала о том, ради чего готова была бороться. Хорошо, что у мисс Им будет возможность достичь всего, чего она желает, на земле, где женщинам дозволено следовать за мечтой.

Одиннадцать дней спустя женщины Зала проводили молодожёнов в аэропорт. Так странно: отъезд одного человека казался концом целой эпохи. Сонджу припомнила, как Ёнги и мисс Им говорили, что время, проведённое в Зале, было для них самым счастливым. А теперь мисс Им отправлялась искать новое счастье с Роджером и его семьёй.

Той ночью Сонджу села в кровати. Чинджу смотрела на неё с портрета на стене.

– Где же ты, дочка?

– Так тихо. Почему никто ничего не говорит? – сказала Ёнги вслух, проходя из кухни в сад, из сада к воротам – и обратно в кухню.

Уже две недели Ёнги бродила по Залу, как неприкаянная. Киджа хандрила. Повариха проводила большую часть времени на кухне и почти ничего не говорила. Сонджу, читавшая газету, в третий раз проверила часы в гостиной. Только семь минут прошло с тех пор, как она проверяла время в последний раз, но ей казалось, что прошло уже полчаса.

Мисс Им отсутствовала уже три недели. Внезапно Ёнги завизжала:

– Письмо из Америки!

Ёнги вбежала в гостиную, потрясая письмом. Все сели в кружок, и Сонджу зачитала письмо вслух. Мисс Им писала, что прибыла в аэропорт Лос-Анджелеса с Роджером и её тошнит от смеси запахов сыра и всевозможных духов, исходящих от людей вокруг. После встречи с семьёй Роджера в Лос-Анджелесе они поехали в Техас на своей новой машине.

– Три дня из Калифорнии в Техас? – удивилась Киджа. – Какая же Америка большая!

Ёнги вставила:

– Не могу поверить, что Техас в семь раз больше Южной Кореи. Это же всего одна провинция в Америке, правильно?

– Думаю, это называется «штат», – поправила Сонджу, – но идея та же. Всего пятьдесят штатов. Кажется, Техас – один из самых больших.

– И кактусы там высотой со здание. Интересно, как выглядит пустыня? – пробормотала Киджа.

Неделю спустя они получили ещё одно письмо от мисс Им. Они с Роджером искали дом или квартиру рядом с кампусом.

И ещё одно письмо, в котором мисс Им говорила, что в Америке всё большое – не только люди, но и шоссе, магазины, даже грузовики. Она писала о том, что не может теперь есть кимчи и жаловалась на чувствительность американцев к телесным запахам.

Десять дней спустя пришло ещё одно письмо. Она писала так часто. Возможно, дела шли не так хорошо, как мисс Им говорила? Сонджу вскрыла конверт.

Дорогие все!

Я получила письмо госпожи Ё. Я тоже по всем скучаю, особенно когда смотрю вокруг и вспоминаю, что я чужестранка. Но я к этому привыкну.

У американцев много странных обычаев. Мой сосед мыл машину. Он ласково похлопал её и сказал: «Это моя Бетси. Она у меня с самого колледжа. Разве не красотка?» Я была озадачена, потому что не знала, о ком он говорит. Его жену зовут Эмили. Я спросила: «Кто такая Бетси?» Роджер и сосед рассмеялись, и Роджер объяснил, что «Бетси» – это имя машины. «Но почему? Она же не похожа на женщину». Они рассмеялись снова.

Американцам нравится странно называть вещи. Когда я только приехала, Роджер рассказал мне о монетах. Здесь недостаточно сказать: монета в один цент, в пять центов, в десять центов, в двадцать пять центов. У каждой монеты есть отдельное название. Один цент – это пенни, монета в пять центов – это никель, десять центов – дайм, двадцать пять – четвертак, а монета в пятьдесят центов – это полдоллара, как будто и без того непонятно, что пятьдесят центов составляют половину доллара. Словно этого мало, пятицентовая монета ещё и больше, чем десятицентовая. Когда я пошла за покупками, от этих монет у меня разболелась голова. Почему они просто не поставят на каждой монете большую цифру, как мы делаем в Корее? Я не знала, какая монета что означает, так что просто высыпала всю мелочь в ладонь и дала её кассиру, чтобы она взяла нужную сумму сама.

А ещё они измеряют всё унциями, фунтами, футами, милями и галлонами. Разве метрическая система не проще? Многие американцы испытывают трудности с простой арифметикой. Я видела, как взрослые люди считают на пальцах. Но несмотря на всё это, думаю, со временем я полюблю эту страну.

Им Нари

16 июля 1962 года

Госпожа Чхо улыбнулась.

– Мисс Им не изменяет себе.

Ёнги мечтательно смотрела вдаль.

– За океаном, где живёт теперь мисс Им, и правда странные обычаи.

Сонджу любила Ёнги за эту детскую невинность и способность удивляться.

Затем пришло ещё одно письмо. Все снова сели в круг, пока Сонджу читала.

Дорогие все!

Моя жизнь полна новых впечатлений. Соседка с младенцем на руках постучалась в дверь. Роджер был на встрече с коллегами. Я так боялась, что опозорюсь со своим английским, что так и не открыла дверь полностью. Только пробормотала что-то через щёлку. Она ушла. Я рассказала об этом Роджеру, а он сказал, что соседка просто пыталась проявить дружелюбие.

Потом через несколько дней в дверь постучались «Свидетели Иеговы». Они дали мне книги со странными картинками и хотели войти в дом, чтобы поговорить со мной. Я сказала им, что исповедую буддизм, понадеявшись, что это заставит их уйти, но они сказали, что всё равно хотят зайти и поговорить об Иегове. Они отказывались уходить. Так что я сказала им, что не понимаю английский, и начала общаться жестами вместо слов. Только тогда они ушли.

– Могу представить, как мисс Им изображала из себя дурочку, – усмехнулась повариха.

Меня со всех сторон окружают новые вещи. Я чувствую себя неуверенно из-за плохого знания языка и американского образа жизни. Я просто хочу, чтобы люди оставили меня в покое. Надеюсь, однажды мне будет здесь комфортно: в конце концов, это страна моего мужа.

Им Нари

22 июля 1962 года

Замужество Ёнги. 1963 Год

Отъезд мисс Им заставил Сонджу задуматься о других женщинах Зала. Сонджу зависела от них, и они её поддерживали. Скоро Зал закроется, и их пути разойдутся. Она снова останется одна, как после смерти Кунгу. Она не навещала его могилу с того холодного декабрьского дня почти десять лет назад. Образ его, лежащего под землёй в деревянном ящике, слишком отличался от того, каким она его помнила при жизни, и это доставляло ей страдания. За прошедшие годы она пришла к выводу, что человек, идущий против своей совести, не может жить в гармонии с собой. Кунгу не мог поступить иначе. Она много раз говорила себе, что должна с этим смириться – и по большей части так и было. Однако недавний инцидент, когда она увидела Кунгу в незнакомце, вновь разбередил ей душу, напомнив о его смерти. Кроме того, чем ближе подходило время воссоединения с дочерью, тем тревожнее ей почему-то становилось, хотя в этом не было смысла.

В субботу перед уходом из Зала Сонджу сказала госпоже Чхо:

– Завтра я поеду в коттедж. Было бы здорово там увидеться.

Сонджу ускорила шаг, пересекая территорию «Г-62», и прошла мимо садовника и его жены, которые передвигали горшки с цветами у крыльца. Они поклонились и помахали ей. Сонджу помахала в ответ.

Когда она дошла до коттеджа, дверь распахнулась, и госпожа Чхо вышла её встретить. Закрыв дверь, она сказала:

– Сегодня прекрасная погода. Предлагаю прогуляться.

Под безоблачным сентябрьским небом они шли по тропинке бок о бок.

Сонджу сказала:

– Я скучаю по мисс Им, но всё-таки хорошо, что она вышла за Роджера, оставив прошлое позади. В Америке её ждёт гораздо больше свободы.

Сама же Сонджу становилась всё нетерпеливее и всё больше нервничала, ожидая встречи с дочерью.

Госпожа Чхо кивнула:

– Роджер – хороший и надёжный мужчина.

Они тихо шли, проходя мимо колючих кустов черники и желтеющей травы куса, доходившей Сонджу до плеч. Давно пропал пьянящий аромат акаций и их цветы, свисавшие раньше с ветвей, замолкло непрерывное стрекотание цикад. Всё, что раньше кипело жизнью, теперь угасало.

Они прогуливались по периметру территории. Заворачивая за угол к коттеджу, Сонджу сказала:

– Вы заметили, как грязно стало в Сеуле? Или мне только кажется? – Она нахмурилась. – В прошлое воскресенье я ходила на рынок вдоль ручья Чхонгечхон. Уф, вода там пахнет просто ужасно из-за всех этих отходов! Мне стало жаль бедных торговцев и всех, кто там работает, вдыхая эти миазмы. И, – её голос невольно подскочил на октаву выше, – это ещё не всё. В центре города я прошла мимо мальчика двенадцати или тринадцати лет, который заманивал мужчин на английском, спрашивая каждого чужестранца: «Хочешь красивую девочку, парень?» Он говорил это вслух без капли стыда и смеялся, если его игнорировали! Что ждёт такого мальчика в жизни?

Сонджу не могла остановиться.

– А ещё, я рассказывала о том, что случилось, когда мы с Ёнги ходили в кино несколько месяцев назад? После фильма мы шли к ресторану, куда я раньше ходила со своей подругой Мису – вы знаете, знаменитый ресторан в китайском гетто. И вся мостовая была в моче. Какой-то пьянчуга шёл за нами, шатаясь и ругаясь. Мы быстро свернули от него в сторону и вышли к узкому тёмному переулку. Там мы увидели бездомного, который спал на земле, укрывшись какими-то лохмотьями. А ещё там были какие-то хулиганы, и они смеялись нам вслед, пока мы не выбежали на широкий освещённый проспект. А ещё, – она сглотнула, – все эти фотографии и статьи в газетах… Ветхие дома, нависающие над обрывами, и эти картонные хижины под Ханганским мостом, которые снесло вышедшей из берегов рекой. Это происходит год за годом. Наш город так жесток к беднякам!

Как-то они с мисс Им собрали много коробок с едой и отнесли их под мост, чтобы раздать людям. Каждый раз, когда кто-то из живущих там открывал рот, чтобы поблагодарить их, из их пустых желудков разило кислой вонью. На следующий день они стояли всё на том же месте, всё такие же голодные. И Сонджу, и мисс Им постепенно перестали приходить. Они не обсуждали это: было и так ясно, что дело безнадёжно.

Сонджу резко остановилась.

– И я ничего не могу с этим поделать. Это слишком. Просто слишком!

Внезапно у неё вырвался всхлип. Рыдания разрывали ей грудь. Постепенно они стихли: она почувствовала себя опустошённой. Она привалилась к плечу госпожи Чхо, и та мягко похлопала её по спине. Когда слёзы высохли, Сонджу посмотрела на небо и увидела белое облако, проплывающее по бескрайней синеве.

Придя в тот день домой, она написала:

Дорогая дочь!

Я бы хотела быть сейчас с тобой в Маари. Я бы хотела поблагодарить твоих бабушку и дедушку. Они были добры ко мне вплоть до самого моего отъезда.

Когда я уезжала из Маари, тебе не исполнилось ещё и трёх. Я с нетерпением жду нашей встречи. Почему-то мне особенно сложно даются эти последние четыре с половиной года. Сейчас я чувствую себя ещё более беспомощной, чем в минувшие девять лет. Я думаю о том, как буду объяснять тебе всё, когда настанет время. Наверное, мне стоит начать с признания моих многочисленных недостатков. Из-за некоторых моих решений пострадали другие люди, особенно ты.

Раньше я была уверена во многих вещах, но чем старше я становлюсь, тем меньше всё кажется очевидным и определённым. И всё же я стараюсь мыслить трезво о себе и о мире вокруг. Чинджу, больше всего на свете я жалею, что оставила тебя! Я умоляю о твоём прощении за все эти годы, когда тебе пришлось расти без матери.

Я очень тебя люблю.

23 сентября 1962 года

Перечитав письмо, Сонджу открыла ящик и поместила письмо в шкатулку. Рядом стояли девять таких же шкатулок, в которых содержалось больше пятисот двадцати писем. Сонджу уставилась на них, гадая, простит ли её дочь когда-нибудь.

Сонджу читала газету в дальней комнате, когда вошла Ёнги и села рядом. Осторожно улыбнувшись и сложив руки на коленях, Ёнги сказала:

– Госпожа Ё, парикмахер хочет на мне жениться.

– А ты хочешь за него замуж?

– Ему двадцать пять, на четыре года меньше, чем мне. Он умён и красив. Почему он хочет на мне жениться?

– Я могу перечислить целый список причин, почему любой мужчина захотел бы на тебе жениться. Но какое бы решение ты ни приняла, помни: ты не одна.

– Я знаю.

Ёнги поёрзала на месте. Затем на её лице засияла улыбка – как цветок, раскрывающий лепестки навстречу утреннему солнцу.

– Он мечтает открыть собственную парикмахерскую. Сказал, что научит меня стричь волосы, чтобы мы могли работать вместе.

На следующий день Ёнги сообщила Сонджу:

– Я попросила госпожу Чхо подыскать мне замену, но она ответила, что не станет этого делать, так что я решила остаться в клубе до его закрытия, даже если выйду замуж раньше.

По совету Сонджу Ёнги купила небольшой дом к югу от реки Ханган до свадьбы с парикмахером. На свадьбу организовали небольшое торжество в «Г-62» – помимо жениха и невесты пришли только госпожа Чхо, Киджа, повариха, Сонджу, господин Ким и профессор Син. Ёнги в своём белом свадебном платье в западном стиле, с кружевной отделкой, как у мисс Им, лучилась счастьем, глядя на своего мужа, пока он в своём облегающем сером костюме – тоже западного кроя – и с блестящими от геля волосами кланялся гостям.

После свадьбы Киджа сказала:

– Госпожа Ё, без пары остались только мы с тобой и госпожа Чхо. Так странно, что нас оставили за бортом.

Сонджу задумалась о том, что скрывалось за этим тоскливым взглядом человека, который обычно не показывал никаких эмоций. Она сказала:

– Но ты говорила, что никогда не выйдешь замуж. Ты передумала? Если да, это нормально. Ты не потеряешь лицо.

Киджа покачала головой.

– Я собираюсь придерживаться своего изначального плана. А ты?

– Я жду встречи с дочерью.

– А госпожа Чхо?

– Не знаю, – ответила Сонджу и взяла Киджу под руку, с удивлением обнаружив отсутствие всякого сопротивления. – Сегодня я в настроении переночевать в Зале. Только ты и я. Что скажешь?

Вскоре после свадьбы Ёнги сказала Сонджу, что обсудила с госпожой Чхо желание мужа открыть парикмахерскую рядом со зданием Национального собрания.

– Госпожа Чхо сказала, что председатель Бэй владеет зданием недалеко от здания парламента, и она его спросит.

Каждый день после открытия парикмахерской Ёнги повторяла всем, кто готов был слушать, то, что говорил ей муж: кто приходил стричься, как клиенты хвалили его навыки и как он был постоянно занят. Спустя какое-то время вместо обычного рассеянного поддакивания Киджа стала убегать на кухню, как только Ёнги улыбалась и открывала рот. Если Ёнги следовала за ней, она уходила в другую комнату. Через несколько дней Ёнги сдалась.

Письма от мисс Им приходили теперь раз в месяц. В последнем письме она сообщала, что они с Роджером купили дом, и она получила водительские права. Она скучала по осенним краскам и по снегу.

Через четыре месяца после свадьбы Ёнги начала часто смотреть в пустоту, ходить кругами, что-то бормоча себе под нос, и заламывать руки. Иногда она впадала в истерику без видимой причины. Однажды Сонджу увидела Ёнги во дворе: та тихо стояла, опустив голову. Сонджу подошла к ней.

– Что-то тебя явно беспокоит…

Из глаз Ёнги тут же хлынули слёзы. Она вытерла их тыльной стороной ладони и с видом побеждённого, униженного ребёнка призналась:

– Он всё время откладывал моё обучение парикмахерскому делу. А теперь говорит, что будет лучше, если он наймёт женщин моложе и красивее меня, – её лицо скривилось, как будто она собиралась заплакать. – Иногда он не приходит домой. Я не видела его уже четыре дня.

Сонджу взяла её за руку.

– Ты говорила с госпожой Чхо? Может быть, она сумеет выяснить, что происходит.

Через два дня, когда клиенты ушли, госпожа Чхо подошла к Сонджу.

– Поговорим в дальней комнате.

В молчании они прошли по длинному коридору и закрылись в комнате.

– Я поспрашивала о муже Ёнги. Его бизнес процветает, но он задолжал крупную сумму денег за неоплаченную аренду и счета вдобавок к личным займам. Он увлекается азартными играми, женщинами и алкоголем. Он не приходит на работу и скрывается от кредиторов.

– Когда вы скажете Ёнги?

– Я поговорю с ней наедине. Подожди здесь, пока не услышишь её крик.

Вскоре до Сонджу донёсся вой Ёнги. Она поспешила в гостиную. Киджа и повариха уже подоспели с кухни и с удивлением смотрели на плачущую Ёнги. Госпожа Чхо сидела с ней рядом, держа её за руку.

Лицо у Ёнги покраснело и блестело от слёз. Губы дёрнулись, и она произнесла:

– Вот же сукин сын! Все деньги ушли на женщин и игры вместо оплаты счетов. Со мной покончено. Этот идиот, ублюдок…

Она заплакала снова, называя своего мужа разными нелестными словами, пока голос её не охрип от рыданий. Плач её затих. Затем она сделала глубокий вдох – и всё началось по новой.

Киджа стояла, скрестив на груди руки, и наблюдала за Ёнги. Сказала:

– Это тебе не поможет. Что ты собираешься делать?

Ёнги мотнула головой и расплакалась громче. Сонджу села с ней рядом, коснувшись её руки:

– Ёнги, Киджа права. Думаю, тебе стоит как можно скорее что-то предпринять, пока всё не стало ещё хуже.

Ёнги тут же перестала плакать и с неожиданной сосредоточенностью спросила:

– Что ты имеешь в виду? Куда уж хуже?

Киджа пояснила:

– Кредиторы могут забрать из парикмахерской вещи, за которые ты заплатила.

Госпожа Чхо и повариха кивнули в знак согласия.

Следующим утром Ёнги, Киджа и двое наёмных работников вынесли всё из парикмахерской и сложили вещи в кладовку на кухне. Ёнги закрыла парикмахерскую. Она продала, что могла, меньше чем за половину цены, и развелась со своим мужем. Брак продлился четыре месяца.

Ещё несколько дней после развода Ёнги проклинала парикмахера, шмыгая носом и утирая слёзы. Сонджу знала: несмотря на всю доброту окружавших её женщин, Ёнги осталась со своей болью одна. Сонджу сказала ей:

– У меня нет мудрых слов, которые могли бы тебя утешить. Но помни: у тебя есть мы. Однажды прошлое останется в прошлом.

Когда Ёнги стала меньше плакать и ругаться, Киджа сказала:

– Почему бы тебе не сдавать твой дом в аренду, как я, и переехать обратно в Зал? Так ты сможешь накопить немного денег.

– Но мне придётся переехать снова, когда Зал закроется, а это уже скоро.

– Ты можешь пожить у меня.

Все разом повернулись к Кидже. Что ж, жизнь всё ещё могла удивить Сонджу. Кто бы мог подумать, что из всех людей именно Киджа предложит Ёнги жить вместе?

Ёнги уставилась на Киджу, распахнув глаза и открыв рот. Госпожа Чхо усмехнулась.

– Я впервые вижу, чтобы Ёнги не находила слов.

Ёнги переехала обратно в Зал. Но, судя по всему, между ней и Киджей ничего не поменялось. Киджа разговаривала с Ёнги всё так же едко и немногословно.

Киджа говорила, что предпочитает мужчинам компанию книг, и, видя, как быстро развалился брак Ёнги, только утвердилась в своём мнении:

– Я могу выдержать многое, но не предательство мужчин. Кому нужна эта эмоциональная мясорубка?

Вероятно, чувства Киджи уже ранил какой-то мужчина. Или даже не один, подумала Сонджу. Она сказала:

– Не все мужчины такие.

После всего произошедшего женщины были искренне рады, когда Ёнги объявила:

– Внимание, письмо от мисс Им! Идёмте в гостиную.

Дорогие все!

Мне жаль, что вам пришлось пройти через всё это. Ёнги, если бы я была там, я бы выцарапала ему глаза.

Я часто думаю о твоих словах, госпожа Ё. О том, как ты хотела поступить в университет и достичь чего-нибудь значимого. Мне повезло жить в Америке, где можно пойти в колледж в любом возрасте. В этом году я собираюсь записаться на несколько курсов, чтобы позже получить работу. Правда, меня немного беспокоит, что я так плохо знаю английский, но я ещё подтяну язык.

Я всё так же нахожу американцев интересными. Они очень вежливые. Они говорят «спасибо» за каждую мелочь. И они очень дисциплинированно стоят в очередях. Пока что эта страна мне нравится.

Скучаю по вам всем. Вы – моя семья.

Им Нари

12 марта 1963 года

– Ох, как я ей завидую! – Сонджу положила руку на сердце. – Это письмо очень меня обрадовало.

Госпожа Чхо улыбнулась.

– Госпожа Ё, у тебя есть ещё время добиться чего-нибудь и самой.

После зала. 1963 год

За шесть дней до закрытия Зала Ёнги и Киджа перевезли свои вещи в дом Киджи. Ёнги всё продолжала благодарить Киджу, на что та наконец сказала:

– Достаточно. Прекрати.

Вторник, среда, четверг. Дни пролетели незаметно. В пятницу выдалась бессонная ночь. В субботу Сонджу в последний раз поприветствовала клиентов Зала. Когда все клиенты ушли, Киджа сказала:

– Ты принимаешь расставание близко к сердцу, госпожа Ё.

– О чём ты?

– Ты едва могла говорить, прощаясь сегодня с клиентами.

– Каждое расставание напоминает мне о… – Сонджу махнула рукой, чтобы отогнать нежеланные воспоминания.

Днём первого июня 1963 года Зал официально закрылся. Голос поварихи слегка дрогнул, когда она произнесла:

– Мы вряд ли будем часто видеться, но берегите себя, хорошо?

Киджа сказала:

– Не хочу сентиментальных прощаний. Мы все ещё увидимся.

– Мы будем держаться вместе, – подтвердила госпожа Чхо.

– Я буду скучать по тебе, госпожа Ё, – сказала Ёнги. Покосившись на Киджу, она добавила: – Кому я буду рассказывать о своих глупых проблемах?

– Я установлю телефон. Теперь любой может себе его позволить. И вы можете навещать меня в любое время, – ответила Сонджу.

Когда кухонный персонал разошёлся по домам, а госпожа Чхо ушла в офис риелтора, Сонджу прошлась по всем комнатам Зала. Без картин, скульптур и мебели, с простыми бежевыми стенами, комнаты казались просто пустыми пространствами. Без голосов женщин и мужчин, без звяканья горшков на кухне, без смеха и тостов Зал был просто беззвучной пустотой – прямо как дом Кунгу после того, как оттуда увезли последнюю коробку с вещами.

Задержавшись в саду, она потрогала зубчатые края кленовых листьев, вспоминая, как повариха поливала растения, а Ёнги украшала волосы цветами. Затем Сонджу закрыла ворота и, постояв перед ними мгновение, отправилась домой.

Когда она приехала, служанка открыла ворота ещё до того, как она повернула ключ.

– Какой приятный сюрприз! Я не ожидала увидеть тебя в этот час, – сказала Сонджу.

– Я хотела быть здесь, когда вы вернётесь. Как прошёл последний день?

– Что ж… ещё одно прощание.

Служанка последовала за ней в гостиную.

– Когда хозяин умер, я очень о вас беспокоилась. У вас никого не осталось. Я не встречала ваших коллег, но если бы встретила, то непременно поблагодарила бы их за то, что они стали вам семьёй.

Сонджу попыталась улыбнуться, но только едва сумела сдержать слёзы.

– Но ведь ты же ещё со мной, – возразила она.

Как же ей повезло, что эта заботливая верная женщина рядом! Та опустила глаза и потёрла руки. Сказала:

– Я приготовила вам ужин. Он на кухне. Увидимся в понедельник.

Через несколько минут после её ухода Сонджу услышала стук в ворота. Это явно не служанка вернулась – она бы не стала стучать, потому что у неё был ключ.

Это оказалась госпожа Чхо. Войдя во двор, она сказала:

– Я встретила твою служанку. Она спросила, не я ли госпожа Чхо. Сказала, что ты описывала ей мою внешность, и поблагодарила за то, что я стала для тебя семьёй.

Сонджу кивнула:

– Без неё я бы так и не оправилась от смерти Кунгу.

– Тогда и мне стоит её поблагодарить.

– Вы выглядите усталой, – сказала Сонджу. – Чувствуйте себя как дома. Я сделаю чай.

Сонджу вернулась с подносом и налила чай.

– Как всё прошло у риелтора?

– Я ожидала каких-нибудь проблем в последнюю минуту, но покупатель приобрёл Зал за полную цену.

– Это хорошо, – Сонджу глотнула чай.

Они поговорили о Кидже и Ёнги: раз они больше не работают, на что будут тратить время и энергию? И сумеют ли они ужиться в маленьком доме Киджи? Ёнги и Кидже повезло, что они могли положиться друг на друга, несмотря на конфликты, которые наверняка будут возникать время от времени. Между глотками чая и Сонджу, и госпожа Чхо опускали взгляд, делая долгие паузы. Мысль о том, что они больше не будут видеться ежедневно, только сейчас полностью осела в голове.

Вероятно, о том же подумала и госпожа Чхо. Перед уходом она сказала:

– Нам стоит проводить вместе больше времени.

Сонджу кивнула несколько раз, как ребёнок.

В понедельник, закончив работу, служанка сказала:

– Мне трудно говорить об этом, но… – скрестив руки на груди, она отвернулась, затем вновь взглянула на Сонджу. – Я планировала работать на вас, пока позволяет здоровье, но мой сын хочет, чтобы я уволилась до его свадьбы в июле. Он говорит, что это неправильно – работать в моём возрасте, когда он может меня обеспечить. Мы переедем в Чхунджу, где он работает, и там же пройдёт свадьба.

Ещё одна потеря, подумала Сонджу и накрыла ладонь служанки своей.

– Я рада за тебя и за твоего сына. Понимаю, для подготовки к свадьбе и переезду потребуется время. Но могу ли я попросить тебя дать мне ещё две недели?

– Разумеется. Почему две недели?

– Я думала о том, чтобы убрать высокий забор и заменить его на низкий. Я обойдусь без ворот: так гости смогут проходить прямо в дом. Рабочие выложат камнями дорожку и украсят остальной ландшафт. Я видела такой сад на фотографии в американском журнале, – Сонджу показывала тут и там на разные места в саду, жестикулируя и перечисляя желаемые растения. – Я бы хотела, чтобы ты была здесь, когда рабочие закончат.

– Хорошо. Но разве не опасно жить без ворот?

– В дополнение к замку на входной двери я добавлю ещё одну дверь с замком ко входу в гостиную. Всё будет в порядке.

Следующие две недели рабочие трудились с утра до вечера. Они посадили розы вдоль низкого забора, а в саду – вечнозелёные кусты, цветы и стелящийся по земле можжевельник.

В последний день работы Сонджу дала служанке конверт с деньгами, чтобы помочь оплатить свадьбу сына. Спросила:

– Ты хочешь себе на память что-нибудь из вещей Кунгу?

Поблагодарив Сонджу, служанка положила конверт в сумочку.

– Я бы хотела его чашку. Можно? Я буду пить из неё и думать о хозяине.

– Тогда она твоя.

Сонджу взяла руки служанки в свои, чувствуя мозолистые, выпирающие суставы. Она вновь вспомнила о том, как плохо ей было после смерти Кунгу. Служанка сжала её руки в ответ.

– Берегите себя.

– Ах да, чашка.

Сонджу взяла в кухне чашку и подходящее блюдце и завернула подарок в бумагу. Вручая сверток служанке, она сказала:

– Спасибо за то, что исполнила своё обещание. Ты была так… ох, я сейчас заплачу, так что лучше пойду к себе.

Она начала плакать, ещё не дойдя до комнаты. Она услышала затихающие всхлипы служанки. Затем – щелчок замка на входной двери.

Вытерев глаза, Сонджу подумала о том, как впервые встретила эту неулыбчивую служанку и как прикипели они друг к другу за прошедшие годы. За это она была ей благодарна.

В следующую субботу к ней пришла Мису. Сонджу так долго её не видела, что уже давно смирилась с окончанием их дружбы. Она гадала про себя, к чему этот внезапный визит.

Будничным тоном, как будто они не виделись всего неделю, Мису сказала:

– Ворот теперь нет. Ты правда чувствуешь себя в безопасности?

– Да, вполне. Не приходится каждый раз ходить к воротам, когда кто-то приходит.

– Это работа служанки.

– У меня её нет. Да мне и не нужно.

Сонджу ожидала, что та будет спорить, но Мису, похоже, наконец смирилась с тем, что Сонджу делает, что ей вздумается. Вместо этого Мису говорила о своих детях и муже. Затем непринуждённо заметила:

– Одноклассники спрашивали о тебе.

Сонджу не стала уточнять, что Мису им ответила. А та не спрашивала о её работе в Зале, но это было неважно. Сонджу сказала:

– Бизнес закрылся, как и планировалось. Я больше не работаю.

Мису тут же выдохнула:

– Ох, это хорошо, – и сразу исправилась: – То есть… с деньгами ведь проблем нет?

– Да, я справлюсь.

– Я хочу, чтобы ты знала: ты моя лучшая подруга.

Занятно, что Мису почувствовала необходимость убедить её в этом, подумала Сонджу. Она так и не поняла, зачем Мису решила встретиться с ней после всех этих лет, но она не зацикливалась на этой мысли: больше это значения не имело.

После долгой летней разлуки Сонджу и госпожа Чхо в течение двух недель ежедневно бродили по улицам, компенсируя потерянное время. Они ходили за покупками, посещали галереи в поисках многообещающих художников, ходили в кино, музеи и книжные магазины. Часто посещали рынок в районе Суннемунгу, где все слои населения смешивались в обилие красок, звуков, запахов и диалектов.

Глядя на товар на прилавках, Сонджу вспоминала японскую оккупацию, войну между севером и югом, революцию и растущую тревогу нации по поводу военного режима, маскирующегося под гражданское правительство. Несмотря на все эти тяжёлые события, страна выжила, как и ожидалось.

Прошло девятнадцать лет после капитуляции Японии, что стало финалом Второй мировой войны и завершило колониальную оккупацию Кореи. На улицах Сонджу видела, как крутятся колёса прогресса: тут и там можно было встретить автомобили, произведённые в Корее. Высотных зданий становилось всё больше. Строились отели. Товары фабричного производства – бельё, повседневная одежда, ткани самого разного цвета и дизайна, – продавались на рынках и в магазинах. Всё больше мужчин и женщин носили одежду в западном стиле. Люди жаждали продуктов из Японии и Америки, если могли их себе позволить. Повсюду были видны следы влияния Америки – не только среди военных, но и в повседневной жизни. Правительство занималось не только репрессиями: оно выполняло своё обещание поднять нацию с колен и превратить её в развитую страну.

Моя дорогая Чинджу!

Я так по тебе скучаю. Не знаю, где ты сейчас живёшь, но мне хотелось бы, чтобы ты жила здесь, в Сеуле.

Недавно я шла по улице в Мёндоне и вдруг почувствовала знакомый запах. Я сразу поняла, что это: на прилавке продавались жареные кузнечики и воробьи. Это напомнило мне, как твоя тётя готовила воробьёв прямо во внутреннем дворе – это была её любимая закуска. Госпожа Чхо сказала как-то, что люди в Сеуле считают кузнечиков здоровой пищей, дающей много энергии. Мясо воробьёв здесь тоже считается деликатесом. Для меня это кусочек Маари.

Я часто думаю о своём времени в Маари. Я узнала там много нового о людях и жизни в целом: жаль, что я тогда не ценила это по достоинству. Меня утешает мысль, что ты сейчас находишься с хорошими людьми, которые искренне тебя любят, но что мне делать с запахом жареных кузнечиков, который я не могу выбросить из головы?

Хотела бы я быть сейчас с тобой. Я скучаю по тебе и по Маари – по месту, где ты родилась.

20 сентября 1964 года

Сонджу шла в кофейню в Мёндоне на встречу с госпожой Чхо. Разноцветные листья падали с деревьев со вздохом смирения. Уличные торговцы жарили на прилавках каштаны и сушёных кальмаров. Проходя мимо, Сонджу вдохнула аромат, подумав о Кунгу и их последней ночи вместе, когда он чистил для неё жареные каштаны. Он сказал тогда, что любит её. Мысли о нём больше не приносили грусти – даже на двенадцатую годовщину его смерти. Иногда она всё ещё говорила с ним вслух, рассказывая, что с ней всё хорошо.

После кофе Сонджу и госпожа Чхо прошлись до галереи, которую часто посещали. Они направились к центральной секции, где обычно можно было встретить владельца галереи.

Под мягким искусственным светом Сонджу увидела женщину, сидевшую напротив владельца. Заметив их с госпожой Чхо, мужчина поднялся с кресла.

– Добрый день. Рад вас видеть, – сказал он и отступил в сторону. – Познакомьтесь с нашей художницей Илчхон. Вы о ней, разумеется, слышали – она весьма знаменита, – он поклонился художнице. – Госпожа Чхо владеет галереей за городом, – повернувшись к Сонджу, он добавил: – А госпожа Ё – её подруга.

Художница кивнула, не вставая с места.

– Приятно познакомиться с вами лично, – сказала госпожа Чхо со своей обычной уверенностью.

Владелец принёс ещё два стула. Сонджу села напротив художницы, не зная, что сказать и не в силах отвести от неё взгляда: женщина была одета в многослойную яркую западную одежду, каждый слой которой отличался от предыдущего по цвету и узору. У неё были длинные волосы почти до талии, яркий макияж и сигарета между указательным и средним пальцами. Глядя на Сонджу, художница медленно поднесла сигарету ко рту, чуть повернула голову в сторону и выдохнула дым. Вновь взглянув на Сонджу, она сказала:

– У вас интересное лицо.

Сонджу уже слышала это прежде, но никогда – от художника. Она коснулась своей покрасневшей щеки и заправила за ухо прядь волос.

– Я… спасибо.

Художница взяла ещё одну сигарету и втянула воздух. Медленно встала, выдохнула дым, кивнула госпоже Чхо и Сонджу и направилась к двери. Многослойная многоцветная юбка до щиколоток развевалась при каждом её шаге.

Сонджу и госпожа Чхо переглянулись. Владелец направился за художницей. Они услышали, как он сказал:

– Жду не дождусь увидеть ваши новые работы.

Дверь за художницей закрылась. Владелец галереи вернулся к ним и пояснил:

– При первой встрече она немного шокирует людей, конечно. Но госпожа Илчхон – настоящий художник. Она буквально живёт искусством.

– Очень яркая личность, явно не робкого десятка, – заметила госпожа Чхо. – Она моя ровесница?

– Она старше, чем выглядит, – ответил он. – Из хорошей семьи, но ушла из дома, чтобы посвятить жизнь искусству. Она рассказала мне, что раньше шила для женщин и часто из нужды спала в чужих кладовках. Она рисовала, где только могла, при любой возможности. Однажды её картину увидел и купил некий профессор. Она стала его любовницей. Несколько лет назад он умер.

Сонджу видела её картины в музее – насыщенные цвета и чёткие плавные линии, прямо как она сама. Она предполагала, что художник – мужчина, основываясь на имени. Если бы она узнала о такой женщине двадцать лет назад – о женщине из уважаемой семьи, которая бросила вызов устоявшимся правилам, – то она бы, наверное, призвала всю свою смелость и сделала бы то же самое, чтобы быть с Кунгу.

Была середина декабря. Сонджу в красном шарфе поверх чёрного пальто шла, сунув руки в перчатках в карманы, по переполненным улицам. Из всех магазинов, украшенных алыми бумажными гирляндами, звучала рождественская музыка. Пешеходы шли по тротуарам в разных направлениях. Такси и автобусы беспрерывно гудели в автомобильных пробках. Сонджу увидела молодую пару, которые шли под руку. Она вошла в торговый центр «Синсегэ» и протиснулась сквозь толпу. Две женщины, вероятно, мать и дочь, болтали, перебирая пластинки с американскими рождественскими песнями. Сонджу смотрела на них с завистью. В 1967 году, ещё через три Рождества, она сможет делать то же самое с Чинджу. Сердце её наполнилось счастьем.

Пройдясь по каждой улице в центре города, она почувствовала себя так, будто сделала что-то важное, хотя не сделала почти ничего. Последней остановкой стал цветочный магазин, где она купила букет. Цветы зимой! Она отправилась домой и поставила букет в большую стеклянную вазу, думая о Чинджу, которая так любила цветы.

На следующий день после звонка от госпожи Чхо Сонджу встретилась с ней в небольшом японском ресторанчике неподалёку от дома.

– Отсюда я поеду сразу в «Г-62», – сказала госпожа Чхо, поливая соусом кусок тунца. – Надо бы почаще видеться с господином Кимом. Думаю, он скучает по Залу.

– Я тоже, – сказала Сонджу.

Госпожа Чхо взяла последний кусок сашими с тарелки. Проглотив, она сказала:

– Кстати, я получила странный звонок от владельца галереи. Художница, которую мы встретили, написала твой портрет и хочет использовать твоё полное имя в качестве названия.

– Мой портрет? По памяти? С моим именем? А я могу сперва увидеть картину?

– Не беспокойся, портрет вряд ли будет похож на тебя. Её картины довольно абстрактные, – госпожа Чхо взяла свою сумочку. – Что мне ответить?

– Давайте сначала посмотрим на портрет.

Три дня спустя Сонджу увидела картину. Портрет всё-таки оказался похож, пусть даже с крупными линиями и мазками жёлтого и лавандового цвета. Она не знала, что чувствовать. Лицо на портрете нельзя было назвать ни грустным, ни счастливым – казалось, обладательница этого лица скрывает свои настоящие эмоции.

– Я правда так выгляжу? То есть… у меня правда такое выражение лица? – Сонджу уставилась на портрет.

– Иногда у тебя и впрямь бывает этот загадочный взгляд.

Когда Сонджу спросила владельца галереи о том, где сейчас художница, он сказал:

– Она не хочет объяснять свою работу, но настаивает, что женщина должна с гордостью носить своё имя. В журнале «Искусство сегодня» будет трёхстраничный разворот с её работами, и эта картина тоже будет там.

Сонджу нравилась дерзость этой художницы.

– Моё имя – Ё Сонджу, – объявила она.

В первый день весны Сонджу гуляла по залам музея во дворце Токсугун, когда наткнулась на двух своих одноклассниц. Одна из них сказала:

– Я видела твой портрет в «Искусстве сегодня» от художницы Илчхон. Я показала портрет мужу и сказала, что мы с тобой вместе учились. Я теперь всем это говорю.

Другая одноклассница кивнула. Сонджу выдавила вежливую улыбку и поблагодарила их, после чего поспешила покинуть музей, чтобы избежать дальнейшего участия в беседе.

Сонджу пробыла в «Г-62» всего полчаса, когда увидела господина Кима, который шёл к коттеджу. Она открыла дверь.

– Вас пригласила госпожа Чхо? Она ещё не пришла, но прошу, входите.

– Она не ответила на домашний телефон, так что я подумал, что она может быть здесь. Сегодня утром скончалась жена председателя Пака.

Сонджу опустилась в кресло.

– Она, конечно, долго болела, но… Это так внезапно. Прошу, садитесь.

Он сел напротив неё. Сонджу спросила:

– Как председатель Пак держится?

– Он выглядит грустным и потерянным, – взглянув в окно, господин Ким добавил: – Я не помню, чтобы чувствовал себя потерянным после смерти жены. Интересно, стоит ли считать это моим личным недостатком.

От удивления Сонджу приоткрыла рот: господин Ким делился с ней своими мыслями с такой лёгкостью, будто говорил сам с собой.

– Вы имеете в виду, что вы, возможно, слишком рациональны или даже бесчувственны?

Сонджу думала о себе, когда произносила это. Он кивнул несколько раз и устремил взгляд на газон за окном.

– Я смирился со своим договорным браком. Пытался сделать его как можно лучше для нас обоих, – он провёл по лбу рукой, словно пытаясь убрать выбившиеся из причёски волосы. – Полагаю, моя жена прожила хорошую жизнь. Я никогда не изменял ей. Хотя нельзя сказать, что я не испытывал соблазна.

Обычно он говорил куда меньше, но сейчас явно был в настроении откровенничать, так что Сонджу продолжала слушать.

– Моя жена была хорошей женщиной. Она полностью мне доверяла. Но она не знала меня по-настоящему. Признаю: я и сам не позволял ей как следует себя узнать. Но иногда я думал: неужели она и правда понимала бы меня лучше, если бы я ей открылся? – Он фыркнул. – Она часто говорила другим, что знает меня, как свои пять пальцев. Она знала мои привычки и некоторые предпочтения, но если бы она прочла мои мысли и желания, то увидела бы во мне незнакомца. Она никогда не задавалась вопросами о жизни, ничем страстно не увлекалась, не пыталась ничего изменить. Она просто жила, постоянно болтая о бессмысленных вещах.

Сонджу никогда не слышала раньше, чтобы он так говорил. Каждый клиент в Зале знал: несмотря на отсутствие детей, между председателем Паком и его женой существовала особая связь, которую не смогла разрушить даже её затяжная болезнь. Однако слушая господина Кима, Сонджу чувствовала, что он скорбел по отсутствию этой особой связи в собственном браке. Как странно: оказывается, у них было много общего. Но, возможно, она слишком многое додумывала.

Сонджу спросила:

– Вы приходили в Зал каждый день, потому что не могли найти общий язык со своей женой?

Он улыбнулся – и на этот раз посмотрел прямо на неё.

– Зал действительно в какой-то степени удовлетворял мои потребности. Я ценю дружбу госпожи Чхо. Мы знаем друг друга очень давно.

– Она такая мудрая, правда? Иногда мне кажется, что она знает меня лучше, чем я сама. Она для меня не просто работодатель, но и хороший друг.

– Она очень высоко вас ценит и тоже никогда не считала вас простой сотрудницей. Она искренне радовалась, когда вы согласились работать в Зале. Госпожа Чхо говорила, что вы особенная. И я с ней согласен.

Снег. 1965 год

По пути домой из коттеджа и ещё несколько недель после Сонджу думала о словах господина Кима. Как и у него, её жизнь сложилась совсем не так, как она представляла. Многие вещи она раньше не понимала. Общество не обязано было изменяться в желаемом ей темпе, мать не обязана была жертвовать ради неё репутацией всей семьи, муж не обязан был соответствовать её ожиданиям.

Ей срочно и искренне захотелось помириться с матерью. Но что она тогда будет делать со своей злостью и горечью? Они давали ей силы. Они были удобны.

Это внезапное осознание встряхнуло её, осев неприятной тяжестью в груди и животе. Она чувствовала себя потерянной и неприкаянной. Сделав несколько глубоких вдохов, она посмотрела в окно. В саду цвели лилии. Она набрала номер госпожи Чхо. Та приехала в течение часа, принеся с собой порывы прохладного весеннего ветра. Сонджу поставила на стол перед диваном чай и выпечку. Госпожа Чхо взяла кремовую булочку и, откусив, сказала:

– Я не говорила с председателем Паком после похорон его жены. Интересно, как он держится.

Сонджу заметила:

– В тот день вокруг него было так много людей, и всё же он выглядел ужасно одиноким.

– Господин Ким и профессор Син тоже не получали от него вестей.

Сонджу понимала горе председателя Пака. Она до сих пор скучала по Кунгу. Наступила долгая пауза. Глотнув чай, Сонджу сказала:

– Я тут подумала… – она расправила складки на своей юбке. – Я во многом была неправа.

– Например, в чём?

– В том, как я воспринимала некоторые вещи. Поведение моей матери, вероятно, типично для женщины её возраста и статуса. У неё сильный характер. Мне всё время казалось, что она пыталась навязать мне свою волю. И я сопротивлялась, но это не приносило результатов: тогда от бессилия я начинала злиться и бунтовать. Я никогда не чувствовала, что она дорожит мной, но, наверное, всё-таки дорожит, раз она продолжает приходить даже после всего, что я ей наговорила. Я бы хотела помириться с ней, но во мне так много злости, – она набрала воздуха в грудь и медленно выдохнула. – Наверное, это один из главных моих недостатков.

– Никто не идеален, – сказала госпожа Чхо. Немного помолчала. – После всех этих лет моя мать всё так же посещает храмы, чтобы вымолить прощение за мой грех. Она вздыхает каждый раз, когда меня видит, и начинает перебирать молитвенные чётки. Ей кажется, что она должна каяться вместо меня, потому что в её глазах я раскаиваюсь недостаточно. И, конечно, она никак не может забыть про клуб.

– Да уж… понимаю.

Сонджу глотнула ещё немного чая, уже остывшего. Взяла булочку и медленно её прожевала. Госпожа Чхо сделала то же самое. Сонджу заговорила снова:

– Во время войны я поклялась, что буду жить без сожалений, но теперь их у меня так много. Я спрашивала себя за эти годы снова и снова, что было бы, если бы я сделала другой выбор. Стала бы моя жизнь лучше? И ответ – всегда «нет», – она взглянула на госпожу Чхо. – Я противоречу сама себе. Мысли путаются. У меня нет чёткого понимания, чего я хочу и что мне нужно делать со своей жизнью.

– Не уверена, что у кого-то есть ответ на эти вопросы. Большинство просто плывут по течению, иногда – в растерянности, иногда – с определённой целью, но большую часть времени – бездумно.

– Но ведут ли эти ответы к счастью? – спросила Сонджу.

– Не знаю. Возможно, они просто дают больше осознанности в жизни. Мне тоже стоит над этим поразмыслить.

– Вы кажетесь мне вполне разумной и целостной.

Госпожа Чхо усмехнулась.

– А ты не кажешься мне конфликтным человеком.

Тихо рассмеявшись, Сонджу сказала:

– Я растеряла сдержанность, которой мать так долго от меня добивалась. Если бы я была хорошей дочерью, я бы не делилась с вами своими секретами. В каком-то смысле теперь я чувствую себя свободнее.

– Иногда полезно выговориться. Я рада, что ты выбрала для этого меня.

Сонджу задумалась:

– Жаль, что я потратила столько сил и времени, пытаясь угодить матери. Без этого я могла бы стать лучше и достичь чего-нибудь стоящего в жизни. Вот вы вдохновляете людей и помогаете им добиться своих целей. Господин Кан, к примеру, стал известным художником только благодаря вашей поддержке и продвижению его искусства.

– Но мне просто нравится этим заниматься.

Следующие несколько недель Сонджу думала о том, что именно она могла бы сделать. Она могла бы написать о своём опыте и сформулировать свои размышления о том, что, на её взгляд, мешало женщинам развивать свой потенциал. Она начала писать. Получалось пока не слишком профессионально. Она стала читать больше статей и книг, чтобы изучить, как другие авторы излагают свои мысли. Она заполняла дневник. И всё же ни одна из её работ не подходила для публикации.

Госпожа Чхо и Сонджу зря волновались о том, что Ёнги и Киджа заскучают без дела. Они собирались открыть ресторан и уже с февраля искали подходящее место. Таковое нашлось рядом с вокзалом Ёндынпо, к югу от реки Ханган. Ресторан вмещал только четырнадцать маленьких столиков, но Киджа и Ёнги полагали, что из-за близости к вокзалу клиенты будут быстро приходить и уходить, сменяясь другими. В апреле ресторан открылся: на торжественный вечер пришли господин Ким, профессор Син, несколько бывших клиентов Зала, несколько художников и друзья госпожи Чхо.

Пока госпожа Чхо ходила между столами, общаясь с гостями, Сонджу помогала Кидже и Ёнги на кухне и с обслуживанием. Время от времени она чувствовала на себе взгляд господина Кима.

Несколько недель спустя госпожа Чхо позвонила Сонджу и сказала:

– Звонила Киджа. Говорит, в ресторане с самого открытия нет отбоя от клиентов. Она думает, что люди видели в день открытия машины с личными водителями и предположили, что в этом ресторане, должно быть, отлично готовят.

В июле Киджа позвонила Сонджу, чтобы рассказать, что всё ещё не выносит болтливость и смех Ёнги, но научилась терпеть её, потому что многие мужчины приходят в ресторан только пофлиртовать с Ёнги. Киджу раздражало, что Ёнги и впрямь наслаждалась мужским вниманием.

Осенью Киджа позвонила сказать, что из-за работы в ресторане даже перестала замечать течение времени, пока не увидела на тротуаре жёлтые листья гинкго. Затем она снова переключилась на обычные жалобы о Ёнги.

Сонджу слушала. Двое «противниц» нашли способ не только жить под одной крышей, но и вместе вести дела. Это может стать отличным материалом для статьи.

Яркие листья, о которых упоминала Киджа, смели с улиц уже месяц назад. Теперь мрачное серое небо нависало над землёй. Резкие порывы ветра били в лицо, мешая идти, но Сонджу не возражала. Укрыв голову шерстяным шарфом и подняв воротник пальто до подбородка, она почти не чувствовала холода.

Она приехала в Мёндон – Мекку от мира моды в центре Сеула, в самое сердце пульсирующего города. Здесь она чувствовала себя бодрее и счастливее. Она почти вприпрыжку промчалась на второй этаж гранитного здания и прошла в знакомую чайную. Госпожа Чхо ждала за столиком у окна. Сонджу села к ней, и они обменивались новостями о Кидже и Ёнги, когда зашли господин Ким и профессор Син. Как только они сняли пальто и перчатки и сели за столик, госпожа Чхо спросила:

– Есть новости о председателе Паке?

Подошла официантка. Заказав чай, господин Ким сказал:

– Я слышал, он решил с головой погрузиться в работу.

– Я тоже это слышал, – сказал профессор. – Возможно, лучше оставить его в покое, чтобы он сам решил, когда будет готов к общению.

Госпожа Чхо поставила чашку на стол.

– Прошло восемь месяцев со смерти его жены. Я беспокоюсь.

Профессор Син ответил:

– Обещаю, мы будем время от времени звать его выпить.

Они поговорили о реакции председателя Пака на смерть его давно больной и бездетной жены. После бессвязного рассказа о своей совершенной беспомощности в отсутствие жены профессор Син сказал:

– Надеюсь, моя жена меня переживёт. – Повернувшись к господину Киму, он добавил: – В отличие от моего друга, я не предназначен для жизни в одиночестве.

Проигнорировав его, господин Ким заказал всем ещё по чашке чая.

– Помните председателя Ли? Я слышал, он эмигрировал в Бразилию. Он почти никому об этом не сказал.

– Я не видела его с самого свержения Ли Сын Мана, – госпожа Чхо посмотрела поверх своей чашки на обоих мужчин поочерёдно. – Он уехал ради дешёвой земли?

Профессор Син возразил:

– Скорее, чтобы начать новую жизнь. Я слышал, у него начались проблемы сразу после революции. Над его детьми издевались в школе.

С опаской оглядев комнату, профессор Син понизил голос и добавил:

– Помните, он накопил немалое состояние по тому правительственному контракту, который предоставил президент Ли Сын Ман.

Рискованно было находиться так близко к власти и богатству. Сонджу наклонилась и произнесла почти шёпотом:

– В новостях говорят про аресты… Владелец крупного издательства, попавший в тюрьму, судья на домашнем аресте и многие другие…

Они сменили тему: поблизости было слишком много любопытных ушей. Закончив вторую чашку чая, госпожа Чхо достала из сумочки перчатки. Они встали, чтобы уйти. Сонджу выглянула в окно.

– Сегодня обещали сильный снег. Думаю, я поеду в коттедж, – она повернулась к госпоже Чхо. – Хотите со мной?

– Нет, завтра утром у меня встреча с одним художником, из коттеджа я не успею доехать вовремя.

Сонджу заехала домой, чтобы собрать вещи для ночёвки в коттедже. К тому времени, когда она добралась до ворот «Г-62», начал идти снег. По дороге до коттеджа она сняла перчатки, положила их в карман и выставила руки в стороны, широко улыбаясь. Снежинки становились всё крупнее. Пушистые белые цветы невесомо приземлялись на её запрокинутое к небу лицо, падали ей в рот и на подставленные ладони. Тающий снег капал водой за воротник пальто. Вытерев лицо и отряхнув пальто от снега, она ещё раз взглянула на мерно падающий снег, прежде чем войти в коттедж.

Она повесила пальто в шкаф спальни и сделала себе чай. Сонджу взяла с собой две книги с намерением дочитать их здесь, но вместо этого, грея руки о тёплую чашку, сидела за столом и просто смотрела в окно, глядя, как танцуют снежинки, слой за слоем покрывая ветви деревьев и все окрестности. Снег всё ещё падал, когда она ушла спать.

Проснувшись следующим утром, Сонджу поспешила к окну гостиной. Снег за ночь прекратился. Под бесконечным синим небом простиралось ослепительно-белое покрывало. В десяти метрах от дома прыгал белый кролик. Где-то пела птица. Приняв душ, Сонджу вернулась к окну. Глядя на улицу, она вспоминала зимы в Маари и сугробы, образовывающиеся за ночь на кувшинах с соусом рядом с холмом; Чинджу тыкала в них пальцем, проделывая в снегу дыры, и хихикала.

Мужчина в чёрном длинном пальто с серым шарфом на шее приближался к коттеджу. Он помахал Сонджу. Два неровных ряда следов на безупречно белом снегу тянулись за господином Кимом. Вместе с ним в дом влетел порыв холодного воздуха.

– Доброе утро! Что вас сюда привело? – спросила Сонджу, закрывая дверь.

– Я хотел прийти вчера, но решил, это будет неуместно.

«Вчера». Мужчина и женщина наедине поздним вечером. Какой скандал! Сонджу поджала губы.

Он снял пальто, повесил на крючок рядом с дверью и сел за стол. Сонджу села напротив: взгляд его был направлен на пейзаж снаружи. Ей подумалось, что можно сидеть прямо здесь, глядя в окно, и говорить о снеге, пока он не уйдёт.

– Правда, вид потрясающий? – спросила она.

Он повернулся к ней, улыбаясь.

– Да. Я рад разделить его с вами.

Его ответ прозвучал чересчур интимно. Она почувствовала себя неуютно. Мышцы её шеи и плеч напряглись. Он сказал:

– В прошлом году я был здесь, когда выпал первый снег. В такую погоду я сам не свой.

«Я тоже», – чуть не сказала она, но ей не хотелось его поощрять, так что вместо этого она сказала:

– Я забыла поесть. Вы не хотите позавтракать или выпить чаю?

Не дожидаясь ответа, она ушла на кухню. Потёрла шею и повела плечами, ожидая, пока вода закипит. Сонджу надеялась, что гость скоро уйдёт. Но, вернувшись с подносом чая и подогретыми рисовыми пирожными, она подумала, что было невежливо оставить его слова без ответа, так что она поделилась:

– Этим утром снег заворожил и меня.

– Отличный день, чтобы сидеть дома, пить чай и наслаждаться прекрасным видом снаружи, – ответил он.

Похоже, он планировал остаться здесь надолго, а она не могла придумать, как его выпроводить. Это казалось неправильным – находиться с ним вдвоём в одном помещении. Она полила пирожные мёдом, надеясь, что он не заметит, как подрагивают её руки.

Они медленно ели в неловком молчании и с неловкими улыбками. Каждая минута тянулась, как десять. Сонджу говорила себе: господин Ким и сам знал, что не стоит находиться наедине с женщиной безо всякой видимой причины. Тишина затягивалась. Сонджу не выносила этого, но не знала, о чём говорить. Наконец она произнесла:

– Мисс Им учится в колледже, чтобы стать профессиональным бухгалтером. А я начала писать эссе про женщин. Я уже отправила несколько эссе в газеты, но ни одно так и не напечатали.

Ей пришло в голову, что все женщины Зала занимались чем-то, к чему лежала их душа. Отвлёкшись на эту мысль, она улыбнулась, почувствовав себя спокойнее.

Он сказал, что будет ждать её эссе в газетах: ему было интересно, что она желает сказать миру. Беседа свернула к новостям об общих знакомых. Наконец безопасные темы для разговора закончились. Около десяти господин Ким ушёл. Он так и не сказал ей, зачем приехал. Она не спрашивала.

По пути домой тем днём она думала о том, что её писательскому навыку не хватает какой-то глубины: на эту мысль её натолкнули слова господина Кима. После Кунгу господин Ким был первым мужчиной, который воспринял её всерьёз.

Потери

Тёплые лучи солнца падали на лицо. Проснувшись, Сонджу подумала: через неделю Чинджу исполнится семнадцать. Её дочь родилась в лучшее время года. Сонджу была ужасно рада увидеть цифру «1966» на большом календаре после Нового года. Оставалось подождать только год. Настроение у Сонджу было замечательным: душа пела, как канарейка весной. Она ходила по гостиной, несколько раз выглянула в окно, чтобы посмотреть на сад. В теле пружинила беспокойная энергия. Она решила, что ей не помешает прогуляться – насладиться солнцем, лёгким ветерком и запахами весны. Заодно можно купить новое платье.

Она сошла с автобуса на остановке у дворца Токсугун и прогулялась, глядя на деревья со свежей зелёной листвой. Под ярким солнцем мостовая казалась на несколько оттенков светлее. Пройдя мимо городской ратуши, она направилась в Мёндон. Похоже, половине городского населения пришла в голову та же мысль. В магазине «Мидопа» она наткнулась на чёрно-белый европейский костюм в клетку с чёрной отделкой на воротнике и манжетах. Но её сердце упало, когда она увидела ценник. Уж лучше она потратит эти деньги на свою дочь.

Она вышла из магазина и пошла дальше по улице вдоль модных бутиков. На витринах красовались фотографии Твигги с обложек модных журналов, и мимо Сонджу шли молодые женщины в коротких юбках и в чулках в сеточку. Каблуки её туфель ритмично стучали по асфальту. Подол юбки приятно касался колен. Из кофейни пахло импортным кофе, который считался теперь более модным, чем чай.

– Младшая Тётушка!

Сонджу застыла. Обернувшись, она увидела Чинвон из Маари. Они одновременно схватили друг друга за руки.

– Младшая Тётушка, я так и думала, что это ты! Как у тебя дела? – Глаза Чинвон сияли, а на лице расцвела улыбка.

– У меня всё хорошо. Как ты выросла!

Сонджу оглядела Чинвон сверху вниз: та и впрямь заметно подросла. Ей было тридцать девять, так что Чинвон сейчас должно быть тридцать два. Чинвон была одета в простое светло-голубое хлопковое платье. На лице не было косметики. В ней не проглядывало и следа той девочки, которая хотела синюю бархатную юбку. Сонджу отвела Чинвон к стене каменного здания, подальше от потока пешеходов.

– Какими судьбами ты в Сеуле?

– Приехала в гости к подруге. У меня ежегодный отпуск. Я оставила детей со свекровью. Все трое требуют сувенира из Мёндона каждый раз, когда я приезжаю в Сеул. Мне так повезло тебя встретить! Ты ведь с ним?

Сонджу хотелось сказать ей: «Помедленнее, Чинвон».

– Нет. Он умер в пятьдесят втором.

– Ох, – Чинвон выглядела расстроенной. – Мне так жаль. – После короткой паузы она спросила: – Чем ты теперь занимаешься?

– Сейчас – почти ничем, но раньше я работала на одну бизнес-леди.

Затем Сонджу спросила:

– Как Чинджу? На следующей неделе ей исполнится семнадцать.

Мгновение Чинвон испытующе смотрела на Сонджу. Потом взяла её под руку.

– Где ты живёшь, тётушка? Давай поедем к тебе?

– Конечно, – Сонджу рассмеялась: Чинвон совсем не изменилась. – Возьмём такси.

На заднем сиденье такси Чинвон сидела нехарактерно тихо и неподвижно. Она сказала:

– Я часто о тебе думала. Не могу поверить, что прошло четырнадцать лет с нашей последней встречи.

– Да.

Сонджу погладила её по руке, суставы которой теперь слегка выпирали. Сказала:

– Я тоже постоянно вспоминаю семью Второго Дома.

Она хотела снова спросить про Чинджу, но видя, что взгляд Чинвон блуждает по улицам снаружи, решила подождать. Чинвон всё-таки на отдыхе, а вокруг было множество интересных вещей.

В саду у дома Сонджу Чинвон улыбнулась – всё той же радостной улыбкой, не изменившейся с её юности.

– Я знала, что ты будешь делать всё по-своему.

Ступив в гостиную, она заметил:

– Американская мебель, значит? Тебе очень идёт этот западный стиль, тётушка.

Она повернулась вокруг своей оси, изучая комнату. Подошла к дивану:

– Ты до сих пор подписана на журнал Life?

– Садись за стол. Я сделаю нам чай.

Сонджу ушла на кухню, чтобы вскипятить воду. Чинвон сказала из гостиной:

– Знаешь, Младший Дядюшка с женой живут в Сеуле. Мне надо бы навестить их, пока я здесь. Хотя, если честно, мне этого совсем не хочется.

Значит, её дочь всё это время жила в Сеуле. Но имя Чинджу не появлялось ни в одном из школьных списков – ни начальной школы, ни средней, ни старшей три года спустя. Что там говорила Чинвон?.. Ах да, о том, что ей не слишком хочется идти в гости к бывшему мужу Сонджу.

Сонджу принесла в гостиную чай, пытаясь не выдать свою нервозность.

– Почему не хочется? – спросила она.

– Из-за его жены. И его самого тоже. Я не… – Чинвон слегка наклонила голову – старая привычка, означавшая, что она испытывает отвращение.

Сонджу решила оставить эту тему. Сидя напротив Чинвон, она сказала:

– А теперь, пожалуйста, расскажи мне: как там моя дочь? – Она глотнула чаю и поставила чашку на стол.

Внезапно глаза Чинвон наполнились слезами.

– Ох, тётушка…

Сонджу схватила Чинвон за руку и прошептала:

– Что случилось с Чинджу?

– Чинджу заболела через несколько месяцев после твоего отъезда.

Сонджу сжала её руку и встряхнула её. Чашка звякнула о блюдце.

– Что случилось с моей дочерью?!

Чинвон помогла удержать обе чашки, чтобы они не упали, и сделала глубокий вдох.

– Она умерла в апреле того же года, когда ты уехала. – Слабым голосом она добавила: – Мне жаль, что ты не знала.

– Что ты сказала? Моя Чинджу умерла? Нет!

Что-то внутри Сонджу с грохотом рухнуло. Она не могла понять, что Чинвон говорит.

– Я ждала четырнадцать лет. Ты сказала, Чинджу мертва? Нет.

Она тряхнула головой. Затем её мысли немного прояснились.

– Она не мертва. Я видела её из окна поезда. Я видела её на каштановом дереве. Когда ей было пять. Она не могла умереть в четыре года.

– Тётушка, ты, должно быть, видела Чинджин. Ей нравилось играть на том дереве. Это не могла быть Чинджу.

– Нет. Нет.

Вскочив со стула, Сонджу бросилась в спальню. Вернулась со шкатулками, где лежали письма к Чинджу, и швырнула их на пол. Она принесла ещё шкатулки. Письма высыпались одно за другим.

– Смотри. Я писала ей все эти годы. Ждала её.

Чинвон торопливо слезла со стула, чуть не споткнувшись, встала на колени и принялась собирать письма обратно в шкатулки. Она складывала их в аккуратные стопки, как будто это могло что-то исправить.

– В течение восьми лет, – слова рвались из груди потоком, – я ездила на экспресс-поезде каждое воскресенье, чтобы взглянуть на неё. Она не может быть мертва. Я не верю! Я ждала. Я ждала!

Издав долгий скорбный крик, она осела на пол, рыдая.

– Я ждала четырнадцать лет, – сказала она.

Пожалуйста, умоляла она, услышь меня – мир, кто-нибудь, кто угодно.

Чинвон плакала, закрыв лицо руками. Они рыдали вместе, пока у них не закончились силы и слёзы. Затем взглянули друг на друга. Лицо у Чинвон было красным и мокрым, но во взгляде читалась мягкость. И это Чинвон, которую никогда не видели плачущей в Маари, даже после ухода её матери.

– Тётушка, мы хорошо заботились о Чинджу. Вторая Тётушка и бабушка водили её к врачам каждый день, – сказала Чинвон, но Сонджу не желала слышать подробности.

Не сейчас и не завтра – а лучше никогда. Она обмякла, чувствуя себя полностью опустошённой.

– Может, тебе прилечь, тётушка?

– Да. Отведи меня в кровать, пожалуйста.

Чинвон помогла ей встать, поддерживая за талию, и отвела в кровать. Затем принесла стул из гостиной и села рядом с Сонджу. Сонджу закрыла глаза. Она не хотела ничего видеть, не хотела ничего слышать, не хотела говорить. Ей нечего было сказать. Она потеряла Кунгу. Она потеряла свою семью. Она потеряла Мису и даже мисс Им, и своего второго ребёнка, которого оставила на склоне холма перед верандой Второго Дома. А теперь и Чинджу. Всех, кто был ей дорог, мир у неё отбирал. На самом деле её первая потеря случилась ещё раньше: когда она поняла, что мать никогда не полюбит её так, как другие матери любят своих детей. Когда она пошла в школу, из-за Японии она лишилась своей страны, а позже нация страдала от войны и бедствий. Корея, как и она сама, не могла диктовать свою судьбу. Под властью Ли Сын Мана и военного режима была потеряна свобода слова. Разум Сонджу лихорадило: она подумала, что, должно быть, родилась не в том десятилетии и не в той семье.

Когда она открыла глаза, дочь смотрела на неё с портрета на стене.

«Ох, Чинджу, почему ты умерла? Я даже не смогла утешить тебя, когда ты заболела. Мне так жаль».

Сонджу отвернулась от стены.

– Чинвон, ты не могла бы снять портрет Чинджу и положить его в нижний ящик комода?

Чинвон сняла его, но заколебалась.

– Не могу на него смотреть, – пояснила Сонджу.

Чинвон быстро убрала портрет с глаз долой и села обратно на стул.

Сонджу посмотрела на неё. У Чинвон был такой же острый подбородок, как у Чинджу.

– Не могла бы ты остаться со мной? Не думаю, что мне стоит сегодня быть одной.

– Конечно, Младшая Тётушка. Я позвоню подруге и скажу ей меня не ждать.

Сонджу слышала приглушённый шёпот Чинвон, пока та говорила по телефону, после чего Чинвон вернулась в комнату и села на место.

Сонджу продолжала смотреть в потолок, говоря себе, что нужно позвонить госпоже Чхо. Молчание затягивалось: прошло ещё пять минут, может, десять. Вяло повернув голову, она попросила:

– Расскажи мне, как поживает Чина. Она была таким чувствительным ребёнком.

Чинвон прочистила горло.

– Семья Второго Дядюшки переехала в Сеул три года назад, как раз когда Чина поступила в колледж на факультет изящных искусств.

– Искусств, значит… – продолжай говорить, не думай, велела Сонджу себе. – Расскажи мне о своём муже. Как вы познакомились?

– Он приехал однажды навестить своего друга – нового учителя в Маари. Нас представили друг другу, – Чинвон наклонилась ближе. – Тётушка, может, ты чего-нибудь хочешь? Воды, чаю?

– Нет, спасибо. Значит, ты вышла замуж за того, кого выбрала сама, как и говорила в детстве.

– Да. Это было гораздо легче, чем я ожидала. Когда я рассказала семье, что хочу за него замуж, они даже не спорили. Думаю, после твоего ухода дедушка с бабушкой кое-что поняли. Бабушка сказала мне, что договорной брак – не для всех. Это меня тогда потрясло.

Сонджу вспомнила тот день, когда бывшая свекровь призналась, что ей нравится беседовать с Сонджу. Она долго молчала.

– Тётушка? – Чинвон обеспокоенно смотрела на неё, наклонив голову вбок.

– Ах да, твоя бабушка, – сказала Сонджу. – Она и правда бывает открыта к новым идеям. Расскажи мне о семье своего мужа.

– Они владеют книжным магазином в Йесане. Можешь представить меня в семье книголюбов? Я по-прежнему избегаю чтения при любой возможности.

Сонджу слабо улыбнулась.

– А дети? Сколько им?

– Девять, семь и четыре. У моего мужа нет братьев и сестёр.

– А Вторая Тётушка? Как она смогла присоединиться к мужу?

– Второго Дядюшку повысили до президента банка в городе неподалёку от Маари через два года после твоего ухода. Он написал родителям, что болен и нуждается в заботе жены. Бабушка была в шоке, – Чинвон улыбнулась. – Ты ведь её знаешь. Она была в ужасе от перспективы потерять ещё одного сына. Она сказала Второй Тётушке собирать вещи и немедленно отправляться к мужу. Та уехала через два дня, забрав с собой младших детей. У неё родился ещё один ребёнок после твоего отъезда – ещё одна девочка. Она оставила двух старших детей с бабушкой, чтобы семья не потеряла лицо и люди не думали, что они бросают стареющих родителей. Чина и Чхулджин очень плакали, когда их мать уехала, особенно Чина. Она скучала по матери каждый день.

Представив Чинджу, которая скучала по ней каждый день, Сонджу испытала резкую боль в животе. Подтянув колени к груди, она задержала дыхание, пока боль не прошла. Чинвон спросила:

– Всё в порядке?

– Да, всё нормально. Продолжай.

– Дедушка скончался в пятьдесят восьмом. Вторая Тётушка приезжала за ним поухаживать, когда болезнь стала серьёзной.

– Твой дедушка был ко мне очень добр, – сказала Сонджу.

Чинвон отвела взгляд.

– Без него в доме всё совсем не так.

– Какие цветы растут на холме перед верандой?

Сонджу часто представляла цветы там, где был похоронен её второй ребёнок.

Чинвон на мгновение наклонила голову.

– Понятия не имею. Я никогда не интересовалась этим, – она подошла к окну и выглянула в сад. – Чина постоянно говорит о тебе. Она тебя не забыла.

– Может, она захочет меня навестить? – спросила Сонджу.

– Я спрошу.

Вечером Сонджу позвонила госпоже Чхо и сообщила ей новости о Чинджу. Через полчаса в дверь постучали. Сонджу села в кровати, слыша, как госпожа Чхо говорит:

– Вы, должно быть, её племянница. Спасибо, что побыли с ней в это нелёгкое время.

Госпожа Чхо вошла в спальню и села на стул рядом с кроватью. Не говоря ни слова, она держала Сонджу за руку, иногда прижимая её к щеке. Они не говорили о Чинджу. Что тут было сказать?

Сонджу посмотрела на Чинвон, стоявшую у стула, затем на госпожу Чхо.

– Моя племянница ночует тут.

– Я рада. Я побуду здесь ещё немного, потом вернусь утром.

Когда госпожа Чхо приехала следующим утром, Чинвон ушла, бросив напоследок обеспокоенный взгляд на Сонджу. Госпожа Чхо села на диване рядом с Сонджу и наклонилась, чтобы убрать кудрявую прядь у неё со лба.

– Я позвонила Кидже и Ёнги. Одна из них скоро приедет.

– Спасибо. Я плохо спала ночью. Так что попробую поспать сейчас.

Сонджу легла в кровать. Госпожа Чхо проследовала в спальню за ней. Сонджу посмотрела на неё беззащитно и доверчиво, как ребёнок смотрит на мать.

– Вы останетесь со мной? – спросила она, сама озадаченная этой потребностью разделить с кем-то горе.

– Разумеется, – ответила госпожа Чхо.

Сонджу уснула, чувствуя, как госпожа Чхо осторожно перебирает ей волосы. Во сне Сонджу в панике искала своих детей – целый выводок – на большом пустом поле с дикими цветами. Но даже во сне она знала: на самом деле у неё только один ребёнок. Она произнесла: «Я вижу тебя…», как в игре, в которую они играли с дочерью перед её отъездом из Маари.

Проснувшись, она увидела рядом госпожу Чхо.

– Чинджу правда мертва? Чинвон сказала мне… но вы видели Чинвон?

– Да, она была здесь, но ушла.

Значит, это был не сон. Чинджу и правда мертва. Её дочь не приедет к ней. Для чего ей теперь жить? Она мысленно перебирала образы Чинджу, какой представляла её в течение всех этих лет. Вначале – маленькое чудо с десятью пальчиками на ногах. Трёхлетняя малышка, разглядывающая цветок, первоклассница с чёлкой до бровей. Десятилетняя девочка, играющая в «классики» в белой школьной блузке с круглым узорчатым воротником и в короткой синей юбке. Девушка-подросток с тяжёлой школьной сумкой, идущая с друзьями из школы в тёмно-синей форме, с волосами, зачёсанными набок. Серьёзная старшеклассница, погружённая в чтение книги. Её дочь не дожила даже до пяти. Сонджу уснула снова.

Проснувшись, она увидела Киджу, сидящую рядом с кроватью.

– Как давно ты здесь? Надо было меня разбудить.

– Не очень давно. Около часа. Госпожа Чхо сказала, что тебе нужно поспать.

– Мне так повезло встретить вас всех. Мы ведь семья, правда?

– Да, госпожа Ё. Мы семья.

Сонджу заплакала. Потом прекратила, отвернулась и расплакалась снова. Она подтянула одеяло повыше, чтобы вытереть слёзы, скатившиеся на шею.

В полдень госпожа Чхо вернулась и сообщила Кидже:

– Я пришла тебя сменить. У тебя, наверное, много работы в ресторане.

Киджа поднялась с места.

– Госпожа Ё, я принесла тебе еды. Она на кухне. Не забудь поесть. Я ещё вернусь.

Сонджу встала с кровати и поблагодарила Киджу. Положив голову госпоже Чхо на плечо, она сказала:

– Чувствую себя пустой оболочкой. Но почему тогда мне так тяжело?

Госпожа Чхо уложила её обратно в кровать.

Она слышала, как звонил телефон. Несколько раз приходил почтальон. Она думала, что это ей приснилось, пока госпожа Чхо не сказала, что бывшие клиенты прислали ей цветы и что звонили господин Ким, председатель Пак и профессор Син.

Мелькнула мысль. Сонджу вскочила с кровати. От ярости у неё поднялась температура.

– Он знал! Все эти четырнадцать лет – и не сказал мне! Почему? Почему?! – кричала она.

Госпожа Чхо спросила обеспокоенно:

– Кто? Твой бывший муж?

– Да. Я ведь её мать! Все эти годы я ждала – и не знала. Неужели ему правда нужно быть таким жестоким?

Сонджу рыдала, закрыв глаза рукой.

– Я останусь сегодня на ночь, – сказала госпожа Чхо.

На следующее утро Сонджу настояла, что она не больна и что госпоже Чхо стоит пойти домой. Оставшись одна, она бесцельно ходила по дому, не осознавая своих действий, или сидела на диване часами, глядя на сад. Во сне она сказала Чинджу: «Я думала, ты умерла». Но её дочь только улыбнулась. Когда-то она слышала, что мёртвые не разговаривают во сне.

Ещё две недели женщины ежедневно навещали её. Госпожа Чхо сообщила, что пришли три письма от Чинвон. Сонджу сражалась с разъедающей её изнутри мыслью: если бы семья мужа связалась с ней, когда Чинджу заболела, она могла бы отвести её к лучшим докторам и в лучшие больницы Сеула, и её девочка могла бы выжить. Если бы ей сообщили о смерти Чинджу четырнадцать лет назад, она могла бы прожить эти годы по-другому. Ей велели не выходить на связь с дочерью, и она чтила это соглашение, но никто из них не связался с ней, когда Чинджу серьёзно заболела и умерла. Они могли бы сообщить хотя бы её родителям, но никто этого не сделал. Раскалённый добела гнев кипел внутри.

Какое-то время она смотрела на письма, которые написала для Чинджу. Чинвон сложила их аккуратными стопками на полу вдоль стены. Сонджу встала на колени, перевязала лентой четырнадцать открыток на день рождения, сложила письма в шкатулки, завернула их в шарф и вернула в ящик комода. Затем взяла портрет дочери, завернула в другой шарф и положила его поверх писем в ящик. Туда же отправилось детское платьице Чинджу. После она открыла дверь в гостевую комнату и, стоя перед аркой, снова представила, как Чинджу танцует, поднимаясь на цыпочки и вытягивая над головой руки, вращаясь вокруг своей оси с улыбкой на лице. Сонджу тихо закрыла дверь. Она не хотела входить в эту комнату.

Трансформация

Сев за стол, Сонджу разложила три письма от Чинвон по датам. Она огляделась. В комнате стояла мёртвая тишина. Она уронила карандаш на пол, просто чтобы услышать хоть какой-нибудь звук. Когда карандаш перестал катиться, она взяла первое письмо.

Дорогая Младшая Тётушка!

Надеюсь, когда ты прочтёшь это письмо, тебе уже станет лучше. Я очень о тебе беспокоюсь. Мне так жаль. Я правда думала, что Младший Дядюшка тебе сообщил.

От тебя в тот день я направилась прямиком в его офис в Министерстве внутренних дел. Я рассказала ему о тебе. Он просто слушал. Я в нём очень разочарована.

Я вернулась домой раньше, чем планировала, и поехала в Маари, чтобы навестить могилу Чинджу. Я рассказала ей о тебе, о том, как сильно ты по ней скучала и как ты её любила. Я сказала ей, что ей не следовало умирать. Иногда мне приносит утешение мысль, что мёртвые нас слышат. Раньше я часто говорила со своим отцом, хотя и не помнила его.

Скоро я напишу тебе снова.

Чинвон

21 марта 1966 года

Дорогая Младшая Тётушка!

Я часто о тебе думаю. Я помню день, когда ты уехала из Маари. Чина тогда искала тебя по всему дому. Было утро понедельника. Никто не говорил ей, где ты. Наконец её мать сказала, что ты уехала в Сеул рано утром и уже не вернёшься. Она спросила: «Почему? Но как же Чинджу?» – а Вторая Тётушка повторила только, что ты не вернёшься. Она плакала и отказывалась ходить в школу всю неделю. Когда ты уехала, Чина спала с Чинджу каждую ночь, пока Чинджу не заболела. После смерти Чинджу она приносила цветы на её могилу каждый раз, когда мы навещали курган. Много позже я сказала ей, что ты уехала, потому что полюбила другого мужчину.

Вернувшись домой из Сеула, я сразу же написала ей о том, что встретила тебя. Она немедленно написала в ответ. Спросила, счастлива ли ты после своего ухода. Она вложила в письмо две фотографии Чинджу для тебя, снятые уже после твоего отъезда. На них уже видны признаки болезни.

Надеюсь, эти фотографии немного тебя утешат.

Чинвон

26 марта 1966 года

Чинвон не упоминала о том, как Чинджу отреагировала на её отсутствие. Вероятно, той было очень тяжело. Сонджу схватилась за живот, согнувшись пополам. Когда спазм прошёл, она выпрямилась и открыла мягкий конверт из рисовой бумаги. Два небольших фото: Чинджу одна и Чинджу с двоюродными братьями и сёстрами. Её дочь казалась такой крошечной – намного меньше, чем она помнила. Она продолжала разглядывать фото, пока они не начали расплываться перед глазами.

Дорогая Младшая Тётушка!

Чина написала мне снова, чтобы рассказать, как много хороших воспоминаний о тебе у неё осталось. Она говорила о твоей красной помаде и о том дне, когда ты разрешила ей покрасить твои ногти и ногти Чинджу красными лепестками бальзамина. Она сказала, что цвет сохранялся ещё несколько месяцев, пока не сошёл с кончиков твоих ногтей. Ты была единственной взрослой с красными ногтями.

Чина сожалеет, что не может увидеться с тобой. Жена Младшего Дядюшки сообщила всем в клане, что они не должны с тобой связываться. Она думает, что у её мужа ещё остались к тебе чувства.

Два года назад ей сделали гистэроктомию, и теперь она бесплодна. Вероятно, она думает, что из-за этого её положение в семье может пошатнуться. Поскольку Младший Дядюшка работает в правительстве и может дать работу сыновьям клана, никто не хочет злить его темпераментную жену. Он постоянно её успокаивает, чтобы избежать скандалов. Она жалуется всем подряд, что он спит с доступными женщинами. Вторая Тётушка сказала мне, что он поступал так же, когда был женат на тебе.

Как ты проводишь свои дни? Надеюсь, тебе не слишком одиноко.

Чинвон

29 марта 1966 года

Раньше Сонджу ощущала себя виноватой в том, какой удар нанесла по репутации и самооценке своего мужа, фактически признав его своим уходом никудышным мужем и любовником. Теперь она больше об этом не жалела. Он добился успеха в своей карьере и теперь самодовольно сидел на своём тёпленьком месте, думая, что отомстил ей. Её не волновало, так ли это на самом деле.

В прохладный апрельский день Сонджу вошла в роскошный просторный кабинет. Возраст пошёл владельцу этого кабинета на пользу. Он начал выглядеть солиднее. Мужчина, сидевший за столом, потрясённо поднял взгляд. Она села напротив и спокойно выложила на стол четырнадцать писем – по одному на каждый год. Он нервно заёрзал. Сонджу начала читать. Она слышала, как он прочистил горло и сказал:

– Я…

Она остановила его небрежным жестом. Он замолчал.

Закончив читать, она собрала все письма одним движением и посмотрела на бывшего мужа. Взгляд её был полон ярости.

– Ты сидишь в своём просторном кабинете и, вероятно, думаешь, что достиг успеха, о котором мечтал. Но я пришла сказать тебе, что ты был для меня бесконечным разочарованием – как муж, как любовник и, что самое главное, как человек. Я слышала, твоя нынешняя жена помыкает тобой и публично говорит о твоих личных неудачах.

Его взгляд застыл. По его лицу пробежала тень. Он сказал:

– Когда я потерял Чинджу, всё остальное потеряло смысл. Я не знал, что тебе сказать.

Она медленно встала и молча вышла. Он заслужил каждое сказанное ей слово – отчасти она ощущала некое удовлетворение. И всё же, вернувшись домой, она ощутила и вину – за то, что так жестоко прошлась по и без того сломленному человеку.

Госпожа Чхо была решительно настроена как можно чаще вытаскивать Сонджу из дома. Они обедали в ресторане у Киджи и Ёнги два-три раза в неделю. Еженедельно встречались с господином Кимом и профессором Сином в кофейне. Ездили на рынок в районах Намдэмунгу и Содэмунгу, теряясь в миллионах запахов, звуков и цветов. Со всей этой активностью Сонджу крепко спала по ночам. Даже ей казалось, что она справляется хорошо.

А потом…

Дорогая Младшая Тётушка!

Я должна сообщить, что Младший Дядюшка попал в серьёзную автомобильную аварию по пути домой с работы. Он сел за руль пьяным. Говорят, теперь он принимает лекарства от хронических болей и вряд ли вернётся на работу. Это многое в семье меняет.

Сонджу не стала читать дальше, только зацепила взглядом дату: «13 мая 1966 года». Она металась по комнате, затем резко остановилась, будто ударенная призраком Чинджу, когда увидела дверь, не открываемую ей с марта. Прислонившись к двери, она рыдала, умоляя дочь о прощении: она знала, как Чинджу любила своего отца. Сонджу вынесла письмо Чинвон во двор, подожгла его спичкой и смотрела, как оно превращается в пепел.

Она пыталась сосредоточиться на чём-то красивом и созидательном. Занималась садом. Тем летом розы, оплетавшие забор, зацвели, украсив сад ярко-розовыми бутонами. Прошло три года с тех пор, как Сонджу взялась за оформление этого сада: теперь посаженные ей растения и цветы разрослись и похорошели. Многие соседи и прохожие хвалили её сад. Она выдёргивала сорняки и подрезала ветви, затем заходила в дом, чтобы убрать чёрную грязь из-под ногтей, и через несколько дней повторяла всё снова. В цветах, бабочках и божьих коровках она видела Чинджу.

В дверь постучали три раза. Это была её сестра. Войдя в дом, она сказала:

– О, сад такой чудесный! Мне нравится низкий забор. И отсутствие ворот.

– Спасибо, – сказала Сонджу, выдавив улыбку.

Сидя на диване, сестра сказала:

– Я ненадолго. Ты ведь понимаешь, три мальчика и муж.

– Как они поживают? И как там матушка?

– У матушки всё по-прежнему. Мои дети быстро растут. Старший уже в колледже, а второй только готовится к вступительным экзаменам. Муж расширил практику, и теперь на него работают ещё три доктора.

– Я рада, что у тебя всё хорошо, – ответила Сонджу.

Она задумалась, стоит ли рассказывать сестре о дочери. Какой в этом смысл? Она не хотела её жалости, но не хотела и врать, что всё ещё ждёт Чинджу. Поразмыслив, она сказала:

– Недавно я узнала, что Чинджу умерла в год моего отъезда из Маари.

Глаза сестры тут же наполнились слезами. Достав из сумочки платок и промокнув глаза, она шмыгнула носом:

– Не знаю даже, что и сказать. Я ужасно перед тобой виновата… – она вцепилась в платок. – Я должна была защитить тебя, когда наши родители от тебя отказались, но мне не хватило смелости пойти против семьи.

– Это я должна была отстоять своё право быть с Кунгу, но не смогла, – ответила Сонджу. – После свадьбы мне с самого начала казалось, что мне будут не рады дома ещё много лет. Так что, когда отец и матушка отказались от меня, я даже не удивилась. – Она заметила, как погрустнела сестра, и добавила: – Но теперь я в порядке. Я поняла, что могу преодолеть любые трудности, даже самые страшные.

Когда её сестра ушла, Сонджу с сожалением подумала: её родители не встречали ни Кунгу, ни Чинджу. Если бы она познакомила Чинджу с родителями, они бы знали её как живого человека, а не просто факт её биографии. Чинджу жила когда-то. Кунгу жил. Они имели значение, потому что жили.

На следующий день сестра вернулась с матерью. Та посмотрела на Сонджу и вздохнула:

– И почему судьба к тебе так жестока?..

– Это не судьба, мама.

Прозвучало так резко, что Сонджу на мгновение опустила взгляд, сама себя устыдившись. Она ведь хотела помириться с матерью.

Сестра осторожно подёргала мать за юбку. Мать от неё отмахнулась.

– Раз ты больше не работаешь в том ужасном месте, то, возможно, однажды твой брат и его семья захотят тебя увидеть.

Внутри снова вспыхнула злость. Сонджу напомнила себе: не стоит реагировать на слова матери слишком остро. Сделав глубокий вдох, она спокойно сказала:

– Когда-то я надеялась, что однажды ты решишь забыть старые обиды и пригласишь меня домой. Но ты так этого и не сказала – ни после смерти Кунгу, ни даже когда умирал отец. Я хотела извиниться перед ним за то, что опозорила нашу семью.

Мать помрачнела – и внезапно она показалась Сонджу очень старой. Заламывая руки, сестра смотрела то на мать, то на Сонджу.

– Матушка, – заговорила Сонджу мягче, – долгое время я презирала тебя за то, что ты разлучила меня с Кунгу. Я винила тебя каждый раз, когда брак приносил мне очередное разочарование. Я знаю, ты думала, так будет лучше для меня и для семьи, но ты не могла представить мою жизнь отличной от твоей, а я не могла без вопросов следовать твоим правилам.

– Твоя жизнь была бы проще, если бы ты им следовала.

– Но я не хотела твою жизнь, – ответила она.

Напряжённое молчание опустилось между ними, как густой утренний туман в долине. Обменявшись парой тихих слов, её сестра и мать встали и ушли: они выглядели расстроенными. Кто знал, что решение матери выдать Сонджу за другого положит начало такому разладу в семье? Вероятно, кто-то мог бы сказать, что если бы Сонджу не ушла от мужа, то пострадала бы лишь она одна. Но этично ли было рассуждать о жертве одного во имя комфорта многих?

Она села на диван и закрыла глаза. Подумала о нефритовой заколке матери – символе её унижения и уязвлённого достоинства. Она понимала: мать мечтала прожить свою жизнь заново через дочерей – у Сонджу была похожая мечта в отношении Чинджу. Они обе хотели для своих детей того, чего когда-то желали сами, не в силах желаемое получить, но в случае Сонджу на пути к желаниям встала именно мать. Поймав себя на новом витке злости, Сонджу снова заставила себя думать только о заколке – это всегда помогало ей проникнуться к матери тёплыми чувствами. Так мысли её продолжали ходить по кругу снова и снова.

Она продолжала представлять Чинджу в разном возрасте: это делало её счастливой. Она смотрела, как в саду появляются осенние цветы. Она не застала первый снег в этом году в коттедже. Снова расцвели весенние лилии. Вскоре забор вновь украсился розами, привлекая восхищённых людей. Иногда розы срывали дети.

Чинвон продолжала писать ей. В начале марта она написала, как тяжело ей видеть бабушку в одиночестве, играющую в карты с самой собой. Бабушка больше не вязала, но после весеннего снегопада она навестила хозяйку Большого Дома, которая уже долго болела.

Несколько месяцев спустя Сонджу получила ещё одно письмо.

Дорогая Младшая Тётушка!

Хозяйка Большого Дома скончалась в июне. Я беспокоюсь о бабушке. Она плохо выглядит. Как будто она ожидает смерти, особенно после кончины хозяйки Большого Дома.

Я навещаю Маари с тяжёлым сердцем. Мужчин клана там почти не осталось. После смерти дедушки и хозяина Большого Дома деревня нуждается в молодых мужчинах, но они работают в Сеуле. Маари стало прибежищем для вдов и стариков. Ещё одна деревня, которую забросили молодые.

Урожай стал скуден. Теперь везде используются химические удобрения. Второму Дядюшке трудно найти сезонных работников. Деревенская молодёжь уезжает в город, где они смогут заработать больше денег на заводах. Некоторые уезжают во Вьетнам, чтобы сражаться с коммунистами – им платит американское правительство. Они присылают неплохие деньги домой, как я слышала. Со всеми этими переменами остался лишь намёк на былую роскошь и гордость клана.

Вторая Тётушка сказала, что ферма приносит одни убытки. Она хочет продать часть земель, чтобы вложиться в недвижимость в Сеуле, но её муж не хочет об этом слышать. Он говорит, что это земля его предков, которую следует передать новому поколению. Он тот ещё романтик.

Надеюсь, дела у тебя хорошо.

Чинвон

1 июля 1967 года

Кто бы мог подумать, что именно Чинвон станет хранительницей души Второго Дома? И всё же именно она скорбит теперь о былой славе клана. Сонджу сочувствовала бывшей свекрови: когда-то та была сильным матриархом, но оказалась беспомощна против накрывших нацию стремительных перемен. Сонджу отложила письмо. Из-за быстрой индустриализации фермерские хозяйства больше не являлись источником богатства. Люди стали более гибкими и могли теперь искать работу далеко от дома. В хаосе всех этих перемен репрессии правительства, боровшегося с протестами, становились всё более жестокими.

В октябре от Чинвон пришло ещё одно письмо. Её бабушка скончалась: перед смертью она звала своего погибшего старшего сына. Сонджу тихо сидела какое-то время, затем вышла в сад. Встала на колени перед белыми хризантемами и погладила каждый цветок, как гладила руки свекрови, которую со временем полюбила больше матери.

Сонджу не требовалось даже листать газеты: было и без того очевидно, что Сеул менялся в ускоренном темпе. Всё больше блестящих вещей и бытовых удобств появлялось в магазинах каждый раз, когда она выходила из дома. Всё больше роскошных товаров прибывало из Японии, Европы и Америки. Всё больше заводов строилось в городе. Увеличивался импорт текстильной продукции. Офисные здания заполнялись представителями малого бизнеса из самых разных сфер. Становилось всё больше клерков, студентов и продавцов. На улицах и рынках всегда толпился народ. Автобусы ездили переполненными в час пик. Газеты сообщали о притоке людей из сельской местности и маленьких городов – все стекались в Сеул в поисках работы, что вызывало быстрый рост населения. Процветал рынок недвижимости. Чем меньше домов оставалось, тем меньше простых рабочих могли их себе позволить, а богатые тем временем становились ещё богаче. Поддерживаемые правительством чеболи с их конгломератами владели всё большей долей национального состояния.

Люди теперь лучше одевались, могли себе позволить электрические вентиляторы и утюги и даже телевидение, но они не могли свободно говорить ни о чём, связанном с правительством. Студенты вузов беспокоились о сотрудничестве корейского правительства с японским и продолжали протестовать, даже рискуя быть арестованными. «Никогда не доверяйте японцам. Помните, что они с нами сделали», – говорили и молодые, и старики. Многие были рождены уже после японской оккупации и не испытали того, что испытала Сонджу и другие в её поколении, но для большинства корейцев недоверие и враждебность по отношению к японцам считались чем-то вроде национального наследия, неким коллективным поведением, и они намерены были помнить об уязвлённой национальной гордости.

Письмо матери. 1968 год

Туманным апрельским днём следующего года Сонджу получила телеграмму от сестры, в которой сообщалось, что их мать скончалась от инсульта. Сонджу приняла новость спокойно. Её мать была мертва. Она могла вынести эту потерю. Тишина в доме вдруг стала оглушительной. Смерть всегда приносила с собой тишину.

Затем без предупреждения вдруг нахлынули чувства. Сонджу рыдала, пока не закончились слёзы.

Неделю спустя пришла её сестра с траурной лентой в волосах и вручила ей конверт, адресованный лично Сонджу.

– Я нашла это среди вещей матери.

Сонджу отложила его и спросила:

– Она умерла спокойно?

– Она была без сознания, когда её нашла невестка, и так и не проснулась.

Сонджу кивнула.

Сестра сказала:

– После смерти отца я навещала матушку дважды в месяц. В последний мой визит она получила новости о том, что её сестра скончалась после короткой болезни. Я даже не знала, что у нас была тётя, а ты?

– Когда мне было пятнадцать, я встретила тётю на дне рождения нашего дедушки.

Бедная тётушка, подумала Сонджу. Ей хотелось бы общаться с тётей больше, но это казалось предательством по отношению к матери.

– Ты мне не рассказывала, – заметила сестра с упрёком.

– Матушка не говорила о ней, так что мне казалось, что этот секрет раскрывать не мне.

Сестра не стала развивать тему. Продолжила:

– Матушка была раздавлена этой новостью. Она не плакала, но выглядела потерянной. Я никогда её такой не видела: меня это удивило. Потом она сделала кое-что странное: сняла нефритовую заколку с волос и заменила её ониксовой.

Когда сестра ушла, Сонджу взяла два мыслекамня с комода и начала перекатывать их в ладонях. Она потеряла уже так много людей. А ей только сорок один год.

Дорогая Сонджу!

После смерти сестры я стала размышлять о решениях, принятых мной за годы жизни. Было бы лучше и для тебя, и для всех нас, если бы мы с твоим отцом позволили тебе выйти за того, кого ты выбрала. Но я не могла уступить в этой битве с новым общественным порядком, который разрушил репутацию и честь нашей семьи, пусть даже поражение в этой битве было неизбежно. Я спокойна, зная, что ты будешь бороться за своё будущее по-своему. Надеюсь только, что после моей кончины ты не осудишь меня слишком строго.

2 апреля 1968 года

Её мать, которая всегда вызывала у неё дрожь в руках и зубовный скрежет, её мать, всегда с безупречной осанкой и всегда уверенная в своей правоте – больше она не постучит в дверь, чтобы узнать, как её опозоренная дочь устраивает свою жизнь.

Сонджу злилась на мать столько, сколько она себя помнила. Теперь она сожалела, что всё не могло сложиться по-другому. Она вспомнила, как Вторая Сестра сказала после смерти своего отца, что чувствует себя сиротой. Несмотря на то, какими напряжёнными были отношения Сонджу с матерью, их связывала не только кровь. Их связывало одно и то же желание – занимать в мире определённое место. Теперь Сонджу осознала: из всех троих детей именно она была к матери ближе всех, и именно её мать понимала лучше всего. Внезапно она тоже ощутила себя сиротой.

Сонджу много писала. Некоторые вещи она писала только для себя и не давала их прочесть никому. Когда она решила, что пишет уже достаточно неплохо, то отправила в газеты четырнадцать эссе – только два из них попали в печать. Другие – о домашнем насилии, разводе, опеке женщин над детьми и о женских имущественных правах – оказались, должно быть, слишком радикальными для Кореи 1968 года.

Она не забыла о своём желании сделать что-нибудь на благо страны своими методами. Эссе было для этого недостаточно.

Идея пришла к ней, когда позвонил риелтор, который помог ей купить и продать с десяток объектов недвижимости за минувшие годы. Он сказал, что нашёлся покупатель на угловое коммерческое здание, которым она владела с 1960 года – с года Апрельской революции. Спустя восемь лет здание достаточно поднялось в цене, чтобы на эти деньги она могла купить дом в несколько этажей. Это обеспечило бы стабильный доход. Они с риелтором просматривали недвижимость весь сезон дождей и весь жаркий август. В сентябре Сонджу завершила транзакцию для покупки двухэтажного здания, в котором было три магазина на первом этаже и школа английского языка с тремя классами на втором. Каждое предприятие уже сейчас приносило солидную прибыль.

Подписанный контракт лежал в её сумочке. Когда она толкнула стеклянную дверь в магазин канцелярских товаров, над головой зазвенели маленькие колокольчики.

– Входите, – сказал аккуратно одетый мужчина средних лет, стоявший между стеллажей.

Две девочки болтали, изучая яркие шариковые ручки на одной витрине, а возле другой молодая женщина смотрела на приветственные открытки. Видя, что владелец магазина занят, Сонджу представилась, достала листок бумаги из сумочки и написала свою контактную информацию. Он взял листок обеими руками и поклонился ей. В следующем магазине неприметная женщина, на вид лет двадцати пяти, проверяла бутылочки и маленькие коробки на полках одного из стеклянных шкафчиков за стойкой. На стене висел диплом Женского университета Ихва.

Когда Сонджу представилась, фармацевт поклонилась.

– А, новый владелец. Я не ожидала увидеть женщину.

Сонджу улыбнулась.

– Я тоже рада видеть женщину-фармацевта.

Вошёл покупатель. Сонджу дала женщине свою контактную информацию и отправилась в следующий магазин.

Высокие книжные стеллажи закрывали собой стены. В центре помещения стоял длинный стол с бестселлерами и новинками. Несколько старшеклассников смотрели дополнения к учебникам. Невысокая женщина закончила расставлять книги на одной полке и подошла к Сонджу, улыбаясь.

– Вам помочь?

– Мне нравится запах чернил и бумаги. Я пришла представиться. Меня зовут Ё Сонджу, я новая владелица здания. Вижу, вы назвали магазин «Камю».

– Да, я читала «Постороннего» в колледже, и он сильно меня впечатлил.

Владелица книжного магазина выглядела лет на тридцать. Возможно, у неё был муж и пара детей. Сонджу купила две книги для Киджи.

Она поднялась на второй этаж. Там шли занятия по разговорному английскому для взрослых. Сонджу направилась в небольшой кабинет между двумя классными комнатами и встретилась с директором школы и секретарём. Все три класса были заполнены целиком. Сонджу знала, что теперь, в связи с ростом международной торговли, люди со знанием английского могли получить достойную работу в престижной компании.

Выйдя на улицу, она оглянулась на аптеку и книжный магазин. Перемены для женщин в этой стране всё-таки наступали, и ей даже не приходилось об этом кричать.

Она едва успела переодеться из костюма в платье, когда в дверь позвонила госпожа Чхо.

– Входите. Я только вернулась домой. С сегодняшнего дня здание принадлежит мне.

Госпожа Чхо села на диван.

– Хорошее приобретение. В твоих руках это здание принесёт ещё больше пользы.

– Я познакомилась с обитателями. Фармацевт и владелица книжного магазина – женщины. Когда я услышала, что наверху проходят уроки английского, то подумала о Роджере, который учил английскому нас с мисс Им. Я встретилась и с владельцем канцелярской лавки. У него изящные руки с длинными пальцами и чистыми ногтями.

Госпожа Чхо усмехнулась.

– Чистые ногти, ну надо же.

– Я просто обратила на них внимание, – Сонджу не стала упоминать, что его руки были очень похожи на руки Кунгу.

– Ты заметила, что господин Ким питает к тебе определённый интерес? – спросила вдруг госпожа Чхо непринуждённо.

От удивления сердце Сонджу пропустило удар. Хотела бы она не слышать этого вопроса – она всё ещё помнила, как неуютно ей было находиться с ним в коттедже наедине. Она сказала:

– Я всегда думала, что вы двое испытываете особые чувства друг к другу. Это казалось логичным.

– Мы друзья. Ничего больше.

Сонджу смутилась. Лицо обдало жаром.

– Он знает, что я уже была замужем.

– Он тоже был женат.

– Я принесу чай.

Сонджу ушла на кухню. Дотронулась до лица в попытке его остудить и попыталась придумать другую тему для разговора. Она вернулась с чаем и с энтузиазмом сказала:

– Сын нашей поварихи нашёл работу. Она звонила мне недавно.

Никто не знал о его аресте во время студенческих протестов. Повариха сказала об этом госпоже Чхо и Сонджу только после того, как его выпустили. Она не хотела, чтобы кто-то ещё знал об этом, поскольку, как она слышала, правительственные агенты устраивали слежку за людьми, однажды вызвавшими подозрение. Её сын вышел из тюрьмы с двумя новыми проблемами: его отчислили из университета и на него завели уголовное дело.

– Я рада, – сказала госпожа Чхо. – Жаль только, что он едва успел ступить на правильный путь.

Сонджу согласилась:

– Повариха так гордилась тем, что её сын окончил колледж.

Он уже отслужил своей стране, завершив контрактную военную службу после выпуска из колледжа.

Госпожа Чхо ответила:

– Он ещё молод. В его жизни ещё будет множество разных возможностей.

Госпожа Чхо всегда старалась смотреть на вещи позитивно. Сонджу, с другой стороны, только всё время жаловалась. Она ничего не могла с этим поделать.

– Я рада, что студенты продолжают протестовать, – сказала она.

Она считала этих студентов хранителями нации. Они наблюдали за правительством. Быстрая индустриализация под руководством президента Пака улучшила экономику страны, но они жили не в демократическом государстве.

На этом Сонджу понадеялась, что тема интереса господина Кима к ней больше не всплывёт.

Одно дело было иногда ловить на себе его взгляд, и совсем другое – знать о его интересе. Теперь она смотрела на него по-новому при каждой встрече, и это незаметно начинало менять её восприятие.

Даже сейчас, по пути в «Г-62» – голова её качалась из стороны в сторону на каждой кочке, на которую наезжал по дороге автобус, – она размышляла о предполагаемом интересе господина Кима с некоторым раздражением и дискомфортом.

Добравшись до коттеджа, она бросила в комнату сумку с вещами для ночёвки и прошлась по территории галереи, наступая на упавшие листья и время от времени отламывая мёртвые веточки с кустов. Она остановилась, чтобы взглянуть на серое ноябрьское небо, затем прошла ещё четыре круга по территории, прежде чем вернуться в коттедж и прилечь на диван.

Где-то поблизости раздался собачий лай. Шум разбудил Сонджу, успевшую задремать. Она встала и выглянула наружу. На газоне позади дома лаяла незнакомая собака, задрав голову вверх: в воздухе сцепились две дерущиеся птицы. Жена садовника крикнула:

– А ну прекрати, глупый пёс!

Собака продолжала лаять, трясясь от возбуждения. Хозяйка пса закричала снова, на этот раз громче:

– Хватит лаять! Иди сюда!

Поджав хвост и опустив голову, пёс медленно побрёл к хозяйке.

Под ветвями деревьев Сонджу увидела силуэт, приближающийся к дому. Госпожа Чхо назначила господину Киму здесь встречу? Если бы Сонджу знала, она бы не приехала. Будет неловко остаться с ним наедине после того, как ей рассказали о его интересе. Поколебавшись, она открыла дверь.

– Входите. У вас здесь встреча с госпожой Чхо?

Он выглядел озадаченным. Ответил:

– Нет. Я не говорил с ней. Просто подумал, что могу увидеть здесь вас.

Её сердце подпрыгнуло. Она не знала, что ей чувствовать.

– Что ж… вы угадали верно.

Прозвучало слегка грубовато. Она мысленно поморщилась.

– Я бы выпил чаю, если вам не сложно, – сказал он, подходя к столу.

– Разумеется. Я как раз собиралась налить и себе. Прошу, садитесь.

Сонджу отправилась на кухню. Её руки словно забыли, что делать. Она уставилась на них, сжимая и разжимая пальцы.

Вернувшись к столу с чаем, она заметила по нервной улыбке в уголке чужого рта, что мужчина старался казаться расслабленным.

Напряжённо улыбнувшись в ответ, она села и взяла чашку, избегая его взгляда. Неуютно было ощущать его присутствие рядом. Глотнув чая, она медленно подняла глаза. Он поставил чашку, сделав несколько глотков, взглянул на неё и произнёс:

– Не знаю, как и сказать об этом.

Он слегка поёрзал на стуле.

– Мы знаем друг друга очень давно, – он помедлил. Коснулся края блюдца. – Я уважаю вас и испытываю к вам весьма тёплые чувства. Возможно, я действую слишком поспешно, но хотел бы узнать: есть ли у нас… хоть какой-нибудь шанс?

Сонджу осталась неподвижной, но ни одна часть её разума не была спокойна. Она почти слышала, как громко и часто бьётся её сердце. Она задержала дыхание: раз, два, три, четыре…

Он усмехнулся.

– Я довольно неуклюж в подобных вещах. Почему я могу спокойно говорить с президентом и иностранными послами, но ужасно нервничаю при разговоре с вами?

Он сделал ещё один глоток, наблюдая за ней. Она сказала:

– Я вижу в вас бывшего клиента и хорошего друга, которому могу доверять.

– Теперь вы знаете о моих чувствах. Это неплохо для начала, разве нет?

Она медлила. Когда слова наконец нашлись, они прозвучали совсем не так, как она намеревалась.

– Я ушла от мужа к другому мужчине – к моему другу детства.

Зачем она это сказала? Ему необязательно знать о Кунгу. Но она тут же испытала облегчение: он не поморщился, не нахмурился, никак на это не отреагировал.

Он сказал:

– Я был женат на женщине, к которой ничего не испытывал. Впервые в жизни я настолько кем-то увлечён.

Она не шевелилась.

– Могу я видеться с вами наедине время от времени? – спросил он.

Она поразмыслила над этим. Её полностью устраивало нынешнее течение её жизни: у неё сложился собственный ритм, выработались свои привычки и комфортный распорядок дня. Если она согласится на его ухаживания, не придётся ли всё это менять? Особенно учитывая, что он – публичный человек. Она сказала:

– Моя жизнь сейчас устраивает меня такой, как есть. Я бы не хотела её менять.

– Я не собираюсь настаивать на переменах.

Как она говорила госпоже Чхо не так давно, ещё оставались вещи, в которых ей требовалось разобраться, так что она возразила:

– Я ещё не знаю всего даже о себе, как же я могу включить в свою жизнь и вас?

– Иногда мы познаём себя через других.

Сонджу подумала над этим. Беспокойство липло к коже, как влажная ткань.

– Из-за меня может случиться скандал.

– Пусть говорят, что хотят.

Его слова напомнили ей о словах её служанки, когда она сомневалась насчёт работы в Зале: «Кто они для вас?»

Перед встречей с ним Сонджу долго ходила по дому кругами. Это плохая идея, говорила она себе.

Видя, как он приближается к двери, она сглотнула, набрала воздуха в грудь и медленно выдохнула. Затем открыла.

Он повесил пальто на крючок в прихожей и ждал у стола, пока она не села. Они пили чай. Ему было пятьдесят два – на одиннадцать лет больше, чем ей. От крыльев носа к уголкам рта у него тянулись неглубокие морщины. Виски его начали седеть. Она знала его уже пятнадцать лет, но не никогда не замечала раньше, какое приятное у него, оказывается, лицо.

Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Они неловко молчали. Она отставила в сторону чашку.

– Как нам… начать? – спросила она слабым голосом, запнувшись.

Он тоже отставил чашку и ответил:

– С разговоров.

У Сонджу вырвался нервный смешок. Сцепив под столом руки, она сказала:

– Вот как начну я. В юности я знала мальчика, – она остановилась, вдруг переполненная неким чувством. Продолжила: – Вместе мы собирались идти по жизни как равные партнёры. Тогда у меня было много грандиозных идей – возможно, слишком грандиозных для меня и того времени. Сейчас я веду тихую, свободную от обязательств жизнь, которой я довольна, – она посмотрела на него со слабой улыбкой. – И теперь я хотела бы узнать о вас.

– Я всегда старался на пределе своих сил во всём, за что брался. В браке я старался не причинить жене боли ненароком. Я проводил много времени вдали от дома: только так я мог терпеть свой брак. Жена считала моё отсутствие частью работы и никогда не жаловалась. Однако в процессе я потерял нечто ценное: мои дети едва знают меня, а я едва знаю их. Я жалею об этом.

Его честность и открытость успокоили её. Она расслабила плечи и руки.

– Моя мать вынудила меня выйти замуж по расчёту, – она сделала глоток чая. – У нас с мужем были очень разные ценности и взгляды на жизнь. С моей стороны неправильно было изменять ему, но я никогда об этом не жалела. Тот мужчина, к которому я ушла от мужа, внезапно умер меньше чем через год совместной жизни. Шесть месяцев спустя я начала работать в Зале.

Они проговорили весь декабрь и январь. Она узнала о его трёх детях, каждый из которых уже состоял в браке. Она рассказала о том, о чём мечтала для своей дочери. В ней начала зарождаться симпатия. И всё же по мере прогресса их отношений она беспокоилась, что станет поводом для сплетен, и это повлияет на его детей. Как он объяснит её ситуацию своей семье, коллегам, друзьям?

Становление. 1969 год

В кофейне в Мёндоне госпожа Чхо поделилась новостью:

– Профессор Син сказал, что председатель Пак уехал в Европу на месяц.

– Думаю, ему пойдёт на пользу смена обстановки, – ответила Сонджу.

За столик позади госпожи Чхо села группа девушек и юношей, похожих на студентов колледжа. Девушки чудесно выглядели в шерстяных мини-юбках и высоких сапогах. Молодёжь оживлённо общалась, болтая и смеясь. Время от времени до Сонджу доносились обрывки их разговоров. Она улыбнулась, глядя на них, и посмотрела на госпожу Чхо.

– Однажды я писала Чинджу, что за пределами Кореи есть много удивительных вещей, которые стоит увидеть своими глазами, – голос её был высоким и лёгким, как голоса студентов рядом. Она добавила: – Давайте как-нибудь отправимся в Америку и Европу.

– Да. Давай. Навестим мисс Им с Роджером. Посмотрим, насколько она теперь американка, – госпожа Чхо рассмеялась. Потом посерьёзнела: – По телефону ты сказала, что хочешь что-то обсудить.

Сонджу глотнула кофе.

– Недвижимость приносит мне стабильный доход. Теперь я готова создать стипендию для тех девушек, которые не могут себе позволить учёбу в колледже.

– Я всегда знала, что однажды ты сделаешь нечто подобное.

– Я ещё не знаю, как всё это организовать. Я бы хотела сохранить анонимность. У вас случайно нет идей, как мне стоит подойти к отбору кандидаток? Я могу позволить себе платить двум студенткам в год, так что в сумме получится восемь стипендий за год, как только я установлю размер выплат для четырёхлетней программы университета.

– Хм-м, дай подумать… Я могу помочь, но лучше обратиться к господину Киму. Запрос от него будет воспринят вузами более серьёзно.

Сонджу не хотела полагаться на него в этом, но его и правда скорее воспримут всерьёз – не только из-за его должности в правительстве, но и из-за его пола.

На следующей неделе Сонджу рассказала ему о своём плане.

– Студенты не будут знать меня лично. Я предпочитаю не участвовать сама в процессе отбора. Мне нужна твоя помощь.

– Каких студентов ты хотела бы видеть в кандидатах? – спросил он.

– Целеустремлённых девушек с активной жизненной позицией, которые смогут помочь другим. В какой-то момент пусть среди кандидаток будет студентка художественного вуза в честь художницы Илчхон.

В феврале, за месяц до начала семестра, господин Ким сказал Сонджу:

– Я встретился со студентками, которых рекомендовали вузы. Я выбрал двоих. Одна хочет стать адвокатом, другая – писательницей. Я сказал им, что их благодетель – женщина. Надеюсь, ты не возражаешь: думаю, им важно это знать.

Дела шли хорошо. Повариха была относительно здорова, а её сын недавно открыл бизнес по переработке металлов. Ёнги за минувшие два года трижды чуть не вышла замуж. Последний разрыв отношений дался ей особенно тяжело, несмотря на то, что произошёл по её инициативе. Киджа всё так же покупала книги в букинистической лавке и всё так же носила одежду простого фасона в приглушённых тонах. Мисс Им писала о своей сезонной меланхолии: она скучала по цветущим вишням, по ярким цветам осени и по зимнему снегу. Она стала сертифицированным аудитором.

В первый день весны сестра Сонджу пришла в гости с коробкой французских пирожных из пекарни. Их жизни проходили отдельно друг от друга: Сонджу знала, что сестра никогда не пригласит её познакомиться с семьёй или с её друзьями. Хотя их разговоры стали более расслабленными, особенно после смерти матери, они никогда не говорили подолгу. Сделав глоток кофе, сестра сказала, что её младшим сыновьям, учащимся в колледже, скоро придётся отслужить в армии.

– Я пытаюсь добиться, чтобы они служили с американскими войсками. Там гораздо гуманнее обращаются с солдатами. И так они смогут выучить английский.

Сонджу подумала о сыне поварихи, которому приходилось туго в старшей школе без роскоши в виде частных репетиторов, и в отличие от сыновей её сестры он отслужил в обычных войсках. Не подумав, она спросила:

– И что нужно сделать, чтобы заполучить эти тёплые места для твоих сыновей? Подкупить кого-нибудь?

Её сестра нервно помешивала кофе ложкой. Сонджу не хотела осуждать свою чересчур привилегированную сестру. Но, возможно, так и вышло, потому что в следующий момент она сделала ситуацию ещё хуже:

– Я не о том, что взятки незаконны. Просто подумала обо всех тех молодых ребятах в обычных войсках, у которых нет ни связей, ни денег.

Она поморщилась от собственных слов. Сестра молча пила кофе, опустив взгляд. Сонджу решила сменить тему:

– В мае я выхожу замуж.

Сестра распахнула глаза и широко улыбнулась, поставив чашку на стол.

– Кто он?

– Ким Ёнсик, член Законодательного собрания. Я знаю его уже много лет.

Сестра просияла.

– Я за него голосовала! А теперь он будет моим зятем. Я так за тебя рада!

Через несколько дней после этого позвонил её брат.

– Сестрица, как дела? Мы так давно не виделись. Приходи познакомиться с моей женой и детьми.

Дурное предчувствие осело тяжестью в животе. Сонджу закрыла глаза, нахмурившись. Ей требовалось успокоиться.

– Сестрица? Ты там?

– …да. У тебя есть дети.

– Четверо. Они очень хотят с тобой познакомиться.

– Как ты и сказал, прошло уже много времени. Меня устраивает текущее положение вещей. Не стоит его менять.

Она повесила трубку, не дав ему больше сказать ни слова.

Она знала: брат был только первой ласточкой. Будет ещё много таких же – тех, кто знал её раньше или узнает в будущем и увидят в ней способ надавить на члена Законодательного собрания. Не пожалеет ли она о своём решении стать его женой? Она подумала о том, каким удивительно невинным был господин Ким для публичного человека пятидесяти лет. Подумала о его готовности любить её всей душой. Могла ли она от него отказаться? Когда она любила кого-то, то была гораздо счастливее, если ничто её не сдерживало, а она любила этого мужчину. Хватит ли ей сил остаться собой, не превратившись в просто «жену депутата»? Выдержит ли она критику со стороны общественности по поводу её прошлого? С Кунгу она боялась чужого осуждения. И во время работы в Зале скрывалась от других.

Поразмыслив как следует, она поняла, что не обязана от него отказываться. Это её жизнь, и она не позволит другим людям диктовать, как ей жить. В этот момент ясности она ощутила внезапный прилив счастья и энергии. Забывая о жажде и голоде и почти не отходя от стола, она долго писала эссе, пока не закончила. Она назвала его «Шесть писем к дочери» и послала в пять крупнейших газет. Две недели спустя одна компания связалась с ней, спросив, согласна ли она изменить название на «Письма к дочери». Если эссе возымеет у читателей успех, это можно превратить в целую серию, сообщили ей. Сонджу немедленно позвонила госпоже Чхо, чтобы поделиться новостью. В последующие «Письма» Сонджу включила множество вещей, которые были отвергнуты издательствами в её предыдущих работах.

Она напевала себе под нос. Иногда, протирая пыль на мебели или моя посуду, она тянула нараспев: «Лучшие мосты и дороги, мосты и дороги!» – снова и снова представляя, как Чинджу хлопает в ладоши и повторяет эти слова.

Через открытую дверь гостиной ворвался порыв свежего апрельского воздуха. Сонджу слушала стаю птиц, спорящую в саду снаружи, и не слышала первый стук у входной двери.

– Это я, – позвала Мису.

Сонджу застыла на мгновение. Сказала себе, что будет вежливой, и побежала к двери.

– Мису! Какой сюрприз! Давно не виделись. Прошу, входи.

Мису села на диван.

– Недавно я видела твою сестру. Она сказала, что ваша мать скончалась. И я слышала о твоей дочери. Мне жаль, что ты так много страдала.

Сонджу улыбнулась.

– Кем бы я стала без этих страданий? Не помню, чтобы когда-нибудь хотела для себя лёгкой жизни, – она показала на кувшин с ячменным чаем на столе. – Чаю?

Мису кивнула, не отрывая от Сонджу взгляда.

– Я читала твои эссе в газете. Иногда я вспоминаю, как мы болтали в том церковном саду все втроём, когда вы с Кунгу рассказывали мне о своих планах.

– Я тоже часто это вспоминаю.

Сонджу скучала по Кунгу и его убеждениям. Она рассказала ему о визите Мису позже. Она сказала ему, что примирилась со всеми принятыми ей за годы решениями. Некоторые из них были хорошими, другие – плохими, и многие были приняты вследствие недостатка понимания. Тут уж ничего не поделаешь: она жила эту жизнь, как умела.

Сонджу забрала волосы в строгую причёску, надела кремовый шерстяной костюм и отправилась в национальный музей во дворце Кёнбоккун. Подойдя, член Законодательного собрания Ким Ёнсик кивнул ей в знак приветствия.

Это был их первый совместный выход в свет. Она шла рядом с ним, а не в трёх шагах позади. Она не была его тенью. Люди узнавали его и пялились им вслед, но Сонджу напоминала себе: «Пусть говорят, что хотят. Кто они для тебя?» Эти люди не имели для неё значения. В конце концов, она родилась на свет не ради чужого одобрения.

Повернувшись, её спутник посмотрел на неё. Когда они прошли мимо очередной группы глазеющих на них людей, он спросил:

– Эти взгляды тебя не беспокоят?

– Всё нормально. Мне помогают слова, сказанные мне когда-то с любовью.

Он улыбнулся.

– Мы будем ходить в публичные места чаще. Я с нетерпением жду возможности представляться людям как «муж знаменитой эссеистки». Кстати, мои сыновья сказали, что ждут не дождутся нашей свадьбы. А вот дочери, возможно, понадобится больше времени.

– Ничего. У нас впереди целая жизнь.

Благодарности

Мне повезло работать с Ким Дэвис, директором издательства Madville Publishing. Прочитав мою рукопись, она отправила мне на электронную почту ответ с заголовком: «Я прочитала всё». Я ценю её сотрудничество и заботу о тех авторах, которых она представляет. Спасибо, Ким Дэвис.

Я выражаю благодарность моим друзьям-книголюбам и участникам моей группы критики, которые поддерживали меня во время написания этого романа.

Особая благодарность Кэтрин Брек, Кенету Беннайту и Барбаре Лазар. Будучи издающимися авторами, они предложили свою безжалостную критику, чтобы помочь мне вырасти как писателю. Я многому у них научилась.

Джин Джексон, Сьюзен Чэндлер, Вэлори Пирс, Труди Барнум, Мария Мартинес, Дженет Элин, Джейн Дрейфус, Джим Мюррей, Джон Фридланд и Йогендра Тами – я благодарю вас за то, что вы вместе со мной учились искусству рассказывать истории.

Стюарт Смит, Барбара Стовер, Джэнис и Альберт Клэйтон, Джун МакМанус, Кэролин и Ричард Уиггинс, Энн-Мари Ренер, Мэри МакКормик, Фелис Сайферт, Шэрон Рауч, Джанина Кузма и Кэйтлин Крафт – каждому из вас моя благодарность за то, что прочитали мою рукопись и рассказали свои впечатления.

Отдельная благодарность Шэрон Марр, которая прочла мой первый черновик с большим энтузиазмом, как будто она написала его сама. Она предлагала идеи для улучшения истории, и некоторые из этих идей я включила в роман. Она прочитала его снова уже на более позднем этапе написания и отправила мне девятистраничную рецензию с дополнительными предложениями.

Я благодарна Фрэн Веттерс. Я обратилась к ней за критикой, когда рукопись уже была близка к финальной версии.

Я хочу поблагодарить Рэгги-Скотта Янга, поэта, писателя и преподавателя, за советы и поддержку в тот период, когда я испытывала трудности с повышением уровня мастерства.

Этот роман не стал бы таким, какой он сейчас, без помощи моей дочери, Сюанн Чхан-Понс. В процессе завершения этого романа она предлагала мне честную, бесстрашную критику и креативные идеи. Спасибо, Сюанн.

Моя сестра Чхан Сун-Джи помогла мне с воспоминаниями о военном времени. Также я благодарю за неизменную поддержку моей решимости стать писателем своего сына, Денниса Дж. Байлби Младшего, и моего мужа, Бернарда Роча.

Мне очень повезло получить поддержку каждого из вас, кто принял участие в сотворении «Сонджу».

Об авторе

Вондра Чхан родилась в Южной Корее и жила в США с 1970 года. Её карьера писателя началась в десять лет, когда она сочиняла по пять коротких историй в день под руководством учителя по писательскому ремеслу. Она выиграла первое место в областном конкурсе писателей. Вондра училась на факультете журналистики в Женском университете Ихва в Сеуле. Теперь она живёт в Сан-Антонио в штате Техас со своим мужем Бернардом Рочем.

Примечания

1

Янбан – дворянское сословие (примечание редактора).

2

Корейское мясное блюдо (прим. ред.).

Content

Вондра Чхан
Сонджу

Что говорят о «Сонджу»

Часть 1

Сеул. 1946 год

Маари. 1947 год

Банный день

Холм

Горе свекрови

Посев риса, осенний урожай

Поездка первой сестры. Осень 1947 года

Первые выборы. Май 1948 года

Ребёнок Сонджу. Весна 1949 года

Война. Июнь 1950 года

Битва за Тэджон. Июль 1950 года

Возвращение мужа. Весна 1951 года

Обиды Сонджу. 1951 год

Под откос

Осень 1951 года

Февраль 1952 года

Часть 2

Кунгу

1952 год

Ноябрь 1952 года

Жизнь в одиночестве. 1953 год

Предложение госпожи Чхо. 1953 год

Признания

Урок английского. 1957 год

Переворот и революция. 1960–1961 годы

Свадьба мисс Им. 1962 год

Замужество Ёнги. 1963 Год

После зала. 1963 год

Снег. 1965 год

Потери

Трансформация

Письмо матери. 1968 год

Становление. 1969 год

Благодарности

Об авторе

Примечания