Катаев Валентин Петрович

Возвращаясь к Гоголю

Валентин Катаев

Возвращаясь к Гоголю

Беседу вёл А. Кузнецов.

— Валентин Петрович, в вашем творческом опыте Гоголь занимает немалое место. Гоголевские реминисценции, цитаты и эпиграфы, взятые у Гоголя, высказывания о нем — все это говорит о том, что вы постоянно обращались к нему. Не могли бы вы вспомнить самое раннее впечатление, связанное у вас с Гоголем?

— Я любил Гоголя еще в детстве. В нашем доме был культ классиков, и мы, конечно, читали и перечитывали Гоголя. Имело значение и то, что мои мама, бабушка и дедушка Бачей — украинцы и Гоголя они чтили еще и как соотечественника. Очень запомнилось, как однажды я заболел корью, и всё, что со мной происходило во время болезни, все кошмары связались с «Вием» и «Страшной местью», которых мне читали вслух. Когда я выздоровел, то стал бояться входить в пустую комнату: казалось, Вий уставит на меня оттуда свой железный палец и закричит: «Вот он!» У меня об этом даже написаны стихи, они заканчиваются сердитыми вопросами: «— Зачем давали Гоголя? Зачем читали „Вий“?» Таким было первое сильное душевное влияние на меня Гоголя.

— А самое позднее впечатление?

— Недавно я перечитал его собрание сочинений — том за томом. Впечатления самые разные. Чтобы всё рассказать о Гоголе, также нужен не один том!

— Встретили ли вы сейчас у Гоголя то, что можно назвать «абсолютным шедевром»?

— «Рим»! Когда я перечитал его, меня удивило, что раньше он мне не нравился, я как-то даже пробегал его, не вчитываясь, а теперь просто был поражен.

— А среди широко читаемых повестей?

— Кто же станет отрицать совершенство «Шинели», «Носа», «Портрета», «Тараса Бульбы», «Невского проспекта», «Женитьбы»?.. Все это тоже шедевры. «Мертвые души», конечно, гениальное произведение, но в нем есть излишества, бросающиеся в глаза нарушения норм литературного языка (языка, привычного для того времени), причем Гоголь зачем-то упорно подчеркивает, что пишет о русской жизни. Помните, в начале «Мертвых душ», когда бричка Чичикова въезжает в губернский город, «два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания». Почему Гоголь выделяет, что мужики именно русские? А какие могли быть мужики? «Русские мужики» встречаются там и дальше, и не только в «Мертвых душах», но и в «Невском проспекте», в «Портрете». Даже в одном из писем к С. Аксакову он пишет: «В начале осени я прижму вас к моей русской груди». Это, может быть, незначительная деталь, но она говорит, что Гоголь одно время смотрел на жизнь со стороны, не изнутри, отсюда и излишества — длинноты, нравоучительность… Но «Мертвые души», повторяю, гениальное произведение благодаря многим другим своим достоинствам, в первую очередь благодаря сатире, и о нем не скажешь лучше, чем сказал Пушкин: как грустна наша Россия.

— Чьи высказывания о Гоголе кажутся вам такими же точными?

— Лучше всего сказал о себе он сам в письмах. В них его жизнь и его книги как на ладони. Особенно письма к Жуковскому, они самые яркие, с удовольствием хочется их цитировать.

— Он каждый раз почти что исповедуется в них…

— Да, ведь Жуковский по существу открыл Гоголя. 10 января 1848 года Гоголь прямо напоминает ему об этом: «Вот уже скоро двадцать лет с тех пор, как я, едва вступивший в свет юноша, пришел в первый раз к тебе… Ты подал мне руку и так исполнился желанием помочь будущему сподвижнику!» Он всегда пользовался советами Жуковского, не говоря уж о чисто житейской поддержке.

Гоголь, я считаю, творчески очень многим обязан Жуковскому. Он весь пошел от его баллад, которым привил украинский стиль. В «Громобое» Жуковского разве не слышится стиль «Вечеров на хуторе близ Диканьки» или «Миргорода»?

Над пенистым Днепром-рекой,

Над страшною стремниной,

В глухую полночь Громобой

Сидел один с кручиной;

Окрест него дремучий бор…

И т. д.

А эти строки мы буквально встречаем в «Вие»:

Чудовищ адских грозный сонм;

Бегут, гремят цепями,

И стали грешника кругом

С разверстыми костями.

Жуковский Гоголю был ближе, чем Пушкин, хотя он и безмерно преклонялся перед ним, называя «ангелом святым». Тут, конечно, имело значение сильное влияние на Жуковского западного романтизма, который был близок и Гоголю. В баллады Жуковского он ввел украинские бытовые подробности. На этом строится ранняя гоголевская проза. Он привил украинскую жизнь к стволу и к ветвям своего творчества. О чем он настойчиво просит мать в ранних своих письмах? Просит присылать ему украинские песни, поверья и тому подобное. Просит все это записывать, собирать старинные книги, даже просит присылать ему национальную одежду, но это уже для театра, который он так любил… Но не только ранняя проза Гоголя подверглась воздействию балладности, следы ее встречаются всюду. «Старосветские помещики» — тоже баллада. Серая одичавшая кошечка пришла из леса, и Пульхерия Ивановна задумалась: «Это смерть моя приходила за мною!» Это же типично балладный прием! Смерть Пульхерии Ивановны, похороны ее, а потом и смерть Афанасия Ивановича, услышавшего перед этим из кустов зов его покойной жены, — все это балладное. «Невский проспект» — тоже отчасти баллада: сны Пискарева, его самоубийство окрашены романтическими красками. «Портрет» тяготеет к балладе. К ней можно отнести и «Шинель», ведь появление мертвого чиновника в конце — балладный прием.

— Судя по этому, из баллад Жуковского Гоголь взял прежде всего фантастическое. Не видится ли вам в этом зародыш таланта Гоголя?

— Это один из зародышей. Фантастическое — очень сильная сторона Гоголя, его открытие в прозе, еще до конца не оцененное. Фантастика его идет от Жуковского, Гофмана, от украинского фольклора, в котором масса поверий, связанных с действием таинственных сил, со всякой «чертовщиной». Так что фантастическое у Гоголя, как и его юмор, — это отчасти национальная черта. Фантастика пронизывает всего Гоголя, прежде всего балладного. Помните полет Хомы Брута с ведьмой в «Вие»? Такое даже не во всякой сказке или балладе встретишь. Вот что видит Хома: «Леса, луга, небо, долины — всё, казалось, как будто спало с открытыми глазами… В ночной свежести было что-то влажно-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину…» И так далее. Не эта ли бешеная скачка помогла Булгакову создать полеты в «Мастере и Маргарите»?.. Но фантастика пронизывает и реалистические вещи Гоголя, их язык, метафоры, организует фабулу. «Поющие двери» в «Старосветских помещиках» — разве это не фантастика? «…Каждая дверь имела свой особенный голос: дверь, ведущая в спальню, пела самым тоненьким дискантом; дверь в столовую хрипела басом; но та, которая была в сенях, издавала какой-то странный дребезжащий и вместе стонущий звук, так что, вслушиваясь в него, очень ясно наконец слышалось: „батюшки, я зябну!“» Это же поразительно, — Гоголь не только видел каждую вещь, но и слышал ее каким-то особенным художественным слухом. Помните еще? «Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что гость было испугался; шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но, взглянувши вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным часам пришла охота бить. За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и наконец, понатужась всеми силами, они пробили два часа…» Так фантастически выглядят часы у Коробочки, когда к ней нечаянно попал Чичиков…

— Вареники, которые сами выскакивают из миски сначала в сметану, а потом в рот Пацюку, — тоже фантастический прием.

— Да, но это в «Ночи перед рождеством» — сравнительно раннем произведении. Но и реалистический Гоголь насыщен фантастикой, повторяю, весь. Серая кошечка — предвестница смерти, о которой я уже говорил, — тоже фантастика, и финал «Шинели» — чистая фантастика. Описание очей альбанки Аннунциаты в «Риме» — не просто гипербола, а настоящая фантастическая метафора. Стиль «Мертвых душ» пропитан фантастикой.

— Помимо фантастического, что вы считаете сильной стороной у Гоголя?

— То, что в нем от живописца и знатока искусства, — изобразительность. Он был живописец не первоклассный, но в мыслях блестящий. Посмотрите, как он описывает полотна других художников, как он любуется их живописью! Как вообще он умеет любоваться всем, умеет смотреть на мир широким, гомеровским взглядом! Когда в финале «Рима» князь смотрит на вечерний Рим и, «объятый им, позабыл и себя, и красоту Аннунциаты, и таинственную судьбу своего народа, и всё, что ни есть на свете», — это же сам Гоголь стоит один на один с Римом, так им любимым, и не только перед Римом — он здесь один перед лицом всего мироздания… Гоголь великолепно изображает всё — людей, их мысли, явные или тайные, природу, быт, города, страны, общество. У него нет никакой приблизительности, он удивительно точно знает то, о чем пишет. Точность — его пафос. В письмах он все время просит друзей сообщать ему подробности русской жизни: «…Все, что только зацепило хоть сколько русского человека и его жизнь, мне теперь очень нужно». Он занимается, очень глубоко причем, этнографией и историей. А других наставляет, как писать: просит подробнее описывать провинциальную жизнь, ее типы и делать это всё время — «просто две-три строчки, перед тем как идти умываться»; просит стараться «схватывать верно и выставлять сильно и выпукло черты и свойства народа, а всякую местность со всеми ее красками… выставить так живо, чтобы она навсегда осталась в глазах». Желание «схватывать верно», «выставлять сильно и выпукло» определило великолепную изобразительную фактуру Гоголя. Благодаря ей даже его длинноты не всегда заметны, хотя есть и бросающиеся в глаза. Какую-нибудь мысль, которую можно выразить тремя словами, он тянет и тянет, но все же она выглядит лаконичной.

— Вы в начале нашего разговора сказали, что длинноты Гоголя относятся к излишествам его прозы…

— У него есть разные длинноты. То, что у Гоголя естественно, что связано с изобразительностью, что подчинено ему одному присущему ритму, то не кажется многословным. Не забывайте, что появление Гоголя в русской литературе было похоже на восхождение нового яркого светила, подобного которому у нас еще не было. Гоголя отличал от других русских писателей его язык, удивительно пластичный и подробный, язык, в котором чувствовалась какая-то новая, малоизвестная петербургским и московским литераторам жизнь — мелкопоместная малороссийская действительность. Полтавщина вошла в русскую литературу, вызвав удивление у одних, восхищение у других. Эти необычные синтаксические ходы, это якобы многословие оказались очень неожиданным явлением, которое понравилось читателям и вошло в литературу. Труднее принять длинноты другого рода, как, скажем, лирические отступления в «Мертвых душах», даже не сами по себе отступления, которые у Гоголя всегда хороши, а их место в этом остросюжетном произведении. Гоголь прочитал «Евгения Онегина» и, преклоняясь перед Пушкиным, взял форму отступлений для «Мертвых душ» и назвал их даже «поэмой», отталкиваясь, по-моему, от «Онегина», хотя Пушкин назвал его «романом в стихах». Отступлений этих могло бы и не быть… Иное дело отступления в «Тарасе Бульбе». Здесь они необходимы, потому что «Тарас Бульба» — историческая повесть и отступления создают исторический фон, с большим знанием дела и очень тщательно разработанный. Могло бы показаться, что отступления и здесь лишние, но это не так — они относятся к самой сути этой вещи.

— Метафоризм прозы Гоголя — важная составляющая часть изобразительного арсенала писателя. Чем же является метафора у Гоголя? Стилистическим приемом? Средством образной характеристики?

— Условно можно считать гоголевскую метафору приемом. Но природа ее иная. С гоголевским юмором органично связанная метафора выражает художественное мышление писателя, я бы сказал, «тайное мышление», раскрывающееся в его книгах. Метафоры Гоголя уникальны. Общеизвестное: «дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их высыплют из мешка», — разве это только привычная метафора? За этим целая картина, осколок действительности… Однажды мы с Есениным взялись составить что-то вроде каталога гоголевских метафор. Туда попали и дороги, расползающиеся, «как пойманные раки», и девчонка «с босыми ногами, которые издали можно было принять за сапоги, так они были облеплены свежею грязью», и графинчик Плюшкина, «который был весь в пыли, как в фуфайке», многое другое. Есенин был в восхищении, считал, что из этих метафор родился имажинизм; как видите, метафора может оказать влияние на целое поэтическое направление.

— Метафора у Гоголя часто превращается в гротеск…

— И еще какой! Экипаж Коробочки выглядит импозантно: «Он не был похож ни на тарантас, ни на коляску, ни на бричку, а был скорее похож на толстощекий выпуклый арбуз, поставленный на колеса. Щеки этого арбуза, то есть дверцы, носившие следы желтой краски, затворялись очень плохо… Арбуз был наполнен ситцевыми подушками в виде кисетов, валиков и просто подушек, напичкан мешками с хлебами, калачами, кокурками, скородумками и кренделями из заварного теста. Пирог-курник и пирог-рассольник выглядывали даже наверх».

— Добавлю, что через несколько глав арбуз сам станет экипажем: «Арбуз-громадище, дилижанс эдакой, высунулся из окна и, так сказать, ищет дурака, который бы заплатил сто рублей». Приведенная вами метафора стала гротескным изображением одной из сторон помещичьего быта, почти социальной характеристикой.

— Шедевр социальной метафоры — чиновники-мухи на губернаторской вечеринке в тех же «Мертвых душах»: «Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь и опять прилететь с новыми докучными эскадронами»… Эскадроны чиновников-мух, представляете? От такой метафоры жуть берет!

— Пользуясь метафорой Олеши, которую вы как-то упомянули, можно сказать, что Гоголь создал собственное «депо метафор».

— Да. Он добивается предельной точности изображения с помощью метафоры, но и не только с ее помощью, а благодаря зорко подсмотренной детали, часто необычной. Чичикову встретился «молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом». Меткая зарисовка провинциального хлыща…

— Там же сбитенщик с красным лицом смотрел в окно, на котором стоял самовар из красной меди, «так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою».

— Это тоже метафора, тоже гротеск. Сколько таких образов рассыпано по гоголевским страницам! Портной в «Шинели» сидит, подвернув «под себя ноги свои, как турецкий паша». Акакию Акакиевичу видится взамен старой шинели новая «с какими-то западнями для воров»; а при переписке бумаг «некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его». Гоголевские словечки остались в нашем языке, в нашей памяти, как остались грибоедовские крылатые выражения. Многие даже забывают, что цитируют его, а, например, «Ревизор» весь разошелся на цитаты.

— Начиная с первой же реплики: «Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор»; и дальше: «Беру взятки… борзыми щенками»; «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!»; «Э! — сказали мы с Петром Ивановичем»; «Арбуз — в семьсот рублей» ; «Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа»…

— Унтер-офицерша, которая сама себя высекла.

— «Тридцать пять тысяч одних курьеров!»

— «Заламливать такие аллегории и екивоки».

— «Ах, какой пассаж!»

— «Он говорит, что в детстве мамка его ушибла, и с тех пор от него отдает немного водкою».

— «Галантерейное, черт возьми, обхождение!»

— «Чему смеетесь? — Над собою смеетесь!»

— «Держиморда».

— «С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: „Ну, что, брат Пушкин?“ — „Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то всё…“ Большой оригинал»…

Я вообще не перестаю поражаться волшебству Гоголя-художника. При таком разнообразии сюжетов и жанров это волшебство ему никогда не изменяет. В самых разных вещах пластическая манера достигает необычайного совершенства — и как она многообразна! «Ревизор» весь соткан из остроумия, но и в нем есть удивительные детали. Хлестаков, например, уезжает из города в телеге и на… персидском ковре, подаренном городничим! Какая роскошная деталь!.. «Вий» — очень мрачная вещь, а как в ней всё пластически значительно. «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», — несмотря на грусть («Скучно на этом свете, господа!»), в этой вещи масса смешного. Это сочетание смешного и печального, эта двойная внутренняя задача, ее блестящее решение и есть, по-видимому, источник гоголевского волшебства.

— Можно ли считать точным гоголевский пейзаж, ведь в нем столько романтических украшений?

— И все-таки у него множество блестящих, волшебных пейзажей. Отклонения в них встречаются из-за живописных пристрастий Гоголя, не зря в его словаре так часто попадаются «кисти», «краски», «полотна», не имеющие прямого отношения к живописи как искусству. Природу он видит глазами художника-пейзажиста, поэтому его картины природы романтичны и похожи на итальянскую живопись того времени. В начале второй части «Мертвых душ» он ухитрился даже разглядеть в русском пейзаже «горные возвышения», — это Гоголь романтическим взглядом окинул всю Русь… Образец гоголевских пейзажей — сад Плюшкина: «Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохший, казалось, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении. Зелеными облаками и неправильными трепетолистными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершины разросшихся на свободе дерев. Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна… Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу…» Длинное и поразительно яркое описание сада, даже несмотря на неточность: старая береза не бывает белой, ее кора в старости чернеет и трескается. «Мраморную сверкающую колонну» Гоголь взял из итальянизированного пейзажа. В этом описании упоминается и капитель — типичный архитектурный элемент романтического пейзажа.

— Даже в портретах у Гоголя иногда заметно это воздействие итальянской живописи. Он так часто вспоминает при этом «кисть Перуджина».

— Самый замечательный кусок, приближающий его портретные зарисовки к итальянскому портрету, содержится в эпизоде столкновения экипажа Чичикова с коляской, в которой сидела губернаторская дочка. Вот как Гоголь изобразил ее личико: «Хорошенький овал лица ее круглился, как свеженькое яичко, и, подобно ему, белел какою-то прозрачною белизною, когда свежее, только что снесенное, оно держится против света в смуглых руках испытующей его ключницы и пропускает сквозь себя лучи сияющего солнца». Какая смелая метафора! Куриное яйцо здесь так хорошо смотрится — действительно, как лицо с портрета Перуджино.

— Гоголь настолько уверенно себя чувствовал как мастер пластического изображения, что и сам хотел влиять на художников, в частности на Александра Иванова.

— Едва ли он повлиял на живопись Иванова. Это были общие советы, ценные тем, что продиктованы личным творческим опытом. Особенно важна мысль Гоголя, в одном из писем к Иванову, о необходимости чувствовать «целое» — «которое тогда только, когда живо носится беспрестанно перед глазами и говорит о возможности скорого выполнения, тогда только двигает работу. Ибо вдвигает в душу порыв и вдохновенье». Вечная мысль!.. Гоголь повлиял на другого художника — на нашего современника Марка Шагала. Он весь вышел из Гоголя. Я ему как-то сказал, что несколько страничек из «Тараса Бульбы» очень напомнили мне его работы, особенно тот эпизод, когда Тарас пробирается в Варшаву и попадает в еврейское местечко. Шагал, маленький голубоглазый человек, невероятно живой и остроумный, обрадовался: «Не только „Тарас Бульба“… Гоголь с каждой страницы вошел в меня!» Живопись Шагала — преувеличенно гоголевское направление в искусстве, но все же чисто гоголевское. Особенно много он взял из «Невского проспекта». «Тротуар несся под ним, кареты со скачущими лошадьми казались недвижимы, мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу, и алебарда часового вместе с золотыми словами вывески и нарисованными ножницами блестела, казалось, на самой реснице его глаз…» Узнаете Шагала?.. Все эти его летающие над землей люди — из Гоголя. Когда в «Шинели» лошадь кладет голову Акакию Акакиевичу на плечо, сразу вспоминается Шагал.

— Метафоризм русской прозы XX века ведет начало от прозы Гоголя?

— С Гоголем так или иначе связан почти любой большой писатель. Теснее всего, может быть, Андрей Белый, Сологуб, Ремизов. У Лескова было много от Гоголя, и через него гоголевское влияние пришло к Андрею Белому и к Ремизову. Возьмите «Петербург» Белого, пролог к нему — это в сжатом виде описание Невского проспекта из одноименной повести Гоголя. У раннего Алексея Толстого есть гоголевские вещи — «Хромой барин», скажем. Но потом, после тех, кого я назвал, гоголевской школы не осталось, она почти выродилась. Следы ее встречаются у Булгакова, у которого метафора частенько проскакивает в гоголевском виде — Брокгауз и Ефрон у него стоят на полке как конногвардейцы… Сильное влияние Гоголя испытал Маяковский, особенно ранний. Но и поздний Маяковский не прошел мимо Гоголя. «От слов таких срываются гроба шагать четверкою своих дубовых ножек», — это тоже из «Вия»… Олеша конструировал сверхметафоры, но у него направление — толстовское. Развернутых метафор, как у Гоголя, я не встречал ни у кого; может быть, что-то похожее иногда попадается у Бабеля.

— А ваши метафоры тоже не гоголевской природы?

— Мои метафоры скорее западного происхождения — влиял Метерлинк, его проза, ею я увлекался.

— Можно ли сказать, что юмор Зощенко формировался под влиянием Гоголя?

— Юмор — это дар, и Зощенко наделен был им в полной мере. К тому же это прирожденная малороссийская черта. Юмор Зощенко — национальная черта, естественная, как и юмор Гоголя. Они же примерно из одних мест. Булгаков тоже южанин, он — киевлянин, Бабель из Одессы. У всех у них родство географическое, если думать об их чувстве юмора. Влияние Гоголя здесь не было решающим.

— Когда вышли ваши «Растратчики», критика обнаружила в них прямую связь с Гоголем. Верно ли это?

— Я этого не вижу. Влияние на меня Гоголя, мне кажется, прежде всего интонационное… Но писателю говорить о чьем-то на него влиянии — задача бесплодная.

— Бунин ценил метафоризм Гоголя?

— Помню, ему понравилось: «Днепр серебрился, как волчья шерсть среди ночи», — но все-таки для него это резкая метафора. У Бунина пафос краткости. Он тоже писатель толстовского направления, но Гоголя он, конечно, любил, как каждый, кто чувствует свое происхождение из недр русской классики.

— Какая черта Гоголя-писателя видится вам основополагающей?

— Требовательность художника. Требовательность к себе и к другим. Шевыреву он писал: «…Никакая сила не может заставить меня произвести, а тем более выдать вещь, которой незрелость и слабость я уже вижу сам; я могу умереть с голода, но не выдам безрассудного, необдуманного творения». Жуковскому 28 июня 1836 года писал: «Могу сказать, что я никогда не жертвовал свету моим талантом. Никакое развлечение, никакая страсть не в состоянии была на минуту овладеть моею душою и отвлечь меня от моей обязанности»… А какие письма он писал художнику Иванову, как звал его смотреть на мир — не «остроумными глазами», а «глазами мудреца».

Возьмите и откройте письмо к Жуковскому от 10 января 1848 года, там все есть о Гоголе — его характер, болезни, творчество, эстетические и политические взгляды, общественная позиция…

— В нем Гоголь пишет о том, что сроднило его с Жуковским: оба в равной степени чувствовали «святыню искусства». Требовательность он поднимает до уровня «святости»: «прежде чем понимать значенье и цель искусства, я уже чувствовал чутьем всей души моей, что оно должно быть свято… Оно уже стало главным и первым в моей жизни, а все прочее вторым». Но он пишет и о своих неудачах в ранних вещах.

— Это и есть требовательность к себе. Много раньше он уже писал о том же Жуковскому: «Мне кажется, как будто я разворачиваю давнюю тетрадь ученика, в которой на одной странице видны нерадение и лень, на другой нетерпение и поспешность… Изредка, может быть, выберется страница, за которую похвалит разве только учитель, провидящий в них зародыш будущего». Здесь Гоголь самокритичен, может быть, даже излишне. Действительно, самые первые его вещи слабые, они почти не предвещают его будущих блестящих книг, но и в них много прорывов — как чёрт крадет месяц или полёт Вакулы с чёртом. «Пропавшая грамота» построена на малоинтересных анекдотах, и в «Майской ночи» они есть, как и длинноты, но описания природы здесь встречаются великолепные: «Огромный огненный месяц величественно стал в это время вырезываться из земли. Еще половина его была под землею, а уже весь мир исполнился какого-то торжественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от деревьев ясно стала отделяться на темной зелени». Уже чувствуется будущий Гоголь, с его размахом в описаниях природы, с его зорким взглядом. Другие ранние вещи, особенно во второй части «Вечеров», просто хороши.

— Как же случилось, Валентин Петрович, что ощущение «святости искусства» не остановило творческого срыва Гоголя после первой части «Мертвых душ»?

— Его погубило фанатичное желание непременно приносить пользу. Это же его любимые слова: «польза», «полезность», «бесполезность». Он без конца их повторяет. «Польза» и еще — «служба». Он и в жизни, и в искусстве искал прежде всего практического служения. Мне придется остановиться на большом отрывке из письма П. Косяровскому, в нем раскрывается, так сказать, генетическая черта восемнадцатилетнего Гоголя: «Еще с самых времен прошлых, с самых лет почти непонимания, я пламенел неугасимою ревностью сделать жизнь свою нужною для блага государства, я кипел принести хоть малейшую пользу. Тревожные мысли, что я не буду мочь, что мне преградят дорогу, что не дадут возможности принесть ему малейшую пользу, бросали меня в глубокое уныние. Холодный пот проскакивал на лице моем при мысли, что, может быть, мне доведется погибнуть в пыли, не означив своего имени ни одним прекрасным делом, — быть в мире и не означить своего существования — это было для меня ужасно. Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном. На юстиции. Я видел, что здесь работы будет более всего, что здесь только я могу быть благодеянием, здесь только буду истинно полезен для человечества. Неправосудие, величайшее в свете несчастие, более всего разрывало мое сердце. Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага».

В этих словах — прекрасный юношеский порыв, но и категоричность, которой искусство не выносит. А в цитированном письме к Жуковскому от 10 января 1848 года он анализирует само понятие искусства. Делает он это прекрасно, особенно когда говорит о призвании искусства и художника, — тут он выходит за рамки «пользы», но все же выдвигает утилитарно-утопическую идею о том, что искусство должно изменить общество, внести в него «порядок и стройность»… Почему Гоголь стал писать вторую часть «Мертвых душ»? Ради пользы. И ничего особенно хорошего, как видим, из этого не вышло. Удачно законченную вещь вообще не надо продолжать. Мне об этом как-то говорил Твардовский, хотя он сам не удержался и написал продолжение «Теркина» («Теркин на том свете»), которое слабее «Книги про бойца». Впрочем, это мое личное мнение… «Выбранными местами из переписки с друзьями» Гоголь тоже хотел принести пользу и потом уже убедился, что «перешел в излишество», хотя там есть очень хорошие куски.

— «Все мы вышли из „Шинели“ Гоголя». Не могли бы вы, Валентин Петрович, прокомментировать эти слова?

— Они прокомментированы много раз. Я снова вернусь к самому Гоголю, который в том же письме к Жуковскому от 10 января как бы дает нам ключ к пониманию этого замечательного высказывания. Ко времени, когда была написана «Шинель», он уже нашел свое твердое направление, обратившись к тому, что есть святая святых в искусстве, — к человеческой душе, к «наблюдению внутреннему над человеком», как он пишет. «О, как глубже перед тобой раскрывается это познание, когда начинаешь дело с собственной своей души!» Познав себя, писатель оказывается способным понять душу другого. «Как изображать людей, — пишет он, — если не узнал прежде, что такое душа человеческая? Писатель, если только он одарен творческою силою создавать собственные образы, воспитайся прежде как человек и гражданин земли своей, а потом уже принимайся за перо! Иначе будет все невпопад». «Шинель» и есть образец познания души человеческой, давший в этом направлении толчок многим писателям, Достоевскому в первую очередь. Гоголь, к сожалению, сам часто боялся попасть невпопад и в припадках мнительности считал неудачными и «Мертвые души», и даже «Ревизора», хотя провал первой постановки всецело лежал на режиссере и актерах.

— Не могли бы вы, Валентин Петрович, поделиться какими-либо впечатлениями от сценических постановок «Ревизора», виденных вами? Что в них бросалось в глаза больше всего?

— Одна и та же вещь. «Ревизор» — бесподобно остроумная, весьма блестящая комедия, но в ней не всё равноценно. Хлестаков определенно написан не в плане остальных персонажей. Они все — ярко реалистические типы, и вдруг среди них возникает фантастическая фигура, которую трудно привести к общему художественному знаменателю. Я никогда не мог поверить вранью Хлестакова, даже если считать его пьяной чушью. Есть в нем что-то неприятно-ноздревское. Я думаю, что чиновники, с которыми он столкнулся, никоим образом не поверили бы ему. Они все же трезво «мыслящие» существа, несмотря на их тупость, не могут они так доверчиво все время смотреть в рот неудержимому вралю. От этой неубедительности происходит и трудность изображения его на сцене. Гоголь сам над этим мучился, считая неудачу Хлестакова неумением хорошо сыграть его… Я видел разных актеров в роли Хлестакова, видел великого Михаила Чехова — и все равно некоторую неловкость Гоголя не переставал чувствовать. В «Женитьбе» всему веришь, а здесь нет… Кстати, «Женитьба» тоже несет в себе черты балладности, если вернуться к тому, о чем мы говорили; баллада о сбежавшем в окно женихе…

— В знаменитом спектакле Мейерхольда несоответствие Хлестакова — его играл Эраст Гарин — с прочими персонажами так же было заметно?

— Да, хотя оно сглаживалось общим, довольно острым стилем постановки. В ней кое-что мне нравилось, но слишком много было изощренного, а в сценическом плане даже шикарного, я бы сказал: избыток аксессуаров, будуар Анны Андреевны из карельской березы; какой-то офицер, выскакивающий из шкафа… Немного внешний спектакль, которого не одобрил бы Гоголь, хотя на Мейерхольда в целом Гоголь оказал сильное влияние. Немая сцена идет полторы минуты, но решена была совсем по-другому, чем хотел Гоголь. У него остолбеневшие городничий с женой и дочерью, окруженные чиновниками, каждый со своим характерным выражением лица, причем два персонажа, чтобы зрителям не стало скучно, могли, как рекомендовал Гоголь, делать какие-то движения… У Мейерхольда же были куклы вместо живых актеров — нужного эффекта не получилось.

— Театр почти с детских лет был страстью Гоголя. Он был актером-любителем и режиссером, стал знаменитым драматургом. Что во взглядах Гоголя на драму вам представляется самым значительным?

— Обнаруженная им связь драмы с историей. Гоголь ее тонко почувствовал. Его знание законов драмы было доскональным, ведь он воспитывался на драматургии Шекспира, Мольера, Пушкина. Одно время он разрывался между драматургией и историей. Вот что, например, он пишет историку Погодину: «…За комедию не могу приняться. Примусь за историю — передо мною движется сцена, шумит аплодисмент, рожи высовываются из лож, из райка, из кресел и оскаливают зубы, и — история к чёрту». Разрывался, но в этом метании я вижу одну важную черту: историю он интуитивно понимал как живую драму. Процитирую еще одно письмо: «…Когда я разворачиваю историю нашу, мне в ней видится такая живая драма на каждой странице, так просторно открывается весь кругозор тогдашних действий и видятся все люди, и на первом и на втором плане, и действующие и молчащие. Когда же я читаю извлеченную из нее нашу так называемую историческую драму, кругозор предо мною тесен, я вижу только те лица, которые выбрал сочинитель для доказанья любимой своей мысли. Полнота жизни от меня уходит; запаха свежести, первой весенней свежести, я не слышу». В драме же, он считал, должна быть отражена народная жизнь, или, как он говорил, «постигнуто высшее свойство нашего народа». Это понимание законов драмы, конечно, идет у Гоголя в первую очередь от Пушкина, от «Бориса Годунова», о котором он написал восторженную юношескую статью. Сам Гоголь не написал такой драмы, но назначение ее понял верно.

— Пушкинские всеохватывающие занятия историей воздействовали на Гоголя, на его собственный интерес к истории?

— Вполне возможно, зная жадный интерес Гоголя ко всему, чем занимался Пушкин. С таким же правом можно говорить о воздействии Карамзина, пробудившего, кстати, и у Пушкина интерес к истории… Но главное, по-моему, то, что у Гоголя был широкий подход к жизни и к искусству. У него было то, что мы сейчас называем «историческим подходом» ко многим явлениям. В этом смысле он был универсалом, как Пушкин. По статьям и письмам Гоголя можно проследить историю мирового театра, многое узнать о живописи и скульптуре, особенно Италии. История русской поэзии великолепно изложена им в письме, а точнее, в очерке «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность», включенном в «Выбранные места из переписки с друзьями». Но страстью его была именно история. Он работал над историей России и собирался писать «Всеобщую историю», а история родной его Украйны волновала его с ранних лет. Интерес к Украине, ко всему украинскому тогда был очень распространен, и Гоголь много делал в этом направлении. Ведь на территории Украины происходили большие события, поэтому Гоголя интересовало все до времен Петра Первого (как и эпоха Екатерины Второй): Украина как театр военных действий, где велись настоящие религиозные войны, и украинское рыцарство (об этом можно прочитать в «Тарасе Бульбе»), многое другое. Все это не прошло мимо него. Но самое главное, что он в своих книгах, говоря его же словами, «выставил жизнь (историю. — В. К.) лицом» — в живых, правдивых лицах. Как он описал Потемкина и Екатерину в «Ночи перед рождеством»! Сколько живых исторических образов находим во многих его книгах! Я уже говорил о «Тарасе Бульбе», об отступлениях в историю в этой повести, но и сам Тарас Бульба, как и его окружение, как и все участники Запорожской Сечи, все они превосходно написаны. В историческом плане «Тарас Бульба» — одна из самых больших удач Гоголя. Не говорю уж о том, что психологические перипетии Тараса в его отношениях с сыновьями, его жертвенная любовь к Остапу переданы с потрясающей силой. Сцена пыток и казни Остапа на глазах у отца, пожалуй, не имеет себе равных в мировой литературе.

— Не только к истории, но и к «злобе дня» Гоголь был весьма чуток и весьма наблюдателен…

— Все его творчество — свидетельство этому, ведь сатирическое изображение николаевской России — пафос Гоголя. А «Выбранные места» — чем они вызваны? Именно озабоченностью состоянием русской жизни, «злобой дня»… Я же укажу лишь на один пример точнейшего воспроизведения Гоголем этой «злобы дня» — описание парижской жизни в «Риме», в частности политической жизни буржуазной Франции: «В движении вечного его (Парижа. — В. К.) кипенья и деятельности виделась теперь ему (главному герою. — В. К.) странная недеятельность, страшное царство слов вместо дел. Он видел, как всякий француз, казалось, только работал в одной разгоряченной голове; как это журнальное чтение огромных листов поглощало весь день и не оставляло часа для жизни практической; как всякий француз воспитывался этим странным вихрем книжной, типографски движущейся политики и, еще чуждый сословия, к которому принадлежал, еще не узнав на деле всех прав и отношений своих, уже приставал к той или другой партии, горячо и жарко принимая к сердцу все интересы, становясь свирепо против своих супротивников, еще не зная в глаза ни интересов своих, ни супротивников…» И буржуазный образ жизни в том же отрывке «Рим» Гоголь вскрыл с поразительной точностью: «В движенье торговли, ума, везде, во всем видел он только напряженное усилие и стремление к новости. Один силился пред другим во что бы то ни стало взять верх хотя бы на одну минуту. Купец весь капитал свой употреблял на одну только уборку магазина, чтобы блеском и великолепием его заманить к себе толпу… Странностью неслыханных страстей, уродливостью исключений из человеческой природы силились повести и романы овладеть читателем. Всё, казалось, нагло навязывалось и напрашивалось само, без зазыва, как непотребная женщина, ловящая человека ночью на улице; всё, одно перед другим, вытягивало повыше свою руку, как обступившая толпа надоедливых нищих. В самой науке, в ее одушевленных лекциях… заметно везде желание выказаться, хвастнуть, выставить себя; везде блестящие эпизоды, и нет торжественного, величавого теченья всего целого. Везде усилия поднять доселе не замеченные факты и дать им огромное влияние иногда в ущерб гармонии целого, с тем только, чтобы оставить за собой честь открытия; наконец, везде почти дерзкая уверенность и нигде смиренного сознания собственного неведения».

Пришлось задержать ваше внимание на этом отрывке, потому что наблюдения Гоголя, повторяю, поразительно точны, настолько верны, что, кажется, написаны современным публицистом. Кстати, это описание Парижа задело Белинского, любившего Францию, но в данном случае прав, однако же, Гоголь с его меткой наблюдательностью.

— Какой видится вам, Валентин Петрович, личность Гоголя с высоты современности?

— Личностью грандиозной, многоплановой, цельной. Гоголь давно интересовал психологов, философов, писателей. И в отношении к нему, прежде всего в дореволюционное время, создалось много предвзятого. Его подавали иногда как фальшивого, лживого, непорядочного человека, но это мещанское суждение, по-видимому, не очень порядочных исследователей. Фигурировал «испепеленный Гоголь», то есть полусумасшедший или уж совсем безумец. Но всё это ложь! Изучив за свою жизнь очень многое о Гоголе, я пришел к убеждению, что это был искреннейший и открытый человек, которого не изменили ни страдания, ни одиночество, когда после «Выбранных мест» от него все отвернулись… Колоссальный талант и энциклопедическая культура ставят его вровень с выдающимися современниками, я думаю, и выше многих. Гоголь сам это знал, и недаром так ценил его Пушкин, писавший жене, когда она временно занялась без него «Современником», чтобы «Гоголя печатать…». Гоголь — писатель, который взял себе в учителя Гомера. Это о многом говорит. Гомер, мечтал Гоголь, должен напомнить русским писателям, «в какой бесхитростной простоте нужно воссоздавать природу, как уяснять всякую мысль до ясности почти ощутительной, в каком уравновешенном спокойствии должна изливаться речь наша». Это он относил и к себе, этого хотел.

— Чувствуете ли вы, что Гоголь несет в себе какую-то тайну, о чем когда-то много спорили?

— Тайна есть, но это оттого, что он сам не мог разгадать ее. Ему казалось, что главного он не сказал. Возможно, это было заблуждением, в таком случае тайной остаётся всё то непостижимое или, вернее, не сразу постигаемое, что есть у каждого большого художника в глубине его книг.

— Какие уроки может преподать Гоголь современному литератору?

— Множество, потому что Гоголь необъятен. Некоторые его наблюдения поразительно метки, но мимо них проходят, не замечая. Хотя бы мимо такого: «Непостижимое явление: то, что вседневно окружает нас, что неразлучно с нами, что обыкновенно, то может замечать один только глубокий, великий, необыкновенный талант. Но то, что случается редко, что составляет исключения, что останавливает нас своим безобразием, нестройностию среди стройности, за то схватывается обеими руками посредственность». Эту мысль Гоголь выстрадал, и к ней нужно прислушаться. Как она актуальна, как направлена против всего случайного, выдаваемого за «истинное», против претенциозности, оригинальничанья!

«Обыкновенное», о котором Гоголь говорит, это — сокровенное, человечное. Оно требует от писателя вдумчивого, бережного отношения, иначе, кроме «кудахтанья», ничего не получится. Литературное кудахтанье — удел посредственности, цепляющейся за случайное, далёкое от жизни, от подлинного искусства. Иногда лучше помолчать, чем опрометчиво сказать необдуманное слово. «Слово гнило да не исходит из уст ваших!» — завещал Гоголь. Еще раз процитирую: «Беда, если о предметах святых и возвышенных станет раздаваться гнилое слово; пусть уже лучше раздается гнилое слово о гнилых предметах. Все великие воспитатели людей налагали долгое молчание именно на тех, которые владели даром слова, именно в те поры и в то время, когда больше всего хотелось им пощеголять словом и рвалась душа сказать даже много полезного людям. Они слышали, как можно опозорить то, что стремишься возвысить, и как на всяком шагу язык наш есть наш предатель».

В этих словах урок для всех, кто дорожит словом, кто не хочет закостенеть в себе.

Переделкино

Content

Катаев Валентин Петрович Возвращаясь к Гоголю

Валентин Катаев Возвращаясь к Гоголю