Денис Джонсон

Дымовое древо

Denis Johnson

Tree of Smoke

© 2007 by Denis Johnson

© Евгений Романин, перевод, 2023

© Василий Половцев, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Благодарственное слово

Я рад выразить признательность людям и организациям, чья поддержка и любезная помощь сделали возможным написание этой книги: фондам Ланнана, Уайтинга и Гуггенхайма; центру Белладжо Фонда Рокфеллера; Сан-Маркосской кафедре английского языка Техасского университета; Бобу Корнфилду, Роберту Джонсу и Уиллу Блайту; Робу Холлистеру; Иде Миллер, Нику Гуверу, Маргарет, Майклу и Френчу Фраям; Уильяму Ф. Кс. Бэнду Третьему; а также прекрасной Синди Ли.

Подробностями ранних лет военной карьеры персонажа полковника Сэндса автор обязан мемуарам Уильяма Ф. Кс. Бэнда «Воины, оседлавшие ветер» (Castle Books Inc., 1993).

Вновь посвящаю Х. П. и Тем, Кто

1963

Этой ночью, ровно в три часа, убили президента Кеннеди. Юнга Хьюстон и два других новобранца ещё мирно спали, а по свету уже разлетелись первые сообщения. На острове было небольшое ночное заведение – полуразвалившийся клуб с большими крутящимися вентиляторами на потолке, барной стойкой и автоматом для игры в пинбол; двое морпехов, что держали клуб, зашли к салагам, растолкали и рассказали, что стряслось с президентом. Они, эти двое морпехов, сели с тремя матросами на койках в бараке из гофрированного железа для временно расквартированных военных и стали пить пиво, наблюдая, как с кондиционера в консервную банку сочится по капле вода. Армейский узел связи на базе в бухте Субик не умолкал всю ночь, передавая сводки о загадочном убийстве.

Теперь было уже позднее утро, и юнга Уильям Хьюстон – младший опять понемногу трезвел; он продирался сквозь джунгли острова Гранде с позаимствованной на время винтовкой двадцать второго калибра наперевес. Поговаривали, здесь, в окрестностях военного пансионата, водятся дикие кабаны, – а на Филиппинах он пока только и видел, что этот самый пансионат. Хьюстон не отдавал себе отчёта, что он думает об этой стране. Просто хотелось поохотиться немного в джунглях. Кабаны-то, как говорили, бродят где-то совсем поблизости.

Ступал он осторожно, помня о змеях и стараясь не шуметь, потому что хотел услышать кабана прежде, чем тот на него набросится. Нервы у него были на взводе, и это Хьюстон тоже прекрасно осознавал. Повсюду вокруг на все десять тысяч голосов перекликались джунгли, с берега доносились крики чаек и отдалённый шум прибоя, а если замереть на месте и с минуту прислушиваться, то можно было уловить, как в разгорячённом теле мерно тикает пульс, а в ушах потрескивает стекающий пот. Если же простоять без движения ещё хоть пару секунд, то сразу подлетали насекомые и с зудением принимались виться у головы.

Хьюстон прислонил винтовку к чахлому банановому стеблю, снял с головы повязку, выжал, отёр лицо и ненадолго остановился, отмахиваясь тряпкой от комарья и рассеянно почёсывая в паху. Неподалёку сидела чайка и, как казалось, вела сама с собой жаркий спор: сначала раздалась череда протестующих скрипов, а ей наперебой – возражение в виде более низких возгласов: «Ха! Ха! Ха!» А потом матрос Хьюстон заметил, как что-то перемещается с дерева на дерево.

Не сводя взгляда с точки среди ветвей гевеи, в которой засёк животное, он потянулся за винтовкой. Вот оно снова шевельнулось. Теперь стало ясно, что это какой-то вид макаки, немногим крупнее собачки-чихуахуа. Определённо не дикий кабан, но всё же и тут было на что посмотреть: левой рукой и обеими ногами она уцепилась за древесный ствол и с раздражительной суетливостью расковыривала тонкую кору. Матрос Хьюстон взял тощую обезьянью спину на мушку. Потом приподнял оружие на пару градусов и прицелился макаке в голову. Без каких-либо раздумий надавил на спусковой крючок.

Обезьянка распласталась по стволу, исступлённо раскидывая в стороны конечности, а затем завела обе руки назад, словно хотела почесать себе между лопаток, и свалилась на землю. Матрос Хьюстон с ужасом наблюдал, как она бьётся в конвульсиях. Вот макака взметнулась, оттолкнувшись рукой от почвы, и присела, опершись спиной о ствол и вытянув ноги перед собой, будто хотела отдохнуть после тяжёлого рабочего дня.

Матрос Хьюстон подобрался на несколько шагов ближе и с расстояния всего в пару ярдов увидел, что мех у обезьянки очень блестящий, красновато-коричневый в тени и светлый на солнце, в зависимости от того, какое положение примут шевелящиеся сверху листья. Макака огляделась по сторонам и принялась судорожно глотать воздух, а животик её с каждым вдохом поразительным образом раздувался, прямо как резиновый шарик. Стрелял-то Хьюстон снизу, и пуля прошила брюшную полость.

Он почувствовал, как его собственный желудок разрывается надвое. «Твою бога душу мать!» – крикнул он макаке, будто та могла как-то изменить своё досадное и отвратительное положение. Он уже думал, что вот сейчас у него взорвётся мозг – если предполуденная жара так и будет выжигать вокруг все джунгли, если чайки так и будут орать, а обезьянка – осторожно оглядываться по сторонам, вертеть головой и вращать с боку на бок чёрными глазками, точно следя за ходом какого-то разговора, какого-то спора, какой-то борьбы, которую все эти джунгли, всё это утро, весь этот миг вёл с самим собой.

Хьюстон подошёл к макаке, опустил винтовку рядом с ней на землю и поднял зверька двумя руками, одной поддерживая зад, а другую подложив под голову. С восхищением, а потом с омерзением понял он, что обезьянка плачет. С каждым выдохом из горла вырывался всхлип, а когда макака моргала, из глаз струились слёзы. Она смотрела туда-сюда и, кажется, человек занимал её ничуть не больше, чем всё остальное, что она видела вокруг. «Эй», – позвал Хьюстон, но обезьянка, похоже, ничего не слышала.

Он держал зверька на руках, и вот сердечко наконец перестало биться. Встряхнул макаку, но знал – это бесполезно. Почувствовал, что во всём виноват он сам, и, поскольку рядом никого не было и никто бы его не заметил, Хьюстон дал волю чувствам и разрыдался – как ребёнок. Да он и был, в сущности, вчерашним ребёнком: ему было всего восемнадцать лет.

Когда Хьюстон вернулся на побережье, к клубу, то увидел, что на серый пляж выбросило прибоем косяк прозрачно-фиолетовых медуз – несколько сотен студенистых созданий, каждое – примерно с ладонь, лежало на солнце и постепенно ссыхалось под его лучами. Маленькая островная гавань пустовала. Никакие лодки сюда не ходили, если не считать парома от военно-морской базы на другом берегу бухты Субик.

Всего в нескольких ярдах, фасадами к песчаной полосе, под величественными деревьями стояла пара бамбуковых хижин – с веток им на крыши осыпались мелкие лиловые цветочки. Изнутри одной доносились крики: какая-то парочка занималась любовью – шлюха, предположил матрос Хьюстон, и какой-нибудь моряк. Хьюстон присел на корточки в тени дерева и слушал, пока они не перестали хихикать и громко дышать, а из-под застрехи не подала голос ящерица – сначала прозвучал короткий предупреждающий щебет, а затем резкий, отрывистый гоготок: «гек-ко»; «гек-ко»; «гек-ко»…

Немного погодя мужчина вышел из хижины – стриженый ёжиком, сорокалетний, под животом повязано белое полотенце, в передних зубах – сигарета; он косолапо стоял, одной рукой придерживая полотенце на бёдрах, пошатывался и вглядывался во что-то близкое, но невидимое. Вероятно, какой-то офицер. Вот он взял сигарету большим и указательным пальцем, затянулся и выдохнул туманное облачко дыма, тут же окутавшее ему лицо.

– Очередное задание выполнено.

Открылась входная дверь в соседнюю хижину, оттуда, прикрывая ладонью промежность, выглянула обнажённая филиппинка и сказала:

– Он это делай не любит.

Офицер крикнул:

– Эй, Везунчик!

К двери подошёл какой-то низкорослый азиат, полностью одетый в камуфляжную униформу.

– Ты что же это, не доставил даме удовольствие?

Азиат ответил:

– Могло навлечь неудачу.

– Карма, – сказал офицер.

– Может быть, – произнёс низкорослый.

Хьюстона же офицер спросил:

– Чего, пивка ищешь?

Вообще-то Хьюстон уже должен был находиться в другом месте. Теперь он понял, что опоздал и что мужчина обращается к нему. Свободной рукой офицер сдёрнул полотенце и отшвырнул сигарету. Почти вертикально вниз пустил струю мочи, в клочьях пены которой безвозвратно сгинул окурок, а Хьюстону сказал:

– Увидишь чего сто́ящее, так ты дай знать.

Чувствуя себя дураком, матрос Хьюстон вошёл в клуб. Внутри играли в пинбол и переговаривались две юные филиппинки в ярких цветастых платьях, причём тараторили они так быстро, да ещё и большие вентиляторы так вертелись под потолком, что у Хьюстона едва не подкосились ноги.

Из-за стойки поднялся один из морпехов, по имени Сэм.

– А ну, всем заткнуться! – скомандовал он. Поднял руку – в ней, как оказалось, он держал кухонную лопатку.

– А что я сказал? – не понял Хьюстон.

– Извини. – Сэм махнул головой в сторону радиоточки, сосредотачиваясь на звуке, точно слепой. – Поймали-таки этого типа.

– Так ещё же перед завтраком об этом сказали. Не новость уже.

– Там ещё кое-что о нём выяснилось.

– Ну и ладно, – бросил Хьюстон.

Он выпил воды со льдом и немного послушал радио, но сейчас у него так трещало в голове, что ни слова было не разобрать.

Через некоторое время вошёл офицер в безразмерной гавайской рубашке, а с ним и молодой азиат.

– Поймали его, господин полковник, – сообщил офицеру Сэм. – Парня зовут Освальд.

Полковник спросил:

– Какой такой ещё Освальд? – казалось, будто фамилия убийцы возмутила его не меньше, чем само злодеяние.

– Ёбаный сукин сын, – ответил Сэм.

– Точно, что сукин, – согласился полковник. – Надеюсь, ему там яйца-то отстрелят. Нашпигуют пулями по самую сраку. – Он без всякого смущения смахнул слезу и продолжал: – А Освальд – это имя или фамилия?

Хьюстон про себя отметил, что сперва этот офицер мочился на землю, а теперь – вот он уже и плачет.

Молодому же азиату Сэм сказал:

– Сэр, мы, конечно, чертовски рады гостям. Но вообще-то филиппинская армия здесь не обслуживается.

– Везунчик у нас из Вьетнама, – ответил полковник.

– Из Вьетнама? Ты что, заблудился?

– Нет, не заблудился, – сказал юноша.

– Этот парень, – продолжал полковник, – уже водит реактивные самолёты. Капитан военно-воздушных сил Республики Вьетнам.

Сэм спросил юного капитана:

– Так что, война у вас там или как? Ну, война: бдыщ-бдыщ-тыдыдыщ! – он изобразил обеими руками, будто держит пистолет-пулемёт, и синхронно затряс ими в воздухе. – Да? Нет?

Капитан отвернулся от американца, сформулировал в уме фразу, отработал, повернулся обратно и проговорил:

– Не знаю насчёт войны. Много людей умерло.

– И этого достаточно, – согласился полковник. – Это уже кое-что.

– А здесь чего делаешь?

– Я здесь для подготовки, летать на вертолёте, – сказал капитан.

– На вид-то тебе и на трёхколёсный велик садиться рановато, – усомнился Сэм. – Сколько тебе?

– Двадцать два года.

– Что ж, поставлю, пожалуй, пивка этому косоглазику. «Сан-Мигель» устроит? Да, не против, если буду звать тебя косоглазиком? Дурная привычка.

– Зови его Лаки, Везунчиком, – посоветовал полковник. – Берём, Везунчик! Чем травиться-то будешь?

Парень нахмурился, с таинственным видом сам с собой посовещался и произнёс:

– Мне, если можно, «Лаки Лагер».

– А сигареты какие куришь? – осведомился полковник.

– Если можно, «Лаки Страйк», – ответил он ко всеобщему веселью.

Внезапно Сэм воззрился на молодого матроса Хьюстона, будто только сейчас его узнал, и спросил:

– А где моя винтовка?

С секунду Хьюстон не понимал, о чём идёт речь. Потом его осенило:

– Бля!

– Где она? – судя по всему, Сэма она не так уж прямо интересовала, просто было любопытно.

– Бля, – проговорил матрос Хьюстон. – Ща я за ней сгоняю.

Пришлось возвращаться в джунгли. Стояла ровно такая же жара и ровно такая же сырость. Всё те же самые животные производили те же самые звуки, и положение было ровно столь же ужасно, он был вдали от родного дома, и во флоте ещё служить целых два года, и президент, президент его родной страны по-прежнему мёртв – а вот макака куда-то исчезла. Винтовка Сэма лежала в кустах, там же, где он её оставил, а обезьянки нигде не наблюдалось. Видимо, какой-то зверь утащил.

Хьюстон был готов к тому, что придётся опять её увидеть; так что он испытал облегчение – можно было вернуться в клуб и не мучить себя лицезрением плодов своего поступка. И всё же, без особой тревоги или беспокойства, он понимал: навсегда от подобных картин ему не уберечься.

Матроса Хьюстона один раз повысили в звании, а потом снова понизили. Он мельком видел некоторые из больших столичных городов Юго-Восточной Азии, бродил душными ночами по улицам, на которых дрожали в затхлом бризе огни фонарей, но ни разу не оставался на суше достаточно долго, чтобы разучиться переносить качку, лишь достаточно для того, чтобы сбиться с толку, насмотреться на мешанину лиц и наслушаться страдальческого смеха. Когда срок службы истёк, он завербовался на новый, при этом более всего его завораживала власть вершить собственную судьбу, просто вписав в нужную графу свою фамилию.

У Хьюстона имелось два младших брата. Ближайший к нему по годам, Джеймс, записался в пехоту и был отправлен во Вьетнам, и вот как-то ночью, как раз перед окончанием своего второго срока во флоте, Хьюстон сел на поезд от военно-морской базы в японской Ёкосуке до Иокогамы – там они с Джеймсом договорились встретиться в баре «Арахис». Дело было в 1967 году, с убийства Джона Кеннеди прошло уже больше трёх лет.

В вагоне Хьюстон смотрел поверх чёрных как смоль макушек и ощущал себя великаном. Пассажиры – все как один малорослые японцы – разглядывали его без радости, без сожаления, без стыда, пока он не почувствовал, будто ему сворачивают шею. Вот он наконец сошёл с поезда и через вечернюю морось двинулся по прямой вдоль мокрых трамвайных рельсов, ведущих к бару «Арахис». Хьюстону не терпелось поговорить с кем-нибудь по-английски.

Большой зал «Арахиса» был битком набит военными моряками и потёртыми на вид ребятами из торгового флота, в голове сразу стало тесно от гомона голосов, а в лёгких – от сигаретного дыма.

Джеймса Хьюстон нашёл у сцены, протолкнулся к нему и протянул руку.

– Сваливаю я из Ёкосуки, браток! Снова на борт! – объявил он первым делом.

Приветствие потонуло в музыке оркестра – выступал квартет каких-то местных японских подражателей «Битлов» в ослепительно-белых костюмах и с чёлочками. Джеймс сидел в гражданской одежде за небольшим столиком и тупо глазел на музыкантов, не замечая ничего вокруг, так что Билл прицельно запустил ему в открытый рот солёным орешком.

Джеймс указал на оркестр:

– Вот ведь цирк с конями! – чтобы было хоть сколько-нибудь слышно, ему пришлось кричать.

– Ну чё тут сказать? Здесь тебе не Финикс.

– Это почти так же нелепо, как ты во флотской униформе.

– Меня отпустили два года назад, а я на сверхсрочную зачислился. Не знаю – просто взял вот и записался.

– Ты чё, бухой был, что ли?

– Ну да, прибухнул чуток, ага.

Билл Хьюстон был приятно удивлён: брат-то, оказывается, больше не мальчик! Джеймс носил стрижку ёжиком, отчего его челюсть мощно выдавалась вперёд, и сидел ровно, не вертелся и не ёрзал. Даже в штатском платье выглядел как солдат.

Они заказали кувшин пива и сошлись на мнении, что, за исключением немногих странных моментов, вот как этот бар «Арахис», Япония им обоим вполне по вкусу – хоть Джеймс пока и провёл в этой стране в общей сложности шесть часов в перерывах между полётами и наутро уже должен был сесть в новый самолёт и лететь во Вьетнам; по крайней мере, о японцах оба отозвались вполне положительно.

– Я тебе вот чего скажу, – произнёс Билл, когда оркестр удалился на перекур и стало слышно друг друга, – у этих япошек тут всё такое ровненькое и квадратное, как под линеечку. Ну а в тропиках, браток, – там одно дерьмо, дерьмо на дерьме сидит и дерьмом погоняет. У каждого мозги давным-давно спеклись и закипели.

– Вот и мне то же самое рассказывают. Думаю, и сам всё узнаю.

– А насчёт того, как там воюется?

– А что насчёт этого?

– Чего говорят?

– Да в основном-то, говорят, всё просто: стреляешь по деревьям, а те отстреливаются в ответ.

– Ну а реально-то как оно? Хреново?

– Думаю, сам всё узнаю.

– Ссышься?

– Я тут во время подготовки как-то видел, как один парень другого подстрелил.

– Да ну?

– Прямо в жопу попал, представляешь?! Но это случайно было.

Билл Хьюстон сказал:

– Это что, при мне как-то в Гонолулу один чувак другого замочил.

– В драке, что ли?

– Ну как, тот гондон другому гондону денег был должен.

– И как это случилось, в кабаке?

– Нет. Не в кабаке. Чувак этот подошёл со двора к его дому, встал под окном, позвал. Мы тогда с ним мимо проходили, вот он и говорит: «Погоди, говорит, мне тут надо с одним чуваком перетереть, он мне денег должен». Так они с минуту где-то трындели, а потом тот чувак, ну, который со мной-то был, – вот он, значит, взял да и шмальнул в того, в другого-то. Прицелился из пушки прямо в оконную сетку, братан, да и бабахнул разок, вот так. Из сорок пятого автоматического, да. А тот чувак вроде как на спину хлопнулся у себя там в квартире.

– Да ты гонишь!

– Нет. Всё по-честному.

– Серьёзно, значит? Ты сам при этом был?

– Да мы просто шлялись себе без дела. У меня и в мыслях не было, что он собирается кого-то завалить.

– Ну а ты-то чё?

– Да я-то едва в штаны не наделал со страху. А он оборачивается, суёт пушку под рубашку и такой: «Эй, идём-ка опрокинем по пивчанскому!» Словно ничего и не было.

– И как же ты всё это… прокомментировал?

– Да как-то вообще не возникло желания об этом упоминать.

– Понимаю – ну типа, бля, чё тут скажешь-то?

– Можешь не сомневаться, я всё гадал, что́ он думает обо мне как о свидетеле. Я ведь почему тогда рейс пропустил-то? Да потому что он был в команде, вот почему! Если б я с ним тогда вышел, то все восемь недель глаз бы не сомкнул.

Братья одновременно отхлебнули из кружек, а потом принялись рыться в закромах памяти, ища, о чём бы поговорить.

– Когда этого парня в жопу-то подстрелили, – нарушил молчание Джеймс, – его сразу шок хватил.

– Блин. Тебе сейчас сколько лет?

– Мне?

– Ну да.

– Почти восемнадцать, – ответил Джеймс.

– Тебя что же, семнадцатилеткой на службу приняли?

– Не-а. Я ж годов накинул!

– Так ты ссышься?

– Ага. Ну, не прямо всё время.

– Не всё время, говоришь?

– Я ведь пока ещё боя не видел. А уже хочется – ну, знаешь, чтоб по-настоящему, чтоб вот реальное мясо. Вот хочется, и всё.

– Больной маленький засранец!

Музыканты вновь заиграли – на этот раз песенку группы «Кинкс» под названием «Ты меня просто покорила»:

Ты меня просто покорила…

Ты меня просто покорила…

Ты меня просто покорила…

Вскоре два брата повздорили – просто так, без особенного повода, – и Билл Хьюстон пролил пиво из кувшина прямо на колени посетителю за соседним столиком – там сидела молоденькая японка, которая с грустным и униженным видом втянула голову в плечи. С ней была её подруга и два юнца из Америки – два сопливых гардемарина, которые даже не поняли, как на такое стоит реагировать.

Пиво закапало на пол, а Джеймс неловко поставил пустой кувшин и промямлил:

– Ну, бывает иногда. Бывает, чё уж тут…

Девушка даже не пошевелилась. Так и сидела, уставившись на свои мокрые колени.

– Да чё с нами не так-то, – спросил Джеймс брата, – испорченные мы, бля, какие-то или чё? Как вместе ни соберёмся, так и случается какая-нибудь петрушка!

– Знаю.

– Проёб какой-нибудь.

– Да, обязательно что-нибудь пойдёт через жопу, знаю. Мы ведь одна семья.

– Одна кровь.

– Вот эта вот хуйня для меня уже ни хрена не значит.

– Ну, что-то, должно быть, значит, – настойчиво заметил Джеймс, – иначе зачем бы тебе трястись всю дорогу, чтобы встретиться со мной в Иокогаме?

– Ага, – согласился Билл, – в баре «Арахис».

– В баре «Арахис»!

– И зачем бы мне было опаздывать на корабль?

– Ты опоздал на корабль? – удивился Джеймс.

– Должен был быть на борту сегодня в четыре.

– Ты уже совсем опоздал?

– Может, он всё ещё здесь. Но, боюсь, из гавани они уже вышли.

Билл Хьюстон почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, горло вдруг сдавило внезапным приливом чувств – по поводу своей собственной жизни и по поводу этой земли, где все ездят по левой стороне.

Джеймс сказал:

– Ты мне никогда не нравился.

– Да знаю я. Ты мне – тоже.

– И ты мне.

– Я всегда считал, что ты мудак с маленьким членом, – признался Билл.

– Я тоже всегда тебя ненавидел, – ответил брат.

– Боже мой, я дико извиняюсь, – обратился Билл Хьюстон к японке.

Вынул из бумажника какую-то купюру – сто йен или тысячу йен, он не разглядел – и кинул на залитый пивом столик. – Я последний год служу во флоте, – объяснил девушке Билл. Он бы бросил ей и больше, но бумажник был пуст. – Я переплыл океан и умер. С тем же успехом они могут привезти назад мои сухие кости. Я теперь совсем другой человек.

* * *

Ноябрьским днём 1963 года, через сутки после вероломного убийства Джона Кеннеди, капитан Нгуен Минь, юный пилот военно-воздушных сил Республики Вьетнам, нырял с маской и трубкой прямо с берега острова Гранде. С недавних пор это стало его страстью. Испытываемое впечатление было сродни тому, что чувствуют птицы в полёте, было здорово парить над раскинувшимися внизу просторами, двигаясь при помощи собственных конечностей, на самом деле лететь, а не пилотировать машину. Перепончатые ласты, пристёгнутые к ногам, помогали отталкиваться от воды, пока он скользил над многочисленной стаей рыб-попугаев – они кормились на рифе, тысячами клювиков барабаня по кораллу, как дождевые капли по крыше. Американские военморы любили позаниматься дайвингом, как с аквалангом, так и без, раздербанили все кораллы и сделали рыбу пугливой, так что вся стая растворилась в мгновение ока, стоило ему только проплыть мимо.

Пловец из Миня был никудышный, и сейчас, когда рядом никого не было, он мог позволить себе в полной мере испытать тот страх, который чувствовал в действительности.

Всю прошлую ночь провёл он с проституткой, оплаченной полковником. Девушка спала на полу, а Минь – на кровати. Он её не хотел. Не доверял он этим филиппинкам.

Потом, уже сегодня, поздним утром полковник и Минь пошли в клуб и узнали, что президента Соединённых Штатов Америки Джона Фицджеральда Кеннеди зверски убили. Филиппинки всё ещё были с ними, и две проститутки подхватили полковника под крепкие руки и поддерживали его перпендикулярно земле, пока он обретал контроль над своим удивлением и горем. Всё утро сидели они за столиком и слушали новости. «Боже мой, – твердил полковник, – боже мой». После полудня он приободрился и без устали вливал в себя пиво. Минь пытался не слишком напиваться, но отказываться было невежливо, и голова у него в итоге пошла кругом. Девушки исчезли, потом вернулись; под потолком крутился вентилятор. К ним подсел совсем молоденький флотский новобранец, и кто-то спросил у Миня, в самом ли деле где-то во Вьетнаме ведётся война.

В эту ночь полковник захотел обменяться девочками, и Минь решил довести до конца то, что не доделал прошлой ночью, – просто чтобы порадовать полковника и показать ему свою искреннюю благодарность. В конце концов, вторая из девушек нравилась ему больше. На его взгляд, она и выглядела посимпатичнее, да и по-английски говорила получше. Но девушка попросила не отключать кондиционер. Он же хотел его вырубить. При работающем кондиционере нельзя было разобрать ни звука. Ему нравилось, когда окна открыты. Нравилось слушать стук насекомых в оконные сетки. В его родном доме в дельте Меконга, да даже и в доме его дяди в Сайгоне таких сеток не имелось.

– Чего хочешь? – спросила девушка. Она его явно презирала.

– Не знаю, – ответил он. – Раздевайся.

Они разделись и легли рядом в темноте на двуспальную кровать, а больше не делали ничего. Было слышно, как в одной из соседних хижин какой-то американский моряк что-то громко рассказывает своим приятелям – видимо, травит байки. Минь не понимал ни слова, хотя свой уровень английского считал довольно сносным.

– У полковника большой, – проговорила девушка, поглаживая ему член. – Вы с ним друзья?

– Не знаю, – сказал Минь.

– Не знаешь, друзья вы с ним или нет? Почему ты с ним?

– Не знаю.

– Когда ты с ним познакомился?

– Всего неделю или две назад.

– Что он за человек?

– Не знаю, – буркнул Минь. Прижал девушку к себе, чтобы та перестала копошиться у него в паху.

– Хочешь просто тело-к-телу? – спросила она.

– Что это значит?

– Просто тело-к-телу.

Девушка встала и закрыла окно. Пощупала ладонью кондиционер, но не стала трогать кнопки на пульте.

– Дай сигарету, – потребовала она.

– Нет. У меня нет сигарет, – отозвался он.

Филиппинка натянула через голову платье, надела сандалии. Нижнего белья она не носила.

– Дай мне пару четвертаков.

– Что это такое?

– «Что это такое?» – передразнила она. – «Что это такое?» Дай пару четвертаков. Ну дай пару четвертаков!

– Это деньги? – спросил он. – Сколько?

– Дай пару четвертаков, – повторяла девушка. – Посмотрим, продаст ли он мне сигарет – пачка для меня и пачка для сестры. Два пачки.

– Полковника попроси, у него есть, – сказал он.

– Один «Винстон». Один «Лаки Страйк».

– Извини. Сегодня ночью что-то прохладно.

Минь встал и оделся. Шагнул за дверь. Услышал, как девушка у него за спиной тихонько возится со своим кошельком, раскладывает на столе его содержимое. Вот она хлопнула в ладоши, потёрла руки, мимо него сквозь открытое окно пронеслось облачко парфюма, и юноша втянул его в ноздри. В ушах зазвенело, глаза затуманились слезами. Минь прочистил горло, понурил голову, сплюнул себе между ступней. Он тосковал по родине.

Когда Минь впервые вступил в ВВС, а потом в возрасте всего семнадцати лет его перевели в Дананг на курсы подготовки офицерского состава, несколько недель он каждую ночь плакал в подушку. Теперь он летал на реактивных самолётах уже почти три года с тех пор, как ему исполнилось девятнадцать. Два месяца назад Миню стукнуло двадцать два, и юноша был готов и дальше вылетать на задания, пока одно из них не станет для него последним.

Он сел в шезлонг на крыльце, наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, закурил – у него вообще-то была пачка «Лаки Страйка», – и тут из клуба вернулся полковник, обнимая обеих девушек. Нынешняя партнёрша Миня радостно размахивала пачкой сигарет.

– Значит, сегодня ты исследовал солёные глубины?

Минь не был уверен, что правильно понял полковника. Но ответил:

– Да.

– Бывал когда-нибудь в тех туннелях?

– Что это – в туннелях?

– Туннели, – объяснил полковник. – Сеть подземных ходов по всему Вьетнаму. Спускался когда-нибудь в эти штуки?

– Ещё нет. Не думаю.

– Я тоже, сынок, – сказал полковник. – Интересно, что там внизу.

– Не знаю.

– Вот и никто не знает.

– Туннелями пользуются партработники, – сказал Минь. – Из Вьетминя.

Видимо, полковник теперь вновь горевал о своём президенте, потому что проговорил:

– Вот так вот, был красавец-мужчина, а мир его взял да и выплюнул, как какую-нибудь отраву.

Минь уже заметил: с полковником можно долго говорить, не понимая, что тот пьян.

Он познакомился с ним всего несколько дней назад у входа на вертолётную ремонтную площадку базы Субик, и с тех пор они почти никогда не разлучались. Полковника ему не представили – тот сам себя представил, – и Миня ничто официально к нему не привязывало. Вместе с десятками других временно расквартированных офицеров их разместили в казармах заброшенной воинской части, которую, по словам полковника, построило для каких-то своих нужд, а потом вскоре покинуло американское Центральное разведывательное управление.

Минь знал, что полковник из тех людей, к которым стоит держаться поближе. У юноши водился обычай сортировать людей, события, ситуации на сулящие удачу и неудачу. Он пил «Лаки Лагер», курил «Лаки Страйк». Полковник так его и звал – Лаки, Везунчиком.

– Джон Кеннеди был красавец-мужчина, – повторил полковник. – Это-то его и погубило.

1964

На своём японском мотоцикле «Хонда-30» Нгуен Хао, одетый в классические брюки и рубашку с укороченным рукавом, в солнечных очках и с тающим на волосах бриолином благополучно добрался до храма Новой Звезды. Ему выпала печальная участь служить единственным представителем своей семьи на погребении племянника жены. Сама жена Хао лежала дома с простудой. Родители юноши давно уже скончались, а брат выполнял лётные задания для ВВС.

Хао оглянулся – где-то там, позади, он ссадил своего друга юных лет по имени Чунг Тхан, которого все называли Монахом и который при разделе страны ушёл на север. Хао не видел Монаха уже целое десятилетие – вплоть до этого дня, а теперь он уже скрылся: соскочил с байка задом, снял сандалии и босиком зашлёпал по тропинке.

Хао бережно пронёс мотоцикл над чем-то, напоминающим лужу, а когда добрался до рисовых чеков, спешился и с величайшей осторожностью повёл машину вдоль канавок. Одежду непременно нужно было сохранить в чистоте; а ещё, видимо, здесь же предстояло и переночевать – вероятно, в классной комнате, примыкающей к храму. Деревня лежала не так далеко от Сайгона, и в лучшие времена он скатался бы домой по темноте, но опасная зона успела так расшириться, что теперь ездить после трёх часов по просёлочным дорогам, ведущим к трассе № 22, было рискованно.

Соломенную циновку он постелил на земляном полу прямо у входа в классную комнату, чтобы потом ночью было легче найти свою постель.

Среди череды хижин не наблюдалось никаких признаков жизни – только бродили в поисках корма куры да кое-где в дверных проёмах неподвижно сидели старухи. Хао сдвинул деревянную крышку бетонного колодца, опустил ведро и вытянул из тьмы себе воды – напиться и ополоснуться. Колодец был глубокий, вырытый бурильной установкой. В пригоршню, а затем и в лицо плеснула прозрачная студёная вода.

Из храма не доносилось ни звука. Наверно, учитель задремал. Хао вкатил мотоцикл внутрь: храм был отделан необработанной древесиной, сверху – крыша из керамической черепицы, снизу – земляной пол, площадь – где-то пятнадцать на пятнадцать метров, немногим более, чем нижний этаж в его собственном сайгонском доме. Предпочтя не тревожить учителя, Хао развернулся и вышел ещё до того, как глаза привыкли к полумраку, но сырые испарения от пола в сочетании с ароматом благовонных палочек уже пробудили в нём воспоминания детства – пару лет Хао послушничал при этом храме. Он чувствовал, как из тех времён к нему всё ещё тянется незримая нить, привязанная к некой грусти – та, правда, себя никак не проявляла и быстро изглаживалась из памяти. В большинстве своём эти переживания перекрывались другими событиями его жизни.

К этому ощущению примешивалась смутная тоска из-за нелепой кончины племянника. Уму непостижимо! Впервые услышав о ней, Хао предположил, что парнишка погиб от несчастного случая при пожаре. Однако на самом деле он сжёг себя заживо – за недавнее время подобным же образом поступили два или три монаха более преклонных лет. Но те, другие, совершили самоубийство на улицах Сайгона, у всех на глазах, – в знак протеста против хаоса войны. К тому же они были уже стариками. А Тху исполнилось всего двадцать, и поджёг он себя в кустах за деревней в ходе одиночной церемонии. Неизъяснимое безумие!

Когда учитель проснулся, он вышел на улицу не в мантии, а в одежде для полевых работ. Хао встал и склонил голову, а учитель в ответ отвесил очень глубокий поклон; это был невысокий мужичок с широкой грудью и худыми как палки конечностями, а голову его покрывала короткая щетина – у Хао пронеслась мысль, что, по всей вероятности, брил его именно Тху. Покойный бедняга Тху!

– После обеда я собирался взяться за мотыгу, – сказал учитель. – Рад, что ты меня остановил.

Они сели на храмовом крыльце и завели учтивую беседу; когда припустил шумный ливень, переместились в дверной проём. Учитель, по-видимому, решил, что на роль вступительной светской болтовни вполне сгодится дробный стук капель, потому что, едва дождь закончился, немедленно заговорил о гибели Тху и о том, как она его озадачила.

– Но она же и привела тебя обратно к нам. Всякий кулак свой подарок хватает.

– В храме очень мощная атмосфера, – ответил Хао.

– Ты всегда казался здесь каким-то неуверенным.

– Но я следую вашему совету. Я превратил сомнение в зов.

– Это лучше сформулировать несколько иначе.

– Таковы были ваши слова.

– Нет. Я говорил, что ты должен разрешить сомнению стать зовом, должен дать ему волю. Я не советовал, чтобы ты превратил одно в другое, а только чтобы ты позволил этому случиться. Пусть твое сомнение станет твоим зовом. Тогда твое сомнение сделается невидимым. Ты будешь жить внутри него, как мы живём внутри слоя воздуха.

Учитель протянул юноше ломтик тямпуя[1], но Хао отказался. Тогда он сам сунул в рот сладко-солёный сушёный фрукт и, сдвинув брови, принялся энергично пережёвывать.

– К нам на службу собирается явиться некий американец.

– Я его знаю, – сказал Хао. – Полковник Сэндс.

Учитель ничего не ответил, и Хао почувствовал, что надо продолжить:

– Полковник знает моего племянника Миня. Они познакомились на Филиппинах.

– Так он мне и сказал.

– Вы встречались с ним лично?

– Он уже приходил сюда несколько раз, – сказал учитель. – Искал возможности познакомиться с Тху. Думаю, человек он добрый. Или, по крайней мере, добросовестный.

– Он интересуется духовными практиками. Хочет изучить технику дыхания.

– Его дыхание пахнет мясом скота, сигарами и алкоголем. Ну а что насчёт тебя? Продолжаешь ли ты наблюдать за дыханием?

Хао не ответил.

– Продолжаешь практиковаться?

– Нет.

Учитель выплюнул косточку от тямпуя. Из-под крыльца пулей вылетел худющий-прехудющий щенок, жадно проглотил её, содрогаясь всем телом, а затем исчез – мгновенно, будто испарился.

– Во сне, – молвил старец, – собаки путешествуют между этим миром и потусторонним. Во сне они навещают и прошлые жизни, и будущие жизни.

Хао сказал:

– Американцы собираются навести здесь какие-то свои порядки, много чего разрушить.

– Откуда тебе знать? – вопрос прозвучал очень бестактно, но даже не получив от Хао ответа, учитель упорствовал: – Это американцы тебе сами сказали?

– Мне рассказал брат Тху.

– Минь?

– Наша авиация тоже будет в этом участвовать.

– Юный Минь станет бомбить свою родную страну?

– Минь не водит бомбардировщики.

– Но ведь авиация будет сеять здесь разрушения?

– Минь велел мне увезти вас отсюда. Большего я вам не открою, так как это всё, что я знаю.

На самом-то деле Хао было жутко пересказывать более подробные сведения. Да и кому угодно было бы жутко. Уж учитель-то точно ужаснулся бы. Тогда Хао сменил тему:

– Видел только что Монаха. Приходил ко мне домой и просил дать ему денег. Потом я подвёз его сюда на заднем сиденье мотоцикла.

Учитель разглядывал его, не говоря ни слова. Да, Хао знал, что учитель, должно быть, получил какие-то известия от Чунга.

– Как давно вы с ним виделись?

– Недавно, – признался старец.

– Как давно он вернулся?

– Кто знает? Ну а ты? Сколько вы с ним не виделись?

– Многие годы. Он теперь говорит с северным произношением, – Хао осёкся, чтобы не сболтнуть лишнего, и опустил глаза.

– Ты видел его, и теперь ты встревожен.

– Он приходил ко мне домой. Ему нужны были деньги для высокой цели.

– Для Вьетминя? В городе они не устраивают поборов.

– Раз он попросил, значит, ему приказали. Это же вымогательство. Потом он настоял, чтобы я его подвёз сюда на мотоцикле.

Учитель произнёс:

– Он знает, что он в безопасности. Знает, что ты не выдашь его неприятелю.

– А может, стоило бы? Если Вьетминь добьётся своего, это будет означать разорение моего семейного дела.

– Да и нашего храма, по всей вероятности. Ну а эти чужеземцы разоряют всю страну.

– Не стану же я давать деньги коммунистам!

– Может, передать Чунгу, что у тебя нет денег? Что ты их на что-нибудь потратил?

– На что же?

– Что-нибудь такое, что снимет с тебя все претензии.

– Передайте ему, пожалуйста.

– Скажу просто, что ты сделал всё, что мог.

– Буду очень обязан!

Дымка грядущего утра начала густеть, едва только солнце скрылось на западе за близлежащим холмом, который назывался горой Доброго Жребия. Впрочем, жребий самой горы оказался переменчив. На её вершине сейчас разбивало лагерь американское военно-строительное подразделение – большинство людей подозревало, что там строится постоянная посадочная площадка для вертолётов. До Хао доходили вести, что американцы планируют распылить вдоль трассы № 1 и трассы № 22 какие-то химикаты, чтобы уничтожить там всю растительность. Лишить укрытия сидящих в секрете боевиков – мысль неплохая, думал он. Но ведь это прекраснейший край на всей земле! Конечно, ныне он объят войной и всяческими бедствиями, но никогда прежде боль этих страданий не поражала саму его землю. Хао не хотел видеть, как её отравляют.

В связи с возможным приездом американского полковника поминки отложили до времени после четырёх часов, но полковник не приехал (наверно, держался сейчас подальше от дорог из-за риска нарваться на засаду), и церемонию продолжили без него. Служба проводилась в храме. Пришли восемь жителей деревни – семь стариков и чей-то внук, все сели при свете свечей вокруг центрального алтаря: там не было покойника, только кучка всевозможных старинных украшений, в основном позолоченных деревянных Будд. Сверху всю эту картину венчала искрящаяся гирлянда на батарейках, вроде тех, что вешают в солдатских пивных, – плоский диск, на котором двигались по часовой стрелке сменяющие друг друга полосы света. Учитель говорил громко и отчётливо. Так, словно вёл урок. Будто никто из собравшихся ничего этого не знал.

– Мы, вьетнамцы, издавна живём, опираясь на две философские системы. Конфуцианство говорит нам, как себя вести, когда судьба дарует мир и порядок. Буддизм же учит нас принимать судьбу даже тогда, когда та приносит нам кровь и смуту.

Американцы прибыли на закате в джипе с открытым верхом. То ли они не боялись дорог, то ли расположились лагерем вместе с военно-строительным подразделением на горе Доброго Жребия. Дюжий полковник, как всегда в гражданской одежде, сидел за рулём с торчащей между коленей винтовкой и с сигарой в зубах, а сопровождал его какой-то пехотинец армии США, да ещё некая женщина-вьетнамка в белой блузе и серой юбке; женщину он представил всем как госпожу Ван, сотрудницу Информационной службы США.

Они привезли кинопроектор и складной экран – намеревались показать сельчанам часовой фильм.

Полковник Сэндс поклонился учителю, и они на энергичный американский манер пожали друг другу руки.

– Мистер Хао, мы собираемся установить проектор в главном зале, если он не против. Переведите ему, пожалуйста.

Хао перевёл и ответил полковнику, что учитель не видит для этого никаких препятствий. Молоденький солдат наладил механизм, протянул провода, поставил четыре шезлонга («Для пожилых», – пояснил полковник), а также установил в нескольких метрах за деревянными стенами храма небольшой генератор, который наполнил долину гудением и провонял всю округу выхлопными газами. Хао объяснил, что им с учителем надо навестить больного односельчанина, но как-нибудь потом они постараются прийти и посмотреть хотя бы отрывок. Полковник сказал, что он всё понимает, но Хао не был в этом так уверен. И вот спустились сумерки, а за ними – темнота, и когда стало очевидно, что не придёт вообще никто, полковник Сэндс попросил показать кино хотя бы для себя самого. Киноаппарат, подпитываемый от шумящего генератора, залил храм сверкающими огнями, гулким утробным голосом диктора и пронзительной музыкой. Фильм назывался «Молниеносные годы, громовые дни» и повествовал о скоротечной, трагической и героической жизни президента Джона Фицджеральда Кеннеди. Американец-солдат и госпожа Ван тоже сели смотреть. Госпожа Ван приехала, чтобы переводить для зрителей закадровый текст, но, само собой, в этом не было нужды. Полковник сказал, что фильм идёт сорок пять минут, и вот за пять минут до конца Хао с учителем под покровом темноты прокрались внутрь и присоединились к американцам – старец расположился на своей подушечке во главе комнаты, за переносным экраном, откуда ему, по сути, было ничего не видно, а Хао – на стуле рядом с молоденьким солдатом. Госпожа Ван, сидя подле полковника, скользнула по Хао взглядом, но, видимо, решила, что тот справится и без перевода. На самом-то деле он не справлялся. Чтобы угадывать смысл речи на английском, ему обычно нужно было видеть мимику и жесты. Да и вообще, голос в записи перекрывался сочным басом полковника – тот сидел, скрестив руки на груди и сжав кулаки, и сокрушённо разговаривал сам с собой, комментируя красочную картинку; когда музыка усилилась, а на экране появилось приближенное изображение вечного огня на могиле Кеннеди – приземистого факела, который американцы намеревались сохранить неугасимым навсегда, – полковник сказал:

– Вечный огонь! Вечный? Если можно убить человека, так, ясен пень, можно убить и его огонь. Вот ведь в чём штука: в конечном-то итоге все мы там будем. В конце концов все будем гнить в сырой земле. Скажем откровенно, вся наша цивилизация – не более чем слой осадка. И вот представьте себе: в конце концов какой-нибудь безродный варвар просыпается поутру и становится одной ногой на камень, а другой – на сбитую с постамента вазу из-под вечного огня Кеннеди. И ваза эта мёртвая и холодная, а этот сучёныш даже и не отдаёт себе отчёта, что́ там у него под ногами. Он-то всего лишь поссать вышел с утра. Вот я когда просыпаюсь поутру да выхожу из палатки, чтобы выпустить газы да опорожнить мочевой пузырь, – как знать, на чью могилу тогда я ссу?.. Мистер Хао, не слишком ли я быстро говорю по-английски? Понятно ли излагаю мысль?

Хао понял, что́ имеет в виду полковник, и хотел согласиться, мол, да, это всё просто вода, которая стекает в моря и в океаны, и лишь то, что́ мы делаем в настоящий момент, может спасти нас от… Но его словарный запас позволил только пробормотать:

– Это правда. Я тоже так думаю. Да.

Однако в этот миг обоих отвлекла небольшая то ли крыса, то ли лягушка, которая дерзко запрыгнула в комнату через входную дверь. Полковник поразил Хао своей реакцией на это вторжение: всем телом вдруг яростно навалился на щуплого вьетнамца и толкнул его назад вместе со стулом, так что Хао приложило затылком о плотно утрамбованный земляной пол и его взгляд вдруг заволокло волной боли, будто где-то в мозгу взорвалась бомба, начинённая ледяными иголочками. Потом зрение прояснилось, а предмет – ибо это был не какой-то там грызун, а именно неживой предмет – остановился всего в метре от его лица, и он понял, что это, наверно, граната: это – его погибель. Вот на гранату с хлопком что-то опустилось. Это солдат накрыл её своей каской, потом пригнулся сам, не поспешно, а как будто с неохотой, и навалился на каску собственным телом, уставившись сначала в землю, а потом – Хао в лицо, лёжа всего в паре дюймов, так что ясно можно было прочесть ужас у него в глазах, пока он так свёртывался в клубок над своей погибелью. На несколько томительных секунд повисло оглушительное безмолвие.

Безмолвие всё не кончалось. Ещё несколько томительных секунд. Солдат не изменился в лице и так и не выдохнул, но во взгляд вернулась осмысленность, и теперь он смотрел на Хао с некоторой долей понимания.

Хао осознал, что полковник лёг ему поперёк груди – бросился на него ровно так же, как солдат бросился на каску. Осознал, как болят у него лодыжки и голова от немалого полковничьего веса. Хао отчаянно всасывал кислород, он задыхался. Тут уже и солдат выпустил струю воздуха, который всё это время удерживал в лёгких. Наконец полковник опустил ладони на пол по обе стороны от плеч вьетнамца, перевалился на колени, и Хао всё-таки удалось вдохнуть.

Полковник поднялся – тяжело, как глубокий старик, – и нагнулся, чтобы взять солдата за руку.

– Всё нормально, сынок.

Солдат словно оглох.

– Вставай. Вставай, сынок. Ну, давай же, сынок. Вставай.

Парнишка, обнаруживая в теле признаки жизни, пересилил собственный шок и перекатился на спину. Полковник же стремительно отшвырнул каску, подобрал ручную гранату, метнул её движением из-под себя в открытую дверь, но она ударилась о стену и долетела лишь до порога, и тогда он буркнул:

– А пошло оно всё к чёрту!

Приблизился, нагнулся, крепко ухватил гранату и решительно направился к колодцу. Отодвинул крышку и запустил снаряд в его глубины. Затем вернулся к зданию и вырубил генератор.

Все остальные выбежали за ним – что было, пожалуй, несколько опрометчиво. Госпожа Ван устремилась к солдату, лопоча что-то по-английски, и хлопотливо, почти истерично принялась отряхивать ему рубашку и брюки, как будто пыталась затушить пламя. Покончив с ним, она взялась за Хао, обмахивая ему спину.

– Это нехорошие люди, – сказала она опять-таки по-английски. – Вот что происходит с этими ужасными людьми.

Из храма вышел учитель. Со своего места за экраном он почти ничего не видел. Когда Хао рассказал о гранате, старик отступил от края колодца на два широких шага.

Полковник сказал:

– Слушайте, я дико извиняюсь. Колодец просто первым в голову пришёл.

Хао перевёл извинения полковника, а затем – ответ учителя:

– Думаю, это не опасно.

– Если эта граната взорвётся, она всю воду вам взбаламутит.

– Потом вода снова успокоится, – проговорил учитель.

– На вид эта штуковина довольно глубокая. Она ведь из бетона?

Хао подтвердил:

– Да, бетонная постройка.

– Выглядит по первому разряду!

– По первому разряду?

– Очень качественно сработано.

– Да-да. Его построил швейцарский Красный крест.

– Это когда?

– Не знаю.

Полковник прикинул:

– Услыхали, наверно, как гудит этот чёртов генератор, как думаете?

Хао в ответ только поджал губы.

Гости загрузили своё оборудование в машину и связались по радио с лагерем на горе Доброго Жребия, а Хао почтительно отошёл в сторонку.

– Переберёмся на высоту, – сказал полковник.

– Правильно. Там безопаснее, – согласился Хао.

Через несколько минут прибыл патруль из трёх джипов с множеством солдат, и автоколонна с рёвом укатила в ночь.

Хао пробрался в классную комнату и ощупал стену в поисках гвоздя. Разделся, повесил рубашку и брюки, развернул руками циновку, раскатал два метра холстины, чтобы укрыться от комаров. Учитель в храме услышал из-за стены его копошение и пожелал спокойной ночи. Хао негромко ответил и в кромешной темноте растянулся на постели в шортах и майке.

Что же до этого полковника – Хао ещё ни разу не видел его в форме. Это казалось вполне логичным. Порой все американцы представлялись ему гражданскими лицами, хотя из американцев за всю свою жизнь он сталкивался только с государственными служащими, военными да парой миссионеров. Точно так же он привык думать об американцах как о ковбоях. Отвага молоденького солдата его прямо-таки потрясла. Может, и хорошо, что они пришли во Вьетнам?

Но даже через стену он чувствовал, как учитель злится на себя за то, что связался с полковником. Американцы притягивают, восхищают, но в конечном итоге они – всего лишь очередная орда иноземных кукловодов. Занавес опускается за французами, потом поднимается, и вот теперь на сцене уже другое кукольное представление – на сей раз американское. Но кончилось время рабов и безвольных марионеток! Тысяча лет под игом Китая, потом времена французского господства – все они миновали. Отныне начинается свобода.

Хао тихонько обратился к учителю. Пожелал ему добрых снов. Самому же ему не спалось. Всё нутро пронизывал жгучий страх. Что, если из тьмы выкатится вдруг новая граната? Стараясь уловить шаги возможных убийц, он слушал, как живут своей жестокой жизнью джунгли, слушал многоголосый гул насекомых – столь же громкий, как шум города в полдень. На всём лежало проклятие. Жена больна, племянник мёртв, а войнам никогда не будет конца. Хао нашарил ногами сандалии, вышел к колодцу, впотьмах напился воды из жестянки и немного успокоился. Ничто ему не навредит! Он пожил всласть, познал любовь, видел много добра от мира. Счастливая жизнь!

* * *

Вкатив в храм снаряд, Чунг повернул назад, как можно тише миновал ряд хижин и выбежал на лесную тропу. Лишь через несколько метров замедлил шаг и прислушался. Голоса, какая-то возня. Однако взрыва не было.

Минута… две минуты… Если взрыв и прогремел, он мог не заметить его из-за биения собственного пульса в ушах.

Так Чунг стоял посреди узкой колеи, обхватив себя руками за туловище – как бы капля за каплей выжимая из себя горе. Он не ожидал, что рядом с американцами будут сидеть эти дураки. А не плакал он уже долгие годы.

Если бы я их и в самом деле убил, тогда, может, и плакал бы меньше.

Чунг выплакался, и ему полегчало. Как там говорят старухи: «Орошай слезами землю, гуще будет урожай». В молодости он плакал немало и по множеству причин. Но с тех пор – практически ни разу.

Двинулся дальше по тропе. В Сайгоне ему дали только одну гранату – вот эту. Что ж.

Ему велели ждать американца из гражданских, который привёз кинопроектор. Дали конкретную цель. Он как-то не спросил, почему бы тогда не послать хорошего стрелка с винтовкой. Догадывался, что гибель американца задумывали списать на несчастный случай.

Пришлось срезать путь и спуститься к ручью, чтобы обойти хутор, где жили не в меру брехливые собаки. Идя вниз по течению, он добрался до дома главы местной парторганизации. Жильцы спали. В крохотном огородике позади дома он присел на корточки, привалился копчиком к стволу дерева и зарылся лицом в колени. Отдых длился два часа.

Чунг не знал, зачем попросил своего старого друга Хао о пожертвованиях. Вступать в какие бы то ни было контакты указаний ему не давали. Впрочем, вряд ли имело смысл копаться в собственных побуждениях.

Сразу же после второго крика петуха Чунг разбудил парторга и сообщил о своём провале. Ему вручили китайский автомат «Тип-56», две обоймы по тридцать патронов в каждой и приказали возвращаться в лагерь у реки Ванкодонг, где из разношерстного сброда формировался «потерянный отряд» партизан из секты хоахао[2]. Они объявили себя готовыми к передислокации и идеологической обработке.

– С ними были какие-то трудности? – спросил он парторга.

– Им никто не навредил. Ты не встретишь никакого сопротивления.

– Ладно. Держите оружие наготове. Только дайте мне фонарик.

Вода в реке стояла высоко. Чунгу пришлось проделать неблизкий путь до брода выше лагеря, перейти и шагать назад вниз по течению в общей сложности пять или шесть километров.

Подойдя к аванпосту – шалашу из банановых листьев и бамбука, – он условленно ухнул филином, но никто не ответил.

Тропинка привела к чёрному изрытому пятачку у реки, бывшей рыночной площади. Местное население выкосила в своё время какая-то эпидемия, а окружающие строения позднее ритуально сожгли по рекомендации практикующего врача (а больше – из суеверного страха). Однако поблизости по-прежнему стоял небольшой амбар, и теперь он служил казармой.

Молодые ребята собрались за постройкой – хоронили кого-то из боевых товарищей. Его жизнь, пояснили они, оборвалась из-за двухнедельного приступа малярии. Покойника раздели. Положили в раскрытый рот по рисовому зёрнышку, опустили обнажённого юношу в могилу глубиной метра в полтора без какого-либо подобия гроба и забросали её желтоватыми комьями сырой земли.

Чунг наблюдал, стоя в сторонке, и отмахивался от мух. Где-то на минуту ребята молча застыли над холмиком. Наконец один проронил:

– Плохо дело. Вот и ещё один от нас уходит.

Все они были молоды, некоторые – ещё совсем подростки. Их группировка никогда не входила во Вьетминь. Это были невежественные горцы с хребта Баде́н, которые даже хоронить мертвецов толком не умели.

Когда управились с погребением, Чунг встал с ребятами во дворе казармы, чтобы обратиться к ним с речью, но смог лишь повторить то, что ранее было сказано другими:

– Мы можем достать вам лекарство от малярии. Возможно, удастся переселить вас на север, в сельскохозяйственную артель – мы зовём её «колхозом», и там вы заживёте в мире и покое. Но если хотите продолжить борьбу, мы можем найти вам лучшее применение. Мы – сплочённая команда. У нас железная организация. Мы как единый крепко сжатый кулак, который, когда надо, скрывается в рукаве. Наша воля непоколебима. Наша воля – это наше оружие. Против нас не устоять и величайшим армиям колонизаторов. Мы прогнали французов – так прогоним и американцев, убьём и закопаем в землю их ставленников. Они трубят о своих победах? Пусть себе трубят. Захватчики воюют с океаном. Неважно, сколько волн они поразят, океан нашей решимости никуда не денется. Хотите ли вы быть свободными? Личная свобода – это всенародная свобода. Люди, которые возглавляли вас изначально, это знали, они впитали эту мысль вместе с учением хоахао, и вот как далеко они вас завели! Теперь же вы должны пойти с нами и идти до самого конца – который на самом деле и есть то начало, о котором мы все мечтали, заря нашей всенародной свободы.

Впервые с тех давних пор, как перестал ходить в школу, Чунг говорил и не понимал своих собственных слов.

Его послали сюда потому, что какое-то время он послушничал при храме Новой Звезды в близлежащей деревеньке. Предполагалось, что он знаком с этими людьми. Это была смешанная компания. Малышами их, оставшихся сиротами, завербовали – вернее, похитили – и увели далеко вверх по реке боевики хоахао; сами они происходили из дельты Меконга, но Вьетминь загнал их в горы. Вожаки ребят бросили юных новобранцев или были убиты. Тем временем деревня их предков опустела – сельчан разметала война. Несколько лет ребята прокладывали себе путь всё ниже и ниже по течению Ванкодонга, нигде не находя пристанища, и наконец обосновались вдоль этого участка реки, известного по всей округе своим необычайно заразным штаммом малярии – в этих краях его называли «кровавая моча». Никто их здесь не тревожил, они же один за другим умирали.

Чунг объяснил, что его собственный народ происходит из провинции Бенче, но сам он долгие годы провёл на Севере. Прямо сейчас, до воссоединения, именно на Севере лежало сердце Вьетнама.

– После воссоединения весь Вьетнам будет для нас домом. Миллионы квадратных километров Вьетнама без разделения, без переселения, без разрыва народной ткани. Каждую ночь будем мирно ложиться спать и просыпаться на другое утро тоже в мире. А те из нас, кто умрёт в пути, вот как ваш товарищ, обретут покой в могиле.

«Посмотрите на себя, – думал он, – с рождения и до смерти вас окружают только изгнание, скитание и война».

– А как нам будет жить в колхозе?

– А вы хотите работать? Там у вас будет работа и свобода.

– Но ведь мы уже давно сами по себе. Мы уже и так свободны.

– В колхозе – там свобода совсем другого свойства. («Ну да, ну да, чёрта с два, что за чудовищная ложь! – выругался он про себя. – Лучше умрите, хоть здесь, хоть там, – хотелось сказать ему, – только держитесь подальше от колхоза».) Пришло время принять вас в формирующийся отряд, который готовится выступить на север. Там, под Баудоном, есть лагерь. Дотуда предстоит далёкий поход. Можем уложиться в сутки, если выступим завтра с самого утра.

– Мы об этом уже говорили, – ответил один из ребят. – Больше ведь нам делать-то и нечего. Пойдём на север. Но сегодня ночью луна холостая. Нельзя нам выходить завтра. Прямо сразу после холостой луны нельзя в путь выходить, примета плохая. Вот мы только что ещё одного бойца потеряли из-за этих плохих примет.

– Малярия случается не из-за дурных примет или по злой воле богов. Её вызывают живые существа – слишком маленькие, невидимые для глаза, ядовитые не меньше змей, но размерами мельче пылинки. Мы зовём этих существ микробами. Послушайте же, мои юные братья. Все мы умираем. Хотите ли вы погибнуть из-за какого-то микроба? Окончательная победа будет слагаться из множества поражений. Хотите ли вы, чтобы вам нанёс поражение микроб? Чем скорее мы выступим, тем лучше.

Они лишь глазели на него – так, словно не понимали. И, вероятно, многие из них в самом деле его не понимали, потому что происходили из края выше по реке, где говорили на различных местных диалектах.

– Мы подумаем, – проронил тот же парень.

Пока они о чём-то друг с другом совещались, Чунг отошёл в сторонку и отвёл взгляд. К нему подошёл всё тот же самый парень и коснулся его руки:

– Завтра выступаем.

– Если вы так решили, – сказал Чунг, – тогда хорошо.

Всю предыдущую ночь отряд провёл на ногах, в заботах о больном товарище. Все устали. Делать было нечего, так что ребята выставили нескольких часовых, а все остальные слонялись вокруг казармы. Чунг присел у стены. Он заметил, что тут и там в соломенной кровле виднеются дыры, заткнутые смятыми пачками из-под сигарет. С пола подъедала мусор стая костлявых кошек.

Один из партизан, одноглазый юноша, приволок целую охапку зелёных кокосов.

– Моя – Моша, – сказал он Чунгу на каком-то из горских наречий и ткнул себя пальцем в грудь.

– Меня зовут, – поправил его кто-то другой.

– Моя зовут Моша, – как смог, повторил парень, повернув голову набок, чтобы Чунг попал в поле зрения его единственного рабочего глаза. Улыбнулся: у него, по обычаю горных племён, были подпилены зубы. С помощью мачете длиной с половину его собственной ноги юноша снял кожуру с верхушек кокосов. Они выпили молоко и осколками скорлупы выскребли рыхлую прозрачную мякоть.

Ему предоставили койку и даже выдали небольшую подушку. Перед Чунгом развернулась картина бивуачной жизни: один человек стоял за дверью на карауле; в казарме же пятеро резались в карты, один наблюдал за игрой, то и дело влезая с советами, а ещё один похрапывал неподалёку. Чунг и сам попытался вздремнуть, но ему не спалось. Он представлял себе, что эти ребята провели таким вот образом уже много дней. Ветер на улице стих. Было слышно, как ворочается между тесных берегов вздувшаяся река. Стемнело. Часовые покинули посты и пришли в казарму ужинать. В общем, казалось, у берега Ванкодонга стоят лагерем не больше пятнадцати тихих, истощённых людей, готовых защититься от любого, кто нарушит их покой, и, похоже, никто из них не понимает, что никому они по большому-то счёту и не нужны.

Костёр, разожжённый для приготовления пищи, дымил всю ночь, чтобы отпугнуть комаров. Чунг спал, натянув бандану на нос и рот. Остальным, видимо, чад в воздухе ничуть не мешал.

Спустя долгое время после сумерек пошёл дождь. Ребята принялись стаскивать имущество на участки, над которыми не протекала крыша, и перекладываться сами, повторяя: «Двигай! Двигай!» Вот они опять легли на новых местах, а по всей поверхности крыши барабанили капли, и повсюду сквозь неё пробивались струи воды. Из-за шума никто не разговаривал. При свете свечей Чунг видел, как их взгляды упираются в пустоту. Однако дух ребят ощутимо поднялся. Послышалось пение, зазвучал смех. Это были хорошие парни. Они всего лишь выполняли свой долг, какая бы перед ними не возникла задача. По мере того как ливень усиливался, они затыкали дыры в потолке всё новыми и новыми сигаретными пачками.

В полночь внутрь прокрались четыре собаки. Не спал один только Чунг. Когда они тишком прошмыгнули в казарму, он поводил фонариком по сторонам. Попав в луч света, собаки выскочили через открытую дверь. Огонёк прорезал дым от костра и заиграл над мужчинами и юношами, спящими кучками по два-три человека. Они лежали вплотную, а их руки свешивались одна на другую и по-домашнему, по-семейному касались друг друга.

На рассвете Чунг выбрался наружу, сел, скрестив ноги, на влажную землю и очистил ум, сосредоточившись на движении воздуха в ноздрях – точно так же он ежеутренне и ежевечерне делал мальчишкой в храме Новой Звезды. Вот уже около года он каждый день снова предавался этому занятию, и не имел понятия зачем. И паршивый же из него коммунист при таких-то духовных практиках! На самом деле он больше не был убеждён, будто кровь и революция служат полезным средством для смены понятий в уме. Кто же это сказал? – кажется, Конфуций: «Как кузнечным молотом не высечь из камня изваяние, так насилием не освободить человеческую душу». Мир здесь, мир сейчас. Мир, обещанный в любое другое время и в другом месте, есть ложь.

Эти четыре ночные собаки – то были не собаки вовсе, а Четыре благородные истины[3], преследующие во тьме его лживые речи…

…Так, сбился. Чунг вернул сознание к движению дыхания.

Снова задумался, зачем он попросил Хао дать денег.

А какое было у Хао лицо, когда он меня увидел: прямо как морда у щенка, с которым я повёл себя слишком грубо во время игры. Зверёк стал меня бояться. Я его полюбил. Ах, нет…

…Рано или поздно сознание цепляется за какую-нибудь мысль и увлекается следом за ней в лабиринт, где одна мысль разветвляется на несколько новых. Потом лабиринт проваливается сам в себя, а ты оказываешься снаружи. А внутри ты никогда и был – это только сон.

Он опять сосредоточился на дыхании.

Утро – река скрывается в дымке, а за отдалённые горные пики зацепилось одинокое облако. Слышно, как в казарме возятся ребята, просыпаются, чтобы отметить пышнейшее на свете торжество – ещё один день, проведённый не в могиле. Со слипающимися глазами, завернувшись в одеяла, бредут справить нужду.

– Мои юные товарищи, покуда вы живы, – сказал он им, – узнайте, как пробудиться от этого дурного сна!

Они заспанно взирали на него.

1965

Как происходило вот уже которую неделю, вечером понедельника Уильям Сэндс по прозвищу Шкип, сотрудник Центрального разведывательного управления США, испытывал себя на прочность, сопровождая совместный патруль армии и полиции Филиппин – те, как всегда, отправились прочёсывать тёмные горные леса в бесплодных поисках незримых людей. В этот раз его друг майор Агинальдо не смог присоединиться к патрулю, а кроме него никто не имел понятия, что делать с американцем. Всю ночь автоколонна из трёх джипов колесила по разбитым дорогам, производя жуткий шум, но не произнося ни слова – патруль, по обыкновению, пытался напасть хоть на какой-то след хукских боевиков[4] и, по обыкновению, не обнаружил ровным счётом никого и ничего; перед самым рассветом Сэндс вернулся в дом для персонала и обнаружил, что свет не включается, а кондиционер молчит. Третий раз за неделю на местной электростанции случились какие-то неполадки. Он распахнул окна спальни навстречу джунглям и, изнемогая от жары, распластался на постельном белье.

Через четыре часа оконный кондиционер ожил, и Сэндс немедленно проснулся – простыни насквозь промокли от пота. Он проспал, скорее всего, пропустил завтрак, да и на утреннюю гимнастику времени, видимо, тоже не хватит. Наскоро ополоснулся под душем, оделся в брюки защитного цвета и местную тонкую рубашку с коротким рукавом и длинным подолом, называемую «баронг-тагалог», – подарок от его друга-филиппинца, майора Агинальдо.

На первом этаже для него было приготовлено место за пустым (если не считать самого Сэндса) обеденным столом из красного дерева. Лёд в его стакане с водой уже успел подтаять. Рядом лежали утренние газеты – на самом-то деле вчерашние, доставленные с курьерским пакетом из Манилы. Из кухни вышел слуга Себастьян и сказал:

– Доброе утро, мистер Скип. Парикмахер скоро будет.

– Когда?

– Вот уже сейчас.

– Где он?

– На кухне. Хотите сначала завтрак? Хотите яйцо?

– Только кофе, пожалуйста.

– Хотите к яйцу бекона?

– Переживёшь, если я буду только кофе?

– Вам какое яйцо? Обжарить с обеих сторон?

– Ну давай, неси уже.

Он сел за стол перед широким окном, через который открывался вид на безумную картину: двухлуночное поле для гольфа, окружённое девственными джунглями. Этот крошечный военный санаторий – сам дом отдыха, жильё для прислуги, сарай и техпомещение – построили, чтобы обслуживать отпускников из числа сотрудников корпорации «Дель-Монте». Сэндс ещё не встретил никого из «Дель-Монте» и к этому времени уже и не ждал такой встречи. Кажется, кроме него здесь остановились ещё только двое: один – англичанин, специалист по комарам, а другой – немец, в котором Сэндс подозревал специалиста в несколько более зловещей области, возможно, снайпера.

На завтрак – яичница с беконом. Крохотные яйца. Неизменно вкусный бекон. Никакой картошки, один только рис. Никаких тостов, только мягкие булочки. По помещению взад-вперёд сновали филиппинцы в белой униформе – при помощи швабры и тряпки боролись с грязью и плесенью. Через проём в главную комнату на коньках из двух перевёрнутых половинок кокосовой скорлупы проехал молодой человек в одних лишь боксёрских трусах – полировал дощатый пол.

Сэндс прочёл первую полосу газеты «Манила таймс». Бандита по кличке Золотой Мальчик зарезали в гостиной его собственной квартиры. Сэндс внимательно изучил фотографию трупа Золотого Мальчика – тот лежал в банном халате, раскинув руки под каким-то невообразимым углом и вывалив язык между челюстей.

Появился парикмахер – старик с деревянным ящиком, и Шкип предложил: «Пойдём-ка во дворик». Через застеклённую дверь они вышли в патио.

Погода стояла ясная и, казалось, не предвещала ничего дурного. Однако Сэндс с опаской поглядывал на небо. Шесть недель напролёт, с самого его приезда в Манилу в середине июня, лили дожди, а потом в один прекрасный день вдруг прекратились – как обрубило. Это была его первая поездка за границу. Он никогда не покидал пределов Канзаса, пока не погрузил свой красно-оранжевый чемодан, и не погрузился сам в автобус до Блумингтона (штат Индиана), и не отправился учиться в университете; впрочем, несколько раз в детстве и ещё как-то раз подростком бывал он в Бостоне – ездил погостить у родни по отцовской линии, и в последний раз почти всё лето провёл в компании родственников-ирландцев, целого полчища каких-то крупных полицейских чинов и отставных военных: больше всего походили они на свору сторожевых мастифов, а их жёны – на стайку издёрганных пуделих. Они подавляли его своей раскованной вульгарностью и шумливой общительностью, тискали, голубили, словом, всячески проявляли к нему родственные чувства, чего он никогда не ощущал, находясь среди маминой родни со Среднего Запада, у которой было принято относиться друг к другу просто как к знакомым. Отца – жертву перл-харборских событий – помнил он смутно. Ирландские дядья из Бостона подали Шкипу пример того, к чему надо стремиться, наметили форму, которую он заполнит, будучи уже взрослым. Он и не думал, будто её заполняет. Она лишь подчёркивала, как он мал.

Со стороны филиппинцев Сэндс сейчас ощущал ту же теплоту и то же радушие, что и от тех очаровательных миниатюрных ирландцев. Только-только наступила восьмая неделя его пребывания на Филиппинах. Люди ему понравились, а вот климат здешний он возненавидел. Вот уже начинался пятый год, как Сэндс служил Соединённым Штатам в качестве работника Центрального разведывательного управления. И свою родную страну, и это её Управление он полагал овеянными славой.

– Вы мне просто по бокам подкоротите, – сказал он старику. Под влиянием покойного президента Кеннеди он решил позволить своему армейскому ёжику несколько отрасти, а совсем недавно – возможно, под влиянием местных пережитков испанского владычества – начал также отпускать усы.

Пока старик его подстригал, Сэндс ознакомился со следующим авторитетным источником, манильской газетой «Энкуайрер»: в передовице провозглашалось начало серии статей, посвящённых сообщениям филиппинских паломников о всяческих поразительных чудесах – кто-то исцелился от астмы, где-то деревянный крест превратился в золотой, другой крест, каменный, вдруг задвигался сам собою, где-то заплакала фреска с иконой, а другая икона замироточила кровью.

Парикмахер поднёс к его лицу зеркало восемь на пять дюймов. Хорошо, что не придётся щеголять новой причёской на виду у всей столицы! Усы пока что существовали только в надеждах, а волосы достигли промежуточного состояния – слишком отросли, чтобы их не замечать, но ещё слишком коротки, чтобы как-то их контролировать. Сколько лет он уже стригся ёжиком – восемь, девять? – с того утра, как прошёл собеседование с вербовщиками из Управления, что явились в университетский городок в Блумингтоне? Оба были одеты в поношенные деловые костюмы и подстрижены ёжиком, как он заметил днём раньше, подглядывая в гостевом помещении факультета за их прибытием – прибытием стриженных ёжиком вербовщиков из Центрального разведывательного управления. Особенно ему было по душе слово «центральное».

Здесь же, в дне езды от Манилы по ужасным дорогам, эта его центральность ощущалась чуть более чем никак. Он читал суеверные газеты. Смотрел, как вьются по оштукатуренным стенам лианы, как расползается по стенам плесень, как лазают по стенам ящерицы, как забрызгивают стены пятнышки грязи.

Со своего наблюдательного пункта в патио Сэндс засёк, что в воздухе витает некое напряжение, какая-то подспудная вражда между работниками санатория – ему не нравилось думать о них как о «слугах». Это чувство подстегнуло его любопытство. Но, будучи воспитанным в сердце Американского материка, он привык избегать личных разногласий, не замечать косых взглядов, почитать за благо неискренность и сторониться разговоров на повышенных тонах в соседних комнатах.

В патио вышел Себастьян и с довольно взволнованным видом оповестил:

– Здесь кое-кто хочет вас видеть.

– Кто такой?

– Не скажу, если позволите. Они сами скажут.

Но вот прошло двадцать минут, а к нему так никто и не пришёл.

Сэндс покончил со стрижкой, перешёл в прохладную гостиную с отполированным дощатым полом. Пусто. В обеденной зоне – тоже никого, только Себастьян накрывал стол к обеду.

– Здесь кто-то хотел меня видеть?

– Кто-то? Нет… кажется, никто.

– Разве ты не говорил, что у меня посетитель?

– Никого нет, сэр.

– Отлично, спасибо, буду гадать дальше.

Он опустился в плетёное кресло во дворике. Здесь можно было как почитать последние известия, так и понаблюдать, как англичанин-энтомолог, человек по имени Андерс Питчфорк, туда-сюда гоняет длинной клюшкой мяч для гольфа между двух полноразмерных лужаек на крайне тесном поле. Два с чем-то акра газона были тщательно подстрижены и приведены к биологическому единообразию, а ограничивал их высокий забор из металлической сетки, с которым сплетались тёмные и неизведанные дебри окружающей растительности. Питчфорк, седеющий лондонец в брюках до колен и жёлтой банлоновой рубашке, знаток комаров из рода Anopheles, проводил каждое утро на этом поле, пока солнце не поднималось над крышей здания и не выгоняло его на работу, которая состояла в искоренении малярии.

Под колоннадой можно было разглядеть немецкого гостя – тот завтракал, сидя в пижаме на личном дворике рядом со своей комнатой. Немец приехал в эти края кого-то убивать – так заключил Сэндс, поговорив с ним от силы дважды. Начальник отдела сопроводил его от самой Манилы и, хотя визит начальника вроде как касался подготовки Сэндса, провёл он всё время с немцем, ну а Сэндс получил указания «оставаться на связи и оставить его в покое».

Что же до Питчфорка, этого эксперта в области малярии с незабываемой фамилией, – он, должно быть, только собирал сведения. Возможно, курировал всяких там мелких агентов, действующих по деревням.

Сэндс любил угадывать, кто чем занимается. Люди то приезжали, то уезжали по каким-то маловразумительным поручениям. В Великобритании это место, вероятно, назвали бы «конспиративной квартирой». Однако в США, в Виргинии, Сэндса выучили, что конспирация никогда не бывает полной. Нигде в море не найти безопасного островка. Полковник, его ближайший наставник, крепко-накрепко вдолбил в головы новобранцам «Подветренный берег» – двадцать третью главу мелвилловского «Моби Дика»:

Но лишь в бескрайнем водном просторе пребывает высочайшая истина, безбрежная, нескончаемая, как бог, и потому лучше погибнуть в ревущей бесконечности, чем быть с позором вышвырнутым на берег, пусть даже он сулит спасение. Ибо жалок, как червь, тот, кто выползет трусливо на сушу.[5]

Питчфорк поместил мяч на колышек, выбрал из сумки, лежащей на газоне, клюшку с большой головкой и запустил его через забор, куда-то в глубины зарослей.

Тем временем, если верить «Энквайреру», в море Сулу пираты захватили нефтяной танкер и убили двух членов экипажа. В городе Себу кандидата в мэры и одного из его сторонников изрешетил пулями родной брат этого самого кандидата. Убийца поддерживал соперника брата – их отца. А губернатора провинции Камигин застрелил, как выразились в газете, некий «берсерк», который «в состоянии амока»[6] порешил потом ещё двоих.

Немец же теперь упражнялся в стрельбе из духовой трубки по стволу гевеи: трубка была, как догадался Сэндс, явно не кустарной выделки, поскольку аккуратно разбиралась на три сегмента. В собранном же состоянии она пускала заряды больше чем на пять футов, а дротики на вид были длиной семь-восемь дюймов – белые, остроконечные; похожие, по сути дела, на продолговатые колышки для гольфа. Немец искусно посылал их к цели, часто прерываясь, чтобы промокнуть лицо носовым платком.

Внизу, в деревне, Шкипу назначил встречу его друг, майор филиппинской армии Эдди Агинальдо.

Шкип и наёмный убийца из Германии, который, возможно, был не наёмным убийцей и даже не немцем, проехали вместе половину пути по склону горы к рынку. Они взяли служебный автомобиль с кондиционером и с задних сидений глазели через поднятые стёкла на крытые соломой дома из покоробленной, грубо обработанной древесины, на стреноженных коз, гуляющих кур, бродячих собак. Когда миновали старушек, которые на корточках сидели на пыльных верандах и сплёвывали красным соком бетеля, от бабушек отделялись ватаги ребятишек мал мала меньше и бежали наравне с машиной.

– Что это? Они говорят там что-то.

– «Пики», – объяснил немцу Сэндс.

– Это что такое? Как вы сказали, «пики»? Какие ещё пики? Что это значит?

– Их родители когда-то выклянчивали у американских военных спички. «Спички! Спички!» А они теперь кричат просто «Пики, пики, пики!» Даже не знают, что это значит. Поблизости больше нет военных, а когда им нужны спички, то они говорят «поспоро».

Но старухи сердито хватали ребятишек за руки – такого Сэндс раньше не видел.

– Что за дела с этими людьми? – спросил он немца.

– Им нужно лучше питаться. Слишком мало белковой пищи.

– Чувствуете? Что-то тут неладно.

– Высоко в горах слишком мало рыбы. Вот белка и не хватает.

– Эрнест, – наклонился Шкип к водителю, – в деревне сегодня что-то происходит?

– Может, и происходит что-нибудь, не знаю, – ответил Эрнест. – Могу для вас у народа поспрашивать. – Он был родом из Манилы и отлично владел английским.

Майор Эдуардо Агинальдо в накрахмаленной полевой форме поджидал на заднем сиденье чёрного «мерседеса» у входа в «Монте-Майон» – ресторан, который держал некий итальянец вместе со своим филиппинским семейством. Павезе – такая у итальянца была фамилия – подавал то, что у него смогут купить, то есть немногое. Для гостей Павезе приготовил тарелку весьма вкусных спагетти болоньезе с большим количеством козьей печёнки. Майор радушно поприветствовал немца и настоятельно потребовал, чтобы тот называл его «Эдди» и присоединился к обеду.

К удивлению Шкипа, немец принял приглашение. Ел гость жадно и с чувством. Он был не толст, но еда казалась его пламенной страстью. Шкип ещё не видел его таким счастливым. Это был медведеобразный бородатый персонаж в очках с толстой коричневой оправой, кожа у него на солнце скорее обгорала, чем загорала, а большие пухлые губы увлажнялись при разговоре.

– Давайте закажем у Павезе эспрессо, он прекрасно бодрит, – предложил Агинальдо. – А то вон Шкип всю ночь на ногах. Устал, наверно.

– Ничуть не бывало! Я никогда не устаю.

– Как там мои люди, не обижали тебя?

– Отнеслись ко мне со всем уважением. Спасибо.

– Но вы ведь не обнаружили хуков?

– Если только они не прятались прямо у дороги, а мы их так и не разглядели.

– А что там ребята из ФП?

– ФП-то? – Имелась в виду филиппинская полиция. – ФП поработали нормально. Всё больше, правда, особняком держались.

– Они не беспокоятся о содействии со стороны армии. Не сказал бы, что могу их в этом винить. Это же не война. Эти хуки – всего лишь жалкая кучка изменников. Их низвели до положения рядовых бандитов.

– Верно. – Впрочем, путём всех этих выездов Сэндс только и пытался, что набрать побольше очков и добиться перевода в Манилу или, даже лучше того, в Сайгон. Ко всему, эти патрулирования джунглей избавляли его от нелёгкого чувства: он подвергался жёстким тренировкам, карабкался на верёвке по отвесным скалам, прыгал с парашютом в грозовые тучи, в поте лица штудировал рецепты высоковзрывчатых веществ, перелезал через колючую проволоку, в ночном мраке переправлялся вброд через бурные ручьи, часами сидел, привязанный к стулу, на допросах – и всё это лишь для того, чтобы стать канцелярской крысой, не более чем канцелярской крысой. Собирать документы. Сортировать документы. Выполнять работу, с которой справится любая старая дева, просиживающая юбку где-нибудь в библиотеке. – А ты что делал прошлой ночью? – спросил он у Эдди.

– Я-то? Я пораньше отправился на боковую и читал «Джеймса Бонда».

– Да ну!

– Наверно, этим вечером поедем на дежурство. Вы с нами? – обратился Агинальдо к немцу. – Это довольно неплохой способ развеяться.

Немец заколебался.

– В чём цель? – спросил он у Сэндса.

– Наш друг с нами не поедет, – сказал Сэндс Эдди.

– Я поеду дальше вниз, – объяснил немец.

– Дальше вниз?

– К поезду.

– А-а. Значит, на вокзал. А там – в Манилу, – протянул Агинальдо. – Жаль. А ведь наши маленькие патрули неплохо так помогают вернуть тягу к жизни.

Можно подумать, они часто ездили под обстрелом. Ничего подобного никогда не случалось, насколько было известно Шкипу. Эдди был ещё мальчишкой, но ему нравилось казаться грозным.

Тремя неделями ранее, в Маниле, Сэндс видел, как Эдди играет Генри Хиггинса в постановке «Моей прекрасной леди», и из памяти никак не шёл образ его друга-майора – как он, сверх меры нарумяненный и напудренный, гордо вышагивает по подмосткам в домашнем смокинге, делает драматические паузы, оборачивается к миловидной актрисе-филиппинке и произносит: «Элиза, куда, к дьяволу, запропастились мои домашние туфли?»[7] Зрители – филиппинские дельцы со своими семьями – ревели от хохота и падали с ног. Сэндс тоже остался под впечатлением.

– Что это за штуковина, с которой вы упражняетесь? – полюбопытствовал Сэндс у немца.

– Вы про сумпитан? Да, это сумпитан.

– Духовая трубка?

– Да. Из племени моро.

– «Сумпитан» – это по-тагальски?

– По-моему, это общеупотребительное слово, – заметил Эдди.

– Это слово здесь на островах употребляют повсюду, – согласился немец.

– А из чего она сделана?

– Вы имеете в виду само устройство?

– Да.

– Из магния.

– Из магния! Господи боже!

– Оно довольно прочное. И практически невесомое.

– И кто же его для вас смастерил?

Сэндс спросил, всего лишь чтобы поддержать беседу, но, к его потрясению, Эдди и убийца вдруг переглянулись.

– Одно частное лицо в Маниле, – бросил немец, и Сэндс решил, что тему лучше закрыть.

После еды все трое сели пить эспрессо из крохотных чашечек. До приезда в эту захолустную деревушку Сэндс его никогда не пробовал.

– Что сегодня происходит, Эдди?

– Не понимаю, о чём ты.

– Что-то вроде – ну не знаю – какой-нибудь трагической годовщины? По типу дня смерти какого-нибудь великого руководителя? Почему у всех такой угрюмый вид?

– Ты хочешь сказать – напряжённый?

– Ага. Напряжённо-угрюмый.

– По-моему, они все перепуганы, Шкип. Тут в округе бродит вампир. Такая местная разновидность вампира под названием асванг.

Немец удивился:

– Вампир? В смысле прямо как Дракула?

– Асванг умеет превращаться в любого человека, принимать какой угодно облик. Тут сразу ясно, в чём беда: значит, вампиром может оказаться каждый. Когда зарождается подобный слух, он наводняет деревню, как леденящий яд. Как-то вечером на той неделе – в прошлую среду, в районе восьми – я видел, как толпа на рыночной площади избивает старуху и кричит: «Асванг! Асванг!»

– Избивает? Старуху? – переспросил Шкип. – А избивали-то чем?

– А чем под руку попадётся. Толком было не разглядеть. Темно. Мне показалось, она завернула за угол и сбежала. А позже мне какой-то лавочник рассказывал, будто бы она обернулась попугаем и улетела. Попугай укусил какого-то малыша, и малыш через два часа умер. И священник ничего поделать не мог. Тут даже священник бессилен.

– Эти аборигены – точно умственно отсталые дети, – сказал немец.

После того, как они поели и их попутчик проследовал на служебном автомобиле вниз по склону к железной дороге на Манилу, Шкип спросил:

– Знаешь этого мужика?

– Нет, – ответил Эдди. – Так ты правда думаешь, что он немец?

– Думаю, он иностранец. И вообще странный какой-то.

– Он встречался с полковником, а теперь вот уезжает.

– С полковником – когда это?

– И ведь что характерно, так и не представился.

– А ты спрашивал у него, как его зовут?

– Нет. А как он сам себя зовёт?

– Не спрашивал.

– Он так и не сказал об оплате. Я заплачу. – Эдди посоветовался о чём-то с полной филиппинкой – Шкип решил, что это и есть госпожа Павезе, – и вернулся со словами: – Дай-ка я возьму фруктов на будущий завтрак.

Сэндс сказал:

– Да, понимаю, манго и бананы в это время года особенно хороши. Как и все тропические фрукты.

– Это шутка такая?

– Да, я пошутил.

Они вошли под низкий тент из лоскутов брезента, покрывающий рынок, и окунулись в облако ароматов тухлого мяса и гнилых овощей. За ними, волоча тела по утоптанному земляному полу, ковыляли невероятно обезображенные и изувеченные попрошайки. Подбежали к ним и дети, но нищие на тележках или на культяпках в самодельной обувке из кокосовых скорлупок, исполосованные шрамами, слепые и беззубые, набросились на детей, стали колотить их клюками или обрубками конечностей, шипеть и осыпать бранью. Агинальдо вытащил табельный пистолет, прицелился по беснующейся куче-мале, и они отступили единым фронтом – видимо, сдались. Он коротко поторговался со старушкой, которая продавала папайю, и они вернулись на улицу.

Эдди подвёз Сэндса на своём «мерседесе» обратно до «Дель-Монте». До сей поры между ними не произошло ничего значимого. Сэндс удержался от вопроса, был ли в их встрече какой-нибудь толк. Эдди вошёл вместе с ним в здание, но лишь после того, как открыл багажник и вынул что-то тяжёлое и продолговатое, завёрнутое в бумагу и перевязанное бечёвкой.

– Тут кое-что для тебя есть. Прощальный подарок.

По настоянию майора они снова сели на заднее сиденье – обитое кожей и покрытое белой когда-то простынёй, которая уже совсем посерела.

Эдди уложил свёрток на колени и распаковал десантный карабин М1 с откидным металлическим прикладом. Деревянное цевье ствола было отполировано и покрыто изысканной гравировкой. Он протянул оружие Шкипу.

Сэндс повертел его в руках. Эдди поводил над гравировкой карманным фонариком.

– Это замечательно, Эдди. Фантастически тонкая работа. Я очень благодарен!

– Ремень из кожи.

– Да. Вижу.

– Весьма добротный.

– Я польщён и правда очень благодарен, – совершенно искренне сказал Сэндс.

– Это парни из Государственного бюро расследований постарались. У них там чудесные оружейники.

– Замечательно. Но ты назвал это прощальным подарком. Кто-то из нас уезжает?

– Так ты пока ещё не получил приказа?

– Нет. Пока ничего. Что за приказ?

– Да так, ничего особенного, – ухмыльнулся майор своей наигранной хиггинсовской улыбкой. – Но ты ведь, наверно, получишь какое-нибудь задание.

– Не забрасывай меня в джунгли, Эдди, не забрасывай меня под дождь! Не сажай меня в протекающую палатку!

– А я что-то такое сказал? Я знаю не больше, чем знаешь ты. С полковником вы это уже обсуждали?

– Да я его уже несколько недель как не видел. Он в Вашингтоне.

– Он здесь.

– В смысле, в Маниле?

– Здесь, в Сан-Маркосе. Я вообще даже уверен, что он в отеле.

– В отеле? Господи боже. Нет. Это какой-то розыгрыш.

– Понимаю, полковник – твой родственник.

– Это ведь розыгрыш, верно?

– Если только он не сам всех разыгрывает. Я ведь самолично сегодня утром с ним по телефону беседовал. Он сказал, что его вызвали отсюда.

– А-а… А-а, – глупо было издавать одни нечленораздельные звуки, однако дар речи Сэндс на время утратил.

– Ты его достаточно хорошо знаешь?

– Так же, как… гм. Без понятия. Он меня обучал.

– Значит, ты его не знаешь. Это значит, он тебя знает.

– Верно, верно.

– А правда, что полковник и в самом деле твой родственник? Дядя твой или кто-то там?

– А что, ходят такие слухи?

– Видимо, я слишком любопытен.

– Да, он мне дядя. Брат отца.

– Восхитительно.

– Ты уж прости, Эдди. Не люблю в этом признаваться.

– Но ведь он прекрасный человек!

– Это не так. Мне не нравится примазываться к его славе.

– Тебе, Шкип, стоит гордиться своей семьёй. Семьёй всегда нужно гордиться.

Сэндс вошёл внутрь – удостовериться, что произошла ошибка, но это оказалась чистая правда. Полковник, его дядя, сидел в гостиной и распивал коктейль с Андерсом Питчфорком.

– Я смотрю, ты принарядился для торжественного вечера, – сказал полковник, имея в виду баронг Шкипа, встал и протянул руку – сильную, слегка влажную и прохладную от соприкосновения с бокалом. Сам полковник был в одной из своих гавайских рубашек. Широкогрудый, пузатый, кривоногий и обгорелый на солнце. Ростом он ненамного превышал майора, но казался прямо-таки горообразным. Посеребренная сединой причёска – всё тот же армейский ёжик – походила формой на наковальню. В настоящий момент полковник уже был подшофе и держался на ногах лишь благодаря собственному прошлому: футбольным тренировкам у самого Кнута Рокне в университете Нотр-Дам[8], боевым заданиям в Бирме в составе «Летающих тигров»[9], операций по борьбе с боевиками – в здешних джунглях, с Эдвардом Лансдейлом, и позже, в Южном Вьетнаме. В Бирме, в сорок первом, он несколько месяцев просидел в лагере для военнопленных, а потом сбежал. Дрался он и с «Малайским тигром», и с «Патет Лао»[10]; сходился лицом к лицу с неприятелем на множестве азиатских фронтов. Шкип любил дядю, но был не рад его видеть.

– Эдди, – проговорил полковник, взял руку майора обеими ладонями, а потом поднял левую и ухватил его над локтем, массируя бицепс, – давай напьёмся!

– Рановато ещё!

– Рановато? Чёрт возьми – а мне уже слишком поздно менять курс!

– Да, рановато! Чаю, пожалуйста, – велел Эдди слуге; Шкип заказал то же самое.

Полковник с любопытством посмотрел на свёрток под мышкой у Шкипа:

– Рыба к ужину?

– Покажи ему! – сказал Эдди, и Шкип выложил М1 в обрамлении открытой упаковки на латунный кофейный столик.

Полковник сел, взял ружьё на колени – ровно так же, как несколькими минутами раньше это проделал в машине Шкип, – и стал водить пальцами по изысканной гравировке.

– Фантастически тонкая работа.

Он улыбнулся. Но ни на кого при этом не взглянул. Протянул руку к полу и вручил Шкипу бумажный продуктовый свёрток:

– Меняюсь.

– Нет, спасибо, – ответил Шкип.

– Что в мешке? – поинтересовался Эдди.

– Курьерский пакет от посла, – сказал полковник.

– Ух ты! Как загадочно!

Как всегда, полковник пил из двух бокалов разом. Помахав пустой посудиной, подозвал слугу.

– Себастьян, у вас там что, совсем иссякли запасы «Бушмиллса»?

– Ирландский виски «Бушмиллс» – будет сделано! – объявил юноша.

Питчфорк заметил:

– А слуги, похоже, вас знают.

– Да я здесь вроде бы нечастый гость.

– Думаю, они вас боготворят.

– Может быть, я много даю на чай.

Полковник поднялся и двинулся к ведёрку на буфете, чтобы пальцами добавить льда себе в бокал, да так и застыл там, глядя на поле для гольфа, с видом человека, готового поделиться какой-то мыслью. Все замерли в ожидании, но он только молча отхлебнул из стакана.

Питчфорк спросил:

– Полковник, а вы играете в гольф?

Эдди засмеялся:

– Если вы соблазните нашего полковника выйти на поле, он тут камня на камне не оставит.

– Я стараюсь избегать тропического солнца, – сказал полковник. Он любовно пожирал глазами зад служанки, пока та расставляла на низеньком латунном столике чайный сервиз. Когда все остальные взяли в руки по чашке, он поднял бокал:

– За последнего хука! Пусть он как можно скорее сойдёт в могилу!

– За последнего хука! – подхватила вся компания.

Полковник жадно осушил напиток, отдышался и произнёс:

– Да ниспошлют нам небеса достойного противника!

– Вот-вот! – поддакнул Питчфорк.

Шкип отнёс бумажный пакет и великолепное ружьё к себе в номер и уложил оба предмета на кровать, испытывая облегчение от того, что можно было наконец побыть наедине с собой. Горничная открыла комнату на весь день. Шкип со скрежетом закрыл жалюзи и включил кондиционер.

Вывалил на постель содержимое пакета: дюжину баночек резинового клея по восемь унций в каждой. Это была основа его существования.

На четырёх выдвижных столах, прислонённых к стене по обе стороны от двери в ванную, покоилась вся полковничья картотека – более девятнадцати тысяч записей, пронумерованных от старейших до новейших, более девятнадцати тысяч карточек три на пять дюймов каждая в дюжине узких деревянных ящиков, выделанных, как рассказывал ему полковник, на базе материально-технического обеспечения Приморского правительственного комплекса в Маниле. На полу под столами Шкипа ждали семь тридцатифунтовых коробок пустых карточек и две коробки, полные тысячами фотокопий восемь-на-одиннадцать, дубликат той же самой картотеки в девятнадцать тысяч записей, по четыре карточки на страницу. Главной работой Шкипа, его основной задачей на данном жизненном этапе, его целью в этой просторной спальне по соседству с крошечным полем для гольфа было создание второго каталога, упорядоченного по категориям, которые разработал полковник, а затем – снабжение обеих картотек перекрёстными ссылками. У Сэндса не было ни секретаря, ни вообще какого-либо помощника – это была частная информационно-аналитическая библиотека полковника, его тайный склад, его убежище. Он утверждал, что выполнил всё фотокопирование самолично, утверждал, что Шкип – единственный, помимо него, человек, которому довелось прикоснуться к этим тайнам.

Похожий на гильотину внушительный резак для фотоотпечатков и длинные-предлинные ряды баночек с клеем. А ещё дюжина картотечных ящиков, крепких трёхфутовых лотков, как в библиотеках, на лицевой стороне каждого выведены по трафарету четыре цифры —

2242 —

счастливое число полковника: второе февраля 1942 года, дата его побега из лап японцев.

Было слышно, как полковник что-то рассказывает. Его рёв разносился по всему дому, а остальные смеялись. При дяде Сэндс ощущал какое-то постыдное, в чём-то даже девчоночье отчаяние. Как ему стать таким же уверенным и выразительным, как полковник Фрэнсис Сэндс? Довольно рано он осознал свою слабость и впечатлительность и решил подыскать себе подходящих героев. Одним из них стал Джон Кеннеди. Линкольн, Сократ, Марк Аврелий… И эта улыбочка полковника, когда он осматривал ружьё, – знал ли дядя наперёд, что Шкип вскоре получит это оружие? Иногда полковник улыбался эдак вот по-особому, как будто заговорщицки поигрывая губами, – это очень раздражало Шкипа.

Много раньше, чем Шкип следом за дядей ступил на поприще разведки – по правде сказать, даже раньше, чем появилось само ЦРУ, – ещё ребёнком он сделал Фрэнсиса Сэндса персонажем своей личной легенды. Фрэнсис выжимал вес, занимался боксом, играл в футбол. Был лётчиком, военным, разведчиком.

В тот день девять лет назад, в Блумингтоне, вербовщик спросил:

– Почему вы хотите работать в Управлении?

– Мой дядя говорит, что хотел бы, чтобы я стал его коллегой.

Вербовщик и глазом не моргнул. Словно ожидал именно такого ответа.

– А кто ваш дядя?

– Фрэнсис Сэндс.

Вот теперь мужчина моргнул.

– Случайно не полковник?

– Да. На войне он был полковником.

Второй вербовщик сказал:

– Один раз полковник – на всю жизнь полковник.

Сам он тогда был первокурсником восемнадцати лет от роду. Переезд в университет Индианы стал его первым перемещением с 1942 года – тогда, сразу после того, как отец погиб в Перл-Харборе на линкоре «Аризона», овдовевшая мать перевезла Шкипа из калифорнийского Сан-Диего обратно на свои родные равнины Канзаса, в город Клементс, и там он провёл с ней остаток детства – в тихом доме, в неосознанной печали. Привезла она его домой в Клементс в начале февраля, ровно тогда же, когда её деверь Фрэнсис-Ксавьер, пленный «летающий тигр», совершил побег, перемахнув через борт японского судна с грузом военнопленных в трюме и прыгнув в воды Южно-Китайского моря.

После выпуска Шкип занял вакансию в ЦРУ, но ещё до начала обучения вернулся к студенческой жизни – отправился получать степень магистра сравнительного литературоведения в университете имени Джорджа Вашингтона, где помогал китайским эмигрантам-националистам с переводами эссе, рассказов и стихов из континентального Китая, в котором одержали верх коммунисты. Горстку журналов, что издавали их произведения, почти единолично основало ЦРУ. Он получал ежемесячную стипендию от Фонда всемирной литературы – организации, под вывеской которой скрывалось всё то же ЦРУ.

При упоминании дяди в тот день 1955 года оба вербовщика улыбнулись; улыбнулся и Шкип, но лишь потому, что улыбнулись они. Второй сказал:

– Если вы заинтересованы в карьере у нас, то, думаю, мы сможем вас устроить.

Определённо, так оно и вышло. И вот перед ним раскинулась эта самая карьера: девятнадцать тысяч заметок с допросов, почти все – за гранью его понимания:

Дюваль, Жак (?), владелец 4 рыбацк. лодок (helios, souvenir, devinette, renard[11]). [Зал. Дананг], жена [Чан Лу (Лыу??)] инф об исп лодок в возм преступ/развед целях. Доходов с рыбалки не получ. ККсР.

Последние четыре буквы указывали на допрашивавшего, который сделал запись. Шкип взял в привычку составлять собственные записи с цитатами своих героев – «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас…» – на карточках с пометками «ДжФК», «ЛИНК», «СОК», а самая толстая пачка получилась из «Размышлений» Марка Аврелия, посланий, с которыми престарелый римский император, одинокий и попавший в окружение на задворках собственной империи, обращался к самому себе во втором веке от Рождества Христова:

«Ничто не будет для человека добром, если не содействует справедливости, благоразумию, мужеству и свободе. Ничто нельзя назвать злом, что не противодействует этому». МААР[12]

Когда Шкип приблизился к столовой, ему показалось, будто он слышит крик Питчфорка: «Вот-вот!»

Им уже подали рыбу с рисом. Шкип занял место перед пустой тарелкой у левого локтя полковника, и слуга поднёс ему его порцию. Они принялись за еду в тусклом свете канделябров. Когда отключилось электричество, это слабо сказалось на общей обстановке. Лишь прекратилось гудение кондиционера, да под потолком гостиной замер и смолк вентилятор.

Тем временем полковник продолжал разглагольствовать, размахивая в воздухе вилкой, а другой рукой придерживая бокал, как бы пригвождая его к столу. Говорил он с акцентом, с которым говорят бостонские ирландцы, однако не лишённым отпечатка многолетней службы на авиабазах в Техасе и Джорджии.

– Единственная подлинная цель Лансдейла – познать народ, учиться у него. Его труды равносильны искусству.

– Вот-вот! – воскликнул Питчфорк. – К делу это совершенно не относится, но всё так, всё так!

– Эдвард Лансдейл – это образцовый представитель рода человеческого, – заявил полковник. – Говорю это без тени смущения.

– А какое, собственно, Лансдейлу дело до асвангов, да и вообще хоть каких-то наших легенд? – спросил Эдди.

– Давайте скажу ещё раз, и, может быть, на сей раз вы меня наконец услышите, – ответил полковник. – Эдвард Лансдейл в полной мере восхищается народом самим по себе, его песнями, сказками, преданиями. Что уж там выходит из этого восхищения с точки зрения разведки – понимаете? – это всё, так сказать, побочный продукт… Боже правый, да в этой рыбе одни кожа да кости. Себастьян, ну где моя рыбёшка? Куда это она уплыла? Эй, ты что, собираешься скормить ему мою рыбу? – Слуга Себастьян в этот миг предлагал Шкипу взять добавки с блюда с бангусами. Шкип знал, что это любимая рыба полковника. Неужели даже повара заранее предупредили о его визите? – Так-с, всё-таки загарпунил я себе кита, – объявил полковник, потянувшись за добавкой. – А историю про асванга как-нибудь потом доскажу.

Себастьян без приглашения подцепил вилкой ещё одну, уже третью по счёту рыбину, положил полковнику на тарелку и направился на кухню, посмеиваясь про себя. Там, за дверью, переговаривалась прислуга – громко, радостно. При полковнике, а особенно когда он пребывал в шутливом настроении, у филиппинцев головы шли кругом. Его очевидная привязанность к этому народу в каком-то смысле сводила их с ума. Эдди тоже подпал под это обаяние. Он расстегнул мундир и переключился с воды со льдом на шардоне. Шкип уже видел, чем закончится вечер: надраенный до блеска пол замусорят грампластинки, а все будут плюхаться на ягодицы под «Лимбо Рок»[13]. Внезапно Эдди выдал:

– А я ведь знал Эда Лансдейла! Я очень плотно с ним работал!

Да неужели? Эдди?! У Шкипа не укладывалось в голове, как такое может быть.

– Андерс, – спросил Шкип у Питчфорка, – как по-научному называется эта рыба?

– Бангус? Его называют молочной рыбой. Нерестится в верховьях рек, а живёт в море. Chanos salmoneus.

Эдди добавил:

– Питчфорк говорит на нескольких языках.

Бангусы были вкусные, похожие чем-то на форель, совсем без рыбного привкуса. При содействии американского Агентства международного развития у подножия гор построили рыбный инкубатор, где они и вывелись из икры. Полковник ел неторопливо и осторожно, вилкой отделяя лоскутки мяса от крошечных косточек и запивая виски – уже несколькими бокалами за один ужин. Привычки его ничуть не изменились: каждый вечер после пяти он пил в больших количествах и безо всякого повода. В их семье негласно считалось, что настоящему ирландцу свойственно употреблять спиртное, но если кто-то начинал пить до пяти часов, это осуждалось как проявление разнузданности, упадничества и неуместного аристократизма.

– Расскажи-ка нам про асванга. Давай, потешь нас небылицей, – обратился полковник к Эдди.

– Что ж, так и быть, – согласился Эдди, опять, как решил Шкип, входя в роль Генри Хиггинса, – вот послушайте: давным-давно, как это всегда бывает, жили-были брат и сестра, а жили они со своей матерью, которая была вообще-то вдовая, потому что отец погиб от какого-то несчастного случая, уж простите, не припомню, что именно там произошло, но точно что-то героическое. Жаль, вы меня не предупредили, а то порасспрашивал бы у бабушки! Но в любом случае попробую вспомнить, как там в сказке говорилось. Двое детей, брат и сестра, и тут я должен снова извиниться, потому что это были двое сирот, обоих родителей у них убили, и всё-таки это была не их мать, а старая тётка их матери, которая за ними приглядывала в хижине неподалёку от одной из наших деревушек на Лусоне. Возможно, даже в нашей деревушке Сан-Маркос, этого я не исключаю. Мальчик был сильный и храбрый, девочка – красивая и добрая. Тётке, вернее двоюродной бабке – ну, вы это предвидели, я уверен, – ей, значит, нравилось мучить двух этих славных детей слишком тяжёлой работой, грубо на них покрикивать, а то и поколачивать древком метлы, чтобы работали резвее. А брат с сестрой беспрекословно ей повиновались и ни на что не жаловались, потому что это были весьма прилежные дети.

Долгое время деревушка не знала горя, но потом пало на неё проклятье, повадился туда кровожадный асванг – кормиться на ягнятах, также на козлятах, а что хуже всего – и на малых детках, особенно на молоденьких девочках, вот как эта сестра. Иногда видели асванга в облике старухи, иногда – в виде огромного вепря с жуткими клыками, а иногда даже оборачивался он милым ребёночком, чтобы заманивать малых деток в потёмки и высасывать их невинную кровь. Перепугался по округе весь народ, больше не мог никто улыбаться, ночью сидели все по домам, жгли свечи, больше не ходили в лес, в джунгли – ни собирать авокадо или какие там ещё есть полезные растения, ни добывать на охоте мясо. Каждый день после полудня собирались в деревенской часовне и молились за погибель асванга, но ничего не помогало, и даже, бывало, по дороге со службы случалось иной раз с кем-нибудь кровавое убийство.

И вот, раз такое дело, явился брату с сестрой как-то один святой, сам архангел Гавриил, одетый в обноски, в образе нищего, что пробирается через джунгли. Встретился он детям у колодца, куда пришли они набрать воды, и дал мальчику лук и чехол со стрелами… как называется такой чехол?

– Колчан, – подсказал Питчфорк.

– Вот-вот, колчан со стрелами. Звучит довольно красиво. Дал он парнишке этот колчан со стрелами и тугой-претугой лук и велел всю ночь сидеть в амбаре с зерном в конце тропинки, потому что там он и убьёт асванга. Ночью в амбаре собирается много кошек, одна из которых на самом деле и есть асванг, принявший этот облик для маскировки. «Но, господин, как же я узнаю, кто из них асванг, на каждую кошку стрел ведь не хватит?» И архангел Гавриил ответил: «Когда асванг поймает крысу, он не станет с ней играть, а только разорвёт её сразу же на клочки и начнёт упиваться кровью. Как увидишь такую кошку, стреляй в неё без промедления, потому что она и есть асванг. Конечно, если не попадёшь, то излишне рассказывать, что тогда асванг уже тебя самого разорвёт клыками и высосет у тебя до капли всю кровь, когда ты умрёшь».

«Я не боюсь, – ответил мальчик, – потому что знаю: вы переодетый архангел Гавриил. Я не боюсь и с помощью святых угодников сделаю всё как надо».

Когда мальчик вернулся домой со всеми этими стрелами и так далее, тётка его усопшей матери отказалась его отпускать. Сказала, что он должен каждую ночь спать в постели. Набросилась на него с метлой, отобрала оружие и спрятала его в соломенной крыше хижины. Но мальчик впервые в жизни ослушался опекунши, в ту же ночь тайком вернул его себе, прокрался со свечкой в амбар и ждал там, спрятавшись в тени – а я вас уверяю, тени там были просто страхолюдные! А среди теней шныряли силуэты крыс. И силуэты кошек крались отовсюду, около трёх дюжин. Которая из них окажется асвангом? И вот, скажу я вам, во тьме сверкнула багровым огнём пара клыков, послышалось шипение, затем асванг закричал, и как только к горлу мальчика прянул его ужасный лик, парнишка выпустил стрелу и услышал, как что-то глухо стукнулось об пол – видимо, тварь упала – а потом раздался сдавленный стон, а затем заскребли когти – это раненый злой дух пополз куда-то в безопасное место. Осматривая место событий, нашёл наш юный герой отрубленную лапу огромной кошки со смертоносными когтями – левую переднюю лапу, а из неё торчала его стрела.

Вот юный герой воротился домой, а старая гнусная опекунша принялась его бранить. Сестра его тоже не спала. Двоюродная бабка подала им чаю и немного рису. «Где ты был, братец?» – «Сражался с асвангом, сестрица, и, по-моему, его поранил». А сестра тогда и говорит: «Милая бабушка, тебя тоже ночью не было дома. Где ты была?»

– «Я-то? – говорит милая бабушка. – Нет, что ты, я тут, с вами всю ночь сидела!» Но она постаралась поставить им чай побыстрее и отлучилась – дескать, надо прилечь.

Позже в тот же день наши двое детей нашли старуху повешенной за шею на дереве рядом с хижиной. А под ней натекла лужица крови – капала она как раз оттуда, где раньше была у неё левая рука. А до этого, когда бабка ещё наливала чай, обрубленную руку она от детей скрывала под платьем, а кровь-то из неё уже тогда капала – ядовитая кровь асванга.

– Это старая сказка, – сказал Эдди. – Я её много раз слышал. Но народ-то в неё верит, и вот сейчас верят, что это случилось здесь, вчера, на этой неделе. Боже мой, – воскликнул он, подливая себе шардоне и тряся бутылкой вверх-вниз над бокалом под аплодисменты немногочисленных слушателей, – это что же, я тут сидел, рассказывал – да и выдул целую бутылку?

Полковник уже вворачивал штопор в новую пробку:

– В тебе ирландский дух, парень.

Провозгласил тост:

– Сегодня день рождения коммодора Андерса Питчфорка. Salud![14]

– Коммодора? – удивился Эдди. – Шутите!

– Шучу я только насчёт звания. Но не насчёт дня рождения. Питчфорк – можете ли вы припомнить, где вы находились в ваш день рождения двадцать четыре года назад?

Питчфорк ответил:

– Ровно двадцать четыре года назад я очень тёмной ночью болтался под куполом парашюта: меня сбросили над Китаем. Я даже не знал название провинции. И кто вёл самолёт, с которого я только что спрыгнул? Что за человек дал мне полдюжины шоколадных батончиков и пинком вышвырнул меня в небо? И вернулся себе на уютную койку!

– Ну и кто же не сделал этого ни разу, потому что эти сволочи меня сбили? И кем был тот человек, которого ты угостил яйцом вкрутую в лагере для военнопленных двадцать дней спустя?

Питчфорк указал на полковника:

– Не потому, что я такой щедрый. Потому, что у бедняги был день рождения.

Эдди разинул рот:

– Вы выжили в японском лагере?

Полковник отодвинул стул назад и вытер лицо салфеткой. Он вспотел, проморгался.

– Будучи у японцев далеко не почётным гостем… как бы сказать-то… я знаю, что такое быть пленным. Дайте-ка слово подберу… подберу слово – минуточку, попробую слово подобрать … – он тупо уставился снизу вверх, на всех сразу, но в особенности на Шкипа, а сам Шкип в это время приходил к неудобному для себя пониманию, что у полковника помрачилось сознание и сейчас он без всякой смысловой связи переменит тему.

– Японцы, – шепнул Сэндс, не в силах противостоять позыву.

Полковник оттолкнул свой стул от обеденного стола, колени его растопырились, правая рука, сжимающая бокал с напитком, облокотилась на бедро, спина сделалась идеально прямой, а по багровому лицу заструился пот. Вот он – великий человек, провозгласил Сэндс про себя. Отчетливо, но беззвучно произнёс: «Человек истерзанного величия». В такой миг он не мог удержаться от излишней драматизации, ибо всё это было чересчур уж чудесно.

– У них не хватало сигар, – сказал полковник. Его выносливость и несгибаемая выправка внушали трепет, но не доверие. В конце концов, он был пьян. И так вспотел, что они, вероятно, видели его как сквозь разбитое стекло. Тем не менее это был настоящий воин.

Сэндс обнаружил, что опять говорит сам с собой: «Куда бы ни привёл нас наш путь, я проследую за ним».

Питчфорк сказал:

– В той войне я точно знал, кого ненавидеть. Это мы тогда были боевиками. Мы были хуками. Вот кем нам нужно стать, чтобы надавать по шапке этим сволочам во Вьетнаме. Как по мне, Лансдейл это подтверждает. Нам нужно самим стать боевиками.

– А я вам скажу, кем, по-моему, нам нужно стать, – ответил полковник. – Я вам скажу, кем научился становиться Эд Лансдейл: асвангами. Вот кто такой Эд Лансдейл. Асванг. Да. Сейчас, выдохну пару раз, протрезвею, да и расскажу, – он и впрямь набрал воздуха, но тут же осёкся, чтобы сказать Питчфорку: – Нет-нет, не надо вопить «Вот-вот!».

– Вот-вот! – выкрикнул Эдди.

– Извольте, вот вам моя байка об асвангах. На холмах под Анхелесом, прямо над авиабазой Кларка, приказал Лансдейл двум филиппинским десантникам, с которыми работал, похитить двух хукских боевиков прямо во время очередного их патруля – те подошли да и взяли двух пареньков с тыльного конца цепочки. Удавили их, подвесили за ноги, выкачали из каждого кровь, – полковник приложил два пальца к собственной шее, – через два прокола в яремной вене. И оставили трупы у дороги, чтобы на следующий день их нашли товарищи. Ну, они и нашли… А ещё через день ни следа хуков в тех местах не осталось.

– Вот-вот! – сказал Питчфорк.

– Так-с. Давайте разберёмся, – сказал полковник. – Разве эти хуки и так не живут под сенью нависшей над ними смерти? Лансдейл со своим ударным отрядом выкашивали их в небольших стычках как бы не по полдесятка в месяц. Если их не впечатляла угроза со стороны тех, кто их ежедневно преследовал, что же такого было в смерти этих двух ребят, которая выгнала их из-под Анхелеса?

– Ну как, это ведь суеверный страх. Страх неизвестности, – предположил Эдди.

– Какой такой неизвестности? Предлагаю рассмотреть этот случай с точки зрения того, как мы сможем им воспользоваться, – сказал полковник. – Я вам так скажу, они обнаружили, что война ведётся на уровне мифа. Война – это ведь и так на девяносто процентов миф, разве нет? Дабы вести свои войны, мы возносим их до уровня человеческих жертвоприношений – разве не так? – и постоянно ссылаемся на нашего бога. Она и должна стать чем-то пострашнее смерти, а то бы мы все превратились в дезертиров. Думаю, нам надо относиться к этому вопросу с большей сознательностью. Думаю, нам надо вовлекать в это дело и богов противника. И его чертей, его асвангов. Он скорее устрашится своих богов, своих чертей и своих асвангов, чем когда-либо станет бояться наших.

– По-моему, самое время вам вставить «Вот-вот!» – обратился Эдди к Питчфорку. Однако тот только молча допил вино.

– Полковник, а вы только что из Сайгона? – поинтересовался Эдди.

– А вот и нет. С Минданао. Был там в городе Давао. И в Замбоанге. А ещё в местечке под названием Дамулог, маленьком таком городишке в джунглях – вы ведь там бывали, не так ли?

– Пару раз, да. На Минданао.

– А в Дамулоге?

– Нет. Звучит незнакомо.

– Удивительно такое слышать, – сказал полковник.

Эдди спросил:

– Почему же вас это удивляет?

– Мне говорили: когда речь заходит об определённых сведениях о Минданао, стоит обращаться к тебе.

Эдди развёл руками:

– Простите, ничем не могу помочь.

Полковник мазнул Шкипа по лицу салфеткой:

– Это что такое?

Эдди воскликнул:

– Ага! Первый, кто упомянул об усах! Да, он превращается в Уайетта Эрпа[15]!

Майор Агинальдо и сам щеголял растительностью над верхней губой, как многие молодые филиппинцы, – редкие чёрные волоски очерчивали область, в пределах которой должны были со временем разрастись усы.

– Человек с усами должен обладать каким-нибудь особым талантом, – заявил полковник, – каким-нибудь неординарным навыком, чем-то таким, что оправдывало бы его тщеславие. Стрельба из лука, карточные фокусы, что ещё…

– Палиндромы, – подсказал Андерс Питчфорк.

Появился Себастьян с объявлением:

– Мороженое на десерт. Нам надо съесть его полностью, а то растает без электричества.

– Нам? – спросил полковник.

– Наверно, если вы его не осилите, нам придётся доедать за вами на кухне.

– Мне не надо десерта. Я подпитываю свои пороки, – сказал полковник.

– О, боже правый! – произнёс Эдди. – На минуту я позабыл, что такое палиндром. Палиндромы! Ну да!

Свет зажёгся, кондиционеры по всему зданию ожили и заработали.

– Всё равно доешьте это мороженое, – велел полковник Себастьяну.

Вслед за ужином они переместились в патио за бренди и сигарами, послушали гудение электрического уничтожителя насекомых и заговорили о том, о чём избегали говорить в течение всего ужина, но о чём каждый нет-нет да и упоминал ежедневно.

– Боже мой, скажу я вам, – начал Эдди, – в Маниле мы узнали эту новость где-то в три утра. К рассвету были в курсе уже все до единого. Передавали даже не по радио, а из уст в уста. Филиппинцы высыпали на улицы Манилы и рыдали.

Полковник сказал:

– Наш президент. Президент Соединённых Штатов Америки. Нехорошо вышло. Ай как нехорошо.

– Они рыдали как по великому святому.

– Он был красавец-мужчина, – вздохнул полковник. – За это-то мы его и убили.

– Мы?

– Черта, разделяющая свет и тьму, пролегает через каждое сердце. Меж нами нет такого, кто бы не был виновен в его кончине.

– В этом сквозит… – начал Шкип. В словах полковника сквозил какой-то религиозный пиетет. Он не хотел этого говорить. Но сказал: – В этом сквозит религиозный пиетет.

Полковник ответил:

– С религиозным пиететом я отношусь к своим сигарам. А что касается всего прочего… религия? Нет. Это не просто религия. Это, мать её, истина. Что есть в мире хорошего, что есть красивого, мы на него бросаемся и – цап! Видите вон тех несчастных букашек? – показал он на провода уничтожителя, в который вреза́лись и коротко вспыхивали насекомые. – Буддисты никогда не стали бы тратить электроэнергию на подобное варварство. Знаете, что такое карма?

– Вот теперь вы снова впадаете в религиозность.

– Ей-богу, я из неё и не выпадал. Я о том, что она у нас внутри, вся эта война. Это и есть религия, разве нет?

– О какой войне вы говорите? О Холодной войне?

– Это, Шкип, не Холодная война. Это Третья мировая. – Полковник прервался, чтобы затоптать подошвой уголёк от сигары. Эдди и Питчфорк уже не участвовали в разговоре, только смотрели куда-то в темноту – то ли захмелели, то ли утомились от воодушевления полковника, Шкип не мог догадаться, в чём дело, – а дядя между тем предсказуемо вынырнул из облака, в которое погрузился ранее. Но Шкип был частью той же семьи; надо было показать, что он и сам не промах. В плане чего? Да в плане того, что он выдержит штурм этого социального Эвереста: ужина и попойки с полковником Фрэнсисом Ксавьером Сэндсом. Готовясь к восхождению, он отошёл к боковому столику.

– Куда это ты?

– Да просто собираюсь плеснуть себе бренди. Если уж на дворе Третья мировая война, так к чему отказывать себе в хорошей выпивке?

– Мы сейчас на всемирной войне, вот уже почти двадцать лет. Вряд ли Корея продемонстрировала нам это в достаточной степени, или же наш взгляд всё равно оказался не способен разглядеть её признаки. Но со времён Венгерского восстания[16] мы готовы бороться с таким положением дел. Это невидимая Третья мировая. Опосредованный Армагеддон. Это противоборство между добром и злом, и его истинное поле – сердце каждого человека. Сейчас я немного переступлю за черту. Хочу сказать тебе, Шкип: иногда я задаюсь вопросом, а не проклятая ли это битва при Аламо[17]. Это пропащий мир. Куда ни обернёшься, ещё кто-нибудь переходит на сторону красных.

– Но ведь это не просто противоборство между добром и злом, – заметил Шкип. – Это борьба между чокнутыми и нормальными. Нам всего-то надо продержаться до того, пока коммунизм не рухнет под грузом собственной экономической несуразности. Под грузом собственного безумия.

– Может, коммуняки и не в своём уме, – ответил полковник, – но они отнюдь не безрассудны. Они верят в свой командный центр и в силу своего немыслимого самопожертвования. Боюсь, – сказал полковник и глотнул из бокала; из-за этой заминки показалось, что это и есть конец фразы – что он просто боится… Но он прочистил горло и продолжил: – боюсь, это и делает коммунистов неудержимыми.

От разговоров такого рода Сэндс смутился. Они не вызывали у него доверия. Здесь, в джунглях, он обрёл радость и узрел истину, здесь, где жертвы смыли кровью ложную веру, командный центр прогнил, а коммунизм умер. Они вымели всех хуков отсюда, с Лусона, и рано или поздно выметут вообще всех до последнего коммуниста на планете.

– А помните ракеты на Кубе? Кеннеди смог дать им отпор. Соединённые Штаты Америки дали отпор Советам и заставили их отступить.

– В заливе Свиней он поджал хвост и бросил кучу славных парней подыхать в грязи – нет-нет-нет, пойми меня правильно, Шкип. Я сторонник Кеннеди, я патриот. Я верю в идеалы свободы и всеобщей справедливости. Я недостаточно рафинирован, чтобы этого стыдиться. Но это не значит, будто я смотрю на свою страну через розовые очки. Я служу в разведке. Я ищу правду.

Из темноты подал голос Питчфорк:

– Я в Бирме познакомился со многими неплохими ребятами из Китая. Мы костьми друг за друга ложились. Некоторые из этих же самых ребят сейчас – правоверные коммунисты. И я жду не дождусь, чтобы увидеть, как их пристрелят.

– Андерс, ты трезв?

– Слегка.

– Боже мой, – сказал Шкип, – как же жаль, что он умер! Как это случилось? Куда нам теперь идти? И когда же настанет тот день, когда нам не придётся больше повторять это снова и снова?

– Не знаю, в курсе ли ты, Шкип, но тут на нашей высоте есть один боец, который считает, что это сделали мы. Наши. Наша контора. В частности, под наше внимание попали добрые друзья Кубы, те парни, что курировали операцию в заливе Свиней. Потом расследование, комиссия, Эрл Уоррен[18], Рассел[19] и все остальные – Даллес[20] и тот позаботился, чтобы отвести любое подозрение. Очень над этим потрудился. Заставил нас выглядеть кругом виноватыми.

Эдди резко распрямился. Его лицо находилось в тени, но вид у него был нездоровый.

– Не в силах выдумать ни одного хоть бы самого завалящегося палиндрома, – объявил он. – Так что, пожалуй, откланяюсь.

– С тобой всё в порядке?

– Чтобы вести автомобиль по дорогам, нужно хоть немного воздуха в лёгких.

– Дайте ему воздуха, – велел полковник.

– Я доведу тебя до машины, – сказал Шкип, но почувствовал ладонь полковника на своей руке.

– Не беспокойся, – ответил Эдди, и вскоре они услышали, как с другой стороны здания заводится его «мерседес».

Тишь. Ночь. Нет, не тишь – из джунглей доносился мерный звон, с которым мириады насекомых насмерть боролись за существование.

– Что ж, – сказал полковник, – я и не думал, будто из старины Эдди удастся что-нибудь вытащить. Без понятия, какие там у них планы. И почему он говорит, что плотно работал с Эдом Лансдейлом? Во времена Лансдейла-то он ещё под стол пешком ходил. В пятьдесят втором он, должно быть, был ещё совсем мелким пацанёнком.

– Да ладно, – ответил Шкип, думая о том, что майор Эдди, когда его сердце волновала страсть, имел обыкновение выражаться даже в некоторой степени поэтично, – назвать его слова ложью как-то язык не поворачивается.

– Чем ты здесь занимался?

– Катался по ночам с Агинальдо. Ну и знакомился с картотекой, согласно инструкции. Инструкцию, кстати, дали в ужасной манере. Резал и клеил.

– Замечательно. Очень хорошо, сэр. Какие-нибудь вопросы?

– Да: почему в документах никак не упоминается этот регион?

– Потому что собирали их не здесь. Очевидно же, что они составлялись в Сайгоне. И его окрестностях. И ещё кучка с Минданао – эти достались мне по наследству. Да, я служащий отдела Минданао, у которого нет своего отдела. Тебе что-нибудь нужно?

– Я раскладываю дубликаты обратно по коробкам, после того как обрежу их до нужного размера. Мне понадобятся ещё такие боксы.

Полковник обхватил сиденье стула коленями и подъехал поближе к Шкипу.

– Да просто распихай их по картонным коробкам, ладно? Скоро ведь переправлять их на новое место. – Кажется, полковника опять унесло от алкоголя; взгляд его помутился, и, вероятно, если бы можно было это разглядеть, нос у дяди покраснел – такая реакция на крепкие напитки была характерна для всех мужчин по отцовской линии их рода; однако речь его звучала бодро и уверенно. – Ещё вопросы?

– Кто такой этот немец? Если только он немец.

– Немец-то? Это человек Эдди.

– Человек Эдди? Мы с ним сегодня обедали, и Эдди как будто его совсем не знал.

– Ну, если он не человек Эдди, уж я тогда не знаю, чьим он может быть человеком. Не моим уж точно.

– Эдди говорил, ты с ним встречался.

– «Эдди Агинальдо», – сказал полковник, – в переводе с филиппинского значит «лживая скотина». Ещё какие-нибудь вопросы?

– Да: Андерс, что это за мелкие пятнышки грязи на стенах?

– Прошу прощения?

– Ну вот эти вот крохотные грязевые крапинки? Имеют они какое-то отношение к насекомым? Вы же вроде как энтомолог?

Питчфорк, пробуждаясь от дрёмы, задумчиво пригубил бренди.

– Я как-то больше по части комаров.

– О, это смертоносные вредители, – поддержал полковник.

– И скорее по части осушения болот, – продолжал Питчфорк.

– Андерс о тебе очень лестно отзывался. Практически хвастался, – сказал полковник.

– Так ведь парень-то хороший. У него любопытство правильного свойства, – подтвердил Питчфорк.

– С тобой связывался кто-нибудь из нашей группы в Маниле?

– Нет. Если только вы не считаете формой контакта то, что Питчфорк тут, в сущности, живёт.

– Питчфорк не состоит в нашей группе.

– Тогда кто же он?

– Я отравитель, – проговорил Питчфорк.

– Андерс действительно почётный сотрудник корпорации «Дель-Монте». Они очень много вкладывают в искоренение малярии.

– Я специализируюсь на ДДТ и мелиорации заболоченных местностей. Но понятия не имею, что за организмы оставляют эти мелкие грязевые пятнышки.

Полковник Фрэнсис Сэндс запрокинул голову назад и влил полбокала себе в глотку, моргнул, привыкая к темноте, кашлянул и сказал:

– Твой родной папаша – мой родной брат – погиб во время гнусного налёта япошек на Перл-Харбор. И кто же был в ту войну нашим союзником?

– Советы.

– А кто нынче наш враг?

Шкип знал сценарий:

– Советы. А союзники кто? Гнусные япошки.

– А с кем, – вставил Питчфорк, – сражался я в малайских джунглях в пятьдесят первом и пятьдесят втором? Да с теми же самыми китайскими партизанами, которые помогли нам в Бирме в сороковом и сорок первом!

Полковник сказал:

– Мы должны крепко держаться за наши идеалы, пока проносим их через этот лабиринт. Точнее, через эту полосу препятствий. Полосу дьявольски трудных препятствий, которые чинит нам действительность.

– Вот-вот! – вставил Шкип. Он не любил, когда дядя драматизировал очевидные вещи.

– Выживание – основа триумфа, – изрёк Питчфорк.

– Кто придёт первым? – спросил полковник.

– Но в конце, – сказал Питчфорк, – нас ждёт или свобода, или смерть.

Полковник поднял пустой бокал, указывая на Питчфорка:

– На Сороковом километре Андерс семь месяцев кряду обслуживал детекторную радиостанцию. По сей день так мне и не рассказал, где её прятал. Там, в этом лагере, было ведь по меньшей мере с дюжину сучьих япошек, которые день и ночь только над тем и ломали голову, как бы накрыть местонахождение этой шайтан-машины. – «Сороковым километром» называлась железнодорожная станция в Бирме, на которой японцы в 1941 году интернировали их рабочую бригаду. – А вместо плошек для риса были у нас кокосовые скорлупки, – рассказывал полковник. – У каждого – своя кокосовая скорлупка. – Он протянул руку и сжал племяннику запястье.

– Ой-ой-ой, – спохватился Шкип, – неужели мы вас теряем?

Полковник уставился на него:

– А?

Шкип вскочил, чтобы вернуть дядю в реальность:

– Господин полковник, я же правильно понял, что картотека в определённый момент отправляется обратно в Сайгон?

Полковник таращился на него из темноты и чуть подёргивался, мельчайшими движениями выправляя осанку, как бы стараясь удержать голову в равновесии на шее. Видимо, в качестве упражнения на координацию изучил с разных расстояний окурок своей сигары, после чего, кажется, овладел собой и сел прямее.

Сэндс сказал:

– Я всё это время повышал свой уровень французского. Командируйте меня во Вьетнам.

– А как у тебя с вьетнамским?

– Надо бы освежить знания.

– Ты ж ни словечка не знаешь.

– Выучу. Отправьте меня в языковую школу в Калифорнии.

– Никто не хочет в Сайгон.

– Я хочу. Определите меня там в какую-нибудь контору. Буду приглядывать за вашей картотекой. Назначьте мне куратора.

– Пообщайся с моей задницей – а то башка что-то разболелась.

– Каждый показатель будет у меня доступным для восприятия и восстановимым – просто перебери их двумя пальцами, и вжик-вжик, сэр, – что искали, то вам и выскочит.

– Ты настолько влюблён в документы? Что, попал под приворотные чары резинового клея?

– Мы им скоро накостыляем. Хочу быть там, чтобы этому поспособствовать.

– Никто не хочет ехать в Сайгон. Ты хочешь на Тайвань.

– Господин полковник, при всём глубочайшем уважении, сэр, ваши намёки не имеют под собой никаких оснований. Мы им скоро накостыляем.

– Я это не к тому, что мы им не накостыляем, Шкип. Я имел в виду, что мы не победим безусловно, по умолчанию.

– Понимаю. Я готов к тому, что они окажутся достойным противником.

– А-а-а! Вопреки всем моим усилиям ты всё-таки стал одним из этих новых ребят. У тебя уже иная закваска.

– Отправьте меня во Вьетнам.

– На Тайвань. Туда, где есть сносные условия для жизни и можно встретить всех, кто едет на фронт. Или в Манилу. Манила – это вариант номер два, я бы так сказал.

– Моё владение французским становится лучше, читаю я бегло, и всегда читал. Пошлите меня в языковую школу, и в Сайгоне я заговорю на нём так, точно родился французом.

– Да брось ты. Сайгон – это дверь-вертушка, там никто надолго не задерживается.

– Мне нужны канцелярские резинки. Большие, длинные и толстые. Хочу сортировать ваши карточки в стопки по регионам, пока вы не предоставите больше боксов. И больше столиков для карточек. Дайте мне в Сайгоне комнату и двух клерков. Я вам целую энциклопедию тогда накатаю.

Полковник усмехнулся, низко, сипло – саркастически, театрально, – но Шкип знал, что это добрая примета.

– Договорились, Уилл. Отправлю я тебя в школу, уж с этим-то мы разберёмся. Но сперва мне нужно, чтобы ты выполнил для меня одно задание. На Минданао. Есть у меня там один тип, которого мне охота активнее задействовать в работу. Не против пошариться немного по Минданао?

Сэндс подавил приступ страха и решительно промолвил:

– К вашим услугам, сэр!

– Доберись туда. Пообщайся вплотную со змеями. Попробуй на вкус человечину. Научись всему.

– Это довольно размытые требования.

– Есть там один человечек по фамилии Кариньян, священник, живёт на Минданао уже многие десятилетия. Отец Томас Кариньян. Найдёшь его в картотеке. Ознакомься с материалами по этому парню по фамилии Кариньян. Гражданин США, заброшенный к чёрту на кулички, католический падре. Он получает оружие или что-то в этом роде.

– Что всё это значит?

– Ну, что именно это значит, я без понятия. Такая вот формулировка. Получает пушки. По нему у меня ещё ничего не проработано.

– А потом что?

– А потом проваливай. Встреться с этим человечком. Похоже, так мы вскоре и оформим окончательно его карточку.

– Оформим?

– Мы создаём задел на будущее. Таковы приказы.

– «Оформим» – кажется… – Он не знал, чем закончить.

– Что тебе кажется?

– Звучит так, будто речь идёт не только о документах.

– Прежде чем будут приняты какие-нибудь решения, пройдёт не один месяц. Между тем мы хотим, чтобы всё было наготове. Если кто и даст делу ход, так это не мы. Ты там только для того, чтобы докладывать мне. Будешь передавать донесения через радиостанцию «Голоса Америки» на Минданао.

– А потом буду вашим каталогизатором во Вьетнаме?

– Тебе всё Вьетнам да Вьетнам! Лучше переправь свой М1 домой к мамочке. Мы такие больше не выпускаем.

– Вот дерьмо. Выпить, что ли, ещё бренди?

Полковник подставил стакан, а Шкип наливал.

– Тост – но не за Вьетнам. За Аляску. Ура!

Андерс и Шкип тоже подняли напитки.

– Это счастливая случайность. Потому что я как раз хотел подкинуть тебе заданьице, и, думаю, если твой образ действий в полевых условиях будет столь же образцовым, как я предвижу, у меня появятся все причины, чтобы тебя перекомандировали.

– Вы меня разыгрываете? И весь вечер меня разыгрывали?

– Весь вечер?

– Нет. Не весь. Начиная с…

– С каких пор, Шкип? – полковник затянулся сигарой, так что его толстощёкое лицо сверкнуло во тьме оранжевым огнём.

– Вы прямо как актёр дешёвого водевиля.

– И лицедействую тут перед тобой?

– С двенадцати лет.

Полковник сказал:

– Знаешь, я вот однажды ездил на Аляску. Путешествовал по Аляскинско-Канадской трассе, по той, что построили во время войны. Это фантастично. Не сама трасса, а пейзажи. Грандиозная дорога – всего лишь такая себе ерундовая чёрточка на фоне окружающей природы. Ты ни в жизнь ничего подобного не видал. Это мир, принадлежащий Богу, который был богом ещё до Библии… до того, как он пробудился ото сна и узрел сам себя… Богу, который был своим собственным страшным сном. Там ничему нет прощения. Допускаешь хоть одну крохотную ошибку, и природа расплющивает тебя в кровавую кляксу, да, в кляксу – сию же секунду, сэр! – воспалёнными глазами он огляделся вокруг, как будто лишь наполовину узнавал обстановку. Сэндс усилием воли приказал себе не терять самообладания. – Я повстречал одну даму, что прожила там порядочно лет – точнее, это-то уже позже было, а именно на прошлое Рождество имел я такое удовольствие. Теперь уже пожилая женщина, провела она свою молодость и бо́льшую часть зрелости на берегах Юкона. Зашёл у нас разговор об Аляске, и у неё было на это только одно замечание. Она сказала: «Это место, забытое богом». Эх вы, несчастные, чрезмерно деликатные сукины дети! Я считаю ваше молчание знаком уважения. Это я тоже ценю. Так позволите ли мне подобраться к сути? Реплика этой дамы заставила меня призадуматься. Оба мы почувствовали в этом месте одно и то же: здесь есть нечто большее, чем просто чуждая природа. Оба мы ощутили власть чуждого божества. А всего за несколько дней до этого, от силы парочку, на самом-то деле, я читал Новый Завет. Его дала мне моя малышка. Он у меня и вот прямо сейчас в ранце лежит, – полковник полупривстал и снова сел. – Но я вас пощажу. Суть-то в том, что – ага! ну да! – у старого чёрта в речах есть какая-то суть, и он ещё не настолько наклюкался, чтобы к ней не вернуться – вот она в чём суть-то, Уилл. – Никто другой никогда не называл Сэндса Уиллом. – Святой Павел учит, что есть один Бог, подтверждает это, но говорит: «Есть один Бог и много разных служб». Понимаю, что можно блуждать от одной вселенной к другой, знай только разворачивайся и шагай себе вперёд. То есть можно прийти в такую страну, где участь человека полностью отличается от того, как ты привык её понимать. И эта коренным образом отличающаяся вселенная управляется напрямую через землю. Прямо через грязь, чёрт бы её побрал! Так, а в чём же всё-таки суть? А суть – во Вьетнаме. Суть – во Вьетнаме. Суть – во Вьетнаме!

В конце сентября Сэндс сел на поезд от городка у подножья гор до Манилы. Было жарко. Он расположился у открытого окна. На остановках в вагон заходили торговцы, предлагали пассажирам ломтики манго и ананаса, сигареты и жевательную резинку поштучно из открытых пачек. Какой-то пацан пытался продать ему однодюймовый снимок – совсем не сразу Сэндс понял, что на фотографии изображена оголённая женская промежность, снятая с очень близкого расстояния.

Согласно инструкции, он не собирался являться в посольство или связываться с кем-либо в Маниле касательно своего задания. Возможно, он поискал бы встречи с майором, но его отдельно предупредили воздерживаться от сношений с Эдуардо Агинальдо. Однако в офицерский клуб в Приморском правительственном комплексе вход ему заказан не был, а там подавали лучшие свиные отбивные, какие он когда-либо пробовал. На манильском вокзале он торопливо протолкнулся сквозь ораву нищих и мелких воришек, сжимая правой рукой бумажник в кармане брюк, и доехал до комплекса на бульваре Дьюи в такси, сильно пахнущем бензином.

В зале Приморского клуба с кондиционируемым воздухом можно было выглянуть в южное окно – из него открывался вид на солнце, садящееся в воды Манильской бухты, или, через комнату, в северное – на плавательный бассейн. Двое крепких на вид мужчин, вероятно, гвардейцев морской пехоты из посольства, упражнялись в фигурных прыжках с борта – делали сальто и кувырки назад. Сэндса поразила черноволосая американка в золотистом леопардовом открытом купальнике – практически во французском бикини. Она говорила о чём-то со своим сыном-подростком, который сидел на лежаке и тупо рассматривал собственные ноги. Женщина была немолода, но роскошна. Все другие дамы у бассейна носили закрытые купальники. Противоположного пола Шкип откровенно побаивался. Принесли свиные отбивные – сочные, мясистые. Его знаний о кулинарии недоставало даже для того, чтобы догадаться, как у них получается так здорово готовить свинину.

Уезжая, он купил с прилавка у кассира плоскую пачку сигарет «Бенсон и Хеджес», хотя сам и не курил. Ему нравилось их раздавать.

Он ждал такси рядом с клубом, стоя в сумеречном свете и озирая широкие поля, жакаранды и акации, стену, усаженную шипами, и развевающийся у входа в комплекс американский флаг. При виде флага Сэндса стали душить слёзы. В этом звёздно-полосатом полотнище слились все его жизненные устремления, отчего и проистекало то щемящее чувство, с которым он любил Соединённые Штаты Америки – любил чумазые, простые, честные лица солдат на фотографиях времён Второй мировой, любил дождевые потоки, струящиеся по зелёной спортплощадке под конец учебного года, лелеял детские воспоминания о лете, о многих летних деньках, проведённых в Канзасе, где он устраивал штабики на деревьях, безболезненно падал на траву, подставляя макушку нещадно палящему солнцу, о безлюдных улицах в безветренные вечера, о густой, почти осязаемой тени исполинских вязов, о том, как бормотали радиоприёмники на подоконниках да как щебетали красноплечие желтушники, о печали взрослых из-за каких-то их непостижимых хлопот, о голосах, что разносились над дворами в опускающихся сумерках, о поездах, что катились через городок прямо в небо. Его любовь к своей стране, к своей родине сливалась с любовью к лету.

Флаг трепетал в волнах солёного бриза, а солнце скоро ушло под воду где-то вдалеке. Никогда в природе он ещё не видел ничего столь взрывоопасно-малинового, как эти закаты над Манильской бухтой. Гаснущий свет заряжал воду и низкие облака ужасающей жизненной энергией. Вот перед Шкипом остановилось обшарпанное такси, с заднего сиденья поднялись два осмотрительно-невзрачных молодых человека из дипломатической службы, и безликий молодой человек из Разведывательного управления занял их место.

* * *

Кариньян очнулся от тяжёлого сна, а по ощущениям – скорее кошмара; он весь дрожал, но что же такого пугающего было в этом сне? Да и сон ли это был – или скорее явление: некая фигура, монах с бледным пятном на месте лица, который твердил: «Твоё тело есть лучина, что возжигает страсть меж твоей любовью к Христу и милостью Божией». Кариньян уже так давно не соприкасался с английским, что смысл некоторых из этих фраз от него ускользал, как он ни прокручивал их в уме, как ни бормотал их губами – «страсть», «возжигает»? Вот уже многие годы, как ему случалось произносить подобные слова разве что шёпотом. А ещё удивительно было, с чего бы ему вдруг видеть сны о милости или об Иисусе Христе, потому что с тех пор, когда он ещё позволял мыслям обо всех этих материях себя беспокоить, тоже прошло очень много лет.

Одиночество моей собственной жизни – сиротливое возвращение Иуды домой.

Он встал с кровати в углу заплесневелой церквушки, спустился к бледно-коричневой реке с куском бледно-коричневого мыла. На него глазели двое ребятишек – они рыбачили на леску без удилища, сидя на широкой спине карабао, местной одомашненной разновидности водяного буйвола. Поблизости нежился в прибрежном иле другой такой же зверь – на поверхности виднелись только ноздри и частично рога. Не снимая дзори[21] и нижнего белья, а мыло сунув под одежду, Кариньян окунулся в воду и поспешно вылез, пока не присосались пиявки.

К тому времени, как он вернулся, переоделся в чистые трусы, надел брюки цвета хаки, футболку и пристегнул воротничок, Пилар уже заварила чай.

Священник сел на пень у шаткого столика под пальмой, закурил первую за день сигарету и отхлебнул из фарфоровой чашки. Пилар он сказал:

– Сегодня иду на встречу с мэром Дамулога. С мэром Луисом.

– Так и пойдёте до самого Дамулога?

– Нет. Оба отправимся в Басиг, там и встретимся.

– Сегодня?

– Он говорит, сегодня.

– А кто вам сказал?

– Дату[22] Басига.

– Хорошо. Я тогда заберу всё к сестре, там и постираю.

– До воскресного утра службы не будет.

Нужно было только сообщить Пилар, и об этом будет знать каждый.

– Хорошо.

– Мы встретимся с тремя другими дату. Это всё из-за миссионера – помнишь, того, который пропал?

– Да, миссионер из Дамулога.

– Они считают, что его нашли.

– Раненым?

– Мёртвым. Если только это тот самый.

Пилар перекрестилась. Она была вдовой средних лет с многочисленной роднёй, как мусульманами, так и католиками, и исправно о нём заботилась.

Кариньян попросил:

– Принеси, будь любезна, мои кроссовки.

День был серый, но пока священник шагал все десять километров по красной грунтовой дороге до Басига, он не снимал своей соломенной шляпы. Поднялся ветер, затряслись и задрожали стволы деревьев, пальмы, дома. Порывом вихря пронесло рой крохотных чёрных жучков, бесчисленных, как капли дождя. Играющие на тропинках дети при виде его с визгом бросались врассыпную. В Басиге он направился к рыночной площади, как всегда, размышляя о том, что было бы куда лучше, живи он здесь, в городе. Но город был мусульманским, и там не пожелали бы иметь церковь.

Ещё до того, как Кариньян дошёл до рынка, к нему с обеих сторон присоединились дату Басига и два других дату из Тандая, деревушки на холмах: все трое – мужчины под шестьдесят, в рваных джинсах или защитных брюках, в конических шляпах, похожих на его собственную, к тому же один из дату нёс в руке копьё, и теперь, в городе, где их никто не тронет, ребятишки тихонько попискивали из-под тростниковых навесов: «А-тес, а-тес!» – отец, отец… Все вчетвером прошествовали в кафе – убить время до прибытия мэра Луиса. Кариньян заказал рис с тарелкой козлятины и растворимый кофе. Остальные – рис и кальмаров.

Священник купил пачку сигарет «Юнион» и вынул одну: если эти мусульмане будут иметь что-то против, что ж, увы им. Однако они попросили его поделиться, и вот уже за столом курили все четверо.

Мэр Луис известил на прошлой неделе, что людям, нашедшим труп и личные вещи покойного, уже сообщили, какие у пропавшего были отличительные признаки. Дату пообещали, что вернутся в Басиг с вынесенным заключением – действительно ли это пропавший американский миссионер? – не позже вторника. Кариньян был уверен, что сегодня уже четверг. Впрочем, это казалось неважным.

Подъехало джипни[23] из Кармена, облепленное пассажирами, и сбросило их, как гигантскую шкуру. На нём, вероятно, и прибыл из Дамулога мэр.

Люди проходили мимо дверей кафе, заглядывали в окна, но внутрь не вошёл никто. За другой столик уселся в одиночестве беззубый пьяный старик и замурлыкал себе под нос какую-то песенку. Несколько другая музыка исходила с заднего двора, где стайка детворы на корточках кучковалась вокруг безбатарейного радиоприёмника, какие были в ходу в армии США. Лучше всего ловилась станция из Котабато. Передавались американские попсовые мелодии месячной давности. Маленьким слушателям заходили на ура что горячие эстрадные ритмы, что слезливые баллады.

В кафе вошёл низенький и пузатый мэр Дамулога Луис – улыбаясь, прихлопывая и играя свою собственную свиту. Он подсел к ним и оценил обстановку.

– Вы их расспросили? – сказал он по-английски.

– Нет.

Перейдя на себуанский, Луис обратился к Салилингу – самому старшему, человеку с копьём:

– Вот эти люди, которые нашли мертвеца у реки Пуланги…

– Да.

– Мы велели им поискать обувь. Прислали рисунок. И этикетку от рубашки. Прислали рисунок.

Салилинг сказал:

– У них только кости. И кольцо с пальца.

– На левой руке? Золотое?

– Они не говорили.

– Вот на этой. На левой.

– Ну а зубы они смотрели? У него в зубах были металлические коронки. Вы им сказали? – Он ткнул пальцем себе в рот и спросил Кариньяна:

– У вас такие есть? Можете им показать?

Кариньян широко разинул рот и продемонстрировал троим дату коренные зубы – зрелище, похоже, пришлось старейшинам по вкусу.

– Нашли у него в зубах металл? – допытывался мэр.

Салилинг ответил:

– Мы поищем такие зубы. Но в нашем барангае[24] есть проблема, о ней-то мы и хотим поговорить.

– Я не дату вашего барангая. Это вы там дату. Это не мой пост, это ваш пост.

– Нашей школе нужен ремонт. Крыша защищает от солнца, но не от дождя.

– Денег просит, – пояснил мэр Кариньяну по-английски.

– Я умею и по-себуански, – сказал Кариньян.

– Знаю. Просто нравится говорить так, чтобы эти мусульмане ничего не поняли. Я-то сам христианин, сэр. Адвентист седьмого дня. Не католик, конечно. Но перед лицом этих мусульман все мы одна семья.

– А этот пропавший миссионер тоже ведь адвентист седьмого дня, верно?

– Да. Большое горе для всего Дамулога.

– Дайте этому человеку пятьдесят песо.

– Думаете, у меня найдётся пятьдесят песо? Я же не богач какой-то!

– Скажите ему, что заплатите позже.

Луис спросил Салилинга:

– Сколько стоит отремонтировать школу?

– Двести.

– Могу дать двадцать. Не сейчас. Через неделю.

– Доски стоят дорого. По меньшей мере сто пятьдесят за доски.

– У меня есть в Дамулоге доски. Если вам доски нужны, так досками я вам помочь могу.

– Досками и деньгами.

– Двадцать пять деньгами.

Салилинг о чём-то поговорил с остальными дату. Луис взглянул на Кариньяна, но священник покачал головой. Он не был знаком с их диалектом.

– Десять досок длиной хотя бы в десять футов, – сказал Салилинг по-себуански. – Да потолще.

– Да.

– Сколько вы выделите средств?

– Сорок – это потолок. Я серьёзно.

– Пятьдесят.

– Ну ладно. Пятьдесят песо деньгами и десять толстых досок. Через неделю.

Дату засовещались. Пришла хозяйка кафе, сгорбленная, встревоженная женщина, и принесла две булочки для священника, а также металлическую ложку, хотя он уже съел свою порцию, загребая пищу пальцами, как и все остальные. Будучи уверена, что белые люди предпочитают хлеб вместо риса, хозяйка всегда отправлялась на рынок, если в городке появлялся Кариньян.

Салилинг сказал:

– Будет славно, если вы подождёте недельку. Нам прямо сейчас нужно возвращаться в Тандай, а потом за холмы, к реке Пуланги.

– Так до реки они ещё не доходили! – сказал Луис по-английски.

– Я понял.

– Эти мусульмане такие медлительные. Наше время им тратить только в радость.

Миссионер пропал ещё до сезона дождей. Весть о найденном трупе пришла больше месяца назад.

Дату Салилинг сказал:

– Встретимся здесь через две недели. Либо мы придём в Дамулог. Принесём ответ, а вы привезёте древесину и деньги.

– Не через две недели – через одну, прошу вас! Миссис Джонс уже заждалась. Бедная миссис Джонс!

Старейшины заговорили между собой на своём наречии.

– Нет, – ответил дату, – за неделю не получится. Дотуда далеко, а людям с реки Пуланги доверять нельзя. Они не мусульмане. И не христиане. У них иные боги.

Кариньян сочувствовал миссис Джонс, жене миссионера. У него мелькнула мысль: «Может, пойти с ними вместе и доставить тело обратно в Дамулог?»

Луис сказал:

– Я согласен идти с вами, но не дальше Тандая, если только пойдём мы оба. А что до переправы через Пуланги – нет уж, увольте. Мне не хочется умирать. Хочется прожить подольше.

– Ладно.

– Вы отправитесь с ними, отец?

– Да.

– Сами?

– Если я пойду с ними, значит, уже не сам.

Уговорились: дату найдут Луиса в Дамулоге через две недели. Луис заказал бутылку «Сан-Мигеля».

– Люблю католические столовые, – сказал он своим собеседникам. – В нашей, адвентистской, пива не достать. Вредно для здоровья.

Хозяйка поспешила принести им закуску – мясо из большой стеклянной банки. По обеим сторонам от входа в кафе сгрудились горожане и глазели на них с открытыми ртами.

– Могу раздобыть авокадо, – предложила хозяйка Кариньяну. – Приходите к нам обедать, сделаю для вас авокадовый молочный коктейль.

Священник перекусил отбивной из мяса карабао, присыпанной специями, но, тем не менее, с невероятно сильным душком. Он кивнул в знак того, что оценил вкус по достоинству, и вот для него уже вынесли целую тарелку. Нет, мясо-то было неплохое. Но послевкусие от него слишком уж отдавало запахом карабао. Сборище за дверью голосило: «А-тес, а-тес, а-тес!».

И вышел Иуда, пошёл и удавился.[25]

– За всех помолюсь, – крикнул им священник.

Салилинг встал и грозно двинулся на назойливых зевак. Топнул босой ногой, тряхнул копьём. Толпа отхлынула на пару шагов.

Хозяйка принялась вяло расталкивать старого пьянчужку за соседним столиком, вопя что-то невнятное. Он же, кажется, не отдавал в этом отчёта.

– Глядите-ка, ваши прихожане хотят исповедаться, – заметил Луис.

И низринулся Иуда с высокого места, и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его.[26]

Кариньян задавался вопросом, имеют ли эти люди, заботящиеся лишь о том, как бы выжить, хоть какое-то понятие о чувстве вины. Все эти заскорузлые существа, словно вытесанные из красного дерева, которые приковыляли сюда ради исповеди. Он ушёл вместе с остальными дату, отпихнувшими сельчан прочь с дороги.

– Пойду помолюсь. Каждый должен молиться. Молитесь святым угодникам на Небесах!

Ему предстояло идти с двумя дату в их барангай под названием Тандай. Туда не ходили джипни, туда, начиная с определённого места, не было даже дороги. Придётся пешком. Кариньян понял только то, что люди, у которых хранятся останки миссионера, живут у реки Пуланги. Как долго туда добираться, оставалось только гадать. Дату сказали – двадцать пять километров, но с его стороны было глупо об этом спрашивать, ибо откуда бы им знать точное расстояние? Из вежливости они предоставили примерное время: двухдневный пеший переход. Дату настаивали на том, чтобы выйти немедленно – так они смогут добраться до Тандая уже к ночи.

Они шли вместе до полудня и достигли Магинды. Там дату любезно одолжили для него лошадку, не крупнее пони, с деревянным седлом на спине. Замыкая вереницу из трёх стариков, лядащая животина тащилась под весом Кариньяна несколько километров к подножью холма под барангаем Тандай, потом пришлось спешиться и взбираться по тропке за ней, а тем временем над изгибами невысоких гор уже спускались сумерки.

Вырубленная сельчанами просека, ведущая вверх по склону, была широка и потому удобна – но сам склон крут, и священник запыхался. Он уже был слишком стар для таких похождений – сколько ему лет? Да почти шестьдесят. Точно Кариньян не помнил. На полпути они услышали негромкий свист, и к ним присоединился четвёртый сопровождающий.

– Добрый вечер, атес, – сказал он по-английски. – Я составлю вам компанию.

Юноша представился как Робертсон, племянник Салилинга. Лица Робертсона в неярком вечернем свете было не разглядеть.

Раздумья об Иуде, всевозможные образы, этот монах, этот сон преследовали Кариньяна весь день. Монах из сна с серебристым облаком вместо лица. Может, удастся найти кого-нибудь, кто растолкует ему увиденное?

Они перевалили через гребень и отправились на ночёвку в здание школы. Священнику принесли ужин, состоящий из клейкого белого риса и зелёных листьев какого-то растения, которое они назвали «хвай-ан», и вскоре, поскольку ночь была непроглядная, не осталось ничего кроме как лечь спать. Он улёгся на бок на деревянном полу, как и все прочие, без матраса и без покрывала. Не спалось. Воздух пах иначе, чем в его спальне у речки-вонючки рядом с Басигом, в помещении стояла духота, окна заслоняли громадные листья бананов, и даже ящерицы под застрехами верещали как-то по-чудно́му. Около полуночи начался дождь, постепенно лило всё сильнее и сильнее, пока гроза не стала порываться сокрушить металлическую крышу, угрожая утопить их сперва в собственном рёве, а затем в потоках ливня. Капли проникали сквозь стыки между рифлёными листами жести, и Кариньян сдвинул две парты и заполз под них, чтобы укрыться. В кромешной темноте в класс пробирались сельчане, у которых крыши протекали ещё сильнее, пока их не набралось под две дюжины. Когда ливень прекратился, ещё несколько часов было слышно, как он грохочет где-то внизу за горным склоном.

Проснулся священник на рассвете, почти не сомкнув глаз, и вышел на улицу опорожнить мочевой пузырь за углом школы. После ночного дождя было прохладно, но не чувствовалось ни единого дуновения ветерка. В этот час казалось, будто земля лежит разверстой, готовая выдать все тайны.

Какое подношение положил бы я к подножью креста, на котором висит разбойник?

Он громко испортил воздух, и ребятишки, которые подглядывали за ним из-за угла, принялись выпячивать губы и со смехом подражать звуку пускаемого ветра.

Какое утешение было бы ему у изножья смертного ложа его?

Не тратя времени на сборы и не попрощавшись, трое дату вышли и возобновили путешествие. Они ничего на себе не несли, вот и он ничего не нёс. Впрочем, хоть они и шли босиком, он обул свои кеды.

Они спустились по скользкой тропе к длинной горной гряде и добрели вдоль неё до другой вершины. С одного края мир залился алой краской, и откуда-то снизу прямо на них выкатилось солнце, испуская жгучий пар и, как казалось, сотворяя из самой дымки новый пейзаж, сложнее и величественнее прежнего, полный холмов, ущелий, искрящихся ручейков и растительности, окрашенной не просто в бесчисленные оттенки зелёного, но также серебристой, чёрной, фиолетовой.

Остановились у какого-то барангая в несколько лачуг на близлежащем холме, выпили местного кофе и съели каждый по плошке риса. Салилинг заговорил со старейшиной на висайском диалекте, и до слуха Кариньяна донеслось, как они обсуждают какую-то ружейную стрельбу, звучавшую вот этим самым утром на другом конце долины.

– Он предупредил нас, что впереди ведётся какой-то бой, – сказал Робертсон.

– Я слышал, – ответил Кариньян.

И они опять двинулись в поход.

Спустились по другому склону горы на широкую, ровную тропу, гладко утоптанную буйволиными копытами. Мало-помалу проход сужался, пока Кариньяну не пришлось прижать руки к груди, чтобы их не разодрали колючие растения, густо обступившие дорогу. Салилинг возглавлял колонну, а кончик его копья задевал листву над головой и сбивал остатки ночного дождя Кариньяну в лицо. Остальные, пригнувшись, следовали за священником. Внезапно Салилинг сошёл с тропы и ринулся в море слоновой травы, через которое, где-то у них под ногами, бежала стёжка шириной в шесть дюймов. Теперь солнце атаковало их сверху, из самого зенита, а снизу тем временем нападала густая красная грязь, которая казалась живой, – приставала к обуви Кариньяна, наслаивалась на подошвах, громоздилась с боков, засасывала по самую щиколотку. Другие, шлёпая босыми ступнями, преодолевали её влёгкую, тогда как священник, бредя в середине вереницы, прорывался с боем, а на каждом из теннисных кроссовок запеклось по красному пирогу, тяжёлому, будто из бетона. Он сбросил кеды, пока их не поглотила грязевая каша, связал их шнурками и оставил болтаться в кулаке.

Когда они покинули плоскогорье и сошли к ручью на дне глубокого ущелья, а Кариньян уже отчаялся ждать конца этим бесчисленным спускам и подъёмам, откуда-то из-за ближайшей вершины раздался глухой треск, и они попали под тень дымового облака, повисшего в небе у них впереди, чёрной колонны, возносящейся вертикально вверх – потому что стоял полный штиль. И будет кровь, и огонь, и пальмовые деревья дыма[27] – это же из книги Иоиля, нет? Невероятно, как это вдруг к нему вернулось знание английского! Да и Писание тоже вынырнуло обратно из тьмы… Иоиль, да, глава вторая, обычно это место переводят как «столпы дыма», но в древнееврейском подлиннике ясно сказано: «пальмовые деревья дыма».

Когда они перешли ручей, бегущий по дну ущелья, Кариньян попытался очистить подошвы. Грязь не растворялась в воде, и пришлось отскребать и оттирать её пальцами. Вода казалась чистой. Он задался вопросом, можно ли её пить. Где-то на протяжении русла каждого ручейка в этой местности располагалась какая-нибудь деревня или племенная община: воду использовали для орошения, сбрасывали в неё нечистоты, купали скотину. Его снедала отчаянная жажда, все нутро изнывало от обезвоживания, но они пить не стали, вот и он не стал. Натянул на босу ногу мокрые кроссовки. Теперь они направлялись прямо к чёрному дымовому монолиту.

Они достигли вершины и по одновременно грязной и каменистой стёжке добрели до барангая в несколько хижин – те пылали, почти уже сгорели дотла – до кучи досок, по-прежнему чёрных и тлеющих. Салилинг приложил руку ко рту и гикнул. Ему кто-то ответил. Обойдя вокруг опорный столб, они обнаружили старика в набедренной повязке из мешковины. Кариньян присел на кочку, поросшую жёсткой травой, и стал отмахиваться от дыма, а Салилинг и его племянник заговорили с сельчанином.

– Говорит, пришли тад-тады, чтобы всё тут разрушить, – сказал священнику Робертсон. – Но все убежали. А он слишком старый, чтобы сбегать. Ему в руку выстрелили, вот он и прячется.

«Тад-тад» называлась христианская секта. Название означало что-то вроде «руби-руби».

Из жителей деревни никого не осталось, кроме этого старика с пулевым отверстием в ладони, на которую он наложил компресс из листьев и мушиных яиц.

– Даже если получили тяжёлое ранение, в этом племени никогда не отрезают конечности, – пояснил Робертсон. – Это необязательно, раны у них никогда не гноятся, потому что они дают мухам отложить туда яйца и личинки выедают из мяса всё нагноение.

– А-а. Ага, – протянул Кариньян.

– Хороший способ. Но бывает, от этого болеют и умирают.

По старику, его по-обезьяньи сморщенному личику и жилистой плоти, которая почти отставала от костей в суставах, было видно, что он безмерно близок именно к такому исходу. В глубине рта у него сохранилось два или три зуба, и сейчас он крайне сосредоточенно обгладывал ими плод манго. На вопросы Салилинга старик отвечал неприветливо, но когда покончил с фруктом, отшвырнул косточку и показал Кариньяну свой антинг-антинг – браслет из полых семян вокруг запястья. Его магия, объяснил дед, оберегает от насильственной смерти. Поэтому пулевое ранение ничего не значит.

Старик говорил на себуано-висайском наречии, которое Кариньян понимал довольно неплохо, но юный Робертсон всё равно перевёл:

– Ему просто нужно напиться крови обезьяны, тогда будет как новенький.

– Возьмите меня с собой к реке, – прохрипел дед. – Хочу хлебнуть немного грязи.

– А сейчас он хочет пойти с нами, – сказал Робертсон.

– Да. Понимаю.

– В этом племени говорят, что грязь даёт жизненные силы. Он хочет к реке.

– Я знаю, о чём он говорит, – настойчиво ответил священник.

Старик указал на восток, куда-то за холм, и завёл речь про какую-то сказочную страну, про земли из легенд и преданий.

– Он говорит, что вон за той горой лежит край под названием Агаманийог.

– Это только дети верят в подобные сказки, – проворчал Кариньян.

Старик по-прежнему показывал на восток:

– Агаманийог! Это страна кокосов.

Кариньян сказал:

– Оставьте детям этот ваш Агаманийог.

– Они туда не ходят, – возразил дед.

И вновь они тронулись в путь, пробираясь вброд по руслу ручья через узкую лощину, а затем – вверх по противоположному склону горы, цепляясь за пучки травы, чтобы подтянуться, а Кариньяна на каждом шагу язвило стрекало Искусителя: «Я есмь зло в полновластии воли своей, и не раскаиваюсь в том сполна. Ну ладно, чуть-чуть раскаиваюсь. Но лишь самую малость. Я потерпел неудачу в Духе усыновления».[28] Он приглушил голос дьявола, который принадлежал ему самому, и настроил слух на звуки извне: шелест мокрой листвы на ветру, гогот попугаев, лживую болтовню обезьянок в кустах. Растения смыкались над головами. Тропинка теперь пролегала лишь где-то в воображении Салилинга. Кариньян слепо тащился за ним, держась на ногах из страха, что если вдруг он сядет, то потеряется среди растительности. Одежда промокла насквозь, даже карманы – и те наполнились по́том. Стёжка опять расширилась, и они вышли на хребет, с которого открывался вид на весь мир целиком. Теперь идти стало полегче. Через менее чем два часа они стояли над долиной Аракан, около пяти километров в ширину, а по дну долины несла оливково-серые воды река Пуланги. Берега скрывали из виду исполинские акации, похожие на грибы высотой с десятиэтажный дом и с кронами шириной в сто футов. До этого момента Салилинг с ним не заговаривал, но сейчас повернулся и сказал по-себуански:

– Оглянитесь – видите, откуда мы пришли. До тех мест двадцать километров.

Кариньян посмотрел на запад: там в розоватом свете купалось серо-зелёное крошево джунглей, кипящее в котле заката.

Ещё час спускались они к остаткам барангая Татуг. Прошлогоднее наводнение прибило травы к земле и смыло дома с низких свай, но там всё ещё жили люди. Кариньян, настолько обессиленный, что был не в состоянии даже снять шляпу, присел на какой-то холмик, смутно осознавая, что тот вполне может оказаться чьей-нибудь могилой. Вокруг теснились другие могилы, не совсем ещё сгинувшие под безжалостным натиском колючих трав и ползучих лиан. Что-то истребило с десяток этих людей, да что там, больше, двадцать, двадцать пять – чума, наводнение, разбойничий налёт. Он нашёл в себе силы наконец-таки снять шляпу. Услыхал детский смех, услыхал женский плач.

– Давайте, отойдите отсюда, тут нельзя сидеть, – сказал Робертсон. Салилинг взял его за руку. Робертсон объявил: – Смотрите, вот коробка. – Он держал ящик из источенных личинками трухлявых досок. – В ней – кости вашего соотечественника.

* * *

В рамках своей первой официальной операции в качестве сотрудника разведслужбы в субботу, в 4:15 утра Сэндс прибыл во внутренний аэропорт Манилы, чтобы сесть на «Дуглас Ди-си-3», отправляющийся в Кагаян-де-Оро, самый северный город на острове Минданао, и смешался с толпой у окошек кассы – десятки полусонных людей в платках, повязанных у шеи, лениво обмахивались выцветшими журналами, ненавязчиво, но решительно пробивались к безучастным лицам персонала. Затем они исчезали, после чего, собственно, всходили на самолёт. Фамилия Шкипа шла сороковой в листе ожидания, выведенном мелом на доске у стены, но предыдущие тридцать девять путешественников так и не показались, так что он первым поднялся на борт «Ди-си-3», который пронёс всего пятерых пассажиров над радужно-переливающимися джунглями и чёрными водами моря и без происшествий приземлился на красный грунт ухабистой взлётно-посадочной полосы. Эти «Ди-си-3», как он понял, могут летать хоть с отстреленным крылом – слыхал он от полковника подобные байки.

Сэндс нашёл такси до кагаянского рынка, решил обойтись без завтрака и сразу же сел в рейсовый автобус, идущий на юг через остров. Он вёз недорогой фотоаппарат, «Империал Марк XII» без осветительной приставки, снимающий в пастельно-зелёных тонах, но бо́льшую часть времени просто любовался пышными, словно бы губчатыми ландшафтами. Ехали они с приличной скоростью, иногда сбавляя обороты почти до предела, чтобы дать старым пассажирам сойти, а новым – сесть, но ни разу толком не остановившись. У каждого хуторка к автобусу сбегались торговцы, продавали ломтики манго и ананаса, обёрнутые в бумагу, и «кока-колу» в трясущихся полиэтиленовых пакетах, завязанных узлами и с торчащей сбоку соломинкой для питья, – они-то и составили походный паёк Шкипа до тех пор, пока поездка не прервалась на ночь в Малайбалае, довольно крупном городе среди гор в центре острова.

Всю дорогу его пронизывали волны тоски по дому – не по Штатам, не по Канзасу или по Вашингтону, а по пансионату в горах Лусона, по его спальням с кондиционерами, супу «Кэмпбелл» и арахисовой пасте «Скиппи» из спецмагазина Приморского дипломатического комплекса. Эти крошечные припадки смятения принимались им с радостью – как признаки углубляющегося погружения в среду. Его заинтриговала идея, которую выдвинул полковник: о едином боге, но многих службах. Страхи увлекли Сэндса также и к дальнему концу текущего задания – кому предстоит читать рапорт об отце Томасе Кариньяне, какое впечатление произведёт это его донесение?

Малайбалай, хоть и бедный, построенный по большей части из фанеры да оцинкованной жести, был городом многолюдным, шумным и оживлённым. Возле площади перед католической церковью Сэндс нашёл гостиницу и комнату с отдельным санузлом, как принято в мусульманских домах – кабинкой, в которой есть как туалетная дырка, так и кран с холодной водой и трёхфутовым резиновым шлангом. Такая экзотическая система ввергла его в состояние духовной тошноты. На заданиях подобного типа он был готов испытывать чувство ужаса и оторванности от мира – но не просто же от вида сантехники! Он лёг на кровать, отдышался, дал напряжению выпариться из крови. Окна в узенькой комнатушке находились слишком высоко, чтобы выглянуть на улицу. Казалось, в здешнем воздухе нет кислорода, а полон он лишь детским визгом и шумом уличной жизни. Сэндс взял фотоаппарат, спустился по лестнице наружу и сел на каменную скамеечку на площади, подставив туфли под щётку чистильщика. Мальчишка – на вид не старше семи-восьми лет – трудился в поте лица, верхнюю губу усеяли бисером крупные капли, и выразительно постучал щёткой по ящику, чтобы дать знать клиенту, что надо бы переменить ногу. Сэндс щёлкнул аппаратом. Мальчуган сохранил хладнокровие и притворился, будто ничего не заметил. Что ж, пожалуй, этого хватит, оно его успокоит, это ребячье лицо. Он щедро заплатил, вошёл в церковь – никаких стен, только массивный купол над рядами скамей – и стал ждать субботней вечерней литургии. Подтянулось ещё немного людей. Спустились сумерки. На улице над площадью запорхали летучие мыши. Латынь утихомирила его душевную бурю. Во время проповеди моложавый священник говорил по-висайски, но Шкип уловил много знакомой английской терминологии: «одержимость бесом»… «изгнание демонов»… «падшие ангелы»… «духовное обследование»… «психологическое обследование»… Когда молящиеся поднялись для причастия, он предоставил их самим себе и шагнул обратно в этот катастрофически чуждый город.

Останавливая каждого прохожего, пока среди них не попался один, говорящий по-английски, он узнал про ресторан в западном стиле и вскоре уже сидел в «Ла-Пастерии» – итальянском заведении, которое, похоже, часть своего меню добывало из консервных банок, но также подавали там салат из свежих овощей и антипасто с редиской, сельдереем только что с грядки и даже оливками. Белые скатерти, свечи в бутылках из-под «кьянти» и патефон, на котором персонал крутил семидесятивосьмиоборотные пластинки с джазовыми мелодиями.

Деревянные ставни были нараспашку, и внутрь залетал вечерний горный бриз – настолько прохладный, насколько это было вообще возможно на данной широте. Неподалёку от одного окна в одиночестве сидела женщина – явно англичанка или американка, молодая, но уже какая-то потускневшая, сухая, вроде библиотечной старой девы или незамужней сестры пастора. Впрочем, когда бы его взгляд ни упал на неё во время еды, она не отводила глаз, а смотрела в ответ с необъяснимой откровенностью.

Как только официант убрал её посуду, незнакомка встала и подошла прямо к столику Шкипа. Принесла свою чашку кофе и поставила её рядом с его чашкой.

– Мы весь вечер глядим друг на друга. Думаю, нам пришло время представиться. Я Кэти Джонс.

Она пожала ему руку и задержала в своей ладони. Это было не просто дружелюбие. Она, не отрываясь, смотрела ему в глаза, и взгляд её был чуть ли не полон слёз, горя́ от жажды чего-то неизъяснимого. Сэндс как будто язык проглотил. Он никогда не понимал, как следует вести себя с женщинами. Её натянутая улыбка, истекающая отчаянием, пронзила ему сердце жалостью. Она была больна или пьяна, а может – и то и другое.

– О, ради всего святого, – произнесла женщина и отвернулась с тихим не то смешком, не то всхлипом. Оставив свой кофе у него на столике, она поспешно вышла.

Сэндс внутренне содрогнулся и не смог доесть. Несмотря на это, заказал десерт. Когда принесли заказ – канноли, – официант замялся возле него с неприятным смущением и наконец выдавил: «Дама сегодня не рассчиталась. Оплатите заказ?» Шкип заплатил.

На следующий день, едва Сэндс ступил из автобуса на немощёную главную улицу селения Дамулог, его поприветствовал невысокий полноватый человек, у которого, похоже, имелась привычка производить смотр всех новоприбывших, – он представился как Эметерио Д. Луис, мэр Дамулога. Луис препроводил его в единственную гостиницу, хозяином которой был человек по имени Фредди Кастро, а по пути показал все достопримечательности Дамулога – рынок, ресторан, здание для петушиных боёв и галантерейную лавку.

Дамулог лежал в конце бетонированной дороги, здесь завершался автобусный маршрут и обрывались линии электропередачи. Хотя электричество досюда ещё добиралось, в городке не существовало ни канализации, ни, насколько смог разузнать Сэндс, каких-либо удобств в помещении, во всяком случае, не в гостинице у господина Кастро – её построили из крепкой древесины, но дождь в тот день просачивался не только через крышу, но даже через два промежуточных перекрытия и капал с потолка его комнаты на первом этаже. Чтобы сохранить постель и личные вещи в сухости, потребовалось тщательно продумать их размещение. В сумерки мэр и господин Кастро, молодой человек, прилично объясняющийся по-английски, вдвоём отвели его к одному из пяти городских источников, и там Сэндс в клетчатых трусах и жёлтых дзори на глазах у женщин и разинувших рты детей искупался в проточной воде из трубы в склоне холма.

– Купайтесь, купайтесь, вы в безопасности, – заверил его мэр. – У нас тут нет крокодилов. У нас нет малярии. У нас нет бандитов. Насколько знаю, у нас на юге действуют некоторые организованные мусульманские группировки, но только в Котабато. А мы не в Котабато. Это Дамулог. Добро пожаловать в Дамулог!

Когда Шкип поворачивался спиной, ребятишки поднимали крик. На острове Минданао не имелось американских военных баз, поэтому никто не называл его «Джо». Дети кричали ему: «А-тес, а-тес…» Отец… Видимо, приняли за священника.

* * *

И странные же сны снились сегодня ночью, Господи…

Она сидела на скамейке на рыночной площади, восстанавливала по кусочкам ужасы прошедшей ночи, ждала шести утра – времени отъезда, ждала, пока две полусонные женщины откроют поблизости ларёк для торговли, чтобы купить там кофе. Я стою перед судилищем Христовым, но что же перед этим, что же… вот я беру кошелёк, захожу в магазин купить карандаш, но магазин вдруг оказывается помостом на широкой чёрной арене у самого края света, а я теперь мертва и должна держать ответ за свои грехи. Но я не могу. И тьма становится мне вечною мукой.

Чей же это голос шептал во сне? Однако женщина в ларьке уже была готова продать ей кофе, заливая кипятком из термоса ложку порошкового «Нескафе» в пластмассовом стаканчике. Женщина включила транзисторный приёмник – вещало «Радио Пилипино Осамис» из Котабато: сначала передавали популярные мелодии, а в 6:00 прервались, чтобы пятикратно прозвучала «Аве Мария».

Автобус ждал, но водитель ещё не явился. Отъезжают ли они по расписанию, её ничуть не интересовало. Она не носила наручных часов, да и не было у неё часов уже долгие годы.

Но кто это? Менее чем в тридцати футах от неё у другого ларька сидел и заказывал себе сладкий рулет тот самый мужчина из ресторана, из «Ла-Пастерии», перед которым она повела себя как дура. Дура, идиотка! Но вчера вечером при виде его она ощутила такую боль, такое томление.

В своём филиппинском одеянии – коричневых широких брюках, коричневых сандалиях, белой спортивной рубашке с коротким рукавом, в неверном свете свечей, с вихрастой причёской и усами, он был так похож на Тимоти – младого пришельца, Тимоти – глашатая благих вестей и товарищеского участия. Вот она и кинулась к этому американцу – так же безрассудно, как кинулась бы к Тимоти, если бы тот вернулся к ней из глухой неизвестности, в которой растворился.

Ещё не рассвело. Странная здесь в горах погода, солнечные лучи колотят по голове, как молотом по наковальне, а в тени прохладно, после ночи – почти даже зябко. Она укуталась в штормовку, скрыв лицо под капюшоном, и наблюдала за американцем с расстояния в тридцать футов. Ибо вчера вечером в первое мгновение я подумала, Тимоти, будто он – это ты, и кровь ударила мне в голову и в пальцы, и зрение заволокло мне пеленой, и вот он сидит тут в шесть утра, продев руку в лямку своего хлопчатобумажного ранца, и выглядит, Тимоти, по-прежнему выглядит, точно вылитый ты. Вот подошёл другой мужчина, вероятно, водитель автобуса, сел рядом с американцем и заказал кофе. Наверху, над жестяной кровлей – хрупкие мерцающие огоньки, вокруг них – ореолы крылатых насекомых… Сонные ларёчницы, замотанные в лёгкие одеяла, толкутся возле деревянных лотков, на которых вскоре разложат варёные яйца, сигареты, конфеты, булочки. Тимоти, неужели ты живой? Женщина у ларька около меня плетёт для какого-то праздника миниатюрные коробочки из листьев кокосовой пальмы. Другая женщина, согнувшись, орудует короткой метёлкой, просто пучком соломы – подметает пыль… Смогу ли навсегда запомнить ту истину, что чувствую прямо сейча?.. Тимоти, все мы живём, и все мы умираем.

Водитель открыл двери автобуса, и американец взошёл вслед за ним. Никак нельзя было садиться в этот автобус – ведь её увидят! Она поедет на другом автобусе, попозже. Кэти отвернулась, попросила яйцо, рулет и ещё один стакан «Нескафе», а потом собрала вещи и ушла. Несла свои пожитки в бумажной сумке с верёвочными ручками.

Она села на скамейку на площади Рисаля и смотрела, как с полдесятка женщин и детей засыпают баскетбольное поле слоем убранного риса, ходят между кучами с граблями, чтобы ворошить зерно. Больше ей идти было некуда. Лучше сделать ставку на менее надёжное вечернее расписание, чем оставаться на ещё одну ночь. В городе не было адвентистской церкви, так что она расположилась в меблированных комнатах, где вокруг женщины, путешествующей без попутчика, образовалась атмосфера напряжённой заинтересованности, которая ею самой ощущалась почти как ненависть. Все пытались вести себя с ней любезно. Вот почему она ушла в «Ла-Пастерию», хотя едва ли могла себе такое позволить, – впрочем, это извиняло лишь то, что она в принципе туда ушла, но не то, что она разоткровенничалась перед незнакомцем.

И правда, был ли тот настолько похож на Тимоти? Из своего бумажного пакета Кэти выудила пачку фотографий – единственную причину этой поездки. На прошлой неделе среди разномастного имущества Тимоти она наткнулась на катушку фотоплёнки и проехала весь этот путь, чтобы найти кого-нибудь, у кого можно будет её проявить. Большинство кадров вышло неплохими: всего двадцать с чем-то фотокарточек, три с изображением Тимоти, а на двух он был запечатлён мимоходом – вот Тимоти с группой инженеров из Манилы, осматривают место постройки будущей водокачки, а мэр Луис вылез на передний план, точно жизнерадостный упитанный хомяк; вот Тимоти вблизи, но размыто, по-видимому, инструктирует неопытного фотографа; вот, наконец, на одной Тимоти обнимает за плечи саму Кэти, позируя со свитой молодожёнов на какой-то филиппинской свадьбе перед розовой церковной стеной. Остальные снимки он собирался выслать новобрачным: кстати, это в Котабато, Кэти узнала розовую церковь. В этой, как он выразился, «увеселительной прогулке за казённый счёт» – без малого сто километров езды по размытым дорогам с десятками других пассажиров в джипни, рассчитанном на восемь человек, – она всё время держалась подле него. В церкви в Котабато его приняли будто Господа Бога, донимали просьбами, заваливали подношениями, уломали поприсутствовать на свадьбе незнакомых людей – ну и разрешили поснимать это мероприятие на его немецкую фотокамеру.

Помимо этих фотографий, в бумажном пакете лежали вчерашний комплект одежды и небольшая подушка – её Кэти подложила под голову, сидя на деревянном сиденье в автобусе, который вёз её с гор в этот день. Дорога постепенно снижалась, убегая прямо вдаль и открывая впереди восхитительный вид на необозримые просторы – мириады оттенков зелени под медленно стягивающимися чёрно-серыми грозовыми тучами. В открытые окна со свистом залетал ветерок, пахший сперва сосной, а затем – прелым духом низменностей. Автобус проехал сквозь стену ливня и в 16:00 – с неба всё ещё накрапывало – прибыл в Дамулог.

Мэра Луиса на автобусной остановке сегодня не было. Должно быть, отлучился заключить пари. Было слышно, как ревут зрители на петушиных боях в здании на другом конце площади. К шпорам птиц привязывали бритвенные лезвия, и они за пару секунд кромсали друг друга на мелкие клочки.

Они с Тимоти жили неподалёку от площади в трёхкомнатном доме с сетками на окнах и крепкой кровлей и делили его со своим слугой Корасоном, а также, как правило, с двумя или тремя племянницами Кори – не всегда одними и теми же. В доме оказалось пусто. По субботам и воскресеньям девушки ходили домой в барангай Кинипет.

После соснового аромата и относительной прохлады горного города она снова ощущала запах родного дома – запах сырого дерева и прокисшего белья. В доме было темно. Она дёрнула за рубильник на кухне – электричество работало. Разбежались по углам тараканы. В плошке с крышкой Кори оставил ей немного риса. Там кишели муравьи. Какой жутью, какой безысходностью пропитался этот дом в отсутствие Тимоти!

Она выбросила еду вместе с плошкой и всем остальным на землю у края их участка земли и ушла, пробыв дома всего три минуты.

Поужинала она в столовой «Солнечный луч» – и застряла там из-за второй грозы за день. В городке отключился свет, и она пережидала непогоду в заведении, озарённом свечами, беседуя с человеком по имени Роми, приехавшим сюда из Манилы с геодезическим отрядом, и Боем Седосой, одетым в форму патрульного полицейского. Роми цедил из кружки ром «Олд-Касл», а Седоса – «Тандуай». Тельма, владелица народной столовой «Солнечный луч», сидела на высоком табурете за стойкой в другом конце зала и слушала транзисторный приёмник.

В одежде, промокшей до нитки, вошёл тот самый американец, похожий на Тимоти, – в петле на запястье у него висело нечто, смахивающее на камеру, – и нерешительно остановился в дверях. Беседа прервалась. Он сел за соседний столик и попросил подать ему кофе. Если американец и узнал Кэти, то сказать об этом ему не позволила вежливость.

Ах да, разве она не в курсе? В Дамулоге же кончается автобусный маршрут, и только на этой остановке можно снять жильё.

Он положил фотоаппарат на стол. Все наблюдали, как незнакомец пьёт кофе, а дождь и дальше монотонно барабанил по крыше.

В столовую ввалилась ватага пьяной молодёжи – парни дурачились и пинками опрокидывали столики и стулья. При свечах видны были только пугающие, стремительные силуэты. Тельма хлопала в ладоши и смеялась, будто это были её родные сыновья. Вот они ушли, и она принялась расставлять мебель как надо. Патрульный Седоса зашевелился, вынул фонарик и посветил им вслед в дождевую мглу. Потом внутрь зашла побираться какая-то юродивая. Тельма обнялась с ней как с родственницей – вполне вероятно, так оно и было.

Патрульный Седоса, хотя и продолжая держать подбородок и плечи прямо, нырнул к огоньку свечи. Внимательно вгляделся в лицо американца за соседним столиком и не отводил взгляда, пока тот не был вынужден как-то отреагировать.

– Будьте любезны, назовите ваше имя.

– Меня зовут Уильям Сэндс.

– Ясно. Уильям Сэндс. – Лицо у Седосы было как будто из какого-то фильма – мертвецки пьяные глазки в складках жирных, маслянистых щёк. Нос у него был острый, арабский. Седоса смотрел не моргая. – Ни в коем случае не пытаюсь как-то задеть вашу личность, но не могли бы вы показать мне какие-нибудь бумаги, разрешающие вам передвигаться в пределах нашей провинции?

– Не имею при себе никакого удостоверения, – признался американец, – у меня только один карман. – Он был одет в белую футболку и нечто, напоминающее купальные шорты.

– Ясно. – Седоса по-прежнему изучал внешность американца, словно та за секунду успевала изгладиться у него из памяти.

– Я в приятельских отношениях с мэром Луисом, – сказал Сэндс. – Он официально одобрил мой приезд.

– Вы часом не на армию США работаете?

– Я сотрудник корпорации «Дель-Монте».

– Ясно. Тогда хорошо. Всего лишь навожу справку.

– Понимаю.

– Если понадобится моя помощь, просто спросите Боя Седосу, – отрекомендовался патрульный.

– Ладно. И, пожалуйста, зовите меня «Шкип».

– Скип! – воскликнул Седоса.

Роми из геодезического отряда тоже повторил:

– А! Скип!

Тельма со своей табуретки за склянками с кушаньями – и та захлопала в ладоши и крикнула:

– Здравствуй, Скип!

– Так выпьем же за Шкипа! – объявила Кэти.

Неужели он понял? Он назвал свою кличку. В этом городке его больше никогда не коснутся неприятности.

Американец поднял стакан за них за всех.

– Вижу, вы таскаете с собой камеру даже под дождём, – сказала она.

– Я сегодня вечером не очень соображаю, – признал он.

– Вы держите её при себе прямо каждую минуту?

– Да нет. Я стараюсь не привязываться к фотообъективу. Если не поберечься, он ведь может насовсем превратиться в ваш глаз, в единственную мечту, через которую вы смотрите на мир.

– Вы сказали «мечту»?

– Прошу прощения?

– Ну вы ведь сказали, что он превратится в единственную мечту, через которую вы смотрите на мир?

– Разве? Я имел в виду «глаз». Ваша камера превратится в ваш глаз.

– Странная оговорка, сэр. Вы случайно не мечтали в юности сделаться фотографом?

– Нет, не мечтал, мэм. А вы случайно не мечтали сделаться Зигмундом Фрейдом?

– А у вас какой-то зуб на Зигмунда Фрейда?

– Фрейд на одну половину виноват в том, что не так с нынешним столетием.

– Правда? Кто же виноват на другую половину?

– Карл Маркс.

Этот ответ рассмешил Кэти, хоть она и не могла с ним согласиться.

– Наверно, это первый раз, когда кого-либо из этих двоих припомнили в нашем городке, – заметила она.

Роми, геодезист, потянулся через разделявшее их с американцем расстояние и пожал ему руку:

– Окажете ли вы честь составить нам компанию? – Он тянулся, пока американец не пододвинул стул и не подсел к их столику. – Не желаете ли насладиться вместе с нами чашечкой горячего кофе? Или чего-нибудь ещё более горячительного?

– Непременно. Угостить кого-нибудь сигаретой? Они, правда, чуть-чуть промокли.

– Ну это ничего, – сказал патрульный Седоса, принял одну из рук американца и подержал её над пламенем свечи, чтобы немного подсушить. – А! «Бенсон и Хеджес»! Хороший табачок!

Сейчас, снова видя американца, в этот раз – даже ближе, она не ощущала в себе никакого шевеления. Тогда как ей желалось бы ощутить хоть что-нибудь. Город утопал в грязи, пропах нечистотами и всевозможной заразой. Теперь, увидев, каково в этом месте без Тимоти, ей было тошно здесь находиться – хоть с ним, хоть без него.

Мужчины обсуждали каких-то филиппинских боксёров легчайшей весовой категории, о которых она ни разу не слышала. Над столешницей вился рой крохотных мотыльков – насекомых привлекала свеча, вертикально воткнутая в галлоновую банку из-под бананового кетчупа «Тамис Ангханг»[29]. Мужчины спорили о политиках, которые её не интересовали. Дискутировали о баскетболе – это была в некотором роде национальная страсть. Когда Кэти устала от разговоров, она пошла домой сквозь лёгкую морось, в непроглядной темноте, вызванной отключением света, ступая по лужам, чудом не сбившись с дороги и совсем уж удивительным образом добравшись, куда хотела.

Поставила туфли у дверей, направилась в спальню. Нашарила фонарик на прикроватной тумбочке и разделась при его тусклом освещении. На тумбочке лежала также книга Тимоти – её она нашла среди его вещей, а был это сборник леденящих душу сочинений Жана Кальвина, излагающих его учение о предопределении: книга сулила ад, доверху набитый душами, намеренно сотворёнными для вечных мук; она не знала, что делать с книгой, положила её рядом и никак не могла удержаться от возвращения к её духовной порнографии, как собака возвращается к собственной рвоте. Нашла спичку, зажгла завиток инсектицидной спирали на блюдце, заползла под антимоскитную сетку, натянула простыню по самый подбородок… Некоторые люди положительно и безусловно избраны для спасения, а другие столь же безусловно обречены на гибель… Так и лежала, вдыхая смрад своей жизни, с волосами, до сих пор влажными из-за дождя. К книге она так и не прикоснулась.

Когда Кэти проснулась, комнату озарял ослепительный свет: горела лампа под потолком. Видимо, электросеть уже починили. На улице по-прежнему стояла темень, однако дождь прекратился. Она взяла сандалии на кухню, швырнула их в раковину, чтобы разогнать тараканов, щёлкнула выключателем, налила стакан прохладной воды из холодильника (он работал на газу), села за стол и стала рассматривать фотографии. Проявление плёнки было призвано чем-то её занять, пока она ждала, чтобы кто-то привёз ей кольцо – металлический перстенёк то ли из золота, то ли нет, но снятый с пальца у трупа, который выбросило на берег реки Пуланги. Люди с берегов реки не прислали кольцо. Чем попусту тревожить кости или это одинокое украшение, они предпочли поискать кого-нибудь с Запада, кто бы заявил о своём отношении к этим останкам. В течение нескольких недель обдумав решение между собой, они отдали перстень за совершенно пустяковое вознаграждение, каких-то пятьдесят песо.

Она глядела глазами Тимоти на эту свадебную церемонию.

Их предупредили о том, что будут снимать, и они подготовились. Маленьких девочек нарядили как куколок, напудрили и напомадили; их чёрные волосики блестели от бриолина.

Его глаза видели, его ум обрабатывал именно этот самый момент на разбитых ступенях розовой церкви. Справа на заднем плане вывеска – «ШИРЕМОНТАЖ / раздвигаем горизонты в мире восстановления протекторов», – а над праздничной толпой парят изображения архангела Михаила, и лезвие его меча обёрнуто оловянной фольгой. Как раз был Михайлов день. Мусульмане, католики – все танцевали во славу небесного воителя. Пока Тимоти священнодействовал с осветительной приставкой, родня жениха начинала постепенно издавать восклицания и смешки, а когда щёлкнула вспышка, они успели сбросить оковы всех ограничений, свойственных человеку, завизжали и попытались спрятаться один за другим в стыдливом смятении.

Кэти взяла из их ящика в холодильнике одну из филиппинских сигар, которые курил Тимоти, села с ней в руке, поднесла к губам, зажгла спичку в блюдце на столе, несколько раз коротко затянулась, потом затушила её в раковине и снова села за стол, окружённая облаком родного зловония, хотя голова у неё закружилась. Сигары, фотографии, предметы, к которым он прикасался, замечания, которые плавно возвращались из тумана забвения, – она машинально собирала их, как своего рода улики.

Вернулась в постель, не выключая лампы над головой. Сразу же раскрыла труды Кальвина, книгу, которую Тимоти как нашёл, так и читал без перерыва. Её поражало, что кто-то уже сформулировал все эти грязные мысли, все эти идеи, которые, как она сама полагала, посещали лишь её одну, её личные греховные сомнения, ни разу не высказанные вслух, – и Тимоти, очевидно, чувствовал то же самое, потому что никогда не заговаривал с ней ни о них, ни об этой книге. На полях он оставил карандашные пометки возле отдельных отрывков. Она закрыла глаза и читала их кончиками пальцев…

«Хотя, таким образом, те вещи, которые являются злом, в той мере, в которой они являются злом, не являются благом, всё же само существование зла есть несомненное благо».

«И если Господь знал наперёд, что они будут злом, то злом они и станут, сколь бы сейчас ни сияли они добродетелью».

«Разве мы дети? Станем ли мы прятаться от истины, что Господь в силу вечной Своей благодати избрал тех, к кому Он благоволит, для спасения, отвергнув всех прочих?»

Это трепещущее сердце, эта дрожь перед лицом бездны, эта неизбежная истинность моего предначертанного проклятия…

Она уснула при включённом свете, прижимая к груди эти ужасающие суждения.

Наступило утро – солнечное и почти прохладное, в небе плыли пушистые облака, всё так разительно отличалось от минувшей ночи, разверзнувшей небесные хляби. Вошёл Кори, принёс хлеб и три мелких яичка с рынка, приготовил завтрак, после которого Кэти встретилась с восемью санитарками – их она обучала врачебному делу, и сейчас они заведовали медпунктами в отдалённых барангаях; в данный момент медпунктов было только четыре, в прошлом квартале – шесть, а в следующем – кто знает, один или шесть, а то и все десять, средства на это как приходили, так и уходили.

На встрече присутствовала также женщина из Фонда роста и развития, госпожа Эдит Вильянуэва, которая в чрезмерном количестве записывала что-то в блокнот. Восемь подшефных Кэти санитарок – все молодые, все замужние, все уже многократно ставшие матерями и привязанные к своим барангаям – устроили по случаю встречи пирушку. Ели рис, жаренный с сахаром в кокосовом масле и обёрнутый в банановые листья, рис, завёрнутый в кокосовые листья, и просто рис. «У нас один рис», – несколько сконфуженно оправдывалась госпожа Вильянуэва.

Дамы очень любили её мужа, знали все новости о его пропаже и говорили о нём с обходительностью, таким образом, чтобы не объявлять его открыто ни живым, ни мёртвым. Они называли его «Тимми».

А затем, когда обед завершился, настало время идти на поклон к мэру Эметерио Луису, который занимал центральное и возвышенное положение благодаря тому, что знал всё обо всех в Дамулоге, – он был бы мэром даже в том случае, если бы официально такой должности в городке не имелось. Кэти преподнесла ему оставшиеся лакомства, разложенные на подносе из красного дерева и укрытые шёлковым платком. Хотя для почтового отделения и мэрии в Дамулоге и возвели у рынка специальное трёхкомнатное строение из шлакоблоков, градоначальник туда обычно даже не заглядывал, предпочитая уютную гостиную своего дома, где была тень и лёгкий ветерок. Он усадил Кэти на плетёный стул у своего письменного стола, громким окриком потребовал принести воды со льдом и спросил её о мерах по иммунизации против полиомиелита. Они были знакомы уже два года. И всё же он затратил несколько минут на то, чтобы по всем правилам к ней обратиться, словно к эмиссару, только что сошедшему с самолёта.

– Можем ли мы доставить вакцину от полиомиелита на отдалённые медпункты? В сельской местности с этим проблемы. Не каждый может осилить пешим ходом весь путь до Дамулога с такой кучей детей. Это ведь бедные из беднейших. А иногда на дороге можно и на грабителей наткнуться. Мы же не хотим стать жертвой криминальных элементов. Это бедные из беднейших.

Кэти в последнее время уже несколько раз слышала от мэра эту фразу. При этом он всякий раз произносил её шиворот-навыворот. Таков уж он был – Эметерио Д. Луис, причём буква Д, согласно гравировке на его гранитном пресс-папье, значила «Деус».

Выборы были ещё нескоро, но, как он ей рассказал, соперник по гонке за мэрское кресло уже успел его оклеветать, назвал трусом и мужчиной «с белыми яйцами»[30]. В его глазах, где-то за муками служебного положения, огоньком поблёскивала неизменная жизнерадостность. В патио пела через звукоусилитель родоплеменные песни его сестра, которая училась в Южном университете Минданао, и он удовлетворённо слушал это пение, сложив руки у вазы с поролоновыми цветами, стоявшей на самом видном месте письменного стола.

Мэр заговорил с ней про американца, про Шкипа Сэндса, точно так же, как, должно быть, говорил со Шкипом Сэндсом про неё. И, конечно же, он был в курсе, что Кэти уже сталкивалась с американцем в столовой «Солнечный луч».

– Я спросил у Скипа Сэндса, знаком ли он с тем полковником из Америки, и действительно – они связаны весьма интересным образом… Вы, наверно, спросите, что между ними за связь?

– Мне не хотелось бы сплетничать.

– Сплетничать – это не по-христиански! – согласился он. – Если только не с мэром.

Кэти сняла платок с угощения, и Эметерио Луис изучил поднос, будто шахматную доску, не решаясь протянуть руку:

– Как много посетителей!

Кэти сказала:

– По-моему, это вы их и приворожили.

– Я их приворожил! Ну да! Я приворожил и этого американского полковника, и майора филиппинской армии, и того, другого, тоже приворожил, думаю, он был швейцарец, а вы как считаете?

– Я с ним не встречалась. С филиппинцем тоже. Только с полковником.

– Ещё я наколдовал бригаду инженеров-геодезистов. Миссис Луис, – спросил он свою дородную супругу, когда та выплыла из кухни, скользя по линолеуму соломенными подошвами дзори, – а вы как думаете? По-вашему, я способен вызывать духов?

– По-моему, у вас очень громкий голос!

– Кэти вот считает, что я умею привораживать всякие сущности, – окликнул он жену, пока та следовала к задней части дома. – Кэти, – продолжал он, – я хочу, чтобы геодезическая бригада сделала для меня кое-какую работёнку. По-моему, вы сможете помочь мне их уговорить.

– Так у меня ведь нет над ними власти, Эметерио.

– Ну ведь я же их вызвал! Теперь они должны на меня работать!

– Что ж, похоже, придётся вам самим их уговаривать.

– Послушайте, Кэти. Этот американец по прозвищу Скип – знаете, что он мне рассказал? Полковник-то приходится ему родственником. Дядей, если уж быть точным.

– Ничего себе! – ответила Кэти. Полковник произвёл на неё весьма сильное общее впечатление, но она никак не могла вспомнить – вызвать в памяти – лицо полковника, чтобы как-то сравнить их двоих.

– Я спросил у Скипа про этого филиппинского офицера и про того, другого, так он притворился, будто их не знает.

– Да откуда бы ему их знать?

– Эти люди, Кэти, все друг друга знают. У них какое-то засекреченное правительственное задание.

– Что ж, все работают под прикрытием.

Сама Кэти явилась сюда под эгидой Международного фонда помощи детям, организации, не принадлежащей ни к одной из религии, тогда как на деле она приехала в качестве жены своего мужа – труженика в виноградниках Христовых.

Мэр метнул сандалию в собаку, которая случайно забрела в комнату, – идеальный бросок, точное попадание в кормовую часть; животное по-птичьи пискнуло и выскочило за дверь.

– Мы ни в коем случае не поддерживаем азартные игры, – неожиданно пустился он в раздумья. – Игра на деньги противоречит принципам адвентизма. Я стараюсь оставить их в прошлом.

– Бьюсь об заклад, вы в этом преуспели.

– Благодарю вас. Ага – бьётесь об заклад! Ну да! Ха-ха! Бьётесь об заклад! – он поспешно пришёл в себя. – Но, видите ли, я хожу на петушиные бои. Это моя обязанность. Не хочу утрачивать связь со страстями своего народа.

– Бьюсь об заклад, вам это не грозит.

Прошло пятнадцать минут, и вот молодая женщина – служанка, соседка или какая-то родственница мэра – поставила на стол два стакана с ледяной водой. Луис промокнул испарину на лбу тыльной стороной ладони. Вздохнул:

– Бедный ваш муж, бедный Тимми. – Все филиппинцы как один вдруг принялись звать её мужа «Тимми» – впервые за его жизнь. – Будем ждать вестей об останках. Получилось немного дольше. Я всё ещё тешу себя надеждой, Кэти, потому что возможно, мы внезапно услышим от каких-нибудь криминальных элементов о людях, которые захватили его живьём. Нас терроризирует великое множество преступников и похитителей-вымогателей, но на этот раз можно сказать, что они дают нам надежду. – Он отхлебнул из стакана, и в повисшей тишине с предельной откровенностью прозвучало: нет. Никакой надежды.

В два часа дня, после того как закончились уроки и город погрузился в дрёму, она распахнула двери своего пункта медицинской помощи в Дамулоге – он был оборудован в одном из четырёх кабинетов шлакоблочного здания школы. Эдит Вильянуэва из Фонда роста и развития присутствовала в качестве наблюдателя, в то время как молодые мамочки вносили грудных детей на прививку. Их выстроилось в ряд где-то с пару десятков, девушки не старше двенадцати-тринадцати лет – а на вид им было не дать больше девяти или десяти – безжалостно подставляли плечи младенцев под уколы и получали на руки по консервной банке сгущённого молока: оно-то и составляло для них подлинный смысл визита.

Тем временем американец Шкип Сэндс сидел на бетонном крыльце, глядя в книгу: в клетчатых шортах, в белой футболке и резиновых дзори на ногах. По-видимому, крики его не беспокоили.

Когда посетительницы ушли, Кэти представила Эдит американцу. Он было привстал, но Эдит села рядом, разглаживая юбку.

– Что это за книга? – спросила Эдит. – Какой-то шифрованный код?

– Нет.

– А что же? Что-то на греческом?

– Марк Аврелий.

– Так вы можете это прочесть?

– «К самому себе». Обычно переводят как «Размышления».

– Ого, так вы лингвист?

– Это просто чтобы не терять навык. У меня в номере лежит перевод на английский.

– У Кастро? Боже, я бы ни за что там не остановилась, – сказала Эдит. – Уеду отсюда четырёхчасовым автобусом.

– Крыша в гостинице у мистера Кастро, конечно, дырявая, но другая гостиница лежит отсюда за тридевять земель.

– Вы здесь совсем один?

Эдит была замужем и уже в годах, иначе ни за что бы не стала с ним флиртовать.

Он улыбнулся, и Кэти вдруг захотелось пнуть его в бок, чтобы проснулся, – в мягкое место под рёбрами. Сбить благодушное выражение с лица, по-американски сияющего улыбкой.

– Можно взглянуть? – попросила Кэти. Книга оказалась очень дешёвой, без украшательств, отпечатанной в издательстве Католического университета. Она протянула томик обратно: – Вы католик?

– Ирландский католик со Среднего Запада. Сборная солянка, как у нас говорится.

– Канзас, вы сказали, правильно?

– Клементс, штат Канзас. А что насчёт вас?

– Виннипег, провинция Манитоба. Вернее, его округа. На той же широте, что и Канзас.

– Долготе.

– Ну хорошо, на той же долготе. Строго к северу от вас.

– Но из разных стран, – уточнила Эдит.

– Из разных миров, – сказала Кэти. Вот так вот они, две докучливых бабы, обступили мужика! – Пойдёмте уже наконец, – потянула она его за руку.

Они отправились к улице Кэти.

– Так вы, значит, со Среднего Запада США? – спросила Эдит.

– Да, верно, из Канзаса.

Кэти вздохнула:

– Как и мой муж. Спрингфилд, штат Иллинойс.

– А-а.

– От него до сих пор никаких известий.

– Знаю, слышал. Мне рассказывал мэр.

Эдит сказала:

– Конечно, мэр – кто же ещё!

– Эметерио всё всем рассказывает, – заметила Кэти. – Так ведь он обо всём и узнаёт. Чем больше рассказывает он, тем больше рассказывают ему. Вы ждали меня?

– Ну, на самом деле да, – признался он, – но я прождал слишком долго. Теперь надо бежать.

– Бежать! – усмехнулась Эдит. – Совершенно не филиппинское занятие.

После того, как он их оставил, Эдит заметила:

– Он не отдавал себе отчёта, что я всё ещё с вами. Хотел побыть с вами наедине.

В тот же день, в районе четырёх, пока обе женщины дожидались автобуса Эдит, они втайне следили, как американец прохаживается среди прилавков в своих брючках до загорелых колен с волосатым коричневым кокосом в руках.

– Ищу кого-нибудь, кто бы его для меня расколол, – объяснил он.

Рыночная площадь занимала целый квартал, окружённый крытыми соломой киосками, а посередине помещался участок гладко вытоптанной голой земли. Они шли вдоль границ рынка в поисках кого-нибудь, кто бы справился с кокосом гостя. Приехал автобус, из дверей выплеснулась волна хаоса: пассажиры тащили на горбу мешки, сгоняли в кучу детей, размахивали курами, ухватив их за лапы, а бедные птицы только беспомощно хлопали крыльями.

– У водителя есть боло[31], я уверена, – сказала Эдит.

Но Шкип отыскал какого-то торговца с боло за поясом, и тот мастерски срезал у кокоса верхушку, поднял его, как бы желая из него пригубить, и вернул орех американцу. Шкип протянул его спутницам:

– Кто-нибудь хочет пить?

Обе женщины засмеялись. Он попробовал молоко. Эдит посоветовала:

– Да вытряхните вы его, ради бога. А то вам желудок скрутит.

Шкип выпростал содержимое кокоса прямо на землю и дал орех торговцу, чтобы тот расщепил его начетверо.

Эдит перекинулась парой слов с водителем, а затем вернулась к ним.

– Заставила его отмыть передние фары. А то ведь никогда их не моют. Как стемнеет, так и едут будто бы с завязанными глазами, из-за грязи ничего спереди не видно. – Она начала прощаться с Кэти, рассыпаться в благодарностях и надолго затянула завершение своего визита. Протянула руку Шкипу Сэндсу, и тот неловко пожал ей кончики пальцев. – Спасибо вам огромное, – сказала Эдит. – Думаю, вы станете вдохновляющим примером для Дамулога. – В её тоне проскользнуло нечто кокетливое и неподобающее моменту.

Эдит тащила необъятную разноцветную соломенную кошёлку на ремне из конопляного волокна. Удалилась, помахивая ею, косолапо ступая в своих сандалиях и покачивая задом под шёлковой юбкой, будто карабао. Отлично. Умотала наконец-то. Весь день после полудня Кэти чувствовала в шее и в плечах какое-то напряжение, нестерпимое желание избавиться от общества этой женщины. Конец каждого дня лишал её сердце покоя, потом приходила ночь, а с ней – страдание, безумие, бессонница, слёзы, мысли и чтение книг о Преисподней.

С другой стороны, американец, который сейчас расстеливал для неё на заплесневелой скамейке свой белый платок, казался никчёмным и тупым – но в то же время успокаивал. Он произнёс:

– Voulez-vous parler français?[32]

– Прошу прощения… Ох, нет, у нас в Манитобе по-французски не говорят. Мы не из таких канадцев. А вы правда лингвист, да?

– Да я-то всего лишь любитель. Вполне уверен, настоящему лингвисту здесь хватит работы на целую жизнь. Насколько мне известно, никто ещё не пытался изучить диалекты Минданао сколько-нибудь систематическим образом.

Американец взял ломтик кокоса. На него уже сползлись муравьи. Он сдул их и срезал кусочек лезвием своего тёмно-синего бойскаутского карманного ножа.

– У вас трудная работа, – сказал он.

– О да, – вздохнула она. – Я ошиблась насчёт самой природы вакансии.

– Правда?

– И насчёт её глубины, и насчёт её серьёзности.

Хотелось пожаловаться ему, чтобы он критически оценил собственное положение.

– Ну, я просто имел в виду, что вам приходится взаимодействовать с кучей народа.

– Как только оказываешься среди язычников, всё меняется. В корне меняется. Становится намного острее, намного живее, делается яснее ясного. Ох, ладно, – спохватилась она, – это такие вещи, которые путаются в голове ещё сильнее, когда заводишь о них речь.

– Догадываюсь.

– Тогда давайте и не будем о них говорить. Вы не против, если я как-нибудь набросаю пару мыслей и передам их вам? Ну, на бумаге?

Он ответил:

– Непременно.

– А что насчёт вас? Как идёт ваша работа?

– Да это скорее похоже на отдых.

– Какие здесь интересы у «Дель-Монте»? Вряд ли на этих равнинах Магинданао хорошо примутся ананасы. Здесь слишком влажно.

– Я в отпуске. Просто путешествую.

– Значит, вы приехали сюда без видимых причин. Просто заблудившийся торговый представитель.

– Пожалуй, да, я бы рассматривал это как что-то вроде представительской должности, если бы такие милые люди как вы и так уже не выполняли здесь работу, представляя нас в лучшем виде.

– Нас – это кого, мистер Сэндс?

– Соединённые Штаты, миссис Джонс.

– Я канадка. Я представляю интересы Святого Евангелия.

– Ровно тем же занимаются Соединённые Штаты.

– Вы читали книгу «Гадкий американец»[33]?

Он ответил:

– С чего бы мне пришло в голову читать книгу с таким гадким названием?

Она удивлённо взглянула на него.

– А, ладно, читал я «Гадкого американца», – ответил он. – По-моему, полная чушь. Самобичевание нынче входит в моду. Но я на это не куплюсь.

– А «Тихого американца»[34]?

– «Тихого американца» я тоже читал.

Этот роман, как заметила Кэти, он уже не заклеймил «полной чушью». Она сказала:

– Мы, жители Запада, наделены многими благами. У нас бо́льшая свобода воли. Мы свободны от некоторых… – её мысли вдруг застопорились.

– У нас есть права. Свобода. Демократия.

– Я не об этом. Не знаю даже, как сказать. Свобода воли вообще под вопросом. – Она с трепетом подумала, не спросить ли у него – не читал ли он случаем Жана Кальвина?.. Ну уж нет. Даже сам вопрос таил в себе бездонную пропасть.

– С вами всё в порядке?

– Мистер Сэндс, – спросила она, – знаете ли вы Христа?

– Я католик.

– Да. Но всё же знаете ли вы Христа?

– Ну, – протянул он, – думаю, не в том смысле, какой предполагаете вы.

– Вот и я не знаю.

На это он не ответил ничего.

– Я думала, будто знаю Христа, – призналась она, – но я полностью ошибалась.

Кэти заметила, что он, когда нечего сказать, сидит абсолютно неподвижно.

– Мы, знаете ли, не все здесь сошли с ума, – сказала она. На это он тоже ничего не ответил. – Простите.

Он осторожно прокашлялся:

– Вы ведь можете вернуться домой, разве нет?

– О нет. Не могу. – Она прямо-таки ощущала, как он боится спросить – почему. – Просто потому, что тогда у меня в жизни ничего уже не исправить.

Американец молчал, и слышать это молчание было почти невыносимо. Пришлось заполнить паузу:

– Знаете, это не так уж необычно, не так уж странно, не такое уж неслыханное дело – находиться в трагической ситуации, но знать, что жизнь-то продолжается. Вы только посмотрите вокруг! Солнце по-прежнему всходит и заходит. Каждый день освобождает в сердце немного места – как же это слово… любовь не ослабевает, она неумолимо шевелится, толкается и пинается внутри, как дитя. Ну всё, ладно! С меня хватит! – «Что ж я за дура-то!» – чуть не вырвался крик из груди.

Заходящее солнце снизилось из-под облаков и так ударило им в глаза лучами, что внезапно весь городок залило пульсирующим алым светом. Американец никак не высказался по поводу её слов. Он спросил:

– А что произойдёт, когда всё это, гм… выяснится окончательно?

– Ну вот, поздравляю, вы подобрали нужное слово.

– Простите?

– Вы хотите сказать, если Тимоти умер?

– Если, ну… да. Простите.

– Мы не знаем, что с ним случилось. Он сел в автобус до Малайбалая, и мы всё ещё ждём его домой. У него был болезненный вид, он пообещал, что перед тем, как провести все остальные встречи, сходит к доктору в тамошнем санатории. Насколько мы знаем, в санатории его никто не видел. Мы вообще не уверены, что он доехал до Малайбалая. Уже были в каждом городке по дороге туда – ничего, ничего, никаких вестей.

– И, догадываюсь, времени уже прошло порядочно.

– Семнадцать недель, – сказала она. – Всё уже сделано.

– Всё?

– Мы связались со всеми, с кем можно, – с местными властями, с посольством, конечно же, с нашими семьями. Совершили тысячу звонков, каждый по тысяче раз сошёл с ума. В июле приехал его отец и объявил о вознаграждении для того, кто его обнаружит.

– Вознаграждение? Он состоятельный человек?

– Нет, вовсе нет.

– А-а.

– Впрочем, кое в чём дело продвинулось. Нашлись какие-то останки.

Американец, как верный своим корням уроженец Среднего Запада, отреагировал на это замечание, промычав:

– А-а. Угу.

– Так что прямо сейчас мы ждём вестей о личных вещах мертвеца.

– Мэр Луис мне рассказывал.

– Что, если это Тимоти? Какое-то время я ещё побуду здесь, а потом найду новую должность – в любом случае так ведь и планировалось. Если же Тимоти, к нашему всеобщему удивлению, всё-таки вернётся – а это-то он может, вы просто не знаете Тимоти, – вот если он вернётся, мы, наверно, и дальше будем работать по плану. Он ведь ждал перемены. Хотел перемен, новых задач. В смысле, тех же самых задач, но на совершенно новом месте. Ну а я – медсестра, меня могут отправить куда угодно. Хоть в Таиланд, хоть в Лаос, хоть во Вьетнам.

– Северный Вьетнам или Южный?

– У нас и правда есть люди на Севере.

– У адвентистов седьмого дня?

– У МФПД – Международного фонда помощи детям.

– Точно, МФПД. – И вдруг Шкип разразился страстной тирадой: – Послушайте, эти местные никогда не увидят лучшей жизни, чем есть у них сейчас. Но вот их дети – может быть. Свобода предпринимательства означает обновление, просвещение, процветание и всю прочую банальщину. А ещё свободное предпринимательство просто обязано расширять свои границы, такова уж его природа. Их правнуки будут жить лучше, чем мы сейчас живём в Штатах.

– Хорошо, – опешила она, – это всё прекрасные мысли и многообещающие речи. Но ведь «этих местных» одними речами не накормишь. Им нужен рис, чтоб наполнить желудок, и притом сегодня же.

– При коммунизме их дети сегодня, может, и ели бы лучше. Но их внуки подохнут с голоду в мире, который превратится в одну большую тюрьму.

– Как мы вообще перешли к этой теме?

– А вы знали, что МФПД считается организацией прикрытия для коммунистов?

– Нет. Это правда? – Она на самом деле ничего такого не слышала, да это и не особо её волновало.

– Посольство США в Сайгоне считает МФПД орудием Третьей силы.

– Что ж, мистер Сэндс, я не принадлежу к пятой колонне или какой-то там третьей силе. Даже не знаю, что это за третья сила такая.

– Это не коммунисты, но и не антикоммунисты. Однако пользы от них больше коммунистам.

– И много ли времени люди из «Дель-Монте» проводят в посольстве США в Сайгоне?

– Мы получаем сводки отовсюду.

– МФПД – организация крохотная. Мы живём на гранты от десятка благотворительных фондов. У нас главная контора в Миннеаполисе, а ещё около сорока медсестёр работают в поле – не знаю, по скольким странам. В пятнадцати или шестнадцати странах, по-моему… Мистер Сэндс, вы, кажется, расстроены.

Он сказал:

– Разве? Это вы, должно быть, были здорово расстроены позапрошлым вечером.

– Когда?

– В Малайбалае.

– В Малайбалае?

– Ой, да ладно – в итальянском заведении? Когда мэр упомянул что-то про Кэти Джонс – адвентистку седьмого дня, имя было то же самое. Но я уж точно не подумал, что это были вы.

– Почему же?

– В тот вечер вы вели себя совсем не похоже на адвентистку седьмого дня.

Американец в своих цветастых коротких брючках, кажется, ждал от неё какого-то слова в свою защиту, хотя от этого не было никакого проку.

– Мэр и его родня всегда были очень добры ко мне.

– Нет, ну в самом-то деле – ладно вам.

– Мы ведь не всегда рассказываем о себе всю правду, а? Например, мэр считает, что вы совсем не тот, за кого себя выдаёте. Он говорит, вы здесь на каком-то секретном задании.

– В смысле, я не из «Дель-Монте»? Шпионю для компании «Доул Пайнэпл»?

– Ваш дядя сказал, что он из Управления армейской разведки.

– Вам часто выпадала возможность с ним поговорить?

– Он весьма колоритный старый плут.

– Похоже, часто. С кем он был?

– Ни с кем.

– О-о. А вот мэр припомнил пару других. Может, там был какой-то немец?

– Они прибыли куда позже.

– Другие двое? Когда они здесь появились? Помните?

– Я уехала в пятницу. Значит, они были здесь уже в четверг.

– В прошлый четверг, говорите. Четыре дня назад.

– Раз, два, три, четыре – да, четыре дня. Это плохо?

– Нет-нет-нет. Просто жаль, что я их не застал. С кем был тот немец?

– Так, дайте-ка вспомню. С ним был филиппинец. Из вооружённых сил.

– А-а, майор Агинальдо!

– Его я толком-то и не видела.

– Это наш друг. А вот насчёт парня из Германии я не уверен. А он и правда из Германии? Сомневаюсь, что я с ним близко знаком. Мэр сказал, что у него была борода.

– Мэр говорил про какого-то швейцарца.

– С бородой?

– Не видела.

– Но полковника-то вы видели.

– В этих краях нечасто видишь бороды. Они же, наверное, колются. Как и эти ваши усы, могу поручиться.

Американец молча повернулся к ней, как бы демонстративно готовый к тому, что она примется изучающе разглядывать его лицо – без шляпы, в поту, стекающем со взмокшей шевелюры, да и с обвислых усов… Вот он позволил себе отвернуться и заметить окружающий их багряный отблеск вечерней зари в последний миг перед тем, как тот поблёк.

– Ого, – выдохнул он.

– Моя бабушка называла это «меркоть».

– Иногда от такой красоты буквально падаешь с ног.

– Через пять минут начнут роиться комары, и нас съедят заживо.

– Меркоть. Звучит экзотично.

– Смотрите! Свет льётся точно жидкость!

– После такого как-то сильнее верится, что рай существует.

– Не уверена, что в рай так уж стоит желать попасть.

Кэти полагала, что эти слова его ошеломят, но Сэндс сказал:

– Кажется, я примерно понимаю, о чём вы.

Она спросила:

– Вы путешествуете с Писанием?

– С писанием?.. Э-эм…

– У вас есть с собой Библия – то есть не прямо с собой, в гостинице?

– Нет.

– Что ж, мы, несомненно, можем обеспечить вас одним экземпляром.

– Гмм, ладненько.

– Католики не особенно держатся за Слово Божие, как это делаем мы, остальные, верно?

– Не знаю. Не знаю, как делаете вы, остальные.

– Мистер Сэндс, чем я вас обидела?

– Я дико извиняюсь, – ответил он. – Дело вовсе не в вас. Просто я веду себя несколько нелюбезно и должен устыдиться.

Извинения растрогали Кэти. Она решила проявить немного благосклонности.

Сэндс сказал:

– А кто это там идёт с мэром Луисом? Копьё вон тащит…

Она заметила, что по широкой дороге, покрытой слежавшейся грязью и неглубокими лужицами, и впрямь идёт мэр с двумя каким-то незнакомцами: сам Луис – в своей белой спортивной рубашке, развевающейся, будто платье муу-муу[35], поверх его обширного живота, один из его спутников указывает наконечником копья куда-то под облака, а другой курит сигарету, – и мгновенно всё поняла.

– О, Господи, – простонала она и позвала: – Луис! Господин мэр!

Кэти встала, и Шкип Сэндс последовал её примеру. В левой руке она держала его носовой платок, на котором сидела. Мужчины обернулись и направились к ним.

– Вот она, вот она, – сказал мэр. С его приходом окончательно спустились сумерки, будто бы шлейфом притянулись вслед за ним. Во тьме поблёскивал огонёк сигареты. – Кэти, – произнёс мэр, – это весьма прискорбно.

В этот миг она уже не помнила, таила ли раньше хоть какую-нибудь надежду.

Казалось, мэр Луис обращается к Шкипу:

– Мне крайне печально, что об этом сообщаю именно я. Но, к сожалению, я всё-таки мэр.

Мэр протянул ей кольцо, и она выронила белый платок американца, чтобы принять его в ладонь.

– Кэти, сегодня вечером нам всем очень печально.

– Что-то не могу рассмотреть, есть ли на нём надпись.

– Вот она. Мне так грустно, что приходится доставлять вам это доказательство.

– Что уж тут поделаешь?

– Да-да, – кивнул Луис.

Кэти сжала перстень Тимоти в ладони.

– Что же теперь? Что мне с ним делать?

Она надела его себе на правый указательный палец.

– Не буду вас больше задерживать, можете идти, – сказал Шкип.

– Нет, не уходите, – схватила она его за руку.

– Это воистину трагично, – заметил он.

– Пойдём, Кэти, – сказал мэр. – Шкип выразит свои соболезнования позже.

Младший из спутников мэра бросил окурок в лужу.

– Мы совершили для вас долгое путешествие.

Теперь им нужно было заплатить. Кто будет платить?

– Это я должна дать вам пятьдесят песо? – спросила она. Никто не ответил. – А у вас есть… вы принесли… нет ли там чего-то ещё?.. – она повернулась к старику с копьём, но его лицо ничего не выражало – он не понимал по-английски.

– Да. У меня дома лежат останки тела Тимми, – подтвердил мэр. – Моя дорогая супруга не отходит от них ни на шаг, несёт безмолвную вахту, пока я не доставлю их вам. Да, Кэти, наш Тимми скончался. Пришло время надевать траур.

* * *

Сэндс прошёл мимо дома миссис Джонс раза три-четыре, пока не увидел, что внутри горит свет. К тому времени было уже после одиннадцати, но здесь люди устраивали себе долгую сиесту, а потом не ложились чуть ли не до рассвета.

Он взобрался по ступеням и остановился под прикрылечным светильником – неоновым кольцом в пестринках мелких насекомых. Через окно увидел её: она стояла посреди гостиной с растерянным видом. Рукой держала за горлышко бутылку.

Похоже, она его тоже разглядела.

– Хотите сигару? – спросила она.

– Что?

– Хотите сигару?

Совершенно простой вопрос, на который он не мог дать ответа.

– Я тут решила пригубить пару глотков перед сном.

Ему пришлось сделать шаг назад – она распахнула дверь, вышла и села на перилах крыльца. На ногах Кэти держалась не очень уверенно, и он ожидал, что она вот-вот рухнет в темноту.

– Хочу, чтобы вы тоже попробовали.

– Что это?

– Бренди.

– Не интересуюсь крепкими напитками.

– Так это рисовое бренди.

– Рисовое?

– Рисовое бренди. Ну… бренди. Рисовое.

– Вы себя чувствуете… – он прервался. Что за дурацкий способ начинать разговор. У неё же умер муж!

– Нет.

– Нет?

– Не чувствую.

– Вы…

– Я никак себя не чувствую.

– Миссис Джонс, – сказал он.

– Нет, не уходите, – ответила она. – Вот я до этого просила вас не уходить, а вы взяли и ушли. Слушайте, не волнуйтесь, я с самого начала знала, что он не вернётся. Вот почему я схватила вас за руку тогда в ресторане. Я знала, что надежды нет. Надежды нет, так что почему бы нам просто… не переспать?

– Господи Иисусе, – опешил он.

– В смысле, не прямо сейчас. То есть да, именно сейчас! Заткнись, Кэти. Ты пьяна!

– Вам бы лучше чем-нибудь подкрепиться.

– У меня есть немного свинины, если только она не протухла.

– Вот лучше бы вам и покушать, не думаете?

– И булочки ещё.

– Булочки, наверно… – Он не договорил. Хотел сказать, что булочки, возможно, впитают какую-то долю бренди, но стояла жара, шея у него обгорела и теперь болела, да и что толку было обсуждать впитывающие свойства разных видов пищи?

– Что с вами, молодой человек?

– Я живу без кондиционирования.

Она смерила его пристальным взглядом. Кажется, она была скорее безумна, нежели пьяна. Проговорила:

– Жаль слышать о вашем муже.

– Чего?

Она наполовину расстегнула блузку, и разрез открывался почти до пупка. Её бюстгальтер покрывал неожиданный узор из крошечных синих цветочков. По животу струился пот. У Сэндса и у самого проступила на коже болезненно-раздражающая сыпь от подмышек до сосков. Хотелось приложить к телу лёд. Хотелось, чтобы вдруг пошёл снег.

Миссис Джонс сказала:

– Если вы войдёте и выпьете капельку бренди, я чуть-чуть поем. У меня работает кондиционер.

Кондиционер располагался в спальне, так что они легли в кровать и занялись чем-то вроде любви. В процессе он чувствовал себя неловко. Впрочем, нет. Гадко. Сразу же после того, как они закончили, он столкнул с себя её руки и вернулся в гостиницу с разумом, омрачённым угрызениями совести – они обволакивали его, точно машинное масло. Только-только успела овдоветь, и в тот же день, когда до неё дошла весть… С другой стороны, после она, похоже, не испытывала стыда, да и не казалась такой уж пьяной. Похоже, она только злилась на мужа за то, что он умер.

На другую ночь Шкип проходил мимо её дома, но не заметил в окнах света. Попробовал постучаться, но не получил ответа. Постучи он хоть немного громче – перебудил бы соседей. Он ушёл.

Сухой сезон ещё не наступил, но дожди уже прекратились. Непосредственно после каждого заката слой туч придавливал Дамулог толщей горячего воздуха, который иссушал цветы и плавил мозг. Постепенно весь город стал прихлёбывать ром. Роми, молодой инженер-геодезист, затеял в столовой «Солнечный луч» кулачную драку с какими-то мусульманами, и они поколотили его на площади перед зданием, но никто не встал из-за столика, даже чтобы поглазеть.

Субботним вечером люминесцентную лампу в столовой окутали плотным роем полосатые осы и небольшие стрекозы. Остервенело спариваясь, они падали посетителям в тарелки. Одна стая за другой приземлялась в это скопление, ползала по всем осветительным приборам, а затем исчезала из виду. В кафе Сэндса подкараулил мэр Луис. У него закончился шаббат, и он искал себе компанию.

– Буду каждую ночь спасать вас от одной и той же напасти, – сказал Луис Шкипу и отвёл его отужинать в свой дом из дерева и кирпича с невиданным в этих краях полом из линолеума. Они ели острое свиное адобо[36], пили паинит – местный кофе. А также ром «Олд Касл» – не скотч, не бурбон, просто ром. Поскольку Роми не показывал носа из гостиницы, скрывая от общественности синяки, для развлечения Шкипу оставался только мэр. А что же Кэти Джонс?

– Утром во вторник она уехала в Манилу, – сказал мэр. – Собирается сопровождать останки мужа до аэропорта.

Новость поразила его, словно удар грома:

– Она уехала с концами?

– Встретит там своего свёкра, а он уже повезёт останки в Соединённые Штаты.

– Так она не возвращается домой с ним вместе?

– В сущности, она собирается только погрузить кости мужа на самолёт, потом-то она приедет обратно в Дамулог. Из-за своей деятельности она не сможет проделать весь путь до Штатов.

На следующий день они с мэром Луисом и грузом четырёхдюймовых железных труб поехали на разноцветном праворульном грузовике «Исудзу» на площадку для будущей водопроводной станции, где на середине широкого поля возвышалось большое бетонное здание фильтрационного отделения. Было видно как на ладони, что проект прокладки труб только-только сдвинулся с мёртвой точки. Также мэр Луис грезил о том, что когда-нибудь здесь удастся разбить стадион. Отмерял шагами периметры мини-отелей, футбольных полей и плавательного бассейна посреди плоского пустыря, заросшего слоновой травой, и вдохновенно жестикулировал своими маленькими ручками.

Дождя не было трое суток кряду. Люди покидали знойные жилища и ночевали на улице – на баскетбольной площадке, где имелась единственная в Дамулоге забетонированная поверхность, глядели в однообразно-чёрное затянутое небо и, не произнося почти ни слова, ждали рассвета.

Каждую ночь Сэндс бродил по городку и по нескольку раз проходил мимо дома миссис Джонс, но так и не увидел света в окнах, пока не настал четвёртый день его блужданий.

Она ответила на стук, но не впустила в дом. Вид у неё был ужасен.

– Ты дома.

– Уходи, – отрезала она.

– Завтра я уезжаю из города.

– Вот и хорошо. Вот и не возвращайся.

– Могу устроить так, что через некоторое время вернусь, – пообещал Шкип, – может быть, через пару недель.

– Как хочешь.

– Можно зайти и поговорить с тобой?

– Убирайся!

Он развернулся на каблуках и направился прочь.

– Ладно-ладно-ладно, – окликнула она. – Иди сюда.

Поздним утром понедельника на площади появилось джипни – и ожидало там пассажиров, стоя с открытым капотом: над двигателем склонились двое мужчин, ещё чьи-то ноги торчали из-под машины, а водитель сидел на переднем сиденье, накачивал тормоза и громко негодовал.

Сэндс оказался первым на борту. В Маниле ему случалось кататься на таких штуках на короткие расстояния, но ни разу ещё не приходилось ехать через горы, как предстояло сегодня. На вид в этих продолговатых джипах помещалось около десятка человек, спереди и сзади, но на самом деле они возили столько народу, сколько влезало в салон, покуда не ломались оси, и передвигались по любой поверхности; их всегда размалёвывали всевозможными кричащими цветами, изукрашивали флажками, хромированными подвесками и прочими громыхающими побрякушками, каким позавидовал бы любой подросток-автолихач, на лобовом же стекле неизменно красовалось название машины, а то и целый геральдический девиз: «Коммандос», «Чемпион мира» и тому подобное. Это джипни именовалось «Ещё живой».

Пока длились ремонтные работы, Сэндс ждал на скамейке в пассажирском отделении, уставившись в пол, усеянный рисовыми зёрнами, а со всех сторон теснились другие пассажиры и несколько человек, которые просто искали себе укрытие от солнца. Через два часа, когда неполадки были устранены и экипаж нагрузился по меньшей мере двадцатью ездоками вместе с их багажом, Сэндсу показалось, что момент настал. Но в салон по-прежнему втискивались новые тела. Он насчитал как минимум тридцать два человека, включая одиннадцать пар ног, свисающих с крыши, и двух младенцев – один спал, а другой орал как резаный. Также было слышно, как где-то тут же кудахчут цыплята. Пассажиры прибились настолько плотно друг к другу, что у каждого первого можно было рассмотреть выступившие от перегрева мельчайшие красные прожилки на глазных яблоках или, если вдруг захочется, высунуть язык и попробовать на вкус капельки пота на щеках у соседа… Последний подсчёт Сэндса перед тем, как это чудо техники зашевелилось, сдвинулось вперёд волей некоей сверхъестественной силы, величественно поползло вон из городка, будто потный, засаленный айсберг – что толку в тормозах у такой непреклонной туши? – остановился на сорока одном пассажире: двадцать пять – сзади вместе с ним, трое – на переднем сиденье, дюжина – на крыше. Плюс водитель. Плюс ещё другие, влезающие в последнюю секунду, и ещё больше бегущих за машиной и карабкающихся на крышу, пока они не развили достаточную скорость, чтобы последние немногие из отставших не остались позади, смеясь и взмахивая руками. Сэндс оказался лицом к лицу со стариком, похожим на обезьяну, с женщиной, похожей на ящерицу, и с девочкой, ноги которой выглядели как у столетней бабки. Не отъехав ещё порядком от города, они нырнули под низкий полог бананового леса, который чуть приглушил ревущий полдень, миновали пару-другую крохотных оцепенелых деревушек из нескольких дубовых хижин, в какой-то момент проехали прямо через костёр из горящих бамбуковых стволов посреди разбитой дороги. Затем джип, пошатываясь и постанывая, понёсся вверх по горным серпантинам. Затем спустилась шина. Почти все соскочили на землю, и Сэндс, улучив мгновение, собрал всех в кучу для общей фотографии. Сорок семь человек сгрудилось вокруг экипажа, вскрикивая от восхищения, пока он взводил затвор фотоаппарата.

В три часа дня он сошёл в Кармене: асфальтированная главная улица, несколько двухэтажных оштукатуренных зданий – величайшая степень цивилизованности, с которой он сталкивался с тех пор, как неделю назад выехал из Малайбалая. Нашёл себе комнату на ночь, прилёг вздремнуть и не просыпался почти до трёх утра. Весь городок будто вымер, за исключением собак и грешников… В этот уединённый час Сэндс раскаялся в своей похоти к Кэти Джонс. В своём воображении он пал к подножию Святого креста и взмолился, дабы Христос пролил на него каплю Своей искупительной крови. Миссис Джонс была крепко сложена, приближалась к среднему возрасту, но ещё не совсем в него вошла. У неё было круглое лицо, пухлые щёки, ореол густых волос, кучерявых, точно шерсть у ягнёнка, необычайно мягкие и добрые карие глаза и руки – тоже очень мягкие, но в то же время сильные. Когда она говорила, то касалась кончиком языка мелких, очень ровных передних зубов. Она была загадочна, мила, привлекательна, но не до такой степени, чтобы эти качества бередили сердце. Так его душа и влачилась туда-сюда между Христом и миссис Джонс, пока не послышались крики петухов.

У Шкипа были карты. Он корпел над ними ежедневно – ненасытно, радостно, свободный от оков телесности, как птица в полёте. Где искать этого священника, Кариньяна, рассказал ему полковник: на его карте острова Минданао не имелось ничего похожего на местечко под названием Насадай и ни одной реки под названием Рио-Гранде. Впрочем, на карте провинции Северное Котабато были отмечены булавками все городские церкви местной епархии, и утром он первым делом направился в Дом городских учреждений, главное административное здание Кармена – оно почему-то располагалось на самой окраине и видом своим напоминало санаторий. Ему сказали, что отец Хаддаг отдыхает. Он вышел спустя двадцать минут – жилистый старый филиппинец с духом причастного вина на устах. Совместно они рассмотрели карту. Священник сделал небольшую пометку карандашом.

– Думаю, церковь здесь или вот здесь, – промолвил он. – Таково моё резонное предположение.

Явив небывалую щедрость, он дал Шкипу напрокат мотоцикл фирмы «Хонда» на пятьдесят кубов, и Шкип совершил путешествие в двадцать миль за два часа с небольшим – а может быть, даже и в тридцать, если присовокупить к расстоянию беспрестанные колдобины, которые приходилось объезжать по диагонали. И что же – церковь ждала его точно в месте карандашной отметки: кособокий бетонный блок с растянутым над крышей куском оливкового брезента – или, может, он и служил вместо крыши. Шкип проехал по дороге из Кармена насколько хуторков, но эта постройка возвышалась в несуразном одиночестве в полумиле от ближайшего хутора, на участке реки, которая, похоже, понемногу подъедала под нею берег.

Отец Кариньян, франкоканадец по крови, седовласый, морщинистый, осторожный в обхождении и с туманом во взгляде, жил здесь очень долго – уже, по сути, тридцать три года, пережил японскую оккупацию, мусульманские восстания, знаменитые тайфуны и внезапные катастрофические перемены речного русла; говорил он на себуанском и духовно окормлял выжженных солнцем туземных католиков – так что почти совсем потерял навык изъясняться по-английски. Расспрашивая о происхождении Шкипа, полюбопытствовал, кем были его потомки, имея в виду, конечно, предков.

Принял его Кариньян как полагается, приказал, чтобы гостю подали чай под навесом, а сам сел напротив, сбросив дзори, соединив стопы под стулом и разведя в стороны колени. Носил он линялые джинсовые брюки и футболку, бурую от речной воды. Дышал через рот, курил сигареты «Юнион», произносил их марку как «Унион». Когда не курил, сжимал бёдра и слегка покачивался на сиденье, а его взгляд соскальзывал вниз и куда-то вбок, как у душевнобольного. В разговоре он участвовал с видимым усилием; когда Сэндс что-то говорил, он изображал на лице какое-нибудь выражение (Сэндс был уверен, что это выходит у него ненамеренно) – то завуалированного потрясения, то дружелюбного недоверия, как если бы гость явился к нему без штанов. Казалось, он и близко не способен вести торговлю стволами.

– Вас когда-нибудь называли «Сэнди»?

– Не доводилось слышать. Зато мои друзья называют меня «Шкип».

– Скип, – повторил священник, произнеся его прозвище на филиппинский лад.

– Я так понимаю, это вы помогли с поисками пропавшего миссионера. Забрать останки, я имею в виду.

– Да. Да, это так, разве не так?

– Из долины реки Пуланги?

– Да. По пути назад, когда поднимались в гору, я упал в обморок.

– Но разве вот эта река прямо здесь – это не Пуланги? Так у меня на карте написано.

– Это… раздвоение, как называется, что-то не припомню – ну, ветка, понимаете? В этой части она Рио-Гранде.

– Рукав.

– А чтобы добраться до ветки Пуланги, пришлось идти пешком много миль. Много-много миль. По ночам сплю и вижу, будто я всё ещё в походе! Как вам чай, ничего?

– Очень вкусный, спасибо.

– Вода здесь хорошая. У нас хватает для питья, но не для купания. Бак потёк. – Он говорил про сильно растрескавшуюся железобетонную цистерну в нескольких ярдах оттуда.

– У вас в приходе порядочное количество католиков?

– Ах да. Да. Католики. Я крестил сотни человек, конфирмовал сотни человек. Не знаю, куда они все потом делись. Бо́льшую часть из них никогда больше не видел.

– Они не посещают мессы?

– Они приходят сюда в тяжёлые времена. Для них я на самом-то деле не служитель Божий. Здесь предпочитают обращаться за помощью к ведьмам и колдунам. Вот и я скорее кто-то вроде этого.

– А-а.

– Они завтра придут. Некоторые. Завтра ведь праздник, день святой Дионисии. Они верят, что у неё большая власть.

– А-а.

– Ну а вы?

– Я?

– Вы-то сами католик?

– Моя мать не была католичкой. Папа – вот он был.

– Ну… обычно отцы не очень религиозны.

– Папа погиб на войне. Я много гостил у его ирландской родни в Бостоне. Они там все довольно ревностные католики.

– А вы конфирмованы?

– Верно, я прошёл конфирмацию в Бостоне.

– Вы сказали «в Бостоне»? Я сам вырос в Бриджуотере. Это недалеко.

– Да. – Сейчас их разговор в основном шёл по второму кругу.

Священник поведал:

– После того, как я покинул родной дом, мои мать и отец переехали в Бостон. Я разговаривал с матерью по телефону в 1948 году. Позвонил из нового модного отеля в Давао. По тем временам нового. Но до сих пор, наверно, модного, а? Она сказала, что всегда молится за меня. Как услышал её голос, так и почувствовал, насколько она от меня далеко. Когда вернулся сюда, к себе в приход, то это было всё равно что начать всё заново в первый день. Снова почувствовал себя далеко от дома.

Из-за угла здания их рассматривали четверо ребятишек мал мала меньше, совершенно голых, не считая трусов. Когда Сэндс им улыбнулся, они взвизгнули и разбежались.

Кариньян сказал:

– Я встретился с тем, другим человеком. Он к нам тоже заглядывал.

– Не совсем понимаю, о ком вы.

– С полковником, полковником Сэндсом.

– Ох, ну конечно, с полковником, – спохватился Шкип.

– Только он не был в форму одет. Думаю, в форме должно быть слишком жарко. Так что не знаю, из какого он рода войск.

– Он в отставке.

– А ведь он тоже Сэндс.

– Ну да. Это мой дядя.

– Дядя ваш. Ясно. А вы тоже полковник?

– Нет, я не имею отношения к армии.

– Ясно. Вы состоите в Корпусе мира?

– Нет. Я работаю в «Дель-Монте». По-моему, я уже об этом упоминал.

– Некоторые люди очень восторгаются Корпусом мира. Каждый хочет по возможности принять у себя кого-нибудь оттуда.

– К сожалению, вынужден признать, что я о нём знаю немногое.

– Вчера были ещё двое. Филиппинский военный и какой-то другой.

– Вчера?

Кариньян сдвинул брови и пробормотал:

– Или не вчера?

– Дайте-ка я приведу в порядок всю цепочку событий, – сказал Сэндс. – Когда приехал полковник?

– Ой, да несколько недель тому назад. В районе Дня святого Антония.

– А другие двое появились здесь вчера?

– Сам-то я их даже не видел. Это Пилар мне рассказывала. Я спускался вниз по реке читать отходную – скончалась одна старая-престарая женщина. Пилар говорила – филиппинец и какой-то белый. Но не янки. Иностранец. У них была пальмовая лодка.

– Ясно, пальмовая лодка, – повторил Сэндс, чуя, как у него под ногами размывается берег.

– Так, значит, Бостон, – сказал Кариньян.

– Ага, Бостон, – ответил Шкип.

– «Дель-Монте», вы сказали?

– Да, сказал. Ну а эти двое гостей… как странно, а?

– По-моему, они всё ещё на реке. Спрошу у Пилар. Она узнаёт все новости от речных жителей.

– Пилар – это ваша экономка? Та дама, которая нам чай подавала?

– Как вам чай, ничего? Молока у нас нету, – напомнил священник, как и тогда, когда они только сели.

– О, боже, – простонал Шкип.

Похоже, священник чувствовал замешательство Шкипа. Он захлопотал вокруг гостя.

– Нам всем суждено пройти через какое-нибудь духовное испытание. В детстве я сильно ненавидел евреев, потому что утверждал, будто они распяли Христа. Ещё я очень презирал Иуду – из-за его предательства.

– Ясно, – сказал Сэндс, хотя ничего не было ясно.

Похоже, Кариньяну с ним было трудно. Слова застревали у него в горле. Он коснулся губ пальцами.

– Что ж, для каждого человека очень многое значит испытать одиночество, – произнёс он, и истина, уж какую там истину пытался он донести, зримо отразилась в его глазах, похожих на две открытые раны.

– Можно, я вас щёлкну на плёнку?

Священник внезапно принял серьёзно-задумчивый и зловещий вид, сжал руки в замок на груди. Шкип настроил фокус, взвёл затвор, и Кариньян расслабился. Спросил:

– А вы вроде как паломник, а? Да. Я тоже. Я совершил очень долгий поход к реке Пуланги.

– Можем помолиться друг о друге, – предложил Шкип.

– Я не молюсь.

– Не молитесь?

– Нет-нет-нет. Не молюсь.

* * *

Этот янки любил чай. Упёрся – пойдёт, дескать, и поищет его сам. Много говорил с Пилар про тех, других визитёров.

Зачем к нему приезжают все эти люди – оставалось загадкой.

Кажется, янки понравилось ехать сюда на этом его мотоцикле – в том числе и подскакивать на ухабах, вкатываясь во двор, и получать удары матерчатой сумкой, которая болталась у него сбоку на ремне.

В отсутствие янки вокруг машины как по волшебству возникли дети и принялись, разинув рты, щупать её кончиками пальцев.

– Идёт! – крикнул Кариньян по-английски, и дети бросились врассыпную.

Почему за эти несколько последних недель к нему возвращалось владение английским? Потому что он долго думал об американском миссионере? Об этих костях в ящике, которые не говорят ничего, но зато сразу на всех языках? А может быть, когда он впервые заговорил с гостем из Штатов, с тем полковником – первым американцем за много лет (да что там – десятилетий), в сознании у него просто открылась некая дыра.

Полковник этот приезжал дважды. Сначала явился один и вёл себя почтительно. Он был добр, и местные воодушевлённо откликнулись на эту его доброту. Но будь он добрый или злой, человек, облечённый властью, всегда доставляет хлопоты.

Осознавая, как это всё, должно быть, выглядит в глазах гостя, Кариньян обозревал красную грязь тропинки, ведущей к реке, растрескавшуюся цистерну, брезентовую крышу, ползущую по стенам плесень. Янки, вероятно, уединился в бетонной каморке, «удобствах» на нижнем этаже – тёмной, закопчённой, отделённой от кухни, где Пилар сейчас варила рис и напевала песенку, всего лишь невысоким простенком. Если бы ей захотелось, женщина могла бы подойти поближе и посмотреть, как он сидит на корточках над дырой в полу. Янки, наверно, понадобится туалетная бумага. В каморке стоял один рулон, но из-за непогоды отсырел и рассохся, так что, в сущности, к делу не годился.

Пилар перестала напевать и вышла из кухни с новым подносом. На нём высилась горка нарезанных ломтиков манго и ананаса.

– Пилар, я же тебе говорил: если приедет снова этот американец, скажи ему, что меня нет.

– Так это же не тот же самый.

– Мне не нравится, когда здесь столько американцев.

– Он вообще-то католик.

– Так и полковник был католик.

– А вам что, не нравится, что он католик? Так ведь и вы католик. И я католичка.

– Ну вот опять ты валяешь дурака.

– Нет. Это вы валяете дурака.

Пилар на него дулась – за то, что он ею не овладел. И он это понимал. Кто бы стал возражать, воспользуйся он своим положением? Просто дело в том, что он очень стыдился любой физической близости.

Она сказала:

– Там опять на дороге этот старик, сюда к вам идёт. Вот только что его из кухни увидела. Не давайте ему никакой еды. А то он всегда назад приходит.

– Где американец?

Она ответила по-английски:

– В уборной.

Старик дождался, пока Пилар войдёт в дом, и только потом появился из-за угла церкви, двигаясь бочком из какой-то своеобразной почтительности; одет он был только в шорты цвета хаки со штанинами, подвёрнутыми почти до паха и подвязанными вокруг живота верёвкой. Кариньян кивнул, и старик подошёл и сел. Как и все, был он весь сморщенный – практически кожа до кости, ожившая мумия. У него было плоское, измождённое лицо умудрённого годами эскимоса. Старик широко улыбался. Зубов у него почти не осталось.

– Благослови меня, атес, ибо согрешил я, – произнёс он по-английски без видимого понимания собственных слов, – благослови меня и попроси у неба за меня прощения.

– Te absolvo.[37] Вот, возьми кусочек ананаса.

Старичок зачерпнул пару ломтиков в ладони и сказал: «Maraming salamat po», благодаря его на лусонском диалекте тагальского. Вообще казалось, старик подкован во многих языках.

– В прошлом месяце мне как-то во сне явился гость, – поведал Кариньян старику. – Думаю, он принёс мне какое-то послание.

Старец ничего не ответил и сосредоточился на пище, а лицо его сделалось отрешённым, как собачья морда.

Американский гость вернулся с кухни, но чая не принёс. Этот паломник-янки отличался бойкой походкой, его руки и ноги непринуждённо двигались вокруг огромного и жаркого горнила его туловища, в глубине которого полыхало пламя страдания, тогда как он, кажется, о том и ведать не ведал.

Когда янки приблизился к ним, старик освободил стул и присел рядом с ними на корточки, не отрывая пяток от земли.

– Я спрашиваю его о сне, который мне приснился. Он может истолковать его послание, – пояснил Кариньян американцу.

– Драсте, атес, – сказал старик.

– Он и вас называет «отцом», – заметил Кариньян.

Как только старец покончил со своим фруктом и облизал пальцы, то спросил по-себуански:

– Отчего ты говоришь, что твой сон содержит послание?

Кариньян сказал:

– Это был сильный сон.

– Просыпался ли ты среди ночи?

– Да.

– Заснул ли потом опять?

– Всю ночь глаз не сомкнул.

– Тогда и правда сильный был сон.

– Ко мне приходил какой-то монах, святой человек.

– Ты и сам святой человек.

– Он был одет в клобук. Вместо лица у него было серебристое облако.

– Человек?

– Да.

– Из твоей семьи?

– Нет.

– Видел ли ты его лицо?

– Нет.

– Видел ли ты его руки?

– Нет.

– Показал ли он тебе свои ноги?

– Нет.

Старец заговорил со Шкипом – очень серьёзно и немного громче, чем следовало бы.

– Да-да. Приятно познакомиться, – пробормотал Сэндс.

Старик схватил американца за запястье. Заговорил. Остановился. Священник перевёл:

– Он говорит, что во сне, когда спишь, дух покидает твое тело. И пастух… или пастырь духов берёт их и… – он посоветовался с толкователем, – пастырь духов преследует духов, сгоняет их в отару, как овец, и ведёт их к берегу, на взморье.

Человек вещал, священник задавал ему наводящие вопросы, старик дёргал американца за руку, и Кариньян по крупицам собирал связный рассказ: согнанные к берегу, духи погружаются в море, и там, внизу, оказываются они в мире снов. Границу моря снов стережёт жёлтая змея. Кто отважится ходить между двумя мирами, того задушит она в своих кольцах, и умрёт он во сне. Кариньяну недоставало владения английским, чтобы связно изложить всё услышанное.

– Он ведёт какой-то запутанный рассказ. Он немного сумасшедший, по-моему.

– Этот мир не хранит воспоминаний о прошлой жизни, а жизнь будущая не хранит воспоминаний о наших нынешних невзгодах. Так что возрадуйся тому, что близится смерть твоя.

На этом старец поднялся и удалился.

– Погоди! Погоди! Что же тогда предвещает мой сон?

– А разве ты не услышал? – спросил старик.

* * *

Отец Кариньян настоял на том, что сам заночует в гамаке в церкви, тогда как Сэндс лёг в комнате Кариньяна в компании Святого Тела Христова – то есть Святое Тело в облике причастной облатки бдело, лёжа на кухонном буфете священника, а Сэндс пытался заснуть на постели из деревянного поддона и соломенного тюфяка под ажурной сеткой. Монашеская келья, идеально подходящая к его паломническому статусу. Он ворочался в темноте. Где-то за сеткой заунывно зудел одинокий комар. Сэндс завязал узелок на память: надо будет спросить у Кариньяна про ту фразу из Библии, что цитировал полковник, – что-то там про единого бога и многие службы. Идея эта импонировала человеку, находящемуся в услужении государству. Такая вот своего рода космологическая бюрократия… Тут его захлестнула тревога. Полковник, Эдди Агинальдо, ещё этот немец. Они, оказывается, сюда приезжали, а его никто об этом не известил. Если полковник что-то от него скрывает, то так не годится. От этой мысли живее зашевелился таящийся в недрах сознания червячок сомнения – сомнения в профпригодности полковника, в его здравом рассудке, в его способности к восприятию. Полковник немного ненормальный. А кто нормальный-то? Проблема в том, что полковник, вероятно, не доверяет талантам племянника и послал его по какому-то надуманному поручению. В какой-то момент Сэндс очнулся от сна прямо-таки библейской силы, от вещего сна, в котором утверждалось, что остров Минданао не представляет никакого интереса для Соединённых Штатов, что этот католический патер никак не может поставлять оружие мусульманам, что жизнь забросила его – Шкипа Сэндса, Тихого американца, Гадкого американца – в эти края лишь затем, чтобы расширить круг его понятий исходя из надобностей будущей работы. Никаких подробностей сна в памяти не сохранилось. Только эта уверенность.

* * *

Кариньян втолковал этому янки, что, может быть, на утреннюю литургию явится кто-нибудь из местных, поскольку сегодня чтится память близкой их сердцу святой – Дионисии.

Янки никогда не слыхал о святой Дионисии. Да и никто больше не слыхал.

– Да, она обладает здесь великой властью. На основании совершённых ею чудес в селениях вдоль реки её причислили к лику святых, если она уже и так не была святая. Её предали мученической смерти в пятом веке в Северной Африке. Воодушевляющий пример мученичества.

Много десятилетий назад в одной из проповедей Кариньян без задней мысли в красках описал агонию Дионисии перед необычайно большой праздничной толпой, и вот теперь вверх и вниз по течению реки она сделалась легендарным персонажем, народ приписывал ей многие исцеления, утверждал о множестве видений и чудесных явлений, знамений и посланий.

– Вот я и пытаюсь напоминать людям, когда приходит день её поминовения. Правда, для речных жителей не всегда легко определить, какое вообще сегодня число. Живут-то они без календаря.

На богослужение пришло лишь несколько человек. Перед этим священник крестил на берегу новорождённого, окропив ему лоб мутной речной водой.

– Святой воды у нас как таковой нет, – объяснял он янки. – Так что епископ издал декрет о том, что отныне в этой реке вся вода святая. Это я им так говорю.

Завёрнутый в платок, ребёнок безжизненно обвис на руках – глаза закрыты, рот нараспашку – и пускал пузыри слизи. Мать и сама ещё толком не вышла из детского возраста.

Янки заметил:

– Этот малыш, кажется, тяжело болен.

– Вы бы удивились, когда узнали бы, какие из них умирают, а какие выживают, – ответил он этому янки. – Это всегда неожиданность.

Они собрались на вечернюю мессу. Глазами гостя он видел всё как бы по новой: маленькую серую комнатку, рассохшиеся деревянные скамьи, заросший плесенью земляной пол и самих прихожан – горстку невежд, десять, одиннадцать… четырнадцать пришедших на службу, включая самого янки. Пара старух, пара стариков, несколько сопливых младенцев с чёрными глазёнками. Малыши не ревели. Изредка кто-нибудь из них то кашлял, то издавал некий квакающий звук. Старухи блеяли что-то в ответ, старики невнятно бубнили.

Гость в своих брюках защитного цвета, в своей грязно-белой футболке сидел на скамье среди прочих и сиял так, будто был последним американцем на свете – искренним, дружелюбным, внимательным слушателем, но в самой сердцевине его взгляда просматривалось пугливое одиночество.

Что же сегодня следует читать? Кариньян опять потерял книгу с графиком литургий. Вообще-то он годами с ней не сверялся, просто читал всё, что взбредало в голову, на каком стихе откроется Книга.

– О, есть кое-что. – Он прочёл по-английски: – «Итак, если есть какое утешение во Христе, если есть какая отрада любви, если есть какое общение духа, если есть какое милосердие и сострадательность…»[38]

Попытался объяснить на местном наречии, что́, по его мнению, может иметься в виду под «милосердием и сострадательностью», и закончил так:

– Не совсем понимаю, что это значит. Наверно, то, что мы чувствуем к своим родным и близким.

Отыскал пятый стих двадцать седьмой главы Евангелия от Матфея: «И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошёл и удавился».

Теперь – проповедь.

– Сегодня буду говорить по-английски.

Он не отдавал себе отчёта, почему так. Видимо, было ясно без слов, что присутствие янки подразумевает такого рода любезность. Ну и не то чтобы кто-то из этих людей понял его мысли на каком бы то ни было языке. Суеверные вампиропоклонники! Правда, он и сам однажды видел, как по небу летит асванг с окровавленной детской ручкой в пасти…

– Я сказал им, что сегодня проповедь будет на английском. Вообще-то я ничего не подготовил. Сегодня мы поговорим о том, что я вам прочитал, о предателе Иуде Искариоте: «И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошёл и удавился». Он возвращается в храм, к тем, кто заплатил ему денег за то, чтобы он предал своего Учителя. Хочет вернуть их грязное серебро, но они его не приняли. Задумывались когда-нибудь, почему? Почему они отказались от таких хороших денег? Отчего так? Отчего же это, «бросив сребреники в храме, он вышел, пошёл и удавился»? Исповедаюсь вам напоследок. Кто из библейских персонажей больше всего похож на меня – или на кого больше всего похож я? Иуда. Иуда-предатель – это я. В чём тут ещё исповедаться? Никто не платил мне за предательство Иисуса, но какая разница, правда ведь? Мне никогда не вернуть свой долг. Они никогда не возьмут своих грязных денег.

За тридцать с лишним лет Кариньян ни разу не говорил так долго на своём родном языке. Он дал волю красноречию, и английские слова летели у него изо рта, будто из громкоговорителя:

– Моя бабушка, бывало, любила помянуть в речи эти слова, «милосердие» и «сострадательность». Так я и не спросил у неё, в чём смысл этих понятий.

Помню, как я отвернулся от бабушки. Я её очень любил и сам ходил у неё в любимчиках, но потом, когда пришли годы моего отрочества, двенадцать, тринадцать лет, она переехала жить с нами, и я с ней очень плохо обошёлся. Она была просто старушка, а я очень плохо с ней обошёлся.

Не люблю об этом вспоминать. Очень уж горька эта память. Бабушка меня любила, а я проявил к ней такое неуважение. Я тогда ни к кому не испытывал чувства любви.

Здесь, конечно, люди живут так бедно, болеют так много, что любить их невозможно. Это утащит тебя на дно. Как полюбишь – так и пойдёшь ко дну. Каждый здесь умеет дарить любовь, но любить его в ответ – как ходить по зыбучим пескам. Я не Христос. Ни один человек – не Христос.

А иной раз мы становимся разбойником на кресте, тем самым, которого распяли рядом с Иисусом, разбойником, который повернулся к Иисусу и сказал: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» Иисус же смилостивился и молвил: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»[39]. На самом деле я думаю, что нам остаётся быть либо одним, либо другим. Либо мы предатели, либо мы разбойники.

Оглядываюсь я вокруг и думаю: как я попал сюда, в Насадай? Как меня сюда занесло? Это же просто поворот в лабиринте. Островок на болоте. Иуда прыгнул в пропасть, и Бог ведает, один лишь Бог ведает, поднимется ли он когда-нибудь наверх, а? На то исключительно воля Божья. Кто мы такие? Иногда мы все Иуды. А Иуда… Иуда вышел, пошёл и удавился.

Все эти тридцать лет и ещё больше, которые я прожил среди дикарей, среди их всесильных богов и богинь, впитывал в себя их верования – ведь это, знаете ли, вовсе не сказки, в них всё по-настоящему, они обретают реальность, как только ты их в себя впитаешь, впустишь в своё сознание все картины их сказок, живя среди свершений их предков, за все эти годы, за которые я встретился лицом к лицу с их вредоносными демонами и святыми, святыми, которые носят имена католических святых, но только для маскировки… Сколько раз был я близок к тому, чтобы пропасть навеки, сколько раз я блуждал рядом с той частью этого лабиринта, откуда можно никогда не вернуться… но в последний миг всегда нисходит касание Святого Духа, перед тем как меня уничтожат боги и богини, в самый последний миг я получаю напоминание о том, кто я есть и зачем сюда приехал. Лишь намёк, понимаете, лишь мимолётное напоминание о том, кто я на самом деле такой. А потом – обратно вниз, в туннель.

Месса завершилась, участники празднества удалились, Кариньян разделся до трусов и дзори и спустился к реке искупаться.

От рёва пальмовой лодки с мотором, какой редко услышишь на этой реке, он остановился и стал наблюдать. Судно прошло перед ним, замедляясь, мотор сбросил обороты до холостого хода, приблизился к суше, а два человека на борту не отрываясь глядели на берег. Кариньян помахал рукой. Они скрылись из виду, свернув за прибрежную поросль невысоких саговых пальм.

Он забрёл в воду по пояс и начал купание.

И глупая же вышла проповедь! Из-за того, что он говорил на английском, внутри пробудилась застарелая досада: с усилием распрямилась и принялась разрывать свои грязные путы – его душу и душевные недуги.

Как меня сюда занесло? – высовывает Иуда голову из лабиринта.

Он шагнул из реки с поникшей головой, но не глядя под ноги, погружённый в раздумья, озабоченный бессердечностью поступков, совершённых им в отроческие годы, – ни один вовсе не был таким уж серьёзным, но сейчас мысли о них приводили его в ужас, потому что говорили о некоторой безнравственности, которая, продолжи он в том же духе, сделала бы его человеком, опасным для всего мира.

Священник обернулся и среди перистых ветвей саговых пальм увидел крайне любопытное зрелище: мужчина западной наружности и в западном же наряде приложил к губам какую-то длинную трубку. Нечто вроде полого бамбукового стебля. Пока Кариньян оценивал увиденное и готовился как-то поприветствовать пришельца, щёки мужчины втянулись, что-то ужалило падре чуть выше адамова яблока – и, кажется, там и засело. Он протянул руку, чтобы смахнуть неведомое насекомое. В языке и в губах вдруг закололо, глаза пронзила жгучая боль, и через секунду-другую он уже чувствовал, будто у него вовсе нет головы, потом утратил связь с руками и ногами, а потом – и с каждой клеткой своего тела: все они в один миг куда-то пропали, словно растворились в небытии. Как он рушится в воду, Кариньян уже не почувствовал, а к тому времени, как погрузился полностью, был уже окончательно мёртв.

* * *

Облегчившись возле кустика у реки, Сэндс двинулся по тропинке ниже церкви и повстречал двух совсем маленьких мальчиков, которые ехали вдоль оросительной канавы верхом на спине карабао. Они улыбались со стеснительным и нерешительным видом:

– Атес, атес…

Может, приняли его за Кариньяна – а может, считали, будто во всей вселенной существует лишь один-единственный священник, который принимает разные облики.

Он бросил детям жевательную резинку. Один из них протянул руку, но не поймал и сполз с широкой спины животного, чтобы подобрать её из травы у края канавы.

– Атес… Атес…

– Я вам не отец, – сказал Сэндс.

В лучах заката он глядел, как вниз по реке сквозь волшебную радужную дымку, взбиваемую довольно-таки мощным винтом, мчится пальмовая лодка с двумя фигурами на борту. Ничего такого не было в этих пассажирах, так далеко продвинувшихся по реке и скрытых за маревом брызг, что́ при любых других обстоятельствах побудило бы его воскликнуть: «Да это же Эдди Агинальдо и тот немец!», ничего настолько важного, чтобы они заслужили, скажем, упоминания в донесении. Но раньше эти двое таились, а сейчас вдруг обнаружили своё присутствие. Он чуть было не развернулся и не ринулся обратно к церкви за биноклем, но внезапно заметил священника – вот он, плывёт от берега лицом вниз. Кто так плавает? Утопленники. Сэндс кинулся в воду, желая помочь. Нырнул в омут, и вода сомкнулась у него над головой. Выплыл на поверхность, увидел Кариньяна – его покачивало на волнах, вертело и утаскивало потоком. Сэндс поплыл было за ним, передумал, выгреб на берег и побежал по тропинке вдоль берега, пока не оказался ниже по течению, чем Кариньян, пинком отшвырнул свои сандалии, вышел на глубину, снова нырнул, пытаясь преградить путь сносимому течением священнику. Он просчитался. Свободно раскинувший безжизненные конечности – очевидно, мёртвый – священник стремительно скользнул вперёд по касательной и понёсся вниз на середину речного плёса шириной в четверть мили.

Опять Сэндс прекратил погоню, развернулся, выкарабкался на берег и направился, теперь уже босиком, по тропинке. Отклонился от намеченного курса в сторону какого-то дома, увидел на траве перевёрнутую бангку[40], позвал хозяев, но в доме никого не оказалось, попытался поставить её на днище – не вышло, попробовал дотащить её до тропинки. Его остановил какой-то человек – мускулистый юноша, босоногий, с голым торсом, в красных шортах и совершенно растерянный. Он быстро сообразил, что действовать надо в срочном порядке, и схватил весло, прислонённое к стене дома. Оба подхватили лодку под бока и урывками вытолкали к берегу, рискуя свалиться в воду, взгромоздились на борт и устремились за трупом – филиппинец работал веслом, американец указывал направление, их судёнышко неуклонно нагоняло убитого, а тот между тем держал путь в Царствие Небесное.

На другой день Сэндс вернул мотоцикл «Хонда» в епархию и доложил о гибели отца Томаса Кариньяна через утопление. Отец Хаддаг опечалился из-за такой утраты и удивился тому, что услышал о ней так скоро.

– Порой недели пройдут, пока весть от речных жителей досюда доберётся, – сказал он.

Это поручение заняло всё утро. После Сэндс забронировал себе в Кармене комнату и съел цыплёнка на вертеле и плошку риса вместе с тремя людьми из министерства сельского хозяйства, на которых он попросту наткнулся посреди трассы, проходящей через город, – все они слонялись по ней туда-сюда в надежде отыскать какой-нибудь ресторан. Они обосновались у одного из придорожных ларьков, где продавец поджаривал тощие куриные ножки и бёдрышки над углями из кокосовой скорлупы, спрыскивая затем смесью из соевого соуса, специй и кока-колы. За трапезой наблюдали голодные собаки. Давид Альвероль, главный из трёх сотрудников минсельхоза, изъявил желание пошататься с американцем по городку, однако Сэндс смертельно устал. Другие двое сохраняли хладнокровие, тогда как Давид Альвероль, кажется, так восторженно воспринял встречу с американцем, что тому стало по-настоящему страшно за его душевное здоровье. Альвероль всё повторялся, несколько раз представился по имени, его лицо блестело от пота, а также от внутреннего возбуждения. Каждые две минуты он предлагал, чтобы американец заглянул к нему домой «на светскую беседу».

– Вы такой славный, – сказал он американцу. – Прямо мой типаж. Не могли бы вы остаться с нами ещё минуток этак на тридцать?

Давид делался всё настойчивее, чем немало смущал двух своих товарищей, пьяно упрашивал со слезами на глазах, пока американец вылезал из их правительственного джипа перед входом в свою скромную гостиницу:

– Пожалуйста, сэр, ну пожалуйста, всего на полчасика, сэр, я вас умоляю, сэр, ну пожалуйста…

Сэндс назначил им встречу на завтра, предупредив, что его график может помешать сдержать обещание. На том и расстались, Сэндс и двое других – понимая, что никогда больше не увидятся, а Давид Альвероль – ожидая, что наутро будет здесь как штык, и предвкушая новую встречу с гостем из Америки.

Сэндс не стал сообщать отцу Хаддагу о восьмидюймовом дротике для сумпитана, торчавшем из шеи Кариньянова трупа.

В своём номере в Кармене он лежал без сна и думал о немце – об убийце. Черты, что прежде казались ему в немце женоподобными, теперь представлялись поэтичными – очки, пухлые губы, бледная кожа. Он близко соприкасался со смертью, он знал, что почём. Раньше Сэндс полагал его персоной напыщенной и раздражительной. Теперь же немец воспринимался им как носитель некоего трансцендентного бремени.

Не успел Шкип возвратиться в Дамулог, как городок атаковали мелкие красные муравьи. Они ползали по всему его столику в столовой «Солнечный луч», по всей его постели в гостинице у Кастро.

Он мог бы продолжить путь до города Давао на южном конце острова и попасть на авиарейс до Манилы. Вместо этого поехал обратно в Дамулог. Мог бы провести там максимум ночь и убраться с первым же автобусом. Вместо этого остался там на три недели, в течение которых составлял донесение: оно не содержало никакой существенной информации, полностью основывалось на измышлениях мэра Эметерио Д. Луиса и не выводило никаких заключений касательно природы контактов священника или ответственности за его гибель.

Фактически Сэндс ушёл в самоволку. Он хоронил свою служебную оплошность под ворохом бессмысленных трудов и вырабатывал в себе присущую истинному солдату отрешённость от душевной горечи. А ещё – проводил ночи с миссис Джонс.

1966

Увольнение Билла Хьюстона на берег в Гонолулу началось с утренней вахты, слишком рано для человека, у которого есть лишние деньги: в довершение всего, во флоте пожелали лишить его каких-либо ночных развлечений. Челночным автобусом от морского вокзала через голые поля базы ВВС и город добрался он до Вайкики-бич, поблуждал понуро среди больших отелей, сел прямо на песок в своих джинсах «Левис», расстёгнутой гавайской рубашке и невероятно чистых туфлях – белых, из натуральной оленьей кожи с красными резиновыми подошвами, – поел у киоска жареной свинины на деревянном шампуре, городским автобусом доехал до Ричардс-стрит, застолбил койку в отделении ИМКА[41] и с часа дня начал пьянствовать по прибрежным барам.

Вначале Билл испробовал заведение с кондиционером, которое облюбовали молодые офицеры, – сидел там в одиночку за столиком, покуривал «Лаки Страйк» и попивал «Лаки Лагер». От этого он почувствовал себя везучим. Когда набралось достаточно мелочи, позвонил домой на материк и поболтал с братом Джеймсом.

Это лишь усугубило его подавленность. Брат Джеймс оказался дураком. Брат Джеймс собирался загреметь в армейку, как и он сам.

Билл укрылся в клубе «Большой бурун» и там обменялся бутылками с двумя ребятами слегка старше него самого; один из них, по имени Кинни, недавно присоединился к команде на корабле Хьюстона – судне военно-морской транспортной службы США «Боннерс-Ферри», танкере класса Т-2; личный состав корабля комплектовался в основном гражданскими – к ним этот Кинни и принадлежал. Правда, он не просто вальсировал себе на борту, совершая тропический круиз. Он уже довольно долго провёл во флоте, и всё это время перебирался с судна на судно и не имел настоящего жилища на суше. Кинни успел снюхаться с каким-то пляжным босяком (в буквальном смысле – обуви на нём не было), который, похоже, был чем-то крепко обдолбан. Босяк заказал на их столик два кувшина пива подряд и через некоторое время сообщил, что до отправки домой по досрочному увольнению он, дескать, служил в Третьей дивизии морской пехоты США во Вьетнаме.

– Да, детка, – похвастался босяк. – Я и справочку себе выкроил!

– Это с чего бы?

– С чего бы? Да с того, что я психически больной.

– Да с тобой вроде всё в порядке.

– А если пивка нам проставишь, то будет вообще полный порядок, – сказал Кинни.

– Не вопрос. Мне ж пенсия полагается по инвалидности. Два сорок два в год. Могу сколько хошь «Хэмса» выжрать, если только буду жить на пляже, как здешние моуки, и жрать то же самое, что они жрут.

– А что они жрут? И что за моуки такие?

– У нас тут есть моуки, а есть хаули. Мы вот – хаули. А моуки – это аборигены местные, мать их за ногу. Что жрут? А всё что хошь, лишь бы по дешману. Потом ещё есть хуева туча япошек всяких да китаёзов, их-то вы уже, поди, заметили. Эти по разряду гуков проходят. Знаете, почему у гуков жратва такая вонючая? Да потому что жарят они её прямо вместе с крысиным говном, тараканами и вообще со всем, что там в ихний рис попало. Им всё это побоку. Спросишь их, с хера ли у вас тут такая вонь стоит, так ведь они даже и в толк не возьмут, о чём речь-то вообще. Да, я-то всякого навидался, – продолжал босяк. – У себя там гуки носят эти свои ржачные шляпы соломенные, видали, поди, – островерхие такие? Девка, скажем, на велике едет, так ты хватанёшь её за шляпу, когда мимо проходишь, – ну и чуть ли не отрывается тогда у ней башка-то, потому как шляпа-то верёвочкой привязана! Сдёргиваешь её прямо с велика, чувак, тут она так и ёбнется прямо в грязь. Видал я как-то раз одну, так она вся покорёженная была, чуваки. Шею ей верёвкой-то перерезало. Дохлая она была, вот что.

Билл Хьюстон совсем запутался:

– Что? Где?

– Где? Да в Южном Вьетнаме, чувак, в Бьенхоа[42]. Практически в самом центре города.

– Ну это вообще пиздец, чувак.

– Да? Не, пиздец – это когда какая-нибудь из этих тёлочек бросает тебе на колени гранату, потому как ты, чувак, позволил ей рядом с тобой на дороге встать. Они ведь правила-то знают. Знают, что дистанцию соблюдать нужно. Которые дистанцию не соблюдают, у тех, верно, и граната при себе имеется.

Хьюстон и Кинни хранили молчание. У них просто не было в запасе никаких сопоставимых тем. Парень допил своё пиво. В один миг они даже почти заснули. По-прежнему никто не продолжал разговор, но босяк всё-таки сказал, как бы отвечая кому-то на что-то:

– Это всё херня. Вот я-то всякого навидался…

– Давайте-ка ещё по пивку, – предложил Кинни. – Не твоя ли очередь проставляться?

Босяк, кажется, не помнил, кто там что купил. К столику несли всё новые и новые кувшины.

* * *

Джеймс Хьюстон вернулся домой после последнего дня третьего года обучения в старшей школе. Выпрыгнул из автобуса, улюлюкая и показывая водителю средний палец.

Мать уехала на работу на попутке и оставила грузовик на въезде в гараж, как он и попросил. Младший брат Беррис стоял на дороге, ковырялся пальцем в ухе и вглядывался в дуло игрушечного пистолета с пистонами, раз за разом нажимая на спуск.

– Глаза-то побереги, Беррис. Слыхал я, одному пацану искра в глаз попала, так его в больницу увезли.

– А из чего пистоны делают?

– Из пороха.

– Чего-о-о? Из по-о-ороха?!

В доме зазвонил телефон.

– Мне не велели отвечать, – сказал Беррис.

– Телефон-то что, опять включился?

– Не знаю.

– Ну так он же звонит, нет?

– Да ладно!

– Ну вот, теперь перестал, дурошлёп ты этакий.

– Да я бы не смог ответить никак. Всё равно звук такой, как будто на том конце жуки какие-то в трубку говорят. Уж точно не люди.

– Ох и угарный же ты кадр, – сказал Джеймс и вошёл в дом, где было душно и чуть-чуть пованивало мусором. Мать отказывалась включать испарительный охладитель, если только температура не переваливала за тридцать семь.

Джеймс принёс с собой из школы множество бумаг, домашних заданий, табель успеваемости, ведомости об окончании учебного года. Их он запихнул в мусорное ведро под раковиной.

Снова зазвонил телефон: это был брат, Билл-младший.

– Чё, небось жарко там у вас, в Финиксе?

– Почти под тридцать семь, ага.

– Здесь тоже жарко. Я бы сказал – знойно.

– Откуда звонишь-то?

– Гонолулу, Гавайи. Час назад стоял на Вайкики-бич.

– Гонолулу?

– А то.

– Видел уже гавайских танцовщиц?

– Видел парочку шлюх, только и всего. Но готов поспорить, они и станцевать могут.

– Да уж по-любому!

– А ты будто много об этом знаешь!

– Я-то? Ничего я не знаю, – сказал Джеймс. – Так, говорю просто, чтобы не молчать.

– Чёрт возьми, хотел бы я уже вернуться в старую-добрую Аризону.

– Ну так не я же из нас двоих на сверхсрочную записался!

– На пустыню-то я в любом виде согласен. У вас-то там всё по-чесноку, уж раз жара, так жара, верно? Сухая и жгучая. А здесь всё такое влажное и кашеобразное, да уж какое есть. Вот представь, парень, случалось тебе поднимать крышку над котлом кипящих помоев? Вот так оно и ощущается, когда выходишь на улицу в тутошних краях.

– Так чего, – сказал Джеймс, – что ещё там у тебя происходит?

– Слушай, а тебе вообще лет-то сколько?

– Да мне-то семнадцать уже совсем скоро.

– Что делать-то думаешь?

– Что делать думаю? Не знаю.

– Школу-то закончил?

– Не знаю.

– В смысле – не знаешь? Ты ведь выпустился?

– Чтобы выпуститься, мне ещё год нужен.

– И нечего больше делать, кроме как выпускаться, так ведь?

– Ну, я-то других вариантов не вижу. Ну или я вот подумывал насчёт армии, может быть.

– А чё не во флот?

– Нет уж, прости, братан, во флоте гомосеков многовато.

– Ты, братан, больно уж хитрожопый. Тогда тебе лучше в армейку. Потому что в том роде войск, где я сейчас служу, ты только и будешь, что каждый день люлей огребать.

Джеймс смолк в недоумении. Похоже было, будто на той стороне провода с ним говорит какой-то чужой человек. В беседу вмешался телефонный оператор, и Биллу пришлось вбросить ещё монет. Джеймс сказал:

– Ты там в каком-то баре или что?

– Ага, в баре. Я в баре в Гонолулу, на Гавайях.

– Ладно, думаю, это…

Он не знал, что это такое.

– Да. Бывал я и на Филиппинах, и в Гонконге, и в Гонолулу – ну-ка, где ещё, уже и не помню, – и так скажу: тропики – это ни фига не тропический рай. Тут полным-полно гнили – насекомых, пота, вони, не знаю, чего ещё. А тропические фрукты, которые ты тут видишь, все в основном гнилые. Валяются раздавленные на улице.

Джеймс пробормотал:

– Короче… Здорово, что ты позвонил.

– Ага. Лады, – сказал Билл. – Лады. Эй, ты мамке скажи, что я звонил, ладно? Скажи, что я приветы ей передавал.

– Лады.

– Лады… Передай, что я её люблю.

– Лады. Ну, до скорого.

– Эй! Эй! Джеймс!

– Да?

– Ты ещё там?

– Я ещё тут.

– Иди-ка в морпехи, браток.

– Да ну, морская пехота – переоценённые войска.

– Морпехам кортики выдают.

– Морпехи – это так-то флот, – возразил Джеймс, – в смысле, часть флота.

– Ага… ну…

– Ну…

– Ладно, вообще-то кортики только у офицеров, – заметил Билл-младший.

– Ага…

– Ладно, пойду, что ли, тёлочку себе сниму, – сказал брат. – Ты тоже сходи перепихнись! – И повесил трубку.

– Да что ты понимаешь! – усмехнулся Джеймс.

Джеймс порылся в кухонных ящиках и откопал полпачки ментоловых сигарет «Сейлем», которые курила мать. Перед тем, как он вышел за дверь, телефон опять зазвонил – на проводе вновь оказался Билл-младший.

– Это снова ты?

– Ну, с утра был я, да.

– Чё там ещё?

– Передавай от меня привет горе Саут-Маунтин.

– Саут-Маунтин от нас больше не виден. Теперь у нас вид на Папаго-Баттс.

– С востока?

– Мы живём на Ист-Макдауэлл-роуд.

– Ист-Макдауэлл-роуд?

– Ну а чё, по-моему, зашибись!

– Да это ж посреди пустыни!

– Мать на коневодческой ферме работает.

– Да ну нафиг!

– Она в лошадях ещё с детства шарит.

– Смотри, как бы тебя там ядозуб не цапнул.

– Там от солнца негде укрыться, а так нормалёк. Мы там прямо рядом с резервацией Пима.

– А ты сейчас, значит, в школе.

– Какое-то время ходил в Пало-Верде, где-то наверно, с октября.

– Пало-Верде?

– Ага.

– Пало-Верде?

– Ну да.

– Когда мы жили над Саут-Сентрал, наша школа, было дело, играла с Пало-Верде – то ли в баскетбол, то ли в футбол, то ли ещё во что-то. Как наша школа тогда называлась-то?

– Я в началку ходил. Начальная школа Карсона.

– Да ну на фиг. Никак название своей собственной старшей школы не вспомню – а ведь ходил в неё когда-то!

– Да ладно, по-моему, всё зашибись!

– Во Флоренсе бываешь хоть иногда?

– Не-а.

– А с батей хоть иногда видишься?

– Не-а, – сказал Джеймс. – Да он так-то мне и не батя.

– Ладно, ты там не нарывайся на неприятности. Учись на его примере.

– Не следую я никакому его примеру. Я вообще на его пример не гляжу.

– Лады, – сказал Билл-младший, – короче…

– Короче. Да. Ты прям правда на Вайкики-бич?

– Ну вообще-то нет. Не прямо сейчас.

– Мы вот прямо на перекрёстке Пятьдесят второй улицы и Ист-Макдауэлл-роуд. У них тут зоопарк рядом есть.

– Что?

– Ага, небольшой такой зоопарк.

– Эй, передай там мамке кое-что – когда она домой-то будет?

– Позже. Через пару часов.

– Может, я уже ей звякну. Хочу рассказать ей кое о чём. Тут у меня на корабле двое ребят с Оклахомы, так вот, короче, знаешь, что они оба сказали? Сказали – я, мол, говорю, будто бы я родом из Оклахомы. Я и говорю: «А вот и нет, сэр, никогда там не был – но родня у меня оттуда». Скажешь это мамке, лады?

– Будет сделано.

– Скажи ей, что она, видать, зачала меня в Оклахоме, а уж я появился на свет таким, будто я оттуда.

– Окей.

– «О-кей» – это ведь сокращённо, а полностью – «Оклахома»!

– Да ну на фиг, – не поверил Джеймс.

– А то ж. По-моему, зашибись, не?

– Окей.

– Лады. До скорого.

Они повесили трубки.

Нализался в дрова, подумал Джеймс. Видимо, такой же алкаш, как его папаша.

Вошёл Беррис со своим пистолетом на пистонах в одной руке и фруктовым мороженым «Попсикл» на палочке в другой, в одних шортах, похожий на маленького патрульного полицейского:

– По-моему, мне искра в глаз попала.

Джеймс сказал:

– Мне идти надо.

– Похоже, как будто мне искра в глаз попала?

– Нет. Заткнись, мелкий, чего ты как невменько?

– Можно, я в кузове грузовика поеду?

– Если только не хочешь вывалиться и убиться.

Джеймс сходил в душ и переоделся, и ровно когда он уже выходил, телефон опять затрезвонил. Снова брат.

– Алё… Джеймс?

– Да.

– Алё… Джеймс!

– Да.

– Эй! Эй! Эй…

Джеймс повесил трубку и вышел из дома.

Подобрал Шарлотту, потом – Ролло, а потом – девчонку, которая нравилась Ролло и которую звали Стиви (а полностью – Стефани) Дейл, и они выехали из города к горам Макдауэлл – там, как они слышали, намечалась тусовка, какая-то необузданная вечеринка на свежем воздухе, где можно будет отдохнуть от родительского надзора, предположительно, в стороне от дороги и вообще от всего, прямо посреди пустыни; однако если такой междусобойчик действительно где-то происходил, он затерялся в путанице пересохших ручьёв, так что они вырулили обратно на шоссе, сели в кузове пикапа и стали пить пиво.

– А похолоднее взять было нельзя? – спросил Джеймс.

– Я его из морозильника в сарае стыбзил, – ответил Ролло.

– Тусовку на свой выпускной – и ту найти не можем, – проворчал Джеймс.

– Так это и не выпускной, – сказала Шарлотта.

– А что тогда?

– Последний день школы. Я школу не заканчиваю. Ты, что ли, заканчиваешь?

– У меня только пиво заканчивается, – заметил Джеймс.

– Я, по ходу, никогда школу не закончу, – заявила Шарлотта. – Да и пофигу.

Ролло сказал:

– Ага, похуй-пляшем, руками машем. – Все рассмеялись его похабной фразочке, а он добавил: – Мы ж сельские ребята.

– Да не, какое там, – возразил Джеймс.

– Твоя мать работает на лошадиной ферме. Мой батя занимается орошением. А за домом у меня, чтоб ты знал, братан, стоит огромный-преогромный сарай.

– Здесь, за городом, куда приятнее, – заговорила Стиви. – Копов нету.

– Это правда, – согласился Джеймс, – никто до тебя тут не докопается.

– Только не забывай о змеях.

– Особенно о той змее, что у меня в штанах, – сказал Ролло, и девушки завизжали и засмеялись.

Джеймс был разочарован: когда обе девушки прыснули, пиво хлынуло через нос почему-то именно у Шарлотты. Стиви была младше, ещё только девятиклассница, но казалась проще и не такой взвинченной. Держала спину прямо и соблазнительно курила. И что он забыл с этой Шарлоттой? Вообще-то ему нравилась Стиви.

Он высадил Ролло, а потом довёз Шарлотту до дома. Получалось, что Стиви всё ещё вроде как остаётся в грузовике. Он позаботился о том, чтобы ссадить Шарлотту первой.

Поцеловал на прощание, пока они стояли у неё перед домом. Она обвила ему руками шею и прильнула к нему, вяло чмокнув влажными губами. Джеймс держал её без особых усилий, одной левой рукой, в то время как правая свободно висела. Вышел Шарлоттин старший брат (у него сегодня был выходной) – и уставился на них из дверей. «Закрой дверь или выруби чёртов вентилятор, дурила!» – крикнула изнутри её мать.

В грузовике Джеймс спросил у Стиви:

– Тебе домой?

– Да не то чтобы, – ответила она, – в принципе, нет.

– Хочешь, прокатимся?

– Конечно. Было бы прикольно.

Они остановились ровно там же, где были час назад с остальной компанией, сели, смотрели на невысокие горы и слушали радио.

– Какие планы на лето? – спросила Стиви.

– Ожидаю знака свыше.

– Значит, никаких, – сказала она.

– Чего никаких?

– Планов.

– Я вот не знаю, стоит ли поставить себе целью просто найти подработку на лето или отыскать что-нибудь существенное и постоянное – только бы не возвращаться в школу.

– Думаешь бросить учёбу?

– Думал записаться на военную службу, как батя.

Она никак не отреагировала на эту мысль. Положила кончик пальца на приборную доску и стала возить им взад-вперёд.

Джеймс исчерпал запас красноречия. В шее ощущалось такое напряжение, что он сомневался, удастся ли повернуть голову. На ум не шло никаких тем для разговора.

Он всё хотел, чтобы она сказала что-нибудь про Шарлотту. Но девушка только спросила:

– А ты чего это такой надутый?

– Да блин…

– Ну чего?

– По-моему, нам с Шарлоттой пора расстаться. Вот прям реально пора.

– Ага… Я бы сказала, она, наверно, чувствует, что так скоро и будет.

– Реально? Чувствует?

– Просто ты от неё не тащишься, Джеймс, вот ни чуточки.

– А это прям видно, да?

– Вокруг тебя как будто туча, из которой льёт дождь.

– Что, и вот сейчас, в эту минуту – тоже?

– Что?

– Ну сейчас же на меня ничего не капает, нет?

– Нет. – Она улыбалась, она сияла, будто солнце. – А ты что, правда служить пойдёшь?

– Ну а то. В армию или в морскую пехоту. Кажется, ты не против, если я тебя сейчас поцелую, не?

Она засмеялась:

– А ты забавный.

Он надолго приник к ней губами, а потом она сказала:

– Вот что мне в тебе нравится. Ты такой забавный, когда радуешься. А ещё симпатичный – это тоже кое-что. – И они ещё немного поцеловались, пока по радио не началась реклама и он не завозился с ручкой настройки.

– Хммм, – протянула она.

– Что такое, Стиви?

– Пытаюсь понять: целуется этот мужчина как военный – или как морской пехотинец? Хммм, – промычала она, целуя его. Наконец отстранилась. – Может быть, как лётчик?

Он поцеловал её и нежно-нежно коснулся её рук, её щёк, её шеи. Он знал, что не стоит сразу лезть руками туда, куда так хотелось.

– У меня ещё одно тёплое пиво осталось, – предложил он.

– Пей. Я не хочу.

Джеймс сел напротив водительской двери, а она – напротив своей. Он был рад, что солнце садится, – не надо было париться о том, как он выглядит. Иногда он не был уверен, что у него на лице есть хоть какое-то осмысленное выражение.

Теперь ему приспичило рыгнуть. Джеймс просто взял и без всякого стеснения дал волю отрыжке, после чего воскликнул:

– Привет от желудка!

Стиви полюбопытствовала:

– А твой папа в тюрьме, правда?

– Это с чего ты это взяла?

– А что, нет?

– Не, это скорее про моего отчима, – сказал Джеймс. – Вообще он просто чувак какой-то левый. В том, что он в нашей жизни вообще появился, мамка моя виновата, не я.

– А твой настоящий папа служит в армии, да?

Джеймс облокотился руками на руль и опёрся на них подбородком, глядя наружу… Так, теперь ей вдруг взбрело в голову, что они должны выложить друг другу самые грязные тайны.

Он вышел, завернул за кустик и отлил. Солнце закатилось за гору Верблюжий Горб на юго-западе. Небо над головой ещё было чисто-голубым, а затем у горизонта окрасилось немного другим оттенком, таким розовато-жёлтым, который исчезал, если внимательно приглядеться.

Сидя вновь в грузовике рядом с ней, он объявил:

– Ну что ж, я только что принял решение: запишусь в сухопутные войска.

– Реально? В сухопутные войска, да?

– Ну а то.

– А что потом? Получишь какую-то специализацию?

– Собираюсь ехать во Вьетнам.

– А там что?

– А там замочу дохуя людишек.

– Боже, – воскликнула она. – Ты сейчас не с парнями, знаешь ли. Я вообще-то девушка.

– Виноват, мэм!

Стиви положила ладонь ему на шею и ласково погладила пальцами по волосам. Он выпрямил спину, чтобы она прекратила.

– Какие ужасные вещи ты говоришь, Джеймс.

– Что?

– То, что ты сказал.

– Да вырвалось просто. Я не хотел… то есть не имел в виду ничего такого.

– Тогда не говори так.

– Ну блин… Ты правда думаешь, что я такой злой?

– У каждого есть тёмная сторона. Просто не надо её подпитывать, пока не разрослась.

Они снова поцеловались.

– Ладно, проехали, – сказал он, – чего тебе сейчас хочется?

– Чего… Не знаю. У нас есть бензин?

– Ну а то.

Его взволновало то, что она сказала «у нас».

– Давай покружим по району и посмотрим, что вообще происходит.

– Давай тогда выберем дорогу подлиннее.

Это значило, что он сможет серьёзно к ней подкатить.

– Ладно.

Это значило, что она не возражает.

Уже в темноте Джеймс остановился перед домом, и тогда же с работы вернулась мать на «шевике» Тома Муни с откидным верхом – она смотрела в окно с пассажирского сидения: рот у матери был рассеянно приоткрыт, лицо скрывалось под потрёпанной соломенной шляпой, а шею защищала бандана. Муни помахал Джеймсу, и Джеймс уронил окурок на землю, притоптал каблуком и помахал в ответ. К этому времени «шевик» уже уехал.

Мать так и вошла домой, не сказав сыну ни слова – это молчание было необычно, но очень его обрадовало.

Длилось оно, пока он не последовал за ней на кухню.

– Если думаешь, будто я не умоталась на этой ферме, так подойди потрогай, как вот тут на руке мышца дёргается. Достанет у меня сил разогреть банку супа, так ты лучше поешь. Не заставляй меня суетиться, сядь себе да о чём-нибудь помечтай. – Она включила на кухне свет и встала под лампой, маленькая и выдохшаяся. – У меня палка колбасы есть и помидорчиков тоже вот немного. Бутерброд хочешь? Садись, приготовлю нам супа и бутербродов. А где Беррис?

– Кто?

– Сейчас объявится. Он же у нас вечно голодный. Я пока донашивала его до срока, вес потеряла. В начале весила сто девятнадцать фунтов, а на девятом месяце похудела до ста одиннадцати[43]. Кормился он на мне изнутри-то. – Утирая лицо, она вымазала его грязью с ладони.

– Мам, ты руки-то хоть мой перед готовкой.

– О, господи, – вздохнула она. – Вот дела-то, настолько умоталась, что аж себя не помню. Так, открой мне банку, сыночка.

Они сели есть арахисовую пасту, варенье и суп «Кэмпбелл» прямо из банки.

– Давай-ка я помидорчик разрежу.

– Я только что поел. Мне уже не хочется.

– Овощи надо кушать, овощи – они полезные.

– Так вон в супе овощи есть. Он ведь и называется «Суп овощной».

– Ты не убегай. Я поговорить с тобой хочу. Когда у тебя летние каникулы начинаются?

– Сегодня был последний день уроков.

– Так приходи тогда работать на ферме.

– Ну не знаю.

– Не знает он, ты смотри! Как денюжки тратить, так всё он знает, а как заработать хоть чего-нибудь, так не знает он, ишь какой!

– Я подумывал про военную службу. Может, в армию пойду.

– Когда? Сейчас?

– Мне уже семнадцать.

– Семнадцать лет – ума нет.

– Биллу-младшему тоже семнадцать было. Ты за него подписалась.

– Полагаю, это ему не во вред пошло.

– Он, кстати, звонил сегодня.

– Звонил? Что рассказывал?

– Ничего особенного. Он в Гонолулу.

– Ни разу от него ни гроша не видела. Правда, не то чтобы я хоть раз об этом просила.

– Если попаду в армию, буду присылать тебе понемногу.

– Ну, разок-другой он отправлял кое-какие денюжки. Не регулярно. Но в последнее время – нет. А попросить я у него не могу – гордыня душит.

– Каждый расчётный день буду присылать понемногу. Клянусь, – пообещал Джеймс.

– Это ты уж сам решай.

– Так, значит, ты за меня подпишешься?

Она не ответила. Джеймс взял вилку и отправил в рот дольку помидора.

– Ты мне отправляй конверт каждый месяц, а я буду в нём деньги назад посылать.

– А с вербовщиками-то ты уже говорил?

– Поговорю.

– Когда?

– Поговорю.

– Когда поговоришь-то?

– В понедельник.

– Если в понедельник к вечеру у тебя будут документы и ты сможешь указать мне веские причины для службы, то я, может, и подпишусь. Но если ты только мечтаешь, тогда во вторник лучше просыпайся да езжай вместе со мной на ферму. Телефон у нас снова на линии, а за квартиру дай-то бог, чтобы было чем заплатить. Где же Беррис?

– Придёт, как проголодается.

– Он у нас вечно голодный, – вздохнула мать и принялась по второму разу твердить всё то же самое, потому что не говорить обо всём об этом она просто не могла.

Мать не умела молчать. Всё время читала Библию. Она была слишком старой, чтобы быть его матерью, слишком уставшей от жизни и слишком недалёкой.

* * *

Билл Хьюстон удовлетворённо смаковал пиво, но с определённого момента оно перестало лезть ему в горло. Эта забегаловка, по всей видимости, стояла фасадом к западу, потому что через открытую дверь помещение заливало светом жгучее солнце.

Кондиционер тут отсутствовал, но в заведениях, в которых он пил, это было делом привычным. Кабак как кабак, что уж тут.

Он вернулся из туалета, а Кинни всё допытывался у пляжного босяка:

– Так что ты там натворил-то? Ну-ка признавайся как на духу!

– Ничего. Да забей ты.

Билл Хьюстон сел и сказал:

– Ничего против вас, парни, не имею. Только есть у меня младший братишка – так вот он хочет пойти в морпехи.

Бывший морпех был уже пьян.

– Ну это всё фигня. Вот я-то всякого навидался.

– Говорит, дескать, сделал там чего-то с какой-то бабой, – объяснил Кинни.

– Где? – не понял Хьюстон.

– Да во Вьетнаме, чтоб его, – сказал Кинни. – Ты чем слушаешь-то?

– Я-то всякого навидался, – повторил парень. – Там как оно всё было-то: они, значит, бабу эту держали, а этот чувак взял да пилотку-то ей и вырезал. И вот такая хуйня там всю дорогу творится.

– Твою ж душу! Без балды?

– Да я и сам такое делал.

– Так это ты делал?

– Ну я ж там был.

Хьюстон сказал:

– То есть ты прям реально… – повторить за бывшим морпехом не поворачивался язык, – реально это сделал?

Кинни сказал:

– Ты пилотку у какой-то сучки вырезал?

– Ну я прямо там был, когда всё случилось. Совсем рядом, прям вот в той же – ну, это, почти в той же деревне.

– Это были твои ребята? Твоё подразделение? Кто-то из твоего взвода?

– Не, не наши. Это какие-то парни из Кореи, корейское подразделение какое-то. Эти засранцы ваще без тормозов.

– Так, теперь заткнись нахер, – велел Кинни, – и выкладывай нам, что ты натворил.

– Ну, там ваще много всякой нездоровой хуйни происходит, – ответил парень.

– Да ты балабол. В морской пехоте США никогда такого не допустили бы. Ё-моё, какой же ты балабол.

Парень вскинул руки, как арестант:

– Эй, ну ты чё, чувак, – заради чего такой кипиш?

– Просто скажи мне, что ты резал живую бабу, тогда признаю, что ты не балабол.

Бармен крикнул:

– Эй ты! Я с тобой уже говорил! На проблемы нарываешься? По морде захотелось?

Это был крупный толстый гаваец без рубашки.

– Вот это как раз и есть моук, – пояснил их собутыльник, когда бармен швырнул на пол тряпку и подошёл к ним.

– Я ж тебе сказал отсюда выметаться.

– Так то вчера.

– Я говорил тебе выметаться отсюда с этим твоим гнилым базаром. Это значит, что я не хочу тебя здесь видеть – ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

– Э, я ж тут с пивом сижу.

– Забирай с собой, мне насрать.

Кинни встал:

– Давайте-ка съебём по-хорошему из этого сраного шалмана. – Он сунул руку за пазуху и потянулся к ремню.

– Так, если ты там за волыной полез, так ты у меня сядешь, если я тебя сразу не прикончу.

– Меня в жаркий день выбесить легче лёгкого.

– Катитесь отсюда, вы трое.

– Ты нарываешься или как?

Молодой босяк разразился безумным смехом и отскочил к двери, покачивая руками, будто обезьяна.

Хьюстон тоже поспешил к выходу, бормоча: «Давай, давай, давай!» Он ничуть не сомневался, что и впрямь заметил у Кинни за поясом рукоять пистолета.

– Видите – вот это и есть моук, – сказал босяк. – Они всегда такие все из себя чёткие да дерзкие. А как возьмешь над ними верх, так сразу нюни распустят, как младенцы.

Они взяли по бутылке вина «Мэд-Дог 20/20» на брата у бакалейщика, который, правда, потребовал у них купить на закуску три буханки белого хлеба «Вандербред», но сделка всё равно получилась выгодная. Немного хлеба съели, а остаток швырнули паре собак. Вскоре они вышли, пьяные, окружённые стаей голодных дворняг, к ослепительно-белой полосе песка, о который разбивала синие пенистые волны чёрная морская вода.

Какой-то человек остановил рядом с ними автомобиль – белый, официального вида «Форд Гэлакси» – и опустил оконное стекло. Это был адмирал в форме.

– Ну что, орлы, я гляжу, вы тут отрываетесь не по-детски?

– Так точно, сэр! – гаркнул Кинни и отсалютовал, приложив средний палец к брови.

– От души надеюсь, что так и есть, – сказал адмирал. – Потому что тяжёлые времена наступают для мудачья вроде вас. – Он захлопнул окно и укатил.

Остаток дня они провели, попивая вино на пляже. Кинни привалился спиной к пальмовому стволу. Босяк распластался на спине, а бутылка держалась в равновесии у него на груди.

Хьюстон снял туфли и носки, чтобы чувствовать, как песок образует холмики под выемками ступней. Ощутил, как сердце воспаряет ввысь. В этот миг он понял, что значит фраза про «тропический рай».

Он сказал товарищам:

– Я вот что думаю, в смысле, насчёт этих моуков. По-моему, они в родстве с индейцами, которые живут вокруг моего родного города. И не только с индейцами, но ещё и с индийцами – ну, которые из Индии, – да и вообще со всеми другими людьми такого пошиба, которые приходят на ум, у которых в крови есть что-то восточное, и вот почему, по-моему, по факту все люди на этой земле чем-то да похожи. И вот поэтому-то я и против войны… – помахал он своим «Мэд-Догом». – Вот поэтому-то я и пацифист.

Было чудесно стоять на пляже перед такой аудиторией, жестикулировать полугаллонной бутылкой вина и нести несусветную чушь.

Впрочем, Кинни вытворял нечто возмутительное. С осовелым выражением на лице он наклонил свою бутылку над блестящими чёрными туфлями и наблюдал, как вино капает на носки. Бросил несколько щепоток песка в направлении босяка, посыпал ему на грудь, на лицо, на рот. Тот смахнул песок и притворился, будто не понимает, откуда это на него вдруг посыпалось.

Кинни предложил завалиться всей компанией домой к какому-то своему приятелю.

– Познакомить тебя хочу с этим парнем, – сказал он босяку, – а там уже и с балабольством твоим разберёмся.

– Договорились, хуеплёт, – ответил босяк.

Кинни сжал большой и указательный палец.

– Вот в такие клещи тебя зажмём, не отвертишься, – пригрозил он.

Они направились через пляж, чтобы найти дом приятеля Кинни. Хьюстон света белого не видел, ступая босиком по раскалённому песку, а потом – и по чёрному асфальту.

– Где штиблеты свои оставил, ты, долбодятел?

Свои белые носки Хьюстон нёс в карманах джинсов, а вот туфли куда-то исчезли.

Он остановился приобрести в магазине пару шлёпанцев за семнадцать центов. Там была скидка на мокасины «Тандерберд», но Кинни сказал, что его приятель должен ему денег, и пообещал сводить их в город как-нибудь потом.

Хьюстон любил эти туфли из оленьей кожи цвета слоновой кости. Чтобы они не теряли белизны, припудривал их тальком. А теперь что? Брошены на милость прилива.

– Это какая-то военная база? – спросил он. Они оказались в квартале, застроенном дешёвыми розово-голубыми домиками.

– Это коттеджи, – сказал босяк.

– Эй, – обратился Хьюстон к их попутчику. – Как тебя звать-то, парень?

– Ни за что не скажу, – ответил босяк.

– Да он просто мегабалабол, – сказал Кинни.

Может быть, эти коттеджи и имели несколько обшарпанный вид, но они не шли ни в какое сравнение с теми трущобами, какие Хьюстон повидал в Юго-Восточной Азии. Асфальтированные тротуары покрывал тонкий слой белого песка, и пока все трое шагали между кокосовых пальм, он слышал, как в отдалении шумит прибой. Он уже не раз проходил через Гонолулу, и город ему очень нравился. Он бурлил и вонял, так же как и любой другой тропический город, но он был частью Соединённых Штатов Америки и находился в довольно-таки хорошем состоянии.

Кинни проверил номера над входом.

– Вот здесь мой кореш живёт. Давайте сзади обойдём.

Хьюстон сказал:

– А почему нам просто в дверь не позвонить?

– Не хочу я в дверь звонить. Хочешь, сам позвони.

– Ну нет, чувак. Это же не мой приятель.

Следом за Кинни они обогнули здание.

У одного из окон задней стены, в котором горел свет, Кинни привстал на цыпочки и заглянул внутрь, потом прижался к стволу пальмы, растущей у стены, и сказал пляжному босяку:

– Ну-ка сделай милость, постучи по сетке.

– А чё я?

– Да вот собираюсь удивить пацанчика.

– На кой?

– Ну ты просто постучи и всё, ага? Этот парень мне денег должен, вот мне и охота его удивить.

Босяк поскрёб ногтями по оконной сетке. Свет внутри погас. В окне возникло чьё-то лицо, едва различимое за марлей:

– В чём дело, уважаемый?

Кинни сказал:

– Грэг!

– Кто там?

– Это я.

– О, Кинни, – здорово, чувак!

– Ага, в точку, я самый. Чё там, будет у тебя два шестьдесят?

– Чувак, я тебя не вижу.

– Будут у тебя мои два шестьдесят?

– Ты как, только вернулся на остров? Где ты был?

– Гони мои два шестьдесят.

– Блин, чувак. У меня же телефон есть. Чего не позвонил?

– Я тебе написал, что мы прибудем в первую неделю июня. А что у нас сейчас, как ты думаешь? Сейчас первая неделя июня. И я хочу видеть свои денежки.

– Блин, чувак. Я ща не смогу всё вернуть.

– Сколько у тебя есть, Грэг?

– Блин, чувак. Наверно, смогу достать немного.

Кинни процедил:

– Ну ты и говнюк, настоящий кусок лживого дерьма.

Из-за пояса он вытянул синий автоматический пистолет сорок пятого калибра и прицелился в человека, а человек вдруг упал, точно марионетка с перерезанными нитями, и исчез из виду. В это же время Хьюстон услышал звук взрыва. Попытался понять, откуда он раздался, найти ему какое-то иное объяснение, нежели то, что Кинни только что выстрелил этому человеку прямо в грудь.

– Погнали, погнали, – заторопился Кинни.

В оконной сетке зияла дыра.

– Хьюстон!

– Чё?

– Готово. Уходим.

– Чё, уже?

Хьюстон не чуял под собою ног. Двигался будто на колёсах. Они проходили мимо жилых домов, зданий, припаркованных машин. Проделали долгий путь, как показалось, за три-четыре секунды. Он выдохся и весь взмок от пота.

Сумасшедший босяк похвалил:

– Ловко сработано, чувак. По-моему, ты победил в этом споре.

– Я не прощаю своим должникам. Я не прощаю тем, кто переступает мне дорогу.

– Мне идти надо.

– Ага, кто бы мог подумать, что тебе идти надо, долбоёба ты кусок.

– Где мы? – спросил Хьюстон.

Босяк теперь всё больше отклонялся с тротуара на мостовую.

– Эй! Что-то не нравится мне твоя рожа, – окликнул Кинни уходящего парня. – Слышь ты, чокнутый ссыкливый предатель!

– Чё? – сказал парень. – Слышь, ты на меня не залупайся!

– Не залупаться? На тебя?

– О, кажется, вот и мой автобус.

Парень рванул через дорогу прямо сквозь сигналящий автопоток и скрылся за автобусом. Кинни крикнул:

– Эй! Морпех! Пошёл ты на хуй! Да! Всегда готов![44]

Хьюстон согнулся пополам и блеванул на чей-то почтовый ящик.

Кинни выглядел неважнецки. Глаза ему заволокла мутноватая плёнка. Он предложил:

– Пойдём-ка жахнем. Пробовал когда-нибудь коктейль «Глубинная бомба»? Рюмка бурбона на кружку пива?

– Ага.

– Я вот могу до посинения этой дрянью упиться.

– Ага, ага, – пробормотал Хьюстон.

Они нашли какое-то заведение с кондиционером, Кинни проставил им обоим по пиву и рюмке бурбона, усадил Хьюстона в тёмном полукабинете, огороженном спинками диванов, и занялся приготовлением «Глубинной бомбы».

– От этой штуки у тебя потроха винтом закрутит. Пробовал такое когда-нибудь?

– Конечно, заливаешь рюмку в пиво – и жахаешь.

– Так ты пробовал?

– Ну, я просто знаю, как это делается.

Без каких-либо воспоминаний о пролетевших часах, Хьюстон очнулся в поту, весь искусанный комарами и песчаными блохами; его заживо поглощал какой-то продавленный матрас, а внутри черепа мерно пульсировала головная боль. Было слышно, как где-то невдалеке так же мерно дышит прибой. Первая полностью осознанная мысль: он видел, как один человек застрелил другого, вот так, раз – и всё.

Похоже, он разместился в чём-то типа спальни на открытом воздухе. Добрался до крана в углу, где вволю напился проточной воды и помочился в раковину, сперва вытащив оттуда мокрую простыню с большой и чёрной по краю дырой, прожжённой посередине. Нашёл свои наручные часы, бумажник, брюки и рубашку, но вот туфли потерялись ещё вчера, на берегу, вспомнил он теперь; а ещё он был практически уверен, что забыл вещмешок в ИМКА. Шлёпанцы же за семнадцать центов, по-видимому, сами ушлёпали куда-то по своим делам.

В бумажнике лежала одна купюра в пять долларов и две в один. Ещё какие-то монеты валялись россыпью на бамбуковом полу – он насобирал девяносто центов. Хьюстон вышел на улицу – захватить свои пожитки.

В голове всё плыло. Вода, которой он нахлебался, опьянила его по второму кругу.

На вывеске значилось: «Отель „Кинг Кейн“», а чуть ниже: «Ждём в гости всех моряков».

Он огляделся в поисках Кинни, но не увидел вообще никого, ни единой живой души. Остров как будто был необитаем. Пальмы, солнечный пляж, тёмный океан. Он направился прочь от берега, в сторону города.

Хьюстон не стал возвращаться на «Боннерс-Ферри». Он не собирался хоть сколько-нибудь приближаться к месту стоянки судна или к любому другому, где мог наткнуться на Кинни – последнего человека, которого хотелось бы видеть. Он пропустил отход корабля и две недели без увольнения проболтался на суше, спал на пляже и ел по разу в день в баптистской миссии у моря, пока не удостоверился, что Кинни теперь ближе к Гонконгу, чем к Гонолулу; тогда он сдался береговому патрулю и ещё неделю отдыхал на гауптвахте.

Его ранг опять откатился к тройке, он снова стал матросом – это означало, что Хьюстон автоматически терял должность машиниста котельной. Уже второе понижение. Первое он заработал за «систематические мелкие нарушения дисциплины» во время службы на военно-морской базе в бухте Субик – после того, как повадился посещать гнездилища порока за её воротами.

Следующие восемнадцать месяцев Хьюстон провёл, выполняя всевозможную нудную работу и наряды по уборке кухонных отходов на базе в японской Ёкосуке, окружённый преимущественно буйными неграми, мало к чему пригодными раздолбаями и непутёвыми дезертирами – такими же, как он сам. Чаще, чем хотелось бы, вспоминался ему тот адмирал из Гонолулу, что опустил окно своего белого «Форда Гэлакси» и предрёк: «Наступают тяжёлые времена!»

* * *

Поскольку у Джеймса теперь появилась девушка, которая дала ему полный доступ к своему телу, он на время забросил мысли об армии. Раз или два в неделю складывал на заднее сиденье родительского пикапа надувной матрас и спальный мешок, тайком увозил Стиви Дейл от её ни о чём не подозревающей семьи и занимался с ней любовью в предрассветной прохладе пустыни. Дважды, а то и трижды за ночь. Джеймс даже стал вести подсчёт. Между десятым июля и двадцатым октября – как минимум пятьдесят раз. Но не больше шестидесяти.

Стиви, похоже, участвовала в этом без особого увлечения. Только и делала, что лежала как бревно. Ему хотелось спросить: «Тебе, что, не нравится?» Хотелось спросить: «Не могла бы ты хоть немножко пошевелиться?» Но в атмосфере разочарования и неуверенности, которая наползала на него после секса, он был совершенно не способен на общение с ней, только притворялся, будто слушает, пока она говорила. А болтала она всё про школу, про предметы, про учителей, про чирлидерш (сама она входила в группу поддержки как дублёрша, но готовилась в следующем году влиться в основной состав) – тарахтела ему на ухо без умолку. Эта её весёлость, подобно кулаку, ещё глубже макала его головой в унитаз.

На уме у Джеймса была не только личная жизнь. Он беспокоился за мать. За работу на ферме она получала сущие гроши. Изнуряла себя трудом. Похудела, стала костлявой. Первую половину каждого воскресенья проводила в молельном доме под названием «Ковчег веры», а каждую субботу после обеда ездила за сотню миль во Флоренс, в тюрьму – увидеться со своим гражданским мужем. Джеймс никогда не сопровождал её во время этих паломничеств, да и Беррис, которому было теперь почти десять, отказывался служить ей спутником – когда несчастная пожилая женщина начинала по утрам субботние и воскресные сборы, просто сбегал из дома и скрывался среди трущоб, автофургонов и гор дорожной пыли.

Джеймс не знал, что́ чувствует к Стиви, но знал, что из-за матери у него разрывается сердце. Когда бы он ни упомянул о записи на военную службу, она была вроде и не против подписать бумагу, но если он её сейчас покинет, как оно всё для неё обернётся? У неё нет ничего на этом свете, кроме пары рук и безумной любви к Христу – который, в свою очередь, о ней, кажется, и слыхом не слыхивал. Джеймс подозревал, что она просто морочит себе голову – бьётся о Библию и её посулы вечной жизни, как букашка о стекло. Едва только приняв решение бросить школу и связаться с армейскими вербовщиками, он забуксовал на много недель, стоя на самом верху трамплина. Или на краю гнезда.

– Мама, – говорил он, – любому орлёнку приходит пора улетать.

– Ну так лети, – отвечала та.

В армии ему отказали. Не захотели брать несовершеннолетнего.

– В морпехи тебя возьмут, если тебе есть семнадцать, а в армию – нет, – сказал он матери.

– Ну и что, не можешь подождать полгодика?

– Скорее три четверти года.

– За это время ты подрастёшь и научишься многому в школе, образованный будешь. Потом сможешь закончить и будешь готов для службы от начала до конца.

– Мне надо уходить.

– Так иди тогда в морпехи.

– Не хочу я в морпехи.

– Почему нет?

– А больно уж они нос задирают.

– Тогда почему мы с тобой говорим про морпехов?

– Потому что в армию меня не возьмут, пока мне нет восемнадцати.

– Даже если я подпишусь?

– Да пусть хоть кто угодно подпишется. Мне нужно свидетельство о рождении.

– Есть у меня твоё свидетельство. Там написано «1949». Будто нельзя просто взять и поменять на «1948»? Хвостик у девятки изогнуть до конца, вот и будет восьмёрка восьмёркой.

В последнюю пятницу октября Джеймс снова пошёл на вербовочный пункт с поддельным свидетельством о рождении и вернулся домой с указанием в понедельник явиться на сборы.

Первые две недели основного курса боевой подготовки в Форт-Джексоне, в штате Южная Каролина, показались самыми долгими за всё время, что он жил на этом свете. Каждый день словно вмещал в себя целую жизнь, полную неопределённости, уничижения, замешательства и изнурения. Всё это влекло за собой всепоглощающее состояние ужаса, по мере того как он всё чаще думал о том, что рано или поздно ему придётся убивать или самому быть убитым. В поле, в строю, на занятиях с другими курсантами, которые ревели, как чудовища, и закалывали штыками соломенные чучела, он чувствовал себя нормально. Наедине же с собой едва соображал, а всё из-за этого страха. Спасало его только утомление. Непосильные физические нагрузки воздвигали стеклянную стену между ним и вот этим вот всем – он почти ничего не слышал, почти ничего не помнил из того, на что смотрел, что ему показали буквально секунду назад. Ждал одного лишь отбоя. На всем протяжении курса метался во сне как припадочный, но спал ровно столько, сколько дозволялось.

Джеймса определили во Вьетнам. Он понимал: это значит, что он уже покойник. Он не стал подавать апелляцию, даже не спросил, как надо подавать, ему просто вручили его судьбу. Прошло четыре дня с окончания курса подготовки, и вот он уже нёс свой обед к столу среди гущи срочников; лицо окутывал парной дух пюре из порошкового картофеля, ноги ощущались как резиновые, а он двигался к будущему, где что ни шаг, то растяжка или противопехотная мина: вот выйдут они с ребятами патрулировать джунгли, а он выбьется вперёд остальной колонны, окажется на переднем крае и наступит на какую-нибудь штуку, которая возьмёт да и разорвёт его на клочки прямо на месте, разбрызгает, точно краску, – и раньше, чем грохот ударит ему по ушам, эти уши разлетятся во все стороны… разве что, наверно, можно будет услышать, как что-то вдруг тихонько так зашипит. Не было никакого смысла сидеть здесь, ковырять ложкой обед на подносе с перегородками. Следовало спасать свою жизнь, убираться из этой столовой, может быть, затеряться на улицах какого-нибудь крупного города, где в кинотеатрах круглые сутки показывают порнуху.

Подошли два каких-то парня и завели разговор о смерти в бою.

– Это вы пытаетесь меня запугать ещё сильнее, чем я уже боюсь? – сказал Джеймс, стараясь произвести впечатление, будто ему всё нипочём.

– Вполне вероятно, что тебя и не убьют.

– Да заткнитесь вы.

– В натуре, на войне не так много сражений и всякого такого.

– Видели вон того парня? – спросил Джеймс, и они заметили: за три стола от них сидел чрезвычайно щуплый чернокожий в серо-зелёной парадной форме, какой-то первый сержант. На вид он был недостаточно крупный, чтобы его признали годным для службы, однако его грудь украшали многочисленные орденские ленты, включая одну голубую с пятью белыми звёздами, означающую Почётный орден Конгресса.

Как только Джеймс и другие видели солдата с наградами, они считали свои долгом подойти поближе и рассмотреть знаки отличия. Надеть их – это ведь всё равно что выпить кофейку со своей внутренней личностью, закалённой и закопчённой в героических подвигах, пока мимо проходит малышня, чувствуя, как ёкает у неё под ложечкой, и стараясь не заглядываться. Правда, чтобы этим наслаждаться, надо было вернуться с войны живым.

Когда его собеседники ушли, Джеймс вернулся в очередь за новой порцией. Народ жаловался на качество пищи, поэтому и Джеймс выказал неудовольствие – но на самом деле ему нравилось, как тут кормили.

Чернокожий с голубой лентой на груди поманил его к столу.

Джеймс не знал, что делать, и решил всё-таки подойти.

– Ты не бойся, падай, – заговорил сержант. – Не такой уж я и страшный, хоть и чёрный.

Джеймс подсел за стол.

– Я смотрю, взгляд у тебя тот самый.

– А?

– Да взгляд у тебя так и говорит: я хотел кататься на танке или чинить вертолётные двигатели, а заместо этого меня засылают в джунгли маслины ловить.

Джеймс промолчал, чтобы ненароком не расплакаться.

– Мне ваш сержик сказал – как бишь его, Конрад, Конрой…

– Сержант, ага, – подтвердил Джеймс, сидя как на иголках. – Сержант Коннел.

– А чего ж ты не додумался вписаться во что-нибудь добровольцем, чтобы отмазаться от этого дела?

Теперь Джеймс боялся, что рассмеётся:

– Да потому что я тупой.

– Едешь в Двадцать пятую дивизию, так? Какая бригада?

– Третья.

– Я вот как раз из Двадцать пятой буду.

– Да ладно? Без балды?

– Правда, не из третьей бригады. Из четвёртой.

– А третья – они сейчас, они… ну, вы поняли… воюют, да?

– Некоторые части – да. К сожалению.

Джеймс почувствовал: если только сейчас получится произнести: «Господин сержант, я не хочу воевать», он совершенно точно спасёт свою жизнь.

– Менжуешься, как бы тебя не убили?

– Вроде как, знаете ли… в смысле – ага.

– А не из-за чего тут менжеваться-то. К тому времени, как Тварь тебя сожрёт, ты уже и так пустой, ты уже не думаешь. Просто кайфуешь с того, что происходит.

Джеймса не особо ободрило это утверждение.

– Ну так. – Щуплый негр сгорбился, мелко поигрывая кончиками пальцев обеих рук. – Поди-ка сюда. Слушай. – Джеймс наклонился к нему, слегка опасаясь, что тот схватит его за ухо или ещё чего учудит. – Когда ты в зоне боевых действий, как-то не хочется быть флажком на карте. Рано или поздно этот флажок обрушится под напором превосходящей силы неприятеля. А тебе же хочется иметь какое-то пространство для манёвра, так ведь? Хочется как-то участвовать в принятии решений, так ведь, а? Значит, ты хочешь записаться добровольцем в разведотряд. Это дело добровольное. Сам туда берёшь да записываешься. А после этого уже никогда-никогда не вызываешься добровольцем – ни за что, ни на что, даже если предлагают прыгнуть в койку с горячей красоткой, будь она хоть подружкой Джеймса Бонда. Это правило номер один – не вызывайся добровольцем. А правило номер два – когда ты на чужой земле, то не насилуй женщин, не обижай скотину и по возможности не трогай чужое имущество, кроме поджога шалашей – это часть работы.

– У вас там на груди Почётный орден.

– Да, есть такое. Так ты того, слушай, чего говорю.

– Окей. Ладно.

– Может, я и чёрен как сажа, но я твой брат. Знаешь, почему?

– Нет, вряд ли.

– Потому что ты ведь отправляешься в Двадцать пятую дивизию на замену, так?

– Да, сэр.

– Да не зови ты меня сэром, ну какой я тебе сэр? Едешь, значит, в Двадцать пятую, правильно?

– Правильно.

– Ладно. Так вот знаешь что? Я как раз из Двадцать пятой приехал. Не третья бригада, четвёртая. Но всё равно, может быть, я и есть тот парень, кого ты заменишь. Вот, стало быть, я тебя и просвещаю.

– Хорошо. Спасибо.

– Нет, это не ты меня благодари, это я тебя благодарю. Знаешь, почему? Это мне ты, может быть, едешь на замену.

– Не за что, – сказал Джеймс.

– А теперь: всё, что я только что сказал, ты это намотай себе на ус, ага?

– Будет сделано.

Джеймсу нравилось, как изъясняются в пехоте, и он старался сам так говорить. Пространство для манёвра. Флажок на карте. Превосходящие силы. Намотать на ус. Такие же выражения использовал некий сержант разведки, когда произносил речь в их казармах всего двумя неделями ранее. Теперь эти выражения звучали не как пустое сотрясение воздуха, за ними чувствовалась правда жизни. Одно было ясно: если уж суждено тебе быть пехотинцем-салабоном, то также, вероятно, придётся и ходить в разведку.

* * *

Больше года проведя в Штатах, в Калифорнии – два месяца в Институте иностранных языков Министерства обороны в Кармеле и почти двенадцать месяцев на курсах повышения квалификации офицерских кадров в школе ВМФ в Монтерее, – Шкип Сэндс возвратился в Юго-Восточную Азию и где-то между Гонолулу и островом Уэйк, миля за милей летя над Тихим океаном на «Боинге-707», вошёл под покров той тайны, которая в дальнейшем его поглотит.

Прибыв в Токио, на винтовом самолёте Сэндс вылетел в Манилу, оттуда – на поезде к подножью горного хребта к северу от города, а оттуда на автомобиле – опять в дом отдыха для сотрудников Управления в Сан-Маркосе, готовый столкнуться с Эдди Агинальдо и радостный ввиду того, что майору придётся ходить в бессмысленные ночные патрули по знойным джунглям, – но обнаружил лишь, что патрули приостановлены, а Эдди Агинальдо нет нигде поблизости. Официально было объявлено, что хуков уничтожили. Андерс Питчфорк давно уехал. Так что компанию Сэндсу составляла только прислуга и редкие отпускники из Манилы – как правило, переработавшие курьеры, которые всё время спали без просыпу. Около месяца ждал он, пока один из них не привёз ему весточку от полковника.

Весточка прибыла в курьерском пакете, на открытке с фотографией памятника Джорджу Вашингтону. Жёлтая печать в углу предупреждала: «СЛУЖЕБНОЕ / ХРАНИТЬ ПОД ГРИФОМ „СЕКРЕТНО“ / КОНВЕРТ НЕ ВСКРЫВАТЬ / СПАСИБО / ВАША ПОЧТОВАЯ СЛУЖБА США».

С наступающим Рождеством. Пакуй картотеку целиком и полностью. Отправляйся в Манилу. Зайди в Отдел. Я в Лэнгли, стою на ушах. На прошлой неделе заезжал в Бостон. Тётя и двоюродные братья передают тебе наилучшие пожелания. До встречи в Сайгоне. Дядя Ф. Кс.

Однако картотека уже была упакована – по крайней мере, так он предполагал. В первый же день после возвращения Сэндс нашёл в шкафу, где оставил карточки, три серо-зелёных фанерных бокса армейского образца с выведенным по трафарету на каждой крышке именем «Бене́ У. Ф.» – знак ударения кто-то дописал вручную фломастером – причём каждый был заперт на тяжёлый висячий замок.

Не получив никаких указаний насчёт ключей к этим сокровищам, Сэндс отложил это дело на потом и выполнил следующее поручение – то есть выехал в посольство в Маниле на служебной машине, чуть ли не доверху набитой материалами по дядиному проекту. Там ему было приказано оставить машину и катить за сорок миль от столицы на авиабазу Кларка, откуда он на военно-транспортном самолёте проследует в Южный Вьетнам.

Завтра – канун Нового года. Его маршрут предусматривал взлёт с аэродрома Кларка (уже в новом году) и приземление в аэропорту Таншоннят в предместьях Сайгона.

Наконец-то! Чувствуя, будто уже поднялся в воздух, Сэндс сел в служебный автомобиль на бульваре Дьюи, глядя, как дрожит солнце над Манильской бухтой, и в его сияющих лучах, чтобы успокоиться, стал просматривать почту. Информационный бюллетень для выпускников Блумингтона. Журналы «Ньюсвик» и «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт», оба – многонедельной давности. В большом конверте из обёрточной бумаги Сэндс нашёл финальный набор калифорнийской корреспонденции, отправленной оттуда через его адрес армейской почтовой службы. Эти письма преследовали его целых два месяца. От тёти Грейс и дяди Рэя, старшего из четырёх братьев его отца, пришёл праздничный конверт, внутри которого что-то позвякивало – как оказалось, новенькая монетка в полдоллара с портретом Джона Кеннеди и поздравительная открытка фирмы «Холлмарк», к которой, очевидно, монетку привязали ленточкой, но за время путешествия в десять тысяч миль та успела оборваться. Двадцать восьмого октября Шкипу исполнилось тридцать, и в ознаменование этой вехи как раз и пришло пятьдесят центов, вдвое больше обычного – такому большому мальчику уже не будешь слать четвертаки.

Ещё довольно редкостная вещица – письмо от вдовой Беатрис Сэндс, матери Шкипа. Конверт был пухлым на ощупь. Вскрывать его он не стал.

А вот и письмо от Кэти Джонс. За прошлый год он получил уже несколько штук, каждое безумнее предыдущего, сохранил их все, но отвечать перестал.

Ты уже наконец здесь, во Вьетнаме? Может быть, в соседней деревне? Добро пожаловать в Библию с эффектом полного погружения. Правда, здесь лучше быть откуда-нибудь не из твоих Соединённых Штатов Америки. Слишком много неприязни. А вот французов здесь ненавидят чуть меньше. Они ведь побили французов.

Помнишь Дамулог?..

В следующем абзаце в глаза Сэндсу бросилось слово «интрижка», и дальше он не читал.

Никаких дальнейших указаний от полковника.

Он не видел дядю больше четырнадцати месяцев и заключил, что кого-то из них, а может, и обоих вывели из игры в связи с тем неоднозначным инцидентом на Минданао. Короче говоря, что-то удерживало их от активных действий. Он окончил курс вьетнамского в Институте иностранных языков Министерства обороны, и то, что начиналось как логичная вводная часть к назначению в Сайгон, обернулось одиннадцатью загадочными месяцами, проведёнными в компании трёх других переводчиков (причём никто из них не был этническим вьетнамцем); переводчикам поручили работу над неким проектом сомнительной практической ценности, а точнее над патентованной глупостью – им надлежало сделать выдержки для энциклопедии мифологических отсылок из более чем семисот томов вьетнамской литературы; сей титанический труд осуществлялся в основном в трёх подвальных помещениях школы ВМФ в Монтерее и состоял главным образом в составлении списков, распределении по категориям и каталогизации всевозможных сказочных персонажей.

Это, как он понял, был дядин вклад в Отдел психологических операций Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму, в котором полковник сейчас служил – как в дальнейшем понял Шкип – в качестве главного координатора с ЦРУ. Полковник фактически официально возглавлял отдел психологических операций КОВП-В – если верить сотруднику Управления из Лэнгли по фамилии Шоуолтер, который минимум раз в месяц выходил на связь с переводческой командой Шкипа; некоторое время спустя Шкипу предстояло помогать полковнику в этом предприятии. «Когда я ему там понадоблюсь?» – «В январе или около того». – «Восхитительно», – сказал Шкип, совершенно разъярённый такой задержкой. Этот разговор состоялся в июне.

Мудрёный проект окончился неожиданным переводом всех троих участников в какие-то другие места, а весь бесполезный материал они разложили по коробкам и отправили в Лэнгли.

Он вскрыл письмо от матери.

Дорогой мой сынок, Шкипер! —

её почерк, округлый, наклонный, крупный, покрывал несколько страниц канцелярской бумаги шесть на восемь дюймов:

Точно не знаю, что тебе написать, так что, во-первых, сообщу, что беспокоиться не о чем. Не хотелось бы, чтобы ты подумал, будто только дурные новости могут заставить меня сесть и послать тебе письмецо. На самом деле всё наоборот, погода у нас по-настоящему замечательная, бабье лето. Небо синее-синее, нигде не видать ни облачка. Поезда проезжают мимо с каким-то новым звуком, потому что с деревьев опадает листва, и пока что это радостное приветствие, а довольное скоро мы будем слышать лишь тоскливый свист зимнего ветра среди голых ветвей. Сегодня днём настолько тепло, что хочется, чтобы комнату продуло сквознячком. Откроешь окна – слышишь, как кричат красноплечие желтушники. А травка по-прежнему зеленеет, видно, где её надо бы заново подстричь, перед тем как осень по-настоящему вступит в свои права. Как увидела, до чего пригожий сегодня денёк, так и решила: «А напишу-ка письмецо!»

Спасибо тебе за деньги. В комплект к стиральной машине купила центрифугу. Сейчас она у меня доверху полна бельём – стоит, крутится-вертится. Но в хорошую погоду, вот как сейчас, я люблю вывешивать большие вещи вроде простыней и пододеяльников на верёвочку на улице и сушить их под открытым небом – ровно так я сегодня и сделала. Вывесила простыни на верёвочке, как в старые-добрые времена. Да, я заказала центрифугу, телевизор брать не стала. Ты сказал – возьми себе телевизор, но я не стала. Когда чувствую, что надо бы развлечься, иду к книжным полкам и беру оттуда или «Лавку древностей», или «Эмму»[45], или «Сайлеса Марнера»[46], открываю где попало и читаю – а в девяти случаях из десяти приходится возвращаться в начало и перечитывать книгу полностью. Приходится, и всё тут. Это мои давние добрые друзья.

Я рассказывала тебе, что старый преподобный Пирс вышел на пенсию. Сейчас в церкви новый человек, пастор Пол. Довольно молодой. Фамилия у него Коннифф, но все говорят просто «пастор Пол». С ним теперь всё по-новому. Он меня заинтересовал, и я всю зиму не пропускала ни одного воскресенья, а потом знаешь ведь – погода смягчается, припекает солнышко, возникают всякие хлопоты… в общем, не бывала я там, наверно, уже с апреля. Телевизора нет, но я стараюсь следить за новостями. Разве это не ужасная новость? Не знаю, что и думать. Иногда жалею, что не с кем поделиться своими мыслями, а потом думаю, что лучше и не стоит. Знаю, ты примкнул к государству, чтобы быть полезным этому миру, но наше руководство посылает славных ребят разорять чужую страну и, может быть, сложить там голову без какого-либо разумного оправдания.

Что ж, прошло полчаса с тех пор, как я написала последнее предложение. Новая центрифуга дзынькнула, и я побежала складывать бельё – а оно всё ещё горячее! Ты извини, что я говорю такие вещи. Может быть, я просто выскажу всё, что хочется, вернусь в начало и перепишу письмо заново, вычеркну неудачные отрывки и пошлю только удачные. Нет, лучше не стоит. Для меня война значит нечто иное, чем для генералов и солдат. Начиная со следующего 7 декабря будет двадцать шесть лет с тех пор, как мы потеряли твоего отца, и я каждый день по-прежнему тоскую о том, как всё было прежде. Потом, через некоторое время после гибели твоего отца, у меня появились другие мужчины, и я правда была какое-то время вместе с Кеннетом Бруком, пока он не устроился на работу в «Северо-западные авиалинии», но это случилось как-то слишком быстро для нас обоих, раньше, чем мы с Кеном во всём разобрались, так что когда он переехал в Миннеаполис, так у нас всё и заглохло, ничего не поделаешь. Иначе, думаю, мы бы с ним помолвились, а значит, у тебя появился бы отчим. Но это уже не по теме. О чём была речь? Господи, лучше мне не посылать это письмо! Я ведь не знаю, понимал ли ты хотя бы, что между нами с Кеном Бруком что-то происходит? Ты Кена-то вообще помнишь? На каждое второе Рождество он с семьёй приезжал домой повидать сестру и прочую родню. На следующий год они ездили обратно в родной город к его жене – не знаю, куда именно. Мальчик мой, неужто у меня один из тех самых дней?

Лучше уж я вытолкаю нашу старенькую газонокосилку и в последний раз за год приведу двор в порядок. Надо будет её смазать. Всё лето этим занимались для меня дети, то один, то другой из Штраусов, Томас или Дэниел, но они сейчас в школе. Они посменно возились с громадным шумным бензиновым монстром их папы. Каждый раз зарабатывали по два доллара. А та старенькая косилка – моя давняя подруга. Помнишь, как я ухаживала за двором: «И береги пальцы от лезвий!» – вот как я кричала, как будто эти лезвия вдруг выскочат и откусят тебе пальцы, даже если никто не будет толкать косилку. А потом как-то раз слышу – лезвия зажужжали, смотрю в окно – а вот и Шкипер в этой своей футболочке, худенькими ручонками толкает мимо окна косилку, ну ни дать ни взять Паровозик, который смог! С первой же попытки весь двор в порядок привёл! Надеюсь, ты это помнишь, потому что я помню как нельзя яснее. И, надеюсь, ты вспомнишь, как тогда радовался, – и сама тоже вспомню и порадуюсь.

Признательна тебе за записки, которые ты присылаешь. А то люди ведь о тебе всё спрашивают, так что здорово, когда у меня есть на что сослаться. Посещаешь Институт иностранных языков, посещаешь флотские курсы повышения квалификации, прикреплён к посольству США – всё это весьма впечатляет, чувствую себя как будто звездой.

У нас весь день стояла прелестная погода, но вот сейчас, около трёх часов дня поднялся небольшой ветерок, простыни вздуваются и хлопают. Так они станут белее всего, когда сушатся на солнышке и на ветру. Да и самим нам с этим ветерком очень повезло, потому что живём мы недалеко от путей, но ветер всегда дует в другую сторону, и нас не засыпает песком и каменной крошкой. Как здорово, что мы живём «с другой стороны» путей! Всё вспоминаю, как увидела тебя тогда из окна. Вмиг разглядела твою силу характера. Как увидела тебя, так и подумала: «Напористый, как папа, уж этот-то пробьётся через колледж, освоит все науки и ремёсла, ничто не остановит этого парнишку». А теперь опять учёба, опять институт. Армия, флот, посольство, кажется, будто ты прямо нарасхват.

В этом месте, когда до конца оставалось всего шесть строк, Шкипу пришлось остановиться и обругать себя. Он пробыл в Штатах четырнадцать месяцев – мог бы и заглянуть домой перед тем, как снова уехать. Но он уклонился от встречи. Вот ведь как получается: война, интриги, рок – их он был готов встретить лицом к лицу. Но только, пожалуйста, не маму. Не её бельё, хлопающее на тоскливом осеннем ветру. Только не Клементс, штат Канзас, со своим историческим правом быть небольшим, невысоким и квадратным. Здесь, в Маниле, приблизительно на четырнадцатом градусе северной широты и сто двадцать первом градусе восточной долготы, он просто не мог оказаться ещё дальше. Но этого расстояния всё равно было недостаточно. Было больно думать о том, что она там совсем одна. В особенности – после такого долгого пребывания в Языковом институте. В полном соответствии со словами полковника («отправлю я тебя в школу, уж с этим-то мы разберёмся») его назначили – в 1965 году, перед самым Днём благодарения – в институт на высоком утёсе с видом на Кармель. Можно было созерцать низкий туман, нависший над берегом, или туман повыше, окутавший землю, или, в ясные дни, чистейшую гладь Тихого океана, далёкого до рези в душе, пока он, Шкип, проходил курс полного погружения во вьетнамский язык, что означало четыре недели тюремного заключения, а потом ещё четыре недели с возможностью покинуть здание только в выходные. В свой первый отпуск он причастился в паре миль вдоль побережья у Сестёр Пресвятой Девы Марии из Намюра – в воскресенье по утрам женский монастырь открывался для мирян на мессу. Взгляды прихожан упирались в алтарь, а сёстры, отрезанные обетом от мира, то ли сидели, то ли стояли (никто не знал наверняка) за стеной, скрытые даже от членов их семей, некоторые из которых садились на скамьи, чтобы краем глаза ухватить повёрнутые кверху ладони затворниц – их просовывали через маленькое окошко, чтобы получить Тело Христово. То, что он видел их в то утро и подумал о них сейчас, ослабило его узы. Разве он принял обет отречения от мира? Нет. В каких бы условиях Шкип ни находился, он был свободен и боролся за всеобщее освобождение. А вот мать – там точно был принят какой-то обет. Какое-то добровольное самоограждение.

Шкип, я молюсь за тебя и за всю страну. Подумываю снова начать ходить в церковь.

Прости, что так редко пишу, я правда признательна за твои письма, но требуется совершенно особенный день, чтобы я взялась за перо и бумагу.

Ну вот, пожалуйста, ещё одно письмо – или что уж у меня получилось.

С мыслями о тебе,

мама.

Справившись с этим испытанием, Сэндс почувствовал в себе силы приняться и за письмо от Кэти Джонс. Но уже слишком стемнело, чтобы читать.

На изучение корреспонденции он потратил довольно значительное время, а такси не сдвинулось и на полквартала.

– Что, какая-то проблема? – спросил он водителя. – Что случилось?

– Да вот застряли что-то, – буркнул водитель.

Далеко за изгибом бульвара по краю бухты виднелись огни свободно движущегося транспорта. А вот они здесь застопорились.

– Я вернусь, – сказал Шкип. Вышел и прошёл пешком до места помехи, огибая заглохшие автомобили, петляя среди застойных луж. Поток задержал большой автобус – его остановил один-единственный пешеход, который стоял, шатаясь, посреди улицы, пьяный, с лицом, залитым кровью, с разодранной на груди майкой; со слезами на глазах человек выступил против этой махины, самой крупной, которую смог вызвать на бой, – а перед этим его, похоже, избил кто-то в драке. Гудели клаксоны, кричали голоса, рычали двигатели. Держась в тени, Шкип стоял и наблюдал: окровавленное лицо, искажённое страстью в лучах автобусных фар; голова запрокинута, руки болтаются, как будто человека подвесили на крюках за подмышки. Этот вонючий, загнанный город. Шкипа вдруг переполнила радость.

* * *

Когда Джеймс получил увольнение, мать взяла трёхдневный отпуск с фермы Мак-Кормика, и они коротали время, смотря вместе телевизор в маленьком домишке на краю пустыни. В день, когда он вернулся, она распаковала его униформу и тщательно выгладила стрелки паровым утюгом.

– Ну вот, теперь ты делаешь что-то для родной страны, – сказала она. – Коммунистам этим отпор дать надо. Они же все безбожники.

Наверно, это утверждение даже несло бы какой-то смысл, если бы она не говорила того же самого и о евреях, и о католиках, и о мормонах.

После того, как старушка вернулась к работе, Джеймс стал проводить кучу времени со Стиви Дейл. В канун Рождества после полудня они вдвоём выехали на пикапе матери к подножью холмов на шоссе Кэрфри – к месту одиночной аварии, в которой погиб водитель.

– Вон, видишь? – показала Стиви. – Врезался в кактус сагуаро, потом – в дерево паловерде, потом – вон в тот большой камень.

Почерневший остов автомобиля несколько дней назад оттащила от валуна ремонтно-выездная бригада, но убрать ещё не успела. Машина опрокинулась вверх дном и обгорела.

– Летел небось как бешеный.

– Только он в машине и был. Единственный автомобиль на дороге.

– Опаздывал, наверно.

Они употребили по паре бутылок пива, и вскоре Стиви стала тёпленькой. Они сидели и смотрели на покорёженный скелет, похожий на обугленную протянутую ладонь.

– Водитель внутри сгорел заживо, – сказала она.

– Надеюсь, он наружу вылетел, – ответил Джеймс. – Ради его блага надеюсь, что так.

Машина когда-то была красной, но пламя расплавило краску. Теперь из-под слоя копоти лишь кое-где поблёскивал голый металл. Наверно, это был «шевроле», но наверняка сказать трудно.

– Всё на свете медленно сгорает, – заявила Стиви.

– Да? Разве? Чё-то не догоняю.

– Всякая вещь окисляется. Абсолютно всё на свете.

Джеймс сообразил, что Стиви почерпнула эту информацию на уроках химии.

За время основного курса подготовки он неоднократно думал о ней, но в этом не было ничего личного. Так же часто он думал по меньшей мере о семи других девчонках из школы. Сидя с нею здесь, даже в окружении всех этих безграничных просторов, он почувствовал себя зажатым в тиски.

Джеймс сказал:

– Можно, я тебя спрошу кой о чём? В первый раз, когда у нас было это самое, ты была – ну, ты понимаешь, – девственницей или как? Это был твой первый раз?

– Ты вот щас серьёзно?

– Хмм. Ага.

– Не, ты прикалываешься?

– Ага. В смысле, нет.

– Ты за кого меня принимаешь?

– Да я так, просто спросил.

– Да, я была девственницей. Это ведь не что-то такое, чем занимаются каждый день – уж я-то, во всяком случае, не занимаюсь. Ты как считаешь, – спросила она, – я что – какая-нибудь давалка дешёвая?

Услышав это, Джеймс рассмеялся, а Стиви, в свою очередь, заплакала.

– Стиви, Стиви, Стиви, – спохватился он, – прости меня.

Джеймс был рад, что сегодня сочельник. Завтрашний день она проведёт в кругу семьи, и ему не придётся с ней встречаться. Впрочем, это на неё всего лишь действовало пиво, и уже через две минуты девушка приняла извинения.

– Закат всегда такой красивый, когда в небе облака, – пролепетала она.

В сумерках сейчас быстро становилось прохладно. Чувствовалось, как поднимается ветерок – последний тёплый ветерок под конец дня. Стиви осы́пала его поцелуями.

В Южной Каролине с Джеймсом обращались как со скотиной, однако он выжил. Стал крупнее, сильнее, старше, лучше. Но возвратившись в мир, в котором вырос, он не имел понятия, как сидеть в одной комнате с матерью или о чём говорить с этой шестнадцатилетней девчонкой, ни малейшего понятия, как протянуть эти несколько дней, пока его не отправят в Луизиану на повышенную подготовку пехотных подразделений, пока он не вернётся туда, где ему скажут, что делать.

Стиви сказала:

– Наверно, мы развернём подарки и всё такое прочее довольно рано, – и любовно прошлась кончиками пальцев по его загривку. – Во сколько хочешь прийти в гости?

Пока Джеймс обмозговывал этот простой вопрос, тот как будто разбухал внутри черепа, и наконец самый его разум не выдержал и треснул надвое.

Он дёрнул за ручку двери со своей стороны, выбрался на воздух, подошёл к разбитому автомобильному остову и склонился над ним, упёршись руками в колени, с трудом не падая; взор его устремился к зимнему небосклону. Вдали он увидел дрожащие обрывки миража – то ли видения ужасной огненной смерти во Вьетнаме, похожей на ту, которая постигла мужика из этого обугленного «шевроле», то ли вереницы лет, наполненных расспросами Стиви и прикосновениями её пальцев к его шее.

* * *

На базе Кларка Сэндс переночевал в отдельной комнате с ванной в здании для неженатых офицеров, бо́льшая часть которого была отведена под общие спальные помещения, пропитанные атмосферой студенческого общежития – поминутно открывались и закрывались двери, в коридорах шумели полуодетые молодые люди, а звуки душа и мелодии Нэнси Синатры старались перекричать инструментальную босанову Стэна Гетца и резкую вонь аэрозольных дезодорантов. Прибыл он вечером, где-то в восемь. Вместе с водителем втащил к себе в комнату ящики. Ни с кем не говорил, лёг рано, встал на другой день – в канун Нового года – поздно, сел во внутрибазовый челночный автобус и попросил шофёра-филиппинца высадить его где-нибудь, где можно позавтракать.

Вот так в 9:00 тридцать первого декабря 1966 года Сэндс оказался в закусочной в боулинг-клубе, даже в столь ранний час забитом служащими ВВС – ребята улучшали средние показатели в наполненном стуком зале. Он ел яичницу с беконом с пластиковой тарелки, сидя за столиком бок о бок с бесконечными рядами шаров для кегельбана, и следил за игрой. Несмотря на общий шум, в походке некоторых спортсменов была заметна некоторая осторожная вкрадчивость, собранность, как у охотничьих собак. Другие подходили к линии вразвалочку и бросали корпус вперёд, как толкатели ядра. Шкип никогда раньше не играл в боулинг, даже не наблюдал до этого раза, как происходит игра. Само собой, захотелось поучаствовать: так влекли к себе эта аккуратная геометрия, эта неумолимость баллистических траекторий, это органическое богатство деревянных дорожек, эта немая услужливость машин, которые сметали упавшие кегли и взамен поднимали новые, а в довершение всего – бессилие и напряжённость момента; вот ты держишь шар, вот ты его направляешь, вот пускаешь в свободный полёт как родного сына, без надежды как-то на него повлиять. Неторопливая, масштабная, мощная игра. Сэндс решился попытать счастья, как только расправится с завтраком. Пока же он пил чёрный кофе и читал письмо от Кэти Джонс. Та писала опрятным почерком, по-видимому, перьевой авторучкой, синими чернилами по тонкой сероватой папиросной бумаге, вероятно, вьетнамского производства. Первые из её нечастых писем к нему были прямолинейны, многословны, проникнуты одиночеством и задушевностью. Она интересовалась, смогут ли они встретиться в Сайгоне, и тогда Сэндс ждал этой встречи. Недавние же письма, эти путаные размышления —

Всю жизнь я имела дело с шутами – с джокерами. Только с джокерами. Ни тузов, ни королей. Первым тузом оказался Тимоти; он-то и познакомил меня с королём, то есть с Царём – Иисусом Христом. До этого я приехала в Миннеаполис учиться в колледже. Но я утратила стимул к учёбе, так что бросила, устроилась секретаршей и каждую ночь гуляла и распивала коктейли с молодыми людьми, которые работали в деловом центре города, с юными джокерами…

все они словно были вырваны из какого-нибудь журнала, не имели конкретного адресата. Сэндс едва дочитывал их до конца. Он больше не ждал встречи с Кэти.

Вот эти люди на этих землях, в которых мы гостим, – посмотри на этих людей. Они точно так же захвачены врасплох обстоятельствами, как преступников захватывает в ловушку тюрьма. Рождаются, живут и умирают согласно с теми законами, по которым устроен мир, – никогда не скажут: «Хочу жить там, а не здесь, хочу быть пастухом, а не фермером». На самом деле они ведь даже не фермеры – так, огородники. Пахари. Садоводы.

Поначалу эти её коммюнике не были длинными, в общей сложности занимали две стороны листа и заканчивались как-то так: «Что ж, у меня устаёт рука! Лучше я, наверно, на этом и завершу. Твоя Кэти» или так: «Что ж, вижу, я дошла до конца страницы, так что лучше я на этом и завершу. Твоя Кэти». Поначалу Сэндс на них даже отвечал, всякий раз очень кратко. Надеялся, что хотя бы не холодно. Но больше не знал, что сказать. Сама природа их связи, вполне ясная в разгар отношений, сделалась теперь таинственной.

Когда заходит речь о противопоставлении между наличием выбора и отсутствием какой-либо свободы воли – вот здесь-то он и проступает так ярко, насколько это возможно. Ты, Америка, твои войска развязали здесь войну по собственному выбору. У твоего противника выбора нет. Он родился в стране, в которой идёт война.

Или, может быть, всё не так просто – США против Северного Вьетнама: нет, это молодые ребята, которым навязали войну сверху, против тех, кто выбрал войну по доброй воле, умирающие солдаты против теоретиков, догматиков и полководцев.

Дальше шли другие неуклюжие рассуждения, а Сэндс давно уже потерял терпение, необходимое, чтобы в них вникать. Хотелось бы ей видеть бюст Ленина у дверей каждой общеобразовательной школы? Видеть, как в ходе какой-нибудь кощунственной церемонии сносят статую Свободы? Конечно же да. И ему импонировало такое упорство в заблуждениях. Сэндса всегда тянуло на язвительных, близоруких, смышлёных женщин. Женщин, остроумных и печальных с самого рождения. Вот это вот сочетание агрессии и мольбы о прощении в её выражении лица. Добрые карие глаза.

Помнишь, ты спросил меня про место в Библии, где утверждается, что на земле существует много разных служб, а я сказала, что это вряд ли? Ты был прав – это из Первого послания к Коринфянам 12:6 и т. д. «И служения различны, а Господь один и тот же; и действия различны, а Бог один и тот же, производящий всё во всех».

Такая мысль должна понравиться секретному агенту вроде тебя (до сих пор не верю, что ты работаешь в «Дель-Монте»)! Если хочешь считать, будто различные ангельские канцелярии, так сказать, ведают разными частями представления, играющегося здесь, на земле, я тебя не виню. Просто переместившись из аэропорта Манилы в аэропорт Таншоннят в Сайгоне, я была бы почти готова признать это многообразие божеств, существование разных Вселенных в пределах одной и той же планеты.

Кстати, вот ты подумай: в Северной Америке многие испанские священники (или сама католическая церковь?), должно быть, верили, будто некоторые территории находятся под властью Дьявола – или Христа, – соответственно, отсюда имеем места, названные «Монте-Дьябло»[47], «хребет Сангре-де-Кристо»[48] и так далее.

Он сунул письмо под кружку с кофе. Сейчас на нём было не сосредоточиться. Путешествие его возбудило. Этот мир кончался, на его месте возникал новый, игроки окружали движением и шумом, метали чёрные планеты и разносили созвездия деревянных кеглей. В комнате Сэндса ждали другие вещи, с которыми предстояло разобраться: чудовищная гора полковничьей картотеки и брезентовый баул, набитый двумя парами удобной для ходьбы обуви и четырьмя сменами одежды, пригодной для машинной стирки, – никаких костюмов, никаких парадных нарядов, – а также небольшая коробочка, плетёная из тростника, по сути, корзина, но довольно прочная: в ней помещались словари нескольких языков. Шкипу наказали помнить, что он приехал сюда как гражданское лицо и одеваться должен соответствующим образом, избегать хаки или оливкового цвета в одежде, носить коричневые ботинки вместо чёрных и ремни тоже носить коричневые. Он оставил в прошлом свой именной карабин и путешествовал с оружием, приличествующим секретному агенту, – автоматической «Береттой» двадцать пятого калибра, которую легко можно было спрятать в кармане брюк. Разум беспорядочно носился между всеми этими предметами – наверно, Шкип всё же перепил кофе. Он отказался от мысли поиграть в боулинг, вышел из кегельбана и бродил по полуденным тропикам, пока не задёргалась бровь и мокрая рубашка совсем не прилипла к спине.

Библиотека базы выглядела открытой. На крыше рычал кондиционер. Сэндс приблизился к двери и увидел внутри людей под флюоресцентными лампами, но дверь всё никак не поддавалась, и в какой-то миг он даже запаниковал, почувствовал себя выставленным за порог и беспомощно глядел на книжную страну. Какой-то человек, выходящий на улицу, открыл её с некоторым усилием (дверь просто разбухла от сырости и застряла в проёме), и Сэндс получил возможность войти. В голове звенело от кофе, а он бросался от стеллажа к стеллажу и просматривал дикое количество книг, ни разу не присев. В экземпляре твеновского «Простофили Вильсона» прочёл все эпиграфы к главам, ища тот, который, как казалось, ему запомнился, – что-то там насчёт сокровища жизни, растраченного в неведении, – но его там не оказалось. В детском отделе нашёл несколько сборников филиппинских народных сказок. Из Вьетнама – ничего.

К своему удовольствию следом Шкип наткнулся на книгу про Кнута Рокне. Он сел и переворачивал страницы, пока не обнаружил на странице 87 фотографию Рокне на спортплощадке колледжа Нотр-Дам в 1930 году с последней командой, которую тот тренировал; а вот среди её членов и дядя Фрэнсис – в середине третьей шеренги, с более пышной шевелюрой, разглаженными морщинами и знакомой пылкой искренностью в лице. Первокурсник из запасного состава, но, тем не менее, один из бесцеремонных, уверенных в себе ребят Рокне: грудь у всех колесом, подбородки кверху, взгляд устремлён в грядущее, но не далее, чем на две-три минуты. Старший брат Фрэнсиса Майкл, отец Шкипа, закончил Нотр-Дам годом раньше и переехал в Клементс, штат Канзас, – родной город своей невесты. Потом Фрэнсис запишется в ряды ВВС, а в тридцать девятом уйдёт оттуда, чтобы лететь в Бирму с псевдогражданскими «Летающими тиграми». Майкл станет без устали торговать сельскохозяйственной техникой, в сорок первом запишется во флот, а через шесть месяцев в первые же несколько секунд атаки на Перл-Харбор пойдёт ко дну вместе с линкором «Аризона». Слишком уж часто родственников отца постигала преждевременная смерть – то на войне, то от несчастных случаев. У полковника была дочь, Энн; сын, Фрэнсис-младший, как-то на День независимости катался под парусом в гавани Бостона – да и утонул. Брат и сын – обоих отобрали гавани. Были ещё братья, сёстры, и великое множество более дальней родни, и много детей от них, и у каждого кого-нибудь не хватало. Это было шумное, несчастное семейство.

Шкип стал рассматривать разряды игроков. Мужиков, которые срывались со скамеек, чтобы столкнуться друг с другом в жизнерадостном кровопролитии. Которые позволяли колотить по себе молотом и гнуть себя в дугу, чтобы из них вышли полицейские и воины, и жили в мире, совершенно недоступном для женщин и детей. Они взирали на него со страниц. В груди завела свою песню застарелая боль. Единственный сын овдовевшей матери. Каким-то образом он ухитрился вступить в их мир, так и не став мужчиной.

Он захлопнул книгу и вместо этого развернул хрупкие страницы письма от Кэти Джонс:

Они родились в стране, в которой идёт война. Родились во времена испытаний, которым не видно конца.

Кое о чём мы с тобой ещё не говорили: для того чтобы быть в аду, люди в аду, наверно, не должны быть уверены в том, что находятся именно там. Если бы Бог сказал им, что они в аду, тогда бы они избавились от пытки неопределённостью и их мучения были бы неполны без этого неотвязного вопроса: «Является ли это страдание, которое я вижу повсюду вокруг, моим вечным проклятием и вечным проклятием всех этих душ или же это только временный переход?» Временный переход в падший мир.

И ещё должна тебе сказать: вера моя угасла, потому что я начала читать Кальвина, бороться с Кальвином, и я проиграла эту битву и погрузилась в пучину кальвиновского отчаяния. Сам Кальвин не называет это отчаянием, но что это, как не отчаяние? Я знаю, что вот это всё и есть ад, он прямо здесь, на планете Земля, и знаю, что ты, я и все мы созданы Богом лишь для вечного проклятия.

А потом я вдруг крикну: «Но ведь Бог бы такого не сделал!»

Видишь? Вот она, пытка неопределённостью.

Но ты, догадываюсь я, как католик можешь задаться вопросом, не путь ли это через чистилище. А ты непременно задашься этим вопросом, когда приедешь во Вьетнам. По пять-шесть раз в день будешь ты останавливаться и спрашивать себя: «Когда же я умер? И почему Божья кара так жестока?»

Послеобеденное время он провёл, наслаждаясь библиотечной прохладой, и на челночном автобусе вернулся в блок для неженатых офицеров.

Не прошло и минуты, как в дверь его комнаты кто-то постучался – некий человек примерно его же возраста, одетый в штатское, а в обеих руках – по бутылке пива «Сан-Мигель».

– Вот, последние в ведре оставались, дружище.

Улыбка человека приводила Сэндса в замешательство.

– В организме у Шкипера обнаружена нехватка пива.

Шкип сказал:

– Здоро́во!

– Квантико!

Он взял бутылку, и они пожали друг другу руки; щёки у Шкипа горели от смущения – лицо у человека было вроде знакомое, а вот имя стёрлось из памяти. В Квантико[49] они в течение двадцати одного дня трудились вместе над шифровальной программой, сразу после его обучения на «Ферме»[50], – никогда не были особенно близки, но определённо хорошо знакомы. Они сели, стали болтать обо всём и ни о чём, и через несколько минут Шкип почувствовал, что имя приятеля всё-таки вертится где-то на кончике языка.

– Где ты сейчас служишь? – спросил он человека. – По-прежнему в Лэнгли?

– Пока что меня держат в заначке в округе Колумбия. В Госдепартаменте – ну, вот то большое здание на Пенсильвания-авеню. Но вообще я мотаюсь – Сайгон, Манила, Вашингтон. Ну а ты?

– А меня переводят. В Сайгон.

– В Сайгоне хорошо живётся – предоставляют апартаменты, прислугу, такой вот порядок существования. А ты сбегаешь из этого места всякий раз, когда можно выбраться. Чёрт возьми – да каждые выходные. Ну, почти каждые.

– Слышал, места там красивые.

– Удивительно красивые. Выйдешь из казармы отлить, стряхнёшь последнюю капельку, глянешь перед собой – боже мой, поверить не могу, и откуда только всё взялось?

– Прямо как здесь, иными словами.

– Значительно опаснее. Надбавка за риск не просто так даётся.

– Жду не дождусь.

– В операционном отделе служишь, правильно?

– Правильно, – сказал Шкип. – Официально. Но, похоже, работаю я на отдел планирования.

– Ну, я-то состою в отделе планирования, но работаю, похоже, на Госдеп.

– Как тебя на базу-то занесло?

– А так, что сегодня в двадцать ноль-ноль ждёт меня поездка обратно на войну за казённый счёт. Время моё на исходе, сынок. Последний шанс хлебнуть «Сан-Мигеля». Жаль, бочонок с собой не захватишь!

– Разве «Сан-Мигель» продают в бочонках?

– А вот, кстати, не уверен. Зато вот бутилированный продают – в офицерском клубе. Пойдём!

– Да я же весь чумазый. Нужен тебе такой собутыльник?

– Мне подождать? А как насчёт того, чтобы сходить в город?

– Ладно, – согласился Шкип, – если уж ты уезжаешь в двадцать ноль-ноль…

– Ещё можем заскочить в подростковый клуб, узнать, что там вытворяют детишки офицеров.

– Что? – не понял Шкип.

– Слушай, это мне напомнило… в смысле, раз уж зашла речь об офицерских детях. Ты нашему полковнику родственником случайно не приходишься?

– Какому-такому полковнику?

– Ну разве ты не близкий родич полковника? Полковника Фрэнсиса Ксавьера?

– Я один из его любимчиков, если только мы об одном и том же человеке.

– У нас только один полковник.

– Думаю, нет.

– Проходил я у него этот курс отдела «Пси». Он – человек идейный, ему есть что сказать.

– Воззрения у него имеются, это да.

– Ты тоже этот курс проходил? Он его озаглавил неправильно. «Воспоминания и теоретизирования» больше бы подошло.

– Такой уж он, наш полковник.

– Он ведь изложил некоторые свои мысли в виде статьи для журнала. Читал?

– Для журнала? Ты про «Стадиз»?

– Бинго!

Они оба имели в виду внутренний печатный орган Управления, «Стадиз ин интеллидженс». Мысли полковника на страницах журнала? Что на это сказать? Ничего.

Он глотнул пива и вытер усы. Те уже миновали неровную лохматую фазу, как у Кеннеди-деда[51]. Теперь все военные снова вернулись к стрижке ёжиком с плоским верхом – доказывали, что они не «Битлы». Но усы свои Шкип сохранил. Они были просто роскошны.

– Ты много читаешь журнал, Шкип?

– Навёрстываю упущенное в Маниле. Я ведь живу у чёрта на рогах, там журналов нет. В горах, в Сан-Маркосе.

– Ах, да – пансионат «Дель-Монте».

– Бывал там хоть раз?

– Нет. Так ты не читал его творение?

– Не могу поверить, что он довёл что-то до ума для полноценной публикации.

– Так её и не публиковали. Это так, черновик.

– Как же она попалась тебе на глаза?

– Мне было интересно, видел ли ты её в необработанном виде.

– Дружище, да я и думать не думал, чтобы полковник хоть раз взялся за перо и бумагу. Как она к тебе попала? Ты имеешь какое-то отношение к журналу?

– Значит, не видел.

Теперь Шкип чувствовал, как у него останавливается сердце.

– Нет, – повторил он, – как я и сказал.

– Хорошо, буду с тобой откровенен. Статья некоторым образом заставляет задуматься. Одно из объяснений в том, что она замышлялась как сатира. Но если он выносит сатиру на рассмотрение внутреннего печатного органа, это само по себе не вполне понятно. Это смущает – и это смущение тоже не вполне понятно.

– Ясно, – сказал Шкип. – Смотри, очевидно, что я тебя помню, а вот имя из головы вылетело.

– Фосс.

– Рик, верно?

– C’est moi.[52]

– Лицо-то знакомое, а вот…

– Да я раскабанел просто.

– Ну как скажешь.

– Я ведь женился. Ребёнка завёл. Потолстел.

– Мальчика или девочку?

– Доченьку. Селестой назвали.

– Красивое имя.

– Ей уже полтора года.

– И как, трудно теперь? Все эти поездки и прочее.

– А я рад, что вечно в разъездах. Я как луна – появляюсь и исчезаю. Сказать по правде, вряд ли я смог бы вынести семейный быт. Женщины и дети меня пугают. Не понимаю я их. Предпочитаю быть где-нибудь в другом месте. – До сих пор он сидел на кушетке, а теперь встал и пересел на один из ящиков. – А вот это чьи шмотки здесь?

– Я всего лишь доставляю их по адресу.

– Кто такой У. Ф. Бене?

– Адресат, наверно.

– Или, может быть, отправитель, – предположил Фосс.

– Да я вообще впервые это имя вижу.

– А что значит «У»? Уильям?

– Понятия не имею, – буркнул Шкип.

– А что насчёт «Ф»? Как его полное имя?

– Рик… Я всего лишь слепое орудие доставки.

Фосс спросил:

– Хочешь, поборемся на руках?

– Ой, нет, – ответил Шкип.

– Если бы мы поборолись, знаешь, кто бы победил?

Шкип пожал плечами.

– Тебе что, всё равно?

– Да, всё равно, – ответил Шкип.

– Мне тоже, – сказал Фосс. – Мышцы нам ни к чему. У нас теперь есть своя частная армия. Эти «зелёные береты» всё равно что танки в человеческом обличье. Настоящие машины смерти. Кто-нибудь из них нас на мелкие клочки порвёт, а? И вот они-то работают на Управление. Ну, дело в том, что отныне и мы обзаводимся крутыми ребятами в форме. Они не кончают университетов по специальности, не садятся за письменный стол и не уходят в административные дебри. Это тебе не УСС[53]. Та война – уже история.

Шкип звякнул своей бутылкой о бутылку Фосса. Обе были пусты.

– Разобраться бы хоть на половину со всей этой канителью, – вздохнул он, – тогда прямо представляю, какие бы мы закатили посиделки. Было бы четыре утра, а мы бы ещё только до середины наклюкались.

– Но пока не разобрались.

– Нет.

– Ага.

– Когда же мы достанем себе пиво? – спросил Шкип.

– Что ж, отчего бы не прямо сейчас?

Оба встали.

– Тьфу, пропасть! Погоди минутку, – спохватился Шкип.

– Что такое?

– У меня часы встали. Который час?

– Пятнадцать двадцать.

– Чёрт, у меня через сорок минут небольшая планёрка. Приведу-ка лучше в порядок своё барахло.

– А потом что? Прямо в Сайгон?

– Насколько я знаю.

– Наверно, там ещё увидимся.

– Договорились, – согласился Шкип, – вот тогда и пропустим по пиву. Что там в Сайгоне пьют?

– Пиво «Тигр». А потом блюют.

– Сгодится, – хмыкнул Шкип.

Фосс уставился в пол, сосредоточился, поднял взгляд и собрался что-то сказать.

– Тебе пора отчаливать, – напомнил ему Шкип.

Фосс поднялся.

– В другой раз, ага? – сказал он и удалился, а Шкип козырнул ему полувоенным жестом.

Полковник всегда говорил: когда ты в тупике, прими душ и переоденься.

Шкип сделал и то и другое, а потом сдал сношенную за день одежду в прачечную – с намерением приехать на свой новый пост полностью чистым. Больше часа сидел он на пластиковом стуле среди тарахтящих машин – прятался, по сути дела, избегая проверки, – а внутри поднималась волна ужаса и замешательства. Вмиг слез с сиденья, чтобы свернуть одежду, и плюхнулся обратно на стул. Сидел он ровно, держа спину по струнке и сложив руки на коленях. Вспоминал, что его жизнь – ничто. Сфокусировался на точке у горизонта, на твёрдой, фиксированной, рельефной цели – на разгроме коммунизма. Смятение отступило.

Вскоре он стоял перед блоком для неженатых офицеров под хмурым, но бездождным небом. Автобусы ходили по четыре раза в час. Он сел на первый пришедший и поехал на нижнем пределе скорости в «15 миль/ч – 24 км/ч» через этот городок, состоящий из зелёных строений с одинаковыми гофрированными крышами, до последней остановки сразу перед воротами, а затем в такси до города Анхелес – асфальтированная главная улица, извилистые немощёные переулки, бары, бордели и хижины.

– Не хотите ли пообщаться с дамами? – спросил таксист.

– Нет, спасибо.

– В таком случае не желаете ли на карнавал?

Да, почему бы и нет, он желал бы на карнавал, иначе зачем, в конце концов, приехал в город? Всего два акра земли понадобилось этому карнавалу, чтобы раскинуть заплесневелые бурые тенты на дрожащих потёртых канатах из конопляных волокон, расположить с полдюжины аттракционов, установить репродукторы, транслирующие местную радиостанцию, и грандиозные облезлые панно перед входом в павильоны с второстепенными представлениями. Едва Шкип заплатил водителю, его обступили клянчащие дети, а их разогнали сердитые торговцы. Он купил горстку арахиса, завёрнутую в страницу из какого-то журнала. Ему приглянулась Русалка моря Сулу, изображённая на панно, и он зашёл посмотреть. Шкип оказался единственным посетителем. У русалки были длинные чёрные волосы, перевязанные на затылке пластмассовыми цветами. Маленькую грудь плотно обхватывали чашечки бикини. Из чего сделан хвост? Было не разглядеть, из каких-то тряпок. Он не болтался, как у рыбы. Отталкиваясь руками, она ворочалась туда-сюда в стеклянной ванне высотой около четырёх футов и длиной около восьми, установленной на трёхфутовой платформе. Выныривала, набирала воздух, погружалась, туда-обратно, туда-обратно. Опять выбралась на поверхность, дотянулась до белого полотенца, что висело на краю ванны, насухо вытерла волосы и руки, с карниза возле полотенца взяла пачку «Мальборо» и зажигалку, умело подожгла сигарету мокрыми пальцами, с минуту курила, махнула ему рукой – уходи, мол, не стой над душой – и отвернулась. Он вышел и направился к другому тенту – к Пятерым гномам Бохоля. Где этот Бохоль? Где-то там, на островах, предположил Шкип, надо будет как-нибудь посмотреть на карте. Пока что он познакомился только с несколькими его обитателями, маленькими, весёлыми бородатыми человечками, изображёнными на огромной растяжке над входом, – двое разрабатывали золотую жилу блестящими остроконечными кирками, а остальные трое тащили тачку, нагруженную переливающимися самородками, – Франко, Карло, Пауло, Санто, Марко: волшебный народец с чудны́ми именами. Но внутри находились вовсе не эти человечки. В пяти просторных детских кроватках лежали карлики в грязных подгузниках, слепые, параличные, коматозные, а рядом с каждым – карточка с именем, возрастом и весом. От семнадцати до двадцати четырёх лет. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать три фунта… Без бород, вместо них – длинные волокна ни разу не стриженных пушковых волос. Они дёргали конечностями, моргали молочно-белыми глазками… На них садились мухи… Сэндс поплёлся наружу и взобрался на русские горки – ничего особенно впечатляющего, такие штуки разбирают и перевозят на грузовике из города в город, и всё же то, чего не хватало аттракциону с точки зрения высоты и глубины, он восполнял за счёт скорости и кривизны маршрута, так что, пока вагончики неслись под уклон или в очередной раз не вписывались в поворот, пока вся конструкция шаталась и ходила ходуном, у Шкипа перехватывало дыхание от смертного ужаса, ибо кто присматривал за этим аттракционом, кто наблюдал за состоянием механизма, кто ручался за его безопасность? Да никто! Жди трагедии. Испытывая чертовски сильное головокружение, он спустился с этого увеселительного сооружения и опять встал перед павильоном с русалкой, с мокрой узницей. Вот уж закат. Предновогодний вечер. За время после полудня кое-где спорадически взрывались фейерверки, теперь – всё чаще и чаще. Не свист, не грохот. Какое-то периферийное потрескивание, глухие хлопки, долетающие неизвестно откуда. Русалка на броском плакате улыбалась и не давала никаких поводов подумать, будто она курит «Мальборо». Он ощутил позыв зайти к ней ещё разок и ещё сильнее обмануться в ожиданиях.

Неподалёку затормозил служебный джип ВВС с каким-то рядовым авиации за рулём. Пассажиром был Фосс. Он вылез из кабины, и они встали вдвоём перед гигантской линялой картиной.

– Это и есть твоя условленная встреча?

– Да.

– Твоя планёрка?

– Верно, – он ощущал испуг, но в то же время ему было довольно забавно. – Хочешь зайти?

– Да я вообще-то был тут пару дней назад. Ты-то давай.

– Я уже заходил, – с грустью сказал Шкип.

– Давай ещё немного побеседуем.

– Конечно.

Двое американцев сели за крытый линолеумом прилавок какого-то торговца, каждый с бутылкой «Сан-Мигеля». Выглядели они при этом крайне неуместно. Фосс был одет в рубашку в тонкую полоску, широкие коричневые брюки и коричневые же броги. Он походил на продавца священных книг. Шкип – тоже.

Шкип сказал:

– Так, значит, это совпадение.

– Ты, конечно же, понимаешь, что я здесь по делу.

– Ага. Так я и сказал.

– Я здесь, чтобы тебя удивить.

– В этом ты не преуспел.

– Ничего, и так сойдёт, – ответил Фосс. – Просто надеюсь, что ты меня услышал.

– Пока что я услышал от тебя только поток неблагодарного вздора.

– Что бы это должно значить?

– Ну смотри, я согласен, что существует такая штука как эволюция. Всё меняется, мы – новое поколение, но – что ты имеешь против старой гвардии?

– Да в общем-то ничего. Они дирижируют всем оркестром. Но не полковник, верно? Полковник – сам себе оркестр.

– Да ты его вообще знаешь? Кроме его курса, который ты проходил?

– Я его знаю. Я на него работал.

– Правда?

– Всё прошлое лето и осень. Старина Эф-Икс! Он ведь меня похитил. Усадил за исследование.

– О чём исследование?

– Обо всём и ни о чём. Называл меня своим писарем. Думаю, его задумка состояла в том, что раз уж ему пришлось стать узником Лэнгли, так лучше завести своего собственного узника, понимаешь? Но я в долгу перед стариком. Поднялся с тех пор на два звания.

– Ничего себе.

– Это с июня.

– Быстро ты.

– Как молния!

– Это он за тебя похлопотал?

– Нет, Шкип. Повысили меня не по воле полковника. Но после того как я с ним поработал, ребята проявили ко мне интерес.

– Хорошо. Это здорово.

– Нет-нет-нет. Ты всё ещё меня недопонял.

– Ну так в чём же дело? Расскажи.

– Ребята проявили интерес ко мне, потому что ещё до этого они проявили интерес к полковнику.

Сейчас надо было сохранить хладнокровие и ничем себя не выдать.

– …интерес?

– Вот, теперь до тебя начинает доходить!

– В смысле, когда ты говоришь, что он был «узником» Лэнгли…

– Ну наконец-то дошло!

Следом требовалось спросить, не заимел ли полковник каких-то серьёзных проблем, не попал ли в некое сложное положение, фатальное для карьеры. Но за этим последовал бы другой вопрос: до сих пор ли у полковника проблемы, а потом: а у кого ещё проблемы? Вот у меня, к примеру, есть проблемы?

По этой причине Шкип проглотил все вопросы. Теперь ими фонтанировал Фосс:

– Что случилось на Минданао четырнадцать месяцев назад?

– По-моему, ты должен был видеть донесение.

– Читал я твоё донесение. Я же его и расшифровывал. Сидел прямо рядом с телетайпом, когда оно пришло под грифом «только лично».

– Хорошо, если там стоял гриф «только лично», почему ты его расшифровывал?

– «Только лично» – это неофициальная степень секретности, ты же в курсе, я уверен. Это из «Джеймса Бонда».

– Ну а всё-таки – из уважения?

– Уважения к кому?

– Уважения ко мне, ну и к адресату.

– Мы просматриваем всё, что адресовано полковнику. Или посылается полковником.

– Тогда ты знаешь, как там было дело.

– Ага. Полковник его провалил.

– В моём донесении этого нет, Рик. Перечитай.

– Можешь мне рассказать, зачем он тратит драгоценное время и ресурсы, пытаясь разыскать материалы какой-то там кинохроники об игре в мяч?

– Нет, не могу. В бейсбол?

– В футбол. О некоем футбольном матче. Он пытался подрядить целый транстихоокеанский авиарейс для перевоза каких-то катушек с плёнкой. Он что, возомнил себя президентом?

– У полковника есть причина для всего, что бы он ни делал. – У Шкипа вскипала кровь. Он был готов треснуть Фосса бутылкой. – Что ещё за футбольный матч?

– «Нотр-Дам» против команды Мичиганского университета. Играли в прошлом месяце.

– Без понятия.

– Полковник собирает больше разведданных по матчу «Нотр-Дам» – «Мичиган», чем по противнику, – Фосс взглянул на часы и дал знак рядовому ВВС.

– Везёшь ему его футбольную плёнку?

– Шкип. Шкип. Никто не даст ему никакой футбольной плёнки. – Он встал и протянул руку. Шкип пожал её – крепко, насколько смог. – Смотри там, – сказал Фосс, и пока он подбирал слова, его взгляд излучал человеческое сочувствие. – Увидимся на войне.

Его джип уезжал. Он отвернулся.

Сэндс выпил ещё две бутылки пива, и, когда землю окутало тьмой, покинул увеселительный парк и поел в кафе рыбы с рисом. Через дверной проём на улице можно было понаблюдать за небольшим зрелищем: там стоял пьяный парень с обожжённой и перевязанной рукой на бандаже, что не мешало ему поджигать петарды и кидать их под ноги прохожим, которые с визгом отскакивали в сторону. К девяти вечера весь городок гремел праздничными взрывами. День независимости в Сан-Маркосе его впечатлил, но этот проходил разнузданнее и решительно опаснее, воздух полнился настоящей ружейной стрельбой и мощными громовыми раскатами, словно на ночной город обрушился вражеский авианалёт. Шкип подумал, что в Южном Вьетнаме, наверно, более умиротворённая обстановка. Забрёл в район красных фонарей (Анхелес мало чем ещё мог похвастаться) – пока проходил мимо гнилых лачуг, сотрясаемых звуками рок-н-ролла, жарких и пропитанных разложением, словно вампирские усыпальницы, его преследовали слякоть, гнусная вонь, жадные, бесстыдные взгляды полоротых женщин. Необъяснимая, распутная загадочность азиатской ночи. Юго-Восточную Азию любил он так же пылко, как Америку, но втайне, с этаким мрачным сладострастием; тогда же Сэндс признался себе без всяких обиняков: его не волнует, вернётся ли он когда-нибудь домой.

* * *

Начиная с третьего дня после Рождества Джеймс прекратил звонить друзьям, перестал отвечать на звонки Стиви. Проводил время, смотря по телевизору мультики вместе со своим десятилетним братом Беррисом и насколько возможно разделяя с ним незамутнённость беззаботного детства.

В новогодний вечер он пошёл на тусовку. Была там и Стиви. Она обиделась и не общалась с Джеймсом. Сидела на заднем дворе с Донной и другими подругами, дублёршами из группы поддержки и будущими кандидатками в королевы выпускного бала, столпившимися под тучей общего негодования. Хорошо. Девушкой, которую он всегда желал на самом деле, была Энн Вандергресс – она перешла учиться в старшую школу Пало-Верде в том же году, что и Джеймс, и стояла теперь в дверях на кухню, блистала красотой и болтала с парой парней, которых он видел впервые в жизни.

Джеймс пил ром. Никогда прежде не пробовал этот напиток.

– У нас он называется «два-ноль-три», – сказал кто-то.

Если Джеймс собирался на войну, где его вынесут из миномёта или убьют как-нибудь по-другому, то сейчас жалел, что когда-то замутил со Стиви Дейл.

– Что ж, чёрт его дери. Этот ваш «три-ноль-два» идёт легче, чем пивас, – согласился он.

Говорила с ним Энн Вандергресс. Она была медовая блондинка, всегда носила миловидный макияж, и сам Джеймс ни за что к ней не подошёл бы, потому что ему она казалась слишком юной, чистой и возвышенной, – впрочем, за последний полный год в школе он слышал, будто она встречается со старшеклассником-футболистом, Дэном Кордроем, потом – с другим, приятелем Кордроя Уиллом Уэббом, потом – с долбаной половиной команды, и всегда со старшеклассниками, причём якобы даёт всем до единого.

– Ты такая охеренно красивая, знаешь? – сказал он. – Я тебе никогда такого не говорил, разве говорил когда-нибудь, а?

Хотя теперь Джеймсу казалось, что она уже немного не такая красивая, какой он её запомнил, несколько отяжелевшая, с более толстыми щеками. Повзрослевшая, но не в хорошую сторону; скорее таким образом, что напоминал о среднем возрасте.

Какой-то отдельный глоток рома застрял у него в горле и чуть не заставил подавиться, но потом без помех стёк вниз, только после этого горло онемело, и он почувствовал, что может глотать хоть гвозди, битое стекло или горящие угли.

Следующий час пролетел скомкано, Джеймс пронёсся по нему, как по коридору. Губы сделались ватными, и он промямлил, пуская слюни:

– Н-ни разу в ж-жизни так не н-напивался!

Кажется, вокруг него собирались люди, смеялись, но это было не точно. Комната накренилась куда-то вбок, и сама стена вдруг наподдала ему по заднице. Чьи-то пальцы, чьи-то руки хватали его, пытаясь распрямить, словно щупальца неведомого чудища…

Он вновь очутился в своём теле, вынырнув откуда-то из тьмы, и понял, что стоит на улице и держит в одной руке сигарету, а в другой – какой-то напиток.

Как неотвратимая катастрофа, над ним нависла Донна. Разъярённая, как огонь.

– Ты зачем такое сказал? Зачем вообще кому-то такое говорить?

Стиви была где-то на заднем плане, рыдала, склонив голову, девушки, сгрудившиеся вокруг, гладили её по голове и как могли сглаживали горе.

Во дворе его поддерживал за плечи Ролло. Донна вилась над ним, как пикирующий бомбардировщик, – так назойливо, что фиг ты от неё отмахнёшься.

– Донна, Донна, – хохотал, хрюкал, лаял Ролло, – он тебя не слышит, Донна! Хорош уже нотации читать!

– Стиви была почти беременна! Разве не понимаешь, она была бы вот-вот и совсем беременна? Как ты можешь так поступать?

– Почти беременна? – переспросил Ролло. – Почти?

Джеймс осел на колени и обхватил руками ноги Ролло.

– Она думала, что забеременела, ясно, Ролло? А? Нельзя же ему вот так запросто взять и кинуть её в последний вечер, когда он в городе, и тупо свалить в этот свой Вьет-на-а-ам! А, Ролло?

– Ясно!

– Вот и скажи ему!

– Ладно! Скажу! Джеймс, – окликнул его Ролло, – Джеймс! Ты должен поговорить со Стиви. Ты реально задел её чувства, Джеймс. Вставай, вставай.

Ноги сами собой принесли его к Стиви – та стояла у выложенной камнем ямки для барбекю, в которой горел костёр. Джеймс что-то пробормотал, и Стиви его поцеловала, обдав пьяным дыханием шарящей в теме малолетки.

– Ага, так ты ещё и с сигаретой, – сказала она, – а ведь ты даже не куришь!

– Курю. И всегда вообще-то курил. Ты просто не знала, вот что.

– Ты не куришь!

– Курю.

Случилось что-то ещё, Стиви исчезла и заменилась – а может, перевоплотилась – в свою подругу Донну.

– Ты её обидел, в последний раз говорю, Джеймс.

– Я курю, – попытался выговорить он. Однако не смог ни сомкнуть челюсти, ни поднять подбородок от груди.

Он вернулся в кухню, где стояла Энн Вандергресс – больше она не казалась ему красивой. Старой казалась она ему и потасканной. Волосы у неё курчавились. Лицо было плоским, красным, потным, а улыбка выглядела мертвенной. Когда он заявил, что она шлюха, Энн засмеялась вместе со всеми.

– Не сразу я это понял – но ты шлюха. Шлюха ты, вот ты кто! – произнёс он громко и отчётливо. – Просто хочу, чтобы ты осознала, как уже осознали все остальные, – продолжал он, – что ты конченая блядская шлюха!

Энн гомерически расхохоталась. Выглядела она при этом так, будто всю ночь тянула по рельсам поезд. Его разум закружило в какой-то коловерти, и Джеймс только повторял:

– Какая ж ты шлюха… какая ж ты шлюха… какая ж ты шлюха…

Его повалили на землю и окатили водой из шланга. Почва вокруг него превратилась в жидкую грязь, и он скрючился в ней, молотя руками и ногами и пытаясь встать прямо.

Это не так уж сильно отличалось от некоторых эпизодов курса подготовки. Ноги у Джеймса раскинулись в стороны, он плюхнулся лицом вниз, ел землю и думал: «Порядок, ребята: пошло-поехало».

1967

Первого января 1967 года, после полудня, Нгуен Хао выехал в аэропорт Таншоннят с Джимми Штормом – лицом, весьма приближённым к полковнику. Джимми Шторм почти всегда одевался в штатское – впрочем, когда Хао увидел парня впервые, тот сидел на корточках, не отрывая пяток, перед особняком отдела психологических операций ЦРУ, отдыхал от работы и курил сигарету, одетый в полевую форму армии США с нашивками сержанта.

Сегодня мистер Джимми, он же сержант Шторм, надел ту же самую униформу и всю дорогу до аэропорта сидел на заднем сиденье (раньше он туда никогда не садился), держа спину прямо, не снимая кепи и не проронив ни слова, – возможно, подумал Хао, немного нервничал из-за того, что надо будет приветствовать новоприбывшего гостя.

Однако причина его молчания могла крыться в чём угодно. Мистер Джимми Шторм был странным и сложным молодым человеком. К тому времени, когда они увидели, как Уильям Сэндс спускается по трапу с самолёта «Ди-си-3» компании «Эйр-Америка»[54], чуть пригибая голову от шума реактивных двигателей и порывов сырого ветра, мистер Джимми вернул себе всю обычную непринуждённость и говорил с Сэндсом бодро и даже слишком быстро, чтобы Хао за ним поспевал.

Два бокса они уложили в багажник чёрного «шевроле», а третий пришлось везти на заднем сидении вместе с прибывшим – он попросил принимающую сторону называть его Шкипом.

– Ладно-ладно-ладно, – согласился мистер Джимми, но потом возразил: – Но позвольте мне звать вас Шкипером. Шкип – это слишком коротко. Просто пролетает мимо ушей.

Теперь мистер Джимми сидел впереди вместе с Хао. Хао сказал:

– Мистер Шкип, рад с вами познакомиться. Ваш дядя знает моего племянника. Теперь и я знаком с племянником вашего дяди.

– У меня для вас кое-что есть, – гость протянул ему блок сигарет. Из коробки они выглядели почти как «Мальборо», но это была другая марка. «Винстон».

Хао сказал:

– Спасибо большое, мистер Шкип.

Пока они стояли в пробке, справа к ним подъехал велосипед. Мистер Джимми резко опустил окно, буркнул: «Ди ди мау!»[55], махнул рукой, и велосипедист откатился в сторону.

Мистер Шкип сказал по-вьетнамски:

– Можно, я буду говорить по-вьетнамски, господин Хао?

Хао ответил – тоже по-вьетнамски:

– Так лучше. По-английски я говорю как ребёнок.

– Сегодня у нас Новый год, – сказал мистер Шкип. – А скоро я буду отмечать другой, ваш Тет.

– У вас довольно хорошее произношение.

– Спасибо.

– Вы много раз были во Вьетнаме?

– Нет. Никогда.

– Удивительно, – сказал Хао.

– Я прошёл интенсивный курс, – объяснил мистер Шкип, произнеся «интенсивный курс» по-английски.

– Так вот это они и есть, а? Все семьсот фунтов? – потянулся мистер Джимми назад и потрогал ящик. – Ключи от тридевятого королевства?

Хао внезапно убедился: Джимми Шторм, несмотря на то, что видел Шкипа Сэндса в первый раз, уже погряз в глубокой ненависти к гостю. Шкип же, в свою очередь, не вполне доверял Шторму и слегка помедлил, прежде чем ответить:

– Скорее двести фунтов.

Стоял закат, и подбрюшья облаков полыхали красным. Автомобиль въехал в Сайгон и миновал ряд домов, где в сумраке прыгали через скакалку дети, и до машины доносились обрывки магических песнопений играющих. Потом показались улицы, облюбованные американскими военными, проспекты убогих лавчонок, пролетели мимо двери, разинутые настежь, будто рты, и из каждого рта неслась какая-то собственная музыка, собственный голос, собственная вонь, потом машина миновала реку, направилась муниципалитету, официально называемому провинцией Зядинь, и вниз по улице Тиланг к особняку отдела психологических операций ЦРУ, в котором уже давно никто не жил – только Джимми Шторм в своей захламлённой спальне с пыхтящим кондиционером совсем рядом с гостиной, где стояли ротанговые столики, диван с капковыми подушками, почти пустой книжный шкаф, бамбуковая стойка без табуреток и картина в рамке на одной из бледно-жёлтых стен, изображающая лошадей в конюшне.

Чёрный «шевроле» остановился у особняка. Хао помог американцам с разгрузкой – принял и баул мистера Шкипа, и его тростниковую корзину, и все три ящика, – попрощался и пошёл домой по разбитому тротуару вдоль сточной канавы, освещая путь фонариком.

Они жили на втором этаже дома, где располагался закрывшийся магазин, которым владела его семья – он, его жена Ким и временно заезжающие родственники. Магазин достался им от предков Хао; родственники принадлежали Ким. Когда Хао вошёл через проулок в дом, уже где-то час было темно, но он услышал, как сандалии жены шаркают по бетону заднего дворика – она хлопотала среди плодовых растений, которые выращивала в больших горшках. Хао включил потолочную флюоресцентную лампу в гостиной, чтобы известить жену о своём приходе.

Хотелось с кем-то поговорить. Казалось, просьба встретить члена семьи полковника по его прибытии скрепила их союз, а он теперь миновал в своей жизни важную веху – но ведь и в жизни жены тоже. Право вынести их положению общую оценку оставалось за ней.

Он сел на стул перед красным пластиковым электровентилятором. Довольно скоро вошла Ким – женщина средних лет, косолапая, деревянный каркас, обмазанный жиром, жилистые руки, кривые ноги и выпирающее пузо. Лицо её сделалось чем-то похоже на морды каменных лягушек, которых ставят в садах, и ещё чем-то – на лик Будды: щекастое, пучеглазое. Она села, перевела дух и сказала:

– У меня сегодня всё отлично.

– Вот так чудо, – съязвил он, ибо знал, что она любит выражаться подобным образом.

– Я приняла лекарство от астмы, о котором рассказывала.

– Ой, – встревожился он, – это же безумство.

– Но ведь сработало же. Чувствую себя отлично.

– Давай запишем тебя на приём к американскому доктору. Уверен, господин полковник сможет такое устроить.

– Оставь меня в покое, – сказала она, как всегда, – в мою могилу никто вместо меня не ляжет.

Ким хорошо управлялась с домашними делами и была Хао доброй подругой. Он ею дорожил и желал ей долгих лет жизни. Но её здоровье было неважным.

Они сидели вместе, пока жужжал красный вентилятор, а под ним гудела столешница. Ким закрыла глаза и задышала носом, согласно совету очередного врача.

Болезнь действительно длилась уже очень долго, вероятно, осложнившись несколько лет назад – четыре года, что ли? – из-за потери племянника. Ким часто возвращалась к теме самоубийства Тху. Хао видел, как она с тоской смотрит куда-то в никуда, тогда как что-нибудь, может быть, всего лишь звучание её собственного голоса, против воли втягивает её обратно в разговор: «Как думаешь, может, это был несчастный случай, как думаешь, может, он просто экспериментировал, любопытствовал, рассматривал или нюхал горючее, ну, я не знаю?» А Хао говорил: «Я тоже не знаю; только Тху явно вляпался в какие-то неприятности, раз потом угодил в объятия бензина». – «Мне не нравится Будда, – говорила она. – Есть много богов, – говорила она, – у Будды всё слишком просто, а вот ты оглянись вокруг, разве всё выглядит таким уж простым? Нет, нет».

Чтобы беседовать с ней, надо было войти в её мир, поэтому он спросил:

– Что тебе в последнее время сообщают сны?

– Что моё дыхание станет свободным, а моя двоюродная сестра скоро выйдет замуж.

– Сестра? Какая сестра?

– Ланг! Мне что, отвести тебя в соседнюю комнату и показать, как Ланг спит у себя на циновке?

– Да я забыл, какая из них гостит у нас.

– Так их две! Ланг и Ню.

– Время поговорить о нашем положении.

– Говори.

– Ты же понимаешь, у господина полковника какой-то проект возле Кути, в окрестностях горы Доброго Жребия.

– Ему помогать опасно. Разве уклонишься от ветра?

– Я уже ему помогаю. Поговорил с некоторыми бригадирами, отметил расположение входов в туннели у него на карте.

– Если ты встанешь на какую-то из сторон, что же будет с нами?

– Я уже выбрал сторону. Считаю, нам надо поразмыслить, что случится, когда наша страна вновь объединится. Думаю, нам придётся уехать.

– Уехать?

– Уехать за границу. Эмигрировать. Бежать в другую страну.

– Но нам же нельзя!

– А что нам мешает? Дома ведь никого из прислуги не останется.

– Никого не останется, потому что у тебя нет для них работы. Зачем ты продал две другие лавки, когда эта уже закрылась? И вообще, у нас же есть Минь.

– Миню есть за что зацепиться, он сам о себе позаботится.

– Ты хочешь сказать, рано или поздно его убьют.

– Ох, жена, ну я тебя прошу, пора тщательно обдумать все эти вопросы.

Частенько, когда они говорили о чём-то, что расстраивало Ким, она машинально вскакивала на ноги и принималась ходить по комнате. Поднимала подушки, взбивала их в руках, смахивала с них пыль или брала небольшую – по колено – метёлку и подметала деревянный пол от пуха. Мать Хао пользовалась такой же метёлкой. Бабушка – тоже. В какой бы дом он ни вошёл – у всех имелась такая же точно метёлка.

– Я познакомился с племянником господина полковника. Его зовут Шкип. Давай пригласим его на ужин.

– Нехорошо приглашать американцев к себе домой.

– Если мы не выберем сторону, нам не будет доверять ни одна из сторон. Так и останемся болтаться посерёдке. А такие люди, которые остаются посерёдке, рано или поздно оказываются где-нибудь в лагере – и неважно, какая сторона победит.

– Значит, ты примкнул к американцам. Если американцы победят, мы сможем остаться.

– Нет. Американцам не победить. Они сражаются не за Родину. Они просто хотят быть хорошими. А чтобы быть хорошими, нужно всего лишь немножко повоевать, а потом убраться восвояси.

– Хао! Тогда зачем же им помогать?

– Победить они не победят, но могут доказать, что способны на дружбу. А я верю, что люди они порядочные, поэтому так и поступят.

– Но у тебя ведь есть друзья во Вьетмине!

– Теперь он называется «Вьетконг».

– Чунг. Чунг Тхан – это же твой друг.

Хао сказал:

– Неохота говорить про Вьетконг. Коммунисты живут только ради светлого будущего. Во имя его они разрушат всё, так что в будущем останется одна пустота. Я хочу поговорить об американцах.

– Говори. Кто мешает-то?

– Если я помогу этим американцам, нам не придётся становиться беженцами, они помогут нам выбраться. Может быть, куда-нибудь в Сингапур. Я считаю, что это вполне осуществимо. Сингапур – очень интернациональный город. Нам не придётся чувствовать себя изгоями.

– Ты когда-нибудь говорил с ними про Сингапур?

– Поговорю, когда придёт урочный час. Есть ведь и другие места. Манила, может быть, Джакарта, может быть, Куала-Лумпур. Лишь бы не пришлось отправиться в лагерь для беженцев.

– Буду молиться, чтобы американцы уничтожили Вьетминь.

– Я, Ким, не питаю надежд. Есть такая старинная пословица: наковальня молот переживёт.

– А мы кто такие? Мы ни молот, ни наковальня. Нас зажали между ними.

– И ещё одна: всякий кочет на своей навозной куче лучше всех дерётся.

– Ха! Вот тебе ещё одна старинная пословица: петух есть курица с яйцами, а мужчины – что стая клуш.

– Никогда такой не слышал.

Она довольно засмеялась и направилась на кухню.

– Понимаю, – окликнул её Хао, – нет для тебя большей радости, чем выставить мужа дураком.

Однако от её смеха на душе стало теплее – Ким так редко смеялась после гибели Тху. Она дорожила Тху как бесценным даром. Оба брата остались как память об её умершей сестре. Они были всем, что она имела. Теперь у неё остался только Минь.

* * *

На кухне Нгуен Ким зажгла примус под чайником. Остановилась перед полкой, вскрыла один за другим свои флакончики с благовониями и вдохнула из каждого по очереди. Она много времени уделяла дыхательной терапии. В эти дни её особенно интересовал розмарин. Ким хотела смешать его с экстрактом пачули – не в качестве лекарства, а всего лишь для духов, и никак не находила подходящего способа: в сочетании они, как казалось, давали какой-то третий аромат, не совсем приятный.

Лекарство от астмы привиделось ей во сне. Этого она мужу не сказала. А ещё приняла сироп, купленный у китайца-травника в уезде Тёлон. Он ни за что не хотел открывать, что́ туда входит, но она слыхала, что для приготовления снадобья используется мясо и кожа геккона. Хао не одобрял такого.

Ким считала мужа игроком и мечтателем. Он удивил их всех, когда продал две из трёх их галантерейных лавок, а третью сдал в аренду человеку, который вскоре растерял всех покупателей. Теперь среди голых полок временно проживали её родственницы. Вместо того, чтобы вложиться во что-нибудь ещё, Хао тратил деньги лишь на повседневные нужды, зато всё своё время, самую свою душу вкладывал в американцев. Неужели он думал, что это и так не ясно? Неужели думал, что ей надо рассказывать об этом специально?

Она была благодарна двум девушкам, которые жили с ними, Ланг и Ню – они очень выручали, эти сестрички из её родного городка, которых нельзя было назвать служанками. При определённых обстоятельствах она жалела, что они не ведут себя как служанки, но никак не могла им об этом сказать. Хотя это было бы бесполезно, если только они сами уже не поняли, если только их никчёмная мать, её тётя, сама им не рассказала…

Ким выкинула из головы такие неблагородные мысли.

Она верила: когда кровь испаряет недуг, вместе с ним уходят и некоторые духовные загрязнения, и выздоравливающий больной испытывает мимолётное состояние чистоты.

В таком состоянии, верила она, возможно ясное мышление. Даже, наверно, вдохновение.

Хао не обсуждал с ней финансовые вопросы, разве что говорил, что если не делать крупных покупок, то они могут жить, как жили раньше. Этого вполне хватало. Игрок, мечтатель – пожалуй; однако на мужа можно было положиться, и она его уважала. Его отец, сплавлявший местные товары по реке Сайгон для торговли с французами, выстроил прибыльное дело. Хао – обречённый на бездетный брак, отпрыск увядающей ветви – наблюдал его медленный упадок. Она не будет просить его остаться. Если он хочет бежать, что ж, они убегут. Да и к чему проливать слёзы о завтрашнем дне? Может, они будут мертвы задолго до того, как придётся оторваться от корней.

Ким вынесла чайник и две чашки, а Хао сидел, уложив руки на подлокотники кресла, и, прикрыв глаза, медитировал в дуновении электровентилятора.

Ким опустилась на стул и налила им обоим.

– Мне нужно услышать от тебя клятву, – сказала она.

– Говори.

– Хочу, чтобы ты пообещал: что бы ни случилось, ты позаботишься о Мине.

– Обещаю.

– Не торопись!

– Нет. Ты пойми, жена: когда я сказал, что Миню есть за что зацепиться, я имел виду, что он уже сам прокладывает себе жизненный путь. Между прочим, он ведь больше не водит реактивные самолеты. Он летает на американских транспортных вертолётах – только для перевозок и исключительно по приказу полковника. Он уже в безопасности. И мы с господином полковником позаботимся, чтобы он оставался в безопасности. Ещё раз слушай, жена: я обещаю.

– И ещё кое-что.

– Сколько там ещё?

– Только одно: если мы уедем, мы же когда-нибудь вернёмся?

– Если будет можно.

– Пообещай мне.

– Клянусь в этом для тебя. Если будет можно, мы обязательно вернёмся домой.

– Даже если в виде кучки пепла, – сказала она.

* * *

Хао удивило, что Ким так откровенно говорит о своих переживаниях. Она ещё никогда не высказывала ничего подобного, всегда осторожничала и скрывала свои чаяния от зоркого ока и чуткого уха сверхъестественных сил, от призрачного скопища своих бесчисленных богов.

Беседа его потрясла. Жена не просто подумывала о переезде, она о нём торговалась, шла с ним на компромисс, как с чем-то неизбежным. Они поднялись на второй этаж, и там, несмотря на жару, которая всегда держалась наверху немного дольше, он обнял её и не выпускал из рук, пока Ким не заснула. Война, война, война – как череда тайфунов, всё накатывающих на их жизнь, а теперь где-то там, в отдалении, с обратной стороны их бедственного положения замаячила вдруг спасительная вершина, цель, до которой нужно добраться. Наконец Ким тихонько задышала, в точности так, как и уверяла, без сипения – по крайней мере, сегодня ночью.

Он перешёл на свою постель, оставив рядом с пологом одежду и сандалии – свои пластиковые сандалии, чья внутренняя сторона подошвы сообщала по-английски: «Сделано в Японии». Высокие стены между культурами понемногу таяли. Оползали, словно состояли из грязи. Они с Ким могут поехать куда угодно. В Малайзию. В Сингапур. В Гонконг. Не исключено, что даже в Японию. Хао стало смешно от мысли, что сейчас он может выйти на улицу и заметить кому-нибудь мимоходом: «Не исключено, что даже в Японию».

Среди ночи Ким его разбудила. Он взглянул на радиевые стрелки часов. Без пятнадцати четыре.

– Что такое?

Она сказала:

– Ниже по переулку собаки лаяли.

– Спи. Я послушаю немного.

Пока она не заснула опять, он тихо лежал, смотря на крохотный уголёк инсектицидной спирали, тлеющий на комоде у дальней стены.

Услышал, как в глубине переулка Чунг – конечно, Чунг, а кто же ещё? – подражает щебету геккона.

Прежде Чунг никогда не приходил так поздно. Но ведь любой предусмотрительный человек будет варьировать время прибытия.

Хао потянулся вниз, поднял полог и спустил с постели ноги. Взял брюки, рубашку и японские сандалии к входу на лестницу, там оделся и встал в темноте, не слыша ничего и ощущая лишь вкус собственного дыхания. Ступая как можно мягче, направился вниз. Прямо под ногами спали сёстры – в лавке, скошенный потолок которой и образовывала лестница. Но тихо нельзя было спуститься никак, у каждой ступеньки имелось что сказать. Внизу он подождал, пока не удостоверился, что девушки не проснулись.

Пробрался на кухню, к окну за газовой плитой и отодвинул защёлку. Как только открыл, под окном послышался негромкий кашель.

– Чунг?

– Доброе утро.

– Доброе утро.

– Прости, что побеспокоил.

– Не могу предложить тебе ничего горячего. Не хочешь стакан воды?

– Спасибо за такую доброту, пить не хочется.

– Давай я выйду.

И он вышел через кухонную дверь в крохотный внутренний дворик, где в темноте у стены стоял Чунг.

– Мои сигареты наверху остались, – шепнул Хао.

– Вряд ли нам стоит курить. Нас заметить могут.

Двое мужчин присели рядом на корточки у стены под окном на кухню.

Хао сказал:

– Значит, ты отважился появиться в городе.

– Появляться сейчас рискованно везде. Всего пару лет назад я мог путешествовать на большой территории. А теперь мы изгнанники повсюду на Юге.

– А приходить ко мне домой – риск для нас обоих.

– Скорее для меня, я бы сказал.

– Ты под моей защитой, Чунг Тхан. Даю слово.

– Верю. Но лучше исходить из наихудшего.

– Чунг, я прекрасно понимаю, что тебе без опаски и шагу ступить нельзя.

– Не гони так быстро. Я ещё не согласился, чтобы мы предпринимали какие-то шаги.

– Каждая наша встреча уводила нас немного дальше, согласись ведь?

– Я бы сказал, наоборот – приближала нас к пониманию. Но никаких шагов мы ещё не предпринимали.

– Готов ли ты это изменить?

– Нет.

По мнению Хао, это была уловка, а не настоящий отказ.

– Прежде чем мы двинемся дальше, – сказал Чунг, – я должен быть уверен, что ты меня понял.

– Говори, пожалуйста. Я слушаю.

– Я за три дня добрался на Север на русском судне. Это было в пятьдесят четвёртом. Нам сказали, что уже через два года мы возвратимся в воссоединённую страну.

– Продолжай, – кивнул Хао.

– Через шесть лет я вернулся назад тропой дядюшки Хо за одиннадцать недель и по пути без малого сто раз чуть не помер.

Хао сказал:

– Я слушаю.

– В шестьдесят четвёртом я осознал, что десять лет ждал возвращения домой. И всё же к тому времени я уже четыре года как был на Юге.

– Во всех этих цифрах так и сквозит обида. Ты недоволен, – заметил Хао.

– Я переживал внутреннее противоречие. И оно не собирается никуда пропадать.

– Вижу.

– Я был трусом. Я должен принять решение.

– Готов помочь тебе чем только могу.

– Это-то я знаю, – вздохнул Хао. – Только вот чего же ты хочешь?

– Хочу оказать услугу старому другу.

– Нам надо поговорить начистоту. Вот ты говоришь, ты хочешь, чтобы я чувствовал себя в безопасности, а потом лжёшь. Скажи правду: чего ты хочешь от всей этой ситуации?

– Чтобы выжила моя семья.

– Хорошо.

– Ну а ты чего хочешь? – спросил Хао.

– Чтобы выжила правда.

Так, что дальше? Философия? Хао сказал:

– Что может угрожать правде? Это ведь правда.

– Я хочу, чтобы правда не умерла у меня внутри.

Хао подумал: «Я человек деловой; давай обсудим прибыли и убытки». Но сказал только:

– Стараюсь понять.

– Не думаю, что словами можно лучше объяснить, чем я занимаюсь. Просто хочу, чтобы ты понял: меня ничто не вынуждает. Я не испытываю никаких затруднений. Мне не нужны деньги. Просто надо держаться поближе к правде.

Хао не поверил. Он предавал своих товарищей, какой тут мог быть мотив? Ну уж точно не философия.

Сидя на корточках рядом с Хао, Чунг опёрся головой о стену и вздохнул. Казалось, он собирается попрощаться.

– Ладно, – сказал он вместо этого, – давай всё-таки покурим вместе.

Хао крадучись вернулся наверх, нашёл свои сигареты и американскую зажигалку «Зиппо». У начала спуска раскурил две штуки и пошёл с ними вниз, задаваясь вопросом, дождётся ли его Монах. А вот и он. Очень хорошо. Сегодня ночью они предпримут важные шаги.

Хао сказал:

– Он хочет с тобой встретиться.

– Много хочет – мало получит.

– Он согласен предоставить тебе защиту.

– Пока он не может меня вычислить, я не нуждаюсь в его защите.

– Но он же хочет уберечь тебя от своих собственных людей. От своих, не от ваших.

– Вот я и стану тем, кто беспокоится об обеих сторонах.

Они закурили, при этом каждый прикрывал огонёк ладонями, а Хао думал: «Мне нельзя даже дать другу закурить, он может не пережить, если свет упадёт ему на лицо. А я ведь уже годы не видел его глаз».

– Чунг, чтобы добраться туда, куда ты идёшь, тебе нужен защитник, и этот защитник должен тебе доверять.

– Время ещё не пришло, – друг смахнул уголёк с сигареты и сунул окурок в карман рубашки.

Хао сказал:

– Три года назад, незадолго до того, как ты впервые снова со мной связался, мой племянник сжёг себя заживо за храмом Новой Звезды.

– Я об этом знаю.

– Ты тоже так собираешься? Уничтожить себя?

Каким неторопливым, задумчивым стал Монах! Его всегда отличало сдержанное прямодушие, но это было нечто более глубокое. В его молчании слышался поиск. Оно вдохновляло.

– Между нами прозвучала ложь. Я солгал. Сейчас я собираюсь позволить правде вернуть меня к себе. Если я не переживу этого процесса, так тому и быть.

– Нам нужно подобрать более вразумительную причину.

– Нет. Правда. Всё равно они предположат, что я лгу.

– Доверие зарабатывается со временем. Им нужно будет что-нибудь взамен. Можешь мне что-нибудь дать?

– На этот раз расскажу тебе кое-что, о чём они, похоже, уже знают. В следующий – чуть больше.

– А-а. Мы собираемся переступить черту, но не собираемся её перескакивать.

– Те, кто возвращается с Севера, говорят, что близится большое наступление. Нескоро. Вероятно, в районе следующего Тета.

– Ничего такого не слышал.

– Твой полковник слышал. Наверняка до него доходили слухи. Но я тебе так скажу: это не слух. Это витает в воздухе. Оно уже близко.

– Он захочет тебя допросить. Устроить допрос на пару дней. Стандартная процедура.

– Не держи меня за дурака.

– Прости.

– Я и контролирую весь процесс. Иначе никак.

– Как скажешь.

– Мне нужно время, прежде чем выдать ему что-нибудь конкретное, что-нибудь, что он сможет подтвердить.

– Ладно.

– Мне нужно время. Я ещё не готов переступить черту.

* * *

Соседские петухи пропели в третий раз. Лишь ненадёжнейший кусочек ночи перед рассветом оставался у Чунга на то, чтобы выбраться из околотка Хао – миновать плодовые деревья, земляные дворы, дощатые домики, мерцающие огоньки в окнах кухонь у редких «жаворонков», сточную канаву, петляющую среди участков. Он завидовал другу, завидовал этой незатейливой мирной жизни.

Когда Чунг достиг автомагистрали, то притормозил, чтобы зажечь окурок и понаблюдать, как парочка пекарских сыновей на велосипедах проскользнула в тишине мимо, развозя утренний хлеб.

Он припомнил, как бродил рука об руку с Хао в ровно такой же предрассветный час, но по совсем иной вселенной: два буйных молодчика шатались по округе, слишком пьяные от похищенной рисовой водки, чтобы волноваться о том, как их накажет учитель. В точности восстановил в памяти, какого размера и цвета была той ночью луна, и как безоглядно дружелюбен был тот юный мир, и как их голоса горланили старинную песню:

Вчера вдоль дороги тебя я, мой друг, провожал…

Сегодня тебе на могилу цветок выбирал…

* * *

В обед второго января, его первого полного дня в стране пребывания, Шкип Сэндс ждал дядю в «Club Nautique»[56] у берега реки Сайгон. Противоположный берег ниже по течению загромождали джонки, сампаны и хижины, но на бурой глади воды не наблюдалось почти никакого движения. Он изучил меню, совершенно потерял аппетит, повертел в руках столовые приборы, повслушивался в шумную многоголосицу птичьих трелей – какие-то из них были мелодичны почти до сентиментальности, другие звучали сердито. Вдоль хребта стекал ручеёк пота. Взгляд Шкипа упал на посетителя за соседним столиком – азиата с невероятно обильной чёрной растительностью, спадающей с черепа и прикрывающей затылок и шею. Напротив от мужчины сидела женщина с обезьянкой на коленях. Женщина хмурилась – обезьянка её не веселила, да и меню не добавляло радости.

Единственный, очень громкий выстрел – миномёт? ракета? звуковой хлопок от самолёта? – посеял в клубе замешательство. Обезьянка метнулась прочь от хозяйки, до отказа натянула поводок и заплясала туда-сюда под столиком. Несколько клиентов встали. Столики затихли, а официанты собрались у перил поглазеть вверх по реке в сторону центра города. Кто-то засмеялся, другие заговорили, посуда снова зазвякала о фарфор, всё вернулось на круги своя.

Как раз в это время на террасу вошёл полковник Сэндс и произнёс:

– Располагайся, мальчик мой.

Полковник летел сюда на вертушке от самой горы Доброго Жребия, так что Шкип всё понимал. Дядины брезентовые берцы и манжеты забрызгало красноватой грязью, но одет он был по-повседневному и выглядел столь обыкновенно, что становилось не по себе, – как будто заботили его только местные пейзажи да площадка для гольфа. В руке он уже сжимал высокий бокал виски.

Шкип сел напротив.

– Все хорошо? Тебе, насколько знаю, уже предоставили койку.

– Да.

– Когда заселился?

– Сегодня ночью.

– Виделся с кем-нибудь из посольства?

– Нет ещё.

– Что у нас сегодня по плану?

– Господин полковник, а позвольте у вас сразу же спросить кое-что про Сан-Маркос.

– Прямо вот так, не поевши?

– Мне нужно кое-что прояснить.

– Разумеется.

– Вы передавали приказы майору?

– Майору?

– Ну, Агинальдо! Майор! Когда мы в последний раз виделись.

– Точно. Пансионат «Дель-Монте». Сан-Карлос.

– Сан-Маркос.

– Точно.

– Агинальдо. Филиппинец.

– Да. Филиппинец. Нет. Не было у меня под началом никаких филиппинцев.

– А что насчёт того немца? Он был твой?

– Это политотдел в Маниле всеми заправляет. А я – не политотдел. Я просто больной пёс, которого они всё никак не решатся пристрелить.

– Ладно. Наверно, мне не стоит продолжать.

– Нет-нет. Раз уж начал, так чего теперь заднюю включать? В чём проблема-то?

– Наверно, это некстати.

– Иди ко мне. Мы же работаем вместе. Давай доделаем всё до конца.

– Прекрасно. Тогда что насчёт Кариньяна?

– Кого?

– Кариньяна, сэр. Священника с Минданао.

Теперь, чувствовал Шкип, дядя оценил, насколько он серьёзен.

– Ах да, – вспомнил полковник. – Отец Кариньян. Коллаборационист. Кто-то положил конец его страданиям.

– Кто именно?

– Если я правильно помню, операцию организовало командование филиппинской армии. Так мы поняли из донесения.

– Я сам писал это донесение. Ехал верхом на осле всю дорогу до подстанции «Голоса Америки» под Карменом и послал шифровку рапорта в Манилу, чтобы её переадресовали вам, всё согласно полученным указаниям. И я лишь упомянул местную армию – совсем походя.

– Я уверен, это была операция филиппинской армии. И тем более уверен, что руководил ею наш приятель Эдди Агинальдо. К тому же, у нас была тысяча причин считать, что этот Кариньян вовлечён в оружейный трафик и распространяет оружие среди группировок исламских боевиков на Минданао.

– Священника убили дротиком. Сумпитаном, как его там называют.

– Это оружие туземцев.

– Ни разу такого не видел, кроме как в руках у того немца в «Дель-Монте».

– Ясно.

– Вы не руководили немцем.

– Ну я же сказал, нет.

– Мне этого достаточно.

– Да мне плевать, достаточно тебе или нет.

– Да идите вы на хуй, сэр.

– Ясно. – Пока полковник обдумывал ответную реплику и водил пальцем, дрожащим пальцем, по краешку бокала, Шкип как-то сник. Для этого нападения он заковал душу в броню. Но не ожидал, что с ходу попадёт в незащищённую плоть. – Что ж, – проговорил полковник, – повторюсь, но в чём проблема?

– Да я просто нервничаю, – только и смог выдавить Сэндс.

Некоторое время полковник молчал. У Шкипа кончился запал. Почему он не подумал, что может ранить этого великана? Он так плохо разбирался в характере этих пожилых мужчин. Ну почему у меня нет отца?

Полковник сказал:

– Вот смотри. Такие вещи случаются редко, но всё же случаются. Чьё-то имя упоминается в более чем одном источнике, кому-то приходит некая мысль, кто-то публикует донесение, кто-то ищет приключений – ну, ты ведь знаешь, как оно бывает, правда? – и совсем скоро нате вам, пожалуйста. То, что тебе довелось стать свидетелем такого вот служебного косяка, окажется для тебя, Шкип, неоценимым опытом.

– Я бы сказал, что я стал не просто свидетелем.

– Я к тому, что ты видишь силу зверя, на котором мы скачем. Погоняй его с осторожностью. – На дядином бульдожьем лице, похоже, отразилась какая-то особого рода печаль. Он пригубил из стакана. – Картотека-то моя в безопасности?

– Так точно, сэр.

– Как тебе понравился Монтерей?

– Там невероятно красиво.

– Закажи-ка мне хот-дог по-вьетнамски.

Официант разливал воду по стаканам. Сэндс поговорил с ним.

– Говорит, у них тут фуршет, будьте, пожалуйста, как дома.

– Замечательно. Я даже разобрал слово «фуршет». А ты ведь уже познакомился с Хао Нгуеном?

– Так точно, сэр.

– Есть хочешь?

– Наверно, попрошу унести меню.

– Шкип.

– Да, сэр.

– Неужели мы станем сожалеть о том, что поговорили друг с другом откровенно? А то мне что-то не хочется. Это уже лишнее.

– Всё в порядке. Ценю вашу откровенность.

– Ну хорошо, – и полковник двинулся к фуршету.

Вернулся он к племяннику с тарелкой крабов в каком-то белом соусе; сел, подцепил вилкой и проглотил пару кусков, почти не жуя. Отхлебнул виски.

– А что там Рик Фосс – он ведь Фосс? Вчера вечером был в доме?

– Рик Фосс-то? Нет.

– Довольно скоро вы с ним пересечётесь. Я бы сказал, слишком скоро.

– Я встречался с ним на базе Кларка, перед отъездом. Он меня как раз и искал.

– Правда?

– Главным образом, чтобы расспросить о вас.

– И какая же была линия допроса?

– Он хотел поговорить о статье, которую вы представили в журнал для публикации.

– Да клал я на всех этих щенков, на всю эту молодую поросль! Ну, за исключением здесь присутствующих.

– Надеюсь, что да.

Шкипу показалось, будто он услышал, как дядя вздохнул.

– Вот что я скажу тебе, Шкип: мир перевернулся и вверг меня во тьму. Не далее как на прошлой неделе получил я письмо от Энн, твоей кузины, – Энн была дочерью полковника, – так она, оказывается, спелась с леваками из колледжа, ты только подумай! Вот что она пишет: «По-моему, тебе стоит задуматься о том, какие цели преследует наше правительство во Вьетнаме» – каково, а? А ещё путается с битником – каким-то мулатом. Мать её мне рассказать боялась. Пришлось узнать об этом от твоего дядюшки Рэя. «Какие цели преследует наше правительство?» Господи Иисусе! Какая же ещё цель может быть у правительства, если не вытаптывание ростков коммунизма повсюду, где те ни проклюнутся?

Шкип припомнил Энни Сэндс: вот она сидит на корточках, не отрывая пяток, на тротуаре в клетчатом летнем платьице, подбрасывает крохотный красный мячик и подбирает камешки с мостовой; перед глазами без всякого труда предстала картинка, как Энни прыгает через скакалочку, развивая ловкость ног и напевая песенку, а по её плечам хлопают косички. Письмо от кузины его рассердило, но утрата патриотизма тут была второстепенна – её проступок состоял в выходе за пределы шаблонного образа маленькой девочки… Какой ещё мулат-битник?!

– Ну, – сказал полковник, – давай-ка приободримся и кое с кем познакомимся.

Он указал на этого кое-кого, когда тот приблизился, – тощий юноша в армейском камуфляже книзу от пояса, но в то же время щеголяющий цветастой лёгкой рубашкой с коротким рукавом; та была расстёгнута и открывала перед оливковой майки.

– Сержант Шторм, – сказал Шкип.

– Ты его знаешь?

– Вчера вечером он встретил меня в аэропорту.

– Да-да-да, – проговорил полковник. – Садись, Джимми. Хотите выпить – оба?

Шкип сказал: «Нет», а Джимми попросил: «Американского пива». Шкип впервые разглядел Джимми при свете дня. Загорелое лицо и ясные, серьёзные маленькие глазки, того же цвета, что у самого Шкипа, – в удостоверении личности его определили как «светло-карий». Он располагал броскими татуировками и всего парой зубов. На майке было выведено по трафарету: «ШТОРМ Б. С.»

Полковник подозвал официанта, заказал пиво и ещё один бокал виски и промолвил:

– Ну а теперь, леди и джентльмены, почтительный жест: Джимми застегнёт для нас свою рубашку. По-моему, по тебе с этой твоей рубашкой гауптвахта плачет.

– Я просто моден до безумия.

– А ещё ты появляешься на людях со штанинами, не заправленными в ботинки.

– Я же сейчас не в форме.

– Думаю, в этом и суть твоего залёта.

Шторм осведомился:

– Вы уже поели, Шкипер?

– Пока ещё нет, – признался Шкип.

– Шкип говорит, вчера вечером ты приехал встречать его с дороги. Должен тебя поблагодарить.

– Да не за что.

– Ещё Шкип говорит, что встретился с Фоссом. Фосс нашёл его на базе Кларка – раньше, чем тот успел сюда добраться.

– Не портьте моё пиво бредовыми разговорами, – скривился Джимми.

– Фосс спрашивал у него про статью, над которой я в своё время работал. – Шкипу же полковник сказал: – Я отозвал этот материал. Там не хватало стержневой темы, если не сказать большего. Я просто барахтался в пруду собственных измышлений, загребая широким веслом и наворачивая круги. Только воду почём зря баламутил. Так о чём он говорил – Фосс-то?

– Да я вроде как избавился от его компании прежде, чем он успел рассказать то-то существенное.

– О статье-то он как отзывался?

– Да никак не отзывался. А можно будет взглянуть?

– А почему бы тебе не помочь мне её дописать?

– Не знаю. Если бы я видел черновик…

– Если бы я мог найти тот черновик! А то у меня там чёрт ногу сломит. Где-то с год он провалялся в ящике, а потом я его достал и не сумел уследить за ходом своих же мыслей.

– Что ж, – вставил Джимми, – вот что бывает, если целый год не доставать бумаги из ящика.

– Заметь, я не посылал этот черновик в журнал. Это Фосс постарался уже по собственному почину.

– Разве это не превышение полномочий?

– Чертовски верно, превышение полномочий, а как же! Это акт саботажа. А что он ещё сказал? В смысле, на базе Кларка.

– Ну давайте посмотрим, – сказал Шкип. – Он говорил, что вы интересовались каким-то футбольным матчем.

– «Нотр-Дам» против «Мичигана». Невероятный матч. Очень поучительный. Я пытаюсь раздобыть его запись на плёнку и соорудить на её материале лекцию. Хотелось бы показать её войскам. А то на этом театре с боевым духом просто беда. Сама земля источает какой-то запах, который сводит тебя с ума. Нет, Шкип, это не просто иное место. Это иной мир под управлением иного бога.

– Эта мысль становится навязчивым философическим наваждением, – подметил Джимми.

Шкип сказал:

– Навязчивые философические наваждения выигрывают войны.

– Туше, – сказал Джимми. Сэндс переспросил:

– Туше?

– Как там дела с французским? – полюбопытствовал полковник.

– Я от него не отрываюсь, – заверил Сэндс.

– Мы тут со Шкипом ударились в воспоминания, – объяснил полковник. – Я его не проинструктировал.

Джимми спросил:

– Можно, я сначала немного перекушу?

– Валяй. А я пока воспользуюсь уборной.

Оба удалились из-за стола, и Джимми скоро вернулся с тарелкой в одной руке и большой булкой в другой. Пока Шторм пытался поесть, Шкип допрашивал его в потогонной манере Управления: позволь человеку взять сигарету, но задавай вопросы так быстро, чтобы не дать ему её выкурить.

– Откуда вы родом, Джимми?

– Округ Карлайл, штат Кентукки. Ноги моей там больше не будет.

– Вас зовут Б. С. Шторм?

– Верно. Биллем Стаффорд Шторм.

– Биллем?

– Б-И-Л-Л-Е-М. У моего дедушки кличка была такая. У отца матери, Уильяма Джона Стаффорда. На самом деле, мужик, это не распутывает головоломку, а только добавляет к ней безумную деталь, которая не лезет ни в один из пазов. И так всё изначально запутано, а в конце концов совсем сбивает с толку.

– И вас не называют Биллом.

– Не-а.

– Ну а «Штормиком»?

– Джимми – самое то. Я прекрасно отзываюсь на «Джимми».

Шкип продолжал:

– Вы из армейской разведки?

– Из отдела «Пси». Прямо как ты. Мы хотим превратить эти туннели в зону психологических ментальных пыток.

– Туннели?

– Вьетконговские подземные ходы по всему уезду Кути. Я подумываю про какое-нибудь психоактивное вещество без запаха. Скополамин там. ЛСД, мужик. Пусть оно пропитает всю систему ходов. Эти козлы будут выползать из нор с начисто переформатированными мозгами.

– Ёшкин кот.

– Отдел «Пси» – это, мужик, прежде всего необычное мышление. Мы хотим, чтобы идеи где выскакивают, там и взрывались. Мы стоим на передовом рубеже самой реальности. Ровно там, где она превращается в мечту.

– Рик Фосс же не входит в отдел «Пси»?

– Не-а.

– Но иметь с ним дело для тебя в порядке вещей?

– «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе».

– Это кто так сказал?

– Полковник.

– Ну так он же кого-то цитирует.

– Он цитирует себя.

– Ну как обычно.

– Фосс – злобный мудак.

– Тогда хорошо, что он на нашей стороне.

– На чьей стороне? В таком текучем положении стороны перемешиваются.

– Он цитирует Аттилу Завоевателя или Юлия Цезаря.

– Кто? Фосс? Ох ты ж…

– Полковник.

– А, ясно. Так вот, эти карточки, мужик. Это же весь набор? Всё «Дымовое древо»?

– Ой, да там всего понемногу.

Шкип позволил Шторму поесть. В тарелке у того лежали крабы и тонкие, хрупкие ломтики жареной картошки, которые сержант брал непосредственно пальцами. Наконец он нарушил недолгое молчание:

– Как думаешь, те ребята, которые сбросили бомбу на Хиросиму, – они в этом потом раскаивались?

– Нет, не раскаивались, – весьма убеждённо ответил Шкип.

– А вот и шеф.

Когда полковник снова к ним присоединился, Шкип сказал:

– Джимми говорит, что он интересуется туннелями.

Полковник держал банку «Будвайзера» и пустой стакан. Он осторожно налил пиво из первой во второй, отсосал пену, сделал долгий глоток, а потом произнёс:

– Понятненько. А теперь к нашему доходяге. Сержант Шторм координирует отдел «Пси» с дипкорпусом ЦРУ, а я координирую дипкорпус ЦРУ с отделом «Пси». Мы вместе с сержантом руководим очень маленькой, узкоспециальной программой под названием «Лабиринт». Картографируем туннели. Уверен, ты в курсе про туннели Вьетконга.

– Разумеется.

– Сегодня это туннели Вьетконга. Когда мы нанесём их на карту, их статус изменится.

– Картографирование. Это как будто скорее по части разведки. Или рекогносцировки.

– Что ж, это пока, – возразил полковник. – Я охарактеризовал «Лабиринт» как узкоспециальную программу, но у нашего задания очень гибкие параметры. Я бы сказал, мы работаем, вообще не имея каких-либо отчётливых параметров.

– Но – отдел «Пси»?

– По сути дела, у нас и впрямь есть рекогносцировочный взвод. И постоянная посадочная зона, которую нам не положено называть базой.

– У кого есть?

– У меня. И у неплохого такого пехотного корпуса, который за ней присматривает.

У Шкипа участился пульс.

– Само собой, я к вашим услугам. – У него мелко затряслись руки, и внезапно он совсем перестал потеть.

– Уильям, я считаю, что у нас сейчас в разработке нечто такое, в чём ты сыграешь важную роль. Ключевую. Но твой выход на сцену произойдёт отнюдь не в ближайшее время. Боюсь, та задача, что я поручу тебе прямо сейчас, подразумевает весьма долгое ожидание.

– Где мне придётся ждать?

– Да есть у нас небольшая вилла в одном захолустном местечке.

У Шкипа оборвалось сердце. Вилла, значит…

– Это нечто такое, чего бы я не доверил никому другому.

Шкип выдавил:

– Куда назначите, туда и отправлюсь.

– По-моему, мы с этим парнем сработаемся, – сказал Джимми.

– В течение месяца мы всё для тебя подготовим. В то же время, если ты понадобишься кому-нибудь из нашей конторы здесь, в Пятом корпусе, то будешь ещё и к их услугам.

– Очень хорошо.

Джимми сказал:

– Мы хотим превратить эти туннели в филиал ада на земле.

– Джимми учился в горнопромышленном училище.

– Шутите.

– Это всё часть генерального плана, – заверил Джимми.

– Ты его окончил?

– Хрен там! – отрезал Джимми. – Я что, похож на человека с высшим образованием?

После кофе, во время которого Шкип пообедал – съел сдобную булочку, комковатую и такую же пресную, как его расположение духа, – Шторм отвёз их в чёрном «шевроле» к отелю «Континенталь», где полковник занимал номер на первом этаже, в глубине здания, вдали от шумного вестибюля. Очевидно, занимал он его постоянно – об этом свидетельствовали ящики с книгами и грампластинками, пишущая машинка, патефон, письменный стол для работы, другой письменный стол, который служил буфетом. Полковник завёл одну из пластинок.

– Вот, послушайте. Это «Питер, Пол и Мэри» – альбом «В унисон»[57]. – И он склонился над проигрывателем, прищурился и своими толстыми пальцами установил иглу на «Трёх воронах» – меланхолической балладе о павшем рыцаре и его обречённой любимой. Все сидели молча, Шкип и Джимми – каждый за одним из письменных столов, музыка играла, а полковник тем временем переменил брюки и рубашку. Дурное настроение, в которое привёл его Шкип, уже прошло. Он уселся на кровать, просунул ступни в пару мокасин и заговорил:

– А вот касательно этой миссии на Минданао. Хорошее было донесение. Знаете, что мне больше всего в нём понравилось?

Тут он сделал паузу.

– Нет, – ответил Шкип, – не знаю.

Она его раздражала, эта привычка полковника ждать ответа на риторический вопрос.

– Вот что мне в нём понравилось, так это то, что ты не упомянул меня.

– Думаю, у меня имелись достаточные основания умолчать о многом.

– Думаю, у тебя имеются природные задатки к конфиденциальности, – похвалил полковник.

– Я полагал, что вы же первым моё донесение и прочитаете.

– Первым и последним, мальчик мой. Вообще-то так и было задумано.

– А этот парень знает, что почём, – похвалил Джимми, оперев руку на спинку стула Шкипа. – Умеет извернуться.

Полковник посмотрел на Джимми в упор и отрезал:

– Этот человек – моя родня во всех смыслах этого слова.

– Понял-принял, – заверил Джимми.

– Ну вот и порядок. – Полковник встал на ноги и проговорил: – Угадайте, кто летел со мной из Каофука? Наш дорогой лейтенант.

– Лейтёха-лепёха, – брякнул Джимми.

– Ну-ну. Это неуважительно!

– Так следует читать его нашивку. Салажня зовёт его «Лейтёха-чокнутый».

– Он же, наверно, тут, в вестибюле.

– Лейтёха-лепёха сбрендил малёхо.

– Теперь, Шкип, мы имеем дело с американскими пехотными войсками. Советую тебе заручаться поддержкой союзников, как только находишь подходящих для этого людей.

– Он про лейтенанта, – сказал Шторм, – не про меня.

– Не имею ничего против армии. Я и сам старый вэвээсник. Но пехота уже не та, что прежде.

– Он хотя бы не сжёг один билет на полгода и не свалил с фронта, – сказал Шторм.

– Это правда, он остался с нами. Лейтёха-чокнутый, так его, значит, зовут?

– Это целая психологическая операция в одном лице.

– Ну, мой юный Уильям, – объявил полковник, шаря в ящике стола, – а вот и твои документы, – и он протянул племяннику тёмно-бордовый паспорт.

Шкип раскрыл документ – оттуда на него уставилось его же собственное лицо, а ниже значилось имя: «Уильям Френч Бене».

– Так я канадец!

– Аренду твоего жилья оплачивает Канадский экуменический совет.

– Ни разу про такой не слышал.

– А его и не существует. Но ты здесь по гранту от этого совета. Переводишь Библию там или ещё что-нибудь.

– Да ещё и Бене[58]!

Полковник сказал:

– Давай-ка, Бене, выпьем по чашечке кофейку.

В большом, суматошном холле они сели на ротанговые кресла под одним из множества крутящихся вентиляторов. Вокруг них под ногами у беженцев и бывалых солдат шмыгали нищие и беспризорные мальчишки – в конце концов, в столице сейчас военная пора, и помпезный вестибюль переполнен сагами о воинских подвигах, набит шпионами и мошенниками, людьми, почуявшими воздух свободы и уже не несущими ответственности перед своим собственным прошлым. Сделки, заключаемые на полудюжине языков, злополучные свидания, притворные улыбки, взгляды, прикидывающие шансы на удачу. Психи, бродяги, герои. Шрамы, маски, лживые слова, корыстные махинации. Вот что было нужно Шкипу – а не какая-нибудь там вилла, затерянная в лесных дебрях.

С грустью в голосе он спросил у полковника:

– Я же буду встречаться с вами там, в захолустье?

– Разумеется. Мы там для тебя всё организуем по первому разряду. Может, тебе нужно что-нибудь особенное?

– Только то же, что и всегда. Ручки, немного бумаги, вот это вот всё. Что и всегда.

– Резак для бумаги? Резиновый клей?

– Очень хорошо. Чудесно.

– Я тебе ещё и пишущую машинку достану. Хочу, чтобы у тебя была пишущая машинка. И куча красящих лент.

– Буду писать за вас ваши мемуары.

– Ишь какой ты стал ершистый – наверно, из-за жары, – проворчал полковник.

– Ну можно мне поныть хотя бы полчасика?

– Да брось, было бы куда хуже, если бы ты остался в Сайгоне и работал тут на нашу контору. У них на Юге целых пятьдесят допросных пунктов. Одна неприступная гора донесений за другой, и всё надо просмотреть. Всё это остаётся в стране пребывания. Вот посадят тебя в какую-нибудь нору да заставят расставлять перекрёстные ссылки, пока не начнёшь гадить карточками пять на восемь дюймов… Так что лучше тебе посидеть в сельской местности, узнать поближе народ – страну, в которой мы сейчас воюем. Выхлопочем тебе тёпленькое местечко, тут уж будь уверен. А постепенно переведём тебя и на важную работу.

– Я вам верю, сэр.

– Вопросы по данному пункту?

– Насчёт картотеки.

– Валяй.

– Какой смысл у фразы «Дымовое древо»?

– То есть ты уже дошёл как минимум до буквы «Д».

– Нет. Всего лишь сегодня эту фразу услышал.

– Боже правый, – сказал Шторм, – это я сболтнул мимоходом, но я-то думал, мы все тут вроде как обмениваемся друг с другом своими микробами и болезнями, понимаете?

– Он – моя родня, – напомнил полковник.

– Так и что же это значит? – спросил Джимми. – Что за «Дымовое древо»?

– Ох, бог ты мой, не знаю даже, с чего начать. Это до неприличия поэтичный образ. Очень величественный.

Шкип заметил:

– Непохоже что-то на вас.

– Быть поэтичным и величественным?

– Беспокоиться о приличиях.

Джимми добавил:

– Вот ещё вопрос на засыпку – кто сказал: «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе»?

– Это что, допрос? – поинтересовался полковник. – Тогда давайте-ка по коктейлю.

Коктейли подавали в череде ещё более шумных и сырых заведений, в основном на улице Тхишать – в сумраке пивных за время звучания одной мелодии из музыкального ящика перед глазами, словно шлейфы, проносились целые эры. В каждой из этих пивных Шкип пригубливал понемногу пиво из бутылки, стараясь оставаться начеку, держать ухо востро и смотреть в оба, но прислушиваться было не к чему, кроме попсовых песенок, да и глядеть было не на что, кроме мельтешни малорослых и безрадостных танцовщиц. Он чувствовал, что совеет, не понимал, почему не ушёл домой. В какой-то момент, даже не вполне понятно, когда именно, к ним подсел лейтенант – тот самый, который «сбрендил малёхо». По нему явно так и казалось – напряжённое лицо, нарочито широко распахнутые глаза, как если бы он обращался к миру с посланием: «Посмотрите, вы сделали из меня запуганного ребёнка» – это определённо не располагало к беседе. Тем временем полковник всё говорил:

– Расскажу вам, что́ знаю про Фосса. Первый раз, когда я познакомился с Фоссом, сидели мы в Маниле за бутылочкой «Сан-Мигеля». И что же, заказал он одно пиво – да так к нему и не притронулся. Так оно и стояло у его ног, будто награда.

Шкип сказал:

– При мне он полбутылки выпил, – и, чтобы не возникало сомнений, после этого утверждения сам отхлебнул из своей посудины.

Лейтёху-чокнутого, похоже, заворожили колени танцовщицы, скачущей в четырёх футах от столика под карибские ритмы Десмонда Деккера, а сержант Шторм тем временем орал ему на ухо:

– Да вообще насрать, что победим мы в этой махаловке, что проиграем. Мы, мужик, живём в постпомоечную эпоху. Но это будет совсем недолгая эпоха. Где-то в глубине эктоплазматической сети, там, где все вожди человечества неосознанно связаны друг с другом и с народными массами, мужик, вот там и было единогласно принято всемирное решение засрать планетку да перебраться на новую. Если позволим этой двери закрыться, откроется другая.

Лейтенант обращал на эти речи ноль внимания.

Полковник тоже, кажется, был глух к бредятине, которую нёс Джимми. Он осушил какую-то уже сто пятисотую по счёту рюмку и провозгласил:

– Страна – это мифы, которые в ней рассказывают. Внедряясь в чужую землю, мы внедряемся в её национальную душу. Вот что значит настоящая инфильтрация! Туннели туннелями, но они совершенно определённым образом проходят по ведомству отдела «Пси».

Шкип затруднялся сказать, говорят они серьёзно или просто валяют дурака перед лейтенантом.

– Э-э, – продолжал Джимми, – я хочу поплотнее заняться звуками. У людей бывает непереносимость к звукам. Не может ли у целого генетического субстрата иметься непереносимость к конкретному набору колебаний?

– Прошу прощения, – переспросил Шкип, – «субстрата»?

Полковник сказал:

– Вот лично у меня непереносимость к выстрелам из определённых калибров. К тарахтению вертолётных лопастей при определённой скорости вращения.

Как ни удивительно, лейтенант вдруг нарушил молчание:

– А знаете, что меня сильнее всего огорчает? Огорчает меня доселе недосягаемый уровень брехни, в который мы все теперь вынуждены втягиваться, и притом в безостановочном, сука, режиме!

– Прошу прощения, – переспросил Шкип, – «доселе»?

– Что-то тебя корёжит, – сказал Джимми лейтенанту. – Может, это от восприятия того, как на тебя посмотрит начальство, – но ведь прямо сейчас оно на тебя вообще не смотрит, так что это восприятие невосприятия, мужик, ты не воспринимаешь ничего, а это ничего и не значит, мужик.

Полковник принялся жаловаться на тяготы супружеской жизни:

– Она называет наши свары «внутрисемейными неурядицами». Это просто кощунство – ну не кощунство ли? – брать нечто, что пронзает тебя сверху донизу и разрывает тебе сердце, и называть это «внутрисемейной неурядицей»! Что думаешь, Уилл?

Ни разу ещё Шкип не видел полковника пьяным настолько вдрызг.

В определённый момент зигзагообразного хода событий какая-то женщина схватила его за руку выше локтя и сказала:

– Какой сильный! Какой сильный! Пошли потрахаемся, а?

Ну а что? Какую она запросит цену? Но он вообразил её тоскливую худобу, её неподдельный льстивый или горестный ужас – в зависимости от того, насколько она старалась замаскировать свой ужас… Другая вальяжно пританцовывала возле музыкального ящика – свесив руки, опустив подбородок к груди, даже не пытаясь как-то себя продать.

– Нет, спасибо, – сказал он.

Перед ним, точно золотушная луна, возникло лицо полковника.

– Шкип.

– Да?

– Я же обещал выпить рюмку за тебя?

– Да.

– Так ты выпьешь?

– Да.

– Ну тогда ваше здоровье, сэр!

– Ваше здоровье.

В углу щёлкнула вспышка фотоаппарата. Полковник, видимо, признал в фотографе кого-то из знакомых и двинулся к нему. Место, в котором они сидели, было не лишено элегантности и даже оснащено кондиционером. Лейтенант делал заметки шариковой ручкой на влажных подставках для коктейлей, тогда как Джимми неустанно твердил ему что-то на ухо. Вернулся полковник с фотоаппаратом в руках:

– Он даст нам копии, когда получит плёнку обратно. Сядь ровно, Шкип. Давай-давай, выпрями спину. Юная леди, выйдите из кадра, пожалуйста. Это для семьи. – Вспышка, луна поплыла по небу. – Пошлю снимок родне. Твоя тётушка Грейс просила фото на память. Все они очень тобой гордятся. Мы все очень любили твоего отца, – сказал он, а Шкип в ответ спросил:

– А какой он был – отец?

Нежданно-негаданно между ними случился один из важнейших разговоров в жизни Шкипа.

– У твоего отца была честь, была храбрость, – сказал дядя, – а проживи он достаточно долго, к этим качествам добавилась бы мудрость. Будь он жив, думаю, уехал бы обратно на Средний Запад, потому что это те края, которые так любит твоя матушка. Думаю, будь он жив, стал бы деловым человеком, и притом хорошим, движущим колесом всей округи. По-моему, он определённо не стал бы связываться с государством.

«Да, да, – так и тянуло ответить Шкипа, – ну а меня-то он любил, меня-то он любил?»

Когда музыкальный ящик заиграл какую-то духовую мелодию Герба Алперта, полковник, не обращая внимания на музыку, затянул пропитым баритоном, ещё сильнее загрубевшим от сигар, собственную песню:

Приходит дева молодая,

Главу его приподнимая,

И скорбно в землю зарывает,

И на могиле умирает.

Дай Бог таких нам похорон,

И псов, и соколов, и жён![59]

Шкип шагнул на улицу из одиннадцатого уже, наверно, кабака за этот вечер и завершил свой первый полный день во Вьетнаме, идя прочь от улицы Тхишать и имея лишь самое общее представление о том, где живёт; брёл среди бурлящих толп, через облака едкого бензинового дыма, мимо дыхания баров и их пульсирующего чрева – какие там внутри звучали песни? Трудно сказать. Вот только что играл недавно прогремевший на родине шлягер «Когда мужчина любит женщину», а потом, как только Шкип миновал неопознанный дверной проём, музыка как бы вывернулась наизнанку и уже могла оказаться чем угодно. Он сторговался с велорикшей, и тот подбросил его до противоположного берега и высадил на улице Тиланг. Здесь, среди тихих переулков, он вдыхал цветочные ароматы и гнилостные пары, запахи тлеющего угля и жарящейся пищи, слушал отдалённый рёв реактивных двигателей и дребезжание боевых вертолётов, и даже взрывы тысячефунтовых бомб где-то в тридцати километрах оттуда, даже не то чтобы слышал ушами, сколько чувствовал нутром – это было где-то там, он это чувствовал, оно отзывалось глухим стуком в его душе. Каково, интересно, оказаться под этими бомбами – или над ними, отпуская их в свободный полёт? К западу небо прочертили красные трассёры. Вот чего ему хотелось. Вот ради чего он сюда приехал. Чтобы быть в самом горниле, в решительно новом порядке – так сказать, в ведомстве «иной службы» – там, где теории сгорают дотла, где отвлечённые вопросы нравственности становятся суровой реальностью.

Вчера днём в Таншонняте он лицезрел невероятную воздушную активность: целыми стаями приземлялись и взлетали истребители и бомбардировщики, транспортные самолёты извергали горы тяжёлых боеприпасов – огромные, как дома. Как могут они не добиться триумфа в этой войне?

Он нашёл дверь особняка. Она была не заперта.

Внутри, за стойкой, стоял Рик Фосс, который поприветствовал Шкипа:

– Добро пожаловать на наш маленький маразматический спектакль!

– Ага, добрый вечер.

– Значит, ты нас нашёл.

– Тебя тоже здесь расквартировали?

– Я здесь каждый раз, когда оказываюсь в Сумеречной зоне. По мартини? У меня есть все ингредиенты.

– Я только что полночи старался не напиться.

– Милости просим во вторую половину.

– Да я уже ложиться хотел.

– Тусовались с полковником?

– Так, самую малость.

– Он тебя уже припахал? Поставил на задание?

– Ещё нет.

– А у меня кое-что для тебя есть. Так, ерунда, ничего серьёзного.

– Слава богу, – сказал Шкип.

– Просто чтобы ты был всегда под рукой, – пояснил Фосс и смешал ему стакан неожиданно холодного мартини.

* * *

Под обстрелом обжигающей мороси, прикрываясь свободными руками от слепящих вспышек, выволокли они – рядовой первого класса Джеймс Хьюстон и двое других новобранцев из разведотряда «Эхо» – по трапу свои брезентовые баулы на лётное поле и проделали путь до склада в большом открытом ангаре, а там сели прямо на снаряжение и пили колу, пока не вошла пара специалистов четвёртого ранга, которые, похоже, поняли, кто они такие.

Ни один, по правде говоря, не поздоровался с тремя рядовыми. Пока специалисты провожали новоприбывших до универсального грузового транспортёра М-35, в котором смог бы разместиться целый взвод, они вели какую-то свою беседу; один говорил другому:

– Я ведь насчёт кого конкретно спрашивал? Насчёт Карсона. А он кого поставил? Тебя поставил. Так вот, стало быть, я и говорю: да, пошёл-ка ты на хуй, не суйся в «Старого служаку», это мой бар?

– То есть ты единственный на всём белом свете, кому дозволяется заходить в «Старого служаку»? Единственный их клиент на всей этой грёбаной планете?

– Без обид.

– Хренасе, «без обид»! Нет уж, позволь пообижаться.

– Что ж, ладно, можешь пообижаться. Только не суйся в мой бар. Будете что-нибудь заказывать? – продолжал он, теперь обращаясь к трём новичкам.

Джеймс уже успел собрать у всех троих купюры и сжимал их в потном кулаке.

– Ты же понимаешь, что я не приму ваши деньги?

– Это почему это? Что с ними такое?

– Да ничего. Просто они изговнякались все.

Другой добавил:

– Каждая бумажка объезжает весь мир, спускается по горлу и заканчивает свой путь в жопе.

Двое владельцев залезли в кабину, а новички устроились сзади, в пещере, накрытой брезентом, – настолько далеко от открытого конца кузова, насколько было возможно. Затем тронулись вперёд, а позади открывался вид сначала на посадочную площадку, мешанину из контейнеров, бараков, машин, самолётов, потом – на город, на кричаще окрашенные здания, на улицы, полные людей, которые даже не отдавали себе отчёта, насколько странно выглядят, а далее всё скрылось за густой стеной растительности. Джеймс натренировался ходить по джунглям ещё в Южной Каролине и Луизиане, но только осенью и зимой. Сейчас же ноги у него прели в берцах. Он снял каску. День был облачный, но даже от света, проникающего через открытый брезент у них за спинами, невозможно было держать глаза открытыми. Джеймс уронил голову на грудь, погрузился в мутно-бурое оцепенение, да так и проспал, пока грузовик не подскочил и не заревели над головой взрывы. Фишер и Эванс уже растянулись ничком на половом настиле среди баулов. Джеймс упал на них сверху. Грузовик остановился. Хлопнули двери. Двое спереди теперь оба вскочили на задний бампер и разглядывали образовавшуюся кучу-малу из тел.

– Я ж говорил тебе, что они гомики, – сказал один.

Другой поднял над головой сигарету и поднёс к ней какой-то предмет – это оказался фитиль от связки хлопушек, которую он затем швырнул в кузов. Ещё один оглушительный, громогласный разрыв. Двое похитителей исчезли. Автомобиль возобновил движение. Трое рядовых поразились таким бестактным шуткам. Джеймс чуть не разрыдался от испуга, а Эванс сказал:

– Окажись у нас пушки, так мы бы могли пристрелить этого парня в затылок да и оставить тут валяться, он что, не понимает?

– Твою бога душу мать! – заорал Фишер. Яростно пнул стенку кабины. Грузовик снова затормозил.

– Вот видишь, что ты наделал! – крикнул Хьюстон. – Ну всё, сейчас эти гады нас прикончат!

Сзади высунулся только один – Флэтт.

– Бойцы! – завопил он. – Бойцы, мать вашу! Ложись, бомбят! – Одну за другой метнул в кузов три банки из-под пива «Будвайзер». – Ладно, тупой был прикол, – признал он.

– Верно, чёрт возьми, – согласился Фишер.

– Короче, вот вам настоящие, прямиком из Штатов, банки «Будвайзера» с металлическим ушком. Выжрем пивко, и без обид.

Фишер взял слово:

– Какое тут без обид?! Твою бога душу мать! Да ты кто вообще такой, проклятый вьетконговский шпион? – он резко вскрыл свою банку, во все стороны полетела пена, и Фишер крикнул: – Да ёб твою!

– Мы едем в кратковременный отпуск с фронта, – сказал мужчина. – Имели когда-нибудь тёлку с мохнаткой напоперёк?

Все трое уже вновь расселись по скамейкам. Никто не отвечал.

– Повторяю: имели когда-нибудь тёлку с мохнаткой напоперёк?

Рядовые продолжали обдумывать вопрос.

– Похоже, теперь я привлёк ваше внимание, – Флэтт соскочил с бампера, и они тронулись в дальнейший путь.

– Твою бога душу мать! – сказал Фишер.

– Хватит тебе, заладил тут своё «Твою бога душу мать», – буркнул Эванс.

– Что же я тогда должен говорить?

– Ну, этого уже я не знаю. Мне-то откуда знать?

Джеймс, вскрыв своё пиво, держал его у ног. Ушко он уронил в банку, запрокинул её кверху дном и жадно глотал тёплый «Будвайзер», пока ушко не натолкнулось на язык, но и тогда продолжил посасывать жидкость из дырки.

Налетела гроза, минут пять с неба словно хлестал водопад, а потом всё стихло. Поднялся туман, стало трудно дышать. Джеймс скользнул вдоль скамейки в конец кузова и осмелился выглянуть оттуда на Вьетнамскую войну – на капли, стекающие с гигантских листьев, на покорёженные машины, на маленьких людей; грузовик замедлялся, рычал двигатель, бурлила под большими шинами грязь – босоногие встречные путники уступали ему дорогу, мимо проносились смуглые лица, ухаб, ухаб, ещё ухаб, и на каждом ухабе пиво в желудке всё больше клокотало. Он отёр лицо подолом рубашки, приложил ладонь к бровям и смотрел на закат – по мере того, как солнце опускалось ниже уровня облаков, мир окрашивался во всё более насыщенные, но при этом мрачные цвета. Они выехали на шоссе. Вся придорожная растительность казалась неживой, увядшей. От въевшейся грязи бетонная мостовая приобрела красноватый оттенок. Этой дорогой ездили все виды транспорта – и велосипеды, и мотороллеры, и какие-то неведомые чудо-повозки покрупнее, по-видимому, переделанные из таких же двухколёсных экипажей, и воловьи упряжки, и ручные тележки, а также полуголые пешеходы в конических шапках, согнувшиеся под громадными тюками. Грузовик покатил дальше по дороге на восток – часто сигналил, петлял и вихлял, тормозил и замедлялся. Какое-то время они ползли так медленно, что телега, едущая следом, держалась с ними на равных, и Джеймс долго вглядывался в тупую, жалостливую морду водяного буйвола.

Тьма наступила внезапно. Ненадолго движение по шоссе сделалось очень редким, а затем оказалось, что они сбавляют ход и то ли въезжают, то ли уже въехали в какой-то городок. Грузовик остановился перед сооружением, построенным в основном из бамбука, с тускло освещённой красной лампочкой вывеской над входом: «КОКА-КОЛА. САЛУН „ДЛИННАЯ ВЕТКА“». Плывя в красном облачке света, заведение казалось жарким, сырым, таинственным, уединённым. Внутри глухо рокотала музыка. Хьюстон высунулся, глянул вперёд и рассмотрел там довольно много чего: смутные тени каких-то построек и мельчайшие движущиеся огоньки велосипедов. Впрочем, в промежутке между ними и грузовиком лежало длинное пятно темноты.

Подошли их хозяева – или поработители. Флэтт сказал:

– А ну, вылазьте из моего грузовика.

– Чё, реально? – опешил Хьюстон.

– Да оставь их в покое, Флэтт. Ну чего ты?

– Ладно, – согласился Флэтт. – Простите за подъёбки, чуваки. Вы, ребята, вообще лучшее, что случилось за всю неделю. То, что вы прибыли так поздно, значит, что нам правда стоит, исходя, понимаете ли, из самого здравого рассуждения, провести ночь здесь, в Бьенхоа. Так что вы с Джолли пока поразвлекайтесь, а мне нужно заглянуть сюда, в «Старого служаку» и встретиться с парочкой важных вражеских шпионов.

– Мы же идём с тобой, да? – спросил Эванс.

– Нет. Вам нельзя.

– Нельзя?

– Нет, нельзя, посторонним сюда вход воспрещается.

Джеймс возразил:

– Ну так а ты разве не посторонний?

– Я на официальном задании, – сказал Флэтт. – А вы, ребята, лучше просто подыщите себе другое какое-нибудь местечко на этой же улице. Сходите вон на «Шоу-кабаре», что ли.

– На этой же улице? – переспросил Фишер. – Но ведь это не улица. Тут темно.

– Капрал Джоллет препроводит вас в город.

– Блин… ладно! Прекрасно. Блин! Так и быть, подкину, – смирился Джоллет. – Все на борт, погнали.

– А вот обломитесь. Грузовик останется здесь.

– Мы ж почти в километре от любого другого места!

– Мужики, – сказал Флэтт, – давайте уже. Двигайтесь колонной по одному и молитесь, чтобы ваши жопы в первую же ночь в зоне боевых действий не угодили в засаду. Деньги какие-то при себе есть?

– Блин, – ответил Джоллет. – Нету у них никаких денег.

– Ну чего заладил «блин» да «блин», можно подумать, меня так зовут, – не вытерпел Флэтт. – Прекрати ты блинкать, это же не моё имя. Сколько у вас есть, парни? Потому как в этом долбанутом на всю жопу современном мире, где мы с вами живём, – объяснил он, – без гроша в кармане тёлочку не снимешь. На пивас-то у вас хоть хватит?

– А почём тут пиво?

– У меня будет пара баксов, – сознался Джеймс.

– Наличкой или в расчётной книжке?

– Обычные бумажные доллары.

– Капрал Джоллет, отвести этих новичков на «Шоу-кабаре»!

Наталкиваясь друг на друга и загораживая друг другу проход, излучая ауру взаимозависимости и взаимной же неприязни, словно родные братья, Флэтт и Джоллет поместили свои винтовки М-16 в отделение для инструментов. Джоллет спросил у рядовых:

– Где ваше оружие?

– Твою бога душу мать! – вскрикнул Фишер. – А я ведь вам ГОВОРИЛ!

Джеймс сказал:

– Нету у нас никакого оружия.

– Оригинально, – заметил Флэтт.

– Нам ведь что-нибудь выдадут?

– Да, думаю, мы сможем снабдить вас любым вооружением, каким вам будет угодно, – заверил их Джоллет. – Война как-никак.

Он развернулся и направился в сторону города. Им ничего не оставалось, как двинуться следом.

– Где мы?

– В Бьенхоа. За окраину города нам не выйти. Там сплошные авиабазы.

Стояла темень. Таков был Вьетнам.

– Чёрт возьми, – выругался Джеймс, стараясь, чтобы голос звучал так же тихо, как окутавшая их темнота.

– В чём дело?

– Да ни в чём, темнотища здесь прямо как в аду.

– Надо было им сразу на вербовочном пункте показать тебе фотографию того, как тут темно, прежде чем контракт заключать, – съязвил Эванс.

– А я и не заключал никакого контракта, – сказал Фишер. – Меня взяли за жопу и призвали. А курс обучения я проходил на вертолётчика.

– Тогда чё ты тут забыл? – спросил Эванс.

– А сам-то ты чё тут забыл?

– Я записался добровольцем, – сказал Эванс. – Зачем? По двум причинам: из любопытства плюс по глупости. Ну а ты, Ковбой?

Стоило Джеймсу Хьюстону упомянуть о том, что его мать работает на коневодческой ферме, как его окрестили ковбоем. Он ответил:

– А я – просто по глупости, больше нипочему, надо полагать.

Фишер спросил:

– Как думаете, стоят у них тут где-нибудь поблизости мины? На этой дороге, например? Дорожные мины, растяжки там?

– Так, ну-ка всем заткнуться, – приказал Джоллет, и все немедленно заткнулись.

Джеймс уловил запах дыма от пригорелой пищи, насыщенные жиром пары́. Они подошли к размытым и тусклым огонькам, теперь уже не столь далёким, поскрипывая берцами и побулькивая флягами. Никогда не испытать ему столь же острой гаммы ощущений, в этом Джеймс был уверен: он был испуган, горд, растерян, незаметен – в общем, жив.

Фишер нарушил молчание:

– Может, скажешь нам уже один раз, куда мы идём?

Джоллет остановился закурить, на всю округу светя зажигалкой.

– Вот в это самое заведение под названием «Шоу-кабаре». Сами шоу-кабаре там в своё время проходили очень странно – из-за отсутствия музыки. – Он взмахнул зажигалкой, и пламя погасло. – Видели? Никаких снайперов.

– А что имеется в виду под «шоу-кабаре»?

– Говорят, они значительно подняли свой уровень. Слыхал, даже музыкальный ящик достали.

– А что в нём есть?

– Песни, чувак. Музыка, сечёшь?

– Откуда у них взялся долбаный музыкальный ящик?

– Ну как ты думаешь, откуда? Из какого-нибудь унтер-офицерского клуба. Продал кто-нибудь из-под полы.

– Так ты не знаешь, что на нём крутят?

– Откуда бы мне знать, рядовой? В душе не ебу.

– Ну, чтоб составить хоть какое-то общее представление.

Джоллет притормозил и возвел очи к небесам:

– ГОСПОДИ БОЖЕ! Я ТАМ ЕЩЁ НЕ БЫЛ И САМ НИ ХРЕНА НЕ ВИДЕЛ!

– Ну ладно.

– Я ВОТ ПРЯМО СЕЙЧАС ЕЩЁ ТОЛЬКО САМ ТУДА ИДУ, МАТЬ ТВОЮ!

– Ладно, ладно.

– ИДУ ТУДА ВМЕСТЕ С ВАМИ!

Облупленная вывеска над входом в заведение гласила: «ШОУ-КАБАРЕ». Сама постройка выглядела как хлев или сарай, только внутри вместо коз или кур находились люди – главным образом малорослые женщины. За фанерной стойкой сияла неоновая надпись: «ЭЛЬ „ЛИТЛ-КИНГ“». Помещение освещали гелевые лампы.

– Сидите здесь, – проинструктировал их Джоллет. Они сели за стол. – Вот вы, сэр. Как вас звать-величать?

– Хьюстон.

– Купи-ка мне пивка, Хьюстон.

– Куплю одну бутылку, да и всё.

– Э-э, батенька! Ты уж давай поскреби там по сусекам.

– Что это значит?

– Это значит, что мне нужно два доллара.

К ним приблизилась одна из женщин:

– Хотите шоу-кабале?

Она, похоже, догадалась, что говорить надо с Джоллетом, – может быть, потому, что тот остался на ногах. Женщина была одета в облегающее и короткое синее платье. Улыбнулась, обнажив просвет на месте переднего зуба.

– Не надо шоу-кабаре. Сейчас пиво, шоу-кабаре потом.

– Я быть ваш офисианка, – выговорила она.

– Давай сюда два доллара, – попросил Джоллет. – Четыре пива.

Джеймс сказал:

– Мне, пожалуйста, «Лаки Лагер».

– «Лаки» нет. «Пас Бью Либбон».

– «Пабст»? Ничего кроме «Пабста»?

– «Пас Бью Либбон» или «Тлисать тли».

Джоллет сказал:

– А тащи-ка нам «Тридцать три».

– Я хочу «Пабст», – возразил Джеймс.

– Ты хочешь то, что дешевле, – отрезал Джоллет. – Неси в бутылках. Не надо мне тут немытых стаканов.

Она взяла деньги Хьюстона и удалилась. Фишер с ужасом произнёс:

– Ну что ж, ладненько!

– Так, парни, – сказал Джоллет. – Мне лететь надо.

– Чего?

– Сбегать надо по одному поручению. Вы, детки, тут посидите.

– Чего? Сколько нам тут сидеть-то?

– Пока не вернусь.

– Ну так сколько, чувак?

– Господин капрал, – взмолился Фишер, – ну пожалуйста. Мы же только-только из Штатов. Мы же ничего тут не понимаем.

– Главное, что я понимаю. Так что просто посидите здесь, пока не вернусь.

Женщина возвратилась, неся за горлышко четыре бутылки, по две в каждой руке. Джоллет преградил ей путь, взял одно пиво, сказал: «Спасибо большое» – и пропал.

Так они и сидели, пока женщина тряпочкой вытирала с их бутылок пот. Она была очень маленького роста и сильно накрашена – белая пудра слишком выделялась на её смуглом лице.

– Пиво это по вкусу будто мазь от прыщей, – заявил Фишер.

Эванс спросил:

– Ну-ка ещё раз – как там зовётся этот городишко?

Джеймс поднёс свой напиток ко рту, отхлебнул и попробовал осмыслить ощущения. Выпил полбутылки, но нужная мысль так и не родилась. Пиво было на вкус как любое другое пиво.

– Вообще не нужны нам были эти янки, – сказал он.

– Мне были нужны. Я тут уже заблудился, – ответил Фишер. – И я вообще-то тоже янки, – напомнил он.

Женщина не отставала:

– Хотите шоу-кабале?

– Сейчас хотим пива, – сказал Эванс. – Шоу-кабаре потом. Ясно?

Она нагнулась и обратилась напрямую к Джеймсу:

– Хоцешь мин-ньет?

– Чего она там прочирикала?

– Извините, – переспросил Джеймс, – вы имели в виду, это самое… «минет», так?

– Да ну нафиг!

– Так она и сказала.

– Ох, твою бога душу мать! – охнул Фишер.

– Сколько стоит?

– Адин лаз пьямо сяс – два долла.

– Каково, а?

– Эй, кто-нибудь, одолжите мне два доллара, – сказал Джеймс.

– Ты тут у нас один при деньгах.

– Нету у меня ничего, – ответил Джеймс.

– Как тебя зовут? – спросил Эванс.

– Мне зовут Лоу-ва.

– Значит, Лаура, так?

– Делай тебе холосая мин-ньет.

– Сейчас пиво, мин-ньет потом, – сказал Эванс. Он побледнел и имел удивлённый вид.

Джеймс поспешно покончил со своим пивом «Тридцать три» – единственным предметом в окружающей обстановке, с которым он чувствовал уверенность в обращении. В углу за несколькими сдвинутыми вместе столиками сидела кучка молодчиков в белой униформе, моряков из какой-то далёкой страны – все носили на головах или держали в руках береты, но их цвет было не определить при таком тусклом освещении; большинство – со шлюхами на коленях. По соседству ало, как кузнечный горн, пульсировал тот самый знаменитый музыкальный ящик. Три пары на центральной площадке, едва шевелясь, танцевали медленный танец под «Ты потеряла то чувство любви»[60]. Какой-то высокий военный присосался к партнёрше в бесконечном, пугающем поцелуе – обвил её руками, навис над ней и вгрызся в её лицо. Пары продолжали двигаться ровно в той же манере и тогда, когда машина остановила музыку, зажужжала и задумалась. Когда заиграла «Барбара-Энн» в исполнении группы «Бич Бойз», иностранные моряки нестройно подхватили мотив. Джеймса подмывало присоединиться, но он отчего-то застеснялся. Невзирая на ритм, танцоры застыли как зомби, сцепившись друг с другом в некоем трансе.

– По-моему, эти парни моряцкого вида – французы, – предположил Эванс. – Ну да, французы.

Трое пехотинцев сидели и наблюдали за танцующими, а ящик тем временем завёл одним женским голосом «Сближение»[61], а потом – уже другим – «Девушку из Ипанемы»[62].

Когда подошла Лаура и снова спросила про шоу-кабаре, Фишер сказал:

– Voulez vous coucher avec moi?[63]

Она ответила:

– Mais oui, monsieur,[64] мельси боку – отсоси быку, – и все трое сникли в весёлом смущении, она же презрительно развернулась и ушла быстрым шагом.

– Купи мне пива, Хьюстон.

– Я ж тебе одно уже купил. Теперь ты мне купи.

Эванс бросил Джеймсу:

– Вот ты дилдонюх!

– Что это такое? Что значит «дилдонюх»?

– По-моему, это вполне очевидно.

Джеймсу так не казалось.

– Что такое «дилдо»? – спросил он у Фишера.

– У тебя есть какие-то деньги?

– А где мои два доллара?

– У них спроси.

– Мне что, не принесут сдачу?

– У них спроси.

– Не буду я ничего ни у кого спрашивать.

– Заткнись, – сказал Эванс, – дай-ка посчитаю. Знаешь что? В этой комнате больше баб, чем парней. Здесь пятнадцать баб.

– Вдул бы какой-нибудь из них?

– Ты это к чему клонишь? Конечно, вдул бы. Всех бы переебал.

– Да ну, они чё-то все стрёмные какие-то, – скривился Фишер.

– Ну типа да, – согласился Джеймс, – но не слишком. – Он уставился на одну из девушек в другом конце комнаты – с носиком пуговкой, с сексуальными губками. Его возбуждал её пустой, ни к чему не обязывающий взгляд.

– Я покупаю, а потом ты давай, – сказал Эванс Фишеру.

– Замётано.

– Замётано.

– Ну так давай снимай иди.

– Сначала ты давай.

– Ты же платишь, ты и снимай давай.

– Уговорил, падла, – сказал Эванс. – Всем есть двадцать один? Можно посмотреть ваши паспорта?

– Пойдёшь ты уже за пивом или нет? – не вытерпел Джеймс.

– Да.

Эванс скрылся в дымном полумраке, как будто вышел на поле из траншеи – как будто наконец-таки началась война.

Когда вернулся, у него был довольный вид.

– Ещё одно пиво, и я готов танцевать. Но в натуре. Хьюстон. Слышь? Сколько тебе лет?

– Не знаю.

– Не знаешь? Не знаешь? Мне вот девятнадцать. Вот, я тебе сказал, давай и ты говори.

– Восемнадцать.

– Восемнадцать?

– Мне тоже, – сказал Фишер.

Музыкальный ящик заиграл «Пройди мимо»[65] Дион Уорвик.

Толстая шлюха, которая, как казалось, танцевала поблизости совершенно одна, медленно повернулась и тем самым открыла вид на низенького мужчину, чуть ли не висящего у неё в объятиях – голова на уровне груди. Из-за двухдюймовых каблуков его ковбойских сапог зад у мужчины выпирал совсем по-женски. Фишер от зрелища этой пары не смог сдержаться и прыснул со смеху.

Мужчина высвободился из обхвата партнёрши и подошёл к их столику. Он улыбался, но когда Фишер встал, коротышка спросил:

– Хочешь, я тебя повалю?

– Нет.

– Ну так нехрен тогда нависать так высоко и вообще стоять над душой. У тебя какой рост?

– Такой, какой надо.

– Достаточный, чтобы тебя повалить, – сказал мужчина, главным образом обращаясь ко всем остальным. Одет он был в джинсы и полосатую рубашку. Низкий, коренастый, круглоголовый. – Так какой рост?

– Не знаю.

– Сколько футов и дюймов, янки?

– Шесть футов пять дюймов.

– Ни хрена себе ты длинный.

– Ты меня не повалишь, – сказал Фишер.

– Да он просто так, по-дружески, – встрял Джеймс.

– А я просто говорю, что́ думаю, – ответил Фишер, – насчёт того, что он меня повалит.

– Я смотрю, у тебя, приятель, пивные мышцы заиграли.

– Да я просто факт констатирую.

– О да, у него прям целый слой пивных мышц по всему телу.

– Да ты кто такой вообще?

– Я Уолш с австралийского торгового судна. Сто двадцать шесть фунтов чистого веса и сто пятьдесят два сантиметра роста, и я вас всех одного за другим поколочу – а может, и всех вчетвером зараз. Давайте начнём с самого крутого. Кто тут круче всех? Вперёд. Ты самый крутой?

– Вряд ли, – пробормотал Джеймс.

– Тебе лучше со мной не связываться, даже если ты самый крутой из крутых, – заявил австралиец. Потом обратился к Фишеру: – Ну а ты, дылда? Думаешь, просто возьмёшь и зашвырнёшь меня на крышу, да, дылда?

– Да ты просто доёбистый мелкий говнюк, но так и быть, на крышу-то я тебя зашвырну, – посмеиваясь, сказал Фишер.

Коротышка Уолш пришёл в ярость.

– Зашвырнёшь меня на крышу? Пойдём выйдем. Пойдём выйдем! Ну-ка зашвырни меня на крышу, давай, ну-ка пошли на улицу.

Он развернулся и направился к дверям. Фишер, несколько растерявшись, пошёл вслед за ним.

– Ой, ин – сказал он, – сейчас этот боевой недомерок меня отмутузит.

Хьюстон и Эванс тоже встали и пошли. Перед входом, на грязной улице в отсутствие каких-либо источников света, кроме того, что проникал через дверной проём, Уолш готовился к бою: вращал плечами, разминал руки, выгибался назад, наклонялся вперёд, касался ладонями земли.

– Давай!

Фишер сгорбился и протянул руки, словно собирался поднять ребёнка. Его соперник отклонился влево, вправо, мотнул головой, дёрнул вниз левым плечом в ложном выпаде, выбросил вперёд правую руку и, кажется, кинул горсть земли Фишеру в глаза. Фишер выпрямился, заморгал, зажмурился, разинул рот. Австралиец пнул его в пах, оббежал со спины и дважды лягнул Фишера подошвой – стремительно, сначала в коленный сгиб, а затем по хребту, – и здоровяк опрокинулся наземь лицом вниз, обхватив ладонями промежность.

Австралиец склонился над ним и крикнул:

– Вставай, чмо ленивое!

К этому времени французские моряки со своими девушками тоже вышли посмотреть, но всё уже было кончено.

Уолш помог Фишеру подняться на ноги. Джеймс и Эванс протянули руки.

– Давай, шевелись, шевелись. Хватит с нас этих выкрутасов, пришло время нам, ребята, бахнуть по хорошей кружечке светлого пива.

Внутри он подсел к молодым людям за столик, водрузив свою толстую шлюху к себе на колени.

– Не дерись с коротышкой. Никогда не дерись с коротышкой. Мы существуем среди вас, великанов, потому что мы выжили, а выжили мы потому, что круче самого Господа Бога. Короче, ладно! Пива всем! Боже мой! – внезапно воскликнул он. – Чую запах весенней листвы! Ну-ка, кто у нас тут лиственник? – Он оглядел их непроницаемые лица. – Что, никому из вас ещё не доводилось перепихнуться? Ну, это ничего. Пиво с меня, ребята. Я на вас быканул, позорным образом вас подставил, так что я ублюдок самой низшей пробы. Но, боже мой, я вешу всего-то сто двадцать шесть фунтов. А уж хозяйство у меня не крупнее, чем у колибри. Верно, милая? Крохотное-крохотное.

Его подруга сказала:

– Я люблю, когда крохотное. Не люблю большой челен.

Их окружили девушки. Одна села Фишеру на колени. Другая встала за стулом Джеймса и поигрывала его ухом. Она склонилась и прошептала:

– Пошли потрахаемся!

Та, что сидела на коленях у Фишера, сказала ему:

– Я люблю большой челен.

Её дзори болтались, держась на пальцах над полом. У девушки было смешное лицо. Огромные косые скулы. Она походила на эльфа. Фишер велел ей:

– Слезь с меня. Ты мне яйца придавила. Я тебя не хочу.

– Мой рост – пятьдесят девять и три четверти дюйма. При таком росте выживание – моя главнейшая забота. Мне приходится быть агрессивным. – Уолш пихнул свою женщину в огузок и продолжал: – А подать сюда пива для каждого из этих бравых парней из американской армии! Видели, бравые парни, вывеску над входом? С год назад это местечко называлось «У Лу», там висела большая реклама «Кока-Колы», на которой было написано «У Лу», а на маленькой вывеске у дверей говорилось «Шоу-кабаре в любое время». Но как-то ночью один пьяный оззи с торгового судна долбанул по вывеске рубящим ударом каратиста, и вывеска сломалась. Это был я. Да! Это я подарил этому заведению его знаменитое имя. Ну а ты откуда родом, дылда?

– Из Питтсбурга. Жаль, что я сейчас не там.

– А ты бойкий, парень из Питтсбурга. Вот тебе моя рука в знак дружбы. Никогда не дерись с коротышкой. Он поднаторел в том, как вас заваливать. Я обошёл весь мир на разных судах и поднаторел в том, как приходить домой с победой. Во мне сто пятьдесят два сантиметра росту, и больше мне уже не вырасти. Так что шоу-кабаре тоже с меня.

Джеймс попробовал потанцевать со своей женщиной. Она тесно прижалась к нему, мягкая и горячая, волосы у неё были жёсткие, а пахла она детской присыпкой. Когда он спросил, как её зовут, она прошептала своими развязно-сочными губами: «Я придумаю имя специально для тебя». Ритм был зажигательный, но они танцевали медленный танец в рубиновом свете проигрывателя. Уолш заплатил за пиво. Они орали песни с французскими моряками, один из которых плясал на столе в трусах, а остальные потрясали пивными кружками и брызгали на него пеной. Уолш боролся на руках со всем столиком и уложил всех до единого. Он заплатил и за шоу-кабаре, но пришлось отстегнуть два доллара сверх цены мужику в полосатом костюме гангстера, как он сказал, «за музыкальный ящик». Они пошли в спальню в заднем конце здания, сели на пол, потом вошла женщина, захлопнула дверь, сняла через голову платье, не вынимая изо рта сигареты, и встала перед ними голая в одних красных туфлях на высоком каблуке, выдыхая клубы дыма.

– Как, как, КАК тебя зовут? – выкрикнул Эванс.

И она ответила:

– Меня зовут Мадонна.

За стеной, в баре проигрыватель опять завёл «Ты потеряла это чувство любви», и нагая Мадонна задвигалась. «Я сегодня так возбуждена, так возбуждена, так возбуждена», – стонала она. Джеймс не чувствовал ни рук, ни ног, ни губ, ни языка. Стоя меньше чем в метре от его лица, она с минуту пританцовывала под музыку, потом села на кровати, широко раздвинула колени, вставила сигаретный фильтр между половых губ и выпустила из промежности колечко дыма, пока ящик в соседней комнате наигрывал «Удовольствие»[66] группы «Роллинг Стоунз». Мадонна откинулась на спину, на кровати остались только её голова и плечи, высокие каблуки опустились на пол, туловище крутилось под ритмы «Барбары-Энн», а они все вместе подпевали… «Господи всемогущий, – молилась какая-то часть его души, – если это и есть война, пусть же мир никогда не наступит!»

* * *

Этим солнечным утром на одну из своих консультаций явились трое «кучи-кути». Держались они особняком – заняли навес рядом с бункером номер один, и никто из разведотряда «Эхо» даже не подумал их оттуда вытеснить. Особенно страшен был чернокожий парень. Он ходил в рейд с каким-то разведывательным патрулём дальнего действия, бойцы которого бродили ночами, по самое не хочу накачавшись стимуляторами, и лишали жизни любого мужчину, женщину или ребёнка, какой им ни попадался. Его шевелюра представляла собой взрыв из буйных завитушек, он раскрашивал себе лицо, как индеец, и разгуливал в мундире с подрезанными рукавами. Был среди них и самый настоящий индеец – низкорослый, поджарый, колченогий, откуда-то с Юго-Запада; этот-то, в отличие от негра, казался вполне вменяемым. Третий парень был по происхождению то ли итальянцем, то ли даже кем-то из ещё более далёких краёв, греком, может быть, или армянином. Этот никогда ни с кем не говорил – даже с полковником, своим непосредственным оперативным руководителем.

Полковник же Сэндс тем временем, в этот самый миг, болтал, не умолкая. Никаким полком он, по совести говоря, не командовал, а был скорее из числа почётных полковников, каковой чин принято жаловать в южных штатах особо уважаемым людям, так что за глаза его кликали «полковником Сандерсом», а редкие утренние собрания в биваке на западном склоне горы Доброго Жребия – «Словом пастыря».

Однако полковник был не дурак. Он обладал каким-то сверхъестественным чутьём и будто бы читал чужие мысли:

– Вы, ребята, понимаете, что я штатское лицо. Я лишь советуюсь с вашим лейтенантом; я не отдаю ему приказы. Но всё-таки я дирижирую нашими операциями – в широком смысле. – Он гордо стоял, озаряемый беспощадными лучами тропического утра, и держал руки на бёдрах. – Двенадцать недель назад, тринадцатого ноября моя альма-матер, университет Нотр-Дам, сыграла, должно быть, самый кровавый матч в своей истории против Мичиганского университета. Обе команды превосходны. Обе – непобедимы. Обе – рвутся в бой. – На полковнике были брезентовые, как и на его слушателях, ботинки, новенькие тугие джинсы «Левис», рыбацкая жилетка с множеством карманов. Белая футболка. Очки-авиаторы. Из заднего кармана торчал синий козырёк бейсболки. – За неделю до игры студенты Мичиганского университета забросали кампус Нотр-Дама листовками с самолёта. Листовки были обращены к «миролюбивым селянам Нотр-Дама». Там был вопрос: «Зачем вы боретесь против нас? Зачем упорствуете в заблуждении, будто бы можете одолеть нас в открытом и честном бою? Ваши вожди вам солгали. Они заставили вас поверить, будто вы способны победить. Дали вам ложную надежду».

О чём это он так рассыпался? Тон полковник взял отчасти шутливый, а отчасти – зловеще-таинственный. Из его уст неслась то бессмысленная трескотня, то речь, достойная по меньшей мере Кеннеди. Сам он предпочёл бы, чтобы Лейтёха-чокнутый увёз его кататься по горе на джипе, а он жевал бы сигары, потягивал бы виски из бокала, сжимая между колен винтовку М-16 и надеясь пострелять по тиграм, леопардам или кабанам.

– Теперь этот матч между Нотр-Дамом и Мичиганом, о котором я вам рассказываю, уже прозвали Игрой века. Он важен для меня не только как для бывшего полузащитника «Боевых ирландцев», но и как для нынешнего врага Вьетконга. Долго я пытался раздобыть плёнку с этим матчем. Хотелось бы, чтобы каждый солдат на этом театре военных действий узнал, что́ тогда случилось. Надеюсь, я смогу достать и киноматериалы о том, как наши «Боевые ирландцы» ехали на поезде на стадион «Спартан» в Ист-Лансинге, что в штате Мичиган. Вдоль всей железной дороги по кукурузным полям и молочным фермам стоял народ с растяжками: «Безмерна, Мария, Твоя благодать, первого места Нотр-Даму не видать!» Хотелось бы показать каждому из вас, что́ видели «Ирландцы», когда въезжали на стадион – а там собралась толпа в семьдесят шесть тысяч человек: все и скандируют, и качаются, и скачут, и вопят. Жаль, не можем мы сесть все вместе и посмотреть начало матча.

Играли «Ирландцы», окутанные облаком невезения. Главный наш принимающий – Ник Эдди – ещё до начала игры поскользнулся на льду, когда спускался с поезда, и повредил плечо. Следующая неудача: после первого же удара наш центральный нападающий покинул поле на носилках. Потом на нашего квотербэка Терри Хэнрэтти навалились всей кучей – и вот уже его уволокли со стадиона с вывихнутым плечом. К середине второго периода «Мичиган» уделывал нас со счётом десять-ноль. Но этот молоденький диабетик, запасной квотербэк по имени Коули О’Брайен каким-то образом подал тридцатичетырёхъярдовый тачдаун запасному принимающему по имени Боб Гладьё – видите, даже фамилия не ирландская! – и затем «Ирландцы» сдерживали натиск «Мичигана», пока прямо в начале четвёртого периода наш снайпер не забил трёхочковый.

Вот вам и ничья, десять – десять. До конца матча одна минута тридцать секунд. У наших мяч на собственной линии, на тридцати ярдах. Вот поле. Вот ворота. Вот команда.

Но главный тренер, тренер Парсегян, принял решение объявить, что время истекло, и провозгласить ничью. Принял решение оставить поле без победы.

Так вот – почему так вышло?

Так вышло потому, что провозглашение ничьей не уменьшало их шансов на победу в общенациональном чемпионате. С ничьей «Ирландцы» по-прежнему оставались на первом месте в масштабе всей страны. И через пару недель и в самом деле выиграли этот чемпионат. Разгромили «Троянцев» со счётом пятьдесят один – ноль.

Так вот, думаете, я скажу вам, что это было мудро? Что ж, может, и было. Может, и мудро. Но неправильно.

Потому что в тот день в Ист-Лансинге, выступив против заклятого врага, они ушли с поля без победы.

С серебряного ёжика полковника по лицу градом струился пот, но он не утирался. Он убрал руки с бёдер и со смачным хлопком ударил правым кулаком по открытой левой ладони – кулаком столь же широким в костяшках, как у какого-нибудь борца-тяжеловеса.

– Ей-богу, – произнёс полковник, – я добуду плёнку с записью этого матча. Мы обязательно сядем и посмотрим его все вместе – прямо здесь, в этом лагере. Так вот, послушайте. Не хочу, чтобы вы без толку гадали, зачем я вам всё это рассказываю. Я вам всё это рассказываю, ибо именно с этим мы сами неизменно сталкиваемся лицом к лицу здесь и сейчас. Перед нами неизменно будет клочок земли, а за ним – враг. И сдать этот клочок земли в погоне за какими-нибудь смутными образами будущего – это точно не по-нашему. Сейчас ваша задача – держать в безопасности нашу посадочную зону на этой высоте, разведывать входы в туннели и наносить их на карту. Самим спускаться в эти подземные ходы вам не придётся. Для этой работы люди у нас имеются.

И действительно, люди для этой работы имелись – безбашенные «кучи-кути». Эти ребята заползали головой вперёд в тёмные норы в земле, зажав в одной руке пистолет, в другой – собственные яйца, а в зубах – фонарик, по всему региону Кути. Само название «кучи-кути» овевали легенды. Что касается разведотряда «Эхо», то у него не водилось столь же броского прозвища, однако ввиду близости к местности Каофук их с неизбежностью нарекли «коровоёбами» – такое вот дурацкое невезение. Дело даже не дошло до того, чтобы намалевать эту кличку на чём-нибудь краской, – из-за её непристойности.

– Мы победим в этой войне. – Неужели он всё ещё говорил? – И решающую роль в нашей победе сыграют личные усилия конкретно вот этого данного взвода. Подумайте о нас как о внедрённых агентах. Вот эта земля у нас под ногами – это место, в котором у всего Вьетконга расположено их общенародное сердце. Эта земля – их миф. Мы внедряемся в эту землю, внедряемся к ним в самое сердце, к ним в миф, к ним в душу. Это и есть самое настоящая инфильтрация. И такова наша миссия: внедриться в миф этой земли. Вопросы?

Последовала длительная пауза, в течение которой было слышно лишь близкое пение птиц да далёкое «дыр-дыр-дыр» вертолётного винта на вершине горы. Полковник снял солнечные очки и каким-то непостижимым образом взглянул в глаза каждому из взвода одновременно.

– Вот как мы говорили об игре вничью, когда я играл за «Ирландцев»: мы говорили, что сыграть вничью – это как поцеловать свою сестру. Не для того приехал я в сорок первом в Юго-Восточную Азию, чтобы целоваться со своей сестрой. Я приехал в Юго-Восточную Азию, чтобы вместе с «Летающими тиграми» наносить авиаудары по японцам, и остался в Юго-Восточной Азии, чтобы драться с коммунизмом, и теперь скажу вам, ребята, кое-что – со всей торжественностью и от всей души вам пообещаю: когда я умру, я умру в Юго-Восточной Азии, и умру я в бою.

Он взглянул на Лейтёху-чокнутого, и тот гаркнул:

– Разойдись!

Все вернулись к выполнению своих непосредственных обязанностей. Чокнутый, сержант и «кучи-кути» собрались с полковником за бункером № 1. В целом во взводе появление среди них этого штатского восприняли с неудовольствием, но, в конце концов, все они были ещё юнцы, признавали его опыт и таили смутную суеверную надежду, что он ниспосылает на них некую благодать, ибо имелись среди них такие – вроде Флэтта и Джоллета, на данный момент числящихся пропавшими без вести, но, вероятно, просто ушедших в самоволку, – которые отслужили весь положенный срок, записались по второму кругу, но так до сих пор и не попали ни разу под вражеский обстрел.

В районе одиннадцати ноль-ноль – с опозданием на пятнадцать часов – стало слышно, как в лагерь въезжает М-35: Флэтт и Джоллет привезли трёх сменщиков – низенького, среднего и длинного.

На въезде встречал их сержик – штаб-сержант Хармон, загорелый мужчина с рукавами, засученными по самые бицепсы, в тщательно заправленных обмотках; светлые, почти белые волосы были аккуратно подстрижены. Казалось, сержант никогда не потеет.

– Я так понимаю, вы просто возвращаетесь с самоволки на казённой машине.

– Нет-нет-нет-нет-нет-нет, – затараторил Флэтт, – нет, сержик, ничего подобного! Вот эти парни могут всё объяснить.

– Объяснять будете вы двое, – сказал сержант Хармон.

– Как скажешь, сержик.

– Вы, ребята, располагайтесь в четвёртом номере, – велел Хармон сменщикам и забрал Флэтта с Джоллетом в бункер № 1.

Как только они скрылись из виду, рядовой Гетти, как обычно, чем-то весьма огорчённый, со шлепком бросил каску на влажную землю перед душевыми и уселся на неё, разведя стопы и сдвинув колени, словно маленькая девочка, а личное оружие положил себе на бёдра.

Кто-то завопил:

– СЕРЖИК!..

Гетти поднял ружьё над головой, чтобы видно было всем, и пообещал прикончить первого же пидораса, который приблизится к нему на шесть футов.

Вернулся сержант Хармон – и обнаружил, что трое сменщиков не отрываясь следят за Гетти.

– Держитесь от этого чудилы подальше, – посоветовал сержант.

Самый длинный был расстроен, чуть ли не рыдал.

– Мы этого парня даже не знаем. Только что сюда прибыли.

Гетти крикнул:

– Я всего лишь хочу, чтобы каждый понял!

Сержант обернулся к Флэтту и Джоллету – те теперь сидели на корточках у двери в бункер № 1:

– Вы с ним того, чутка полегче.

– О-о-ох…

– Он нормальный был, пока вы не заявились. Хорош уже над парнем прикалываться.

– Слушай, сержик…

– И так вынудили меня дважды повторить. С меня хватит.

– Есть, господин сержант.

– Ответа не требуется. Поглядим, как вы выполните приказ.

Сержант был одним из тех самых блистающих без всякого усилия, образцово-показательных парней – высокий, сильный, раскованный, с очень светлыми волосами – брови и те белые! – и пронзительно-голубыми глазами: их голубизна была видна с расстояния в пятнадцать футов. Матёрый бессрочник, весь покрытый шрамами, переживший битву при высоте Порк-Чоп-хилл – одно из самых героических сражений Корейской войны, про которое впоследствии сняли фильм с Грегори Пеком.

– Ещё и винтовки свои профукали, – добавил он.

Трое новичков хранили молчание.

– Вы что, пацифисты?

– Господин сержант, нас направили совсем не туда. Мы поехали в Эдвардс вместо Сан-Диего, а потом куда-то в Японию вместо Гуама.

– Посадили нас на грузовой самолёт, господин сержант.

– Никто не выдал нам оружия. Никто и слова нам не сказал.

– Да это я так, дурака с вами валяю. Есть у нас для вас оружие. Чего у меня нет, так это времени сидеть ждать, когда уже приедет мой грузовик. Почему вам понадобилось целых пятнадцать дополнительных часов, чтобы проехать шестьдесят восемь кэмэ по хорошим дорогам?

– Нас направили вообще не туда.

– Ещё и самолёт опоздал, правда опоздал.

– Мы много часов проторчали в Японии.

– По-моему, у меня часы встали. Ну да – видите? – встали, господин сержант.

– Мы даже не знаем, в каком мы сейчас городе.

– И в какой провинции.

– Да мы даже не в курсе, что такое «провинция».

Взвод ждал: всем хотелось посмотреть, как эти трое выдержат устроенный им допрос. Похоже, у них вылетели из головы все наставления, каких только ни давали им Джоллет и Флэтт. Однако парни продолжали в том же духе, и их ответы не проясняли решительно ничего.

– Слушайте сюда.

– Есть, господин сержант.

– На данный момент мы – разведывательный взвод «Эхо» в составе роты «Дельта» – стоим в Каофуке. Мы находимся в юго-западном углу южновьетнамского уезда Кути – уезда, не провинции. Слыхали про Железный треугольник[67]? Так вот, мы не в Железном треугольнике, мы к юго-западу оттуда, в дружественной зоне. Мы обеспечиваем в этом районе безопасность работы посадочной зоны на вершине горы – нам не разрешается называть её «базой» из соображений военного протокола.

«Эхо» стоит тут, внизу, остальная рота – там, наверху. Вам ведь прочитали уже эту проповедь – ну, насчёт «не быть флажком на карте», вот это вот всё? Так вот, здесь у нас именно что флажок на карте. Мы не зовём его «базой», но это именно что постоянная база, и у нас действует два типа постоянных разведывательных патрулей. Обходим по периметру, затем прямо по склону – или же по склону, затем по периметру.

Условия тут внизу не ахти какие. На четырнадцать парней у нас три лейки, но ни одного химического туалета. Так что копаем в лесу сами себе кайбо и держим свои произведения в хорошо прикрытом виде. Неохота дышать вашей вонью. Столовой у нас тоже нет, тут, внизу, только сухпай. Столовая – наверху, на горе: два горячих блюда в день, одно из них посменно, в смысле, один приём пищи, это вы уже с ребятами договоритесь, какая там у вас будет очередь, и, если до моих ушей долетит нытьё, дескать, людям горячего не досталось, и придётся мне составлять сложный график, я буду в бешенстве и уж тогда постараюсь устроить вам тут адок. Если отнесётесь ко мне с пониманием, так и я вас пойму, такая вот тут система. Не нарушайте дисциплину, содержите себя в порядке, так и не почувствуете, что я здесь есть. Вопросы? Нет вопросов. Вот и славно. Так. По всему этому театру есть подразделения, в открытую поднявшие бунт против своих офицеров. Наше – не из таких. Я здесь, чтобы выполнять приказы лейтенанта Перри и следить за тем, чтобы вы делали то же самое. Уяснили?

– Так точно, господин сержант.

– Так-то я отходчивый, но про адок – это я серьёзно.

– Так точно, господин сержант.

– Ну что, рядовой Эванс, рядовой Хьюстон, рядовой Фишер. Вы только что прослушали приветственную речь. Есть какие-нибудь вопросы по сути? Нет? Можете обращаться ко мне с вопросами в любое время.

– А что такое «лейка»?

– Лейка? Ну… лейка. Душ видел когда-нибудь? Вот и представь, где у него лейка. Ещё вопросы есть?

– А что такое «кайбо»?

– Это очко, в которое ты срать ходишь, рядовой. Филиппинское слово, по-моему.

– Господин сержант, нам бы вздремнуть.

– Добро. Марш на боковую! Хочу, чтобы ваши тушки фунциклировали по штатовскому расписанию, потому что по ночам вы будете нужны мне на ногах. Будете ходить в ночные дежурства. Располагайтесь в бункере номер четыре. Если хотите повесить себе на дереве гамак – без проблем. Гуков тут поблизости не бывает. Насчёт гамаков и оружия обращайтесь к капралу Эймсу.

Никакого капрала Эймса они не нашли. В их новом жилище, крытом брезентом бункере из мешков с песком, где пахло прелыми носками и репеллентом от насекомых, обнаружилось четыре раскладушки – три из них ещё не были завалены барахлом. Эванс смахнул с одной засохшую грязь, сел и объявил:

– Ещё всего лишь триста шестьдесят четыре дня этой шняги.

Едва они разместились, в дверях возник их приятель Флэтт:

– Добро пожаловать на Третью мировую войну! Эй, прошу меня простить за то недоразумение с петардами. Давайте завалимся в «Фиолетовый бар», я вам проставлю.

– «Фиолетовый бар»?

– Если он фиолетовый, тогда я не пойду.

– Боишься упиться до фиолетовых чертей?

– Да не боюсь я. Устал, – признался рядовой Хьюстон.

– Лады. Но по бутылке я вам должен. – Флэтт показал им на прощание средний палец и удалился.

Долговязый Фишер, центральный нападающий школьной баскетбольной команды, потёрся взад-вперёд макушкой о пластиковый потолок.

– Неплохо, – сообщил он.

Они лежали без движения каждый на своей раскладушке. Через время Хьюстон и Эванс разговорились о том, где бы достать «кока-колы». От движения новобранцев удерживало переполняющее их чувство смущения и неловкости. Но заснуть не получилось – они услышали на улице голос Флэтта и последовали за ним в «Фиолетовый бар».

Дорога, грубо проложенная бульдозерами и изрытая колёсами вездеходов, была такая ухабистая, что идти по ней было невозможно. Пришлось держаться ближе к обочине. Мимо них проехал и бибикнул какой-то джип с площадки на вершине горы.

– Не машите, не машите им руками, – произнёс Флэтт. – Они никогда не тормозят.

Машина выпустила облако выхлопных газов, и он пнул её по бамперу.

Многих из жителей Каофука, которых сочли ненадёжными, рассадили в один прекрасный день по грузовикам и увезли бог знает куда. Рисовые чеки захирели, а гербициды превратили голые поля в подобие пустынного пейзажа. Теперь селение представляло собой полуразваленный и беспорядочный лагерь для перемещённых «дружественно настроенных» вьетнамцев: со стороны южного присёлка над ним господствовал храм Новой Звезды, а с севера – «Фиолетовый бар».

– Вы тут, снаружи подождите, – сказал Флэтт, когда они добрались до бара.

– Какого хрена?

– Да это я так, по приколу!

У сержанта возникли какие-то дела на вершине горы, и потому здесь собралась половина взвода. Все сели вокруг двух сдвинутых вместе столиков. По расчётным дням здесь бывало немало женщин, сегодня же – только одна, в чёрных туфлях на высоком каблуке и с красным педикюром; одета она была в брюки и рубашку и сидела у столика с газетой. «Четыре пива, солнышко», – попросил Флэтт, а она ответила: «Я тебе не рабыня!», и папа-сан, который почти всегда был тут же в баре, сам принёс им бутылки из морозильника, набитого кусочками жёлто-коричневого льда. Прежде чем вскрыть своё пиво, Флэтт до краёв налил в стакан йодированной воды из фляги, и другие последовали его примеру, обрызгав солому у себя под ногами. Через дверной проём за ними наблюдали тощие собаки.

Сменщики попытались расспросить Флэтта, какова же всё-таки цель, какова миссия их подразделения, а Флэтт попытался объяснить, что в основном это охрана внешнего периметра посадочной зоны. А кто-то другой добавил:

– Мы работаем на ЦРУ.

– Я-то думал, наша задача – военная разведка.

– А мы не разведподразделение. Мы не знаем, кто мы такие.

– Раз я работаю на ЦРУ, тогда где мой зелёный берет? На ЦРУ ведь эти козлы работают. «Зелёные береты».

Наверно, новобранцы ещё не успели протрезветь с прошлой ночи – иначе неясно, как они умудрились пробыть в «Фиолетовом баре» так недолго, но уже напиться.

– Кое-что насчёт тебя, Хьюстон; ты же типа вроде как ковбой, но вот что я насчёт тебя думаю: у тебя есть вкус. Есть чувство стиля.

– Спасибо, дружбан.

– Не, я серьёзно. Без прикола. Я пьяный, но… да ты понял, о чём я.

– Ага. Понял. Понял. Ты к тому, что ты гомик и хочешь мне отсосать.

– Заткнись. Кто пёрнул?

– Ты это о чём? Тут вся страна пропитана вонью.

– Кто сказал, тот и навонял!

– Кто пизданул, тот и газанул!

– Кто унюхал, тот и набздюхал!

Ребят, живущих выше по холму в непосредственной близости от вертолётной площадки, всегда покрывал слой пыли; головы они брили практически наголо, лишь бы не возиться с грязными волосами. Флэтт представил новое пополнение паре парней с посадочной зоны:

– А как их зовут, сами спросите.

– В смысле, обоих?

– Да, мудозвон ты этакий, обоих, обоих.

Ковбой сказал:

– Э, слышь, сам мудозвон!

Повисла пауза. Затем все разразились хохотом, и Ковбой вместе с ними.

Он сказал:

– Ладно. Как тебя звать?

– Кровостокс.

– Гонишь.

– Не-а. Я Кровостокс.

– Правда. У него реально фамилия такая.

– Кровостокс? Ничего се у тебя крутая фамилия, чувак. Самая крутейшая фамилия на белом свете.

– Не настолько крутая, как у этого паренька.

– А у него какая?

– Огневик.

– Огневик?!

– Ага. Джозеф Уилсон Огневик.

– Блин блинский!

– А у него – Кровостокс, – сказал Огневик. – Блин блинский.

– Так что мы дружки-пирожки, – сказал Кровостокс, – вместе зависаем. А как иначе-то?

Вошёл рядовой Гетти – и сел в сторонке.

– Эй, Гетти-спагетти, где твой верный сорок пятый?

– Сержант отобрал, – ответил рядовой Гетти.

– Откуда это у тебя взялся сорок пятый, рядовой Гетти?

– Обменялся.

– Обдристался! Спёр ты его, вот что!

Рядовой Гетти впал в очередной транс, во время которых он притворялся глухим и разговаривал сам с собой:

– Не пойму, почему меня так тянет домой?

– Не обращайте внимания на Гетти-спагетти. Он у нас дурачок. Ку-ку – на голову ушибленный.

Но все, включая Гетти, прервали разговоры, когда в бар вошли трое «кучи-кути». Вся троица пододвинула стулья к столу, села, и один из них громко рыгнул.

Лучше было держать язык за зубами, пока они говорили, но Флэтт, похоже, не удержался и спросил:

– Эй, сержик там уже с горы вернулся?

– Сержик по-прежнему наверху, – сказал чернокожий дикарь. – Вам пока бояться нечего.

Флэтт не затыкался.

– Вот ты индеец, – обратился он к краснокожей «туннельной крысе», как прозвали в армии таких солдат, – а этот вот засранец Хьюстон – так он ковбой.

– Ты что, правда ковбой?

– Но не на родине. Только здесь.

В сторонке рядовой Гетти всё ещё пребывал в трансе: «Я свернул не на ту дорожку. Я свернул не на ту дорожку. Не… на… ту… дорожку…» – твердил эту мысль снова и снова, а больше – ничего.

Двое других просто пили пиво, но чёрный «кути» недобро косился на рядового Гетти:

– Достал его бубнёж. В печёнках сидит уже.

Флэтт сказал:

– Ой, да он же не специально, чтобы тебя побесить!

– Да знаю я, что он не специально. Я его не обижу. По мне что, видно, будто я могу кого-то обидеть?

– Нет.

– Нет? А вот меня что-то так и подмывает кое-кого обидеть.

Перед бункером притормозил ещё один джип. Кто-то из новичков сказал:

– Блин… Лейтенант Перри!

– Сержика с ним нету, так что пошёл он на хуй.

Они дружно принялись хаять лейтенанта на все лады, а он тем временем незаметно просочился внутрь и натянуто улыбнулся, сделав понимающий вид:

– Я бы вам посоветовал прекратить попытки меня наебать, – и бросил солдатам охапку пластмассовых дозаторов с тальком: тальк этот через четыре минуты превращался в слой слизи по всему телу, если посыпать им кожу, однако им пользовались все.

Лейтенант взял себе бутылку «колы» и сел отдельно от остальных, так же, как рядовой Гетти. Время от времени он подливал в горлышко бутылки ром из хромированной фляжки. В какой-то момент лейтенант обернулся ко всем, пытаясь напустить на себя вид человека, умудрённого житейским опытом, ткнул пальцем в Ковбоя и гаркнул:

– Ты! Знаешь ли ты, что такое «действительность»?

– Чего?

– Ответ неверный!

Таков был лейтенант, вот и всё – в основном, когда бывал пьян, а пьян он был почти постоянно; в других же случаях был он такой же молодой и по большей части бестолковый, как и все прочие.

Чуть позже он изрёк, глядя куда-то в пространство:

– Надо будет, выебу хоть старуху с косой. Но ни за что не стану целоваться со своей сестрой.

Ему никто не ответил.

Ковбой сказал:

– Он чё, поехавший, да?

– Какой?

– Поехавший.

– Какой-какой?

– Говорю, поехавший он, совсем чокнулся.

– Вот то-то и оно! В точку, братан! Это же Лейтёха-чокнутый!

Когда Лейтёха-чокнутый поднялся, чтобы уходить, он окинул взглядом сменщиков, в особенности – Фишера, высокого детину с передним зубом, сколотым во время игры в баскетбол, и сказал:

– Пока все не сдохнем, кино не закончится.

И вышел неуклюжей, шаткой походкой.

Потом они ещё какое-то время сидели, мало-помалу вводя новичков в курс дела:

– Так мы работаем на ЦРУ?

– Вы работаете на отдел «Пси».

– А отдел «Пси» работает на ЦРУ?

Один из новичков, Эванс, нализался в стельку и лишь повторял раз за разом одни и те же слова:

– Посмотрим правде в глаза. Посмотрим правде в глаза. Посмотрим правде в глаза…

– Ты хоть понимаешь, что происходит? Остальных из Третьей бригады сейчас живьём с потрохами жрут. Всех остальных из Двадцать пятой дивизии.

– Вообще-то, если кого-то жрут живьём, он же сдохнет.

– Заткнись. Но это верно. Они покойники, а мне бы вот очень не хотелось становиться покойником.

«Фиолетовый бар» был построен из бамбуковых шестов и тростника. Пол устилал слой чего-то типа соломы. Под ним – голая земля. Стен у заведения не имелось, только занавески из висюлек, разрисованные всевозможными линялыми картинками из жизни тропического леса – пальмами и горными хребтами. Когда на городок обрушивались ливни, бар защищала от затопления вырытая с трёх сторон глубокая канава. Это была, в сущности, просто довольно просторная хижина, обставленная складными столиками и стульями – вся мебель относилась к казённому имуществу Соединённых Штатов. На улице вырабатывал ток для нужд бара шумный электрогенератор. Вдоль западной стороны крутили головами вправо-влево, как бы следя за ходом беседы, три настольных вентилятора.

– Да. Да. Да. Давайте посмотрим правде в глаза.

– Выпьем же за «Фартовых засранцев»!

– Что за «Фартовые засранцы»?

– Все мы тут фартовые засранцы, потому что вывозим около пяти патрулей в месяц на полностью дружественной территории.

– Около раза в неделю, ага, а в остальное время просто не отсвечиваем.

– Это наша священная обязанность. Дай-ка мне бамбучину.

– Чего?

– Курева. Сиги есть? Чтобы курить. Курнуть охота.

– Ладно. Вы тут сигареты «бамбуком» зовёте?

– Вот ведь в чём засада: пока ты не на дежурстве, то тратишь своё же жалование – это реально ужасный недостаток.

– Потому что – я серьёзно – посмотрим правде в глаза…

Барной стойкой служил столик у морозильника. На нём стоял переносной проигрыватель, тут же имелась стопка пластинок и барная игрушка, называемая гелевой лампой – янтарного цвета банка, в которой можно было понаблюдать за непостижимыми, почти цикличными, но никогда не повторяющимися движениями светящегося жидкого воска в тёплом масле. Над записями властвовала девушка с красным педикюром. Заказы не принимались. Если спросить у неё, как её зовут, девушка отвечала: «Какое имя тебе нравится? Буду называться, как ты захочешь».

В воздухе тучами роились мошки и комары. Папа-сан гонялся за ними с мухобойкой и баллончиком инсектицида «Рейд».

«Туннельные крысы» напились и несколько раз по-братски проставились – отчего, впрочем, страху перед ними меньше не сделалось. Только один среди них был негром, но изъяснялись они все как настоящие угольки из гетто. Рассказывали всякую жуть. Философствовали. Мы ползём по туннелям, бог с нами, чёрт с ними. У каждой божьей твари есть свой туннель, чтобы по нему рассекать.[68] Они пили и пили, пока их глаза окончательно не утратили живой блеск, но по всем другим признакам было и не сказать, что они пьяны, разве что одному приспичило отлить, и он справил нужду, не расстёгивая ширинки и не вставая из-за стола – фактически прямо на свои же ботинки… Нечасто можно было тогда увидеть, как белые и чёрные зависают друг с другом… Люди ещё цеплялись за условности…

* * *

Минь понимал разочарование Шкипа, но события обрушились на голову, как тайфун, а фигура полковника, дяди Шкипа, заметно выделялась на окружающем ландшафте. Было логично искать убежища подле него. Если полковнику угодно было задвинуть племянника подальше – что ж, тем лучше. Благодаря полковнику юноша и сам больше не летал на реактивных истребителях и получил причину надеяться, что, может статься, переживёт войну. В настоящее время он водил только вертолёты, и только для нужд полковника. Он часто расхаживал в гражданской одежде и много свободного времени проводил в Сайгоне. Там у него имелась подруга, госпожа Кам, католичка, и по воскресным утрам он ходил с госпожой Кам на мессу, а воскресные вечера проводил у неё дома в обществе её многочисленной родни.

Полёты требовали концентрации, она выматывала мозг. Эта поездка в качестве пассажира чёрного «шевроле» ему очень нравилась. От тебя ничего не требуется – сиди себе, разглядывай испохабленные пейзажи по сторонам трассы 22 и думай о госпоже Кам.

Дядя Хао уже уведомил Миня, что мистер Шкип владеет вьетнамским. В силу этого обстоятельства они с дядей, везя американца в его новое жилище в районе Забытой горы, много не говорили. Минь ехал на переднем сидении, а Шкип – сзади, рядом с одним из своих ящиков. Дядя вёл: обе руки на руле, взгляд вперёд, на лице – глубокая сосредоточенность, рот приоткрыт, как у ребёнка. По чёрной крыше «шевика» барабанил дождь – гроза нагрянула из ниоткуда, как-то рановато в этом году. Дядя Хао попробовал завязать беседу по-английски, но мистер Шкип отвечал ему с неохотой.

– Наверно, нам лучше помолчать.

– Ах, друг мой Хао, – сказал Шкип, – этот дождь вгоняет меня в тоску.

Минь попробовал было и сам испытать свой уровень английского:

– Хорошо научиться радоваться в дождь. Тогда будешь много радоваться, потому что здесь часто бывают дожди.

По-английски это суждение прозвучало довольно глупо.

Дядя нажал на тормоза, и Минь мысленно подготовился к столкновению: прямо по курсу переходил дорогу водяной буйвол. Грузовой автофургон, ехавший навстречу, врезался в животное, а потом, похоже, отскочил, наткнувшись на его толстую шкуру, и остановился боком посреди разбитого дорожного покрытия.

Буйвол опустил голову, словно бы пытаясь что-то вспомнить, несколько секунд простоял неподвижно и сошёл с дороги в высокую траву, мотая рогами из стороны в сторону и покачивая задом – так, будто по бумажному пакету изнутри по очереди молотили два кулака. Хао обогнул заглохший автофургон, а зверь растаял за стеной дождевых струй.

Как только они съехали с трассы 22, начались плохие, почти непроезжие дороги, но пока дядя крутил баранку, они избегали участи завязнуть в грязи.

– Когда подъедем к большому прогибу, – сказал Хао, – буду спускаться быстро, потому что надо будет подниматься по другой стороне.

– Большой прогиб – это что такое?

– Дорога под гору вниз и потом в гору вверх. А на дне там грязь.

– Понятно.

Они говорили по-вьетнамски.

Дядя Хао направил чёрный «шевроле» к долгому спуску, они прохлюпали через полную грязи лужу на дне прогиба и в один рывок вскатились на другую сторону, пока вершина не покорилась им практически полностью и впереди не осталось ничего, кроме неба. Шины потеряли сцепление и завизжали как призраки под пыткой, а «шевик» медленно заскользил назад. Остановились они только в самом низу, утопнув в глинистом иле сантиметров на тридцать. Хао вырубил мотор, и мистер Шкип сказал:

– Отлично. Вот и приехали.

Минь скинул сандалии, закатал штанины выше колена, запахнулся в прозрачный полиэтиленовый дождевик и доковылял до ближайшего крестьянского дома; хозяин дома проследовал за ним обратно до машины, рывками таща за носовое кольцо своего водяного буйвола, привязал верёвку к переднему мосту автомобиля и вытянул их из трясины.

Шкип вгляделся через заднее окно на место, в котором они только что завязли, и пробормотал по-английски:

– Из одной дыры да в другую.

Там, куда Шкип ехал, было не так уж плохо. У него будет газовая плита, некое подобие водопровода и канализации, вероятно, также парочка слуг. Если ему будет угодно, даже горячая ванна. Вилла, как понял Минь, принадлежала семье какого-то француза – врача, специалиста по нарушениям слуха, ныне покойного. Насколько возможно было выяснить, этот француз загорелся желанием побывать в одном из местных туннелей, ушёл его исследовать, да задел растяжку.

Барабанный бой дождевых капель стих до лёгкого постукивания по крыше. Минь открыл глаза. Оказалось, он заснул. Дядя уже снова остановил машину. Похоже, дорога здесь и кончалась – сбегала вниз по берегу, ныряла в речушку, и юноша задался вопросом, неужели придётся теперь ждать какого-нибудь скелетоподобного лодочника в надвинутом на лицо капюшоне, чтобы тот переправил американца через реку к его месту ссылки. Однако Хао продвигался вперёд. Никакая это была не речушка, всего лишь широкий ручей, ответвляющийся от какой-то речки, протекающей где-то вне поля зрения.

Дождь перестал, и они как раз в это время медленно въехали в деревню Забытой горы. Послеполуденное солнце озаряло мокрый мир, и вот уже вокруг, как если бы никакой грозы не случалось, засновали люди – таскали вдоль по дороге свои тюки, счищали с фасадов домов налипшие пальмовые листья. По земляным переулкам, под навесами, там, где посуше, прыгали через скакалку дети, используя вместо неё цепь из белёсой пластмассы.

Машина затормозила на подъездной аллее виллы, и Минь едва урвал себе минутку, чтобы передохнуть, после чего впутался в небольшое приключение: сначала из-за дома донёсся громкий вопль, потом к ним выбежал старик, видимо, лакей или папа-сан, – он размахивал над головой граблями и вопил про какую-то змею. Юноша вскочил, бросился на подмогу, дядя и Шкип кинулись вплотную за ним, и скоро они наткнулись на монструозных размеров боа, который зигзагами полз через задний двор, – пёстрого питона длиннее любого из них, длиннее всех их вместе взятых.

– Дайте я, дайте я, – вызвался Минь.

Старик ещё раз без особого толку ткнул питона граблями и передал оружие Миню. Что теперь? Не хотелось портить ценную змеиную кожу. Змея направилась к берегу ручья за домом. Он помчался следом и с силой обрушил грабли, надеясь захватить голову рептилии, но зубцы скользнули по чешуйчатой спине, змея же с пугающей энергичностью вырвала древко у него из рук, яростно вывернулась и, так и оставшись насаженной на вертел, потащила грабли в кустарник. Минь и лакей устремились в погоню, колотили руками мокрые кусты, оба – уже сами промокнув насквозь, и вот лакей крикнул:

– Вот оно, чудовище!

Он скрылся за омытой дождём пуансеттией и вышел, держа в руках хвост.

– Да она почти дохлая!

Но змея ещё извивалась и вывернулась из его хватки. Миню удалось поймать грабли, он наступил гадине на хребет, высвободил оружие от колец их добычи и несколько раз обрушил их ей на череп – неожиданно хрупкий, легко пробиваемый.

Стариковское лицо расплылось в искренней улыбке.

– Давай, давай, отнесём её моей семье!

Заглянул поприветствовать гостей местный католический священник. Шкипу он сказал по-английски:

– Необязательно убивать таких животных. Многие держат их как питомцев. Впрочем, он достаточно велик, чтобы снять кожу. Какая жалость, что расцветка не такая яркая! Бывают иногда красные, а порой даже оранжевые. – Это был молодой, прилично одетый человек, вероятно, только из города, ещё не снявший воротничка. – Вы непременно должны посетить мою резиденцию, – заявил он, и Шкип пообещал, что обязательно воспользуется приглашением.

Потом Минь и старик торжественно прошествовали со своей поимкой по главной улице деревни: Минь держал голову, его товарищ – хвост, а расстояние между ними занимали полных четыре метра змеиного тела; их свободные руки выбрасывались в стороны, чтобы уравновесить тяжесть мёртвой туши, а следом, галдя и распевая песни, бежали ребятишки.

Мистер Шкип остался в гостях у священника, иначе бы Минь заверил его в этот миг:

– Какое чудесное знамение в день вашего приезда!

* * *

Уильям Сэндс по прозвищу Шкип, сотрудник Центрального разведывательного управления США, прибыл на виллу в местности Каокуен, что означало «Забытая гора», со своим баулом и тремя дядиными боксами в тот самый миг, когда после сильного дождя небо прояснилось и округу залили радостные солнечные лучи, – но на душе у него было всё так же пасмурно.

Фосс обещал, что для него найдётся какое-то дело, обещал всегда держать Сэндса под рукой. Все эти обещания так и не воплотились в жизнь, Сэндса вовсе не держали под рукой, напротив, его задвинули подальше, в барак из гофрированного железа с кондиционером на авиабазе КОВП-В в Таншонняте – в качестве участника некоего краткосрочного проекта, посвящённого сортировке необъятной груды различных данных под названием «Архивная система „КОРДС/Феникс“»: заключалась эта система в совокупности всех записей, которые когда-либо сделал кто-либо, что-либо видевший или слышавший где-либо в Южном Вьетнаме. Проектная группа, примерно восемнадцать мужчин и две женщины, все набранные из контингента личного состава, тратили бо́льшую часть энергии на попытки задокументировать физические объёмы материала, доставляемого к месту работы проекта: коробки со страницами можно было выстроить в ряд шириной восемь с половиной дюймов, способный четыре и три десятых раза обогнуть Землю по экватору, ими можно было полностью покрыть территорию штата Коннектикут, их масса в семнадцать раз перевесила бы всех слонов и бегемотов в цирке Барнума и Бейли, и так далее. Шок и безысходность. Оценка общего количества жертв кораблекрушений, в то время как в трюме уже вовсю хлещут водопады. В один прекрасный день пришли указания погрузить все коробки на тачки и толкать их по гаревой дорожке под тропическим солнцем до пункта хранения всё той же авиабазы. Проект был закрыт. Отправлен на свалку истории.

Далее последовало ожидание в Каокуене – что означало то ли «Забытая гора», то ли «Гора забвения», то ли «Забудь эту гору»; о нём он думал как о «Дамулоге – II», в очередной раз оказавшись вне досягаемости последнего сносного отрезка дороги и линий электропередачи.

Им с Хао и Минем подали какое-то блюдо из риса и рыбы (за виллой приглядывало семейство Фан, пожилая пара, к членам которой ему предстояло обращаться «господин Тхо» и «госпожа Зю») – а потом его спутники покинули его с уверениями, будто Хао каждую неделю или каждые десять дней станет возвращаться с почтой, книгами и порцией съестных припасов.

В новом доме Шкипа имелась проточная вода из бака на крыше здания, равно как и некоторые сантехнические удобства: туалетная комната на первом этаже с унитазом и раковиной и ещё одна – на втором этаже с унитазом, ванной, биде и русалками на обоях, испещрённых какой-то непонятной плесенью. Когда он распахнул шторки в этой туалетной комнате, из бачка унитаза выпорхнуло с полдюжины мотыльков – и облепило ему голову.

Ничего электрического. У него имелись бутановые лампы с медными абажурами и целые комнаты ротанговой мебели, с которой хлопьями облезала отделка. Если начинался дождь – а сейчас он ежедневно лил месяцами – можно было захлопнуть деревянные ставни на окнах. Струйки с протекающей крыши проникали через перекрытие между этажами и капали в несколько лакированных тазов, расставленных по полу гостиной. Однако дом был выгодно расположен относительно направления ветра, и обстановка в нём была достаточно уютной. Всё продумано с толком и благоразумием. Вместо того, чтобы засыпа́ть приправы в солонки и перечницы, здесь соль и перец зачерпывали ложечками из крохотных стаканчиков, как сахар, а кровать Шкипа на верхнем этаже занимала угол дома за ширмой непосредственно рядом со скромной хозяйской спальней, где в удушливой атмосфере ночи был слышен любой шорох.

До последнего сияния дня он обследовал виллу – двухэтажное строение из какого-то сырого, грубого материала вроде бетона или самана. Сквозь пулевые пробоины в стенной обшивке (при французах в этой местности случались сражения) сновали туда-сюда мелкие чёрные осы. Фундамент дома огибал бетонный жёлоб – по нему дождевая вода уносилась в широкий, медленно текущий ручей в балке за приусадебным участком. Он бросил взгляд вниз: по ручью проплывали отважные дети, соорудившие себе плоты на воздушной подушке буквально из всего, что держалось на воде, – хвороста, кокосовых орехов, пальмовых листьев; до него долетели их приветственные возгласы.

Хозяин виллы, французский врач, ушёл в мир иной, не оставив, насколько понял Сэндс, ни следа от своего физического тела, кроме пятна на стенах туннеля, но его обувь так и стояла в ряд у входной двери: три пары – сандалии, тапочки, ярко-зелёные резиновые сапоги. Походные ботинки сгинули вместе с владельцем. Врач этот, некто доктор Буке, приехал из Европы в начале тридцатых с женой, которая, если верить папе-сану, господину Тхо, очень скоро вернулась в родной Марсель и о которой в доме не напоминало ровным счётом ничего – если только это не она выбрала для ванной комнаты на втором этаже обои с бесчисленными русалками, изъеденными грибком. Впрочем, дух отсутствующего ныне доктора незримо витал по всей вилле; со дня его гибели ни одну из его вещей не передвинули ни на дюйм, все они ожидали хозяина. В его рабочем кабинете с высоким потолком рядом с гостиной поверхность массивного письменного стола из красного дерева скрывалась под грудой книг и журналов, которую венчали фарфоровая модель человеческого уха – внутреннего и наружного – со съёмными деталями, чернильный прибор, пепельница и всё такое прочее, три пенковых курительных трубки на подставке, повёрнутых под лёгким углом, обрывки какой-то грубой бежевой бумаги, видимо, газетной или туалетной, торчащие из нескольких книг: одна из этих книг бережно хранилась открытой на последней странице, которую доктор прочитал перед тем, как отложить очки, выйти на прогулку и испариться. Если не принимать во внимание рабочий беспорядок, кабинет был чист и ухожен, мебель – обёрнута листами сайгонской газеты «Пост» и «Ле Монд», а ставни – закрыты. Шкип аккуратно заглянул под обложки книг, стараясь не сдвинуть ни одной с места, будто хозяин ещё мог вернуться и проверить. Врач был жесток со страницами – на них пестрели пятна от чая, чернильные отпечатки пальцев, жирные выделения пространных пассажей. С внутренней стороны обложки каждого тома красовалась надпись «Буке», выведенная одинаковым почерком, а под ней – дата приобретения. Сэндсу так и не удалось найти ни одной неподписанной книги. Вдобавок доктор скопил все выпуски журнала «Антрополог» за семнадцать лет – это было периодическое издание размером с хорошую книгу, шестьдесят восемь номерных выпусков в толстых бумажных обложках, все как одна – бежевые. Ещё несколько научных обозрений, рассортированных по годам и обёрнутых одной и той же коричневой бумагой. Единственной книгой на английском оказался отсыревший, укутанный в бордовую ткань томик «Николаса Никльби». Шкип читал его в колледже и практически ничего оттуда не помнил – помимо того, что где-то на его страницах Диккенс назвал человеческую надежду «вездесущей, как смерть»[69].

Через неделю вновь явился Хао и, как и было обещано, доставил, наряду с почтой для Шкипа, множество сложенных картонных коробок для имущества доктора Буке. Шкип обрадовался коробкам – о них он не просил, Хао просто угадал. Среди прочей корреспонденции оказалось безумное, проникнутое отчаянием письмо от Кэти Джонс. По-видимому, в эти дни она выполняла роль координатора между МФПД и несколькими детскими домами, и её нынешний образ жизни, события, которым она стала свидетелем, сделали её кальвинистский фатализм – или, может, думал Шкип, её фаталистический кальвинизм? – совсем уж беспросветным:

Может быть, не стоило мне читать определённые вещи. Но также, наверно, хотелось бы рассказать тебе, что я пришла к этим воззрениям некоторое время назад, ещё раньше, чем удостоверилась, что Тимоти мёртв. Определённые люди с самого сотворения мира обречены целую вечность мучиться в аду, и ты только представь – им даже не доводится познать вкус нормальной жизни, их ад начинается прямо с рождения, мы это видели, ты это видел вот хотя бы в Дамулоге, это я знаю, а если ты приехал во Вьетнам, ты, без сомнения, видишь это в самых ярких красках и с эффектом полного погружения, и как бы ни было тебя жаль, в то же время мне смешно.

Может быть, кто-то живёт в раю, кто-то – в аду, кто-то – в лимбе, или, может быть, эти миры как-то географически разделяются – а вообще, не помню, писала ли я тебе, что нашла упоминание «разных служб», о которых ты спрашивал, когда мы ночи напролёт предавались любви в нашем маленьком психоделическом гнёздышке страсти в Дамулоге? Это из Первого послания Коринфянам, а глава – кажется, 12?

Так и есть – вот, проверила, 12:5 и 6.

Правда, я не сходу опознала цитату, потому что она из «Библии короля Якова», а я привыкла к своему «Исправленному стандартному переводу», в котором сказано так: «Есть разные служения, но Господь один и тот же. Есть разные действия, но все их производит один и тот же Бог во всех нас».

Так что «службы» более правильно переводить как «служения» – видишь, никакого отношения к каким-то ангельским правительственным ведомствам!

Хотелось бы мне, чтобы ты был здесь, рядом, чтобы можно было поговорить, но мы же не так много разговаривали, верно? Всякий раз, когда жизнь сводила нас вместе, очень скоро сходились друг с другом и наши тела. Я едва с тобой знакома. Но вот я тебе пишу.

Да ты хотя бы читаешь?

По правде говоря, нет. Он не читал.

В промежутках между ливнями ветерок со стороны ручья распугивал насекомых и поддерживал в кабинете прохладу. Сэндс коротал вечера, укутавшись в шанжановый халат доктора, обследовал его библиотеку в восемьсот с чем-то франкоязычных заголовков и поначалу почти не отваживался высунуть носа за пределы усадьбы.

Занимал он себя ещё и приведением в трёхмерное состояние сложенных картонных коробок. Также Хао привёз свёрток гуммированной бумажной ленты, превратившийся под воздействием погодных условий в монолитное колесо – слипшееся и совершенно бесполезное. Со времён Марко Поло, думал Сэндс, здешний климат одерживал верх над западной цивилизацией.

Он послал господина Тхо в деревенскую лавку за бечёвкой, а госпоже Зю сказал, что отправляется на чай к местному священнику.

Маленький домик, в котором жил père[70] Патрис, лежал в ста метрах от главной улицы, в конце дорожки из ободранных досок, которыми были вымощены лужи.

Père Патрис часто колесил по уезду, и Сэндс проводил с ним не так уж много времени. Сэндс не стал признаваться ему в своём католичестве. Да, в общем-то, и не собирался «Возможно, – думал он, – я устал от своей веры. Не из-за того, что она не выдержала испытаний и сломалась, как у Кэти. Лишь потому, что она улетучилась, так и не реализовавшись без духовных упражнений. А вот и церквушка, открытая всем ветрам, лист жестяной кровли на деревянных шестах, стоящих на бетонной плите, – неужто это здесь разыгрывается мистерия о спасении души?» Сэндс разыскал самого священника – крохотного, не старого ещё человечка, копошащегося в крохотном садике. У père Патриса было круглое, обезьянье личико. Маленький носик, состоящий почти из одних ноздрей. Огромные рептильные глаза. Он выглядел не то что экзотично – он казался гуманоидом из далёкого космоса. Священник принёс гостю горячего чая в стакане для воды. Они сели в саду на влажных деревянных скамейках, а с высоких пуансеттий падали капли недавнего дождя. Сэндс попробовал заговорить по-вьетнамски.

– У вас хорошее произношение, – сказал молодой человек и ещё с полминуты болтал что-то нечленораздельное – Шкип уже успел попрактиковаться во вьетнамском с обоими слугами на вилле и счёл себя безнадёжной фонетической бездарностью.

– Прошу прощения. Я не понимаю. Не могли бы вы, пожалуйста, говорить помедленнее?

– Буду говорить помедленнее. Извините.

Между ними повисла тишина.

– Будьте так любезны, повторите, что вы сказали.

– Да, конечно. Я сказал, что у вас хорошо пойдёт здесь работа.

– По-моему, она уже неплохо идёт, спасибо.

– Значит, вы из Канадского экуменического совета.

– Да.

– Это проект по переводу Библии.

– У нас много проектов. Это только один из них.

– А вы один из переводчиков, господин Бене?

– Я стараюсь повысить свой уровень вьетнамского. Возможно, как-нибудь потом я и смогу помочь с переводом.

– Давайте поговорим по-английски, – перешёл священник на английский.

– Как вам угодно.

Père Патрис спросил:

– Мне выслушать вашу исповедь?

– Нет.

– Слава Богу! Вы ведь не католик?

– Адвентист седьмого дня.

– Ничего не знаю об адвентистах.

– Это протестантская конфессия.

– Ну конечно. Господу нет дела до того, протестант вы или католик. Господь и сам не католик.

– Никогда об этом не задумывался.

– Что для Господа эта вселенная? Спектакль? Сон? Может быть, кошмар?

Священник улыбался, однако выглядел сердитым.

– Это серьёзный вопрос. Думаю, можно считать его тайной бытия.

– Я сейчас читаю одну пречудеснейшую книгу.

Шкип ждал, пока тот закончит, но священник ничего больше не сказал о книге.

– Я познакомился с господином полковником Сэндсом – здесь, на вашей вилле. Он ваш друг? Ваш коллега?

– Это мой дядя. И друг, да.

– Полковник меня восхищает. Я его не понимаю. Но вряд ли нам стоит о нём говорить, как вы считаете?

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Думаю, нам стоит этим и ограничиться.

Сэндс решил, что священник – человек тактичный, но неспособный внятно излагать свои мысли на английском языке.

– Не могли бы вы помочь мне собирать в этой местности народные сказания? – спросил он у священника.

– Народные сказания? Может, сказки?

– Да. Это хобби, для себя интересуюсь. Без связи со своей работой.

– Без связи с вашей работой над Библией?

– Ну да, конечно, это помогает мне как переводчику. Помогает понять язык мифа.

– Не хотите ли вы сказать, что Библия – это миф?

– Вовсе нет. Я говорю, что она написана на языке мифа.

– Конечно. Непременно. Я могу вам помочь. Может быть, вас и песни интересуют?

– Песни? Да, разумеется.

– Тогда я спою вам одну вьетнамскую песню, – сказал священник.

Он вгляделся Шкипу в глаза. Черты его лица прояснились. Взгляд сделался серьёзным. Почти минуту он пел – довольно красиво, ясным, сильным голосом, без капли смущения, самозабвенно. Мелодия звучала на высоких тонах и навевала какое-то щемящее чувство.

– Вы поняли песню?

Шкип хранил молчание.

– Нет? Три года он служит солдатом на дальнем рубеже, далеко от родной деревни. Ему очень одиноко, и целыми днями он усердно трудится – рубит бамбук. У него болит всё тело. Питается он только побегами бамбука и кое-какими фруктами, и его единственный друг – тоже бамбук. И вот он видит в пруду рыбку – та плавает сама по себе, тоже без друзей. По-моему, вот так же и мы – господин Бене и père Патрис. Вы так не думаете? Я вдали от родного дома в деревне, а вы вдали от родной Канады.

Больше он не сказал ничего.

– На этом песня кончается?

– Да, конец. Он видит, как рыбка плавает в одиночестве.

– По-моему, в вас, сэр, есть капля ирландской крови.

– Почему?

– Ирландцы любят петь.

– Иногда здесь устраивают песенные состязания, и я занимаю на них очень хорошие места. Это у меня тоже хобби, как и у вас. В нашем уезде каждый человек должен уметь петь. Песнями мы задабриваем демонов.

– Правда?

– Правда, господин Бене, здесь водятся демоны.

– Ясно.

– Если совершите какой-нибудь непочтительный поступок, например, справите нужду в лесу, они сыграют над вами злую шутку. На вас, например, рухнет дерево, или упадёт большая ветка и ударит вас по голове, или же вы свалитесь в расщелину и сломаете себе какую-нибудь кость. Наверно, таким шокирующим образом и можно узнать, что в лесу есть духи.

Шкип сказал:

– Да уж, случись со мной что-то подобное, вот это был бы шок.

– У нас в уезде занимаются медициной несколько китайских знахарей. Вот они-то знают об этих духах. Как-нибудь свожу вас в лавку. Хотите? У них там полно удивительных вещей. В баночках и небольших шкатулочках знахарь держит практически все органы тигра. Если он растолчёт в порошок его кости и скормит их собаке, то собака становится свирепой как тигр. Вы знали, что даже серой из ушей тигра можно от чего-нибудь вылечиться? А жёсткий волос из слоновьего хвоста способен облегчить у женщины родовые муки. Ещё они перемалывают слоновые бивни и кости и втирают их в различные раны, и тогда раны заживают. Изготовляют порошок из рогов оленя, мешают с алкогольными напитками, и получается злое снадобье. Оно даёт мужчине огромную половую силу. Другие животные тоже идут в дело. Многие змеи, многие виды животных. Наверно, даже насекомые, этого уж я не знаю. Это уже надо спрашивать у самого китайского знахаря.

– Мне, вероятно, было бы любопытно взглянуть на такую коллекцию.

– У этих людей не одни только голые суеверия. Кое-что уже подтвердила наука. Племена устраивают в лесу святилища и алтари. Построят для духов, например, крошечный домик из бамбука или, скажем, из кокосовой скорлупы. Там есть духи, они там живут, и тому есть свидетельства, которым нельзя не поверить. Вот как в случае с юношей, который кощунственно помочился в лесу перед алтарём, и потом у него случилось полное помутнение рассудка.

– Поразительно.

– Меня зовут Тхонг Нят, – представился père Патрис. – Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.

– Я только за, – сказал Шкип. – Прошу вас, называйте меня «Шкип».

Так он и жил – пил чай со священником, прогуливался, когда не было дождя, ежеутренне делал гимнастику. У него вошло в привычку рыться во французских журналах покойного врача и переводить при этом подчёркнутые доктором отрывки. Он бережно хранил картотеку полковника. Иногда до его слуха долетали отдалённые звуки вертолётов, истребителей, бомбардировщиков, и Шкип чувствовал себя заключённым в радужный пузырь бесполезности.

В следующий приезд Хао привёз письмо от майора Эдди Агинальдо, перенаправленное посольством в Маниле на адрес армейской почтовой службы в Сан-Франциско, которая затем послала конверт в посольство в Сайгоне:

Я решил жениться на одной юной и весьма привлекательной особе. Ей-богу! Знаю, ты удивишься. Прямо вот так и вижу сейчас перед собой твой разинутый рот. Её зовут Имогена. Дочь сенатора Вильянуэвы. Я намереваюсь сделаться кем-то вроде политика местного значения – не слишком продажного, но определённо богатого, так что сможешь рассчитывать на мою финансовую поддержку, если ещё вернёшься в наш дивный край.

У меня произошла в некотором роде любопытная встреча – мне нанёс визит мистер Такой-то из вашего политотдела в Маниле. Не решаюсь касаться его персоны с большей конкретикой. Он выразил живейший интерес относительно наших друзей и родственников, то есть относительно моего друга и твоего родственника. Надеюсь, ты поймёшь, о ком идёт речь. Напористость, с которой действовал мистер Такой-то, была очень нехарактерна для представителей вашей конторы. Должен сказать, он оставил меня в состоянии лёгкого потрясения. Когда он ушёл, я тотчас же направился к серванту, чтобы плеснуть себе чего-нибудь покрепче, а затем, не теряя времени даром, сел писать тебе это письмо. Чувствую, что дело не терпит проволочки. Не стоит полагаться на моё всезнание, но некое внутреннее чутьё велит мне сообщить тебе, что об этом стоит немедленно известить нашего общего друга и твоего родственника. О выказанном к его персоне бурном интересе, а также о враждебном тоне, который я уловил в словах предполагаемого коллеги нашего общего друга и твоего родственника. Я считаю, тебе стоит незамедлительно предупредить его о том, что не мешало бы время от времени озираться по сторонам, даже когда он чувствует себя в полной безопасности.

Шкип, то, что случилось тогда на Минданао, было бездарнейшим из провалов. Непростительной ошибкой, о которой я очень сожалею. Больше я ничего сказать не могу.

Искренне твой приятель,

Эдди

было выведено в письме витиеватым почерком майора.

* * *

Джеймсу снилась перестрелка: он палил бесполезными пулями из безвольно обвисшего ствола. Сны содержат в себе послания – это он знал. Конкретно эти послания были ему не по душе, так как предупреждали, что в бою ему откажут силы. Не то чтобы Джеймс хоть раз видел бой где-нибудь за пределами собственных кошмаров…

Вертолёты, влетающие и вылетающие из посадочной зоны «Дельта», не привозили боевых групп – исключительно припасы. Изредка из подбитой машины, которая не могла лететь дальше, приходилось высаживать какого-нибудь раненого, но в «Эхе» о таком знали только понаслышке.

На участие в патрулях жаловаться не приходилось. Патрулирование занимало два дня. Отряд шёл на запад вверх по зигзагообразной тропе, через ПЗ и вокруг высоты на юг – вдоль старой просёлочной дороги через сельхозугодья, потом через пятачок, поросший джунглями, дальше вновь выходил на развороченный участок пустоши, оставшейся после применения гербицидов, – и обратно в лагерь подразделения «Эхо»; в других случаях шли на север, потом на восток вплоть до ПЗ, потом вниз по склону горы и обратно в «Эхо». В ночь на середине пути разбивался временный лагерь. Во время патруля ещё ни разу ничего не случалось.

К западу от Каофука был всё тот же Вьетнам, но нетронутый гербицидами, изобилующий джунглями и рисовыми чеками, в которых легко мог засесть в засаде неприятель. С западной стороны должно было быть страшно, но страха почему-то не чувствовалось. Крестьяне жались вдоль склона, кромсали мотыгами всегда волнистые террасы. Поговаривали, их семьи никогда ни с кем не конфликтовали – ни с французами, ни с Вьетконгом, ни с американскими военными.

С северной стороны тоже ничего не случалось, но там была необитаемая местность, каменистая, труднопроходимая, изрезанная оврагами, и часто древесный листок, повёрнутый слегка не тем углом, отражал солнечный свет, делался похож на огненную вспышку над скалой – словно там кто-то прятался – и приводил Джеймса в ужас. Любое поваленное бревно на первый взгляд казалось снайпером, залёгшим в подлеске.

– Это что там такое?

– Слоновье дерьмо.

– Думаете, они эти кучки минируют?

– О да. О да. О да! Они любую хуйню минируют, какая ни попадётся.

Чёрный Человек сказал:

– Это буйволиное дерьмо. Слонов тут не водится.

– Да ладно, тут ведь слонов до чёрта.

– Но не на этой высоте. Эта кучка – буйволиная.

– Здоровая какая!

– Ну так буйволы – они и сами здоровые, долбоёбина.

– А что это из неё растёт? Грибы, что ли?

– Грибы на любой херне растут. Прямо прут, – заметил Чёрный Человек, – так быстро, что глазом можно увидеть. Гормонов нужных у них дохуя, или хуй их знает, я в душе не ебу.

– Ладно, в любом случае, в этой кучке никаких сюрпризов не запрятано.

– Эту кучку дерьма мы обследовали.

– Это говённая высота у нас под контролем.

– Ещё всего-то семьдесят шесть миллионов таких же обойти осталось.

– А то, – произнёс Чёрный Человек, – впереди ещё горы всякого дерьма – и бычачьего, и собачьего, и крысячьего… Но ты его не трогай, ты просто огибай его силой мысли.

Сейчас Чёрный Человек не имел в разведвзводе «Эхо» братьев по расе. Чёрный Человек делал то. Чёрный Человек делал сё. У Чёрного Человека было имя, но он держал его в тайне. «Не желаю, чтобы меня звали как-то иначе, чем Чёрный Человек, – настаивал он, – не хочу жить под рабской фамилией, которую белые дали моим праотцам». Нашивку с фамилией он залепил клейкой лентой и никому не рассказывал, что там написано.

Чёрный Человек говорил им: «Я чёрный парень с чёрным членом. Однако не такой уж он у меня и большой. Есть куча пацанов, которые не прочь попонтоваться своим Здоровенным Десятидюймовым Прибором. Но будь ихние десять дюймов такие же, как мои шесть дюймов, этот несчастный мир разлетелся бы на две половинки. Вот какая силища в моём Маленьком Шестидюймовом Приборе!»

Единственными друзьями Джеймса были Фишер и Эванс, но зато такими, что не разлей вода. Ещё, может быть, к нему был расположен сержант. Что же до остального состава разведвзвода «Эхо», то все они общались на каком-то странном жаргоне, так что Джеймс их побаивался, злился на них и страдал от одиночества.

Он болезненно тосковал по дому. Теперь-то понимал, что́ значила для брата Билла возможность набрать в Гонолулу номер и заставить бренчать телефон у матери на кухне. Раскаивался в своей всегдашней неприветливости в общении с братом, когда тот звонил домой. Фантазировал о том, как они смеются и болтают с Биллом, о разговорах с друзьями, о том, как он нагнёт всех этих мудаков из «Эха», мечтал о том, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте, где угодно, только не здесь, только бы ни разу в жизни даже не слышать об этом месте.

Можно было взять увольнение и подхватить попутку до главной базы Двадцать пятой пехотной дивизии, а то и вообще доехать до Сайгона на каком-нибудь грузовике с ПЗ. Грузовики ездили каждый день.

Сержик – сержант Хармон – не так уж и отличался от других, как показалось на первый взгляд. Он матерился, пил пиво, хотя лишь одну-две банки за один присест, а единственный его порок, помимо указанных, заключался в том, что он жевал и нюхал табак; некоторое из ребят называли такой табак «снюсом» и тоже его употребляли – из-за восхищения, которое вызывал сержант. Он был старше остальных и отличался классическим обликом героя из фильмов про войну: белокурые волосы, небесно-голубые глаза, загорелое лицо и ухмылка, которая всё сползала на сторону, прямо как у Элвиса Пресли. На одном из его клыков с этой стороны имелась щербинка, но в целом зубы у него были очень белые, и выглядело это вовсе не так уж плохо – Джеймс был бы даже почти не против и сам иметь такую же щербинку, как у сержика. У Фишера тоже был сколотый зуб, но его скол мозолил глаз, так что его вечно хотелось исправить. Военная форма сидела на сержанте как влитая. Его стараниями она производила впечатление, будто в тропиках на самом деле не так уж и жарко.

Флэтт пророчил, что в такой дали, в тени горы Доброго Жребия, жалования им будет не дождаться, но он ошибался, и уже где-то к концу мая Джеймс вычел часть от каждой ежемесячной получки и выслал в Финикс, матери. Однажды она отправила ему ответное послание в виде махонькой записки в большом конверте – приветствие было начёркано на листе розовой канцелярской бумаги, который она, должно быть, где-то украла. Мать благодарила его и писала: «Живём мы ничего, кое-как с Божьей помощью сводим концы с концами».

Во вторую пятницу июня всё пошло немного по-другому. Сутками ранее у Джеймса был день рождения. Они с Фишером и Эвансом выбрались из лагеря «Эха» по законно полагающемуся пропуску и дошли до самого городка. Эванс решил, что сегодня все должны снять себе по тёлочке.

– Не тупите, ребята, – подначивал Эванс, – мы ж на войне. Мы ж мужики!

– Я что-то никакой войны в глаза не вижу.

– Да она ведь тут везде, где только можно, или как минимум где-то недалеко, а я не хочу на ней сдохнуть до того, как успею перепихнуться.

Они вошли в «Фиолетовый бар», и там, на набитых соломой мешках в ряде пристроек за основным помещением Эванс и Фишер потеряли девственность, а Джеймс изменил Стефани Дейл с девчонкой, у которой, по меньшей мере, были не такие ужасные зубы, а может, и вообще не было зубов – он не разглядел, потому что ей не нужно было ни улыбаться, ни что-то говорить, и для того, чтобы приступить к делу, не потребовалось кривить душой, да и искренности тоже не потребовалось – она сразу же застонала как дикарка и увлекла его ввысь в облаке развесёлой похоти.

После трое рядовых встретились в самом баре. У них ещё оставалось шестнадцать свободных часов, но они уже перепробовали всё, что можно было ощутить на этом свете.

Эванс поднял стакан:

– Ну, с пробитием!

– Да хорош.

– Чего такое?

– Не говори: «с пробитием». Это так натужно звучит, чувак.

– Хуюжно! Не натужно. Какой я есть, так я и говорю.

– Какой ты есть? Тебя что, зовут так – «С пробитием»?

– Ща объясню, чуваки, ща объясню, – Эванс отёр подбородок от пива и продолжал: – Ладно, чё уж там, был я лиственником, признаюсь вам чистосердечно. Это самое у меня было первый раз в жизни.

Они таращились на него до тех пор, пока он не вынужден был спросить:

– А у вас как?

– Ага, у меня тоже, – сказал Фишер.

– Ну а у тебя, Ковбой?

– Нет. У меня – не в первый.

– Ох и крепко же ты держишься за свою ложь.

– Да, я такой.

– Чудненько. Ты всегда был на шаг впереди.

– Всё-таки есть одна ложь, с которой пора покончить. Сегодня у меня не девятнадцатый по счёту день рождения, мне всего только восемнадцать.

– Чё?!

– Через плечо!

– Тебе только-только стукнуло восемнадцать?

– А то.

– То есть ещё вчера тебе было… семнадцать?

– Так точно.

– Боже мой! Да ты ребёнок!

– С этого дня – нет.

Эванс потянулся через шаткий столик пожать ему руку:

– А ты опережаешь нас даже сильнее, чем я подозревал.

В честь дня рождения Джеймс несколько раз проставился. Он был счастлив, весел и пьян. Теперь, в краях, где воздух ужасно влажен, а пиво – дёшево и льётся рекой, он по-настоящему понял, какой в пиве толк и для чего оно вообще нужно.

Пили они до наступления ночи. Фишера, как истинного католика, охватила чёрная туча покаяния:

– Ну точно подхвачу что-нибудь венерическое.

– Что-нибудь венерическое через резинку не подхватишь.

– Ага, – виновато буркнул Фишер, – это если у тебя получилось открыть упаковку.

– Чё?!

– Так я ж без резинки трахался! Не смог открыть упаковку! От мандража слишком уж пальцы тряслись, бля!

– В следующий раз зубами грызи, придурок убогий.

Они шли домой в темноте. Фишер отказался от утешений:

– Вот накажет меня Господь венерой!..

– Собираешься рассказать об этом на исповеди?

– Придётся.

Эванс сказал:

– «Католик» звучит забавно – рифмуется с «алкоголик».

Шутка, похоже, задела Фишера.

– Вот это действительно злые слова.

– А у тебя есть религия? – спросил Эванс у Джеймса.

– Теперь есть, это точно. Отныне я верую в Пресвятую Ебитрахиль!

Фонарика ни у кого из них не было. Дороги они не видели. Подсохшая грязь была тверда как бетон, и они то и дело спотыкались на ухабах. Эванс крикнул:

– Мы смогли!

– Я знаю! Мы смогли! Это как… – Фишер вдруг утратил дар речи.

– Я знаю! – воскликнул Эванс. – Это! О-хер-ен-но! Я так мощно кончил, что у меня чуть головка не взорвалась!

Фишер взмолился:

– Ладно вам, парни, ну скажите – вы правда трахались в резинке?

– А как же, в резинке, конечно.

– Ты в следующий раз тоже лучше надевай, – посоветовал Джеймс.

– В какой следующий раз? Больше никогда этого делать не стану.

– Пиздишь!

– Молю бога, чтобы я венеру не подхватил. Ссать охереть как больно, а кончать тоже больно.

– Когда кончаешь, должно быть похоже, будто тебе нож в жопу втыкают.

– Хуже этого разве только бешенство.

– Ну, бешенство хотя бы от бляди не подцепить.

– Базаришь?

– Бля. Будто я знаю!

– Если только она тебя не укусит!

Вернувшись в лагерь, они поначалу старались вести себя тихо, но как только нашли бункер № 4, Эванс громко прошептал:

– Поверить не могу! Если уж я сдохну, так хотя бы не девственником!

Фишел сел сгорбившись на свою койку. Его словно одолела морская болезнь:

– Мне так дурно… Зря я это сделал… Это был мой первый раз, и я за него поплатился…

Эванс растянулся на койке, поглаживая себя между ног:

– Чуваки, я просто хочу расцеловать свой собственный хер, потому что так его люблю, ведь я могу ЕБАТЬСЯ!

Из другого бункера кто-то крикнул:

– Ладно, а теперь ебись-ка ты КОНЁМ и ЗАТКНИ УЖЕ НАКОНЕЦ ХЛЕБАЛО!

Фишер в темноте опустился на колени:

– Пожалуйста, Господи, пожалуйста, пресвятая Богородица, Иисусе Христе и все святые угодники, не дайте мне подцепить венеру!

– Не знаю даже, как это описать, – сказал Эванс, – но когда я кончил, я лежал на ней сверху, и она типа как свела ноги вместе и типа как… потёрла одну ногу о другую. И это было… в натуре клёво!

Джеймс признался:

– Я всё боялся, что меня не отпустит, у меня же как будто всё время сосёт под ложечкой, вот тут, – потрогал он себя ниже грудины. – Но в кои-то веки в этой сраной дыре я почувствовал, что мне больше не надо бояться. Потому что я пьяный в жопу и потому, что мне наконец восемнадцать.

– Ой, чуваки, – вздохнул Фишер. – Она меня вымотала. Высосала из меня все силы. Они работают на Вьетконг. Эти шлюхи работают на Вьетконг!

* * *

В июне, во время сезона дождей, на шоссе, неподалёку от медпункта Кэти в городке Шадек в дельте Меконга, ей назначил встречу мужчина по имени Колин Раппапорт. К месту встречи он прибыл на вездеходе. Мистер Раппапорт находился в командировке по поручению Всемирной попечительской службы, в которой тогда работал. Он помог ей погрузить рюкзак и грохочущий чёрный велосипед на заднее кресло своей машины, и они направились в сиротский приют в восьми километрах езды по дороге, проложенной американцами.

Кэти уже несколько раз с ним пересекалась – давно, ещё в Маниле. Тогда Колин был тощ, теперь же стал дороден, так как целый год, а то и больше, прожил в Штатах. Сидя за рулём, он отложил свою соломенную шляпу и протёр макушку намокшим носовым платком. Он всегда был лыс. Трудно была сыскать человека лысее Колина Раппапорта.

– Как вам нравится ваша поездка?

– Господи, Кэти, я-то думал, с этих людей хватит одной только бедности.

– Разве это не так?

– То есть я никогда не задумывался о том, что́ может натворить война.

– Со временем это всё становится смешным. Я не шучу. Настолько всё это сводит с ума, что просто смех разбирает.

Когда они прибыли в сиротский приют имени императора Бао Дая, неухоженный персонал как раз нареза́л горстку гнилых овощей и сваливал их в котёл с закипающей дождевой водой.

– Это Ван, – указала она Раппапорту на молодого человека, который поспешно кинулся вытирать ладони о футболку.

– А, мисс Кэти, как хорошо, что вы приехали, давайте я вас провожу, – сказал Ван, пожал руку Раппапорту и повёл их по тёмной лестнице на третий этаж здания (раньше в нём располагался какой-то завод) – там в шести клетушках из мелкоячеистой проволочной сетки на голом полу ютилось двести детей, распределённых по возрасту.

Воздух был чёрен от мух и пропитан запахом мочи и тухлятины. Восьмилеткам Ван велел встать, построиться в шеренги в поношенных и грязных шортиках и майках и хором спеть приветственную песню – на всём её протяжении Раппапорт стоял неподвижно с застывшей на губах улыбкой; потом Кэти повела его опять вниз и на улицу к малярийному изолятору – крытому жестью сарайчику, где в темноте и тишине лежало с десяток больных. Кэти прошлась между ними, заглядывая в раскрытые веки и рты.

– Все живы, – сообщила она Колину.

Когда они вышли, двое служащих на пару подняли котёл и потащили его к главному корпусу, причём один держал в свободной руке половник.

– О господи, – поразился Колин. – И вот этим их кормят!

Кэти свернула с ним под дерево, где они и сели прямо на землю. Он сказал:

– Я-то думал, это отходы. Помои из-под грязной посуды.

– Находясь в чистилище, мы с нежностью вспоминаем ад.

– Кажется, я вас понял.

Подошёл Ван и принёс два стакана чаю.

– Не бойтесь, вода кипячёная, – заверила Кэти.

Колин зажал стакан между ногами. Вынул из левого нагрудного кармана сигару, а из правого – зажигалку.

– Ну и бардак у них здесь, верно?

– На всей планете. Наступили лихие времена, времена зла… Простите, я, наверно, несу какой-то болезненный бред?

Он явно так и подумал:

– Не представлял себе, насколько здесь у вас большая нагрузка.

Больше Колин ничего не сказал и молча допил чай. Скурил почти всю сигару, бережно смахнул уголёк, ткнув сигарой в древесный корень, а окурок сунул обратно в нагрудный карман.

Скоро пошёл сильный дождь, и они сели в «лендровер», а потоки ливня тем временем заливали дорожный асфальт и превращали его поверхность в ложе, усаженное стеклянными иглами.

– Посмотрим, сможем ли мы пополнить вам запасы продуктов, – сказал он. – Хотелось бы выделить для вас целый самолёт. Думаю, смогу. Посмотрим.

– Хорошо. Спасибо.

– Могу ли я быть полезен чем-то ещё?

– Можно мне окурок сигары, который у вас в кармане?

– Шутите?

– Нет.

– Вы курите сигары?

– Изредка.

– По-моему, лучше нам позволить вам делать всё, что вам угодно, – проговорил он. – Господи Иисусе, мы обязаны вам как-то помочь.

Она сказала:

– У меня есть Лан и Ли.

– Кто?

– С Лан вы ещё познакомитесь. Они вместе с Ли присматривают за медпунктом, пока я в отъезде.

– А-а. Действительно. У них есть подготовка?

– Они мне очень помогают. Официально никак не обучались. Но очень хорошо знают своё дело.

– Знаете, Кэти, вот поэтому я и ушёл из МФПД. Они же просто сбрасывают тебя посреди джунглей с картой и компасом – а дальше крутись как хочешь.

– Надо сказать, нам приходит помощь отовсюду. Американская армия выделяет для нас всякие нужные вещи. Делаем, что в наших силах.

– Вам помогает армия?

– На прошлой неделе я получила пол-литра ксилокаина. Весь вчерашний день и сегодняшнее утро дёргала больные зубы. Местные любят ксилокаин. В противном случае они идут к здешнему зубодёру, который ставит им ногу на грудь и орудует большими клещами. А если его нет, выковыривают у себя сами при помощи гвоздя. Плотницкого гвоздя! На такую операцию уходят целые сутки. Здесь живут очень стойкие люди.

– Не как филиппинцы, а?

– Филиппинцы очень гордые, но не стойкие.

– Они никогда не стыдятся своих страданий.

– Хотите верьте, хотите нет, но здесь мне нравится больше. В этой стране не осталось ничего, кроме голой правды.

– Тогда ладно, – произнёс Колин, и по его тону она поняла, что, должно быть, опять несёт болезненный бред.

Вернувшись тем вечером в медпункт, Кэти распустила ассистенток по домам и сварила на примусе немного риса.

Последние два дня её гамак занимал больной ребёнок. Кэти растолкла рис в плошке основанием ладони и полученным пюре накормила пациента, кладя ему палец в рот, тогда как его голова покоилась на другой её руке – лёгкая, как пустая яичная скорлупа. Ребёнок ничего не проглотил. Она попробовала залить в детскую бутылочку рисовый отвар с «кока-колой», но у ребёнка, мальчика лет пяти-шести, уже исчез сосательный рефлекс. Завтра утром или же сутками позже ребёнок, вероятно, уже умрёт. А даже если и выживет – попадёт в одну из клетушек в приюте имени Бао Дая.

Кэти села в широкое ротанговое кресло и докурила окурок дешёвой сигары Колина Раппапорта. В деревне было темно. Стонали дети, лаяли собаки, тихими голосами перекликались женщины. Вдали на дороге туда и сюда проносились огоньки велосипедных фар. Она вдыхала табачный дым, пока не ощутила головокружение и тошноту, бросила сигару на землю, занесла кресло внутрь, опустилась рядом с инсектицидной спиралью, возле хрипло дышащего ребёнка в гамаке, и уснула. Во сне Кэти видела, как люди очень отчётливо говорят по-вьетнамски, а она всё прекрасно понимает.

Наутро ребёнок уже сам приподымал голову и прихлёбывал воду и колу из чашки. Ветерок выживания долетал до некоторых, но не до всех. Ни надежда, ни отчаяние ничего не решали. Она выудила окурок сигары из грязи, в которую швырнула его накануне, очистила пальцами от пыли и торжественно докурила до конца.

* * *

На виллу приехала фура, а на ней прибыл месье Буке, брат безвременно погибшего доктора Буке, – тот самый, что приводил усадьбу в порядок, а теперь собирался заявить права на имущество покойного.

У Сэндса на этот день была назначена прогулка по окрестным деревням вместе с père Патрисом, но под вечер, когда он вернулся, брат владельца – француз средних лет, почти пожилой, рослый, с длинным худым лицом и впалыми щеками, одевшийся как будто на рыбалку, в оливковые шорты и такого же цвета жилетку с множеством карманов, – всё ещё находился там, сидел во дворе и обмахивал лицо холщовой шляпой с подбородочным ремнём. Вместе с Сэндсом они выпили чаю. Английским гость владел выше среднего, причём поначалу завёл речь не о брате, а о женщинах.

– Чем старше я становлюсь, тем больше меня влекут дамы в возрасте. Плоть, что прежде казалась уродливой, теперь видится мне очаровательной. Эти фиолетовые прожилки, знаете, такие тоненькие – не толще волоска! В них заключена некая прекрасная тайна. Новый вид изящества – изящество спокойной женщины, в этом даже как-то больше эротизма. Теперь я начинаю понимать, в чём прелесть женщин с полотен эпохи Ренессанса. Они так полны, так нежны изнутри. У вас есть наложница из местных?

Сэндс не нашёлся, что ответить.

– Нет? Я не знаком с нравами этой страны. Но я думал, что иметь наложницу здесь обычное дело. Я бы предпочёл вдовушку. Женщину в возрасте, как я вам уже говорил. Она искушена в любви и понимает, как следует вести себя в постели.

– Я всё хотел расспросить вас о вашем брате, – только и смог выдавить Шкип.

– Клод был моим близнецом. Разнояйцевым – мы не были с ним похожи. До меня дошло известие, что он мёртв, и я не стал об этом плакать. Я вдруг подумал: «О, нет-нет-нет, как же так, я ведь его совсем не знал, даже ни чуточки!» Мы выросли вместе, но никогда не общались, просто жили в одном доме. Как я всегда был убеждён, он был у нас вроде гостя. Но гостил не у меня – скорее у моих родителей, у моей сестры, вот примерно так. Теперь, этим утром, осмотрев всё в этом доме, где мы жили, я знаю о нём больше, чем узнал за долгие годы нашей совместной юности, проведённые бок о бок. Пока я осматривал дом, я всё думал: вот интересно, найду ли я определённую репродукцию определённой картины, что висела в те дни у нас в спальне. Да, понимаю, бессмысленно полагать, будто она никуда не делась спустя столько времени. «Отдыхающий клоун» – так она называлась или как-то в этом роде. Клоун с закрытыми глазами – почему с закрытыми? Может, он мёртвый? Может, без сознания? Долгие годы он держал её на стене у себя над кроватью. В детстве она меня пугала. А то, что клоун не пугал Клода – это пугало ещё сильнее. Он прожил здесь так много лет – и это его тоже не пугало. А вот меня – пугает. – Месье Буке вздохнул. – Как видите, мы уже погрузили коробки. Спасибо, что так много упаковали за нас. Я оставлю вам мебель и всё в этом роде. Когда-нибудь здесь снова будет жить кто-нибудь из нашей родни – когда будет покончено с коммунистами. Когда вы их разгромите. Ну а пока я и дальше буду сдавать дом в аренду вашему Экуменическому совету и… – Он окинул Шкипа каким-то новым взглядом. – А вы случайно не из ЦРУ или какой-нибудь организации подобного толка?

– Нет.

– Вот и хорошо, – засмеялся он. – Тогда я спокоен!

– Вам не о чем волноваться.

Некоторые самые непрочные предметы Шкип трогать не стал – пусть брат сам отвечает за их упаковку. Месье Буке решил оставить принадлежавшую доктору скрупулёзно выполненную модель уха, составленную из фарфоровых косточек.

– Она проделала сюда такой долгий путь. Увозить её обратно так досадно, да и незачем. Наша задача – спасти для семейной библиотеки книги и бумаги. У нашей сестры к ним какая-то страсть. Бумажки, бумажки… Для неё это наше единственное наследие, но я ей говорю так: «Почему у нас вообще должно быть какое-то наследие? Гибели подвержено всё, всё хорошее и всё плохое. В этом мире столько войн, столько бурь! Разрушение на разрушении! Что случилось с Клодом? Пшик! – взрыв и больше ничего! Вот и со всеми нами то же самое – прах, пыль, пшик, вот и всё наше наследие»… Нет. Это я брать не буду. Очень уж оно хрупкое.

Своими толстыми пальцами брат разобрал и ощупал каждую деталь: наружное ухо с его pavillon[71] и lobe[72], потом conduit[73] и tympan[74], а там и labyrinthe osseux[75] с его vestibule[76] и fenêtres[77], его canaux semi-circulaire[78], и nerf auditif[79], и limaçon[80], и длинный туннель trompe d’eustache[81], уходящий в глубину черепа. Даже мельчайшие внутренние косточки – marteau[82], enclume[83] и étrier[84] – и губчатые на вид cellules mastoïdiennes[85] были огранены и подписаны.

– Ах! Такое всё маленькое, такое филигранное, старинная вещица – она у него, по-моему, чуть ли не со школьных лет. Клод получил сертификат то ли в 1920, то ли в 1921 году. – Неожиданно он спросил: – А знаете тот подземный ход, в котором Клод взлетел на воздух? Видели его?

– Нет, к сожалению, не видел.

– Avez-vous français? Un peu?[86]

Они перешли на французский, и беседа вскоре свелась ко всяким пустякам. По-видимому, этот крупный, солидный мужчина наслаждался той степенью откровенности, какой мог достичь в беседе на языке, на котором ему было не так легко вуалировать свои мысли.

Сэндс предложил месье Буке остаться до утра, но тот, кажется, побаивался проводить ночь на вилле, хотя на дорогах могло быть небезопасно. Всё уже погрузили в фуру. Он уехал, как только стемнело.

Несколькими неделями ранее месье Буке послал на условный адрес липового Экуменического совета письмо, в котором известил о дне своего прибытия. За это время Сэндс успел привязаться к некоторым из текстов покойника – паре безвестных ежеквартальных журналов и пыльных книг – и поместил их к себе в боксы, спрятал от докторовых родственников и наследников. Брат уехал без них.

И вот несколькими неделями позже Сэндс всё трудился над переводом абзацев, подчёркнутых доктором, – образчиков философии каких-то французских учёных мужей, о которых Шкип никогда и слыхом не слыхивал, малопонятных пассажей, которые необъяснимым образом бередили сердце, например, вот такого отрывка из статьи под названием «D’un voyage au pays des tarahumaras»[87] за авторством некоего Антонена Арто[88]:

Que la Nature, par un caprice étrange, montre tout à coup un corps d’homme qu’on torture sur un rocher, on peut penser d’abord que ce n’est qu’un caprice et que ce caprice ne signifie rien. Mais quand, pendant des jours et des jours de cheval, le même charme intelligent se répète, et que la Nature obstinément manifeste la même idée; quand les mêmes formes pathétiques reviennent; quand des têtes de dieux connus apparaissent sur les rochers, et qu’un thème de mort se dégage dont c’est l’homme qui fait obstinément les frais – et à la forme écartelée de l’homme répondent celles, devenues moins obscures, plus dégagéls d’une pétrifiante matière – des dieux qui l’ont depuis toujours torturé; quand tout un pays sur la Terre développe une philosophie parallèle à celle des hommes; quand on sait que les premiers hommes utilisèrent un langage des signes, et qu’on retrouve formidablement agrandie cette langue sur les rochers; certes, on ne peut plus penser que ce soit là un caprice, et que ce caprice ne signifie rien.

Вооружившись авторучкой и чистым листом бумаги и обложившись стопкой словарей, он ринулся в бой против его ужасающей невразумительности:

Когда Природа по какой-то странной прихоти внезапно изображает на каменной глыбе тело человека, подвергаемое пыткам, сначала кто-нибудь может подумать, будто это просто случайность, которая не означает ровным счётом ничего. Но когда в течение многих дней езды в седле он видит всё ту же осмысленную формулу повторённой несколько раз, когда Природа упрямо выражает одну и ту же идею; когда раз за разом возвращаются всё те же патетические формы; когда в каменных глыбах проявляются головы знакомых богов и когда возникает тема смерти, за которую человек настойчиво платит цену; когда в них отражается – становится менее смутным, более отделимым от каменного вещества – расчленённый облик человека, облик богов, которые всегда его истязали; когда целый край вырабатывает философию, параллельную философии населяющих его людей; когда становится известно, что первые люди общались языком жестов, и когда этот язык оказывается величественно высечен на скалах – вот тогда уж точно нельзя будет подумать, будто это просто случайность, которая не означает ровным счётом ничего.

Да, намерение таинственного месье Арто было не установить, как и расположение этой его страны племени тараумара – то ли где-нибудь в Новом Свете, то ли исключительно в голове этого самого Арто; однако причина, по которой доктор выделил этот пассаж, была очевидной: он и сам ощущал себя изнурённым путником, что бредёт по не поддающейся никакому истолкованию чужой земле.

Сам доктор тоже таил в себе некое зашифрованное сообщение. По-видимому, он прекратил заниматься медициной задолго до смерти, но уезжать домой не захотел. Сэндс подумал, что он его понимает.

А ещё, вдобавок к нескольким печатным изданиям, Сэндс сохранил у себя одну из тетрадей с личными записями доктора. Проще говоря – украл. Заметки покойника были написаны чётким квадратным почерком, и их перевод, наряду с переводами особо отмеченных доктором пассажей, Шкип заносил в свою собственную тетрадь.

Уважаемый профессор Жорж Батай![89]

В марте 1954 года я прочёл в рукописной форме Ваше эссе «Доисторическая живопись: Ласко, или Рождение искусства» в отделении Библиотеки изящных искусств в Сорбонне, где работает супруга моего брата. Я тогда навещал родные места, приехав из Индокитая, где осел вот уже как тридцать лет.

Шкип узнал это название – «Lascaux, ou, La naissance de l’art» – большой, красивый том с цветными репродукциями наскальных рисунков из системы пещер во французской местности Ласко; он проклял себя за то, что упустил книгу, но та казалась слишком ценной, чтобы воровать её у владельца.

Недавно я приобрёл и саму книгу с фотографиями. Без сомнения, она великолепна.

Могу ли я обратить Ваше внимание на книгу Жана Гебсера, австрийского «профессора сравнительного цивилизациоведения» – «Пещера и лабиринт»? Цитирую:

«Возврат в пещеру, хотя бы и мысленный, есть откат от жизни к стадии нерождённости.

Пещера есть материнский, матриархальный аспект мироздания…

Церковь Святой Марии Морской в Сент-Мари-де-ля-Мер в местности Камарг, что на юге Франции, в которой цыгане поклоняются Саре, чёрной мадонне».[90]

(Месье Батай, в Испании под Гранадой живут в пещерах три тысячи цыган.

Месье Батай, являет ли разум собой лабиринт, через который ощупью пробирается сознание, или же разум являет собой безграничную пустоту, в которой возникают и исчезают отдельные ограниченные мысли?

Месье Батай! Мы представляем себе, что в пещерах всё чёрное, но разве оно не бледное, очень бледное, почти прозрачное…)

«Тесей, вступая в лабиринт, заново входит в материнское чрево с целью получить возможное повторное рождение – гарантированную защиту от повторной, неминуемой и кошмарной смерти».

(Месье Батай, в 1914 году граф Бегуан обнаружил в Пиренеях пещеру Трёх Братьев – в ней есть туннель, по которому можно протиснуться лишь ползком, как по родовому каналу, оканчивается же он обширным залом, расписанным палеолитическими изображениями охоты возрастом в двенадцать тысяч лет, включающими фантастических полулюдей-полузверей. Этот зал использовался для посвящения мальчиков-подростков в мужчины в ходе обряда ритуальной смерти и нового рождения.)

«Если пещера символизирует защищённость, покой и безопасность, то лабиринт выражает идею поиска, движения и опасности».

(– поиска выхода, месье Батай, поиска возможности для бегства? Или же поиска некоей тайны в самом сердце этого лабиринта?)

После более чем шестидесяти лет жизни я наконец вижу себя.

Хаос, анархия и страх: вот что меня влечёт: вот чего я желаю: быть свободным.

Да!

Над текстом неоконченного письма Буке к учёному Батаю – страстного, замысловатого, многословного – Шкип всё ещё трудился.

Через месяц безвылазного сидения в берлоге он позволил pére Патрису выманить себя на свет божий – посмотреть туннель, в котором пропал доктор Буке. Они прошли до северного конца деревни, свернули на запад и едва ли с полкилометра двигались по какой-то тропе. У подножия размытого дождями склона холма в земле зияла неглубокая впадина – не более того. Роковой взрыв вызвал обвал у входа в подземелье, а дожди окончательно его замуровали. Так же как и в случае со многим другим в этой стране, вход в её глубины был ему заказан.

– Здесь безопасная зона, – объявил священник. – Туннель не использовался по назначению.

– А кто же установил растяжку?

– Уверен, он сам прихватил с собой динамит. Немного динамита – видимо, чтобы пробиться через завал. А потом – подорвался сам.

По пути назад Шкип признался священнику:

– Рад, что мне не пришлось заходить внутрь.

– Внутрь туннеля? А зачем вы хотели туда зайти?

– А я и не хотел.

– Прошу прощения?

– Я трус, père Патрис.

– Это хорошо. Жить будете дольше.

Священник уже много раз заглядывал в виллу на ужин. Если бы ему не приходилось мотаться туда-сюда по всей округе по каким-то приходским нуждам, он бы заявлялся в гости каждый вечер. Кухня в усадьбе была хороша на диво. Госпожа Зю, как оказалось, умела готовить омлеты, соусы, всевозможные лакомства, словом, всё, для чего во французском языке имелось название, и хотя ей часто не хватало каких-нибудь экзотических ингредиентов, она всё же подавала к столу немудрящие аппетитные блюда из свежей рыбы или свинины с рисом и дикорастущей зеленью, а на десерт – местные фрукты. К обеду она выпекала вкуснейшие булочки и золотистые караваи: здесь, чувствовал Сэндс, можно было в буквальном смысле прожить лишь на хлебе и воде.

За эти десять дождливых недель полковник не сподобился навестить его ни разу. За исключением встреч со священником два или три раза в месяц и с Нгуеном Хао примерно так же часто, Шкип проводил время наедине с самим собой и вернулся к естественному для себя одиночеству – уж это-то он, единственный сын работающей матери, да притом ещё и вдовы, за собой знал – к одиночеству дождливых вечеров после уроков. В самой маленькой из трёх спален на втором этаже он всецело отдавался своему призванию – вершил судьбы разрозненного архива данных из дядиной картотеки под кодовым номером «2242». То было весьма томительное времяпровождение. За один присест удавалось перебрать лишь самую малость. Карточки полковника были разложены в алфавитном порядке согласно фамилиям людей, которых когда-либо допрашивали или упоминали в ходе допросов в промежутке между 1952 и 1963 годом по всей территории теперешнего Южного Вьетнама. Он уже миновал стадию «вырезать – вклеить» и перешёл к составлению для каждого из девятнадцати тысяч дубликатов новых заголовков и расстановке учётных карточек согласно упомянутым в них топонимам, чтобы когда-нибудь – ещё нескоро! – стало можно разобраться во всей этой информации постольку, поскольку она касалась конкретного уезда, деревни или города. Почему, интересно, они с самого начала не додумались придерживаться такого принципа категоризации? И почему вообще его должно было это волновать? Что касается программы «КОРДС/Феникс», то её исполнители с риском для жизни выбирались на задания, проводили допросы, делали заметки и переводились на другие посты. Он страстно желал наткнуться на какую-нибудь зацепку и раскрутить её до какого-нибудь ошеломляющего разоблачения – скажем, установить, что премьер-министр Республики Вьетнам Нгуен Као Ки шпионит в пользу Вьетконга или что в гробнице какого-нибудь императора лежит припрятанное от расхищения французами многомиллионное состояние, – но нет, ничего, все усилия оборачивались прахом; он физически ощущал бесплодность, проводя пальцами по этим несчастным карточкам. Не только сами данные оказывались столь же тривиальны и перепутаны, как и данные «КОРДС/Феникса», но и срок их годности, как выяснилось, истёк. Эти карточки три на пять дюймов годились теперь лишь в музейные экспонаты. Разве что в этой роли они ещё обладали какой бы то ни было привлекательностью.

В начале августа Хао привёз ему более толстый франко-английский словарь – как Шкип и просил – и пакет фотокопий от полковника: знаменитую в своём роде статью из «Стадиз ин интеллидженс», озаглавленную «Заметки о двойном агенте», за авторством Джона П. Диммера – младшего и неполный черновик статьи самого полковника, той самой, которая доставила ему какие-то неприятности, семь печатных страниц со сделанными вручную пометками – мыслями, бередящими сердце сильнее, чем вся писанина на французском, более зловещими, чем туманные предостережения Эдди Агинальдо. С одной стороны, они были чрезвычайно разумны, с другой – угрожающе крамольны.

К «Двойному агенту» Диммера полковник приложил сопроводительную записку:

Шкипер, освежи знакомство с Дж. П. Диммером и пробегись глазами по страницам из моих черновиков. У меня есть ещё, но там полный бардак. Буду высылать их тебе по частям. А то ещё с ума сойдёшь, если попытаешься в них разобраться.

Сэндс хорошо помнил тот день, когда в последний раз слышал упоминание про «Заметки о двойном агенте». Запомнился он ему, правда, не из-за самого этого упоминания, а из-за некоторых других комментариев, которые тогда позволил себе полковник.

Вместе с сержантом Штормом он приехал в тот день избавить на время племянника от «КОРДС/Феникса». Изредка полковник брал его с собой пообедать – и на этот раз обед происходил на террасе отеля «Нью-Пэлас». Висящая у верхнего конца лестницы вывеска возвещала, что сегодня состоится «ФЕСТИВАЛЬ ГАМБУРГЕРОВ». Шкип заметил, что погода снова пасмурная, а Джимми Шторм сказал: «В тропиках вообще неба не бывает». Джимми оделся в штатское и вёл себя очень оживлённо: Шкип подозревал, что тот принял бензедрин.

Полковник сидел, покачиваясь на стуле и положив руку на перила террасы, за его спиной расстилалась восточная половина Сайгона, а перед ним – длинный фуршетный стол, видимо, тот самый «Фестиваль гамбургеров». В левой руке он сжимал коктейльный бокал.

– Управление сейчас в шоке. Вся эта история с Кеннеди и заваруха с заливом Свиней порядком вышибла нас из колеи. Мы не понимаем, как себя вести, как выполнять свою миссию. Тыкаемся там на Кубе как слепые котята – и мы как управление, и мы в масштабе целого государства. Мы – Россия западного полушария.

Сэндс спросил:

– А как вы оцениваете наши перспективы во Вьетнаме? На данный момент?

– Зависит от вьетнамцев, Шкип. Мы так долго твердили: «Зависит от вьетнамцев», что эта фраза уже звучит как пустой трёп, однако это правда. Вопрос в том, как именно мы им поможем. Ты, я, мы, все, кто сидит за этим столом. То есть мы трое. Думаю, нам нужен новый подход. Нам нужно стать более нахрапистыми в работе с данными.

– Нахрапистыми?

– Нам троим.

– Нам?

– Со сбором разведданных основной вопрос заключается в том, на каком этапе перестаёшь проявлять инициативу. Соберёмся ли мы с силами, нахраписто перелопатим всё вверх дном, нахраписто накопим кучу информации, а потом безразлично предоставим кому-нибудь её фильтровать? Нет. Какая-то фильтрация идёт непрерывно, на каждом уровне.

– Какой-то отсев, – вставил Джимми.

– А меня, Шкипер, не устраивает этот чёртов отсев. Ведь среди всего прочего отсеивается и та самая особая крупица информации, которая потревожит наше начальство и испортит нам жизнь. А в сухом остатке остаётся ложь, которая и ложится начальству на стол, – радостная ложь, чудовищная ложь.

– Радостное чудовище, – вставил Джимми.

– Ложь поступает на самый верх, а вниз спускается неверный политический курс, ошибочный политический курс. Движется намеченными путями, порождает новые завиральные идеи, а у нас здесь, в поле, уже руки трясутся, как у сумасшедших. Тогда, раз уж нам так велено, мы представляем отчёт, в котором тщательно и досконально показывается, как мы мечемся туда-сюда и производим хаос. Ты ведь знаешь, Шкип, как это работает: вспомни Минданао. Мы бросаемся из крайности в крайность – то мы действуем робко и непродуктивно, то ретиво и глупо.

– Ретиво – подходящее словечко, – вставил Джимми.

Полковник молвил:

– Зачем нам ждать, когда из сердцевины улья спустят очередную глупость? Почему бы не порождать собственные планы действий?

В этот самый момент Джимми обратил внимание, что за другой столик села клиентка – довольно высокая женщина азиатской наружности, весьма привлекательная, поразительно ухоженная, укутанная в шелка; он тут же сказал:

– Так и тянет обмакнуть своё мясцо в её пикантную подливку!

– Ха-ха-ха! – расхохотался полковник.

Его личный шут выловил пальцами из соуса ломтик мяса и с причмоком отправил в рот.

– А может, этого хочется Шкипу.

…Черновик статьи начинался с фотокопии рукописной заметки – Сэндс сразу узнал рубленый, печатный почерк полковника:

ВВЕДЕНИЯ У НАС ЕЩЁ НЕТ

Хотелось бы возродить различие между аналитической работой и разведкой – ясность мысли, чистота языка, точность изложения и т. д., ясность фактологии – принимая во внимание то, как отсутствие ясности привело к полному извращению разведывательной функции нашего Управления. Его мотивов и его целей. И средств. И методов.

Давайте особо отметим этот пункт – различие между аналитической работой и разведкой.

Оруэлл – «Политика и английский язык»

Сойдёт за введение…

ЗДЕСЬ В ОБЩИХ ЧЕРТАХ УКАЗАТЬ, ЧТО МЫ ГОВОРИМ О ДВУХ ФУНКЦИЯХ СПЕЦСЛУЖБ – О РАЗВЕДКЕ И ОБ АНАЛИТИКЕ. А ТАКЖЕ ПРО РАЗМЫВАНИЕ ГРАНИЦ МЕЖДУ ЭТИМИ ДВУМЯ ПОНЯТИЯМИ И Т. Д.

Со следующей страницы начинался отпечатанный материал. Шкип заранее готовил себя к сбивающей с толку идейной чехарде. К третьему предложению стало понятно, что и здесь не обошлось без участия полковника:

Перекрёстная контаминация двух функций

Наши фигуры речи в отношении процесса коммуникации предоставляют нам готовый образец для обсуждения этого явления. Мы говорим о «линиях» связи и командно-административных «цепочках», напоминая себе, что данные передаются через череду тех, кто их интерпретирует, линейным и взаимосвязанным образом. Что касается функций наших разведывательных служб, то мы рассматриваем это движение как происходящее на местах и завершающееся в архивах, в планах или операциях. Точные данные, собранные тем или иным сотрудником в полевых условиях, замедляются по мере того, как текут вверх по цепочке инстанций, и в конечном итоге неожиданно стопорятся из соображений, касающихся их воздействия – на другие операции, на цели высшего руководства и даже на продвижение по службе сотрудника, передавшего их, – до тех пор, пока по параллельным структурам не поднимутся какие-нибудь другие данные, связанные с ними и способные их подтвердить, или – к нашему большому сожалению, а может, и к опасению, – пока у командного центра не возникнет потребности в этих данных для оправдания какого-либо политического курса, а те, у кого эти данные на руках, не почувствуют этой потребности.

Это промедление и сомнение – верный признак того, что к разведывательной функции примешалась аналитическая. Данные интерпретируются, пусть даже, может быть, и бессознательно, и заранее имеет место ожидание, что они произведут на командный центр какой бы то ни было эффект. Здесь речь идёт о «влиянии командного авторитета» на разведывательную функцию, и тот факт, что у нас есть для этого явления специальный термин, подтверждает его существование; впрочем, в принципах действия, в механизме этого командного влияния мы так до сих пор и не разобрались.

Перекрёстная контаминация двух функций

Пока данные простаивают в цепочке, ожидая 1) накопления достаточного давления, чтобы протолкнуть их дальше наверх и 2) подкрепления со стороны каких-либо связанных с ними материалов, грань между агентурно-оперативными и документальными разведданными оказывается под угрозой и в конце концов не выдерживает и рушится. Проще говоря, потребность проверять достоверность источников поддаётся давлению процесса. В результате имеем перекрёстную контаминацию: данные, полученные от агентов, снискавшие дурную славу своей ненадёжностью, становятся основой для сомнительных интерпретаций документальных источников, а эти интерпретации, в свою очередь, начинают рассматриваться как проливающие свет на данные из агентурных источников.

Перекрёстная контаминация этих двух категорий, оперативно-агентурных разведданных и документальных разведданных, является подпроцессом более широкомасштабного размывания границ между функцией разведки и функцией аналитики.

Перекрёстная контаминация двух волн

В то же время не следует забывать, что интерпретационная обработка данных всегда меняется в зависимости от текущего политического курса. Перекрёстная контаминация приводит данные в расплывчатое, пластичное состояние, и они рано или поздно становятся непригодны ни для чего, кроме как стать элементом внутренних бюрократических и политических интриг.

Не будем пока останавливаться на детальном рассмотрении процессов, путём которых потребности командования сообщаются по цепочке вниз. На данном этапе достаточно будет признать, что чувство того, что требуется командному центру, всё же спускается по цепочке таким же путём волнообразных колебаний, каким данные сообщаются снизу вверх. В результате получается перекрёстная контаминация двух волн.

Следует подчеркнуть, что этот процесс имеет совершенно иную природу, нежели процесс сбора разведданных нашим Управлением в его самой ранней инкарнации, Управлении стратегических служб (УСС). Тогда функция разведки почти не затрагивалась политическим курсом, поскольку политический курс – это мирная игра, тогда как УСС служило организационной структурой, преследовавшей военные цели. С тех времён у нас и сохраняется старая модель: «поле – архив», «поле – план», «поле – план – операция». Впрочем, эта модель уже не удовлетворяет нашим потребностям.

Модель цепочки, по которой две волны данных, находящихся под давлением, перекрёстно накладываются друг на друга, более соответствует настоящим процессам, происходящим у нас в Управлении на сегодняшний день. Давление сверху вниз проистекает из потребностей центра, в то время как давление снизу вверх проистекает из потребности удовлетворить нужды центра.

На данном этапе дискуссии следует ещё раз признать бесполезность вышеописанного процесса, так как мы уже явственно обозначили ту категорию службы, в которой разведка становится полезной, то есть при преследовании военных целей.

Перекрёстное оплодотворение двух целей

Эта статья оставит открытым вопрос, как приложить выводы из данной усовершенствованной модели к нашему текущему военному положению, то есть к ситуации в Южном Вьетнаме. Впрочем, некоторые мысли требуют дальнейшего рассмотрения.

Войны ведутся либо с целью достижения неких политических целей, как в случае революций, либо с целью обеспечения выживания, как в случае контрреволюций. (Пространное отступление: мы оставляем без внимания те частные случаи, когда между этими двумя целями теряется чёткая разница, к примеру, когда национальные государства ввязываются в построение империй, в создание рынков сбыта или в оборону против агрессий этих двух типов. Также мы сознательно упускаем из виду уточнения и тонкости, которые возникнут при обращении к идеям Клаузевица и Макиавелли. Повторно подчёркиваем: мы всецело сосредоточены на применении усовершенствованной модели для рассмотрения роли разведки в текущей обстановке военного времени – и, таким образом, упрощаем картину.)

Здесь на полях была начерчена стрелка, которая вела читателя к сделанной от руки пометке у нижнего края страницы:

Ф: пока неплохо. В концевой части следует указать, что мы приглашаем всех читателей к дальнейшему размышлению. Главная мысль, на которой стоит закончить: цель Вьетконга/армии Северного Вьетнама – политическая революция, перекрёстно оплодотворённая целью выживания нации. Приглашаем к размышлению относительного того, какую роль играют в этом США, также как относительно наших целей – что мы здесь делаем? И какова во всём этом роль разведки? И как нам вернуть понимание целей военного положения и заставить всё Управление вновь вручить разведывательной службе её первоначальную роль?

Необходимость точечной активности

С другой стороны, у Соединённых Штатов, даже в данной обстановке военного времени, отсутствует ясное понимание целей войны. В сущности, мы ведём игру пешками с подспудно выраженной задачей не выводить вперёд задние ряды – более сильные фигуры, другие мировые державы. Для всей совокупности разведывательных структур это обстоятельство означает, что для создания «поля деятельности», на котором будут восстановлены и повторно пущены в ход первоначальные задачи разведки, следует создать изолированное положение. Мы пользуемся термином «поле деятельности», но предположим в качестве альтернативы, что некий точечный отрезок коммуникационной цепи следует изолировать от давления сверху и снизу – как от давления «подначального благоразумия» снизу, так и от давления «командного авторитета» сверху. Такое изолированное положение едва ли можно будет создать в приказном порядке силами самого командования, так что оно должно будет возникнуть в результате инициативы данного управления или некоторых из его членов.

На полях:

Ф: исправь как-нибудь так, чтобы это звучало менее самонадеянно и более расплывчато – «имеющий уши да услышит». – ФКсС. Только учти, Ф, – время не терпит. ДИХОТОМИЯ «МОБИЛИЗАЦИЯ – ПОРАЖЕНИЕ», брат мой.

Кто ему помогал? И кто такой этот «Ф»? Фосс, надо полагать. На последней странице имелась новая пометка, написанная почерком полковника:

Дымовое древо (дымовой столп, огненный столп) – «путеводный свет» подлинного предназначения разведки – восстановление в качестве основной функции разведывательных операций сбора разведданных, а не подведения логического обоснования под политический курс. Потому что в противном случае следующим шагом будет использование разведки одержимыми жаждой власти, циничными и пресыщенными бюрократами-карьеристами для оказания влияния на политический курс. Окончательным шагом будет создание дезинформации и скармливание её нашей политической верхушке, чтобы взять под контроль курс правительства. А ещё: «Дымовое древо» – обратить внимание на сходство с ядерным грибом. ХА-ХА!

Затем – снова текст, отпечатанный на машинке, Фосс:

Можно предположить следующий шаг, ещё дальше окончательного. Рассмотреть вероятность того, что некая клика или точечная группа решит состряпать дезинформацию независимо от представлений руководства о своих собственных нуждах. И будет скармливать эту дезинформацию врагу с целью повлиять на его принятие решений.

…«ХА-ХА!» Шкип прямо слышал дядин смех. Как тогда на террасе, когда тот хохотал над похабными намёками Джимми. Пока Джимми обсасывал пальцы, полковник сказал Шкипу:

– Помнишь статью Дж. П. Диммера про двойного агента?

– Тысячу раз её перечитывал.

– Предположим, у тебя есть такой агент.

– А у нас он есть?

– Предположим.

– Ладно.

– А ещё предположим, что ты хочешь загнать ему какую-нибудь дезу.

– Дезу? – переспросил Шкип. – Не припомню, чтобы у Диммера обсуждалось такое.

– Достань-ка ему копию, сержант.

– Копию чего?

– Этой статьи под названием «Заметки о двойном агенте». В моей пачке «Стадиз ин интеллидженс». Зимний выпуск за шестьдесят второй год.

– Ничего себе у вас память!

– Так вот, предположим, в Ханое поверят, будто какой-нибудь самодур из штатовского руководства решил шарахнуть ядрёной бомбой по гавани Хайфона.

– Шутите?

– Разве это не выбьет дядюшку Хо из колеи – хотя бы ненадолго? Если вдруг он подумает, будто парочка свихнувшихся подонков решила не спросясь положить конец всей этой канители?

– Это же всё чисто гипотетически, я надеюсь?

– Шкип! У тебя случаем в кармане ядрёная бомба не завалялась?

– Нет.

– И где раздобыть, не знаешь?

– Нет.

– Нет так нет. Это же отдел «Пси». Мы говорим о том, как поколебать вражеский рассудок.

– Полёт нашей мысли не знает границ, – заявил сержант Шторм. – Это почти как йога или ещё какая-нибудь духовная практика.

Тут Сэндсу вспомнилось и другое изречение сержанта Шторма: «Мы стоим на передовом рубеже самой реальности. Ровно там, где она превращается в мечту».

* * *

После первого похода в «Фиолетовый бар» у Джеймса только и было мыслей, что о том, как бы вернуться туда в любую свободную минуту, попить там пива да поснимать тёлочек, а потом вернуться ещё разок да повторить всё по новой, и никакой высшей цели в жизни он и представить не мог.

О матери он не забывал. Из своего первого жалования отправил ей половину. После этого отправлять было уже нечего. Все последующие выплаты уходили на веселье.

Апрельская погода не походила на весеннюю – было просто жарко. Потом на всё лето зарядил один нескончаемый ливень. В октябре и ноябре стало прохладнее и суше. В день Благодарения на базе подали индейку, но в горло Джеймсу она не полезла. В других столовых подавали настоящую индейку, а тут принесли жестянки с чем-то бесцветным и водянистым. «Рождество, – предрёк Фишер, – ещё всем нам сердца разобьёт».

Сперва Джеймс посылал Стиви бесчисленные короткие, вымученные записки, отправлял ей почтой всякие безделушки, которых накупил в Сайгоне, лелеял её письма к себе, читая написанные ей слова, пытался рисовать в воображении её лицо и голос. А затем в один прекрасный день она как-то сама собой изгладилась из памяти. У других парней всё было иначе. По мере того, как тянулся их срок, они лишь сильнее сохли по своим оставшимся на родине девчонкам, и когда дело шло к демобилизации, считали дни и восторженно грезили о том, как наконец дорвутся до белого мяса, до белого мяса, до белого мяса… Ну а Джеймсу хотелось только того, что он получал в «Фиолетовом баре», и наплевать, какого цвета было тамошнее мясо.

Вести от Стиви приходили беспрестанно – обычно это были короткие записки, которые она строчила на уроке машинописи, в точности такие же, какими она могла обмениваться исподтишка с любым другим одноклассником, как если бы Джеймс сидел за партой в двух рядах от неё и дремал, а не расстёгивал брюки в бункере, освещая фонариком оголённый пах и разглядывая жуткий багрово-красный воспалённый участок кожи – дрожащий огонёк изменял его цвет до какого-то почти зеленоватого оттенка. «Это не из-за шлюх, это не из-за шлюх, – твердили другие парни, у которых он всё выпытывал и выпытывал об этой напасти, – это просто такая хрень, такая паскудная тропическая хрень из-за пота, из-за жары, из-за джунглей, а от той бодяги, что тебе выдают, она постепенно сойдёт. А яйца брить ни к чему. Так что не парься. И яйца не брей». Письма от Стиви, её буквы i, увенчанные кружочками вместо точек, ужасали его в той же степени, что и кожные опрелости. Ответов он почти никогда не писал.

«Я прошёл с тобой лишь полдороги до любви», – написал он ей как-то раз, процитировав какое-то из стихотворений Эванса к его собственной подруге.

«Я буду ждать тебя вечно, – написала она в ответ, – буду верной тебе до конца».

На это так и подмывало написать: «Не надо быть верной, потому что я тебе изменил». Но вместо этого он просто не стал отвечать ничего.

На Рождество он получил открытку от матери и до боли не хотел её распечатывать – наверно, там будет очередное нытьё насчёт денег. Но в открытке оказались лишь стандартные холлмарковские вирши про Спасителя в яслях, про пастухов, про чудесную звёздную ночь, в которую родился Христос, а под ними подпись: «С любовью, мама».

* * *

Лейтёха-чокнутый взял с собой патрульный отряд, и первым, что им подкинуло его невезение, оказалась «паучья нора» с двумя мёртвыми вьетконговцами. На неё Чокнутый наткнулся самолично: сойдя с тропы, чтобы обойти поваленное дерево, провалился ногой под соломенное покрытие, да и наступил на голову одному из трупов. Несколько членов «Эха» оттолкнули ствол в сторону, поддели пробитую крышку из бамбука и травы и увидели двух мертвецов, одного на другом, раскисших от сырости и вонючих; в пустых глазницах кишели муравьи. Дерево упало, ствол завалил окоп и поймал их в ловушку, а за ночь поднялись грунтовые воды, да, видимо, так быстро, что они захлебнулись, едва начав выкапываться наружу. Лейтёха-чокнутый захотел допросить всех поблизости. Первый человек, к которому они подошли, – он как раз возвращался с поля с вязанкой хвороста на плечах – бросил ношу на землю и кинулся наутёк, а двое из «Эха» тут же помчались за ним по пятам. Остальные сели на корточки и стали ждать.

– Подкинула эта гора нам дерьма в штаны, – сказал Лейтёха-чокнутый.

Большинство из них пробыли здесь слишком мало, чтобы ощутить в воздухе перемену. Флэтт и Джоллет уехали, людей перебрасывали из подразделения в подразделение, так что из старичков во взводе остались только специалист четвёртого ранга Хьюстон, которого все знали под кличкой «Ковбой», и Чёрный Человек, безымянный сержант. На данный момент появился ещё один чернокожий парень, рядовой первого ранга Эверетт, который хоть и откликался на свою фамилию, но общался только с Чёрным Человеком, и притом очень тихо, так что никто другой его не слышал.

– Кстати, насчёт дерьма, – сказал Лейтёха-чокнутый, направился за кустики, и вышел, застёгивая ремень, как раз через минуту, когда вернулись двое пустившихся в погоню – без местного жителя.

– Не повезло?

– Ушёл.

– Он под землёй, сэр.

– Ну, это мы так думаем.

– Там туннель, сэр.

– Сука! Полковнику только не говорите, – огорчился Лейтёха.

– Это вот тут, прямо рядом.

Весь отряд окружил дыру два на два фута, которая определённо походила на врата в подземный мир. Лейтёха-чокнутый опустился на колени, посветил фонариком вниз и немедленно встал.

– Да, такие вот они все и есть. Уходят полого вглубь на три-четыре фута, а потом резко ныряют вниз. А ну, разойдись! – приказал он им, выдернул чеку у гранаты, закатил её в нору и как угорелый побежал прочь. Взрыв прозвучал как-то мелко и приглушённо. Комья земли взлетели к небу и дождём посыпались вниз. – Хер поймешь, – протянул он. Поставил двоих у норы, а сам вместе с остальными вернулся к трупам.

Здесь, на южном склоне горы, они патрулировали некое подобие шоссе. Бульдозером Д-6 удалось расширить тропу от базы «Эха» на пять километров. После этого начинались скалы и овраги, непроходимые для автотранспорта. Лейтёха-чокнутый вызвал по рации сержанта Хармона, и тот выехал им навстречу на джипе.

– Мне эти мертвяки тут нахер не сдались, – сказал он Хармону. – Уволоки их отсюда подальше. Если на горе есть ещё вьетконговец, так пусть он и мучится вопросом, мёртвыми мы их взяли или живыми. Видите, – обратился он к остальным, – вот так и работает отдел «Пси»: ебёт вьетконговцам мозги.

Они с сержантом сели в джип и стали наворачивать сухпай, пока кого-то из отряда не посетила мысль, что можно ведь вытравить местного из туннеля – если, конечно, он действительно там – с помощью бензина.

Трое подняли с кормовой части вездехода полупустую бочку в пятьдесят пять галлонов и подкатили её с дороги к входу в туннель – бочка катилась зигзагом, а люди матерились и продирались через заросли. Остальной патруль собрался понаблюдать за процедурой. Двое опрокинули ёмкость над норой, а третий постучал по крышке прикладом своей эмки, чтобы та расшаталась.

Увидев это, Лейтёха-чокнутый немедленно подошёл ближе. Чуть приоткрыл рот и с немым укором выставил голову вперёд.

– Мы в процессе ликвидации, – объяснил человек.

– Уэйн, это же винтовка, а не кувалда.

– Виноват, сэр. Я это просто к тому, что сейчас мы этого блядского гука отсюда вышибем.

Они отвинтили крышку, выплеснули едко пахнущее содержимое бочки в нору, и рядовой первого ранга Уэйн, крупный, бестолковый детина из Айовы, раскорячился над тёмным провалом, чиркнул спичкой и уронил её вниз. Взрывная волна подбросила его в воздух, и он, завыв, как артиллерийский снаряд, пронёсся у них над головами и грохнулся где-то за верхушками деревьев.

– Кто следующий? – спросил сержант Хармон.

Двое напарников рядового Уэйна кинулись на поиски товарища. Вернулся он держась за них с обеих сторон и прихрамывая.

– Ты забыл крикнуть: «Ложись!»

Кажется, он не получил серьёзных повреждений. Только и сказал:

– Теперь я знаменит!

– Полковнику не понравится, что ты его туннель разъебал, – сказал Лейтёхе-чокнутому Чёрный Человек.

Лейтёха-чокнутый обнял Чёрного Человека за плечи, а сержант подошёл к нему спереди и взглянул в лицо.

– Кто-то должен проверить состояние туннеля.

– А почему бы тебе туда не спуститься, а, Чёрный?

– Мне?

– Ага. Полазать там, поглядеть, чё да как.

– Посмотреть, а вдруг это такой туннель, из которого живьём не вернуться.

– Да там ни хрена от туннеля этого не осталось, лейтенант, сэр.

Лейтёха-чокнутый притянул Чёрного Человека вплотную к себе за плечи и сказал:

– Мы ползём по туннелям, бог с нами, чёрт с ними!

Вдруг голос подал Ковбой:

– Наверно, я спущусь.

Весь отряд тут же повернулся к нему. А затем так же дружно отвернулся. Все смотрели кто вверх, кто вниз, кто куда-то вдаль.

– Доброволец найден, – объявил сержант.

Лейтёха-чокнутый сказал Ковбою:

– Ну, порадуем полковника.

В последние дни полковник в «Эхе» почти не появлялся. Новички только мельком видели его фигуру издали. Ковбой спросил у Хармона:

– А он прямо вот настоящий полковник?

– Ну я бы не сказал, что он всего лишь плод моего воображения.

– Что бы это значило?

– Надо полагать, это значит, что он настоящий, рядовой. Надо полагать, если бы он отдавил вдруг тебе мизинец, ты бы заорал во всю глотку.

– Ну не знаю, – протянул Ковбой. – Мне чаще доводилось сидеть на коленях у Санта-Клауса, чем своими глазами видеть этого полковника. Так что для меня он менее реален, чем Санта-Клаус…

– Вот, – протянул ему Хармон собственный фонарик. – Прихвати с собой про запас.

Ковбой зажёг фонарик и полез в дыру головой вперёд, так, как это на глазах у некоторых из них делали «кучи-кути».

Когда он совсем спустился, когда он пропал из виду, остальные окружили нору и стали ждать. То, что он решился на спуск в эту тайну мирового масштаба, не могло не внушать уважения – если не осмотрительностью такого решения, то хотя бы степенью его безумия.

Ходили слухи, будто туннели тянутся на целые мили. Там, внизу, обитали всевозможные чудовища, слепые рептилии и насекомые, что ни разу в жизни не видели дневного света, там располагались подземные госпитали и бордели, а также всякие жуткие вещи вроде куч гниющих трупов, оставшихся после зверств Вьетконга, мёртвых младенцев, казнённых монахов и священников.

– Держите меня за ноги! – донёсся из глубины норы его крик.

Его схватили за лодыжки и вытянули наружу. Внутри не было возможности развернуться.

– Там завал ярдов через двадцать, – доложил он Лейтёхе.

– И никого нет?

– Только я был, пока меня не вытащили, – сказал Ковбой.

* * *

Она проснулась около пяти в своей комнате в задней части дома. Окна были закрыты, но слышалось, как где-то вдали, на востоке, ближе к хребту Сьюперстишен, тявкают и завывают койоты. Сегодня никакой работы. Она легла в постель и стала молиться. «Дай, Боже, Беррису начать новый год с бо́льшим прилежанием в учёбе и дай ему обрести Господа в сердце своём. Дай, Боже, Биллу найти радость в своей службе и дай ему обрести Господа в сердце своём. Дай, Боже, Джеймсу остаться целым и невредимым на войне и дай ему обрести Господа в сердце своём…» Койоты скулили, будто раненые собаки. Недвусмысленно призывали Христа ко второму пришествию. Пусть он их не услышит. Пусть повременит Христос, пусть остаётся на небесах, покуда не будет спасена последняя душа на белом свете. А этой последней спасённой душой вполне может оказаться душа какого-нибудь из её сыновей. У неё имелись все основания думать именно так.

Она поставила ноги на пол и накинула поверх ночной сорочки фланелевую рубашку. Всё ещё темно. Снова легла – и немного погодя осознала, что опять заснула. Больше ей ничего не снилось. Тикали часы. Радиевый циферблат показывал без скольких-то минут шесть. Она встала и нашарила ногами тапочки.

В кухне налила в блюдце для кошки пару капель молока «Карнейшен». Ох, лишь бы она не попалась койотам! Или котам. Не хватало сейчас ещё и котят… По-прежнему темно. Беррис полночи не спал – смотрел ужастики по телевизору. Никак его было не вытянуть из этих липких сетей…

От горелки на плите зажгла сигарету. Вскипятила воду для растворимого кофе, села за кухонный столик – складной столик для игры в карты, – положила сигарету в пепельницу, одной рукой застегнула воротник рубашки, а другой поднесла к губам чашку. На востоке показались зеленоватые проблески рассвета. Окно давно не мыли. Ей оставались только молитвы. Молитвы, «Нескафе» и «Сейлем». Это было единственное время дня, когда она не чувствовала, что сходит с ума.

Она нечаянно пролила кофе: на стене вдруг зазвенел телефон. Да пребудет с нами Господь! Она подошла к стене и подняла трубку, желая подобрать слова, чтобы молить о пощаде надвигающуюся неизвестность. Однако перед лицом возможных ужасов смогла лишь пробормотать:

– Алло?

– Здорово, мам. Это Джеймс.

– Что?

– Мам, это Джеймс, мам. Звоню пожелать счастливого Рождества. Наверно, я немного поздновато.

– Джеймс?

– Это Джеймс, мам. С Рождеством!

– Джеймс? Джеймс! Ты где?

– Во Вьетнаме, как и раньше. Как и всегда.

– У тебя всё в порядке, Джеймс?

– Всё нормально. Всё просто превосходно. Как отпраздновали Рождество?

– У тебя всё в порядке там? Ты не ранен?

– Нет-нет. Всё нормально.

– Я так перепугалась, когда ты позвонил.

– Не хотел тебя пугать. Просто привет передать думал.

– Так у тебя всё в порядке!

– Да всё в норме, мам. Ты не пугайся, тут ничего страшного. Слушай, я вот только что новый денежный перевод отправил.

– Я очень благодарна.

– Ты прости, что я в последнее время ничего не слал.

– Знаю, трудно. Я на них особо и не рассчитываю, просто говорю, что это нам и правда хорошее подспорье.

– Попробую исправиться. Обещаю. Рождество-то как отпраздновали?

– Хорошо, Джеймс. Нормально. Ох, присесть надо бы… Дай-ка стул возьму. Ох как ты меня перепугал!

– Нечему тут пугаться, мам. Мне тут довольно неплохо живётся.

– Хорошо, я рада. Ты Стефани уже звонил?

– Стиви?

– Ну да, Стиви. Звонил ей уже?

– Да вот как раз подумывал ей звякнуть. Она у меня сегодня вечером следующая по списку.

– Сколько времени там сейчас у вас?

– Почти восемь вечера. Мы в армии всегда говорим «двадцать нуль-нуль».

– У нас тут в Финиксе шесть ноль восемь утра.

– Ну вот видишь.

– Отойди, лапушка, – сказала она. – Это я не тебе – тут у меня эта старенькая кошка.

– Она у вас всё ещё живёт?

– Да нет. То другая.

– А с той что случилось?

– Сбежала.

– Попалась, небось, койотам.

– Надо думать, да.

– Ну что ж, вы другую завели.

– Джеймс… – сказала она, и голос её вдруг оборвался.

– Я тут, мам.

– Джеймс!

– Мам, тебе не о чем переживать.

– Не могу я не переживать.

– Тут всё не так, как ты думаешь. Тут очень безопасное место. Я ещё даже краем глаза сражений не видел. Тут только патрули. Да и народ дружелюбный.

– Точно дружелюбный?

– Да. Так точно, мам. Все такие приветливые.

– А что насчёт коммунистов?

– Ни одного ещё не видел. До нашей части они не добираются. Боятся.

– Если это неправда, то я ценю твою заботу.

– Чистая правда.

– А ещё я жду тебя скоро домой. Сколько тебе там ещё?

– Мам, я вот как раз звоню, чтобы сказать: я на ещё один заход записался.

– Ещё один?

– Так точно, мэм.

– Ещё целый год?

– Так точно, мэм.

Она не нашлась, что ответить на это, потому предложила:

– Хочешь с младшеньким поговорить?

– С Беррисом-то? Ладно. Только по-быстрому.

– У него со школой какие-то трудности. Учителя мне сказали, что он ворон считает. Сейчас он тут, а через минуту – всё, поплыл.

– А Беррис что говорит?

– Говорит, в школе ему не нравится. Я ему говорю всё равно ходить. Там, говорю, никому не нравится, а то кто бы делал тогда образование бесплатным?

– А ну-ка позови его.

– Он спит. Минутку.

– Тогда ну его. Передай ему просто, что я сказал, чтобы он подобрал хвост и включался в учёбу.

– Спасибо, Джеймс. Вот я и передам ему, что брат так говорит.

– Что ж, я сейчас говорю по радиоустановке, так что лучше мне тебя отпустить.

– По радиоустановке?

– Так точно, мэм. Тут у нас наверху, на оперативной базе.

– Так ты по радио?.. А я – по телефону!..

– Счастливого Нового года, мам!

– И тебе того же.

– Говорю, желаю тебе хорошо справить Новый год, мам!

– Да уж как-нибудь. И тебе того же.

– Есть. Ладно тогда, до скорого.

– До скорого, Джеймс, – сказала она. – Я тут молюсь за тебя день и ночь. Ты не слушай, что они тебе говорят. Ты делаешь богоугодное дело – помогаешь сохранить Его веру в мире, на который спускается тьма. Как в ветхозаветные времена.

– Знаю. Понял тебя, мам.

– Эти коммунисты – они же все безбожники. Они отвергают Господа.

– Так мне и говорят.

– Ты там загляни в Ветхий Завет. Посмотри, как много было убито во имя Господа. Загляни в Первую книгу Царств, загляни в книгу Судей. Стань разящей десницей Господа, если придётся.

Из трубки послышался вздох.

– Хочется просто взять тебя за руку да подбодрить. Читай Библию ежедневно. Бывают на свете и маловеры, и богохульники, и демонстранты, и ещё бог знает кто. Это всё предатели, вот они кто такие. Как о таких людях услышишь – уши затыкай. Слава Богу, до Финикса они не добрались. Попадись мне на глаза какая-нибудь эта ихняя демонстрация, так уж я бы села в грузовик и прокатилась бы по ихней своре, как валун по склону горы!

– Мне тут говорят, время вышло, мам, так что пора прощаться – короче, пока!

Из телефона донёсся какой-то звук, похожий на гудение стиральной машины. Сын положил трубку, и звук стих.

– Хорошо, – сказала она в никуда. Встала и повесила телефон обратно на крючок.

* * *

Стояло на редкость чудесное утро. Нгуен Хао допоздна провалялся в постели, глядя, как перистые клочья дымки за окном превращаются в свет, и думая, чему он, этот свет, намеревается дать бой – нет, не сразиться, а просто непоколебимо встретиться лицом к лицу с драконами Пяти препятствий: чувственного желания, отторжения, сомнения, лени, возбуждённости ума.

Лень какое-то время продержала его в кровати. Возбуждённость ума согнала на первый этаж в крохотный дворик за кухней – туда, где было ещё больше этой солнечной дымки. В её теплых лучах все предметы испускали призрачные очертания. Они пробуждались, с крайней неохотой отрывались от кирпичей и пропадали.

Хао расстелил на каменной скамье белый носовой платок, осторожно опустился на него и попытался утихомирить ум.

В девять тридцать в заднюю калитку постучался Чунг. Хао встал, нашёл ключ и отпер тяжёлый амбарный замок. Теперь Монах заимел себе поддельные документы. С ними он безнаказанно разгуливал по окрестностям Сайгона. Выглядел он здоровым, даже счастливым. Вместе они сели на мраморную скамью, как садились уже много раз – но ни разу, по мнению Хао, не продвинувшись ни на шаг вперёд. Впереди, сколько хватало глаз, лежали одни поворотные точки.

– Ты в порядке?

– Ким больна. Ей хуже, чем раньше.

– Очень жаль.

– Я тут размышлял о Пяти препятствиях.

– Я тоже о них порой задумываюсь. Помнишь стихотворение: «Я завяз в этом мире, распылён, словно дым»?

– Одолели меня драконы, – признался Хао. – Утащили меня так далеко в мир, что мне никак не вернуться к покою.

Некоторое время Монах, похоже, осмыслял сказанное. Хао был слишком утомлён, чтобы его подгонять. Наконец Монах сказал:

– Я тоже пытаюсь вернуться. Тоже хочу вновь обрести покой. Но мне уже не вернуться.

– Неужели ты прекратишь все попытки?

– Думаю, мне придётся отказаться от жизни, которой я жил. Я очень сильно запутался.

– Буду честен. Ты и меня запутал.

– Ты осуждаешь меня за то, что я так долго тянул?

– Я много раз говорил о тебе с полковником. Он подозревает, что ты получаешь наши деньги обманом. Однако ты по-прежнему являешься на встречи. Я сказал ему, что тебя стоит поддерживать, так как ты не перестаёшь возвращаться.

Чунг сказал:

– Помню, как в сорок пятом к нам в деревню пришли партийцы и зачитывали нам речи дядюшки Хо. Поднялась молоденькая женщина и начала читать нараспев, будто песню. Слова Хо звенели на весь мир. Прекрасным девичьим голосом говорил он нам о свободе, о равенстве. Цитировал Декларацию о независимости США. Тогда он покорил моё сердце. Я отдал всё. Я оставил родной дом. Я проливал кровь. Я страдал в заточении. Можешь ли ты осуждать меня за то, что я так долго не решался всё это предать?

Хао был поражён.

– Ты говоришь очень категорично.

– Правда всегда звучит категорично. Давай скажем так: жажда всенародной свободы вынудила нас пить воду из грязной лужи.

Лгал он или нет, этот рассказ будет понятен полковнику.

– Именно в таких словах я ему это и передам.

– Торг окончен. Я пришёл кое о чём попросить и кое-что отдать.

– Чего же ты просишь?

– Хочу завязать с этой жизнью. Хочу уехать в Соединённые Штаты.

Хао не верил своим ушам.

– В США?!

– Это же возможно?

– Конечно. Они могут осуществить любое желание.

– Тогда пусть заберут меня к себе.

– А что ты предлагаешь?

– Что им будет угодно.

– Ну а сейчас? В данный момент? Что?

– Могу рассказать, что слухи не врут. Под Новый год планируется большой удар. Повсюду на Юге. Будет крупномасштабное наступление.

– Нельзя ли поточнее? Места, даты и так далее?

– Многого я выдать тебе не могу, потому что в основном это планы Вьетнамской народной армии. А вот в Сайгоне действовать будем мы. С нашей ячейкой связались. Будем работать с сапёрной командой. Она закладывает в городе взрывчатку. Вероятно, нам нужно будет провести их к двум-трём точкам. Как только мне станут известны эти точки, я тут же передам их тебе.

Хао чуть не утратил дар речи.

– Полковнику будет ценна такая информация.

– Я почти уверен, что они закладывают эту взрывчатку для большого удара. По-моему, он случится точно на день Тета.

Четыре года топтания на пороге – а теперь всё это меньше чем за двадцать минут. Хао не мог удержать рук на коленях. Предложил Чунгу ещё одну сигарету, взял одну и себе, вынул зажигалку для них обоих.

– Уважаю твою храбрость. Ты заслуживаешь, чтобы я сказал тебе правду. Так вот что я тебе скажу: полковник заинтересован в тебе как в возможном двойном агенте. В том, что ты вернёшься на Север.

– Есть и вероятность, что я вернусь на Север. У нас действует программа: уводить на Север горные племена для обучения и идеологической обработки. Задумка в том, чтобы потом отправить их по домам и организовать из них отряды поддержки. Я некоторым образом имею касательство к этой программе.

– Ты и правда пошёл бы на Север? Зачем?

– Я и не надеюсь, что смогу объясниться.

– А что насчёт того, чтобы уехать в Штаты?

– Это потом.

После заброса на Север в качестве двойного агента? Хао сомневался, что после такого возможно хоть какое-то «потом». У него защемило сердце.

– До сих пор мы были друзьями, – сказал он Чунгу.

– Когда настанет мир, мы по-прежнему будем друзьями.

Двое мужчин сидели вместе на гладкой мраморной скамье и курили.

– Тогда – по рукам? – молвил Чунг. – Мы переступили черту.

* * *

Из записей доктора Буке:

Снова ночь, громко стрекочут насекомые, мотыльки кончают с собой в огоньке лампы. Два часа назад я сидел на веранде, вглядываясь в сумерки, полный зависти ко всякому живому существу – к птичке, букашке, цветку, рептилии, дереву и лиане, – ко всякому, что избавлено от бремени познания добра и зла.

Сэндс и сам сидел на веранде в полуденную жару с дневником доктора на коленях; за спиной нависал медленно истлевающий дом, набитый шифрами, карточками, словами, простыми ссылками и перекрёстными ссылками, а он изучал очередную неразборчивую строчку в писанине доктора, в тетради, поспешно захлопнутой на странице с невысохшими чернилами, так что строка размылась. Неважно, каким образом он переворачивал страницу…

А странность заключается в том, что те, кто проезжает через этот край, как бы будучи охваченными сонным параличом, отключают свои чувства, чтобы остаться в полном невежестве.

Когда Природа по какой-то странной прихоти внезапно изображает на каменной глыбе тело человека, подвергаемое пыткам, сначала кто-нибудь может подумать, будто это просто случайность, которая не означает ровным счётом ничего. Но когда в течение многих дней езды в седле он видит всё ту же осмысленную формулу повторённой несколько раз, когда Природа упрямо выражает одну и ту же идею; когда раз за разом возвращаются всё те же патетические формы; когда в каменных глыбах проявляются головы знакомых богов и когда возникает тема смерти, за которую человек настойчиво платит цену; когда в них отражается – становится менее смутным, более отделимым от каменного вещества – расчленённый облик человека, облик богов, которые всегда его истязали; когда целый край вырабатывает философию, параллельную философии населяющих его людей; когда становится известно, что первые люди общались языком жестов, и когда этот язык оказывается величественно высечен на скалах – вот тогда уж точно нельзя будет подумать, будто это просто случайность, которая не означает ровным счётом ничего.

1968

За три недели до планового окончания своей службы во флоте, находясь в моряцкой столовой Ёкосуки, на кухне, куда его с тремя другими матросами назначили в наряд красить стены, Билл Хьюстон подрался с одним негром. Хьюстон всякий раз дрался на один и тот же манер: атаковал быстро и незаметно, пихал противника плечом в верхнюю часть живота, при этом захватывая его колено левой рукой, после чего оба опрокидывались на пол, да так, что Хьюстон оказывался сверху и со всего размаху вдавливал врагу плечом солнечное сплетение. Другие приёмы он тоже отрабатывал, потому что полагал умение драться важным навыком, но такое начало работало в основном с сильными соперниками, такими, что твёрдо держались на ногах и замахивались кулаками. Негр же, с которым Хьюстон сцепился на этот раз, не стал ждать, когда тот доберётся до его ног, и зарядил Биллу в лоб – и пока они летели вниз, чтобы затем грохнуться прямо на пятигаллоновое ведро краски и залить ею всё помещение, Хьюстон наблюдал мелькающие перед глазами звёзды и радужные вспышки. Прежде у него ещё не разу не случалось разборок с неграми. Пресс у парня оказался твёрдый, словно бронежилет, и вот, когда они скользили по кафельному полу в растекающейся луже казённо-зелёной эмали, он уже увиливал в сторону. Хьюстон попытался выпрямиться, а чернокожий парень вскочил на ноги легко, будто кукла, и примерился нанести боковой пинок, от которого череп Хьюстона уберёгся лишь потому, что парень поскользнулся и ухнул в вязкую массу, выставив левую руку, чтобы смягчить падение. Но рука тоже соскользнула, и он совершил ошибку: в попытке подняться перекатился на спину – к этому времени Хьюстон пришёл в себя и что было силы прыгнул обеими ногами ему на живот. Этот финт назывался «притоп мустанга» и имел славу смертельного, но Хьюстон просто не представлял, что бы ещё сделать, – да и в любом случае, он хоть и завершил потасовку и даровал Хьюстону победу, но на самом-то деле всего-то сбил парню дыхание. Шестеро из берегового патруля задержали дерущихся – двух одинаково зелёных двуногих существ без чётких расовых признаков. Когда патрульные отёрли их начисто, застелили сиденья джипов брезентом и увезли арестованных, надев наручники, Хьюстон заключил: если им придётся мотать срок на гауптвахте совместно, то, пожалуй, лучше будет избежать реванша. Официально он выходил в драке победителем, однако это у него, у Хьюстона, где-то там под слоем зелени закрасовалась в итоге между глаз большущая синюшная шишка.

– О чём повздорили? – потребовал ответа один из патрульных.

– Он обозвал меня «тупорогим снежком», – ответил Хьюстон.

– Так ты же сам обозвал меня «ниггером», – заспорил парень.

– Это уже во время драки, – возразил Хьюстон, – так что это не считается.

Всё ещё возбуждённые после боя, гордые и довольные, они прониклись друг к другу дружеской симпатией.

– Ты меня так больше не называй, ага, – сказал негр.

– Да, собственно, и не собирался.

Вот так матрос Хьюстон получил досрочное увольнение со службы на общих основаниях и провёл последние десять дней во флоте не как моряк, а как заключённый на гауптвахте военно-морской базы в Ёкосуке.

По освобождении ему выдали талон на один коммерческий рейс до Финикса. Во время перелёта он почувствовал себя паршивее некуда. В ушах стучало, словно по черепу колотили молотом, кружилась голова, в воздухе витал какой-то мертвенный привкус. Это будет первый и последний полёт в его жизни, поклялся Хьюстон. В аэропорту Лос-Анджелеса он скатал оставшуюся часть билета до Финикса в шарик и швырнул его в пепельницу, переоделся в мужском туалете во флотскую форму, перебросил через плечо спортивную сумку и, выдавая себя за моряка, доехал до дома автостопом сквозь январскую прозрачность пустыни Мохаве. Окрестности Финикса показались вдали быстрее, чем он ожидал. Теперь это место больше стало похоже на город: по федеральной магистрали номер 10 скрипели шины, над головой, мерцая огоньками в синих пустынных сумерках, гудели реактивные авиалайнеры. Который час? Часов у него не было. На самом-то деле Хьюстон даже не знал, какое сегодня число. Он остановился на перекрёстке Семнадцатой улицы и Томас-авеню под разбитым фонарём. В кошельке было тридцать семь долларов. Ему было двадцать два года. Он уже почти месяц не ощущал вкуса пива. Не имея чёткого плана, позвонил матери.

Спустя неделю, сидя у матери на кухне за кружкой растворимого кофе, Билл поднял телефонную трубку: звонил его брат Джеймс.

– Кто это? – удивился Джеймс.

– Кто-йта спрашивает «кто-йта»? – передразнил Билл.

– Ну, допустим, я.

– Как там твоя сайгонская пиздень?

– Надеюсь, мать прямо там рядом с тобой не сидит?

– На работу свалила, наверно.

– У вас там разве не шесть утра?

– Тут-то? Да нет. Ближе к восьми.

– Чё, не шесть утра?

– Ну, было шесть. А теперь уже восемь.

– И что же ты делаешь в восемь утра?

– Сижу тут в трусах, пью «Нескафе».

– С флотом покончил?

– Покончил с ними, и они со мной.

– У мамки живёшь?

– Так, гощу. А ты сейчас где?

– Вот прямо сейчас, в эту минуту? В Дананге.

– Это где?

– Где-то на дне ведра с дерьмом, вот где.

– Уже год тебя не видел, с самой Иокогамы.

– Ага, порядочно мы уже не виделись.

– Смешно сказать.

– Ага, типа того.

– «Не видел тебя с самой Иокогамы», – повторил Джеймс. – Что ж…

Повисла тишина. Билл спросил:

– Чё там, подцепил какую-нибудь пилотку?

– О да.

– Как?

– Да примерно так, как ты и представляешь.

Билл сказал:

– В курсе, что тут заглядывала эта твоя деваха?

– Кто?

– Стефани. Малолетка, с которой ты встречался. Ага. Нанесла нам тут визит, так сказать.

– И чё?

– Беспокоила старуху насчёт тебя.

– Насчёт чего?

– Говорит, мол, ты больше не отвечаешь на письма. Хочет знать, как ты там вообще.

– Так ты живёшь там ща, или чё?

– Просто подумал, нелишним будет тебе сообщить. Ну, чтоб ты знал. Вот ты и знаешь.

– Ну да, вот я и знаю. Только это не значит, что мне не наплевать.

– И угарный же ты кадр, однако! Ага, она прямо расстроена была тем, что ты ещё на один срок записался.

– Ты там точно живёшь?

– Так, погостить заехал на пару дней, пока не устроюсь куда-нибудь.

– Удачи.

– Премного благодарен.

– А мать где? На работе?

– Ага. У вас-то там сколько времени?

– А мне это до одного места, – ответил Джеймс. – Я увольнение взял. На три дня.

– Надо думать, семнадцать или восемнадцать ноль-ноль.

– А до одного места! И все эти три дня будет до одного места!

– А ведь уже завтра, нет?

– Завтра никогда не наступит, уж явно не в этом грёбаном кине. Никогда не бывает ничего, кроме сегодня.

– Видел уже реальный бой?

– Спускался в эти ихние туннели.

– И чё там видел?

Брат не ответил.

– Так что насчёт боя? Бывал в сражении?

– Да не, не особо.

– Чё, правда?

– Ну как, это всё типа где-то там, далеко, никогда не прямо в том месте, где находишься ты сам. Ну, то есть видел я и мертвяков, и раненых, и разорванных на куски – всё у нас в ПЗ, в посадочной зоне.

– Без балды?

– Ага. Так что да, тут повсюду творится какой-то пиздец. Но никогда не подбирается к тебе вплотную.

– Ты, наверно, везунчик.

– В этом всё и дело.

– Что ещё? Давай дальше.

– А что ещё-то? Не знаю.

– Давай, браток. Расскажи мне о тамошних пилотках.

Голос младшего брата, слабый и разносящийся эхом, шёл по проводу с расстояния в семь, в восемь тысяч миль. Принадлежи он кому угодно – звучал бы также и говорил бы примерно о том же.

– Пилоток здесь хоть жопой жуй, брат мой Билл. На деревьях растут, созревают и падают. У меня есть одна в сарае за городком. Никогда не видал никого похожего – в смысле, вообще отродясь не видывал. Когда я на ней, её жопа ни разу не касается кровати. Весу-то в ней, наверно, не больше тридцати семи кило – а держит она меня почти под крышей. Небось жрёт на завтрак ядерное топливо. Слушай, по-моему, не стоит брать её с собой в сражение.

– Чёрт возьми. Чёрт возьми, братишка. Я-то в толк не возьму, как мне тёлку снять, с тех пор как домой приехал. Не знаю, как и заговорить-то с настоящей белой женщиной!

– Так ты лучше возвращайся во флот.

– Не думаю, что меня возьмут обратно.

– А чё нет-то?

– Да я, похоже, утомил их слегонца своим присутствием.

– Ну-у-у… – протянул Джеймс.

– Ага-а-а…

Во время молчания из трубки доносились слабые помехи, в которых можно было почти безошибочно различить чужие голоса.

– Как там старина Беррис?

– В порядке. Тоже тот ещё кадр, прям как ты.

– Мать как, нормально?

– Ничё так.

– Всё носится со своим Иисусом?

– Ясен пень. Получил мою открытку, которую она послала?

– А, ту открытку? Ага.

– Я, когда её послал, на губе сидел.

– А-а!

– Ага…

– Слушай, ты этой девке, Стиви-то этой, не говори, что я звонил.

– Стефани?

– Ага. Не говори, что со мной разговаривал.

– Она сказала, ты ей на письма не отвечаешь.

– Все остальные только и думают о своих девчонках, что дома остались, больше ни о чём.

– Ну а ты о чём думаешь?

– О поперечных кисках.

– О кисках из борделя. О кисках за деньги.

– Бесплатный сыр только в мышеловке, брат мой Билл.

Мертвяки, парни, разорванные на куски… Здесь Джеймс, вероятно, приврал. Наверное, чувствовал некоторую принуждённость во время этого звонка за океан, за тысячу миль, и не спешил делиться подлинными переживаниями. Билл Хьюстон уже слышал о том, что особых боёв там, во Вьетнаме, и нет. По крайней мере, таких, как на Иводзиме или во время Арденнской операции. Билл Хьюстон не видел смысла в том, чтобы подлавливать брата на вранье. Джеймс больше не был сопливым малолетним братцем. Уже как-то не хотелось его поддевать и ставить на место.

– Мне пора идти, брат мой Билл. Передай матери, что я её люблю.

– Передам. Что насчёт этой твоей девахи?

– Я же говорил, – сказал Джеймс, – просто не упоминай обо мне, и всё.

– Договорились.

– Договорились.

– Не высовывайся там особо и на амбразуру не лезь.

– Не высовываюсь и не собираюсь, – сказал Джеймс, и из трубки донеслись безжизненные гудки.

Наступил и почти уже закончился январь, и вот наконец Билл Хьюстон нашёл работу в сельской местности в Темпе, под Финиксом. Снял комнату на Саут-Сентрал-стрит, которую можно было оплачивать посуточно, понедельно или помесячно, и ездил туда и обратно на автобусе. Каждую неделю со вторника по субботу в десять вечера, в темноте, подъезжал к воротам фирмы по производству песчано-гравийных смесей «Три-Сити редимикс» и приступал к обязанностям ночного промывальщика. К десяти тридцати территорию покидали последние рабочие из второй смены, и тогда он отшвыривал обязательную к ношению защитную каску и оставался полновластным правителем пятнадцати акров пустыни – гор измельчённого камня, рассортированных по размеру, так что каждая была сложена из умопомрачительно одинаковых по величине камней: от булыжников размером с кулак до песка. С одной вагонетки сыпалась нить мелкой пыли, которая образовывала кучу в конце туннеля длиной футов в двадцать; за каждым загрёбом лопаты он проползал под этим туннелем к далёкой лампочке, горящей в полукруглом абажуре из арматурной сетки, задерживая дыхание и приближаясь; когда вонзал лопату в кучу, над ней медленно взвивалась тучка пылевой взвеси, а он пятился шаг за шагом, уносил пыль лопата за лопатой и развеивал её по ветру – прохладному ветерку, огибающему землю. Промывал бетонные желоба под конвейерной лентой камнедробилки с помощью норовистого брандспойта и дочиста выскабливал каждый жёлоб тупоносой лопатой. Ночи были ясными и неистово звёздными, но в остальном пустыми и холодными. Для обогрева по всей территории стояло и горело несколько железных бочек в пятьдесят пять галлонов, полных песка, пропитанного соляркой. Билл плутал по лабиринту конвейерных лент под исполинскими камнедробилками, а работа никогда не заканчивалась. На следующую ночь – те же ленты, те же телодвижения, даже иногда, как было очевидно, те же самые груды щебня и камня и тот же самый захваченный с собой холодный бургер в обеденный перерыв за пыльным столом в вагончике администратора в два часа ночи; Билл заходил в тесное отхожее место, чтобы отмыть тело от каменной крошки – сначала руки и лицо, потом толстую шею, бурую, как у медведя, потом втягивал воду ноздрями и отфыркивался, выдыхая сгустки пыли печёночного цвета. Вскоре после перерыва на обед по соседствующим с предприятием небольшим фермам почти человеческим голосом начинали орать петухи, а к шести часам вставало солнце и превращало алюминиевые кровли в факелы, а затем, в шесть тридцать, когда Хьюстон уже вырубался, появлялись водители, выстраивали гуськом свои грузовики, один за другим подкатывались под самую большую загрузочную воронку и ждали, трясясь в кабинах от работы двигателей, пока в каждую цистерну водопадом стечёт по жёлобу жидкая бетонная смесь, после чего уезжали заливать фундаменты какого-нибудь города. Хьюстон шёл пешком одну милю к автобусной остановке, вставал там, покрытый слоем грязи, и сентиментально наблюдал за сопляками из старшей школы, их жизнерадостными и шлюховатыми подружками – они шли на уроки, направлялись на собственную ежедневную пытку, передавали туда-сюда сигареты. Хьюстон помнил, как делал это и сам, а потом, в мужском туалете… не было ничего на свете слаще тех торопливых, обжигающих рот затяжек… вырванных, выкраденных у всего мира… В мечтах – как и в случае со старшей школой – он бросил бы эту работу в первый же день, но кроме неё податься было некуда.

* * *

Лейтёха-чокнутый остановил джип. Посигналил одному из новобранцев. Новобранец подскочил к машине и вернулся, таща на плечах два позвякивающих на ходу двойных табельных комплекта обойм, бросил их Джеймсу под ноги и побежал обратно к джипу, крикнув:

– Он меня зовёт!

– На кой нам все эти боеприпасы?

– А я ебу?! Он меня зовёт!

Новичок возвратился к джипу Лейтёхи-чокнутого, выслушал и приковылял назад, согнувшись под грузом двух канистр с бензином.

– Сжечь их, сжечь их, сжечь их!

– Чего?

– Сжечь шалаши! Говорит, придётся сжечь все шалаши.

– На кой?

– А я ебу?! Херня какая-то происходит, вот что!

– В смысле?

– Говорит, атака началась.

– Где?

– А я ебу?!

Джеймс схватился за ручку, и, пока от черепа по позвоночнику до зада прокатывалась волна паники, оба подтащили канистры к ближайшему шалашу и окатили его горючим. Откуда-то из-за холма донеслись низкие, повторяющиеся звуки взрывов.

Новоприбывший рядовой вынул зажигалку «Зиппо», высек искру, поджёг пары, и их тут же отбросило назад взрывом, но по сравнению с громыханием, долетающим из-за холма, он оказался вовсе не столь оглушителен. Рядовой сказал:

– Это же конец, парни, нам, сука, конец!

Джеймс обошёл по кругу один шалаш, затем другой, плеская бензином, пока канистра не опустела. Швырнул канистру в горящее строение, та занялась, внутри воспламенились бензиновые пары, канистра громко зашипела, завертелась и подскочила кверху.

– Видели?! – крикнул Джеймс, но полыхающая соломенная кровля так затрещала, что он и сам не расслышал собственного голоса. Только спросил: – Ещё раз: на кой мы это делаем?!

– А я ебу?!

– Ещё раз: как тебя зовут?

– А я ебу?!

– Действительно, херня какая-то, – пробормотал Джеймс, но его голоса опять никто не услышал. Где-то поблизости раздался выстрел. Над головами прострекотал вертолёт и сбросил две ракеты на другой стороне долины – вне поля зрения Джеймса, туда, где точно не было никаких людей или построек. К небу взметнулся столб чёрного дыма и оранжевого света. Приходилось ли хоть когда-нибудь видеть там людей? Может, кто-то в землю закопался? Что ж, фигово ему теперь, теперь он горит.

Рядовой завопил:

– Психодел какой-то!

Постройки немедленно рухнули. Джеймс заглянул в одну из горящих хижин. Там было пусто. Не осталось ни клочка мусора, ни даже старой пачки из-под сигарет. У здания начала проваливаться крыша, и он выскочил наружу.

– Дерьмово дело, чувак, – объяснил он рядовому, – потому что мы их знали. Ну, то есть это я к тому, что мы этих людей и раньше видели. Мы тут часто проходим.

– У меня остался ещё бензин.

– Давай вернёмся вон к тем шалашам.

Прижавшись к земле, они подбежали к россыпи хижин на дне небольшой котловины. Там не оставалось ничего живого.

– Где же наши ребята, чёрт возьми?

Рядовой сказал:

– А я ебу?!

– Иди сержику доложи.

– Не пойду я за этот холм – там стреляют!

– Так это оттуда звук идёт?

– Ага. Они и вьетконговца, и меня с тем же успехом пристрелят.

– Я думал, огонь идёт из-за склона на восток.

– Чёрт! Да тут везде и во все стороны огонь!

Через край котловины, пригнувшись, соскочил сержант Хармон. Спустившись к ним, он распрямился.

– Так, вы двое: приказываю окопаться здесь!

– Что случилось? Похоже, мы едва в перестрелку не угодили.

Сержик спросил:

– Сами-то стреляли?

– Никак нет.

– Тогда не были вы ни в какой перестрелке.

– Кто это был?

– Возможно, что и наши, в рот его дери!

Сержант сказал:

– Вся эта гора сейчас под обстрелом.

Новый грохот последовал прямо с вершины.

– Что это?

– Миномёты?

С востока бабахнуло что-то ещё более крупное.

– Да что это, блядь, такое?!

А из-за спины, со слишком близкого расстояния, донеслось ещё.

– Где они?!

– Прямо вокруг нас. Это их миномёты, – сказал сержант. – Так, слушайте сюда. Я приказываю вам здесь окопаться. Слышите?

– Так точно, – ответил новичок.

– Мы влипли в заваруху. Если сделаем всё как надо, то сможем отступить, обогнуть их с запада и прошмыгнуть мимо них через эту высоту. Приказываю вам удерживать их с обеих сторон, а мы по центру пока будем по-тихому отступать, и они ничего не прочухают. Если нам во фланг ударят с запада, нас зажарят. Или с востока. Откуда угодно. С запада у вас есть прикрытие. А вы прикрываете их с востока, слышите? Если из-за холма выскочат вьетконговцы, не удирать ни в коем случае. Ясно?

– Так точно.

Сержант бросил на землю связку двадцатизарядных обойм.

– Переводчики огня держать на полуавтоматическом режиме. Ясно?

– Так точно. Поняли-приняли.

– Предстоит ещё несколько ударов. Оставаться на месте. Никуда не двигаться, а то по вашим задницам своей же ракетой прилетит.

– Поняли-приняли.

– Если сделаем всё по науке, то обогнём их со спины, и вы благополучно подниметесь на высоту. По моему сигналу. Как увидите с запада мой сигнал, направляйтесь вверх по высоте на ПЗ. Только по моему сигналу.

Он положил руку Джеймсу на плечо и тряс его, пока тот не промямлил:

– Понял. По вашему сигналу.

Сержант направился обратно на запад, перебрался через край котловины и спустился в долину.

С южной стороны шалаша, в его тени они расширили лопатами канаву, съеживаясь при каждом бабахе миномёта и прочих орудий. Таком же мощном, как сильнейший гром, какой Джеймсу доводилось слышать.

– Сейчас-то у меня куда шустрее выходит, чем во время подготовки получалось, – сказал рядовой. Они шлёпнулись в окоп, и он продолжал: – Почему – а я ебу… Дай-ка мне одну эмэндэмсину.

На ремне у Джеймса вместо одной из обойм висела сумка с конфетами «Эм-энд-эмс».

– Насыпь-ка мне горсточку, – попросил рядовой.

– Насыплю, если прекратишь постоянно повторять «а я ебу».

– Привычка. Обычно-то я не так часто это говорю.

– Говори «бог его знает», или «чёрт его знает», или «хер его знает». Так, для разнообразия.

– Понял, господин капрал.

– Так как тебя звать-то?

– Нэш.

– Чёрт! – завопил Джеймс. Орудийные залпы пробились через ряд хижин, раскидывая повсюду ошмётки соломы.

Он прошёл основную подготовку, стрелковую подготовку, обучение действиям в джунглях, обучение действиям в ночных условиях, отработку по спасению жизни в чрезвычайных обстоятельствах, обучение действиям по избежанию захвата в плен и побегу из плена – но сейчас чувствовал, что к такому его не готовили, да и не могли подготовить никоим существенным образом, что это конец и что он уже труп.

Он понизил голос.

– Это не шестнашки, – подметил он. – Это у них АК, зуб даю.

«Вжик, вжик, вжик, – словно ядовитые насекомые, жужжали над головой пули, – вж-ж-жик, вж-ж-жик!» В воздухе клубилась пыль и обрывки соломы. В считанных метрах срывало листья с пальмовых ветвей.

– Они убивают всё живое! – поразился Нэш.

– Они не знают, что мы здесь, – сказал Джеймс, – так что заткнись, ладно?

Никто из них не выстрелил в ответ.

С запада раздался треск автоматного выстрела. Кто-то закричал: «ПРИКРОЙ МЕНЯ, ПРИКРОЙ МЕНЯ, ПРИКРОЙ МЕНЯ, ПРИКРОЙ МЕНЯ!» Джеймс приподнялся и увидел, что по западному склону котловины спускается Чёрный Человек; теперь он кричал: «ОГОНЬ, ОГОНЬ, ОГОНЬ!», и Джеймс открыл огонь по восточному скату. Чёрный Человек нёс на плече пулемёт М-60 и тащил за собой пятидесятикилограммовый ящик с боеприпасами, чтобы подкармливать пушку. Он нырнул к ним в траншею прямо на них и сразу же вышиб им барабанные перепонки – застрочил из орудия и завопил:

– Мимо этой ебаки никому не проскочить!

Привстал на колени в пылу битвы, а над его головой разлетались во все стороны комья земли. Он ровнял край котловины будто бульдозером.

– Что ж, джентльмены, у меня вдоволь патронов, чтобы истребить под корень весь человеческий род!

«Никогда больше не назову никого ниггером» – зарёкся Джеймс в глубине души.

Он надавил на переводчик огня и выпустил весь боезапас в автоматическом режиме. Выше по склону снова загрохотали миномёты.

– Ты вообще веришь в весь этот пиздец?

– Чё за нах? ЧЁ ЗА НАХ?!

– Сержик сказал, вся эта гора под обстрелом!

– Безобразничают парни, – заметил Чёрный Человек. – Обычно при свете дня они не нападают.

– Чёрт возьми, – сказал Джеймс.

– Что такое?

– Не знаю. Ты меня смешишь.

– Это ты меня смешишь.

– Чего это мы ржём-то?

Они никак не могли остановиться. Всё, что происходило, вообще всё, почему-то вдруг так их развеселило, что всех разобрал непреодолимый смех.

– А я ебу?! – крикнул Джеймс, перезарядился, и все трое палили из орудий и захлёбывались хохотом, пока Джеймс не израсходовал ещё две обоймы и Чёрный Человек не крикнул:

– СТОП, СТОП, СТОП, ПРЕКРАЩАЙ ОГОНЬ, НАХЕР!

В непосредственной близости всё было тихо, хотя где-то сверху на склоне по-прежнему грохотал то ли миномёт, то ли ещё какая артиллерия.

– Дай-ка мне одну эмэндэмсину, – попросил Чёрный Человек.

– На, блин! – Джеймс протянул ему всю упаковку. Чёрный Человек высыпал её в рот и быстро-быстро заработал челюстями.

Из растительности, которая несколько минут назад рвалась и разлеталась на куски под орудийным огнём, донеслось чириканье.

– Кто это там? Вьетконговская белка?

– Обезьяна какая-то.

– Гиббон, – предположил Джеймс.

Чёрный Человек обнажил в улыбке вымазанные шоколадом зубы и сказал:

– А вот и сигнал. Пошли.

– Куда идти-то?

– Движемся наверх.

– «Наверх»? Нет никакого «верха»!

– Выдвигаемся, как только мой ствол подостынет. Сейчас к нему не притронуться.

– Что здесь вокруг происходит?

– Давай, дотронься. Поджарь палец, чтоб руке свободней было.

– Не буду я трогать всякое говно.

– Вставьте оба себе новую обойму, – велел Чёрный Человек. – Надо подниматься на эту высоту.

– Это были ми-но-мё-ты, чувак.

– Надо идти. Давайте, не ссыте.

Чёрный Человек направился вверх по склону, взвалив на плечо свой гигантский пулемёт, как шахтёрское кайло, ухватив за двуногу и подложив под него оливковое полотенце. Хьюстон тронулся следом за Чёрным Человеком, а Нэш – следом за Хьюстоном.

Над ними по склону лепились уступы рисовых чеков. Солдаты двигались вдоль дренажных канав и с трудом тащились к вершине.

Откуда-то из пустоты раздался стрёкот ружейного огня, пули стали вырывать с корнем ростки и зачиркали по воде.

Они без разговоров помчались через канавы, плюхнулись на сухую землю и поползли, пока не наткнулись на ливневый колодец, скатились в него и стали карабкаться прочь от того, кто пытался их убить.

– Вы не понимаете, – твердил Нэш. – Я к этому всему вообще не готов. Я здесь всего три дня!

– Я только-только на второй срок службы записался, – сказал Джеймс. – Так что, блин, не знаю, кто из нас тупее.

Они миновали горящие шалаши и пустые хутора – и не увидели ни одной живой души. В отсутствие местных американцы, должно быть, просматривались отовсюду как на ладони. Впереди, однако же, царило какое-то оживление. Они услышали выстрелы. В какой-то момент уловили чей-то голос, кричащий что-то на чужом языке. Набрели на хуторок, жители которого разбежались кто куда всего пару минут назад. Даже забыли животное, привязанное к колышку в огороде, – козла, который так вытягивал шею, словно подставлял её под топор, но на самом деле всего лишь гадил. В самой гуще боя.

Трое солдат полезли дальше к вершине.

К закату они преодолели семь километров горного склона, полного людей, что пытались их умертвить. Джеймсу показалось, что восхождение длилось всего пару мгновений. Когда они карабкались последние полкилометра до ПЗ, небо окрасилось розовым и фиолетовым. Войдя в периметр, увидели распростёртую ничком фигуру в американской форме – половина её валялась оторванной ниже по склону, а от головы не осталось почти ничего. Джеймс даже не уверен был до конца, что это труп, потому что в его сторону никто и не повернулся.

У центра вертолётной площадки стояли санитары – ждали возвращения вертолёта, который, по их словам, развернулся и улетел из-за сообщений о ракетном обстреле.

– Возможно, просто сигнальные ракеты кто-то пустил, – объяснил Чёрному Человеку какой-то капрал. – Одна залетела внутрь через люк, вот и пришлось выпинывать.

О трупе так никто и не обмолвился. Джеймс остался вместе с Чёрным Человеком и Нэшем. Они сидели на насыпи из мешков с песком и глядели вниз на гору, по которой только что лезли пять часов, петляя безумным зигзагом. Восточная долина лежала в прохладной тени.

– Что это только что было?

– Без понятия.

– Они на нас напали. Мы их враги.

– Я никому не враг.

– Ни хочу никому быть ни другом, ни врагом, никем.

– Где же сержик?

– Где же «Эхо»?

К ним подошёл какой-то капитан, которого Джеймс раньше вроде бы не видел, – с головы до ног выпачканный ржавой пылью от несущего винта; капитан жевал окурок сигары и моргал от пота, который заливал глаза.

– Здесь разбит лагерь оперативной базы. – Ему в лоб врезался жук. – Хочу, чтобы вся эта зона была в безопасности. – Жук оклемался, развернулся в воздухе и пропал.

– Господин капитан, мы ищем сержанта Хармона.

– Где взвод «Эхо»?

Капитан ткнул пальцем в Чёрного Человека и его здоровенный ствол:

– Найти огневую точку для этого пулемёта.

И ушёл. Троица не шелохнулась.

Какой-то хипповатого вида санитар с длинными усами и повязанной на голову синей бандане принёс им стопку из трёх горячих обедов, и они совершенно искренне его поблагодарили, хотя Нэш и заметил:

– Ну у тебя и усы под носом, лохматые, будто гусеница.

Ко всем этим людям Джеймс испытывал небывало глубокое благорасположение. Санитар сказал, что от миномётного обстрела есть один погибший. Джеймс воскликнул:

– Я видел этого парня! Видел мёртвое тело. Только я подумал, это что-то другое было…

– Что-то другое? Что это ещё могло быть, чувак?

– Да, верно, – подтвердил Чёрный Человек, – мы его видели.

– У меня всё никак в голове не уложится, – сказал Джеймс. Он до сих пор не мог укрепиться в мысли, действительно ли ему только что довелось поучаствовать в сражении. – Была вся эта гора под обстрелом или нет?

Он привёл память в порядок, чтобы составить некое подобие хроники сегодняшнего дня. Всё было очень ярко и беспорядочно. Знал он одно. Никогда ещё он не двигался так быстро и не чувствовал такой уверенности по поводу собственных действий. Вся херня в одночасье сгорела к чертям.

Похоже, всё закончилось. Объяснения этому не было. Гору ещё ни разу не беспокоили боевики. Люди с западного склона все куда-то внезапно испарились, а потом – эти вьетконговцы, а теперь и они тоже рассеялись как дым. Джеймс присел на корточки и умял принесённые ему сосиски с фасолью. Обмундирование по-прежнему пропитывал пот. Нэш, как он заметил, тоже взмок с ног до головы. Джеймс сказал:

– Как ты?

Нэш ответил:

– Да нормально, чувак. А что? Не верится?

Джеймс оторопел и смог только выдавить:

– Да нет. Верю. Правда. Ага…

Нэш сказал:

– У меня яйца потеют, вот и всё. Это не моча.

В сумерках медик повёл их по извилистой тропинке в какой-то распадок, где обнажённые по пояс юнцы мыли в ручье разгорячённые тела. Кто-то присел на берегу и выжимал носки над мутной водой. Все были полны энергии, смеялись, галдели. Ботинки долой, рубашки долой – невозбранный призыв купаться означал, что, по всей вероятности, всему и правда конец, они явно в безопасности. В меркнущем свете Джеймс ощутил себя взбудораженным и счастливым, и каждое смутно видимое юное лицо, в какое бы он ни взглянул, посылало ему сигнал о братской любви.

– Вы, ребята из разведотряда, путешествуете налегке.

Говорящий, очевидно, был новичком; он не осознавал, что эта тема в «Эхе» давно стало объектом шуток. Они и впрямь путешествовали налегке. Сам Джеймс больше не носил рюкзак, только бойскаутский вещмешок, в котором лежали плащ-палатка и шанцевый инструмент, семь двадцатизарядных обойм, несколько памятных талисманов – резинок, покерных фишек и конфет, – а ещё дозаторы репеллента от насекомых и банданы, пропитанные тем же репеллентом. Он пришёл к выводу, что уж лучше изредка нуждаться в чём-то, чего у тебя нет, чем таскать на горбу кучу ненужных в данный момент вещей.

Кто-то сказал:

– Ну чё, кончилась войнушка-то. Кто как, а я спущусь в деревню да перепихнусь. По случаю Тета шлюхи бесплатно дают.

– Что ещё за Тет?

– Это гуковский-хуюковский Новый год, долбоёба ты кусок! Вот сегодня как раз Тет этот самый и есть.

– Тет завтра. Тридцатого января, чувак.

– Когда?

– Се-го-дня. Господи Иисусе…

Кто-то из пехоты с ПЗ вышел на поляну и воскликнул:

– Чёрт! Чёрт!

Джеймс понял, что они сам, наверно, выглядит как-то так – потным, грязным, с диким взглядом.

– Сука! Сука! – восклицал парень. Отбежал на край поляны и уставился в фиолетовую даль, где тенями вздымались силуэты других гор. – СУКА!

Кто-то из его приятелей спросил:

– Чего «сука»?

Парень вернулся и сел, потряхивая головой. Взял приятеля за обе руки, как бы сердечно приветствуя его по какому-то чужеземному обычаю:

– Сука. Я чувака какого-то грохнул.

– Представляю, каково тебе. Сука.

Парень продолжал:

– Это всё равно как оленя подстрелить, разницы ноль.

– Это когда тебе случилось оленя подстрелить?

– Да, по ходу, реальную жизнь с фильмами попутал. Ну а было-то как: просто «пиф-паф!» И всё…

– Не похоже, будто всё, Томми.

– Слышь чё! Полчерепушки на воздух взлетело. Или для тебя это ещё не всё?

– Забей. Ты теряешь самоконтроль.

– Ага, ладно, – сказал Томми. – Реально, пора бы и забить.

– Эй, отпусти мои руки, слышь ты, гомодрил!

Джеймс тоже кого-то убил. Он увидел вспышку выстрела, швырнул гранату в чей-то крохотный огородик, а после взрыва двое вьетконговцев поволокли с участка в кусты человеческое тело, и это тело не подавало особых признаков жизни. Джеймс был так поражён, что даже не выстрелил вслед этим двоим. Которые то ли были, то ли не были вьетконговцами.

У него имелось пять двадцатизарядных обойм, а лейтенант привёз ещё двадцать восемь. Он расстрелял больше трёхсот патронов, бросил две гранаты, прошёл десять километров и уложил одного потенциального вьетконговца.

Все вокруг наблюдали, а Томми вынул из нагрудного кармана сигарету и зажигалку «Зиппо». Поджёг, закурил, с авторитетным видом выпустил облако дыма и спросил у приятеля:

– А ты хоть кого-то из них убил?

– Думаю, да.

– Которого из?

– Не знаю, которого именно. Откуда, блядь, мне должно быть это известно?

Джеймс отслужил полный срок, не причинив вреда ни единой живой душе, и вот только он успел сказать «да» службе по второму кругу, как кругом начали умирать люди – а этот паренёк, Томми, уже вовсю радуется этому событию.

Медик с парой ребят скрылся за деревьями, и вскоре ветерок донёс оттуда запах дымящегося косячка – но всё было в порядке, пусть себе гробят мозги, война есть война.

Солнце, катящееся все дальше к западу, выглянуло из-за горы и осветило долину. За рисовыми чеками, переливаясь неяркими, холодным красками, прели джунгли. Откуда-то снизу неслись истошные визги – к Тету резали свинью. Какой-то молодчик завёл на мелодию «Битлов» песню с новыми словами:

Закрой глаза, детка, раздвинь ноги, детка,

Я оплодотворю твои яйцеклетки…

Другой сказал:

– Блин, парни, вы что, с кем-то тут сражались? Мы-то спустились патрулём на полсклона, поднялись обратно – и нихера, ни разу не нажали на спуск. Слышали ракеты, снаряды, вертушки, бомбы – а не видели нихера, чуваки. Слышали миномёты. А не видели нихера, чуваки.

К ним подошёл какой-то юнец, объявил:

– Хэнсон входит в зону уныния и приносит всем заряд хорошего настроения! – и надорвал упаковку из шести банок «Будвайзера»; ближайшие к нему солдаты накинулись на угощение, словно бешеные псы.

– Что ещё за Хэнсон? – не понял Джеймс.

– Я! Моя фамилия – Хэнсон!

Он представил себе, как голова этого Хэнсона разлетается на куски. Во время курса основной подготовки слышал он, как людей порой скашивает одной-единственной шальной пулей – случайной или же прицельно пущенной вражеским снайпером: на полуслове, на полумысли, просто скашивает, и они падают замертво. Вот нагнёшься ты зашнуровать ботинок, а голова твоя бац – и вдребезги. Замертво падать не хотелось, как не хотелось и находиться рядом с кем-либо, кто вдруг упадёт замертво.

Чёрный Человек обратился ко всем присутствующим:

– В военное время надо следить за чистотой кармы. Не насилуйте женщин, ни убивайте никого из скотины, а не то вас отымеют в жопу законы кармы. Карма – она ведь как колесо. Ты вот под собой колёсико крутишь, а она над тобой как крутанёт! А я рядом стою. Твоя карма и меня задевает. Так что никогда, ни за что не шутите с кармой.

– Это что ещё такое, какая-то негритянско-исламская чухня?

– Я не мусульманин. Просто много где побывал и много чего повидал.

Он нёс полную ересь, которую никогда не сопоставлял со своими собственными поступками. Но от этих предостережений по спине у Джеймса, тем не менее, побежали мурашки.

Как только спустилась тьма и скрыла их от старших по званию, трое из «Эха» нашли на деревьях на восточной стороне периметра, настолько далеко, насколько было можно, уйдя от стороны, с которой днём пришёл неприятель, незанятые гамаки – и развалились в них, не снимая ботинок и ремней. Пока не пришли владельцы гамаков, чтобы вытурить непрошеных гостей, это был их дом. Настала ночь. Если Джеймс ложился на бок и смотрел на уровне земли, то различал в листве какое-то фосфоресцирующее свечение; иначе можно было бы подумать, что он ослеп. О сетку, зудя, бились комары. Он разложил пропитанные репеллентом банданы везде, где руки или щёки могли соприкоснуться с сеткой во время сна. В подлеске шныряли какие-то существа. Ночь как ночь. Сегодня он кого-то убил. Меньше, чем восемь часов назад. Во время основной подготовки он не думал о том, что придётся убивать, только о том, что его самого могут убить, о машинах, на которых не доведётся погонять, и женщинах, которых не доведётся покорить, потому что он будет мёртв. Было слышно, как где-то в отдалении о чём-то беседуют какие-то ребята. Он был слишком взбудоражен, чтобы заснуть. Когда рядом бродит смерть, ум как-то сам собой задумывается о душе. Остальные тоже это чувствовали. Это было слышно по их голосам.

Ночью Джеймс расстегнул полог и выкатился из гамака, сначала думая, что просто приспичило помочиться, но затем понял, что где-то ниже по горе снова заговорили миномёты. Послышались крики: «Бля! Твою мать!», крики: «Давай, давай, давай!» На востоке в ночном небе повисли сигнальные ракеты, и в их матовом янтарном освещении он увидел ниже по склону скальные выступы, оголённые гербицидами, танцующие в хороводе собственных теней. Увидел вспышки ружейного огня, услышал тарахтение АК и грохот М16. Услышал снаряды. Услышал вертолёты. Услышал ракеты. Застыл возле гамака с оружием в руках, испуганный и заплаканный, отупелый и одинокий. Теперь он увидел, как выглядит взрыв миномётной мины – красно-оранжевый всплеск величиной с дом, а через секунду – такое громкое бабаханье, что свело болью носовые пазухи. Вот в нос ударило ещё одним, и ещё одним, уже ближе. Повсюду вокруг слышались выстрелы. От его каски и винтовки отрикошетил снаряд.

– Э-Э-Э! – Чья-то рука схватила его за ремень и отдёрнула назад. Это оказался Чёрный Человек. – Чё творишь-то?

– О нет! Чёрт, чёрт, чёрт!

– Да ты же прямо на них ломанулся! Ложись, ложись!

– Виноват, виноват, виноват…

– Вот дерьмо! Сигналит!

– Чего? – не понял Джеймс.

– Пошли, пошли, пошли…

Чёрный Человек сдвинулся, и Джеймс попытался уцепиться ему за шиворот, но тот уже ушёл, отступил. Отступал весь периметр. Нэш был рядом с ним – призрак в призрачном сиянии сигнальных ракет.

– Не стреляйте! Это мы! Это мы!

– Я что, стрелял? – спросил Джеймс, но ничего не услышал. Всё общение происходило телепатически. Он двигался, не касаясь земли. Куда? Сюда, вот прямо сюда. По-прежнему вместе с Нэшем и Чёрным Человеком. Нэш сказал:

– Кто они такие, эти люди?

– Корректировщики огня с соседней вершины, – ответил Чёрный Человек. – Наводят эти миномёты ровнёхонько на нас!

Слышались голоса:

– Где связист? РАДИО, РАДИО, РАДИО!

– Я тут, я тут, я тут!

– Скажи им там наверху, что нам тут жарко! Никому не спускаться!

– Повтори, повтори!

– Держитесь подальше от этой площадки! Тут жарко! Тут жарко!

Джеймс лёг на живот и скрючился в грязи. Под ним содрогалась земля. Удержаться было невозможно. Он едва дышал.

– Чего этим пидорасам надо?!

Джеймс спросил себя: «А двигаюсь ли я вообще?» Тьма была так густа, что хоть пей, и пестрила следами трассёров и орудийных вспышек. Теперь стало тихо. Не слышно было даже гудения насекомых. В такой небывалой тишине Джеймс по незначительному звуку, что издавал его магазин, по которому постукивала лямка, мог заключить, что обойма пуста, тогда как всего две минуты назад окружающий шум был столь грандиозен, что он не слышал и собственного вопля. В этой внезапной тишине не хотелось менять обойму из-за страха, что все чувствительные органы врага тут же наведутся на него – и его разорвёт на клочки, на клочки, на клочки…

В двух километрах к востоку за пеленой тьмы лежала другая гора – он не знал её названия, никогда о ней даже не думал, но сейчас там гремели выстрелы – отсюда они казались приглушёнными, малозначительными. Ниже по склону тоже звучала пальба – всё ещё за пределами его личного мирка, но ближе, резко и отчётливо. Слух был ясен, пока не приходилось стрелять самому.

С запада полетели снаряды.

– Ну всё, конец теперь этим уёбкам, – сказал кто-то.

Ракеты осветили весь горный склон под ним и полог листвы у них над головами.

– Не стрелять, не стрелять! – завопил кто-то, тяжело рухнув на землю. – Это всего лишь Хэнсон! – Человек подкатился к Джеймсу и объявил: – Хэнсон говорит: а пошло оно всё на хуй!

Насколько понимал Джеймс, их, считая этого Хэнсона, было шестеро, и все шестеро лежали на брюхе в кустах прямо над обрывом.

В тишине между ударами с воздуха ниже по горе он говорил негромко, как игровой комментатор во время напряжённого момента на поле для гольфа:

– Хэнсон лежит тихо. Хэнсон чувствует, как по хребту стекает пот. Большой палец Хэнсон держит на предохранителе, указательный – на спусковом крючке. Если придёт враг, ему мало не покажется. Хэнсон разнесёт его морду в пух и прах. Палец Хэнсона лижет спусковой крючок, как будто это клитор. Хэнсон любит свою пушку, как будто это тёлочка. Хэнсон хочет домой. Хэнсону хочется вдохнуть запах свежего белья. Свежего постельного белья дома в Алабаме. А не этих вонючих прокисших тряпок тут, во Вьетнаме…

Бормотание Хэнсона никому не мешало. Все понимали, что враги – убийцы, что они сами – просто мальчишки и что им конец. Они были рады слышать голос Хэнсона, комментирующий текущий момент – так, словно его, этот момент, можно было осмыслить и, может статься, даже пережить.

– Где же мои ребята из «Эха»?

Сзади подошёл сержант Хармон – шёл он прямо, в ореоле неожиданно вспыхнувшего внизу ракетного залпа, и они поняли, что спасены.

– Сколько здесь наших?

Послышался голос Чёрного Человека:

– Пятеро из «Эха» и один сбоку-припёку.

Сержант сказал:

– Прямо вниз по этому склону сейчас заваруха – где-то метрах в двухстах. Мы сокращаем это расстояние до пятидесяти и ведём огонь на подавление. Идите за мной. Когда полыхнёт, падать на землю и глядеть вперёд, когда темно, перемещаться туда, куда посмотрели. – Он нагнулся и потрогал Джеймса за плечо. – Ты слишком глубоко дышишь. Дыши мелко, часто и через нос, вот и всё, что тебе нужно. Главное, чтобы гипервентиляции не случилось, а то руки будут дрожать.

– Есть, – сказал Джеймс, хотя и не совсем соображал, о чём разговор.

– Пшли! – скомандовал сержант и отошёл. Над всей долиной где-то вдалеке повисали на мерцающих дымовых хвостах, а затем плавно снижались сигнальные ракеты, и пока Джеймс двигался вперёд, он видел в дымном полумраке очертания собственных ног. Пока он двигался вперёд, его нельзя было убить. Каждый следующий миг был как застывший кадр из какого-нибудь комикса, и он превосходно вмещался в каждый кадр. Удары с воздуха озаряли ночную темноту, небеса расчерчивали ракеты, вокруг сновали чёрные тени.

– Чёрный Человек! – заорал Джеймс. – Чёрный Человек!

Он заслышал впереди выстрелы из знакомого большого ствола и на карачках пополз к нему. Со всех сторон среди листвы вжикали снаряды. Кого-то ранило, и бедняга голосил, стонал без передышки. Прямо впереди него опустился на колени какой-то парень с сорванной выстрелом каской, скальпированный раной в голову – хотя нет, это был тот самый хипповатый врач с головой, обвязанной платком, с парой сиретт с морфином, зажатых между губами, как сигареты, и склонился он над кричащим, которым оказался сам сержант.

– Сержик, сержик, сержик! – окликнул Джеймс.

– Добро, добро, поговори с ним, не давай ему уйти, – сказал врач, закусил сиретту и ввёл иглу сержанту прямо в шею. Но сержант всё рыдал как младенец, снова и снова раздувая и опустошая лёгкие.

– Может, ляжешь уже, нет? – буркнул врач.

Джеймс съёжился и на корточках засеменил к позиции Чёрного Человека, стреляя вниз на вспышки огня. Он знал, что совершает человекоубийство. Двигаться – вот в чём была хитрость. Он двигался и убивал – и чувствовал себя просто чудесно.

* * *

С трёх часов этого дня Кэти принимала трудные роды. К пяти наружу только-только показалась макушка. Следом за макушкой – личико: безглазое, безухое. С этих пор крохотная мать всё тужилась родить своё обезображенное дитя целиком, но пока усилия были тщетны. Семья не могла позволить себе акушерку. Из Биомедицинского центра, где изучались обезьяны, уже ехал какой-то британский врач. Ему-то Кэти и предстояло ассистировать, причём, видимо, в проведении кесарева сечения. У неё имелся с собой морфин и ксилокаин. Она надеялась, что у доктора окажется что-нибудь получше.

Французские врачи утверждали, что подобные монструозные пороки плода вызываются дефолиантами. Сами же люди объясняли это иначе, взывали к богам, оскорблённым людскими проступками, чтобы те прекратили карать невинных младенцев. Какими именно проступками? Сердечными помыслами. Женщина, вынашивающая такой плод, должно быть, внутренне поддалась каким-нибудь ужасным образам. Мечтаниям, страстям или грязным мыслям. Лёжа на циновке в низеньком шалаше, молодая мать выглядела лишённой каких бы то ни было мыслей – ноги раздвинуты и согнуты в коленях, руки бледны и сведены судорогой. Усилие, дыхание, тело (это же из Послания к Колоссянам – что-то там про тело, соединяемое и скрепляемое суставами и связями, которое растёт возрастом Божиим?). Это тело, кажется, не представляло собой ничего более. Война ударила по многим из детей, с которыми Кэти доводилось работать, – кому ампутировали одну или обе ноги, одну или обе руки, кому обожгло лицо и оставило без зрения. И без родителей. Ну а теперь – это большеголовое чудо с наполовину сформированным лицом, застрявшее в родовом канале и уже там, внутри, изувеченное человеческой бойней.

Где-то в районе десяти стало ясно, что доктор не доедет. Вскоре младенческое сердечко остановилось. Она выпроводила родню из помещения, расчленила мертворождённое тельце, разняла его на кровавые кусочки, прибралась быстро, насколько смогла, и после полуночи позвала семью обратно в комнату. Легла вместе со всеми, рядом с роженицей. На улице в ночи по случаю Тета трещали фейерверки, празднующие размахивали бенгальскими огнями из дымного пороха. Кэти заснула.

Потом – другой, куда более оглушительный рокот. Гроза, подумала она. Господь Бог со своими великими беспорочными мыслями. Но это был бой, который грохотал где-то к югу и к востоку оттуда – так грохотал, как не слышала она за всё время пребывания в этих краях, взрывы – словно хлопушки в мусорном баке, только такого размера, что впору было им потягаться с настоящим, природным громом, да так низко, что в костях отзывалось звоном. Она сосчитала секунды между вспышкой и грохотом и рассудила, что бомбы падают где-то в километре. Весь дом уже пробудился, но лампы никто не зажигал. Вдалеке над рисовыми чеками кружил вертолёт, шарил белым поисковым лучом среди взлетающего роя оранжевых трассёров, выставил из люка блестящие орудийные стволы и изрыгал из них жуткий ливень. Сражение длилось часами – лишь метались под ударами грозы клочья растерзанных духов. Но вот всё прекратилось. То там, то сям ещё звучали отдельные разрывы. К рассвету всё улеглось. Запели цикады, атмосферу наполнил тягучий сладкий свет. Над вершинами деревьев разнёсся клич гиббона. Можно было подумать, будто на всём белом свете нет ни единой пушки. Приковылял небольшой петушок и стал на пороге, поднял клюв и закукарекал, прикрыв глаза. Можно было подумать, будто на земле воцарился мир и благоволение в человеках.

Следующий вызов пришёл из близлежащей деревни, которая попала под распыление зажигательных смесей; постарались тут южновьетнамские или американские лётчики, было не ясно, но в любом случае досталось ей по ошибке. Кэти случалось видеть ожоги, но ни разу ещё – самих пожаров. Она прибыла ближе к вечеру. Чёрное пятно размером с теннисный корт захватило краем где-то полселения. На месте нескольких хижин лежало пепелище, заболоченный рисовый чек весь выкипел, а побегов на нём как не бывало. В воздухе стоял запах горелой соломы, к нему примешивался стойкий серный дух. По всей вероятности, видела Кэти, это был не напалм, скорее – бомба с зарядом белого фосфора. При звуке снижающегося самолёта селяне кинулись искать укрытие в джунглях. Нескольких убило. Одна малолетняя девочка была всё ещё жива и находилась в глубоком шоке – голенькое тельце обуглилось со всех сторон. Ничего тут уже было не поделать. Кэти к ней не притронулась. В сумерках селяне молча сели вокруг неё. Бледно-зелёное свечение от её ожогов состязалось в яркости с последними лучами солнца. Выглядела она совершенно волшебно, и из-за утомления Кэти, а также безмолвной обстановки побоища вся эта сцена казалась сонным мороком. Девочка походила на некоего идола, питаемого лунным сиянием. После того, как она перестала подавать признаки жизни, плоть по-прежнему светилась впотьмах.

Кэти пробыла в деревне до утра, а затем направилась на велосипеде к Биомедицинскому центру. Вчера вечером до неё дошли слухи, что удар пришёлся по каким-то из тамошних лабораторий. Лаборатории были разрушены, сообщали слухи. Мальчик, принёсший эту весть, которому было на вид не больше десяти лет и который, тем не менее, путешествовал по темноте в одиночку, закинув на плечо мачете, словно топор дровосека, провёл её в рассветных лучах кратчайшим путём, полями и рисовыми плантациями, и Кэти усердно крутила педали, торопясь сию же минуту успеть к паре обезьян. Кратчайший путь провёл её вдоль дамбы через широкую равнину из чеков, образованных дельтой. В отдалении над рекой хищно рыскал американский вертолёт, окрашенный с одного бока розовыми лучами зари. Тут и там на чеках трудились крестьяне – даже в столь ранний час, даже в столь славный день нагибались они, протягивая руки к росткам, с прямыми ногами, с негнущимися спинами, переламываясь в бёдрах, будто на шарнирах, а вокруг бродили утки и куры, огромные водяные буйволы, рыжеватые костлявые зебу, исхудалые лошадки: все вели себя так, будто нет и не может быть никакой войны на этом свете.

Незадолго до полудня Кэти взобралась на небольшую возвышенность – и с другой стороны открылся вид на сцену опустошения. Она остановилась на вершине опалённого холма – почва всё ещё дымилась – и взглянула вниз на Биомедицинский центр. Крыло, в котором находились обезьяны, сровнялось с землёй, однако жилой блок не пострадал. Через выжженную площадку она прошла пешком, ведя рядом велосипед, к самому зданию. Осколки от взрыва оставили следы на стенах, но пощадили оконные стёкла. У дверей, обняв рукой винтовку и не отрывая пяток от земли, сидел на корточках какой-то мальчик и сплёвывал себе под ноги. Когда Кэти входила внутрь, мальчик поднял на неё глаза и лучезарно улыбнулся.

В передней она нашла миссис Бингэм – худую, почти пожилую женщину в халате цвета хаки, забрызганном кровью, по-мальчишески коротко остриженную и с сигаретой в зубах; женщина стояла на коленях и пеленала одно из множества миниатюрных, напоминающих сказочных эльфов созданий, разложенных на армейском одеяле на низком журнальном столике. Её окружали окровавленные тряпки и повязки. Женщина прервала своё занятие, вынула сигарету изо рта и одарила Кэти то ли улыбкой, то ли гримасой, очень обезьяньей самой по себе, а на глаза у неё наворачивались слёзы.

– Ну что тут сказать? Входите, – она беспомощно махнула рукой с сигаретой. – Будьте как дома и радуйтесь жизни.

Видя такую разруху, Кэти стало страшно за лекарства. Однако на кухне она заметила два холодильника.

Кэти села и сказала:

– Это ужасно.

– Это все, что выжили, насколько мы знаем. У нас были все четыре подвида лангура. Теперь осталось два, – и она по необъяснимой причине рассмеялась, завершив приступ смеха мокрым кашлем курильщицы.

Кэти сказала:

– Это просто жутко.

– Мы в жутком месте.

– Это падший мир.

– Не берусь с вами спорить. Это было бы глупо.

На одеяле лежало, отходя от ран, примерно с десяток обезьян. На всех были надеты тканевые подгузники.

Миссис Бингэм сказала:

– К сожалению, мы не добрались до вас вчера вечером. Всё ли прошло успешно? Нет-нет, лучше не отвечайте.

– Мать в норме.

– А ребёнок не выжил.

– Верно.

– Очень жаль. У нас работы было по горло. Здесь сейчас небольшая эпидемия гриппа. Но теперь это ведь уже и неважно, верно?

Кэти поместила свой ранец на столик и открыла его. В нём она носила полиэтиленовый пакет, полный казённых сигарет поштучно, чтобы раздавать в качестве подарков, – их она и протянула миссис Бингэм.

– Некоторые сломались, но это же ничего, да? – спросила она.

Миссис Бингэм держала на одном колене крохотную обезьянку, и они вдвоём – и женщина, и бровастое создание – воззрились на пакет с полным непониманием.

– У нас было одиннадцать детских кроваток, – сказала женщина, – но все сгорели.

«Это всего лишь обезьяны, – так и подмывало крикнуть Кэти, и удержалась она лишь каким-то чудом, – обезьяны, обезьяны!»

Из кухни показалась горничная – молоденькая, в сандалиях на высоком каблуке и короткой юбчонке; она оторвалась от стирки крохотных подгузников в раковине и вышла, чтобы услужить Кэти:

– Вам чем-то помочь?

– Скройся с глаз моих, – бросила миссис Бингэм, и девушка вернулась на кухню.

– Доктор здесь?

– Мы ждём. Какие-то могли сбежать. Он ищет выживших.

– Удастся ли ему их найти? А поймать?

– Если они ранены. Вот это – золотистоголовый лангур. – Она вернула травмированную обезьянку на одеяло. Та легла навзничь, глядя в потолок чёрным глазками, и, казалось, стала о чём-то ожесточённо думать. – Остальные, вероятно, мертвы. А могли бы быть все мы. Эти подонки. Они ненормальные. Ох… хотя ладно, – сокрушённо вздохнула она, – все мы доведены до сумасшествия, разве не так, – осознаём мы это или нет.

Вскоре вошёл доктор и жестом указал на искалеченных зверьков:

– Вот, полюбуйтесь-ка на вьетконговцев.

– Есть что-нибудь?

Он покачал головой. Кэти спросила:

– Это были миномёты?

– Ракеты, – ответил доктор Бингэм. – Самолёты. И не только ракеты.

– Напалм?

– Вероятно.

– По всей видимости. – Его жена разрыдалась. – В ушах всё ещё крики звенят – вот даже сейчас, во время разговора. Вам не понять. Вам не понять.

– Вы просто не в курсе, – пояснил доктор для Кэти. – Прошу прощения, но понять это просто невозможно.

– Мими, – позвала жена горничную. – Принеси-ка госпоже медсестре кока-колы.

Горничная принесла ей «кока-колы» в стакане со льдом, и они сели в гостиной под лампами, питаемыми от генератора, а доктор Бингэм говорил об обезьянах. Четыре подвида лангуров стало принято рассматривать как два отдельных вида, один из которых разделили на три подвида. Из этих трёх золотистоголовый подвид Trachypithecus poliocephalus стал, по его словам, «нестерпимо редок»: согласно оценкам, в живых оставалось пятьсот экземпляров. А теперь – и того меньше. Кэти разрешили вставить в рот одному из лангуров соску детской бутылочки и подержать её, пока тот причмокивал питательной молочной смесью. Создание выглядело очень трогательно, но из ноздри его пузырилась синяя сопля, и Кэти невольно задумалась, не подхватит ли она что-нибудь смертельное.

Супружеская пара выказывала исключительное гостеприимство, но когда доктор – дородный бородач на пятом десятке, очень располагающий к себе, настоящий сахиб, хозяин джунглей, как всегда думала Кэти, – заметил стоящий на журнальном столике открытый ранец, то проговорил:

– Это что такое?

Проговорил очень холодно, неприязненно. Что было весьма странно.

– Это прибор для измерения давления.

– Это диктофон.

– Это прибор для измерения давления.

– Вы нас записываете, – сказал он.

– Дорогой, эта штука вовсе не похожа на диктофон.

Доктор поджал бескровные губы. Тяжко задышал через нос.

Кэти сказала:

– Я его сейчас выключила.

– Смотрите, как бы он не включился обратно.

– Он думает, что это диктофон, – пояснила миссис Бингэм.

Кэти потянулась за стаканом колы, что стоял на полу у её стула. Его успели оккупировать огненные муравьи, вторгшиеся снаружи, из-под палящего солнца, фалангой шириной шесть дюймов и бог знает какой длины.

– Слышали, что передавали по радио? – спросила миссис Бингэм. – Север атакует по всем фронтам. Они нанесли удар по американскому посольству.

– Правда?

– Похоже, атаку отбили. Так говорят новостные сводки. Но это же американская радиостанция. Они ведь будут пытаться выставить себя победителями, разве не так? Дорогой, – обратилась она к мужу, который ухаживал за одним из крохотных созданий, – она мертва. Мертва.

– Я укладывал ей ручки.

– Оставь её в покое.

Молоденькая горничная атаковала муравьёв проворными ударами короткой метёлки, гоня их за входную дверь. Мальчик, охраняющий вход, сдвинулся на пару футов влево. Девушка походила на китаянку, она была выше большинства других местных, довольно-таки высокой, длинноногой и носила очень короткую чёрную юбку.

Кэти осведомилась:

– Вы останетесь здесь?

– Останемся здесь?

– Сможете ли вы восстановить комплекс, отстроить лабораторию, как думаете?

– А что нам ещё делать? Кто ещё о них позаботится? Их всего семь, но всё-таки… Семь из ста шестидесяти.

– Ста пятидесяти восьми, – уточнил доктор.

– У вас же был запас антибиотиков, так? Интересно, сохранился ли он до сих пор? – Она знала, что антибиотики у них есть – во втором холодильнике.

– Чёрт их возьми, кем они себя считают, чего они пытаются добиться? Вы же канадка, верно? Не американка же?

Кэти сдержанно произнесла:

– Я сейчас интересуюсь насчёт ваших антибиотиков. Благо теперь-то всё иначе.

– О, ради бога, – вздохнула миссис Бингэм.

– А мне было интересно, зачем вы приехали.

– Знаю. Простите. Знаю, – сказала Кэти. – Просто так сложилось… Это бы очень помогло.

– У вас есть рефрижераторная камера?

– Я всё думала про лабораторию в приюте Баодая. У нас есть пара холодильных камер фирмы «Фриджидер». Это бы очень помогло. Правда. В приюте порядка двухсот детей.

– У нас было сто пятьдесят восемь, – напомнила ей миссис Бингэм.

– Да-да, – сказала Кэти, борясь с желанием двинуть ей в морду. Снова спросила: – Что вы собираетесь делать?

– Наверно, останемся здесь.

– Да, мы останемся, – сказала миссис Бингэм, наблюдая за тем, как горничная полощет тряпки в раковине.

– Ваш генератор хорошо работает.

– Да-да. Всё ещё есть энергия.

Доктор спросил:

– На кого вы на самом деле работаете? Что вам здесь нужно?

Его жена вскочила на ноги:

– Хотите лекарств? Хотите лекарств? – Она подбежала к девушке у раковины и задрала ей юбку. Под юбкой девушка оказалась голой, на ней не было трусиков. – Вот, глядите, – проговорила миссис Бингэм, – останемся мы или нет! Как мы можем уехать?!

– Пусть себе забирает свои лекарства.

Она распахнула настежь один из холодильников и взвизгнула:

– Берите их через мой труп!

– Дай ей. Ей нужно, – сказал доктор.

– Глупо с вашей стороны было сюда приезжать, – процедила миссис Бингэм.

– Берите-берите, – сказал её муж.

Девушка как ни в чём не бывало продолжала стирать.

* * *

Когда над лагерем «Эха» взошло солнце, гора, словно вулкан, извергала чёрный дым. Рисовые чеки с западной стороны, нетронутые двумя войнами, превратились теперь в пустоши и неудобья, уничтоженные артиллерией ВНА или миномётами Вьетконга, а также зажигательными боеприпасами и ракетами Соединённых Штатов. Лагерь «Эха» стоял целым и невредимым. Взрывы мин выкопали воронки на расстоянии ста метров, не ближе. Селение Каофук тоже уцелело. Но похоже было на то, что многие селяне оказались предупреждены – на то, что их предупредили вьетконговцы, на то, что с ними связались, идеологически окучили, обратили на свою сторону. В день, предшествовавший наступлению, в местечке было удивительно тихо. «Фиолетовый бар» по какой-то необъяснимой причине закрылся. Во вторник перед рассветом грянула атака; к середине утра в тот же вторник население уже прокралось какими-то тайными тропами обратно домой, хотя некоторые всё ещё возвращались – без котомок и тюков, как будто уходили всего на пару минут.

На заре прибыл вертолёт: из него выбрался полковник, спустился с горы на джипе и совершил осмотр территории вместе с Лейтёхой-чокнутым и двумя ребятами из отдела «Пси» – сержантом Штормом и каким-то штатским, к которому малорослый сержант обращался «Шкипер».

– Охренеть не встать, – поражался Лейтёха-чокнутый, – эти Ф-16 всю нашу гору распидорасили.

Полковник сказал:

– Это пока только начало. В дальнейшем эти небеса ещё обрушатся адским дождём нам на головы. Чертовски об этом сожалею.

Полковник был вне себя. Во время боя эти сельчане исчезли, а вот крестьяне с противоположного склона горы – нет, разве что в пламени. Он отвесил подзатыльники нескольким местным жителям, которые сидели в рядок задами прямо на голой земле, вытянув ноги вперёд, со скрученными лодыжками и связанными за спиной руками. «Кучи-кути» взяли в плен какого-то человека, вьетконговца, как сообщили они, который якобы подошёл к ним с «калашом» и разнёс в клочки вещмешок индейца – прямо у того за плечами. Индеец крепко схватил пленника с завязанными глазами за скрученные запястья и поволок его спиной вперёд по земле в кусты, где «кути» разбили свои палатки. Пока человечку выворачивали руки, пока «кути» подвешивали его за запястья к обрубленной ветке баньяна, оставив пальцы ног в шести дюймах над землёй, он корчился так яростно, что его челюсть, казалось, вот-вот выскочит из суставов, но не проронил ни звука.

Все в «Эхе» тревожились из-за сержанта – того увезли в Двенадцатый госпиталь с травмами шеи, позвоночника и живота, где он и ждал своей участи, разбитый параличом и в слишком критическом состоянии, чтобы отправлять его домой в Штаты. Большинство «эховцев» сидело в «Фиолетовом баре» не говоря ни слова, пили они лишь немного, отупев от горя и отвратительной неумолимости рока. Чернокожий новобранец сидел с ними и плёл несусветные байки про людей, с которыми ему якобы случалось лично пересекаться на родине. Он мог говорить только потому, что у него не было разбито сердце. Сержанта он никогда по-настоящему не знал. Происходил новичок из какой-то луизианской глухомани и казался одновременно смущённым компанией всех этих молчаливых ребят и возбуждённым возможностью поговорить о доме.

– Доводилось мне в своё время ведьму на себе верхом покатать. Это, то есть понял я, что ведьма-то у меня на закорках целую ночь скакала, потому как проснулся уставшим и с потёками кровавыми в уголках рта – там, где удила закусывал. А чтобы отвадить ведьму, можно подкову над кроватью повесить. Прежде чем она до дома твоего доберётся, придётся ей пройти по всем дорогам, где та подкова проехала. Дядька мой как-то схватил ночью ведьму за руку да треснул её камнем, а на другой день, Христом-богом клянусь, воскресенье было, так вот в церкви-то соседка наша, старушка, стояла, пела псалмы – как вдруг изо рта у ней пена как попрёт, а она сама как упадёт да начнёт по полу валяться, а проповедник-то и говорит: «А задерите-ка ей шаль», задрали ей шаль, и что же – рука у ней оказалась раздробленная, из мяса кость торчит, аккурат на том месте, где дядька-то мой той ведьме руку сломал, и тогда проповедник-то говорит: «Тащите её в яму», и потащили её в яму, и говорит: «Сжечь ведьму!», ну вот её в той яме-то и сожгли. Правда истинная, Христом-богом клянусь! Дома этого никто отрицать не станет. Это дядька мой мне рассказывал, а так-то все знают.

Это был круглолицый чернокожий юноша – с очень чёрной кожей, цвета угля. Никто его не перебивал, и он мог бы молоть языком хоть целую вечность, но тут в бар вошёл Нэш и оборвал рассказчика:

– Эй, вы должны это видеть: «кути» с этим вьетконговцем забавляются, совсем его раскурочили, не вру, пацаны, это реально надо видеть!

На улице за картиной наблюдал Чёрный Человек, очищая при этом руками и поедая манго. В окрестностях лагеря всегда можно было достать манго – бананы тоже, а иногда и папайю.

– Дальнюки-то эти накукурузились все бензедринчиком да барбитурой. От качелей совсем крышняк сорвало! – пробормотал он.

Один из «дальнюков», как назвал их Чёрный Человек, по сути, самый отмороженный из полковничьих «кучи-кути», по-дикарски одетый негр, стоял в луже крови перед подвешенным пленником и плевал ему в лицо.

Лейтёха-чокнутый наряду с сержантом Штормом из отдела «Пси» тоже стояли и смотрели.

Полковник наблюдал из-под навеса, сидя на изрешеченном пулями складском контейнере, в котором обитали куры. Ни он, ни этот Шкипер, похоже, не спешили заявлять о своём присутствии. Лейтенант приблизился к ним и сказал:

– Ну что ж, теперь у нас тут такие дела, дело в том, что это дело…

Он не договорил. Нахмурился. Закусил губу. Чёрный «кути» с таким видом, точно читал им всем лекцию, вогнал человеку в живот лезвие многофункционального швейцарского ножа.

– Они надирают нам зад, но мы всё же разузнаем, что к чему. Наступление ведётся по всему Югу. Атаковали даже резиденцию американского посла.

Сержант Шторм из отдела «Пси» сказал:

– Эй, парень, стой, не надо, – но не очень-то громко.

Ковбой подначивал:

– Покажи этому пидорасу. Заставь его орать. Пусть запросит пощады. Да, ёб твою мать! Вот как сержик орал! Пусть этот так же заорёт!

Он побагровел от ярости и разрыдался.

– Хочу показать кое-что этому сучьему потроху, пусть увидит. – Теперь «кути» потянулся к глазам человека ложкой из своего швейцарского ножа.

– Давай, давай, – подначивал Ковбой.

– Пусть этот пидор хорошенько… рассмотрит тут… кое-что… – цедил «кути». – О да! Пищишь, как девчонка! – ответил он на вопли человека. Уронил нож в кровавое месиво под ногами, схватил глазные яблоки, висящие на фиолетовых ниточках зрительных нервов и развернул их красной сосудистой стороной – так, чтобы зрачки посмотрели назад на пустые глазницы и мякоть в черепе. – Хорошенечко разгляди, каким ты стал, говна кусок!

– Господи Иисусе, – выдохнул тощий маленький сержант.

Полковник соскочил с контейнера, подошёл к месту действия, расстёгивая кобуру, отодвинул Ковбоя и «кути» в сторону и выстрелил болтающемуся на ветке пленнику в висок.

Сержант Шторм сказал:

– Правильно, блядь!

Ковбой поглядел полковнику прямо в глаза:

– Вы не слышали, как кричал и стонал сержик, пока не потерял голос, – сказал он ему. – Случись ещё раз или два такая хрень, и всё, с этого дерьма никому уже не смешно.

* * *

Труп мгновенно обмяк, и по щеке сполз ошмёток мозга.

Юному капитану Миню в качестве пилота ВВС Республики Вьетнам случалось направлять орудия на бесчисленное количество целей и, сидя в кабине истребителя-бомбардировщика Ф-5Е, должно быть, и самому доводилось лишить жизни сотни человек, но эти-то обрывались где-то там, в неизвестности, под покровом огня и дыма, и до сих пор Минь не видел, чтобы кто-нибудь кого-нибудь убил у него на глазах.

Стояло солнечное утро. Почти полдень. В воздухе уже повисла гнетущая духота.

Полковник зачехлил своё оружие и сказал:

– Я готов на многое во имя борьбы с коммунизмом. На очень многое. Но боже правый, всему же есть предел.

Минь услышал, как засмеялся племянник полковника. Шкип Сэндс едва стоял на ногах, так разбирал его хохот. Опёрся рукой на палатку и чуть было её не обвалил. Никто не обратил на него никакого внимания.

Чернокожий «дальнюк» уставился на полковника и демонстративно слизал кровь с лезвия складного ножа, после чего потопал к северному хутору и «Фиолетовому бару».

Минь решил придерживаться мнения, согласно которому всего этого смертоубийства просто не происходило, всё это было лишь дуновение зловонного ветра иллюзий, за которым вновь откроется подлинно существующий мир и порядок. Вот взять, к примеру, деревню Каофук – что здесь случилось? «Эхо» разбило здесь небольшую базу, с казармами, сортирами, двумя большими электрогенераторами; над южным хутором по-прежнему царит храм, но покоящийся теперь на толстой бетонной подушке с выложенным кафелем проходом; северный хутор наводняют стойбища беженцев, занимающих коровники и курятники, так похожие на те же самые казармы – все эти изменения приключились за пару лет, в течение которых он возил полковника туда-сюда по воздуху. «Фиолетовый бар» оставался всё тем же безразмерным шалашом, местом работы для околачивающихся там проституток с унылыми физиономиями, беспризорниц, чьи семьи сгинули в горниле войны. Местные девушки туда не ходили.

– Господи Иисусе, – удивился Джимми Шторм, – до чего же двинутый этот черномазый.

– Ну а кто свернул ему мозги набекрень? Это наших рук дело, – сказал полковник. – История, может, и спишет нам то, что здесь творится. Но этот человек – никогда. Ему нас лучше никогда не прощать.

Минь не был знаком с этим чернокожим «дальнюком», который вырезал пленнику глаза. Когда этот парень не был рядом, у всех только и разговоров было, что о нём. Спал он, расстелив плащ-палатку на голой земле, и только днём. По ночам гулял по белу свету – никто не говорил, где именно. Волосы у него росли растрёпанными пучками длиною в фут. Он почти под корень обрезал рукава и штанины своей формы, и ничто не оберегало его плоть от паразитов, кроме красочных красно-бело-синих узоров, исчерчивающих ему лицо, руки и ноги.

Немногим позже шестнадцати ноль-ноль Минь и трое американцев поднялись обратно на гору и направились в Сайгон на вертолёте полковника, «хьюи», оборудованном двумя дополнительными сиденьями и без пулемёта – его полковнику временно предоставили ВВС Республики Вьетнам, хотя вообще-то изначально он и достался им стараниями полковника. По приказу шефа Минь поднял их на несколько тысяч футов и поддерживал скорость в почти сто американских миль в час. Сержант Шторм, которому оглушительно ревущий ветер зачёсывал волосы назад, сидел на своей каске с винтовкой М-15 на коленях и временами вскидывал оружие, чтобы дать очередь по раскинувшемуся внизу миру. Племянник полковника сидел рядом с сержантом и таращился в открытый люк на джунгли и рисовые чеки, на мерцание огоньков, на рукотворные пустыни, от которых, будто пар из дыр в крышке котла, курился кверху дымок. Два реактивных истребителя, пролетающих недалеко внизу, фактически заглушили невероятный рокот вертолётного двигателя. Машина подлетела очень близко. Это был Ф-104-эс. Минь почти даже разглядел эмблему на шлеме у одного из пилотов.

Шкип Сэндс часто улыбался и беспрерывно шутил, однако Минь едва ли когда-либо слышал, чтобы Шкип Сэндс смеялся. Почему же он рассмеялся тогда при виде несчастного замученного пленного? Никто определённо не мог найти в этом ничего смешного. И всё же что-то произвело на него уморительное впечатление.

Полковник с гарнитурой в ушах сидел возле Миня, вглядывался в горизонт и, как казалось, позабыл об ужасах сегодняшнего утра. Шкип, в свою очередь, выглядел так, словно они его так и не отпустили. Полковник ни словом не обмолвился о поведении племянника. Возможно, оно и не заслуживало отдельного разговора. Наверно, Шкип сейчас благодарил своего бога за то, что у него не имелось гарнитуры, а в кабине было слишком шумно для беседы. Но кому дано заглянуть в чужие мысли? К тому же Минь часто чувствовал, что за действиями американцев не стоит никаких мыслей, одни только эмоциональные порывы. Однако он видел, какое у Шкипа было лицо, когда дядя помогал ему влезть на борт, и был полностью уверен, что мысли этого американца заняты исключительно убитым.

На короткий срок Минь позволил полковнику взять управление на себя. Это было небезопасно, но полковник делал всё, что взбрело ему в голову, и ему ничто не могло навредить. Полковник повидал войну в её худших проявлениях и как-то раз исповедовался Миню в одном печальном факте из собственной биографии: чтобы уберечь товарищей по заключению от зверской расправы, полковник – в то время ещё юный капитан ВВС, как сейчас Минь, – убил одного из своих собратьев в тёмном грузовом отсеке японского корабля для перевозки военнопленных, задушил его насмерть голыми руками. Полковник частенько делился такими вот историями – возможно, не предполагал, что Минь его понимает. Впрочем, Минь продолжал совершенствовать свои знания английского языка. Он мог уверенно рассуждать о вопросах, входящих в круг его обязанностей, и иногда улавливал смысл целых разговоров между американцами, хотя тонкие оттенки значений от него по-прежнему ускользали и он не надеялся участвовать в беседе, сколь бы ни был развит его разговорный навык. А ещё Минь думал, что он, вероятно, единственный человек, который знает: в нижней части дельты Меконга полковник держит жену и нередко летает проведать её на этом самом вертолёте.

* * *

Сайгонский аэродром Таншоннят с того первоначального предрассветного нападения три раза оказывался под ракетным обстрелом, но в настоящий момент никакой атаки не производилось, и им разрешили сесть. Миня оставили в машине, а сами пошли через лётное поле, дыша прокеросиненным ветром под серыми небесами. За терминалом, сразу же за бетонным заграждением, ждал Хао на «шевроле».

Шкип подумал, что стоит, наверно, выказать хоть какой-то мало-мальский интерес к тому, куда они направляются, но это было ему совершенно неинтересно. Впрочем, Шторм потребовал ответа, и полковник сказал:

– Хао лучше знает.

Шкип и Шторм разместились сзади, полковник – спереди, радом с Хао, который курил длинную сигарету и теребил фильтр большим пальцем, посыпая штанины пеплом, близоруко щурился на дорогу и неуверенно вёл автомобиль. Город отзывался звуком ружейных перестрелок, барабанной дробью вертолётных двигателей и – некоторым образом неожиданно – грохотом салютов. Они миновали несколько никому не нужных трупов на обочине, но в целом видели мало существенных разрушений – люди жили обычной жизнью, ходили туда-сюда, гоняли на небольших мотоциклах.

Полковник спросил:

– Мы вообще имеем хоть какое-то представление по поводу нашего маршрута? – но Хао, похоже, не понял вопроса, и полковник сказал: – Хао, по-моему, мы не знаем, куда мы едем.

– Он сказал мне место. Я найду. – Через насколько минут тот продолжил, упреждая следующий вопрос полковника: – Тёлон слишком большая. Слишком много улисы.

– Вон – вон – вон те джипы!

Хао остановил «шевроле» возле троицы армейских джипов Республики Вьетнам, припаркованных в случайном порядке вокруг мёртвых тел двух вьетнамцев.

– Стоп. Стоп. Давай тормози, – скомандовал полковник и, как только Хао вырубил двигатель, сказал: – Хао, мы тут сейчас осмотрим пару убитых вьетконговцев. Надо, чтобы ты глянул и удостоверился, что среди них нет нашего друга.

Хао кивнул.

– Ты ведь понимаешь, о ком я?

Хао сказал:

– Наша друг.

– Вряд ли он здесь. Здесь его быть не должно. Но ты всё же удостоверься. Порядок – давайте же приступим к делу.

Все выбрались из машины.

Трупы лежали посреди улицы бок о бок, задрав руки над головой. На каждом были заметны следы большого количества выстрелов. Их стерёг отряд из примерно девяти пехотинцев южновьетнамской армии – солдаты сидели в кабинах джипов или стояли, прислонившись к машинам. Рядом дымил сигаретой маленький офицерик – он стоял почти что по стойке смирно, держа руку на прикладе табельного пистолета.

– Майор Кэн?

– C’est moi.[91]

– Я полковник Фрэнсис Сэндс – Шкип, можешь перевести, чтобы он уловил смысл? Это мистер Шкип, мой племянник и коллега. Шкип, поблагодари его за то, что они выехали. За то, что держат это место под охраной. Скажи ему, что вся информация пришла от меня.

Майор прикрыл глаза и улыбнулся:

– Нет нужды, господин полковник. Я вас понимаю.

– Лучше не надо, – сказал Шкип. – У вас ужасающий акцент.

– Кэн – китайская фамилия. Впрочем, сам я не китаец.

– На скольких языках вы говорите?

– По-французски, по-английски, по-китайски. И на своём родном, конечно. Чем я могу вам помочь, господин полковник?

Полковник спросил:

– Всё прошло так, как мы вам велели?

– Как по маслу, – доложил майор. – Мы подстерегли их в засаде.

– У них была взрывчатка?

Майор Кэн отшвырнул сигарету и поманил всех к джипу, на заднем сиденье которого лежало четыре противотанковых подрывных пакета.

– Красный Китай, – пояснил он.

– Во сколько они сюда пришли? – спросил полковник.

– В три часа ночи, минута в минуту.

Полковник сказал:

– Так всё, как мы и велели?

– Всё по науке, – отрапортовал Кэн, – тютелька в тютельку. Ровно в три нуль-нуль. – Он махнул рукой в сторону трупов. – Два вьетконговца. Как обещали.

– Какова была цель?

– Подорвать транспортный мост.

– Достаточно ли велика эта штука для такой задачи?

– По моим прикидкам – более чем достаточно.

– Полагаю, без бумаг?

– Нет, никаких документов, – покачал головой Кэн.

– Так, майор, мы вас больше не задерживаем. Просто хотел убедиться, что до нас дошла верная информация. Осмотрим по-быстрому этот виадук и поедем дальше.

Шторм и Шкип проследовали за полковником к транспортному мосту, очевидно, намеченному двумя диверсантами для подрыва, и остановились у его начала. Под ними разносилось жужжание мотороллеров.

– Что-то я не вижу в этом особого смысла, – протянул полковник. – Полагаю, обрушение заблокировало бы улицу, лежащую внизу. Но не вижу в этом особого смысла. – Он направился обратно к машине.

Шторм шёл рядом со Шкипом и говорил:

– По тому, как ты двигаешься, я могу заключить, что тебе здесь нравится. Ты ступаешь очень мягко и не разгорячаешь тело без веской на то причины. Обращаешь себе на пользу окружающий воздух. – Отпуская это замечание, он выглядел необычно смущённым, совсем не похожим на свой всегдашний образ отмороженного психа без тормозов. – Улавливаешь, о чём я?

– Вроде того.

– Ты сливаешься с местным воздухом, как будто здесь родился.

После того, как полковник Сэндс пожал майору Кэну руку, пригласил его поужинать и выпить вместе и получил вежливый отказ, он опустился на переднее сиденье «шевика», сохраняя энергичную выправку, и приказал Хао:

– Выезжай на трассу номер один. Давайте выпьем.

Хао круто развернулся, и они оставили трупы позади.

– Ну и чёрт с ними, – сказал полковник, – мы имеем дело с двойным агентом.

Они выехали из города и остановились где-то на трассе № 1 у ресторана-таверны в незаасфальтированном тупике – заведение называлось «Бар „Джолли-Блу“» и предназначалось, как показалось Шкипу, для шлюх и бандитов. Однако это было основное питейное заведение Сайгона, которое посещали члены разведвзвода «Эхо» и многие работники посадочной зоны Каофука – правда, сейчас никто из них там не присутствовал, ибо сегодня ни один солдат во всей стране не получил увольнительную, ни на Севере, ни на Юге, ни во Вьетконге, ни в войсках США. Шкип, Шторм и полковник сели на шезлонги в прохладном сумраке под тканевым навесом, настроили радио в машине на Сеть американских вооружённых сил во Вьетнаме и входили в курс последних событий. Шкип не спал с тех пор, как почти сорок восемь часов назад покинул Каокуен. Он предполагал, что дядя и Шторм утомлены равным образом, но никто из них не хотел ложиться, пока не узнает, что происходит, что может произойти следом да как обстоят дела с этим небывалым чудовищным наступлением, которое, как казалось на данном этапе, обернулось бедствием прежде всего для самого неприятеля.

Между ежечасными новостными репортажами полковник звонил из комнаты сутенёра в посольства США и получал уйму путаных и противоречащих друг другу сведений.

– Согласованные наступления по всей территории провинции Куангчи. На севере как минимум до этих пор.

– Насколько далеко на юге?

– Южнее ударили по Конмау.

– На полуострове? Боже мой!

– Они повсюду. И гибнут целыми ордами.

Объединённые силы ВНА и Вьетконга нанесли удары едва ли не по каждому более-менее значительному населённому пункту и военному объекту на Юге. «Отвага и безумие, – говорил сперва полковник, а потом, по мере того, как накапливались новые сведения, прибавлял: – Отвага, безумие и глупость». При том, что в целом наступление поражало своей организованностью и внезапностью, неукротимостью и величием, отдельные нападения, казалось, осуществлялись без чёткого планирования и адекватной поддержки.

Полковник разлил по стаканам бутылку виски «Бушмиллс» – одну из целого ящика, который везде катался с ним в багажнике его «шевика».

– Мы уже бомбим Кути без передышки. На каждом квадратном дюйме, на котором не стоит американский солдат, будет зиять воронка. Говорил же я вам, что скоро небеса обрушатся адским дождём! Лично я считаю, что мы поторопились. У нас были планы на эти туннели.

– Давайте взглянем правде в глаза, – сказал Джимми Шторм, – лично мне на туннели наплевать.

– Мы пытаемся измыслить какой-нибудь другой подход к борьбе с врагом. Какой угодно помимо того, что у нас уже есть, – настаивал полковник.

– Я брался за дело с пламенным рвением подплавить мозги Вьетконгу. А теперь днями и ночами только и стараюсь, чтобы у меня у самого не взорвался мозг.

Шкип провёл полгода в ссылке, соскучился по этим разговорам, страстно желал их возобновления, – а сейчас казалось, будто не пропустил ни минуты, вернулся в точности к тому мгновению, на котором прервалась его беседа с красноглазым полковником и дрожащим, как легавая собака в стойке, сержантом. Казалось, эти двое ведут мысль по параллельным траекториям, уверенные в том, что пересекутся где-то в бесконечности. Шкипу обожгло пищевод. Он глотнул «Севен-апа». Сознание занимала одна-единственная непреложная истина: истекающий кровью человек с выколотыми глазами, которого его дядя с такой готовностью отправил на тот свет, был когда-то живой душой в семье таких же душ, которые знали его по имени и окружали любовью, а он, Шкип, шпион величайшей в истории нации, тревожится из-за того, что это должно его как-то тревожить.

– Что я вам говорил, – продолжал полковник, – насчёт централизации? Вьетконг и ВНА управляются из одного источника.

– Весьма остроумно.

– Я бы сказал, непревзойдённо. Нам так не победить. Наш юный рядовой сегодня утром очень верно сформулировал данную мысль. С этого дерьма уже никому не смешно. Это дерьмо вырвалось из-под контроля. Это дерьмо надо прекращать.

Шкип ни разу ещё не слышал от полковника утверждения, хотя бы отдалённо похожего на это. Оно было в корне неверно. Оно было ложно от начала до конца, потому что открывало путь наружу слишком многим правдивым фактам.

– Если мы не сможем централизоваться, если так и будем бултыхаться, словно муравьи в патоке, то каждому из нас как отдельному бултыхающемуся муравью нельзя будет ждать приказов сверху.

Шторм спросил:

– Что же у нас в сухом остатке, папаша?

– В сухом остатке мы имеем то, что у нас есть двойной агент, – и работать мы с ним будем очень осторожно. Но нам предстоит очень многое обдумать и распланировать, а сегодня приступать к этому нет смысла. Давайте просто порадуемся тому, что нам не приходится сидеть на жопе ровно, в то время как дядюшка Хо реализует один великолепный стратегический ход за другим, пока что-нибудь из них не сработает. На этот раз ход не сработал. На этот раз они бросились в бой и лишь впустую растратили людские ресурсы.

Джимми Шторм расхохотался с утомлённо-самозабвенным видом, обратив на себя удивлённые взгляды Шкипа и полковника. Овладел собой.

– Ёшкин кот, и как это вам удаётся проехать сорок восемь часов без сна и иметь какие-то силы плести столь красноречивый вздор? ЭЙ, УБЕРИТЕ ОТ МЕНЯ ЭТИХ ШМАР! – крикнул он маме-сан, которая ходила по заведению и обслуживала столики. – Хотя ладно, ты, – сказал он, – вот ты можешь подойти, – и щёлкнул зажигалкой в сторону протянутой к нему сигареты миниатюрной женщины с жирными ляжками, заключёнными в чёрную мини-юбку. Объяснил: – Вот эта – лживая психованная шлюха. Хорошая порода. Мой типаж.

Полковник прикурил от того же самого огонька. Он курил сигареты «Плэйерс» в плоской пачке – насколько припоминал Шкип, именно эту марку предпочитал Джеймс Бонд.

– Как так, сегодня – да без сигар?

– Бывают дни, когда у них появляется немного поганый привкус. А ты по-прежнему не куришь?

– Нет.

– Вот и не начинай. – Он затянулся. – Это война, Шкип.

– Понимаю.

Шкип встал и пошёл бродить по заведению. Заглянул в туманную глубину внутреннего помещения бара «Джолли-Блу». Стоя в дверях, он чувствовал, что там, внутри, градусов на десять жарче. В зале было пусто, если не считать трёх девушек и мамы-сан за фанерной стойкой; мама-сан тут же окликнула:

– Да, сэр? Хотите пива?

– Мне бы поесть.

– Хотите супа?

– Суп и багет, пожалуйста.

– Я вам принесу. Вы садитесь.

– Мужчина, позвольте с вами познакомиться, – сказала одна из девушек, но Шкип развернулся, оставив её без ответа.

Он подошёл к бетонному жёлобу за кабинками для секса, выходящему на тёмную равнину, поросшую слоновой травой. Справил малую нужду, обмыл лицо под краном цистерны, подоткнул потную рубашку, сказал себе: «Это война, Шкип». Развеял страх.

Вернулся к товарищам.

За столом полковник повествовал Шторму:

– Яйца достать было трудно. Всё в этом роде скидывали мы в общий котёл – яйца и любое мясо, какое нам удавалось заманить в ловушку, и врачи – были у нас там и санитары – врачи решали, кому что съесть из этих запасов провизии. Ловили собак, обезьян, крыс, птиц. Держали пару кур в курятнике из ящика. – Шкипу он пояснил: – Это я рассказываю ему, какую услугу оказал мне Андерс Питчфорк в лагере для военнопленных. Я болел, и Андерс скормил мне яйцо вкрутую. Андерсу дозволялось по одному яйцу в день, потому что он трудился на тяжёлых работах и нуждался в белке. Вот он и отдал мне яйцо из своего пайка, потому что я слёг и валялся без сил. Ну а я не стал отнекиваться и воротить нос, не стал говорить «нет, спасибо», нет уж – взял и мигом сожрал это яйцо, пока он не передумал. Если бы Андерс Питчфорк сейчас вошёл к нам сюда и попросил меня вот прямо сию же секунду отрезать ради него руку, я сделал бы это, не колеблясь. Вот тут, на этом самом столе лежала бы сейчас моя отсечённая рука. Вот что даёт война. Родство – глубже, чем по крови. А потом возвращаешься обратно к мирной жизни, и что же – в соседнем кабинете дальше по коридору сидят враги, которые вонзят нож тебе в спину. Ребята вроде Джонни Брюстера. Брюстер этот – совершеннейший мудак и постоянно на меня дуется. Знаешь его, Шкип?

– Не в лицо. Что же вы сделали такого, что он так на вас дуется?

– Вопрос в том, что сделал мне Брюстер! Из-за него мне в прошлом году пришлось шесть месяцев не выбираться из-за стола и ответить на кучу вопросов. Они-то пытались обставить это дело как что-то вроде медицинского обследования. Но я-то знал, о чём идёт речь.

– И о чём же? Не о той ли истории на Филиппинах?

– Да чёрта с два! О Каофуке. О моём вертолёте, о моём взводе. А я взял да и задал ему хорошую трёпку, и знаешь что? Вопросы прекратились! Фарс был окончен, и вот я снова здесь!

– Задали ему трёпку, говорите?

– В июне, – сказал полковник, – я послал его в нокаут.

– Что?

– Ты всё верно услышал. Я пригласил его поиграть в гандбол. Мы переоделись в раздевалке, вышли на площадку, а я подошёл – да как вмазал ему в подбородок! Спроси у любого боксёра: лучше тебе не знать, что такое получить удар в подбородок. Первое, чему тебя учат, – прикрывай подбородок. Я уложил его на лопатки, сэр, и об этом не жалею, потому что он склизкий, пронырливый, хитрожопый интриган – есть у тебя словарь синонимов? Пришлось бы хорошенько покопаться в словаре синонимов, чтобы дать всестороннюю характеристику этого Брюстера.

– Никогда ничего подобного не слышал.

– Не знаю, рассказывал ли он об этом хоть раз кому-нибудь. Да и как бы он мог? Не бежать же ему к начальству и ныть о том, что ему-де навешали тумаков, – как в таком случае сохранить лицо?

– Приходилось тебе бороться на руках с этим старым бандюгой? – спросил Шторм.

– Нет, – сказал Шкип.

– Я этому сучёнышу даже синяка не оставил. Джонни Брюстер – мужчина сильный и ловкий. Забрасывался на парашюте в северную Францию для каких-то нужд УСС. Но слишком долго проякшался с Сопротивлением, вот его и превратили там в «розового». Сделали его левацким симпатизантом. А ещё он элитист. Хочет избавиться от старой гвардии – то есть от нас. Война довольно-таки капитально проредила нас – жаб среди золотых рыбок, а они, эти рыбки, хотели бы разделаться с нами целиком и полностью.

Он поманил Хао – тот сидел в кабине «шевика» в трёх ярдах с включённым радиоприёмником и открытой дверью:

– Хао, Хао! Давай к нам! – По тому, как полковник пригнул голову и размашисто двигал пальцами, Шкип заключил, что дядя уже успел поднабраться. – Тебе что-то нужно? Когда ел-то в последний раз? Садись, приятель, садись.

– Могу взять что-то в бар.

– Садись, мы тебе что-нибудь закажем, садись.

Хао сел, а полковник помахал рукой хозяйке и сказал:

– Вообще-то я не играю в гандбол. Весь этот шум, шмяканье мяча, скрип резиновых бутс – нет уж, увольте. Для ушей это ещё хуже, чем в тире. Закладывает почище, чем при артобстреле. – Подошла мама-сан, и он попросил: – Принесите ему что-нибудь поесть. Что тебе взять, Хао? Чего тебе хочется?

– Я с ней поговорю. – Хао встал и отошёл вместе с хозяйкой к барной стойке.

– Джон Брюстер, – между тем продолжал полковник, – носит носки с орнаментом и думает, будто бы вся вселенная ограничивается городом Вашингтоном. Что они собираются со мной сделать? Уволить? Посадить? Убить? Уилл, юный Уилл, ты ведь частично знаком с моей биографией. Ну вот чем они теперь могут мне насолить? Я был в плену у японцев. Чего я такого не видел, чем они надеются или ожидают меня напугать?

Подошла мама-сан с четырьмя тарелками супа и блюдом багетов на подносе. Полковник переломил один багет напополам и сказал:

– Скажу вам искренне: я бы предпочёл, чтобы за этим столом сейчас не сидело ни одного человека, который хоть в каком-то виде боится смерти.

– Вот-вот! – согласился Шкип.

– В конце концов от смерти ведь не убежишь, – сказал Шторм.

– О, я и забыл, – пробормотал полковник через рот, набитый хлебом, – мистер Джимми считает себя самураем.

– Я лишь играю роль, папа-сан. Смерть есть базовое состояние.

– Да что ты вообще знаешь о смерти?

– Нет-нет. Вселенная должна же из чего-то возникнуть, верно? Неверно. Скорее всего, вселенная возникла из ниоткуда. Из Великого Ничто.

– Мистер Джимми следует учению Будды.

– Я следую совершенно иной форме буддизма.

– Господин сержант изучает тибетский буддизм.

– Я постигаю науку о похождениях души после смерти. В царстве мёртвых – Бардо. О том, что делать на каждом отрезке посмертного путешествия. Этот путь полон коварных поворотов, ведущих назад, на этот свет. Назад на эту планетку на букву «З». А возвращаться я не собираюсь. В этой сраной дыре делать нечего.

– В этой сраной дыре с фейерверками, – вздохнул полковник.

– Нет, если хотите, можете вернуться. Но не ждите, что займёте нынешний чин.

Как это дядя терпит и даже с неким почтением относится к словам этого дурака?

– Вы ведь пробовали медитировать в Каофуке – в храме, правда ведь, господин полковник?

Полковник прищурился на Шторма, как бы стараясь вызвать ответ из глубин сознания, и после внушительной паузы произнёс:

– Я не играю в гандбол. Хотя это и старинная игра. Спорт. Забава. – Он вновь уселся поудобнее. – Освящённая веками ирландская забава… Из Ирландии всё это пришло… Из Ирландии… – Он клюнул носом и крепко заснул.

Так начинался год Обезьяны.

* * *

Кэти ехала в Сайгон, чтобы обратиться за помощью к любому, к кому получится, начиная от Колина Раппапорта из Всемирной попечительской службы. В окрестностях Шадека разбойничали вьетконговцы и даже отбившиеся от своих частей бойцы ВНА, американцы и солдаты армии Южного Вьетнама стали безжалостны и неразборчивы в их преследовании, до сиротского приюта имени Бао Дая не доходили поставки, и вскоре такой возможности уже не будет.

Американские вертолёты обстреливали любое судно, которое двигалось по рекам. Чтобы выбраться на дорогу до Сайгона, Кэти гнала велосипед по тропкам вдоль каналов, труднопроходимым, не грязным, но вязким, замедляющим шины – как податлива была эта земля, как мягка и плодородна, как обманчива! – и выехала на дамбы, на открытое пространство. На рисовые чеки налетел ветер, и между зелёными побегами, словно мурашки по телу, забегали солнечные зайчики.

Потом она ждала в закусочной с земляным полом. Крытом жестью, обшитом соломой. Сидела за столиком, пила горячий чай из жестяной банки, ожидала какого-нибудь транспорта, что перевезёт её через реку шириной где-то в сто футов. У её ног какой-то ребёнок играл с ярко-зелёным кузнечиком длиной в половину его руки. Велосипед Кэти оставила на хранение семье, которая держала закусочную, – её убедили, что во всей округе с раннего утра не показался ещё ни один вертолёт. Сампанщица в бледно-фиолетовых форменных перчатках и розовом платке перевезла её на другой берег. На той стороне лежали дома и сады… Девушка в красивом платье на крохотном кладбище, распростёртая ниц у одной из могил в кружевной тени листвы… Кэти поймала попутную трёхколёсную ручную тележку – на ней какой-то крестьянин вёз в Сайгон груз старых мешков из-под риса, набитых утиным пером. В нескольких милях к юго-востоку от города их пути разошлись, и крестьянин высадил Кэти.

Та была в юбке по щиколотку, в сандалиях, без чулок. Она сидела в крытом соломой чайном домике на обочине трассы № 7, а от коленных изгибов по икрам струились ручейки пота. Открыла рюкзачок, вынула Библию, хотела почитать, но было уже слишком темно. Положила книгу на колени, да там и оставила, теребя пальцем закладку. Где-то в Псалтири говорилось: «Тебе, Тебе единому согрешил я»[92]. Той ночью на Тет, когда взрывы подобрались особенно близко, она на несколько минут ощутила, что вся гордость этого мира низвержена, всё познание прекратилось, всё желание существует лишь как обнажённая, презренная порабощённость. Её собственный грех показался тогда пренебрежимо мелким, её личное спасение или осуждение на вечные муки – не стоящими никакого внимания.

Настала ночь. Какой-то человек выставил перед чайным домиком красные стулья.

Кэти взяла велорикшу до города. Остановилась на улице Донгзу в некоем подобии хостела напротив мечети Джамия с зелёными ставнями. На полчаса легла на койку, но сон не приходил.

Пошла на прогулку. Было почти одиннадцать. Когда она пробиралась через поток уличного движения, какой-то велосипедист, везущий на плече вязанку трёхметровых досок, резко развернулся и, казалось, едва не снёс ей голову концом своей поклажи. Она сделала шаг назад и чуть было не угодила под колёса американского джипа (так называемого «военного автомобиля общего тактического назначения») – завизжали шины, и одно колесо наехало на край тротуара. «Прошу прощения, мэм» – промямлил сидящий за рулём пехотинец, дико выпучив глаза. Так-с, едва не попрощалась жизнью. Ей было всё равно.

Прошла по переулку, освещённому красными фонарями. В окне мелькнула сцена: солдат избивал свою подружку, а на матрасе стоял на коленях ребёнок и выл, лицо его походило на кулак.

В дверях какой-то таверны в сиянии подсветки музыкального автомата танцевала пара безнадёжно пьяных пехотинцев – каждый по отдельности, опустив подбородки, прищёлкивая пальцами, поводя плечами, подёргивая головами, волоча на спине, словно упряжные лошади, свою одинокую участь. Она остановилась понаблюдать. В песнях музыкальных автоматов или по радио, настроенному на Сеть американских вооружённых сил во Вьетнаме, ей часто слышался взывающий глас Господа – «Люби меня всем сердцем»[93]; «Этот парень в тебя влюблён»[94]; «Всё, что тебе нужно, – это любовь»[95] – но сегодня ночью глас пел только для солдат, и его послание не достигало улицы.

Кэти миновала призывника с безвольно повисшей головой, который стоял, одной рукой направляя на стену струю мочи. Срочник поднял на неё взгляд, озарённый кислотным блеском, и объявил:

– Ссу тут вот уже тыщу лет!

Рядом с ним согнувшись блевал его друг.

– Не обращайте внимания, мэм, – сказал он. – Я торчу от жизни.

Вьетнамцы успокаивали её взор. С ними у неё не было общего прошлого. Американские солдаты даже чересчур напоминали канадцев – разрывали ей сердце противоречивой смесью радости и горя, вины, гнева и душевной теплоты. Эти двое, пошатываясь, побрели прочь, а она так и смотрела в их широкие спины.

Они бросали через порог ручные гранаты и отрывали невежественным крестьянам руки и ноги, они спасали от голодной смерти щенят и нелегально провозили их за пазухой домой в Миссисипи, они сжигали дотла целые деревни и насиловали молоденьких девочек, они целыми джипами выкрадывали медикаменты, чтобы спасать жизни сиротам.

На следующее утро в кабинетах Мирового фонда помощи детям Колин Раппопорт сказал ей:

– Кэти. Прошу вас. Дайте я найду для вас койку в какой-нибудь больнице.

– Я приехала сюда не за такими разговорами.

– Вы же понимаете, в каком вы состоянии? Да на вас лица нет!

– Если я не чувствую усталости, то это не считается.

– Но ведь вы же это понимаете!

– Понимаю, – признала она, – но усталости не чувствую.

* * *

В начале февраля Джеймса Хьюстона в грязном джунглевом камуфляже подбросили на автоцистерне с горы Доброго Жребия до трассы № 13, а затем на каком-то джипе до Сайгона. Он мог бы сойти – да и собирался сойти – у главной базы, чтобы проведать сержанта Хармона в Двенадцатом эвакуационном госпитале. Но ребята на автоцистерне проехали мимо неё без остановки, и он попросту остался на борту.

Очень скоро, как только врачи доведут до состояния, в котором его можно будет перемещать без риска угробить, сержанта должны были переправить в Японию. Если Джеймс хотел его навестить, то лучше было бы сделать это сейчас. Это если верить Чёрному Человеку. Если верить Чёрному Человеку, сержант был серьёзно ранен и увечье останется с ним навсегда. Что-то крупное поразило его с близкого расстояния и, возможно, со стороны своих, ударило прямо в живот, чуть выше таза, и Чёрный Человек пообещал Джеймсу, что увиденное ему не понравится.

У бродячего торговца на улице Тхишать Джеймс купил пластинку жевательной резинки и одну контрафактную сигарету «Мальборо». У него шёл третий день второго срока службы. Он самовольно отлучился из части, был трезв и фактически без гроша в кармане.

Двое друзей Джеймса, Фишер и Эванс, отплыли домой днём раньше. Фишер – высокий, со сколотым зубом – пожал Джеймсу руку и спросил:

– Помнишь наш первый вечер?

– «Шоу-кабаре».

– А само шоу-кабаре помнишь?

– Ещё как.

– Помнишь, как мы первый раз перепихнулись в «Фиолетовом баре»?

– Ещё как.

– Когда настанет конец света, Христос спустится с небес в ореоле славы и всякое такое, то это будет второе по невероятности событие, которое вообще случалось в моей жизни. Потому что я буду помнить о той ночи в «Фиолетовом баре».

Они обнялись, и Джеймс всеми силами постарался сдержать слёзы. Все они поклялись встретиться вновь. Джеймс полагал, что это «вновь» не настанет никогда.

В «Уютном баре» на улице Тхишать Джеймс стрельнул ещё одну сигарету у какого-то служащего ВВС, который признался ему, что он индеец чероки и потомок вождей, отказался дать Джеймсу другую сигарету и, кажется, уже был готов отделаться от нежеланного собеседника, пока Джеймс, усевшись наконец на соседнюю табуретку, не поправил ствол под рубашкой, на что вэвээсник сказал:

– Что это у тебя там?

– Это для туннелей.

– Для туннелей?

– Тридцать восьмой автоматический. У меня в лагере и суппрессор для такого есть.

– Это типа глушитель, что ли?

– Ага. Господь всемогущий – чем это тут пахнет, как будто бензином?

– Ну так я целыми днями авиатопливо качаю.

– Так это от тебя?

– Сам-то я и не чую уже.

– Фу! У меня от тебя аж башка закружилась. Купишь мне пивка, а?

– Никак такое невозможно. Знаешь, здесь прямо на улице Тхишать есть один ювелир. Так я ему сегодня утром сорок пятый загнал.

– Он покупает оружие?

– Ну вот я же ему сорок пятый загнал.

– Думаешь, тридцать восьмой ему понравится?

– Готов поспорить, что да.

– Готов поспорить, я знаю, где он сможет его достать.

А после полудня, всё так же ушедший в самоволку, но пьяный, с карманами, набитыми вьетнамскими пиастрами, идя по насыщенной запахами улице – душок за душком под шипение жира на сковородах – Джеймс остановился у какой-то лавки и купил себе поддельные джинсы «Левис», красную футболку и ярко-жёлтую туристическую куртку, украшенную голой женщиной и надписью «Сайгон – 1968». Погода для такой куртки стояла слишком жаркая, но он её всё равно надел, потому что она приводила его в отличное настроение. Купил две пачки настоящих штатовских «Мальборо», постригся у уличного парикмахера – он никогда не стриг волосы где-либо, кроме главной базы, но был достаточно пьян, чтобы решиться попробовать что-то новенькое, – а после этого приобрёл пару тонких чёрно-синих мокасин. Переоделся прямо на улице, пока прохожие тщательным образом отводили взгляды, а камуфляжную форму спрятал в коричневую хозяйственную сумку с нейлоновыми ручками.

Он подумал, что протрезветь лучше бы до того, как он навестит сержанта, а перед тем, как протрезветь, лучше напиться ещё сильнее. В районе одиннадцати тем же вечером сторговался с велорикшей, чтобы тот отвёз его к какой-нибудь дешёвой гостинице в уезде Тёлон, но уже где-то в дороге они коренным образом пересмотрели данный план и поехали в небезопасные ночные часы на расстояние в почти шестьдесят миль, к берегам Южно-Китайского моря, к борделю, о котором Джеймс был наслышан: бордель назывался «У Французика» и обладал легендарным прошлым. В два ночи они добрались до места назначения – россыпи лачуг на отшибе какой-то рыбацкой деревушки. Он разбудил дремлющего за стойкой в кафе папу-сана, который немного понимал по-английски и неплохо угадывал смысл всего остального; когда Джеймс спросил его: «Ты и есть Французик?», папа-сан ответил: «Французик уже идёт», но Французик всё не приходил. У борделя не имелось никакого внешнего освещения. Джеймс не слышал шума генератора. Не видел нигде девочек. Равно как и других солдат. Равно как и кого-либо ещё. Меланхоличный старый папа-сан проводил его, светя фонариком, к одному из бунгало не лучшего вида, чем простой шалаш, в ряду точно таких же убогих построек. Постель была усыпана чьими-то лобковыми волосами. Джеймс сдёрнул простыню. Тонкий матрас был весь в пятнах, но пятна эти выглядели не такими свежими, как лобковые волосы. Джеймс не стал утруждаться и опускать сетку. Комаров не было видно.

При свете керосинового фонаря он нашарил складной нож и был уже готов обрезать штанины форменных брюк, однако одумался и взамен укоротил поддельные «левисы». К тому времени, как он уснул, его хмель перетёк в похмелье.

Поднялся он где-то в полдень и пошёл в кафе с усыпанным песком полом, где какая-то женщина подала ему омлет, горячий чай и багетик. Потом Джеймс велел ей принести ему всё то же самое по второму кругу, только чай заменить пивом.

Он был не единственным клиентом. В паре столиков от него сидел одноногий военный в обрезанных джинсах и камуфляжной рубашке с оторванными рукавами, опалённый солнцем блондин в очках-авиаторах – он прихлёбывал пиво без закуски, а по большей части вертел в руках девятимиллиметровый «браунинг», держа большой палец на кнопке выброса магазина, ронял в ладонь нижний конец обоймы и снова заталкивал внутрь, опять выбрасывал, снова заталкивал внутрь.

– Все мы умрём, – заявил он. – Лично я умру под кайфом.

Джеймсу всё это вовсе не понравилось, он встал и вышел.

Он направился к невысокому волнорезу, где низко рокотал прибой. Пляж был узкий, с бурым песком. Джеймс сел на каменный мол, закурил сигарету и наблюдал, как на волнах качается тушка утопшего петуха. Это был не тот Французик, о котором все говорили. Все рассказывали, что у Французика подаётся только пиво «33» – как минимум эта часть вроде бы оказалась правдой – и экстракт шпанской мушки. Также девочки – они, конечно, были из крестьянок, но какие-то девочки всё-таки должны были быть. А ещё все рассказывали, что там по традиции старого-доброго Дикого Запада почти каждую ночь гремят перестрелки. А ещё велорикши якобы никогда не приближаются к нему после того, как стемнеет, а не то их транспортные средства неминуемо реквизируют для гонок туда-сюда по пляжу, оканчивались же эти гонки обычно в морской пучине.

Размышления прервал звук одиночного выстрела, и Джеймс помчался к кафе посмотреть на случившееся бедствие, однако там ничего не произошло. Белобрысый парень всё так же сидел там один-одинёшенек.

– ЭЙ, КТО-НИБУДЬ! – крикнул парень, хотя вокруг никого не было. – Этот чувак, кажется, врубился кое в какую херню!

Джеймс встал на входе и застыл. Может, ему и была охота заказать себе пивка, но мама-сан убежала по каким-то делам.

– Ну чё, сыгранём в русскую рулетку?

Джеймс мотнул головой:

– Нет.

– Лучше наденьте свои антиобсирательные кружевные трусики, сеньор.

Джеймс занял стул, стоящий напротив, и сел, уперев руки в боки.

Парень прекратил поигрывать пистолетом и почесал пальцами сморщенный конец культяпки, затем возобновил забаву: то вытряхнет обойму на ладонь, то затолкнёт её наружу.

– Раз не хочешь играть со мной в игру, так и за столик ко мне не подсаживайся.

На именной нашивке его формы не значилось никакой фамилии: парень её свёл – по-видимому, выжег горящим кончиком сигареты. Вместо опознавательного жетона военнослужащего с его шеи свисал заржавленный консервный нож.

Он расположил пистолет на столике перед собой рядом с пачкой «Парламента» и зажигалкой «Зиппо».

– Нравится эта хрень? «Парламент»-то?

– Не особо, – ответил Джеймс.

– Мне больше достанется.

Он выбил из пачки одну сигарету, взял её в губы и поджёг, провернув всю процедуру одной только правой рукой – левая по-прежнему покоилась на спинке пистолета.

Джеймс сказал ему:

– Сил нет на это смотреть.

– Ну так и нефиг пялиться. Тут тебе не в цирке.

– Как мне свалить из этого вашего дурдома?

– Берёшь и пиздуешь прямо по дороге.

– Ну не пешком же мне до Сайгона тащиться!

Парень почесал кожу головы дулом пистолета.

– Нет, чувак, зачем! Твою жопу первый же встречный хер на мотороллере подберёт. А не первый, так второй.

Дуло пистолета всё ещё упиралось в голову.

– Ты эту хреновину положь лучше, а?

– Мы все умрём, чувак.

– Да у тебя вообще фамилия-то есть? Как тебя звать?

– Кэдволладер.

– Так что насчёт того, чтобы отложить её на минутку? Тогда я смог бы и пивчанского с тобой хлебнуть.

– Я сообщил тебе свою настоящую фамилию. Это большая ошибка.

– Почему ошибка?

– Людям известна твоя фамилия, – сказал он, – и это больно.

– Ну да, понимаю, покалечило тебя, – ответил Джеймс. – В этом-то вся херня и есть.

Белобрысый парень закрыл глаза и какое-то время сидел не шелохнувшись, дыша через ноздри.

– Ох ты ж блин, – произнёс он после долгого перерыва. – Все вы как зомби.

Снаружи приблизился, а потом резко стих гул двухтактного двигателя. Кэдволладер опустил пистолет на стол.

– Француз приехал.

Вошёл тщедушный человечек, наряженный в тартановые бермуды, дзори и рубашку с длинными рукавами. Белый, голубоглазый и лысый. Подтащил стул, как бы собираясь подсесть, но заколебался, заметив оружие.

– Это вам, – сказал он и поставил рядом с рукой Кэдволладера картонную пачку.

Кэдволладер выронил сигарету и оставил её догорать на полу. Надорвал пачку сбоку, и на стол высыпалось с десяток крупных таблеток. Четыре штуки он тут же с плеском бросил в горлышко своей бутылки пива «33», и смесь немедленно вспенилась. Провозгласил тост за здоровье Джеймса:

– Пришла пора что-то менять!

Джеймс окликнул:

– Французик!

– C’est moi.

– По-английски умеешь?

Тот безучастно пожал плечами.

– Кажись, этот засранец собирается что-то нехорошее над собой учинить.

На этот раз Французик передёрнулся всем телом – руками, плечами, приподнялся на цыпочки и слегка поморщился.

– Почему бы нам да не снять себе пару девочек? – предложил Джеймс.

Кэдволладер наблюдал, как таблетки с шипением растворяются в пиве.

– Нельзя просто взять и окрасить всё силой воображения, чтобы это всё выглядело как нечто осмысленное.

– Значит, женская писечка для тебя уже смысла не имеет?

Французик развернул свой стул задом наперёд и уселся на него верхом, вытянув жилистые ноги и облокотив предплечья на спинку.

Кэдволладер поводил рукой над ногой, как бы наколдовывая недостающую часть:

– Вот единственное на этом свете из того, что я видел, что имеет хоть какой-то смысл.

– Неловко, конечно, тебе об этом сообщать, – отважился сказать Джеймс, – но это хуйня полная. Есть ребята, которым куда как хуже пришлось.

– Вот в том-то и штука, Французик. Все мы умрём, верно ведь, а? Ну так вот и пошёл-ка ты на хер. – Кэдволладер взболтал своё зелье и осушил бутылку несколькими глотками. Сел обратно и принялся чистить под ногтями заострённым концом открывалки. – Давай-ка к делу, займёмся стволом.

Старик не пошевелился.

– По-вашему, мне нужен ствол? Разве вам неизвестно, что я француз? Наша война проиграна.

– Есть только один счастливый конец, чувак. Если я не вынесу себе мозги вместе со всем этим миром впридачу, считайте меня ссыклом и пиздоболом.

– Ну тогда до скорого. – Джеймс медленно и, как он надеялся, с безобидным видом встал на ноги.

– Я никого не обидел. Так что не талдычьте мне про карму.

– Я и не талдычу.

– Вот и нефиг.

– Я даже и не знаю толком, что это за карма такая.

– Вот и не надо, тебе же лучше.

– Я тут пройтись собираюсь. Искупнусь, может быть. Так что если ты чего-нибудь тут в итоге с собой намутишь, некому будет о тебе позаботиться.

– Так вон Французик же здесь.

– Французику на тебя насрать, – сказал Джеймс и вернулся по тропинке посидеть на волнорезе.

Всего через пару минут белобрысый вышел за ним следом. Втиснув указательные пальцы обеих рук в узкое горлышко, он, ковыляя на костылях, смог унести с собой две болтающиеся в воздухе бутылки пива. Остановился. Повис на распорках, будто огородное пугало, большим пальцем брызгая каплями пива прямо Джеймсу в лицо:

– Как орденоносец «Пурпурного сердца» я могу какую угодну херню над тобой сотворить, и хер мне кто слово поперёк скажет.

– Ага, хер там плавал!

– Ты же не нападёшь на несчастного калеку.

– Ага, нихера подобного!

– Подержи-ка мои бутылки.

Он уронил левый костыль, сполз наземь, держась за правый, и уселся на песок, не дав тому упасть. Джеймс отдал ему одну бутылку, другую же придержал для себя.

– Мир тебе и любовь, дорогой ты мой соотечественник!

– Ну ладно. Мир и любовь так мир и любовь.

– У меня всё пошло наперекосяк.

– Да это всё фигня.

– Думаю, это можно принять за сочувствие.

– Нога-то болит?

– Я могу назвать тебя тупым долбоёбом за такие тупые долбоёбские вопросы, потому что хули ты мне сделаешь, я же калека! Таблеток не хочешь?

– Не, давай не сейчас.

– В каждом колёсике по тридцать миллиграмм кодеина.

– Я пару раз пробовал анашу курить… Чёрт возьми, да мне набухиваться пожёстче приходилось!

– У меня болит моя невидимая нога.

– Слушай, а мы сейчас вообще где?

– В Фантхьете. Или Муйне.

– Ни разу ещё таких лодок не видел.

– Это динги – шлюпки прогулочные. Настоящие лодки сейчас в море, на рыбалке.

– Выглядят как суповые тарелки.

– А ты вообще кто такой? Самоволочник, пропавший без вести или, может, дезертир?

– Да так, ушёл в самоволку.

– Я вот дезертир.

– Не, я-то всего лишь в самоволке. Во всяком случае, сам так думаю.

– Тридцать суток пройдёт, и ты уже дезертир.

– Маловато мне ещё до тридцати суток.

– У меня вот нога дезертировала. Ну я и последовал, так сказать, её примеру. Ампутировался прямо из госпиталя на базе «Чайна-бич».

– Что же, не зашло?

– Что именно? Вся эта улыбчивая солнечно-позитивная физиотерапия? Да ну её на хер! Мне больше по душе бухать, плакать и таблами закидываться.

– Да ладно, я и сам понимаю.

– Ага. Прости, солдат. Что-то меня на нытье зациклило.

– Так что, думаешь, тут Фантхьет?

– Ага. А может, и Муйне.

– И это, стало быть, реально самый знаменитый на свете блядюшник? Слыхал я, здесь дым стоит коромыслом.

– Стоял последние две недели. А с самого большого удара – никаких тебе коромысел. Враг восторжествовал над Французиком.

– Куда же всё делось?

– В основном народ разошёлся по своим частям или ещё куда, почём я знаю. Тебе-то в другую сторону надо.

– Ну типа да.

– Самый разгар боевых действий, а ты сачкуешь; это, парень, и есть самое натуральное дезертирство.

– Чего это ты всё пытаешься меня убедить, будто я дезертировал?

– Я, братишка, никого ни в чём не убеждаю, я так, философствую. Слушай, если бы по мне начали палить, я бы тоже свалил – так, погоди-ка, а ведь я так и сделал!

– Да я не поэтому дезертировал.

– А чего тогда?

– Надо было тут с дружбаном одним перевидеться.

– Это с кем же?

– Да с чуваком одним – лежит вроде как в Двенадцатом госпитале.

– Так ты отбился, чтобы с ним повидаться – или отбился, чтобы можно было этого не делать?

– Ага, смешно – аж плакать хочется. Как, ещё раз, тебя зовут?

– Кэдволладер.

– Ты, Кэдволладер, меня не беси. У меня вдвое больше ног, чтобы ими пинаться.

– А мне как тебя звать прикажешь?

– Джеймс.

– Не Джим?

– Никаких Джимов.

Они покончили с пивом и запустили бутылки в морские волны.

Джеймс пошёл вдоль пляжа среди кокосовых пальм; Кэдволладер последовал за ним большими трёхногими скачками, а Джеймс перевернул днищем книзу одну из странных круглых лодок – гигантских корзин шести-семи футов в поперечнике, сплетённых из тростника и дранки и обмазанных чем-то вроде лака, – и короткими перебежками героически поволок её к полосе прибоя. Поглазеть на борьбу сбежалась стайка голеньких ребятишек. Если в шалашах за пальмами и был кто-то взрослый, он не обозначил своего присутствия.

Джеймс остановился перевести дух; до воды ещё оставались многие ярды.

– Где твоя мощная пушка?

Кэдволладер задрал рубашку. Приклад пистолета торчал из-под ремня.

– Если идёшь кататься со мной, то имей в виду – промокнуть может твой ствол. Потому что я, вероятно, нас утоплю.

– Ну-ка приподыми вон ту лодку.

Джеймс поднял край другой перевёрнутой шлюпки, а Кэдволладер завернул пистолет, сигареты и зажигалку в рубашку и запихал всё это под низ. Джеймс проделал то же самое со своей пачкой «Мальборо» и последним рывком столкнул судно в волны.

Стоя по грудь в мягкой зыби, Кэдволладер уложил костыли в лодку и вскарабкался на борт сам. На судне оказалось одно весло.

– Вперёд и с песней! – крикнул Кэдволладер, а Джеймс чуть было их не опрокинул. – Если попадём не в то течение, то никогда больше не увидим суши. Или тебе пофигу?

Джеймс попытался грести то по одну, то по другую сторону лодки. Он не знал, где встать, да и можно ли вообще устоять на этой шаткой полусфере.

– Чё-то не получается. Как они управляются с этими штуками?

– Дай-ка мне это весло. У меня были в роду моряки.

Ребятишки стояли на берегу и наблюдали, как лодку уносит в море. В кокосовой роще блеяли козы. Вскоре Джеймс уже не слышал ничего, кроме шума прибоя где-то за спиной. За берегом – роща, за рощей – шалаши из тростника и соломы. «Торчат, как спичечные головки», – подумал он.

– Мы заблудились в море! – воскликнул Кэдволладер. – У меня аж мозги плывут от такого глубокого символизма!

– Ты напоминаешь мне моего младшего брата.

– Почему, при чём он тут?

– Вот точно не скажу. Напоминаешь, и всё тут.

Она покачивались на волнах, а течение влекло их всё дальше от вьетнамских берегов.

– Ладно, Джеймс, ты ещё немного останешься?

– Может быть, не знаю.

– Могу с Французиком насчёт скидки побазарить.

– У меня есть деньги. Не нужны мне никакие скидки.

– Ну и странные у тебя взгляды.

– Да я просто говорю, что мне никакие поблажки не нужны.

– Ты на каком этапе службы?

– Недавно на второй срок заступил.

– Да ты вообще странный парень. В толк не возьму, как кому-то может в голову взбрести вписаться в это свинство по второму разу.

– Да нет тут никакой особой причины, – признался Джеймс. – Тебе-то недолго осталось?

– Не так уж и недолго.

– Сколько уже служишь?

– Восемь месяцев. Шесть месяцев и восемь дней, а потом меня ранило. Полсрока и восемь дней. Вот жопа!

– Такая же жопа – жрать дерьмо, если ты салага.

– Ага. Дерьмо жрать – это всегда жопа. Это изначально так задумано. – Кэдволладер привстал на единственной ноге, как цапля, качнулся вбок и рухнул в воду. Покуда калека, отдуваясь и отфыркиваясь, не вынырнул на поверхность, Джеймс оставался наедине с океаном.

– Эй, чувак!

– Ну чего «эй»-то?

– Давай обратно в лодку.

– Зачем?

– Ну хотя бы оставайся на месте.

– Я и так на месте. Это ты движешься.

– Не могу я грести этой хреновиной. Давай, я тебя чуть не потерял.

– Да ладно?

– Кэдволладер! Кэдволладер!

– Адьос, пидриньо!

– Тут до берега целая миля!

Кэдволладер уже плыл на спине в ста футах от лодки.

– Кэдволладер!

Джеймс грёб изо всех сил, но не знал, как это правильно делается. Теперь парень показывался лишь на короткое время, когда ненадолго спадала зыбь. Кэдволладер по-прежнему плыл на спине, глядя вверх и отталкиваясь ногой.

– Ты плывёшь в нужную сторону! – закричал Джеймс, но Кэдволладер то ли не услышал, то ли плевать хотел на его крик. Джеймсу показалось, будто они приближаются друг к другу, и это его воодушевило. Похоже, весло работало лучше, если орудовать им на корме, водя туда-сюда, как рыбьим хвостом. Калека подплыл поближе, и Джеймс схватил его за руку, но тот отмахнулся. Джеймс вцепился ему в волосы. Кэдволладер взвыл и уцепился за борт. У Джеймса не хватило сил втащить его в лодку. Дыхания не оставалось даже на то, чтобы обматерить попутчика. Грудь вздымалась, а рот наполнил медянистый вкус утомления.

Кэдволладер брыкнулся, перевернулся и поплыл кролем к берегу. Джеймс погрёб следом. Течение теперь, кажется, было на его стороне.

Утлое судёнышко царапнуло килем дно и закрутилось в волнах прибоя. Джеймс вылез и выволок лодку на берег.

Кэдволладер лежал на спине в сотне ярдов от него. Джеймс побрёл к нему, таща в каждой руке по костылю и оставляя за собой на песке две борозды. Тем временем волны вернули лодку себе во владение. Она подскакивала среди барашков и, похоже, направлялась в открытое море.

– Да ты просто ёбнутый, парень. У тебя в башке просто всё сикось-накось.

– Ясен пень.

– С меня хватит, парень. Давай сюда мои палки.

Джеймс зашвырнул каждый из костылей как можно дальше от Кэдволладера:

– На, держи свои чёртовы палки!

Сам же он поплёлся к тому месту, где они закопали свои пожитки, извлёк их на свет и рассмотрел пистолет Кэдволладера – браунинг модели «хай-пауэр».

– Эй, – окликнул он. – Это ведь офицерский ствол. Ты чё, офицер?

Кэдволладер горестно полз по песчаным дюнам, как какой-нибудь киношный мореплаватель, потерпевший крушение у берегов Сахары.

– Так ты чё, офицер?

– Я гражданский! Я – дезертир!

Он подтащился к ногам Джеймса. Джеймс разрядил магазин браунинга, до отказа оттянул кожух-затвор, чтобы в механической части не осталось ни одной пули, и сказал:

– Теперь можешь играться, сколько влезет.

– А хуй тебе! У меня патронов до жопы!

– Ну пользуйся тогда, а ружбайку я твою забираю.

– Э, отдай мне мою пукалку!

– Обломись, а то ещё застрелишься.

– Ты решил украсть мою пушку!

– Похоже на то.

– Да иди ты в жопу, уёбок! Это же мой билет до рая!

Оба прикурили от Кэдволладеровой зажигалки «Зиппо», и Джеймс сказал:

– Мне пора.

Развернулся и направился прочь.

– Стоять! Это приказ. Я так-то лейтенант, чувак.

– Не на моей войне, – бросил Джеймс через плечо.

Пока он протискивался через щель в волнорезе, сзади слышался крик лейтенанта Кэдволладера:

– Убей за меня гука, чувак!

Джеймс поймал попутный джип с двумя ребятами из Двадцать пятой дивизии – они ехали из центра Сайгона за город на главную базу. Его высадили прямо перед входом в Двенадцатый эвакуационный госпиталь, окутанный дымкой ржавой пыли, и он, не говоря никому ни слова, вошёл внутрь и мгновенно заблудился среди палат, объятых болезненной тишиной и пропитанных медицинской вонью. С утра он выпил много пива, а теперь ощущал раздражение и душевную пустоту. Сперва его направили в палату Ц-3, потом перенаправили в Ц-4, а медсестра из палаты Ц-4 предположила, что ему надо то ли в пятую, то ли в шестую, и вот наконец медсестра из шестой палаты угостила его пончиком, сказала, что ухаживает за новопоступившими и некоторыми тяжелоранеными, подвела к занавеске у какого-то углубления, вроде ниши в стене, и спросила:

– Джим? Тебя же зовут Джимом?

Занавеску она пока не отдёрнула.

– Я предпочитаю называться Джеймсом.

Медсестра немного отодвинула перегородку.

– Сержант Хармон? К вам Джеймс. Джеймс из вашей части.

Сержант имел крайне непрезентабельный вид. Джеймс остановился у края койки, сказал: «Здорово, сержик» и попытался придумать что-нибудь ещё, но ничего не придумалось. Джеймс хотел сказать: «Там ребята без тебя бухать собираются», и «Наша гора на днях под обстрел попала», и «Я гору тоже обстреливал». Он сердился на кого-то, кто был поблизости, возможно, даже на самого сержанта – тот выглядел скорее мёртвым, чем живым, и его явно было не пронять новостями о нарушении устава. Он походил на чудовище Франкенштейна, сложенное по кусочкам и подключённое к проводу, разряд которого пробудит его и заставит осознать свой путаный и мучительный чудовищный конец. Как и у чудовища Франкенштейна, у сержанта торчали даже по бокам головы блестящие металлические скобы – для какой, интересно, цели? Простыня укрывала его по место, где когда-то находился пупок – и где он был бы и сейчас, если бы у сержика остался живот, а не невнятное месиво, будто бы собранное из мясных обрезков со скотобойни. У кровати размеренно шипел и постукивал какой-то прибор. На экране монитора мелькали красные цифры, сообщающие о пульсе: 73, 67, 70.

– Зачем у него эта трубка изо рта?

– Джеймс, сержант ещё не умеет дышать своими силами.

Медсестра пододвинула для него стул, он сел у постели и взял сержанта Хармона за руку. По капельнице, вставленной сержанту в запястье, пронёсся какой-то пузырь.

– Сержик!

Ярко-голубые глаза, до того свободно плавающие в глазницах, направились на Джеймса и остановились. Сержант щёлкнул языком по нёбу.

– Видишь меня?

Сержант ещё раз цокнул языком: «Цык-цык!», как будто журил ребёнка, «цык-цык!» Губы у него были белые и растрескавшиеся, от них отслаивались чешуйки.

Джеймс наклонился поближе и посмотрел Хармону в глаза. Слипшиеся от слёз ресницы расходились вокруг них венчиками, совсем как на детском рисунке. Прекрасные голубые глаза. Принадлежи они женщине, от них невозможно было бы оторвать взгляд.

– Что это он за звук издаёт? – спросил он, но медсестра куда-то ушла. – Что вы пытаетесь сказать, господин сержант? – Джеймс утёр собственные слёзы, хлюпнул носом и сплюнул в коричневую ёмкость для отходов, полную тампонов и осклизлых бумажных салфеток. – Я просто так заглянул. Привет передать. Посмотреть, не надо ли тебе чего. Всякая такая фигня.

Через каждые несколько секунд сержант издавал всё тот же тикающий звук. Может, это была азбука Морзе?

– Сержик, я уже не помню азбуку Морзе, – сказал он.

Вошли две медсестры, оттеснили Джеймса, вынули трубку у сержанта из губ и просунули ему глубоко в горло другую трубку. Та забулькала, зачавкала, и цифры на мониторе стремительно скакнули вверх: 121, 130, 145, 162, 184, 203… Через минуту трубку убрали, сержант снова задышал, и показатели пульса медленно поползли вниз.

– Чёрт возьми, – вырвалось у Джеймса.

– Мы поддерживаем его лёгкие в чистоте, – объяснила одна из медсестёр.

– Вы же даже не поздоровались, – укорил Джеймс.

– Привет, сержант, – сказала медсестра, и они удалились, а Джеймс снова сел и взял сержанта за руку.

Глаза у Хармона плавали в глазницах, взгляд горел мольбою. В нём читалось всё. Джеймс зарыдал, завыл как собака. Из глаз вместе со слезами изливалась действительность и правота, рыдания очищали, он плакал, и наплевать, что люди подумают – это важнее всех этих ваших политических игрищ. Из глаз сержанта слёзы текли назад, сбегали по вискам и забирались в уши, но он не издавал ни звука, только всё так же щёлкал языком.

– Это Джеймс, доктор, – представила его медсестра. Она вернулась вместе с жизнерадостным на вид медиком. – Джеймс из части сержанта Хармона.

– Как мы сегодня поживаем, господин сержант?

– Что случилось? – спросил Джеймс.

– Вы это к чему?

– Что случилось? Что случилось? Как его ранило?

Доктор сказал:

– Что с вами случилось, господин сержант?

Сержант пошевелил шелушащимися губами и щёлкнул языком.

– Он всё вот так вот делает, – сказал Джеймс. – Слышите?

– Что с вами случилось, господин сержант? Помните? Мы же с вами вчера об этом говорили?

Сержант подгадал момент, когда движение его губ совпало с выдохом аппарата, и произнёс:

– Я… я… – а может, просто шевельнул губами так, чтобы было похоже на то, будто он сказал именно это.

– Помните, о чём мы беседовали? Говорили, что в вас могла попасть ракета? Прилететь вам в спину?

– Я думал, его ранило в туловище, в живот, думал…

– Ракета вошла ниже солнечного сплетения и направилась вверх вдоль позвоночника, насколько мы можем судить. Раскроила его по хребту.

– Его ранило ракетой?

– Верно.

– Вы хотите сказать – ракетой. Сигнальной ракетой.

– Верно. Нанесён серьёзный вред. Мышцам, лёгким, позвоночнику. Спинному мозгу на всём протяжении до второго позвонка. Серьёзно вас потрепало, а, господин сержант?

Тот шевельнул губами. Попытался произвести какой-то звук, булькнув слюной в горле, попытался сформулировать какое-то высказывание. Насколько понял Джеймс, сержант хотел сказать: «Остались от меня рожки да ножки».

К телефонам выстроились очереди человек по десять, но в офицерском клубе стояли три других аппарата для каких-то офицерских нужд, так что Джеймс пошёл туда. Набрав номер оператора, положил правую ладонь на приклад своего нового пистолета и пристально глядел в глаза всем, кто к нему приближался. Все три телефона были в его полном распоряжении.

Он продиктовал оператору номер Стиви – незабываемую комбинацию цифр: тысячи лет назад, учась в старшей школе, случалось ему набирать её сотни раз.

Трубку подняла её мама.

– Алло!

Голос звучал заспанно и, похоже, испуганно. Он повесил трубку.

Какой-то капитан принёс ему банку «Будвайзера». Эти ребята оказались не так уж плохи. Он снял ладонь со ствола, закурил, а потом позвонил домой.

– Сколько у вас там времени? – сразу же спросила мать.

– Не знаю. Сейчас где-то после обеда.

– Джеймс, ну, что ты решил? Насчёт того, чтобы остаться? Что решил-то?

– Я решил немножко продлить время своего пребывания.

– С чего бы тебе хотеть остаться? Разве ты не понимаешь, что отдал свой долг родине сполна? В той же мере, что и все остальные.

– Ага… Да вот как будто этот долг ещё не отдан до конца.

– Что, не осмелишься оформить отказ и после этого срока?

– Я уклонился от обязанностей. Может, им и не захочется больше меня тут видеть.

– Что ж, я и не удивлюсь. У тебя, наверно, психическая травма.

– Предположим, меня освободят от службы – может, тогда и смогу вернуться в Финикс.

– Ну да, да, конечно, милый! Куда бы ещё ты думал поехать-то?

– Не знаю. Может, на остров какой-нибудь.

– В смысле, какой ещё остров? Мы ж не на острове живём!

– Как там все? Как Беррис?

– Беррис принимает наркотики!

– Господи боже!

– Не божись!

– Ой-ой-ой. Так и какие же наркотики?

– А какие попадутся, те и принимает.

– Сколько ж ему лет-то?

– Ещё и двенадцати нету.

– Вот ведь сопляк, а туда же… Ладно… ладно… от Билла-младшего что слыхать? Есть что-нибудь?

– Билл-младший сидел почти с месяц.

– Сидел? На чём сидел?

– Сидел. Ну сидел… Сидел, и всё.

Джеймс прервался, чтобы затянуться напоследок и отложить сигарету.

– В смысле, это в тюрьме, что ли?

– Один – на наркотиках, другой – в тюрьме!

– Это за что же?

– Не знаю. За то, за сё, за всё хорошее. Угодил в тюрьму через неделю после Нового года, а вышел только десятого февраля. Три недели его держали. Заставили признать себя виновным, дали два года условно, а то бы мурыжили и мурыжили ещё не знаю сколько. Эти-то там устали от всяких безобразий.

– Он в Аризоне?

– Да. Условный срок. Если он снова собьётся с пути, посадят его во Флоренс, к папе. Яблочко от яблони недалеко падает.

– Нехорошо.

– Ты об этом не печалься. Святой Дух бьётся за души мужчин из нашего рода уже многие поколения. Только как ты думаешь, удалось ему хоть малую вмятинку на них оставить?

– Да… знаешь что? Может, Святой Дух не такой уж и святой.

– Ты что же это такое говоришь-то?

– Ты ведь бывала-то где – в Оклахоме да в Аризоне. Вот и всё.

– Что это ты имеешь в виду?

– Не знаю. Просто надо бы тебе чуть больше по свету поездить, прежде чем о Святом Духе рассуждать.

– Джеймс, ты в храм ходишь?

– Нет.

– Ну хоть молишься?

– А кому?

Мать зарыдала.

– Давай-ка, женщина, я расскажу тебе о Святом Духе. Чокнутый он, дух твой.

– Джеймс… – простонала она.

На самом-то деле он не чувствовал ничего, ни горя, ни удовлетворения, но сказал ей:

– Ладно, мам, прости. Я прошу прощения.

– Хочешь помолиться? Хочешь помолиться прямо сейчас вместе со мной, сынок?

– Валяй.

– Господи, Спаситель наш, Отец небесный… – забормотала она, и Джеймс убрал трубку от уха, думая: доведись Святому Духу как-нибудь спуститься в Южный Вьетнам, так уж ему, по всей вероятности, мигом отстрелили бы яйца.

Вдали у барной стойки он увидел нескольких человек – они пили виски из бокалов со льдом. Какой-то офицер в камуфляже сидел, уставившись на свои пальцы, а те терзали коктейльную салфетку.

В этот миг ему вдруг подумалось про сержанта Хармона. Боже мой! Да ему же хотелось воды!

– Сынок, – окликнула мать, – ты ещё там?

Сухие, растрескавшиеся губы – запёкшиеся, жаждущие. Эти сигналы языком…

– Спасибо за молитву, мам, – сказал он и повесил трубку.

Взял свою банку – и допил её, осушил, высосал до последней капли. Пиво было лучшим из того, что он когда-либо пробовал. Худшим – и лучшим.

Снилось Джеймсу, что он никак не найдёт свою машину. Стоянка сменилась деревней с узенькими кривыми улочками. Он не хотел просить о помощи, потому что нёс с собой эмку, а эти люди могли его арестовать. А время истекало… Вот и всё, что он вспомнил, когда проснулся, лёжа на матрасе в вымокшей гражданской одежде, хотя во сне был миллион ответвлений, целые проспекты переплетённых друг с другом событий и невысказанных затруднений. Каждую ночь он видел во сне кучу всего. Сон его утомлял, словно тяжёлый труд.

Джеймс встал, чтобы включить кондиционер, но никакого кондиционера в комнате не было. Под ногами глухо громыхал музыкальный ящик на нижнем этаже. С гвоздей над открытым окном свешивалась москитная сетка. Он думал, что на дворе день, но на улице виднелись только жёлтые лампочки какой-то вывески. Разыскал свои сине-чёрные мокасины и спустился по боковой лестнице за пивом. Это был тупик, незаасфальтированный, и чтобы не вляпаться в грязь, приходилось смотреть себе под ноги. Вот и бар «Джолли-Блу». Там он подсел к каким-то ребятам: те тоже были из Двадцать пятой дивизии, тоже из разведотряда, но плохие парни – «дальнюки». Они отсыпали ему немного спидов, и сон тотчас же как рукой сняло. С ними не было никаких женщин. Глаза у них сверкали, как у диких зверей. Эти ребята закидывались кислотой и прочими веществами, которые перекручивали им нервы и выворачивали мозги наизнанку.

– Давай с нами. Мы просто гуляем по джунглям. Мы – хозяева ночи. Принимаем спиды. Трахаемся. Убиваем. Разрушаем.

Джеймс хотел добиться нужного результата, но у него никак не выходило. Он осознавал, что всего-то и нужно, что пойти к этим ребятам, пойти в «дальнюки», перевестись. И тогда его глаза тоже преобразятся, как у них. Он спросил:

– Вы знаете Чёрного Человека?

– Да, – ответили они, – мы знаем Чёрного Человека, он ходит вместе с нами.

– Он может показать мне, как перевестись, – сказал Джеймс.

– Ну так давай, давай, разве ты не перепробовал всё остальное?

– Да, точняк, – согласился он, – пора бы и мне поплотнее сблизиться с чудовищами.

– Есть время сходить?

– Я на втором сроке службы.

– Отпуск домой тебе не давали?

– Да я и не просил.

– Что, не хочется разве дом повидать?

– Мой дом тут, на войне.

– Добро. Вот поедешь домой, так и будешь в итоге собирать пасьянс «Солитёр» до посинения. Колода за колодой. Сидишь у окна – и собираешь, пока глаза на лоб не полезут.

– Девяносто девять процентов того дерьма, что ежедневно возникает у меня в башке, противоречит закону, – сказал один. – Но только не здесь. Здесь то дерьмо, что творится у меня в башке, и есть закон, а кроме него, никакого другого закона здесь и нету.

– У них там какие-то военные теории, чувак. Теории. Мы такого себе позволить не можем. Такому здесь не место. У нас есть миссия. Никакой войны. Только мис-си-я.

– Ходить и убивать, верно?

– Гляди-ка, дошло. До этого засранца дошло!

– Пять баллов, ёпта!

– Продолжай в том же духе!

– Знаешь, что такое «дважды ветеран»? Это когда ебёшь бабу и сперва кончаешь в неё, а потом – кончаешь её.

– Тут каждый первый – дважды ветеран.

– Да?

– Так выпьем же за каждого дохлого засранца!

Они ушли, а он остался допивать пиво и смотреть на танцовщицу с синяками на ногах. У его головы тупо стукались в стену два комара. Если не брать их в расчёт, Джеймс был наедине с самим собой. Гремела музыка – что-то в стиле кантри, что-то психоделическое, что-то из репертуара «Роллинг Стоунз». На стойке и за стойкой – медленный, тоскливый танец гелевого светильника, искристый водопад на рекламе пива «Хэммс», калейдоскопический циферблат часов, на котором мелькают минуты, небольшие религиозные святилища, озарённые свечами.

– Никак не пойму, то ли это всё слишком реально – то ли недостаточно реально, – сказал Джеймс неизвестно кому… а может, неизвестно кто сказал Джеймсу…

Затем вошёл полковник – тот самый штатский, негласный главнокомандующий роты «Дельта», практически приёмный отец всего разведотряда «Эхо».

Он заполнил собою дверной проём – под расстёгнутой рубашкой судорожно вздымалась грудь. Руки держали в охапке двух некрупных шлюх – те широко улыбались, демонстрируя качественные зубные протезы. Судя по виду, дела его были далеки от завершения.

– Помоги-ка мне, солдатик.

– Усадите его вот сюда.

Сообща ему помогли усесться на потёртое сиденье единственного дивана – кроме него, в зале были только столики. Он щёлкнули пальцами, требуя выпивки. Насколько позволяло разглядеть приглушённое освещение, его лицо сначала побагровело, а затем – сильно побледнело. Одна из девочек втиснулась рядом с ним, ещё шире расстегнула ему рубашку и стала утирать столь же бледную вспотевшую грудь, поросшую серебристым волосом.

– Ух, меня чуть инфаркт не хватил!

– Сбегать за помощью?

– Сиди-сиди. Ситуация, конечно, требует врачебного вмешательства, но в основном-то я просто перегрелся и отравился этой треклятой рисовой водкой. Просишь у них «Бушмиллс», а тебе вручают «колу» пополам с рисовой водкой. А этот шмурдяк для питья никак не годится. Им разве что бородавки сводить.

– Так точно, сэр.

– Я старый вэвээсник, но и пехоту уважаю.

– Я вас знаю, сэр. Я из разведотряда «Эхо».

– Быть пехотинцем – это почётно.

– Нет оснований вам не верить.

– Если вскочит у тебя когда-нибудь бородавка, так ты надрежь её бритвой и десять минут подержи в рисовой водке.

– Есть, сэр, так и сделаю, сэр.

– Да, всё так. «Эхо». Ну конечно! Ты же мой туннельный ползун – с тех пор, как я потерял «кучи-кути».

– Ну, я-то спустился в парочку туннелей, да и всё на этом как будто. В три туннеля.

– Это уже кое-что. Бог, говорят, троицу любит.

– Так это ведь немного.

– Господи Иисусе, ты самый здоровенный туннельный ползун из тех, кого я видел.

– Не такой уж я и здоровенный.

– Для туннелей – да.

– Сэр, знаете про сержанта Хармона?

– Он ранен, насколько я понимаю.

– Так точно, сэр, парализован по самую шею.

– Парализован. Господи Иисусе!

– По самую шею. Разорвало его снизу доверху.

– Очень жаль, чёрт побери!

– Я собираюсь перейти в «дальнюки». Думаю наказать этих уродов.

– Нет стыда в том, чтобы ненавидеть, сынок, мы же на войне.

– Я вам не сынок.

– Что ж, прости за такую бесцеремонность.

– Сегодня вечером я собираюсь нажраться в сопли.

– Сочувствую твоей утрате. Сержант – славный парень.

– Куда делись «кути», сэр?

– Они стали мне бесполезны. Пара человек уехала домой. Всю ПЗ придётся сворачивать. Больше никаких «кути». Больше никаких вертушек.

– Так я и думал. То-то вас довольно давно не видно.

– Рушится всё. Что на родине, что за границей. На родине-то, небось, моя жена и дочурка трахаются с одним и тем же хахалем – мулатом, битником, активистом-пацифистом.

– Я бы с тем же успехом прибился к этому бардаку.

– Прости. Я пьян, мне нехорошо, я тебя смущаю… Так, о чём это я… Да, о ненависти же. Да, сэр! Сперва нас влечёт на подвиги любовь к родине, но рано или поздно ключевым мотивом становится отмщение.

Джеймс полагал, что полковник понимает, о чём он говорит. Перед ним был толстозадый штатский, рассуждающий о сведении бородавок, – и одновременно с этим живая легенда, прожившая жизнь, полную крови, войны и женщин.

– Ты в туннельную учебку ходил?

– Никак нет.

– Хочешь, мы тебя туда отправим?

– Хочу обучиться на «дальнюка».

– Сколько ты уже здесь?

– Уже месяц как на втором сроке службы. Служу второй год.

– Если пройдёшь обучение, тебя, вероятно, захотят оставить и на третий.

– Нормально. А ещё можно вас попросить уладить эту петрушку с самоволкой?

– С самоволкой?

– Я отсутствую в части три недели, вот какое дело.

– Ну, первым делом завтра же вернись к себе во взвод.

– Есть, сэр.

– Отмойся и возвращайся.

– Завтра же. Есть, сэр.

– А там мы всё уладим и отправим тебя на обучение в РПДД.

* * *

Летние дожди обошли Каокуен стороной. Впрочем, сегодня дождь всё-таки был.

Шкип шёл пешком в одиночку несколько километров от деревни, которую посетил с père Патрисом. Было уже почти десять утра – если верить авиационным наручным часам, подарку полковника, полученному в далёком детстве… Был убит Мартин Лютер Кинг. Был убит Роберт Кеннеди. Северная Корея до сих пор держала в заложниках американский военный корабль вместе с экипажем.[96] На базе в Кхешани попали в осаду морпехи, в общине Сонгми пехота подчистую вырезала население одной из местных деревушек, а по улицам Чикаго маршировали уверенные в своей праведности лохматые идиоты. Среди этих волосатиков кровавый провал январского Тетского наступления прогремел как «духовная победа». Затем, в мае – второй всенародный удар, более вялый, но почти такой же резонансный. Шкип пожирал глазами «Тайм» и «Ньюсвик» и видел там все факты, изложенные чёрным по белому, и всё же события эти казались каким-то вымыслом, небывальщиной. Клементс, что в штате Канзас, оставался таким, каким и был, в этом можно было не сомневаться; единственным событием в Клементсе, что в штате Канзас, мог стать только приход лета вместе со стрёкотом саранчи, щебетом желтушников да доносящимися откуда-то ароматами свежего хлеба, мыльной пены и скошенной люцерны – блистательной действительности его детства. Всё это было, да сплыло, причём сплыло самым бестолковым образом – нет, не детство, скорее сплыл он сам. Его услали в захолустье, оголили и преобразили. Растоптали и обратили в чужую веру, если на то пошло. Он любил воспоминание и сражался за это воспоминание. Мир, наследующий это воспоминание, имел право – он не мог этого не видеть! – незримо пробивать себе путь к зверски убитым идеалам. Тем временем окружающий воздух мерцал от наплыва роя мельчайших насекомых. Ближе к земле фауна крупнела – утки и куры, ребятишки, собаки, кошки, крохотные пузатые поросята… Шкип выехал на заднем сиденье мотороллера священника, выслушав множество рассказов от разрозненных прихожан. Из всех из них записал он одну-единственную сказку от какой-то старушки-католички, давней подруги священника. Père Патрис продолжил путь на запад, тогда как Шкип отправился домой на своих двоих.

Полчаса назад его застал дождь, и он укрылся под навесом крошечной лавчонки – морщинистый папа-сан с изысканной томностью курил сигарету и не нашёл для гостя и пары слов. Когда Шкип ему улыбнулся, старческое лицо разошлось в ответной восторженной улыбке, полной совершенно здоровых на вид зубов. Гроза пролилась на землю ревущим, но безобидным ливнем, который, впрочем, прервали жуткие порывы ветра – они трепали растительность и покрывали рябью большие лужи на проезжей части. Шкип купил себе прохладительный напиток «Намбер-ван» с каким-то из многочисленных неопределимых вкусов и тут же жадно выпил. Обратился к старику по-английски:

– Знаете, о чём я думаю? Я думаю, что я, наверно, слишком много думаю.

Дождь прекратился. Через дорогу от них перед домиком молодая женщина играла с ребёнком в «ку-ку» – ребёнок только недавно научился ходить и теперь неловко пошатывался на цыпочках, а его сестрёнка, девочка лишь немногим старше, вертелась рядом в каком-то одиноком импровизированном танце, одновременно взмахивая обеими руками, и все трое улыбались так, будто и не было всего остального мира за пределами их маленького счастья.

Тем утром его очень тронула сказка, которую он узнал, а начиналась она так:

– Давным-давно когда-то была война; один солдат оставил дома жену и сына-младенца и отправился защищать родную землю. Молодая жена присматривала за домом, за садом и за ребёнком. Каждый вечер на закате становилась она на берегу реки, что протекала у них за хижиной, и смотрела вдаль – когда уже покажется на реке парус, а под парусом приплывёт к ним обратно любимый муж…

Как-то ночью на их маленький домик обрушилась буря – срывала крышу, стучала в стены. Ветром задуло светильник, и малыш в ужасе разрыдался. Мать прижала его к груди и вновь зажгла фонарь. В это время её тень упала на стену у дверного проёма, а она показала на неё и сказала сыночку, утешая его горе: «Сегодня ночью нам нечего бояться – видишь? В дверях стоит папа». Тень немедленно успокоила ребёночка. Каждый последующий вечер, когда возвращалась молодая жена домой, постояв в последних лучах солнца на берегу да попечалившись о муже, что всё никак не возвращался домой, сынишка звал папу, а она зажигала светильник, и ребёночек каждый вечер кивал тени на стене, говорил: «Доброй ночи, папа!» и безмятежно засыпал.

Когда вернулся наконец солдат в свою маленькую семью, у жены чуть сердце не разорвалось от радости, и она разрыдалась. «Надо поблагодарить наших предков, – сказала она ему. – Приготовь-ка алтарь и проследи за сыном, ну а я раздобуду еды для благодарственного обеда».

Оставшись наедине с ребёнком, говорит мужчина: «Иди ко мне, я твой отец». А ребёночек и отвечает: «Ты не мой папа. Папы сейчас тут нет. Но каждый вечер папа приходит, и я желаю ему доброй ночи». Как услыхал солдат такие слова, так и пропала в его сердце вся любовь.

Когда вернулась с рынка жена, почувствовала она, что витает в доме облако смерти. Муж отказался перемолвиться с нею хотя бы словом. Свернул вдвое молитвенный коврик и не захотел её на него пускать. В молчании опустился на колени перед едой, которую она приготовила, а когда еда остыла и уже не годилась в пищу, поднялся и ушёл из дома.

Много дней ждала жена его возвращения, стоя на берегу реки, так же, как и тогда, когда он служил в солдатах. В один прекрасный день одолело её отчаяние, и отвела она ребёнка домой к соседям, обняла и поцеловала его напоследок, а потом побежала к реке – да и утопилась.

Молва об её смерти дошла до мужа в деревне ниже по реке. Поражение растопило лёд, сковавший ему сердце. Вернулся он домой, чтобы присмотреть за сыном. Как-то вечером, когда сел он у циновки сына и зажёг масляный светильник, его тень упала на стену у дверей. Сыночек его захлопал в ладошки, закивал тени головой и сказал: «Доброй ночи, папа!» Мигом тогда понял муж, что́ он наделал. В ту же ночь, когда сын уснул, построил он алтарь у реки и стоял рядом с ним на коленях много часов, извещая предков о том, как глубоко сожалеет о своей ошибке. А прямо перед рассветом принёс спящего сына на берег, и вместе последовали они за его верной женой в воды смерти.

Старушка изложила сказку без какого-либо выражения или видимого участия. От услышанного у Шкипа защемило сердце. Ребёнок и мать, оставленные одни. Мужчина и женщина, которые недопоняли друг друга, тень, ставшая ребёнку отцом. Река, которая смыла воспоминания о них…

Он спустился в долину, по самой середине которой тёк широкий, но мелководный ручей, и в этот раз его застиг-таки ливень. Пошёл сквозь потоки воды, укрывшись чёрным зонтиком. Под шквальным ливнем ручей вспенился. После стремительно покатил бурые и вздувшиеся воды с мутными барашками дальше. Шкип же снова вышел на плоскость, устланную рисовыми чеками, которые преобладали на большей части ландшафта вокруг Каокуена.

Миновал жилые постройки – не крестьянские шалаши, а вполне капитальные небольшие домики с садиками перед фасадом, за которыми над семейными склепами тянулись рядами прямоугольные надгробия под полунавесами, словно под огромными каменными шлемами с забралом. Тут и там вдоль дороги люди жгли отсыревшие мусорные кучи, и те курились дымками, обманчиво напоминающими Шкипу об осенних ароматах из детства.

Старушка добавила к сказке эпилог:

– После их прискорбной гибели небо пролилось дождём среди гор. Река, в которой утопилась вся семья, разлилась, воды её разгневались, разбушевались, волны стали швырять от берега к берегу даже самые большие камни, и её яростный рёв никогда уже не стихал. Даже в сухой сезон, когда воды катятся спокойно, сама река всё равно ревёт. Зачерпни с её дна горсть песка, подержи в кулаке – песок издаст громкий шум. Брось песок в горшок, набери в горшок воды – через минуту вода вскипит.

Когда он добрался до виллы, перед ней стоял чёрный «шевик», а в гостиной на диване возлежал дядя, тогда как подле него на полу лежал пёс, который в последнее время приблудился к дому. Полковник снял руку с собачьей головы, помахал Шкипу и сказал:

– Твоя кушетка меня скоро совсем переварит. – Шкип помог ему выпрямиться. – Вот этими вот подушками. – Он казался раскрасневшимся, но из-под румянца проглядывала бледность. – Твоими шёлковыми подушками.

Нгуен Хао занимал плетёный стул рядом с низким чёрным журнальным столиком. При том, что столик стоял почти вплотную к дивану, шофёру каким-то образом удавалось казаться сидящим где-то вдалеке; Хао ничего не сказал, только кивнул головой и улыбнулся.

– Сколько времени? – спросил полковник.

– Почти час дня. Хотите есть? И да, к слову – добро пожаловать.

Шкипу было сказано ожидать полковника где-то после сезона дождей, но на этом всё. Причём сказано было, вообще говоря, самим же полковником.

– Я заказал кофе, – сообщил полковник.

Пёс с каким-то вулканическим, экстатически-музыкальным ворчанием набросился на собственные гениталии.

– Завёл себе собаку, как я погляжу.

– Это пёс господина Тхо. Думаю, когда-нибудь мы его съедим.

В ванной комнате на первом этаже послышался смыв унитаза. Оттуда вышел Джимми Шторм в чистом камуфляже. Оправляя подол рубашки, уставился на мастурбирующее животное.

– По-моему, твой пёс весьма любвеобилен.

– Мой пёс? Я думал, это ваш.

Шторм засмеялся, сел на диван и ласково проговорил:

– Ах ты дармоед, ах ты блоховоз беспутный!

Почесал собаке голову, а затем понюхал собственные пальцы.

– А чего это вы не прилетели на вертолёте? – спросил Шкип. От вида Джимми Шторма тон вопроса вышел грубоватым.

– Вертолёт мне больше не принадлежит.

– О как! И чей же он теперь?

– Он по-прежнему принадлежит нашим союзникам, но они подыскали ему лучшее применение. А ещё мы сворачиваем ПЗ – теперь официально.

– Я-то думал, всё это происходило ещё пару месяцев назад.

– Боги движутся медленно, но никогда не прекращают движение. С начала сентября – больше никакого Каофука.

– Очень жаль.

– Превратности войны, – вздохнул полковник. – Так или иначе, сегодня я бы не стал лететь вертолётом. Я к тебе с неофициальным визитом. Так, заехал проведать по-родственному.

– Тхо может принести вам пиво. Вообще как насчёт выпивки?

– Он уже варит кофе. Давай поговорим на ясную голову. Мне бы хотелось провернуть одно дельце.

– Что ж, ладно. Я здесь не ради бесплатных плюшек. – Это присловье иногда употребляла мать, и оно казалось ему каким-то дурацким.

– Перечитал ли ты внимательно статью Диммера?

– Ту, что про двойных агентов? Так точно, сэр.

Шторм простонал:

– Господи Иисусе!

– Что такое?

– Да читал я эту ерунду.

– И что же?

– Ничего. К нашим задачам она неприменима.

– Сержант…

– Слушайте, господин полковник, если вы хотите подстрелить деву Марию из «манлихера» Ли Харви Освальда, так я вас подстрахую.

– Ты утверждаешь, что мы не связаны строгой инструкцией.

– Ага. Приспосабливайся и импровизируй!

– Шкип? Что скажешь?

– Я поведу машину, на которой мы смоемся с места преступления.

– Мы же не стреляем по Пресвятой Деве.

– Мне надо ждать, пока вы всё расскажете? Или лучше спросить напрямую?

– Мы собрались здесь, чтобы обсудить один гипотетический сценарий.

– И это не операция по убийству.

– Нет. Боже упаси!

– Что-то из серии операции по введению противника в заблуждение?

– Так, значит, ты помнишь нашу прошлую беседу о такого рода вещах? Нашу гипотетическую беседу.

– Вы говорили про двойного агента. Про некоего гипотетического двойного агента.

Вошёл господин Тхо с подносом, на котором стояли чашки и два чайника, и налил американцам кофе, а Нгуену Хао – чаю. Удаляясь, он выпроводил из комнаты пса, легонько поддав ему боковой стороной ноги.

Полковник помешал кофе ложечкой.

– Что это за фигню туда подсыпали?

– Вы про порошок? Это молочный порошок.

– Хм-м… порошок?

– Ну да. Молочный.

– Господи, он никак не растворяется. Из чего он состоит? Из глины?

– Его привёз Хао. Полагаю, по просьбе госпожи Зю.

– Господи Иисусе. На вкус как немытая подмышка.

– Похоже, он лежал на полке годами, – сказал Шторм. – Вроде как незаметно прицепился к поезду прогресса.

– Инженеры могли бы насыпать из этого вещества прочную дамбу. Она могла бы перекрыть могучую реку… Ладно. Вернёмся к нашей военной хитрости. К операции.

– К двойному агенту. К гипотетическому двойному агенту.

– Его статус сменился.

– Насколько многое вы можете мне рассказать?

– Он перебежчик. Давненько уже топтался у нас на пороге. Но когда наступил Тет, кинулся головой вперёд к нам в распростёртые объятия. Он наш. Если мы его используем, то и для длительных миссий, и в краткосрочной перспективе. Так что это дельце может и дальше оставаться нашим семейным предприятием. Нужна ли тебе какая-нибудь ещё информация?

– Семейное предприятие. А семья – это…

– Всего лишь мы трое, сидящие здесь, и племянник Хао Минь, пилот моего вертолёта. Везунчик. Ты с ним знаком. Везунчик – и мы втроём.

– И Питчфорк, – добавил Шторм.

– И Питчфорк, если он нам понадобится. Питчфорк сейчас во Вьетнаме.

– Я думал, англичане тут ни при чём.

– У них здесь имеется парочка команд Специальной авиационной службы[97] в новозеландской форме. А ещё несколько специалистов в зелёных беретах. Так что Андерс здесь. Он трудится на САС уже многие годы.

– А что значит «для краткосрочных миссий, но в длительной перспективе»?

– Я сказал – и для длительных миссий, и в краткосрочной перспективе. Мы забросим его обратно на Север для разовой операции, пусть доставит им кое-какую дезу. Для этой-то операции я тебя, Шкип, сюда и вывез. Для операции «Дымовое древо».

Полковник подождал, пока племянник как следует переварит новость. Шкип не испытывал никакого возбуждения. Только оцепенение и тоску, какие охватывают человека, который замерзает насмерть.

– Насколько мы отклонились от инструкции?

– К гипотетическим сценариям инструкции неприложимы. Мы проводим мозговой штурм.

– В таком случае не возражаете, если я ненадолго побуду в роли Диммера?

– Валяй. Адвокат дьявола нам не помешает.

– По-моему, в данном случае дьявол – это вы.

Шторм сказал:

– Шкипер у нас на стороне ангелов.

– Он задаёт неудобные вопросы. Кто-то же должен их задавать! Валяй! Что сказал бы Диммер?

– Могу точно вам сказать, какие бы он задал вопросы. Или, во всяком случае, самые важные из них – такие, которые сразу же приходят на ум.

– Например?

– Можете ли вы контролировать его связных с обеими сторонами?

– Нет. Даже пытаться не станем. Это разовая операция – операция в один конец. Он может завалить конкретно это задание – и больше никакое. Ничего больше мы ему и не даём.

– Ну так если он его завалит? Если он нас обманет?

Полковник пожал плечами:

– Мы ничем не рискуем. Следующий вопрос.

– Рассказал ли он вам всё подчистую? Или хотя бы достаточно для того, чтобы начать проверять его на полиграфе? Какая у вас на этот счёт информация?

– На данный момент – весьма туманная. Мы по-прежнему в процессе первичной оценки. На этот раз проводить допрос будешь ты.

– Я?

– Ну ты ведь сюда не жизнью наслаждаться приехал. Ты будешь сотрудником, производящим первичный допрос.

Шкип сделал глубокий невольный вдох, затем выдохнул.

– Так…

– Так – давай следующий вопрос.

– Подозреваю, на этот уже ответили: на какой стадии находится процесс? Проверяли ли его на полиграфе? Но это, я так понял, мы проделаем позже.

– Неохота связываться с полиграфами. Не доверяю я этим штукам.

– Диммер рекомендует проверять непрерывно. Так и пишет: «Всё время пользуйтесь полиграфом».

– Никаких полиграфов. Только одним способом можно надёжно проверить человека – кровью. Он выдал нам своих товарищей, пролил их кровь. Лучшей проверки тебе ни один прибор не обеспечит.

– Почему бы не использовать и то, и другое?

– Только кровь и покажет. Ему нужно чувствовать, что мы ему доверяем. А ты мне доверяешь? Согласен ли ты с моим суждением по этому вопросу?

– Так точно, сэр. Никаких полиграфов.

– Спасибо, Шкип. Это для меня очень важно. – Полковник утёр пальцем верхнюю губу. Некоторым образом внутренне сникнув и приняв пасмурный вид, он сумел донести мысль о том, что доверие его суждениям превыше всего. – Что ещё?

– Вопрос на миллион.

– Что ж, огонь.

– Вы уже докладывали об этом деле?

Полковник пожал плечами.

– Дайте-ка я возьму статью. – Шкип поднялся на ноги.

– Ага, вот уже показались дьявольские рога, – прокомментировал Шторм.

Хоть статья и находилась под грифом секретности, Шкип держал её на письменном столе.

– У него есть список того, что можно, и того, что нельзя, – сказал он, когда вернулся. – Пункт десять.

– Сядь, пожалуйста, не стой над душой.

Шкип вновь занял своё место.

– Пункт десять: «Не планируй операций по введению противника в заблуждение и не передавай дезинформации без предварительного одобрения со стороны центра».

– Вот я о чём и говорю, – сказал Шторм. – Но тогда какого хрена…

– Пункт двадцать: «О ходе операции докладывай часто, оперативно и подробно…» Давайте-ка посмотрим. Всё верно, дьявол говорит чётко и ясно: «Сотрудник спецслужбы, рассматривающий возможность использования двойного агента, должен тщательно и вдумчиво оценить конечную пользу своих действий для интересов государства, никогда не забывая, что двойной агент является, по сути, официально одобренным каналом связи с противником». То, что мы обсуждаем, равносильно несанкционированному сношению.

– Я бы сказал: «автосанкционированному».

– Автосанкционированному сношению с противником.

Полковник сказал:

– Хао, умоляю, достань где-нибудь на этом свете немного натурального молока.

Хао вышел из комнаты.

Полковник выпрямился на диване, положил руки на колени.

– Никто из сидящих в этой комнате ещё ни разу не видел этого гипотетического типа. Пока что никаких сношений с противником как таковых.

– Да-да, господин полковник, пока в этой комнате только мы втроём…

– Верно. Валяй.

– Понимаю, что это семейное предприятие и всё такое прочее. Но так ли необходимо нам говорить об этом при Хао?

– При Хао? На данный момент Хао знает больше, чем все мы вместе взятые. Это он привёл к нам нашего человека. Он был изначальным связным.

– Что мы на самом деле о нём знаем?

– На самом деле? А что мы на самом деле знаем вообще о ком-либо в этой комнате смеха?

– Да по сути-то ничего.

– Пункт десять, подпункт четыре. Золотое правило: доверяй местному населению. Говорил я уже об том?

– Кучу раз.

– В этой стране нельзя доверять всем и каждому, но кому-то же всё-таки приходится доверять! Мы руководствуемся нутряным чутьём. И вот что я вам скажу, – молвил он, когда Хао вернулся с небольшим кувшинчиком, – лишь только я попросил молока – и вот же оно, извольте видеть! Так оно всегда и работает с мистером Хао. – Хао сел, а полковник обратился к нему: – Мистер Хао, мы планируем автосанкционированную операцию государственного масштаба по введению противника в заблуждение. Вы с нами?

– Так тощна! – отчеканил Хао.

– Ну как, устроит такой ответ? – спросил полковник у Шкипа.

– Полностью устроит.

– Ещё вопросы?

– Это всё, – сказал Шкип.

– Вот и славно. – Полковник вынул из нагрудного кармана полдюжины карточек три на пять дюймов – вроде тех, с которыми Шкип имел счастье быть знакомым даже чрезмерно близко, – и начал представление: – Что ж, шила в мешке всё равно не утаишь: вот она, операция государственного масштаба по введению противника в заблуждение. Но ни о какой операции не может идти речи, пока у неё нет плана. Давайте перейдём к этой фазе нашего гипотетического сценария. Как бы нам сделать так, чтобы деза правдоподобным образом угодила в руки к неприятелю? Непосредственно в руки дядюшке Хо? Через подсадную утку, которая позволит взять себя в плен и пытать? Через двойного агента, который «выкрадет» липовые документы? Задача почти невыполнимая, но вот как-то объединить эти две задумки было бы почти идеально. Если дезинформация будет исходить из независимых источников, её правдоподобность повысится.

– И это всё написано на этих вот крохотных карточках? – удивился Шторм.

– Джимми, – вздохнул полковник, – ты меня утомляешь.

– Это же всё только гипотетически? – уточнил Шкип; он чувствовал необходимость в этом убедиться.

– Да-да, пока ещё ничего не ясно. Пока мы ещё толком не понимаем, что́ собираемся делать. Потому и предстоит провести разведопрос. Опрашивать будешь ты. Человека зовут Чунг. Ты немного умеешь по-вьетнамски. Он немного умеет по-английски. Оба вы умеете немного по-французски. Правда же, Хао – умеет он немного по-английски?

Хао произнёс первое полное предложение с тех пор, как вошёл:

– Нет, виноват, господин полковник. Он не говорит по-английски. Вапше.

– Что ж, прекрасно. Вот зачем Шкип провёл целый год в Кармеле.

– С этим мы разберёмся, – пообещал Шкип.

– Я в тебе не сомневаюсь. Мистер Тхо! – позвал полковник.

В дверях появился Тхо с кухонным полотенцем в руке. Ему было, вероятно, за пятьдесят, а то и под шестьдесят, но физически он имел вид мужчины средних лет – хотя и философски подкованного, многоопытного и невозмутимого; он тотчас же лучезарно улыбнулся, поскольку полковник первым одарил его улыбкой.

– Мистер Тхо, тащите сюда «Бушмиллс».

Все взяли по рюмке «Бушмиллса», разбавленного водой. Даже Хао – и тот принял одну из рук полковника, взял обеими руками, но пить пока не пил. Зелье смыло бледность с полковничьих щёк, и, осушив стакан где-то до половины, он, кажется, избавился от каких-либо симптомов болезни. А он явно был болен.

Без малейшей нотки горечи (такой, какую мог бы заметить он сам), Шкип сказал:

– А вам интересно, чем я здесь занимался?

– Тем же, чем и мы все, – ждал, пока родится хоть сколько-нибудь жизнеспособная стратегия. Чем же ты себя занимаешь, чтобы не сидеть сложа руки?

– Ничем. Я копчу здесь небо. Я штабная крыса, пиджак.

Шторм подметил:

– «Пиджак» – это морпеховское словечко.

– Ко мне оно как раз подходит.

– Вплоть до этапа, к которому мы подступаем, – сказал полковник, – задавать темп приходится нашему кандидату. И смотрите-ка – больше всего меня заставляет поверить в него вся эта проволочка и его колебания. Это говорит о том, что он здраво оценивает серьёзность данного шага. О том, что он честен с нами в отношении своих сомнений.

Хао произнёс:

– Да. Он честный. Я его знаю.

– Но теперь-то он связал себя обязательством, – возразил Шкип.

– Он переметнулся на нашу сторону. Это верно. Таково положение дел, – сказал полковник. – Теперь он наш, и я хочу видеть его здесь, рядом с тобой. Не надо мне, чтобы он работал в Каофуке или в Сайгоне. Хочу видеть его там, где он не работал никогда прежде.

– Но что это за проволочка?

– Он не может просто взять и исчезнуть. Он – член ячейки. Ячейка – часть сети. Ему нельзя просто взять и уйти в отпуск. Он привёл правдоподобные причины для перемещения на эту территорию или только уверяет нас, что привёл, но это так или иначе занимает некоторое время. Он говорит, что это занимает время, и я ему верю.

– А я тем временем веду жизнь пиджака. Читаю Диккенса, как вы знаете.

– И Яна Флеминга. Жаль, не получилось достать Толстого.

– Что-нибудь большое и толстое – или такое, где много секретных агентов с лощёными манерами.

– Читал «Шелла Скотта»?

– Естественно. Вы ведь про серию романов Ричарда С. Пратера?

– А что насчёт Микки Спиллейна[98]?

– Перечитал всё. Раз десять, не меньше.

– А Генри Миллера?

– Вы можете достать Генри Миллера?

– Он больше не под запретом. Он судился и выиграл процесс. Достану тебе Генри Миллера.

– Раздобудьте мне «Тропик Козерога». «Тропик Рака» я читал.

– «Рак» мне не понравился. Скука. Вот «Козерог» и в самом деле хорош.

– Ого! Не знал, что вы идёте настолько в ногу со временем.

– Они написаны ещё в тридцатых, дружище. Мистер Тхо! – позвал полковник. – Неужели я чувствую запах еды? – Осушил стакан. – Давайте-ка прогуляемся, пока готовится обед. Прокатимся немного.

– Или пройдёмся, – предложил Шкип. – Тут совсем недалеко есть туннель.

– Шутишь. Прямо здесь?

– У нас тут, дядя, всё согласно самым последним веяниям.

– Давайте исследуем, – молвил полковник. – Да, и бутылку не забудь.

Вылазка обернулась провалом. Они прошли зигзагом по главной дороге, лавируя между лужами.

– Об одном попрошу, – сказал полковник, – не вздумайте говорить со мной на тему текущих событий. Господи Иисусе, ещё один Кеннеди! Неужто не может кто-нибудь уже прикончить дядюшку Хо? А то ведь эти ребята серьёзно подходят к делу. – Он прервался, как если бы хотел перейти к следующему пункту, но, вероятнее, переводил дух. – Разнесёшь их в пух и прах в январе, ну а в мае – смотри-ка, вот они опять во всей красе, аж светятся, и снова готовы чинить над нами насилие. А это и есть туннель?

– То, что от него осталось.

Полковник молча подождал десять секунд, после чего преодолел последние двадцать ярдов и встал перед туннелем – ныне просто-напросто размытым углублением в небольшом обрывчике.

– Ну нет, Шкип, нет. Это вряд ли. Видел ты туннели в Кути? Не видел же, правда? – название он произнёс на местный манер, так что в его исполнении оно прозвучало как «Гучи».

– Нет, сэр, не видел.

– Это не туннель, Шкип. Выглядит скорее, будто человек вёл здесь какие-то раскопки. Скорее так, будто он откапывал здесь пещеру или что-нибудь в этом роде – но геология тут, кажется, не располагает к наличию пещер – для них ведь известняк нужен?

– Пещеру?

– Может быть, здесь пролегает подземная расщелина. Расщелина в ушедшей под землю скале.

– Ладно. Да. Он определённо восторгался пещерами. Был ими одержим. Я заглядывал в его записки.

– Разумеется. Но это как минимум туннель не вьетконговского типа. Вьетконговские туннели совсем не такие. Вход у них направлен вертикально вниз. Чтобы труднее было разминировать.

Шкип не понимал, разочарован полковник только в самом туннеле – или же ещё в какой-то мере и в собственном племяннике.

Они оставили таинственное углубление позади и вернулись узнать, готов ли обед; Шкип всю дорогу пытался совладать с раздражением – туннель оказался вовсе не туннелем. Даже, вероятно, не пещерой. Ощущалось это так, словно покойник его кинул. Словно подвёл его доктор Буке!

Уже почти у самых невысоких ворот виллы полковник протянул ладонь к локтю Хао. Повиснув на руке у маленького вьетнамца, он нагнулся за веткой дерева, упавшей во время недавней грозы, словно у него пробудился интерес к валежнику, и последние несколько шагов проделал, опираясь на неё, будто на посох.

Госпожа Зю уже покончила со стряпнёй. Они направились прямо к чёрному лакированному обеденному столу, у которого прислуживал Тхо – как подумалось Шкипу, с определённого рода обличающим видом: за шестнадцать месяцев это были первые гости, приглашённые им к столу, не считая священника. Сегодня был день туземной кухни – их ждал говяжий суп с лапшой, листьями мяты и пророщенными бобами. Но в то же время – и нарезанный по американскому обычаю свежий хлеб из печи со сливочным маслом. А ещё по рюмке «Бушмиллса» для каждого. Никаких палочек – даже для Хао. Впрочем, для него не нашлось и «Бушмиллса». На десерт – что-то вроде пудинга из гуавы.

– За ирландцев! – провозгласил полковник, опрокинув вторую стопку – а то, по опасениям Шкипа, и третью.

– Сэндс – не ирландская фамилия, – заметил Шторм.

– Речь не о ней, – признался Шкип.

– Разве? – удивился полковник.

– Ну как – я думал, что не о ней.

– Наш род отплывал из Ирландии как Шонесси. А потом вдруг, прямо на борту судна, мы нежданно-негаданно превратились в Сэндсов.

– Что-то такое и рассказывала мне тётушка Грейс. Мать всю мою жизнь относилась к этому факту как к чему-то таинственному и скандальному.

– Да нет, это всего лишь забавно и самую малость стыдно. Что нового у матушки?

– Всё хорошо, по-моему. Я получаю от неё письма. Обратно шлю открытки.

– Вообще-то говоря, ребятки, я и не думал провозглашать тост за целую нацию. Имелась в виду всего лишь моя старая команда – «Боевые ирландцы» из Нотр-Дама. Я бы сказал, большинство из них так и вовсе были поляки. По меньшей мере, так оно было, когда я играл в её составе… ага, гляньте-ка на Шкипа. Гляньте-ка на его кислую мину. Думает: ну всё, вот-вот сейчас и понесёт старика!

– Не стесняйтесь, дядя. Если вы достаточно пьяны, то и я порядком набрался.

– Да-да-да, меня трясёт и распирает от горячего газа. Хоть воздушный шар в небо поднимай с помощью моих воспоминаний. Давай, меняй тему.

– Ваша статья для журнала. Я вашу статью читал и ничего в ней не понял.

– Как и я.

– Это не совсем смена темы – если только мы беседуем на тему пустопорожнего сотрясения воздуха.

– Не пытайся, я непрошибаем для критики.

– Там куча какой-то заумной терминологии. Какая-то «точечная активность»…

– Точечная активность – значит проявление инициативы, то есть когда сам берёшь быка за рога, покуда вышестоящее начальство сидит на жопе и не чешется.

– Там и другие были…

– Какие же это другие? Побуду твоим толковым словарём.

– Да разве я помню?

– Профессиональный жаргон – это важно. Надо учитывать вкусы потенциальной целевой аудитории. Эти ребята падки на всякую там абракадабру. Читал «Политику и английский язык»?

– Э-э-э… это же вроде Джордж Оруэлл… Ага.

– Читал, значит?

– Да. И «1984».

– Что ж, 1984 год у нас ещё впереди. И до его наступления не придётся ждать семнадцать лет.

– Ну это по-любому, – кивнул Шкип.

– Скорее шестнадцать, – заявил Шторм.

– Чего шестнадцать?

– Шестнадцать лет до восемьдесят четвёртого.

– Погоди-ка минутку. Восемнадцать. Восемнадцать!

Шторм рассмеялся, обмахивая ломтём хлеба свою остриженную армейским ёжиком голову.

– Парни, – молвил полковник, – неприятель такой ерундой не занимается.

– Чем не занимается?

– Сложением и вычитанием, сержант.

– Чем же занимается неприятель, господин полковник?

– Чем-чем, подрезает наши неразорвавшиеся снаряды и бомбы и подрывает ими наши яйца. Ютится в земляных норах. На обед ест не пудинги. Ест собственных детей во имя победы. Вот что у него на обед. Так что давайте-ка соберёмся и проявим активность. Теперь один из них на нашей стороне. Смог бы одной левой выкосить половину нашей пехоты. Прошёл все врата – знаете же эту вьетконговскую концепцию «трёх врат»? Пролить кровь, побывать в плену и провести время на Севере – у него галочки во всех трёх пунктах. Хао вот подтвердит – этот парень дрался ещё с французами. Сидел в плену на островах Кондао. Ушёл на Север и получил повторную идеологическую обработку после раздела Вьетнама. Вернулся назад тропою дядюшки Хо и с тех пор лез из кожи вон, чтобы нанести нам максимальный вред. Пару лет назад в Каофуке он пытался меня убить.

– Шутите!

– Около года после гибели Кеннеди, так что, я бы сказал, в конце шестьдесят четвёртого. Два с половиной года назад. Он признался в этом Хао.

Полковник повернулся к Хао, который, несмотря на своё присутствие за столом, до этого как-то ухитрялся сохранять невидимость, и Хао подтвердил:

– Он мне говорил, да.

– Швырнул гранату в храм, когда я был здесь с визитом. Бросок был высшего класса. А граната – паршивая, китайского производства.

У Шкипа отвисла челюсть; он сидел и пожирал глазами полковника – пьяного, одряхлевшего, совершенно неубиваемого.

– Вопрос в том, что́, при такой-то преданности, подтолкнуло его к измене? Что он говорит, мистер Хао?

– Не знаю, – сказал Хао.

– Вот этот-то момент мне и не нравится. Совсем не нравится.

– Не знаю, – повторил Хао.

– Послушайте, послушайте, – внезапно взбодрившись, воскликнул Шкип, – перед нами стоит задача состряпать эту фальшивку, эту выдумку. Возможно, я могу с этим помочь.

– Именно за этим ты и приехал сюда, за семь тысяч миль. Предположим следующее. Предположим, во время бомбёжки посольства в прошлом году пропали какие-то документы. Скажем, стенограмма собрания – несколько минут с посиделок старых пиратов, которые думают, будто у них есть ядерный чемоданчик, и желают с ним позабавиться. Эти изверги хотят контрабандой переправить его в Ханой и тем положить конец всей этой бессмыслице. Тому, что представляется им бессмыслицей. Да и фактически является бессмыслицей.

– Погодите-ка, – прервал его Шкип, – так на самом-то деле собрание было не по поводу, по поводу… ладно, название тут не важно… заговора, то есть не сам заговор. Собрание было по поводу того, чтобы попытаться остановить заговор. Другими словами, это не заговорщики. Это те, кто пытается расследовать заговор.

– Я тебя понял.

– Я – нет, – сказал Джимми Шторм.

– В бумагах нет ни минуты из настоящего заключения преступного сговора, – сказал Шкип; в ушах шумело от выпитого «Бушмиллса», – там не фактическая конспиративная схема, там ребята оценивают это… как его… – он собрался с силами, – ход конспиративной схемы. Так что вот эта зашифрованная стенограмма…

– Не шифровка. Лишь пара обрывочных фрагментов, которые пережили бомбардировку. Несколько клочков… – полковник, замолчал, и мысль его продолжилась без слов.

Теперь Шкип сожалел о том, что вернулся к этой теме. Дядя был прав в том, что стоило бы отложить выпивку до момента, пока они не закончат её обсуждать. Теперь они обсуждали её снова, и лично он, например, не понимал ни слова из собственных речей. Полковник, однако, пригубил ещё один глоток виски, и с темой было покончено.

– Дайте мне великанов! – воскликнул он. – Нет, ну в самом деле, ради кого – ради… Джонни Брюстера?! Да он всю войну прохлаждался в Вашингтоне, поигрывая в гандбол и плетя интриги, измышляя, как бы провалить операцию в Каофуке! И вот теперь она провалена – первое сентября, и всё, никаких Каофуков! Этот засранец работал в УСС. Он бывал на войне: он знает или когда-нибудь обязательно осознает – да, вот именно так и будет Джон Брюстер вскакивать с постели посреди ночи и думать: «Погоди-ка, погоди-ка, разве не было это всё ради чего-то иного?» Но прежде чем он вспомнит, что это делалось ради сбережения самой идеи свободы, ради спасения человечества, ради светоча мира, – мелочность и бестолковость его снов уронит его голову обратно на подушку, и вот он снова безмятежно захрапит. А наутро из всего этого останется только Лэнгли. Война ведётся в Лэнгли, и ведётся она между такими ребятами, как он, и такими ребятами, как я, и всё – ради судьбы Управления. Я сбил этого сучёныша с ног и уложил его на лопатки. Чёрт бы побрал этих уёбков! Как эти парни вообще представляют себе задачи, которые стоят перед Соединёнными Штатами Америки во Вьетнаме? А теперь постойте – и эти уёбки из Лэнгли, и эти уёбки из Пентагона. Уёбки! Они ничего не знают. Тупо ничего не знают…

Он склонил голову.

– Господин полковник! – сказал Джимми Шторм.

Полковник поднял голову.

– Господин полковник!

– Да?

– Вы меня заебали, – признался Шторм.

– Это что, комплимент?

– А хули бы и нет?

– Отведите меня к машине, – велел полковник.

Хао встал. Помимо этого, он не проявил никакой инициативы.

– Эй, ребята, – почему бы вам не остаться на ночь?

– Нет, Шкип, нет. Лучше вернуться.

– Возьмите меня с собой. Позвольте мне потусоваться в Сайгоне. Всего лишь на эти выходные.

– Тебе нельзя находиться в городе, Шкип.

– Да ладно вам. Я был там на Тет.

– Это я проявил жалость. Больше такого не будет. Ты солдат.

– Ну посидите ещё. Пожалуйста. Можем немного поиграть в покер.

– У тебя есть карты? – спросил Шторм.

– Да. Да. Останьтесь!

– Нет. Пора возвращаться.

– Я – пиджак!

Шторм сказал:

– Он воображает, будто он потерявшееся прелестное дитя.

– Ух ты, – изумился Шкип, – это же «Американский век»!

Шторм сказал:

– Рок-н-ролл жив!

Будучи изрядно пьян, сотрудник ЦРУ Шкип Сэндс встал и направился к лестнице. Он ещё довольно стойко держался на ногах, чтобы взобраться по ступенькам и найти свою комнату, но у него слишком кружилась голова, чтобы ложиться, так что он сел на стул, а вытянутые ноги обрели покой на волнообразно колыхающейся кровати.

Он пробудился после часовой дрёмы и вышел на веранду выпить горячего крепкого кофе – менее бодрящего, чем бросающее в дрожь головокружение при виде собственных ошибок, всей той неправды, в которую он ввязался, уцепившись за дядюшкин хвост – хвост прирождённого Человека Дела. Неандертальца, как говаривал Рик Фосс. За ним вышел господин Тхо с горящей спиралью от комаров на блюдце и поставил его на подлокотник противоположного кресла, и вот она, простота во плоти – огонёк дурно пахнущего благовония, оранжевая бусинка, прожирающая себе петлистый путь к исчезновению и небытию. Он чувствовал, будто его окружили, атаковали и свили в нём себе гнездо все эти змеевидные образы – туннели, проект «Лабиринт», извилистые катакомбы человеческого уха… Но надо всем нависал иной, центральный образ – Дымовое древо. Да, дядя намеревался восстать тёмным столпом призрачного тумана и в одиночку дать бой целому Разведывательному управлению, самой его сути, низвергнуть его неотвратимые волны. Или напасть на него на гандбольной площадке.

Для большей питательности Шкип попросил добавить в кофе натурального молока. На вкус оно оказалось почти как тот мелоподобный суррогат. Давешний пёс приткнулся у него между колен, сунул морду в кружку и с яростным чавканьем набросился на напиток.

Дядюшка Эф-Икс, огненный столп, дымовое древо, хотел взрастить великое древо по собственному образу и подобию, ядерный гриб – если не всамделишный гриб над руинами Ханоя, так хотя бы осознание его жуткой вероятности в голове у дядюшки Хо, Неприятельского Короля. И кто бы мог сказать, что этот исступлённый старый вояка не борется за истинное положение вещей? К чертям разведку, данные, анализ; в пекло рассудок, категории, синтез, здравый смысл! Всё это – идеология, сотворение кумиров и вызывание духов. Огней, которые воспламенят умы и обогреют людские деяния. А также запугают и подчинят человеческий разум. Фейерверки и всё такое прочее, не просто исторический материал, но материал самой действительности, мысли господа бога – безмолвные и очевидные: бесконечно расширяющиеся раскалённые узоры.

В любой момент до этого, осознавал Шкип, можно бы просто-напросто сказать дяде, что он хочет домой. Но теперь уже нельзя было ускользнуть из-под бремени ответственности – он зашёл так далеко, опустился так глубоко, что ускользнуть из-под него значило обрушить небеса дяде на голову, как молот на наковальню. А ему не хотелось бы видеть эту голову склонённой.

Он вызвал Тхо на веранду.

– Что ещё за история с этой псиной?

Тхо сказал:

– Le médicin.[99]

– Это собака доктора?

Тхо кивнул, рискнув согласиться, и отступил.

Вскоре вышла госпожа Зю:

– Господин Тхо говоли, в этот собака дух доктола Буке. Когда доктол умилай, челез год собака плиходи.

– Так доктор Буке переродился в виде этой собаки?

– Да. Доктол Буке.

– Миссис Зю.

– Да, мистел Шкип.

– Почему Тхо никак не заговорит со мной по-английски?

– Он не говоли.

– Не говорит по-английски? Или вообще?

– Да, иногда, – сказала она. – Не знаю.

– Хорошо, – протянул он. – Надеюсь, это несколько прояснит для вас ситуацию.

Пёс уже был во дворе и задирал лапу под одним из трёх дынных деревьев. Господин Тхо, опершись на черенок граблей, присел поблизости на корточки, чтобы поднести спичку к куче бытового мусора. Шкип залюбовался на папайи – на их стройные стволы, кустистые кроны, гроздья плодов у основания ветвей… Старый папа-сан сделал шаг назад и стал следить за пламенем, тогда как его восстановившийся в правах наниматель, свернувшись калачиком, выкусывал из-под хвоста паразитов.

– Плостите, мистел Шкип, – проговорила госпожа Зю, всё ещё стоя у него за плечом. – Хотите ужин?

– Дайте-ка обдумать это предложение. Буду через минуту.

Не всё сразу. Может быть, он послал бы за père Патрисом, пригласил бы его отужинать. В качестве епитимьи, в присутствии священника, через силу проглотил бы какое-нибудь тошнотворное блюдо. Однако он задремал и пришёл к этому решению уже во сне. Проснулся Шкип в девять вечера, если верить авиационным наручным часам. Виллу бархатистым флёром окутывала тьма, на месте сожжённой кучи поблёскивали угольки, у ног похрапывал доктор Буке в собачьем обличье. Шкип был голоден, но жизнь была до смешного абсурдна. Он отправился спать.

* * *

Лейтёха-салага был поджарым, мускулистым, серьёзным молодым человеком, аккуратно заправлял форменную рубашку в брюки, а брюки натягивал излишне высоко, выше пояса. Он не курил, а пил более чем воздержанно, с подозрением. Много говорил о микробах. Ум его занимали тропические заболевания. По-видимому, он прочитал какую-нибудь книгу о всяких скоротечных и ужасающих хворях, от которых не спасёт никакая прививка. Что до неприятеля, то новый лейтенант едва ли верил в существование каких-то там врагов. Они его ничуть не пугали.

Лейтёха-лиственник твердил сержанту Бёрку:

– Я собираюсь выжать по максимуму из этого макакоёбского цирка. Похер на то, если это незаконно, несправедливо и греховно. Сегодня мы герои, а завтра мы фашисты. Кто его знает? Да никто на всём этом сраном шарике нихера не знает. – Такая жизненная позиция по меньшей мере ободряла, если не сказать прямо – вдохновляла. Все остальные смотрели на вещи иначе. – Я встречался с Дарлин Тейлор, пока этот хиппи по имени Майкл Кук не пригласил её на тусовку, не накачал её наркотой, не выебал и не превратил её саму в хиппушку, так вот если злобный хиппи Майкл против войны, тогда я за войну, чёрт побери! Вот и всё, что мне нужно знать.

Лейтёха-салага ничуть не казался новобранцем. Он не знал, в какой находится стране, но чувствовал себя как дома во всей вселенной.

Он был быстр, точен, верен делу. Два дня ушло у него на то, чтобы приноровиться к новому часовому поясу, ну а на утро третьего дня он вскочил с постели, огляделся по сторонам ясным взглядом и немедленно потребовал принести какой-нибудь материал и привести каких-нибудь людей, которые могли бы ознакомить его с местной системой вьетконговских туннелей. Требование свелось к тому, что у него собралось несколько ребят, а на стол легла пара измятых чертежей, которые капрал Ковбой составил ещё для старого, для прежнего, для бывшего их начальника – Лейтёхи-чокнутого.

Сам Лейтёха-чокнутый, как говорили, уехал в Таншоннят, поймал КОВП-шный рейс до Гонолулу и растаял вместе с ним в необъятном небосводе родной стороны.

Всё утро Лейтёха-салага просидел в своей бытовке из гофрированного железа над чертежами капрала Ковбоя, за неимением нормального письменного стола разостланными на складном походном столике. От сержанта он потребовал творческого вклада.

– Нет ли здесь какого-нибудь радара или сонара, с которым мы бы успешно разобрались со всей этой сранью? Ну, то есть это я к тому, что мы же всего лишь хотим узнать, где пролегают эти туннели. Нам же не нужно ползать там внутри, чтобы представить себе, как они расположены, так? Что мы, насекомые, змеи или ещё какая-нибудь херня? Или всё-таки прямоходящие разумные люди на двух ногах и с мозгами в башке, так что смело можем браться за решение такого вопроса?

– Вряд ли нам на самом деле надо всё это делать, сэр.

– Что?

– Вряд ли нам действительно надо картографировать все эти норы.

– Мне дан срочный приказ по выполнению этой задачи. Мы здесь именно за этим. Иначе знаешь, что бы мы делали? А ходили бы вдоль трассы № 1 да дышали бы какой-нибудь дрянью, которая сведёт нас в могилу. Таково альтернативное задание. Дышать облаками бог знает чего, которые обожгут тебе лёгкие, а уж если не обожгут, то уж без сомнения вызовут бесплодие.

– Срочный приказ, сэр, то есть, сэр, вы имеете в виду письменное распоряжение?

– Я имею в виду, что он чётко излагается у меня в голове, когда я его осмысляю. Неужели ты хочешь, чтобы я донимал кого-то требованиями разъяснить всё в письменной форме? Потому что на подготовке офицеров резерва ни одна блядь не научила меня, как прожить сутки в этой срани и не сдохнуть, но вот чему меня научили, так это тому, что не стоит дёргать по любому поводу начальство за китель или любым другим способом привлекать его внимание.

– Я одобряю вашу политику, сэр, – сказал Бёрк. – Но ведь есть подразделения – они называются «туннельными крысами» – которые спустятся туда за вас. Могу удостовериться, есть ли возможность перевести их сюда, к нам поближе.

– С первого сентября мы находимся под контролем отдела психологических операций ЦРУ, так что есть шанс, что мы все поедем домой. Не обещаю, просто говорю – есть шанс.

– Сэр, все считают, что полковник Эф-Икс разорвал связи с начальством.

– Оставь в покое. Ты же не знаешь, как там всё было.

Лейтёха-салага с непокрытой головой мерил шагами лагерь под тлеющими полуденными облаками. Казалось, где-то в глубине души он чего-то боится, но не войны и не своих служебных обязанностей. Чего-то большего. Его обуревала тревога какого-то вселенского, космического масштаба.

В «Эхе» с большим раздражением восприняли разницу в том, как Лейтёха-чокнутый и Лейтёха-салага подходили к проблеме мусора. Чокнутый просто позволял сору валяться и копиться, пока сержант – сперва Хармон, затем Эймс и, наконец, сержант Бёрк – не выгонял всех на уборку территории, Салаге же хотелось, чтобы эта работа делалась по часам, тик-так, хотелось, чтобы всё непременно было выдраено до блеска. Во многих отношениях Лейтёха-салага оказался более чокнутым, чем Лейтёха-чокнутый. Лейтёха-чокнутый не впадал в такой неадекват из-за отбросов. Лишь трепал нервы себе и другим по поводу всего остального.

* * *

Чёрный Человек щёлкал пальцами, морщил лицо, то щурил, то широко выпучивал глаза – в общем, терзался какой-то мыслью, которую безуспешно пытался донести до слушателей; он, равно как и Джеймс, ещё только приближался к железной бытовке Лейтёхи-салаги и говорил Джеймсу:

– Ну так вот, значит, идёшь ты, прёшь ты прямо на гука, прямо в него, прёте прямо друг сквозь друга, и вот вы меняетесь местами – и это уже не ты, парень, идёшь с нами, со своими дружбанами. Это он. И вот уже не он идёт туда к себе вместе с другими гуками, садится на корты и набивает глотку этим ихним клейким рисом, это не он. Это ты. О, они пудрят нам мозги любым, блядь, доступным способом!

– Чёрный Человек!

– Да, детка.

– Это я.

– Ой. Ой. Блин, ну да. Да, это ж ты. Идёшь на новичка поглядеть?

– Похоже на то.

Сегодня Чёрный Человек безостановочно жевал губы.

– Салага-то он салага, а только ведёт себя так, будто он об этом не в курсе.

Джеймс спросил:

– Как оно?

– Норм. Норм. Изнутри меня жрёт уже не так много демонов.

Джеймс не видел Чёрного Человека довольно давно. С самого Тета.

– Я-то думал, тебя увезли.

– Да не, ерунда. Оказалось в итоге, что вся эта кровь хлестала из какой-то всего одной несчастной вены. Блин. Не слышал, что я чуть не сдох?

– Снарядом задело?

– Да не. Порезался в баре «Ты Зо». Ниггер какой-то следом за мной в толкан сунулся.

– Ты что же, ввязался в поножовщину?

– Пидорас этот разбил бутылку и вонзил осколок мне в плечо, пока я ссал.

– И вот за эту-то хрень ты и получил «Пурпурное сердце»?

– Чуть ли не зубами выгрыз его за свою ёбаную родину, и вот теперь стою здесь и вдыхаю твой запах. Кстати, от тебя воняет.

– Ничего об этом не знал.

У Чёрного Человека подрагивали глазные яблоки.

Джеймс сказал:

– Я сержика видел. Помнишь сержанта Хармона? Штаб-сержанта Хармона?

– Ага. Хармон. Сержик. Ага. Видел его? Прямо щас?

– Нет. Сразу после.

– Сразу после… неприятности?

– Ага, – кивнул Джеймс.

Они встали в скошенном прямоугольнике тени с восточной стороны бытовки. Джеймс сел и прислонился спиной к стене, а вот Чёрному Человеку на месте не сиделось.

– Слышь, чувак. А скажи мне, как тебя зовут.

– Мечтать не вредно!

– Ну пожалуйста, назови хотя бы имя.

– Чарльз. Чарльз Блэкман.

– Блэкман?!

– Именно так. Такая вот херня. Такая вот фамилия.

– Чёрт возьми. Именно такая фамилия…

– Так ты к новому лейтёхе-то заходить собираешься?

– По ходу.

– Он на месте не сидит, детка.

– Ага, он сам как маленький комок энергии.

– Ага. Комок энергии.

– Чарльз Блэкман!

– Ну?

– По ходу, есть и белые парни по фамилии Уайтман.

– Ага, ага. Только что-то я не слышал, чтобы с этого кто-нибудь ржал, врубаешь?

Джеймс сказал:

– Я смеюсь над тобой, но ты меня что-то расстраиваешь.

Хлопнула дверь. Из бытовки шагнул невысокий сержант из отдела «Пси» – сел напротив Джеймса, как индеец на встрече племенных вождей, и сказал:

– Ещё один превосходный день. Знаем мы об этом или нет.

– Что-то мне так не кажется.

Сержант прочитал именную нашивку Джеймса и произнёс:

– Так… Хьюстон Дж. «Дж.» тут что значит – «джопошник»? Да шучу я, шучу. Извини. Ой бля, сегодня с самого утра опять веду себя как дебил… А ещё готов поспорить, ты и в Хьюстоне-то никогда не был.

– Не-а. Я из Финикса.

– Жарко там у вас. Так что за «Дж.»-то?

– Джеймс.

– Тебя называют «Джимми»?

– Бывает, но я прошу, чтобы так не делали.

– Меня вот называют «Джимми». Только не зови меня Джеймсом. Мне нравится «Джимми». Даже не думай называть меня Джеймсом. Давай не будем усложнять. А у вас там в Финиксе жарко. За сорок бывает. Сорок два, сорок три, а то и все сорок четыре…

– Ты и есть тот парень из отдела «Пси»?

– Ага.

– Господи Иисусе!

– А что?

Джеймс лишь молча покачал головой.

Джимми лёг на спину и надвинул кепку на лицо.

– Тут тоже жарко. «Ви-ет нам». Это на ихнем тупом наречии значит «постоянно потеть».

Снова хлопнула дверь. Вышел какой-то парень – и, не поприветствовав их, направился к туалетам. Шторм вскочил на ноги.

– Твоя очередь, Хьюстон из Финикса.

Он вошёл следом за Джеймсом, встал рядом с сержантом Бёрком и не произнёс ни слова, пока не заговорил сам Лейтёха-салага.

– Капрал Ковбой!

– Я, сэр.

– Неужели ты думал, что до тебя у меня руки не дойдут?

– Вообще-то, сэр…

– Самое-то худшее я приберёг напоследок.

Джеймс огляделся по сторонам в поисках стула, но единственное сиденье в помещении занимал Лейтёха-салага.

– Впереди ещё шестьдесят шесть дней этой хрени.

– Так точно, сэр.

– Пока нам не придётся сворачивать эту хрень и возвращаться в рядовую Двадцать пятую пехотную дивизию.

– Так точно, сэр.

– У нас было девяносто дней, и двадцать четыре из этих девяноста мы уже продолбали. А ты, между прочим, – сказал лейтентант, – в феврале ушёл на двадцать один день в самоволку. Мне известна твоя история. Где ты был – выступал на съезде Демократической партии?

– Кого?

– На федеральном съезде Демократической партии.

– Сэр, съезд Демократической партии был на прошлой неделе, – вставил сержант Бёрк.

– Куда ты убегал, капрал?

– Я был на спецзадании.

– Нет. Ты был пьян и в бегах, а полковник уладил это дело с моим предшественником. Отвечай «так точно, сэр».

– Так точно, сэр.

Лейтенант поглядел на сержанта из отдела «Пси», как бы ожидая от него какого-нибудь комментария. Комментариев не последовало. Лейтенант сказал:

– Задача требует целеустремлённости, что значит – требует миссии, что значит – нам нужны чёткие цели. А то выдернут нас отсюда да пошлют за тридцать кэмэ, в самое жуткое место на свете. Видел эту выжженную пустошь вдоль трассы № 1?

– Так точно, сэр.

– Наша миссия – картографировать местную систему туннелей. Ну а ты ведь туда нырял.

– Я? – переспросил Джеймс.

– Ты ведь спускался вниз.

– Ну просто чтобы типа это самое, – промямлил Джеймс, – ну вы поняли, сэр…

– Ну, так что же ты имеешь доложить?

– Не могу знать. Насчёт чего?

– Что ты видел?

– Так, просто туннели.

– Ну и как там внизу? Расскажи что-нибудь.

– Стены у них очень гладкие.

– Ещё что-нибудь?

– Места там мало. В полный рост не встанешь.

– Приходится ползком?

– Не то чтобы ползком. Просто стоять, согнувшись, и всё.

– Ты, должно быть, двинутый, – заключил Лейтёха-салага.

– Не посмею спорить, сэр, – сказал Джеймс.

– Мне охота запустить тебя обратно в эти туннели. Подробно закартографировать всю эту хренотень. Чтобы как следует, а не как на этих мятых чертежах. Тебе же вроде как нравится там внизу, разве нет?

– Не то чтобы да.

– Ну нет, я и не утверждаю, что точно нравится, ничего тут наверняка утверждать не стоит. Но всё-таки тебе туда заныривать вроде как по приколу.

– Можете не тянуть резину и назначить меня добровольцем, если у вас так сильно свербит, – предложил Джеймс.

– Смотри-ка, солдатик, я хочу создать территорию два на два кэмэ, в пределах которой мне будет известна каждая тварь, которая только живёт и дышит.

– Знаете, здесь поблизости не больше шести туннелей. Я побывал во всех, и они не ведут никуда. Настоящие туннели лежат к северу отсюда. К северо-западу.

– Быть этого не может! Ты лишаешь меня смысла жизни.

– Я хочу, чтобы мне возместили затраты на экипировку.

– Экипировку, ишь ты!

– Я заплатил две восемьдесят пять – за ствол, за глушитель и за налобный фонарь. Кажется, мне должны были всё это выдать, но если бы я стал ждать, то ждал бы вплоть до этой самый минуты.

– Имеешь в виду, двести восемьдесят пять долларов?

– Так точно, сэр.

– Что это у тебя на бедре?

– «Хай-Пауэр».

– Где же тогда твой триста восьмидесятый для туннелей?

– Ну, это долгая история…

– Правда? Есть во всём этом макакоёбском цирке хоть что-нибудь без долгой истории?

– И не мечтайте.

– Двести восемьдесят пять?

– Около того.

– Если бы я мог ходатайствовать о выдаче настоящих наличных денег, я бы для самого себя целую пачку раздобыл. Может, смогу похлопотать о наборе туннельной экипировки. Это звучит приемлемо.

– Так похлопочите. Могу его продать, вот и выйду в ноль.

– Ты что же, собираешься сделать меня причастным к чёрному рынку?

– Так, думаю вслух, да и всё тут.

– Терпеть не могу, когда мои люди думают. Просто терпеть не могу.

– Так точно, сэр.

– А пока что на оставшиеся шестьдесят шесть суток ты впрягаешься в работу и пашешь каждый день от подъёма до отбоя на благо разведвзвода «Эхо». Никаких отпусков, никаких увольнений, никакого пива в «Фиолетовом баре», ясно? Отвечай «так точно, сэр».

– Так точно, сэр.

– Разойдись, а дальше вперёд и с песней!

Джеймс развернулся, чтобы уйти.

– Так-с. Отставить!

– Есть, сэр.

– После того как я отгоняю тебя в хвост и в гриву эти шестьдесят шесть дней, какие у тебя планы?

– Отбываю в Нячанг, чтобы записаться в «дальнюки».

– Без балды? В учебку для патрульных дальнего действия? Там у них обучение в процессе работы, чувак.

– Знаю.

– А знаешь, против кого они выполняют свои учебные манёвры?

– Ага.

– Против Семнадцатой дивизии ВНА. Просто отправляют тебя в патруль, а там смотрят, кто кого сожрёт.

Малорослый сержант из отдела «Пси» радостно рассмеялся.

– Проебёшься в обучении и сдохнешь, а из жопы у тебя, – сказал он, – грибы прорастут.

– Заткнитесь, сержант, – очень вас прошу. Капрал, это твой второй срок?

– Так точно.

– Скорее всего, тебя заставят остаться на третий.

– Меня вполне устроит.

– Разойдись, – скомандовал сержант. – Удачи. Давай-давай, пошёл!

* * *

Далеко за полдень его разбудила птичья перебранка. Он обмылся мокрой губкой и ради охлаждающего эффекта растёр тело спиртом из плошки в ванной на втором этаже. Надел плавки из излишков военных поставок, обул дзори и спустился вниз.

– Чай, мистер Шкип? – спросил господин Тхо по-английски.

– S’il vous plait,[100] – ответил он.

Сел за письменный стол и приступил к работе над отрывками текста ещё даже раньше, чем принесли чай и разум прояснился ото сна, ибо в этом полудремотном состоянии часто удавалось верно ухватить смысл фраз на чужом языке, уловить их искру. Он не включал ламп и работал в полумраке. Во время перерывов разглядывал фарфоровую модель человеческого уха, проводя пальцем по ажурному labyrinthe membraneux[101] – по utricule[102] и saccule[103], по canal endolymphatique[104] и nerf vestibulaire[105], по ganglion de Scarpa[106] и ganglion spinal de Corti[107] – а потом:

Si incroyable que cela paraisse, les Indiens Tarahumaras vivent comme s’ils étaient déjà morts…

«Сколь бы невероятным это ни казалось, – переводил Сэндс, – индейцы тараумара живут так, как будто они уже мертвы…»

Il me fallait certes de la volonté pour croire que quelque chose allait se passer. Et tout cela, pourquoi? Pour une danse, pour un rite d’Indiens perdus qui ne savent même plus qui ils sont, ni d’où ils viennent et qui, lorsqu’on les interroge, nous répondent par des contes dont ils ont égaré la liaison et le secret.

– Мне требовалось проявить определённое усилие воли, чтобы поверить, что что-то случится. А всё ради чего? Ради пляски, ради обряда затерянного племени индейцев, которые даже не знают, кто они такие и откуда, и которые, будучи спрошенными, отвечают нам сказками, нить и сокровенный смысл которых ускользают от их собственного понимания.

Каждый вечер за долгим послеобеденным сном следовала эта игра в перевод, а за окнами не смолкали птицы: одни пели настойчиво, другие неуверенно, будто прощупывая почву, вопросительно, торжественно и исступлённо, встревоженно – и их щебет был вразумительнее, по крайней мере, относительно его намерения, чем таинственная песнь месье Арто:

Il me sembla partout lire une histoire d’enfantement dans la guerre, une histoire de genèse et de chaos, avec tous ces corps de dieux qui étaient taillés comme des hommes, et ces statues humaines tronçonnées.

Казалось, я повсюду читаю историю деторождения на войне, историю о становлении и хаосе со всеми этими телами богов, что были вырезаны по подобию людей, и этими обезображенными человеческими изваяниями.

Этот Арто производил впечатление человека сурового. Может, он и впрямь был искренен, может, и впрямь надеялся на что-то и преследовал какую-то цель. А вот Э. М. Чоран[108]… Этот Чоран… Этот был декадентом. Его писания были бесплодны – и изысканны:

Cet état de stérilité où nous n’avançons ni ne reculons, ce piétinement exceptionnel est bien celui où nous conduit le doute et qui, à maints égards, s’apparente à la «sécheresse» des mystiques.

Это состояние стерильности, пребывая в котором мы не движемся ни вперёд, ни назад, это своеобразное топтание на одном месте и есть именно то, куда нас ведёт сомнение, состояние, которое во многом напоминает «засушливые участки» мистики…

…nous retombons dans cet état de pure indétermination où, la moindre certitude nous apparaissant comme un égarement, toute prise de position, tout ce que l’esprit avance ou proclame, prend l’allure d’une divagation. N’importe quelle affirmation nous semble alors aventureuse ou dégradante; de même, n’importe quelle négation.

…мы вновь впадаем в состояние чистой неопределённости, в котором – поскольку любая уверенность в чём-либо кажется нам «пропущенным поворотом» – каждое принятое решение, которое выдвигает или провозглашает дух, приобретает ауру бесцельного блуждания с места на место. Тогда любое утвердительное суждение, не важно какое, кажется опрометчивым или ущербным; то же самое можно сказать о любом отрицательном суждении.

Шкип бы разыскал английский перевод, если бы такой существовал. Читать и чувствовать, как смысл размывается от умственной работы – он изголодался по такому удовольствию. Он подумывал уже написать письмо какому-нибудь другу, в котором было бы сказано: «Думаю, что я, может быть, плохой человек, возможно, я и в самом деле зол, и если есть на свете дьявол, то, возможно, я на его стороне… В самой сердцевине своей способности проникать в истинную суть вещей я желаю быть парализованным, желаю впасть в беспамятство… Я хочу, чтобы мой разум был повержен перед лицом истины. Хочу, чтобы истина обтекала меня, как нечто чувственно-материальное, и не более того. Хочу, чтобы она меня орошала, – хочу быть настоящим, существовать…»

Эти мысли он так и не записал. Он не знал, кто был этот друг. Да и не было у него на этом свете друзей, кроме Э. М. Чорана:

Le détracteur de la sagesse, s’il était de plus croyant, ne cesserait de répeter: «Seigneur, aidez-moi à déchoir, à me vautrer dans toutes les erreurs et tous les crimes, inspirez-moi des paroles qui Vous brûlent et me dévorent, qui nous réduisent en cendres».

Противник мудрости, если бы он был также и верующим, беспрестанно повторял бы: «Господи, помоги мне пасть, погрязнуть в каждой ошибке и в каждом проступке, вдохнови меня словами, которые сожгут Тебя и пожрут меня, которые обратят нас обоих в пепел».

Неудивительно, что Буке записал в своей книжке:

В ореоле войны, в блаженстве битвы, в истине войны мы видим, что прав тот, кто сильнее. И что наше уважение к устоям основано на красивых словах и суеверии.

С картотекой полковника Шкип, в общем-то, покончил. У него развилась побудительная энергия. Бессмысленный труд, бесполезный мусор, однако для бюрократа ничто не является мусором, пока он не запятнает душу, выбросив очередную бумажку на помойку.

Почему он не выходил на улицу, не встречался с местными поселянами, собирая народные сказки? Почему послал Тхо сказать père Патрису, что у него жар, когда священник явился к нему выпрашивать горячий ужин?

Sans rime ni raison, remettre toujours tout en question, douter même en rêvê!

Без всякого смысла ставить всё под вопрос, сомневаться даже во сне!

При чтении Чорана Шкипа вновь посетило откровение, которое он испытал в десять лет, когда сын какого-то железнодорожника показал ему маленькую фотокарточку. На ней была изображена женщина, отсасывающая большой чёрный член; от мужчины был виден только торс, а женщина с болезненно-счастливым видом игриво вглядывалась в объектив фотоаппарата, суть же откровения состояла в том, что его любопытство относительно подобных явлений – это не какое-нибудь там мерзкое предательство нравственных принципов, что оно известно, измерено, понятно, что все остальные будут его лишь всячески подпитывать.

Le doute s’abat sur nous comme une calamité; loin de le choisir, nous y tombons. Et nous avons beau essayer de nous en arracher ou de l’escamoter, lui ne nous perd pas de vue, car il n’est même pas vrai qu’il s’abat sur nous, il était en nous et nous y étions prédestinés.

Сомнение обрушивается на нас как стихийное бедствие; мы впадаем в него, далёкие от сознательного выбора. И как бы ни старались мы от него уклониться или увернуться, оно никогда не теряет нас из виду, ибо неверно даже то, что оно обрушивается на нас откуда-то извне, – сомнение было заключено в нас и прежде, мы были к нему предрасположены.

Он приехал на войну, чтобы увидеть, как абстракции становятся реальностью. Вместо этого он увидел обратную картину. Теперь всё было абстрактно.

Один в этом доме, один на этой войне, вместе с подобными Э. М. Чорану… Неудивительно, что Буке вышел тогда на веранду…

Снова ночь, громко стрекочут насекомые, мотыльки кончают с собой в огоньке лампы. Два часа назад я сидел на веранде, вглядываясь в сумерки, полный зависти ко всякому живому существу – к птичке, букашке, цветку, рептилии, дереву и лиане – ко всякому, что избавлено от бремени познания добра и зла.

Бездна полна реальности,

Бездна переживает саму себя,

Бездна

Живёт

* * *

В промежутках между разными работами Билл Хьюстон сидел на шее у мамы, живя с ней, а также с Беррисом – своим двенадцатилетним братом, и это положение, как казалось, ставило его на один уровень с этим странным ребёнком предподросткового возраста – трудным, как и двое старших, двоечником и прогульщиком, любителем понюхать клей, попыхтеть анашой и упиться сиропом от кашля. Испытание веры, твердила старушка-мать, призыв к молитве. В августе, в ответ на собственные молитвы, Хьюстон нашёл работу в западной части города – устроился на погрузку сырого льняного семени в грузовые фуры и вскоре снял комнату в районе неподалёку от Второй улицы, известном как Двойка; в тамошней трущобной атмосфере он почувствовал, что может наконец забыть о матери и незаметно перебороть своё замешательство. Он бы снова взял курс на морское дело, если бы не увольнение на общих основаниях. Подумывал о службе в гражданском флоте, но посчитал, что его и туда не возьмут. Хьюстон размышлял о младшем брате, Джеймсе – тот сейчас на войне, набирается боевого опыта, некоторым образом выбивается вперёд него, Билла. Весь мир целиком оставил его, Билла, в кильватере, тогда как он сам здесь, на фирме «Семена от Роя Раггинса», как это часто бывало в его трудовой биографии, зарабатывал себе на хлеб, выполняя раз за разом одни и те же монотонные движения. Вставал до рассвета, а затем бродил туда-сюда по много миль среди этих пятидесятитрёхфутовых автофургонов, взад-вперёд, преодолевал долгий подъём на подъездной путь и до самого переднего конца тащил крючьями по два восьмидесятифунтовых тюка. Тут и там – маленькие точки света в дырявых кузовах. Укладка тюков – так, чтобы каждый новый слой лёг под правильным углом к нижнему. Восемь слоёв в высоту. Льняное семя источало своеобразный тошнотворный запах. Работали они посреди пустыни и по летнему графику, с пяти до девяти по утрам и потом с пяти до девяти по вечерам, а в дневную жару восемь часов отдыхали. Стараясь не пить между сменами. Или, по крайней мере, напиваться не слишком сильно.

После того, как Билл Хьюстон потерял и эту работу, он перестал снимать комнату и попробовал прибиться к Армии спасения – впрочем, там требовали блюсти неукоснительную трезвость, и дурачить их долгое время не было возможности. Изгнанный за запах перегара изо рта, он бы вполне смог перекантоваться, если бы в дневное время спал на центральной площади, а ночами шатался по улицам, однако человеку нужно что-то есть, а в миссии «Новой жизни» он получал всего один бутерброд с арахисовой пастой в обед да порцию сосисок с фасолью на ужин плюс чашку восстановленного шоколадного молока во время обоих приёмов пищи. Пока он дважды в день ждал кормёжки в очереди из таких же неудачников, жизнь смеялась над его голодом, и ему хотелось одного – крыши над головой и кухни, хоть снова во флоте, хоть снова в Армии спасения, где угодно – хоть в тюрьме. Он уже провёл три недели в финиксской КПЗ, ожидая суда по обвинению в разбойном нападении, и не нашёл за решёткой ни одного повода для жалоб. Там кормили три раза в день, да и люди сидели порядочные – может, и преступники, но трезвые и сытые преступники вели себя не так уж плохо. Где угодно, только бы не дома у матери! Её фанатичная надежда на рай оборачивала земную жизнь адом.

В какой-то пивной на Сентрал-стрит он познакомился с миловидной пухленькой индианкой из племени пима, которая называла сама себя полукровкой. Она вывезла его в пустыню, в резервацию далеко на востоке от города, и там в прохладных сумерках под бледно-голубым небом они уселись на капот её раздолбанного «плимута». Они подошли друг другу – он и эта добросердечная женщина с коричневым передним зубом на жизнерадостном эскимосском лице. Низкорослая и упитанная. По сути дела – шарообразная. Она отвезла его к себе в лачугу к востоку от Пима-роуд, у самого входа в резервацию, и через пару дней он на ней женился, а брачной церемонией руководил иссохший старый кретин, утверждающий, будто он шаман. Со своей новоиспеченной женой Хьюстон прожил в блаженстве две недели, пока не объявился и не подселился к ним её мрачный, ядовито-молчаливый брат. Как-то после обеда, пока она дремала, Хьюстон взял из бардачка её «плимута» шесть долларов и шесть сигарет – шесть, его счастливое число, и её счастье, что это число не оказалось двузначным! – и на автобусе уехал обратно до Двойки. Нуждался ли он в услугах юриста? Пожалуй, нет. Эта женщина прожгла себе путь к его сердцу, но что значат какие-то две недели? Он не собирался осложнять свои похождения бракоразводным процессом.

* * *

Когда миновал октябрь, а вместе с ним – и дождливый сезон, по утрам в Каокуене часто бывало солнечно (после чего, правда, неизбежно воцарялся тусклый день – а на ум приходило порой замечание Джимми Шторма: «В тропиках вообще неба не бывает») – и вместе с этим даром свыше в восточные окна виллы попадали некоторые красоты природы, совсем твёрдые на вид потоки света между пластинками жалюзи на втором этаже, кухня наполнялась мельчайшими бликами на столовых приборах, в сумрачном кабинете на фоне светлого неба ярко вырисовывались ставни, а в гостиной – большие четырёхугольные отдушины под потолком: плоские, строгие решётки, словно упражнения какого-нибудь художника в построении перспективы… А потом душа тонула в извечном, однообразном, дежурном послеполуденном освещении, что лилось с затянутого небосвода. По утрам Шкип понимал: возможность выбирать всегда открыта. После полудня он уже не мог предпринимать какие-либо шаги, потому что из-под ног уходила твёрдая почва – её разжижало сомнение.

Госпожа Зю сказала:

– К вам дама, мистел Шкип.

Он встал из-за стола, вошёл в гостиную и обнаружил там незнакомку – покрытую бурым загаром, веснушчатую, жилистую, в белой блузке с нагрудными карманами и мужских брюках цвета хаки; «Кэти», – произнёс он даже раньше, чем понял, что действительно с нею знаком.

В Дамулоге у неё не было этого заполошного и испуганного – то ли истерического, то ли зачарованного – разгорячённого вида, присущего столь многим тропическим миссионерам. Теперь он у неё появился. Одна рука сжимала за край крестьянскую коническую шляпу – нонла. Он взял у неё эту шляпу, положил на журнальный столик в гостиной, а Кэти пошла следом и встала, чуть запыхавшись, держась рядом со своим головным убором.

– Мне рассказывали о каком-то канадце.

– Могу принести чаю. Хочешь чаю?

– Это ты? Ты и есть тот самый канадец?

– Ну не молчите же, мэм! Нести чаю или нет?

– Как насчёт зажигательной смеси, которой вы поливаете деревни?

– Я… я… я не при делах.

– Как я сразу не догадалась? А ведь так и знала! Агентство международного развития! «Дель-Монте»! Канада! Что ещё? Симфонический оркестр Торонто?

– Адвентист седьмого дня.

– Все ваши, о Господи… вы слишком смешны, чтобы над вами смеяться.

– Я, к твоему сведению, сейчас работаю над переводом Библии.

– Не смешно.

– Ты же не думаешь, будто я понял шутку. Я давным-давно утратил чувство юмора. Ну так как, попьём мы чаю, Кэти? Или это не дружеский визит?

– Я приехала к некоему канадцу.

– Но с дружеским визитом, верно?

– Да. Готова поспорить, у тебя есть мёд.

– Нет. Есть сгущённое молоко, знаешь, такое сахаристое…

– А мёда нет?

– Даже ничего похожего.

– Да? Может, ты показал нос Макнамаре? Или как там его?

– Министру обороны?

– Ага. А он, надо думать, в наказание отправил тебя в ссылку, а?

– Мне здесь очень нравится.

– Вы, шпионы, вечно все такие бойкие да жизнерадостные.

– Садись.

Несмотря на все утраченные иллюзии, на всю удручающую рабочую действительность, то, что его назвали «шпионом», согрело ему душу.

Она присела на краешек стула и диковато огляделась по сторонам.

– Ну ладно, – сказал он. – давай выпьем чаю.

– Как там дела в Канаде?

– Перестань. Пожалуйста.

– Не знаю, что и сказать. Не знаю, что и сказать. Я просто… попросту говоря… я в гневе. – Она встала; её лицо не выражало никакого конкретного намерения. – Я ухожу.

С таким видом, будто высказанные вслух слова натолкнули её на нужную мысль, она поспешно прошла через прихожую и вышла на улицу, хлопнув руками по рулю велосипеда, который припарковала у входа, и носком ботинка выбив из-под него откидную ножку-опору.

– Кэти, стой, подожди! – окликнул Шкип, но не двинулся следом. Кэти сказала, что она в гневе. Вряд ли она часто бывала в каком-либо ином расположении духа.

Он уселся на диван, склонился вперёд, облокотившись на колени, и стал разглядывать журналы на столике – «Тайм» и «Ньюсвик» с фотографией на обложке: два американских негра-олимпийца стоят, вскинув сжатый кулак – приветствие движения «Власть чернокожим». В Мехико, наверно, подумал он, но точно не знал, потому что давно уже не читал их.

И вот она вернулась.

– От тебя не было никаких вестей.

Он дождался, пока она не взялась за большой стул, стоящий напротив него, не оттащила его на небольшое расстояние, демонстрируя несогласие, и не опустилась на скрипучее ротанговое сиденье.

– Ну?

– Ну, я прислал пару открыток.

– Я накатала целую гору писем. Несколько из них даже отправила почтой. Знаешь, почему я разрываю наше общение?

– Надеюсь, ты мне расскажешь.

– Потому что, когда умер отец Кариньян – ты же знал, что он умер? Конечно же знал – так вот, до нас дошла новость, что священник из окрестностей Кармена утонул в реке, а новости в нашу епархию приносил именно ты, и мы были вместе и предавались любви три недели, а ты об этом ни словечком не обмолвился!

– Разве не получал я письма от тебя где-то год назад? Намного позже всей этой истории со священником и с утоплением.

– Это случилось не сразу, но в конечном итоге я поняла: не стоит общаться с лжецами.

– Может, и не стоит, – сказал он. – Но письма твои я оценил.

Эта реплика, похоже, заставила её помедлить.

– Ты мне так по-настоящему и не ответил. Открытки – не в счёт.

– Может, мне не хотелось лгать. – Это было правдой, но не подлинной причиной его молчания. Он не отвечал, поскольку полагал её письма безумным бредом. – Или нет, ладно, писать письма – это трудно. Вот это ближе к истине.

– Липовый канадец рассказывает мне что-то об истине! К слову, ты под каким именем-то работаешь?

– Шкип.

– А фамилия?

– Бене. Но в основном просто Шкип. По-прежнему Шкип.

– Некто, известный под псевдонимом Бене, желает поговорить об истине!

– Не всегда мы можем изложить свою историю полностью. Ты ведь сама мне как-то раз так сказала.

– Не припомню, чтобы я хоть раз так говорила, но это, несомненно, правда, когда речь заходит о ком-нибудь вроде тебя; в твоём случае это определённо так.

– Так что же – останешься тут ненадолго?

Она злобно зыркнула на него увлажнившимися глазами. Гнев её вышел из тела вместе с порывистым вздохом, и стало видно, что она всё же рада встрече.

Что до «шпиона», то от этого слова Шкипа бросило в дрожь, а руки у него затряслись от счастья. Он разыскал госпожу Зю, велел организовать чай, фрукты и хлеб, вернулся к гостье, сказал: «Всего две минуты» и ушёл обратно болтаться без дела на кухне, ибо не хотелось попадаться Кэти на глаза без еды и питья, пока госпожа Зю их не приготовит. Сам поспешил в гостиную с подносом.

Она тоже, видимо, неожиданно застеснялась.

– Этот пёс, – заметила она, – всё бродит тут и бродит.

– Это доктор Буке. Когда-то был хозяином этой виллы.

– Ведёт себя так, будто до сих пор тут главный.

– Он реинкарнировал в собаку.

– Правда? Он определённо выбрал неподходящую страну для перерождения в собачьем облике.

– Зато, я бы сказал, самый подходящий дом.

– Он кончит жизнь под чьими-нибудь палочками для еды.

– Думаю, сейчас он уже слишком стар.

Шкип стал чесать собаку и осознал, что это выпачкает ему пальцы.

– Слушай, – сказал он, – я, по правде сказать, не могу просить тебя остаться. Не в том я положении, чтобы тебя развлекать. Вот совсем. Не в ближайшие дни. Работы по горло.

– Что?

– Что ж, это безумие.

– Ага. Безумие. Я к тому, что…

– Я уже, было, думал, будто смиряюсь со всем этим понемногу, но, по-моему, я здесь теряю голову.

– Мне уйти или остаться?

– Останься.

Он сделал неосторожное движение и уронил кусок багета на пол, а доктор Буке умчался с ним в зубах. Шкип проводил пса взглядом – человек, лишённый отточенности рефлексов.

– Я прозвал его «доктором Буке», но, по-моему, следовало бы обращаться к нему «месье». Научная степень же не сохраняется после перерождения в новом теле?.. А что ты делаешь здесь, в Каокуене?

– Что я здесь делаю?

– Да. Так, в целом, без подробностей.

– Я теперь состою в ВПС. Больше не в МФПД.

– ВПС?

– Всемирная попечительская служба – это сеть из почти шестидесяти агентств, разбросанных по всему земному шару и с 1934 года предлагающих социальную поддержку детям и их семьям.

– Охотно верю.

– Основной услугой ВПС является оказание материальной помощи при усыновлении. В некоторых уездах, включая этот, мы делаем всё возможное, чтобы скоординировать действия детей, ищущих семью, и бездетных родителей.

– Даже не сомневаюсь.

– Перестань. Так вот, я навещала чету миссионеров в Бакше, вот они-то и рассказали мне о тебе. Томасы.

– Не знаком. Даже не слыхал.

– Они слышали о тебе от одного священника.

– От Тхонг Нята – père Патриса.

– Без понятия. Я знаю лишь, что свернула с намеченного пути, чтобы проведать земляка из Канады, а вместо него нашла тебя. Тихого американца.

– Ну что ж, – вздохнул он, – спасибо, что не Гадкого.

– Тебя бы всё равно не проняло. Вы глухи. Мы теперь все про вас это знаем, все, кроме вас самих – американцев.

– А на секунду показалось, будто общение между нами идёт на лад.

– Прости.

Она исчерпала запасы красноречия и теперь только жалобно пожирала его глазами.

– Qué pasa?[109]

– «Qué pasa?». Ты выражаешься как военный.

– Знаю. Ну так qué pasa?

– Я замоталась до смерти.

– Охотно верю.

– Я к тому что… это я здесь выгляжу гадкой. Всё это меня вымотало, ведь так?

– Слушай, – сказал он. – Я так рад, что ты приехала. Я так счастлив, Кэти!

– Правда?

– Я что, должен выставлять себя на смех?

– Я бы возражать не стала, – сказала она.

К счастью, пёс вернулся за добавкой. Шкип взъерошил ему мех и скормил несколько долек манго.

– Так ты здесь по поводу сирот, как я понимаю. Для нужд ВПС.

Она кивнула, насадила ломтик манго на вилку, как на копьё, и подняла, будто знамя, а рот был тем временем занят булкой. Проглотила хлеб, манго, а за ними чуть было не последовала и вилка.

– Теперь моя очередь просить прощения. Как-то не подумал – может, ты хочешь нормально поесть?

Она замотала головой, не переставая жевать.

– Нет, спасибо. Да – в смысле, да, по поводу усыновления. Мы являемся зонтичной организацией для агентств по усыновлению.

– Если каждая семья в Северной Америке усыновит по вьетнамцу, мы выиграем эту войну.

– Что-то вроде того. Я не против очистить эту страну от населения и оставить её убийцам.

– Вы там, ребята, так же еле-еле сводите концы с концами, как МФПД?

– Ох, разумеется – сообразно размерам наших усилий. Но, как сказал однажды мэр Луис: «Мы найдём деньги, мы поклонимся в ноги многим людям».

– Ты добрая. Говоришь прямо как он.

– Ты поддерживал с ним контакт?

– Нет.

– Как и я.

– Давай вернёмся к другому, – предложил он. – К тому, что ты была бы не против, если бы я выставил себя на смех.

– Давай я сначала поем.

Через несколько минут Шкип проводил её в верхние комнаты. Судя по той картине, что он увидел, поднимаясь следом за ней по ступеням, у неё ещё сохранялся некоторый жирок на ляжках и бёдрах, но в целом она не соврала: такая жизнь иссушила её почти до смерти. Сам он двигался в обратном направлении. Весов на вилле не имелось, однако плавки ему жали, и он надевал их ниже, не в силах натянуть на выступающий живот. Весов не имелось, но были в распоряжении стетоскоп и тонометр. Десять рулонов бинтов, зато ни одной упаковки лейкопластыря. Таковы уж они, военные поставки – всегда всё наперекосяк. Вот какие мысли терзали его, пока он пытался сообразить, как справиться с переполняющими его счастьем и похотью, с зудом в кончиках пальцев, сжимающимся сердцем, головокружением. Не то чтобы он думал, что она откажет, но она ведь тронутая – или, по меньшей мере, сложная натура: скрытно-ранимая, притворно-циничная, чрезмерно страстная. Определённо сердитая. И все эти свойства его только распаляли. А ещё она была последней из женщин, с которой он переспал, – одной из пяти за все тридцать с чем-то лет жизни. Мужчины с отточенностью рефлексов без колебаний хватаются за каждый шанс. Мужчинам, лишённым её, лучше прекратить терзаться вопросами. А из этих пяти она была единственной, с которой он спал больше одного раза. Он проводил её в спальные апартаменты, обернулся к ней и – ничего. Никаких рефлексов.

– Я же сказала, что не против, – произнесла она, и они приступили к неловкому поцелую.

– Мистер Бене, не найдётся ли у вас какого-нибудь вина?

– Найдётся. Слава богу, найдётся. А ещё полбутылки «Бушмиллса».

– Похоже, вечеринка удалась, – сказала она и мягко положила два пальца ему на предплечье. Взяв эти пальцы в ладонь, он подвёл её к двуспальной кровати, где и применил навыки, почерпнутые из дерзновенных пассажей Генри Миллера, с маленьких непристойных фотокарточек, из бесед по душам с соседями по общежитию. Так же, как и в Дамулоге, они хранили молчание. Всё, что они делали, было тайной – особенно друг от друга. Как и сказала Кэти, она была не против, а под завершение уставилась вверх, куда-то в потолок, и застонала. И вот на мгновение он подумал: «Я Джеймс Бонд», после чего вновь камнем ушёл в серую пучину сомнения – Арто и Чоран, этот пёс, эта погода, смысл всего этого, ожидание связи с предполагаемым двойным агентом – того, ради выполнения чего его привезли сюда уже почти два года назад. Всё это была какая-то несусветная дурость. Эта операция с непредсказуемым исходом, да и сама война – дурость на дурости. А ещё эта женщина рядом с ним, с которой он только что занимался любовью, – потная, словно гандболистка на поле.

Затем, похоже, они некоторое время соревновались в том, кто не выдержит и заговорит первым.

– Чтобы разогреть воду, надо развести огонь, – сказал он, – но если хочешь в душ…

– Ой, да брось! Приму холодный.

– Я отолью, – сказал он, – а потом можешь сходить в душ, ладно?

Пока она принимала душ, он отёрся простынёй и вновь надел купальные шорты. Подумал, что можно бы поискать какую-нибудь книгу, но погода не предвещала ничего хорошего, и приглушённого зеленоватого света, что лился из-за грозовых туч, для чтения всё равно не хватало. Все книги, подумалось ему, стоят внизу. Нечего делать, подумалось ему. Нечего – да и незачем. Он сел за маленький чайный столик и уткнулся взглядом в свои колени, в свои босые стопы.

Она вернулась, обёрнутая полотенцем и с зализанными назад волосами, – даже из-под слоя загара на щеках проглядывал розовый румянец. У неё были понуро обвислые колени. Придерживая полотенце на груди, она потянулась, выбросив в сторону только левую руку, не давая полотенцу отойти от тела. Напротив Шкипа находился стул, но она села на кровать.

– Это совсем как та одежда, в которой я увидела тебя впервые. На тебе был какой-то странный купальный костюм, прямо как этот, с карманами.

– Собственно, это и есть те же самые шорты. Они чертовски прочные.

– А что насчёт твоих безумных бермуд?

– Развалились, наверно.

– Тоже, наверно, была гроза.

– Когда ты увидела меня в первый раз, на мне были брюки. В том ресторане в Малайбалае, помнишь?

– Я отказываюсь об этом вспоминать.

Она приехала в самое подходящее время. Это была её обстановка. Ей как никому другому подходило это освещение, её понуро-бледной коже ниже загорелой шеи и выше шероховатых локтей, её повадкам девственной мученицы, её безнадёжному ожиданию – её правой икре, довольно толстой и по-крестьянски мясистой, которая свесилась с постели, и стопе, погружённой в тень возле пола из старого дерева, и другой ноге, отведённой в сторону и согнутой в колене, тогда как стопа покоилась на другом колене, и всё это вместе напоминало цифру 4, а сама она откинулась спиной на кровать, одна рука на груди, другая за головой, – в полутьме, навевающей мысли то ли о церкви, то ли о подводном царстве. Знай она, как он на неё пялится, никогда бы этого не позволила. Однако Кэти повернула голову к нему и устремила взгляд прямо на него и сквозь него, как будто он ничего для неё не значил, без каких-либо изменений в выражении лица. Сама по себе она не была красива. У неё случались отдельные проблески красоты.

В комнате стемнело, порывы ветра приносили из деревни голоса и грохот чего-то трясущегося, хотя непосредственно перед дождём ветер стих, а погода, которая пришла ему на смену, ничем не отличалась от летней поры где-нибудь в Новой Англии.

– Ты на меня прямо пялишься.

– Ты приносишь мне чертовски сильное облегчение. Благодаря тебе всё уносится прочь.

– Что именно?

– Скука. Скука. И то, что я слишком много думаю. У меня кабинетная лихорадка.

– О, мы в Манитобе не понаслышке знаем, что такое кабинетная лихорадка. Только придёт весна, как парни запрыгивают в грузовики и гоняют по сотне миль ради одного-единственного стаканчика виски.

– Помяни чёрта, он и объявится. Хочешь немного «Бушмиллса»?

– Мы и забыли! Ради всего святого – на что это ты так пялишься?

– А что, нельзя?

– Ну не на меня же. Я ведь старая кляча. Это солнце жарит тебя как кусок зефира. Я вся разваливаюсь на куски.

– Ты всего лишь носишь на себе отметины своих приключений.

– Вздор.

– Ничуть.

– По-твоему, это можно назвать приключением?

– Разумеется.

– Впрочем, оно мне не в радость. Это приключение, но ведь ни одно приключение не приносит удовольствия, пока не закончится. Разве что тогда.

Эта мысль поразила его своей правдивостью. Он налил две рюмки еле тёплого «Бушмиллса» и принёс их к постели. Отодвинувшись к стене, она взяла стаканчик двумя руками и отхлебнула напиток.

– Адвентисты седьмого дня обычно пьют алкоголь?

– Кто да, кто нет. Я бы сказала, все мы пьём среди этого хаоса, если подвернётся такая возможность.

– Где ты была? Я про дельту.

– В деревне под названием Шадек. Правда, мне пришлось уехать. С Тета там всё по-другому. Всё изрешечено крупнокалиберными американскими пулями. Всем приходится соблюдать осторожность. За каждым углом поджидает беда. Многих она уже настигла. Ужасное, ужасное положение. К нему привыкаешь и вроде как плетёшься дальше, а потом в один прекрасный день просыпаешься и понимаешь, что нет, к такому никогда до конца не привыкнуть. Ну а потом, через некоторое время, ты снова ко всему привык.

– Так ты здесь присматриваешь за сиротами?

– Мы не обязаны за ними присматривать.

– Верно. Верно.

– Мы лишь налаживаем связи с миссионерами. Если бы могли, то хотели бы привести что-нибудь в действие, что-то получше. Покрупнее. Существующие приюты по условиям – один другого ужаснее.

Его в этот момент не интересовали ужасы. Пока она говорила, Шкип изучал её голову и задавался вопросом, чего пытался добиться Рембрандт с помощью такого блёклого, реалистичного освещения.

Кэти сказала:

– А как же твой фотоаппарат?

– Фотоаппарат?..

– Помню, был у тебя фотоаппарат. Он всё ещё у тебя?

– Я забросил это дело. Больше никаких фотографий. Съёмка превращает мир в какой-то музей.

– Вместо чего?

– Вместо безумного цирка.

Фотоснимки он держал в ящике тумбочки, рядом с пистолетом «Беретта», которым ещё ни разу не воспользовался.

– Вот смотри.

Он протянул ей около десятка карточек.

– Эметерио Д. Луис!

– С тобой нет ни одной.

– Джипни! Как я по ним скучаю!

– На борту почти пятьдесят человек.

– Неудивительно, что у него лопнула шина.

Стук. Госпожа Зю спрашивала разрешения войти.

– Спустимся к ужину, – окликнул её Шкип через дверь.

– У меня благовония. Хотите?

– Отлично.

Она вошла с тремя сладковато дымящимися палочками в руке и сказала:

– Да, доблый вечел, – и поместила их на подставку, стоящую на высокой полке в дальнем углу комнаты. – Ладно. Ужин потом. Я вам скажу.

Вышла и тихонько затворила за собой дверь.

Дождь перестал. За две минуты до того, как спустилась ночь, Шкип успел рассмотреть через щели в жалюзи, как Тхо влезает на одно из дынных деревьев за виллой. Поскольку они нависали над обрывом и самим ручейком, старик не мог просто взять и сбить папайи на землю, но должен был подходить к ним по стволу, раскорячив босые ноги и зажав в зубах кухонный нож, цепляясь за ствол двумя руками, срезать фрукт одно рукой и совать его под мышку, слезать обратно и преодолевать два последних фута лёгким прыжком на землю.

– Можно, я выпью ещё?

– Всенепременно, подруга.

– Я буквально капельку.

Внезапно Шкип почувствовал лёгкое раздражение от того, что Кэти сперва бросилась вымогать у него извинения – хоть он и подшучивал над этим, умаляя тем самым своё искупление грехов, – а теперь обо всём позабыла. А ещё ему пришло в голову, что месяцы одиночества научили его считывать себя, подвергать строгому научному анализу; что один человек на этой планете стал-таки ему известен.

Снова полило, а затем настала ночь. Ей нельзя было возвращаться к миссионерам в Бакше. Они уснули в одной постели, лёжа бок о бок, без простыней: она – в одной из его жёстких, выстиранных вручную футболок, а он – в боксёрских трусах. На следующее утро после завтрака Кэти укатила в Бакше на своём чёрном велосипеде, и Шкип никогда уже больше её не видел.

1969

Когда у входной двери Хао появились эти трое американцев, чтобы забрать его в Языковую школу Вооружённых сил, он ощутил неуверенность относительно цели этого неожиданного посещения. Единственный из них, кто с ним заговорил, – какой-то чернокожий – был очень вежлив и представился Кеннетом Джонсоном, сотрудником американского посольства. Они поехали куда-то в центр города в «форде» с закрытым кузовом, кондиционером и дипломатическими номерами; Хао трясся на заднем сиденье вместе с одним из молодых людей.

У пункта их назначения оба молодых человека вышли, и каждый открыл по одной двери для пассажиров. Хао и Кеннет Джонсон проследовали мимо бетонных заграждений к симпатичному новенькому зданию. Прежнее было разрушено до основания в прошлом году, во время Тетского наступления. Здесь изучали английский две-три тысячи южновьетнамских военнослужащих. Внутри пахло свежей краской и древесиной.

Пленных, насколько он знал, в здании не держали.

Джонсон провёл его вниз по лестнице в подвал строения, где к ним присоединился какой-то морской пехотинец в форме. Учащиеся теснились на верхних этажах, и от их топота над головами подрагивал потолок, но по этому подвальному проходу Джонсон, Хао и морпех двигались в одиночестве. В конце коридора они подошли к двери, рядом с которой к стене крепилось что-то вроде небольшой счётной машинки – Джонсон мастерски надавил пальцами на четыре или пять кнопок, и дверной замок загудел и щёлкнул.

– Спасибо, сержант Огден, – сказал Джонсон, и они с Хао очутились в новом коридоре с множеством запертых дверей по обе стороны. Здесь было тихо и прохладно. Через единственную открытую дверь Джонсон ввёл его в маленькую комнату отдыха, обставленную, как любая гостиная: кушетка, мягкие стулья, а ещё большой электрохолодильник – красный, с надписью «Кока-кола». Окон в комнате не имелось. Должно быть, подвал располагался глубоко под землёй.

– Хотите колы?

Джонсон поднял тяжёлую крышку холодильника, вынул запотевшую бутылку и, отодрав крышку при помощи открывалки, приделанной к ящику сбоку, протянул напиток гостю. Кола оказалась очень холодной.

Хао принуждённо отхлебнул из бутылки. Сжал губы, направил поток по нужной стороне ротовой полости и сделал глоток. У него болел зуб – один из левых моляров. Полковник уже как-то заговаривал с ним о зубном враче.

– Садитесь, – сказал Джонсон, и Хао сел на край диванного валика, поджав ноги под себя, как бегун.

Джонсон остался стоять. Для американца он был маловат ростом, а под мышками его белой рубашки расплывались крупные пятна. Хао никогда раньше не доводилось беседовать с негром.

Хао забрали где-то через час после того, как Ким ушла на рынок. Значит, они не хотели попадаться ей на глаза. Позаботились о том, чтобы сохранить свой визит в тайне. И о том, где он сейчас находится, не знает никто.

Джонсон с удобством опустился на стул напротив и предложил ему сигарету. Хао принял предложение, хотя на самом деле у него лежала в кармане своя пачка «Мальборо», прикурил от собственной зажигалки, глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри. Сигарета была без фильтра. Он деликатно сплюнул кусочек табачного листа. Его смущало, что предки этого человека были расой рабов.

Мистер Джонсон вернул сигареты в карман рубашки, не взяв ни одной для себя, и встал.

– Мистер Нгуен, позволите мне отлучиться на минутку?

Пока Хао пытался вникнуть в смысл вопроса, чернокожий вышел, не закрывая двери, и оставил его наедине с собственными мыслями – а мысли эти были отнюдь не весёлые. Он уронил недокуренную сигарету в бутылку, и она зашипела, сначала поплыла, а потом потемнела и наполовину ушла под воду.

Через открытый дверной проём Хао увидел свою жену Ким – она прошла по коридору в сопровождении другого американца. В душе у него что-то надорвалось и треснуло. Ким смотрела под ноги, будто брела по каменистой тропке. Его она, по-видимому, не заметила.

Но вот чернокожий вернулся.

– Мистер Нгуен! Давайте сменим место нашей дискуссии, не возражаете?

Садиться Джонсон не стал. Хао понял, что тот и не собирается, что это ему самому надо встать. Он дал проводить себя всего на несколько шагов по коридору в другую комнату без окон – там, перебросив лодыжку через колено, сидел худой, угловатый, моложавый мужчина в сдвинутых на самый кончик носа очках для чтения и смотрел вниз и влево на содержимое лежащей рядом с ним на столе манильской папки. Он улыбнулся Хао, сказал: «Прошу вас, мистер Нгуен, проходите, я хочу вам кое-что показать», и от его дружелюбного, почти компанейского тона у Хао забрезжила надежда. На столе были разложены какие-то приборы и провода, похожие все вместе на некую хитроумную радиостанцию.

– Меня зовут Терри Кродель. Все называют меня просто «Кродель», и вы, надеюсь, не будете исключением. Ничего, если я буду обращаться к вам «мистер Хао»?

– Ничего. Да.

– Садитесь, садитесь, пожалуйста.

Хао сел на жёсткий деревянный стул рядом со стулом Кроделя. Третий стул тоже ожидал седока, однако мистер Джонсон остался стоять навытяжку. Это были два очень разных американских типажа, пусть и одетые оба в одинаковые тёмные классические брюки, начищенные до блеска туфли и белые рубашки с коротким рукавом: Джонсон, темнокожий и черноголовый, стоял с отчуждённым и слегка неловким видом, тогда как бледный, веснушчатый Кродель с соломенными волосами сидел в расслабленной и начальственной позе.

Мистер Джонсон спросил:

– Сэмми позвать?

Кродель не дал ответа.

– Мистер Хао, – сказал он, – мы не собираемся задерживать вас надолго, не бойтесь.

– Это хорошо.

– В течение часа вы будете дома.

– Сегодня мы будем сажать дерево в честь Тет.

– Вы понимаете мой английский?

Хао честно ответил:

– Иногда я многое не понимаю.

Он до сих пор сжимал в руках полупустую бутылку «кока-колы» с покачивающимся на волнах окурком. Кродель любезно вынул напиток из его пальцев и поставил на стол.

– Хотите ещё?

– Нет, спасибо. Но она вполне хорошая.

Кродель сложил очки в карман рубашки, придвинулся вплотную и встретился с Хао взглядом – без малейшей враждебности или коварства, но весьма пристальным. У него были щетинистые ресницы всё того же соломенного цвета и бледно-голубые радужки.

– Не хочется видеть здесь переводчиков. Можем ли мы поговорить без переводчика?

– Да. Я не очень хорошо говорю английский, но понимаю намного лучше.

– Пойдёт, – сказал Кродель.

Джонсон тоже повторил: «Пойдёт» и покинул помещение, закрыв за собой дверь.

– Знаете, что это за штуковина?

– Может, радио.

– Это аппарат, который показывает, кто лжёт, а кто говорит правду. По крайней мере, так утверждается.

Неужели этот аппарат проверяет сейчас его самого?

– Как это работает?

– Это не в моей компетенции. Но сегодня мы им пользоваться и не станем.

Хао сказал:

– Я ищу подлинного мира и покоя. Не могу дождаться, когда вы заключите мир. Не могу дождаться, ребята.

Кродель улыбнулся:

– Война – это вам не мир.

Потом поднялся на ноги, пошёл к двери и открыл её.

– Кен! – позвал он, а затем сказал: – Извините, мистер Хао.

Появился Джонсон.

– Нам нужен переводчик.

Джонсон прикрыл дверь. Кродель пододвинул третий стул со словами:

– Просто нужно, чтобы кто-нибудь помог нам чётче излагать наши мысли.

Он сел и опять перебросил лодыжку через колено. Хао задумался, позволят ли ему закурить прямо здесь.

– Когда вы в последний раз видели полковника?

Хао похлопал по пачке «Мальборо» в кармане рубашки. Кродель извлёк зажигалку и высек пламя, а Хао ткнул в него кончиком сигареты, закурил и выпустил клуб дыма, размышляя о том, что жизнь в этом коварном городе, полном обманных манёвров и неожиданных поворотов, требует проворства и дальновидности, у него же эта комбинация качеств отсутствует напрочь. Например, он оказался неспособен сладить со своим шурином, который задолжал ему денег, хотя жил в доме отца Хао со смерти старика, когда дом перешёл в собственность самого Хао, но не желал признавать за собою долг. Родственники и интересы дела: ему не удалось проскользнуть между этих двух огней. Со смерти отца он отправил семейное предприятие псу под хвост. Не справился с банальной коммерческой рутиной – и уж подавно не в силах был сообразить, что́ сейчас на уме у этих людей, какие у них на него планы. Он затянулся приятным табачным дымом и сказал:

– Довольно давно.

– Месяц назад? Два месяца?

– Думаю, может быть, два месяца.

Джонсон к этому времени уже вернулся.

– А вот и Сэмми, – произнёс он, и на третий деревянный стул сел очень молодой вьетнамец, одетый в точно такие же, как у американцев, брюки и рубашку, тогда как Джонсон снова ушёл, а Кродель быстро заговорил, глядя на Хао.

– Мистер Хао, – перевёл парень, – мы пригласили вас сюда вместо того, чтобы подстроить якобы случайную встречу в каком-нибудь общественном месте. Причину этого я вам объясню.

– Объясните, – сказал Хао по-вьетнамски.

– Всё потому, что мы хотим, чтобы вы понимали: этот допрос – дело государственной важности, за ним стоит всё правительство Соединённых Штатов Америки.

Хао выговорил по-английски:

– Я друг Соединённых Штатов Америки.

– А у вас много друзей?

Хао спросил у переводчика:

– Что он имеет в виду, задавая такой вопрос?

– Понятия не имею. Хотите, чтобы я попросил его разъяснить?

– Зачем меня сюда привезли? Почему они спрашивают, много ли у меня друзей?

– Это не моё дело.

– Сэмми, – сказал Кродель, – просто задавай ему вопросы. Я говорю с тобой, ты говоришь с ним. Он говорит с тобой, ты говоришь со мной. Не отвлекайтесь на болтовню.

– Лучше всего вам обращаться не ко мне, а прямо к нему, – посоветовал парень Хао.

Хао взял сигарету почти вертикально, чтобы не уронить на пол пять сантиметров пепла, и подсунул под неё губы, чтобы затянуться. Кродель сказал:

– Вот про пепельницы-то я и позабыл. Сам-то я некурящий.

– Может, я принесу? – предложил Сэмми.

– Пепельницу? Принеси, пожалуйста, если не возражаешь.

Теперь он вновь остался наедине с бледным Кроделем. Много ли у него друзей? Да нет, немного. Да и то, наверно, это какие-то ненастоящие друзья. Он вцепился в полковника, как в могучее древо, ожидая, что оно унесёт его от разразившейся бури. Но ведь деревья-то не способны сдвинуться с места!

Сэмми постучался и вошёл обратно с пепельницей и своей зажжённой сигаретой, поставил пепельницу на стол перед Хао и стряхнул туда собственный пепел.

– Всё нормально?

– Курите-курите, – сказал Кродель. – Дымите, как Дрезден.

Хао бережно поднёс свою «мальборо» к пепельнице и позволил обвислому пеплу упасть вниз.

– Американские сигареты, – сказал он. – Мне они нравятся больше, чем вьетнамские.

– Что это за друг, который вас навещает? Тот вьетконговец.

Вопрос был довольно прост. Однако дорога к ответу началась на некотором расстоянии от него и пролегла сквозь дебри не относящихся к делу историй. Он рассказал о своём послушничестве при храме Новой Звезды. О том, как предписания казались поначалу – в известном смысле – малодушными старческими отговорками, за которыми так удобно прятаться, но потом, в пору зрелости – то есть сейчас – начали проявлять свою подлинную важность. Рассказал о Пяти препятствиях (а они ведь и впрямь ему препятствовали!) и о Четырёх благородных истинах (а ведь их истинность не подлежала сомнению!). Когда рассказывать стало нечего, переводчик Сэмми затянулся сигаретой и бросил:

– Буддист.

Кродель сказал:

– Каждому своё. Я здесь не представляю какой-либо конкретной структуры, за исключением Пятого корпуса. Так вашего друга зовут Чунг, верно?

– Чунг. Мой очень старый друг. Мы вместе ходили в школу при храме Новой Звезды.

– Под каким именем он сейчас перемещается по стране?

– Не знаю.

– Какое у Чунга полное имя?

– Не знаю.

– Вы учились с ним в одной школе и не знаете его полного имени?

Хао сказал по-английски:

– Подождите минутку, пожалуйста.

– Мистер Хао, его зовут Чунг Тхан.

– По-моему, так.

– Когда он в последний раз бывал у вас дома?

– Пожалуйста, подождите минутку.

…И Ким – в коридоре, с опущенной головой. Неужели они всё специально так подстроили? Возможно. Вероятно. С какой целью? Не хотелось погружаться в эти мысли слишком глубоко. Он надеялся, что верно оценивает своё положение. Надеялся, что держит свои цели под контролем. Он сказал по-английски:

– Я хочу уехать отсюда в какое-нибудь хорошее место. В Сингапур.

– В Сингапур?

– Да. Может, и в Сингапур.

– Только вы одни?

– Вместе с женой, пожалуйста.

– То есть вы со своей женой хотите эмигрировать в Сингапур?

– Так точно.

– Вы изначально хотели уехать именно туда?

– Я хочу уехать в Соединённые Штаты Америки.

– Тогда почему вы сказали про Сингапур?

– Полковник говорит, что я могу уехать в Сингапур.

– Полковник Сэндс?

– Мы с ним друзья.

– Он не понимает, о чём говорит. Малайзия – куда лучший вариант; ну, то есть это в случае, если вы ждёте помощи именно от нас.

Хао не хотел от них никакой помощи. Однако, похоже, выбор стоял ребром – помощь или причинение вреда.

– Мы бежим впереди паровоза. Вы понимаете смысл этого выражения?

– Иногда я не понимаю.

– О таких вещах, как то, куда нам вас деть, придётся поговорить позже. Сейчас нам нужно с вами подружиться. Ничего больше.

– Нехорошо выходит.

– Что нехорошо?

– Сейчас.

– Сейчас нехорошо? Здесь и сейчас?

– Да. Пожалуйста. Я… полковник… мы друзья.

– Вы дружите не с теми, с кем стоило бы.

– Нет. Он хороший человек.

– Разумеется. Хороший. Да-а-а – поневоле задашься вопросом, сколько ещё операций названо кодовым словом «Лабиринт»… – Это парень переводить не стал. – Хотите ещё одну бутылку колы?

– Нет, спасибо. Простите. У меня в зубе дупло.

– Хао, всё не так уж и нехорошо. Вообще-то, раз уж я не могу силой влить вам в глотку ещё «колы», то на сегодня у нас всё. Я просто хотел с вами познакомиться. Это я сделал, а больше мне, на самом-то деле, сказать и нечего. Кроме того, что, как я надеюсь, мы можем с вами подружиться. Время от времени я буду с вами связываться и привозить сюда. Сможем с вами переговорить. Познакомиться поближе, выпить вместе ещё по бутылочке колы. Устраивает вас такое?

– Да. Колы, – произнёс Хао по-английски.

– Нужно ли Сэмми переводить то, что я вам только что сказал?

– Нет, всё хорошо. Я понимаю.

– Похоже, автомобиля у нас больше нет. Давайте я дам вам немного денег на проезд. Вы сажаете дерево в честь Тета?

– Да. Каждый год, ежегодно.

– Кумкват? С такими оранжевыми плодами?

– Кумкват.

– Красивое дерево.

– Да. Вроде того.

– Такое же, как те, что растут у вас в палисаднике перед домом?

– Да.

– Так вы каждый год сажаете по дереву? Сколько у вас уже есть?

– Десять.

– Значит, с этим будет одиннадцать.

– Да. Одиннадцать.

Одиннадцать лет с тех пор, как умер отец.

Кродель, кажется, занялся детектором лжи, который состоял из нескольких компонентов разложенных на столе.

– Господи Иисусе, только поглядите-ка на все эти провода!

Он не сказал ничего такого, чтобы держать этот визит в секрете от полковника. Наверно, им эта информация в любом случае пригодится. Или же они предположили: он ни разу не упомянул об этом потому, что это лишь вызвало бы целый ряд новых вопросов и его в итоге поймали бы на вранье. Ну а Чунг – стоит ли рассказать Чунгу?

Кродель между тем бормотал:

– И на кой, интересно, ляд всё это нужно?.. Вот эта штучка, очевидно, крепится к пальцу…

Хао подумал, что подождёт, когда Чунг разыщет его в следующий раз, а уж тогда-то решит, что ему рассказать, а что пока придержать в секрете.

Кродель объявил:

– В один из этих дней мы с вами и техником-специалистом сядем здесь и узнаем, как это всё работает.

Хао сказал:

– Всё равно.

– Что – всё равно?

Хао не ответил. Он имел в виду, что это всё равно ничего не изменит, работает, не работает – какая разница, если все лгут?

* * *

Пока муж не вернулся домой на велорикше, Ким ждала перед домом рядом с деревцем, корни которого были обёрнуты газетой. Она смотрела, как он вылез из коляски, расплатился и двинулся к ней, улыбаясь так, будто ничего не случилось.

– Эти люди спрашивали у меня про Чунга, – сказала она. – Твоего друга.

– У меня тоже, – ответил он.

– Ты меня там видел?

– Я видел тебя в подвале.

– Чего они хотят?

– Всё это как-то связано с Чунгом. По-моему, он в беде.

– Они сказали, он приходит сюда, к нам.

– Нет, Чунг сюда не приходит. Ты видела его здесь хотя бы раз?

– Нет. Меня спросили, приходит ли он сюда, и я ответила «нет».

– Меня тоже, и я ответил – нет, он не приходит ко мне домой.

– Хорошо же. Если сегодня ночью тебя станет с воем преследовать призрак моей бабушки, то я расскажу тебе, что́ он будет говорить: «Не разбрасывайся своей добротой».

– Давай на этом и покончим, – предложил он. – Чего попусту беспокоиться?

– А это в точности того же размера, что и почти все остальные, – заметила она, имея в виду деревце. – Я по пути домой на рынок заскочила.

– Ким, – сказал муж, – послушай меня: ты ведь знаешь, кто я такой.

– Лопату вот что-то никак не найду, – пожаловалась она. – Ты что, ждёшь, что я буду голыми руками в земле ковыряться?

– Ты ведь меня знаешь, – сказал он.

– Не начинай.

– Я хочу мира и покоя.

– Тогда послушай, что говорила бабушка. Она нам всегда твердила: «Не разбрасывайтесь добрыми делами в лесу. Сажайте их там, где они дадут всходы и принесут вам пропитание».

– Хороший совет.

– Эти американцы на тебя сердятся?

– Нет. Всё хорошо.

– Они дали тебе денег на велорикшу?

– Более чем достаточно.

– Мне тоже. Так где у нас лопата?

– А почём я знаю!

Они подошли к краю невысокой решётчатой изгороди, и там с помощью угла какой-то дощечки и собственных пальцев Хао выдолбил лунку, в которую и поместили деревце. С соседней улицы доносилось пение, треск фейерверков, крики детей. Боковой стороной стопы Ким забросала лунку землёй, стараясь как можно меньше запачкать сандалию. Муж глазел на всю эту операцию с таким видом, будто жалел, что не может уменьшиться до крохотных размеров и кинуться туда сам.

Завтра ей предскажут судьбу. Давно уже она этого ждала. Теперь это представлялось ей наказанием.

– А-а, – сказал он, – вспомнил!

– Что?

– Лопата в…

– Где?

– Нет-нет. Не там, – осёкся он.

* * *

Двойной агент прибыл.

На виллу он приехал в чёрном «шевроле» и со свитой: Хао, Джимми Штормом, полковником и даже с юным племянником Хао, Минем – бывшим пилотом полковничьего вертолёта, а ныне снова служащим ВВС Республики Вьетнам, но – сегодня – без униформы. Шкипу такая многолюдность показалась откровенно излишней.

Все они сели в гостиной (сам двойной агент Чунг разместился на диване, между полковником в его неизменной кричащей гавайской рубашке и Джимми Штормом в военной форме), а Сэндс велел подать кофе и принялся изучать личность прибывшего, возможности взглянуть на которого ждал уже целых два года.

Ростом примерно пять футов шесть дюймов (метр семьдесят), колченог. На вид – с равным успехом можно дать как тридцать, так и пятьдесят, но, как понял Шкип, Чунг этот был старым школьным товарищем Хао, из чего следовало, что ему чуть за сорок. Он не смазывал волосы гелем, и они торчали на макушке вертикально вверх. У него была смуглая кожа – на такой даже самые неглубокие царапины надолго оставляют шрамы. Густые брови частично смыкались над переносицей. Уши крупные, подбородок скошенный. Лицо некрасивое, но дружелюбное. Одет он был в синие джинсы какого-то непривычного оттенка и донельзя азиатского вида, зелёную футболку, которая была ему несколько маловата, – и то, и другое довольно новое на вид, – чёрные тенниски с высоким берцем, также, по-видимому, азиатского происхождения, также новые и на босу ногу. Обе ладони Чунг держал на коленях, а обе стопы – на полу. Между ног у него лежал травянисто-зелёный вещмешок, вероятно, новый и опавший – стало быть, вероятно, пустой. Чунг любезно встретился со Шкипом взглядом. Белки его глаз имели какой-то желтоватый оттенок. Может быть, вся его расслабленная манера держать себя проистекала из-за болезни.

В этот миг, самый подлинный, самый неподдельный из всего крестового похода Шкипа в качестве рыцаря Холодной войны, дядя казался ему рассеянным, всё никак не садился, бродил от окна к окну, выглядывал на улицу и даже не удосужился представить собравшихся друг другу.

– Шкип, пошли со мной. Новости есть. Пошли со мной на крыльцо.

Они встали перед входом на тёплом и сыром утреннем воздухе – Шкип подумал, что стоило бы подняться и надеть ещё что-нибудь помимо купальных шорт и футболки, – и тогда полковник объявил:

– Шкип, у меня плохие новости.

– Больше похоже на хорошие.

– Да, это он, это наш человек.

– Так это же хорошая новость!

– Нет. То есть да, – сказал полковник. – Вот что, Шкип. Мать у тебя умерла. Беатрис. Беа.

Это известие сразило Шкипа подобно удару в грудную клетку. И всё же его смысл не укладывался в голове.

– Что за чёрт? – проговорил Шкип.

– Ужасно не вовремя. А каблограмма пришла три дня назад.

– Нет. Не верю.

– Шкип, ты не стой. Давай-ка присядем.

Они опустились на ступеньку. На прохладный потёртый гранит. Дядя потянулся правой рукой в нагрудный карман. Левую же поместил Шкипу на правое плечо. Теперь Шкип держал бледно-жёлтый лист бумаги. Когда бы впоследствии ни проигрывал он в памяти это мгновение, от этих подробностей избавиться не удавалось, приходилось вспоминать и их тоже.

– Сейчас вернусь, принесу попить, – сказал полковник и оставил его наедине с каблограммой. Шкип перечитал её несколько раз. В ней пастор – духовный наставник матери – объяснял, что та скончалась из-за неких осложнений, связанных с профилактической радикальной гистерэктомией. Что бы это ни значило. Пастор выражал соболезнования и, что самое главное, обещал помолиться за душу усопшей.

Вернулся полковник со стаканом в руке.

– «Профилактическая радикальная гистерэктомия», – процитировал Шкип. – Как вам это нравится?

– Вот. Вот. На, выпей. Тебе нужно хлебнуть чего-нибудь покрепче.

– Господи Иисусе… ладно.

Дядя встал над ним, протягивая стакан, но принять его Шкип не смог. Развернув руки ладонями кверху, он держал каблограмму, словно кучку хрупкого праха.

– Я же не смогу быть на похоронах.

– Плохо дело.

– Надеюсь, кто-то на них всё-таки придёт.

– Она была славная женщина. Уверен, по ней много кто скорбит.

Полковник наполовину опорожнил стакан, который принёс сюда для племянника.

– Каблограмма пришла три дня назад. Я был в Каофуке. Мне сообщили по радио, что пришла какая-то каблограмма, и я намеревался с кем-нибудь связаться и узнать, что там в ней, да так и не сподобился – столько сейчас приходит всех этих каблограмм, и в основном настолько все пустяковые, сам знаешь… Да и вообще, откровенно говоря, Шкип, мысли у меня были заняты другим.

– Что ж, нет, вам и не обязательно… вы же понимаете…

– Всему конец. Нет больше «Эха». По милости Джонни Брюстера, по всей вероятности. А может, и нет. Насколько я знаю, они просто оттесняют нас с дороги, чтобы можно было приступить к ковровым бомбардировкам территории.

– Господи.

– Так что извини за задержку. Когда я вернулся, Чунг сказал, что готов приехать. А я-то со всей этой суматохой вокруг потери Каофука почти совсем про него позабыл.

– Похороны послезавтра.

– Ну езжай, если чувствуешь, что должен.

– Очевидно, я не могу.

– Ничего, дома поймут. Они ведь осознают, что ты на войне.

– Можно мне мой напиток?

– Ох ты ж блин!

Шкип осушил стакан.

– Так, Шкип, я тебя сейчас оставлю на пару минут, чтобы ты взял себя в руки. А потом ты будешь нужен нам в доме и готовым приступить к работе.

– Знаю… Господи. Всё в один день!

– Мне жаль, но так уж получилось.

– Разумеется. Я сейчас.

Шкип устремил взор за ворота, на дорогу. О матери он сейчас совсем не думал. Решил, что подумает о ней как-нибудь потом. Невозможно было предсказать ход всех этих эмоциональных переживаний – у него ещё ни разу не умирала мать. Да и вообще никто из близких. Отец ушёл из жизни до того, как Шкип достиг сознательного возраста. Дядя Фрэнсис потерял сына, когда тот был ещё юношей – он утонул, отплывая под парусами от полуострова Кейп-Код; а уж обо всех боевых товарищах, павших в войнах, и говорить нечего. Да чего там, Шкип и сам ведь своими глазами видел, как дядя пристрелил человека, что свешивался с ветки дерева. Представьте себе – люди-то, оказывается, смертны! Он уже жалел о том, что этот миг пришлось претерпевать в одиночку. В этом для него не оказалось никакого толку. Когда дядя вернулся и сел рядом, Шкип был очень этому рад.

– Что ж, дядя. Теперь твой племянник – круглый сирота.

– Беатрис была чудесной женой моему брату. Никогда ещё об этом не думал, Шкип, но ведь он, должно быть, погиб на пике собственного счастья. Длилось оно недолго, однако он был с нею очень счастлив.

– Это они её убили. Эти костоломы.

– Нет-нет-нет. Они своё дело знают. Ты же видел, на что они способны. Привозишь им пехотинца, раздербаненного на полдесятка кусков, – так через год он уже готов к военному параду!

Шкип сложил каблограмму пополам и опять пополам, но так и не решил, какой из карманов будет лучше ею осквернить. Он размахнулся над головой и швырнул поганую бумажку в сторону дороги.

– Знаешь что? Твой папа знал, что почём. Женился рано. Был не как остальные из нас. Чёрт, да в нашем роду никто из нас не похож на остальных! Во мне пять футов восемь дюймов, если измерять в ботинках. А в твоём дяде Рэе шесть футов четыре дюйма.

– Это ваш старший брат?

– Рэй-то? Да нет, он на два года младше. Два года и два месяца.

– А-а.

– Суть в том, что у тебя всё же есть семья. Ты не сирота. Думаю, суть именно в этом.

– Спасибо.

– Я серьёзно. Да ведь ты и сам это знаешь. И всегда знал… А теперь, слушай, конечно, плохо дело, да и время для этого ужаснее не придумаешь…

– Да всё со мною будет в порядке. Пойдёмте-ка лучше в дом.

* * *

Мистер Шкип сказал, что местный священник, вероятно, знает, где купить определённый вид толчёной коры, из которой Ким желала заваривать какой-то целебный чай. В эти дни она, кажется, чувствовала себя хорошо. Однако её по-прежнему увлекали травы и прочие снадобья. Хао с племянником оставили американцев и пошли искать дом священника – пару сотен метров двигались по тропке вдоль ручья, миновали череду небольших двориков (в каждом – по одному, по два или по три надгробья над семейными захоронениями) и вошли во владения католической епархии со стороны садика позади дома.

В хижинах выше и ниже по ручью старухи варили на угле или валежнике ежедневную порцию риса, но из дома священника не выходило ни малейшего дымка. Миню пришлось дважды свистнуть. Из задней двери показался разутый низкорослый человечек – он подтягивал на ходу ремень и застёгивал длиннополую рубашку американского фасона, что свисала ему почти до колен.

Хао почувствовал раздражение от того, что застал его дома. Он всего лишь хотел поговорить с племянником о семейном деле.

– Да, я вас знаю, – сказал священник, когда Хао начал было представляться, и тогда Хао объяснил, что ему нужны травы для жены. А ещё, наверно, что-нибудь от зубной боли.

– Я могу указать вам направление, но не могу вас сопроводить.

– Ничего страшного.

– Сегодня я никуда не выхожу, – заявил священник, – я сижу дома. Мне приснился важный сон.

Минь полюбопытствовал:

– В этом сне было сказано сидеть сегодня дома?

– Нет, просто хочется побыть в тишине, повспоминать и поосмыслять увиденное.

Хао жалел, что приходится иметь дело с подобными людьми. Но вот жена – призраки, сны, зелья, всякая прочая дребедень… Так что он был там, где был.

– Так вы знаете какого-нибудь травника или нет?

– Идите по дороге, что ведёт из города на север. Как достигнете третьего хутора, спросите о семействе китайцев. На самом-то деле никакие они не китайцы, – добавил он.

– Спасибо.

Они двинулись вдоль дороги обратно к вилле. Хао решил, что здесь и закончится этот поход за липовыми лекарствами. Не видать Ким своих заговорённых порошков. Он сочинит какую-нибудь отговорку.

– Неважно, – сказал он племяннику. – Я всего только и хотел, что поговорить с тобой. Мы не видели тебя неделями. По меньшей мере три месяца.

– Простите, дядя, – вздохнул Минь. – Я в рабстве у генерала. От него не выбраться.

– А в прошлый приезд ты даже не остался на чай. Это не к нам приезжал ты в город. Ты наведывался к своей подружке.

– Всё сложно, дядя.

– Я попросил полковника привезти тебя сегодня ко мне домой, а то бы ты, наверно, не приехал.

– А полковник привёз меня сюда.

– Это причиняет тебе такое неудобство?

– Почему бы и не прокатиться? Здесь во мне нет необходимости, но мне нравится, что я могу увидеть тебя, да и с полковником тоже неплохо увидеться.

– Есть одна сложность с братом моей жены. Хюи.

– Знаю. Дядя Хюи.

– Это просто невозможно. У тебя на вертолёте есть пушки?

– Это вертолёт генерала Фана.

– Что там за пушки?

– Есть один пулемёт.

– Я хочу, чтобы ты атаковал дом.

– Дом дяди Хюи?

– Он занимает его не по праву. Это мой дом. А Хюи должен мне арендную плату за одиннадцать лет.

– Вы хотите, чтобы я обстрелял дом ураганным огнём? – спросил Минь, при этом «ураганным огнём» произнёс по-английски.

– Нет, – ответил Хао опять-таки по-английски, – не обстрелял. Не обстрелял. Разрушил до основания.

– При всей моей любви и уважении, дядя, это не очень хорошая мысль.

– Но ты же видишь, как я сердит.

– Вижу.

– Вот и езжай домой в Лапвунг. Поговори с дядей Хюи, скажи ему, как я сердит. Ты же вернёшься домой на Тет?

– Нет, мне нельзя. Я поеду на тётин день рождения.

– Его жены?

– В марте.

– Какая там точная дата?

– Восемнадцатое марта.

– Поговори с ним, пожалуйста.

– Он упрямый человек. Я не хочу портить тётушке Зянг день рождения.

– Испорть. Мне всё равно. Ты же видишь, как я сердит.

Они поравнялись с невысокими чугунными воротами большой виллы, в которой сейчас его старый друг Чунг в кругу американцев непринуждённо ставил на карту собственное будущее. Что ж. Чунг всё это время был совершенно искренен. Хао никогда ему не верил.

В доме полковник о чём-то разговаривал, сидя на диване бок о бок с Чунгом, с чашкой чая в одной руке и положив другую Чунгу на плечо. В последнее время Хао почти не пересекался с полковником, да и в принципе испытывал при виде его настоящий ужас. По другую сторону от Чунга сидел Джимми Шторм – он скрестил руки на груди и закинул лодыжку за колено, как будто кто-то завязал его узлом и оставил в таком вот беспомощном положении. У Чунга, впрочем, был вполне раскрепощённый вид.

Хао и Минь заняли стулья на границе гостиной и кабинета – не то чтобы вместе со всеми, но и не сказать, чтобы вообще наособицу. Полковник прервал речь, обращённую к Шкипу, и сказал:

– В этой комнате собралось две семьи, которые помогают друг другу. В конце концов всё сводится к семейным делам. У вас есть семья, мистер Чунг?

Вопрос, кажется, сбил того с толку, и Хао перевёл. Чунг сказал Хао:

– В Бенче у меня есть сестра. Мать давно умерла. Ты же помнишь.

Хао заговорил по-вьетнамски:

– У полковника буквально несколько дней назад умерла невестка. Мать его племянника, который сейчас здесь.

– Вот этого, который сидит тут с нами?

Хао однократно кивнул.

– Такое впечатление, будто семья у него есть, – заметил полковник.

Хао сообщил ему, что у Чунга есть одна сестра, да и той он не видел вот уже несколько лет.

Полковник ласково похлопал Чунга по плечу:

– Этот парень – именно то, что нам нужно. В деле с сорок шестого. Двадцать с небольшим лет.

Мистер Джимми не проронил ни слова. Хао не нравился его пристальный взгляд.

Чунг сказал:

– Значит, мать этого молодого человека недавно умерла?

– Его дядя принёс эту весть сегодня утром.

– Пожалуйста, скажи ему, что мне жаль.

Однако полковник обратился к Шкипу:

– Хочется, чтобы прежде всего ты усвоил вот что: ты не руководишь этим человеком. В каком-то смысле ты даже не собираешь данные. И уж точно не допрашиваешь. Определённо нет. Просто исполняешь роль губки.

– Я понимаю, сэр.

– Если будешь считать, что просто узнаёшь нечто новое, знакомишься в общих чертах с его биографией, то от этого нам будет куда больше пользы.

– Вас понял.

– А ещё я не хочу, чтобы ты в поте лица сочинял какую-нибудь изощрённую выдумку. О чём бы он ни спросил, будь с ним совершенно честен – до той поры, пока есть уверенность, что он не копает в поисках какой-то конкретной информации.

– Вас понял.

– Я серьёзно, если он спросит о твоём прошлом, о твоей семье, о твоей жизни – выкладывай ему всё подчистую.

– Очень хорошо.

– Что он говорит? – спросил Чунг у Хао.

– Даёт наставления. Сказал племяннику, чтобы тот был с тобою честен.

– Скажешь за меня, что я благодарен?

Хао так и подмывало крикнуть: «Да я же вру вам всем в глаза!»

– Так что вам двоим ещё предстоит наладить коммуникацию, – сказал полковник Шкипу.

Шкип ответил:

– Мы с ним сработаемся.

* * *

По пути обратно в Сайгон Минь ехал на заднем сиденье вместе с Джимми Штормом. Юноша так и не понял, зачем дядя позвал его с собой в этот загородный выезд. Две семьи помогали друг другу, это-то он понимал, но всё-таки не видел за собой никакой внятной роли. Не более как месяц назад он был бы недоволен, что у него отнимают его законное время увольнения, но вот госпожа Кам, его подруга… отец её к Миню охладел, двери их дома для него закрылись, а встречаться с ним тайно она отказалась. По-видимому, отец рассчитывал породниться с богатством дяди Хао – а теперь, должно быть, узнал, что никакого особого богатства у него за душой и нет.

Невзгоды начисто вышибли у дяди из головы здравый смысл. Озабоченность домом на берегу Меконга и арендной платой, которой он заведомо никогда не увидит, да ещё и предложение умертвить всех его жильцов – всё это было слишком уж по-дурацки. А ведь Хао между тем даже не упомянул о полковнике – в частности, о произошедшей в нём перемене. Полковник был бледен, дышал тяжело, всё утро прихлёбывал «Бушмиллс» мелкими глотками, вместо того, чтобы опрокидывать рюмку залпом, а саму рюмку не сжимал уверенно в кулаке, а держал кончиками пальцев. Да и Джимми Шторм хранил непривычное молчание, не осознавая или притворяясь, будто не понимает глубины одиночества своего начальника.

Минь и сам мало пересекался с полковником – с тех пор, как его вертолёт с системой управления огнём вновь отошёл к ВВС Республики Вьетнам, а вместе с ним отошёл и он, Минь, его пилот. За исключением пулемёта тридцатого калибра, который дяде так не терпелось развернуть против собственной родни, машина не несла никакого штурмового снаряжения; потому и сам Минь держался вдали от сражений и оставался воздушным извозчиком – теперь уже для генерала Фана. Генерал оказал ему неслыханную милость в виде увольнения на целую неделю. Юноша чувствовал благодарность, однако рассматривал эту поблажку как часть какой-то новой закономерности. В армии сменились настроения. Ему это не нравилось. Былой запал постепенно иссяк.

– Хао, – скомандовал полковник, – стоп машина!

К этому моменту они достигли трассы № 22. Хао вырулил на обочину, и полковник выбрался наружу – как предположил Минь, чтобы облегчиться.

Однако он лишь встал рядом с автомобилем, а внимание его, как казалось, приковано было к одинокой тучке в небесах перед ними – та походила на маленькую призрачную луну и висела, наверно, во многих десятках километров оттуда, где-нибудь над Южно-Китайским морем, которое располагалось вне пределов их видимости. Полковник двинулся к переднему концу машины, опёрся костяшками левой руки на капот, правую положил на бедро, замер в ожидании посреди грязно-бурого ландшафта (когда-то кругом зеленели густые джунгли и рисовые чеки, теперь же повсюду раскинулась отравленная каменистая пустошь – ничего, кроме скальных неровностей и скелетов) и свирепо воззрился на тучку, словно бы стараясь повлиять на её поведение, да так и пожирал пристальным взглядом это явление природы, пока ветер не снёс её куда-то к югу, в сторону от их пути.

Влез в машину.

– Ладно. Ходу!

Больше никто не проронил ни слова. Даже от сержанта исходило лишь молчание. В своё время Минь почувствовал, что примерно понял, чего можно ожидать от этих двух товарищей. Теперь же в тех местах, где Шторм непременно вставил бы какое-нибудь сухое замечание или одну из своих всегдашних шуточек, ощущалась гнетущая пустота.

* * *

Шкип понял, что подготовился чересчур хорошо. Что же ему ещё оставалось эти последние два года, кроме как зазубривать наизусть лабиринты сомнения и «Заметки о двойном агенте» Дж. П. Диммера?

«Опыт показывает, – предостерегал Диммер читателя, – что некоторые люди, которые привыкают к роли двойного агента, – наверно, даже большинство тех, кто становится таковыми по собственной воле и пребывает в этом статусе достаточно долго, – обладают определённым набором общих черт… Психиатры характеризуют таких людей как социопатов.

– Они необыкновенно спокойны и стрессоустойчивы, но не выносят рутины и скуки.

– Они не образуют долгосрочных и эмоционально зрелых отношений с другими людьми, поскольку относятся ко всем остальным своекорыстно, как к источнику ресурсов.

– Их умственные способности выше среднего. У них хорошо подвешен язык – а что касается языков, то зачастую они владеют двумя или более.

– Они недоверчивы и даже циничны в том, что касается мотивов или способностей других людей, однако обладают завышенными представлениями о своей собственной компетенции.

– Их надёжность как агентов в значительной степени определяется той мерой, в которой инструкции куратора совпадают с тем, что они сами полагают наиболее выгодным для себя.

– Они амбициозны, но лишь в пределах короткого срока: хотят многого и прямо сейчас. Долго двигаться к отложенному вознаграждению у них не хватает терпения.

– Они скрытны по натуре и испытывают удовольствие от самой идеи секретности и введения других в заблуждение».

Двойной агент, который в жизни не встречался с Дж. П. Диммером, сказал Сэндсу:

– У вас очень вкусный чай. Люблю, когда он крепкий.

Шкип принёс из рабочего кабинета пару словарей и уложил их на журнальный столик. Он предположил, что этот человек ожидает инструкций, которых он дать ему не может, тогда как он, Шкип, должностное лицо при исполнении, чего хочет он сам? Перестать ждать. Служить. Доказать свою незаменимость путём использования этого человека против его собственного народа. Узнать этого человека – а ведь дядя-то был прав, из тридцати ответов «да» или «нет» и трёх линий, бегущих по многоканальной диаграмме, полной карты сознания предателя не составишь. Уж лучше барахтаться, топтаться на месте, путаться, штудировать двуязычные словари и стремиться к несовпадающим целям. И даже при всех этих трудностях и горящих позади мостах этот Чунг смаковал себе спокойно чай, позволил себе с концами попасться на удочку печёных слоек госпожи Зю, сполна насладился знакомством с месье Буке и порекомендовал не варить собаку кусками, а целиком зажарить на вертеле. Ни мечущегося взгляда, ни напряжённо сжатых костяшек, ничего подобного. Шкип ожидал увидеть Иуду – и где был тот Иуда? Шкип начал уже задаваться вопросом, не был ли это часом какой-нибудь сбившийся с верного пути сосед Хао, оказавшийся здесь по некоему абсурдному недоразумению. Двойной агент почти не владел английским, а познания Шкипа во вьетнамском были в данной ситуации попросту неприменимы. Оба говорили по-французски – и даже почти бегло. Вот так, на всех трёх языках они, вероятно, смогут зигзагом двигаться к точке пересечения интересов друг друга.

– У нас в Соединённых Штатах собак не едят. Для нас собака – друг человека.

– Но вы ведь сейчас и не у себя в Соединённых Штатах. Здесь Вьетнам. Вы вдали от дома, а сегодня печальный день. Мистер Шкип, мне так за вас грустно! Жаль, что я прибыл именно в этот день.

– Вы поняли, что у меня скончалась мать?

– Мой друг Хао мне всё объяснил. Мне так за вас грустно!

– Спасибо.

– Сколько было вашей матери лет?

– Пятьдесят два.

– Я вернулся с Севера в 1964 году. После того, как провёл в тех краях десять лет. Поход домой был очень труден. Всю дорогу я думал о матери, и моя любовь к ней охватила меня с новой силой. Я вспомнил о ней многое из того, чего даже не знал, что помню. Было очень грустно думать, что, вернувшись, я увижу её состарившейся. Хотелось, чтобы мать вновь помолодела. Но когда я добрался до Бенче, она уже шесть месяцев как была мертва. Дожила почти до шестидесяти. Её звали Дао – у нас есть цветок с таким названием[110]. Так что я срезал цветок дао и положил ей на могилу.

– У вас есть жена? Дети?

– Нет. Никого.

– А что ваш отец?

– Умер, когда я был ещё очень мал. Убит французами.

– Мой тоже. Убит японцами.

– А как у вас дела с женой? С детьми?

– Пока никак.

– Значит, вам очень трудно. Понимаю. Очень трудно, когда уходит из жизни самый близкий человек. Как умерла ваша мать?

– Точно мне это неизвестно. От какой-то операции, которая пошла не по плану. Что насчёт вашей?

– Болезнь. Моя сестра сказала, что она длилась несколько месяцев. Наша мать умерла, пока я сам был очень болен – настолько, что пришлось даже сделать остановку по пути с Севера на Юг. Меня одолела лихорадка. Вряд ли то была малярия. Что-то другое. Я две недели провалялся в гамаке. Приходили другие больные товарищи, вешали свои гамаки в том же месте – так мы там и лежали, и некому было нам помочь. Через несколько дней в некоторых гамаках покачивались трупы. Я пережил болезнь и ждал – не дождался, когда же вновь почувствую материнские объятия. Было очень грустно узнать, что она умерла, но в те дни я ещё имел силы, и пламенная преданность общему делу была куда сильнее моей печали. Меня направили в Каофук, а там одним из моих первых заданий стало убийство вашего дяди. Но я его не убил. У меня отказала граната. Разве вы этому не рады?

– Очень рад.

– Если бы она сработала, мой друг Хао тоже был бы мёртв. Но тогда общее дело было важнее Хао. Я уже потерял многих товарищей. Ты хоронишь друга – это добавляет тебе ещё одного врага. Это ещё сильнее зовёт тебя к высокой цели. Потом приходит время, когда ты убиваешь друга. И это может сбить тебя с пути. Но также может быть и наоборот – может сделать тебя глухим к внутреннему голосу, когда он захочет задать тебе кое-какие вопросы.

– И вы начали задавать себе вопросы. Это и привело вас к нам?

– Вопросы у меня имелись с самого начала. У меня не было ушей, чтобы их услышать.

– Что же изменило ваш взгляд на мир, Чунг?

– Не знаю. Наверно, смерть матери. Для бездетного человека это большая перемена в жизни. Если так, то пора готовиться и к собственной смерти. А она может прийти когда угодно, даже раньше, чем убьют тело.

– Что именно вы имеете в виду? Кажется, я не совсем вас понял.

– Наверно, вы и не хотите.

Во время ужина, когда его паршивый вьетнамский свёл разговоры к минимуму, Шкип рассматривал своё окружение новыми глазами, думая о том, что́ видит гость: изысканную старую мебель из ротанга и красного дерева, внушительную входную дверь на том месте, где в этих краях было принято оставлять открытый всем ветрам просвет, забираемый по ночам чугунной решёткой; оштукатуренные стены, украшенные картинами по лакированным доскам – безмолвными пасторальными сценками, старательно написанными крупными акварельными мазками: на них весело зеленели кокосовые пальмы с зазубренными листьями и не было места ничьим душевным терзаниям. Госпожа Зю подала говяжий суп с лапшой, зелень, пропаренный рис. Этим утром она разложила по всему дому маленькие, но броские композиции из цветов. Шкип осознал, что вообще-то она занималась этим ежедневно. Едва ли он это заметил бы, не случись в доме гостя. Она с господином Тхо жила рядом с виллой, прямо вверх по течению ручья, в шалаше, окружённом пальмами и жасминовыми деревьями в гроздьях белых цветов…

В какой-то момент двойной агент прикрыл рот ладонью и зевнул.

– Вам хочется спать?

– Пока нет. Где я буду спать?

– Наверху для вас подготовлена комната.

– Да где угодно, хоть на полу.

– Уложить вас на полу было бы некрасиво с моей стороны.

Затем Чунг то ли попросил пистолет, то ли объявил о том, что у него есть оружие.

– Прошу прощения?

Он повторил по-французски:

– У вас не будет для меня пистолета?

– Нет. Ничего подобного.

Эта просьба вернула Шкипа в реальность. Он-то уже прекратил думать об этом человеке как о ком-то особенном. Точно это был обыкновенный гость, заслуживающий хозяйского радушия, но не больше того.

– Мне только для самозащиты.

– Самозащита вам не понадобится. Здесь вы в безопасности.

– Ладно. Я вам верю.

На десерт госпожа Зю подала изысканный яичный заварной крем. Чунг и Шкип вытащили словари.

– Простите меня за мой вьетнамский. Я добросовестно учил, но едва могу различить хоть слово из того, что вы говорите.

– Люди говорят, что я подцепил на Севере какой-то местный говор. Но помимо этого, я там подцепил мало чего ещё. На Севере мы, южане, стараемся держаться вместе. У нас здесь свой, южный уклад. Особенный, вовсе не такой, как у них на Севере.

Шкип сказал:

– У нас в стране всё точно так же.

– Что же характерно для южан у вас в стране?

– Они известны своим крайним благодушием и неторопливостью в разговоре. В кругу родных и друзей они очень открыты и искренне проявляют тёплые чувства. Тогда как те из нас, кто живёт на Севере, считаются более сдержанными, более осторожными, менее склонными демонстрировать свой внутренний мир. Но это так считается. А вообще-то всегда есть исключения. Место рождения человека не может рассказать о нём всего. И, знаете, у нас ведь тоже была гражданская война. Война Севера против Юга.

– Да, мы знаем вашу историю. Мы изучаем вашу историю, ваши романы, ваши стихи.

– Правда?

– Конечно. Ещё до того, как ваша армия пришла во Вьетнам, Америка занимала важное место в мире. Это ведь главнейшее капиталистическое государство на планете. Я очень люблю Эдгара Аллана По.

Затем они поговорили о том, какой ошибкой было начинать войну, не упомянув, однако, чья это была ошибка.

– Во Вьетнаме, – сказал Чунг, – во времена стабильности мы руководствуемся конфуцианским образом мысли – для мудрости, регуляции поведения в обществе и так далее. А для поры трагедий и войн у нас есть буддистский образ мысли – для принятия жизни как она есть и для сохранения отрешённости ума.

– Да, мне уже об этом как-то говорили.

– Эта война никогда не закончится.

– Но не может же она длиться вечно.

– Не могу дождаться её конца. Я хочу уехать в Соединённые Штаты.

– Мы понимаем. И это можно организовать.

Он вообразил, как этот человек стоит на углу улицы в Сан-Франциско и ждёт сигнала светофора, который объявит, что можно переходить дорогу. Некоторые из одноклассников Шкипа происходили из иммигрантских семей – в основном родители у них были из Скандинавии. Он бывал в их душных квартирах, вдыхал их чужеродные запахи, от которых рефлекторно сжимались лёгкие, рассматривал невообразимые горы всяческого хлама и мутные фотографии каких-то военных в странных головных уборах без полей, но с торчащими султанами из перьев, слышал, как их родители путаются в английской грамматике и пропускают артикли, говорят с акцентом, но искренне, как считают буквально всё вокруг посягательством на своих сыновей, а те молча терпят присутствие отцов и как бы между делом отмахиваются от материнских ласк и подношений: «Да, мам… Хорошо, мам… Мне пора, мам». В своём тогдашнем возрасте Шкип естественным образом не замечал этих взрослых – упорных и отважных героев, изгнанников, переплывших океан. Своими мелочными вопросами они доводили отпрысков до белого каления. Ребёнок же, ради которого они не жалели жизни, засучивал рукава выше бицепсов, зализывал волосы тонизирующим бальзамом «Вайлдрут», врал о девчонках, разбирал на составляющие хлопушки, шары для гольфа и тушки дохлых кошек, прицельно харкал в фонарные столбы, смеялся как прирождённый американец и даже сквернословил без малейшего акцента. Впрочем, его лучший друг в седьмом классе, литовец по имени Рикки Сэш – а на самом-то деле то ли Сас, то ли Шаш, поди разбери! – говорил не только «пошёл на хуй», но также «спасибо и «пожалуйста» и завязывал шнурки большим двойным узлом. Больше ничего его не выдавало. Азиатам будет в этом плане куда труднее.

– Само собой, – сказал Шкип, – нам любопытно было бы услышать о ваших мотивах.

– Вам нужна какая-нибудь причина практического характера?

– А вы можете нам её привести?

– Нет.

– Вы же понимаете: для нас этот вопрос очень важен.

– Вам нужно от меня что-нибудь простое. Вы хотите услышать, что я выкрал какие-то средства из партийной кассы или, скажем, полюбил женщину неподобающего социального происхождения – и теперь нам надо бежать…

– Что-то вроде того.

– Так ведь ничего подобного.

– Можете рассказать?

– С каждым движением, какое я ни совершаю, предавая своих товарищей и наше общее дело, я ощущаю боль в душе, однако это боль – знак того, что ко мне возвращается жизнь.

Что это – острые осколки разбитого сердца или высокоморальные трескучие фразы?

– Чунг, вы говорите, что хотите в США. Но вы же говорите, что отправитесь на Север.

– Сперва – на Север. Потом – в США. Путь на Север мне известен.

– Полковник упоминал о том, что вы работали с дикарями.

– С ребятами из Бадена. Это правда. Была такая программа по привлечению на нашу сторону горных племён – или хотя бы по их ознакомлению с нашими идеями. Не знаю, что в итоге стало с этой программой. Так много сил потрачено впустую! Так много людей погибло напрасно!

– Полковника интересуют такие люди.

– Это верно, он хочет, чтобы я снова сопровождал какую-то группу по пути на Север.

– С чего бы вам вообще возвращаться на Север?

– Вопрос в том, почему я не убрался оттуда ещё дюжину лет назад, когда ушёл на Север и возненавидел тамошнюю жизнь? В 1954 году некоторые остались на Юге, потому что знали: через два года партию ничего не ждёт – ни выборов, ни воссоединения. Остальные из нас оказались не настолько умны. Мы сели на корабли, поплыли на Север, ослеплённые надеждой, и не увидели там ничего. Нас увезли на Север, чтобы вытравить воспоминания о доме, о семьях, о нашей подлинной родине. Но я лишь помнил обо всём этом всё яснее. Вспоминал красную почву Бенче, а не жёлтую почву Севера. Вспоминал тёплые южные деньки, а не зябкие северные ночи. Вспоминал счастливую жизнь у себя в деревне, а не соперничество и воровство, царящие в колхозе. Жизнь семьи, жизнь деревни – вот подлинная общинная жизнь, а не та, что в колхозе. Нельзя наспех согнать кучу людей в одно место, запретить им оттуда уходить и сказать им, что они теперь коммуна, объединённая общим учением. И я подумал, что Маркс бы вернул нам наши семьи и наши деревни. Это только потому, что я подумал о конце, к которому всё идёт и о котором говорил Маркс: не знаю, как это будет ни по-английски, ни по-французски, но он утверждает, что в далёком будущем, в конце концов государство будет как побег, который зачахнет и отпадёт сам собой. Вот чего я ждал. Вы же знаете Маркса? Вы же знаете эту фразу?

– Я знаю, как это будет по-английски.

Они вместе принялись листать словари, и в итоге Сэндс подобрал-таки эквивалент выражению «постепенное отмирание государства».

– Да. Постепенное отмирание государства. И когда оно отомрёт, то оставит мою семью и мою деревню в покое. Вот как я видел отдалённое будущее: французы ушли, американцы ушли, коммунисты ушли, а моя деревня и моя семья вернулись обратно. Но они мне солгали.

– Когда же вы поняли, что вам солгали?

– Вскоре после того, как прибыл на Север. Но тогда их ложь не имела для меня значения. Здесь появились американцы. Сперва мы должны разделаться с американцами, а уж потом сможем заняться истиной. Я ошибался. Истина превыше всего. Истина на первом месте. Всегда только истина. Сначала истина, а потом уже всё остальное.

– Согласен. Но о какой истине вы говорите?

– Будда говорит о четырёх истинах: дуккха, самудая, ниродха, мага[111]. Жизнь есть страдание. Страдание происходит из-за привязанности. От привязанности можно избавиться. К этому избавлению ведёт Восьмеричный путь.

– Вы в это верите?

– Не во всё. Я могу лишь изложить вам свой собственный опыт. По опыту я знаю, что жизнь есть страдание и что страдание проистекает из-за попыток ухватиться за вещи, которые не вечны.

– Ну, это непреложные факты. То, что у нас в Америке назвали бы «данностями бытия».

– Так что же тогда у вас в Америке считается истиной?

– Нечто, стоящее за фактами. Полагаю, мы бы назвали истиной Слово Божье.

– И какое же слово сказано Богом для Америки?

– Дайте-ка подумать. – Он опять положил руку на корешок франко-английского словаря. Но теперь Шкип устал. Десятиминутная беседа протащила их через сотню словарных статей и заняла едва ли не два часа. Слово Божье знал он лишь в виде, воспринятом от Беатрис Сэндс, своей матери-лютеранки: эта жизнь, хотела она сказать ему в моменты высоких чувств, моменты, которые смущали его, потому что он считал её женщиной, недостойной таких моментов, женщиной, запутавшейся в бельевых верёвках во дворе, заросшем высокой травой у железнодорожных путей, эта жизнь – не что иное, как детство нашего бессмертия. Мама, теперь-то ты знаешь, правда ли это. А я молюсь Богу, чтобы ты оказалась права. А что касается Америки – неотъемлемых гражданских прав, правительства, работающего с согласия населения, хартий и выборов, парадов, гор и кладбищ… – Что ж, ничто не бесспорно, – сказал он по-английски. – Всё можно подвергнуть сомнению на любом языке. С фактами, которые перечислили вы, не поспоришь. Но есть ведь кое-что за пределами этих фактов… – Попытался перейти на французский: – Истина существует, но её невозможно высказать. Она здесь.

– Да, помимо этого, не существует ничего. Только здесь и сейчас.

– А сейчас я очень устал, мистер Тхан.

– Я тоже, мистер Шкип. Достаточно ли мы поработали на сегодня?

– Достаточно.

Он уложил Чунга наверху, через небольшой коридор от собственных апартаментов, в комнате, забитой полковничьими архивами, среди которых, как он надеялся, двойному агенту удалось крепко выспаться. Сам Шкип спал, но некрепко. Он проснулся в темноте и поглядел на радужно поблёскивающий циферблат наручных часов: пятнадцать минут третьего. Ему снилась мать, Беатрис. Когда он попытался припомнить хоть какие-то подробности, те куда-то улетучились – осталась лишь скорбь и определённая доля возбуждения.

Для неё он был всем. Теперь это прекратилось. Больше он не единственный сын вдовой женщины. Как-то раз во время долгой поездки на поезде в Бостон Шкип выглянул из вагона, пока тот медленно полз через какой-то город – Чикаго? Буффало? – и увидел на улице у дверей бакалейной лавчонки двух мальчишек: восьми-девяти лет, ободранных, чумазых, с сигаретами в зубах; тогда Шкип предположил, что это наверняка сироты-беспризорники. И вот отныне он сам стал таким сиротой-беспризорником.

Потом на него физически навалилось раскаяние, в висках застучала кровь, перехватило дыхание – он не позвонил, не написал, бросил её катиться к смерти на больничной каталке, одинокую среди беспомощно-вежливого и виноватого, как принято на Среднем Западе, замешательства и страха. Он откинул полог, поставил ноги на пол, выпрямил плечи, приподнял лицо и несколько раз коротко втянул в лёгкие воздух. Возможно, надо было выпить.

* * *

Чунг лёг спать на втором этаже большого дома в какой-то кладовке, набитой коробками, на кровати, сделанной из досок, переброшенных между двумя сундуками, и покрытой японским соломенным татами. Представитель ЦРУ выдал ему бутановую лампу, а у него был с собой какой-то соцреалистический роман на вьетнамском, дочитывать который Монах не испытывал никакого желания, и томик «Отверженных» на французском – Les Misérables. Его он перечитал столько раз, что утратил к книге всякий интерес. Он лежал в темноте, ощущая себя в четырёх стенах, и задавался вопросом, приходилось ли ему хоть раз спать в настолько большом здании, если не считать детства, проведённого в храме Новой Звезды.

Он услышал, как в коридоре открылась дверь. Мягко ступая босыми ногами, мистер Шкип прошёл мимо кладовки и направился по лестнице вниз.

Что на этот раз? Скорбь, бессонница, предположил Чунг. С кухни донёсся какой-то шум… Лучше оставить его в покое. Он потерял мать.

Мама, я скорблю по тебе до сих пор.

Ещё десять минут он полежал в темноте, а потом встал и вышел следом. Внизу нашёл американца в шортах и футболке – тот сидел в кабинете у шипящего бутанового фонаря с книгой, а рядом со светильником стояла рюмка с кусочком льда.

– Вам удалось немного поспать?

– Ещё нет.

– Я решил хлебнуть немного ирландского виски. Вам налить?

– Хорошо. Я попробую.

Мистер Шкип начал было подниматься, но потом сказал:

– Рюмки у нас на кухне, – и вновь опустился на стул.

Когда Чунг нашёл себе рюмку и вернулся, американец листал какой-то из своих разговорников. Протянул руку к полу возле стула и достал бутыль с алкоголем. Чунг подставил рюмку, и тот плеснул туда немного напитка.

– Его надо пить быстро или медленно?

– А как вы пьёте рисовую водку?

– Мелкими глотками, – сказал Чунг и пригубил. Вкус у виски оказался терпким и каким-то аптечным. – Довольно неплохо.

– Садитесь, пожалуйста.

Чунг занял стул у письменного стола и сел на нём немного боком. Мистер Шкип закрыл свой разговорник и сказал:

– Я искал значение вашего имени.

– «Тхан» означает цвет неба, а ещё есть цветок такого цвета – он называется так же.

– Не знаю такого. Вы имеете в виду небесно-голубой?

– Да, голубой, как небо.

– Ну а «Чунг» означает «верность», не так ли?

– Верность родине. Сейчас довольно забавно, что меня зовут именно так.

Стены кабинета исчерчивали полки – на них было полным-полно книг. Окна и здесь, и в главной зале были затянуты мелкоячеистой сеткой, как и чугунная решётка с обеих сторон от деревянной двери на улицу. Тем не менее, на огонёк бутановой лампы слетались мелкие насекомые – атаковали его и тут же умирали.

– У вас много книг.

– Мне они не принадлежат.

– Кто здесь живёт?

– Только я да призрак.

– Чей призрак?

– Прежнего владельца. Человека, который построил этот дом.

– Понятно. Я подумал, что вы, наверно, имели в виду меня.

Мистер Шкип опустошил свою рюмку и подлил поверх остатков льда ещё немного виски. Он молчал.

– Наверно, я веду себя назойливо.

– Нет. Я ценю ваше общество.

Американец покончил с напитком.

– Я думал увидеть Иуду, – произнёс он, – но вы скорее похожи на Христа.

– Надеюсь, это хорошо.

– Говорю как есть. Хотите ещё?

– Сначала постепенно допью то, что осталось.

Американец сказал по-английски:

– Вы уехали туда. Вы и сейчас там, разве нет? Каково носить две души в одном теле? Вот же она, истина, разве нет… То, кто мы такие на самом деле. Все остальные из нас – лишь наполовину те, кем нам следует быть. Вы там, вы там, но чтобы туда попасть, вы что-то в себе убили. Убили… что-то…

Чунг потерял нить.

А смирение перед истиной, окончательное смирение, отчаяние, которое вырывается на свободу, где для них слово во всех этих книгах?

Американец в тишине налил себе ещё рюмку и не торопясь выпил. Монах остался, хотя было ясно, что американец не хочет продолжать разговор.

На следующее утро опять приехал его друг Хао. Женщина подала завтрак, и они со Шкипом и Хао сели за стол, однако Чунг ощущал какое-то неудобство.

Мистер Шкип спросил у них о днях, проведённых в храме Новой Звезды. Они рассказали ему, как воровали водку во время празднования Тета, как смеялись и пели; все трое вели себя как студенты, выполняющие упражнение по иностранному языку под названием «Завтрак с американцем».

– Чунг, сегодня библиотека в вашем полном распоряжении. Мне нужно ехать в Сайгон по кое-какому делу. Вернусь завтра в районе обеда.

– Я останусь здесь один?

– Если вы не против.

Чунг сопроводил их до чёрной машины. Задержал Хао на минуту.

– В чём дело?

– Всего лишь встреча на пару часов.

– Расскажи.

– Не могу. Не знаю.

– Ничего серьёзного?

– Вряд ли.

Американец услышал их беседу. Стоя с другой стороны машины, заговорил через раскалённую металлическую крышу:

– Один мой приятель пригласил меня на обед. Мой коллега. Думаю, стоит съездить да посмотреть, чего ему от меня нужно.

– Наверно, мне лучше переждать где-нибудь в более безопасном месте, пока вы не вернётесь?

– Нет-нет-нет. Никто не знает, что вы находитесь здесь.

– Но зато знают, что здесь находитесь вы.

– Это не беда, – ответил американец. Чунг не поверил.

* * *

Дитрих Фест, сотрудник Пятого отдела западногерманской Bundesnachrichtendienst[112], сел на ночной рейс в Национальном аэропорту под Вашингтоном и восемь часов не знал, чем себя занять, кроме чтения и сна, и не знал, о чём думать, кроме как о критическом медицинском состоянии своего отца. Вот уже семь, а то и все восемь месяцев старик не вставал с больничной койки. Желчный пузырь; печень; сердце; череда микроинсультов; внутрикишечное кровоизлияние с большой кровопотерей и переливаниями; зонд для питания в желудке; в довершение всего – пневмония. Старик отказывался помирать. Но в конце концов он всё же умрёт. Может быть, уже умер. Может быть, умирает прямо сейчас, пока я тут дремлю, поклёвывая носом. Может быть, в эту самую секунду, пока я листаю какой-то дурацкий детектив. «Клод», – позвал его старик, когда Дитрих навещал его в октябре – видел торчащие из него во все стороны провода и трубки, видел сияющие синие глаза, устремлённые куда-то в мировое пространство. – «Смотрите-ка, это же Клод», – возвестил он пропахшей мочой безлюдной палате, Фест же сказал: «Нет, это Дирк» – и глаза отца закрылись.

В три часа дня по местному времени Фест приземлился в Гонконге. Дал таксисту неточные указания и был вынужден выйти из машины за несколько кварталов от своей гостиницы и продолжить путь пешком. Даже этот крохотный автомобильчик казался слишком большим для этих крохотных улочек. С одной сумкой в руке Фест взобрался по крутому ступенчатому переулку, запруженному лавками без дверей, где торговали сплошь каким-то бесполезным барахлом.

На транспортной артерии пошире поймал велорикшу – жилистого деда, одетого в нечто вроде подгузников, который и довёз его без промедления до самой гостиницы – она оказалась совсем недалеко и за три квартала уже виднелась из-за крыш других зданий («Мог бы и сказать» – подумал Фест). Через две минуты после восхождения на борт его странного экипажа Фест прибыл на место. Напечатанная на машинке записка, приклеенная с задней стороны велосипедного руля, сообщала официальные ставки за проезд – за путешествие на такое небольшое расстояние Фест был должен четыре или пять гонконгских долларов, однако дед стукнул кулаком о кулак и крикнул: «Двасат долла! Двасат долла!» Сначала бээндэшник думал не жадничать. В своём возрасте дед заслуживал таких денег за столь нелёгкий труд. Однако Фест был сторонником добросовестных сделок. Он отказался. За считанные секунды его взяла в кольцо бормочущая что-то, недовольно бурлящая толпа разногабаритных велорикш в подгузниках. Показалось, будто у кого-то даже мелькнул нож. Из дверей вышел сердитый коридорный и разогнал всех магическими пассами, похожими на рубящие удары карате. Дед не сдвинулся с места. Он предпочёл бы умереть, чем остаться без положенной ему, как он считал, оплаты. Фест протянул двадцать долларов. Поднялся на свой этаж, проспал весь день и вечер, проснулся в два часа ночи и прочёл короткий роман – Жоржа Сименона, на английском. Вызвал гостиничного оператора и спросил, можно ли сделать международный звонок в Берлин, но номер матери лежал где-то в сумке, и он махнул на это дело рукой. В последние несколько недель он и так звонил ей довольно часто, почти ежедневно, а она тем временем пыталась хоть как-то поправить пошатнувшееся отцовское здоровье.

В восемь он принял душ, оделся и спустился в холл, чтобы встретиться со связным. Они выпили по чашке кофе, сидя друг напротив друга на больших и неудобных стульях из красного дерева. Связной оказался американцем – юным, впечатлённым своим заданием, с некоторым пиететом относящимся к собственной роли. Сперва он рассказал Фесту лишь то, куда тот едет. Фест, разумеется, знал, куда направляется, – билет лежал у него в кармане.

– Есть ли у вас мои документы?

Молодой человек нырнул вниз и зарылся в свой кожаный портфель, зажав тот между ногами.

– У нас есть две версии вашего паспорта. – Он вручил Фесту манильский конверт. – Будучи на задании, пользуйтесь тем, где более ранняя дата въездной визы. Уничтожьте его перед отъездом. Выезжать будете по документу с более поздней датой получения визы.

– Сколько времени выделено на выполнение задания?

– В смысле, согласно визам? В той, что с более поздней датой, указано, что вы въехали… так, что же там указано?.. Одиннадцатого февраля, по-моему. Так что вам придётся находиться на территории страны как минимум до этого дня. Но сама виза действительна в течение шести месяцев.

Ему не понравилось, как прозвучало это «в течение шести месяцев». Но цель отсрочки даты получения визы на две недели состояла в том, чтобы там было указано, будто он въехал уже после срока выполнения задания. Следовательно, насколько он понял, они планировали, что всё это не продлится дольше двух недель.

Фест положил конверт на колени, стянул зажимы, открыл отгиб и приподнял раскрытый край, чтобы заглянуть внутрь. Там было два немецких паспорта – один из них он вынул и прочитал имя владельца: Клод Гюнтер Райнхардт.

– Интересно. Клодом зовут моего сына.

В честь старика. И моего геройски погибшего брата.

– Взяли тот, что лежал наверху стопки.

– Разумеется. Всего лишь совпадение.

Лицо на фотографии было его собственным. В чертах всегда проскальзывало что-то от избалованного мальчишки, но борода прикрыла изнеженность – к тому же благодаря ей Фест (по собственному мнению) несколько походил то ли на Зигмунда Фрейда, то ли на Эрнеста Хемингуэя. В костюме он, наверно, смотрелся несколько грузно, но зато ощущал себя солиднее. Даже в Штатах его и дальше заставляли проходить какие-то курсы, включая довольно сложную в физическом плане оперативную подготовку. Однако ему было тридцать шесть лет и два месяца. Это не могло длиться вечно. На самом-то деле он думал, что покончил с американскими загранкомандировками…

– Въедете по вашему собственному паспорту. По тому, с которым приехали сюда.

– Разумеется.

Как только молодой человек расплатился за кофе с булочками и собрался уходить, он напустил на себя нестерпимо небрежный вид и обмолвился как бы между прочим о пароле и отзыве, времени и месте, намеченных для инструктажа Феста в Сайгоне.

Теперь Фест не доверял гонконгским таксистам. Он решил не оставаться на обед, вышел за два часа, без труда прибыл в аэропорт и сел, наблюдая за тем, как собираются для отлёта домой его спутники – бодрые состоятельные азиаты, возвращающиеся с отдыха в Гонконге, Бангкоке или Маниле: суетливо перетаскивают хозяйственные сумки пастельных цветов, улыбаются, даже смеются. Каких людей предстоит увидеть во Вьетнаме, он не знал – должно быть, затравленные, измученные войной народные массы, сгорбленные плечи, непроницаемые лица; а впрочем, он особо и не думал об этой войне, никогда не ожидал, что приедет и увидит её, и послан был сюда по недосмотру – как и все остальные. Стюардесса выдала ему фиолетовый саквояж с эмблемой вьетнамских авиалиний, он уложил его, не наполнив ничем, на колени, засмотрелся на облака, задремал и дремал почти до вечера, пока та же самая стюардесса не тронула его за плечо и не сообщила, что они снижаются в небе над Таншоннятом.

На обветшалом терминале, набитом солдатами – как американцами, так и азиатами, заставленном горами ящиков и прочего багажа, он нашёл нужного человека – негра с табличкой «МИКЕР ИМПОРТС» в руках.

– Мистер Райнхардт, – представился человек, – меня зовут Кеннет Джонсон. С вами ещё кто-нибудь есть?

– Не знаю.

– И я не знаю. Но мы примем всех прибывших.

Этот человек умел хранить бодрость духа. Никого больше с ним не было.

– Как долетели?

– Все полёты оканчиваются на земле.

– Именно так утверждают утки. Чёрт возьми, – воскликнул он, – и кто только выдумывает все эти пароли?!

– Не знаю, – повторил Фест и не добавил ничего, хотя понимал, что здесь, вероятно, неплохо было бы ввернуть какую-нибудь остроту.

Они вышли через парадный вход к ряду такси, у которых подскакивали и размахивали руками шофёры, и Джонсон сказал:

– Вас уже заселили под фамилией «Райнхардт» в заведение под названием «Куан Фо Са». Документы ведь у вас на Райнхардта, верно?

– Правильно.

– Вот и хорошо. Ступайте же, мистер Райнхардт.

– Не понимаю.

– Мне дальше ехать нет смысла. Моя задача – удостовериться, что вы прибыли на место.

– Ясно.

– Завтра вы меня ещё увидите. Но только краем глаза.

– На инструктаже?

– Да. Но только краем глаза.

– Мне надо будет использовать тот же пароль и отзыв?

– Нет. Я буду там и представлю вас как полагается.

Они пожали друг другу руки, Кеннет Джонсон усадил его в такси, коротко переговорил с водителем и ушёл.

– Вы говорите по-английски?

– Да, сэр. Чуть-чуть.

– Знаете ли вы, где моя гостиница?

– Да, сэр. Гостиница «Куан Фо Са».

– Что это значит?

Ответа не последовало. Такси въехало в сам город, прокатилось по проспекту, заставленному зданиями, выкрашенными то в розовый, то в голубой, то в жёлтый, замедлило ход, остановилось, сдвинулось на расстояние пары машин, остановилось. Водитель сказал ему, что сейчас Новый год. Все куда-то едут.

– Какой сейчас наступает год? – спросил Фест. – Год Собаки? Год Козы?

Водитель ответил, что не знает. Более крупный транспорт огибали гудящие потоки мотоциклов. Один пронёсся мимо них с пассажиркой на дамском седле – она сидела, скрестив лодыжки, и читала журнал. Двигатели кашляли выхлопными газами. По обочинам дороги тянулись шеренги довольно-таки чахлых на вид пальм. На тротуаре, развалившись, сидела четвёрка уличных мальчишек – они играли в карты на сигареты.

Зачем понадобилось задерживать его в Гонконге, если можно было вручить документы здесь же, в Сайгоне?

Поток снова тронулся. На надгробиях какого-то крохотного кладбища Фест заметил эмблемы в форме свастики, да и на дверях небольшого кладбищенского храма тоже были вырезаны свастики. Это зрелище повергло его в шок. Годами не видел он ни одного такого символа, кроме как на фотографиях. Включая два-три снимка отца. Фест искал глазами уличные вывески и вообще какие-нибудь ориентиры, пытаясь составить мысленную карту территории, понять, где находится. Проверил часы. Через девятнадцать часов его проинструктируют относительно графика и методов. Резковатая манера Кеннета Джонсона свидетельствовала о многом. Коллеги держали его на некотором расстоянии. Возможно, он был прислан сюда по душу какого-нибудь американца – даже, может, и самого Кеннета Джонсона.

Когда он вышел из такси и направился к гостинице, шёл небольшой дождь, но прохладнее от этого не стало. У входа прямо на своих снятых сандалиях сидела какая-то женщина. Он предположил, что американцы здесь не останавливаются – таким образом, она была единственной охранницей этого заведения.

Пока он проходил регистрацию, две девушки внизу, в холле – вахтёрша и её то ли ассистентка, то ли подруга – подпевали нечленораздельному тексту песни, льющейся из радиоприёмника.

– Как вас зовут? – спросил он у служащей.

– Тхюет.

– Скажите, Тхюет, можно ли отсюда совершить международный звонок?

– Нет, сэр. Только кабель. Только телеграмма.

На девушке была синяя юбка и накрахмаленная белая блузка. Она его заинтересовала. У неё были необычные, утончённые черты лица. Никаких украшений, никакого макияжа, но, вероятно, все они работали проститутками.

Фест принял душ, переменил платье и вышел на улицу, думая о том, где бы найти телефон, с которого можно позвонить за границу – матери. На дворе стояла ночь. В отдалении, где-то над городом, разрывали воздух винтовые лопасти вертолётов, куда-то вверх, во тьму, уносились трассирующие пули. Из-за горизонта долетал грохот бомбёжки. А здесь, внизу, гудели бесчисленные автомобильные рожки и малогабаритные двигатели. Радиоприёмники наигрывали глупую местную музыку.

По обочинам тянулись ряды мешков с песком. Фест шёл по растрескавшемуся тротуару, петляя между выбоинами, протянутыми поперёк дороги ногами и припаркованными мотоциклами, а вдогонку бежали нищие, сутенёры и наглые, навязчивые ребятишки, наперебой предлагающие товар:

– Сигареты, травка, бум-бум, ю-глоб, опиум…

– Хлеба, – попросил он.

– Хлеба нет, потому что Новый год, – разъяснил ему какой-то бродячий торговец.

Он оставил надежду найти телефон и поужинал в каком-то заведении, где официантки носили бахромчатые красные мини-юбки, красные же ковбойские шляпки и модные пластиковые оружейные ремни с пустыми кобурами. Кельнерша сказала ему, что хлеба сегодня нет – из-за Нового года.

К этому времени Фесту уже попалось на глаза несколько вывесок и плакатов, гласящих: «CHÚC MÙNG NĂM MÒY», и он сообразил, что они желают ему счастливого нового года – впрочем, ровно с тем же успехом эти надписи могли означать и «Берегись эпидемии чумы!»

Как и сутки назад, Фест проснулся посреди ночи. С улицы слышались выстрелы. Выпутавшись кое-как из антимоскитного полога, он встал, пригнувшись, пересёк комнату и отважился выглянуть из-за подоконника. По улице в свете бумажного фонаря шла женщина. Рука её, в которой, держась на проволочном черенке, покачивался огонёк светильника, походила чем-то на коготь. За женщиной вприпрыжку бежали дети и забрасывали её петардами. Откуда-то доносилась музыка, звуки пения. Он вернулся в постель. Его режим дня ещё не перестроился до конца – значит, этой ночью снова не удастся заснуть. У него было две книги – обе он уже прочёл. Потолочный вентилятор вращался на максимальной скорости, но не приносил прохлады. За окном между тем продолжалось безумие. Казалось абсурдным то, как люди, вокруг которых кипят военные действия, могут ещё и развлекаться, взрывая хлопушки.

Не вставая с кровати, он стал перечитывать Жоржа Сименона, на рассвете уснул и проснулся вновь где-то в районе десяти утра.

Незадолго до назначенного обеда Фест взял такси до магазина карт и планов «Шунг Фоо» – как заверил водитель, всего в нескольких кварталах от гостиницы, но найти его оказалось непросто. В магазине бойкий юноша-продавец поприветствовал его по-английски. Когда бээндэшник объяснил, что ему нужна самая новая из имеющихся карта местности, юноша проводил его вверх по узкой лестнице в комнату, где было полно женщин – они сидели за чертёжными столами под круглыми белыми неоновыми лампами, и очень скоро он вышел наружу навстречу сайгонскому утру с тремя рулонами, упакованными в один лист обёрточной бумаги и перевязанными бечёвкой, – это были раскрашенные вручную карты Северного Вьетнама, Южного Вьетнама и Сайгона на французском языке.

День стоял солнечный, ясный, жаркий, яркий; деревья отбрасывали на мостовую чёрные тени. Фест прошёл пешком один квартал и поймал такси. Водитель предупредил, что из-за Нового года не может включить счётчик, поэтому заплатить придётся от всей души. Фест с отвращением вылез из машины, взял велорикшу до места встречи и за четыре минуты до намеченного времени, если верить наручным часам, прибыл к ресторану «Зелёный попугай» – чрезвычайно тесному заведению, больше напоминающему вагон-ресторан в поезде, со столиками для двоих – и не более – вдоль каждой стены и проходом посередине. Никакой главный официант поприветствовать его не вышел, и только молодой человек за кассовым аппаратом при виде гостя приподнял брови.

– Говорите ли вы по-английски? – спросил он у кассира.

– Да, что вам угодно?

– Есть ли у вас в уборной устройство для смыва?

– Извините, не понимаю.

– Сантехника с водопроводом.

– Не знаю, о чём вы говорите.

– Где у вас здесь туалет?

– Да-да, сэр. Сзади.

Он сел. В заведении были почти одни только вьетнамцы.

Лишь в трёх столиках от него одиноко сидел американец – Фест узнал его лицо по давнему совместному заданию на Филиппинских островах; то был, как он понял, племянник того самого кряжистого полковника, которому так нравилось подшучивать над филиппинцами. Это и есть его связной? Внезапно Феста обдало теплом – он почувствовал знакомую почву под ногами, здесь был его друг, с которым можно будет работать, а не друг, так хотя бы знакомый.

Базовые профессиональные навыки запрещали им приветствовать друг друга без пароля и отзыва. Фест направился в мужскую уборную, пройдя по пути вблизи от столика американца. Прислонил трубчатый свёрток к влажной стене, вымыл руки и подождал три минуты, пока часы не показали ровно двенадцать тридцать. Когда он вышел, прежний американец куда-то делся, а из-за другого столика ему махал рукой другой – Джонсон, тот самый, что встретил его вчера на аэродроме и так быстро исчез. Напротив от негра сидел некий вьетнамский офицер в военной форме и очках-авиаторах; на столе перед ним не лежало ничего, кроме пачки сигарет.

Когда Фест приблизился, Джонсон поднялся на ноги:

– Мистер Райнхардт, позвольте представить вам майора Кэна.

– Очень приятно, – сказал Кэн и протянул ладонь для рукопожатия.

– Где я могу сесть?

– Займите моё место, – предложил Джонсон. – Я опаздываю, и мне пора бежать. Вы в умелых руках.

– Какое-то задание местного значения?

– Что это у вас там?

– Карты территории. Купил их буквально несколько мину назад.

– Пройдёмте со мной до дверей.

У входа Джонсон протянул ему визитную карточку: «Кеннет Джонсон, „Микер импортс“».

– В случае чего-либо непредвиденного обращайтесь в подвал Языковой школы Вооружённых сил. Вот здесь с обратной стороны я указал адрес. В подвал, поняли? Вас встретит морской пехотинец США, так вы вручите ему эту карточку.

– Премного благодарен.

– Это только в самом крайнем случае. Только и исключительно.

– Да. Вас понял. В самом крайнем случае.

И опять чернокожий растворился в воздухе, словно его и не бывало.

Фест поместил карточку в зажим для банкнот, стараясь выиграть время. Очередной куратор из местных. Это означало дело такого же плана, как тогда на Филиппинах. Сидящий за столом вьетнамец между тем снял солнечные очки, чтобы посмотреть в прейскурант. Его униформа цвета хаки выглядела так, будто в ней же он и спал, однако чёрные ботинки лучились ярким блеском. Задание местного значения. Фест такие вещи не любил.

Он занял место напротив связного.

– Мистер Райнхардт, что вы будете есть?

– Ничего.

– Ничего? Может, чаю?

– Чаю так чаю. И хлеба, если возможно.

– Конечно, возможно. Я заказал себе фо-бан, говяжий суп с лапшой. Он здесь очень недорогой.

Без очков глаза майора Кэна казались маленькими, чёрными и глянцевыми. Когда Фест огляделся на лица вокруг, все они были вроде бы разными, но все, включая и лицо этого человека, ничем в то же время не отличались от запечатлённого в его памяти образа, скажем, вахтёрши Тхюет – или любого другого вьетнамца, которого он видел в городе. Их язык звучал как-то немыслимо. Фест заметил, что сейчас он – единственный белый клиент в этом заведении.

Он остался верен себе и заказал только хлеба и некрепкого чаю. Майор спросил его, чего интересного гость видел в городе, вывалил в свой суп с лапшой салат из зелени и каких-то бледных проростков, принялся остервенело чавкать, пользуясь исключительно эмалированными палочками – даже каким-то образом зачерпывая ими юшку, и заговорил о том, как обучался здесь, в Сайгоне, в университете.

– Вам понравился ваш багет?

– Да, – искренне ответил Фест, – он чудесен.

– Многое осталось от французов.

– Вижу. Разумеется.

Кэн отодвинул пустую миску в сторону, вынул из пачки сигарету и добыл из кармана мундира зажигалку.

– Не желаете ли сигарету? Может, огоньку?

– Нет, спасибо.

С видом, который Фест истолковал как лёгкое презрение или разочарование, майор произвёл на свет огонёк.

– Это из Лондона, фирмы «Колибри». Бутановая.

– Подходящее ли это место, чтобы поговорить о деле?

– Конечно. Именно поэтому мы здесь. У меня для вас кое-что есть. – Он потянулся к чему-то на полу между ног, чуть было не улёгшись подбородком на стол, и распрямился, держа на коленях коричневый портфель. – Кое-какая вещь. – Это был конверт, обтянутый обёрточной бумагой и ниткой. – Ну вот, теперь у вас два свёртка. Говорите, там какие-то карты?

– Да.

– Я боялся, не окажется ли там винтовки.

– Нет. Это пистолет?

– Да. Пользуйтесь глушителем.

– Такой, как я просил?

– Три-восемьдесят, автоматический.

– Я же просил двадцать второй калибр.

– У нас нет ничего такого маленького размера.

– Меня засняли камеры наблюдения?

– На этот раз наблюдения не велось.

– Что вы можете рассказать мне об объекте?

– Об этом я ничего не знаю. Вам всё сообщат.

– Как долго мне придётся оставаться в Сайгоне?

– На данном этапе ваш график ещё не определён.

– Мне ведь сказали, что на этой встрече я получу расписание.

Кэн не спеша докурил сигарету и загасил её в маленькой грязной пепельнице. Сложил руки на коленях:

– Мы его потеряли.

Фесту казалось, что этому человеку и самому смешно такое слышать. Ну и что теперь? Даже делать какие-то замечания относительно подобной некомпетентности представлялось бессмысленным.

– Я здесь исключительно из вежливости.

– Мы его найдём.

– Вы меня понимаете? Остаться мне или уехать – зависит полностью от меня. От моего решения. Это моё личное задание.

– Я могу лишь предоставить вам факты. А вы потом уже принимайте какие угодно решения, – объявил майор, словно Фест не сказал только что ровно то же самое.

– Ладно, предоставляйте мне факты. Кто объект?

– Один вьетконговец.

Фест промолчал.

– Вы мне не верите.

– Для убийства вьетконговцев здесь и так есть парочка армий.

Кэн прикурил от своей дивной серебристой бутановой зажигалки ещё одну сигарету.

– Парочка армий, да. А сегодня вдобавок к ним – ещё один парень, который сидит тут со мной и обедает. Подкрепление.

Теперь Фест ему верил. Этот человек сердился. Возможно, его обижала сама нелепость данной операции, так что он решил рассматривать её как развлечение.

– Могу вам сказать, что найти его очень просто. Американцы над этим работают.

– Так, значит, вы его знаете.

– Могу выразиться немного точнее. Правда в том, что у нас нет его местоположения и мы пытаемся раздобыть более конкретную информацию, не спугнув источник.

– У вас есть какой-то источник, но вы не хотите ставить его под угрозу.

– Правильно. Приходится быть осторожными. В данном случае мы не можем приставить ствол ему к виску. Понимаете, о чём я?

– Это не моя сфера, господин майор.

– Наши источники ещё пригодятся нам в дальнейшем.

– Теперь понимаю.

– В то же время у нас есть безопасный тайник для обмена информацией неподалёку от вашей гостиницы.

– Хотелось бы иметь другой.

– Два тайника?

– Нет. Только один, но в другом месте. В уборной этого ресторана. С нижней стороны раковины.

– Вы собираетесь проверять его каждый день? Добираться сюда весьма проблематично.

– Нет. Вы проверите его через три дня. В сообщении будет указано расположение нового тайника.

Майор не отвечал в течение целой минуты.

– Я не собираюсь вступать с вами в конфликт, – проговорил он наконец. – Но не устраивайте, пожалуйста, нового тайника слишком далеко отсюда.

– Так что же, мы договорились?

– Договорились, мистер Райнхардт.

Они расстались, и Фест со своими картами и оружием в двух коричневых свёртках пустился бегом по переулку в поисках такси. Он обливался потом, но не сбавлял хода, чтобы никто не осмелился преградить ему путь, а желающих было много: попрошайки бросались к нему, чтобы ткнуть в лицо своими культяпками, своими морщинистыми головами, своими худосочными младенцами, покрытыми пятнами язв, а этому что нужно – атаковал меня с фланга и подсовывает мне опиум, ю-глоб, травку, да и что такое вообще этот ю-глоб? Пробило три часа дня, и лишь после этого он добрался до «Куан Фо Са».

Наутро Фест съехал. Внизу у стойки администратора опять стояла миниатюрная вахтёрша Тхюет.

– Освобождаете номер? – спросила она, когда увидела чемодан, и Фест сказал, что да, освобождает. Ожидая транспорта, поинтересовался у неё насчёт того, что значит название гостиницы.

– Это значит «По городу» – ответила она.

– Ясно.

– Уезжаете в Европу?

– Мне ещё надо совершить много поездок.

– Поняла. Это пойдёт на пользу вашему бизнесу.

– Сейчас ведь Новый год.

– По-нашему – Тет.

– С Новым годом!

Она рассмеялась, будто удивившись какому-то остроумному замечанию:

– С Новым годом!

– Наступил год Собаки? Козы? Обезьяны?

– Не сейчас. Год Обезьяны вот как раз закончился. Теперь наступает год Петуха.

Через час он уже зарегистрировался в двести четырнадцатом номере отеля «Континенталь». Это было знаменитое и несколько дороговатое заведение, а ещё в нём имелись работающие кондиционеры. Пообедал Фест в ресторане на нижнем этаже, где было полно европейцев и американцев. Потом вышел на площадь перед зданием – на ней, похоже, праздновали Новый год сразу семь или восемь отдельных компаний, в упор не замечающих друг друга, но все под присмотром вооружённых фигур во всевозможных униформах и касках – были тут и местные стражи порядка, и военная полиция США, и пехота – как вьетнамская, так и американская.

Фест разговорился с велорикшей, тот свернул вместе с ним в боковую улочку и познакомил его в кафе с какой-то девушкой, после чего предложил сопроводить их обоих в номер в гостинице, о которой бээндэшник никогда не слыхал.

– Пойдёмте ко мне в номер.

Водитель объяснил это девушке, та кивнула, заулыбалась, обвилась вокруг руки Феста и уткнулась головой ему в плечо. Её густо-чёрные волосы пахли экстрактом ванили. Видимо, именно им она пользовалась вместо духов. Фесту её не хотелось, но он ощущал, что без этого вроде как нельзя. В ходе всех этих операций Фест твёрдо усвоил одно: он приходит в эти страны как хищник, он должен осквернить эту землю, должен относиться к этим людям как охотник к добыче, должен совершить какое-нибудь незначительное преступление, дабы умилостивить здешних тёмных богов. Тогда они позволят ему войти.

* * *

Ричард Фосс провёл утро в посольстве за чтением и сортировкой каблограмм, которые пришли за выходные и были помечены как «конфиденциальные» – это могло означать почти всё, что угодно. Всё, что обладало хоть какой-то важностью, уже попало в нужные руки, но кто-то – хоть кто-нибудь – из Внутреннего отдела должен был увидеть каждое слово своими глазами, таковы были правила. «Шли всё под грифом „конфиденциально“, – сказал ему как-то раз его первый начальник в Лэнгли, – иначе никто это даже читать не станет». Он не возражал немного посидеть взаперти. Уж лучше это, чем пьянствовать с иностранными дипломатами и вьетнамскими мелкими сановниками, так что если Кродель затянет их обед со Шкипом Сэндсом достаточно надолго, чтобы хватило до вечера, он сможет вернуться сюда, сесть за новые каблограммы и найти какое-нибудь оправдание тому, что прошатался неизвестно где всё послеобеденно-предужинное время.

В полдень он покинул посольство и направился в соседний квартал, находящийся через улицу Тызо, пробивая себе путь через массу торговцев и празднующих, которая вот уже целую неделю как не давала прохода четырёхколёсному транспорту. Свернув в переулок, нашёл свободное такси. Для столь короткого путешествия у него имелась тридцатиминутная фора – и всё же, когда впереди показался ресторан «Зелёный попугай», Фосс понял, что опоздал на десять минут.

Шкип Сэндс стоял перед входом на полуденном солнце, утирал пот, заливающий глаза, и выглядел растерянным – впрочем, как и все мы в эти дни, подумал Фосс. Шкип явно располнел. Впрочем, опять же, как и все мы. Будто не все мы сейчас полнеем, потеем и ничего не понимаем.

Фосс открыл дверь такси и кивком поманил его внутрь.

– Сколько лет – сколько зим, дружище! Залезай – я тут подумал, можно подыскать местечко получше!

– Хорошо. Ты только подвинься. – Сэндс забрался в машину и сел рядом с ним. – Я тут заприметил одного типа, который мне неприятен.

– Кого это?

– Да парня одного из Манилы. Давай-ка побыстрее, ага? Мне бы проветриться…

– На тот берег, – велел Фосс водителю.

– Как насчёт «Рекса»?

– В центр нельзя, – сказал Фосс, – там у них везде КПП понатыканы. Дядюшке Хо не застать нас врасплох! Мы тщательнейшим образом подготовились к тому, что будет год назад.

– Что происходит за рекой?

– Ровным счётом ничего, братишка. Жизнь идёт своим чередом. В прошлом месяце какие-то монашки открыли там заведение с французской кухней.

– Монашки? Они что, умеют готовить?

– До безобразия вкусно. Никто туда ещё не ходит, но всему своё время.

Водитель сказал:

– Один мост – нехорошо. Я другой мост поеду.

– Ну давай, накрути себе пару лишних баксов, – согласился Фосс.

– Как семья? – поинтересовался Сэндс.

– Прекрасно. Не видел никого с самого апреля. Пропустил день рождения Селесты.

– Сколько ей исполнилось?

– Господи Иисусе… Нет, погоди – четыре. Ну а что насчёт тебя? Всё ещё пребываешь в гордом одиночестве?

– Боюсь, что так.

– Что, совсем? И никакой там невесты в Штатах?

– Да нет пока. Один, совсем один.

Они перебрались по мосту на восточную сторону, где к берегу жались джонки и всевозможные непотопляемые посудины.

– Ё-моё, река-то воняет, как никогда!

– С возвращеньицем!

– Спасибо. Ну типа.

– Нет, я серьёзно. Здорово тебя снова увидеть, – сказал Фосс, и теперь уже действительно без шуток. – Это сколько же тебя здесь не было?

– Да всё мотаюсь туда-сюда.

– Так ты всё это время был не здесь?

– Да я и вернулся-то только на недельку – на две. Собираю сказки. Как успехи в заварушке?

– О-о – мы побеждаем!

– Наконец-то кто-то знает наверняка.

– А ты, значит, собираешь сказочки?

– Ну да, сказочки – народные предания. Мифы и легенды.

– Что ж, здесь для сбора подобного материала самое место. – Ни один из них даже не усмехнулся. – Предания, значит, вот оно как…

– Ага – вспомни Лансдейла.

– Никогда и не знал никакого Лансдейла.

– «Познавай народ» – песни там, сказки.

Фосс услышал собственный вздох:

– Сердца и умы.

– Ага. Это всё для одного проекта на курсах ВМФ.

– А, для этих там – кстати, где?

– В Кармеле.

– Никогда там не был.

– Красивое место.

Светская болтовня, подумал Фосс, в палате для неизлечимо больных. Потом пришлось отвлечься на водителя, которому надо было указать дорогу, и он избавился от необходимости продолжать.

Всего в паре кварталов через реку и неподалёку от района старого особняка отдела психологических операций ЦРУ, где в течение нескольких недель вместе жили Фосс и Шкип, отыскался тот самый ресторан – «Шез Орлеан».

– Мне положительно нравятся эти лианы, – сказал Фосс, имея в виду невероятно пышную вьющуюся растительность, почти полностью скрывшую собой фасад заведения. – За окнами почти ничего не видно. Интимненько! – Что за глупости я несу…

– А ты по-прежнему обитаешь на старой квартире?

– Нет больше старой квартиры. Думаю, её прибрала к рукам армия. Сейчас я обитаю в отеле «Мейеркорд»[113].

Лианы обвивали здание со всех сторон, перекидывались через крышу и образовывали над мощёным внутренним двориком относительно прохладный тенистый полог. Где-то в самом прохладном углу трельяжной сетки висел обёрнутый мешковиной звукоусилитель, из которого лилась музыка – фламенко, звон классической гитары – а под колонкой, возле небольшого фонтанчика безмолвно обедали три офицера с крупными жёлтыми нашивками Пятого кавалерийского полка на рукавах. Кроме них – ни души. Они сели, и Сэндс заказал «Севен-апа» с гранатовым сиропом.

– Я буду мартини, – сказал Фосс.

– Не люблю оливки, – заявил Сэндс. Пока Фосс задавался вопросом, как вообще следует отвечать на столь безапелляционное утверждение, Сэндс продолжал: – Знаю, что мои слова тогда прозвучали несколько цинично, но поверь – я это не специально.

– Это мои слова прозвучали тогда цинично. И это некоторым образом входило в мои намерения.

– Нет-нет, я понимаю. У всех у нас накопилось немало вопросов…

– Ага, а вот левачьё думает, будто у нас никаких вопросов нет, будто мы все тупые и ходим с промытыми мозгами, будто мы не способны и шагу ступить без начальственного окрика – они что, считают, будто они такие все из себя интеллектуалы? Да кому вообще охота быть интеллектуалом? Кому есть дело до того, насколько мощное у тебя техническое оснащение, если ты не можешь оперировать им без опаски за свою жизнь? Что там в башке у интеллектуалов?

– Шахматы.

– Окоселый коммунизм у них в башке. Нездоровая, неудовлетворённая, извращённая половая жизнь…

Сэндс ничего не ответил. Взгляд его казался столь же ясным, сколь и всегда, но в то же время и столь же незрячим. Какое же, подумал Фосс, во всём этом может быть веселье? Кродель, Кродель, ну и мразь же ты!

– Шкип! Шкипер! В чём дело?

– Мама у меня умерла.

– Хреново…

– Вот буквально вчера узнал.

– Сожалею.

– Ладно, справлюсь как-нибудь.

– Да уж придётся.

– Знаю. Что тут сказать-то? Давай-ка поедим.

В обеденном меню были по преимуществу лёгкие блюда – салаты, блинчики и сэндвичи; Фосс посоветовал salade niçoise[114] и заверил, что в его состав входит настоящее филе тунца, однако Шкип отклонил предложение из-за оливок. Вместо него попросил принести salade d’epinard et crevettes[115], а остаток времени до прибытия заказа они провели, с восхищением просматривая меню: filet de porc rôti, carré d’agneau aux pistaches, thon aux pignons de pin,[116] у этих монашек имелось всё, что душе угодно, – и интимная обстановка, конечно, – если только здесь и в самом деле хозяйствовали монашки. Фосс ещё ни разу не видал здесь ни одной Христовой невесты.

– Тут лучше, чем в яхт-клубе, – сказал он Сэндсу, – да и дешевле, приятель. – Он был голоден и воспринял салат как временную передышку. Но Сэндс, проглотив несколько кусков шпината с креветками, явным образом ушёл в себя и принялся елозить вилкой по тарелке, взвихряя апельсиново-каперсовый соус, так что Фосс проникся ужасным положением Шкипа и сказал: – Трудно поверить, что дома, на родине люди тоже уходят из жизни. До того доходит, что уже думаешь, будто бы вся смерть сконцентрировалась здесь, во Вьетнаме. Абсолютно вся смерть на этом свете.

Шкип удивлённо поднял глаза и проговорил:

– Это правда. Именно это я сейчас и почувствовал.

– Как и все мы. Помнишь прошлый Тет?

– Ага.

– Ты был здесь?

– Недалеко.

– В Каофуке?

– Наездами.

– Тогда ты довольно-таки регулярно получал почту в посольстве.

– Ой. Ты что, следишь за такими вещами?

– За каждой мелочью кто-нибудь да следит. Но вот кто следит за теми, кто следит? Значит, Каофук. Ага. Вы, ребята, славно поработали над «Лабиринтом».

– Да, спасибо – ты серьёзно?

Перед входом притормозило такси, и даже через заросшую лианами решётку Фосс разглядел, кто к ним приехал.

– Ладно, Шкип, – признал он с внезапным раздражением, – нет. По правде говоря, нет. Ну что я могу знать о вашем чёртовом «Лабиринте»? Видишь ли, я просто решил порадовать тебя расплывчатым и неопределённым комплиментом.

– Что уж там. Моя тебе расплывчатая и неопределённая благодарность. Слушай, Рик, – сказал Сэндс, – может, нам поговорить откровенно?

– Обязательно. Обязательно.

В этот миг в ресторане объявился Кродель – и направился прямо к их столику, словно сверился с картой и заранее спланировал маршрут. Угловатый, длинный – недостаточно длинный для университетской баскетбольной команды, но уж точно вынужденный записаться туда в старшей школе. С виду он казался вялым, сутулым интеллигентом. Это впечатление было обманчиво. У него, как у всех рыжих, имелся свойственный им внутренний запал. Фосс пришёл к убеждению, что с возрастом у рыжих сходят с лица веснушки, однако у Кроделя на щеках всё ещё красовались несколько солнечных отметин. Похоже, Фосс так часто размышлял об этих темах – о росте и типаже Кроделя, о его уме, о его веснушках – что они закрепились в мозгу как постоянные раздражители, ибо Кродель его пугал.

– Супа мне!

Сэндс сказал:

– Не уверен, есть ли у них тут суп.

– Чудеса. Как это нет супа?

– Не к обеду.

– Терри Кродель.

Кродель и Шкип обменялись рукопожатиями.

– Шкип Сэндс, – представил Фосс.

– Вот как! – произнёс Кродель, сел и крикнул в дальний конец комнаты: – Мартини! И салат какой-нибудь, – ткнул он костлявым пальцем в сторону тарелки Фосса, – comme ça[117].

– И чаю, – добавил Сэндс.

– Да, чаю, пожалуйста.

Сэндс спросил:

– А мы вас разве ждали, Терри?

– Да я что-то застрял на этом берегу. На другой стороне всё равно одни только лозунги, флаги да фейерверки… Так что же – вы вернулись в Каофук? Или вовсе оттуда не уезжали?

Сэндс неплохо умел держать себя в руках, но тут не смог скрыть удивления:

– Полагаю, вы работаете с нами.

– С кем это «с нами»?

– Ну как… С нами. С нашим подразделением.

– Я служу в Региональном центре обеспечения безопасности.

– Здесь базируетесь?

– Я здесь с визитом. Всего лишь гость на вашей очаровательной планете.

– Впервые в стране пребывания?

Кродель моргнул и уставился в пространство перед собой:

– Я нахожусь в этом регионе с некоторыми перерывами аж с пятьдесят девятого. Ещё до Кеннеди.

– Ух ты! А выглядите моложе.

– Раз или два заглядывал и к вам в Каофук. Как там сейчас обстановочка?

– Намного тише. И вообще тихо.

– Доломали там уже этот пересадочный узел?

– Официальный статус проекта мне неизвестен.

– Ну сами-то видите что-нибудь?

– Трудно сказать, на каком они там этапе, – Сэндс глянул вверх и по сторонам, точно искал глазами официанта, – сносят они там всё или территория просто более-менее заброшена. Но я бы сказал, что теперь центром событий вновь, как и прежде, является буддистский храм.

– Гору занимает Вьетконг?

– Меня это никак не коснулось.

– Над чем же там вас припахали трудиться?

– Собираю сказки. Народные предания.

– Ой, я вас умоляю! Рик, и ты здесь – а я-то думал, ты уехал!

– Да я мотаюсь туда-сюда.

– Значит, база пошла под снос?

– Мы не называли её «базой». Обычно – посадочной зоной. – У Сэндса был необъяснимо довольный вид.

– Случалось время от времени заскакивать в «Фиолетовый бар»?

Шкип засмеялся:

– Только в законное время досуга между обедом и ужином.

– Знаете что, Шкип? Рад, что мы наконец-то познакомились.

– Эй, ребята, – окликнул Фосс и попросил позволения отлучиться.

Он пошёл в уборную и обнаружил, что писсуар полон кубиками льда – потрясающее расточительство!

Фоссу хотелось бы, чтобы Кродель подольше не являлся на обед. Может, тогда им с Сэндсом и удалось бы в итоге побеседовать по душам – а с кем ещё побеседовать по душам, как не с человеком, который вскоре отбудет домой? Он проработал в разведке всего шесть лет, а уже охота была выкарабкаться из этих мутных вод в какую-нибудь пещеру и исповедоваться там перед каким-нибудь гигантским моллюском. Абсурд – да. Но в нём, в этом абсурде, присутствовали все необходимые элементы. Воздух и утопление. Темнота, сырость…

Что за тупая, чудовищная ебанина?!

К нему присоединился один из армейских офицеров – стриженый ёжиком, с ястребиными чертами лица, с майорскими лычками на погонах и жёлтой нарукавной нашивкой Пятого кавалерийского полка, человек, которому нечего было скрывать от других, человек, который запросто мог опорожнить мочевой пузырь на глазах у посторонних. Пока майор медитативно мочился на колотый лёд, Фосс вымыл руки, вытер их тканевой салфеткой, стопка которых лежала у раковины, и швырнул салфетку в плетёную корзину для мусора. В этом заведении знали толк в стиле. Над затуманенным желтоватым зеркалом – судя по отражению в нём, он пал жертвой какой-то ползучей эпидемии гепатита – каллиграфическим женским монашеским почерком выведены были слова:

Bon appétit!

Когда Фосс вернулся к столу, его коллеги уже перешли к теме, которую и хотел поднять Кродель, хотя бы для начала – к безумной статье полковника; Кродель похвалялся своей эрудицией. Ему удавалось играючи продемонстрировать экспертные познания в любой области, о какой только ни заходила речь. Фосс был в принципе не против, но ему не нравилось, что Кродель своими разглагольствованиями, кажется, пытается задавить Сэндса. Вся эта тягомотина с отслеживанием «командного авторитета», Кродель хотел бы знать – задумывался ли полковник о том, насколько это каверзная мысль? Разве не писали братья Мэйо о докторе Горгасе[118]: «Люди, которые добиваются величия, работают не сложнее, чем обычный человек, но проще»? Не в том ли проблема с попытками экспериментально доказать существование этого самого «командного авторитета», что почти все эксперименты такого рода, во всяком случае, те, о которых известно Кроделю, проводились с целью определить влияние конкретного вмешательства, лечения, нового лекарства, а не доказать наличие либо отсутствие причинно-следственной связи? – наподобие того, как Линд[119] в восемнадцатом веке пытался лечить цингу, или – вот более недавний пример – того, как Джонас Солк[120] испытывал свои вакцины? С другой стороны… может быть, Сэндс что-то слышал про Комиссию по жёлтой лихорадке, что действовала в девятнадцатом веке, и ультрасовременную на тот момент науку под названием бактериология, развившуюся благодаря усилиям Уолтера Рида и Джеймса Кэрролла? Наверное, можно провести какие-то испытания, но что послужит экспериментальным маркёром наличия «командного авторитета»? Ну а борьба против малярии, брюшного тифа и жёлтой лихорадки – это ли не война в той же мере, что и нынешняя? Разве не погиб Джесси Лэзир[121] мученической смертью в гаванском лазарете, сражённый недугом, который помогал побороть? Войны требуют новых идей – и, может быть, на одну из таких идей полковник и натолкнулся: можем ли мы, в теории – хотя бы в теории – впрыснуть в заранее выбранные информационные каналы компоненты, которые, как нам кажется, вызовут влияние «командного авторитета»? Кроделя переполняло любопытство, черты его охватывало нешуточное желание во что бы то ни стало поделиться своими мыслями, он возносил руки к лицу, растопыривал пальцы, вытягивал шею вперёд, осторожно и вместе с тем азартно примеривался, словно каждая из его идей была баскетбольным мячом, – но постойте, чью роль во всей этой истории играет полковник: осторожного исследователя Уолтера Рида – или же Джузеппе Санарелли[122], мужика, поспешившего выдать скоропалительный ответ на неверно поставленный вопрос? Полковнику нужен свой Аристидес Аграмонте[123], который лично поехал бы в центр событий и стал бы копаться в трупах. Знаком ли Шкип с работами Аграмонте? А знает ли Шкип – ну, если поразмыслить – как он с этими своими усами и высоким лбом похож на Аграмонте?

Последний вопрос, кажется, был совсем не риторическим… Кродель прервался. Он ждал ответа.

Фосс не мог сказать, дурак ли Сэндс – или же сам Будда. Откуда только взялось в его ясном взоре это хладнокровное веселье?

– Господи Иисусе, – проговорил Сэндс.

– Да уж. Звучит весьма заумно.

– Вам-то что до всего этого, Терри?

– Я испытываю к этому чисто академический интерес. Когда я учился в колледже, – на подготовительных медицинских курсах, – борьба с заболеваниями была моей страстью. Потом я выпустился, вступил в мир нашей непростой службы – и никогда не думал, будто что-нибудь из той, медицинской сферы окажется применимо и в нашей сфере, сфере разведки.

– Это же просто черновик. Он никогда не доведёт его до ума.

– Чего нам не хватает – так это доказательств существования этого самого «командного авторитета». Что нам нужно – так это изолировать все эти различные каналы, идущие по командной цепочке, случайным образом вбросить какую-нибудь информацию среди этих каналов и посмотреть, насколько сильно она исказится. Как можно, так сказать, «прочистить» канал? Понадобятся каналы, на которые будет оказано влияние, и каналы, которые останутся нетронутыми. Это не новость. Опять жёлтая лихорадка, полиомиелит и так далее. Что здесь действительно будет нужно, так это две или больше несвязанных друг с другом разведывательных организаций – возьмите для участия в эксперименте кого-нибудь из наших союзников. Может получиться весьма занимательно. Может, даже что-то даст. Может, спровоцирует настоящую революцию. Но надо ли нам затевать революцию, пока у нас нет нужды затевать революцию?

– Не уверен, что я вас понял.

– Просто замечательно то, что он вообще поднял этот вопрос. Полковник то есть. Это я вот к чему: возможно ли создать такие своего рода маркёры, разведывательные маячки – и проследить за ними вдоль всей командной цепочки и вне её по линиям связи да сделать выводы о нашем способе ведения дел? Мысль довольно безумная, приятель. Ваш дядя – радикальный революционер.

– Вы его когда-нибудь видели?

– Раз или два. Мне полковник нравится. Масштабная личность. Серьёзно, вот Каофук этому наглядный пример. Насколько мы можем проследить течение событий, он уговорил кого-то – какого-то пьяного командира вертолётной десантной группы, чтобы тот в шестьдесят четвёртом обеспечил ему на этой горе посадочную зону, затем, когда прибыла Двадцать пятая пехотная дивизия, он вроде как занял для себя взвод и держал его там два года – двадцать четыре месяца! – то под одним, то под другим предлогом, а Двадцать пятая дивизия обслуживала эту ПЗ, точно какую-то базу. Затем он пропихнул идею, что тамошняя деревня – лучшее в мире место для эвакуационного лагеря. На пике развития проекта вниз-вверх по горе у него с полдюжины взводов бегало, плюс личный вертолёт. Впечатляюще масштабная личность, приятель. К сожалению, во время всей этой Тетской истории он понёс потери в личном составе и утратил целый взвод, остаётся лишь надеяться, что ребята сейчас в плену, и тогда начались вопросы: что, дескать, за чертовщина творится в Каофуке? Если бы не прошлый Тет, к сегодняшнему дню он бы, вероятно, заимел себе отдельную бригаду. А ведь полковник никоим образом не связан с армией – помимо того, что координирует её действия с действиями отдела «Пси», из которого едва ли кто-то хоть раз виделся с ним лично! Он всего добился своим личным авторитетом. Не, я серьёзно, приятель, он всего добился своими стальными яйцами и хорошо подвешенным языком. Можно ли в это поверить?

– Вы, похоже, знаете о нём куда больше моего.

– Многое в нём достойно восхищения. Он – воин…

– Самый настоящий герой войны, Терри.

– Разумеется, допустим, что и герой в медалях по самую задницу, ладно – но не спецслужбист, не его это типаж. Он подозревает, что все развернулись против него, но действует так, словно во всём мире у него нет ни единого врага. Знаете, что́ как-то раз сказал мне один парень насчёт полковника? «Его враги – это всего лишь друзья, которых он ещё не обыграл».

– Джон Брюстер, верно?

– Кто?

– Вы всё слышали.

– Вообще-то говоря, мог быть и Джон. Не помню. Вот смотрите. Давайте. Глядите-ка… вот ваш дядя всё твердит нам: доверяйте местным. Он никогда не мыслил себя отдельно от них. Он с ними работает, он с ними заодно. Но ведь, действуя таким образом, он отделяет себя от нас, от своего народа.

Шкип сказал:

– По-моему, вы неверно толкуете факты, а затем придаёте своему неверному толкованию чересчур большое значение. Или, по меньшей мере, позволяете этой своей интерпретации разрастаться вширь.

– Читали «Тихого американца»?

Шкип ответил:

– Мерси боку – отсоси быку.

Фосс сказал:

– Что-то вы, ребятки, быстро. Я-то думал, вы ещё немного потреплетесь.

– Ага-ага. – Кродель моргнул. Больше никакой реакции не последовало. – Он, кстати, жил в «Континентале», когда писал эту книгу.

– Вы про Грэма Грина? Ну да, в соседнем с полковником номере.

– Шкип… ученик со временем превосходит учителя. Это неизбежно.

– Слушайте, – сказал Шкип, – до меня дошло.

– Тогда объясните.

– Сами объясните.

– Так я и объясняю! Если полковник хочет извлечь из своих теорий какой-то эмпирический смысл, тогда пусть выдвинет идею исследования на основе случайной выборки с использованием двух систем – контрольной и такой, в которую он введёт проводник или катализатор, чьё воздействие можно будет измерить относительно контрольной системы без катализатора. Напрягите память: вспомните старые догадки о причинах и лечении полиомиелита, вспомните дни, когда эпидемиологи лихорадочно хватались за любую мысль, какая ни приходила в головы, – за собачьи фекалии, господи помилуй, за инъекцию пациентам с полиомиелитом их же собственной мочи! Вот чего хочет полковник, приятель. Впрыснуть ссаки в аппарат разведки. Я серьёзно, – сказал Кродель, – ещё в Вашингтоне ходили легенды о его пирах с возлияниями, что длились по три часа.

Сэндс повернулся к Фоссу:

– Ты тоже иди на хер, Фосс. – Он встал. – Раз уж речь зашла о моче. Надо бы и мне посикать.

– Растопи там себе ледку, – посоветовал Фосс.

– Что?

– Увидишь.

Шкип вышел, а Кродель следил за ним, пока тот не скрылся в недрах ресторана.

– Ё-моё, Терри! Чего так долго-то?

– Рик? Знаешь свою задачу?

Фосс не ответил. Он молча глядел, как Кродель прихлёбывает из стакана мартини.

– А нет ли там окна?

– Ну он же через него не полезет!

– Откуда тебе знать?

– Его всё это слишком забавляет.

– А тебя?

Фосс подумал заказать себе ещё напитка, но почувствовал, что после брошенного Кроделем замечания о «пирах с возлияниями» такое решение будет выглядеть несколько опрометчивым.

– Если он надавит, я надавлю в ответ. Просто чтобы сохранить баланс в мою пользу, понятно? А ещё неплохо бы ускорить всё это дело.

– Это точно.

– Со мной-то всё ясно. А у тебя тоже есть задача. Когда равновесие уж слишком пошатнётся, запрыгивай и ты на качели – в данном случае, на мою сторону.

– Да это-то само собой.

– Я тут по пути сюда прихватил кое-что в местной лавке.

– Какой лавке?

Кродель вздрогнул и словно снова ожил.

– Вот, посмотри, хочешь? – Он вынул из нагрудного кармана нечто, напоминающее крупную зажигалку. Держа её на ладони, нажал большим пальцем на боковую сторону. – Открываешь её и – бздынц! – Внутри обнаружилось две крохотных кассеты. – Вот плёнка – видишь? Вот этот проводочек? Одна тысячная дюйма в диаметре, приятель.

В городе регулярно объявлялись люди из манильского Регионального центра обеспечения безопасности, и Фосс думал, что знает их всех; Кродель к их числу не принадлежал. Они открыли в подвале Языковой школы магазинчик, а Внутреннему отделу велели выдавать им всё, что понадобится, – и вот сегодня им понадобилось записывающее устройство прямиком из двадцать первого века.

– У вас, парни, всё по последнему слову науки и техники.

– Эти штуки уже лет двенадцать как в ходу.

Сэндс вернулся. Сел, и Кродель протянул ему диктофон с всё ещё открытой крышкой:

– Полюбуйтесь!

– А где плёнка?

– Надо, чтобы свет падал нужным образом. Видишь?

– Одна тысячная дюйма, – вставил Фосс.

– Включено?

– А с чего бы ему быть выключенным? – сказал Кродель, захлопнул крышку и положил устройство между ними на зелёную льняную скатерть. – Давайте-ка испытаем эту штуковину… Итак, мы находимся в бальном зале «Арагон» и беседуем с непревзойдённым капельмейстером Шкипером Сэндсом… Сэндс. Немец? Англичанин.

– Да нет. Ирландец.

– Ирландец?

– Мой прадед происходил из рода Шонесси. А Сэндсом назвался, по-видимому, на палубе корабля.

– Попахивает изменой.

– Никогда не был с ним знаком. Почём я знаю?

– У него были какие-то проблемы?

– Нет. А могу я кое-что спросить у вас?

– Разумеется.

– А у меня есть проблемы?

– Бальный зал «Арагон» – территория музыки и веселья. Все проблемы остаются за порогом.

– Чёрт! Почему бы не проверить меня на полиграфе?

– Это не исключено.

– В смысле, прямо сейчас, Кродель.

– Нет, Шкип. Прямо сейчас не стоит. Если мы хотим получить приличную, информативную полиграмму, то придётся тебя подготовить.

– Только свистните.

– Разумеется. Так и запишем.

– А что насчёт вашей фамилии, Кродель? C’est français?[124]

– Не знаю. Да, что-то французское. Наверно, неправильно записали «Кордель»… Где дядя Фрэнсис, Шкип?

– Не знаю. Здесь, в городе, рискну предположить.

– Известно ли вам, что его вызвали в Лэнгли ещё семь недель назад… нет, восемь недель – в общем, ещё в начале ноября?

– Об этом я не знал.

– Не знали – потому что он так и не уехал.

– Он ездит куда захочет.

– Ага. И когда захочет, а ещё в любой момент может выхватить пистолет и пристрелить связанного пленного.

– Да бросьте!

– Разве не казнил он пленного в Каофуке во время Большого Тетского наступления?

– Ничего об этом не знаю.

– Ну, вообще-то известно, что вы кое-что об этом знаете. И мы знаем, что вы знаете.

– Уверен, вы смешиваете недавние события с какой-нибудь байкой времён Второй мировой.

– Он уже тогда убивал пленных? Надо будет разобраться в этом вопросе. Но вы же сейчас дислоцируетесь в Каофуке, верно? И во время прошлого Тета тоже? Каофук – это же ваше место приписки, в той или иной степени?

– Здесь, во Вьетнаме – да. Но я ведь мотаюсь то туда, то обратно. В основном я живу не там. Там у меня кое-какие шмотки хранятся.

– Что ж, вы пробыли там много времени. Естественно, что у вас завелись какие-то шмотки. Когда мы говорим, что вы держите там шмотки, мы включаем в их число кое-что из шмоток полковника, верно? Его боксы и всё такое.

– Боксы?

– Понимаете, в этом-то вся загвоздка. Думаю, эти парни, которыми мы так восхищаемся, – все они отступились от веры, каждый по-своему. Мы боремся с коммунизмом, но ведь мы и сами живём своего рода коммуной. Всё наше сообщество – один большой улей.

– Думаете, они больше не верят в идеалы свободы?

– Думаю, у них просто притупились чувства.

Молчание.

Кродель сказал:

– Что думаете, Шкип?

– Думаю, это всё слишком сложно для дальнейшей дискуссии.

Кродель спросил:

– Что там в этих боксах?

Шкип удержал себя в руках.

– Почему молчите?

– Должен ли я неожиданно давать ответы лишь потому, что вы задаёте неожиданные вопросы?

– Три их там, три бокса. Они были при вас на лётном поле Кларка тридцать первого декабря шестьдесят шестого года, и они же прибыли с вами в день нового года в особняк ЦРУ здесь поблизости на улице Тиланг.

Сэндс ни разу не дотронулся до своей чашки. Его выдержка вызывала удивление.

– Я бы хотел спросить, что вы делаете в Каофуке, – произнёс Кродель.

– Что ж, по-моему, вас это интересовать не должно.

Кродель выпучил глаза:

– Чёрт знает что!

Сэндс выпучился в ответ.

– Вы заняты каким-то делом. Что-то курируете. Что-то – или кого-то.

– Да кто вы, собственно говоря, такой?

– Ну ладно. Давайте раскроем друг другу свою личность. Я – Терренс Кродель, служащий Регионального центра обеспечения безопасности.

– Мои поздравления.

– Ваша очередь. У сайгонской базы две ветви – координационный отдел и внутренний отдел. Из какого вы, Шкип?

– Из внутреннего, работаю при этом в основном с армейским отделом «Пси».

Кродель снова сел и вздохнул.

– Внутренний отдел с отделом «Пси», – повторил он, и Фосс подумал: «По-моему, ты на грани провала».

В буквальном смысле чувствуя подкатившую к горлу тошноту, Фосс через силу окунулся лицом в навозную жижу:

– Помнишь те боксы? Те три бокса? Ну разумеется, помнишь. Вряд ли ты позабыл об этих боксах. Помнишь, какое на этих боксах стояло имя?

– Нет, не помню.

– Могу ли я спросить, под каким именем ты здесь живёшь?

– Меня зовут Уильям Майкл Сэндс.

– Какое имя стоит у тебя в паспорте?

– Это и есть моё паспортное имя.

Кродель спросил:

– Где находится укрытие полковника?

– По последним сведениям, которыми я располагаю, у него номер в «Континентале».

– Я так понимаю, в дельте Меконга имеются какие-то связанные с ним лица. Если быть точным, одно конкретное лицо. Некая особа женского пола.

– Для меня это новость.

– Под Биньдаем.

– Ещё бо́льшая новость.

На улице остановился какой-то автомобиль. Шкип встал, подошёл к краю дворика и окликнул водителя через стену лиан:

– Подождите меня здесь, пожалуйста.

Под ремнём у него всё ещё торчала заткнутая салфетка. Это было единственное неверное движение, которое Фосс заметил за ним за весь день. Шкип вернулся, расстелил салфетку на столе, бросил:

– Обед за ваш счёт, парни, – и вышел на улицу.

* * *

Уверенный в том, что тратит слишком много денег, что у американских военных и местных дельцов цены ниже, время до вечера Фест провёл с молодой женщиной – её волосы пахли ванилью, стребовала же она с него тридцать долларов за четыре часа в его же номере с кондиционером. Она съёживалась в комок под одеялами, много раз настойчиво отпрашивалась якобы для того, чтобы воспользоваться телефоном (хотя, как он понял, звонить ей было особенно-то некому, и она просто притворялась, будто разговаривает), дёргала его за бороду и за кудряшки на груди, пыталась давить угри у него на носу – на самом деле его нос её вообще очень занимал и привлекал своими европейскими габаритами – да и вообще вела себя как тупая потаскуха, каковой и была. Равно как и Фест был тупым клиентом. Он заказал в номер шампанского, и она отказалась – щебеча и боязливо хихикая, так же как отказалась бы, предложи он ей поучаствовать в какой-нибудь особенно мерзкой постельной игре. Бээндэшник выпил всё сам. Есть ей не хотелось. Пока она изображала болтовню по телефону, он принял душ. Его величайшая надежда на эту гостиницу рухнула – надежда на то, что по здешнему телефону можно будет дозвониться до Берлина, а стало быть, и узнать новости об отце. Каблограммы для этого не годились. Его местонахождение должно было остаться в секрете. По-видимому, в принципе до Берлина дозвониться было можно, но не из гостиницы. Консьержка пообещала всё устроить, куда-то сводить его лично. А ведь старик тем временем находился при смерти. Может быть, уже умер. Может быть, вчера, пока я покупал карты. А прямо сейчас, пока я обмываюсь еле тёплой, заражённой чем-то водой, а у меня в постели валяется вонючая шлюха, он уже мёртв. Люди имеют свойства умирать, когда отвлекаешься на что-нибудь другое. Так уж устроен мир. Так вышло и с Клодом – получил пулю в горло от какого-то снайпера из французского Сопротивления. Их отец был крепким мужчиной, большим патриотом Германии, знакомым самого Генриха Гиммлера. Его старший брат был офицером Ваффен-СС. Таковы факты. Их нельзя оспорить, скрыть или каким-то образом от них отмахнуться. Клод отдал свою жизнь за нацистов, вот ещё один непреложный факт. Но жизнь Клода была не просто чередой биографических фактов: то была семейная легенда, не сходившая с отцовых уст; был он хоть и мёртв, но на всём протяжении молодых годов Феста оставался для отца живее самого Дитриха… Фест, не считая, сунул девушке стопку вьетнамских купюр и отослал её прочь.

Пока на площади за окном шумела праздничная толпа, гремела музыка и грохотали взрывы, разом вызывающие мысли о войне, поражении и победе, он поужинал в номере и приготовился лечь спать пораньше. У него имелся тайник, имелось место встречи и последнее средство на самый крайний случай. Начиная с этого момента его не сможет найти никто – уж точно не местные кураторы. Шампанское оставило на память о себе головную боль, которая теперь не давала уснуть. Он сел за письменный стол номера 214, разобрал и изучил своё оружие. Увидел, что стволовой канал снабжён направляющим жёлобом и расширен вручную. Если что, пуля внутри не застрянет. Он вновь собрал пистолет. Обе обоймы вошли в магазин как влитые, а когда он подёргал взад-вперёд кожух-затвор, пули циклически прошли внутри почти без звука. И глушитель, и участок ствола с резьбой для глушителя были изготовлены на заводе. Кто-то уделил пистолету внимание. Однако эта бессмысленная встреча в Гонконге, эта спешка, с которой его передал с рук на руки Кеннет Джонсон, ощущение, будто его перебрасывают от одного дальнего родственника к другому, всё дальше и дальше от исходной точки… Да и вообще используют. Не то чтобы работа на другие спецслужбы была для него чем-то беспрецедентным. Девять или десять лет назад был какой-то алжирец в Мадриде; а ещё человек с яхты на озере Комо в Италии – Фест подумал, что это вполне могла быть какая-то мафиозная шишка. А ещё Филиппины – тот священник из Америки. Ни один из них не был врагом его родине. Итого одиннадцать операций, включая эту. Шоуолтер описал её как «срочную работу», и всё же Шоуолтер развлекал их добрую пару недель, прежде чем хоть словом обмолвиться о задании, а затем опять ни слова до начала этого месяца, и даже тогда – никаких обсуждений плана действий, и вот – ствол у Феста в руках… Да и пал бы вообще выбор на меня, если бы я в наш летний отпуск съездил с семьёй в Берлин, если бы не избегал, как последний трус, очередного лицезрения отца на смертном одре, если бы не провёл отпуск, показывая юному Клоду и Доре Новую Англию из окошек арендованного автоприцепа? На полуострове Кейп-Код они припарковались за летним домиком Шоуолтера. Обе семьи были хорошо знакомы и, в сущности, считались друзьями, однако его с Чарльзом Шоуолтером не связывала ни одна совместная операция. Он был начальником, вот и всё. Шоуолтер не выказывал никаких иллюзий, не поддавался никаким искушениям – вот почему они понравились друг другу. Вот почему Фест ему доверял. «Останься ещё на недельку, останься ещё на денёк» – ну конечно же они останутся, он ведь начальник! И Мэг туда же – даже после двух недель с протянутыми из окна проводами, вставленными в розетки на кухне, невзирая на то, что все три гостя расходуют горячую воду и мочат все её полотенца, на то, что Дора вечно жалуется на Лэнгли, разглагольствуя на своём беглом английском о фирменном американском идиотизме, на то, что юный Клод втихомолку таскает еду из холодильника и засыпает её разговорами про школу и спорт, потому что Мэг красива и готова выслушать, – и она туда же: «Ну останьтесь ещё немножко, нам это нравится, нам так одиноко на этих поросших лесом дюнах!» За две недели улыбки Мэг сделались нервными, смешались с невидимыми глазу капельками пота. Стресс подчеркнул её силу и грацию, обострил, казалось, её интеллект. Чарльз взял Феста с собой на край мыса, выдающийся далеко в Атлантический океан, чтобы показать гостю домик на берегу моря, который подумывал приобрести. Фест похвалил выбор места, но сам бы ни за что там не поселился. Оконные стёкла дребезжали на неослабевающем ветру, а прибой вгрызался в берег в считанных метрах от опорных свай. Шоуолтер стоял на своём будущем балконе, взирая на свою будущую Атлантику, а его седые космы растрепались во все стороны, как у поэта.

– Есть одно дельце в Сайгоне. Я бы хотел назначить на него тебя. Работа срочная, придётся поторопиться.

– В Сайгоне?

– Или где-то в окрестностях.

Сначала Филиппины, а теперь вот это. Да и зачем забрасывать его за полмира ради одной единственной операции, когда в тех краях стоят целые армии?

– Это же за десять тысяч миль отсюда, – удивился Фест.

– Это почти точная цифра.

– Вы припишете меня к программе «Феникс»?

– Это не «Феникс» и не «Айс-Икс». Мы не хотим, чтобы об этом знали наши люди.

– Наверно, какой-то особо засекреченный объект?

– Похоже, что так, – произнёс Шоуолтер таким тоном, который означал, что он думает не столько о засекреченности объекта, сколько о бессмысленности всей операции. – Ему обещана наша защита.

– Ясно. Сколько вы ещё можете мне рассказать?

– Ничего. Мы поговорим об этом в Лэнгли. Когда снова вернёмся к рабочим будням.

– Получу ли я сначала известие от своих людей?

– Считайте, что получили его сейчас.

– Уточнять нет нужды?

– Нет нужды. И вот что, Дирк…

– Да, Чарльз?

– Это война. Так что ты там давай, ствол в руки и вперёд.

Сейчас перед ним лежал триста восьмидесятый автоматический – очень американское оружие до крайности боевого вида. С его помощью, вероятно, можно было с двадцати метров снять восьмисантиметровую мишень. Выстрел с более дальнего расстояния был непредсказуем. С сумпитаном – духовым ружьём – и рядом не стояло! Но откуда ему знать, пока Фест не прицелится и не выстрелит?

Никакой команды, никакого обсуждения плана действий, никаких упражнений с оружием.

Почему вот нельзя было им выдать ему документы США здесь, в Сайгоне – официально заверенные паспорта с подлинными вьетнамскими визами? Зачем было останавливаться в Гонконге и получать немецкие?

Потому что документы эти были фальшивыми. БНД в этом участия не принимала. Впрочем, Шоуолтер предельно внятно намекнул на то, что БНД всё же дала добро. Без незримого штампа БНД Фест был всего лишь преступником.

Существовала некая черта. Он её перешёл. Но ведь перешли её и коммунисты. Он – преступник? Да как бы ни так! В Китае они столько положили народу, сколько Адольф Гитлер и мечтать не смел. Нельзя было произносить это вслух, однако об этом нужно было помнить. Иногда, наверно, для того, чтобы одолеть такого врага, приходится переступить черту, за которой он находится.

Собственная трусость была ему отвратительна, от неё физически сосало под ложечкой. Если бы только он поехал летом в Берлин вместо Новой Англии… Если бы не избегал всеми силами того, чтобы провести последний миг с отцом, который его не любил…

…Я стою подле тебя – точно такой же, как ты. Ты, старик, сражался с коммунистами – и вот я сражаюсь с ними тоже.

* * *

Шкип Сэндс выехал из Сайгона по трассе № 1 на каком-то автофургоне и поймал до Каокуена мотоцикл, везущий крохотный прицеп, полный восьмифутовых досок; последний отрезок пути занял почти два часа.

На полдороги он очень удивился, увидев, что навстречу движется чёрный «шевик» полковника, и замахал обеими руками, едва не свалившись с сиденья позади молодого мотоциклиста. Но было поздно. «Шевик» двинулся дальше. За рулём Сэндс узнал Хао, но пассажиров разглядеть не удалось.

На вилле он обнаружил белый «форд»-седан, припаркованный перед входом. Полковник ждал внутри, на диване в гостиной, потягивая из чашки кофе и глядя в книгу.

– Где Чунг?

– Уехал, – сказал полковник. – Пришлось его отсюда вывезти.

Он и сам не понимал, отчего испытал столь сокрушительное разочарование. Переселить двойного агента куда-нибудь на несколько дней – он бы и сам предложил такой выход.

– Куда он поехал?

– Вряд ли я могу тебе об этом рассказать.

– Ладно, соглашусь, в качестве временной меры…

– Это не временно. Всё кончено.

– Вы прекращаете работу?

– Да нет, но для тебя всё кончено. Всё, что касается твоего в этом участия.

– Но почему?

– Брось дурака валять.

Шкип не нашёлся, что ответить.

– Садись, Шкип. Нужно кое-что тебе сказать.

Очевидно, полковник привёз почту: на журнальном столике лежала пара конвертов.

– Это моя почта?

– Ты присаживайся, присаживайся.

Он сел на стул напротив.

– Что это за книга?

Дядя перевернул томик обложкой вверх. На ней значилось: «Истоки тоталитаризма».

– Ханна Арендт.

– Женщина, которая составляла отчёт о процессе над Эйхманом!

– Когда не могу заснуть, я читаю. А не спалось мне уже довольно внушительный промежуток времени, друг мой. Сна ни в одном глазу. Вот держишь книгу в руках, а слова перед тобой проплывают, проплывают… – Полковник раскрыл книгу на случайной странице и прочитал вслух: – «…на заключительных стадиях тоталитаризма является зло в своей абсолютной форме, поскольку его уже нельзя вывести из каких-либо по-человечески понятных мотивов».[125] – Он бросил книгу на стол. – Тут на каждой странице такие пассажи, что аж яйки скукоживаются. Эти евреи одержимы. Как им и положено. Одержимы своей нелёгкой судьбой. Но… они говорят правду о том, чему мы противостоим. Об абсолютном зле.

Он увидел, что в чашке у полковника чёрный кофе. Может, дядя был и трезв – Шкип не уловил запаха спиртного, – однако казался основательно поддатым.

– Твоя тётка Брайди требует от меня развода.

Шкип возразил:

– Но ведь она католичка.

– В мире больше не осталось истинных католиков. Я вот уже годами не бывал на мессе.

– Так что же, вы утратили веру в Бога?

– Да, утратил. А ты разве нет?

– Разумеется.

Полковник обильно набрал в лёгкие воздуха, как будто собирался вздохнуть, но с минуту лишь молча глядел на Шкипа.

– Мистер Чунг, я вами восхищаюсь, – наконец проговорил он.

Шкип оглянулся через плечо. Они были одни.

– Она хочет развода? Она действительно так сказала?

– Она уехала из Маклина, когда это сделал я. В прошлом году. Нет, в позапрошлом. За год до Тета. Помнишь, раньше мы отсчитывали время с момента убийства Джона Кеннеди, а теперь – со времени Тета?

– И вот тогда она вам об этом и сказала?

– Сказала, но я не поверил. Теперь верю. Наняла адвоката и подала иск о разводе. И правильно сделала. Обжаловать его я не собираюсь.

– Она привела какие-нибудь причины?

– Видит бог, причин у неё хватает.

– Ну а конкретно – или не мое дело?

– Она говорит, что я участвую в этой войне, чтобы убежать от своих жизненных неудач. И насчёт бегства она права. Я здесь потому, что не вернусь на родину. Ну куда мне возвращаться, скажи на милость? В это место, повергающее в недоумение, где полно левачествующих женоподобных додиков? Что будет, если я вернусь? Что тогда? Уйти на покой, удалиться в Северную Каролину, сдохнуть и получить в награду названный в честь меня сорокафутовый мост через какой-нибудь ручей? В любом случае, она правильно сделала. Война с абсолютным злом – дьявольски подходящий предлог, чтобы отвернуться от всего остального. Вот она со мной и разводится.

– И это вас расстроило, – сказал Шкип, – вижу, это действительно вас расстроило.

Теперь полковник позволил себе глубоко вздохнуть:

– Слишком много всего в последнее время навалилось. Мало того, что собственное дерьмо разгребать, так ещё эта возня с Чунгом… и матушка твоя… и вообще. Прости… Прости меня, Шкип.

– Это вы насчёт моей матери? Или о ситуации в целом?

– Да обо всём сразу. И насчёт твоей матери, конечно… Обо всём, в чём меня можно было бы обвинить. То есть почти обо всём. Но ведь никто из нас и не собирается уходить отсюда в великой радости. Мы проиграли эту войну. Мы пали духом.

«Говорите за себя», – так и тянуло ответить Шкипа, но он сразу распознал в этом позыве лишь непроизвольный оптимизм. Спросил:

– Хотите выпить?

– Нет, не хочу.

– Ладно.

– Сам-то валяй, если надо.

Он позвал Тхо. Полковник сказал:

– Мистер Тхо сварил кофе, и я отослал его домой.

Шкип пошёл на кухню, налил себе рюмку и осушил её одним глотком. Налил ещё и вернулся на своё место к дяде; все его движения сковывал страх. Отдал честь, не выпуская рюмки из ладони. От повторного глотка на глазах у него выступили слёзы, и полковник сказал:

– Ну, теперь-то встряхнёшься!

Впрочем, прозвучал дядин голос столь неверно и фальшиво, что он и сам, кажется, понял это и осёкся на полуслове. Сидел с чашкой кофе в руках и щурился словно от какого-то света, бьющего в глаза, но вот какого, Шкип толком сказать не мог, ибо день уже почти завершился…

– Сейчас меня и ангельский хор бы не утешил, – молвил он.

Шкипу было знакомо ощущение, которое испытывает ребёнок, стоя перед взрослым, – именно его испытывал он, например, перед матерью во время её припадков одиночества – желая только оставить этот миг позади, ожидая лишь заветной фразы: «Ну всё, можешь идти», ожидая, когда уже кончится эта безжалостная близость.

Несколько томительных секунд дядя взирал на него как баран на новые ворота.

– Слыхал инаугурационную речь Никсона?

– Нет, – ответил Шкип. – Вернее, не полностью.

– Он говорил об исполнении обязательств, о защите нашей чести – но ни слова о победе. Ни слова ни о будущем Вьетнама, ни о будущем детей, которые попадаются нам тут на глаза. Никсон… Меня не волнует, что он говорит, это по его глазам видно: он прокрутил всю игру в уме, ход за ходом – и пришёл к проигрышу. Вот как он это видит. Ты за кого голосовал? За демократов?

– Ни за кого. Я забыл попросить бюллетень.

– Я всегда голосовал за демократов, на этот раз – с неохотой. Думаю, Хамфри[126] вывел бы нас отсюда ещё быстрее. С высоты-то оно всегда виднее… Итак, мы проиграли. В глобальном плане это не имеет значения. Когда дело доходит до геополитического равновесия, достаточно самого факта, что мы воевали. В конце концов, для Соединенных Штатов всё сложится прекрасно. Но я-то сражаюсь не за Соединенные Штаты. Я сражаюсь за Везунчика, за Хао и за людей вроде твоего повара и твоей экономки. Я сражаюсь за свободу людей из плоти и крови, живущих здесь, на этой самой земле, во Вьетнаме, и мне очень не хочется проигрывать. Аж сердце кровью обливается, Шкип.

– Думаете, мы действительно проиграем? Вы же так думаете, в конечном счёте?

– В конечном счёте? – Дядю, похоже, удивила это фраза. – В конечном счёте, по-моему… нам всё простится. Я считаю, мы ещё долгое время будем блуждать во тьме, и кое-что из того, что мы здесь делаем, никогда уже не исправить, но нам всё простится. А ты-то? Что думаешь, Шкип?

– Дядя, мы влипли. Влипли по самую макушку.

– Управление участвовало в войне лишь наполовину. С той же долей вероятности, Шкип, я мог бы предложить тебе работу в Тайбэе. Уж мне-то удалось бы это организовать.

– Я не про силовые затраты Америки во Вьетнаме. Я про нас, про вас, про себя, про всех остальных ребят. Мы влипли вместе со всем нашим подразделением.

– Да ладно? Ну вот и славно. Чтоб ты знал, Шкип, я никогда не чувствовал преданности по отношению к организациям. Только к своим товарищам по оружию. Сражаешься за парня, который справа, и парня, который слева. Штамп, конечно, но штампы оттого и штампы, что они в основном правдивы.

– Я тоже это чувствую.

– Правда?

– В смысле, то, за кого сражаешься. В точности, как вы и говорите.

– Уилл… что ты делал в Сайгоне?

– Да, – вспомнил Шкип, – вот об этом я вам и рассказывал.

– Не было такого.

– То есть начинал рассказывать.

– Ну так заканчивай, ладно?

– Да. Рик Фосс отправил записку с почтовым пакетом. Хотел меня видеть. Я подумал, мне лучше уехать. Так что… – последнее предложение оборвалось на полуслове, и он, подобно школьнику, мнущемуся у доски, пожалел о том, что вообще его начал.

Полковник дёрнулся, будто хотел встать, но вместо этого остался сидеть, захваченный собственной приливной волной, потирая лицо пальцами.

– Я тут на днях ужинал как-то с Питчфорком. Так вот, вряд ли мы с ним за всё время ужина хотя бы парой слов перекинулись. Просто сидели себе на террасе яхт-клуба да глядели, как течёт река. Не разговаривали. Не было нужды… Однажды в лагере для военнопленных в Бирме, на Сороковом километре, так вот, там, в Бирме, когда слёг я с лихорадкой и уже смирился с тем, что подохну, он отдал мне яйцо. Сварил, облупил и скормил мне по кусочку. Мало кто ещё оказывал мне в жизни подобную услугу. Акт глубочайшей щедрости… Ну а сам-то он этого не помнит. Думает, это был кто-то другой. Только он это был, он. Я-то помню, кто это был. Андерс Питчфорк накормил меня яйцом. Пережить эти ужасы вместе, а затем просто посидеть и разделить трапезу где-нибудь в том же самом яхт-клубе, проникнуться уютом – нет, ты и понятия не имеешь, каково это! Даже лучше, чем то чувство, когда моя дочурка, моя маленькая четырёхлетняя Энни протянет, бывало, ручку и… идёшь вот так вот под ручку вместе со своей малышкой, Уилл, посмотришь вниз, увидишь, как она глазёнки на тебя поднимает… Вот примерно такова по силе и товарищеская любовь. И всё, что я могу сказать, – на хер Рика Фосса! На хер Фосса за то, что он наворотил. А что ещё делать? Ему ведь даже не намекнёшь на то, что он упустил. Откуда ему знать? Всё, что я могу сделать, это послать Фосса на три буквы, вот так вот взять и сказать: «Да пошёл ты на хер, Фосс».

Сэндс подождал, чтобы убедиться, что тот закончил.

– Господин полковник, мы же с вами друзья.

– Да, Шкип, мы с тобой друзья, – согласился полковник.

– Мы с вами заодно.

Полковник поднял чашку с кофе и взял её обеими руками:

– Ты всё Фоссу выложил, верно?

– Я-то?

– А что, нет?

– Мы с ним просто пообедали.

– О чём он спрашивал?

– По-моему, ему было любопытно, где я пропадал, но я не дал ему возможности об этом спросить. Слишком уж я растерялся, если честно.

– И ты оставил его, чтобы он насладился таким же замешательством?

– Да, сэр, вполне уверен, что да. Был там ещё один парень, Кродель.

– Этого не знаю. Что ещё за Кродель?

– Из РЦОБа.

– Кто ещё?

– Больше никого не было. Пообедали, да и всё. Зато я видел немца.

– Какого ещё немца?

– Того парня из Сан-Маркоса. И с Минданао.

– Так называемого атташе? Из БНД?

– Откуда бы он ни был, сейчас он в Сайгоне.

– Тогда что-то тут нечисто. Ещё одна причина вывезти отсюда Чунга. Немец был с Фоссом?

– Нет. Его я видел раньше, до обеда.

– Немца, в смысле?

– Верно. Он был один. Может, он не имеет к нам никакого отношения.

– Если он не с нами, то он против нас. – Полковник пристально посмотрел на Шкипа. – Давай будем в каждом случае исходить из этого предположения.

– Я ничего не выдал.

– Что вы делали с Фоссом?

– Да обедали мы, обедали, обедали – да и всё тут!

– А вот этот человек, Кродель… Чего он хотел?

– Он охотится за вашей головой. За всеми нашими головами.

– И они тебя отпустили?

– Так точно, сэр.

Полковник решительно встал, как будто ему что-то резко понадобилось, но лишь застыл у окна, глядя во двор; его колени сомкнулись, на задней стороне брюк вырисовывались жилистые икры, крупный живот выступал вперёд, обе руки покоились на ляжках, на крестце, чуть ли не на пояснице. Это была старческая поза. Из груди его вырывалось тяжёлое, резкое дыхание. Полковника будто душил какой-то сильный эмоциональный порыв.

Шкип сказал:

– Я вроде как почувствовал со стороны Фосса некоторое сочувствие.

– Нет, не почувствовал. Не ведись на эти штучки. При всем уважении к матери Рика Фосса и при всей надежде на благую участь его души, этот человек – сволочь, каких поискать.

Он снова сел на диван и поправил манжеты брюк. Смахнул невидимые крошки с ткани на бёдрах.

– Послушай меня, Шкип. В узкую щель вдвоём не протиснуться. В узкую щель пролезет только кто-то один. Достаточно верить, что за тобой кто-то есть.

– Я стою прямо за вами.

– Нет. Думаю, ты уже приступил к операции по спасению собственной задницы. Ну так валяй, доведи её до конца. Спаси себя сам.

– Дядя…

– Думаю, я вернусь в Штаты. А то меня тут пару недель назад отозвали на родину.

– Знаю. Кродель рассказывал.

– Я сделаю всё возможное, чтобы не впутывать тебя в это дело.

– Дядя, останьтесь здесь.

– Я уже засучил рукава для работы. Отступать некуда.

– В смысле, здесь, прямо вот тут, на вилле. Они ничего не знают об этом месте.

– Если они хоть что-нибудь знают, то знают и об этом месте – потому что ты им всё разболтал.

– Так меня и не спрашивали! Они говорили только о Каофуке. Как будто думали, что я квартирую там.

– Ну-ну, так я и поверил.

– О Каокуене они вообще ничего не знают. Ровным счётом ничегошеньки. Кто бы нас ни слил, он им ничего не сказал.

– Думаю, Шкип, это был ты.

– Да нет же, дядя!

– Ну а кто тогда? Уж явно не Шторм.

– Никогда бы его не заподозрил. Но не знаю, не знаю…

– Нет. Этот бы даже давления не почувствовал. Обезьянья натура. За это мы его и любим.

– Ну а Хао?

– Хао – хороший человек. К тому же Чунг – его друг. Быть такого не может.

– А что насчёт Миня?

– Везунчика-то? Похоже, он тоже не в том положении, чтобы на него можно было надавить. Да и знал я его ещё совсем сосунком.

– Тогда почему вы обвиняете меня? Меня-то вы знаете с самого моего рождения. Мой отец был вам братом.

– Не могу этого объяснить, Шкип. Вот есть в тебе что-то этакое, и всё тут. В тебе нет ни грамма благонадёжности.

– Дядя. Господин полковник… Я вас не предавал.

– Неужели я просто дурак?

– Дядя, – заверил Шкип, – я вас люблю. Я бы ни за что не пошёл на такое. Я правда люблю вас, дядя.

– Это-то, может, и верно. Оно, может, и так… Но любовь и благонадёжность – это разные вещи. – Полковник воззрился на Шкипа, и в его глазах мелькнула душераздирающая мольба. – Что же я в конце концов думаю? Я думаю, что молодые люди обретают счастье на войне. И я чертовски рад, что тебе, Уилл, это удалось. – Он сел поудобнее и вздохнул. – Пообщайся пока с моей задницей, а то башка что-то разболелась.

Обязанности Сэндса – хотя никаких непосредственных обязанностей у него и не было – помешали ему присутствовать на церемониях прощания с полковником: что на семейной службе, состоявшейся через две недели в Бостоне, что на военной панихиде, проведённой в следующем месяце в Бетесде, в штате Мэриленд. Поначалу полковника якобы заколола ножом в Дананге какая-то проститутка; затем горло полковнику перерезал брат его вьетнамской любовницы в дельте Меконга; потом полковника то ли запытали до смерти, то ли попросту прикончили вражеские агенты – так от отчёта к отчёту история его гибели постепенно превращалась в нечто пристойное и заслуживающее всяческого уважения.

Когда Сэндс об этом узнал, он стоял за виллой и наблюдал, как трое подростков донимают водяного буйвола, что мирно дремал в грязи на другом берегу ручья. Один бил его по крупу босой пяткой, а двое других тыкали ему в спину хворостинками. Бык – или нечто, напоминающее быка: ноздри, крутые рога, костлявые бёдра и гряда позвонков – даже не шелохнулся. Из цветущих над ними кустов бугенвиллеи появилась женщина, мать пацанов – кто-то из местных властей – поманила зверя пучком зелени, и его громадная туша вздыбилась из ила, будто некая геологическая формация. Сэндс услышал звук автомобильного двигателя и хлопанье дверей. Впрочем, это он понял уже постфактум. Направляясь к дому, встретил Хао и Миня – они вышли на его поиски. Хао сжимал в охапке несколько писем. В движениях у Миня имелась какая-то странная нерешительность, некое скорбное осознание того, что дядю и хозяина дома стоило бы оставить наедине, – и Шкип спросил:

– Что такое?

– Мистер Шкип, должно быть, вам пришло известие о том, что полковник умер.

– Умер?

– Случилась беда. Мы узнали это от господина сержанта. Он передал мне для вас письмо.

Утратив дар речи, Шкип провёл их в столовую, и все трое сели за стол. Один из конвертов пришёл без марки. Он разрезал его своим бойскаутским перочинным ножом.

Шкип…

Тут одни ребята с Трёх Верхних Этажей вытащили меня из нафталина и решили позадавать мне вопросики. Похоже, новости у нас хуже некуда. Говорят, полковник-то всё. Не довёл до конца свою миссию.

Кто-то выбил старикану пробки, а вот кто именно – они там не в курсе. Ну, это с их слов.

На этом у меня пока всё. Постараюсь разнюхать побольше. Как только узнаем, что да кто, передам тебе весточку – и, бля буду, уж придётся тогда мне замарать руки. Всю кровушку из этого пидораса высосу!

Б. С. Шторм

– Не верю. Не могу поверить. – Однако на деле Шкип верил.

– Это мистер Джимми так сказал.

Шкип принялся подыскивать слова и как бы со стороны услышал собственный голос:

– Госпожа Зю готовит обед.

Ни Хао, ни Минь ничего не ответили.

– Где Чунг?

Хао сказал:

– Он на Меконге. Мы забрали его.

– Он об этом знает?

– Ещё нет. Туда Минь поедет.

– Могу дать тебе для него немного денег.

– А много и не надо.

– Договорились.

– Госпожа Зю… вы поели? Я ей скажу. Сварит супа. Я ей скажу.

Пораженный способностью ничтожных физиологических потребностей заглушать столь глубокие переживания, Шкип приказал подать к столу суп и рис. Гости ели медленно и как можно тише, в то время как сам он не уделил пище никакого внимания и вскрыл два других конверта, которые, как выяснилось, содержали три письма и одно стихотворение:

30 января 1969 г.

Дорогой Шкип,

Пишет тебе пастор Пол из Первой лютеранской церкви у нас в Клементсе. Надеюсь, ты позволишь называть себя Шкипом, и, надеюсь, ты не против, если я напишу тебе несколько слов о твоей замечательной матушке. Сижу я сейчас у себя за письменным столом и вспоминаю, как она, бывало, навещала меня и садилась на стул прямо рядом с ним. Можно сказать почти наверняка, она и сейчас незримо пребывает в этой комнате, по крайней мере, в духовном плане. Я только что пришёл с её поминальной службы. Поистине вдохновляет то, в скольких сердцах оставила она след, сколько жизней обогатила своим тихим и скромным присутствием.

Лично я с тобой не знаком, но твоя мать была всем нам в церкви очень дорога. Не то чтобы она неукоснительно посещала воскресные богослужения, однако по разу – по два в неделю заглядывала ко мне. Приходила после обеда лишь с тем, чтобы поздороваться и поболтать, и часто спрашивала меня о проповеди, которую я готовил к следующему служению. Когда разговор заходил о том, о чём я думаю и что собираюсь сказать, это обычно означало: в следующее воскресенье стоит готовиться к тому, чтобы обратиться к пастве с более задушевным словом. Так естественным образом влияла одна лишь её близость. И пусть я и не могу назвать её прилежной прихожанкой, многие воскресенья она осеняла нас своим духовным присутствием. И дух её пребывает с нами и поныне.

Последние три месяца или около того твоя мать сделалась очень духовной. Похоже, у неё совершился духовный поворот. Казалось, она что-то почувствовала, как будто дух её ощутил, что её земной путь поворачивает к дому. Надеюсь, мои слова не покажутся тебе неуместными или сказанными «не в склад и не в лад», как говорят ребятишки.

Прилагаю эту записку к листку, что она сама собиралась тебе отослать. Я нашёл его сложенным и готовым к отправке. Конверт не был запечатан, но адресован он тебе, поэтому я наклеиваю штамп и отправляю его адресату (сам я его не читал).

Пол Коннифф,

пастор Первой лютеранской церкви г. Клементс

(«Пастор Пол»)

Дорогой мой сынок, Шкипер!

Сегодня воскресенье. Я прочла в воскресной рубрике «Канзас-Сити таймс» стихотворение одного поэта, умершего шесть лет назад, о котором никогда прежде не слышала. Вырезала бы его из газеты и послала тебе, но печатную версию мне хотелось бы сохранить для себя, поэтому перепишу его от руки, и тебе – уж не обессудь! – придётся разбирать мой почерк.

Я написала тебе три или четыре письма, которые пришлось выбросить, потому что я подумала, что их содержание приведёт тебя в уныние. Знаю, ты занят трудом на благо родной страны (по крайней мере, в том виде, в каком ты его себе представляешь). В любом случае, я на это надеюсь. Надеюсь, что вы не просто так там застряли. А то ведь, бывает, увязнут люди в чём-нибудь, да так и не отыщут подходящего способа выбраться… Ну вот, опять я начинаю! Довольно, с меня хватит.

На следующей неделе у меня намечено два приёма к врачу – в понедельник и в четверг. Они любят брать у пациентов анализы. Ничего серьёзного, плановая проверка. Надо сказать, у меня не было проблем со здоровьем с самого «критического возраста». Вам ведь там оказывают качественную медицинскую помощь, правда? Уверена, вам предоставляют всё в лучшем виде.

Ну ладно, вот и стихотворение. Рифмы в нём нет, и чтобы прочувствовать, нужно перечитать его несколько раз снова и снова. Предупреждаю – оно грустноватое!

ВЕСЕННИЙ ПЛАЧ ВДОВЫ

автор: Уильям Карлос Уильямс (1883–1963)

Скорбь – мой собственный сад,

где молодая трава

полыхает, как полыхала

часто до этого, но

не таким холодным огнём,

как окружает меня в этот год.

Тридцать пять лет

я прожила со своим супругом.

Слива сегодня бела

От множества цветов.

Множество цветов

Отягощает ветви вишни

и окрашивает одни кусты

в жёлтый цвет, а другие в красный,

но печаль в моем сердце

сильнее, чем они,

хоть и были они моей радостью

прежде, сегодня я их не замечаю,

а отвернулась и уже забыла.

Сегодня мой сын мне рассказал,

что на лугах,

на опушке тёмного леса

далеко отсюда он видел

деревья все в белых цветах.

Я чувствую, что хотела б

Пойти туда

и упасть в те цветы

и погрузиться в болото, что рядом с ними.[127]

Я предупреждала! Оно очень печальное! Так что не буду-ка я его лучше отправлять. Вот я прочитала его и села у окна, положив руки на колени. Так сильно я расплакалась, что слёзы потекли мне на руки, прямо на руки.

И я подумала: что ж, это стихи. В стихах не обязательно должна быть рифма. Они лишь должны будить в тебе воспоминания и выворачивать душу наизнанку.

С мыслями о тебе,

Мама

Дорогой Шкип,

Думаю, ты слышал, что мирская жизнь тянет вниз духовную. Так все говорят. А вот чего, кажется, никто не понимает, так это того, что всё работает наоборот, что это духовная жизнь разрушает мирскую. Придаёт каждому удовольствию неприятное послевкусие. Единственное, что представляется правильным, – это стремление к Господу, хотя это последнее не всегда кажется приятным или хотя бы естественным.

Так что вот, я всего-то на минуточку хочу побыть женщиной, повести себя так, как естественно вести себя женщине, а через десять секунд после того, как я ей побуду и так себя поведу, мне хочется лишь одного – убежать от всего этого к Господу. Которого я так не люблю. Ты мне нравишься куда больше.

Но я должна исполнять Господнюю волю. А Господняя воля для меня – это делать всю работу, что лежит у меня перед носом. Романтические отношения к ней не относятся. Убежать бы отсюда к нашей любовной интрижке! Убежать в Каокуен…

Ты понял, о чём я? Может, да. Может, нет.

Я могла бы сказать и больше, но просто повторила бы те же мысли другими словами.

Кэти

P. S.: Я подбросила монетку на удачу и адресовала эту записку Уильяму Сэндсу. Может, ты её получишь, а может, и нет.

Шкип внимательно рассмотрел конверт. Письмо прошло через американское почтовое отделение в Сан-Франциско.

Придётся раз и навсегда попрощаться с женским полом. И со многим другим.

– Уверены, что полковника больше нет? Что он мёртв? – спросил он у Миня.

– Да. Если бы он был жив, я бы всё ещё это чувствовал. – Минь отложил палочки для еды и нежно прикоснулся к груди, чтобы указать, чем именно.

– Я понимаю, о чём вы.

– Полковник умер. Сердцем чувствую.

– Да. Определенно. Я это тоже чувствую.

Шкип окинул комнату взглядом, всматриваясь в плитку пола, в стены, в затянутые паутиной вентиляционные отверстия в карнизах, ища разгадку – что же сулят грядущие дни?

Всё, что находилось у него перед глазами, внезапно и необъяснимо было перекрыто одним-единственным никак не относящимся к делу воспоминанием о моменте, который он пережил много лет назад, когда ехал с однокурсниками из Луисвиля в Блумингтон после гулянки на выходных: в руках баранка, на часах три ночи, янтарные лучи фар на пятьдесят ярдов разрезают лежащую впереди безмолвную тьму. Дует обогреватель, в закрытом салоне стоит густой, пьянящий запах молодости. Его друзья уже спят, а он ведёт машину, по радио звучит музыка, а весь мир окутывает усыпанным звёздами покрывалом бескрайняя американская ночь.

* * *

Утром семнадцатого марта, за день до дня рождения тёти Зянг, капитан ВВС Республики Вьетнам Нгуен Минь сидел с миской лапши за одним из множества столиков под навесом на большом автовокзале в сайгонском районе Тёлон. Он был голоден. Лапша была вкусна. Он подхватывал её палочками, засовывал в рот и втягивал вниз по пищеводу, после каждого глотка утирая подбородок белым носовым платком.

От вида дымящихся горшков с рисом и креветками, ото всех этих автобусов, всего этого бензинового чада и воя клаксонов голова шла кругом… Возможно, его чувствительность обострилась – хотя и самую малость – потому, что он не любил возвращаться домой.

Два унтер-офицера США строили вьетнамских пехотинцев, патрулирующих автовокзал Тёлон. Со времени наступления коммунистов в мае прошлого года, начавшегося всего через пять месяцев после большого Тетского удара, количество патрулей увеличили вдвое. Оба сержанта отошли в сторонку вместе с командиром патруля и сели прямо на землю, чтобы побеседовать. Соотечественники Миня сидели на корточках, не отрывая пяток от земли и обхватив руками колени.

Сейчас со смерти полковника прошло уже больше месяца. За весь прошлый год он видел его от силы несколько раз, однако полковник оставался для него более чем реальной фигурой. Без фигуры полковника, маячащей между его взором и этими американцами, они предстали перед ним как есть: праздными, растерянными, простодушными, бестолковыми – чудовищными младенцами с заряженным оружием в руках. Сама мысль о том, что эти люди в принципе могут сражаться на чьей-либо стороне, была предельно дурацкой.

В автобусе он выбрал место у окна, немного приоткрыл стекло и застегнул ворот рубашки. Машина выехала из города по трассе № 7 – хорошей дороге, построенной американцами; мимо проносились повозки, запряжённые ослами, велорикши, трёхколёсные фургончики; рисовые чеки, по которым, прочерчивая в грязи борозды однолезвийными плугами, неспешно брели буйволы, а из зелени уже засаженных участков торчали головы серых и белых цапель; женщины, торгующие бензином в стеклянных банках; каменные печи, в которых дымился, обращаясь в угли, сухой хворост, – у таких же точно печей прямо сейчас, вероятно, хлопотали его тётушки и двоюродные сёстры, готовя праздничное угощение ко дню рождения тёти Зянг. Дядя Хао хотел, чтобы он уладил там вопрос о владении и аренде дома – вопрос, который многие годы лежал задвинутым в долгий ящик, но вот теперь дяде вдруг взбрело в голову во что бы то ни стало с ним разобраться. А ещё он должен был поговорить с этим человеком по фамилии Чунг и послать его в Сайгон.

И зачем было ехать на автобусе? Дядя ведь до сих пор имел в пользовании чёрный американский «шевроле», так что они могли бы вместе отправиться на автомобиле… Да потому, что дядя Хао был трусом и боялся, что дядя Хюи сожрёт его с потрохами. Во время последней поездки Хао как мог избегал встречи с шурином. Высадил этого своего Чунга, поселил его в комнате над какой-то закусочной, и вот уже месяц Чунг томился там среди чужих людей, если только ещё не сбежал.

Минь сошёл на обочину, купил булочку и чашку чая в лавке – хозяйка вспомнила его, расспросила, как поживает его родня, и сказала, что речные трамвайчики в эти дни снова ходят, но не в таком большом числе. Деревня находилась в трёх километрах вниз по течению мутно-бурой реки. Он двинулся пешком. После города запахи ощущались совсем иначе. Вонь стоячей воды, чад от горящих груд валежника и мусора, даже, кажется, смрад куриного помёта навевали чувство чего-то легендарного. Всё это уносило… но куда? Сюда же. Но не в настоящее. Здесь удил он когда-то рыбу, развалившись на широкой буйволиной спине, а брат Тху в это время, сидя рядом, запускал воздушного змея, трепыхавшегося на ветру где-то в вышине… Уже тогда их лески тянулись в противоположные стороны – точно так же разошлись потом и жизненные пути. Один пошёл в старшую школу, а затем – в лётчики, другой – в монахи.

Движение на реке было вялым. Проплыл мимо ялик, которым управляла, держась на мелководье, старуха со сморщенным по-старушечьи лицом – каждый новый толчок шеста грозил вышибить из неё дух.

Минь шёл под серым небом, а к горлу саднящим комком подкатывало горе. Он вступил в банановую рощу, сорвал три фрукта, съел и швырнул кожуру в воду – точно так же, как они с Тху, бывало, делали в иные, лучшие годы, в ином, лучшем мире.

В который уже раз Минь представил себе, как брат сгорает заживо – тело Тху объято огнём, охвачено снаружи ужасающей болью, которая затекает внутрь через ноздри. А через миг – вот как обезьяна на мгновение держится руками за две ветви, после чего отпускает первую и цепляется за вторую – через миг у него уже нет тела, весь он от головы до пять превратился в огонь…

Лапвунг был не просто деревней. В нём имелись обширная пристань, рынок, несколько магазинов – всё то же самое, всё, как он и запомнил.

Чунг Тхана застал он обедающим за единственным столиком в закусочной. Напротив от гостя сидела хозяйская дочь, сама без еды, и смотрела на него пустым взглядом.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– С вашей комнатой всё в порядке?

– Заходите да посмотрите.

Они вышли и поднялись по боковой лестнице. На площадке с видом на задний двор Чунг сказал:

– В комнате тесно. Давайте поговорим здесь.

– Хорошо.

– Мне не стоит больше здесь оставаться. По всей округе орудуют вьетконговцы. К настоящему времени партработникам, должно быть, уже сообщили о некоем одиноком мужчине, который проводит тут какое-то маловразумительное агрономическое исследование.

– Вас хочет видеть Хао.

– Он здесь?

– В Сайгоне. Он вас встретит там завтра.

– Я поеду с вами?

– Нет. Завтра утром выходите к шоссе и садитесь на самый ранний автобус до Тёлона. Хао встретит вас на вокзале.

– Если только получится отсюда выбраться. Эта девушка хочет выйти за меня замуж. Каждый день подаёт мне обед и расспрашивает, что нового я узнал в деревне. Я заврался вконец. Всё это слишком расплывчато. Я всю ночь читаю, а утром одеваюсь, завтракаю и ухожу спать в поле до полудня.

– Вы боитесь?

– Я думаю о задании.

Минь поверил.

– Господин Тхан, полковник мёртв.

Чунг предложил:

– Не желаете сигарету?

– Спасибо.

Минуту, пока Чунг раздумывал над ответом, они курили в тишине, но вот он сказал:

– Он был вашим другом. Вам грустно.

– Мне грустно, а ещё это значит, что вам не завершить свою операцию.

– Я могу взяться за что-нибудь ещё. За какую-нибудь другую операцию.

– Хао о вас позаботится.

– Какие у вас на меня планы?

– Дядя Хао назначил какую-то встречу. Дал мне инструкции.

– Эти инструкции исходят от другого американца?

– От Шкипа Сэндса? Нет.

Чунг молчал.

– В чём дело?

Чунг отшвырнул сигарету, скорчил кислую мину и оставил вопрос без внимания, но Минь-то знал, в чём дело. Чунг принял окончательное решение, переступил черту – и на той стороне обнаружил полковника мёртвым.

– Господин Тхан, полагаю, у моего дяди есть несколько контактных лиц из числа американцев. Я знаю, что ваша дружба крепка. Хао о вас позаботится. Хао за вами присмотрит. – Он знал, что такого говорить не стоит, но сила этого человека вызывала жалость.

Минь оставил двойного агента на произвол судьбы и пошёл по тропке вдоль старого канала. Впереди какой-то старик тащил за кольцо в носу водяного буйвола, и Минь последовал за ним; животное пошатывалось в каком-то диком ритме, и сердце Миня наполнилось состраданием. Тот же густой дым от мусорных куч, те же дома с соломенными крышами, а вот и дядин дом, крытый оранжевой глиняной черепицей, потускневшей от плесени: невысокие ворота нараспашку, метровая ограда из шлакоблоков увенчана зелёной чугунной решёткой, на вершине каждого прута – теперь ещё более ржавого – по остроконечной геральдической лилии; сетка высотой по пояс, отделяющая этот дом от соседских жилищ по обе стороны; палисадник с небольшим деревянным святилищем и дюжиной или около того декоративных деревьев бонгмай, которые, как поговаривают, приносят удачу, но на практике это почему-то не подтверждалось; наконец, всё то же самое крыльцо с колоннами, выложенное блестящей изразцовой плиткой серо-фиолетового оттенка, который он по-прежнему находил весьма успокаивающим.

Как только Минь вошёл в ворота, от него тут же опрометью кинулись бежать трое ребятишек, словно у него было ружьё. Перед там, как войти в дом, он сбросил башмаки, снял носки и сложил их у дверей.

В котле над огнём стирали одежду две девушки – его двоюродные сестры, которых он не различал в лицо. Тётя Зянг стряпала под навесом. Крики детей привлекли её внимание, и она направилась к нему через двор, вытирая руки о рубашку, и крепко схватила племянника за запястья.

– Я же сказал, что приду.

– Нет, ты мне не говорил!

– Я написал вам письмо.

– Это было так давно! Но да, теперь верю.

– Я сдержал обещание.

– Пойду разбужу твоего дядю.

Тётя проводила его в гостиную и ушла. Его глазам предстал всё тот же самый жертвенник в небесно-голубом ящике на всё том же самом чёрном лакированном шифоньере, выше его на полметра. Внутренние стенки алтаря украшали всё те же зеркала, расписанные геометрическим орнаментом. Рядом – всё те же огромные канделябры, чаши с фруктами, длинные палочки благовоний в латунной горелке в форме льва, множество маленьких вотивных свечек и такое же маленькое деревце бонгмай, растущее в вазе, – возможно, всё тот же самый бонгмай, который запомнился ему в детстве, хотя точно сказать было нельзя.

Дядя вышел из хорошей спальни – той, что находилась внутри самого дома: выглядел он сонным и безобидным, тощим и смуглым, почти не изменившимся – затянул на ходу ремень своих длинных штанов, застегнул рубашку и ничего ему не сказал. Тётя Зянг шла следом, нервно поглаживая мужа по голове. Голова была маленькая, лицо – круглое, всё его черты как бы сбегались в кучку к его середине. Как и всегда, дядя сохранял невозмутимый вид.

Все трое, не обуваясь, уселись на каменный пол, стали пить чай и есть сладости из большой позолоченной пластмассовой миски, сделанной в виде короны какого-то сказочного короля. Тётя Зянг расспрашивала Миня о его личной жизни и перспективах женитьбы, о службе в военно-воздушных силах, о великом генерале Фане – но ни разу не поинтересовалась судьбой своего брата Хао. Дядя Хюи почти всё время молчал. Минь не счёл необходимым упоминать о доме и неоплаченной аренде. Как-то неловко было признавать, что после стольких лет отсутствия он смог вернуться только потому, что Хао отрядил его сюда по делу.

Через полчаса дядя Хюи спросил:

– А что там у нас насчёт еды?

– Уже иду, – сказала его жена, и все трое поднялись с пола.

Дядя повёл его по садовым тропинкам и по пути с гордостью представлял племянника людям, которых Минь знал с самого детства. Все спрашивали, почему это сегодня, в годовщину рождения любимой тётушки, он решил не надевать формы. В доме младшего брата дяди Хюи женщины оставили их одних, а несколько родственников-мужчин собрались поприветствовать возвратившегося пилота. Брат этот, по имени Туан, хотя и назывался дядей Миня, не приходился юноше роднёй. В жизни Туана, похоже, произошли изменения. Всего его как-то перекосило. Может, у него случился инсульт. Вся его правая сторона как будто оплавилась – и веко, и плечо, и нога, прогибающаяся в колене. Левый же глаз был широко распахнут и не моргал. Может, дядя получил ранение. По словам американцев, по всему течению Меконга со времён Тета действовали вьетконговцы, хотя Минь и не был в этом столь уверен. Возможно, дядя Туан и сам состоял во Вьетконге. Юноша ни словом не обмолвился о его инвалидности. Как и никто другой. Мужчины курили сигареты и пили чай из крохотных кофейных чашечек. Когда один из мужчин спросил Миня о его тёте и дяде в Сайгоне, дядя Хюи бесцеремонно прервал учтивый рассказ Миня об их семейном счастье:

– Он сдаёт мне в аренду дом без земли. Мне приходится арендовать землю у старого Шанга. Шанг получает сорок процентов от моего урожая. И Хао ещё думает, будто это он страдает!

Они вернулись в дом, и Минь лёг вздремнуть на постель, в которой проспал всё детство.

Проснулся он в замешательстве. Где-то хрипло, как удавленный младенец, распевал горловые трели потомок знакомых ему с детства петухов, и на секунду он подумал, что сейчас рассвет. За стенами смеялись и перекликались детские голоса. Съехалась всё семейство – должно быть, дело шло к вечеру. Почти все стены комнаты, сколоченные из грубых досок и крытые жестью, занимали большие окна, так что Минь отодвинул сетку, сел и увидел в нескольких метрах надгробия, под которыми покоились оба его двоюродных дедушки. В этой самой постели он спал со своим младшим братом.

Запах от простыней шёл свежий, но они покрывали всё тот же самый матрас, остро бьющий в нос затхлым духом пера и застарелого пота, а над головой была та же самая оцинкованная жесть для выпечки, под которую переселились они с Тху, когда умерла их мать, в семье, которая не была им родной семьёй. Положение чужаков сблизило их друг с другом настолько, насколько бывают близки только дети, лишённые всякого понимания того, что время когда-нибудь раскидает их в разные стороны.

В пять часов вечера дядя Хюи созвал семью в гостиной.

Все стали ждать, пока он зажжёт свечи у алтаря перед домом, двигаясь среди своих авокадовых и кумкватовых деревьев, лавируя между соседских брюк, блузок и футболок, которые сушились на разноцветных пластмассовых вешалках на ограде из сетки. Он поклонился духам предков, вошёл в гостиную, никого не поприветствовав, прошествовал через весь дом, чтобы постоять перед могильными памятниками на заднем дворе, а потом вернулся и положил на пол во главе залы две подушки. Скрестил ноги и сел перед ними, не сгибая спины. Остальные – дети, тётушки, двоюродные братья и сёстры, вся семья, над которой он главенствовал, – расселись вдоль стен, самые младшие – за пределами комнаты, окружив оба крылечных столба и прислонившись к ним спинами, словно пленники, привязанные к деревьям. Вся семья, не говоря ни слова, внимала дядиным речам. Обратился он лично к Миню.

– Моя сестра и муж моей сестры всегда были несправедливы по отношению к этой семье, – молвил он. – Ты тоже несправедлив к этой семье. Твой отец ходил в старшую школу, а я тем временем пахал и собирал урожай. Когда он умер, это списали на болезнь, которую он подхватил, пока был в горах, но я считаю, что его поразил смертельным ударом дух нашего отца, который умер от непосильных трудов вместо того, чтобы бросить рисовые поля, где должен был горбатиться его сын, мой брат и твой отец вместо того, чтобы ходить в старшую школу. Моя сестра вышла замуж за твоего дядю Хао, торговца, чтобы её сыновья жили в городе и получили образование в школе, чтобы они были готовы к процветанию. Её мужу Хао этот дом не нужен. Он достался ему в наследство от отца. Муж моей сестры, Хао, никогда здесь и не жил-то. Бывал здесь в детстве наездами, а потом, когда умерли его дед с бабкой, перестал приезжать совсем. Тогда этот дом стоял пустым. Затем умер отец Хао. Муж моей сестры, Хао, остался последним из всего их рода. У него не было сыновей, которые могли бы унаследовать его богатство. У него больше нет семьи. Он называет нас своей роднёй, но обращается с нами как с лошадьми и буйволами. Люди, которых ты видишь здесь, в этой комнате, присматривали за этим домом для Хао, для мужа моей сестры. Этот дом рассыпался бы от старости и был бы смыт муссонами, стены рухнули бы под сетью лиан и ничего бы здесь сейчас не стояло, если бы не наши каждодневные труды. Видишь вот эти вот мозоли у меня на руках? Видишь сгорбленную спину моей жены? Видел, как моя жена смахивала пыль со стен этим утром после того, как сходила на рисовые чеки и обратно? Видел, как она готовила тебе чудесное угощение, чтобы ты разделил его со всеми нами? Видишь перед собой накрытый стол? Чуешь восхитительный запах супа? Посмотри на эту курятину, на собачатину, на фрукты и понюхай пар, идущий от риса, – видишь, как взмокло у неё лицо? Вот так же и все, кого ты видишь в этой комнате, гнут спину для того, чтобы вы, остальные, могли жить в городе. Мы не платим за аренду. Такова наша договорённость с моим зятем Хао. Мой зять сказал нам, что наша забота о доме и составляет плату за аренду. Все мы и так уже отработали больше положенного. Вместо того, чтобы пахать как лошади и буйволы, надо было бы нам расплатиться сполна за аренду и позволить окружающим нас стенам разваливаться на куски. Я вообще подумываю поджечь это здание. Спалить его дотла. Этот человек, Хао, посылает тебя сказать мне, что я должен купить свой собственный дом, и ты приехал без малейшего почтения и любви к своей родне, чтобы передать мне его сообщение. А сейчас ведь военное время. Нам не на кого рассчитывать, кроме нашей родни. А ты человек, лишённый любви и почтения, сын вора, который отнял у меня возможность получить образование, и холуй вора, который отнимает у нашей семьи единственный кров. Когда я сожгу это здание, которое больше не служит нам домом, потому что он его украл, все, кто сидит здесь сейчас, умрут. А ведь твоя тётушка приготовила для тебя чудесное угощение. Прими пищу под этой крышей, а затем вернись в город и скажи этому человеку, за которого вышла моя сестра, что у него нет семьи, кроме его жены, потому что это здание превратилось в пепел, а каждый из нас – мёртв.

Дядя разжал лодыжки и поднялся на ноги, скрестив руки на груди.

Минь сказал:

– Спасибо, дядя.

Дядя Хюи хлопнул в ладоши, подошёл к столу и взял себе из стопки плоскую фарфоровую тарелку. Остальные в молчании последовали его примеру, наполняя свои тарелки или плошки фруктами из общей кучи, дымящимся рисом и супом, кусочками собачатины и курятины.

Некоторые дети были слишком малы, чтобы понять дядину речь. Эти поели быстро, оставили свои миски на полу и пустились со смехом носиться по двору, то и дело возвращаясь обратно за новой порцией. Ребята постарше тоже включились в игру. Взрослые заговорили о другом: сначала из любезности и смущения, потом – с искренним интересом, наконец – даже с некоторым воодушевлением. Девушки запели песни. Дядя предложил Миню, чтобы тот передал Хао: и сам дом, и его обитатели уничтожены американской бомбой. Минь поблагодарил его повторно.

Когда он проснулся на следующее утро, дядя уже ушёл на рисовые чеки. Вместе с тётушкой и несколькими кузенами и кузинами Минь выпил кофе, обнялся со всеми по очереди и двинулся по тропинке вдоль канала к дороге в город, где ему предстояло объяснить дяде Хао, что выбивание денег из дяди Хюи не стоило затраченных усилий.

* * *

Шкип опустился на колени у открытого бокса, стал один за другим вынимать лотки с картотекой – в нос ударил терпкий дух бумаги и клея, к горлу подкатила лёгкая тошнота и гнев за многие месяцы, в течение которых приходилось ему дышать этими запахами (как теперь выяснилось, напрасно) – нашёл букву Д, бегло пролистал карточки, отгибая края, и выдернул три записи, выполненные дядиным рубленым почерком:

ДД

И восстал над Ковчегом дымовой столп, похожий на кедр. И столь прекрасное благоухание нёс он миру, что воскликнули народы: «Кто эта, восходящая от пустыни как бы дымовое древо, окуриваемая миррою и фимиамом, всякими порошками мироварника?» Песня Песней 3:6

ДД

И покажу знамения на небе и на земле: кровь и огонь и пальмовые деревья дыма. Солнце превратится во тьму и луна – в кровь, прежде нежели наступит день Господень, великий и страшный. Иоиль 2:30, 31

ДД

«Столп облачный» – Исход 33:9, 10. Букв. – «древо дымовое».

С гибели полковника минуло теперь уже шесть недель, и на вилле Буке царило состояние беспорядка и бессмысленного похмелья, придающее заточению Шкипа какой-то новый оттенок. Раз в неделю приезжал Хао с журналами и открытками с соболезнованиями по поводу смерти Беатрис Сэндс. Со стороны РЦОБа, или на кого там работал Кродель, относительно вопроса об участии Шкипа в какой-то сомнительной комбинации не замечалось никаких телодвижений. Разумеется, раз уж главный комбинатор приказал долго жить, следовало надеяться если не на прощение, то, по крайней мере, на послабление. Он всё ждал, когда Хао привезёт повестку о вызове. Но время шло, а ни от каких органов власти не было слышно ни словечка.

Тем временем Сэндс посчитал нужным составить для «Стадиз ин интеллидженс», печатного органа Управления, набросок своего рода биографии – чего-то более пространного, проливающего более обильный свет на жизнь и судьбу полковника Фрэнсиса Ксавьера Сэндса, нежели один-единственный абзац некролога в соответствующем разделе «Ньюсвика», вышедшего десять дней назад. Он сел за стол в комнате наверху, которую в последнее время занимал двойной агент полковника Чунг, и открыл записную книжку на пустой разлинованной странице. Что он знал такого, чего не знали в «Ньюсвике»? Кусочек оттуда, кусочек отсюда… Тётя Грейс, которая породнилась с их семьёй через брак, рассказывала о том, что род их изначально именовался Шонесси из графства Лимерик, и о том, почему его прадед Чарльз Шонесси предпочёл назваться Сэндсом, и даже был ли он, собственно, Чарльзом, история умалчивала. В Бостон Чарльз приплыл на американском корабле, потому что тогда так делали все, объяснила тетя Грейс, потому что самолётов, сообщила она юному Шкипу, тогда ещё не изобрели; может быть, новоиспечённый иммигрант сошёл на берег вместе с командой и представился гражданином Соединённых Штатов, позаимствовав фамилию (а вероятно, и имя) капитана. Он работал в доках, женился при первой возможности, произвёл на свет двоих детей, девочку и мальчика, и умер в возрасте тридцати с небольшим лет, не повидав толком страны дальше Бостонской гавани. Фергус, его сын, дедушка Шкипа, работал усерднее Чарльза, произвёл на свет больше детей – Раймонда, Фрэнсиса и Уильяма, а затем и двух девочек, Молли и Луизу, – да и прожил дольше, до пятидесяти с небольшим. Все трое мальчиков ходили в начальную школу Святой Марии, и здесь история семьи в том виде, в котором её излагала Грейс, становилась главным образом историей Фрэнсиса, среднего брата. Из школы Святой Марии Фрэнсиса выдворили за какую-то неназванную провинность и сослали на пару лет в государственную школу, также не сохранившую своего названия, а затем он всё же вернулся в старшую школу Святой Марии, где играл на ключевых позициях в футбольной команде, добросовестно соблюдал дисциплину, усердно учился и получил допуск в Нотр-Дам. Падение и последовавшее за ним чудесное искупление грехов превратили Фрэнсиса в выдающуюся личность, предмет всеобщего интереса и пример для подражания – пример того, что можно ударить лицом в грязь, а потом встать на ноги и направиться к Нотр-Даму.

Воспоминания самого полковника были не историями, а скорее историческими анекдотами. Целостного жизнеописания из них было не составить. Он поступил в Нотр-Дам, если Шкип правильно помнил, в тысяча девятьсот тридцатом или тридцать первом году. Снова хорошие отметки, и вот, пожалуйста – студент-первокурсник уже играет в полузащите команды Нотр-Дама во время последнего года тренерства Кнута Рокне. О Рокне полковник мало что рассказывал, и Шкип заключил, что знаменитый тренер не уделял команде первокурсников особого внимания. В середине второго курса Фрэнсиса перевели в основной состав. Обучение он окончил с высшим баллом во всей группе, до этого момента не совершив ничего, чтобы выделиться как-то из числа сильных и старательных юношей, за исключением образования, которое вывело его на новый уровень, вознесло его выше очевидных возможностей, на которые мог рассчитывать бостонец из низших слоёв среднего класса, – работы в доках или службы в полиции, – однако его он, как кажется, сбросил после выпускной церемонии вместе с парадной мантией, чтобы тут же ринуться на поиски приключений.

Неизвестно, какое именно событие сделало из Фрэнсиса безумца и героя, но произошло оно, как заключил Шкип, где-то между 1935 и 1937 годами, в период его биографии, окутанный тьмою неизвестности. Очевидно, тогда он направился на запад. Краем уха Шкип слышал что-то о товарных вагонах и ночлежках для бродяг, о каком-то родео, о каком-то публичном доме в Денвере, о тюремном заключении, о некоем непродолжительном и загадочном браке – в основном от матери Шкипа, Беатрис, и ни слова – от самого полковника. Однако дядя не раз намекал на опыт работы с самолётами – на починку двигателей для летающих цирков[128] и сельскохозяйственных распылителей, на подсобный труд на аэродромах и в ангарах – впрочем, ничего из этого, по его мнению, не заслуживало подробного рассказа, – а также на определённого рода связь с китайскими рабочими в Сан-Франциско во время этого же периода, когда Япония вела войну с их Родиной. Захватил ли его сознание и определил ход всей дальнейшей жизни кто-нибудь из лётчиков или какое-нибудь событие с участием китайцев, Шкип не знал, да и не мог знать; однако в конце 1937 года юный Фрэнсис, которому тогда было около двадцати шести лет, вернулся в Бостон, нашёл работу в доках и записался в Городской колледж на вечерние курсы подготовки к сдаче экзамена для курсантов ВВС. Поступил в армию, проходил обучение в Теннесси на бипланах «Стирмен», а затем – в Миссисипи и во Флориде на низкопланах «Валти Вэлиант», а к 1939 году уже летал в звании капитана на истребителях «Пи-40 Уорхок» и обучался в свободное время (вместо того, чтобы поспать) вождению более крупных самолётов, включая бомбардировщики.

В 1938 году он женился на Бриджед Маккарти, подруге детства. К 1940 году у него уже родилась дочь Энн и был на подходе сын – Фрэнсис-младший, который впоследствии утонул летом 1953 года во время парусной регаты от Бостонской гавани до Нантакета. Шкип ни разу не слышал, чтобы его дядя упомянул об этой трагедии.

В начале 1941 года капитан Сэндс подал в отставку из армии по соглашению между китайцами, правительством США и полувоенной компанией «Сентрал Эйркрафт»[129], чтобы вместе с примерно сотней других американских пилотов сделаться наёмным лётчиком ВВС Китайской Республики в составе американской добровольческой группы Клэра Шеннолта, известной под названием «Летающие тигры», которая поставила перед собой задачу защищать Бирманскую дорогу, снабжающую китайские войска. Каждому американскому добровольцу было обещано в конечном итоге вернуться в армию в прежнем звании и получать шестьсот долларов в месяц в качестве жалования и пятьсот долларов за каждый сбитый японский самолёт. Здесь капитан совершил более сотни вылетов на своём «Пи-40» и получил причитающуюся ему долю награды. Однако в декабре 1941 года – через несколько дней после смерти своего брата в Перл-Харборе – он предложил выйти на замену товарищу, слёгшему с малярией, в качестве пилота модифицированного «Ди-си-3» и поучаствовать вместо него в воздушно-десантной операции английских коммандос, среди которых находился и Андерс Питчфорк; на обратном пути самолёт капитана был застигнут огнём какой-то из весьма немногочисленных японских зенитных батарей и рухнул на рисовые чеки, но, по словам самого лётчика, не раньше, чем ему отстрелили второе крыло. Несмотря на помощь местных жителей, японцы схватили его и заставили – вместе с Питчфорком, также взятым в плен, и шестьдесят одной тысячей других военнопленных – трудиться на железной дороге Сиам – Бирма: терпеть болезни, избиения, пытки, голод. Там-то его как-то раз и накормили куриным яйцом. Затем без объяснения причины посадили на судно, идущее из Бангкока, – возможно, для переброски на Лусон, а возможно, и в саму Японию, но у побережья Минданао капитан сбежал с помощью одной пугающей уловки. Один из пленных за время заточения в почти невентилируемом трюме под палубой сошёл с ума, и их пленители пообещали задраить люк и задушить их всех, если он не прекратит орать. И вот капитан Сэндс, на которого пал жребий, удавил этого человека насмерть. Сбежать было нельзя – тогда бы всех оставшихся ждало наказание; однако капитан, запятнавший душу грехом убийства ради спасения остальных своих товарищей по несчастью, потребовал права совершить хотя бы попытку к бегству – чтобы его подняли через люк вместе с трупом жертвы. Если японцы выбросят его за борт под видом покойника, как надеялся он, то побег останется незамеченным. Уловка сработала. Несмотря на то, что капитан ослаб от года тяжкого труда и жестокого обращения, он проплыл много миль, неделями питался в джунглях подножным кормом и прожил два года в нескольких островных деревнях в море Сулу, после чего ему удалось найти место на грузовом пароходе, который доставил его в Австралию. Потом он сразу же вновь вступил в авиакорпус армии США и вернулся в Бирму для выполнения секретных воздушных заданий, зачастую – совместно с британскими подразделениями коммандос. Заслужил немало солидных наград, быстро поднялся в звании и вышел с войны полковником – Полковником с большой буквы П, железной громадиной, о которую сломалось великое множество молотов.

Склонность к насилию полковник считал неизбежным свойством человеческой природы, а военных – осенёнными особым благословением свыше. Служба в армии в мирное время, должно быть, уязвляла его самооценку. Вскоре после войны повышения в звании прекратились. Ещё одно тёмное пятно в биографии. Для кадрового офицера прекращение стабильного продвижения по службе было дурным знаком, равносильным увольнению. Конкретная причина неприятностей – какой-либо проступок, оплошность или нарушение устава – в его послужной список так и не попала, но общая причина была достаточно ясна. Полковник умел руководить, но был не способен подчиняться.

Насколько понял Шкип, полковник попросился работать в ЦРУ ещё в 1947 году, как только Трумэн основал Управление, но его прошение в течение нескольких лет обходили молчанием, он же за все те годы успел отслужить на многих южных базах ВВС – за этот промежуток времени дядин типично-бостонский выговор мутировал в манеру речи, свойственную лишь ему одному, а пристрастие к спиртному усугубилось ещё сильнее. В начале пятидесятых его всё-таки приняли на службу в Управление – опоздавшего среди сотрудников первого поколения, постороннего без какого-либо опыта работы в УСС, но с огромным багажом службы в Юго-Восточной Азии, над которой тогда поднимал голову Красный Китай. На Филиппинах, в Лаосе, во Вьетнаме и, временами, поначалу – в Малайе с Андерсом Питчфорком и «малайскими скаутами»[130], просто так, забавы ради, причём всякий раз в полувоенном формате и обычно вне поля зрения Лэнгли, сосредоточенного тогда на Восточной Европе и Советах.

На Лусоне он тесно сотрудничал с Эдвардом Г. Лансдейлом – они вместе подавляли возникший там очаг коммунистической угрозы, боевиков Хукбалахапа. Лагеря для военнопленных сформировали его характер: научили верить в себя, на лету овладевать новыми навыками, сражаться без единой мысли о том, чтобы сдаться, и вообще всячески проявлять героизм. Лансдейл сформировал его методы: научил доверять местным жителям, изучать их песни и сказки, бороться за их сердца и умы. Впрочем, что любопытно, а может быть, и загадочно, будучи во Вьетнаме, полковник, похоже, никак не контактировал с генералом Лансдейлом.

Вьетнам стал апогеем полковника – но он же стал его крахом и погибелью. Предоставленный самому себе, он мог бы выиграть тамошнюю кампанию одной левой, но теперь азиатскую угрозу наконец-таки восприняли всерьёз, в Лэнгли зачесались и обратили на неё внимание, в дело вмешался Конгресс. Полковник с горечью высказывался о том, что обещанные выборы отменились, а обещанное воссоединение отложилось на потом. Когда армия США прибыла с более крупными силами, полковник затаился в ожидании. Зеленые береты ему не уступили – видимо, слишком уж широко сформулированными показались его цели и слишком туманными – основания полномочий. Он стал незаменимым помощником для некоторых вертолётных штурмовых групп, а затем, в 1965 году – для Двадцать пятой пехотной дивизии. Королём Каофука. Отдела «Пси». Операции «Лабиринт». Ну и «Дымового древа».

Более всего на свете мировоззрение полковника определилось временем, проведённым с Лансдейлом на Филиппинах. Покорённый силой мифа, он и сам стал мифологическим персонажем: отчасти в жизни, но особенно – после смерти. По словам Нгуен Миня, молодого пилота, которого полковник прозвал Везунчиком, в посёлке Биньдай в дельте Меконга или где-то в окрестностях полковник держал жену. После пленения и смерти полковника от рук вьетконговцев его тело вернули в деревню – либо в назидание всем остальным, либо как дань чести тому, как стойко он вынес последние мучения; труп доставили вдове с вырванными пальцами, глазами, языком и переломанными костями. Жители посёлка, который когда-то был католическим приходом, закопали труп в землю во дворе часовни (сама часовня была в основном из бамбука, и к тому времени от неё ничего не осталось) в гробу из толстых и грубых досок красного дерева, запечатанном дёгтем. Сразу после этого, прежде чем могилу стало можно залить бетоном для её закрепления, хлынули дожди – и лили сутками напролёт, что вообще-то крайне редко случается в это время года. Под воздействием ливней и в отсутствие деревьев, которые могли бы укрепить почву корнями, свежевзрыхлённый краснозём могильной ямы стал достаточно жидким, чтобы через три недели после того, как гроб зарыли в землю, тот поднялся на поверхность – и полковник Сэндс воротился с того света. Жители деревни вскрыли гроб и обнаружили под крышкой красивого черноволосого американского пилота с пальцами рук и ног в полном порядке – обнажённого юного полковника Фрэнсиса, целого и невредимого. Обложили его камнями, пробили в его вместилище отверстия, чтобы туда затекла вода, и снова опустили в могилу. Тем не менее, это его не остановило. Снова полили дожди, близлежащий канал вышел из берегов, размыл пустынный церковный двор и унёс потоком гроб вместе с полковником. Видели тот плывущим вниз по реке Хау; видели домовину в Анхао, Каокуане, Кагое; наконец, видели, как гроб с полковником уходит через протоку Диньан в Южно-Китайское море.

Джимми Шторм, как только до него донёсся слух, приехал в эту деревню. Отыскал женщину, которая, похоже, была женой какого-то американца, и поселяне сопроводили его к месту захоронения этого американца. Лежало оно, по-видимому, нетронутым. Но что касается того, кто там покоился, сколько времени и так далее – что касается этих вопросов, то Шторм ушёл ни с чем: по-английски из них не говорил никто, по-французски они говорили очень плохо, а сам он и того хуже – поэтому Шторм покинул деревню, так ничего толком и не выведав. Да и Шкип узнал об этом через третьи руки: через Хао, от Миня, который дал Шторму координаты деревни с могилой.

В то же время Шкип получил известие от тети Грейс, а также заверения «Ньюсвика», что полковника похоронили в Массачусетсе – без воинских почестей, в соответствии с желанием его супруги. Шкип предпочёл миф. В мифе говорилась истина. Дядя был поистине выдающейся фигурой для этого мира – особенно на фоне его собственных представлений об этом мире. Шкип сожалел о том, какую роль поручили ему под занавес – роль предателя среди повстанцев. Под занавес полковник принялся искать причины не только для того, почему операция потерпела неудачу, но и для того, почему у него разбилось сердце, принялся высматривать предательство в самом центре событий и в форме классического преступления чудовищных размеров, а что могло быть более чудовищным, более соответствующим духу древнеримской трагедии, нежели предательство со стороны собственного дома, со стороны племянника, родной кровинки? Слишком широка оказалась его душа для этого мира. Он отказался рассматривать свой провал как типичный случай, отказался от любого сотрудничества с подобными Марку Аврелию: «Люди будут делать одно и то же, – писал старый император, – как ты ни бейся». Полковник сам писал свою биографию крупными мазками, увлечённо следил за сагой о собственных похождениях, гнался за мифом о самом себе по лабиринту туннелей, вторгался в страну фей из детских сказок и возносился вверх по дымовому древу.

Повестка пришла в многоразовом межведомственном конверте, адресованном ему для передачи через отдел «Пси», спустя восемь недель после смерти полковника. Снова обед, снова Фосс. Сэндс ожидал, что будет и Кродель.

Он попросил Хао высадить его на перекрёстке у реки, прошагал пешком несколько кварталов до «Континенталя» и, обильно потея, вошёл внутрь. Рик Фосс уже сидел в холле в искусно вырезанном лакированном кресле. Без сопровождения. Фосс встал и пожал Шкипу руку – с некоторой усталостью, словно это он сам брёл сюда через реки и горы.

– Мои соболезнования насчёт полковника.

– Да уж, вот это был человечище…

– О да, господи. И мне очень жаль.

– Как и мне.

– Как и нам всем. В последнее время у нас одни только потери.

Было всего одиннадцать утра. Сэндс спросил:

– Ещё не проголодался?

– Давай назовём это вторым завтраком – или, может, предварительным обедом? Мне хотелось немного забежать вперёд.

– Забежать вперёд? Почему мне не нравится то, как ты это говоришь?

– Мне придётся съесть свою шляпу.

– Нет нужды. Так мы сядем или нет?

– Подожди. У нас есть где-то пять минут.

– Куда пойдём?

– Дай договорить, ладно?

– Разумеется. А как же?

– Спасибо. Спасибо. Смотри-ка – сказал Фосс, – вот о чём речь. С того момента, как я услышал, что полковника больше нет, я почувствовал себя настоящим куском дерьма. Некоторые думают, будто он был фанфароном, дикарём, неандертальцем. Но не все разделяют такое мнение. Отдельные лица из нашей конторы, например, считают, что он был в своём роде великим человеком. Я не относился к таким людям изначально, но в конце концов оказался в их числе. И сейчас я хочу принести извинения – сколь бы ничтожным это ни казалось. Я был неправ, когда выдал черновик его статьи. Во-первых, статья-то на самом деле была не его. Девяносто процентов текста написал я сам – и ничуть не беспокоился насчёт того, что это выставит полковника в дурном свете. И я думаю, что выдал её, чтобы выслужиться перед некоторыми людьми, которым он не нравился – и которых я теперь считаю кончеными мудаками. И мне чертовски жаль, Шкип.

– Извинения принимаются.

– Ладно, смотри, – сказал Фосс, – тут вот в чём загвоздка. Эта статья привела в движение весь механизм. Итак, теперь его больше нет, так что… будем надеяться, что этого достаточно, верно? Но ведь механизму нужно некоторое время поскрипеть шестерёнками, прежде чем свернуть всё это дело. Дела должны завершать свой ход плавно. Нельзя просто взять и оборвать всё на полуобороте… А тебя, значит, снова вызывают в Лэнгли.

– Это следует расценивать как приказ?

– Верно. Мы отправляем тебя домой.

– Хорошо. Может, в Центре сначала захотят со мной поговорить?

– Подозреваю, тебя ожидает небольшая головомойка.

– На самом-то деле я не имею прямого отношения к Центру. Я служу в отделе «Пси».

– Ты в стране пребывания, вот и всё. На территории театра военных действий. Они захотят, чтобы ты выложил всё им, прежде чем передашь информацию в Лэнгли.

– Какие такие «они»?

– Терри Кродель.

– Похоже, нас ждёт веселье.

– Он хочет проверки на полиграфе.

– А как иначе-то? Всё, что угодно, для пользы дела, – усмехнулся Шкип.

Шкип догадался, что бо́льшую часть оборудования на столе совещаний составляет сам полиграф. Перед ним стоял микрофон на стойке, а рядом – большой магнитофон. Шкип наблюдал, как вращаются его катушки – одна побыстрее, другая помедленнее. Рядом с магнитофоном покоился зелёный берет Кроделя. Сам Кродель был одет в полевую форму спецназа с капитанскими лычками на воротнике.

– Что ж, это, думаю, это… не знаю, что это такое.

– Что – «это»?

– Говорю же, не знаю.

– Вы сказали, у вас возникла мысль.

– Мысль?

– Вы сказал, что думали, будто знаете, что это такое.

– Когда это я такое говорил?

Кродель щёлкнул переключателем на магнитофоне, нашёл нужное место, и голос Шкипа произнёс: «Что ж, это, думаю, это…».

– Вот.

– Просто… я заикаюсь.

Капитан Кродель прервался и на несколько секунд уставился на него, после чего сказал:

– Сгодится. Вполне сгодится. Это была просто проверка.

Он оставил кнопку нажатой, одновременно с этим надавив на какой-то рычаг, и катушки вновь завертелись.

– Вы и правда служите в спецназе? Или это такой карнавальный костюм?

– Это форма.

– Чьё это имущество?

– В общем и целом – РЦОБа.

– Я думал, РЦОБ – это в Маниле.

– Это из их временного магазина.

– А вы, значит, прямо вот всамделишный солдат.

– Да идите вы!..

– Ну так я и пришёл. Вот он я. Здесь. Вопрос в том, где вы?

– Иногда ты сидишь за столом, иногда – в поле, но эта штука, это ваше Дымовое древо – это вам не стол и не поле. Оно произрастает где-то там, в джунглях романтики и психоза. – Кродель остановил запись, сказал: – В этой вашей хуйне, ребята, сам чёрт ногу сломит. – И снова включил.

– Это было всего лишь гипотетическое упражнение. Вариант развития событий. Приём психологической войны.

– Вижу, вы жонглируете терминами. Но это вам не поможет.

– Господин капитан, я здесь не для того, чтобы помогать себе. Я здесь, чтобы помочь вам.

– Под каким прикрытием вы работаете в Пятом корпусе? Какое у вас здесь имя?

– Я здесь под своими собственными документами.

– Без прикрытия.

– Я – это просто я, парни.

– Я хочу, чтобы вы разъяснили мне несколько терминов из этой статьи, озаглавленной… ладно, пока обойдёмся без заголовка. Но всё-таки проясните-ка несколько терминов.

– Во что бы то ни стало, в меру своих возможностей. Если это поможет делу.

– «Изоляция» – это значит просто затыкание ушей пальцами, когда кто-то отдаёт приказ, так?

– Это упрощение, но да, суть именно в этом.

– По сути, исключение себя из административно-командной цепочки.

– Опять же, это упрощение.

– Без административно-командной цепочки мы получаем феодализм. Сейчас мы, конечно, говорим о «бюрократических вотчинах» только образно. Но в данном случае мы считаем, что вотчина действительно существовала. Мы полагаем, что ваш дядя, полковник, был феодальным сюзереном.

Шкип сказал:

– Я считаю, мы зашли в лингвистический тупик.

– Я предлагаю здесь ни много ни мало вредительство.

– Я считаю, мы всматриваемся в лингвистическую бездну.

– Дихотомия «мобилизация – поражение».

– Какая-какая?

– Мобилизация-тире-потери.

– А-а! Да ради бога! «Шевелись – или проиграешь». Да он же всё время так твердит… Твердил, то есть.

– Без командной цепочки команд у нас выйдет военное баронство. У него было своё собственное карманное управление.

– И фраза «шевелись – или проиграешь» это как-то доказывает?

– Статья свидетельствует, что он считал это своим долгом. Он держал свой собственный оперативный отдел – например, курировал убийства на Минданао. И своего собственного, личного двойного агента прямо здесь.

– Где?

– Ну здесь же! Знаете, в таком местечке под названием Южный Вьетнам?

– Что за двойной агент?

– Шкип… я сейчас не о вас!

– Теперь мне от вас делается дурно. Буквально тошно.

– Мы не обвиняем вас в государственной измене.

– Тогда в чём же? Если против меня есть какое-то обвинение, так скажите, в чём меня обвиняют. Зачем мне знать, в чём меня не обвиняют?

– Нам всего лишь нужно знать имя. Если это то имя, которое у нас уже есть, вы это подтвердите.

– Назовите мне имя, которое у вас есть, и я, если смогу, предоставлю вам подтверждение.

– Шкип. Вы ведь работаете на нас.

– Да, это так. Работаю, и с гордостью, но…

– Так что же, Шкип?

– Вы можете понять моё нежелание.

– Нет, Шкип, не могу.

– С того места, где я сижу, область, в которую вы пытаетесь вникнуть, её свойства, параметры, если таковые имеются, – всё это кажется немного… аморфным. Я чувствую, что обязан получить от вас гарантии, что мы сохраним всё… в сфере актуальности.

– Гарантии? Чего? Моя твоя не понимай.

– Скажем так, я не хочу подвергать опасности пересекающиеся интересы.

Кродель снова остановил катушки.

– Чьи интересы?

– Любые. Если таковые имеются.

– Что за дерьмище!

– Я думаю точно так же.

– Ладно. Блядь… – Кродель нахмурился, на добрых тридцать секунд уставился в пол, после чего снова поднял голову. – Я готов прекратить допрос. Вы просто заверьте меня, вот лично вы заверьте меня, что с вашей стороны не проводится никаких несанкционированных операций.

– Это было гипотетическое упражнение. Если бы это происходило на самом деле, всё бы, собственно, уже закончилось. Вот вам моё заверение.

– Всё кончено.

– Так же кончено, как если бы ничего никогда и не существовало.

– Хорошо. Давайте перестанем сношать друг другу мозги. – Кродель возобновил запись. – Касательно этого, как вы говорите, гипотетического упражнения в психологической войне под кодовым названием «Дымовое древо». Во время нашей последней беседы мы говорили с вами о некой картотеке.

– Картотеке?

– Где картотека полковника?

– Картотека…

– База данных для «Дымового древа».

– Откуда вы всё это взяли?

– Что за дурацкий вопрос!

– Я и знать не знаю ни о какой картотеке.

– Что за дурацкий ответ!

– Опишите, что вы имеете в виду. Я готов оказать посильную помощь.

– Какая чушь!

– Я бы сказал, вся чушь здесь исходит от вас.

– Его коллекция карточек три на пять дюймов.

– А-а. Ага. Это были архивы. Не знаю, куда они делись.

– Когда вы в последний раз видели эти материалы?

– На Филиппинах – я кое-что каталогизировал, а потом он их увёз. Уточните там у себя в РЦОБе. Может, кто и знает. Проверьте на базе Кларка. Я их там в последний раз видел.

– Фосс видел эти боксы здесь. В Сайгоне. В полевом офисе ЦРУ сразу после вашего приезда.

– Быть такого не может. Или может, но очень маловероятно. Их приняли у меня с рук на руки на базе Кларка.

– Они были здесь.

– Значит, после того, как я сдал и с рук на руки там, их переправили сюда.

– Шкип. Как, по-вашему, выглядит траектория вашей карьерной лестницы?

– Вроде штопора. Направленного вниз. Можно мне рассказать о картотеке? Картотека эта была архивная, очень устаревшая и не представляющая в настоящее время никакого интереса. Если бы она была у меня, у меня не имелось бы причин её скрывать – ну какой мне резон? Если бы только она была у меня, я бы немедленно передал её вам.

– Знаете, что́ мне нравится в вашей манере поведения? Мы ловим вас на лжи, а вы продолжаете плести её как ни в чём не бывало!

– Назначьте мне встречу. Я вам передам.

– О, встречу-то мы вам назначим.

– Я передам. Ноги в руки и вперёд.

– И ОАМ.

Шкип промолчал.

– Общий анализ мочи.

– А-а. Это пожалуйста.

– В Пятом корпусе участились случаи употребления наркотиков. На крючок может попасться кто угодно.

– Ну так принесите мне баночку, а я туда пописаю.

Кродель остановил запись, встал, склонился над ним, схватился за шнур и выдернул вилку из розетки в стене. Вилка хлестнула его по лицу, он увернулся и помедлил, промаргиваясь, после чего снова сел и сказал:

– Шкип, я в это не верю. Никогда не видел, чтобы кто-то закапывал себя настолько основательно и настолько по полной. И притом без уважительной причины. В чём смысл?

– Не знаю, чувак, просто ну вот есть в вас какая-то черта, которая меня бесит.

– А выходит-то у вас неплохо. Хотелось бы видеть вас на нашей стороне.

– Я не собираюсь притрагиваться к этому дерьму.

– Отлично. Давайте-ка познакомим вас с машиной. Я вернусь.

Он вышел, оставив Сэндса в одиночестве.

Через несколько секунд тот услышал в холле какое-то шевеление. В сопровождении чернокожего из гражданских через открытую дверь прошёл Нгуен Хао.

Десять минут Сэндс сидел один за столом для совещаний, а в голове, не находя точки приложения, беспорядочно роились мысли.

Кродель вернулся с мужчиной средних лет, по всей видимости, штатским, и представил его как Чеймберса – технического специалиста.

– Чеймберс начал работать с такими приборами раньше, чем любой из нас научился врать.

– Что, правда?

– Двадцать с лишним лет, – кивнул Чеймберс.

– Если буду нужен, я ниже по коридору, – сказал Кродель и вышел, а Чеймберс сел рядом с Сэндсом и заглянул под стол. Когда он снова выпрямился, то не спросил, а скорее заметил:

– Вас уже проверяли на полиграфе, так?

– Да. Один раз. Что под столом?

– Просто надо было убедиться, что он отключен от розетки.

– А-а.

– Это пробный запуск.

– А-а.

– Значит, вас проверяли на полиграфе. Всего один раз?

– Да. Для получения допуска к секретной информации.

– Хорошо, теперь что касается этой проверки. Мы, вероятно, проведём вас через те же шаги, которые вы прошли, когда изначально проходили полиграф для получения допуска к гостайнам. Мы стремимся к тому, чтобы проверка доставляла как можно меньше стресса. Другими словами – ха-ха, расслабьтесь, приятель.

– Я совершенно расслаблен.

– Ну разумеется. Тогда приступим. Всего пара вопросов.

– Хорошо.

– Изучали ли вы методы уклонения от разглашения правды во время полиграфирования?

– Мне рассказывали. Но я этому не учился. Я только… скажем так, при мне об этом упоминалось.

– Значит, вы не приходили тренировки на настоящей машине?

– Нет. Ни разу.

– После сеанса вы пройдёте медосмотр. Мы проверим ваш язык на предмет признаков прикусывания, ладони – на наличие следов от ногтей и так далее.

– Я слышал о таких приёмах, но не помню, когда именно следует их использовать. То ли когда лжёшь, то ли когда говоришь правду, то ли…

– Обучали ли вас методам замедления дыхания, сохранения спокойствия при стрессе и тому подобного?

– Не для этих целей. Не обучали. Говорили только: «Сожми очко покрепче, когда грохочут выстрелы, дыши неглубоко, когда сердце бьётся слишком быстро» и всякое такое.

– Итак, первый этап: этот тест состоит из двадцати вопросов. Вопросы у меня с собой, и сначала вы прочтёте их про себя. Мы делаем это для того, чтобы на графике не отобразилась реакция удивления. Вам понятна цель просмотра вопросов перед проверкой?

– Да. Мы исключаем отображение на графике реакции удивления.

Чеймберс открыл манильскую папку и передал её Шкипу. Вопросы были напечатаны на отдельном листе бумаги, прицепленном к внутренней стороне обложки скрепкой. Сэндс пробежался по ним глазами.

– Есть ли на данном этапе что-либо, что вы хотели бы уточнить по поводу процесса?

– Будут ли ещё тесты? Вслед за этим?

– Ах, ну да, хорошо. Сама проверка состоит из четырех тестов: каждый с разными вопросами, хотя некоторые вопросы могут повторяться в последующих тестах или во всех четырёх тестах. Простите. Я забыл об этом сказать. Есть ещё что-нибудь, что вам нужно уточнить на данном этапе?

– Вряд ли.

– Если понадобится что-нибудь прояснить, спрашивайте в любой момент. А теперь… Чтобы заранее ознакомить с процедурой, я собираюсь подключить вас, не заводя машины. Машина функционировать не будет. Вам понятно, что машина функционировать не будет?

– Машина отключена. Да.

– Когда машина заработает, этот рулон станет сдвигаться, и вот эти три иглы будут ходить вверх-вниз, отмечая на графике линии.

– Понятно.

– Вынужден вас попросить: будьте так любезны, снимите рубашку.

Сэндс подчинился и сложил рубашку на подлокотник кресла.

– И часы. Просто положите их на стол. Вы правша или левша?

– Правша.

– Положите тогда, пожалуйста, правую руку вот сюда, на стол. Да-да, плашмя, вот так. – Чеймберс обернул Сэндсу вокруг бицепса манжету для измерения кровяного давления. – Мы будем регистрировать кровяное давление, дыхание и кожно-гальваническую реакцию. Наклонитесь вперёд, пожалуйста. – Сэндс наклонился вперед, и Чеймберс обмотал вокруг его груди бежевую резиновую трубку и соединил её концы с помощью небольшого металлического зажима. – Не слишком туго?

– Нет. Не знаю. Вы технический специалист – вам и решать.

– Вот эти зажимы крепятся у вас на кончиках пальцев. Они показывают температуру кожи. – После зажимов для пальцев Чеймберс осторожно прикоснулся к насадкам, манжете, трубке, кое-где поправил их положение и откинулся на спинку стула.

– Удобно?

– Определённо нет.

– Что ж, удобно и не бывает. Вы же прочитали вопросы, верно?

– Да.

– Возможно, некоторые из них кажутся вам глупыми, а некоторые – неуместными. Ответы на другие кажутся заведомо истинными или заведомо ложными. Таким образом мы получаем информацию о вашей реакции на разные категории. Я лишь должен уверить вас, что всё это имеет смысл.

– Понятно.

– Очень хорошо. На этом этапе нашей пробной проверки я собираюсь зачитать вам вопросы, чтобы вы услышали их в моём исполнении и мы таким образом избавились от случайного стресса из-за каких бы то ни было неожиданностей. Вы не отвечаете на вопросы. Я их вам зачитываю, и всё. Вы можете остановить меня в любой момент, чтобы обсудить любой вопрос. – Чеймберс взял со стола манильскую папку и раскрыл её на коленях. – Готовы?

– Начинайте.

– Вас зовут Уильям Сэндс?.. Вы родились в Майами, в штате Флорида?.. Знаете ли вы, где находятся боксы с картотекой полковника Фрэнсиса Ксавьера Сэндса?.. Закончили ли вы Университет Индианы?

– Прошу прощения.

– Да?

– У меня два высших: диплом бакалавра, выданный в Индиане, и диплом магистра Университета имени Джорджа Вашингтона. Так что я точно не знаю…

– Хорошо. У вас диплом бакалавра Университета Индианы, верно?

– Верно.

– Замечательно. Вопрос будет выглядеть следующим образом: есть ли у вас диплом бакалавра, выданный Университетом Индианы?

– Хорошо.

– Хорошо. Следующий вопрос: знаете ли вы Чунг Тхана?.. Приходитесь ли вы племянником полковнику Фрэнсису Ксавьеру Сэндсу?.. На мне сейчас рубашка с короткими рукавами?.. Нравится ли вам говорить неправду?

– Подождите.

– Да?

– Вопрос о том, прихожусь ли я племянником… полагаю, я же в любом случае остаюсь его племянником, неважно, жив он или нет?

– Хм-м. Знаете что? Это надо будет прояснить. Извините.

Чеймберс встал и вышел из комнаты, прихватив с собой папку.

Сэндс принялся ждать и наблюдать за открытой дверью – сейчас он был уверен, что за ней вот-вот можно будет увидеть кого-нибудь из его знакомых и близких, проплывающего мимо по коридору: Миня, Шторма, Чунга, мать, дядю, отца – целое шествие призраков.

Вернувшись, Чеймберс сказал:

– Мы внесли изменения в два вопроса. Я продолжу здесь свой небольшой сеанс художественной декламации, а потом вы снова сможете прочесть это всё про себя, хорошо?

– Да. Хорошо.

– Знаете ли вы, где находится Чунг Тхан?.. Вы родились в декабре?.. Ваша база находится в деревне Каофук, Южный Вьетнам?.. Знаете ли вы местонахождение картотеки, собранной полковником Фрэнсисом Ксавьером Сэндсом?.. Встречались ли вы когда-либо с человеком по имени Чунг Тхан?.. Есть ли у вас сын по имени Джон?.. Горит ли в этой комнате сейчас свет?.. Был ли когда-либо Чунг Тхан агентом Вьетконга?.. Были ли вы когда-либо свидетелем прямого контакта Чунг Тхана с полковником Фрэнсисом Ксавьером Сэндсом?.. Знаете ли вы, где сейчас находится картотека полковника?.. Есть ли у вас диплом магистра Университета имена Джорджа Вашингтона?.. Известно ли вам вероятное местонахождение картотеки полковника?.. Вот и всё. Давайте мы вас отсоединим.

Когда Чеймберс снял манжету, нагрудную трубку и зажимы для пальцев, а Сэндс сунул руки в рукава рубашки, техник сказал:

– Опросник я вам на некоторое время оставлю. Просмотрите ещё раз вопросы, а я пока что ещё раз отлучусь.

Сэндс сидел и скользил по вопросам невидящим взглядом.

– Если вы застегнёте рубашку, – сказал кто-то, – мы сможем пойти пообедать.

В дверях стояли Кродель и Фосс, и в облике их сквозило нечто от старших братьев, которые только что оплатили ему вход в бордель.

– Что?

– Обедать пора.

– Обедать?

– Сейчас два пятнадцать, – объявил Кродель. – Есть хотите?

– В смысле, сходить куда-нибудь?

– Ага. В «Рекс» или другое какое-нибудь местечко. Давайте сходим в «Рекс».

– Договорились.

– Договорились?

– Я согласен.

– Вам нужна передышка. Вы будете лучше читать, если прослушаете вопросы, а потом на время выкинете их из головы.

– Выкинуть из головы. Да с радостью!

Сэндс последовал за ними по коридору мимо сержанта морской пехоты, клавиатуры с цифрами, электрического замка и дальше вверх по лестнице.

Прежде чем спуститься по ступенькам наружу, Кродель остановился, чтобы надеть зелёный берет и поправить его, чтобы тот сидел поудобнее. Значка на его берете Сэндс раньше не видел: чёрно-бело-серой эмблемы с жёлтой окантовкой. Они двинулись к бетонным заграждениям, и Шкип подметил:

– Волосы-то у вас немного длинноваты для формы по уставу?

– Я нечасто ношу форму.

– А что это у вас там за кокарда? – полюбопытствовал Шкип, указывая на эмблему на берете.

– Центр разработки специальных методов ведения войны имени Джона Кеннеди, – отрекомендовался Кродель.

– И где же он расположен? – спросил Шкип и, когда они вышли за заграждения, бросился бежать, стремительно мчась вперёд, пока не наткнулся на поперечную улицу и не свернул направо, продолжая двигаться по пути наименьшего сопротивления. В месте, где какая-то женщина вела двух своих детей через гущу автомобилей, перешёл на шаг, присоединился к ним, сквозь бешеный транспортный поток они юркнули на противоположную сторону, и тогда он снова побежал, проделал череду зигзагообразных поворотов на девяносто градусов и преодолел таким образом полмили, ни разу не оглянувшись назад. На улице Луи Пастера свернул в парк под сень громадных деревьев и перешёл на походку, усвоенную в бойскаутском лагере: по пятьдесят шагов пешком и по пятьдесят шагов трусцой.

Из-за деревьев он наблюдал за жизнью улицы – и не видел там никого, кроме коренных сайгонцев, охваченных жаждой выживания, продирающихся сквозь сиюминутность. Чтобы добраться сюда, ему, должно быть, пришлось не единожды перемахнуть через мешки с песком на проезжую часть и снова на тротуар, остановиться, развернуться, уклониться влево и вправо, как полузащитник в американском футболе, и столкнуть некоторых из этих прекрасных людей на мостовую, но ни один из этих манёвров в памяти почему-то не отложился.

Выйдя из парка, он поймал такси, обливаясь потом, рухнул на заднее сиденье и велел водителю гнать к автовокзалу Тёлон. В столь поздний час автобусы, вероятно, уже не ходили. До утра, пока движение не возобновится, он укроется в каком-нибудь баре. Или в храме, или в церкви. В публичном доме, в опиумном притоне. Беглец, предатель…

Его туфли из дублёной кожи провоняли водосточными канавами, по которым он бежал. Шкип опустил оконное стекло.

Он сожалел, что придётся не явиться на проверку. Из вопросов, которые для него подготовили, действительно важным и относящимся к делу он счёл лишь один: «Нравится ли вам говорить неправду?»

– Да, – совершенно правдиво ответил бы он.

* * *

Обычно Дитрих Фест обедал в закусочной, где подавали супы, на противоположной стороне улицы Тызо – широкой магистрали в паре кварталов от «Континенталя». Для ужина он уже присмотрел себе несколько местечек получше – заведений с немецким колоритом среди них не нашлось, но, тем не менее, были они достаточно хороши, чтобы начинать беспокоиться о собственном весе. К настоящему времени он изучил все рестораны на расстоянии пешей прогулки. Ездить на такси ему не нравилось. С мальчиками-велорикшами сторговаться было гораздо легче.

Тайником в туалете «Зелёного попугая» Фест воспользовался только один раз – чтобы изменить местоположение следующего тайника. Он выбрал ресторан, расположенный на противоположной стороне площади от «Континенталя»: оттуда можно было наблюдать за входящими и выходящими людьми. Этим секретным хранилищем пользовался только майор Кэн.

Фест сообщил администрации, что его номер слишком мал, и его переселили в другой на западной стороне, где после обеда было слишком светло. В эту ночь он настроил кондиционер на самую низкую температуру, и к утру его шум заглох, а вентиляционные отверстия забились инеем. Фест позвонил вниз и пожаловался. Приехали двое рабочих и сказали: если он установит ручку управления на средний уровень, лёд растает и машина будет работать лучше. С тем они и ушли, а язык, на котором они переговаривались, показался ему резким, гнусавым, скрипучим, чем-то похожим то ли на хныканье, то ли на комариный писк.

Он планировал провести в Сайгоне пару недель. Пробыл же здесь уже почти два месяца.

Каждые несколько дней он приходил в администрацию с новым поводом для переезда в другой номер.

Его объект обосновался в съёмной комнате в смешанном китайско-вьетнамском квартале на окраине района Тёлон.

Через дорогу от места завершения задания располагался один-единственный магазин, где продавались ткани и, возможно, также шились женские платья. Остальная часть квартала по ту сторону дороги представляла собой жилые домики с запертыми дверями и несколько проулков, в которых проводили, наверно, бо́льшую часть своей жизни шумливые женщины и дети – среди контейнеров, стоявших вместо столов, и ящиков, на которых сидели вместо стульев, дымящихся жаровен, протекающих деревянных кадок и бельевых верёвок. Можно было немного постоять и понаблюдать, но на улице не было кафе – соответственно, Фесту было никак не оправдать своё присутствие. Он встал у входа в магазин тканей и сделал вид, будто кого-то ждёт.

Вход в гостиницу ничем не отличался от любой другой деревянной двери в квартале. По соседству на первом этаже владелец заведения вёл в конторе со стеклянными окнами какое-то своё дело, и параллельно следил за комнатами наверху. Майор Кэн называл этого человека «тёмной лошадкой». В одиночестве, покуривая сигарету с видом психоаналитика, кропотливо исследующего глубины собственного подсознания, этот тёмный элемент сидел между двумя электровентиляторами, установленными на стойке с таким расчётом, чтобы не сдуло бумаги. Фесту оставалось только гадать, кто он по профессии – биржевой маклер, юрист, ростовщик: определить её можно было только по китайским иероглифам, нанесённых краской на его окна. Пока Фест стоял на противоположной стороне улицы и вёл наблюдение, в контору вошёл какой-то мужчина с картонной папкой под мышкой, сел в кресло перед стойкой, зажав папку между колен, и стал один за другим передавать владельцу документы.

Через десять минут Фест почувствовал, что привлекает к себе ненужное внимание, и покинул квартал.

К их четвёртой встрече Фест пришёл к выводу, что все его сообщения американцам уходят в никуда. Возможно, все линии связи оборвались. Во всяком случае, у майора Кэна не было способа донести опасения Феста до американцев. Либо же Кэн просто плевать хотел на всю их операцию.

– Мне не нравится наш план действий. Слишком много потенциальных рисков.

– Всегда есть какая-нибудь проблема.

– Я сходил и осмотрел точку. Место весьма непростое. Неоткуда вести слежку. На улице нет ни кафе, ни какой-нибудь съёмной комнаты поблизости, где я мог бы занять наблюдательный пост. Я не чувствую твёрдой почвы под ногами.

Майор нахмурился.

– Мистер Райнхардт, parlez-vous français?[131]

– Нет.

– Ваш английский мне не совсем понятен.

– Когда я буду входить в комнату, я должен быть уверен, что он один.

– Он один – улыбнулся майор. – Он безоружен. Его привёл на это место связной, которому он доверяет. Он не сменит местоположения, пока ему не скажут. Этот связной передал нам ключи. Один – от входной двери, другой – от комнаты.

– Тогда прошу вас выдать мне эти ключи.

– Будет лучше, если я выдам их через четыре дня.

– Ключи у вас?

– Я получу ключи через четыре дня.

– Когда придёт время завершения?

– Через неделю.

– Может, вы поставите кого-нибудь следить за точкой? Мы должны почувствовать твёрдую почву под ногами.

– Что вы имеете в виду? Он не может оттуда выйти. Это единственное место, где он чувствует себя в безопасности. Он в этом убеждён. Можете быть вполне уверены в себе.

Ах ты мелкий желтомордый фигляр! Ты предлагаешь мне войти сквозь запертую дверь с пистолетом в руке и быть уверенным в себе?!

– Можно, я кое-что предложу?

– Конечно, мистер Райнхардт.

– Давайте я вытяну его на улицу, подальше от его комнаты.

– Вытянете? Вы собираетесь его похитить?

– Вызовем его на встречу в точке, которую мы сможем поставить на контроль. Возможно, его связной сможет это устроить. Проследим за точкой заранее, перед встречей. Тогда у нас под ногами появится твёрдая почва.

Майор поджал губы, словно рассматривая сказанное с разных ракурсов:

– Это, возможно, затруднит ликвидацию следов операции.

– Точка должна быть очищена?

– Не вами, мистер Райнхардт! Мы всё предусмотрели. Предусмотрели и согласовали, мистер Райнхардт.

– Вы хотите сказать, что менять план уже слишком поздно.

– Мы уверенно приступим к делу.

На обратном пути к себе в номер Фест остановился у киоска на площади и, не торгуясь, купил большой словарь английского языка объёмом около двух тысяч страниц. На стойке в «Континентале» попросил достать из сейфа свои ценные вещи, и служащий принёс его дорожную сумку с логотипом вьетнамских авиалиний. У себя он достал из сумки орудие и на полную громкость включил установленный в номере радиоприёмник. Было 14:00. Военная радиостанция США передавала сводки о предстоящем полёте на Луну. Он прикрепил к пистолету глушитель, поместил словарь в ванну и произвёл по нему четыре выстрела с расстояния в один метр.

Первой неповреждённой страницей оказалась тысячу восемьсот тридцать третья. Как он и ожидал, с близкого расстояния оружие могло вызвать сквозное ранение. Очередная бредятина. Я, значит, прошу двадцать второй, а эти подсунули мне какую-то гаубицу. Астронавты стремятся к Луне, а я, значит, не могу дозвониться до Берлина!

Телефоны работали; он дозвонился; отец умер.

Два года ждал он этого известия, и всё же эта новость совершенно его ошеломила. Старик продирался вперёд вдох за вдохом, преодолев столько болезней, что, кажется, ничто не могло положить этому конец. Нельзя было утверждать, что его подкосило что-то конкретное. Умер он тихо, лёжа в больничной палате, пока дремал после завтрака. Голос матери Феста, доносящийся из трубки, звучал устало, но в целом безразлично.

Также он позвонил Доре – и, когда рассказывал ей о смерти отца, не смог сдержать слёз и разрыдался.

– Я скоро перезвоню. Телефоны исправны.

Должно быть, прозвучало это так, будто сердце у него разбилось именно из-за хороших новостей о телефонах.

* * *

Поскольку этой гостиницей на четыре комнаты управлял туристический агент-китаец, Чунг предположил, что заведением пользуются китайские предприниматели.

В дневное время на улице было шумно, а после 21:00 или 22:00. – довольно тихо: где-то в отдалении гудело дорожное движение, где-то в отдалении завывали реактивные истребители, где-то намного ближе – над самим городом – тарахтели вертолётные винты. Он никогда раньше не останавливался в городской комнате, сдаваемой внаём. У него были ключ от двери на улицу и ключ от двери его собственной комнаты – оба были привязаны бечёвкой к куску дерева с нацарапанной на нём цифрой 1.

Дверь на улицу выходила на узкую лестничную клетку, ведущую в узкий коридор с высокими потолками и оштукатуренными стенами, двумя комнатами с каждой стороны и санузлом в конце: в санузле имелись раковина, ванна и унитаз. По утрам было слышно, как по коридору топочут чьи-то ноги, а его соседи набирают в ванной воду, отхаркиваются там и плюются, а по ночам было слышно, как обитатель номера рядом кашляет и шагает от кровати к окну, чтобы сплюнуть в переулок.

Заведение было электрифицировано. В верхнем конце лестничной клетки, а также под потолком над ванной висели лампы дневного света, которые горели всю ночь, однако в комнате Чунга таковых не имелось. У него был бутановый фонарь, тонкий матрас на бамбуковом каркасе, круглая куполообразная надкроватная сетка, небольшой квадратный столик, на котором покоился фонарь, ящик деревянных спичек и створка раковины какого-то крупного моллюска вместо пепельницы.

Каждый вечер он ужинал в закусочной через улицу и покупал еды впрок, чтобы протянуть до конца следующего дня. Хао дал ему денег и сказал, чтобы он оставался дома как можно дольше, пока американцы, вероятно, в течение недели или около того, не закончат какие-то свои приготовления. Но эту вылазку приходилось совершать ежедневно. Он не станет отказывать себе во всём. Он жил в Сайгоне уже четыре дня.

Напоминать, чтобы он не попадался никому на глаза, не было никакой нужды. Если его кто-нибудь узнает, все будет кончено. Партийцы поняли так, что он навестит семью в Бенче на время празднования Тета – всего на несколько дней; теперь же он не выходил на связь почти два месяца. Такому длительному отсутствию невозможно было подобрать объяснение, тут уже никакая ложь не избавили бы его от «проработки» – нескольких часов группового обсуждения на партсобрании, пока не то что все остальные, сидящие в комнате, а ты сам не поверишь, что преступил черту, и не потребуешь для себя самого сурового наказания. Он позаботился о том, чтобы американцы уяснили эту проблему. Может быть, американцы знают какого-нибудь другого перебежчика-вьетконговца, который сможет сочинить для него отговорку – он не представлял, какую именно, внезапный ли приступ болезни или ранение, – и поручится за местонахождение Чунга во время его отсутствия.

Не видать мне сегодня риса. Будет разве что лапша, если у них ещё остался соус хойсин[132]. Вчера-то был, но я израсходовал последнюю бутылку.

Эти последние несколько недель, проведённых сначала в комнате над закусочной на Меконге, а теперь в номере над турагентством, стали для него сродни тюремному заключению, но, к счастью, в условиях, совершенно отличных от тех, в которых он привык сидеть. В камере на Кондао он спал когда на каменном полу с десятком других заключённых, а когда – на бетонной плите, к которой его приковали за лодыжки. Охранники ходили по мосткам, пересекающимся над ними, – и порой мочились сверху прямо на них или выплёскивали им на головы помои из ведра. Сама камера была коротка для двоих человек в длину и ещё примерно вдвое меньше в ширину. Все заключенные заботились друг о друге, и ничто, кроме смерти, не могло отделить их от стремления к великой цели. Затем настал конец французскому владычеству, последовало освобождение, плавание на север на корабле и вступление в колхоз, общинное хозяйство – все они были гражданами Всеобщего светлого будущего, обычно напряжёнными, иногда вспыльчивыми, вечно отчаявшимися, живущими в беспросветном отупении, озлоблении и покорности. Гражданам этого будущего было мало что сказать ему, Чунгу. Он был старше и прошёл все Трое врат – тюрьму, кровь, самоотречение: каждые из этих врат на одну ступень глубже погружали его в ложь, которая опутывала их всех. Вот и последние врата, те, которым не досталось номера: отказ от друзей и родных, врата, ведущие к истинному заточению. Как только смешаешь свою кровь, свои силы и своё время, тогда и станешь частью общего дела. Главная же составная часть – предательство.

Счастливее всего ощущал он себя в те дни, когда спускался с хребта Чыонгшон – лёгкой походкой шагал домой под ясным небом; после нескольких недель восхождения по северному склону под проливным дождём, после чумы, которая чуть не унесла его жизнь, после лагерей для дезертиров, поголовно дрожащих от лихорадки, после могильных насыпей, отмеченных грудами валунов, ощетинившихся палочками благовоний или выкопанных, да так и заброшенных без погребения, после трупов, растерзанных голодными тиграми – беспечный спуск к Бенче, дуновение Юга в лёгких, лучи солнца, падающие сквозь полог джунглей, и цветы, носящие имя его матери. Но входил я в страну, где мать была мертва, а все остальные лишь притворялись, будто живы. Ноги перенесли меня через горы, но домой я так и не добрался.

Предательство погнало его в путь. Предательство и вернёт назад.

* * *

В своих оливковых купальных шортах, голый по пояс, Сэндс сидел в плетёном кресле на заднем крылечке, вдыхал лёгкий ветерок, веющий со стороны ручья и прихлёбывал некую смесь из сахара, кокосового молока и других ингредиентов, о природе которых, кажется, даже и знать не хотелось. От всего этого чада от тлеющих мусорных куч и зловония стоячей воды крутило живот, а кроме того, сводили с ума насекомые. Истошно верещали цикады. Прямо перед лицом носилась различная крылатая мелочь.

Из переулка донёсся звук подъезжающей машины, и Шкип распознал рёв двигателя военного джипа.

С его бегства прошло четыре дня, а к нему до сих пор так никто и не заявился. Жернова господни мололи медленно, но неумолимо. Или же боги поняли, что он сбежал без чёткого плана, без денег, выскочил из окна в безумную ночь и что же – так и слонялся с тех пор в темноте, ожидая ареста.

Услышав, как перед фасадом виллы скрипнули тормоза, он встал и вошёл в дом.

В это время суток было жарко, и Шкип завесил входную дверь москитной сеткой и оставил её открытой. Сквозь дверной проём он смотрел, как через низкие ворота прошёл и поднялся по ступеням Джимми Шторм, одетый в камуфляжную форму и коричневую футболку.

Сэндс отодвинул сетку в сторону и позволил ей вновь сомкнуться за спиной у гостя.

Шторм прижимал к груди пачку корреспонденции.

– Фосс в нашем предприятии больше не участвует, – сообщил он, не поздоровавшись.

– Прошу прощения?

– Он не дотянул до конца задания.

– Хочешь сказать, он… что он…

– Нацепил бирку и упаковался. В ящик. Цинковый.

Свободной рукой Шторм нанёс Сэндсу апперкот глубоко в солнечное сплетение. Лёгкие у него внезапно опустели, диафрагма сжалась в комок, взгляд затуманила волна тошноты. Шкип рухнул на колени, а затем шмякнулся виском о кафельный пол.

В некоторое подобие сознания он пришёл и снова задышал лишь тогда, когда Шторм пырнул его в ухо носком своего брезентового ботинка.

– Мог бы тебе сейчас башку пинком проломить, смекаешь?

– С-смекаю, – выдавил Сэндс.

Один за другим Шторм стал швырять Шкипу в лицо предметы со стола:

– Вот тебе твой «Ньюсвик»! Вот тебе твой «Тайм»! А это ещё что? Ага, вот тебе твой ёбаный «Спортс иллюстрейтед»!

– Шторм…

– Ты загнал нас в узкую щёлку! Подвёл нас всех под монастырь! Поставил нас раком!

– Шторм… давай поговорим…

– А с чего ты взял, что я стану с тобой разговаривать? С чего ты взял, что я стану обсуждать нашу игру с пиджаком, со штабным крысёнышем, который скрючился тут на полу в позе эмбриона? Этому тебя учили в школе рукопашного боя?

Вообще-то так оно и было: обучающимся в школе рукопашного боя и впрямь советовали в том случае, если их окружит уличная банда, свернуться клубком, огородить скелетом жизненно важные органы и «молиться о прибытии подкрепления». Впрочем, не в том случае, если противник напал в одиночку. Человек, твёрдо лежащий на земле, может воспользоваться преимуществом перед человеком, который балансирует на одной ноге, занеся другую для пинка, – так гласила мудрость. Сэндс не имел желания её проверять.

– И не говори, что ты сделал то, что должен был сделать. Это всё пиздёж. Просто признай, что ты сделал то, что сделал, мужик. Просто признай, что это твоя работа.

– Я и не сказал ещё ничего, – возразил Шкип, – насчёт того, что я что-то сделал.

– Придётся нам с тобой, мужик, пообщаться на каком-нибудь другом уровне, потому что ты ведь не снизойдёшь! Хер ты снизойдёшь! Вот оно что творится-то… Так что на тебе, сука!

Говоря, он продолжал отвешивать Сэндсу пинки по голове.

– Ты там не задолбался? Мне бы лично хотелось, чтобы ты уже задолбался.

– Ага. Задолбался. Впрочем, нет, я ещё не закончил. – И он дважды двинул Сэндса под рёбра.

Шторм повернулся к выходу, дошёл до двери и вернулся.

– Думаешь, мне не поебать? Ну просрали мы войну, так и что с того-то? Неужели маленькие американские детишки будут ходить в школу имени дядюшки Хо и вместо речей Линкольна станут там учить наизусть речи Ленина? Неужели вьетконговцы будут насиловать на улицах наших женщин? Да нихера! Чушь всё это собачья, чувак. Что победим мы, что проиграем, всё у нас будет в итоге ништяк. Только вот мы-то не там – мы-то здесь. Ты, я и все эти остальные засранцы. Мы эту кашу из дерьма заварили – нам её и расхлёбывать. А хули нет-то? Главная-то причина за всем этим простая: «Пошло оно всё на хер давай жахнем!» Вне зависимости от того, понимаешь ты это или нет.

– Ага. Примерно такая же теория была у моего дяди.

– Так ведь полковник жив!

– Да ладно?!

– А что, нет?!

– Нет!

– Да, мать твою!

– Это всё пиздёж.

– Ну да, он самый. Только до тебя всё ещё не дошло. Это же именно то, что приводит в движение реакторы. Чарующий аромат пиздежа.

– Ты мне хоть встать-то позволишь?

Шторм, тяжело дыша, опустился на диван.

– Ладно, я и здесь полежу. А то я устал.

– Ты угробил всю нашу работу. Для тебя отдел «Пси» – это так, семечки пощёлкать. Говорю тебе, мужик, здесь и происходят все победы и поражения. В царстве пиздежа. И неважно, мы ли навешаем им на поле боя, или наоборот.

– Полковник мёртв.

Шторм сказал:

– Ну да. Ты ведь штабной крысёныш. Вот и валяйся себе здесь, скрючившись, как кусок попкорна в матке. В своём инкубаторе для предателей!

В несколько болезненных рывков Сэндс поднялся на ноги, добрёл до стула и снова рухнул.

– Как самочувствие, Шкипер? Искренне надеюсь, что хуёво.

– Джимми?

– Да?

– Рик Фосс мёртв?

– Мертвее не бывает.

– Ты… ты убил Рика Фосса?

– Нет, мать твою! Рика Фосса убили вьетконговцы. Кто-то сбил его вертолёт. По крайней мере, так считается. Что бы там ни случилось, он упал.

– Рик Фосс мёртв?

– Как и все, кто был на борту. Хуяк! – и абзац.

– Что он делал в вертолёте?

– Да что-что – балду пинал, как обычно.

– Господи Иисусе! У него же были жена, дети…

– То-то и оно, что были, приятель. Очень скоро право на них перейдёт к какому-нибудь другому мужику. Так ведь оно чаще всего в жизни бывает.

У Фосса же была малолетняя дочурка, припомнил Шкип. Он наклонился вперёд, взял со стола свой напиток на кокосовом молоке и прижал холодный стакан к пульсирующей скуле.

– Так что же, малютка Шкиппи? Где ты пропадал в прошлый четверг?

– В Сайгоне.

– Ну а где же ещё!

– Проходил испытание на полиграфе.

– Ну да. На чём же ещё!

Сэндс подался вперёд на кресле. В ящике комода наверху у него лежала «беретта» двадцать пятого калибра, и Шкип почувствовал мимолётное, но почти непреодолимое побуждение подняться, взять её и пальнуть Джимми Шторму прямо в наглую рожу. Когда волна схлынула, на него накатила такая слабость, что, казалось, парализовало все конечности. Он закрыл лицо руками.

– Слушай… Ты уезжаешь или как?

– Да, уже лечу. Просто заглянул сообщить тебе о том, что карма превратила твоего закадычного дружка в кровавый супчик.

– Господи Иисусе. Бедняга Фосс!

– Да уж, бедняга Фосс. Хотел бы я быть тем, кто известит об этом его жену. Надеюсь, он заделал ей красивых детишек. Надеюсь, он думал о них, когда падал.

Внезапно Сэндс выудил из своего напитка несколько кубиков льда и метнул их ему в лицо.

– А-а-а, блядь! – вскрикнул Джимми. – Прости. Давай, брось ещё. – Его взгляд прямо-таки взывал к наказанию. – Я ведь тебя когда в первый раз увидел, я ведь подумал: «Не нравится мне этот тип, мутный какой-то. Такой все пепельницы в поисках бычка перероет. Смотрит так, будто так и прикидывает, как бы у тебя лопатник подрезать. Приехал сюда как на детский круиз. В шпионов с косоглазыми поиграть приехал. Погонять по променаду да повыёбываться своей тачкой сюда приехал».

– Если ты закончил топтать меня своими говнодавами, то я бы хотел, чтобы ты свалил.

– Топтать говнодавами? Да пошёл ты на хер! Полковника-то прямо сейчас пытают. Вот прямо сейчас ломают ему все кости!

– Джимми! Чёрт тебя возьми! Ну хватит уже!

– Помнишь, как он на Второй мировой слинял от япошек, мужик? Мертвяком прикинулся!

– Молодец. Не даёшь легенде забыться.

– Я тебе не голос разума. Я впитываю всю хуйню, перевариваю и отсеиваю факты. Жопой чую – не всё тут так просто и однозначно.

– Джимми, полковник умер. И всё тут же развалилось.

– А вспомни, что он говорил! Что́ он твердил тысячу раз? «Как бы нам сделать так, чтобы деза правдоподобным образом угодила в руки к неприятелю? Непосредственно в руки самому дядюшке Хо?» План номер раз: через двойного агента, который якобы выкрадет липовые документы. Номер два: при помощи всамделишного американца – подсадной утки, которая даст захватить себя в плен. Но его любимая задумка заключалась в том, чтобы задействовать оба плана. При наличии двух независимых источников уровень достоверности повышается!

– Джимми. Возьми себя в руки.

– Нет, чувак, это звучит слишком разумно. Уж слишком эта версия стройная и чёткая. Он инсценировал всё это дерьмо и ничего нам не рассказал. Он на задании, а мы облажались. Мы ничем не можем ему помочь. На наших глазах играется какая-то хитрожопая комбинация – а мы, лохи, не вдупляем!

– С чего бы ему проворачивать уловку, не дав нам знать?

– С чего бы? Да с того, что ты стукач! И пиджак! И педик! Так что надо бы мне оттарабанить тебя в жопу!

– Да возьми ты себя в руки! Кто тебе сказал, что меня замели?

– Я кое-что знаю.

– Тебе Хао сказал.

– Иди ты на хер.

– Шторм… это Хао. Это Хао.

– А что с ним такое?

– Крыса. Стукач. Это Хао.

– Иди на хер. За попытку – зачёт, но мимо.

– Говорю тебе, Джимми, это Хао.

– Следи за своей кармой. Созерцай свою карму. Наблюдай, как она постепенно пожирает тебя целиком с ног до головы, пидорасина.

– Меня полиграфировали в языковой школе. Там был и Хао.

– Хрень собачья. – На обдумывание этого утверждения Шторму потребовалась секунда. – Что, прямо там, в самый разгар вечеринки?

– Нет, но я видел, как он проходил по коридору.

– Может быть, он на уроки ходит.

– У них там в подвале склад. РЦОБ-овский или ещё чей-то. Пока я там сидел, Хао прошёл мимо двери. Они хотели, чтобы я его увидел.

Несколько секунд Шторм молча разглядывал его лицо. Можно сказать – полиграфировал взглядом.

– Ну вот, что я говорил? Эта война идёт в ритме рок-н-ролла. Только поди втолкуй это нашим долбоёбам! – Он встал и отёр лицо подолом рубашки, обнажив красноватые ноги и зелёную юбку гавайской танцовщицы, вытатуированной у него на груди. – Сука, сука, сука!

– Да отстань ты от Хао. Он просто выживает как может.

– Ага. Сука! В этой дыре – всё равно как в Диснейленде под кислотой. Приходилось пробовать это говно? Кислоту-то?

– Не имел такого удовольствия.

– Держись от неё подальше, Шкипер. Ты и так слегка прибабахнутый.

* * *

У него была нужная точка. У него был к ней доступ в виде двух ключей. У него было оружие, расписание и последнее средство на самый крайний случай. Не хватало того, в чем он больше всего нуждался.

У него не было команды. На него повесили слишком много задач. Ему приходилось следить за тайником, потому что своим хозяевам он не доверял, и ему же приходилось делать все возможное, чтобы контролировать локацию. Даже если бы он разорвался натрое, его поверхностные навыки того, как надо вести наблюдение, здесь, вероятно, оказались бы бесполезны. Проще говоря, он был всего лишь исполнителем – человеком, который нажмёт на спусковой крючок. Приложением к оружию.

Объект провёл в этой точке почти неделю. Фест предположил: если объекту не доставляют еду, то ему рано или поздно придётся выйти на поиски пропитания – притом, вероятно, в темноте. В любом случае, сумерки были единственным временем, пригодным для слежки. В сумерках можно было стать тенью и слиться с другими тенями. Вчерашний вечер не дал никаких результатов, по крайней мере, до десяти или около того: в это время Фест оставил свой пост. Сегодня вечером он пришёл немного раньше, на закате, и обогнул весь квартал, дожидаясь темноты, которая скроет его неподвижную фигуру.

Сумерки мало повлияли на жизнь, кипящую в переулках. Дети стали вопить ещё громче, а женщины, завидев мужчин, с угрюмым и скрытным видом возвращающихся оттуда, где провели весь день, принялись переругиваться ещё пронзительнее. Фест ощутил тоску по своей семье – в ней всегда было сравнительно тихо. Может, Дора и болтала временами сверх меры, а Клод, может, и говорил порой глупости, но разве кто-то из них способен был перекричать шум уличного движения? Да и вообще Фест скучал по родным и близким. Почему бы и нет? Смерть старика сделала его сентиментальным и склонным к философии. Сначала эта новость потрясла, но он быстро свыкся с утратой, потому что был готов к ней уже очень давно. Через несколько дней на него снова навалилась тоска: он вдруг понял, что старик по-прежнему мёртв. Как будто где-то в глубине души был уверен, что отец может умереть, а потом его можно будет навестить и поговорить об этом.

Он решил не рассматривать эту операцию как своеобразную дань памяти отцовскому антикоммунизму. Абсурдно было полагать, что столь непрофессионально выстроенная и излишне рискованная афера может проводиться в память о человеке, который ясно и чётко понимал свой долг и руководствовался им в течение всей жизни.

Обойдя квартал в четвертый раз и завернув за угол, Фест увидел, как из гостиницы на улицу выходит какой-то человек.

Это был тот самый – это просто не мог быть кто-то другой. Все остальные постояльцы, которые попадались ему на глаза, были одеты в классические брюки и рубашки или, в случае пары стариков, в длинные сорочки и широкие шаровары, какие носят китайцы на карикатурах; что более важно, все они двигались свободно, как хотели и, если было надо, сразу же по выходе на улицу переходили дорогу. Этот же был в джинсах и футболке и держался поближе к стенам, в тени, пока не добрался до конца квартала. Когда он перешёл улицу на углу, Фест двинулся вперёд. Объект продолжил движение вдоль квартала, расположенного перпендикулярно, и Фест повернул за угол как раз вовремя, чтобы заметить, как цель, дойдя до конца квартала, нырнула вправо. Фест перешёл на рысь, сам тоже держась вплотную к стенам. Повернув в ту же сторону, вновь замедлился до прогулочного шага. Человек был всего метрах в двадцати впереди. Теперь они двигались по улице, параллельной той, на которой жил объект. Вот он завернул в освещённый вход в какое-то заведение. Фест прошёл мимо и увидел, что объект сидит за столиком в кафе и о чём-то разговаривает с владельцем. Когда Фест добрался до следующего перекрестка, то развернулся и снова прошёл мимо кафе. Мужчина сидел внутри, а перед ним на столе располагались плошка, палочки и чайник.

Фест поспешно дошагал до угла, повернул налево и снова пустился рысью. В кармане лежали ключи.

В конце квартала он перешёл улицу, остановился в тени и осмотрел окна второго этажа меблированного пансиона. С этой стороны свет не горел ни в одной из комнат. Где-то вдали в небо устремился сноп оранжевых трассеров. Это зрелище, нечто вроде пародии на северное сияние, повторялось каждую ночь. То раздавался, то вновь затихал шум вертолётов и реактивных двигателей. С более оживлённых улиц доносился многоголосый хор кипящей ночной жизни. Мимо проскочила пара велорикш и пешеходов, но в это время суток в квартале, за исключением некоторых злачных переулков, было тише, чем в других частях Сайгона.

Из кобуры на животе под рубашкой он достал пистолет, из кармана брюк – глушитель, соединил их вместе. Сейчас ему не нужно было оружие, но завтра ночью, начиная с этого места, оно будет у него под рукой. С него градом катился пот. Завтра ночью надо будет захватить с собой два носовых платка и тщательно протереть ладони, прежде чем браться за ствол.

У двери на улицу он, не выпуская из правой руки пистолета, взял в левую наугад один из ключей и сунул его в замок. Выбор оказался верен. Он положил ключ в левый задний карман и вошёл внутрь. Дверь оставил незапертой. Наверх вела узкая лестница, освещённая голой люминесцентной лампой, обсиженной насекомыми. Он испытал выключатель на стене слева, на пару секунд погрузил лестницу в полную темноту и снова нажал на кнопку. Свет пару раз мигнул и ожил. Фест вынул из переднего кармана второй ключ и поднялся по лестнице, ступая уверенно, как ступал бы любой полноправный постоялец, и вставил ключ в замок первой двери справа. Та открывалась внутрь и вправо. Он распахнул её пошире и отступил назад и в сторону, держа пистолет наготове. Как и предполагалось, внутри было темно. Из номера не донеслось ни звука. На противоположной стороне комнаты имелось единственное окно, которое выходило на стену соседнего здания.

Он несколько раз открыл и закрыл дверь. Когда она встала где-то на шестидесяти градусах по отношению к стене, верхняя петля резко скрипнула. Дверной замок тоже стоило бы смазать, но он не додумался захватить с собой масла – да и потом, разве они не знают, что он всего лишь исполнитель?

Оставив дверь открытой, он шагнул внутрь. Без света в коридоре там было бы невероятно темно, и тем не менее, чтобы завершить операцию, придётся перед входом погасить коридорную лампу. Он ощупал стену по обе стороны от двери в поисках выключателя и ничего не нашёл. Сунул оружие в кобуру, вытащил из кармана рубашки фонарик, скользнул по комнате световым кружком – ни выключателя на стене, ни лампы под потолком.

Узкая кровать, занавешенная антимоскитной сеткой, стол, на котором покоились фонарь и какая-то крупная морская раковина. На полу рядом с ним лежали сложенные брюки и футболка, а также рюкзак, который он торопливо обшарил – две книги, пара трусов-боксёров. Приподнял тонкий матрас и, взглянув через зазоры между широко расположенными опорными досками, убедился, что на полу под кроватью пусто. Лёг на бок, направил свет на нижнюю сторону кроватных досок и небольшой столешницы – нигде ничего не пряталось. Встал на ноги.

Походил по комнате с фонариком, ощупал штукатурку на стенах, особенно внимательно исследовал напольное покрытие в поисках какой-нибудь плохо закреплённой половицы.

Стекло единственного окна было приподнято, а соседнее здание – так близко, что можно было дотронуться ладонью. Что там обитало в узком пространстве между стенами – одному Господу Богу известно. Он протянул руку и ощупал нижнюю сторону подоконника. Снаружи к стене ничего не крепилось – никаких тайников.

Больше хранить оружие было совершенно негде. Либо этот человек носил что-нибудь при себе, либо его не было вообще, как и уверял майор Кэн. Если объект вдруг проснётся, то в качестве подручного средства защиты применит разве что стол или эту раковину, которая, кажется, служила здесь пепельницей.

Феста категорически заверили, что этот человек безоружен. Однако где гарантия, что у него не окажется ножа? Или, скажем, мотка верёвки, из которой можно соорудить удавку?

В свете фонарика он тщательно осмотрел матрас. На одном конце истёрлась краска – вероятно, там, где обычно покоилась голова.

Проблема, по мнению Феста, заключалась в том, что осторожный человек, а вдобавок к этому человек, чувства которого обострены из-за стресса и напряжения, пробудится от малейшего шороха, тут же вскочит с постели и будет готов к чему угодно.

Просто взять и войти через дверь будет безумием. Если предположить, что он сможет подняться по лестнице бесшумно, все равно слишком многое будет зависеть от того, не разбудит ли человека звук ключа в замке.

Почему бы не оформить его сейчас?

Через десять или пятнадцать минут человек закончит ужинать и войдёт в эту дверь. Можно будет убить его, пойти прямиком в языковую школу Вооруженных сил и объяснить, что он был вынужден импровизировать. Приспосабливайся и импровизируй – таков девиз его профессии.

Но пока не возникло крайней нужды, изволь придерживаться плана операции – или хотя бы видимости плана, обрывков плана. Он всегда придерживался плана. И ни один план его ни разу ещё не подводил.

Майор Кэн подчеркнул, что это должно произойти завтра ночью, ровно в два часа. Через час место происшествия приберут, а тело утилизируют. Видимо, эту часть плана нельзя было передвинуть по времени. Придётся плясать от неё. Феста возмущало то, что центральное место в плане уделили операции по зачистке территории, а не самому убийству.

А вот предположим, что сегодня ночью человек поест быстро – предположим, уже закончил, предположим, он поднялся по лестнице, представим, что вот сейчас он уже стоит на пороге – тогда я бы его убил. А если я решу подождать здесь пятнадцать минут – тогда ведь именно это и произойдёт? Какая разница, будет ли момент завершения продиктован осторожностью или определён обстоятельствами?

Фест снова обошёл стены и половицы, осознавая, что на это уходит больше времени, чем нужно, провоцируя смену плана, бросая вызов судьбе – судьбе объекта. Но человек не торопился домой, очевидно, наслаждаясь прогулкой – а кто бы не наслаждался, почти всё время сидя взаперти? – и ещё через пять минут Фест закрыл и запер за собой дверь, спустился по лестнице, прижав пистолет к правой ноге, как предстояло сделать завтра ночью, и выбрался на улицу. Отложил пистолет, не оглядываясь, запер за собой и входную дверь, пересёк улицу по прямой и стал ждать в тени у входа в лавку торговца тканями.

Прождал ещё пятнадцать минут, и вот объект вынырнул с противоположной стороны и вошёл в дверь здания.

Фест вновь пересёк улицу и остановился в узком пространстве между постройками, чтобы понаблюдать за окнами. Менее чем через минуту после того, как щуплый человек вошёл в пансион, слабое свечение в ближайшем окне сменилось более ярким – хозяин комнаты зажёг свой фонарь.

Это было то самое окно. Он вышел на нужного человека.

Что, если завтра тот уйдёт ужинать и умрёт, как только вернётся, а не в два часа ночи? Что, если тело пролежит в комнате несколько часов, а не шестьдесят минут? Трупное окоченение может осложнить задачу утилизационной бригады, но Фест в этом сомневался. В конце концов, гарантия удачного завершения операции того стоила – разница между тем, чтобы самому ступить в непроглядную темноту комнаты, где может таиться что угодно, и тем, чтобы ждать в непроглядной темноте человека, который думает, что комната пуста, была весьма ощутима.

Завтра в это же время он придёт сюда снова. Если человек выйдет, Фест встретит его, когда тот вернётся.

* * *

Чунг Тхан сидел на кровати, допивая тёплую кока-колу. В отсутствие часов он знал лишь то, что сейчас немногим позже трёх. Целых два часа до сумерек, которые подарят ему долгожданную свободу.

Он попытался выпрямить спину и сосредоточиться лишь на дыхании, лишь на дыхании.

Замереть без движения, когда хочется действовать, и подавлять своё нетерпение – это ощущение щекочет нервы и кажется чуть ли не запретным из-за сопутствующей ему лёгкой тошноты. Совсем как краденая водка. Когда Хао стянул ту бутылку у старика из хижины. Старик зарыл её в печной золе, потому что жена у него умерла, а сам для себя он никогда не готовил. В бутылке осталась недопитой почти половина, и мы выпили её до капли, даже не отмыв от копоти, и как были, с чёрными ладонями и чёрными лицами гуляли по облакам, распевая чудесные песни. Учитель тогда над нами посмеялся. Он всегда называл меня Монахом. Он-то думал, что я останусь…

Тогда он познал умение сидеть неподвижно. Научился проводить значительную часть каждого дня в тишине, научился ограждать мир от своего присутствия. Теперь мир жил в его разуме, захватывал его одиночество, будто вирус, мысли проползали, прорастали, просачивались дождём через его медитацию, и каждая пронзала его ум.

Он попытался медитировать, стоя на коленях на полу, но это только замедлило течение времени. Было ещё светло, ещё далеко до пяти вечера, но вдруг с лестницы послышались шаги, раздался стук в дверь, он отпер замок, открыл и увидел, что перед ним стоит тот самый остролицый, похожий чем-то на кота сержант армии США.

– Здорово, агент ноль-ноль-семь! Помнишь меня?

Говоря, он подался вперёд, и Чунг отступил в сторону, но не закрыл двери, пока американец не велел ему жестом это сделать.

– Как делишки, братишка? Всё хиханьки да хаханьки?

Чунг вспомнил, что американца зовут мистер Джимми.

– О да, – заявил мистер Джимми, – это как прыгнуть в яму с заражёнными пауками, и мне это нравится!

От недоумения Чунг улыбнулся.

– Где же Хао? – Американец посмотрел на часы. – Здесь этого гондона нету, такие, стало быть, новости на сегодня? – Мистер Джимми проделал четыре шага к окну, положил руки на подоконник и высунул голову, чтобы осмотреть узкое пространство, через которое открывался вид на кусочек улицы. Обернулся к Чунгу: – Что ж, ненавижу впрыскивать негативные штаммы. Ужас, до чего неохота это говорить. Но я всё-таки скажу: этот мелкий гондон не придёт. А это значит, что мы проебались – либо частично, либо полностью. У тебя ещё кола есть?

– Нет, спасибо.

Мистер Джимми снова пересёк комнату и сел у двери, прислонившись спиной к стене, выпрямив одну ногу и закинув другую на неё. Очевидно, он собирался остаться.

– Куришь?

– Я любить сигалета.

Он залез в карман рубашки, закурил и бросил Чунгу пачку и зажигалку.

– Мальборо.

– Ага. Так, я пытаюсь думать. Так что давай заткнёмся.

Чунг встал, запер дверь, сел на кровать и тоже закурил, стряхивая пепел в горлышко пустой бутылки из-под колы.

– Вот как затянусь в последний раз этой хуёвиной, там и видно будет. Либо свалю отсюда на хер, либо придётся ещё здесь поторчать. – Сержант сделал глубокую затяжку. – Твою-то мать! Значит, придётся тут поторчать ещё.

Они молча докурили, и Чунг бросил свой окурок в бутылку, а сержант положил на пол и притоптал каблуком. В этот миг Чунг понял, что не догадался ни предложить ему пепельницу, ни воспользоваться ею сам.

– Слушай, парень. Хао тебе друг?

– Хао – мой друг.

– Хороший друг?

– Хороший друг.

– Верный друг? – крепко сцепил в замок пальцы мистер Джимми. – Из таких, что, типа, готовы с тобой в огонь, в воду и прямиком в адское пекло?

Чунг, похоже, уловил суть вопроса. Он выпятил губы, развёл руками и пожал плечами, как делали виденные им французы. Сержант вскочил на ноги, но не собирался уходить. Он подошёл к Чунгу с протянутой пачкой сигарет и болезненным ужасом во взгляде. – Двойной агент! Смех да и только, бля! Да в этом вашем Южном Вьетнаме, в этой сраной дыре каждая живая тварь служит и нашим, и вашим!

Чунг взял ещё сигарету, но приподнял ладонь и покачал головой, глядя на зажигалку сержанта. Положил сигарету на стол.

– Ты, небось, думаешь, у меня чердак прохудился. Что ж, в этом мы с тобой похожи. Тут я вынужден согласиться. Но я всё ещё слушаю только свой собственный бред, дружище, потому что кроме него не происходит вообще ничего.

– Мистер Джимми! Пожалуйста, говолить медленно.

– У тебя как с английским? Говоришь?

– Совсем чуть-чуть. Два из десять.

– У нас нет связи друг с другом. Нет сигнала, улавливаешь? Я не знаю, как называются вещи на твоём языке. Ты знаешь все эти названия. Ты их знаешь, потому что твой зад базируется в этой местности. Чего ты не понимаешь, так это того, что весь этот край полностью, до основания вышел из-под контроля законов природы. То есть как, все эти законы на территории Вьетнама по-прежнему в силе. Но законы, действующие на остальной части планеты Земля – эти законы на Вьетнам не распространяются. Нас окружает зона или состояние сбоя, и вы, местные, как бы переходите от знания имён местных вещей на уровень способности подпитываться энергией от этого сбоя. Вы подпитываетесь от этой зоны, которая вокруг нас, и они не могут вас тронуть…

Чунг внимательно слушал, пытаясь уловить переживания этого человека. Он почувствовал смятение и гнев.

– Простите, что?

– Кто не может вас тронуть?

– Что?

– Всё, на чем есть её сраные отпечатки, – а тебя, к примеру, облапали с ног до головы, ты вон аж светишься, как ебучий рыжий клоун, как неопознанный, мать его, летающий объект! Всякая ёбаная тварь. Так что подпитывайся, подпитывайся от этой зоны, бывший агент. С неба вот-вот хлынут потоки говна!

Он почувствовал страх и браваду.

– А ещё… полковник… весь этот процесс… ладно, чего уж там, приятель, – ты и сам его соучастник. Соавтор всего этого говна. Вот оно в чём дело. Все мы – его соучастники. Полковника, мужик. Полковника.

– Полковник Сэн.

– Он самый, полковник-сан. Он дёргает за ниточки, а мы тут пляшем на одной ножке, как балерины.

– Окей, – безнадежно протянул Чунг.

Сержант изобразил ладонью быстро открывающийся и закрывающийся рот. Поднёс его к своему уху:

– Хао мне тут кое-что рассказал. Хао. Один человек придёт и убьёт Чунга. Un homme. Assassiner.[133]

Если так сказал Хао, этому можно было верить.

– Сегодня в ночь?

Сержант встал, ткнул Чунгу в лицо своё запястье и указал на циферблат наручных часов.

– В два ночи.

– Два часа.

– Ноль-два-ноль-ноль.

– Два часа ночь.

– Если только этот мелкий двурушный гондон не подстроил так, что мочить нас обоих заявится целая бригада или что-то в этом роде. Но я не собираюсь носиться из-за этого, как белка в колесе… хотя… сука, ну да, собираюсь я, собираюсь, не будем друг друга наёбывать. Но я не уйду. Я не намерен отсюда линять. Будь что будет. Я просто смотрю на это таким образом, что какая бы дичь мне ни выпала, то это, должно быть, урок, мужик, урок, который хочет преподать мне какой-то поехавший кровожадный бог-Гитлер. Вот потому-то меня это и не нравится! Я ведь ненавижу уроки, ненавижу школу, ненавижу учёбу! Меня сама идея дисциплины пугает до усрачки и бесит до трясучки… Но Хао-то сказал, что встретит меня здесь в четыре дня с деньгами – выходит, Хао соврал мне прямо в глаза. Где Хао, где это гондон штопаный? А нету его! Хао никому не друг. Этот мелкий гук – сущий дьявол. Эх, свернул бы я ему шею да трахнул бы его труп, кабы только жёнушки его дома не было! А он ведь это знал! Но это было бы почитай что при всём честном народе… Бля, надо было её тоже тогда прикастрюлить!.. Ага. Значит так, вот тебе пушка.

Он приподнял подол рубашки и вынул из-под ремня автоматический пистолет.

– Экспресс-доставка специально для сеньора-мистера Чунга.

Чунг отступил и слегка приподнял руки.

– Нет, мужик, нет. Блядь! Да выучи ты уже один раз английский, а?

Он держал оружие боком, поворачивая его из стороны в сторону. Это был ЧЗ-50 восточноевропейского производства.

Чунг снова пошёл к окну и оглядел улицу. Сунул пистолет за пояс, закурил ещё одну сигарету и швырнул спичку через подоконник.

– Ладно, сука, хер бы с ним, – сказал сержант, – вот смотри. Я бы подстерёг этого гондона на улице, да только вот в душе не ебу, кто он вообще такой. Ни хрена мы не узнаем, пока он в дверь не постучится. Мы движемся на ощупь. Впрочем, это нормально. – Он курил и оглядывал комнату, не задерживая взгляда ни на чём конкретном. – И никакой тебе грёбаной подушки. Я-то воображал себе подушку… Сука! У тебя что, ни одной подушки нету?

– Мистер Джимми. Пожалуйста, говолить медленно.

– Нам надо приглушить эту штуку. Подушки. Тихо. – Он изобразил, как пистолет дёргается у него в руках, а затем приложил палец к губам и зашипел: – Ш-ш-ш-ш!

Тогда, наверно, стоит применить нож? Чунг сжал руку в кулак и показал, будто всаживает лезвие в Джимми.

– Где твой кинжал, дружище? Ну давай, показывай мне свои манатки.

Чунг пожал плечами. Сержант полез в карман и достал складной нож.

– У этого вроде как трёхдюймовое лезвие. – Он открыл его. – Ещё есть ложка и вилка, мужик. Можно будет потом съесть этого гондона.

Чунг протянул руку. Положил раскрытый нож рядом с собой на матрас. Протянул руку ещё раз.

– Оружие.

Сержант вынул из-за ремня пистолет и с некоторым облегчением передал его Чунгу. Тот извлёк обойму, очистил патронник и высыпал на матрас пули: девять 7,65-миллиметровых патронов, считая один из патронника.

– Это надёжная коммунистическая пушка. Вьетконговского типа. Стоит хуеву тучу баксов.

Шторм дал понять, что хочет за это денег? Чунг решил, что любое не вполне ясное высказывание лучше игнорировать. Сидя на кровати, перезарядил и вставил магазин, затолкал заряд в патронник и вдавил предохранитель. Когда боёк опустился, низкорослый сержант подскочил и воскликнул: «Твою мать!» – видимо, не знал о механизме безопасного спуска курка с боевого взвода. Следовательно, пистолет ему не принадлежал.

Чунг вытащил магазин и положил пистолет, магазин и патрон из патронника на стол.

– Отлично. Потаённые механизмы!

– Тихо! – сказал Чунг и попробовал перейти на французский: – Silence!

– Дошло, значит! Да мы тут все ёбаные билингвы!

Он протянул сержанту пустую бутылку из-под колы.

– Нет, ну на такую сделку я не согласен! Слишком неравноценный обмен.

Чунг положил пистолет на матрас, поднял нож и проделал в обшивке полуметровую щель. Отложив нож в сторону, выдернул из разреза несколько комков ваты и протолкнул их пальцами по горлышку бутылки из-под кока-колы, пока сержант не выпускал её из рук.

– Silence!

Сорок пять минут ушло на то, чтобы соорудить для пистолета глушитель: прикрепить набитую ватой бутылку к дулу с помощью четырех небольших бамбуковых дранок из каркаса кровати, полос простыни и антимоскитной сетки. Молодой сержант сильно вспотел. Снял свою рубашку с цветочным принтом. Его обнаженную грудь покрывала крупная татуировка – на ней невероятно подробно была изображена женщина в юбке из травы.

Заглушенное оружие они положили на матрас. Он напоминал огромный кокон, из которого вместо мотылька почему-то задом наперёд выползал маленький пистолетик.

Чунг разными способами пытался донести всё ту же мысль:

– Только silence. Только. Seulement. Только одно.

– Да понял я, понял!

Чунг определил, как он будет разблокировать оружие, поддерживая глушитель одной рукой, укутанной в его же футболку. Придётся делать это левой рукой. Он занял позицию слева от двери, спиной к стене, и принялся отрабатывать движения.

– Ишь ты, сука, какой опасный, господи Иисусе!

Мистер Джимми казался взволнованным и радостным. Чунгу было знакомо это чувство, в былые дни ему неоднократно приходилось испытывать его перед операциями. Даже сейчас в нём на миг вспыхнуло что-то похожее.

Чунг встал слева от двери, прислонившись спиной к стене, поднял левую руку и занёс указательный палец:

– Я. Моя. – Шагнул вперёд, опустил палец на уровень, где должна будет оказаться голова, один раз дёрнул им и отступил на три шага. Повторил всю последовательность, указывая на свои ноги и уделив особенное внимание тому, что сержант точно понимает, куда его приведут его движения.

– Вы. Мистер Джимми. – Чунг встал спиной к стене справа от двери, протянул левую руку и распахнул створку настежь, сделав при этом один шаг вправо; затем замер: – Arrêtez. Стоять.

Он прижал сержанта к стене в том же положении и заставил его проделать все шаги: широко открыть дверь, уклониться от выстрела и застыть на месте.

– Чёрт возьми, – бросил сержант. – После этого дерьма надо будет напиться в жопу!

Чунг пожал плечами.

– Я мыслитель, мужик. Я не убийца.

Прежде чем приступить к отработке их парного упражнения, Чунг решил ещё раз удостовериться:

– Моя… – приложил он палец к виску. – La tête.[134] Один.

– Ага. La tête. Один выстрел.

– Ваша…

Он открыл дверь.

– C’est si bon.[135]

Чунгу закралась в голову мысль: если надрезать головку пули поперёк, то она не прошьёт череп навылет и не наделает большого беспорядка. Сержанту ведь не хочется, чтобы на месте событий остались следы? Вопрос был слишком сложным, чтобы пытаться понять друг друга с помощью жестов и хмыканий. Если на то будет воля судьбы, они разберутся с беспорядком потом, когда придёт время.

Могу ли я положиться на этого человека?

В глубине души Монах сомневался в сержанте. Если ему не удастся проконтролировать свои движения, у Чунга не будет ни малейшего шанса всадить пулю в человека, который придёт сюда, чтобы спасти сержанта от гибели. Он убедился, что сержант понял: он должен, открыв дверь, отойти на шаг и больше не шевелиться.

Они ещё несколько раз отработали вместе всю цепочку. Шторм открывал дверь, отходил в сторону и замирал. Чунг делал шаг вперёд, нажимал на спуск и отступал на три шага назад.

Внизу открылась дверь, ведущая на улицу. Рот у мистера Джимми тоже открылся. Чунг попытался ободряюще улыбнуться и вышел в коридор.

У нижнего конца лестницы стоял турагент, владелец здания, и тянулся рукой к выключателю на стене. В коридоре, несколько раз мигнув, загорелся свет. Чунг сказал: «Добрый вечер», человек поднял руку одновременно в знак приветствия и прощания, вышел и закрыл дверь.

Наступили сумерки. Чунг положил громоздкое оружие на остатки выпотрошенного матраса, зажёг фонарь и включил шипящий газ, так что фитиль раскалился добела.

– Мистер Джимми. Моя – ходи.

Эта мысль, похоже, не на шутку озадачила сержанта.

– Моя – ходи. Улиса.

– Ты выходишь на улицу?

– Моя – ходи. Да.

– Ладно, что там у тебя сегодня в программе, мужик? Неужели какой-нибудь турнир по маджонгу, который никак нельзя пропустить? А то ведь сейчас не время для прогулок.

– Мистер Джимми. Моя – кушай. Голод.

– Оставайся здесь. Я схожу.

– Ваша оставайся здесь. Моя ходи.

– Господи Иисусе!

– Моя вельнись. – Чунг осторожно указал на наручные часы сержанта. Провёл кончиком пальца по циферблату, показывая тридцать минут. – Моя вельнись.

– Бреда не неси.

– Нет, Джимми. – Внутри закипала буря досады. Он сказал по-вьетнамски: – Мне нужно выбраться на улицу. Мне нужно подумать. Мне нужно подышать воздухом. Мне нужно пройтись. Мне нужно подвигаться. – Он схватил своё увесистое оружие и снова вставил магазин, потянул затвор, чтобы забить патрон в патронник, вытащил магазин, зарядил в него запасной патрон и снова вставил магазин. Обхватив оружие обеими руками, представил его мистеру Джимми, а тот положил его на истерзанную постель и указал на часы.

– Тридцать минут?

– Ваша – жди.

Американец вынул из заднего кармана бумажник и протянул ему несколько купюр:

– Сигарет купи. «Мальборо». Настоящих «Мальборо».

– Ваша – жди.

– Настоящих «Мальборо». Не надо мне контрафакта.

– «Мальборо», «Мальборо», – заверил его Чунг.

На улице Чунг поначалу жался вплотную к зданиям, но, зайдя на угол, пошёл открыто. Какой теперь толк ото всех этих мер предосторожности?

Хао его предал.

Или спас. Или и то и другое одновременно. При данных обстоятельствах яснее всё равно не станет.

Дойдя до улицы Аньзунг, он остановил уличного торговца и купил пачку «Мальборо» – самых хороших. Американцу нужны были хорошие, он это прекрасно понимал.

В закусочной он сел за свой излюбленный столик. Сегодня ночью старый китаец не работал. Вместо него была какая-то женщина, почти такая же старая, может быть, жена.

– Лапши, пожалуйста, – попросил он, но женщина только покачала головой. Она не говорила по-вьетнамски.

Ладно, никакой лапши и не наблюдалось. Пусть снова будет рис. Он подошёл к прилавку и указал на котелок с рисом на плите, а потом – на чайники, стоящие над плитой на полке. Она кивнула в знак согласия, и он снова занял свой стул.

Чунг наблюдал за уличными прохожими. Пребывая среди чужих, незнакомых душ, он осознал истинные масштабы окружающего мира: не каморки с окном, выходящим на стену, а целого мира, в котором он пропал. Какими бы ни были подробности его положения, какова бы ни была природа проблемы, кто бы его ни сдал, он в любом случае пропал.

А ведь только подумать, как неукоснительно он соблюдал осторожность – и насколько бессмысленным это оказалось! Не то чтобы он сожалел об ошибке. Он сожалел о колебаниях. Сомнения – это одно, колебания – совершенно другое. Три года я ждал, чтобы принять решение. А надо было сразу прыгать. Сомнения – это правда, колебания – это ложь.

В закусочную вошёл всегдашний старик.

– Вам две кока-колы? И хлеба?

Таков был его обычный ежедневный паёк. Однако вряд ли ему было это нужно, если он собирался бежать. Только вот куда? Куда ему было деться? И что он будет делать, когда окажется там? Да и зачем ждать, чтобы подстеречь убийцу? Почему бы не исчезнуть поскорее и не сразиться в какой-нибудь другой день? Мистер Джимми советует драться сейчас – настаивает на своём. А кто такой мистер Джимми? По всей видимости, союзник. А чем ещё руководствоваться сейчас, если не видимостью?

Но вот Хао – враг или союзник? Чунг думал, что этот вопрос вряд ли когда-нибудь прояснится.

Это мог знать сержант, но с ним у него не было общего языка. Это навело его на мысль о Шкипе Сэндсе с его ужасным произношением, разговорниками и словарями – об американце, с которым можно было хоть как-то поговорить. Но насколько знал Чунг, Шкип Сэндс всё это и устроил. Полковник был мёртв; возможно, его связные стали обузой, и теперь от них избавлялись. Разыскивать Шкипа Сэндса было сейчас опрометчиво. Да и в принципе доверять хоть кому-нибудь на этом свете было сейчас опрометчиво.

Он почувствовал на плечах бремя бесчисленных горестей – однако столь многим приходится взваливать на себя столько же, а то и побольше. Впрочем, эта… Эта его беда принадлежала ему одному – и от этого было до жути одиноко.

Старуха принесла плошку риса и чайник, ушла и вернулась с чашкой и двумя соусницами. Он понюхал каждый графин. В одном оказался хойсин. Он полил им рис. Палочек не было. Он махнул старухе рукой и потёр палец о палец. Она принесла ему богато украшенные лакированные палочки. Сопутствует тебе удача или неудача, голод неизменно посещает тебя каждый день. Чунг пригнул голову, поднёс плошку к лицу и принялся за трапезу.

* * *

Несмотря на то, что в закатных лучах Фест был виден как на ладони, он нагло, безо всякого предлога встал перед магазином тканей. Пусть гадают, чего ему здесь нужно. Что бы ни случилось, сегодня его последняя ночь на этом посту.

Если объект не выйдет к десяти или около того, после того, как закроются кафе, если я буду уверен, что он никуда не собирается, если не смогу попасть внутрь, чтобы дождаться там этого человека, – то на том и конец. Тогда я вообще не стану никуда заходить.

Вместо этого он пойдёт прямо в языковую школу Вооруженных сил, сообщит о своей неудаче и потребует, чтобы ему дали выехать. Если же школа закрывается на ночь – если это непредвиденное обстоятельство, как и многие другие, он не учёл – он пойдёт в американское посольство и предъявит охраннику-морпеху визитную карточку Кеннета Джонсона. Если там не захотят его выслушать, он возьмёт такси до Таншоннята и улетит первым же рейсом – неважно куда.

Наступила темнота, хозяйка магазина заперла дверь изнутри и выключила свет. Должно быть, где-то там, в грязных глубинах здания, она и коротала ночи. Фест шагнул ближе к дверному проёму и притаился в тени.

Дверь в меблированный пансион открылась через пятнадцать минут после наступления ночи, и объект пересёк улицу по диагонали, не стараясь слиться с темнотой. Фест подождал, пока человек завернёт за угол, рысью тронулся следом, так же, как и прошлой ночью, и сделал то же самое на следующем повороте, когда человек свернул направо, возможно, в то же кафе. В конце квартала Фест не смог повернуть следом за ним – человек остановился поговорить с каким-то уличным мальчишкой. Фест продолжил путь через улицу, прямо навстречу потоку гудящих мотоциклов – у него уже выработалась привычка не ждать на тротуаре. Здесь умели огибать пешеходов.

Выбравшись на другую сторону улицы, Фест оглянулся. Человек что-то покупал – сигареты или жевательную резинку. Затем продолжил путь в кафе.

Фест повернулся и пошёл обратно на улицу, где находился пансион. Войдя в первый из клочков темноты, застыл и затаил дыхание. Вынул платок, вытер руки, положил его в задний карман и повторил ту же процедуру со вторым платком. Подтянул рубашку, извлёк из кобуры на животе пистолет, а из переднего кармана – глушитель, соединил их вместе, достал ключ из левого кармана, немедля подошёл ко входной двери здания и открыл замок. Заперев её за собой, положил ключ в карман, вынул другой из правого кармана и поднялся по лестнице.

Вот его рука во влажном и тёплом чехле вставляет ключ в замочную скважину. Вот он открывает дверь и отбрасывает единственное оставшееся допущение: что за тридцать с лишним лет жизни в этом краю, где все взрослые мертвы, он научился хоть чему-то полезному.

Внутри горел фонарь. У кровати стоял и держал в вытянутых руках какой-то пухлый свёрток некий мужчина без рубашки – белый, явно американец.

Фест отклонился от инструкций. Что он наделал?

– Извините, – пробормотал Фест по-английски.

Одновременно с этим всё здание перевернулось вверх тормашками. Над головой мелькнул потолок коридора, лестница сзади вскинулась на дыбы и ударила в спину, и, наконец, над ним, перевернувшись, нависла дверь на улицу.

В грудь что-то врезалось. На ум пришёл вопрос, но он никак не мог перевести дух, чтобы его задать. Дверь распахнулась, и через неё затянуло в громадную тёмную бездну какого-то человека. В голове забрезжила мысль о чём-то невообразимом…

* * *

Приблизившись к углу своей улицы, Чунг заметил, что там, поставив ногу на тротуар, остановился какой-то мотоциклист: его машина работала на холостом ходу, а он смотрел через плечо на что-то в том же направлении, в котором двигался сам Монах. Чунг осторожно вышел из-за угла.

Перед его жилищем стояло несколько человек, одновременно кричащих что-то на китайском. Он остался на противоположной стороне. В первом переулке, который он миновал, увлечённо предавалась каким-то своим мелочным заботам горстка местных жителей. Детей среди них не наблюдалось. Дальше по кварталу стояли ещё мотоциклы, а все взгляды были обращены на распахнутую входную дверь в его гостиницу. Среди собравшихся вокруг неё людей Чунг узнал и владельца здания.

Он торопливо прошёл мимо, только раз бросив взгляд через улицу – и увидев человека, распростёртого на лестничной клетке: он будто упал навзничь, одна рука завернулась под низ, а другая откинулась назад. Чунгу случалось видеть трупы. Человек был мёртв.

На человеке была то ли белая, то ли голубая рубашка, но теперь она пропиталась кровью.

Насколько он помнил, мистер Джимми был одет в яркую рубашку с цветочным принтом и, во всяком случае, оголил торс, когда Чунг его оставил.

Можно было бы, конечно, сбавить темп, чтобы рассмотреть всё получше, но это могло повлечь слишком большие риски. Он побрёл дальше – без дороги, куда глаза глядят.

* * *

Сэндс сидел за обеденным столом на вилле, арендная плата за которую, скорее всего, была безнадёжно просрочена, доедал изысканный обед, приготовленный слугами, которым не мог заплатить за труд, и размышлял о том, что даже том в случае, если бы у него всё ещё была работа, ему бы так и не довелось получить свой законный заработок. И это были ещё самые незначительные из его неприятностей.

Услышав на дороге автомобиль, он резко встал. Перед входом остановился белый «Шевроле Импала»; за рулём сидел Терри Кродель.

Кродель на шесть дюймов или около того опустил передние окна машины – вероятно, чтобы проветрить салон, – и вылез наружу. Сегодня на нём была гражданская одежда, в том числе жёлтый вязаный жакет, а в руках нёс он портфель, который переложил из ладони в ладонь, снимая жакет, швырнул тот на переднее сиденье и захлопнул водительскую дверь, пнув её ногой. Сэндс смотрел, как он идёт в одиночку через ворота, и раздумывал о том, что из самых уединённых выселок на планете Каокуен превратился в проходной двор всего Дальнего Востока. В том, как Кродель взобрался по гранитным ступеням крыльца, в том, как он сжимал свой портфель и вглядывался в дом, чувствовалась некая смесь сомнений и надежды, присущая обычно страховым агентам.

Когда Сэндс отодвинул для него сетку, всю неуверенность с лица Кроделя как рукой сняло. Ступив за порог, он тут же остановился.

– Зверь у себя в логове.

– Хотите выпить или что-то в этом роде?

– Усадите меня где-нибудь на сквознячке.

– Сзади есть веранда, но, по-моему, сейчас там по-прежнему слишком солнечно.

– Да вот прямо здесь вроде вполне неплохо.

В гостиной Кродель положил портфель на журнальный столик и сел в одно из больших ротанговых кресел.

– Разве что, может быть, большой стакан холодной воды. Я не хочу терять самообладание.

– Обнадёживающие новости.

Сэндс пошёл на кухню и обнаружил там госпожу Зю: экономка сидела на табурете, поставив ноги на перекладину, лущила стручковый горох, высыпая горошины в подол юбки между колен, а пустые стручки бросала в оцинкованную лохань. Ему бы такую работу!

– Будьте так добры, чаю и бутербродов.

Она сгребла горох с колен на стол, а Сэндс налил из кувшина в холодильнике большой стакан воды. От страха подрагивали руки. Вода из стакана расплескалась на кафельный пол.

Когда Сэндс вернулся в гостиную и пошёл к Кроделю, чтобы сесть напротив, тот даже не оглянулся через плечо.

– Что в портфеле, Терри? Диктофон?

– Кое-что получше.

– Суперминиатюрный полиграф?

Кродель молча показал ему средний палец.

– Вы меня разыскали. Превосходно сработано.

– У ваших друзей длинные языки.

– Кому знать, как не мне!

– Симпатичненькое местечко.

– Ага. Здесь обитают привидения.

– Похоже, что да. Ага. Типа того… господи, Шкип, что у вас с ухом?

– Меня избили.

Кродель откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу:

– А интересный вы всё-таки персонаж! Стоило бы навещать вас гораздо чаще. К тому же здесь царит тишина.

– Я стараюсь не двигаться без особой нужды и не напрягаться. Тут нет кондиционера.

– Рик Фосс летел на вертолёте и упал. Он умер.

– Знаю. Это ужасно.

– Благодарю за соболезнования.

Совершенно того не желая, Сэндс издал тяжёлый вздох.

– А что насчёт Хао? Тоже мёртв?

– Нгуен Хао? Не совсем.

– Послушайте меня, прошу вас. Если он из ваших ребят, то присмотрите-ка за ним получше.

– Хао и сам за собой присмотреть умеет. Чертовски хорошо умеет.

– Он в опасности, Терри, я серьёзно.

– Хао с женой собираются эмигрировать из Вьетнама.

– Ух ты! Нет, вы серьёзно?

– Что действительно серьёзно, так это то, что Рик Фосс мёртв. Он летел к вам в Каофук. А теперь он мёртв.

Сэндс не знал, что и говорить. Разбитое ухо мучительно пульсировало болью. На кухне засвистел чайник.

– Так что же, я собираюсь и выдвигаемся?

– Вроде того.

– Что ж вы не прихватили с собой парочку посольских морпехов?

– Это не арест. Был бы у вас телефон, я бы просто позвонил вам и пригласил подъехать к нам. Послушайте, Шкип, – сказал Кродель, – я бы попросил, чтобы вы распустили слуг по домам.

– Их дом где-то в шестидесяти футах отсюда.

– Ну, просто для того, чтобы у нас была хоть сколько-нибудь конфиденциальная обстановка.

– Они живут вон в той пристройке прямо у чёрного хода.

Кродель воззрился на него, не говоря ни слова.

– Можно, мы сначала выпьем чаю с бутербродами? Она сейчас их как раз готовит. Есть хотите?

– Конечно.

– Бутерброды у неё отличные. Она обрезает корочку.

– Прямо как в «Континентале».

– О да. Нет, если угодно, корочку можно и оставить…

– Нет, спасибо.

Госпожа Зю уже спешила к столу с тарелкой бутербродов. Шкип вскочил на ноги и пошёл за чаем. Когда экономка вернулась к нему на кухню, он сказал:

– А теперь я хочу, чтобы вы взяли выходной на остаток дня.

– Выходной?

– Очень вас прошу. Нам нужно остаться в этом доме наедине.

– Хотите, чтобы я ушла?

– Да, всего лишь к себе в пристройку. Прошу меня простить, но ступайте-ка, пожалуйста, домой.

– Так вы не хотите, чтобы я прибрала стол после обеда?

– Давайте потом.

– Да, сэр.

– Я сам приберу.

– Хорошо.

– Очень мило с вашей стороны.

Она вышла через чёрный ход. Сэндс поставил сахарницу, ложки, две чашки и чайник на поднос с ручками, куда едва удалось просунуть пальцы, и принёс всё это в гостиную; оказалось, что Кродель за это время так и не притронулся к бутербродам без корочки. Сидел и разглядывал их.

– Это местный чай без всего, – сказал Шкип. – Без молока.

– У вас нет молока?

– В смысле, это просто некрепкая заварка – ну, понимаете… Жиденькая. Так уж здесь его пьют.

Шкип налил чай и наблюдал, как Кродель пожирает бутерброды, глотая их в два укуса. Он вдруг осознал, что сидит напряжённо подавшись вперёд, откинулся назад и напустил на себя расслабленный вид. Подавил порыв, столь характерный для уроженца Среднего Запада, – попотчевать гостя новыми бутербродами, а ещё – курицей, свининой, сливочным маслом.

– Хороший хлеб, – заметил гость.

Ни один из них не заговорил, пока Кродель не вытер руки синей полотняной салфеткой.

– Полагаю, – сказал Кродель, – ваши последние слова в мой адрес касались местоположения центра имени Кеннеди.

– Ах да. Вспомнил. Форт-Брэгг.

– Я из Четвёртого батальона. Обучение ВУС.

– Что ещё за ВУС?

– Военно-учётные специальности.

– Тогда ладно. И кого же вы обучаете?

– Ребят. Парней.

– Вон оно как. И какая у вас специальность?

– Психологические операции.

– Капитан Терри, вы, кажется, немножко на меня дуетесь.

Кродель улыбнулся, но лишь слегка.

– Значит, вас не удалось привлечь к испытанию на полиграфе.

– Нет. Я бы всё равно соврал в ответах на контрольные вопросы.

– Зачем бы это?

– Просто чтобы спутать результаты первого раунда.

– Шкип, вам незачем вести себя на нашем допросе так, как вас учили вести себя во время вражеского допроса. Мы ведь не враги!

– Отныне я больше не применяю термина «враг» ни при каких обстоятельствах. Вообще.

– Что так?

– Это просто глупо, чувак. Вы вот оглядывались вокруг в последнее время? Это не война. Это болезнь. Чума. Та давешняя тренировка с липовым полиграфом была моим предварительным раундом. А это второй раунд. Верно?

– Нет. Неверно. Это просто арест. Или типа того. То есть вам просто пора закругляться, вот и всё, так что я здесь, чтобы вас забрать.

– Тогда чего мы рассиживаемся?

– По причине моей интеллектуальной любознательности. Это моё извечное слабое место. Кем был полковник? Что он затевал? В том смысле, что эта его статейка стала актом профессионального самоубийства, но изложенные в ней суждения опровергнуть трудно.

– Фосс признался мне, что бо́льшую её часть написал он сам.

– Но идеи-то исходили от полковника. Во всяком случае, те, что на грани измены.

– Он был великим человеком, – сказал Шкип, – и никоим образом не изменником.

– Все мы хотим в это верить, Шкип.

– Он был стихией, Терри, а теперь его больше нет. Я запутался, и вы запутались. Никто не был готов к тому, что полковника вдруг не станет. Всё это максимально спутало ориентиры.

– Тогда давайте сориентируемся, Шкип, и разберёмся с его бардаком.

– Вы его совершенно не поняли.

– О нет! Вам не превратить эту историю в фильм об Уолте Уитмене или о ком-то вроде него – о том, как близорукие, узколобые олухи загубили непонятого самородка-провидца. Вам не превратить эту историю в притчу о распятии. Я спрашиваю, кем был этот тип, а вы мне тут соловьём заливаетесь, о том, какая это была фигура!

– Погодите-погодите. Я просто пытаюсь донести до вас кое-что, чего вы не понимаете. Я знал его всю жизнь, и клянусь вам, Кродель, полковник был именно таков, каким и казался. Он действительно был тем безумцем, который летал на самолёте с отстреленным крылом, курил сигары, хохотал, глядя смерти в глаза, и всё такое прочее. Но имелась у него и оборотная сторона. Он хотел быть умным, хотел быть эрудированным, хотел быть лощёным бюрократом. Удивляюсь, как это он не завёл привычку курить трубку. Он хотел придать нашей работе интеллектуальный характер, он хотел контролировать информационные системы, он действительно… где-то внутри у него всегда сидел такой вот, знаете, хорошо припрятанный библиотекарь.

– Вот эта-то оборотная сторона, Шкип, всё нам и запорола. Давайте-ка разберёмся с этой его стороной.

– Разберёмся?

– Да ладно вам, Шкип, давайте будем работать вместе. Нам нужно снова пролить на всё это свет. Полковник не удосужился с нами поделиться. Не приложил усилий к достижению нашей общей цели.

– Ну так?

Кродель вылил осадок из чайника себе в чашку.

– Слушайте, Терри, должен ли я предоставить вам что-то прямо сейчас? Потому что мне так не кажется.

– Я был хотел расспросить вам об этой картотеке.

– Она здесь, прямо наверху. Берите – не хочу.

– Правда?

– Ну да, берите – не хочу. Толку-то от неё – ноль без палочки.

– Вы же понимаете, что в данный момент вам незачем лгать.

– Понимаю. Картотека наверху. И она бесполезна. Сие есть непреложная истина.

Кродель расслабился, как будто и в самом деле, кажется, поверил.

– Вот это был и впрямь человечище.

– Ага. Ага. И «человечище» – ещё не то слово.

– Как он охарактеризовал свои отношения с Джоном Брюстером?

– С Брюстером?

– Ага. Мне любопытно. Как складывались их отношения?

– Натянуто. У Брюстера возникли некоторые опасения, и он усадил его за стол.

– А-а! Опасения?

– О его здоровье.

– О его здоровье! Вы насчёт его сердца, его пьянства и его склонности без предупреждения давать людям в челюсть?

– Сердца? – переспросил Шкип.

– Разве он умер не от сердечных осложнений?

– Понятия не имею, как он умер. Слышал, его убили.

– Я тоже слыхал всю эту чушь. Полковник схлопотал в «Рексе» сердечный приступ. В бассейне. Или в ресторане, или ещё где-нибудь. Как бы то ни было, пал отнюдь не при защите Аламо.

– А-а… вот оно что.

– А что?

– Так вы из ребят Брюстера.

– И меня это злит.

– Да, но я повторюсь: вы из ребят Брюстера. Брюстер хочет просмотреть картотеку прежде, чем о ней узнает кто-либо ещё. Правильно?

Кродель улыбнулся.

– Не смотрите на меня как на дурачка, Терри.

– Ничего не могу с собой поделать.

– Речь идёт не о какой-то там безумной несанкционированной операции. Это же просто набор карточек с заметками, которые могут выставить кое-кого в дурном свете. Причём этот кое-кто, вероятно, не сделал ничего такого, о чём можно было бы беспокоиться.

– Это всё чепуха.

– Да, конечно, это так. Ну, в смысле, учитывая то, что в самой картотеке чёрт ногу сломит. Но в целом ведь то, что здесь происходит, и не имеет особого смысла, правда? Господи Иисусе. Ну пошли, давайте взглянем на эти карточки.

– Да?

– Идём!

Кродель поднялся вслед за ним по узкой лестнице. В это время суток верхний этаж виллы прогревался и удерживал тепло, как мансарда. Сэндс указал на свободную комнату и открыл дверь своей спальни, чтобы создать хоть какое-то подобие сквозняка. Кродель встал на пороге свободной комнаты:

– Где она?

Сэндс протолкнулся мимо него и поднял крышку одного из боксов.

– Умело спрятана.

– Это она и есть?

– Все карточки разложены в алфавитном порядке. И снабжены перекрёстными ссылками. Давайте, поищите там Брюстера.

– Да ладно вам! Если старик серьёзно подошёл к делу, они зашифрованы.

– Это не шифр. Давайте, найдите что-нибудь, что может отсылать к Брюстеру. Топонимы там, что-то в этом роде.

Кродель поднял крышку ещё одного бокса и уставился на его содержимое.

– Вы готовы передать это нам?

– Можно подумать, у меня есть выбор!

– Давайте-ка погрузим этих малышей в наш шарабан. Если упакуем всё как полагается, сможем доставить их все в город за одну поездку.

– В языковую школу или куда?

– В комплекс КОВП-В. В Таншоннят.

– КОВП-В там больше не базируется.

– Да нет, есть там небольшая база.

– А вообще-то нихуя, – сказал вдруг Шкип.

– Что такое?

– Никуда я с вами не поеду.

Кродель посмотрел на него, приподняв брови, а Сэндс прикинул на глаз габариты рыжего, собрался было уже взять пример с Джимми Шторма и нанести ему апперкот чуть ниже грудины, но передумал. Потерпев не так давно поражение в одной драке, он не хотел затевать новую.

– Погодите, – сказал Шкип. – Я оденусь.

Он прошёл по коридору в свои комнаты, а Кродель двинулся следом за ним и пронаблюдал, как он меняет шорты на длинные брюки, надевает носки, туфли и рубашку. Что ещё? Он сюда не вернётся. На комоде обнаружилась стопка фотографий с Филиппин. Он взял с полдюжины и сунул в карман.

Достал из ящика комода часы, паспорт и «беретту» двадцать пятого калибра.

– А вот это хрен вам, – отрезал Кродель. – Даже не думайте.

Сэндс положил паспорт в карман, надел часы на запястье, сделал шаг вперёд и приставил пистолет Кроделю ко лбу.

– Ладно-ладно-ладно! Он же на предохранителе?

– Нет. – Сэндс пытался включить мозги. – Вот в этом-то и вся загвоздка.

– Просто поставьте его на предохранитель, отойдите, и давайте поговорим.

– Говорить буду я. А вы будете делать то, что я вам прикажу. Если мы всё сделаем правильно, мне не придётся стрелять.

– Я на вашей стороне, – напомнил Кродель.

– Стоять на месте.

– Я и стою. – Кродель стоял абсолютно неподвижно, держа рук поднятыми до уровня груди, а пальцы – растопыренными веером. – Вы просто на предохранитель поставьте, вот и всё, о чём я прошу.

– Ни слова больше.

– Отлично.

– Я серьёзно. Сядьте вот на этот стул.

Кродель отодвинул от чайного столика стул и сел. Сэндс открыл верхний ящик комода и одной рукой стал выгребать оттуда носки и трусы в поисках средств первой помощи. Наконец нащупал и выложил на крышку комода несколько мотков марлевой повязки.

– Встать. Молчать.

Кродель встал. Прижав пистолет к его позвоночнику, Сэндс придвинул стул ближе к себе.

– Сесть.

Кродель сел.

– Скрестить руки за стулом. Открыть рот. Шире.

Он запихнул носок Кроделю в рот. Зубами вытащив застёжку из бинта и изо всех сил стараясь удержать его одной рукой, обернул Кроделю лицо и шею марлей, а затем опоясал его вокруг груди, обойдя несколько раз, пока не добрался до конца рулона и не примотал руки пленника к спинке стула. Одной рукой удалось завязать лишь самый элементарный узел. Из-за расхода материалов Шкипа снедало чувство вины. Здесь пришёлся бы очень кстати шнур от настольной лампы – но где его найдёшь в доме, отрезанном от линий электропередач?

Судя по ритму возбуждённого дыхания, Кродель, кажется, пытался как-то прокомментировать процесс, а Сэндс проделал его с ещё двумя рулонами, чтобы привязать каждую из ног рыжего к ножке стула, и по ходу дела комментировал всё сам:

– Что вы делаете? Что будет дальше? Как привязать «зелёного берета» к стулу при помощи марли и без клейкой ленты? Придётся затянуть узел. Разве можно затянуть узел одной рукой?.. Вот, пока я привязываю вас покрепче, я кладу пистолет на комод, – сказал он. – Можете рыпнуться и посмотреть, что из этого выйдет, – или посидеть спокойно.

Кродель не шевелился, а Сэндс тем временем ещё двумя рулонами связал ему запястья и прикрепил руки к спинке стула – на сей раз полноценной «альпийской бабочкой». Затем Шкип встал перед ним на колени с четырьмя оставшимися рулонами и прикрутил каждую ногу максимально крепко, ничуть не заботясь о кровообращении пленника.

Не говоря ни слова, вышел из комнаты и нашёл в противоположном конце коридора немного упаковочной клейкой ленты. Когда вернулся, Кродель, судя по всему, не предпринял ни малейшей попытки к бегству. Сэндс обмотал несколько ярдов ленты вокруг его рта, груди и ног, чтобы прикрыть завязанные им узлы.

– Я несу картотеку вниз. Буду несколько раз подниматься и спускаться по лестнице и проверять, как вам тут сидится. Если мне покажется, что вы тут маетесь дурью и пытаетесь высвободиться, – то, клянусь богом, вам конец. Я вас убью.

Во время последнего подъёма по лестнице он наклонился к уху Кроделя, тяжело дыша от усилий, и пропыхтел:

– Я собираюсь сжечь картотеку полковника. Знаете, почему? – Он смолк, словно рыжий мог что-то проговорить в ответ сквозь удушающий слой марли толщиной в дюйм. Кродель же только зажмурился и усиленно задышал носом. – Нет? Что ж, тогда подумайте.

Собственная речь его разочаровала. Он в смущении покинул комнату и вышел на задний двор к мусорной куче, приготовленной Тхо для сожжения, где собрал ворох карточек и бумаг, вероятно, пяти футов в окружности и пару футов высотой в самой его вершине – ничтожный памятник его собственной двухлетней работе и бог знает скольким годам трудов полковника Фрэнсиса Ксавьера Сэндса. Ветер подул сильнее, и несколько карточек выпорхнули из вороха и канули в ручей.

Ещё до того, как куча занялась, у него кончились спички. Он пошёл на кухню за чем-нибудь более горючим и услышал, как Кродель глухо топает по полу наверху, видимо, продвигаясь по нему, подобно обезьяне, подскакивающей на заднице. Это не имело значения.

Он вынес на улицу целый коробок спичек, прошёл мимо кучи и позвал Тхо – тот вышел из своей пристройки босиком, в длинных штанах и футболке.

– Мистер Тхо, а где у нас керосин?

– Керосин? Да. У меня.

– Вот принесите, пожалуйста, керосин и сожгите эти бумаги.

– Сейчас?

– Да, прошу вас, прямо сейчас.

Тхо подошёл к стене дома, вернулся со своей обшарпанной двухгаллонной канистрой и облил кучу керосином, в то время как Шкип опустился на колени и чиркнул спичкой у её основания. Вспыхнул огонь, и Сэндс отступил. С минуту он стоял рядом с Тхо и наблюдал за сожжением. По другую сторону ручья чуть ниже по течению над кокосовыми пальмами и папайями тоже подымался серо-бурый столб дыма – очевидно, кто-то из соседей жёг мусор.

Господи, подумал он, каким же дураком был старик!

Тхо удалился за граблями. Шкип вернулся в дом.

С изумлением обнаружил Кроделя на кухне – тот всё ещё сидел на стуле, согнувшись вперёд, но руки были свободны, и ими он среза́л хлебным ножом обмотки, которые по-прежнему стягивали его левую ногу.

Когда Кродель встал, Сэндс нырнул в карман за «береттой» и направил пистолет на рыжего. Тот немедленно сел.

– Не обязательно в меня стрелять! Не обязательно в меня стрелять!

– Знаете, что я сейчас делаю? Чуете запах дыма? Я сжигаю картотеку!

– Да не в картотеке дело! Чёрт возьми, чувак. Не надо ни в кого стрелять!

– А то что?

– Могу вас заверить, что это конец. Мне хочется пошевелить руками. Хочется растереть ноги. А то ведь затекли, вы же кровоток перерезали. Боже мой. Что же вы за обмудок-то? Ну, чего ждёте, пристрелите меня! У меня для вас шесть тысяч долларов. Забирайте их и съёбывайте отсюда на хер!

– Что-что там у вас есть?

Кродель наклонился вперёд и сплюнул на пол сгусток крови:

– На днях, Шкип, произошёл натуральный пиздец. На днях в Сайгоне кокнули сотрудника БНД. Человека по фамилии Фест.

– Господи, – изумился Сэндс. – Я ведь знаю этого парня!

– Дитриха Феста?

– Не по имени, но я пересекался с ним на Филиппинах. И я почти уверен, что видел его в «Зелёном попугае» – в тот же день, когда познакомился с вами.

– Что ж, – сказал Кродель, – это прокол. Всё взлетело на воздух. Надо было его остановить, но дела имеют свойство набирать инерцию. К тому же у него имелся законный объект для нанесения удара – один вьетконговец.

– О чёрт. Чунг Тхан?

Нет ответа.

– Немца убил Чунг?

– Ваш несанкционированный двойной агент.

– Так и где он сейчас?

– Кто?

– Чунг Тхан, чёрт возьми!

– Бродит по свету.

– Живой?

– Судя по всему.

– Господи Иисусе! Человек, оставшийся без родины. Что, интересно, у него на душе?

– Вам виднее. Примерно то же, что и у вас.

– Значит, погоня за Чунгом была вашей задачей? Под вашей ответственностью? Кто курировал операцию?

– Этого никто никогда не узнает. Всё, что когда-либо станет известно, это то, что вы её спровоцировали.

– Откуда была спущена санкция?

– Санкция – это всего лишь понятие. Отнюдь не всегда конкретное.

– Так что, в конце концов, речь идет об отступнических операциях. Ваших, моих, чьих угодно.

– Все мы тут напортачили, да. Но тюрьма светит только вам. Тюрьма и позор. Даже не сомневайтесь, Сэндс. Кто ни начнёт расследование, все в едином порыве указывают на вас. Так что уходите – как вам такая идея?

Из-за дома донеслось тявканье какого-то животного. Сэндс попытался не обращать на него внимания и овладеть положением, направив пистолет в сторону Кроделя, но почувствовал себя беспомощным.

– Вы что же, сволочи, собираетесь меня отсюда вытащить?

– Нет. У вас есть паспорт. Я дам вам наличных. Залезайте в самолёт и летите.

– Господи Иисусе! Куда же мне лететь-то?

– Деньги у меня в портфеле.

Тявканье из-за дома переросло в визг и теперь раздавалось куда ближе. Через решётчатую дверь в поле зрения появился père Патрис, который тащил за ухо пса по кличке Доктор Буке и кричал, перекрывая недовольный скулёж:

– Шкип! Ваша собака! Прошу, заберите вашу собаку!

Он открыл дверь и затащил животное внутрь.

– Отдайте её Тхо.

– Тхо говорит, что надо отвести её в дом. – Зайдя на кухню, украшенную лентами белой марли, и увидев двух американцев, один из которых сжимал в руках пистолет, священник глубоко вздохнул: – Тхо говорит, надо отвести её в дом и не выпускать. – Он отпустил пса, и тот убежал и вскарабкался вверх по лестнице. Маленький священник до сих пор не перевёл дух. Потянулся назад, как будто хотел открыть ширму у себя за спиной, но его рука так, собственно, и не достигла цели, и он так и остался стоять с протянутой рукой, как бы стараясь удержать равновесие. – Она мне не мешает, но может напасть там на моих цыплят. Лучше оставить её здесь. – Возможно, потому, что его голос, похоже, остановил развитие трагедии, он продолжал: – Вы мне снились, Шкип. Вас во сне не было, но это был сон о президенте Соединенных Штатов. Обычно французы, американцы, коммунисты – они не приходят в мир грёз. Вернее, они там бывают, но не верят в такое, поэтому присутствуют там всего лишь в виде духов. – Говоря, он, казалось, начинал заходиться в истерике. – Я расскажу вам, что случилось с человеком из моей родной деревни по имени Тинь. Он уехал из нашего села, когда умер его отец, а кредиторы отобрали у него землю. В то время Тинь стал бедным, обездоленным. Пришлось ему уйти, бродить по берегу моря и по возможности научиться рыбачить. Отчаянным было это путешествие, потому что у него не было денег. Спать ложился он в зарослях, на голой земле. Однажды ночью Тиню приснился сон, в котором велено ему было улечься спать на католическом кладбище одного города. В городе стояли французы. Командир заставы нашёл его и прогнал. А Тинь и говорит: «Я сплю здесь, потому что было мне велено прийти сюда во сне». – «Дурак ты, раз веришь снам, – говорит ему французский командир, – разве ты не знаешь, что всем нам каждую ночь снятся сны? Вот, например, сегодня ночью снилось мне, будто под самым большим баньяном на берегу реки зарыты семь золотых монет, – так что же, думаешь, я пошёл их откапывать? Не смеши меня!» Сказал он так и выгнал Тиня из города. По пути вниз по реке отыскал Тинь самый большой баньян, весь день копал у его корней и нашёл ровно семь золотых монет. Вернулся в родную деревню и жил припеваючи до самой смерти. Всё это чистая правда. Я рассказал эту историю французскому священнику. Он сказал, что это ложь. Сказал, что Тинь просто украл где-нибудь эти деньги и объяснил всё сном. Тем не менее, подчеркну: Тинь прожил долгую и благополучную жизнь. Вору, который лжёт и ворует, никогда не достичь процветания на ворованном богатстве. История вполне правдивая. Между прочим, несколько лет назад Тинь умер. Теперь к нему на могилу приходят исцелиться больные, особенно люди, страдающие от малярии.

– Тхонг Нят!

– Да?

– Прекратите.

Наступила тишина – впервые с тех пор, как вошёл священник.

– Шкип, – молвил Тхонг Нят, как бы касаясь невероятно щекотливого вопроса, – что-то здесь не так.

– Господь всемогущий! – сказал Кродель и рассмеялся.

– Прошу прощения за доставленное волнение, Нят. Не могли бы вы сделать мне одолжение?

Священник, похоже, не захотел отвечать.

– Там на журнальном столике лежит портфель. Будьте добры, принесите его мне.

– Конечно. Но сегодня я беспокоюсь о вас.

– Где я? – воскликнул Кродель. – Господи, где я нахожусь?

– Нят, вы принесёте мне этот портфель или нет?

Шкип проследил, как священник осторожно вошёл в гостиную, встал там перед журнальным столиком и соединил руки на уровне груди, и подумал, не молится ли он.

Кродель, не переставая смеяться, снова сплюнул на пол.

– С вами всё в порядке?

– Ну как, потрепало меня, конечно. Но так, самую малость.

– Поведайте мне кое о чём. Если есть желание. Как вы спустились по ступенькам, не свернув себе шею?

– Я кое-как вприпрыжку добрался до лестницы, а там упал на бок и скатился вниз. Типа того.

– И ни синяка. Ни одного «Пурпурного сердца»!

– По-моему, я ненадолго вывихнул правое плечо.

– Ну хорошо же.

– Мне нужно удостовериться, что вы поняли, в чём соль с этим убийством сотрудника БНД. Вы же улавливаете суть?

– Конечно. Я козёл отпущения.

– Да, ты – Ли Харви Освальд, детка.

Père Патрис всё же собрался с силами. Он стоял рядом со Шкипом, обеими руками протягивая портфель. Шкип положил его на буфет, нажал кнопку, и медная застёжка, дрогнув, раскрылась.

– Чей это портфель?

– Это всё вам. Безвозмездно.

В портфеле была только пустая папка из манильской бумаги и пачка американских банкнот, стянутая красной резинкой.

Его внезапно охватило сомнение и страх.

– Так вы, что же… сунули руку в карман, а оттуда вывалилась пачка денег для бегства, вот так вот запросто?

– Именно так. Ать-два – и готово. Мы работаем очень эффективно.

– Не так уж часто, Кродель. В основном вы проявляете невероятную криворукость. И тупоголовость. Чего бы вам было просто не приехать, не сказать: «Вот такая вот ситуация» и не передать мне наличные?

– Что ж, похоже, у вас в голове накрепко засела мысль, будто весь мир вертится вокруг вашей дурацкой картотеки. Я вроде как надеялся, что на этом мы остановимся.

Сэндс протянул руку:

– Давайте сюда ключи от машины.

– Хрен тебе, сынок. Не видать тебе автомобиля. Я повезу тебя.

Шкип наклонился к Кроделю так близко, что обдал его своим дыханием, прижал дуло пистолета к его колену:

– Три… два… один…

Кродель хлопнул себя по штанам:

– Вот здесь.

– Давайте сюда.

Кродель протянул один-единственный ключ зажигания, привязанный к бумажной бирке из автомобильного парка посольства.

Свободной рукой Сэндс залез в портфель, выдернул из пачки полдюжины двадцаток и положил на буфет.

– Это для Тхо и госпожи Зю, – пояснил он священнику. Кроделю же сказал: – Я выхожу за дверь. Если мне хотя бы придёт в голову мысль, что вы шевельнётесь прежде, чем я выеду на дорогу, я вернусь и пристрелю вас. С превеликим удовольствием. Я серьёзно, Кродель. Этот выстрел доставит мне неимоверное наслаждение.

Когда он выходил через чёрный ход, Кродель крикнул ему вслед:

– Твоё сраное удовольствие меня не колышет!

Шкип включил зажигание, и тут с парадного крыльца сошёл père Патрис. Сэндс протянул в окно левую руку, священник пожал её и произнёс:

– Сейчас слишком поздний час для поездок. Окрестности трассы двадцать два – опасная зона. Вы же знаете.

– Тхонг Нят, с вами было приятно иметь дело.

– Вы вернётесь?

– Нет.

– А может, и да. Возможно. Кто знает?

– Так и быть, этого не знает никто.

– Мистер Шкип, пока я не увижу вас снова, я буду молиться за вас каждый день.

– Благодарю вас. Вы стали мне замечательным другом.

Шкип включил сцепление и поехал по изрезанной колеями дороге. В зеркало заднего вида увидел, как Кродель присоединился к священнику и встал перед воротами виллы, скрестив руки на груди и непринуждённо расставив ноги, всем своим видом демонстрируя неповиновение и безразличие.

На сиденье рядом с собой Шкип нашёл жёлтый вязаный жакет Кроделя. Выбросил его из машины, плотно закрыл окна и включил кондиционер.

* * *

У Всемирной попечительской службы было множество правил, регламентов и нормативных требований, включая посещение Сайгона раз в два месяца для предоставления отчёта и получения рекомендаций. Там Кэти остановилась в хостеле на улице Донгзу, и если её не будил шум ночного веселья, то уж точно поднимали на ноги стенания из близлежащей мечети, созывающие прихожан на заутренний намаз. Сегодня ночью её выгнали из постели звуки автомобильных гудков и дискотечная музыка.

В эти влажные ночи при температуре человеческого дыхания она чувствовала тлетворное и сонное горе, порождённое, по глубокому убеждению Кэти, её безрассудной страстью и жалостью к себе самой – обволакивающей, жгучей, тропической. Нужно было разворачиваться лицом к миру, к людям, нужно было вернуться к обязанностям в деревне. Иначе она утонет. Сгниёт снизу вверх. Погрузится в эту землю. Прорастёт и расцветёт новой жестокостью, новым отчаянием.

Здесь, в городе, бесплодие всех её усилий уплотнилось до состояния твёрдого тела, и Кэти не терпелось отдаться чудовищным страданиям, терзаться каждой мукой из возможных.

Она двинулась через улицу, уступив дорогу маленькой «хонде», тянущей восьмифутовый фургон, заваленный свежими, празднично-яркими овощами и фруктами. Слишком многие из жителей этого города не удосуживались включить фары. Из дверей дома за спиной грохотала танцевальная музыка. Нужно было глотнуть чего-нибудь холодного, но там, внутри, было на десять градусов жарче и полным-полно двадцатилетних парней, души которых снедал плотский огонь… Тем не менее, она вошла внутрь. В таверне пахло пивом, потом и бамбуком. Она крепко стиснула сумочку и направилась к бару, лавируя сквозь толпу мужчин.

На сцене размером чуть крупнее двух ящиков из-под мыла танцевала пара женщин.

– Тебе чего? – спросил её у бара какой-то солдат. Он стоял в красном свете сцены, льющемся из-за спины, и лица его было не разглядеть. – Ну да, тебе, красотка, тебе! – Голос у него был ещё юношеский, но макушка уже облысела.

– Прошу прощения?

– Тебе чего, говорю! А то ведь я покупаю!

– Я не против выпить кружечку пива. Как насчёт «Тигра»?

– Ща всё будет. Ты только не уходи.

Он стал боком пробиваться к барной стойке, чтобы добыть там «Тигра». Кэти посмотрела налево и увидела маленькую проститутку: та опиралась локтем о бамбуковую стойку, её бедро было приподнято, из губ струился серебристый дым. Постой-ка… неужели это Лан?.. Но ведь этого не может быть… Однако это было именно так.

– Лан! – окликнула Кэти, но та не услышала.

Кэти подошла поближе.

– Привет, Лан!

Поднеся сигарету к лицу, Лан двинулась к только что освободившемуся табурету. Она помогала Кэти в первый год во Вьетнаме, в Шадеке, потом из-за определённого рода неприятностей – переселения её деревни на новое место – ей пришлось вернуться домой, а теперь она сидит тут с алыми губами и ногами, оголёнными почти до самой промежности, и бесстыжим взглядом смотрит Кэти в глаза.

– Как дела, Лан? Помнишь меня?

Девушка отвернулась и о чём-то тихонько заговорила с барменом.

– Что вам угодно? – спросил бармен. Кэти не знала, что ответить. Девушка – видимо, какая-то другая девушка, не Лан? – крутанулась вокруг оси, опёрлась локтями о стойку и стала разглядывать солдат, которые пританцовывали в малиновом сиянии сцены, крепко прижимая к груди хрупких партнёрш и почти застыв на месте.

Вот наконец вернулся и её солдат.

– Солнышко, я пиво принёс, – сказал он. – Или ты в меня не веришь?

– Я скоро вернусь.

Держась обеими руками за сумочку, Кэти обошла танцующих и вышла наружу. Влажная вонь улицы теперь показалась ей горной свежестью. Она прошла несколько шагов, завернула в какое-то кафе и села. Выпила одну за другой две бутылки пива, повернула стул спинкой к стене и попросила третью. Вынула из сумочки блокнот, раскрыла его прямо на замызганной жиром клеёнке и нашла ручку. Сидя боком за столом, придерживая одной рукой страницу, стала писать:

Дорогой Шкип!

Хо-хо-де-хо-хо! Так, бывало, говорил мой папа, когда был пьян – вернее, навеселе. Он никогда не напивался допьяна. Даже не навеселе, просто…

Мама-сан прошаркала к ней в шлёпанцах и спросила:

– Ждёте автобуса?

– В это время ночи автобусы не ходят.

– Сегодня вечером автобуса нет. Возьмите такси.

– А нельзя ли мне остаться? Можно мне попросить у вас чаю?

– Конечно! Конечно! Потом возьмёте такси, ладно?

– Спасибо.

…когда бывал в приятном расположении духа. Ну, знаешь, когда тянуло пообщаться. Такая вот незатейливая семейная история. Далее у меня есть для тебя несколько соображений.

Соображения эти касаются двух заболеваний, которыми поражена Америка: патологического разрастания коры надпочечников и сакраментальной лживости. Дорогой Шкип! Будь сейчас поосторожнее со своим человечным сердцем, иначе есть риск разбить его навсегда. Ибо ты тоже приложил руку к безумным зверствам и разрушениям, творимым на этой земле.

Можешь ты и не найти в сердце места для покаяния, хоть и будешь просить о том со слезами. Откуда это? Да как обычно, откуда-то из Библии[136]. Ну вот, опять я заладила! Просить о том со слезами…

В тот день, когда я покинула Дамулог с костями Тимоти, я увидела, как ты купаешься у источника.

…Она ехала тогда попрощаться с мужем, направляясь в Давао, а затем – в Манилу. С грунтовой дороги она увидела, как он выходит из трёхэтажной гостиницы Фредди Кастро, идёт по двору в дзори и клетчатых боксёрских трусах, на плече у него белое полотенце, а в руке – кастрюля. Она оставила его совершать банные процедуры, направилась ко входу в заведение Кастро, чтобы попрощаться с родною душой, но услышала ликующие голоса ребятишек и всё-таки спустилась в небольшую лощину, где увидела, как Шкип Сэндс купается на виду у толпы сорванцов. Из скалы выходила труба, по ней вода подавалась в обширный естественный водоём, и дети, около трёх десятков, расположились вокруг него, как на трибунах стадиона, а на его арене намыливался и обливался водой из кастрюли юноша из Америки, распевая вместе со своей необузданной публикой:

ЧТО ЗА ПЕРЕДАЧА ЛУЧШЕ ВСЕХ НА СВЕТЕ?

ЭТО ПЕРЕДАЧА СКИПА СЭНДСА!

ЧТО ЗА ПЕРЕДАЧА ЛУЧШЕ ВСЕХ НА СВЕТЕ?

ЭТО ПЕРЕДАЧА СКИПА СЭНДСА!

Дети окружают тебя со всех сторон, ты даришь им веселье. Чем не золотой век!

Она отложила ручку и бумагу, осушила бутылку и вернулась в клуб.

Разуму, затуманенному тремя бутылками пива, грохот музыки представлялся ещё более неразборчивым и бессмысленным. Женщины, которая могла быть Лан, на прежнем месте не оказалось – только искаженный, замедленный голос Нэнси Синатры, и эти щебечущие шлюхи, и лживые пехотинцы, по крайней мере, столь же хмельные, как она сама – столь же навеселе – в столь же приятном расположении духа.

– Долго же ты пропадала!

Это был всё тот же лысеющий солдат.

– Я всё время была здесь.

– Да ладно? Быть не может!

Она обошла его и встала так, чтобы его лицо попало в лучи света. Оно показалось ей невыразительным и дружелюбным. Сам военный, возможно, был унтер-офицером, но так как сейчас он был в штатском, оставалось только гадать. Он ничего от неё не хотел. Если ему была охота заполучить женщину, то вокруг было полно женщин. Так он ей и сказал. У него имелась подружка в Плейку. Он содержал её финансово. Это была не проститутка. Это была его девушка. Всю её семью убило – кроме одного племянника, у которого уцелела лишь половина лица. У мальчика был повреждён мозг. На заднем дворе у них стояла бетонная цистерна для дождевой воды. Как-то раз ребёнок залез на эту цистерну, неизвестно зачем, упал и поранился. Сразу несколько семей жили в одном здании, шалаше с претензиями, с целыми двумя этажами и лестницей, ведущей на верхний этаж – лестница, правда, была сложена из нестроганых брёвен, не имела перил и вообще представляла собой не более чем большую стремянку. Ночью мальчика приходилось привязывать за ногу к гвоздю в полу, потому что он ходил во сне, бродил по всему дому, мог споткнуться и сломать себе шею… Что ж, какое-то время ты волнуешься за детей – месяц, два месяца, три месяца. Волнуешься за детей, волнуешься за зверей, не насилуешь женщин, не убиваешь животных, но в конце концов понимаешь, что ты в зоне боевых действий и вокруг идёт война. Тебе становится всё равно, выживут или умрут завтра эти люди, всё равно, выживешь или умрёшь завтра ты сам, и тогда ты расталкиваешь детей, ты насилуешь женщин, ты стреляешь в животных.

1970

Он сидел на корточках у окна и прислушивался, содрогаясь от разрывов прочерчивающих темноту высоковольтных проводов – их гудение слышалось то ближе, то дальше и делало темноту, что разливалась после каждого всплеска испуга, густой, почти осязаемой. Если чьё-то сердце испускало волны страха, то напряжение от проводов бежало по ним, как по силовым линиям, и выжигало душу изнутри. Это и была Истинная Смерть. После в этом сердце никто уже не жил, никто уже не видел этими глазами. Зловоние от сгорающих душ витало по комнате всю ночь.

Как только немного рассвело, по всему помещению закружился мушиный рой. Радио на подоконнике бодро вещало:

– Сегодня у нас в студии ребята из коллектива «Китчен Синк». Готов поспорить, вам приходилось слышать музыку группы «Китчен Синк», известной прежде всего своим «радостным звучанием». Парни, что скажете насчёт своего названия? Откуда такое?

– Ну что тут сказать, Кенни, – это название сочинил для нас наш импресарио Трэв Нельсон. Ну вот, значит, он типа сочинил, а нам типа зашло, вот и…

– А что скажете по поводу его написания? Си-ай-эн-кью, весьма необычно!

– Так по-французски пишется цифра «пять». А нас ведь как раз пятеро… к тому же по-французски это произносится «сэнк». Ну а мы ведь все из Техаса, поэтому так и говорим: «Китчен Сэнк».

– А что насчёт вашего знаменитого «радостного звучания»?

– Я бы сказал, Кенни, так просто само выходит из-за наложения наших личностей друг на друга, так-то ведь в целом мы все довольно жизнерадостные ребята.

– Что ж, был бы очень рад проболтать с вами хоть весь день, но пришло время прощаться, так что всем спасибо, оставайтесь с нами и не теряйте своей жизнерадостности. В эфире «Китчен Сэнк». Пятеро жизнерадостных парней. А с вами был Кенни Холл и программа «На волне» для военной сети радиовещания.

– До свидания, Кенни, тебе тоже спасибо.

– Вернёмся к музыке.

Ведущий умолк, и зазвучали песенные аккорды.

– Что горит? – спросил Джеймс, хотя и так всё прекрасно знал.

– Давай ты уже перестанешь упоминать о том, что что-то горит. А то заладил одно и то же вот уже целые сутки.

– Есть!

– Да «Мюстик» это, чувак, ебучая дрянь от комаров. Вот и всё, чтоб ты понимал.

– Принято. «Мюстик» – так «Мюстик».

– Ну вот эти вот ёбаные зелёные спирали, которые дымятся и комаров отгоняют, понял? У кого-то внизу такая горит. Ясно?

– Ясно.

– Ясно, Джеймс?

– Ты вселяешь в меня страх, – предупредил его Джеймс. – Вон, слышишь гул?

– Ох, чувак, не начинай.

– Подави мой страх.

Хохмач сел на кровать рядом с ним.

– Кажется, придётся сказать тебе это в лицо: ты наглухо ёбнутый ебанат, чувак.

– Вот это ты Америку открыл, конечно.

– В смысле – можешь так не кипятиться?

Джеймс пожал плечами. Не было смысла продолжать этот бестолковый разговор ни о чём.

Откуда-то из другой вселенной появилась Минг и сказала:

– Хотите лапша?

– Да на хуй эту твою лапшу!

– Давайте ходим покушать лапша.

– Нет, я же сказал – нет. Думаешь, мне так уж хочется наблюдать, как куча гуков набивает хлебальники этими своими червями?

– Давай деньга, Ковбой.

– Склизкая, мерзкая, вонючая лапша, будь она проклята! – пробурчал Джеймс.

Она смерила его немигающим взглядом ящерицы.

– Давай мне деньга, Ковбой. Сказай ему, чтобы он деньга давай, – обратилась она к Хохмачу, – у меня сестра кушай хочет, живот больно.

Хохмач усадил девочку себе на колено и умилился:

– Какие же вы хорошенькие, прямо как два новеньких туза!

Ребёнок пролопотал что-то на своём на гуковском, и Минг ответила по-английски:

– Дядя люди убивай.

Джеймс сказал ей успокоить ребёнка.

– Мерси боку – отсоси быку, – огрызнулась Минг и вывела девочку куда-то на улицу.

Хохмач заявил:

– Это не её сестра.

– А она говорит, что сестра.

– Наверно, это её дочка.

– Да какая разница!

Джеймс встал, отошёл в сторонку, расстегнул ширинку и помочился в синий ночной горшок с красными цветочками, стоящий в углу. Канализации в доме не имелось. Где справляет нужду хозяйка, он не видел. Когда ей приспичивало поссать, она спускалась куда-то вниз.

Хохмач сказал:

– Погнали отсюда. Послушай меня, чувак… Ковбой! Эй, Ковбой! Я-то знаю, что тут почём.

– Охотно верю.

– Центр города и джунгли – это две разные вещи.

– Да какая разница, ни того, ни другого по-настоящему не существует.

– Этого я не говорил. Ты слушать-то меня вообще собираешься? Тебе больше нельзя ездить в центр.

Джеймс направился к двери:

– Садись за руль, малышка! А то у меня руки заняты!

Было темно, но ещё не поздно. Всю дорогу, пока они шагали к «Красному кресту» и долго толпились в очереди, Хохмач следил за ним. Когда подошёл черёд Джеймса подходить к телефону, Хохмач оставил его и дал поговорить с матерью наедине. Едва лишь он поздоровался, как пожалел о звонке. Мать горестно всхлипнула:

– Столько времени уже от тебя ничего не слышно, я прямо не знаю! Не знаю даже, живой ты там или мёртвый.

– И я не знаю. Никто не знает.

– Билл-младший-то в тюрьму угодил!

– Чего же это он такого накосячил?

– Не знаю. Всего понемногу. Он там почти год уже, с двадцатого февраля прошлого года.

– А сейчас какой месяц?

– Ты что это, не знаешь, какой на дворе месяц? Сейчас январь. – Её голос зазвучал сердито. – Над чем это ты там хихикаешь?

– Да ни над чем я не хихикаю!

– Тогда кто это только что смеялся мне прямо на ухо?

– Херня собачья! Не смеялся я.

– Не выражайся так грязно по моему телефону!

– Что, разве нигде в Библии не написано слово «херня»?

– Отмой язык от грязи! Это я тебе говорю, твоя мать! Твоя мать, которая даже не знает, где ты находишься!

– В Нячанге.

– Что ж, хвала Господу Богу, – выдохнула она, – вывел Он тебя наконец из Вьетнама!

На этот раз кто-то и впрямь засмеялся. Возможно, сам Джеймс, хотя здесь не было ничего смешного.

* * *

Рано утром 20 февраля 1970 года Билл Хьюстон в сопровождении двух тюремных надзирателей и трёх других нарушителей общественного порядка трясся в казённом автофургоне по трассе № 89 в сторону Финикса – он отсидел двенадцать месяцев своего заключения в тюрьме Флоренс сроком на три года и был отпущен за примерное поведение, – совершенно не понимая, ни за что именно его посадили, ни почему выпустили. Очевидно, со дня его возвращения из флота против него накопилась порядочная стопка обвинений: испытательный срок за угон автомобиля, условный срок за умышленное нанесение телесных повреждений, под которым подразумевалась драка на глазах у полицейских, случайно оказавшихся поблизости и потому смогших его задержать, и ордер на арест за неявку по обвинению в магазинной краже, а в довершение всего – и сама кража одного-единственного ящика пива, двадцати четырёх банок, которая и обрушила всю эту гору ему на голову. Прогуливаясь по переулку в районе Четвёртой авеню и уже находясь в подпитии, увидел он как-то партию ящиков пива «Лаки Лагер», что выглядывала из-за неплотно закрытой задней двери какого-то кабака, вот и снял один ящик с самого верха. Вообще-то, то идее, это была его счастливая марка пива, но на этот раз она и стала причиной его злоключений. Он был в двух кварталах оттуда, стоял и ждал зелёного сигнала светофора, как законопослушный гражданин – перекладывал ящик с левого плеча на правое и гадал, где бы охладить напиток, – вот тут-то его и настигла патрульная машина. Пара протоколов, месяц в окружном следственном изоляторе – и добро пожаловать за забор высотой пятнадцать футов.

Направляясь год назад в тюрьму, возможно, в этом же самом фургоне и в компании этих же самых полицейских, на пути к справедливой расплате, которую пророчили ему в семье и в школе, он чувствовал себя взволнованным и повзрослевшим. Правда ли, что в тюряге тебя того и гляди зарежут или изнасилуют? Тогда почему он не видел ничего подобного в СИЗО округа Марикопа? Не то чтобы он беспокоился. Хьюстон ни разу в жизни не потерпел поражения в драке и с нетерпением ждал, когда же ему наконец представится возможность набить морду любому, кто бы ни попытался сделать из него петуха. С другой стороны, там ведь сидели убийцы и тому подобная шпана, а в камерах им ничего не оставалось делать, кроме как качаться и тренироваться – если только у них имелось такое желание. Так что лучше будет не высовываться. Изучить какой-нибудь ценный навык. Может, взяться за выделку кожи, изготовление ремней, мокасин и портсигаров? В конце концов, не зря же на улицах Финикса он был известен как Кожаный Билл! Интересно, разрешается ли заключённым изготовлять ножны для ножей? Да нет, это вряд ли…

Получив назначение в барак усиленного режима, он обнаружил, что сокамерники тут ничуть не хуже тех, с которыми его заперли в изоляторе, а еда – даже немного лучше. У них была беговая дорожка длиной в четверть мили, а также обширный набор гирь и штанг. На второй день он уже играл в бейсбол левофланговым, заработал команде два очка и даже выбил один хоум-ран. Девять полных очередей подачи – всего по восемь человек с каждой стороны, но зато у них имелось все необходимое, включая шлемы для отбивающих и полноценную защитную экипировку для ловца.

К третьему месяцу пребывания за решёткой он чувствовал себя как дома. С такого расстояния вещи, по которым, как казалось, он станет тосковать, выглядели сущими пустяками. Работа высосала из него всю душу, а взамен принесла бедность; женщины, с которыми у него завязывались отношения, вскоре превращались в досадную помеху. Временами его радовал алкоголь, но часто он же и толкал в объятия полиции. На воле у Билла постоянно ныл желудок. Его не хотелось заполнять ничем, кроме выпивки. Со дня же прибытия на зону он ощущал беспрестанный голод и, как пёс, исходил слюною перед каждой грядущей трапезой. Он набрал пятнадцать фунтов, причём всё пошло в мышцы – не просто же так он каждое утро делал по пятьдесят отжиманий и приседаний! Четыре дня в неделю тягал гири. По субботам после обеда боксировал, а пара бывших профессионалов ринга научили его, что драка – это искусство. Дыхалка у него была на высоте, да и удар он научился держать как следует. Он стал лучшим Биллом Хьюстоном с тех пор, как покинул флот.

Теперь – на запад, домой в Финикс, тем же путем, по которому его сюда привезли. За спиной восходило солнце, а он на всех парусах летел к жизни, какой и вообразить себе не мог. Ему выдали номер телефона инспектора по условно-досрочному освобождению, чек на двадцать долларов и одежду, в которой он был арестован тринадцать месяцев назад. Через переднее окно фургона он оглядывал лежащее впереди чёрное и прямое шоссе, пустыню, застывшую в лучах рассвета, плоскую и зелёную после зимних дождей, и почувствовал, что его снова ведёт дорога приключений, – прямо как в семнадцать лет, когда смотрел из-за леера на калифорнийское побережье, а оно убегало всё дальше и делалось всё незначительнее.

В Финиксе он завернул в первый попавшийся бар и сблизился с первой же женщиной, которая проявила к нему хоть какую-то благосклонность. Она рассказала, что страдает эпилепсией, и это показалось ему вполне приемлемым вариантом. Каждые пару часов она принимала таблетку секонала – успокоительного. Этих таблеток у неё было несколько пузырьков, и она утверждала, что они прописаны врачом. Напилась женщина всего с двух бокалов пива. Ему пришлось долго с ней разговаривать.

Они бродили по улицам. Она непременно хотела, чтобы он шёл по наружному краю тротуара, потому что, по её настойчивым уверениям, если вести даму со стороны проезжей части, то все подумают, будто он её сутенёр. Похоже, женщина была сполна знакома с тонкостями профессии, но денег не требовала. Когда они поднялись к ней в номер в гостинице с видом на Двойку – район вокруг Второй улицы, – оказалось, что этот её секонал не действует. Посреди ночи кровать внезапно затряслась. Он сказал:

– Что это?

Женщина сказала:

– У меня был припадок.

Кажется, она не вполне понимала, что с ней за парень. Он спросил:

– Пиво ещё осталось?

Они купили только одну упаковку из шести штук; раздавленный картонный футляр из-под неё он обнаружил под собственной обнажённой задницей.

– Мне бы так-то сходить родных навестить. Я ведь из тюрьмы только что вышел, – признался он.

Ночь остудила воздух. Он прошёл через Двойку. Присесть бы да вздремнуть, но уже близился рассвет, мостовая охладилась, а босяки, которые спали на тротуаре, положив головы на руки, уже просыпались и начинали шататься туда-сюда по тихим улицам без особенной цели. Билл Хьюстон присоединился к этому шествию неприкаянных душ, ожидающих солнца.

Мало-помалу он выветрил хмель из головы и оставался трезв до первой встречи с инспектором по УДО в здании в центре города на Джефферсон-стрит, поскольку одним из условий его досрочного освобождения было воздержание от алкоголя. Однако никто ничего не проверял, и вскоре он вернулся к старым привычкам, беря себя в руки лишь по вторникам для еженедельной очной ставки с человеком, который мог отправить его обратно за решётку, всего один раз набрав нужный телефонный номер. Его инспектор, Сэм Уэбб, солидный молодой владелец ранчо с налётом городского шика, окрестил Хьюстона «асфальтовым ковбоем» и устроил его стажёром. Через два месяца после освобождения Хьюстон явился на встречу, дыша перегаром, но Уэбб только усмехнулся нарушенному обету.

– Можно было бы отправить тебя отдохнуть в камере на выходные, – сказал он, – но тебя же просто вышвырнут обратно. Им там во Флоренсе куда бо́льших подонков девать некуда.

Хьюстон закончил обучение и начал получать полную зарплату. Он устроился водителем вилочного погрузчика на склад пиломатериалов – якобы крупнейшее предприятие такого рода на всём Юго-Западе, не считая Калифорнии. Целыми днями перемещал он из массивных кузовов под массивные навесы тонны и тонны тошнотворно пахнущих свежепиленых досок, укладывал их прямоугольными штабелями, а потом постепенно разбирал. Другие вводили древесину в эксплуатацию. Он лишь безучастно смотрел, как это происходит. С трудом влившись в коллектив, хотя при этом обильно и регулярно заливая за воротник, избегая неприятностей, ведя жизнь почти отшельническую, странным образом не желая снова становиться самим собой, Билл проработал на лесном складе до самой весны, пока из-за всё более долгих отлучек не сделался практически бесполезен и не был выставлен за порог.

* * *

Задание имело смысл, но лишь до той поры, пока не было выполнено. Они ничего не нашли. Искали безопасное место, чтобы там переночевать. В лагере спецназа дали им от ворот поворот. По всей видимости, само наличие спецназовцев в зоне боевых действий очистило территорию от врага, но сообщить об их присутствии никто не удосужился. Руководствуясь устаревшими разведданными, шестеро «дальнюков» закинулись дозой стимуляторов и побрели в путь, тогда как им следовало бы мирно спать в Нячанге. В итоге задание не имело смысла.

То, что случилось дальше, походило скорее не на засаду, а на вероломное заказное убийство. Последние полкилометра колонну возглавлял Джеймс. Ночь была беззвёздной, но тьма была мудра и сама подсказывала ему дорогу. Он следовал её указаниям. Ещё через несколько сотен шагов тьма должна была расступиться, и они достигли бы места, о котором знали, что там можно передохнуть, дождаться рассвета и даже, возможно, попросить, чтобы их оттуда вытащили.

Из-за спины вдруг донеслись три коротких автоматных очереди. Джеймс упал и пополз обратно тем же путём, которым шёл, но через несколько ярдов остановился, потому что именно здесь линия его жизни резко вильнула влево. На него посыпались листья – остальные открыли ответный огонь. По тропе затопали ноги. В гущу деревьев влетела граната, и он вжался лицом в землю. Прогремел взрыв. Он скатился налево, в кусты, следуя за линией жизни, и поискал глазами вспышки на другой стороне тропы. Ничего. Стрельба прекратилась. Стихло чириканье насекомых. Повсюду воцарился мир и покой. Воздух обрёл звенящую глубину. Вся херня была до последней крупицы предана огню.

Так он и крался по-пластунски сквозь бодряще-колючий кустарник, пока не услышал, что по тропе ползёт кто-то из своих, и щёлкнул языком. Услышал стон. Почуял запах дерьма. Стоны переросли в песню, но не навлекли на себя вражеского огня.

– У нас раненый! У нас раненый!

– На тропе! На тропе!

Это был голос Чухана. Джеймс услышал топот ботинок, произвёл три прикрывающих очереди и остановился. Над раненым на корточках сидел мужчина.

– Хватай его за лодыжку! И ходу!

– Ну его нах! Нас же не прикрывает никто!

По тропинке, словно по аллее городского парка, прогулочным шагом приблизился Хохмач.

– Ну всё, отбегался. – Он встал на обочине тропы с автоматом наготове. – Одним засранцем на этом свете меньше, всего-то и делов.

– Херня.

– Я видел каждую вспышку. Ни разу взгляда не опустил.

Чухан сказал раненому:

– Посмотри сюда, посмотри на меня!

– Ничего не вижу, только херню какую-то собачью…

– Бейкерс!

– Кто это?

– Да Чухан это! Я это! Не закрывай глаза!

– Бля, чувак, я уже где-то там… Где-то на том свете…

– Да здесь ты! Ты в порядке!

– Я этого не чувствую… Херня это всё собачья…

– Ты здесь!

– Я не чувствую связи с миром, чувак…

– Кто бросил гранату?

– Я, – сказал Хохмач. – Этот мудак трижды на спуск нажал, а потом укаркал.

– У него глаза пустые. – Чухан склонился к Бейкерсу вплотную, чтобы ощутить дыхание. – Хана ему, – констатировал он. – Полная.

Теперь все пятеро были в сборе. Джеймс снова возглавил колонну, и каждый из оставшихся взялся за руку или за ногу и потащил труп Бейкерса на поляну, расположенную, насколько им было известно, в трехстах метрах по тропе.

– Пометьте биркой его жопу.

– Он поднялся на ноги. Где встал, прямо там и помер.

– А всё-таки нравится мне его поступок, приятель. Он остался самим собой.

– Да ладно?

– Он не зассал, остался на ногах, а не побежал в укрытие, как мелкий пиздюк, – сказал Чухан. Сам он уже рыдал.

С Бейкерсом этим Джеймс был знаком не особенно близко. С благодарностью и любовью принял то, что досталось сегодня именно Бейкерсу, а не кому-нибудь из остальных. Особенно – не ему самому.

– Изловим кого-нибудь из местных поселян и передадим с ним извещение о смерти.

– На хуй этих узкоплёночных! Это всё «зелёные береты». Можешь вообразить себе такую дичь?

– Нет.

– Если бы они впустили нас за свой периметр, этот парень остался бы в живых. Шёл бы сейчас с нами и смеялся.

– Давай вызовем подмогу и вытащим его отсюда.

– Не сейчас.

– Чухан, чувак, все кончено, чувак!

– Да оставь ты эту рацию несчастную в покое!

Чухан громко щёлкнул переключателем.

– Си, сеньор! Больше этого засранца и пальцем не коснусь.

– Кто со мной?

Чухан и Конрад отправились на охоту, а трое других остались с трупом.

– Этот парень погиб потому, что эти уёбки не пустили нас за свой периметр.

– Как увижу в следующий раз в городе «беретника», буду ходить за ним по пятам, пока не удастся заколоть его в спину!

– А давай вызовем огонь по их обосранным задницам!

Джеймс присел на корточки, прислонившись спиной к стволу дерева, и свернул самокрутку с травкой. Лизнув бумагу, почувствовал на пальцах привкус орудийного металла.

Встал, поджёг косяк, а остальные сбились в кучу вокруг него, чтобы скрыть огонёк.

– Слыхали, как он говорил про херню собачью? Он знал. Он знал!

– Спину-то ему один фиг разворотило…

– Повезло ему. А то выпало бы парню жить на электрическом кресле. Это же приговор, чувак. Пыхтишь в трубку – и катишься…

– Не так ведь всё-таки высоко его задело. У него остались бы руки.

– Я бы ни в жизнь в инвалидную коляску не сел. Сразу бы вздёрнулся на крюке под потолком.

Джеймс оставил их и снова прислонился к дереву. Неохота было обсуждать подобные вещи, пока его мозг то раздувало как шар, то постепенно остужало. Он запрокинул голову и уставился в небо. Тьма, ничто, чистейшее ничто, безмолвная россыпь электрических искр. Душа всего и вся.

– Я не верю в это дерьмо, – сказал он.

– У этих «беретников» каждая мелочь расписана по уставу.

– Да они полезного не делают ни хера. Только балду пинают!

– Давай всё-таки вызовем удар по их обосранным задницам!

– Айда ко мне, – позвал Джеймс, и все остальные подошли к нему и присели на корточки вокруг. – Мне нужна китайская граната. Вот как надыбаю себе китайскую гранату, так сразу и расхреначу этих пидорасов в мясо.

– Той же ночью?

– Вот прямо сразу, как надыбаю.

– У Конрада есть одна такая.

– Знаю.

– Давай подпустим им немного дымку. Отправим в расход штук двадцать этих пидорасов!

Среди них беззвучно, как мысль, возник Конрад.

– Вернулись уже?

– Только я один.

– А Чухан где?

– Бабу себе подцепил.

Джеймс встал на ноги:

– Дай-ка мне ту свою ручную гранату.

– Чего?

– Да понял ведь, о чём я говорю. Ну вот ту хреновину китайскую.

– Я её домой увезу.

– Куда это – домой?

– Ну домой, на родину.

– На хуй родину!

– Как сувенир.

– В большой мир с ручной гранатой не пропустят.

– Что ж, сука. Всё равно…

– Я тебе ещё одну достану.

Конрад носил её в нагрудном кармане. Джеймс протянул руку и вырвал вожделенный боеприпас.

– Ты со мной?

– Куда?

– Вернёмся туда, где эти «беретники» на массу давят.

– Точняк?

– Точняк.

– Пойду, если останешься и дождёшься допроса.

Вернулся Чухан и втащил в поле ночного зрения Джеймса, как в круг от света костра, какое-то маленькое обнажённое существо. У него – вернее, у неё – была лоснящаяся нижняя губа, которая выступала вперёд, точно кто-нибудь только что назвал её каким-нибудь обидным словом. Будь у неё в руках оружие, она, кажется, готова была убить кого-нибудь от злости. Они повалили её на землю и по очереди воспользовались беззащитным положением, – все, кроме Чухана, который уже получил своё, и Джеймса, который копил в себе злобу для своего личного часа Ч, для мести «зелёным беретам». Когда остальные получили своё, её больше не было нужды прижимать к земле. Джеймс упал на колени, приставил остриё финского ножа к животу женщины и сказал:

– В каком ты звании, солдатик? Показывали тебе когда-нибудь, солдатик, как обращаться с этой штуковиной? Видала такую раньше, солдатик? Какое у тебя звание, солдатик? На что ты смотришь? Думаешь, ты моя мамаша? Ладно, предположим, ты и впрямь моя мамаша, но кто, чёрт возьми, тогда мой отец?..

Он допрашивал её до тех пор, пока рука не ослабела и не разжала рукоять.

* * *

В эти дни Финикс показался Биллу Хьюстону гораздо более крупным городом. Окружающую пустыню усеяли пригородные микрорайоны. На дорогах было не протолкнуться от потока машин. По утрам горизонт заволакивало бурым покрывалом смога. Всякий раз, когда всё это давило на него слишком сильно, он брал леску и пару крючков и садился у какого-нибудь из широких оросительных каналов, в котором, пребывая в блаженном неведении относительно того, что на дворе двадцатый век, мирно плескались сомы. Поговаривали, что они спускаются от реки Колорадо, а ещё советовали ловить их на наживку из кусочков сосиски и приладить к леске пластмассовый поплавок, чтобы крючок едва касался дна, но не имелось у Билла ни поплавка, ни даже удилища или спиннинга, а потому никогда не клевало. Это его не беспокоило. Ждать и надеяться – в этом и была суть: смотреть, как через вековую пустыню катится вода, размышлять о проделанном ею долгом пути. Часто Хьюстон засиживался так допоздна, подглядывая за людьми, которые навещали это уединенное место, пока однажды ночью ему не представился случай застукать трёх хиппи за обменом наркотиками и отжать у них триста пятьдесят наличными и целый брикет мексиканской шмали, завёрнутый в красный целлофан. Глядя на его дрожащее мачете, ребята стали уверять его, что это всего лишь третьесортная мексиканская наркота, самого обычного качества, ничего особенного, но если он хочет забрать вещество – пускай забирает. Он позволил им оставить шмаль себе, хотя мог бы найти способ и сам её кому-нибудь загнать. Однако имелась черта. Он не раз прессовал малолеток, не раз их обкрадывал, мог бы даже кого-нибудь из них зарезать, если бы случилась такая необходимость. Но никогда не стал бы марать руки о наркоторговлю.

Ближе ко времени закрытия он стоял на тротуаре перед дверью бара, из-за которой его обдавал поток тёплого, пропитанного спиртовыми парами воздуха и режущая уши музыка кантри. Из двери вышел какой-то плюгавый человечек – он ругался и пытался прикрыть руками дыры на разорванной в драке футболке. Тощая крыса, слишком старая, чтобы ввязываться в потасовки, с кровоточащей губой и заплывшим глазом. Человечек виновато улыбался – как нашкодивший и наказанный ребёнок.

– Этот случай меня излечит. Это конец!

Множество раз Билл Хьюстон обещал себе то же самое.

* * *

Капитан Галасси выразил обеспокоенность по поводу самоуважения Джеймса – само слово он при этом произносил как «сужение». Был это не какой-нибудь там желторотый юнец, а самый что ни на есть всамделишный капитан, топтавший вьетнамскую землю с шестьдесят третьего, получивший звание в полевых условиях и всё такое, однако он позволил себе проявить беспокойство по поводу «сужения» Джеймса и прилюдно его выразить, тогда как сержант Лорин сидел рядом, упёршись кулаками в бёдра, и не выражал ровным счётом ничего.

– Как тебя зовут, капрал?

– Джеймс.

– Буду звать тебя Джеймсом, а не капралом, потому что в скором времени быть тебе штатским лицом. Да и вообще, в моих глазах ты и так уже никакой не солдат. Тебе есть что сказать на это?

– Никак нет.

– Крепко же тебя обработали, а? Отмудохали по самое не балуйся. Как думаешь, получишь ты за этот подвиг «Пурпурное сердце»?

– Да есть у меня уже одно такое. Такая же херня собачья.

– Видишь ли, Джеймс, это солдаты. Славные парни. Не просто так у меня сестра за «зелёного берета» замуж вышла. Они знают, зачем они здесь, и с честью делают своё дело. Они понимают, кто наши враги, и не станут убивать своих. Если их попытается грохнуть кто-нибудь из своих, если их попытается грохнуть американец, бросит им гранату хотя бы даже прямо на колени, они не станут убивать этого американца, потому что этот американец им не враг – такие уж это люди. Он его просто возьмут да отмудохают хорошенько, потому что этот американец поступил как ёбаный мудак.

Джеймс промолчал.

– Избили тебя – потому что заслужил. Как ты там ссышь – по-прежнему кровью?

– Никак нет, сэр.

– Можешь есть твёрдую пищу?

– Не нужна мне никакая пища.

– Уж не собираешься ли ты сказать мне, будто не швырял эту штуку?

– Не бросал я никакой гранаты.

– Ага, как же, эта поебень, видимо, просто с неба свалилась!

– Ни хера знать не знаю ни о каких там гранатах. А о «зелёных беретах» вот что вам доложу: с тем же успехом они бросят своих людей в джунглях, чтобы их там перебили, когда эти люди спросят, можно ли, мол, переждём у вас в периметре. Одного-то из наших парней убили-таки… Она ведь с ним развелась?

– Кто?

– Сестра ваша.

– Не твоё дело.

– А как ваше имя?

– Тоже не твоё дело.

– Ну как хочешь, Джек. Ты для меня тоже никакой не солдат. Раз уж выбрал сторону сраных спецназовцев, а не своих родных «дальнюков». Пошёл-ка ты на хуй, Джек!

– Знаешь, о чём я думаю? Думаю, мы с сержантом отведём тебя обратно и как следует навешаем тебе люлей по примеру «зелёных беретов».

– Наваляем тебе в духе «зелёных беретов», – подал голос сержант Лорин.

– Да за милую душу. Погнали.

– Извинись перед господином капитаном.

– Виноват, сэр.

– Извинения приняты. Джеймс, думаю, тебя лишила контроля над собой и способности здраво рассуждать сложная и давящая фронтовая обстановка. Не так ли?

– Думаю, вполне может быть и так.

Капитан Галасси закурил. Кондиционер в бытовке из гофрированного железа не до конца разгонял запахи, идущие извне, привычные и приятные американские запахи: жира, жарящегося картофеля, жарящегося мяса, сносно пахнущих туалетов, а не туалетов, заполненных зловонным гуковским дерьмом. Капитан Галасси выдохнул облако дыма и перебил все посторонние ароматы.

Лейтёха-чокнутый предложил бы закурить и ему. Джеймсу хотелось вернуться во времена старого-доброго Лейтёхи-чокнутого, когда офицеры были здесь единственными сумасшедшими.

– Разрешите покурить, сэр?

– Вперёд.

– У меня кончились.

– Тогда это вряд ли будет осуществимо.

– Тогда не буду.

– Чем это тебе так мозги скрутило? Принял много эл-эс-дэ-э-э, парень?

– Я не употребляю никаких наркотиков. Кроме тех, что прописаны по должности.

– Кем прописаны? Твоим барыгой?

– Нуждами задания, сэр.

– А, ты имеешь в виду спиды!

– Я имею в виду то, что имею в виду, сэр.

– Так ты у нас, значит, маленький Спиди Гонсалес. Ты вообще в курсе, насколько у тебя ушатаны мозги? Ты давно уже совершаешь вылазки далеко за пределы душевного здоровья. Домой тебе пора, парень.

– Да я вот только недавно контракт подписал.

– Ты не останешься. Не хочу видеть тебя у себя на войне.

Джеймс не сказал ничего.

– У тебя с коленями штанов чёрт-те что творится.

– В земле копался, сэр.

– А может, полз на коленях пьяный по улице Чангкхе четыре ночи назад?

– Четыре ночи назад? Не могу знать, сэр.

– Чего это ты больше не ходишь вместе с ребятами на «полуночный массаж»?

Нет ответа.

– Стало быть, нашёл себе постоянный вариант. Постоянную девчонку на улице Кхе-кхе. Ну, признавайся, был ты на улице Чангкхе четыре ночи назад?

– Думаю, да. Не могу знать.

– Был или нет?

– Думаю, да.

– Или, может, в патруль ходил?

– Не могу знать.

– Что случилось?

– Когда? На Кхе-кхе?

– В патруле, в ходе которого была убита женщина, ёбаный ты убийца!

Джеймс внезапно возненавидел этих двух мудаков: если они собираются продолжать в том же духе, то уж могли бы предоставить ему хотя бы стул – и сигарету, конечно.

– Что случилось с этой местной женщиной, Джеймс?

– Уж кого там ни пустили в расход, это был враг, и точка.

– Ты ходил в тот патруль?

– Никак нет.

– Четыре ночи назад?

– Никак нет.

– «Никак нет»? Обращайся ко мне «сэр».

– Кто же это нас сдал?

– Не твоё дело, – отрезал сержант Лорин.

– Кто-то из нас привирает.

– Привирает о чём? – сказал сержант. Джеймс ждал, пока заговорит капитан. – Это был ты?

– Не могу знать.

– «Не могу знать?» Чёрт возьми, парень, ты у меня приучишься говорить мне «сэр»!

– Не могу знать, сэр.

– Ты это сделал или нет?

– Не помню, какая тогда по счёту была ночь, сэр. По-моему, я с пивом на прошлой неделе перебрал.

Сержант сказал:

– Жёсткая у него выдалась бухаловка.

– Любишь пиво, Джеймс? Что ж, в тюрьме Форт-Ливенворта[137] нет никакого пива.

– Бывали там?

– Не дерзи мне!

– У меня там друзья.

– Не дерзи мне!

– Извинись перед господином капитаном!

– Виноват, сэр.

– Что ты сделал с этой женщиной?

– Она была вьетконговкой.

– Чушь.

– Она была вьетконговской шлюшкой.

– Чушь.

– Она шлюшка, а у нас тут войнушка… сэр.

– Ты это мне, пожалуйста, не рассказывай, что тут у нас. Это я и сам знаю. Вроде как.

– Я тоже.

– Собираешься записаться на четвёртый срок?

– Так точно, сэр.

– Никак нет, сэр. С тебя хватит.

– Сэр, у меня патруль в семнадцать ноль-ноль.

– Патруль? Господи Иисусе! Мы не отправляем в патрули ребят с перебинтованными рёбрами и рукою в гипсе – это раз.

– Никакой это не гипс. Это перевязка. Она съёмная.

– Мы не отправляем в патрули штатских лиц – это два.

– Никакое я не штатское лицо.

– Что ж, – сказал капитан, и его охватил такой гнев, что он вдруг начал глотать слова, – не возражаешь, если я скажу тебе, что если ты не штатское лицо, то ты не дослушал меня до конца? Я подведу итоги, я к тебе ещё вернусь, ты не дослушал. Я к тебе ещё вернусь. Может быть, много кто ещё к тебе вернётся. Может, к тебе вся армия ещё вернётся…

– Это вряд ли.

– Вряд ли, говоришь? Ты что, нарушаешь субординацию?

– Да так, просто говорю.

– Что говоришь?

– Не могу знать.

– Что ты говоришь?

– Что вы считаете, будто ещё вернётесь ко мне, а я считаю, что руки у вас окажутся коротки, потому что она была шлюшкой, а у нас тут войнушка. Вот такие вот тут у нас делишки, потому что у нас тут войнушка, притом не просто какая-то там войнушка.

– Ну так что же это такое? Войнушка или не просто войнушка?

– Я всё сказал.

– Слышь ты, сопляк! Я тут воевал ещё тогда, когда ты пипирку свою теребонькать толком не выучился! Уразумел?

– Уразумел.

– Вот и хорошо, – процедил капитан.

Секунд на тридцать они просто застыли без движения. Джеймс сказал:

– Господин капитан, мне пора идти, мне валить надо.

– Нет, Джеймс, не пора. Господи Иисусе! В патруль?

– Так точно, сэр.

Капитан Галасси встал. Резко подошёл к двери бытовки, схватился за ручку и распахнул её настежь. Снаружи клубилась пыль, рычали грузовики, тарахтели вертолёты – стоял тяжёлый серый день…

– Сержант, – велел он, – пообщайся с этим человеком.

Он ушёл, захлопнул за собой дверь, и в помещении снова воцарилась относительная тишина, если не брать в расчёт гудение кондиционера.

Сержант Лорин опустился за стол капитана и предложил Джеймсу сесть. Но не закурить. Сказал:

– Ты бы мог не менее четырёх из этих пидорасов в расход пустить. Что ж, насколько мне известно, единственный пострадавший – это ты сам. – Помолчав какое-то время, Лорин продолжал: – Но вот эта история с женщиной…

– Всё время какая-нибудь петрушка.

Лорин молча взглянул на него. Впился в него взглядом. Затем сказал:

– Джеймс!

– Чего?

– Нет. Это ты мне скажи, чего.

Джеймс сказал:

– Я это в том смысле, что откуда вообще вылезла вся эта петрушка с этой бабой, что оно делает в сюжете моего фильма?

– Ну и как тебе твой фильм?

– Есть такая фигня, что типа стоят у меня какие-то датчики. И как только начинается действие, мозг тут же врубает нужную запись и прокручивает её в красках. Типа как датчики какие-то установлены, короче.

– То есть ты просто хочешь, чтобы оно не кончалось?

– Ага.

– Хочешь и дальше втыкать в своё цветное кино?

– Ага.

– Пока не схлопочешь пулю и не сдохнешь?

– Ага.

– В этом я, Джеймс, вроде как с тобой согласен. На самом-то деле я не считаю целесообразным отстранять тебя от служения Родине. Будь моя воля, держал бы тебя здесь, пока тебя не завалят. Но ведь если бы не делалось у нас всё через задницу, не была бы это армия США, верно?

– Все мы движемся наощупь, господин сержант. Ошибки неизбежны.

– Да, без ошибок тут никак. Но вот за маленькую, незначительную ошибочку с этой женщиной нашему капитану своей жопой отвечать. А тут ещё ты с этой своей гранатой – да так, что никак этого под ковёр не замести.

– Оставите затянуться разок?

– Минуточку. Я вообще-то не закончил.

– Понял.

– Так что, думаю, кончились шуточки, Ковбой. Думаю, домой тебе пора.

– Домой?

– Туда, откуда ты родом.

– Не знаю, что и сказать.

– Скажи, что ты в дерьме.

– Я в дерьме.

– Если ты не хочешь получить билет на выезд из ада, значит, у тебя не все дома, а, солдатик?

– Раз уж вы говорите, так я послушаю. Вы, господин сержант, всегда попадаете в самую мякотку.

– Дядюшка Хо ласты склеил, приятель. Вы победили. Всему конец.

– Да?

– Собирай манатки. Дуй домой. Немедленно.

– Прямо сейчас?

– Совершенно точно. Доберись как-нибудь до Таншоннята, сядь там на какой-нибудь КОВП-шный рейс и езжай. Езжай, да и всё тут. Я предоставлю тебе увольнительную, а после того, как прибудешь домой, оформим все бумаги, и отъедешь на гражданку уже с концами.

Сержант вынул пачку сигарет. Одну предложил Джеймсу, сам взял другую и прикурил обе от спичечного коробка из «Полуночного массажа». Проделав это, пообещал:

– Почётную тебе дадим.

– Что дадите?

– Отставку.

– А-а… Ага. Почётную?

– Почётную отставку.

– Как скажете.

– Скажу «почётную». А как скажу, так оно и будет.

* * *

В середине июня Билл Хьюстон отмазал брата Джеймса от тюрьмы. Тот прибыл в Финикс за пару недель до этого, но не виделся ни с кем из родных и знакомых, пока его не арестовали за драку без отягчающих обстоятельств и он не позвонил-таки матери. Выходя из-за скамьи подсудимых мимо стола судебного пристава, Джеймс улыбался. Вообще же выглядел он настороженным, как будто сзади на него вот-вот готова была напасть какая-нибудь неведомая тварь.

– Скажу сразу: улыбаюсь я не потому, что горжусь. Улыбаюсь я потому, что чертовски рад выбраться сухим из воды.

– Повезло тебе, что наскреблось у меня пару баксов.

– Жаль, что пришлось спустить их на такое.

– Обычно-то у меня с баблом жопа полная, но в последнее время дела идут немного по-другому.

– Похоже, ты и в весе малость прибавил.

– Что тут скажешь – довелось побывать во Флоренсе.

На улице Джеймс наклонил голову и прищурился от хлынувшего в глаза яркого света.

– Я ценю это, Билл-младший. По чесноку!

– Что ж, родная кровь чего-то да стоит. В отличие от всего остального.

– Это ты верно подметил.

– По бургеру или как?

– Спрашиваешь! – Джеймс выплюнул изо рта комок жёваного табака, и тот заплясал по мостовой как козий катышек. – Сколько ты поручителю-то забашлял?

– Стольник. А если ты не поступишь правильно и не явишься в суд, буду ему тысячу должен.

– Я всё сделаю правильно.

– Ну типа очень на это надеюсь.

– Я тебе эту сотню потом верну.

– Не парься. Как смогёшь, так и вернёшь.

Билл Хьюстон потянулся правой рукой к левому бедру и стал копаться в кармане джинсов в поисках ключей.

– Тачкой обзавёлся!

– Ага. «Роллс-ройсом».

– Чё, в натуре?

Машина оказалась стареньким «линкольном» с капотом, смахивающим на палубу авианосца.

– Ну да, не «роллс-ройс», конечно. Но все четыре колеса на месте.

Он отвёз Джеймса в «Макдональдс» и купил ему три самых здоровенных бургера из тех, что имелись в продаже, и два шоколадных коктейля. Джеймс жадно умял угощение, а затем сел, скрестив руки на груди и поводя вокруг осовелыми глазами.

– Ты тут?

Джеймс громко рыгнул.

Речь зашла о матери. Джеймс спросил:

– А сколько ей, собственно говоря, лет?

– По меньшей мере пятьдесят восемь, – сказал Билл, – может, пятьдесят девять. Но со стороны кажется, будто больше ста.

– Понял. Ага. Это точно. Это с ней давно такое.

Билл сказал:

– Итак, меня зовут Билл-младший. Но не приходило ли тебе хоть раз в голову кое-что странное? Мне-то это давным-давно в голову стукнуло.

– Что такое?

– Нету ведь никакого Билла-старшего!

Какой-то старик за соседним столиком спросил их:

– Сколько вам лет, ребята?

Они переглянулись. Старик сказал:

– Мне вот шестьдесят шесть. Как трасса 66 – знаете такую? Ну так вот. Шестьдесят шесть.

– Да пошёл ты, – буркнул Джеймс.

Билл Хьюстон сидел и наблюдал, как Джеймс зачерпывает себе табака. Он вынул из жестянки щепотку, сунул её себе за щёку, закрыл крышку и вытер пальцы о низ штанины.

– Поручитель говорит, копы-то тебя за драку уже четвертый раз за две недели замели, поэтому им наконец пришлось предъявить тебе обвинение.

– Чё, прям так и говорит?

Билла Хьюстона бесило, необъяснимым образом выводило из равновесия то, что Джеймс строит из себя бывалого вояку – можно подумать, он исследовал какие-то неведомые края и претерпел там пытки.

– Ещё бургер будешь?

– Мне уже нормально.

– Чё, правда? Нормально тебе?

– Ага.

– А вот факты говорят об обратном.

* * *

На следующий день после того, как вышел из-под стражи, Джеймс посетил какую-то небольшую контору, и там некий толстый унылый мужчина помог ему заполнить какие-то бланки. Он сказал, что проверки начнутся примерно через четыре недели, если только всё пойдёт как надо. Мужчина сообщил ему об одном заведении в центре города, в котором ему, возможно, выдадут дополнительные пособия, и Джеймс пошёл было туда навести справки, но там его заставили встать в очередь и заполнить ещё какие-то идиотские бланки, так что он плюнул и ушёл ни с чем.

На несколько дней ему разрешили поселиться в хостеле в восточной части города, на Ван-Бюрен-стрит, улице преступников и шлюх, в тридцати кварталах от места, где жила мать до его отъезда в Юго-Восточную Азию. Возможно, она проживала там по-прежнему.

По утрам он отправлялся на прогулку и почти без остановки бродил по городу. К западу лежали фабрики и склады. В других направлениях город сменялся пригородными земельными участками, бесплодными песками или орошаемыми сельхозугодьями. Стояло раннее пустынное лето, жаркое, но сухое. Джеймс носил соломенную ковбойскую шляпу и весь день поворачивался к солнцу спиной, заходя разве что в рестораны, чтобы напиться воды. Когда оно заходило где-то впереди за горизонт, он разворачивался и шёл в другую сторону. Мозг его бодрствовал лишь наполовину. Остальное заволакивала тьма. Он ощущал, как датчики постепенно отмирают.

Со Стиви Джеймс не связывался. Она заглянула к нему как раз перед тем, как он навсегда покинул хостел, и они зашли выпить в пивную «Четыре туза», но он обрушил на неё такой мощный поток ругательств, что бармен крикнул Джеймсу, чтобы тот уходил, Стиви же осталась, сказав, что поняла, что́ он хочет до неё донести, что уловила суть его сообщения и отказывается идти куда-либо с мужчиной, который отплатил за её доброту проклятиями и оскорблениями. Когда сильные руки бармена вытолкали Джеймса в ночь, он оглянулся и увидел, как она плачет, покачиваясь в огнях музыкального автомата. Тридцать минут спустя Стиви нашла его перед государственной психиатрической больницей на Двадцать четвертой улице: он стоял и смотрел через решётку ворот на широкие лужайки, которые в свете дуговых ламп лучились равномерно-серебристым волшебным сиянием. К этому времени девушка уже перестала плакать. Она сказала ему, что не может его разлюбить. Он поклялся ей, что найдёт работу.

Джеймс возвратился с войны, имея лишь четыреста долларов наличными. Снял квартиру в фанерном здании под названием «Сюита Роб-Роя» и купил разобранный на части «харлей», который принялся собирать в гостиной и знал, что так и не доведёт дело до конца. Свою соседку через двор, сварливую мужеподобную лесбуху, он откровенно недолюбливал. Было видно, что в своё время она была вполне сексуальной, но всю жизнь ненавидела мужчин. Джеймс не знал, что делать. Чего от него хотели все эти праведные души? По вечерам он, как правило, ходил в бар всего в нескольких кварталах вниз по улице, где почти всегда можно было ввязаться в драку, или цедил портвейн из пластиковых стаканчиков в каких-то забегаловках среди толпы ободранных старых алкашей. Он ждал, когда же начнутся проверки. Когда они начались, купил револьвер Кольта сорок пятого калибра, самый настоящий шестизарядник. Он был почти уверен, что в конце концов застрелит женщину, живущую напротив, но чувствовал, что никакая сила не будет в состоянии его остановить.

Проведя месяц в «Сюите Роб-Роя», он переехал в «Апартаменты „Царственные пальмы“» на Тридцать второй улице на полквартала выше Ван-Бюрен-стрит. Каждое утро садился голым у окна, лишенного каких-либо занавесок, покачивал коленями и наблюдал, как откуда-то появляется невероятно толстый чернокожий парень в цветастой, словно цирковой шатёр, футболке, переходит улицу и открывает мини-маркет «Серкл-Кей» на углу.

Джеймс блуждал по окрестностям, проходил мимо разморенных жарою шлюх на скамейках автобусной остановки, проталкивался мимо старых кошёлок, семенящих мелкими шажками через перекрестки, разглядывал мексиканок на высоких шпильках и в розовых штанах в облипку, которые выглядели будто продажные женщины, но на деле таковыми не являлись.

Вот он сидит на автобусной остановке. Затягивается папиросой «Кул». Сплёвывает между ног. В пальцах он держит горлышко полупинтовой бутылки дешёвой водки «Попов», низко склонив голову под бременем невыносимо давящей бесполезности всех этих миллионов монстров и их игрищ.

Какой-то мужик постарше, сидящий рядом с ним с раскрытой на коленях газетой, щурясь от палящего солнца, вдруг разразился руганью, проклиная людей, что подрывают военную кампанию во Вьетнаме.

– Эти ребята правильное дело делают. Это наши ребята. Они правильное дело делают, – заявил он.

Джеймс почувствовал, что вот сейчас настало самое время стрельнуть сигарету, и прямо сообщил об этом.

– Не курю, – ответил мужик. – Даже кофе не пью. Меня в мормонской семье воспитали. Ага. В мормонской. Но сейчас я в этих вещах разуверился. А знаешь, почему? Потому что это всё разводка одна, вот что.

Джеймс повторил, что хотел бы закурить, но мужик встал и ушёл. Потом подошёл пёс, остановился, посмотрел на него, и Джеймс сказал:

– Ну и морда у тебя, приятель. – Потрепал ему уши и повторил: – Да, приятель, вот это у тебя морда!

Однажды вечером в пивной «Четыре туза» он столкнулся со старшим братом Биллом и старым другом Билла Пэтом Паттерсоном. Паттерсон только что вышел из тюрьмы штата Аризона во Флоренсе, где они и познакомились. Это был стройный молодой человек с прямой осанкой, имеющий такой вид, будто перенёсся сюда прямиком из пятидесятых: волосы зачёсаны в «утиный хвост» по моде рокабилли, короткие рукава засучены выше трицепсов, а воротник поднят торчком. Билл стал объяснять брату особенности тюремной жизни:

– Ты кучкуешься со своими ребятами, а кто-то – со своими, это смотря какого цвета у тебя кожа. Тут дело не в том, что там правильно или неправильно. Тут всё просто – кто рядом, тот и свой. И ты перед ним в долгу.

– Это-то я знаю.

– Да уж я-то знаю, что ты знаешь. Тебе ли не знать! Имелся у тебя опыт как с одного, так и с другого конца ствола.

– Не было такого.

– Да что это я – явно имелся, да притом и не один раз.

– Не было такого. Не было такого.

Билл-младший повертел стакан в руках и нахмурился:

– Чё-то, Джеймс, вроде как коробит меня твоё поведение. – Он откашлялся, убедился, что бармен не смотрит в их сторону, и сплюнул на пол. – Ну типа вот, «Джеймс вернулся в этот мир. А мир – это типа такой здоровенный гнойный прыщ, так что Джеймсу хочется взять да нассать ему, миру этому, на лицо!» Сколько ты ещё собираешься вести себя как мудак?

– Пока что-нибудь меня не переубедит.

Билл осушил стакан, встал и вышел за дверь. Паттерсон сказал Джеймсу:

– Вот тебе задачка: эта пивнушка зовётся «Четыре туза» – то есть типа «Гляди, мужик, вот у меня в колоде четыре туза»? Или это в том смысле четыре туза, что тут есть четыре тёлочки с упругими булками? – Он указал пальцем на барменшу и продолжал: – Вон, гляди, какая цаца, махонькая, молоденькая!

Джеймс согласился, что барменша и впрямь невелика ростом, но заметил, что молодость у неё уже далеко позади. Она укладывала пивные кружки в раковину, стряхивала с них капли и расставляла сушиться на полотенце, а на её мясистых руках подрагивала одрябшая плоть. На это Джеймс и указал своему собутыльнику.

– Так я на руки её и не гляжу, – возразил Паттерсон. – Я гляжу, как она жопкой повиливает.

– Я, наверно, пойду посмотрю, куда там Билл-младший подевался.

– Да на хер тебе этот поц сдался? Всё у него пучком!

Джеймс вышел на тротуар, но Билл действительно куда-то запропастился. По улице прохаживался только какой-то юноша, который приставал к прохожим, пытаясь всучить им рубашку со своего плеча. Джеймс отступил обратно в «Четырёх тузов» и подсел к Паттерсону, а тот спросил, найдётся ли у Джеймса пистолет, и Джеймс ответил, что найдётся.

– Ты у себя там в этом своём Вьетнаме не в «дальнюках» ли служил?

Джеймс сказал, что да.

Оказалось, что Паттерсон собирается ограбить казино, которое устроили какие-то ребята в домике на отшибе городка Хила-Бенд, и ему любопытно, не хочет ли Джеймс поднять немного баблишка. Паттерсон пояснил, что ограбление казино в пустыне в ночное время будет в чём-то сродни военной операции. Джеймс сказал:

– Идёт.

* * *

Им сказали, что лечить надо будет ребёнка, пациент же оказался взрослым мужчиной лет тридцати – вероятно, вьетконговцем. Теперь люди, которые привезли их к раненому, представили его как крестьянина, который откопал неразорвавшийся артиллерийский снаряд. Судя по характеру травмы – одна рука изуродована, остальное же тело, по-видимому, получилось чем-то заслонить – походило на то, что он намеревался уберечь боеприпас от детонации, дабы потом обратить его против изготовителей. Доктору Майнитико было безразлично, как именно пациент получил травмы, и, уж конечно, не волновало это и Кэти. На докторском «лендровере» она передвигалась от деревни к деревне более свободно, чем в том случае, если бы стала дожидаться какой-либо из бригад ВПС, оплачивался же проезд тем, что она ассистировала ему в качестве медсестры. Среди сельчан доктора Майнитико знали под именем «доктор Май», а будучи произнесённым с определённого рода восходящей интонацией, это прозвище означало «доктор-американец», и сегодня это уже привело к путанице: Кэти – очевидным образом белую англосаксонку – сочли в одной из деревень врачом, а сопровождавшего её тщедушного японца – медбратом. Май не пытался разубедить жителей села – лишь только брал главенство над ситуацией и раздавал указания. С ним было приятно работать. Он был находчив – необходимое качество, учитывая нехватку ресурсов, – и до такой степени благодушен, что, кажется, совершенно не ощущал всей мрачности происходящего вокруг. Она поняла, что он богат и происходит из токийской семьи, которая занимается импортом и экспортом. Ведёт ли его семья дела со Вьетнамом, ей, впрочем, было неизвестно.

Двое человек, которые проводили их сюда, установили здесь нечто вроде навеса, затенённого брезентом. Уложили пациента на залитый кровью стол из досок и чурок и объявили Кэти, что готовы немедленно стерилизовать инструменты. Когда доктор Май приступил к обследованию, они понемногу сообразили, кто есть кто, и спросили его, нужно ли теперь развести огонь. Он сразу сказал им, что да, сию же минуту.

С ампутацией довольно-таки неплохо справился сам взрыв, но предплечье всё ещё держалось на ошмётке кости, мышц и мяса ниже локтя. В такой жаркий день и в отсутствии измерительных приборов, которые могли бы дать понять, в какой точке начинается артериальная недостаточность конечности, определить, где резать, можно было лишь на глазок, но доктор Май был глубоко убеждён в своей способности судить о степени омертвения ткани.

– Локоть можно и оставить, – сказал он. – Это небольшое взрывное ранение. Если это фугас, то лучше ведь ампутировать всю конечность целиком? Потому что иначе она отомрёт.

Она могла бы возразить: поскольку это единственная возможность прооперировать этого пациента, то чем выше, тем лучше и, может быть, стоит отрезать руку целиком, но доктор Май обращался не к ней. У него водилось привычка разговаривать с самим собой, причём всегда по-английски.

– Этот человек довольно силён. Какой молодец! Даже в шок не впал!

Пациент лежал, уставившись прямо в брезентовый полог, защищающий их от солнца, и, похоже, твёрдо решил не терять сознания. На лице и груди у него виднелось около десятка осколочных ранений – осколки из них уже удалили, а разрезы заштопали портновской нитью. Одно, на скуле, пришлось совсем рядом с левым глазом.

У них имелся только ксилокаин, но доктор бодро провёл подмышечную блокаду плечевого сплетения и приступил к работе, в то время как Кэти смахивала пот с его лица банданой, стерилизованной медицинским спиртом.

У дерева неподалёку сидели на корточках два товарища пациента, готовые метнуться за любым предметом, какой только понадобится, – как будто у них что-то вообще было. Семья этого человека держалась в стороне в одном из шалашей – почти все, кроме беззубой хозяйки; та стояла всего в нескольких метрах от места операции на безжалостно палящем солнце и проводила в дыму от горящих углей и в пару от котелка, в котором кипятились инструменты, некий одной только ей понятный обряд: танец, полный зловещих замираний, внезапных подскоков и арабесок. Доктор Май дал молчаливое разрешение на священнодействие, а Кэти приняла его с радостью, ибо это был добрый знак для пациента. Мысль о том, что среди оборванцев, среди безумцев, с пеной у рта вращающих глазами, среди косых взглядов болтунов, зевак и насмешников для этого блаженного, нищего духом, этого обгорелого провидца, этого святого бродяги отыщется хоть один любящий, заботливый взор, – эту романтическую фантазию она лелеяла в себе всегда.

Доктор Май вытащил из котелка мачете, плеснул на него полкварты спирта и воскликнул:

– Банзай!

Кэти прыснула со смеху и оттянула кожу в направлении локтя.

– Во времена вашей гражданской войны, – рассуждал доктор Май, сделав начальный разрез и двинувшись по окружности через первый слой плоти к нижней фасции, – об ампутации жутко было и думать. Теперь можно надеяться на лучшее.

– Моей гражданской войны? – переспросила она. – Вы имеете в виду Гражданскую войну в США?

– Да.

– Я из Канады, – сказала она. – Я канадка.

– Да-да, понимаю. Между Союзом и Конфедерацией.

– Канадцы в этой войне не участвовали.

– Ясно… Канада.

– Вы же знаете, что я из Канады.

– Да. Но я думал, что Канада – это в Соединённых Штатах Америки.

– Мы немного севернее.

– Как же часто север воюет с югом! А вот между востоком и западом гражданские войны бывают куда реже.

Кэти ослабила хватку на коже, а когда та стянулась, доктор Май, надавив ладонью на задний край клинка и покачивая рукоятью вверх и вниз, прорезал фасцию и первый слой мускулов, и по мере того, как стягивался каждый слой, перереза́л следующий. Каждый встреченный на пути кровеносный сосуд Кэти перетягивала нитью. Снизу вверх надавила на обрубок проксимальной мышцы. После того, как глубокие мышцы втянулись совсем, врач достал из котелка пилку и принялся за кость, а она промывала место операции физиологическим раствором из большого шприца.

Доктор смахнул отпиленную руку со стола на землю между ногами, поднял бандану и промокнул лицо, в то время как Кэти один за другим извлекала из мяса основные обрубки нервов и подрезала их как можно выше. Одна из артерий всё ещё кровоточила, и она снова перевязала её нитью. Стала чистить и складывать обратно инструменты, а доктор Май тем временем взял сумасшедшую старуху за руку и затанцевал с ней джигу. У него получилась добротная вогнутая культяпка – он был превосходным знатоком своего дела и обладал прирождённым шестым чувством по части медицины – однако Кэти думала: а стоило ли им оставлять такую большую часть руки? Свободно изъясняясь по-вьетнамски, врач проинструктировал спутников пациента насчёт того, как ухаживать за культяпкой и предотвращать втягивание кожи с помощью липкой ленты и эластичного бинта. У него просто недоставало снаряжения, чтобы наложить гипс на остаток руки и изготовить лестничную шину, подшиновый чулок, втягивающее устройство для проволоки и всё такое прочее, но это не имело значения. Стоило хоть раз взглянуть на лицо пациента, и становилось понятно: этот выживет. У Кэти в наборе было семь сиретт морфина на четверть грана, и все она оставила при нём, потому что было видно: этот человек выживет.

Доктор Май подошёл к «лендроверу», взял с переднего сиденья фляжку, отпил большой глоток и поднёс её Кэти. Она отказалась.

– Я не вижу, чтобы вы пили достаточно воды, Кэти.

– Мне хватает с избытком.

– Вы хорошо приспособлены к тропикам. Сколько времени ушло у вас, чтобы приноровиться к местному климату?

– Ещё за пару лет до того, как приехала сюда, я жила на Филиппинах.

– Вы ведь здесь уже пять лет здесь, верно?

– Пять. Почти.

– Так. И сколько вы ещё собираетесь здесь оставаться?

– Пока всему этому не придёт конец.

* * *

Солнечным ноябрьским утром, всего за две недели до отбытия в тюрьму, прямо в здании суда Джеймс женился на Стиви.

Посмотреть на церемонию съехалась вся семья. Мать в платье с пышными плечами для походов в церковь смахивала на оклахомку – то есть на саму себя. Брат Билл надел белую спортивную куртку поверх белой же футболки, и, пока вся родня стояла перед судьёй, он обливался потом, точно это его судили, а юный Беррис глупо улыбался и хихикал как девчонка, да и походил скорее на девчонку – из-за волос, отросших чуть ли не до плеч.

Родители Стиви считали, что она выходит замуж за преступника. Сначала они обещали явиться, но в конце концов отклонили приглашение.

Когда молодожёны вышли из здания суда, взору жениха открылась Двойка, участок Второй авеню с босяками, спящими в сточных канавах, а за Двойкой – район, где он жил.

Потом они устроили пикник в парке Саут-Маунтин – нажарили филейных бифштексов на решётке для барбекю. Билл-младший напился до помутнения в глазах, а Беррис, которому было, кажется, четырнадцать, хотя выглядел он не старше одиннадцати, в открытую курил сигареты. Мать сидела в отдалении, в уголке, готовая зачитать проповедь для всех, желающих выслушать, или разыграть какую-нибудь семейную трагедию.

Свадьба мало что изменила. Джеймс продолжал жить в своей квартире, а Стиви так и оставалась у родителей, пока он сам не разберётся с обвинениями, предъявленными судом: в разбойном нападении при отягчающих обстоятельствах и вооруженном ограблении. Он заявил о своей невиновности и освободился под залог, но вскоре снова предстал перед судьёй, изменил показания и получил приговор. В том, что́ его ожидает, не было особых сомнений. Тем не менее, его назначенный судом поверенный настоял на том, чтобы пройти все этапы процесса и добиться от прокурора наилучшего решения. Поначалу Джеймсу и рокабилли Пэту Паттерсону удавалось проворачивать всё без сучка и задоринки, но однажды их удача иссякла, и вот около какой-то пивной примерно через час после четвёртого ограбления их без особого сопротивления задержала полиция. Паттерсон, освободившись до того под честное слово, прямым ходом уехал обратно во Флоренс.

В связи с этим, его первым уголовным преступлением и благодаря армейскому послужному списку Джеймс мог рассчитывать просидеть не более трёх лет, а возможно, даже и двух. Стиви поклялась, что дождётся. Можно было бы сбежать в Мексику, однако он устал, очень устал.

Прожив четыре дня с момента вынесения приговора, находясь в четырёх днях от вкуса тюремной баланды, уже целых десять дней состоя в браке, да так и не попробовав стряпню, приготовленную законной супругой, Джеймс отправился на Саут-Сентрал-авеню сообразить себе чего-нибудь на завтрак. Он сел за столик в какой-то закусочной среди горстки психованных клиентов – один кривил рожи, другой грязно ругался – и заказал яйцо. Пухлая владелица, вероятно, китаянка, стояла у кассы и завтракала овсянкой из кофейной кружки. Оторвала зубами половину ломтика хлеба и сгрызла его, продолжив с набитом ртом говорить, как представлялось ей, по-английски, но Джеймс не разобрал ни слова – из-за этого её ноющего, гнусавого произношения. Внезапно он очень живо почувствовал запах и вкус Нячанга.

Его отвлёк человек в кабинке рядом с его столом – он сидел боком, выставив ноги в проход.

– Ух как меня на скоростях-то разогнало! Да-а-а, – сказал он очень тихо, – я скоростной пацанчик!

– Не в том я сейчас состоянии, чтобы такое было мне интересно, – буркнул Джеймс.

– Знаешь, где я был семь часов двадцать минут назад? Дома. А знаешь, где я живу? В Сан-Диего. А знаешь, что я делал? Стоял перед зеркалом – ростовым зеркалом, смекаешь? – совершенно в чём мать родила, с ноль-триста пятьдесят седьмым калибром в руке, приставленным к виску – вот так вот. Я собираюсь застрелиться. Веришь?

Джеймс отложил вилку.

– Ага. Заимел небольшие проблемки с азартными играми. Небольшие? Да хер там! Всё, что было, у меня отняли. Жену. Детей. Дом. Я банкрот. Дом достался ей. И выплаты долгов по нему за миллион лет – тоже ей. Блядь! Готов был вынести себе мозги в спальне у сеструхи моей да заляпать ей там все стены. А чё бы нет? Да, блядь! Вот только не хотелось, чтобы вернулась сеструха домой, а там такой бардак – ну или кишка у меня оказалась тонка стреляться, отрицать не буду. Так вот, думаю, пора бы мне придумать способ закончить как-то этот ужастик, причём чтоб быстро да безболезненно, да чтобы никто не узнал, что это я сам себя так уделал. Так вот, значит, оделся это я и решил, вот, мол, как я из жизни-то уйду: заберусь, значит, в эту иномарочку, в этот, значит, «фольксваген-жучок», сеструхину машинку, машинка-то эта, стало быть, сеструхина, не моя. Так вот, значит, залез это я в него, завёл мотор да и двинулся на восток по федеральной трассе номер восемь, друг ты мой, выехал из Сан-Диего, врубаю дальний свет и говорю себе: дескать, какой грузовик-полуприцеп первым меня фарами осветит, тут-то я и выеду прямо на него лобовым тараном, как ёбаный камикадзе. Вцепился, значит, в руль обеими руками, да так и ехал всю дорогу, чувак, не отрывая рук, разве что яйки себе почесать или крышку отвинтить с пузырька с колёсами амфетоса да засыпать ещё парочку себе в глотку. Ну так вот что я тебе скажу. За всю эту поездку, за по меньшей мере триста пятьдесят миль, никто ни разу не осветил меня фарами, нет, сэр, ни один человек, ни разу в мою сторону никто огнями не мигнул. Это ли не чудо! Чудо, что я сижу здесь живым. Знать не знаю, что это значит. Только я живой. Вот и всё, что я знаю. Ничего больше на этом свете не знаю, кроме одного. Я живой!

Было совсем не похоже, чтобы этот человек находился под какими бы то ни было колёсами. Выглядел он очень спокойным и сидел неподвижно, не дёргаясь, перекинув правую ногу через левое колено, а руки мягко сложив перед собой на бедре. Глаза у него покраснели, но лучились светом любви. Он заказал пшеничный тост без масла и стал отрывать от него по кусочку и класть себе в рот. Чиркнул спичкой, закурил и бросил спичечный коробок себе на тарелку.

Джеймс сказал:

– Поставил, значит, себе самоубийственное задание.

– Ага. Именно так и сделал.

– Бывал я на парочке таких заданий.

– Ага.

– Слушай! А пушка эта твоя всё ещё у тебя? Хочешь, я тебя пристрелю?

Человек был одет по-щёгольски: в твидовую спортивную куртку, тонкий бежевый свитер, бледно-голубые пижамные штаны и лёгкие тканевые домашние тапочки. Он задумчиво затянулся сигаретой и сказал:

– А пушку я дома забыл.

* * *

За день до последней явки Джеймса в суд Билл Хьюстон вызвал брата на разговор. Пригласил в кофейню, а не в пивную: Джеймсу следовало дать понять, что дело нешуточное.

– Гляди-ка, всякое в этой жизни бывает. Всё, что я знаю, так это то, что тебе стоит подольше держаться от камер строго режима, потому что оттуда вечно кто-то срывается, а потому ты всегда сидишь взаперти. Так что, пока будешь ждать, куда тебя определят, втирай без умолку о своём образовании. Какие тебе ни попадутся кураторы, или как их там, ну, эти ребята, в общем, кто с тобой ни заговорит, ты ему втирай: «образование, образование». Ты хочешь окончить старшую школу, хочешь какому-нибудь навыку обучиться. Просто заговаривай им зубы вот этой всей ерундой, тогда тебя на усиленный режим переведут. Усиленный режим – вот куда тебе нужно. Там и житьё попроще. Люди не такие двинутые. В любое время, когда захочешь, можно во двор выходить. Хорошо там. А на строгач тебе не надо, ты уж мне поверь.

– А что там вообще за народ?

– Где? На усиленном?

– Да во Флоренсе. Везде, на усиленном, на строгом.

– Ну как, народ-то там всякий есть.

– Старик там? Батя твой?

– Он мне не батя. Это он тебе батя.

– Да хоть кому. Там или где?

– Ага. На строгом досиживает. Или нет. По-моему, вышел уже.

– Точно?

– Ага. По-моему, вышел. В любом случае, она его навещать перестала.

– Больше не ходит?

– По крайней мере, с тех пор, как откинулся я. Насколько знаю. Значит, её муж где-то ещё, надо думать.

– Где?

– Почём я знаю. В другом месте где-нибудь.

Билл оставил младшего брата, напоследок пожав ему руку, не уверенный, что успешно донёс нужную мысль, и направился в центр, чтобы проверить, не найдётся ли какой-нибудь работы на бирже подённого труда, или погулять по парку. Пришла пустынная осень, пора подрезки садов. Он наблюдал, как люди под стон бензопил кронируют оливковые деревья вдоль проспектов, и чувствовал, что всё это происходит у него внутри.

Он мечтал о мотоцикле. Задумывался, сложно ли угнать железного коня. Ходил по городу в поисках его сначала у пивных, а затем и по самим пивным – в поисках «счастливых часов» и скидок на портвейн. В качестве марочного вина портвейн не нравился никому, но люди, находящиеся в его положении, давно уже подсчитали, что именно в портвейне крепость наилучшим образом сочетается с дешевизной.

– Вязкий и приторный до тошноты, – заявила женщина средних лет, уныло произнеся тост за его здоровье. – Да я не про вас! – сказала она. – Я про портвейн. Он сладкий. А вы с кислой миной сидите. Я вот тоже кисну.

Её злоключение, поведала она ему, состоит в том, что её зять погиб во Вьетнаме. Хьюстон рассказал, что у него только что вернулся оттуда брат.

– Да ну? Действительно? Ну-ка подите-ка сюда, – велела она, – надо вас кое с кем познакомить, – повела его за руку к одной из кабинок и представила ему свою дочь, овдовевшую из-за войны после долгой разлуки с парнем, за которого вышла замуж всего за неделю до его отправки на фронт. Смерть застигла его почти под самое окончание службы. Хьюстон поглядел на свадебные фотографии. Нет, такие мероприятия его не интересовали. Дамы проставили пива. Молодая вдова выпила слишком много, но вместо того, чтобы заплакать, рассказала, как плакала на похоронах своего молодого мужа да как радовалась тому, что плачет, потому как боялась, что не сможет выдавить ни слезинки. Последние десять дней после того, как ей пришло извещение, она провела с облегчением. Теперь не придётся принимать его у себя дома и узнавать заново с чистого листа. В отсутствие мужа она сильно изменилась. Не знала, что с этим делать. На похоронах ей преподнесли флаг, сложенный в виде треугольника.

– Да, теперь у меня есть свой личный флаг.

– Без балды? Прям свой собственный? А-а, вы имеете в виду американский флаг. «Былую славу»! – прижался Хьюстон ногой к её бедру.

– Да нет, его вроде ведь не называют «Былой славой»? Как-то по-другому…

– По-другому, кажется. Ага.

– «Звёздочки и чёрточки» или что-то в этом роде…

– Там мой младший брат служил. В пехоте. Заслужил себе «Пурпурное сердце».

– Что, правда? «Пурпурное сердце»?

– А то как же!

– Что с ним случилось?

– В туннеле на ловушку напоролся. На одну из этих ихних ям с зубочистками. Или на растяжку наступил, или что-то в этом роде.

– Ух ты. Ну и дела.

– Могло быть и хуже. Эти вьетконговцы устраивают самые разные хитрожопые западни. Ему-то, по факту, достался один только бамбуковый колышек. Но ведь это рана. Она стоит «Пурпурного сердца».

– Ну ничего себе. Он был «туннельной крысой»?

– Не знаю, кем он там был. В итоге оказался среди «дальнюков». Чёрт возьми, я держал его на руках и обслюнявливал ему лицо. Вот знаете – пускал слюни и снова заглатывал.

– Фу-у-у! – в один голос протянули обе женщины.

– Вот как мы, моряки, обращаемся с этими ихними «дальнюками».

– Фу-у-у!

– Ага. Очуметь можно!

– А мой муж со мной развёлся, – сказала мать. – Ощущение ровно такое же, как будто умер. Разве что флага тебе за это не дадут, а я всё ещё каждый день думаю о том, как бы его прикончить.

– Это она о вашем отце? – спросил Хьюстон девушку.

– Если верить врачам, – подтвердила она.

Как только мать встала, чтобы сходить в туалет, Хьюстон предложил:

– Хочешь, завалимся в какой-нибудь дешманский мотель, телик посмотрим или что-то типа того?

– Были бы у тебя деньги, милый, а у меня-то время найдётся.

– Гляди сюда. Видишь, что это такое?

– Полтинник с профилем Кеннеди.

– Вот и все мои сбережения. За ещё хотя бы пятьдесят центов я эту монетку себе в задницу затолкаю. Бутылку себе об маковку разобью.

– У меня и деньги найдутся, милый. Я получаю военную страховку.

Девушка прижалась к нему и легонько коснулась пальцами его волосатой груди. Ночью в пустыне температура опускалась ниже десяти, но Билл Хьюстон по-прежнему расхаживал в чёрной кожаной куртке на голое тело. Именно за это его прозвали на улице «Кожаным Биллом». Остальной его гардероб составляли пара джинсов и пара ботинок, истёртых всевозможными неровностями жизненного пути.

– Тогда лучше давай слиняем, пока мама не вернулась, – предложила девушка.

Наутро, когда он открыл глаза, выяснилось, что она ушла из мотеля раньше его. Человек целеустремлённый поднялся бы с постели первым и порылся бы у неё в кошельке. Он же вместо этого провалялся под одеялом, наслаждаясь снами, которые сейчас напрочь улетучились из памяти.

Билл Хьюстон прожил без малого двадцать пять лет, невзгоды расцвечивались его собственным сознанием броскими красками юношеских приключений, за которыми когда-нибудь последует период усердного самосовершенствования, а затем – успешной и праздной жизни. Но конкретно этим утром он чувствовал себя человеком, который оказался за бортом вдали от какой-либо гавани и держится на плаву исключительно для виду, ожидая, пока его не покинут последние силы.

Когда уже его вынесет к берегу? Когда уже ему будет ниспослан дар отчаяния? Он так и оставался под одеялом в прохладной, пропахшей лизолом комнате, пока в дверь не постучал управляющий. Билл попросил дать ему десять минут, принял душ и вернулся в постель, чтобы дождаться следующего стука: этот стук будет означать, что пора выметаться.

* * *

У Джеймса был сосед по комнате – тоже ветеран, байкер по имени Фред; у Фреда имелся «харлей», который занимал бо́льшую часть гостиной. Джеймс однажды заметил, что его друга что-то давно не видно, может быть, месяц или даже два, и вот, чтобы призвать его обратно, если только он ещё жив, Джеймс пустился на мистическое кощунство – оседлал «харлей» Фреда и повернул ключ зажигания. Три удара ногой, и машина взрывообразно завелась, зарычала под ним, задёргалась. Он выпустил сцепление, она рванулась прямо в стену, и вот он обнаружил, что лежит под нею на полу гостиной. В одиночку Джеймсу с трудом удалось поставить машину в вертикальное положение – слишком уж много он пил и слишком долго сидел без дела: такой образ жизни превратил его в мешок с костями. Неудивительно, что он проиграл столько драк. Однако ему нравилось проигрывать, он наслаждался этим своего рода праведным оцепенением, когда сворачиваешься в клубок, а кто-то пинает тебя по голове, спине и ногам, наслаждался тем, что лежит лицом в собственной крови под крики: «Прекратите! Хватит! Вы его убьёте! Вы его убьёте!» – потому что кричавшие ошибались. Они даже близко не подобрались к тому, чтобы лишить его жизни.

1983

Хао подошёл к кухонному столу с номером «Нью Стрейтс таймс» и выключил небольшой электровентилятор, чтобы тот не мешал читать. Ким поняла: его беспокоил не шум вентилятора, а то, что поток воздуха не даст нормально развернуть газету. Каждый вечер он садился здесь с утренним выпуском «Нью Стрейтс таймс», которую приносили доктору Бургуа, а по четвергам и пятницам – также с принадлежащим доктору свежим «Эйшавиком», и в нижнем белье просматривал новости на английском. Какой был смысл каждый день читать газету на чужбине? Даже если ты здесь живёшь? Ким не возражала, если он сообщал ей о различных событиях, которые творились в мире, но запретила упоминать какие-либо новости о богопротивных малазийских празднествах. Из-за окружающего их исламского колорита – заунывного плача муэдзинов и публичных церемоний обрезания тринадцатилетних принцев – Ким чувствовала себя неуютно. Однако это место ей подходило. К ней вернулась бодрость – словно она снова стала подростком. Доктор Бургуа лечил её бесплатными лекарствами из своей больницы, а на улицах Куала-Лумпура было полно китайских травников, которые поддерживали её в добром здравии. Некоторые прочили ей иммунитет ко всему на свете. Такое ей было не нужно. Если не суждено умереть от болезни, значит, тебя погубит невезение.

Муж перестал читать и поднял глаза на неё. Потянулся к пустой чашке и заглянул туда, как будто от внезапно нахлынувшей потребности изучить её содержимое невозможно было продолжать чтение. Ким сказала:

– Что такое?

– Ничего.

– Что-то случилось. Не говори, что совершенно ничего.

– Тут кто-то из Сайгона.

Она встала позади него. Он прикрыл часть страницы ладонью, а она потянулась через его плечо и отодвинула её прочь.

– Тот самый канадец?

– Американец.

– Да нет же. Вон ведь написано: «канадец». Вот, чёрным по белому: «канадец». А ещё – «Бене».

– Он не канадец. И зовут его по-другому. Но я его помню. Я его знал.

– Где? Здесь, в Куала-Лумпуре?

– Дома.

– Тогда не думай об этом.

* * *

Не думать об этом? Однако же я думаю. Я думаю об удаче… о горе… о благодарности… всё это смешивается в единую отраву. Которую мы пьём.

Чужая удача и чужое самопожертвование привели их к тому, что они поселились здесь, в помещении для слуг на заднем дворе дома этого врача из Марселя. Ким занималась стиркой и порой протирала в доме у доктора пыль, как делала всю жизнь, хотя у доктора имелись для этого и другие слуги; Хао же, как и раньше, водил машину. Возил девочек в школу и обратно, на занятия по игре на фортепиано и уроки танцев. Девочки ходили в «Американскую школу» и очень бегло говорили по-английски. С родителями Хао общался по-французски. Доктор Бургуа каждый день ходил пешком в больницу и из больницы – она располагалась всего в нескольких кварталах от дома, а он работал там администратором. Жену Хао возил за покупками, в бридж-клуб и в книжные магазины. Всё это – благодаря чужой удаче и чужому самопожертвованию. Но ведь некоторые из этих людей не избирали сами пути самопожертвования! Он сделал этот выбор за них. Вот потому-то и было горько. Западня, в которую он загнал Чунг Тхана, – ничего подлее не совершал он никогда в жизни. Впрочем, оказалось совсем не сложно. Американцы существенно облегчили его задачу. К чему же оно привело, это его самое ужасное преступление? Американцы бросили Чунга в лагерь для военнопленных, а потом он вышел оттуда героем, мучеником за общее дело, заимел себе дом в Сайгоне и членство в партии. Историки не давали ему прохода, просили дать интервью. Хорошо Чунгу. Уклонился от ветра. А Сайгон теперь стал Хошимином…

Некоторые из этих других, впрочем, выбрали путь самопожертвования добровольно, всем сердцем; вот потому он и испытывал благодарность. Он был благодарен полковнику. Пехотинцу, который накрыл гранату каской, а затем каску – собой. И другим американцам, которые помогли им выбраться за границу. Американцы запомнили и сдержали свои обещания – как данные ему, так и данные его родине. Они не нарушили своего обещания. Они просто-напросто проиграли войну.

А завтра или послезавтра он планировал сказать Ким, что получил известие от их племянника Миня – через семью вьетнамцев, которые держали какой-то ресторан в Сингапуре, давних эмигрантов, которые создали всемирную сеть, чтобы налаживать связи среди рассеянных по миру кланов. Минь выжил – кто знает, через какие невзгоды пришлось ему пройти? – и осел в окрестностях Бостона, в штате Массачусетс. В Техасе Минь обнаружил каких-то родственников, которые рыбачили в Мексиканском заливе, и этих родственников можно будет убедить помочь их двоюродному брату Хао и его жене добраться до Америки. Вот опять – удача. Он выбрал правильную сторону. Жизнь удалась!

Жена зажгла газ, и на плите затрясся чайник. Он этого не заметил. Он-то думал, что она всё ещё стоит у него за спиной и разглядывает фото в газете.

Она принесла ему чайник.

– Что там про него пишут?

– У него большие проблемы.

– Можешь ли ты что-нибудь с этим поделать?

– Нет. Я знал его, вот и всё.

* * *

8.01.83

Дорогой Эдуардо Агинальдо!

Возможно, ты уже получил от меня письмо. Но предположим, что оно так и не дошло.

Моё имя Уильям Бене. А зовут меня «Шкип». Конкретно ты называл меня именно Шкипом. Не припоминаешь ли ты меня часом? Если коротко, я больше не тот человек, которым был тогда, и на этом лучше поставить точку. Но всё же – помнишь ли ты меня?

Я довольно долго живу в городе Себу. Вернее, жил. Не был там вот уже года два. Там меня знают как «Уильяма Бене, того парня из Канады».

В Себу у меня семья: женщина жена и трое детей. В законный брак мы не вступали. Загляни к ним как-нибудь, ладно? Жену зовут Кора Ын. Её двоюродный брат владеет магазином «Чудесная лавка Ына» рядом с портовыми складами. Он-то и сможет её для тебя разыскать. Помнится, я имел в собственности два здания по соседству. Какие именно, тебе скажет Кора. В наличности она смыслит больше, чем в операциях с недвижимостью, так что, возможно, ты окажешь мне любезность, проведёшь за неё продажу и проследишь, чтобы она получила деньги.

Знаю, Эдди, много воды утекло. Знаю, что навязываюсь, но не представляю, кого бы ещё о таком попросить. Все мои знакомые – такие же жулики, как и я.

Если это одно из двух полученных тобой писем, то извини меня за то, что связываюсь с тобой дважды, однако я не могу сказать с уверенностью, какое из них до тебя дойдёт. Скажу тебе так: для меня не составит труда написать одним письмом больше. Я убиваю здесь время тем, что пишу письма, не зная, по какому адресу их послать. Условия тут приемлемые: моюсь из общественного ведра, питаюсь рисом с кусочками рыбы без червей, да и вода вполне приятная на вкус. Не то что в японском лагере для военнопленных – ну том самом, в Бирме. Помнишь нашего полковника? По сравнению с его рассказами о «Сороковом километре» это место – натуральный вечер в «Поло-клубе».

Если случится тебе встретить кого-либо из нашей тогдашней компашки, то скажи ему, что полковник не умер. Тело его мертво, но он продолжает жить во мне. Что же до типов людей, которые утверждают, будто он не умер и в телесном смысле, будто он по сей день бегает по Юго-Восточной Азии с кинжалом в зубах и размахивает окровавленным кортиком или чем-то в этом роде, – они ошибаются. Он совершенно точно скончался. Уж поверь мне на слово.

Обвинения против меня останутся в силе. Повесят ли меня или просто сгноят в тюрьме, мне ещё довольно долго не гонять свободно по Юго-Восточной Азии. Так что позаботься о моей семье, а, старина?

Твой старый приятель

Шкип

(Уильям Френч Бене)

Ну надо же, что он вспомнил – «Поло-клуб»! Письмо пришло вместе с пачкой, которую Эдди взял с собою в клуб, чтобы просмотреть за обедом, – аэрограмма, написанная очень мелким почерком и со штампом Куала-Лумпура. Обвинения? Повесят? За что? Эдди ничего об этом не слышал. В редакции «Манила таймс» у него работал друг, который, возможно, мог обо всём этом справиться. Жив ли полковник? Он никогда не слышал об обратном, ни слова о кончине Фрэнсиса Ксавьера Сэндса до него не доходило. Он не пересекался ни с кем из «тогдашней компашки», но наверняка знал бы, что полковник мёртв, если бы тот и вправду умер.

Сколь часто думал он о Шкипе Сэндсе, столь редко предпринимал что-либо по этому поводу. Не сделал ни единой попытки его разыскать. Образ Шкипа будил в памяти убийство священника на реке Пуланги в 1965 году, что, безусловно, стало худшим поступком за всю жизнь Эдди, и ни обстоятельства, ни война, ни чувство долга, ни добрые намерения никакой роли тут уже не играли.

Эдди оставил свой столик под навесом возле бассейна и направился через ресторан к дорожкам для боулинга. Служащий уже знал размер его ноги, так что спрашивать не было нужды. На центральной дорожке гоняла кегли пара детей, не очень-то ловко справляясь с этими шариками в половину меньше стандартных шаров, к тому же без отверстий для пальцев, так что приходилось запускать их всей ладонью, а кроме того, ещё и примериться было трудно, отчего шары почти никогда не задевали цель. После каждого броска из темноты над сбитыми кеглями спускался мальчик, ловил их и снова устанавливал на дорожке. Подростком Эдди швырял шар от всей души и посылал кегли в полёт в надежде попасть какому-нибудь из таких мальчиков по башке, но они знали, чего от него можно ожидать, и старались держаться подальше.

Эдди набрал девяносто с чем-то очков (не так уж плохо с такими-то неудобными шариками), хлебнул «Севен-апа» с гренадином – как в детстве. Шесть недель назад, после бурной новогодней ночи, он зарёкся употреблять спиртное.

Поднялся по лестнице, прошёл через вестибюль к домофону, открыл для Эрнесто кабину водителя и остановился в ожидании. Игровая площадка и подъездная аллея «Поло-клуба» не менялись десятилетиями; за пределами территории, на этом участке Форбс-парка, всё было по-прежнему хорошо, но вне Форбс-парка поджидал хаос. Санитарный кордон ухоженных газонов и фешенебельных особняков со всех сторон охватывал удушливый город. У Эдди были планы переехать. Он был богат, он мог уехать, куда хотел. Неясно было только, куда именно.

Имогены не было дома. Детей тоже – уроки уже, по идее, закончились, но эти сорванцы, должно быть, отправились к кому-нибудь в гости или шатались где-нибудь в поисках неприятностей.

В кабинете наверху он сел за письменный стол, развернув стул к окну и взял обеими руками чашку кофе. Кофе он не любил. Просто пил, да и всё тут.

– Вам письмо.

– Что?

Карлос, мальчик на побегушках. Бывшая в своё время красавицей Имогена предпочитала, чтобы он говорил «слуга».

Карлос положил на стол конверт.

– Это от мистера Кингстона. Его водитель привёз в машине.

Кингстон – американец – жил неподалёку. Письмо, как он увидел, пришло из тюрьмы Пуду и было адресовано Эдди для передачи через канадского консула в Маниле. Кингстон прикрепил к нему записку: «Это мне передал Джон Лизе из посольства Канады. Я так понял, это тебе. Хэнк». Связь, как предположил Эдди, заключалась в том, что Кингстон много работал с канадской компанией «Империал-ойл», а Сэндс выдавал себя за канадца.

18.12.82

Уважаемый Эдуардо Агинальдо!

Мистер Агинальдо, меня зовут Уильям Бене. В настоящее время я сижу в тюрьме в Куала-Лумпуре, ожидая приговора по обвинению в незаконном распространении оружия. Мои поверенные говорят, что меня повесят.

Мистер Агинальдо, я умираю – и я этому рад. Представляю, как вы стоите у большого окна многоэтажки, возвышающейся над пеленой смога, смотрите вниз на Манилу, проплывающую за окном как сон в дыму и копоти; вы, несомненно, заматерели, обзавелись вторым подбородком, отрастили брюшко, стали человеком, которого я не знаю и который, возможно, не вспомнит, кто я такой.

Но я пишу вам, потому что вы единственный, кто может передать для меня послание тому Эдди Агинальдо, что жил восемнадцать лет назад, молодому майору, который боролся с хуками, ухлёстывал за богатенькими юными метисками, играл Генри Хиггинса в «Моей прекрасной леди» – помните? – и был главной звездой этого спектакля. Кому-то ещё кроме него мне и сказать-то нечего. Не о чем мне сообщать живущим в нынешнюю эпоху, наследникам нашей лжи. Так вот, я пишу Эдди Агинальдо. Добросердечному Эдди Агинальдо, который не пожалел времени и отважился послать мне предупреждение об опасности, в которую я уже нырнул с головой в Каокуене во Вьетнаме, в эту растворяющую душу кислоту, в которой утопили сами себя ребята вроде меня, пока учтиво прикрывали рты носовыми платками и жаловались на ДДТ и гербициды, в то время как наши души вываривались кое в чём гораздо более ядовитом, чем яд.

Надеюсь, вы удивитесь, узнав, что с 73 по 81 годы я жил в Себу. С тех пор я нигде не бывал надолго до тех пор, пока всего несколько месяцев назад меня не арестовали в долине Белум, на малазийской стороне границы с Таиландом. А вы уж мне поверьте, это не та сторона, с которой вам захочется подвергаться аресту.

В настоящее время я сижу в тюрьме Пуду в Куала-Лумпуре. Если в следующие несколько месяцев вас каким-нибудь ветром вдруг возьмёт да и занесёт в эти края, можете заглянуть и передать привет. Было бы неплохо увидеть знакомое лицо. Вы уже, наверно, поняли, что над моей жизнью сгустилась туча, да и сама эта жизнь постепенно близится к концу. Неловко получилось. Впрочем, может, так и должно было получиться. Лично я не чувствую какой-либо особой неловкости.

Искренне ваш,

Шкип

(Уильям Френч Бене)

Он снова перевёл взгляд на первое письмо:

…А зовут меня «Шкип». Конкретно ты называл меня именно Шкипом. Не припоминаешь ли ты меня часом? Если коротко, я больше не тот человек, которым был тогда, и на этом лучше поставить точку. Но всё же – помнишь ли ты меня?

То письмо был адресовано Эдуардо Агинальдо – Филиппинские острова, провинция Рисаль, г. Макати, Форбс-парк. Ни номера дома, ни названия улицы, но оно всё-таки дошло. Да и звали его не Эдуардо. Его звали Эдвард. «Эдуардо» Шкип называл его в качестве приятельской подколки. Над собой Шкип тоже, бывало, подшучивал. Может быть, под латинским влиянием, испытанным на этих островах, поименованных в честь короля Испании, он отпустил дурацкие усики, и Эдди окрестил его за это Зорро. Конечно же, он помнил этого молодого американца с короткой стрижкой и усами!

Он стоял у окна кабинета и смотрел на бассейн, на купальню, на акацию, что роняла кружащиеся цветы на лужайку, и задавался вопросом, не остались ли его самые счастливые деньки где-то в подростковом возрасте, когда он наведывался сюда, в Манилу, на отдых из Военного института в Багио, и прожигал жизнь в большом городе, не связывая себя никакими ограничениями, или на середине третьего десятка, во времена тех патрулей в джунглях со Шкипом Сэндсом, человеком из ЦРУ.

Из его окна открывался вид на не слишком-то капитальные на вид многоэтажки, окутанные, как представлялось Шкипу, дымом и копотью. Когда-то окна заведений с лучшими видами выходили на равнины, поросшие высокой и жёсткой слоновой травой, на грунтовые дороги, широкие пространства с несколькими высотными зданиями. С расстояния в две мили был виден театр имени Рисаля. Всю свою жизнь Эдди прожил в Форбс-парке. Однажды на краю горящего поля нашёл дохлую собаку с новорожденными щенками, приникшими к её соскам, отнёс крошечных зверёнышей домой и попытался выкормить их из пипетки. Вот каким он был когда-то.

Недавно ему пришла в голову идея злобного пасквиля по мотивам «Моей прекрасной леди» – одноактной пьески «Брачная ночь Элизы Дулитл и Генри Хиггинса» с непристойными текстами на знакомые мелодии из этого мюзикла вроде «На улице, где ты живёшь» и «Я привык к её лицу».

Загвоздка заключалась в том, что в здешней культурной среде поставить такой спектакль было бы невозможно, как невозможна была здесь и сама Элиза Дулитл (в том виде, в котором он представлял её для этого действа). Всё по тем же причинам: из-за конформизма, из-за напускной стыдливости, из-за женского малодушия. Он чувствовал себя родившимся не ко времени. Оставалось только стоять в сторонке и высмеивать собственную социальную прослойку, учёных подражателей англо-американскому образу жизни: свою жену, её отца, добропорядочного сенатора, всех этих людей – невесомую пену аристократии, пузырящуюся на поверхности болота.

А заодно и всех остальных, всех своих собратьев-филиппинцев: скопище суеверных маньяков, искателей чудес, статуепоклонников, сочащихся стигматами, исступлённых самобичевателей, что бегают на Страстную пятницу из провинции в провинцию, покрытые кровавыми, собственноручно нанесёнными ранами, тогда как как другие выходят, чтобы поколотить их палками или остудить язвы водой из старых жестянок из-под супа, а также того человека из провинции Котабато, который ежегодно распинал сам себя в церкви на глазах у рыдающих соседей.

Шкипа Сэндса ждёт петля. Меня тоже.

Почему бы, чёрт возьми, и нет?

Он думает, что я хороший парень и несчастный человек.

* * *

Подходя к ступеням старого здания Высокого суда Куала-Лумпура в день вынесения приговора, Джимми Шторм поднял взгляд на уровень второго этажа и увидел несколько женщин в ярких платьях – вероятно, секретарш: они устроили пикник на балконе и обедали, установив плошки риса прямо на колени. Кладя пищу в рот, женщины подносили плошки почти вплотную к лицам, но при этом не переставали смеяться и болтать на своём певучем наречии.

На верхней ступеньке Шторм остановился. Он не знал, куда идти. Сверился с распечатанной повесткой дня под стеклом, выбросил окурок и растоптал его каблуком, а затем протиснулся сквозь огромные деревянные двери Высокого суда – выстроенного в мавританском стиле, по-тропически колониального в своих просторных интерьерах, гулкого и сумрачного – на его помпезном фоне заботы тех, кто сюда приходил, казались мелкими и недостойными внимания.

Занял место на самой задней скамье зала заседаний № 7, в котором в 13:00 предстояло выносить приговор некоему торговцу оружием – китайцу по имени Лау. А затем, в 14:00 – заключенному, назвавшемуся Уильямом Френчем Бене.

Один жёлтый огнетушитель. Двенадцать люминесцентных ламп под потолком. Табличка на малазийском, или какой тут у них в ходу: «DI–LARANG MEROKOK» – он предположил, что это означает «Не курить». Одиннадцать вмонтированных в стену электровентиляторов на случай отказа системы центрального охлаждения. Шторм сомневался, что такое способно когда-либо случиться. В Куала-Лумпуре всё работало как часы. Люди казались исполнительными и знающими своё дело.

В передней части зала суда у стола для подсудимых сидел адвокат в сером костюме и изучал улики против своего подзащитного: вращал барабан какого-то револьвера, по-видимому, системы «Смит-Вессон детектив спешал», взводил курок – и на один мимолётный, медитативный миг прицелился в высокую скамью, на которой, согласно вывешенной на входе повестке дня, с минуты на минуту воссядет его честь господин Шейх-Дауд Хади Понусамми.

Если не принимать во внимание Шторма, зал суда был в безраздельном распоряжении адвоката. Он направил пистолет на пустующий стол судебного секретаря, а точнее – на табличку с надписью «DI–LARANG MEROKOK». Нажал на спуск, и раздался щелчок бойка.

Обед закончился. Шторм услышал звук шагов, эхом разносящийся по зданию. Встал и подошёл к окну с видом на подъездную дорожку, по которой теперь катился синий тюремный фургон. На его боку значилось: «POLIS RAJA DI MALAYSIA»[138]. Среди полдесятка заключенных китайцев и малайцев сразу бросался в глаза лже-канадец Бене – лицо его в заднем окне фургона казалось бледным и маленьким.

Шторм снова занял своё место. К этому времени по скамьям рассредоточилось несколько человек, полдесятка репортёров и пара зрителей. Пришли судебный секретарь и один охранник; затем в зал вошёл адвокат Бене Ахмед Измаил. Раскладывая перед собой бумаги в тени нависшей над ним судейской скамьи, он казался мягким и благостным, большие и влажные его глаза глядели как-то по-ребячески. Пышные пурпурные шторы, драпирующие заднюю стену, придавали залу суда вид старинного театра, и на мгновение Измаил представился Шторму школьником, по какому-то нелепому стечению обстоятельств пришедшим в кино в чёрном костюме-тройке.

С нижнего этажа прямо к скамье подсудимых в центре здания Высокого суда вела лестница, так что, поднявшись по ней, обвиняемый – китайчонок Лау – внезапно вынырнул на поверхность, дико озираясь вокруг себя, в самом центре внимания.

Все встали, приветствуя входящего господина судью Понусамми, – его честь расположился за покоящейся на столе огромной церемониальной булавой. Заключённый облокотился на перила ограждения, подперев тело обеими связанными руками.

Все сели.

Заседание проходило на английском. Адвокат подсудимого объяснил, что его подзащитный на этом языке не говорит и воспользуется услугами переводчика. Мальчик обвинялся в торговле огнестрельным оружием и хранении большого количества боеприпасов. Судья рассмотрел доводы сторон, прецеденты и все прочие факты, относящиеся к делу. Невысокий мужчина, переводящий для подсудимого, нервно ёрзал на деревянном стуле рядом с адвокатом и яростно подёргивал коленями. Когда судья обратился к нему, он вскочил на ноги, а подсудимый тоже встал, хотя никто его об этом не просил.

Узнав об аресте, мать китайчонка покончила с собой, проглотив пилюлю с инсектицидом.

– Он ещё не в курсе, – сказал судье адвокат по-английски. Китайчонок стоял, ни о чём не ведая. Переводчик оставил это замечание без перевода. – Вскоре он обо всём узнает, и это, возможно, послужит ему самым большим наказанием.

Судья Понусамми ни разу не удосужился взглянуть на подсудимого. Дал ему шесть лет и шесть ударов ротанговой палкой, а также накинул ещё три года за хранение боеприпасов.

Во время перерыва, пока ждали, когда доставят заключённого Бене, Шторм подошёл к адвокату Измаилу:

– Моя фамилия Шторм.

– Мистер Шторм, я вас слушаю.

– Ваш подзащитный… Бене…

– Да.

– Он подойдёт?

– Да, через пять минут.

– Не могли бы вы оказать мне услугу и передать ему от меня сообщение? Сообщение от Шторма?

– Думаю, что смогу, да.

– Скажите Бене, что я в полной мере способен на всё, чего он боится.

– Да ради бога!

– Вам понятны мои слова?

– Да, мистер Шторм. Вы говорите, что способны на всё, чего он боится.

– Передайте ему, что завтра я буду в тюрьме. Скажите, что это мистер Шторм.

– Это какая-то метафора?

– Скажите ему.

Когда Шторм снова занял своё место в заднем ряду, адвокат всё ещё не сводил с него взгляда.

Отвернулся Измаил лишь тогда, когда по лестнице, держа перед собой скованные руки, поднялся его подзащитный Бене. Это и в самом деле, как и полагал Шторм, оказался Уильям Сэндс.

Когда вошёл судья и все встали, Сэндс, как и предыдущий подсудимый, опёрся на перила ограждения.

Сэндс по-прежнему носил короткую стрижку и усы – уже не дурацкие и претенциозные усики, а длинные, запущенные и величественные усищи, подчёркивающие его тоску. Щёк Шкипа давно не касалась бритва. На нём был потёртый синий свитер, защищающий от прохлады системы кондиционирования, а сам он, похоже, находился где-то в промежутке между угрюмой бесчувственностью и коматозом. Тело его осунулось, глаза запали, и можно было даже подумать, будто в этом теле есть живая душа.

Как только все сели снова, подсудимый вновь бездумно уставился в пол. Голова его поникла. Сидел он неподвижно. Безжизненно. Уткнувшись в отражение собственного лица в чаше с горькой кармой.

Три четверти часа судья зачитывал какие-то пассажи из стопки документов, проговаривал все подробности дела и, судя по тому, как это звучало со стороны, размышлял вслух. Это ему, Уильяму Френчу Бене, поставлял оружие свежеприговорённый китайчонок; тем же самым занимались и многие другие. Здесь судья ознакомился со списком пунктов обвинения, по которым Бене признали виновным. Он назвал подсудимого «крупным торговцем незаконным вооружением, бичом наших жизней, наживавшимся на нашей крови».

Шторм сообразил, что задняя скамья – не совсем подходящее место. Беспрепятственно встал и бочком пробрался через все ряды, пока не сел прямо за узником.

Сэндс обернулся на шорох. Увидел Шторма. Узнал. Отвернулся.

За своим исполинским столом судья казался коротышкой. Он назвал подсудимого «мошенником и психопатом». Приказал заключённому встать и приговорил его к связыванию верёвкой, побоям палкой и повешению за шею до смертельного исхода.

Старое здание Высокого суда было оформлено пышно, что твой Капитолий. Однако всего в двух кварталах оттуда находился индийский квартал, в котором Шторм снимал комнату. Он, приосанившись, шёл сквозь толпу, раболепно кланяющуюся ему в ноги, а вокруг надрывались громкоговорители, выкрикивая исламские послеобеденные молитвы. По сторонам буйно цвела уличная торговля: вот прямо на голом асфальте, прикрыв лицо чёрным платком, лежит на спине прорицатель и бормочет предсказания. Его напарник бубнит заклинания над коллекцией ржаво-красных человеческих костей, среди которых имеется и череп, разложенных на кроваво-алой косынке вокруг белого куриного яйца. Оба продают крохотные амулеты из золотой фольги от пачек сигарет «555» и засаленной бечёвки. Напарник снимает с ящика крышку, оттуда, раздувая капюшон, поднимается шестифутовая кобра. Он загоняет кобру обратно одним из могущественных амулетов, покачивая им перед шипящей мордой рептилии. Человек, сидящий рядом, похваляется грудой из добрых пяти фунтов зубов, которые он благополучно выдернул. Из самых безумных уголков Дальнего Востока стеклись они сюда со своими соломенными циновками и таблетками бессмертия. Вот всяческие эликсиры для увеличения полового члена; а вот несколько устрашающее на вид приспособление из ремней и колец, применяемое с той же целью. И тут же – фотоальбомы с демонстрацией последствий успешного применения. Травы, мази. Всевозможные зелья. Лекарственные корни, плавающие в прозрачных склянках, словно ампутированные конечности.

Шторм вошёл в небольшой магазин тканей. Внутри – почти не продохнуть от благовоний. И не протолкнуться, не задев моток шёлка или какой-нибудь коврик. Снаружи – всё ещё надрываются минареты. На него посмотрели неподвижно стоящие индуски. Красивые. Женщин было три. Одна из них глядела особенно пристально – должно быть, приходилась матерью остальным двоим.

– Я к Раджику.

– Господин ждёт, – сказала она.

– Мне сюда?

– Да. Снова. Как вчера.

Вчера? У неё было фантастически миловидное личико – но за внешней прелестью таился глубинный холод. Вчера он её не видел.

Шторм шагнул через шторку из расписных бус, прошёл насквозь изображённого на ней бога Кришну среди купающихся у водопада дев и углубился во тьму.

– Идите туда… Всё в порядке… Это прямо здесь.

– Ничего не видно.

– Подождите, пока глаза привыкнут.

Шторм осторожно двинулся на голос господина Раджика и сел на подушку на табурете.

Господин Раджик поднял руку, дёрнул за верёвочку и зажёг позади себя целое созвездие тусклых ёлочных гирлянд. Это был совершенно обычный на вид индус без какого-либо определённого выражения на лице, восседающий за столиком с чайным сервизом.

– Я просто задам несколько наводящих вопросов. Вы ответите?

– Спрашивайте, а там посмотрим.

– За последнюю неделю или даже немного дольше… смотрели ли вы когда-нибудь в то место, где должна была быть видна ваша тень, но тени при этом не видели?

– Нет.

– Не приходилось ли вам видеть чёрную птицу?

– Тысячу раз. Мало ли на свете чёрных птиц?

– А такую, на которую вы обратили особенное внимание? Потому что она появилась в неподходящем месте – например, в доме или у вас на подоконнике. Что-то вроде этого.

– Нет. Ничего подобного.

– Не видели ли вы чего-то… какого угодно предмета, чего-нибудь… Снова приведу пример: вы комкаете лист бумаги, а он похож на чью-то голову. Или видите какое-нибудь пятно выцветшей краски на полу – а оно похоже на чьё-то лицо, лицо кого-то из людей, близких вам в прошлом. Видели что-нибудь подобное за последние пару недель? Какой-нибудь предмет, который внезапно показался вам лицом кого-то из близких?

– Нет.

– Я собираюсь за вас помолиться. Какая будет молитва?

– Это вы мне скажите.

– Нет, я не могу. Это не моё дело. Ваше дело сказать мне, что бы сказали вы, если бы говорили с богом.

– «Прорваться на ту сторону»[139].

Господин многозначительно промолчал, словно перестал вдруг понимать по-английски.

– Могу записать.

Господин протянул руку вверх и выключил гирлянду. Зашуршал пальцами по карманам, чиркнул спичкой и зажёг ароматическую палочку. Окружающая тьма изгибалась как туннель, охватывала их словно бы сплошной стеной. В голову шибанул тошнотворный дух, похожий на запах пота.

– Придётся мне идти, мужик, если тебе охота и дальше вот так ебать мне мозги.

Господин задул спичку. Теперь – ничего.

– Ваши глаза.

Через двадцать секунд на кончике благовония завиднелся крошечный красный тлеющий уголёк, затем – маленький глазок, как-то связанный с голосом, а там и нос – из темноты соткался чей-то лик, это всё, что было доступно зрению, и лик этот с ним говорил:

– Ты просишь прорваться на ту сторону – ты хочешь сказать, что мне надо преодолеть какую-то границу?

– «Прорваться на ту сторону» – это песня такая. Это моя философия, мой девиз по жизни. Вы спрашивали у меня слово, так вот вам моё слово. «Прорваться на ту сторону».

– Приходите завтра.

– Вы и в прошлый раз так сказали.

Господин говорил без спешки, очень мягко:

– Разве я просил у вас денег? Или вы чувствуете, что мне нельзя доверять? Говорю же – приходите завтра. Я не могу дать вам сегодня того, чего у меня сегодня нет.

– Ага. Ага. Делайте, что должны. Ага.

Когда Шторм оказался в нескольких метрах от массивных ворот тюрьмы Пуду, окованных листовым железом, ему в лицо пахнуло отражённым от них жаром утреннего солнца. Охранник у входа приоткрыл оконце, недоверчиво оглядел Шторма из сумрака своей будки, воззрился на его рекомендательное письмо, написанное по-английски, и куда-то позвонил. Шторм подождал на улице несколько минут, после чего охранник отпер в бетонной стене металлическую дверцу размером как раз под человеческую фигуру.

Какой-то высокий молодой человек в штатском провёл Шторма через двор, где отрабатывали для парада строевой шаг два десятка охранников в зелёно-фиолетовой форме. Уроды ублюдские! Впрочем, вскоре им вешать Шкипа Сэндса, так что поделом, пусть помучаются!

Шторм стоял у кабинета начальника тюрьмы с письмом, в котором его представили как журналиста по фамилии Холлис – так значилось в его австралийском паспорте. Письмо, в котором его выдают за журналиста, не принесёт ему особой пользы. Он это понимал. Шторм приложил к нему записку, составленную от своего имени, в которой объяснил начальнику тюрьмы, что он также является представителем некоей благотворительной организации и хочет посетить заключённого исключительно как волонтёр, а не как репортёр.

Мануал Шаффи, начальник и надзиратель тюрьмы Пуду, сердечно приветствовал Шторма.

– Я ещё раз очень прошу прощения, – сказал он, – за нашу политику, которая не позволяет мне допустить вас на территорию тюрьмы.

Но ведь Шторм и так уже был здесь, на её территории, в кабинете у Шаффи – одна из стен увешана фотографиями всех девяти султанов Малайзии, из круговой неоновой лампы над головой льётся зелёный свет!

Шаффи был невысоким толстяком с индийскими корнями; у него было блинообразное лицо с усиками, напоминающее морду какого-нибудь мультяшного грызуна, пиджак, обшитый золотым галунами, и по пять различных эмблем на каждом квадратном эполете, похожем на академическую шапочку. Кроме того, грудь его перетягивали ленты. Из него так и сочилась какая-то идиотическая любезность.

– Вы мусульманин? – спросил Шторм.

– Нет.

– Сам-то я христианин, сэр, – сказал Шторм.

– Я тоже! – обрадовался надзиратель. – Новообращённый. Поверьте, мне вовсе не по нраву вешать людей.

– Прошу вас, передайте мистеру Бене вот эту записку, хорошо? Я уже поговорил с его адвокатом и, кажется, видел, как подсудимый кивнул мне при вынесении приговора.

– Это полностью противоречит всем правилам.

– Я здесь из соображений человеколюбия. Я обращаюсь к вам как христианин к христианину.

Надзиратель настаивал на том, что Бене в любом случае откажется принять посетителя. Фамилию заключённого он при этом произносил как «Бенни».

– Бенни не хочет гостей, – сказал он Шторму. – Бенни нагрубил даже канадскому консулу.

– А как насчёт членов его семьи?

– К нему никто не приезжает. Канада слишком далеко отсюда.

– Удостоверьтесь, понимает ли он, что я тот парень, который разговаривал с его адвокатом. Думаю, он захочет меня увидеть.

– Только вот Бенни не захочет вас видеть. Могу повторить это для вас сколько угодно. Бенни плюнул в лицо консулу Канады. Разве это не приводит вас к определённым выводам насчёт Бенни?

– Я однозначно уверен, что он захочет меня увидеть.

– До сих пор он отказывал всем посетителям. В противном случае я мог бы вам помочь.

Однако, придерживаясь и дальше этой стратегии и выдавая свой собственный отказ за отказ Бене, теперь надзиратель чувствовал, что обязан дать Бене возможность подтвердить его слова лично.

– Подождите, будьте так любезны, – сказал он и послал охранника поговорить с арестантом. Начальник тюрьмы закурил, а Шторм слушал, как остальные охранники занимаются шагистикой во дворе, в унисон молотя прикладами винтовок по растрескавшемуся бетону.

За дверью появился охранник вместе с Сэндсом. Шаффи измученным взглядом поманил их подойти поближе.

Сэндс-Бене явился босиком, в шортах и футболке. Приятно было видеть, что он так плохо выглядит, что он отощал и смотрит страдальческим взором, приятно было видеть, что он похож на арестанта.

– Можно ли переговорить с ним наедине?

– Нет.

– Всего пять минут.

Лицо надзирателя выражало твердокаменное безразличие, и Шторм бросил попытку добиться разговора с глазу на глаз.

– Как жизнь? – сказал Шторм.

– Скучно, по большей части.

– Куришь?

– В итоге всё-таки начал.

– Сигареты есть? Эти малазийцы, по-моему, курят «Три пятёрки».

– Ага, – сказал Сэндс.

– Передам через адвоката пару блоков.

– Спасибо.

– Как он тебе вообще, годится?

– На то, чтобы грести денежки, пока я болтаюсь в петле – вполне себе годится.

– Ты ведь понимаешь, как у нас дело тут обстоит. Я всего лишь волонтёр, твой собрат по языку.

– Уяснил.

– Бенни пришёл навестить его консул, – напомнил надзиратель, – а он в него плюнул.

– Ты мой первый посетитель.

– Только попробуй в меня плюнуть!

Сэндс уставился на свои босые ноги.

– Надзиратель Шаффи – хороший парень, – сказал Шторм. – Вот почему он позволяет мне перекинуться с тобой парой словечек. Хочет убедиться, что тебе здесь комфортно.

– Мне было бы комфортно от мысли, что я отсюда когда-нибудь выберусь.

– Никаких вариантов, мужик. Тебя признали виновным и приговорили, всё без дураков. По новым законам об оружии получили приговор восемьдесят три человека, и восемьдесят два из них были повешены.

– Я знаю об этих цифрах.

Шторм спросил:

– И что же ты чувствуешь в связи с тем, что тебя повесят?

– Без комментариев! – окрикнул Шаффи, хотя его никто не спрашивал.

Бене пожал плечами.

– Что ж, на данный момент я смирился с этой мыслью.

– Без комментариев, – повторил Шаффи. – Но я ведь христианин. Думаю, вы знаете, что́ я отвечу.

Шторм подступил к Бене на шаг поближе.

– Пора бы и о душе задуматься.

– Не придуривайся!

– Я предлагаю тебе возможность очистить совесть.

– У меня нет совести, – сказал Сэндс.

– Значит, не ссыкотно тебе угодить на виселицу?

– Я и так слишком долго живу на этом свете.

– А что насчёт ада, а, мудила?

– Об этом мы с тобой успеем ещё побеседовать. Уж чего-чего, а времени у нас будет в избытке.

– У Бенни есть книги. У него есть всевозможные материалы для чтения. У него и Библия есть, – сказал надзиратель.

Сэндс потупился на свои неприглядные босые стопы и что-то очень тихо пробормотал.

– Что он сказал? Что это было? – забеспокоился надзиратель.

Шторм сказал:

– Скажи мне, к кому обратиться.

– На кой?

– Насчёт твоего старого дядьки.

– Он мёртв, чувак. Он умер.

– Да? Так и ты якобы уже тоже.

– И скоро сделаю это по второму разу.

Теперь беспокойство Шаффи можно было ощутить физически. Он указал на охранника:

– У меня есть свидетель. Через несколько месяцев я ухожу в отставку. У меня может быть много неприятностей.

Впрочем, надзиратель ничего не сделал, чтобы пресечь происходящее. Похоже, он не был способен даже на самую лёгкую грубость, необходимую в данный момент для того, чтобы обеспечить соблюдения тюремной политики.

Шторм подошёл ближе.

– Молиться будешь?

Склонил голову.

– Господи, – начал он громко, а затем понизил голос, – я знаю, что у тебя на Филиппинах родичи какие-то есть. Ну так я ведь могу их и разыскать.

Он отступил и смотрел, как заключенный трясётся будто осиновый лист, пока на это не обратил внимание даже тупоголовый надзиратель:

– Ему плохо? Что случилось?

– Это сила его совести, – сказал Шторм.

– Вот, – засуетился надзиратель. – Присядьте. Да-да. Это внутренняя борьба.

Теперь надзиратель Шаффи и Шторм стояли там, словно пара заключённых, а в кресло начальника тюрьму уселся Сэндс.

Сэндс схватился обеими руками за край стола и несколько раз перевёл взгляд с одной руки на другую.

– Зовут его Цзюй-шуань или что-то в этом роде. Держит притончик на севере, в Герике. Там его знают под именем «мистер Джон» или «Джонни».

– Дай мне инструкцию, как его найти.

– Инструкция тебе не пригодится. Он сам липнет к каждому европейцу, какой только ни вылезет из автобуса.

– Это и есть тот человек, к которому я должен обратиться?

– Если ты чувствуешь такую необходимость.

– Обратиться для чего? – заинтересовался надзиратель. Не то чтобы он этого не понимал. Понимал, всё понимал от начала до конца, но просто не позволил себе заметить, что допустил оплошность. Шаффи и так уже не смог предотвратить этот разговор. Лучшее, на что он мог сейчас надеяться, – это взять его под контроль.

– Двое казнённых австралийцев не получили помощи от своего посольства, – напомнил он теперь. – У нас было много арестантов-иностранцев – наркоторговцев и тому подобных личностей, – сказал он. – Никогда не видел, чтобы посольство проявляло к заключённому такой интерес. Канадцы очень стараются помочь Бенни. У Бенни есть книги и всё такое прочее.

– Тебя повесят, – сказал Шторм заключённому, – но жизнь продолжается, и всё на свете потихоньку изживает себя. Внутри каждого цикла есть новый цикл. Смекаешь, о чём я?

– Я слышу, что́ ты говоришь, дружище. Но не понимаю, что ты имеешь в виду.

Шторм наклонился к Сэндсу вплотную и сказал:

– Это всего лишь механизм. Расслабься.

– До той поры, пока ты не впутываешь в это дело мою семью.

Шаффи сказал:

– Мы люди подневольные. Я вас очень прошу. У нас есть плошки для риса, и мы хотим, чтобы они не были пусты.

– Ты не тот, кем себя считаешь, – сказал Шторм. – Ты мёртв изнутри.

Сэндс ответил:

– Слушай, какой бы расправы ты не желал, ты её не добьёшься.

– Всё должно изжить себя само собой.

Сэндс встал.

– Мы не помолились.

Он поманил его поближе.

Надзиратель сказал:

– Я тоже христианин. Англиканин. Я молюсь за Бенни. Он немного дёрганый. Подавленный. Впрочем, за последние несколько недель он несколько повеселел.

Сэндс пригнул голову, почти соприкоснувшись лбом со Штормом, и нанёс ему апперкот чуть ниже грудины. У Шторма подкосились колени, а перед глазами пронеслась стайка головастиков. Он простонал:

– Ох, дружище…

Шаффи помог ему удержатся на ногах.

– Вам плохо? Что с вами, сэр?

Ни заключённый, ни посетитель не ответили.

Заминка в разговоре показалась Шаффи невыносимой. Её непременно надо было заполнить:

– «Красный Крест» предоставил нам отчёт, который я бы назвал весьма полезным. Да, у этой тюрьмы есть стороны, которые нуждаются в улучшении. Гигиена, питание – их предложения я оценил. В отличие от «Международной амнистии»! Например, у нас есть китайские банды. Если мы не закроем их членов без залога, они окажутся на свободе, где смогут связаться со свидетелями. Люди, составлявшие отчёт для «Международной амнистии», этого не понимали. Они составили о нас очень плохой отчёт. Думаю, вы поняли, почему нам не нужны отчёты. Почему мы должны это допускать? Мы не хотим вас здесь видеть, – сказал он. – Ни как волонтёра, ни как журналиста. Вы не христианин. Я знаю, какие бывают христиане, потому что я сам уже христианин. – Эта речь придала ему сил. – Убирайтесь вон! – крикнул он. Повернулся к охраннику: – Да-да! Этому человеку доступ сюда закрыт!

Тридцать минут спустя Шторм ел бифштекс без костей в некоем заведении с бамбуковым декором, но с англосаксонским названием – «У плантатора» – под щемяще-красивую элегию, сыгранную на местных флейтах, через жалобные звуки которой постепенно проступали знакомые ноты «Муди Блюз» – «Ночей в белом атла́се».

Он уже пробовал обосноваться на Пхангане, недорогом островном наркокурорте к востоку от Таиланда, но попытка потерпела крах. Множество дегенеративных хиппи с оплавленным взглядом, ободранные травокуры из Индии, отголоски европейского психоделического угара. Вертопрахи. Ветер в голове. С ними невозможно было иметь дело.

Это случилось уже после его побега из тюрьмы округа Барнстейбл в Массачусетсе: в один прекрасный день дверь попросту оставили открытой – конечно же, не обошлось без вмешательства Управления и, вероятно, лично полковника, – и он вышел на волю.

Это случилось уже после великого морского сражения, единственной в его жизни перестрелки: в ходе неё береговая охрана пустила ко дну его лодку вместе со многими тоннами колумбийской ганджи, попутно застрелив одного и утопив другого члена его команды, состоявшей из трёх колумбийцев.

В Бангкоке он прослышал, что полковник якобы скупает и перерабатывает в этом регионе опий-сырец. Шторм перебрался из Бангкока, где шлюхи были дружелюбны и поголовно торчали на какой-нибудь химии, в Куала-Лумпур, где шлюхи выполняли свои обязанности с бесстрастной эффективностью автоматов для чистки обуви. Куала-Лумпур – это название вызывало почему-то ассоциации с чем-то безжизненным и ледяным, даже звучало похоже на «холодный ломтик». Абсолютно декофеинизированный городишко, абсолютно ясные, акриловые мозги, полная противоположность Пхангану. Повсюду стояли кондиционеры, и это положение с полным основанием можно было назвать жестоким – казалось, респираторные заболевания тут имеются у каждого первого. Очень западный, очень современный, что-то вроде азиатского аналога Акрона в штате Огайо, со сниженными ценами, тропическими фруктами и левосторонним движением… Он видел фотографию Уильяма Бене в газете «Нью Стрейтс таймс» и осознал, что каждый его шаг всю дорогу направляло своего рода психическое и духовное притяжение: он ускользнул от Убийцы, выжил среди Контрабандистов, невредимым вышел из Башни, бродил среди Дураков и встретится с Висельником, или Предателем – Сэндс ведь в конце концов явит свою истинную суть – и теперь встреча с полковником вполне возможна.

Шторм пробыл в Куала-Лумпуре достаточно долго, чтобы набить себе татуировку и убедиться, что Сэндса и вправду повесили. Поселился в индийском квартале, в некой клоаке под названием «Бомбей», чуть выше меняльной лавки. Ему выдали маленький синий электровентилятор и белое полотенце, но оставили без мыла. Зато через четвертьдюймовые фанерные стены можно было услышать семь радиоприёмников зараз.

Дешёвые гостиницы располагались в невысоких зданиях. В таких заведениях всегда находишься близко к улице, почти что прямо на ней. Отовсюду слышны свистки и восклицания, младенческие визги клаксонов.

В коридорах «Бомбея» густо, но не то чтобы неприятно пахло карри и ароматическими палочками «Наг-Чампа». На рассвете после первого молитвенного призыва в неподвижном воздухе витал запах пекущегося хлеба. А затем все прочие запахи перекрывал бензиновый дым, который поднимался вместе с городским шумом. Каждый цикл содержал в себе новый цикл. Из этого механизма не было выхода.

По утрам Шторм читал Библию, осквернённую каким-то мусульманином при помощи фломастера. Или слушал радио. По нему выступал премьер-министр, который призывал сограждан сохранять эмоциональное спокойствие.

Или записывал что-нибудь в блокнот. Упражнялся в стихосложении. Примером для подражания служил ему Грегори Корсо[140] – человек, из которого буквально-таки через край хлестала гениальность и целыми стопками извергались стихи. Что же до Шторма, то тут дела шли скромнее – строчка сегодня, строка завтра. Муза не терпит принуждения.

Или листал томик «Зоара» – «Книги сияния». На него он наткнулся в английском книжном магазине много лет назад, в Сайгоне – ещё до того, как тот по воле рока стал Хошимином:

Сказал рабби Йеса: Адам предстаёт перед каждым человеком в миг, когда тот собирается покинуть эту жизнь, дабы объявить, что умирает человек не за грех Адама, но за собственные свои грехи. —

листал, пока его внимание не ослабевало и строки не начинали двоиться и расплываться по странице.

Где-то на полпути между сном и явью привиделось ему, что в конце пути он подходит к полковнику, и говорит полковник:

– Ты ведь знаешь, что существует цикл воображения и желания, желания и смерти, смерти и рождения, рождения и воображения. И завело нас искушение в уста его. И поглотил он нас.

Представил себе, какой взгляд будет у полковника, когда Шторм на его глазах разорвёт этот цикл – просто из любопытства: что будет, если его разорвать?

Он передвигался по городу, не позволяя себе желать женщин – сколько бы ни задевали его их шёлковые одеяния в узких проходах, в автобусах, в кафе.

Во время четвертого прихода к Раджику индус дал Шторму ответ, вновь проговаривая слова с непомерной мягкостью:

– Вам не исцелиться. Даже надежда на это для вас под запретом. Вас не спасти.

Через четверо суток после повешения Шторм доехал на автобусе класса «люкс» с кондиционером и даже телевизором до конца маршрута – до того места, где кончалось само шоссе, – и сошёл в Герике – довольно-таки крупном городке с путаницей немощёных улочек и деревянных построек. Стояла ночь. Он принялся блуждать между лотками бродячих торговцев на площади, где останавливались автобусы.

Сэндс не соврал: к нему тотчас же пристал Цзюй-шуань. Это был приземистый, грузный мужчина. На нем были шорты и просторная футболка. В своих дзори он даже не шёл, а семенил как-то боком.

– Здравствуйте, какое счастье, что вы к нам приехали! Зовите меня «мистер Джон», хорошо?

– Как скажете, мистер Джон.

– Хотите мас-с-саж? Женский?

Шторм сказал:

– А мужской у вас есть?

– Мужской массаж? А-а! Да-да! Хотите мальчика?

– А что, это звучит для вас слишком по-извращенски, Джонни?

– Мальчик, девочка, кто угодно. У нас есть всё.

– Девочка меня устроит.

– Девичий массаж, хорошо! Останавливайтесь у меня в гостинице, хорошо? Два квартала отсюда. Вы откуда? Америка? Германия? Канада? У меня останавливаются люди со всех концов планеты!

– Дайте мне раздобыть какой-нибудь еды.

– У меня в кафе отлично кормят!

– Я думаю достать себе немного фруктов.

Шторм походил среди лотков. Купил пару звездоплодников. Одно манго. Джонни следовал за ним по пятам.

– Хотите кокос?

– С меня хватит.

– Тогда можете поужинать, а потом делайте всё, что хотите. Я найду вам даму для мас-с-сажа.

– Ужин потом. Сначала женщину, – сказал ему Шторм.

Когда они вошли в забегаловку Джонни, тот указал Шторму на дверь соседнего заведения.

– Не останавливайтесь в этом месте, – предупредил он. – Не ходите туда. Плохое место!

На вид «плохое место» ничем не отличалось от его собственного.

Джонни разместил его в комнате с соломенным татами на деревянном полу и туалетом, по законам шариата оснащённым резиновым шлангом.

– Подождите полчаса, – сказал ему Джонни.

– Смотрите не приведите мне неулыбчивую!

Через двадцать минут Джонни привёл ему девушку.

– Улыбайся! – велел он ей по-английски.

– По-моему, я знаю твоего друга, – обратился он к девушке, когда Джонни исчез.

– Мистел Джон моя длуг.

– По-моему, его зовут Цзюй-шуань.

– Я не знай Цзюй-шуань. Никогда не слышать Цзюй-шуань.

Она тоже оказалась китаянкой. Полнотелой и дружелюбной. Пахло от неё кумирней, какими-то благовониями. Возможно, по дороге она останавливалась помолиться или оставить в храме пожертвование. Главное, чтобы не советовалась с монахами по поводу какой-нибудь болезни.

– Какой-то вид у тебя унылый, – сказал он.

– Унылый? Нет. Не унылый.

– Чего же ты тогда не улыбаешься?

Она коротко и грустно улыбнулась.

Позже Шторм поел перед гостиницей Джонни за маленьким деревянным столиком под навесом – на самой улице, под бумажным фонарём, в вихрящемся облаке мотыльков и крылатых термитов. Столик он разделил с каким-то малазийцем, который пытался поговорить с ним по-английски.

– Не доставай меня сейчас, маэстро.

– Как прикажете. Я к вашим услугам!

За исключением утлого фонарика над головами и нескольких тускло освещённых дверных проёмов, их со всех сторон окутывала тьма – влажная, тёплая, зловонная, как дыхание.

Из тьмы соткался тощий европеец, молодой человек с некоторой угловатостью в чертах – одновременно мальчишеской и откровенно британской, – и подошёл к ним, как мумия из фильмов ужасов: стянутый ремнём, в собравшихся в складки на талии брюках цвета хаки, с макушкой, обмотанной грязными бинтами. Сел к ним за столик и сказал:

– Добрый вечер. Как здесь что-нибудь заказать?

К ним подсел Джонни, представился, заказал еду для путешественника и стал беседовать с другим мужчиной на малайском, пока через некоторое время тот другой мужчина не допил чай и не ушёл.

– Он не знает по-английски. Он родственник моей жены, – объяснил Джонни. Он настоятельно порекомендовал им взять себе ещё по плошке риса, смешанного с какой-то зелёной, пахнущей лимоном травой и кусочками то ли моллюсков, то ли поджаристой свинины – Шторм так и не понял, что это было.

– Что случилось с вашей головой? – спросил Джонни у своего нового гостя. – Надеюсь, теперь вы в порядке.

Молодой человек серьёзно взялся за трапезу, окружённый вьющимися насекомыми. Прервался лишь для того, чтобы ответить:

– На прошлой неделе я был в Бангкоке, всего лишь проездом, вот и шагнул в открытый люк.

С этими словами он вернулся к еде. Умял всё без остатка. Так уж у них заведено испокон веков. В горах Колумбии Шторм случалось видеть, как один англичанин пожирал коровью требуху, замаринованную в керосине, – и притом жадно, точно помирал с голоду.

– Темень была непроглядная. Иду это я, иду. И – прямо в бетонный ров. Что ж, скажу я вам – примечательного там внизу было не так чтобы очень много. С тех пор вот и слежу за своими симптомами. – Обращался он главным образом к Шторму. – Там и грохнулся в обморок – прямо в жижу, с открытой раной на голове. Так и вижу, как в ту же минуту полчища микробов ринулись в атаку на мой череп. Вызвал такси, дотащился до ближайшей клиники, а медсестра, молоденькая такая, мне и говорит: «Вам, – говорит, – куда бы вы ни забрели, следует носить с собой огонёк». Огонёк, понимаете ли. Сказала мне так, когда я прибыл, а когда выписывался с заштопанной головой – опять повторила. Куда бы вы ни забрели, носите с собой огонёк. Похоже на строчку из какого-нибудь мюзикла.

Джонни сказал:

– Могу познакомить вас с целительницей. С девушкой. Мас-с-саж! Всё как рукой снимет!

– Мне нравятся азиаты, – признался англичанин. – В целом я нахожу, что они мне весьма симпатичны. Они не играют в игры подобно нам, европейцам. Нет, конечно, я к тому, что они делают то же, что и мы, но играми это не назовёшь. Это просто поступки.

– Вы здесь в первый раз?

– Но не в последний. А вы?

– А я тут бываю наездами с шестидесятых.

– Вот как. Впечатляюще. В смысле, здесь, в Малайзии?

– И это тоже. Вообще в этом регионе.

– А что насчёт Борнео? Бывали там?

– На Борнео нехорошо, – сказал Джонни. – Не ездите туда. Глупое место!

– А у меня теперь есть осветительный прибор, можете не сомневаться. И это не просто так себе «огонёк». Смотрите-ка сюда. – Он откопал в кармане штанов небольшой, но увесистый на вид фонарик. – Этим можно прожечь дыру в твоей шкуре. – Он игриво указал им на ребёнка, маячащего где-то у края темноты. – Вот взять эту штуковину да прожечь дыру в твоей шкуре!

– Пожалуйста, не давайте ему мелочи, – сказал Джонни.

– Да я и не стал бы, – заверил его англичанин. – У меня и так в этом городке слишком много друзей.

– У вас здесь много друзей? – удивился Джонни.

– Я просто играю в игру, – сказал молодой человек. Для Шторма он подметил: – Видите? Мистер Джон не играет в игры.

Джонни спросил:

– Вы турист?

– Турист, турист – люблю наслаждаться местными видами, но только без тридцати швов на голове.

– Так вы турист! Завтра я могу достать для вас проводника, чтобы вы посмотрели лес.

– Дайте мне отдохнуть. Через пару дней буду готов хоть к восхождению на Килиманджаро.

– А вы? – спросил Шторм у Джонни. – Можно нанять вас проводником?

– Конечно, если хотите, – кивнул Джонни. – Но мы будем идти медленно, и в гору я не поднимусь. Просто посетим пещеры на реке Джелай. Покажу вам пещеры, и всё.

– Годится.

– Нам всё-таки надо будет взойти на одну небольшую горку.

– Я подумаю.

– Горка – ерунда. Просто довольно долгий подъём – вверх, вверх, вверх. Вы ведь любите красивые виды? Может, получится увидеть слона.

– Я сказал, что подумаю.

Молодой человек с заштопанной головой продолжал:

– В Бангкоке я познакомился с одним миссионером. Он велел мне обращаться к Сто двадцатому псалму: «Возвожу очи мои к горам». Я сказал ему, что я язычник. Он всё же настоял на том, чтобы в пути я каждый день читал Сто двадцатый псалом. Вот так вот. Это он играл в игру? Зачем мне такое рассказывать?

Он снова наполнил свою плошку. Шторм наблюдал, как он ест.

– Потому что это было послание.

– Ясное дело, послание. Но для кого было это послание?

Шторм не стал говорить ему, кому оно предназначалось.

Джонни сказал:

– Не люблю разговоры о религии. Они делают людей врагами.

– Нет, мистер Джон, – успокоил его англичанин, – мы не собираемся ввязываться в спор – уж по крайней мере не в религиозный диспут! Это слишком скучно.

– А что насчёт женщины для вас на ночь? Как насчёт мас-с-сажа?

Англичанин, кажется, встревожился от таких речей и сказал:

– Обсудим это потом, ладно?

На следующий день Шторм нанял Джонни проводником, чтобы тот показал ему лес, находящийся в государственной собственности. В трёх кварталах от гостиницы Джонни они перешагнули через борт открытой двадцатифутовой моторной лодки под управлением человека, закутанного в несколько прозрачных целлофановых пакетов, и поплыли вверх по реке Джелай сквозь лёгкую дождевую взвесь.

– Этот человек из племени дикарей, – объяснил Джонни. – Но сейчас он живёт в городе, рядом с нами. Мы ещё познакомимся с его родственниками, с его кланом. Их поддерживает правительство. Они живут, как жили тысячу лет назад.

Лодка двигалась вверх по течению. Река была мелководная, стремительная, коричневая. Все хранили молчание. Негромко урчал подвесной двигатель. Воняло дымом. Город постепенно оставался позади. Сначала по берегам ещё попадались кое-какие редкие жилища, но потом закончились и они.

Через много миль вверх по реке двое пассажиров вышли из лодки на деревянную пристань, которая, как казалось, не обслуживала ни ближайшую деревню, ни какой бы то ни было населённый пункт.

– Куда это он уплывает, блядь?

У них на глазах лодка вошла в более глубокую воду и повернула обратно вниз по течению.

– Он хочет увидеть свой народ. Он вернётся. Когда мы придём к ужину, он будет здесь.

Шторм повязал бандану вокруг лба. Они забросили за спину рюкзаки и под предводительством Джонни тронулись по проторённой тропе, огибая часто встречаемые на пути большие лепёшки слоновьего помёта, из которых росли крошечные грибы. Здесь кто-то жил: на коре диких каучуковых деревьев виднелись спиральные надрезы, а в деревянные миски, привязанные к стволам на уровне колен, капал густой сок.

На клапане объёмистого рюкзака Джонни красовалась нашивка с флагом США. Шторм смотрел, как звёздно-полосатое знамя движется через джунгли, рея над тропой. В своём рюкзачке он нёс только сигареты, спички, блокнот, носки и банданы, завёрнутые в общий полиэтиленовый пакет, а также фонарик. И батарейки. Брать с собой пистолет не было смысла. Численный перевес в любом случае будет на стороне врага.

Дождь прекратился. Это не имело значения – всё равно придётся вымокнуть, не от дождя, так от пота.

– Ваше имя Цзюй-шуань.

– Цзюй-шуань?

– Так мне сказали.

– Цзюй-шуань? Это какая-то бессмыслица. Нет такого китайского имени – Цзюй-шуань.

Они поднимались в гору, они тяжело дышали, и Джонни остановился на перекур. Тропа пролегала вдоль скального обрыва. Они остались стоять, глядя на шероховатый зелёный полог и прорезающую его бурую ленту реки Джелай. Джонни спросил его:

– А как вас зовут?

– Холлис.

– Сколько вам лет?

– Сорок с хвостиком.

– Сорок с хвостиком… – протянул Джонни, – сорок с хвостиком. – Чуть позже повторил: – Сорок. С хвостиком.

– Значит, мне чуть больше сорока.

– Сорок один? Сорок два? Сорок три?

– Сорок три.

– Сорок три года?

– Ну да.

Джонни придавил сигарету к земле каблуком своей чёрной сандалии.

– Я вас знаю.

– Разумеется, вы меня знаете. А ещё вы знали Бене.

Глазки у Джонни заметались, выискивая какую-нибудь спасительную ложь. Наконец он попытался ответить не таясь:

– Я знал его, конечно.

– Он умер. Его повесили.

– Конечно, знаю, это было громкое дело. То есть поэтому и знаю. Читал о нём в газетах, вот и всё.

Он снова начал восхождение; Шторм, не отставая, двинулся следом.

– Почему вы молчите? У меня много сведений о регионе. Почему вы меня не спрашиваете?

– Как буду готов, так спрошу.

Через полкилометра они снова остановились передохнуть. Тропа здесь была узкой, и передохнуть можно было, только прислонившись к склону обрыва.

– Вон вершина. Потом спустимся вниз, а внизу будут пещеры.

Шторм закурил.

– Я сказал – в семь, вы и пришли в семь, – похвалил Джонни. – Вы очень пунктуальны. – Его лицо было не из тех, что умеют сохранять непроницаемое выражение. На нём читались оторопь и отчаяние.

– Такой уж я человек.

– Я плохо спал, – сказал Джонни своему клиенту. – Я чувствовал, как в ночи меня покидает моя душа. Вы знали, что я молюсь? Но в последние несколько дней всё идёт не так, как надо. Когда я молюсь, я не вижу тени на стене – но я не суеверный.

– Что-то вы зубы мне заговариваете.

Джонни указал на выступ на утёсе с противоположной стороны ущелья:

– Вот в этой скале я вижу черты моего отца.

Шторм не ответил, и они возобновили поход – Джонни по-прежнему шёл впереди, но теперь всё время держал голову повёрнутой на три четверти к Шторму, что двигался следом.

– Послушайте, я скажу вам две вещи, – проговорил он на ходу. – Я не знаю никакого Бене, и к тому же моё имя – не Цзюй-шуань.

Когда они достигли гребня, Джонни сбросил рюкзак и сел рядом с ним.

– Он слишком тяжёлый. У меня там внутри небольшая палатка. После пещер сможем устроить привал. У меня есть еда. Хотите фруктов?

Шторм жадно сожрал одно манго и обглодал зубами косточку. Тучи разошлись. На землю обрушился поток солнечного света, превратил полог, что лежал внизу, в оживлённо пульсирующее изумрудное покрывало и резким бликом скользнул по текущей где-то совсем далеко внизу реке. Шторм впервые попал в настоящие джунгли. За время войны ему так и не довелось увидеть тропический лес, кроме как сверху, с вертолёта. Губчатый и неоднородно-зелёный, как и этот, только иногда озарённый по ночам поднимающимися из него трассерами или сигнальными ракетами.

– Мы должны достать палку. Если будет слишком мокро, можем соскользнуть вниз.

Каждый раздобыл себе по посоху, и они направились к пещерам. Внизу Джонни показал ему метровую в поперечнике дыру в основании скалы.

– Сюда туземцы водили мальчиков, чтобы они становились мужчинами. Чтобы войти внутрь, нужно родиться во второй раз. Вот увидите! Потому они и выбрали эту пещеру. Вот увидите! Но сначала – хотите кушать?

Они уселись на какое-то бревно и, загребая горстями, поели риса из полиэтиленовых пакетов, в то время как откуда-то сверху на них лаяла и швырялась землёй рассерженная мартышка.

– Покушать всегда полезно, – сказал Джонни. – А теперь пойдём внутрь. Вещи придётся оставить здесь.

Шторм припал к дыре. Перед лицом осыпа́лись мелкие камешки – обезьяна всё ещё проказничала на утёсе. Он посветил фонариком: в глубине отверстие сужалось.

– Херня какая-то.

– Это совершенно безопасно. У нас никто ничего не украдёт – здесь никого нет.

– Это же ебучая трубка, чувак!

– Тут ничего сложного. Я пойду первым. Она поворачивает налево. Когда перестанете видеть огонёк моего фонаря, идите за мной, ладно?

Крякнув, он опустился на четвереньки и пополз вперёд, скребя фонариком по полу. Шторм присел на корточки у входа, глядя ему вслед. Через несколько секунд огонёк Джонни погас где-то за крутым поворотом. Шторм пополз следом. Луч фонарика у него в руке прыгал по стенам и отражался, слепя глаза. За поворотом он увидел направленный к себе луч фонарика Джонни. Через несколько ярдов пришлось вытянуться и протискиваться через проход, прижав руки к бокам, повернув фонарик назад и уложив голову плашмя. Джонни разговаривал сам с собой по-китайски. Чтобы ползти дальше, Шторму пришлось выпустить из лёгких весь воздух, но он не понимал, как тут повернуть назад, да и в любом случае этот жирный ублюдок как-то ведь прополз, так что придётся остаться с ним – он сделает всё, чтобы не отстать от китайца, а ещё ведь неважно, жив ты или мёртв, разве он забыл? Лицом вперёд он скользил сквозь темноту – невероятно проворно. Вокруг внезапно разлился свет. Джонни стоял в полости, стены которой находились где-то вне пределов видимости. С помощью китайца Шторм осторожно поднялся со склизкого пола, но едва удержался на ногах. Джонни прошептал:

– Тихо, прошу вас!

Он посветил вверх. Высокие потолки подобно лохматому ковру из опавших листьев покрывали летучие мыши. Мириады летучих мышей.

Стоило Джонни лишь один разок щёлкнуть пальцами, как каждая мышь слегка шевельнулась там, где цеплялась за скалу, – это создало всеобщий шелест, сравнимый с шумом проезжающего локомотива. Возмущение вскорости спало, но теперь казалось, будто темнота наполнилась отчётливым эхом жизни.

– Вот смотрите, тут они оставили царапины на скалах. Туземцы.

Шторм внимательно изучил несколько едва различимых отметин в круге яркого света фонарика, но так ничего и не разобрал.

Джонни провёл огоньком фонарика среди неотчётливых символов и спросил:

– Что это значит?

– Что-что? Я-то откуда знаю!

– Я думал, вы знаете. Может быть, вы изучали этих людей у себя в университете.

Шторм прыснул. Смешок вылетел изо рта подобно выстрелу, и летучие мыши снова подняли рёв.

Он зажал фонарик под мышкой и вытер скользкую слизь с ладоней о тыльную сторону штанин.

– Что это за дерьмо?

– Да-да, оно. Это гуано. Помёт летучих мышей.

– Чёрт бы их побрал! Как далеко уходят эти пещеры?

– Это единственная пещера. Мы можем выйти с другой стороны.

– Охуеть не встать! Хотите сказать, что есть более лёгкий путь?

– Он только на выход. Надо будет выбраться через совсем маленькую дырочку, но это легче, чем возвращаться. Выбираться очень легко. Но внутрь там не залезть. Слишком скользко.

– Ну, твою налево, мужик, пошли, раз такое дело.

– Сюда.

Джонни медленно-медленно двинулся впереди него к пустоте, которая вскоре сомкнулась в стену, а в стене разверзлась дыра несколько больше той, через которую они вошли.

– Я первый, – сказал Шторм.

Чтобы двигаться дальше, теперь нужно было только пригнуть головы, но твёрдо стоять на ногах тут было почти невозможно. В этом коридоре Шторм не видел летучих мышей, хотя дерьмо их было буквально повсюду.

Фонарик Джонни дрогнул и покатился на пол. Шторм сделал два осторожных шага назад, поднял его, нашёл Джонни лежащим на спине и уронил прибор рядом с ним.

– Я вас не вижу, – сказал Джонни.

Шторм отстегнул от пояса нож и мазнул по нему лучом собственного фонарика:

– А вот это видишь, мудила?

Он присел и приподнял остриём ножа подол футболки Джонни.

– Что вы делаете?

Он направил луч Джонни в лицо, а тот прищурился и отвернулся.

– Я желаю знать, что вы делаете!

– Собираюсь срезать немного сальца с твоего толстого брюха.

– Что вы делаете?! Вы ведёте себя как сумасшедший!

В полости ниже по туннелю вновь заскрежетали летучие мыши.

– Собираюсь кусочек за кусочком спустить с тебя шкуру. Смету потом эти кусочки в одну кучу, а ты будешь смотреть, как их жрут обезьяны. А тебя самого тем временем пусть жрут муравьи.

– Вы с ума сошли!

– Ну, допустим, нет.

– Деньги! Деньги! Я могу дать вам денег!

– Ты сказал, что знаешь Бене.

– Да-да, быть казнённым – это плохо. Но вы ведь должны понимать, что так распорядилась его злая судьба. Он попал в ужасное положение.

– Добро пожаловать в такое же положение!

– Но я не имею к этому никакого отношения!

– Давай-ка вернёмся к твоему текущему положению.

Джонни какое-то время лопотал что-то по-китайски, а потом словно заговорил сам с собой:

– Хорошо-хорошо. Я знаю. Я знаю, чего вы хотите.

– Ну так выкладывай.

– Это… пожалуйста, послушайте… это произошло не из-за меня, сэр! Пожалуйста, проявите понимание…

– Ты у меня заговоришь!

– Позвольте мне зажечь фонарик.

– Только в лицо мне не свети, ага?

– Я так, в сторону. – Джонни осветил фонариком стену. Приподнял голову и очень внимательно принялся рассматривать лицо Шторма, пытаясь прочесть в нём варианты своего возможного будущего. – Можно, я скажу вам одну вещь? Мы все одна семья.

– Джонни! Где полковник?

– О, ради всего святого, полковник! Да-да! Скажите мне, чего вы хотите. Он недалеко. Только в Таиланде, по ту сторону границы. По лесным тропам можно дойти прямо туда. Давайте вернёмся в город, и я вам всё организую. Любой, кто отправится по каучуковой тропе в деревни, что лежат в долине Белум, с лёгкостью отыщет полковника. Это каждый знает.

Шторм отступил на два шага и вложил нож в ножны.

– Вставай.

– Я могу встать. Я легко с этим справлюсь!

Он поднялся на ноги с видимым облегчением, которое было хорошо знакомо Шторму – тот сам чувствовал то же самое, когда избежал неминуемой (как ему тогда казалось) гибели от рук береговой охраны. Джонни двинулся к ярко светящейся дыре в полу в сорока метрах.

Шторм бросил в отверстие фонарик, последовал за ним ногами вперед и, пролетев два метра, вывалился на дневной свет. Над ним болтались ноги Джонни, и он ухватил толстяка за штанину, а тот спускался, пока его руки не вытянулись во всю длину над головой, уцепившись пальцами за край скалы, и он не дал себе упасть. Китаец глупо улыбнулся и тряхнул головой.

Шторм скомандовал:

– Ходу.

Пока они обходили гору и возвращались к месту обеденного привала, он держался рядом с Джонни.

– Мы вот здесь! – объявил Джонни. – Видите? – сказал он, как бы доказывая какую-то важную истину.

– Мне нужна карта.

– Конечно! Конечно! Карты есть у меня в гостинице.

– А в рюкзаке что?

– Ну конечно! Я и забыл, что в рюкзаке у меня тоже есть карта! – Он присел на корточки, рывком сорвал клапан и стал вытаскивать наружу всё, что там было: свои мешочки с харчами, синий плащ-дождевик, трёхметровый отрез разноцветной ткани, которую обернул вокруг туловища и объяснил, что это у него вместо одеяла, и, наконец, протянул Шторму небрежно сложенную истрёпанную карту. – К сожалению, все подписи здесь на малайском. Но вам надо будет просто отправиться по каучуковой тропе и поговорить со старейшинами придорожных селений. Кто-нибудь да покажет вам дорогу.

Шторм расстелил карту на земле:

– А ну-ка покажи.

– Мы вернёмся в город. Завтра вы сможете арендовать машину и доехать до этого места. Дальше дороги нет. Можно будет продолжить путь на мотоцикле.

– Это тайская граница?

– Да, а вот деревня, в которую вы поедете.

– Не вижу никакой деревни.

– Это вот здесь. Я не могу оставить пометку. У меня нет ручки.

Шторм постарался сложить карту как можно компактнее и затолкал её к себе в рюкзак.

– Ходу.

Они взвалили рюкзаки на плечи и пошли. Поднимаясь на холм, оба молчали. Подъём был не таким долгим, как казалось по пути от города. Шторм неотступно следовал за Джонни, пока они проходили по гребню, а на пути вниз по склону с другой стороны вырвался вперёд. Даже на спуске Джонни тяжело дышал и молчал.

Когда они вышли на тропу, ведущую берегом реки, он, похоже, в большей степени ощутил себя хозяином положения.

– Ох и заставили вы меня понервничать! Но теперь мы с вами поладили.

– Если только ты меня не наебал.

– Ну конечно же нет. Мы с вами друзья!

– Чушь собачья!

– Я в это верю! Мы друзья!

Там, где мутные воды реки текли вровень с берегами, они остановились смыть гуано.

– Я не сбегу, – пообещал Джонни, уходя по реке вброд. – Можете мне доверять. До той стороны всё равно слишком далеко. А вон крокодил – вон там, видите?

Он тут же ринулся наутёк. Шторм наблюдал, как китаец, барахтаясь, преодолел где-то с сотню футов. Вот он попал на глубокое место, его увлекло потоком, он рывками задвигался вбок и вниз по течению, наконец нащупал твёрдую почву, схватился за какую-то растительность, выкарабкался на четвереньках на сушу, промокший и ёжащийся, то поднимая голову в попытках отдышаться, то опуская снова. На Шторма он даже не оглянулся.

Шторм наблюдал за ним всего несколько секунд, затем развернулся и поспешил вниз по тропе, чтобы поравняться с лодочником раньше Джонни.

Шагая вниз по реке, он задавался вопросом: почему я упомянул полковника раньше, чем он? Я же дал ему намёк. Он мог отправить меня на все четыре стороны!

Шторм сидел на соломенном татами в гостинице у Джонни и стягивал с ноги носок, потемневший от его собственной крови. Он замазал укусы пиявок речной грязью, но один, как выяснилось, проглядел.

Из-за угла холла вышла старая жена Джонни, взбивая пыль трёхфутовой метлой.

– А-а! Вернулись!

– Да уж как видите.

– Где мой муж?

– По-прежнему в джунглях, с дружками своими зависает.

– Наверно, решил остаться ещё на денёк?

– Ага. Типа того.

– Хотите чаю?

– Нет. Я хочу машину до границы.

– У вас есть деньги?

– Я самый богатый человек, который попадался вам в жизни.

– Завтра утро найду вам машину. У вас в Таиланде какой-то друг?

– Это точно.

– Ваш друг вас ждёт.

– Вполне возможно. – Он уставился на неё, вгляделся в её лицо. Но того самого чувства пока ещё не было. Ещё ближе, но нет – не было. – Думаю, я сменю гостиницу, – сказал он.

На пассажирском сидении «Моррис Майнора» он преодолел, судя по мутному экрану одометра, дюжину миль. На мосту через какую-то реку с неизвестным названием водитель спросил с него плату за проезд и высадил его, отказавшись от дальнейшего риска. Изъеденные стихией доски моста были гнилыми на вид. Шторм предложил заплатить больше, но человек сказал:

– Сможете купить мне новую машину?

– Трус. Мать твою ебал, – бросил Шторм.

Он поймал попутное слегка переоборудованное велотакси, которым управлял какой-то старик, а тащило неясного вида животное, может быть, осёл, а может быть, что и малорослая лошадка, и расположился в коляске на куче хвороста. Шторм был в обрезанных джинсах, и хворост натирал ему бёдра. В рюкзаке у него не имелось ничего лучше, никакой сменной одежды, только фонарик, нож и полиэтиленовый дождевик, а ещё блокнот и карта, отобранная у Джонни. Остановились они в деревне милях в двух по дороге, где Шторм попытался загнать что-нибудь старому дровосеку в обмен на дополнительную помощь, но безуспешно. Дальше дорогу заполонили молодые каучуковые деревца, и его дрововозке не было ходу. Местные жители подходили к дверям лачуг, чтобы поглазеть на чужака. Один приблизился к Шторму, неуверенно потоптался на безопасном расстоянии, а потом отважно сделал ещё один шаг вперёд и коснулся руки незнакомца. Люди закричали. Человек со смехом отвернулся.

Шторм не знал, сколько нужно будет идти пешком, чтобы добраться до границы. Меньше двадцати километров, если он правильно расшифровал карту.

Старый дровосек вышел из-за одного из шалашей с плосколицым, пристально глядящим на него молоденьким парнишкой – тот вёл в поводу мотоцикл. Парнишка нажал на педаль, оседлал машину и стартовал так резко, что Шторм засомневался, ожидает ли тот пассажира, но все равно вскочил позади него, крикнув: «Куда едешь? Куда едешь?» В ответе парня угадывалось слово «дорога». Когда они поравнялись с краем селения, какая-то старуха с растрескавшимся лицом с криком и стоном бросилась в грязь перед мотоциклом – тормоза взвыли, Шторм рванулся вперёд, губы уткнулись водителю в волосы. Парнишка снял ноги с педалей и попытался её обогнуть, но она завертелась, забарахталась в грязи как пловчиха и перегородила ему путь. Шторма качнуло из стороны в сторону – они проехались по её телу одним и другим колесом поочерёдно, и старуха просипела: «Гм! Хм!» Люди в дверях что-то им закричали; кто-то рассмеялся; чей-то ребёнок подошёл и плюнул в них. Когда они набрали скорость, Шторм почувствовал, как ветер размазывает нить слюны по его голому бедру. После поворота на выезде из города он сорвал несколько листьев с чайного куста и утёрся от плевка. Дорога утопала в красной грязи. Иногда езду замедляла большая лужа, и тогда парень её объезжал, выставляя ноги по сторонам для равновесия.

Впереди росли в основном каучуковые деревья. Там тропу покрывал ковёр из листьев. Среди листвы кое-где пробивались солнечные лучи. Дважды мотоцикл с глухим стуком перекатился через какую-то толстую змею с блестящими полосами на чешуе. Дорога сузилась до ширины тропы, они постоянно подпрыгивали на корнях, маленький двигатель гудел как рог, но его гудение звучало так незначительно, что тонуло среди гомона живой природы. Три часа, четыре часа, но они не притормозили ни пообедать, ни даже попить. Шторм пригнулся и не разгибался за плечами у парня, тропа всё сужалась, а тонкие ветви хлестали подростка по щекам. Парнишка постоянно вытирал лицо, и на ладони у него с каждым разом оказывалось всё больше крови. Он беспрестанно вскрикивал и плакал. Они продирались вперёд почти исключительно на самой низкой передаче. Шторм почуял запах своей резиновой подошвы, загоревшейся от близости к выхлопной трубе, и переместил пятки на распорки, но таким образом, что они продолжали соскальзывать.

К часу дня в чаще леса уже совсем почти сгустились сумерки, да и дорога заросла почти до непреодолимости и сжалась до размеров одной колеи, а затем они выкатили на дневной свет, на открытый простор – серые заросли слоновой травы, изумрудные рисовые чеки. Здесь тропа пересекала русло пересохшего ручейка с отвесными шестифутовыми стенами. Мотоциклу тут было не проехать.

Они спешились, парнишка загнал машину в высокий травостой в нескольких ярдах от тропы, позволил ей упасть на бок и рухнул рядом сам. Затем живо вскочил и вышел, потирая лицо. По его предплечью, там, где он сильно порезался во время падения, спирально бежала струйка крови. Он заметил рану и улыбнулся Шторму, а затем вдруг озлобленно всхлипнул. Шторм схватил его за руку.

– Не кисни, мужик. Ты ж не помер. Сука, – сказал он, – а рана-то глубокая! – Он развязал налобную бандану, чтобы перевязать порез, и едва закончил завязывать её концы, как ребёнок повернулся, чтобы снова показывать путь. Они сползли вниз с одной стороны оврага и вскарабкались по другой. Шторм пытался искусить парнишку: – Малой, а, малой… Я хочу дать тебе денег, денег… – но тот не отвечал и даже не останавливался, и они продолжили путь по плотинам рисовых чеков до самой деревни, где всё раскачивалось на послеполуденном ветру.

На крыльце деревянного дома стоял человек в коричневых брюках и синей рубашке, как любой другой человек на въезде в какой угодно город.

– Добро пожаловать! Заходите на чашку чая, а я покажу вам свои образцы!

– Нам бы воды…

– Заходите в мой музей! Пожалуйста! Прошу вас!

Он затащил их в нечто наподобие кафе без стульев: в помещении имелось всего несколько столов с большими склянками. Поднял одну крупную склянку, и в ней оказалось какое-то бурое членистоногое: длиной оно было, должно быть, с его предплечье, если бы не свернулось калачиком, и плавало в жидкости, похожей по виду на несвежую мочу.

– У меня здесь целая коллекция насекомых. Вот эта сколопендра убила тринадцатилетнего мальчика.

– А как насчёт воды?

– Хотите, чтобы я её сначала вскипятил? Потому что вы ведь американец…

Во время того, как человек говорил, его брови раздвигались и сходились вместе. Жучиные глазки и толстые губы. Выпуклый лоб. Если не считать толстых губ, он бы вполне сошёл за один из образцов своей коллекции.

– Давайте вы просто наполните мне пузырь, хорошо? Прошу вас, серьёзно. Хуйня для очистки у меня найдётся.

Странный человек протянул руку через дверной проём, затащил флягу Шторма к себе на кухню, где виднелись раскладушка и плита, погрузил её в оцинкованную ванну и некоторое время подержал под водой. Шторм двинулся следом, вырвал мокрую флягу из его хватки и подсыпал в воду две таблетки. Закрутил крышку, взболтал сосуд.

– Ебать, как пить-то хочется!

– Да-да, я вам верю, – сказал человек.

Они стояли среди склянок с образцами; Шторм чередой яростных глотков выпил половину и передал флягу мальчугану, а тот торопливо осушил остаток, отнял флягу от губ, выдохнул, глубоко вдохнул и удивлённо скривился.

– Это йод.

– Да-да, – кивнул мужчина и заговорил с ребёнком по-малайски.

– Он не хочет называть мне своего имени. У него есть право хранить тайну. Меня зовут доктор Махатхир. Могу ли я также узнать ваше имя?

– Джимми.

– Джимми. Да-да. Вы часто выражаетесь плохими словами, Джимми. Вы говорите «хуйня», «ебать»… Разве это не плохие слова?

– Да я просто матерщинник. Откуда у вас эти банки, дружище?

– Я учёный. Энтомолог.

– Так что же, вы эти здоровенные банки из жопы, что ли, высираете?

– А-а! Вы про сами банки! У меня их двадцать шесть. Мне продают их местные. Они понимают, что энтомологам нужны сосуды для образцов. Вот, посмотрите – скорпион!

– Ага. И сколько же он убил тринадцатилетних мальчиков?

– Он жалит, но не смертельно. Только парализует на время. Вызывает отёк в месте укола. Это самый крупный скорпион, встречающийся в этом регионе. Поэтому да, я его сохраняю.

– В формальдегиде, верно?

– Да-да. В формальдегиде.

– Это же антисептическая херня?

– Конечно.

– А банка с этой дрянью без козявок у вас есть? А то вон парень руку себе разодрал.

– Да-да, я вижу. – Он заговорил с ребёнком, и тот протянул руку, а учёный стал осторожно разматывать повязанную на рану бандану. – Да здесь ничего особенного! Очистим повреждение, наложим несколько швов. Это я могу.

– Медицинские швы? Инструмент есть?

– Нет. Иголка и нитка.

– А что насчёт ксилокаина?

– Нет.

– Вы, док, это лучше ему поясните.

Они заговорили; ребёнок по-прежнему хранил расстроенный вид.

– Он говорит, что должен скрыть рану. На его теле не должно быть изъянов.

– Не должно быть изъянов? Да вы на рожу его поглядите! Пока мы сквозь кусты продирались, в мясо её расцарапал, словно у него в жопе граната разорвалась!

– Ничего не знаю. Такова его вера.

– Сейчас он станет тебя заштопывать, – объяснил Шторм ребёнку, когда доктор нашёл на кухне нужные принадлежности. – Будет неприятно.

Доктор вернулся, волоча одной рукой скамейку, а в другой – неся бутылку из-под «пепси». Между губами он зажал иглу, с которой свисала нить.

– Сядь, пожалуйста. – Вместе с парнишкой они сели на земляной пол, он положил руку мальчика на скамью и окунул шовный материал в горлышко бутылки. – Сейчас будем стерилизовать рану, – сказал он, вытащив иглу за нитку, немедленно зажал рану и пронзил иглой мясо. Мальчик с шипением втянул воздух сквозь зубы, но не более того. – А он настоящий стоик! – изумился учёный.

– Можете поговорить с этим парнем? Попереводить для меня, мужик?

– Конечно.

– Во-первых, что это была за старуха, которую он переехал на мотоцикле?

Они заговорили между собой, и учёный сказал:

– Это была его бабушка.

– Да ну, херня! Кто он такой, этот парень?

– Ему не разрешается называть своё настоящее имя. Я знаю, кто он такой. Я о нём слышал. Он держит путь в деревню, что лежит впереди.

В полном молчании, если не считать шипения парнишки при накладке каждого шва, учёный закончил работу. Теперь рана была бескровной и её стягивали пять тугих синих узлов. Шторм сказал:

– Сработано по первому разряду. Да ты просто король рок-н-ролла!

– Да-да. Хорошо получилось. Спасибо.

Мальчик встал и произнёс несколько слов.

– Он говорит, что отсюда мы должны идти пешком.

– Да ну на хрен? Мы уже битый час как на своих двоих топаем!

– Завтра какая-то важная церемония. Этот человек заключил очень серьёзную сделку, чтобы в ней участвовать.

– Где это происходит? Он про какую-то дорогу что-то говорил.

– Да-да. Давайте я вам напишу. Буквами это можно передать вот так. – По слежавшемуся слою пыли на столе среди плавающих в формальдегиде страшилищ он вывел пальцем: «Да-Ро». – Я тоже пойду.

– Можно поехать на машине?

– Идти можно только пешком. Дорога займёт несколько часов, но путь очень лёгкий. Видите, мы на равнине. Затем спустимся в долину.

– Ладно, хуй с ним, пошли пешком.

– Вы собираетесь составить нам компанию?

– Нет, мужик. Это вы новый пассажир в нашей тусовочке. Я-то уже вписался в эту поездку.

Учёный потёр руки и нахмурился.

– Хорошо! Можете на время составить нам компанию, Джимми, хорошо?

Парнишка уже вышел за дверь. Шторм тронулся следом, а доктор Махатхир догнал их на тропе, которая за деревней снова бежала среди рисовых чеков.

– У вас во фляге есть вода?

– Где-то полбутылки.

– Этого хватит.

Мальчик на них не оглядывался. Натянул рубашку через голову, не останавливаясь и даже не замедляя ход. Все трое шагали с такой скоростью, что ни у кого из них не хватало дыхания на разговоры, пока после полукилометра сменяющих друг друга дамб и каналов они не выбрались обратно на тропинку. Махатхир с мольбою в голосе окликнул парнишку на малайском.

– Я сказал ему, что в следующем селении мы должны остановиться на отдых. Думаю, он нам позволит.

– Сеньор, что задумал этот ребёнок? Ну-ка попросите его рассказать мне, что он будет там делать.

– Он не может вам ответить. Начиная с этого места и пока мы не достигнем того места, куда нам надо, он должен хранить молчание.

– Зачем?

– У него есть некая функция, которую он должен выполнить. Там будет церемония.

– Что ещё за церемония, мистер Козявочник?

– Это очень необычное событие. Такое происходит нечасто. Я буду за ней наблюдать.

В соседней деревне они остановились у небольшого деревянного домика, сели на две скамейки под навесом и попили охлаждённого чаю безо льда. Энтомолог сказал:

– Сегодня жаркий день.

– Это точно, чёрт возьми.

– Здесь хорошее место. Для вас достаточно и этого. Вы можете остаться на отдых?

– Ни в жизнь я тут не останусь. Мне дальше нужно.

– Дальше уже Таиланд.

– Если на то пошло, то почему бы и нет.

Махатхир сгорбился и потягивал чай из пластикового стаканчика с таким видом, будто ему был противен его вкус. Нахмурился, прокашлялся, выплеснул последние капли на землю и вытер стаканчик подолом майки, следя за тем, чтобы парадно-выходная рубашка оставалась чистой.

Все трое встали и двинулись в путь. Когда поравнялись с последним домом у околицы деревни, Махатхир остановился, скрестил руки на груди и сказал:

– Извините, Джимми. Думаю, вам не стоит идти дальше. Нет-нет, вам туда нельзя. Очень жаль, что я вас сюда затащил.

Мальчик уходил.

– Пойдём, док. Мне нужно перетереть кое о чём кое с какими людьми.

– Сегодня неподходящий день. Сделайте это в какой-нибудь другой день, хорошо?

Они оставили позади деревенские тенистые деревья и шли теперь среди низкорослых кустарников с листвой, испещрённой пылью со следами дождевых капель.

– Это плохо, это просто ужасно. Да-да, ужасно, – твердил Махатхир.

Они начали спуск в долину Белум.

– Вот он, – сказал Шторм, – где-то там.

– Кто?

Перед ними простирались джунгли, под пологом которых, где-то в невидимом для глаз Диснейленда подпочвенном слое, жёстко пытали пропавших без вести…

– Кто там?

– Пойдём. Малой ждать не станет.

Тропа постепенно спускалась, прорезая склон то ли холма, то ли горы – Шторм не знал, что это было такое, так как даже на крутом косогоре деревья вырастали такими высокими, что скрывали кронами и небо, и дно долины. Ещё через километр они вышли на травянистую равнину. Тропа привела их к поляне и нескольким жилищам – шалашам из соломы и деревянных реек, крытым оцинкованной жестью. Где-то журчала река, откуда-то доносились птичьи или, может быть, людские голоса.

– Мальчик остановится здесь. Я тоже останавливаюсь здесь.

– Где они?

– Мы подойдём ближе к реке.

Через сотню метров, у реки, они обнаружили пару десятков сельчан и кучу хвороста почти пяти метров высотой и вдвое больше в обхвате у основания. Подготовка к церемонии, по-видимому, завершилась. Три женщины, закутанные в грязные саронги, кружили вокруг сооружения с охапками сухих веток, вставляя их где только можно. Поодаль по колено в реке стояли мужчины в набедренных повязках – купались, одной рукой плеща водой себе в подмышки, поливая себе головы, раскачивались из стороны в сторону и наклонялись, чтобы отряхнуть капли с длинных волос.

– Они разожгли жертвенный костёр.

– Собираются его поджарить.

– Этого мальчика? Нет-нет!

– А кого же тогда?

Шторм задался вопросом – а не его ли самого?

– Этим огнём они собираются погубить его душу.

Четверо мужчин в таких же набедренных повязках стояли в сторонке, ни на кого не обращая внимания, как будто позировали для фотографии, – как и сам жертвенный костёр, что высился словно какое-нибудь божество, сложенное из отрубленных ветвей и костей, тогда как мальчик поглядывал на него, обратив кверху плоское лицо.

Махатхир обратился к этим четверым. Словно освободившись от обездвиживающих чар, они подошли к нему, размахивая руками и что-то говоря.

– У них беда, – объяснил Махатхир, – нашествие вредителей. На них лежит бремя мучительного проклятия. Они говорят: если мы посмотрим, то увидим следы зубов на их домашней утвари. Что за вредители? Кто-то говорит – обезьяны, кто-то – грызуны. Они не хотят рассказывать. Они злятся из-за страха. Они потеряют всё. Они будут голодать.

Один из мужчин подошёл ближе и что-то сказал Махатхиру.

– Он говорит, что жрец ждёт в специальном месте. Можем пойти к нему.

Шторм, Махатхир и мальчик миновали кучку жилищ; энтомолог провёл их по тропинке до небольшой поляны, где они нашли три совсем махонькие лачужки и человека в набедренной повязке, стоящего в одиночестве.

– Ещё один голоштанный уёбок!

– Это жрец, специально нанятый для этой важной церемонии. Но не волнуйтесь. Это ложный жрец. Шарлатан.

Парнишка остановился в нескольких ярдах от невысокого дикаря, а тот присел на корточки, как будто собирался резко подпрыгнуть в воздух, и стал внимательно его изучать.

Махатхир взял Шторма за руку:

– Постойте здесь. Это не для нас.

Через несколько секунд жрец расслабился, снова выпрямился и подошёл к Шторму и Махатхиру, держась от мальчика на почтительном расстоянии. Протянул Шторму обе ладони, словно ожидал, что американец их примет, но они оказались перепачканы грязью.

– Скажите ему: хочет пожать мне руки, так пусть сперва вымоется.

– Они должны копать землю в поисках личинок. Не пугайтесь. В них много полезного белка. Это лучше риса. Рис придаёт энергии, но не сил. Впрочем, это хороший источник углеводов.

Мужчины у реки прикрывали паховую область простой мешковиной, на набедренной же повязке жреца был выткан сложный орнамент из красных, зелёных и коричневых ниток. Махатхир говорил с ним долго, часто перебивая. Ясно было, что учёный взволнован.

– Есть некое животное, – сказал он Шторму, – какая-то обезьяна. Эти люди называют её сананом. Не знаю, что это значит. Что-то на их языке. Они верят, что это маленький человечек, разумное существо. Этот санан сейчас идёт на них войной. Месяц назад, думаю, или, по крайней мере, два в это место пришла чуть ли не тысяча сананов, а они пожирают любые съедобные растения, так что людям нечего есть и у них остаётся только немного риса. Также он говорит, что месяц назад эта тысяча сананов напала на деревню, украла весь рис и разорила их дома. Кроме того, по его словам, сананы покусали много людей и разорвали некоторых младенцев. – Мужчина снова заговорил. – Не знаю, насмерть или нет. Он говорит, что они обрушились как тайфун. Со всех сторон. Некуда было бежать. – Говоря, мужчина указал на долину. – Говорит, у них пропал какой-то ребёнок. Ребёнка утащил санан. Он украл ещё одну девочку, но на следующее утро её нашли живой. Думаю, он преувеличивает. Им хочется впечатлить гостя захватывающим рассказом. Ну вот, скажем, как может целая тысяча сананов жить вместе? Они не смогут найти себе достаточно пропитания. Я знаю этих обезьян. Они живут группами по два десятка. Это их предел. У этой обезьяны белое лицо, поросшее густой шерстью, такими вот белыми волосами. Она выглядит очень смышлёной и всегда сохраняет жестокое выражение. Это не человек. А они думают, что сананы – это маленькие человечки. Что ж, этот мужчина обязан так говорить. Так он зарабатывает себе на жизнь. Эти люди суеверны. Они ему заплатят. А нашему юному другу заплатят ещё больше.

Парнишка всё это время стоял один в некотором отдалении. Человек заговорил, глядя на него.

– Он говорит, нам нельзя разговаривать с этим мальчиком, потому что он заключил очень серьёзную сделку. Также он хочет разузнать кое-что о вас, – сказал Махатхир Шторму. – Спрашивает, не друг ли вы случайно белому человеку на той стороне.

– На какой ещё той стороне?

– За долиной.

– Я никому не друг.

– Если пойдёте туда, то окажетесь в Таиланде.

– А в чём проблема?

– Это другая страна, вот и всё.

– Я останусь здесь на ночь.

– Церемония завтра. Она должна начаться на закате и закончиться с наступлением темноты.

– Где спит пацан?

– В одной из этих хижин. Мы тоже можем там переночевать.

– Мне бы червячка заморить.

– У них ничего нет. Впрочем, здесь есть магазин.

Они вернулись в деревню. Солнце уже закатилось за холмы напротив. Деревенский продавец поднял свой навес, зажёг фонарь и стоял, вырисовываясь чёрным силуэтом в его сиянии, – властелин двух грубо сколоченных полок с несколькими консервами и свёртками. Шторм купил упаковку пива «555» и бутылку пива «Тигр», которому вполне могло быть несколько лет – отслаивающаяся наклейка едва читалась. На вкус, однако, оно оказалось не хуже свежего.

– Они принесли все свои украшения и драгоценные камни, сложили их вместе со всем каучуком, который собрали за год, пришли и продали всё в мою деревню, где я встретил вас. Я видел их старейшину, когда тот приходил торговаться. Так я и узнал об этом мальчике. Ему заплатят. Этот мальчик заработает много денег. Но погубит свою душу.

– Так всегда и везде бывает, мужик.

Шторм одним глотком осушил пиво, и в последних лучах света все трое вернулись во владения жреца и удалились к шалашам – Махатхир и жрец поодиночке, а Шторм и мальчик разделили третий. Они лежали в гамаках, а в каменной жаровне на полу дымились едко пахнущие угли, призванные отвадить малярию. Шторм намочил бандану в речной воде и прикрыл ею лицо, чтобы как-то отфильтровать дым.

Всю ночь его покой нарушали рыдания мальчика. А на рассвете Шторм отправился на ту сторону.

Трое мужчин указали ему узкое место, где можно перейти реку. Один вошёл в воду по пояс и со смехом поднял руки, чтобы продемонстрировать её глубину. Шторм полагал, что двое остальных хотят проводить его к другому броду, но поскольку отсюда была видна тропа, ведущая вверх по противоположному склону горы, махнул им рукой, поклонился, показал средний палец, разулся и перебрался на тот берег, преодолевая медленное течение и неся высоко над головой туфли и носки в одной руке, а рюкзак – в другой. У противоположного берега он швырнул свои пожитки на сушу и последовал за ними сам, осмотрел ноги на предмет пиявок и не нашёл ни единой. Пока он завязывал шнурки, пока взбирался по тропинке, и до тех пор, пока не скрылся из виду, мужчины на том берегу ободряюще улюлюкали – так ревностно следя за каждым его шагом, точно это они снарядили его и отправили в путь.

Высоко в редком для этих краёв голубом небе плыли кучевые облака. Ещё можно было укрыться в утренней тени от горы. Шторм торопливо шагал вперёд. Через час солнце перевалило через гребень над долиной. Лучи стремительно скользнули по лежащей впереди местности и, наконец, обрушились на него, огорошив своей тяжестью. Тропа шла под уклон, тот оказался лёгким, но сам откос был слишком крут, чтобы порасти деревьями. Где бы ни возникала тень от какого-нибудь мало-мальски высокого куста, он притормаживал в ней, чтобы каждой клеткой впитать прохладный ветерок, постоянно продувающий долину Белум.

Тропа вела его на север, пока не обогнула какую-то высоту и не повернула на юг; теперь склон горы был на востоке, затеняя путь, и Шторм остановился, чтобы посидеть и попить. Он добрался до огромного бугра, из-за вершины которого открывался вид на предстоящий путь: тропинка изгибалась к западу, а затем к северу, держась на одной и той же высоте, пока не перехлёстывалась через вершину горы, ведя прямо на север. А там, по ту сторону – Таиланд.

В отсутствие дальнейших трудностей он мог сделать вывод, что с него хватит встреч и переговоров этих последних нескольких дней, что теперь его ожидает лишь противоборство с физическим ландшафтом и что он уже вступил в вотчину того бога, который имеет власть над ним. Ему пришло в голову, что с тайской стороны дело могло обстоять гораздо проще – и сама дорога могла быть ровнее, и даже мог ходить какой-никакой общественный транспорт. Но тогда он бы не заплатил за вход.

За двадцать минут он обогнул край обрыва, перелез через северный гребень и узрел между парой холмиков седловину шириной в два акра. Вдали виднелись горы повыше. Внизу – крытый жестью деревянный дом и небольшой то ли амбарчик, то ли сарайчик. С западной возвышенности стекал узенький ручеёк, нырял за дом и обрывался где-то за краем седловины. Между сваями дома рыскали, выискивая пищу, некрупные куры. Где-то невдалеке блеяла коза.

Он направился к ручью. В поисках места, где можно было бы лечь на землю и припасть к нему губами, проследовал за бегущей водой по краю поляны. В двадцати метрах от двух строений остановился. Перед бо́льшим из них под соломенным навесом, на ветерке, спасающем о комаров, на скамейке, прислонившись спиной к бревенчатой стене, сидел белый человек.

Шторм приблизился, и человек поднял в знак приветствия сухую руку. На нем была светло-голубая спортивная блуза, свежевыстиранные, отутюженные серые брюки и верёвочные сандалии. Он был худ, а обгоревшую лысину окружала кайма седых волос. Сидел человек, закинув ногу на одно колено.

– Здорово, сахиб!

– Добрый день! Милости прошу к нашему шалашу!

– Вы англичанин?

– Ну в принципе да.

– Вам бы тот самый британский сахибский шлем на голову надо.

– Пробковый шлем? У меня таких два. Могу и вам предложить, хотите?

– Так чего же вы его не носите?

– Нет нужды. Наслаждаюсь тенёчком.

– А что ещё делаете?

Человек пожал плечами. Шторм сказал:

– Я поднялся сюда пешком от самой деревни – от этой Да-Ро.

– А-а, да. Там приятные люди.

– Где – там?

– В Да-Ро.

– Ага. Ещё какие.

– Они не едят своих соседей. И черепа себе не деформируют.

– И правда. За это я с них и тащусь. Вы тут одни?

– На данный момент да.

– Кто ещё здесь живет?

Мужчина снял ногу с колена, упёрся ладонями в скамейку по обе стороны от себя и поднялся, распрямив руки, но по-прежнему ссутулившись в плечах.

– Я немного пообедал, ну а вы, должно быть, голодны.

– Я соблюдаю пост.

– Тогда, уж наверно, от чая-то вы не откажетесь?

– Ледку найдётся?

– Нет. У него температура воды из ручья. То есть весьма прохладная. Ручей течёт с высокогорья на северо-запад.

– Не собираетесь ли спросить, кто я такой?

– И кто же?

– Время покажет.

Мужчина улыбнулся. В его глазах читалась усталость.

Он встал, и Шторм пошёл следом за ним к ручью, а там человек наклонился, ухватился за конец верёвки, и вытащил объёмистую стеклянную банку, укутанную в кружевной свитер.

– Наш чай может показаться несколько пресноватым на вкус. Я завариваю его по тридцать минут. Заходите в дом, будем вас отпаивать.

Шторм дошёл до крыльца. Остановился в дверях и окинул взглядом внутреннее пространство дома. Пол в жилище был из гладко обструганных досок. Большие створчатые ставни, подпёртые стойками с обоих концов комнаты, пропускали снаружи свет и ветерок. Он увидел открытую кухню, где человек разливал чай по двум большим стаканам, и дверь в какую-то другую комнату – по-видимому, спальню. Едва только Шторм заслышал журчание жидкости, как ноги сами понесли его внутрь.

– Хорошие стаканы, – сказал англичанин. – Не какие-нибудь старые банки.

Шторм немедленно выхлебал свой чай. Не говоря ни слова, хозяин взял у него стакан и снова наполнил. Отпил из своего и похлопал ладонью по небольшому холодильнику рядом с раковиной:

– Сегодня сидим без пропана. Кое-кто должен привезти его из города на лошади.

– Где тут город?

– Километрах в десяти к северу.

– Так мы в Таиланде!

– Есть немного.

Шторм допил чай.

– Надо бы всегда держать для вас банку наготове.

– Какая у вас здесь функция? Какую вы выполняете роль?

Человек поднял банку на верёвке.

– Я не вмешиваюсь в ход событий. – Он встал со стаканом и банкой у двери. – Вот вам стул, садитесь вот здесь на крыльце, а? – Он подождал, пока Шторм снова выйдет наружу первым, а затем сел на скамейку и закинул ногу на колено, в то время как Шторм установил стул так, чтобы все его ножки опирались на доски, а не на трещины, снял рюкзак и сел, чтобы порыться в нём в поиске курительных принадлежностей. Шторм преисполнился решимости перетерпеть и дождаться, когда этот человек проколется первым. Он курил смятую сигарету и наблюдал, как куры машинальными движениями выискивают корм.

– Думаю, я ещё раз попрошу назвать ваше имя, если не возражаете.

– Сержант Дж. С. Шторм. Штаб-сержант. Бывший.

– Предпочитаете, чтобы к вам обращались по воинскому званию?

– Нет. А вы предпочитаете, чтобы к вам обращались «господин шпик»?

– Я не служу в разведке.

Шторм ждал.

– Возможно, когда-то служил.

– На какую организацию работаете?

– «Объединённый концерн химических растворителей». Сейчас-то я уже на заслуженной пенсии.

– В каком смысле «растворителей» – типа «Перед нами растворяются все замки» или типа «Мы растворяем всяких мудаков в кислоте»?

– Да, мы растворяем замки. Но среди нас ценились хорошие каламбуры, не волнуйтесь, сержант.

– Вы работали на Контору?

– На ЦРУ? Нет. Наш концерн – организация сугубо частная.

– Когда вы сюда прибыли?

– По меньшей мере пару лет назад. Дайте-ка подумать. Предположу, что в июне. Как раз к началу сезона дождей. Да. Где-то первого июня.

– Как вам Сайгон?

– Я не настолько бывалый путешественник, как некоторые. Но хотелось бы побывать там когда-нибудь.

– Пиздишь, уёбок плешивый!

– Слыхал я, на севере открывают завод по производству «кока-колы». В Ханое.

Шторм метнул окурок во двор.

– Хочешь сказать, что руководил какими-то операциями в Северном Вьетнаме?

Мужчина прищурился и отпил из стакана.

– Что могло происходить на Севере? Небось какой-нибудь пост по перехвату информации? Тут у вас тоже что-то вроде того, да? Всё та же самая операция, но через энное количество лет?

– Хм-м, – протянул мужчина.

– Что случилось, мужик?

Человек наклонился вперёд, не разгибая плеч. Он казался не столько стеснённым, сколько задумчивым.

– Ты знаешь, по чью я здесь душу.

– Боюсь, что нет.

– Я насчёт полковника.

Мужчина откинулся назад и наклонил голову.

– Какого полковника?

– Старого маэстро Эф-Икса. Полковника Сэндса.

Хозяин дома отхлебнул чаю. В его движениях, в тонких пальцах, держащих стакан, в хрупкой коже, обтягивающей кадык, который ходил ходуном при каждом глотке, действительно чувствовались прожитые годы.

– Послушайте, сержант, не припомню, чтобы ко мне когда-либо прежде захаживал с визитом какой-нибудь белый. Так что видеть вас здесь довольно необычно. Но, по-моему, ваш подход в любом случае никуда не годится. Позвольте полюбопытствовать: вы были вхожи в ближний круг полковника? Были для него своим?

– Нас связывали весьма плотные отношения.

– Своим – то есть не чужим.

– Понял-принял. «Стой, кто идёт? – Свои!»

– Ну тогда мои поздравления.

– Где он?

– Увы, но полковник скончался.

– Сомневаюсь.

– Да, это правда. Давным-давно. Кто-то должен был рассказать вам об этом прежде, тогда бы вам не пришлось тащиться в такую даль.

– Сомневаюсь.

– Изменить ваше мнение не в моей власти. Но это правда – полковник умер.

– Так говорили ещё много лет назад. Его жена получала в Бостоне пособие для вдов, а он, насколько мне известно, жил здесь и проворачивал в этих местах всякие операции.

– Я об этом не знал.

– Об этом знал я. И я знаю, что полковник жив.

– Ясно. Жив так жив.

– Ну конечно, сука!

– Вы знаете это наверняка?

– Хер там. Но зато я знаю полковника. Он действует согласно плану Б.

– И каков же план Б?

– В шестьдесят девятом он дал захватить себя в плен, позволил этому случиться, мужик, в рамках сценария отдела «Пси», и всё, к чему привело это дерьмо, лежит под ковром, но даю жопу на отсечение: он по-прежнему хоть самую малость, да портит жизнь коммунякам.

– И это и есть план Б?

– Положенный на музыку.

– Он поделился с вами этим планом?

– Такая херня не сработает, если с кем-то ей поделиться. Это театр одного актёра.

– Театр одного актёра, – улыбнулся мужчина. – В этом вся суть полковника.

– Что у тебя в сарае?

Человек сказал:

– Знаете, когда я познакомился с ним впервые, он был капитаном. Хотя и не официально. Официально он нигде не служил.

Шторм закурил еще одну сигарету и щелчком захлопнул свою зажигалку «Зиппо».

– Да?

– Так уж строилась тогда их работа. Его отряд комплектовался добровольцами из гражданских. Америка фактически не вступила в войну с Японией. А вот капитан уже вступил. Некоторые из ваших, из янки, бомбили япошек задолго до того, как они напали на вас в Перл-Харборе.

– Вторая мировая. Двоечка.

– Для вас, для янки, это была лучшая из войн. Для меня лучшая из войн была здесь, в Малайе, с пятьдесят первого по пятьдесят третий. Мы дрались с комми и разбили их наголову. Полковник всю дорогу был с нами, включая операцию «Хелсби», которая проводилась здесь, в долине Белум. Возможно, мы с ним вместе проходили через эту поляну. Возможно, топтали полы моей гостиной ещё до её появления. Возможно, даже и не один раз. Уже и не припомню. Мы с ним вместе ходили в патрули дальнего действия из Ипоха – сто три дня по горло в болотной жиже и всё такое прочее. Сто три дня подряд. Вот тогда-то и узнаёшь человека. Будь он жив, я бы в этом не сомневался. И ему не пришлось бы мне сообщать. Уж если знаешь человека…

Шторм почти поверил.

– Ну хорошо, и что же с ним случилось?

– Вас интересует легенда или факт?

– Меня, мужик, интересует правда.

– Осмелюсь предположить, что правда кроется в легенде.

– А как насчёт фактов?

– Они недоступны. Сокрыты во тьме легенд.

– Сколько у тебя в башке мелодий, ебучая ты шарманка? А то у меня мелочь на исходе.

Человек встал.

– Позвольте, я вас кое-куда свожу. Пойдёмте.

Человек повёл его к ручью и через холм к водоёму среди рощи высоких деревьев и прочей растительности; свет тут едва пробивался сквозь широкие листья гигантской колоказии, похожие на слоновьи уши, было прохладно и влажно. В пруду утопал буйвол – наружу торчали одни только ноздри. Шторм и хозяин дома наблюдали, как двое ребятишек наполняют четыре ведра и взваливают их на коромысла. Вид у ребятишек был перепуганный. Англичанин что-то им сказал, они закончили работу и ретировались.

– Сюда.

Сразу за рощей, откуда открывался вид на горы, человек поставил ногу на какой-то холмик, а руку положил на вбитый перед ним столбик по пояс в высоту и четыре дюйма в обхвате.

– Вот он – театр одного актёра.

Шторм закрыл глаза и попытался нащупать правду. Не почувствовал ничего.

– Нихера подобного.

– Он лежит здесь.

– Знаешь, сколько липовых могил повидал я за свою жизнь?

– Даже гадать не берусь.

– Всякие мудозвоны показывали мне его кости. Я пробовал на вкус его так называемый прах, мужик. Разогревал в ложке его жир и растирал его по руке. Меня не наебёшь. Я, мужик, на веру ничего не принимаю. Каждый удар моего пульса говорит мне, что он жив.

– Мне сказали, что он похоронен в этой яме.

– Если это его могила, значит, помер он не во Вьетнаме.

– Резонно. Если только это действительно его могила.

– Что ж… а это точно так? Когда его похоронили? Кто его похоронил? Это ты его хоронил?

– Нет, не я.

– Тогда кто?

– Не знаю. Мне сказали, что скончался он скоропостижно, и не удосужились объяснить причину смерти. Увы, но кто-то, вероятно, подсыпал ему яду. Это одна из возможностей.

Чудовищная ложь. Но кто же её состряпал?

– Я встречал тебя как-то раз в Сайгоне. То ли в шестьдесят седьмом, то ли в шестьдесят восьмом.

– Давайте посмотрим. В шестьдесят седьмом или шестьдесят восьмом. Вполне возможно.

– Ты Питчфорк.

– У меня много имён.

– Давай без этих своих штучек-дрючек. Я встречал тебя в Сайгоне. Ты старый приятель полковника. Ты дал ему яйцо.

– Яйцо?

– В лагере, когда он подыхал с голоду. Ты дал ему яйцо.

– Разве?

– Он говорил, что да.

– Что ж, должно быть, я и правда накормил его яйцом.

– Ты выглядишь всё так же. Может, ты всегда один и тот же? Ты не стареешь? Ты что, сатана?

– Теперь уже вы во что-то со мной играете.

– Не показывай мне могилы.

– Тогда что вам показать?

Его удовлетворило бы лишь одно – полковник, живой и здоровый. Такой, что курил бы гаванские сигары и проворачивал бы, как встарь, свои мутные делишки.

– Вот он, полковник – лежит под этим холмиком.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Питчфорк сказал:

– Ухаживаю за могилой.

Вне зависимости от того, полковничья это была могила или чья-то другая, жив ли был сам полковник или гнил в сырой земле, его территория по-прежнему оставалась за ним. И Шторм на неё ступил.

– Я хочу заглянуть в этот сарай.

Они повернулись к могиле спиной и снова тронулись в гору. В лицо ударило солнце, но к востоку, где-то позади, собирались тучи. Шторм предположил:

– Похоже, будет дождь.

– Не в этом месяце. В апреле здесь дождей не бывает.

– Покажи мне, что у тебя в сарае.

Дверь флигеля закрывала доска, уложенная на деревянных перекладинах. Питчфорк отбросил засов и отступил назад, распахнув дверь настежь. Шторм шагнул вперёд. В полосах света на земле лежало что-то длинное и крупногабаритное. Что бы это могло быть? Он непроизвольно и громко сглотнул. Какое-то чудовище, лишённое конечностей. На его глазах у чудовища, словно фотография, начал проявляться лик – друг друга поочерёдно сменило бесчисленное множество ложных личин полковника.

Питчфорк распахнул дверь пошире.

– Что это?

– Бревно красного дерева.

– Бревно?!

– Бревно красного дерева. Я держал здесь поленницу. Это последнее. До тех пор, пока не добуду ещё.

Ещё один фуфлыжный лжепророк. Ещё один низверженный к херам носитель откровения.

Шторм вынул нож, сгрёб старика со спины удушающим хватом и приставил остриё к его боку, между рёбер, где-то над печенью.

– Где полковник?

– Погиб в бою.

– Пропал без вести.

– Нет. Скончался.

Он усилил удушающий захват.

– Слышь, гондон, ты мне всё выложишь, а то зарежу тебя на хуй! Кто вырыл эту могилу?

– Не знаю, – проквакал старик.

– Скажи мне, кто это был, а то кишки тебе выпущу!

– Я не знаю, кто его похоронил. И даже когда вы, как грозитесь, выпустите мне кишки, всё равно не узнаю.

– Что ты здесь делаешь?

– Отдыхаю от мира.

– Кто ты такой?

– Андерс Питчфорк.

– Когда-то давным-давно настал миг, после которого никто из вас, уёбков, уже не мог мне соврать, потому что ложь стал распространять я. Половину той лапши, которой ты меня тут кормишь, сварил я сам.

– Он мёртв.

– Слушай, – сказал Шторм, чувствуя, как сердце разлетается вдребезги, – мне нужно выбраться из этого механизма.

Высвободил старика. Питчфорк тяжело опустился в грязь, сжимая и разжимая кулаки, но не касаясь шеи. Шторм сказал:

– Я подозреваю тебя в том, что ты с ним разделался.

– Будь я в вашем положении, я заподозрил бы то же самое.

– И какое же у меня положение?

– Это мне неизвестно.

Через минуту он попытался встать, а Шторм убрал нож и помог ему подняться.

– Ты хоть представляешь, как глубоко этот человек нас прожарил, мужик? Насколько глубоко пропеклись наши задницы?

– Нет.

– На глубину ада и таким же жарким пламенем, братан.

– Не называйте меня братаном.

– Не отвергай меня, братан.

Питчфорк направился к дому, а Шторм стоял и смотрел ему вслед. Вышел старик с винтовкой с коротким магазином и металлическим каркасным прикладом, который он раскладывал на ходу. В десяти шагах остановился.

– По-моему, это какой-то самозарядник времён Второй мировой.

– По-моему, это «М-1 Гаранд». Вэдэвэшная штука. Унесла много жизней.

– Слыхал, ты с самолётов прыгал.

– Да вот знаете – на самой войне довелось мне прыгнуть лишь однажды. Машину вёл капитан Сэндс. Это был мой первый и последний прыжок на той войне. Впрочем, в пятидесятых я здесь вместе со скаутами напрыгался вдоволь. – Он поднял винтовку, взвёл затвор и осторожно прицелился в Шторма с расстояния в десять футов. Его палец твёрдо держался на спусковом крючке. – А теперь убирайтесь!

Шторм развернулся и двинулся на юг к тропе, возвращаясь той же дорогой, по которой пришёл.

Он думал было продолжить путешествие в Таиланд, но судьба сменила его курс на противоположный. Где-то в ходе своей многолетней одиссеи он совершил переправу, не поблагодарив её хранителя или не выплатив положенной пошлины. Эти сущности не распознать в их истинном виде до тех пор, пока не переправишься на другой берег. До тех пор, пока не спадут ложные личины.

Что он мог упустить, чего не сделал?

С начала тропы он на глазок прикинул расстояние, которое преодолел за сегодня, и воочию узрел, сколь далёк был пройденный путь. Когда тропа нырнула под уровень облаков, ниже по долине взорвалось предвечернее солнце.

Усталости как не бывало. Только сила и жар. Он верил, что сможет вернуться до заката. Ускорил шаг. Столь же быстро, как спускался он, вверх по склону горы уходил дневной свет, и Шторм видел, как переплетена его судьба с судьбою солнца.

Он вошёл в тень. Около мига долина пребывала в оцепенении между светом и тьмой. С этой переменой притих и животный мир. К тому времени, как он достиг равнины, природа заговорила снова: зазвучали первые ноты хора ночных насекомых и закатные птичьи крики. Тем не менее он не видел ни столба дыма, ни огней, поднимающихся со стороны Да-Ро.

Он добрался до того места у реки, куда направили его Ложные Вожди, злорадствуя тому, что он упустил самое важное. Не снимая обуви, поднял рюкзак высоко над головой, и расступились речные воды.

Пока что не началось ничего необратимого. На земле по соседству с высоким жертвенным костром в перевёрнутых половинках кокосовых скорлупок мерцали десятки свечей. Сельчане нарядились в яркие, чистые одеяния и, казалось, занимались всякими несущественными задачами, сновали туда-сюда то в дом, то на улицу, храня невозмутимый вид, отбивали хлопками какой-то медленный ритм, но не все, а только некоторые, по цепочке передавали этот ритм от одной пары ладоней к другой – полностью во власть церемонии не отдался ещё никто, и целостная картина пока только начинала вырисовываться. Может, его уже заметили. Может, решили, что нет. Жрец стоял рядом с костром в пышном головном уборе, волосы его были завиты в колечки и украшены перьями; в обеих руках он держал по бутылке с каким-то прохладительным напитком и о чём-то разговаривал с Махатхиром. Тут же стоял и парнишка – вроде бы с ними, но в то же время и наособицу.

Махатхир смотрел, как Шторм приближается берегом реки, и поднял руку. Жрец казался безмятежным, но учёному это не нравилось.

– Церемония совсем скоро, – объявил он.

Шторм сказал:

– Это чувствуется.

– Вы не ушли в Таиланд. Почему? Почему вы не остались со своим другом?

– Если не знаешь, то и говорить тебе нельзя.

– Но послушайте, Джимми, для вас это не очень-то хорошая идея. Этому человеку есть чем заняться. Я учёный, поэтому, конечно, могу понаблюдать. Но для вас это не очень-то хорошая идея.

Мальчик застыл с напряжённым лицом и тяжко задышал. Никто из жителей Да-Ро даже не взглянул в его сторону.

Начали собираться женщины – молодые девушки и совсем крошечные девочки, одетые в саронги, с накрашенными губами и нарумяненными щеками, с бусинами в волосах. Позади них стояли мальчишки – стопы их намертво приклеились к месту, а вот плечи так и трепетали от ребячьего восторга. Так они счастливы тому, что живы и находятся в собственных телах, что скачут в рабских оболочках! Осквернители Истины!

– Разве у него нет какого-то особого наряда? Где его костюм?

– У него не будет одежды. Он будет обнажённым.

– Нет, так не пойдёт!

Шторм поймал ритм – сначала нутром, про себя, затем соединил ладони в громком хлопке, затем снова – ещё громче. Все смотрели на него, не выражая ни одобрения, ни порицания. Махатхир жестом велел ему прекратить. Шторм подступил к мальчику и бросил ему вызов:

– Я – ПОДЛИННЫЙ ИСКУПИТЕЛЬ!

Хлопки продолжались, но ему удалось завладеть их вниманием.

– Я – ПОДЛИННЫЙ ИСКУПИТЕЛЬ!

Он упёр руки в боки и преклонил голову. Жрец о чём-то засовещался с Махатхиром.

Шторм поднял лицо:

– Скажите ему, что это должен быть я. Этот пацан – самозванец.

– Я не стану ему такого говорить.

– Тогда пацану скажите.

– Не могу.

– Слушай, мужик, что во всём этом толку, если он делает это ради денег? На такое нужно идти во имя чего-то важного, мужик, во имя чего-то важного. Нужна причина, нужно, чтобы судьба посылала тебе знамения и послания.

Жрец нетерпеливо бросил что-то Махатхиру, но тот промолчал.

– Вы хотите занять место этого человека?

– Это место не для этого пацана. Оно моё. Я послан судьбою. – Он обратился к жрецу напрямую. – Этот уёбок не соображает, что делает. А вот я знаю, что делаю. Я знаю, что к чему, я знаю, что́ существует по-настоящему.

– Я не могу ему этого сказать. Я не знаю, что тогда случится. Нас могут убить.

– Они добрые люди, приятель. Добрые, правда ведь?

– Вы понимаете, что́ вы делаете? Нет, не понимаете.

– Снимаю бедного пацана с крючка.

– Нет. Вы этого не понимаете.

– Я-то думал, вы мусульманин. Вы что, верите во всю эту мутотень?

– Здесь, в этой местности, где деревья такие высокие, куда не доезжают машины, куда не добираются путники, в этой местности всё иначе. Бог общается с жителями этой местности особым образом.

– Да, я-то это понимаю, мужик. Просто любопытно было, понимаете ли это вы.

Жрец заговорил очень настойчиво. Теперь Махатхир ответил пространно, жрец же слушал, склонив голову, кивая, время от времени прерывая собеседника.

Служитель культа коротко поговорил с мальчиком, а тот выслушал без возражений, и Шторм понял, что подлог будет раскрыт.

– Ты, малой, вписался в эту тему, не настроив душу на нужный лад.

– Он делает это, чтобы спасти свою семью.

– Да деньги-то он получит. Скажите ему. Будут ему деньги. Эй, парень, деньги твои. Я ничью игру обламывать не собираюсь.

Махатхир заговорил с мальчиком. Мальчик отступил на несколько шагов, развернулся, протолкнулся через круг женщин и круг ребятишек и остановился за его пределами.

Махатхир сказал:

– Я знал это. Я не суеверный. Но ведь в том, чтобы видеть будущее, нет ничего необычного. Его видят многие. Так бывает. Я видел ваше будущее. Я пытался вам рассказать.

Жрец встал рядом с ним, прокричал что-то сдавленным голосом и возложил ладонь Шторму на голову. Хлопки прекратились. Какая-то старуха испустила стон. Шторм высоко поднял руки и крикнул:

– Я – ИСКУПИТЕЛЬ, ПИДОРАСЫ ЕБАНЫЕ! Я – ИСКУПИТЕЛЬ!

Жрец хлопнул в ладоши единожды. Дважды. Трижды – и возобновил ритм. Остальные подхватили за ним.

Мужчины образовали за спинами зрителей третий круг. Жрец кивнул, и в круг со Штормом, жрецом и Махатхиром вошёл старейшина деревни. Он нёс топор.

«Свершится то, что должно свершиться», – пообещал Шторм Силам.

Жрец громко обратился к старейшине.

– Он велит ему собрать богов деревни.

Старейшина поднял руку, круги разомкнулись и пропустили внутрь четвёрку женщин – каждая из них держалась за угол одеяла. Его они расстелили перед жрецом; на одеяле покоилась груда резных деревянных фигурок: большинство из них было не больше ладони, некоторые же достали бы до пояса любому из их поклонников. Все четыре женщины запрокинули головы и заревели, как дети – старейшина обрушил топор на фигуры. Пока он трудился над идолами, круша их в щепки, а женщины, ползая на коленях, подбирали эти щепки и подкидывали их в жертвенный костёр, Махатхир пояснял:

– Они ломают своих домашних богов и бросают их в огонь, потому что боги им не помогли. Эти боги должны умереть. Со смертью этих богов может погибнуть и весь мир. Принесение в жертву души чужака может предотвратить конец света. Тогда возникнут новые боги.

Шторм наблюдал за наблюдателями. Их лица едва просматривались в свете множества свечей, беспорядочно расставленных у их ног. В их облике не было ни радости, ни торжественности; разинутые рты, головы, кивающие в такт хлопкам – хлоп, хлоп, хлоп – в глубине души они казались готовыми к чему угодно.

Затем жрец встал рядом со старейшиной и громко заговорил.

– Идите туда, – велел Шторму Махатхир. – Сейчас вас разденут. – Шторм подошёл к жрецу, а учёный произнёс ему вслед: – Да поможет вам Бог!

Жрец держал обломки идолов. Старейшина поклонился и указал на промокшую обувь Шторма. Шторм её сбросил. Старейшина поклонился ещё ниже, тронул Шторма за стопу и ущипнул ткань его носка. Положив руку старейшине на плечо, Шторм стянул носки и выпрямился. К нему подошли две молодые женщины и дёрнули за пуговицы и за ширинку. Он хотел было отпустить какую-нибудь шуточку, но потерял дар речи. Они сняли у него со спины рюкзак, а затем рубашку и помогли ему вылезти из шорт и трусов, а затем отступили в круг. Размеренные хлопки не утихали. Теперь уже подключилась каждая первая пара ладоней. Шторм стоял нагишом.

Подойдя к Шторму спереди, жрец потянулся к отгибу своей набедренной повязки, извлёк из-за него сложенный вдвое лист бумаги, распрямил его, сунул Шторму в лицо (тот ничего там не увидел), громко заговорил с обитателями Да-Ро и снова показал страницу Шторму. Обратился к старейшине.

Старейшина что-то выкрикнул. Какой-то человек принёс ему копьё.

Жрец что-то промолвил. Старейшина передал ему копьё. Жрец проткнул листок остриём, прошествовал к костру, занёс копьё как можно выше, встал на цыпочки, зажал бумагу между брёвен и высвободил наконечник.

– Погоди, – сказал Шторм.

Он присел у рюкзака и нашёл там свой блокнот, завёрнутый в полиэтиленовый пакет. Вырвал последнюю страницу, положил блокнот на место и встал, держа бумажку в вытянутой руке.

– У меня тут стишок, мужик.

Жрец подступил к Шторму, протянул ему наконечник копья, принял подношение, отнёс его к костру и присовокупил к куче священной растопки.

Шторм возвестил:

– ИСКУПЛЕНИЕ, ДЕТКА! ИСКУПЛЕНИЕ ГРЯДЁТ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ!

Жрец что-то громко произнёс и бросил оружие на землю. Шторм преклонил голову.

На искромсанном в клочья одеяле почти не оставалось осколков богов. Жрец подобрал последние щепки. Старейшина оттащил одеяло на несколько метров от костра, заставив сельчан расступиться. Тщательно распрямил его края и прервался, чтобы взглянуть в небо, словно сверяя путь по невидимым звёздам.

Жрец по-прежнему прижимал обломки идолов к груди. Постепенно он оказался напротив от Шторма. Заговорил снова, и из-за колец поселян до Шторма долетел голос Махатхира:

– Становитесь на колени.

Так он и сделал. Жрец тоже опустился на колени и что-то прошептал, а старейшина помог Шторму лечь навзничь на разлохмаченном одеяле. На живот Шторму жрец уронил несколько осколков и сгрёб их в небольшую кучку. Опять что-то произнёс, и Шторм опять услышал голос Махатхира:

– Он хочет, чтобы вы понимали: это всего лишь символ. Этот огонь пожрёт вашу плоть, но они не станут его разводить. Физически вас не сожгут.

Избранный, чтобы претерпеть покаяние, потому что больше никого не осталось. Проникающий извне через запредельные слои свет делается то ярче, то тусклее, но его никогда не бывает в достатке, нечего ему озарить, не указать ему пути домой. Одной фигуре ещё предстоит раскрыть свою истинную суть.

Всякий разоблачил себя, все ложные личины растворились, все маски оказались сброшены, кроме одной – его собственной.

Шторм повернул голову, чтобы проследить за жрецом, тот же возвратился к костру, где нагнулся, чтобы подобрать свою бутылку из-под лимонада и по кругу оросить его основание жидкостью. В воздухе завитал запах бензина. Старейшина поднёс к костру две мерцающих кокосовых скорлупки, и каждый из них взял по свече и зажёг огонь.

Пламя занялось медленно. По мере того как оно взбиралось по груде хвороста, ритм хлопков становился всё быстрее. Влажное дерево затрещало и выпустило первые языки огня. Жар поглотил вершину. Поднялся крик. Когда огонь взревел, Шторм почувствовал ветерок, обдувающий ему голую грудь, и услышал необыкновенно мощный, подобный циклону женский вопль. Жрец ходил взад-вперёд сквозь раскалённое облако жара, то и дело подливая жидкости в оранжевое пламя. Оно шипело и выстреливало клубами дыма, а он двигался от одной стороны костра к другой, отбрасывая в тумане синюю тень.

Отовсюду с окружающих деревьев донёсся скрежет когтей и хлынул поток проклятий – это бесновались демоны, изгоняемые в пустоту.

Завопило ещё несколько женщин. Завыли мужчины. Сами джунгли – и те орали, как муэдзин. Обнажённый Шторм лежал на спине, смотрел, как несётся ввысь столб тумана и дыма в сиянии колоссального костра, и ждал явления Ясного света, Мирных божеств, лика Отца-Матери, света Шести миров, проблесков дымчатого света ада и белого света Второго Бога, голодных духов, блуждающих в ненасытном вожделении, Богов знания и Гневных богов, суда Владыки смерти пред зеркалом кармы, наказания демонов и бегства в спасительную пещеру того чрева, которое вернёт его в этот бренный мир.

Его стихотворение взмыло вверх горсткой пепла. Вот как оно звучало:

ВЬЕТНАМ

Я купил у Дьявола пару «рэйбанов»

И зажигалку с надписью «Бар Тызо – 69»

Холодное пиво горячая тёлка виноват шеф больше не буду

Мужик эта «зиппо» уловила суть

Мужик когда я сойду в могилу я не хочу на небеса

Хочу просто лежать и глядеть в небеса

Мне бы только увидеть ебучего пидораса

Нет нужды класть меня туда

Включи газ в моей клетке

Я пью отраву

Подошли ко мне убийцу

Я пью отраву

У меня в кишках мёртвые бесы

Я пью отраву

Я пью отраву

Я пью отраву

И по-прежнему смеюсь

* * *

Дул пронизывающий ветер, полуденное солнце пригревало довольно-таки неплохо – хотя бы по меркам конца апреля; хотя бы по меркам Миннеаполиса. В погожий и сухой день она могла, не поёжившись, пройти четверть мили, присесть и отдохнуть всего с минуту, а потом пройти столько же, прежде чем снова остановиться на отдых. Машину она оставила на стоянке, а трость – в машине, прошагала три квартала до Миссисипи и пересекла реку по пешеходному мосту. Когда внизу проносились автомобили, мост подрагивал, и эта дрожь ощутимо отдавалась в голенях. Ломило оба колена. Что-то она разогналась не на шутку.

Завидев отель «Рэдиссон», она вышла на Келлог-стрит, чтобы перебраться на другую сторону, и тут её едва не сбил с ног грузовик, какой-то небольшой сдаваемый напрокат фургон для перевозки мебели: резко затормозил, не смог вовремя остановиться и обогнул её так близко, что красная надпись на кузове на полсекунды заполнила собою весь видимый мир. Она отпрянула, кровь в жилах забурлила – ещё бы не забурлить, когда ты на полшага от гибели…

Сумочку она уронила в сточную канаву. Бережно опустившись на одно колено и стараясь не испортить брючный костюм из полиэстера, внезапно вспомнила время, когда вопрос собственного выживания не интересовал её даже самую малость. О, то было славное время!

Джинджер ждала прямо у дверей кофейни среди горшков с папоротниками. Это была одна из тех женщин, которых все называют мамочкой, хотя она не старше других. Сколько уже миновало времени? Пятнадцать лет, а то и все шестнадцать. Столько уже прошло с тех пор, как Тимоти отправился на Филиппины, а Кэти устремилась следом за ним! Джинджер жила в окрестностях Миннеаполиса где-то с полдесятилетия – по правде сказать, жили обе, но до сей поры так и не удосужились встретиться.

– Могу ли я всё так же называть тебя мамочкой?

– Кэти!

– Мне надо сесть.

– С тобой все в порядке?

– Меня чуть не сбил грузовик. Я выронила сумочку.

– Только что? Но с тобой всё вроде бы в порядке…

– Запыхалась, только и всего.

Джинджер огляделась, ожидая, когда ей скажут, куда сесть. Она поправилась на тридцать фунтов.

Кэти сказала:

– Я бы тебя где угодно узнала.

– Ох… – вздохнула Джинджер.

– А вот обо мне так не скажешь.

– Что поделать, с возрастом никто не становится моложе. Да о чём это я! Просто рада тебя видеть, и… – Её черты исказила неискренность. Она не стала продолжать.

– Да уж, меня немножечко потрепало.

– А здесь совсем не многолюдно. Воскресенье.

– Давай где-нибудь вон там.

– Возле окна! Вид здесь никакой, но, по крайней мере…

– У меня около тридцати минут.

– По крайней мере, там светло. В смысле, видно хоть что-нибудь, – сказала Джинджер, – правда, за окном всё равно ничего интересного, кроме уличного движения.

– Я должна буду произнести речь.

– Речь? Где?

– Или выступить с комментариями. Тут по соседству будет какой-то концерт.

– Где по соседству?

– В отеле «Рэдиссон». В одном из конференц-залов.

– Значит, концерт. То есть там будут играть на фортепиано и тому подобное?

– Надеюсь, у них есть кофе без кофеина.

– Теперь кофе без кофеина везде есть.

Они заказали кофе без кофеина, а Джинджер попросила булочку с корицей и немедленно окликнула официантку, чтобы отменить дополнение к заказу. Официантка вынула кофейник из кофе-машины и подала к столу две чашки.

– Если не возражаете, – сказала Кэти, – можно мне немного натурального молока?

– Секундочку, – сказала официантка, ушла, и больше они её не видели.

– Что за концерт-то?

– Не знаю. Какое-то благотворительное мероприятие в пользу детских домов Макмиллана. Для вьетнамских сирот. Так что мне предстоит минута позора.

– А-а, действительно. Ты сочинила речь?

– Не совсем. Просто попыталась продумать – ну, то есть это же должно быть просто что-нибудь вроде: «Спасибо за ваши деньги, а теперь дайте нам ещё».

– О вечном, так сказать!

– Так что прости, что мы не можем нормально пообедать.

– Без проблем. Я сегодня иду с Джоном на спектакль на том берегу. Мюзикл. «Звуки музыки».

– О, знаю такой, хороший.

– Что верно, то верно.

– Я смотрела фильм.

– Только мне всегда казалось, что название у него какое-то глупое, – заметила Джинджер. – Потому что музыка – она ведь сама по себе уже звук, правда же? Можно было просто назвать его «Музыка».

– Об этом я как-то не задумывалась!

На столе рядом с чашкой кофе Джинджер покоился её ридикюль – маленький, из мягкой серой кожи. Она открыла его и протянула Кэти письмо.

– Прости меня, Кэти.

– Да ладно тебе. За что? Не вижу причины для извинений.

– Оно пришло в почтовое отделение в Оттаве и неделю пролежало там. Его нашёл Колин Раппапорт…

– Значит, ты по-прежнему состоишь в ВПС.

– По-прежнему? Я там навсегда!

– Как Колин?

– Думаю, у него всё в порядке, но на самом деле мы с ним особо-то не связываемся. Он вспомнил, что ты вернулась в Миннеаполис, и без звонка или какого-нибудь ещё сигнала просто взял и переслал письмо в наше отделение. Полагаю, он пытался найти твой номер телефона, но безуспешно. Есть множество женщин по имени Кэти Джонс, но он не знал твоей фамилии по мужу. Ты ведь всё ещё замужем?

– Всё ещё замужем. Он врач.

– Где работает? Частная практика?

– Нет. Скорая помощь при больнице Святого Луки.

– Думаю, здесь с этим получше, чем в Канаде.

– Почему?

– Не знаю. Я о том, что у нас получше с государственным здравоохранением, но вообще не знаю. Не понимаю я в этом ничего!.. Так как твоя фамилия?

– Бенвенуто. Ну а ты? Вы с Джоном всё ещё вместе?

– Ага. Думаю, здесь уже ничего не изменишь.

– Как это ужасно! Справляться о чьём-то муже и спрашивать: «Вы всё ещё вместе?»

– Твой не адвентист?

– Карлос? Нет. Он с головой ушёл в науку.

– О-о, Карлос! Бенвенуто!

– Он аргентинец.

– Что же ему ближе? В религиозном смысле.

– Он по уши в науке. Никакой духовной жизни в каком-либо виде.

– Ни разу не видела тебя в церкви. Куда ты ходишь? В смысле…

– Я больше не хожу на службу.

Повисло мучительное молчание. Кэти заметила на стенах множество картин. Абстрактная живопись. Это было арт-кафе.

– Ты что, утратила веру?

– Похоже, да.

Джинджер по-прежнему сохраняла то самое постоянно лукавое выражение лица, оттенённое страхом, – она всегда выглядела встревоженной и настороженной, на грани того, чтобы виновато всплакнуть, всегда искала возможности признаться, будто ненавидит себя (это впечатление было ложным, поскольку она относилась ко всем по-дружески).

– Может, ты и не утратила веру, Кэти. Может, утратила, но не совсем. Наш пастор говорит, что самый здоровый дух у того, кто прошёл через духовное осушение. Но ведь церковь может помочь даже при духовном осушении. Вернее, именно при нём-то она больше всего и помогает, не правда ли? Почему бы нам не сходить на службу в следующую субботу? Давай со мной.

В лице у неё действительно было что-то чудесное – вдохновенное, решительное, увлекающее за собой.

– Прошло много лет, Джинджер. Я просто не чувствую тяги.

– Всё равно давай сходим.

– По-моему, я никогда её и не чувствовала. По-моему, я ходила на службу только из-за Тимоти.

– Тимоти-то её определенно чувствовал! Прямо-таки светился от этой тяги! А она захлёстывала всех вокруг и поднимала нас, как будто приливной волной!

– Знаю, – вздохнула Кэти. – И всё-таки…

За соседним столиком сидела старуха и ещё какая-то женщина среднего возраста – мать и дочь, как предположила Кэти; старуха-мать что-то монотонно бубнила, а дочь слушала в пропитанном ненавистью молчании. Кэти разобрала отдельные слова: «и… но… так что…»

– Ну что ж, – протянула Джинджер, – короче говоря, – указала она на письмо у тарелки Кэти, – в общем, Колин переслал его в Сент-Пол. Ну а я по-прежнему живу в Сент-Поле.

– А я – в Миннеаполисе.

– Сколько ты уже преподаёшь в сестринском колледже?

– Года четыре, нет, пять… С семьдесят седьмого. В октябре прошлого года было пять лет.

– Это был твой друг?

– Кто?

– Бене…

– Ой!

На белом конверте, плотно набитом, должно быть, несколькими страницами, правый угол которого облепляли разноцветные марки, стоял обратный адрес: Малайзия, г. Куала-Лумпур, тюрьма Пуду, У. Бене. Она осторожно вскрыла его. Вот вырезка из газеты: фотография какого-то мужчины в наручниках. Не тот ли это канадец, Уильям Френч Бене, которого недавно осудил малазийский суд? Приговорил к повешению за торговлю огнестрельным оружием? Канада опротестовала приговор. А потом его повесили. Ей написал заключённый, осуждённый, вот его письмо. Заключённым даются всевозможные адреса, контактные данные какой угодно благотворительной организации, какой угодно канат, чтобы утопающий за него ухватился, но вот как к нему попало имя Кэти Джонс? Письмо и правда состояло из нескольких – даже, лучше сказать, из многих – исписанных вручную страниц из блокнота, а в середине – снимок четыре на шесть дюймов: несколько десятков людей и всевозможных тюков с самой невообразимой поклажей вокруг филиппинского джипни со снятым задним колесом. На каждом лице – улыбка, каждую грудь распирает от гордости, как будто они – охотники и завалили несчастную машину копьями.

«Когда-то давным-давно», – начиналось письмо…

Дорогая Кэти Джонс!

Дорогая Кэти!

Дражайшая Кэти!

К её ладоням, стопам и щекам хлынула кровь, как будто она погрузила их в горячую воду: то же самое чувство Кэти испытала двадцать минут назад, когда её чуть было не размазал по асфальту мебельный фургон.

Когда-то давным-давно была война…

Она отложила письмо. Окинула взглядом ресторан.

– Ты в порядке?

Взяла страницы и сложила их вокруг снимка.

– Там что-то плохое?

– Мамочка…

– Да?

– Ты помнишь Тимоти?

– Что?

– Ты помнишь Тимоти? Прямо вот хорошо-хорошо?

– Конечно же да, – сказала Джинджер. – Я часто о нём думаю. Знакомство с ним меня изменило. Он делал этот мир лучше. Я и раньше всегда так говорила. Он и правда делал этот мир лучше.

– Мне уже давно не попадается никто, кто бы знал его. Никогда.

– Я хотела сказать, что сожалею о Тимоти. Я написала тебе сразу после того, как обо всём узнала, но вот мы встретились лично, и… знаю, прошёл довольно долгий срок, все эти годы, но…

– Спасибо.

– Это был выдающийся молодой человек.

– У меня не осталось воспоминаний о нём.

– Ох!

– Раньше воспоминания возникали как укусы пчёл – ай! – словно из ниоткуда, а теперь их нет. Но иногда на меня накатывает такое непреодолимое, вот настолько непреодолимое чувство…

– Понимаю… Или нет.

– Оно сжимает в кулак моё сердце, дёргает, как собака за поводок, и шепчет: «Ну давай же, ну пойдём!»

– Что ж, думаю, это… ну… в каком-то смысле понятно. И…

– Я, наверно, недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы так говорить, а?

– Нет, Кэти! В смысле – да, говори…

– Прости, – сказала Кэти.

– Конечно. Конечно. Конечно.

Пробираясь в дамскую комнату, она поставила сумочку у одной из раковин и плеснула водой в лицо – благодаря Господа за то, что не пользуется косметикой. Посмотрелась в зеркало. На кафеле у стекла читался обрывок фломастерного граффити:

электронная малышка

c увлечением дурным

В туалете воняло. Во Вьетнаме повсюду лились кровь и гной, но все они исходили от Господа, от Господней обезличенной скверны. Здесь же, в общественной уборной, в нос ударял запах чужих физиологических отправлений, и в этом было нечто чужеродное.

Она заперлась в кабинке и села, разложив письмо на коленях. Теперь бы заставить себя его прочитать… Чувствуя, как в горле формируется комок, развернула страницы:

1 апреля 1983 г.

Дорогая Кэти Джонс!

Дорогая Кэти!

Дражайшая Кэти!

Когда-то давным-давно была война.

Была в Азии когда-то война, среди многих трагедией которой было и то, что последовала она за Второй мировой войной – войной наших дней, которая каким-то образом сумела то ли сохранить, то ли возродить некоторую толику славы и романтики прежних войн. Однако эта азиатская война не породила ничего романтического, кроме адских мифов.

Среди обитателей тех мест, которым суждено было исказиться до неузнаваемости – до того даже, или в особенности до того, что они перестали узнавать себя сами, – были одна юная вдова из Канады и один молодой человек из Америки; человек этот попеременно считал себя то Тихим американцем, то Гадким американцем, не желая быть ни тем, ни другим, а желая вместо этого быть Мудрым американцем или Добрым американцем, но в конце концов лицезрел своё превращение в Настоящего американца и, наконец, попросту в Ёбаного американца.

Этот молодой человек – я. Меня зовут Уильям Бене. Ты знала меня как Шкипа. В последний раз мы встречались в Южном Вьетнаме, в местечке Каокуен. Я по-прежнему ношу усы.

После того, как я уехал из Вьетнама, я бросил преступников огромных масштабов, на которых работал в которым служил, когда познакомился с тобой, и начал работать на бандитов помельче. Паршивый график и никакого социального пакета, но попроще в этическом плане. Да и ставки поочевиднее. Благоденствуй себе, пока тебя не схватят за шкирку. Тогда ты теряешь всё.

Чем я занимаюсь? Да всем по чуть-чуть. Провожу контрабанду. Пушки и всё такое. Однажды я угнал целое грузовое судно и продал его в Китай (в каком конкретно городе я его продал, написать не могу, ибо кое-кто наш горячо любимый достославный надзиратель Шаффи, вероятно, читает всю мою корреспонденцию до того, как она уходит по адресатам). Грузовое судно! Но в основном я всё-таки по оружию.

Вот это-то всё и довело меня до местной куала-лумпурской каталажки. В Малайзии это уголовное преступление – так постановило то же самое правительство, которое закупает оружие у Америки. Все мы одним миром мазаны, но, как я уже сказал, с моего конца подзорной трубы все этические вопросы выглядят яснее. Или, как кто-то сказал кому-то: у меня есть один корабль, и меня называют пиратом; у тебя есть целый флот, и тебя называют императором. Никак не вспомню, кто именно.

Короче говоря, с тех пор, как ты узнала меня как Бене, я жил под десятком псевдонимов, ни один из которых не был выдан мне государством. Вёл весёлую и разгульную жизнь, жизнь настоящего авантюриста, и с самого начала был готов к тому, что она окажется недолгой. Когда я отбуду в мир иной, а случится это скоро, я не буду ни о чём сожалеть или каяться. В любом случае, как говаривал мой дядюшка, ни одно приключение не приносит удовольствия, пока не закончится. Или это ты мне говорила? В общем, это приключение подошло к концу. Кое-что из того, что я пишу, является самообманом и пустой бравадой, но по большей части это правда. На самом деле, если это письмо когда-нибудь до тебя дойдёт, с прискорбием сообщаю, что меня уже повесили повешали… или всё-таки повесили? Должен кто-нибудь уже решить раз и навсегда, повесили меня или повешали…

В городе Себу на Филиппинах у меня есть жена гражданская жена – и трое детей. Как-то оно само собой так получилось. Думаю, она сказала бы то же самое. Но, по-моему, детей своих я по-настоящему люблю. Милые детки, подростки. Давненько же я их не видел… В Себу мне стало жарковато в юридическом смысле этого слова, а она не захотела перебираться в Манилу. Любит свою дальнюю родню и всё такое, никак не может её бросить. Зовут её Кора Ын.

Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, то дни твоих разъездов давно миновали, но всё же если тебя каким-нибудь ветром занесёт в те края, загляни в «Чудесную лавку Ына» рядом с доками, попроси позвать Кору и передай ей привет.

Начальник тюрьмы сказал мне, что сегодня приедет канадский консул и я смогу передать с ним для отправки по почте любые письма. Мы с мистером консулом друг друга на дух не переносим, и вообще-то я не позволяю ему меня навещать, но он всё равно должен ко мне заглядывать, особенно в мои последние деньки, хотя бы затем, чтобы держать фасон перед журналистами. Итак, я думаю, это письмо будет отправлено завтра, так что прими привет и прощание от (надеюсь, надеюсь) старого друга.

Держат меня здесь с 12 августа. Сегодня 1 апреля, День дурака – подходящий день, чтобы положить конец этому затянувшемуся фиаско, но на самом-то деле моя казнь назначена на 6 апреля. Я так долго ждал, чтобы написать, для того, чтобы не оставалось много времени сидеть сложа руки и гадать, добралось ли письмо до тебя и ответишь ли ты.

Только что поужинал. А теперь начну шестидневный пост и взойду на эшафот, вкусивши одной лишь духовной пищи. Ты спросишь, какой же была последняя трапеза осуждённого на смерть? Да как всегда, рис в чём-то вроде рыбной похлёбки и две булочки. Bon appetit!

Кэти, мне кажется, я любил тебя. Такого у меня никогда не происходило ни с одной другой женщиной. Воспоминания о тебе я забираю с собой. И благодарю тебя в ответ.

С любовью,

Шкип.

2 апреля

Вчера вечером надзиратель приходил обратить меня к Христу и забрать мою почту, но я не отдал ему этого письма. Думаю повременить несколько дней. Кажется, мне ужасно не хочется…

В туалет кто-то вошёл. Она узнала голос старухи, сидевшей за соседним столиком.

– Юджин сказал, от чего у него сын умер?

– У Юджина никогда и не было сына.

– От сердечного приступа?

Кабинка в двух дверях от неё с грохотом открылась и захлопнулась. Кэти посмотрела на часы. Она опаздывала. Сложила страницы в сумочку и встала, чтобы пройти мимо старухи, которая стояла у зеркала, наклонив голову, и смотрела в пол.

Вернулась, нашла Джинджер, извинилась и ушла.

Кэти направилась к отелю «Рэдиссон» с видом на реку, первая дверь за углом, и в вестибюле огляделась в поисках мероприятия «Детских домов Макмиллана». Как она поняла, торжество то ли предназначалось для юных девушек, то ли посвящалось юным девушкам, то ли было как-то связано с юными девушками, потому что в холле таковых присутствовало много – причём очень юных, лет двенадцати-тринадцати, всех как на подбор хорошеньких, порывистых и легкомысленных, ярко накрашенных, как будто для сцены, причём эта подчёркнутая красивость как бы ещё сильнее акцентировала их недостатки: кривые ноги, заниженные талии, бёдра в пятнах и пупырышках, торчащие из-под коротеньких юбочек – вероятно, из-за того, что в помещении было зябко.

Следуя указаниям на медной табличке у лифтов, Кэти прошла через холл и до конца длинного коридора, а там за столом сидела женщина с двумя коробками из-под обуви. Из-за открытых двустворчатых дверей зала доносился усиленный микрофоном добродушно-монотонный говор человека, читающего речь с листа.

– Вы на модный показ «Макмиллана»?

– Отлично. Я попала куда надо.

– От А до Л или от М до Я?

– По-моему, мне надо найти миссис Рэнд. Я должна буду говорить со сцены.

– Так… миссис Кио внизу.

– По-моему, с миссис Кио я не знакома. По-моему, я общалась с миссис Рэнд.

– Миссис Рэнд сейчас на подиуме.

– Как думаете, можно мне просто войти и сесть?

Женщина сказала:

– Ой. – Похоже, с такого угла она ситуацию не рассматривала. – Скоро будет антракт.

– Или могу поймать её в антракте. А пока просто здесь где-нибудь посижу. – За исключением стула женщины и стола, никакой мебели поблизости не было. – Или побуду в холле. Через несколько минут попробую снова.

– Если вас устроит. Если не возражаете. Вы уж меня извините…

– Нет, – пробормотала она униженно; щёки её пылали, – я опоздала. Это вы меня извините.

В холле она села в кресло, обитое бурой кожей с медными заклёпками, и открыла сумочку.

2 апреля

Вчера вечером надзиратель приходил обратить меня к Христу и забрать мою почту, но я не отдал ему этого письма. Думаю повременить несколько дней. Кажется, мне ужасно не хочется прощаться. К Христу обратить меня тоже не удалось.

Когда-то я считал себя Иудой. Но это вовсе не так. Я тот юноша из Гефсимании, тот самый, что был там в ночь, когда арестовали Иисуса, тот левый чувак, который выскользнул из своего одеяния, когда его схватила толпа, и «нагой убежал от них».

По-моему, тебя занимает понятие ада. Помню тебя как своего рода знатока по этому вопросу. По Данте девятый круг ада предназначен для предателей:

родных,

родины и единомышленников,

гостей,

благодетелей и величества божеского и человеческого;

я предал:

родных – из преданности величеству,

величество – из преданности родине,

родину – из преданности родным.

Преступление моё заключалось в том, что я позволил себе обо всём этом думать. Убедил себя, будто могу выступать в роли третейского судьи в отношении идеалов, которым я предан.

В конце концов из-за многократной перетасовки этих идеалов мне удалось предать я изменил всему, во что я верил.

Приходится воздерживаться от того, чтобы записывать каждую мелочь. Чувствую, что мог бы записать каждую мыслишку и описать каждую молекулу этой камеры и каждый миг своей жизни. Времени у меня предостаточно. У меня в распоряжении целый день. Но зато ограниченное количество бумаги и, возможно, твоего Но зато совсем немного бумаги и совсем немного веры в твоё терпение, так что на этом обуздаю-ка, пожалуй, полёт мысли.

3 апреля

Сегодня утром повесили… повешали… короче говоря, вздёрнули на виселицу одного типа – какого-то главаря китайской банды. Делают это прямо здесь, во дворе тюрьмы, тюрьмы Пуду, неподалёку от центра Куала-Лумпура, примерно в сотне ярдов от того места, где сижу я, но из моей камеры виселицы не видно. Камеры через проход получают полный обзор. А вот осуждённые ребята – нет. Нас держат по другую сторону здания. Если подтянуться, то можно до уровня подбородка, то через оконную решетку можно разглядеть крыши домов через улицу. Первый раз, когда я взгляну на эшафот, будет и последним.

Сейчас бьют палками (это предварительное наказание), но воплей мы не слышим. По крайней мере, я не слышу ничего. Сегодняшний парень стал четвёртым, кто угодил в петлю с тех пор, как в августе прошлого года сюда заехал я. Полагаю, он получил по заслугам – даже избиение палкой. Эти китайские бандиты – люди мерзкие, гнусные и подлые.

Может, я и скрываю свой страх. Не хочу показаться легкомысленным. А хотя, может, и хочу, из чистой нервозности, только не хочу, чтобы ты подумала, будто я влезу в петлю с легкомысленным отношением. Вот и всё, мне осталось всего три дня. Я умираю. На пустой желудок. Без последней трапезы, но с молитвой неверующего на устах. Если ты всё ещё веруешь, Кэти, то помолись за меня. Помолись за меня, если всё ещё веруешь.

4 апреля

В Южном Вьетнаме я думал, что меня оставили не у дел. Перевели туда, где я мог бы посидеть и подумать о войне. Но на войне нельзя остаться не у дел, а ещё на войне нельзя думать, ни за что нельзя думать. Война – это прямое действие или смерть. Война – это прямое действие или трусость. Война – это прямое действие или предательство. Война – это прямое действие или дезертирство. Улавливаешь суть? Война – это прямое действие. Размышление ведёт к измене.

Дядя рассказал мне однажды, что как-то раз видел, как один солдат бросился на ручную гранату. Как думаешь, подумал он сперва, этот парень? Нет. Храбрость – это прямое действие. Размышление – это трусость.

Солдат выжил. Хреновина Граната эта оказалась бракованной. Впрочем, бьюсь об заклад, потом он об этом случае думал, и не один раз. Среди людей, которых он хотел спасти и спас бы, если бы подорвался, был мой дядя. Дядя Фрэнсис выжил в ту ночь, но в конце концов и его унесла война. На протяжении многих лет до меня доходили слухи об обратном, но он, старый дядюшка Фрэнсис, был из тех ребят, что сами порождают слухи. У него по меньшей мере три могилы, о которых я слышал, а может, и больше, если бы я удосужился порасспрашивать. Но я-то знаю наверняка: он мёртв и похоронен в Массачусетсе.

Я – дядин наследник. После того, как он умер, его дух вселился в меня. Умер он вскоре после того, как я видел тебя, Кэти, в последний раз. По-моему, всего через несколько месяцев.

Думаю, ты с ним как-то раз даже встречалась. Ты назвала его старым плутом. Он был из тех ребят, которые выглядят так, будто состоят из небольших булыжников, самый крупный из которых находится посередине. У него были седые волосы, стриженные ёжиком. Помнишь эту причёску? А дядю моего помнишь? Такого человека забыть нелегко. Он говорил: «Легче добиться прощения, чем разрешения», «При возникшей возможности не сомневайся», «Сожалей не том, что сделал, а о том, чего не сделал», и тому подобное. Но вот он умер, и его дух вселился в меня. Имелось некоторое сомнение в том, действительно ли он скончался, но не с моей стороны. Будь он жив, его дух в меня не вселился бы.

Пожалуйста, не думай, будто я впадаю в мистику. Когда умирает кто-то из близких тебе людей, а я думаю, это не такой уж уникальный опыт, прямо скажем, довольно заурядный – так вот, в этом случае вполне нормально начать замечать, как они на тебя повлияли, а возможно, и начать потворствовать поощрять это влияние, давать ему раскрыться по полной. Чтобы они продолжали жить наши наставники продолжали жить в нас. Вот о чём тут речь. Вовсе не об одержимости духами предков или чём-то в этом роде.

5 апреля

Остаётся Бог.

Я в опасной близости от того, чтобы отказаться от прощения. Умереть в нераскаянии из-за гнева на самого себя. Умереть без молитвы на устах. Четырнадцать лет прожил я без молитвы. Четырнадцать лет переходил на другую сторону улицы всякий раз, когда думал, что моя тень может невзначай упасть на церковную стену.

Знаю: если помолишься за меня

Твои молитвы коснутся Бога

И Бог коснётся моего сердца

И тогда я раскаюсь

Думаю, меня потянуло к тебе, потому что ты была вдовой – как моя мама. Ребёнок одной вдовы, любовник другой. Ты меня пугала. Своей страстью и своей верой. Своим горем и трагедией. У моей мамы это всё тоже было, но завуалированное и деликатное. Вот я и сбежал от вас, девчонки, – от обеих. А кроме того, не отвечал на твои письма. Ну и вот тебе, пожалуйста, письмо от меня, на которое тебе уже никогда не ответить.

Ладно…

Ладно, Кэти Джонс. Наш забавный маленький надзиратель стоит у меня над душой и ждёт этого письма. Последний шанс успеть на почтовый поезд. Ну а завтра утром я отчаливаю.

Господин надзиратель, если вы это читаете, au revoir![141]

И тебе тоже. Au revoir, Кэти Джонс!

Если бы мне пришлось пройти через всё это заново, я бы не стал сбегать.

С любовью,

Шкип.

Да, она помнила этого дядю. Он впечатлял с первого взгляда. При виде него на ум сразу приходило слово «доблесть» – слово, которого она не применяла ни разу в жизни. Опасный тип, но не для женщин и детей.

Шкипа она помнила так же смутно. Скорее мальчик, чем мужчина. Он шутил, юлил, притворствовал, лгал, не давал вспомнить ничего определённого. Это его нынешнее представление о себе – даже при том, как разрывалось у неё сердце, Кэти не до конца верила письмам.

Она снова взглянула на фотографию, на которой несколько десятков филиппинцев окружали застрявшее джипни, и почувствовала себя очень тронутой – даже сильнее, чем газетной фотографией Шкипа, его чумазым выцветшим лицом, его искалеченным высокомерием и жалостью к себе; сильнее, чем если бы он прислал из той, дамулогской эпохи свой портрет, её портрет или их совместное фото.

Кэти сложила всё обратно в сумочку и села с закрытыми глазами. Она почти не помнила, как попрощалась с Джинджер. Неужели она повела себя столь нелюбезно?

– Вы миссис Бенвенуто?

Это была билетёрша – стоя она казалась немногим выше, чем сидя.

– Да.

– Простите, я вас не узнала.

– Всё нормально.

– Сейчас антракт. Миссис Рэнд, вероятно, в подвале. В гримёрке.

– Сейчас подойду.

Кэти двинулась по выложенному плиткой гулкому коридору, думая о гангстерских фильмах и «Последней миле»[142], и женщина привела её к двери неподалёку от больших дверей, ведущей в зал, и ниже на один лестничный марш. Трепетали стены, повсюду носились юные модели в оболочках своих опьянённых молодостью тел, не обращая ни малейшего внимания на смотрительницу, которая гонялась за ними с криком: «Девочки!.. Девочки!.. Девочки!.. Девочки!..» Кэти вошла в большую комнату с низким потолком. Здесь позировали милые модели. Из фотоаппаратов выпархивали птички. Сами девушки, как птички, то выпархивали наружу, то впархивали в кабинки, сооружённые из перегородок на колёсиках.

– Миссис Кио, – окликнула её провожатая, и смотрительница девочек махнула рукой и подошла. – Это миссис Бенвенуто.

– Извините за опоздание.

– Да мы все тут опаздываем! Я и тому рада, что вам удалось до нас добраться. Сейчас скажу миссис Рэнд. Если хотите посидеть в зрительном зале – вы же не против? – если просто подождёте в кресле, она вызовет и представит вас после того, как расскажет о «сиротском рейсе». У нас здесь парочка девочек с одного рейса – с того самого, вашего рейса. Три девочки.

Она имела в виду эвакуационный рейс из Сайгона – авиакатастрофу, из-за которой у Кэти сломались ноги. Сорок выживших улетели более поздним рейсом. Лишь несколько детей получили приёмных родителей в США, а трое – очевидно, здесь, в Миннеаполисе.

– Трое из тех сирот?

– Да! Этакая встреча бывших однокашников. Ли… где же Ли? Она же не одета! Девочки! – воскликнула миссис Кио.

Кэти покинула её, не попрощавшись, потому что мимо них к двери с надписью «Выход» через большую комнату только что прошла девушка, в облике которой перемешались европеоидные и монголоидные черты, и Кэти почувствовала, что просто обязана на неё взглянуть. Она проследовала за девушкой наружу и вверх по бетонным ступеням, та же, взойдя по ним, одиноко прислонилась к стене дома в переулке. Слегка отодвинулась в сторону, пропуская Кэти. Кэти вышла вперёд девочки на два шага, перед ней открылся вид на реку с одного конца переулка и на улицу – с другого. Ей показалось, что она узнала эту юную евразийку, а может, и амеразийку – в то страшное утро ей было не больше четырёх или пяти; показалось, что вспомнила, как та стояла на своём сиденье, вспомнила её необычно длинные ноги, округлые глаза и волосы каштанового оттенка. В то утро Кэти посадила одну из своих подопечных прямо рядом с собой в верхнем отсеке самолёта – в счастливом отсеке. Многие из её собственных воспитанниц разместились на верхней палубе, и потому уцелели. Она усадила в салон своих детей, помогла с погрузкой чужих, покинула самолёт, чтобы отправиться обратно в Сайгон, но в последнюю минуту ей предложил своё место какой-то знакомый из посольства, который решил пока не улетать, – имя его стёрлось из памяти, так как больше они ни разу не видели друг друга, а он по сей день, вероятно, думал, будто она приняла смерть за него, – и она ухватилась за этот шанс, но не для того, чтобы избежать падения, а чтобы помочь, чтобы принести какую-то пользу, чтобы облегчить ужас крошечных пилигримов. Она даже не знала места назначения. Вероятно, они летели в Австралию… Летели, но не долетели. Путешествие этого ребёнка в конце концов закончилось в Сент-Поле. В двухдюймовых каблуках, синей юбке и жёлтой футболке, тесно охватывающей спортивный бюстгальтер, напомаженная и накрашенная тушью для ресниц, походила она на малолетнюю проститутку, высокомерную и замкнутую, а каштановые волосы вились на ветру, который задувал в переулок через улицу и летел себе дальше в сторону Миссисипи. Девушка открыла сумочку, нашла пачку сигарет и зажигалку. Надув щёки, прикрыла пламя рукой и закурила сигарету с фильтром. Выдохнула, и облако дыма, появившееся у неё из губ, тут же унёс ветерок.

Кэти снова проскользнула мимо девушки и спустилась по лестнице. Пробралась через бедлам, творящийся в подвале, и вышла в зрительный зал наверху – достойное место для публичных мероприятий, с подушками на жёстких креслах и крутым подъёмом, хотя стены и отзывались на звуковой сигнал негромким эхом, а микрофон издавал пронзительный свист и треск. Вторая половина мероприятия уже началась. В зале было темно, но сцену освещали огни, и подойти к ней не должно было составить труда. Многие места так и остались пустыми. Чтобы не маячить, Кэти заняла первое же свободное место в проходе. На подиуме стояла дородная дама с крупной челюстью и тугим узлом седых волос – предположительно, миссис Рэнд; одета женщина была во всё розовое и говорила о сиротах. Очевидно, миссис Рэнд несколько задержалась, и теперь отклонилась от заготовленного текста, отважно неся отсебятину. Она говорила о «сиротских рейсах», которые подарили новую жизнь столь многим детям в самые последние часы той ужасной-ужасной войны, о рейсе № 75, с которым летела Кэти и который злой рок низверг на землю, как дракона; тут Кэти подумала, конечно же, не в первый раз, что на войне было нечто помимо одного лишь беспросветного ужаса. Война давала ощущение, поначалу жуткое, а в конце концов опьяняющее, будто уже в следующий миг вот-вот произойдёт что-нибудь диковинное, волшебное, потрясающее, будто из ткани этого вдоха вот-вот вырвется сама смерть, сбросит маску и неожиданно окажется союзницей; Кэти оплакивала неумолимый ход времени, сидя в самолёте «Си-5-эй Гэлакси», когда тот врезался в рисовые чеки, внезапно оказавшиеся твёрдыми, как скала, и слыша, как алюминиевый фюзеляж разлетается на острые, как мечи, осколки, – тогда она жалела только детей вокруг себя и печалилась только о том, что так и не сумела отнять их у войны; тогда сломанные ноги означали не шок или боль, а только горечь от того, что она не может помочь остальным. Миссис Рэнд представила публике трёх девочек с рейса № 75, в том числе амеразийку Ли: все они были в аозаях[143] и расклёшенных атласных брюках, прошествовали друг за дружкой сначала до левого края сцены, а потом до правого, неотразимо застенчивые и уравновешенные, духи, трепещущие в плотской оболочке, а после расселись по складным стульям так, чтобы была видна их обувь – чёрные туфли-лодочки на двухдюймовых шпильках. Миссис Рэнд повествовала о крушении самолёта, случившемся, по её словам, восемь лет назад почти что день в день (впрочем, по правде говоря, она промахнулась на месяц), – к её великому сожалению, одной из самых страшных авиакатастроф в истории: более чем половина из трёхсот детей и взрослых на борту – почти все из них, находившиеся в нижнем, грузовом отсеке и в большинстве своём младенцы до двух лет, отправились прямо в рай. Неисправность механизма. Кэти ещё не один год потом считала, что их сбило ракетой. Миссис Рэнд знала об этом несчастном случае больше, чем сама Кэти, и в красках расписывала последние несколько секунд, когда самолёт раскалывался на объятые пламенем куски, которые шипели, утопая во влажных рисовых чеках, в клубах дыма от горящего топлива. Кэти при ударе, должно быть, зажмурилась. Она помнила только звуки, в основном звук лопающегося металла – громогласную непереводимую фразу из множества скрежещущих согласных, шероховатых гортанных и величавых гласных, всех, каких только можно – А, Е, И, О, У: назойливую, ошарашивающую, гигантскую. Затем наступила всеобщая чёрная тишина, разрываемая мольбами, воплями и рыданиями, в том числе и её собственными. А ещё – детским смехом.

Девочки покинули сцену под тихие аплодисменты. Миссис Рэнд говорила о «Доме Макмиллана» и его усердных трудах, его прекрасных отношениях с правительством Вьетнама. Вместо того, чтобы слушать, Кэти готовилась к собственному выступлению: приятно видеть так много людей в зале, такого рода усилия требуют большего, чем одни только частные пожертвования, поэтому – государственные гранты и законодательство, поэтому – ваши конгрессмены, ваши сенаторы, а прежде всего – ваши сердца, подарить надежду на новую жизнь, громадная благодарность… нет, не так, основная тяжесть – на частных жертвователях, ежегодные издержки на почтовые расходы только для одного отделения могут составлять… прокорм одного голодного рта в течение года может превышать… нет, не рта, одного ребёнка, правильное питание для всего одного из этих славных деток может стоить около… здания и помещения, образование, ваша щедрость… нет, лучше так – образование как путь к выходу из бедности, ваша чистосердечная щедрость… нет, лучше так – кров, еда и тепло для юных тел, образование как путь к выходу из бедности, настоящая надежда на жизнь, которая только начинается, всё зависит от вашей непоколебимой, чистосердечной щедрости… или просто непоколебимой… Или просто чистосердечной… И да, жертвенность. Да-да, это я вам. Я не только о добросердечной щедрости таких людей, как мы с вами, леди и джентльмены, но и о нашей непоколебимой жертвенности. Сойдёт, пожалуй… Справа от неё в полумраке сверкнуло кольцо на пальце некоего джентльмена, подпирающего щёку рукой. Он закрыл глаза. Некоторые из мужчин ради этой пытки, возможно, впервые в сезоне отказались от партии в гольф. В лицах сидящих рядом женщин она видела живой интерес людей, старающихся не заснуть. Вот какой-то маленький мальчик глубоко засунул палец в ноздрю – да так и застыл, не предпринимая дальнейших действий. Сцена перед Кэти сплющилась, утратила какое-то одно из своих измерений, и по её поверхности заструился бессмысленный шум. Что-то назревало. Текущий момент, само его переживание казалось всего лишь тончайшей кисеёй, наброшенной на реальность. Она сидела в зрительном зале и думала: у кого-то здесь рак, у кого-то разбито сердце, у кого-то погрязла во грехе душа, кто-то ощущает себя голым и чужим, думает, что когда-то знал, куда идти, но никак не может вспомнить, чувствует себя беззащитным и одиноким, У одних в этом зале переломаны кости, у других сломаются рано или поздно, кто-то подорвал себе здоровье, поклонился собственной лжи, оплевал свои мечты, отвернулся от своих истинных убеждений – да-да, всем этим людям будет даровано спасение. Всем будет даровано спасение. Всем будет даровано спасение.

Примечания

1

Тямпуй – сушёный и засоленный плод одной из разновидностей сливы, растущей в Юго-Восточной Азии. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Хоахао – ответвление буддизма, возникшее в 1939 году в южновьетнамской деревне с таким же названием. С самого возникновения отличалось радикализмом и склонностью к вооружённой борьбе.

3

Четыре благородные истины – базовые принципы буддизма, сформулированные буддой Шакьямуни: существует страдание; существует причина страдания – желание; существует прекращение страдания – нирвана; существует путь, ведущий к прекращению страдания, – Восьмеричный путь.

4

Хукбалахап – вооружённое крыло Коммунистической партии Филиппин, с 1942 по 1968 год вёдшее в джунглях острова Лусон партизанскую борьбу сначала против японских оккупантов, а затем против американского империализма и либерально-олигархического правительства Филиппин, которое было признано ими нелегитимным.

5

Перевод И. Бернштейн.

6

Амок – внезапное психическое помешательство, характеризуюшееся агрессией и беспричинными нападениями на людей.

7

Б. Шоу, «Пигмалион», перевод П. Мелковой и Н. Рахмановой.

8

Кнут Рокне (1888–1931) – американский футболист и футбольный тренер норвежского происхождения, работал при частном католическом университете Нотр-Дам-дю-Лак в штате Индиана.

9

«Летающие тигры» – неофициальное название американского добровольческого военно-воздушного подразделения, воевавшего в 1941–1942 гг. в Азии на стороне Китайской Республики.

10

«Патет Лао» («Лаосское государство») – общее название военно-политических сил социалистической ориентации в Лаосе в 1950–1970 гг. Вели борьбу с французскими колонизаторами, затем участвовали в гражданской войне в Лаосе – правительству Лаоса, в свою очередь, оказывали поддержку США.

11

«Гелиос, сувенир, загадка, лис» (фр.)

12

Здесь и далее пер. с древнегр. под общей редакцией А. В. Добровольского.

13

Limbo Rock – популярная песня шестидесятых годов, наиболее известна в исполнении Чабби Чекера.

14

[Его] здоровье! (Исп.)

15

Уайетт Эрп – знаменитый американский страж закона и игрок в карты времён освоения Дикого Запада. К концу жизни отрастил пышные усы.

16

Венгерское восстание – вооружённый мятеж против просоветского режима в Венгерской народной республике в октябре – ноябре 1956 года.

17

Битва при Аламо – самое известное сражение в войне между Мексикой и Техасской республикой. При осаде мексиканскими войсками миссии Аламо почти весь техасский гарнизон был уничтожен, однако начиная с этой битвы в войне наметился перелом на сторону Техаса.

18

Эрл Уоррен – председатель Верховного суда США в 1953–1969 гг., глава комиссии по расследованию убийства президента Кеннеди.

19

Ричард Рассел – высокопоставленный сенатор-демократ, также принимал участие в расследовании убийства Кеннеди.

20

Аллен Даллес – знаменитый американский дипломат и разведчик, глава ЦРУ в 1953–1961 гг., позднее также принимал участие в расследовании убийства Кеннеди.

21

Дзори (яп.) – обувь с плоской подошвой типа вьетнамок, удерживаемая на ноге с помощью узких полосок из кожи, резины, мочала и т. п., распространённая в Юго-Восточной Азии.

22

Дату – титул, означающий на Филиппинах вообще любого правителя, в данном случае – старейшину общины.

23

Джипни – вид маршрутного такси на Филиппинах, переделанного из американского военного джипа.

24

Барангай – наименьшая единица административного деления на Филиппинах, округ, район или сельская община.

25

Матф. 27:5, точная цитата: «И, бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился».

26

Деян. 1:18.

27

Иоиль 2:30, точная цитата: «И покажу знамения на небе и на земле: кровь и огонь и столпы дыма».

28

См. Римлянам 8:14–16. «Ибо все водимые Духом Божиим – сыны Божии. Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: „Авва, Отче!“ Этот самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божии».

29

Банановый кетчуп – филиппинский фруктовый соус, изготовляемый из бананов, сахара, уксуса и специй. Появился на Филиппинах во времена Второй мировой войны из-за недостатка привозных томатов, тогда как местное производство бананов оставалось на сравнительно высоком уровне.

30

Puti ug itlog – реально существующее себуанское выражение, букв. «белые, то есть отсутствующие, яйца» – немужественный, трусливый человек.

31

Боло – распространённый в Юго-Восточной Азии крупный нож с широким лезвием, схожий с мачете.

32

Хотите, поговорим по-французски? (Фр.)

33

«Гадкий американец» (The Ugly American, 1958) – политический роман Юджина Бердика и Уильяма Ледерера о деятельности дипломатического корпуса США в Юго-Восточной Азии.

34

«Тихий американец» (The Quiet American, 1955) – роман английского писателя Грэма Грина, критикующий внешнюю политику США во Вьетнаме.

35

Муу-муу – одежда гавайского происхождения вроде сарафана свободного покроя, свисающая с плеч.

36

Адобо – блюдо филиппинской кухни, свинина, тушенная с уксусом, соевым соусом и приправами.

37

Отпускаю тебе грехи твои. (Лат.)

38

Послание к Филиппийцам 2:1.

39

Лк. 23:39–41.

40

Бангка – традиционная филиппинская долблёная лодка с противовесом.

41

YMCA (Юношеская христианская организация) – международная волонтёрская организация для военнослужащих.

42

Во время Вьетнамской войны в городе Бьенхоа находилась крупнейшая авиабаза ВВС США.

43

Соответственно 54 и 50 кг.

44

Semper fidelis («всегда верен», «всегда готов служить» – лат.) – девиз морской пехоты США.

45

«Эмма» – роман Джейн Остин.

46

«Сайлес Марнер» – роман Джордж Элиот.

47

Monte Diablo – Чёртова гора (исп.)

48

Sangre de Cristo – кровь Христова (исп.)

49

Квантико – город в штате Виргиния. На его территории находится крупнейшая база Корпуса морской пехоты США, штаб морской пехоты и президентская эскадрилья вертолётов, а также другие федеральные ведомства: Управление по борьбе с наркотиками, Академия ФБР, Лаборатория ФБР и Военно-морской отдел по расследованию преступлений.

50

«Ферма» (the Farm) – главный тренировочный центр агентов ЦРУ на армейской базе Кэмп-Пири, штат Виргиния.

51

Имеется в виду Патрик Джозеф Кеннеди, дед президента, действительно обладавший пышными усами.

52

Это я (фр.).

53

Управление стратегических служб – организация-предшественник ЦРУ.

54

Air America – авиакомпания, принадлежащая ЦРУ США и служащая для обеспечения и прикрытия тайных операций этой организации.

55

Đi đi mau! – Шевелись быстрее! (Вьет.)

56

Гребной клуб (фр.).

57

In concert – альбом популярного американского фолк-трио 60-х Peter Paul and Mary.

58

Benêt – дурак, простак (фр.).

59

Перевод С. Степанова.

60

You’ve Lost That Lovin’ Feelin’ – песня Фила Спектора, Барри Манна и Синтии Вейл, записанная и выпущенная дуэтом The Righteous Brothers в конце 1964 года.

61

Makin’ Whoopee – джазовая композиция 1928 года, наиболее известная в исполнении Фрэнка Синатры, Эллы Фицджеральд и Марлен Дитрих.

62

The Girl from Ipanema – бразильская песня 1964 года в стиле босса-нова, по-английски исполненная Аструд Жилберту.

63

Не хотите ли со мной переспать? (Фр.)

64

О да, месье (фр.)

65

Walk on by – композиция 1964 года в стиле ритм-н-блюз.

66

I Can’t Get No Satisfaction – сингл группы «Роллинг Стоунз» 1965 года.

67

Железный треугольник – район активных действий вьетнамских партизан в 40 км к северо-западу от Сайгона.

68

Намёк на песню «Мы идём на врагов» (All God’s Chillun Got Guns) из фильма-буффонады 1933 года «Утиный суп», высмеивающую милитаризм путём придания бравурной строевой песне формы негритянского менестрель-шоу.

69

Цитата дана в переводе А. Кривцовой и Е. Ланна.

70

Отец (фр.).

71

Ушной раковиной (фр.).

72

Мочкой (фр.).

73

Наружный слуховой проход (фр.).

74

Барабанную перепонку (фр.).

75

Костный лабиринт (фр.).

76

Преддверием (фр.).

77

Окнами (фр.).

78

Полукружными каналами (фр.).

79

Слуховым нервом (фр.).

80

Улитку (фр.).

81

Евстахиевой трубы (фр.).

82

Молоточек (фр.).

83

Наковальня (фр.).

84

Стремечко (фр.).

85

Ячейки сосцевидного отростка височной кости (фр.).

86

Говорите ли вы по-французски? Хоть немного? (Фр.)

87

Путешествие в страну племени тараумара (фр.).

88

Антонен (Антуан Мари Жозеф) Арто – французский писатель, поэт, драматург, актёр театра и кино, художник, киносценарист, режиссёр и теоретик театра, новатор театрального языка, посвятивший жизнь и творчество вопросу о новом обосновании искусства, его места в мире и права на существование. К концу жизни сошёл с ума.

89

Жорж Батай – французский философ, социолог, теоретик искусства и писатель левых убеждений, который занимался исследованием и осмыслением иррациональных сторон общественной жизни, разрабатывал категорию «священного».

90

Сара Кали – мифический персонаж, святая покровительница цыган-католиков в их фольклоре. В городе Сент-Мари-де-ля-Мер действительно находится её подземное святилище.

91

Я (фр.).

92

Псалтирь 50:6; в масоретской нумерации, использующейся в английской Библии, этому месту соответствует 51:4.

93

Love Me with all Your Heart – англоязычная поп-перепевка испанской народной песни «Когда пригревает солнце», вышедшая в 1961 г.

94

This Guy’s in Love with You – композиция британского исполнителя Дэнни Уильямса 1968 г.

95

All You Need is Love – песня группы «Битлз» 1967 г.

96

Корабль радиотехнической разведки «Пуэбло» был захвачен у берегов КНДР 23 января 1968 года. Экипаж пробыл в плену одиннадцать месяцев и был возвращён на родину, корабль же так и остался в Корее.

97

САС – секретный парашютно-десантный спецназ британских спецслужб.

98

Микки Спиллейн – американский писатель, автор популярных произведений в жанре «крутой детектив».

99

Врач (фр).

100

Будьте любезны (фр.).

101

Перепончатому лабиринту (фр.).

102

Утрикулу (фр.).

103

Мешочку (фр.)

104

Эндолимфатическому протоку (фр.).

105

Вестибулярному нерву (фр.).

106

Височному ганглию Скарпа (фр.).

107

Кортиеву ганглию (фр.).

108

Эмиль Мишель Чоран – французский писатель и мыслитель румынского происхождения, близкий к Мирче Элиаде и Эжену Ионеско. Книги афоризмов и эссе Чорана, написанные на французском, полны разочарованием в человеческой цивилизации, мрачным скепсисом, неверием в прогресс и, вместе с тем, острым анализом ходячих предрассудков и исторических иллюзий, безжалостностью к себе и к человеку в целом.

109

Что с тобой? (Исп.)

110

Hoa đào – персик (вьет.).

111

Неудовлетворённость, причина, прекращение, путь (пали).

112

БНД – федеральная разведывательная служба ФРГ.

113

«Мейеркорд» – отель, основанный в 1966 году и предназначавшийся в основном для отдыха и восстановления американских военнослужащих во Вьетнаме.

114

Ниццкий салат (фр.).

115

Салат из шпината с креветками (фр.).

116

Запечённая свиная вырезка, бараньи рёбрышки с фисташками, тунец с кедровыми орешками (фр.).

117

Чего-нибудь в таком же духе (фр.).

118

Уильям Кроуфорд Горгас – военврач армии США, в 1914–18 начальник медицинской службы ВС США. Известен своей борьбой с распространением малярии и жёлтой лихорадки во Флориде, на Кубе и в зоне Панамского канала.

119

Джеймс Линд – британский флотский врач. Исходя поначалу из ложного убеждения, что цинга вызывается гниением тканей и может быть побеждена при помощи кислот, экспериментально доказал, что для борьбы с ней следует давать морякам лимоны и апельсины.

120

Джонас Солк – американский вирусолог, один из разработчиков вакцины против полиомиелита.

121

Джесси Уильям Лэзир – американский врач, исследователь жёлтой лихорадки. Дал заражённому москиту укусить себя и скончался от болезни в возрасте 34 лет.

122

Джузеппе Санарелли – итальянский бактериолог, ошибочно полагавший, что возбудителем жёлтой лихорадки является бактерия, а не вирус.

123

Аристидес Аграмонте-и-Симони – американо-кубинский врач-бактериолог, в 1898 году лично поехал на Кубу изучать вспышку жёлтой лихорадки.

124

Она французская? (Фр.)

125

Перевод А. Ю. Кимелева.

126

Хьюберт Хамфри – член Демократической партии, был вице-президентом при Линдоне Джонсоне. На выборах 1968 года баллотировался в президенты (вместо не пожелавшего вновь баллотироваться Джонсона), но с небольшим разрывом уступил Ричарду Никсону.

127

Перевод С. Хренова.

128

Летающий цирк – форма развлечения в США двадцатых – тридцатых годов, в рамках которой лётчики-асы на потеху публике выполняли на летательных аппаратах различные фигуры высшего пилотажа.

129

«Сентрал Эйркрафт мэнюфэкчуринг компани» – китайская авиастроительная компания, основанная в 1930-х годах американским предпринимателем Уильямом Поули.

130

Малайские скауты – подразделение САС, состоявшее из военных Британского Содружества и воевавшее в джунглях полуострова Малакка против коммунистических партизан.

131

Говорите ли вы по-французски? (Фр.)

132

Хойсин – приправа китайской и вьетнамской кухонь с добавлением сахара, уксуса, кунжутного масла, красного риса, который придаёт соусу характерный цвет, чеснока, мёда, а также смеси «Пять специй».

133

Один человек. Убить. (Фр.)

134

Голова (фр.).

135

Вот и хорошо (фр.).

136

К Евреям 12:17.

137

В городке Форт-Ливенворт (штат Канзас) находятся Дисциплинарные казармы США – тюрьма строгого режима для военного контингента.

138

Государственная полиция Малайзии (малай.).

139

Break on Through – хит группы The Doors.

140

Грегори Корсо – американский поэт и художник, один из ключевых представителей движения битников. В 1960-е годы серьёзно влиял на молодёжь, в том числе на движение хиппи.

141

До свидания! (Фр.)

142

«Последняя миля» – голливудский фильм 1959 года о девяти заключённых-смертниках, ожидающих казни в тюремной камере.

143

Аозай – национальная вьетнамская одежда, женская шёлковая рубаха, надеваемая поверх штанов.

Content

Денис Джонсон
Дымовое древо

Благодарственное слово

1963

1964

1965

1966

1967

1968

1969

1970

1983

Примечания