Борис Михайлович Яроцкий

Командировка

Часть первая

Глава 1

Ненастной осенней ночью 1991 года, — шел снег с дождем, — из Соединенных Штатов бежал советский разведчик. В Америке его знали как Джона Смита, полковника армии, профессора, эксперта Исследовательского центра Пентагона.

В Москве, на Лубянке, в «Личном деле» разведчика было записано: «С 8.3.58 г. в командировке. Очередное воинское звание “полковник” присвоено 6.11.77 г.» Для нас он Коваль Иван Григорьевич.

В Соединенных Штатах его коварно предали свои, точнее, свой — член Политбюро. Детали разговора не сохранились. Но суть такова.

Возглавляя правительственную делегацию и будучи на приеме в Белом доме, этот член политбюро то ли по глупости, то ли умышленно назвал особой важности программу, над которой работали биологи Пентагона.

— У вас отличная осведомленность! — с наигранной восторженностью воскликнул помощник президента.

— Стараются наши парни, — ответил глава делегации. — Недавно одному из них были вручены погоны армии США.

Находившийся в составе делегации офицер внешней разведки успел передать военному атташе, что именно сболтнул глава делегации. Атташе срочно передал в Москву, и Москва дала команду: разведчику немедленно покинуть Штаты.

С помощью кубинских друзей он добрался до Аргентины, а оттуда с документами врача торгового судна вернулся в Россию.

Советского Союза уже не было. Не было и КГБ — организации, которая посылала его в Штаты. Встретившись с московскими друзьями, в том числе и со своим бывшим связником Капитоном Егоровичем Зинченко, и выслушав их советы, Иван Григорьевич решил остаток своих дней провести в городе, где родился и вырос.

В Москве его приютил у себя подполковник Зинченко. Капитон Егорович жил на Пресне в панельном девятиэтажном доме. Жена от него ушла, пока он пропадал в длительных командировках. Не один вечер просидели они в тесной с выгоревшими обоями кухоньке, вспоминали прожитые годы и грехи, которые всегда водились за виновниками развала родной державы.

Из чувства такта Зинченко не расспрашивал о семье, оставленной Иваном Григорьевичем за океаном. Город, где родился и вырос Иван Григорьевич, оказался вне России — в низовьях Днепра. Свое название — Прикордонный — город получил от сторожевого поста, здесь в свое время дозорную службу несли запорожские казаки.

Городом он стал уже после войны, когда в холмистую степь из Германии привезли оборудование трофейных заводов. В какие-то несколько лет люди построили добрый десяток военных предприятий, каждый из которых назвали «почтовым ящиком». Из Москвы, Урала, Сибири приехали сотни специалистов, среди них были и бывшие немецкие военнопленные.

Горстка местных жителей, потомков запорожских казаков, растворилась в огромной массе приезжих. Сельский врач Григорий Антонович Коваль — отец Ивана Григорьевича — возглавил терапевтическое отделение новой больницы — первой городской. Школа, в которой Ваня учился, была под номером 5, считалась средней специальной. В ней преподавали некоторые работники секретных лабораторий.

Уже тогда, чуть ли не с четвертого класса, у сына врача Коваля пробудился интерес к молекулярной биологии — большинство журналов были на английском языке. В школу журналы приносил профессор со смешной фамилией — Холодец. У него было сложное имя, ученики его называли проще — «товарищ профессор». Он дружил с отцом Ивана Григорьевича. Бывая в гостях у друга, хвалил за глаза Ваню, при этом подчеркивал: «В твоем мальчике есть что-то загадочное».

Будучи учеником «товарища профессора», Ваня узнал, что тот американец, родом из штата Иллинойс, перед войной жил в Чикаго. Там он окончил университет и защитил диссертацию о живучести микроорганизмов в агрессивной среде. Из Чикаго его призвали в армию, служил в особом подразделении эпидемиологом. В сорок четвертом попал к немцам в плен. Из концлагеря бежал с двумя офицерами Красной армии. Его лечили от дистрофии в советском военном госпитале. Тем временем закончилась война. Но домой его не отпустили — у него оказалась редкая и нужная для разрушенной страны профессия.

Так он оказался в Прикордонном. Работал в закрытом научно-исследовательском институте и преподавал в пятой школе. И всегда — он не скрывал от своего друга-терапевта — тосковал по своему единственному сыну, оставленному в Чикаго.

— Смотрю я на вашего Ваню, — говорил он врачу, — и мне кажется, это мой повзрослевший Джон. Они ведь ровесники. У них и глаза одного цвета — серые, и волосы русые, и нос прямой, тонкий — римский нос. Что у моего, что у твоего. Нет, Гриша, как ни толкуй, а твой Ваня — это мой Джон.

Григорий Антонович озабоченно спрашивал:

— О семье что-либо узнал?

— Узнавал у замдиректора по режиму. Да толку…

— Писал?

— Пытался. Но меня предупредили: ваши письма все равно не дойдут. Потерпите… Вот я и терплю.

— А на родину тянет? Так ведь?

— Родина это родина, — с грустью отвечал профессор. — Если бы в госпитале не признался, что я эпидемиолог, уже, может, давно был бы дома…

Из их разговоров Ваня узнал, что в Америке живет мальчик, его одногодок и очень на него похожий.

Однажды, будучи в гостях у своего товарища Славки Ажипы, он похвалился, что у него есть двойник и живет он не где-нибудь, а в самом всемирно известном городе Чикаго

— Батько, слышишь? Ванька говорит, что в Америке есть еще один такой же, как Ванька. Чуть ли не копия, — сказал Славка, хохотнув.

Из кабинета вышел Славкин отец, высокий, крупный, с пышными усами, не по годам седой. На нем были серые брюки с синим кантом и белая нательная рубашка. Его куртка с погонами полковника и с орденскими планками висела тут же, в зале, на спинке стула. Крупным волевым лицом и мускулистой фигурой он напоминал богатыря Ивана Поддубного. Портрет известного силача висел в спортивном зале школы наряду с портретами других русских богатырей. Славкин отец, Тарас Онуфриевич Ажипа, возглавлял городское Управление госбезопасности. В Прикордонном он был человеком особым. При нем даже начальники почтовых ящиков говорили тихо, следя за каждым своим словом.

— Ты, Ваня, никак фантазируешь? — обратился он к товарищу своего сына. В его пышных усах гнездилась теплая усмешка. Ваню Коваля он знал как башковитого мальчика, который по химии и особенно по английскому языку подтягивал его Славку.

— Это правда, Тарас Онуфриевич, — подтвердил Ваня. — Мой двойник — сын профессора Холодца.

Полковник Ажипа знал всех крупных специалистов и знал, как в Прикордонном оказался американец Дональд Смит, взявший фамилию своей украинской супруги.

Этот короткий и, казалось, ни к чему не обязывающий разговор с первым чекистом города стал отправной точкой будущей работы Ивана Коваля.

Несколько месяцев спустя после этого разговора пригласили профессора Холодца в Комитет государственной безопасности. Там ему показали фотографию.

— Узнаете?

— Да, это мой сын. Где вы его сфотографировали? — заволновался профессор, теребя в руках зеленую фетровую шляпу, тогда очень модную в Прикордонном. — Что с ним?

— С вашим сыном все в порядке, — ответили в Комитете. — А сфотографировали его по месту жительства.

Профессора расстроила фотография. Он узнал на фотографии окна своей чикагской квартиры и даже цветы на подоконнике.

— А Доротти, жена моя, она жива?

— Жива, — сказали ему. — Доротти замужем. На вашего сына получает пенсию. Ей сообщили, что вы погибли в Треблинке. В последний раз вас видели перед отправкой в крематорий. Товарищи по бараку вам обеспечили побег.

— Да, — это он запомнил на всю жизнь, — меня зарыли в пепел и вывезли за лагерь. Пеплом из крематория поляки удобряли поля. На этих полях выращивали капусту. Со мной тогда бежали двое: Микола и Оверко.

— Один из них — чекист, — подтвердили в Комитете. Профессор Дональд Смит вспомнил, что с ними он был откровенен, и, может, этот чекист и повлиял на его судьбу, лишив его родины.

А теперь вот опять заинтересовались. Показали фотографии сына, сообщили о жене. Зачем? Томить неизвестностью не стали.

— У нас к вам просьба, — сказали в Комитете. — Вы достаточно хорошо знаете ученика пятой школы Ивана Коваля. Дружите с его отцом. Просьба такая: когда будете гостить в семье Коваля, знакомьте мальчика с городом Чикаго, рассказывайте ему о вашей чикагской семье, о ваших знакомых. Ну и нас о них ставьте в известность. Мы, со своей стороны, обещаем вам, что вы скоро встретитесь со своим сыном. Конечно, в Советском Союзе.

— Хорошо, — согласился профессор Холодец. — Только, если можно, фото сына… — и дрожащей рукой притронулся к снимку.

В Комитете разрешили снимок взять на память. Возвращался профессор к себе на квартиру, душа его пела: он скоро увидит сына!

С Джоном Смитом Иван Григорьевич встретился, когда они оба были студентами: один учился в Москве, другой — в Чикаго. Встретились в Болгарии на Золотых Песках. Там провели они лето. Студент Коваль, к тому времени чекист, входил в роль Джона Смита. Из Болгарии они вылетели в Москву. Джон доучивался в Москве, в медицинском институте. В Чикаго он взял на два года академический отпуск по болезни.

Спустя два года сдавал экзамены в университете и защищал диплом уже другой Джон. Знакомые, видя сильно изменившегося Джона, сочувственно качали головой: «Ты стал на себя не похож. Вот что значит болезнь!»

В ответ Джон грустно улыбался: по застенчивой улыбке — привычка прикусывать нижнюю губу, — узнавали того, некогда веселого Джона. До появления Коваля в Чикаго мать Джона Смита, по второму мужу Кукс, неожиданно получила предложение одной известной французской фирмы, переехала на постоянное жительство в Париж. В Чикаго уже не вернулась…

Глава 2

Уже не Джон Смит, а снова Иван Григорьевич Коваль возвращался в свой родной город. Московские друзья обеспечили его паспортом с трезубцем и чернильной печатью на титуле: «Громадянин Украини».

Огромный кусок жизни остался далеко за океаном. В той жизни была жена Мэри, дочь сенатора-демократа. Мэри вышла замуж за лейтенанта армии США Джона Смита — стопроцентного американца. Она ему подарила двух сынов: сероглазого Эдварда, ставшего, по настоянию деда, капелланом, и непоседу весельчака Артура, ныне преуспевающего бизнесмена. Дед, хитрый и влиятельный политик, в своих внуках души не чаял. Старшему обеспечил карьеру в армии, младшего благодаря своим могучим связям подключил к фирмам, торгующим оружием. Эдвард и Артур уверенно и расчетливо начали самостоятельную жизнь.

Размышляя о своем прошлом, о внезапно оставленной жене, о сыновьях, на которых, как ему казалось, он влиял не хуже их деда, Иван Григорьевич с тяжелым сердцем возвращался в родные края: здесь его никто не ждал. Сорок лет разлуки! Да, действительно, позади огромный кусок жизни. И вряд ли в родном городе кто его помнит. Родители выехали в Сибирь, когда он еще учился в институте. Там, на Байкале, в Усть-Усолье, служил в авиации брат Саша. Капитан Александр Коваль, как было сообщено родителям, погиб при исполнении служебных обязанностей. Его самолет, где он был вторым пилотом, с ядерным грузом на борту нес боевое дежурство у берегов Северной Америки, упал в океан недалеко от Ньюфаундлена. Горе надломило родителей. Мать умерла вскоре. Не намного дольше прожил отец. Они похоронены рядом с могилой друга Саши, погибшего при неудачном катапультировании. Покоятся родители на скалистом берегу стремительной Ангары, вдали от запорожской отчины.

Где теперь Славко Ажипа? Он еще в девятом классе бредил о высшей комсомольской школе. Имея всесильного отца, Славко наверняка был бы если не секретарем обкома партии, то, по крайней мере, инструктором ЦК. Хоть время и сильно меняет внешность, но Славка и сейчас узнал бы. Уже тогда, в школе, Славко был щекастым, упитанным хлопцем. К спортивным снарядам он даже не подходил. Пятерки по физкультуре ему ставили за шахматы. Он выступал на различных олимпиадах. Приглашали его даже в Польшу, на юношеский турнир, но отец туда его не пустил: «Нечего тебе набираться закордонной грязи».

Из девчат помнил Вишневу Аллу, чистюлю и модницу. Пожалуй, узнал бы и Наташу Дыню, первую красавицу класса. Узнал бы и Настю Жевноватченко. Уже в девятом классе Настенька смотрела на него, на Ваню Коваля, и ее большие карие глаза искрились от нежности. А может, это ему так казалось. Девчонки хихикали, что, дескать, Настя влюбилась. Из девчонок своего класса больше всех ему нравилась именно Настя. Но когда они, Иван и Настя, оставались вдвоем, они говорили о чем угодно, избегали говорить лишь о взаимной симпатии. Зато о науке, о призвании могли рассуждать бесконечно. У него уже тогда — не без влияния Настеньки — в голове засело: он непременно будет микробиологом. Да и Славкин отец намекал, что он поедет учиться в тот вуз, где преподают по-английски… Жизнь была, как река в половодье. И вот от реки остался ручеек. И к этому оставшемуся ручейку он устремился, уже сознавая, что на его берегу будет его последнее пристанище. Здесь его и похоронят.

На станцию Прикордонная московский скорый пришел утром в самый разгар рабочего дня.

В легком светлом костюме с туристской сумкой через плечо — в сумке была механическая бритва «люкс» и несколько пачек карбованцев — он вышел на привокзальную площадь. Эту площадь узнавал и не узнавал. За сорок лет она изрядно обветшала. Прежним, розового колера, оставалось только двухэтажное здание вокзала. Но и оно уже потеряло изящный вид: к нему прижалась деревянная наспех сколоченная пристройка. Из ее широко распахнутых дверей несло запахом пригорелого мяса. Над пристройкой на фанерном щите древнеславянской вязью было выведено: «Казацкое бистро Левона Акопяна».

И вдруг его взгляд задержался на человеке в вышитой украинской сорочке. Лицо показалось знакомым. Человек с плоским кейсом в руке направлялся к стоянке автомашин. Подобные совпадения случаются, хотя и очень редко. Но — случаются.

«Никак майор Пинт?» — удивился Иван Григорьевич. Ошибиться он не мог, так как пять лет назад видел этого офицера в Исследовательском центре Пентагона. Пинт был один из многих разработчиков «тихого оружия». Что это за оружие, знали только в Пентагоне и, соответственно, в Конгрессе. Конгресс был заказчиком.

В Москву уже поступала информация о ходе работ над этим оружием. Комитет госбезопасности знакомил членов политбюро с первыми результатами опытов. До сих пор «тихое оружие» испытывалось в Центральной Африке, на племенах конголезских джунглей, там, где начинали испытывать выведенный в лабораторных условиях вирус СПИДа. Проводили опыты офицеры этого Исследовательского центра.

В Прикордонном майор Пинт не мог оказаться случайно. Он приехал этим же московским, что и Коваль. Его багаж — два тяжелых кожаных чемодана — катил на тележке солдат Национальной гвардии. Значит, майор подсел в Киеве, предположил Иван Григорьевич. Чемоданы солдат загрузил в черную «тойоту». Несомненно, «тойота» принадлежала какой-то инофирме.

«Из Африки — на Украину». Появление Пинта в приднепровском городе встревожило старого разведчика, как может встревожить точная дата начала войны. «Тихое оружие» — об этом Иван Григорьевич сообщал в своих донесениях — оставляет людей без потомства.

«Тойота» вырулила на магистраль, скрылась за поворотом. Иван Григорьевич постоял раздумывая. О спокойной старости уже не могло быть и речи.

Глава 3

С трепетным чувством Иван Григорьевич пересек Привокзальную площадь. Сердце учащенно билось, а внутренний голос словно шептал: «Вот и свиделся с родиной». Свиделся… В родном городе идти было не к кому.

Мысль — устроиться в гостинице — сразу же отпала. Бывший связник подполковник Зинченко наставлял: «Хочешь быть незаметным — избегай гостиниц. Ночлег находи у людей, которые тебе приглянулись». У него на этот счет глаз отменный, людей выбирал, как правило, на рынках. Ему было достаточно услышать хотя бы одну фразу, чтоб убедиться, кто тебя приютит, а кто нет. В большинстве случаев пускает на ночлег тот, кто нуждается в деньгах.

Следуя правилам своего бывшего связника, Иван Григорьевич направился на центральный рынок.

Над городом ВПК висело огромное белесое сентябрьское небо. От великой реки, покрытой дымкой, тянуло влажным холодом. С каштанов облетала пожелтевшая листва, засыпала разбитые тротуары. Тощие бродячие собаки копались в кучах мусора. Мусор был повсюду, как будто город никогда не убирали.

Город был тот и не тот. За сорок лет изменился, постарел. Главная улица, в прошлом проспект имени Ленина, уже называлась бульваром Незалежности. Вдоль бульвара, под сенью высоких ветвистых кленов, тянулись приземистые облупленные трехэтажки. В них, насколько помнится, жили заводские итээровцы. В глубине дворов еще сохранились выкрашенные в бордовый колер одноэтажные с печными трубами коттеджи. Строили их военнопленные. В этих коттеджах жили руководители города и директора «почтовых ящиков».

Сравнительно новым оказался четырехэтажный дом с широкими окнами и широким с добрый десяток ступенек подъездом. Перед домом стоял вылитый из белого металла памятник Ленину. «Видимо, раньше здесь был горком партии», — предположил Иван Григорьевич. Над этим, самым высоким домом бульвара Незалежности, слабый ветер, тянувший с Днепра, лениво шевелил серое полотнище. Не трудно было догадаться, что желто-голубой колер выжгло горячее летнее солнце.

В бывшем здании горкома партии, объяснили Ивану Григорьевичу, помещалась мэрия.

Центральный рынок, как и сорок лет назад, был рядом с троллейбусным парком. Троллейбусы не ходили: линии были обесточены. Поэтому территория рынка начиналась уже в троллейбусном парке: челноки-коммерсанты приспособили вагоны под ларьки, а чтоб товар не разворовывали, окна забили стальными листами. На самом же рынке торговали с рук, но и здесь были ларьки — прямо на землю поставлены контейнеры для морских перевозок. Ларьки принадлежали кавказцам, малорослым, смуглым до черноты жилистым джигитам. За прилавками стояли молодые полнотелые украинки в кожаных куртках. Товар был из Турции. Бойкие на язык продавщицы зазывали покупателей. Одна такая зацепила Ивана Григорьевича:

— Ей, мужчина! Тебе подойдет итальянская куртка.

— Грошэй нэма, — ответил Иван Григорьевич по-украински.

— Во быдло! А глядит по сторонам, будто с доллярами.

По акценту — своя, прикордонная. За все годы, сколько он помнит себя, быдлом его еще не обзывали. На молодую грудастую землячку обиды не было. Сбой произошел, как он считал, где-то на вершине власти. А этой девахе, которая ему во внучки годится, не скажешь, что до быдла он еще не дошел, что в сейфе КГБ — до разгона этой фирмы — хранились его награды: два ордена Красного Знамени. Своих орденов он так и не видел, как и не видел своего партбилета. Однажды ему на глаза попался снимок в журнале «Веркунде»: коридор Управления госбезопасности СССР, на полу — груда документов, и среди них — как гласила подпись — партбилеты чекистов, работавших нелегалами. Западные журналисты вытирали о них ноги.

На толкучке Ивану Григорьевичу сразу же повезло. Пожилая светловолосая женщина — с виду то ли врач, то ли библиотекарь — продавала школьные учебники, Иван Григорьевич опустил на асфальт дорожную сумку, наугад взял книжку. Это был учебник по математике для шестого класса. Вслух прочитал:

— Нурк Энн Рихардович, Тельгмаа Аксель Эдуардович. — Этих авторов он знал по их научным работам. — Вы библиотекарь?

— Учительница. А книжки моего сына.

— Он еще учится?

— Работает. В Уренгое. Может, слышали? — Женщина, встретив собеседника, разговорилась. Вот уже полгода от сына никаких известей. Она и писала, и телеграмму давала.

— Уренгой в другом государстве, — говорила она. — Письма идут месяцами, да и дорого их посылать. А у меня кроме безработного мужа на руках еще младший сын. Хотя он и на казенном обеспечении, но какое оно в интернате? У мальчика что-то с головкой случилось.

Женщина рассказывала о своем горе и словно забыла, что она вышла на рынок продать учебники старшего сына.

— Вы младшего врачам показывали? — участливо спросил Иван Григорьевич.

— Смотрели в нашей больнице, — ответила та, понижая голос до шепота: — А чтоб показать знающему специалисту, нужны деньги. А где они у школьного преподавателя?

— Вы что преподаете?

— Химию.

— Тогда мы немного коллеги, — улыбнулся Иван Григорьевич. — В институте, где я учился, химия была моим любимым предметом.

— Вы, как я понимаю, врач?

— Что-то в этом роде. Если найдете нужным, посмотрю вашего сына.

По изможденному лицу женщины словно пробежал солнечный зайчик. Она подняла глаза, они, голубые-голубые, вдруг словно помолодели.

— Правда?

— Постараюсь определить, — уточнил Иван Григорьевич.

— Есть ли надежда на выздоровление?

— Если та болезнь, о которой я догадываюсь, то есть.

— А где вас найти?

— Нигде. Я сегодня утром с поезда. И с жильем не определился. А вообще-то я приехал в свой родной город. Здесь я родился. Но не знаю, остались ли у меня знакомые. Поищу.

— Тогда поживите у нас, — тут же предложила женщина. — Пока не отыщете своих знакомых, — сказала и смутилась. — Только одно у нас неудобство: мой муж большой говорун. Особенно когда выпьет. Каждому жалуется, почему его выставили за ворота. Он инженер… Что-то изобретал. Это у него всегда получалось… А я даже книжки не могу продать.

— Продадим, — заверил Иван Григорьевич. И уже через пять минут нашел покупателей: двух подростков, торговавших мороженым. Он им стал рассказывать, какие это удивительные авторы. Собрал толпу зевак. А зеваки, если их заинтересовать, — все раскупят. В пять минут книжки раскупили.

Так Иван Григорьевич познакомился с семьей Забудских: Надеждой Петровной и Анатолием Зосимовичем. Двухкомнатная квартира в блочной пятиэтажке досталась им по наследству — от Забудского-старшего, горнового мастера металлургического завода. Квартира маленькая, тесная, к тому же на последнем этаже. Еще недавно она была перенаселена: в ней обитало сразу три поколения. Старики, родители инженера, померли в начале перестройки, старший сын, Евгений, уехал на Север, младшего, Игоря, поместили в интернат — чтоб не голодал, да так он там и остался.

Первое, что бросилось Ивану Григорьевичу в глаза, когда он переступил порог этой, некогда популярной «хрущевки», была бедность. Все вещи, включая посуду и бытовую технику, двадцатилетней давности, а сам хозяин, высокий, сутулый, высохший от худобы, выглядел бомжем: на нем был серый с потертыми локтями пиджак и такие же с потертые на коленях брюки. От молодости осталась привычка носить галстук.

Увидев хозяина квартиры, гость про себя отметил: глаза умные, пытливые, умеющие видеть. От него исходил запах дешевого табака и почему-то окалины. Как потом оказалось, он в этот день варил бак для сусла. Хозяин был навеселе и гостя встретил ухмылкой.

— Экстрасенс?

За гостя ответила Надежда Петровна:

— Толя, это врач. Он осмотрит нашего Игоря. И поживет у нас, пока не найдет квартиру. Он из Москвы.

— Понятно, — кивнул хозяин заостренным небритым подбородком. — Моя все экстрасенсов водит. Вроде как лечить Игоря, а на самом деле пытается лечить меня. От алкоголя. Вы, если врач, объясните ей, что алкоголизм — болезнь социальная. Ее истоки надо искать в политике государства.

— Согласен, — сказал гость.

— Слышь, мать, — улыбнулся хозяин морщинистыми губами — Это подтверждает врач. А врач, если диплом у него не купленный, смотрит в корень.

Хозяин стал охотно рассказывать, что за порядки в городе и на заводах, некогда лучших в Союзе.

— Бардак, бардак, — повторял он как заклинание. — А все потому, что мы неуклонно превращаемся в быдло.

О быдле сегодня Ивану Григорьевичу напомнили вторично, но там, на городском рынке, этим словом его обозвали, а тут уже было обобщение.

За разговором Иван Григорьевич попросил семейный альбом, и пока хозяйка накрывала на стол, гость рассматривал фотографии. Его интересовал Игорь, интересовал как пациент. Пояснения давал Анатолий Зосимович.

Внимание гостя привлекла фотография, на которой Игорю было около трех лет. Поразили глаза. Они отражали ужас. И это в три года?!

— А что произошло с Игорьком в раннем детстве?

Родители не смогли припомнить, что же произошло с их сыном в его раннем возрасте.

— Его что-то сильно напугало, — подсказал Иван Григорьевич.

— Да вроде ничего, — не сразу ответила Надежда Петровна. — Игорек от рождения тихий, спокойный. А вот потом, когда пошел в школу, оказалось, что у него нет сообразительности. Складывает даже простые числа, когда перед ним разложены палочки.

— И еще, — припоминая, добавил отец, — избегает брать в руки книги, где нарисованы животные.

— Любые?

— Не могу утверждать. Бывало, спрячет такую книжку, и мы втроем ищем, а Женя нет-нет да и побьет его. Чтоб не прятал. С тех пор, видимо, и осталась между ними вражда.

Так родители толком и не объяснили, почему младший сын избегает брать в руки книги с рисунками, на которых изображены животные. При упоминании имени старшего сына Надежда Петровна с печалью в голосе произнесла:

— И где теперь наш Женечка?

— Живой — объявится, — строго заметил отец. О своих сыновьях, как уловил гость, Анатолий Зосимович говорил с раздражением, как будто это были не его дети.

Договорились, в одно из ближайших воскресений взять Игоря под расписку домой.

— А почему под расписку? — удивился гость. — Ведь это же ваш сын?

— Без расписки нельзя, — сказала Надежда Петровна. — А вдруг мы не вернем? В интернате каждый ребенок финансируется, а значит, и от каждого что-то перепадает администрации. Ну и, кроме того, все борются за ребенка, потому что понимают: меньше детей — меньше воспитателей. А кому хочется остаться без работы?

Анатолий Зосимович, слушая жену, согласно кивал головой, поглаживал на щеках серебристую щетину. Чувствовалось, инженер хоть и носил еще галстук, но уже опустился, как потом он сам признался: для него хуже рабства — долгий неоплаченный отпуск.

Выслушивая хозяина квартиры, Иван Григорьевич понял, в чем подвох этой оригинальной формы русской безработицы: идет спад производства, а не зарплаты — умрешь быстрее, чем выйдешь на пенсию.

В этой ситуации надо уметь выживать, и каждая денежка, добытая любым путем, — шанс продлить свое существование. На предложение хозяйки оставаться у них, пока он не найдет себе квартиру, да и работу, чтоб было на что жить, Иван Григорьевич ответил, что он постарается их не стеснять, а за постой будет исправно платить, надеется исхлопотать пенсию.

— Я вам подыщу халтурку, — пообещал хозяин. — Не наваристую, но на хлебушко хватит.

И квартирант невольно подумал: «Услышали бы нас мои бывшие коллеги — сотрудники Исследовательского центра. Вот удивились бы: какие проблемы решает профессор Смит». Пожалуй, не удивились бы чекисты: в подобном положении оказался не он один.

— И что вы предлагаете?

— Лечить собак. В коммерческом банке.

Предложение было неожиданное, но дельное. По свидетельству Анатолия Зосимовича, в банке есть сигнализация, но в этом городе любая сигнализация ненадежная: кражами занимаются опытные электронщики, среди них есть кандидаты и доктора наук. Выручают банкиров собаки. Но они, как и банковская элита, требуют за собой чуть ли не царского ухода.

Анатолий Зосимович видел этих собак, когда устанавливал сейф в «Козацком банке». По ночам собаки бегают между сейфами. А недавно кто-то из недовольных вкладчиков подбросил собакам «карибскую чумку». Хозяин сам не свой. Ищет ветеринара. Обещает озолотить. А пока, чтоб банк не ограбили, взял из киевского зоопарка бенгальского тигра.

— Но тигр, если он один, для наших воров — беспомощный котенок, — заключил Анатолий Зосимович.

О системе охраны банка инженер рассуждал профессионально: безработица приучает людей хвататься за любую работу и выдавать себя за любого специалиста. Иное дело — какой результат. Неслучайно всякая попавшая под руку работа называется халтуркой.

Иван Григорьевич знал, как излечивать «карибскую чумку». Несколько раз ему приходилось врачевать в Аргентине, когда ждал корабль, на котором предстояло плыть в родное отечество.

И вот в родном отечестве его приютили незнакомые люди. Он меньше всего думал о предстоящем лечении собак. Из головы не выходил майор Пинт, один из разработчиков «тихого оружия». Память воскрешала бахвальство тестя-сенатора: «Оружие у нас невиданное: лишает женщину материнства. Так что бьет оно не на тысячи километров, а на тридцать лет вперед. Даже обеспечив себе полную победу в холодной войне, все равно главный удар нанесем по России, по этому самому непокорному народу».

Он знал, что говорил.

«Майор Фрэнк Пинт в Прикордонном»… Думая о нем, Иван Григорьевич свои суждения выстраивал в четкую логическую цепь: вероятнее всего, это коварное оружие будет под «крышей» какой-либо инофирмы, не обязательно американской…

В свою первую ночь после возвращения в родной город Иван Григорьевич долго не мог уснуть. Спать не давала тишина. Когда-то с Днепра доносились протяжные гудки теплоходов, грохотал компрессорами машиностроительный завод и за городом на полигоне время от времени вспыхивало пламя: там испытывали управляемые реактивные снаряды.

Сейчас в холодной сентябрьской ночи все молчало, тонуло во мраке, как будто и не было ни Днепра, ни города, а дом стоял посреди пустыни под загадочно сверкающими звездами бесконечной Вселенной.

И это угрюмое молчание казалось Ивану Григорьевичу зловещим.

Глава 4

Есть в разведке правило: не напоминай о себе, нужен будешь — тебя найдут. Назойливость вредит нетерпеливым.

Бабье лето в Приднепровье сменилось холодными дождями. Иван Григорьевич жалел, что не запасся в Москве теплой одеждой. В Прикордонном по сравнению с московскими рынками одежду и обувь продавали втридорога. А деньги у Ивана Григорьевича были только на питание. Раз в неделю, по субботам, он выходил на рынок и менял рубли на карбованцы. Здесь менялами работали сами рэкетиры — молодые, крепкого сложения хлопцы с бритыми затылками.

С главным рэкетиром по кличке Витя Кувалда Иван Григорьевич познакомился вскоре. Это был чернявый двухметровый детина со шрамом через всю левую щеку, и этим уродством он был похож на легендарного Скорценни. Улыбаясь, как напоказ, он обнажал золотую фиксу. Витя Кувалда держал в руках городской рынок, владел акциями нескольких предприятий, был хозяином публичного дома, который назывался «Днепровская русалочка». С «русалочкой» водили дружбу местные бизнесмены.

Своим особым, приобретенным в зоне чутьем, Витя Кувалда определил, что появившийся на городском рынке седовласый посетитель не из простых.

— Я вижу, папаша, — обратился он к Ивану Григорьевичу, — вы генерал или полковник. Я тоже служил. На самом верху.

И чтоб признание не выглядело хвастовством, уточнил:

— Я охранял президента. А теперь вот охраняю рынок. Вам доложили, кто я? Прекрасно. Мой вам совет: при обмене валюты не заглядывайте в «Козацкий банк» — обдерут. Для гарантии справедливости обращайтесь ко мне. Или к моим хлопцам. Все они у меня стрижены «под макитру».

Хлопцы стояли рядом. В их экипировке было что-то от художественной самодеятельности: вышитая сорочка с плетеными шнурками, синие или зеленые шаровары, на ногах кроссовки фирмы «Адидас».

— Когда будете в России, — наставительно говорил Витя, рассматривая Ивана Григорьевича, как человека, который может ему пригодиться, — рубли берите покрупней, с голым дядьком. Ну, с тем, который на колеснице трясет этими самыми… — и на себе показал выразительным жестом.

— А почему с голым?

— Во даете! — хохотнул рэкетир. — Все СНГ потешается. За бугром на деньгах шлепают президентов, а в России — голых мужиков. Для хохмы.

Витя Кувалда выпростал из-за пояса кожаный мешочек. Когда-то такими пороховницами пользовались запорожцы. Достал стотысячную купюру.

Иван Григорьевич присмотрелся. Верно! Аполлон, раздетый ниже пояса, управляет шестеркой лошадей.

Витя, конечно, был прав. Ни одно государство, кроме России, до такого не додумалось. О том, что русские любят хохмить, знают везде.

Не однажды Иван Григорьевич убеждался: советские офицерские анекдоты, придуманные где-нибудь в Севастополе или на Камчатке, через неделю-другую пересказывались в Пентагоне. При этом сами пересказчики нередко с долей превосходства от себя добавляли: «Им только и осталось над собой подшучивать».

Несколько лет назад один из друзей тестя-сенатора банкир Николо Поберуччи хвалился:

— Россия если и пригодится Америке, то разве что в качестве подопытного кретина.

— То есть? — переспросил Иван Григорьевич, слушая уже крепко выпившего банкира. Банкир бережно отставил рюмку, покровительственно взглянул в предельно внимательные глаза собеседника.

— Джон, — сказал он зятю сенатора, — пути господни ты знаешь не хуже меня. Мы дадим России полвека, чтоб она навсегда исчезла с географической карты. Надеюсь, этого времени ей будет вполне достаточно. Не так ли?

— Пожалуй, да, — неопределенно ответил тогда еще майор Джон Смит и уточнил: — Но есть, например, Украина. А на Украине живут украинцы. У них с русскими одна кровь.

— Тем хуже для них, — усмехнулся банкир, опорожняя рюмку. — Украина разделит участь России. Только не сразу. Еще фюрер утверждал, что Украину он использует для ликвидации индусов. А для нас арабы — гвоздь в нашем кресле. Мы вручим Украине щипцы, вот она и выдернет этот самый гвоздь. А если после этой акции не останется ни Украины, ни Ирана — это же прекрасно! Наша планета, Джон, давно перенаселена. Она срочно нуждается в прополке. Поэтому оружие, над которым работает ваш Исследовательский центр, станет, пожалуй, самой эффективной мотыгой. Так считает президент, и сенаторы с ним согласны. А это значит, что с финансированием этой программы не будет проблем. Но сначала, как сказал президент, мы должны из России выдернуть ее ядерное жало.

Банкир, беседуя с зятем своего друга, был в прекрасном расположении духа. Иван Григорьевич знал почему. Неделю назад ему улыбнулось счастье: в авиакатастрофе погиб его родной брат, совладелец чикагского банка «Сервис-ост». Николо стал единоличным хозяином. Итальянец по происхождению, он считал себя стопроцентным американцем, и стоил теперь уже триста миллионов. В этом банке два миллиона принадлежали Джону Смиту…

Банк, видимо, и сегодня процветает, чего нельзя было сказать о владельце двух миллионов, волею судьбы оказавшимся в городе Прикордонном с миллионом недоминированных российских рублей.

Миллион таял, как мартовский снег. В этом недавно еще секретном украинском городе оказалось непросто найти хоть какую-нибудь работу. Все послевоенные годы город занимался «оборонкой»: лил спецметалл для управляемых снарядов и ракет, снаряды и ракеты начинял всевозможными взрывчатками, и где-то за тысячи километров от Украины металл Прикордонного извлекали из американских солдат, воевавших за пределами Америки. Его, этот металл, как сувениры, хранят во многих американских семьях.

В этом городе жили и работали лучшие умы советской «оборонки». Сейчас, когда Украина стала суверенной, то есть независимой от России, эти специалисты уже не жили, а прозябали, надеясь на собственный огород, на подаренные правительством шесть соток украинского чернозема.

Прекрасно себя чувствовали немногие. Среди этих немногих был и Славко Тарасович Ажипа, сын известного чекиста. На Славка Иван Григорьевич наткнулся, как натыкаются на кем-то оброненный кошелек: что в нем, подними — узнаешь. В городской газете «Всесвiтня сiч» (бывшая «Днепровская Коммуна») Иван Григорьевич вычитал: «На большом круге запорожского козачества выступил мэр пан Ажипа».

«Уж не тот ли?» — подумалось. Оказалось, тот. И должность у него была, как и подобало Ажипе. Записался к нему на прием. Может, по старой памяти работу предложит.

Школьный товарищ не узнал посетителя. Да и как было узнать, когда время жестоко изменило внешность: то был щуплый блондинистый парнишка с выпирающими от худобы ключицами. Сейчас в кабинет вошел все еще стройный, но уже совершенно седой мужчина, даже брови были не белые, а белые с желтизной. На что нос, тонкий, прямой — римский, и тот немного деформировался. Прежними остались разве что глаза, серые, как в мае днепровская вода. Глаза живые, ломающие взгляд собеседника — глаза волевого человека, немало повидавшие на своем веку.

А вот Славко Тарасович за четыре десятилетия изменился разве что в габаритах: был толстый — стал необъятный. Светлый импортный пиджак не сходился в талии. Толщину необъятного брюха скрадывал широкий, ниже пояса, оранжевый галстук. На щеках уже не было прежнего юношеского румянца. При малейшем движении щеки тряслись, как застывающий холодец, и по крупному круглому лицу, словно отдыхающие мухи, сидели черные бородавки. Раньше бородавок вроде не было…

Все: и вялые движения, и черные бородавки, и заплывающие жиром глазки, — все выдавало в нем старческую усталость. «Износился». Как только он заговорил, Иван Григорьевич понял: да, верно, износился. Славко был разительно похож на своего отца, когда тот, утомленный тяжелыми заботами, по праву считался могущественным начальником.

— Здравствуй, Слава.

Славко Тарасович изумленно распахнул свои маленькие глазки: кто это с ним запанибрата?

— Добры день. Як ваше призвыще?

— Коваль, — подсказал Иван Григорьевич.

— Почекайте, добродию… Иван?!

Кряхтя от натуги, Ажипа вылез из глубокого кожаного кресла, по-медвежьи облапил школьного товарища.

— Ты що? — И сразу перешел на русский: — С того света?

— Точно! С Нового.

— А мы тебя, не обижайся, похоронили. Кто-то сбрехал, что ты утонул. Вместе с судном. Был слух, ты там вроде бы плавал лекарем.

— А слух откуда?

— Байку эту привезли из Одессы. Тут наши паны ездили за опытом — на халявную выпивку. — Славко Тарасович нажал кнопку. Появилась из-за портьеры юная длинноногая секретарша.

— Слухаю, Славко Тарасович.

— Приема больше не будет. Тут ко мне по делу один важный добродий, — показал на посетителя.

— Добродий бажае чай чи каву? — спросила секретарша.

— Кофе, — сказал Иван Григорьевич.

Утопая каблучками в цветастом ковре, секретарша скрылась за портьерой.

Несколько лет назад, как объяснил Славко Тарасович, в этом кабинете был другой хозяин — первый секретарь горкома партии. Уже тогда на его место метил Ажипа-младший. Не без протекции родителя он поступил в Академию общественных наук. Но ничто так не предсказуемо, как власть. Власти поменялись — поменялся и цвет знамени: был красный — стал желто-голубой. И Славко Тарасович вошел в этот кабинет уже не секретарем горкома, а наместником президента, проще говоря, мэром. Но для этого ему пришлось объявить себя демократом.

Пышность кабинета — дорогие картины, офисные кресла, кадка с живым кипарисом, огромный полированный стол, на котором можно раскладывать топографические карты, селекторная связь, шелковые китайские шторы, какие не рискнул бы повесить у себя даже мультимиллионер, — все это свидетельствовало, что здесь восседает отец города.

Славко Тарасович, как и в молодые годы, скромностью не страдал. Видя, что гость с интересом рассматривает убранство, поспешил дать пояснения:

— Это, брат, презенты. Я даю добро на открытие совместных предприятий, а проклятые капиталисты так и прут, так и прут…

— А ты отказывайся.

— Нельзя, Ваня. Иностранцы. Могут обидеться. У них за услугу полагается благодарить. Цивилизация. А мы народ дикий: своему за услугу ограничиваемся дурацким «спасибо».

— И много у вас инофирм?

— Порядочно. Не отстаем от Киева. — В словах мэра слышалась гордость. — Раньше, помнишь, Ваня, попробуй с иностранцем в открытую якшаться, да мой батько так бы рыкнул…

— Он жив?

— Живой. — И опять к прерванной мысли: — Раньше не успеешь с иностранцем перекинуться словом, пиши объяснительную: где, с кем, когда, о чем толковали и не склонял ли тебя иностранец заниматься антисоветской деятельностью. Короче, не завербовал ли?

— А что — случалось?

В вопросе школьного товарища Славко Тарасович не уловил иронии, а может, сделал вид, что не уловил.

— Было, — ответил как бы нехотя. — Чего стоил хай относительно полковника Пеньковского. Помнишь?

— Помню.

— А кто такой был Пеньковский? — продолжал Славко Тарасович. — Шестерка! Это теперь каждый токарь знает, что в те годы вкалывали на ЦРУ не только полковники, но и дипломаты. И даже один посол. Он потом стал членом политбюро.

Иван Григорьевич грустно улыбнулся: этот член политбюро имел отношение к судьбе полковника Госбезопасности Ивана Коваля. Рассказать об этом Славке — не поверит.

Мэр говорил о шпионах легко и весело:

— Попался бы он моему батьке, он все его извилины намотал бы себе на палец, лишил бы их серого вещества.

Тем временем в кабинете уже сгущались вечерние сумерки, и Славко Тарасович включил верхний свет. Потолок, как в столичном театре, засиял множеством разноцветных лампочек, и всем предметам придал новую расцветку. Даже круглое, как блин, лицо мэра, казалось, посвежело.

— Ты вот меня понимаешь, — продолжал он с пафосом. — Улыбаешься, а батько при каждой встрече талдычит: дескать, вы, главы администраций, ну, мэры и прочие… — Славко сказал в рифму, — враги народа. Хотя, если разобраться, то по тем, совковым стандартам, на врагов мы, конечно, тянем. Взять наш город. На все закрытые объекты пустили иностранцев. А почему? Они же нас за горло взяли: покажете, что у вас припрятано, тогда дадим кредиты, будем вас вытаскивать из вашей выгребной ямы. Словом, обещают протянуть руку помощи.

— А что вы взамен — ноги протянете?

— Ты, Ваня, все такой же. Едкий. Они нас обещают вытащить из говна. А мы что — должны их за это по сусалам?

— Не должны. И вообще, Славко, мы никому ничего не должны.

— Правильно, Ваня. Значит, недаром я за тебя поручился.

— Когда?

Но тут вошла секретарша, принесла на подносе питье. Когда она вышла, разговор продолжили.

— Когда? Когда ты поступал в мединститут. Мой батько спросил меня: как Ваня Коваль насчет преданности? Нужна была официальная бумага. Я тогда уже учился в ВКШ и бумагу на тебя накатал, как на орден.

— Спасибо.

— Ну а потом проверяли твоих родственников чуть ли не до пятого колена. Батько знал, а я догадывался, что тебя сватают в органы. Есть в разведке правило: если нельзя сказать правду — соври, но очень правдоподобно.

— Я ходил в загранку. Судовым врачом. А разрешение на выезд давали органы.

— Само собой, — кивнул двойным подбородком Славко Тарасович. Для крепости в кофе он налил коньяк. — А вскоре, Ваня, как ты закончил институт, в городе прошел слух, что тебя зарезали.

— И где же?

— В Одессе.

— Так я же утонул!

— Это потом. Слухи, они, Ваня, имеют срок давности. А тогда в Одессу ездила Настя. Помнишь Настюху Жевноватченко? Ну, ту, которая по тебе сохла? В Одессе на кладбище за Большим Фонтаном ей показали твою могилу. Представь себе, все совпало: фамилия, имя, отчество. И даже год рождения. Вернулась она — как из петли вынута. Ох, как она тебя любила! Я было ей, как писали в старых романах, руку и сердце. А она: я люблю Ваню Коваля, то есть тебя. Но замуж вышла. Правда, поздновато. В двадцать семь. К этому времени я уже был женат по-черному.

— Это как?

— Первый раз.

При упоминании имени, которое Иван Григорьевич всегда помнил, сердце его дрогнуло. В школе он сидел с Настей за одной партой. Ко всем ребятам она относилась ровно, никого не выделяла, в том числе и его. Был у нее, как тогда ему казалось, один недостаток: она совершала поступки, за которые от взрослых получала взбучку. Она могла сманить ребят в кино, когда по расписанию был урок физкультуры. Тогда в городе шли трофейные фильмы, все больше про Тарзана. Однажды — припомнился и такой случай — собирали металлолом. Вместо того чтоб ходить по дворам, она увела ребят в дачный поселок и на даче директора «почтового ящика» нашла титановые трубы. В то время за такие трубы людей отдавали под суд. Уже возле школы ребят задержали, увели в милицию, и там взяли с них подписку, что никаких труб они и в глаза не видели. Все вроде обошлось, но классный руководитель Елена Марковна Шульц с инфарктом слегла в больницу, и целых три месяца у них не было немецкого языка.

«Настя ездила в Одессу! Не поверила, что меня зарезали. Надеялась, что я объявлюсь». Иван Григорьевич мысленно прикинул, где он тогда был и что делал. Когда ей было двадцать семь, он уже был женат. Такое было решение Центра.

— Настю давно видел?

Пухлые губы Славка Тарасовича растянулись в улыбке. В этот момент он был похож на сома, вытащенного из днепровской воды.

— Хочешь встретиться? Что ж, дело житейское… А видел ее не раньше, как на той неделе. Наведывалась в мэрию.

— Говорили?

— О чем?

— О чем говорят школьные товарищи? Ваня, она уже старуха. На пенсии. А пенсионеры на нас, демократов, смотрят, знаешь как? Вся вышла твоя Настя. Ничего путного от нее уже не услышишь… Ты вот плавал, жил в свое удовольствие.

— А вы что тут, разве не жили?

— Смотря кто… Я, например, жил и живу.

По-монгольски припухшие глаза мэра пьяненько блестели: действовал коньяк, который он подливал себе в кофе.

— Я живу, — хвалился он, — потому что раньше других перестроился, так сказать, перестроил свое мышление. Для рынка. Хотя лично для меня что рынок, что базар — одна хреновина. А вот мой батько, как выбрал в молодости одну магистраль, так и дует по ней без оглядки. И ладно бы сам, в гордом одиночестве, а то собрал вокруг себя целую армию пацанов и воспитывает их на совковых премудростях.

— А совки, это кто?

— И впрямь ты с Нового Света. — Славко Тарасович встал, чтоб лучше видеть собеседника. — А совки — это, Ваня, граждане прошедшего времени.

— И много их у вас?

— Да, считай, почти все. И все из ВПК. Процентов пять обслуживают инофирмы. Эти, конечно, живут. Остальные — однодневки: что схватят — то и слопают, что украдут — то и пропьют. В нашем городе, Ваня, жуткая безработица, а пьют, как перед погибелью.

— Может, без «как»?

— Ты прав. Мы учили с тобой диалектику: все старое отмирает. Но отмирать оно очень даже не желает. Взять хотя бы моего батька, его пацанячью армию…

Об отце, о его необычной армии Славку Тарасовичу говорить не хотелось. Это чувствовал Иван Григорьевич, и он настаивать не стал.

А тот уже философствовал о выживаемости.

— Нам, Ваня, не дадут пропасть западные инвесторы. С их помощью Украина возродится. Хочется надеяться, что мы, украинцы, создадим свою державу. Вернем свои земли, ту же Россию. Кто умно изучает историю, тот знает, что это часть Киевской Руси. А Русь-то — Киевская! Улавливаешь?

— А как же язык — русский или украинский?

— Русский язык, Ваня, это восточный диалект украинского.

— А белорусский?

— Северный диалект.

Иван Григорьевич принял философию мэра как игру.

— Тогда что же получается, что польский — это западный диалект украинского?

— Северо-западный, — поправил Славко Тарасович.

— Теперь я улавливаю, — словно обрадовался Иван Григорьевич. — Западный диалект — это сербский, а южный диалект украинского — болгарский.

Слушая школьного товарища, Славко Тарасович удовлетворенно поглаживал свой необъятный живот.

— К нам, Ваня, наведывался из Киева один академик. Из молодых. По заданию президента он сделал переворот в украинской лингвистике. Этот молодой академик доказал, что наш украинский язык багатодиалектичный. Я удивляюсь, Ваня, какой ты умный. Академик творил, глядя из окна, а ты плавал, не хватал ученых степеней, но до нашей национальной мудрости дошел своим умом. Хвалю! Нет, в тебе мой батько не ошибся. Ты помнишь, он держал в страхе весь город, а с тобой любил беседовать. Он надеялся, что ты поднимешься выше всех нас и объявишься где-то на верхотуре. Не в политбюро, конечно. Туда пробиваются самые наглые и самые хитрые. Ты этими качествами, к сожалению, не обладал. Чему свидетельство: вернулся в родной город углублять свою старость.

И спросил:

— На житье хватает?

— Обещают перевести пенсию.

— Откуда?

— Из Одессы.

— Тогда твое дело — шлехт. Не дойдет она и за три года. Будут ее умельцы прокручивать в коммерческом банке.

— И как долго? Три года?

— Три не три — пока не надоест.

— А зачем тогда мэрия?

— Банки, Ваня, частные. А частная собственность неприкосновенна. С частником, Ваня, конфликтовать опасно.

— Почему?

— Убьют.

— И многих убили?

На эту тему говорить не хотелось.

— Эх, Ваня, Ваня! Какая была у тебя голова! А тебя обогнали твои тупорылые товарищи. Копышту Игоря помнишь? У него вечно была сопля под носом. В Торонто ресторан открыл. И Костя Бескоровайный в люди вышел. Популярный как артист. Возит по Европе какую-то шлюху. Та за баксы, конечно, общается с давно умершими предками. Нашего Костю путают с каким-то адмиралом. Но что адмирал — голытьба. А Наташка Гиря знаешь где? Поехала в Эмираты, замуж выскочила за какого-то шейха. Теперь на Мальте имеет собственное дело — хозяйка публичного дома. Недавно звонила, приглашала в гости, обещала обслужить по высшему разряду. Я, Ваня, и рад бы… Но давно уже перешел на коньяк. Признаюсь тебе, это не хуже секса… Может, еще кофейку?

— Можно.

Выпили. Помолчали.

— Как у тебя с иностранным?

— Никак, — слукавил Иван Григорьевич.

— Жаль. А то я мог бы тебя устроить в одну приличную инофирму. Ей требуется врач для экспедиции. Ищут старичка пенсионера. Чтоб умел оказать первую помощь, ну и чтоб делами ихними не интересовался. Боятся, стервецы, что мы им подсунем кагэбиста.

— Платят долларами?

— Американцы же! По договору с нашим правительством составляют атлас плодородия почв.

— Рекомендуй меня, — тут же попросил Иван Григорьевич. — Я буду их лечить, даже не зная английского. Говорю честно: сижу на мели.

Славко Тарасович кивнул массивным подбородком.

— Переговорю. Если ты их устроишь как врач. Но имей в виду, они тебя проверят на смиренность. А вдруг ты журналист да еще из левой газеты? Атлас атласом, а пробы грунта берут, где плодородием и не пахнет. Почему-то опасаются коммунистов.

— Но тебя же не опасаются?

— Я, Ваня, теперь социал-демократ. Состоял, и этого не скрываю, в первых рядах строителей коммунизма. Как и все наши эсэнгэшные президенты. Почти все они в грехах покаялись, и американцы их простили. Лично мне каяться не в чем. Я партийных постов не занимал… — Славко Тарасович взглянул на часы. — Засиделись мы. Ну, вот что… В субботу вечером подруливай ко мне на дачку. Вспомним нашу молодость… Ты в какой гостинице?

— Ни в какой.

— Бомж?

— Пустили добрые люда…

Глава 5

До субботы время еще было. Настоящего коньяка Иван Григорьевич не нашел. Когда спросил «армянский», подняли на смех, но предложили «французский», видимо, бердичевского разлива. Взял «крымский». И приличных конфет не оказалось. На рынке продавали на вес турецкий шоколад. Взял две плитки, напоминавшие собой брикеты зеленого чая. С натуральным шоколадом его роднил разве что цвет.

Вернулся к Забудским, прятать покупки не стал. Анатолий Зосимович, увидев коньяк, удовлетворенно крякнул, предвкушая выпивку. Но квартирант честно признался, что его пригласил к себе на дачу школьный товарищ, с которым не виделись сорок лет:

— Не идти же с пустыми руками?

— Но мы с вами еще выпьем, — пообещал хозяину квартиры. — Есть надежда на пенсию: когда-нибудь да переведут.

— Одесса-то — рядом. Можно съездить, поторопить. — Анатолий Зосимович почему-то считал, что их квартирант приехал из Одессы.

О мифической пенсии он упомнил, чтоб хозяев не разочаровывать: те в их бедственном положении все-таки надеялись, что квартирант когда-нибудь им подкинет денежку.

— А насчет коньяка, Иван Григорьевич, вас надули, — сказал Анатолий Зосимович. — Это пойло изготовляется в нашей заводской лаборатории. Раньше там имели дело с аэрозольными взрывчатками, а теперь вот — с выжимками виноградных ягод. Пьют его только отчаянные алкоголики.

— А вы — не пьете?

— Я — пью.

Шоколад на обозрение выставлять не стал: чего доброго, инженер заявит, что и шоколад изготовлен здесь же, притом из отходов литейного цеха.

Впервые за сорок лет Иван Григорьевич Коваль, профессор биологии, полковник Госбезопасности СССР и полковник американской армии, оказался в весьма щекотливом положении: имея в чикагском банке два миллиона долларов, сейчас рад был заполучить хотя бы десять миллионов карбованцев, то есть какую-то сотню долларов. Меньшая сумма его не устраивала. Впереди была зима: приличная куртка стоила семь миллионов карбованцев, ботинки — примерно столько же. Повезет, если Славко Тарасович устроит на работу. Газета «Всесвiтня Сiч» печатает объявления: требуются землекопы. На интеллигенцию спроса нет. Пригородный совхоз «Металлург» приглашает убирать свеклу, разумеется, голыми руками: из каждой тонны пять килограммов — твои. Из пяти килограммов сахарной свеклы, по заверению инженера Забудского, можно выгнать бутылку сивухи. Литр свекольного первача — это триста тысяч карбованцев. Триста тысяч — это четыре буханки хлеба или ведро похлебки, если будешь питаться в заводской — самой дешевой — столовой.

В Америке полковник Джон Смит за четыре дня зарабатывал пять тысяч долларов. В Прикордонном за пять тысяч долларов можно скупить половину городского рынка.

Такие подсчеты бывший советский разведчик называл потоком сознания. Уже не однажды он ловил себя на мысли, что лучшее место на земле, где легче всего идет поток сознания, — его родной город, да и все Приднепровье, в котором казацкий род Ковалей, деятельных и свободолюбивых, оставил о себе добрую славу. Еще недавно эту славу можно было доказать документами, но документы — экспонаты местного краеведческого музея — купил какой-то канадец и увез в Торонто.

Прерывая поток сознания, Иван Григорьевич невольно усмехнулся: американский миллионер мечтает о десяти миллионах в сотни раз обесцененных карбованцев. Объяви такое в Америке, вот будет сенсация! Но здесь, у себя на родине, уже не Смит, а Коваль бедствует, как большинство его соотечественников.

Иван Григорьевич догадывался, что ЦРУ его усиленно разыскивает. Ищет, вероятнее всего, на Лазурном Берегу Средиземного моря. По легенде, в детстве некоторое время маленький Смит жил в Ницце, у своего дедушки, родственника сахарного фабриканта Терещенко. Так что и по легенде получалось, у Джона Смита и среди украинцев были родственники.

Однажды об этом он проговорился нарочно — так было по сценарию Центра. Он сказал только Мэри, что, дескать, у него тоже знаменитая родня, и если доведется долго коротать старость, то только на Лазурном берегу.

За обустройством, за неотступными мыслями о поиске «тихого оружия», которое для Украины приготовили Соединенные Штаты, Иван Григорьевич все реже думал о Мэри. Мысль о жене была для него самой болезненной. Мэри нет. Умерла. В это верить не хотелось. И может быть, поэтому она приходила во сне. Но всякий раз, просыпаясь по утрам и глядя в окно на потухшие мартены, он пытался предугадать: к чему этот сон?

Был и такой. Уставший, он лег в свою холодную постель, а под одеялом — Мэри. У Мэри вместо ног — хвост, с каким рисуют русалок. «Я к тебе приплыла, только не убивай». Он явственно ощущал ее обнаженное тело — оно было ледяное, и ему стало зябко, сердце приостановилось, как перед прыжком в бездну.

Он вздрогнул. Открыл глаза. Рассветало. Из кухни сочился луковый запах жареной рыбы: это хозяйка готовила завтрак. Он понял, почему ему снилась холодная русалка: его нога застряла в чугунной секции отопительной батареи, пальцы свела судорога.

«А Мэри уже не приплывет», — подумал с горечью. Даже если, будь она жива, вздумала бы переплыть океан, то разве для того, чтобы попасть в Ниццу на старинное русское кладбище, где в свое время был похоронен Герцен и где, по легенде, могила полковника Джона Смита.

Иван Григорьевич знал, что его друзья, когда он после побега из Штатов находился в Аргентине, легендировали его смерть. В Ницце были подброшены документы на имя полковника Смита. Среди скал у морского прибоя полиция нашла останки тела, принадлежавшие пожилому мужчине.

Но в ЦРУ парни далеко не глупые. Вряд ли клюнули на мякину. Вот если им попадут в руки архивы КГБ, тогда станут они разыскивать полковника Смита не только на Лазурном Берегу, но и в провинциальном городе юга России.

Иван Григорьевич был уверен, что ЦРУ не успокоится, пока его не разыщет — живого или мертвого. В России он, пожалуй, один в полном объеме представлял, что такое «тихое оружие» и как оно будет применяться.

Он всегда помнил, что за ним, долгие годы работавшим в Пентагоне, сейчас охотятся повсюду. И тем не менее он по-детски наивно себя тешил: бог не выдаст — свинья не съест. Верил, что в родном городе среди своих людей он надежно огражден от роковых случайностей, уже как будто забыл, что его «засветили» не провокаторы, не перебежчики, а руководители государства, на которое он работал.

В своем родном городе он себя чувствовал в относительной безопасности. Он один знал о цели приезда в Прикордонный майора Пинта, технолога по применению «тихого оружия». Но как опытный разведчик, он также знал, что ему одному не обезвредить Пинта, в лучшем случае он сумеет предупредить соотечественников, кого именно им нужно опасаться.

И теперь он уже себя засветит, а засвеченный разведчик, если не сумеет вовремя исчезнуть, рискует головой. Владельцы чужих тайн долго не живут. Но бывает, обстоятельства заставляют жертвовать своей жизнью, чтоб чужую тайну знали все.

Когда-то курсант Коваль штудировал сборник примеров по агентурной разведке. Из этого сборника он узнал, как советский разведчик, забравшись в Альпы, весь день за две недели до начала войны открытым текстом передавал радиограмму: «Германия нападет на СССР 22 июня». Там, у передатчика, он и принял свою смерть. Мир ему поверил. Сейчас объяви, что Америка готовит истребление народов бывшего Советского Союза, все телецентры мира объявят тебя сумасшедшим.

И все же, о чем Ивану Григорьевичу хорошо было известно, один человек не убоялся предать огласке секретное решение конгресса США о сокращении населения России и бывших союзных республик на одну треть. Этим человеком был генерал Крючков. Но он не уточнил, где и как будет уничтожаться этот самый непокорный на земле народ. Интуиция подсказывала, что «тихое оружие» попытаются применить прежде всего в таких городах, как Прикордонный. Здесь заводы военно-промышленного комплекса уже остановлены, но еще живы люди, умеющие варить бронебойную сталь, снаряжать боеприпасы, которые при умелой их продаже могли озолотить страну не хуже, чем нефть озолотила Арабские Эмираты. Эти люди генерировали идеи, о которых в Америке даже не догадывались, задолго до разрушения СССР они уже работали на двадцать первый век, надежно обеспечивая оборону.

Иван Григорьевич понимал, что для доказательства потребуются факты. Пока же он располагал одним: в Прикордонный прибыл человек из Пентагона. Он, несомненно, работает под «крышей» иностранной фирмы. С этим человеком мог встречаться мэр города. Но мэра напрямую не спросишь. Хоть он и твой школьный товарищ…

И все же…Иван Григорьевич ждал субботнего свидания, веря, что нужную информацию он выудит. Мэр должен знать, чем занимаются иностранцы в его городе.

Какую-то ясность мог внести инженер Забудский. Он тоже общается с иностранцами, часто, конечно, будучи под градусом. А с выпивохами толковать, тем более о вещах серьезных, — рискованно.

Тропинку к сердцу инженера Иван Григорьевич попытался найти через Надежду Петровну. Она утверждала, что муж у нее хоть и пьет, но, по меркам Прикордонного, — трезвенник.

— У нас тут все пьют, — хвалилась она квартиранту. — Раньше, до перестройки, мой даже не притрагивался к рюмке и подчиненным не позволял.

— Он был руководителем?

— Рулил. Целым КБ. Тогда все вкалывали. Мой мордовал и себя и своих сотрудников. Что изобретали, не знаю. Но все они — лауреаты. У моего одна Ленинская и три Государственные. За что — у него спросите.

— Я не сильно любопытен, — отвечал Иван Григорьевич, чтоб хозяйка не уловила, что он чем-то интересуется. — Я пенсионер, а пенсионеру полагается поменьше спрашивать. Чтоб не укорачивать себе годы.

— Не скажите, — мягко возражала хозяйка. — Пенсионеры бывают разные. Иному втолковываешь, дескать, меньше рот раскрывай, жить будешь дольше. Все равно раскрывает. Я имею в виду моего мужа. Он когда-нибудь дораскрывается. К нам тут ходит один пожилой мужчина. Приезжий. Из арабов. Так он все моего расспрашивает о каком-то сплаве. И за каждую беседу ставит коньяк.

— Мог бы и долларами.

— Пытался. Но мой принципиальный. Говорит, за деньги не продаюсь. А вот перед бутылкой устоять не может. Араб этот вашего возраста.

Надежда Петровна сообщила, что на днях он заявится. С ним можно будет познакомиться. И посоветовала:

— Может, и вы ему в чем-то сгодитесь. За интеллект он платит щедро. А вы, как я замечаю, человек умный. Наш гость в отличие от кавказских челноков покупает не патроны, а толковые мысли. Особенно, если они касаются технологий.

— И каких именно? Тут уж извините меня за любопытство.

— Его интересует сталь, которую у нас варили в застойные годы.

— Тогда вашему арабу прямая дорога на завод.

— Нельзя. Он из той страны, которая не дружит с Америкой.

— Насколько мне известно, металлургический завод купили немцы.

— Но хозяева — американцы. Немцы — это подстава. Американцев у нас почему-то не любят. Они к нам в друзья набиваются. И получку выдают водкой. На патронном заводе. Мой там устроился наладчиком. Если б Кавказ не воевал, и на патронном бы свернули производство. Выручают кавказцы.

От американцев, от патронов, от водки, которая теперь вместо денег, Надежда Петровна перешла к возможности устройства квартиранта. Приличную работу он мог бы заполучить именно на патронном.

— Вы врач, — говорила она. — А там, я слышала, требуется человек вашей профессии.

Иван Григорьевич хоть и учился в медицинском, но лечащим врачом себя не считал. Он был микробиолог, а в микробиологах патронный завод не нуждался.

— Анатолий Зосимович обещал меня пристроить к банковским собакам.

Надежда Петровна грустно улыбнулась:

— Мой обещать умеет. У него у самого с банком ничего не вышло. Что же касается вас, рядового врача, то вы им тоже не подойдете. Банками заправляют крутые мальчики — новые украинцы. Для их собак простой лекарь не подойдет. Им подавай профессора.

— А профессора взяли бы? — с улыбкой спросил Иван Григорьевич.

— Без проблем, — жестко ответила Надежда Петровна. — Этим сопливым банкирам я в свое время по химии ставила двойки. А теперь я — нищая, они — миллионеры. Свой первоначальный капитал разбоем нажили. Вы видели на бульваре Незалежности рекламу коммерческого банка «ИПО»? Его расшифровывают как «Инвестор производственного объединения». А это всего-навсего сокращенно «Игнат Потужний». Был он, к нашему позору, моим учеником. С девятого класса его исключили за неуспеваемость. Пошел экспедитором на патронный. Попался на проходной с патронами. Дали три года. Через полгода вернулся. Купил аттестат за среднюю школу. Затем каждый год покупал по диплому: институтский, кандидатский и докторский. В его визитной карточке, которую он вручает при знакомстве, значится: «Президент Совета Директоров Коммерческого банка ИПО профессор Потужний Игнат Охримович».

— С вами-то он хоть здоровается?

— А мы с ним на разных уровнях: он — на «мерседесе», я — пешком.

Иван Григорьевич знал Охрима Потужнего. Тот, будучи школьником, играл в духовом оркестре.

— Отец вашего «ИПО» был музыкантом?

— Почему «был»? — удивилась учительница. — Он и сейчас играет. На похоронах. Вы с ним знакомы?

— Немного. Помню, выходил на сцену маленький мальчик с белесой челочкой. А труба огромная. Над ним потешались, выкрикивали: «Судьба играет человеком»…

Надежда Петровна наконец-то улыбнулась, ее пожелтевшее от забот и горестей лицо подернулось зыбью мелких морщинок.

— А я тогда ходила то ли в первый, то ли во второй класс. Вот теперь я верю, что вы действительно учились в нашей школе.

Глава 6

Поддержка пришла с неожиданной стороны. В этот раз не ему помогали, а он случайно оказался в роли помощника. Прослушав итоговые новости и пожелание диктора «На добра нiч», Иван Григорович стал засыпать. Из динамика все еще доносилась залихватская музыка. Сразу же после украинского гимна запели знакомое, не однажды слышанное в Канаде:

Полюбила москаля,

А вiн зуби вискаля.

Скаль, скаль, сучий сину,

Поки знайду хворостину.

И вдруг в холодной тишине сентябрьской ночи, где-то близко, но не дальше, как за соседней пятиэтажкой, раздалась короткая автоматная очередь. Сон отлетел. По звукам выстрелов нетрудно было определить: стреляли из «калашникова». Когда-то в тире высшей школы КГБ его учили владеть стрелковым оружием, главным образом американским и немецким. С нашим только знакомили. Из «калашникова» он выполнял упражнение № 3 (грудная мишень). Запомнил звук выстрела, как музыкант запоминает мелодию.

Но за все годы работы в агентурной разведке применять оружие — ни свое, ни чужое — не доводилось. Хотя однажды надобность возникла. Это было двадцать лет назад. Он внедрил в военный колледж своего молодого коллегу, присланного из Центра. Тот из колледжа стал давать важную информацию. Но вскоре разведчик был арестован службой ФБР. Удалось вычислить предателя: им оказался журналист, марш-агент, работавший под крышей ТАСС. За выдачу разведчика он потребовал сто тысяч долларов и политическое убежище. Убежище ему было предоставлено. Как ФБР ни прятало перебежчика, его нашли: помогли иракские товарищи. Предатель был приговорен к смерти. Но сами иракцы приводить в исполнение приговор не стали: предателя ликвидирует тот, чьих товарищей он предал.

Перебежчик под видом сантехника жил в пригороде Вашингтона. И так как время торопило, то ближе всех к нему оказался тогда еще майор КГБ Коваль. Он готов был привести приговор в исполнение. Но это сделали другие. Тогда он узнал, что в Центре существовало целое подразделение, в обязанности которого входила ликвидация предателей.

Ребята из Москвы провели акцию чисто, почти не оставив следов. Примерно так в свое время был ликвидирован предатель Гусев. Будучи радистом-шифровальщиком, он выдал американской контрразведке своих товарищей, которые установили связь с учеными-атомщиками. Полиция нашла Гусева, он был отравлен бытовым газом. Экспертиза установила: самоубийство. Журналист-перебежчик тоже покончил жизнь «самоубийством» — выбросился из окна своей квартиры.

В то время Иван Григорьевич горел страстным желанием взглянуть предателю в глаза: какой взгляд у тех, кто предает?

Тогда взглянуть не удалось. Зато потом он увидел глаза человека, который его предал. Но это были глаза неживые и смотрели они с красочного стенда под названием «Члены политбюро». Глаза как глаза, крупные, несколько выпучены, по ним невозможно было определить, насколько этот человек коварен и конечно же умен. Это теперь почти каждому русскому известно: члены политбюро, как правило, брали не умом, а хитростью.

…Автоматная очередь не повторилась. Иван Григорьевич поднял голову, прислушался. Не иначе, как кто-то кого-то застрелил. И, видимо, вычистил карманы. Прошел час, а может, полтора. Отпугнутый сон подступал медленно. Так и не подступил. Щелкнул замок. В прихожей послышались голоса, среди них четко выделялся голос хозяина квартиры. Кто-то нуждался в помощи врача.

Накинув на плечи халат, Иван Григорьевич вышел в прихожую. Перед Анатолием Зосимовичем стоял высокий худощавый мужчина лет сорока в пятнистой военной куртке. Куртка была в крови. Анатолий Зосимович показал на незнакомца:

— Это Миша Спис, наш военпред. Я ему сказал, что вы врач.

Миша, обращаясь к Ивану Григорьевичу, заговорил быстро, взволнованно:

— Прошу вас, помогите. Срочно требуется операция. Одному товарищу. Он поймал две пули. И обе не вышли.

Анатолий Зосимович удивленно вскинул белесые брови:

— Ты что, Миша, как же не вышли? А откуда столько крови?

Иван Григорьевич сразу же попытался внести ясность:

— Если вы на меня рассчитываете, Михаил… Как вас по-батюшке?

— Васильевич.

— Если вы на меня рассчитываете, Михаил Васильевич, то толку будет мало. Я действительно врач, но не хирург.

— Нам нужен помощник. Как там у вас, у медиков? Ассистент.

— Ну, если так…

Когда-то недавний выпускник мединститута, специалист по молекулярной биологии, перед тем как отправиться в Штаты, практиковался в госпитале погранвойск, сделал несколько несложных операций. На всякий случай: а вдруг там пригодится? Там, к счастью, не пригодилось. Там работала голова, а не пальцы. У хирурга, как объяснял ему врач-наставник, вся мудрость не столько в голове, сколько в руках. Его пальцы давно не держали скальпель.

— Куда прикажете?

— К раненому, конечно, — отозвался Михаил. — Я — на «москвиче».

Иван Григорьевич сел рядом с водителем. Заднее сиденье было залито свежей кровью, и в салоне, несмотря на опущенные стекла, явственно чувствовался запах крови. Раненого, видимо, доставляли этой машиной.

Почему-то приехали не в больницу, а на завод. Охранник, уже старик, наверняка пенсионер, не спрашивая пропуска, распахнул огромные железные ворота. В глубине двора черными окнами смотрели заводские корпуса.

Подрулили к одноэтажному краснокирпичному зданию. Судя по вывеске, здесь помещался заводской здравпункт. Царило оживление. Рабочие почему-то были в черной униформе.

— Наш, — сказал Михаил, пропуская перед собой гостя.

Он не стал вдаваться в подробности, что это заводская охрана и что помощь оказывать придется человеку, которого нельзя помещать в городскую больницу. Там уже владения мэрии, а мэрия связана с инофирмами, а инофирмы, в свою очередь, держат под контролем весь город, а значит, и все больницы.

По длинному коридору, на стенах которого пестрели медицинские плакаты, Михаил привел Ивана Григорьевича в перевязочную. На кушетке лежал до пояса раздетый мужчина. С него только что сняли бинты. По его смуглому костистому лицу, по иссиня-черным волосам угадывался человек из Ближнего Востока. Как он здесь оказался, в некогда закрытом городе, мог удивиться всякий, но только не старожил. С некоторых пор прикордонцы ничему не удивляются. Почти все разведки мира под видом работников инофирм слетаются в этот город, в числе первых он ощутил на себе приток любопытствующих иностранцев. Иностранцы не церемонились: открыто покупали ученых, уламывали несговорчивых, а, случалось, и нанимали киллеров. Где только не находят тела изобретателей, докторов наук и профессоров! Все они были связаны с военным производством…

— Машенька, все готово? — ласково обратился Михаил к блондинке в белом халате.

— Почти готово, — ответила та. — Только я опасаюсь, Михаил Васильевич, раненый потерял много крови. Потребуется переливание.

— Определите группу.

— Группа известна.

— Тогда подбирайте ребят.

Чувствовалось, Михаил Спис здесь был главным. Машенька подала Ивану Григорьевичу халат и, пока врач тщательно мыл руки, знакомила его с характером ранения.

— Вы имейте в виду, я не хирург.

— Не беспокойтесь, — отвечала женщина. — Оперировать буду я. Мне вы нужны как ассистент.

Тем временем Машенька ввела раненому анестезию.

— Дяденька в рубашке родился, — говорила она. — То ли киллер неопытный, то ли киллера спугнули. Он не сделал контрольного выстрела.

Рана оказалась несложной. Одна пуля прошла навылет, вторую пришлось вынимать из лопатки. Машенька оперировала как опытный хирург, хотя по должности была, как потом узнал Иван Григорьевич, медсестрой. Он внимательно следил за ее тонкими гибкими пальцами, вовремя подавал нужный инструмент. Михаил стоял сзади, небрежно накинув на плечи халат, подбадривал раненого:

— Степан Степанович, все будет как надо. Машенька у нас — ас. Не вы первый попадаете в ее прекрасные руки.

— Михаил Васильевич, я вас удалю, — предупредила Машенька.

— Молчу.

Да, у нее были руки настоящего хирурга. Это сразу же про себя отметил Иван Григорьевич. Мышцы, перебитые пулями, она брала нежно, как будто это было тельце ребенка, которому нельзя причинять боль. И раненый это чувствовал. Он был в сознании, пытался улыбаться, как бы давая понять, что действительно все будет как надо, и когда ему придется рассказывать об этой операции, мало кто поверит, что его оперировал не хирург, а медсестра заводского здравпункта.

Завод по старой памяти по-прежнему называли «почтовым ящиком», хотя секретного здесь уже ничего не осталось: оборудование закупила американская фирма «Локхид», но его пока еще не вывезла и не уничтожила. Да и рабочие с демонтажем не торопились, зная: не будет оборудования — не будет и работы…

Раненому вливали донорскую кровь прямо из руки добровольца. И донор тоже подбадривал раненого:

— Держись, Степан Степанович…

«Какой же он Степан Степанович, — недоумевал Иван Григорьевич. — Он небось Мухаммед Хасанович или Хасан Мухаммедович».

Чем он занимался в Прикордонном и почему в него стреляли, а теперь тайком оперировали в заводском здравпункте, для Ивана Григорьевича оставалось загадкой. Он лишь предполагал, что это и есть тот самый человек, который покупает технические идеи. Не раньше, как вчера, Анатолий Зосимович обмолвился: «Мы вынуждены продавать свой ум, чтоб не подохнуть с голоду. За идеи пока еще платят. Притом платят наши друзья». — «А не лучше ли продавать им чертежи?» — предложил Иван Григорьевич, на что Анатолий Зосимович ответил: «Чертежи уже давно перекочевали в сейфы “Локхида”».

Всходило солнце, когда Михаил Спис привез Ивана Григорьевича домой. Почему-то оба обратили внимание на пожелтевшую листву каштанов. На них лежала холодная роса.

Михаил не спешил прощаться. Ему хотелось ближе познакомиться с этим загадочным, неизвестно откуда появившимся человеком. Сам собой напрашивался вопрос: почему он, судовой врач, оказался далеко от моря, от города своей постоянной прописки? И зачем? Со слов Забудских ему было известно, что у их квартиранта в Одессе есть жилье и что он получает пенсию как бывший работник пароходства.

— Я вас попрошу, Иван Григорьевич, — напомнил Михаил. — Никому не говорите, где вы в эту ночь были. За помощь спасибо от Союза офицеров. Машенька хоть и опытная медсестра, но подстраховка ей не помешала. Вы все-таки врач и оперировать вам доводилось.

— В молодости, — уточнил Иван Григорьевич. Объяснять не стал, что он оперировал не матросов, а пограничников. Михаил взглянул на него, словно подтверждая: «Конечно же». В его глазах Иван Григорьевич уловил что-то знакомое.

— Кто вам посоветовал обраться ко мне за помощью? Забудские?

— Нет, — сказал Михаил. — Они наши хорошие друзья, но с вами раньше познакомить меня не догадались.

— Неужели Славко Тарасович Ажипа?

— Он — мэр. А с мэром у меня отношения мэрские. Он сообщил вашей подруге, что вы, Иван Григорьевич Коваль, вернулись в свой родной город и поселились у Забудских.

— Моей подруге?

— Да, Анастасии Карповне.

— Жевноватченко?

— По мужу она Богович, а по родству мне доводится теткой.

«Так вот какой племянник у моей школьной подружки! — подумал Иван Григорьевич. — А я гадаю, у кого я видел такие же глаза?»

— Не буду скрывать, — продолжал Михаил, с трудом тая улыбку. — Тетя велела узнать, где вы пропадали целых сорок лет? Но я допытываться не буду. Надеюсь, при встрече вы ей сами все расскажете. А для нашей организации главное, что она за вас поручилась. Тетя у меня что надо!

Тут и Иван Григорьевич не сдержал улыбку:

— Не потому ли, что в школе, в десятом классе, я был у нее комсоргом?

— Не потому, — отозвался Михаил. — Из некоторых комсоргов потом вышли отъявленные мерзавцы… Вы не делали карьеру. Вы шли туда, куда вас посылали и где было всего трудней.

— Откуда вам все это известно?

— Тетя говорила. А мерзавцы тогда маскировались, теперь же — нет надобности. Но стреляют из-за угла. Сегодня стреляли в Степана Степановича. Кстати, он толковый инженер, оборонщик. Американцы разрушили его страну. Разрушили, потому что наши руководители их предали. Вот и приходится Степану Степановичу тайком у нас работать на свою оборону.

Михаил говорил горячо, запальчиво, чувствовалось, что Степана Степановича он оберегает как своего боевого товарища.

Иван Григорьевич слушал молча, отозвался нескоро:

— Мне приятно слышать, Миша, что вы своих друзей в беде не оставляете.

Впервые он назвал Михаила только по имени, как бы давая понять, что он помнит свою школьную подругу.

— И еще. Тетя просила вам передать, чтобы вы подыскали другую квартиру.

— Мне у Забудских неплохо…

— Да, но к ним возвращается их старший сын.

— От него же никаких вестей?

— Едет… Вам они стесняются сказать…

— Спасибо, что предупредили. Буду искать квартиру…

— А может, вы сначала поговорите с моей тетей? Вот вам телефон. — Михаил передал Ивану Григорьевичу карточку, на прощание крепко пожал руку.

Иван Григорьевич еще долго стоял во дворе, не спешил заходить в квартиру, где скоро появится еще один жилец, о котором хозяева старались помалкивать. И в этом была какая-то загадка.

Но больше загадочного привнес бывший военпред майор Спис, председатель городского Союза офицеров. Он ускорил встречу с Настей.

«Узнаем ли друг друга?» Еще можно было оттянуть свидание. Но не встретиться он уже не мог.

Глава 7

Наконец-то Ивану Григорьевичу представилась возможность выполнить свое обещание: посмотреть Игоря. И здесь помог Михаил Спис. Он нашел злосчастные пять долларов на взятку директрисе, и в субботу рано утром приехал к Забудским, велел спешно собираться. Кроме долларов он достал еще канистру бензина — этот страшно дефицитный продукт — ровно столько, чтоб добраться до интерната и вернуться обратно.

Отправились втроем. Анатолия Зосимовича оставили на хозяйстве — дали возможность отоспаться. На патронном забурилась поточная линия, и группа наладчиков, куда входил и Анатолий Зосимович, провозилась до утра. Домой хозяин принес двести тысяч карбованцев и бутылку «Степной козацкой» канадского производства.

Надежда Петровна везла Игорьку гостинец — пирожки с капустой. В салоне «москвича» царил аппетиный запах.

— Было время, мы детям возили шоколадки, — вдруг посетовала женщина, ни к кому не обращаясь. Иван Григорьевич невольно сглотнул слюни: он позавтракал одним чаем.

То время, которое вспомнила рано постаревшая в нищете и заботах женщина, он представил по-своему: тогда он был в Америке. Его сыновья — Эдвард и Артур — росли в свое удовольствие, им, как и ему, офицеру Пентагона, голодать не доводилось. Пища для них была так же естественна, как и воздух, которым они дышали.

На сетования женщины откликнулся Михаил. Не отрывая взгляда от разбитой дороги, он сказал, как пошутил:

— Наше время, сытое и счастливое, будет на новом витке спирали.

— Дай-то бог, — вздохнула Надежда Петровна.

Иван Григорьевич промолчал. За чернеющими полосками крохотных огородов показались серые кирпичные трехэтажки — корпуса интерната.

«Москвича» припарковали к железным решетчатым воротам, из которых были выломаны прутья. Втроем направились в административный корпус. С пятью долларами в кармане Надежда Петровна вошла в кабинет директрисы. Мужчины остались за дверью. Они рассудили, что коллеги быстрее найдут общий язык. Директрисса приняла взятку как должное. Эту женщину, крупную, дородную, со слоновьими ногами, Михаил немного знал: в горкоме партии она возглавляла орготдел.

— Неужели такое возможно? — удивился Иван Григорьевич. У него было прежнее, сорокалетней давности понятие о партийном работнике.

— Мне сдается, — Михаил не удержался от замечания, — что вы, уважаемый доктор, все эти годы не на судах плавали, а были заморожены во льдах Антарктиды. Какие-то обстоятельства вас разморозили, и вот вы, как любознательный ребенок, всему удивляетесь. Да, наши руководители, если не половина, то добрая часть, переродилась задолго до горбачевской перестройки.

Ивану Григорьевичу хотелось услышать, как именно перерождались партийные руководители, пока он, рядовой партии, с риском для жизни обеспечивал безопасность государства, того самого, которое развалили несколько человек. Остались они в прежних зданиях, но называют их уже не товарищами, а господами президентами. Опытный разведчик недоумевал, как он в логове врага устоял, не дрогнул, не предал дело, которому служил, а те, которым ничто не грозило, оказались мерзавцами. Покусились на доллары? Так денег у них и так предостаточно. Видимо, предположил он, таким стало общество: легко тиражирует выродков.

Женщины направились в спальный корпус, и вскоре оттуда вернулась Надежда Петровна, ведя за руку долговязого угрюмого подростка. Он скорей напоминал узника концлагеря, но никак не ученика интерната. В его больших и синих — маминых — глазах таился испуг.

— А это наш Игорек, — ласково представила его мать. — Поздоровайся с дедушкой врачом и с дядей Мишей. Дядю Мишу ты знаешь.

— Здравствуйте, — шепотом вымолвил Игорь. Ему никак нельзя было дать четырнадцать лет, от силы — восемь.

— Хочешь прокатиться? — предложил Михаил.

— Если можно… — сказал Игорь. — Только я не одет. На прогулку полагается спортивная форма.

На мальчике были потертые джинсы, истоптанные кеды и коричневый почему-то с черными заплатами пиджак. Уловив взгляд доктора, Надежда Петровна поспешила объяснить:

— Нам одежду подменили…

— И такое возможно?

— У нас все возможно, — ответил Михаил. — Мы — страна вселенских возможностей.

— Хорошо, Миша, я это запомню. А вы, Надежда Петровна, не стали объяснять начальству истинную цель нашего визита?

— Что вы, Иван Григорьевич! Нас бы тогда и к воротам не подпустили. Я сказала, что к Игорьку из Одессы приехал его дедушка, мой дядя.

Михаил после того, как прокатил Игоря на машине, остался копаться в двигателе, а Иван Григорьевич с Надеждой Петровной повели мальчика в березовую аллею. Эта посадка обрамляла унылые трехэтажки.

Накрапывал дождь. Угрюмую пасмурность скрашивал багрец березовых листьев. Надежа Петровна сняла с себя шерстяную кофту, накинула на зябкие плечи сына. Мальчик был неразговорчив.

— Тебя, Игорь, здесь не обижают? — спросил Иван Григорьевич.

— Нет.

— Он не признается, — уточнила Надежда Петровна. — Их тут бьют. И его тоже.

— За что?

— Скажи, Игорек, за что тебя бьют?

Мальчик молчал. В его глазах постоянно присутствовал страх, но страх не теперешний, а давний, как на фотографиях.

— А кого ты боишься? — допытывался Иван Григорьевич.

Мальчик, конечно, знал, кого или чего он боялся. Его страх Иван Григорьевич читал по глазам.

— Он пугается картинок, где нарисованы собаки, — подсказала мать.

— Хочешь, мы тебе найдем щенка.

— А он не будет кусаться?

— Своя собака не кусает.

— Правда?

— Правда.

Игорь впервые улыбнулся.

— А где щенок будет жить?

— У нас.

— Заберите меня домой! — Игорь забился в истерике.

С трудом мальчика удалось увести в спальный корпус. Здесь его уже поджидала директриса: за пять долларов она разрешила видеться с мальчиком ровно один час.

Уже по пути обратно Иван Григорьевич спросил, кто сказал Забудским, что мальчик у них слаборазвитый?

— У него испуг, — объяснял он как врач. — И в интернат вы его отдали напрасно.

Надежда Петровна, вытирая слезы, призналась:

— Мы его не отдавали. Настояла комиссия. Естъ у нас такая при горотделе народного образования. По ее решению слаборазвитых детей отправляют безвозвратно…

О подобных интернатах Иван Григорьевич был наслышан еще в Америке. Однажды тесть-сенатор проговорился: «Нам Россия будет поставлять своих детей. Но к этой акции надо Россию подготовить».

Глава 8

Уже на следующий день Надежда Петровна пошла по инстанциям. Игоря по настоятельному совету Ивана Григорьевича нужно было выручать немедля. Она написала заявление в горсобес. Оттуда ответили, что резолюция будет через неделю-две. В горсобесе нервически настроенная на посетителей работница, высокая с бегающими глазами блондинка, бывшая коллега Надежды Петровны (в прошлые годы она преподавала физкультуру) неинтеллигентно спросила: «А на хрена ты его забираешь?»

— Но его же там бьют! Он как был маленьким, так и остался. Совсем не растет.

— Зато сыт, — ответила бывшая коллега. — А у тебя-то, Надежда, и жрать нечего. Твой муж хоть и лауреат Ленинской премии, а толку? Небось и его все книжки ты вытаскала на рынок.

— Да вы что!..

— Знаю-знаю. Сама приторговываю. — И уже нагло: — Вот я, торговала бы телом, да кому я такая нужна? Гремлю костями. Так что я даже не конь, а всего лишь пешка в нашей рыночной игре. А ты, Надежда, забери свое заявление обратно. А там, гляди, подвернется золотой американец, выкупит у нашей державы твоего сына, и сынок твой в каком-нибудь Канзасе, извини за выражение, будет жить-поживать, как король на шахматной доске. Будет хвалиться спидоноскам от журналистики, что батя у него гениальный изобретатель, а маманя — заслуженная учительница Украины. Или ты народная? Хрен вас поймет. Нахватали званий, а теперь голодаете.

Она закурила сигарету, затянулась, бросила в урну.

— Ходите, канючите, не знаете, кому своих детей спихнуть… — и, видя, что посетительница вот-вот расплачется, переспросила уже участливо: — Разве не так? Благодари бога, что держава за свой счет содержит наших дебилов.

— Мой не дебил, — с дрожью в голосе возразила Надежда Петровна, — Он напуган. Это определил доктор.

Работница горсобеса подняла нафабренные ресницы. Над еле заметными бровями легкой зыбью теснились морщинки.

— Доктор? Откуда у тебя валюта?

— А он бесплатно.

— Он что — кретин?

— Я серьезно…

— Ладно, не дури. Я докторов лучше тебя знаю. На своего дебила извела чуть ли не все свои шмотки. Два кубка вынуждена была загнать какой-то грузинке, что якобы она, а не я, выиграла эти кубки в Монако.

С некоторых пор Надежда Петровна стала замечать, что многие интеллигенты в трудных обстоятельствах быстро превращаются в пошлых и вульгарных обывателей. Еще вчера изящно изъяснявшихся на чистом русском или украинском языке, они, став голодными и обносившимися, легко переходят на тюремно-лагерную феню, выдают себя за люмпенов.

Надежда Петровна знала, что у этой работницы, известной шахматистки Виктории Плющ, трое детей: две дочери и сын, мужа никогда не было — все дети от разных мужчин: где она участвовала в международных соревнованиях, там и беременела.

Дочери вроде благополучные, но их еще малолетними удочерила бездетная тетка, а сына до семи лет воспитывала бабушка, мать Виктории, доярка пригородного совхоза. Когда внук поджег бабушкин дом и из дома мало что удалось вынести, Виктория забрала сына в город, определила в обычную школу. В школе сын поджег склад учебных пособий. Мальчик, оказывается, любил делать пожары. Он плясал от радости, видя, как бушует пламя. С тех пор педагоги бесцеремонно обыскивают сына шахматистки и, найдя у него спички, жестоко его избивают. Все сходятся на мысли, что быть ему «диким гусем» — солдатом удачи.

Предвидя, что сын подожжет и квартиру, шахматистка обратилась с суд, чтобы ее лишили материнства. Просьбу удовлетворили с условием, что она будет платить алименты в пользу интерната, куда определят ее сына. Женщина охотно согласилась: в свободное от работы время полностью переключилась на шахматы и мужчин, как сама объясняла, чисто физиологически. Мать-доярка, видя перемены в жизни дочери, не без горечи говорила:

— Ты, Вика, отличаешься от коровы только тем, что корове бык требуется раз в год и то лишь на десять минут, а тебе мужик требуется на десять минут, но каждый день.

На свою мать Виктория не обижалась, да как было обижаться, если родительница ее кормила: у матери было приличное приусадебное хозяйство. Уже через год после пожара она его восстановила, о чем с гордостью хвалилась: «Доверили бы мне стану, я и страну на ноги поставлю».

И обстановку в квартиру она купила дочке. А вот квартиру Виктория получила как мать-одиночка. Тут, конечно, помогла взятка. На дом она пригласила к себе зампреда исполкома товарища Будко. Тот как человек сугубо прагматичный, от постели отказался.

— Тебе нужен ордер, — сказал он, — поэтому скрепим мою подпись баксами.

— Сколько?

— Учитывая твою бедность, полкуска.

Виктория не возражала. Из венской олимпиады она привезла некоторые вещи: две турецкие кожаные куртки и финский аппарат «секс-мужчина». Загнала их на местном рынке: куртки взяла Васса-перекупщица, мать бывшего начальника ОБХСС, а «секс-мужчину» пожелала иметь супруга директора хлебокомбината. Так что баксы у шахматистки были.

Кончая разговор с Надеждой Петровной, Виктория спросила:

— Ты знакома со Славком Тарасовичем Ажипой?

— Который мэр?

— Именно. Загляни к нему. Да захвати на всякий случай баксы. Но говори не с ним, а его замом паном Будко.

— Нет у меня баксов, — призналась Надежда Петровна. — А сына я все равно заберу.

— Дура, — сказала Виктория. — Ты в каком государстве живешь? Тебя за твою вольность так штрафанут, что твой муж, хотя и лауреат, без штанов останется.

— Как же мне быть?

Виктория нервическими глазами кольнула посетительницу:

— Обратись в фонд Сороса. Если твой муж еще не совсем пропил свои драгоценные мозги, пусть повкалывает на иностранцев.

Дома Надежда Петровна рассказала мужу и квартиранту о посещении горсобеса. Анатолий Зосимович, выслушав жену, прошелся матерком по начальству, а квартиранта спросил:

— Знаете, чем занимается этот фонд? — И сам же ответил: — Грабит дураков. В частности, Россию.

— Но мы же Украина!

На щетинистой щеке Анатолия Зосимовича — ухмылка:

— А чем отличается Украина от России?

— Ну, прежде всего, названием.

— Отчасти да, — согласился Анатолий Зосимович. — Русские и белорусы оставили в своем корне «русь». А вот наши предки, жители Приднепровья… Ясновельможные паны Речипосполиты называли наших предков «быдлом окраины». Лучшие умы славянства протестовали против этой оскорбительной клички, пытались жителей Приднепровья называть просто «росами» — тот же профессор Грушевский, — а Северное Причерноморье — «Малороссией». Но презренная кличка оказалась липучей… Многое мы забыли. Наша забывчивость перешла даже в лично нашу фамилию. А вот во мне, видите, сработала генная память.

Уже не первый раз хозяин что-то уточняет квартиранту, считая, что тот то ли наивный, то ли хитрый, ведь наивным и хитрым живется легче! Но Иван Григорьевич не прикидывался ни наивным, ни хитрым: он умел выслушивать собеседника, особенно если мысль заслуживала внимания. Для него этот военный изобретатель представлял повышенный интерес: Анатолий Зосимович генерировал оригинальные мысли, притом преподносил их в эмоциональной окраске, за что его коллеги называли «ненормальным», более того, «психом». А психи, как правило, люди талантливые.

Себя Анатолий Зосимович психом не считал. Да и то, какой псих признается, что он псих? А вот человек со здоровой психикой нередко прикидывается придурком. Хотя… с введением веселой демократии придурки исчезли — все они ушли в бизнес.

Когда Анатолий Зосимович был крепко выпивши, у него появлялась потребность чесать язык. Все чаще он касался личности квартиранта. Чуть ли не вслух говорил, что тот уже себя ни в чем не проявит.

— У вас, Иван Григорьевич, — говорил он с философским подтекстом, — начисто отсутствуют качества современного человека. И главное из них — вы не знаете своей страны. Когда вы плавали, у вас и у нашей страны по-разному протекало время.

Он охотно просвещал квартиранта, прибегая к постулатам теории относительности. И в политике он был своеобразным.

— Вы, Иван Григорьевич, — развивал он свою мысль, — далеко не простой, как может показаться. Вот вы намекаете, что Украина может выжить одна, без России. И на этот счет я скажу определенно, могу с математическими выкладками: интеллект Украины вне интеллекта России все равно, что нога без человека. Человек без ноги, конечно, выживет, хотя и будет на костылях. А вот нога… ее тут же обглодают шакалы.

Слушал Иван Григорьевич несомненно талантливого конструктора и с горечью для себя заключал: его мысль схватывала явления, но до сущности не доходила. Под шакалами он подразумевал инофирмы. Но далеко не все инофирмы питаются интеллектом обнищавших держав. В городе Прикордонном была по крайней мере одна фирма, которая заявилась со своими наработками, и со временем заметят, но уже будет поздно, как она убьет город.

Ни лауреат всяческих премий инженер Забудский, ни его супруга, народная учительница республики, еще даже не догадывались, что их любимый Игорек, как и где-то блуждающий по Русскому Северу любимый Женечка, по вине этой таинственной фирмы уже не будут иметь здорового потомства.

Со временем они, конечно, узнают и поверят. А пока, терпеливо выслушивая конструктора, Иван Григорьевич укреплял себя в мысли: этот человек — его будущий помощник. Может быть, с ним предстоит искать людей, которым известно, под какой вывеской притаилась зловещая фирма.

Глава 9

Незаметно закончилась неделя. В субботу Иван Григорьевич пообещал посетить мэра Ажипу на его даче. Как туда попасть, он знал. Лучше всего на автомашине. Славко Тарасович просил не опаздывать, подруливать ровно в шесть.

«Подруливать»… Это там, в проклятой богатой Америке, Джон Смит не мыслил себя без автомобиля. Да, там он рулил каждый день, не забивал себе голову, где достать хотя бы канистру бензина, о чем ежедневно пекся председатель Союза офицеров Михаил Спис, бывший майор, бывших некогда могущественных Вооруженных сил. Тот радовался, как ребенок радуется игрушке, каждому литру бензина. Его «москвич» бегал чуть ли не на мазуте — так он отрегулировал двигатель. Подобной рационализацией здесь никого не удивишь: в этом городе, что ни человек — то умелец.

И вообще, как вскоре убедился Иван Григорьевич, в Прикордонном люди чрезмерно изобретательны. Почти все они годились для работы в разведке. Да что в разведке! Уже не первый год они гнали самогонку, например, из… дерьма. Называлась она «Гурьмовка» — по крепости не уступала «горилке».

Об этом изобретении Иван Григорьевич узнал случайно. Анатолий Зосимович попросил его сдать бутылки (накануне группе конструкторов удалось подхалтурить на патронном заводе, денег у патронщиков не было, но была «Московская» чеченского разлива). Патронщики расплатились шестью поллитровками. До утра пили всем КБ. На сданную тару предстояло купить хлеба — после выпивки в квартире Забудских не осталось ни крошки.

Стоя в очереди в пункте сдачи посуды, Иван Григорьевич услышал об этом невероятном изобретении. Рассудок отказывался верить: здесь должна быть сложнейшая технология.

— Самогонка из дерьма? Ну, это вы, ребята, маленько загнули, — заметил он.

Стоявший сзади синий от перепоя алкаш принялся на этикетке пустой бутылки рисовать формулу, как дерьмо превращается в спирт. По быстроте движений чувствовалась рука опытного химика-технолога. Подобного виртуоза охотно бы заполучил Исследовательский центр Пентагона.

— Вы как инженер…

— Обижаете, папаша, — ответил алкаш. — Я и есть инженер. К тому же известный.

— Битьем окон, — подтвердили в очереди, гогоча.

Алкаш огрызнулся:

— Во дурье! — И к Ивану Григорьевичу: — Я вижу, папаша, вы в нашей очереди новенький. А здесь, между прочим, цвет города. Элита.

Алкаш-химик был недалек от истины. Анатолий Зосимович подтвердил: да, по утрам сдает бутылки в основном техническая интеллигенция — зарабатывает на хлеб насущный. А технологию самогона из дерьма первым освоил профессор Лев Георгиевич Гурин, начальник лаборатории органического синтеза, сын знаменитого сталевара, того самого, который когда-то был учеником не менее знаменитого сталевара Мазая.

— Спивается профессор, — посетовал Анатолий Зосимович.

— А ты? — тут же упрекнула мужа Надежда Петровна.

— Я, Наденька, пока еще держусь. В выгребные ямы не заглядываю.

— Но готовую пьешь, — опять уколола хозяйка.

После того как Иван Григорьевич обследовал Игоря и посоветовал забрать сына из интерната, она приободрилась, стала принимать живое участие в разговорах мужчин и в спорах была не всегда на стороне мужа. Это Анатолию Зосимовичу не нравилось. Он сердился, кричал, особенно когда был подвыпивши.

— Гурин — талант! Гений! — изрекал он повышенным тоном. — Если во всеукраинском масштабе применить его технологию, нужники будут пустые, а в ближайшем зарубежье — сплошной запой.

Анатолий Зосимович все чаще бывал в прекрасном расположении духа. Он был доволен, что квартирант оказался человеком дела: регулярно сдавал бутылки и на вырученные деньги покупал сразу две буханки хлеба, хотя в государственной булочной — дешевой — в одни руки отпускали только одну.

В ту субботу Иван Григорьевич пообедал с хозяевами: Надежда Петровна подала к столу тушеную капусту и хлебные кубики, поджаренные на постном масле. Получилось дешево и вкусно. Ужинать он рассчитывал у Славка Тарасовича.

На дачу рулил пешком. В полиэтиленовом пакете с рисунком обнаженной Аллы Пугачевой нес бутылку коньяка и два лимона. Шоколад оставил дома. Гостинец был не ахти, но что поделаешь?

За все годы жизни впервые в кармане у него не было ни гроша. Даже в студенческую пору он не оставался без денег. Помогали, конечно, родители. Кое-что перепадало от брата-летчика. Потом… работая в разведке, завел чековую книжку — неиссякаемый ручеек долларов. Чековая книжка была у Мэри. Богом не обижены были и сыновья.

Знали б они, где и чем питается их отец, вот изумились бы! Но он и без чековой книжки жил и радовался жизни. Голодные земляки тешили себя тем, что они суверенные, а он был счастлив, что вернулся на родину, избежал электрического стула…

Он шел по пыльной обочине шоссе. Далеко сзади остался пропахший свинарниками пригород. Вокруг, насколько видел глаз, пестрели лоскутки давно уже убранных огородов. Чтоб люди не сильно голодали, местная власть наделила каждую городскую семью шестью сотками земли. Кто сажал картошку, а кто и вовсе махнул рукой — одним сторожам надо было отдавать половину урожая.

С голоду никто не умирал: в городе были заводы — Гималаи разнообразных ценностей. На рынках Прикордонного торговали всем и не в последнюю очередь предметами индустрии. Так, огнеупорный кирпич добывали из потухших домен. Покупателями были турки, поляки, румыны.

Несколько большегрузных «фордов» с литерами «ТIР» и португальскими номерами обогнали неторопливо шагавшего пешехода. Что у них было под брезентом, знали только продавцы да покупатели.

Ослепительно яркое солнце садилось на днепровские плавни, и машины из далекой Португалии словно растворились в его огненно-желтых лучах. Иван Григорьевич свернул на тщательно ухоженную шоссейку, обсаженную молодыми пирамидальными тополями. С тополей уже облетала листва. Здесь пешехода обогнали две иномарки. Иван Григорьевич поднял руку, но машины промчались, как голубые метеоры. В лощине, у пруда, около высоких ветвистых верб, встретилась живая душа. Старик с пышными усами косил зеленую траву. Тот еще издали заметил странного пешехода, при галстуке и в шляпе, голосующего машинам, вышел на шоссейку.

— Эх, вы, святая простота! — покачал он головой, встречая пешехода. — Ну, кто вас тут подберет?

— А что им стоит?

— Стоит, — сказал старик. — А если вы грабитель? А если в вашей Аллочке, — показал на пакет, — граната?

— Бутылка.

Старик засмеялся, обнажая под усами здоровые белые зубы.

— И в машину вас не возьмут, и в город не пустят.

— А я на дачу.

— А это и есть город, — уточнил старик. — Город нового панства. Пешком туда не ходят. Перестренут и на возраст не посмотрят — набьют жопу. А вздумаете пререкаться, то набьют и морду.

Такое предостережение показалось Ивану Григорьевичу весьма забавным. В Америке подобным образом не предупреждали, даже если путник попадал в частное владение. Но это была не Америка и набить морду могли просто так.

— Как же быть?

— А вы прикиньтесь иностранцем, скажите, что таксист побоялся везти вас дальше, высадил на повороте.

— Иностранца?

— А что тут такого? Он для власти что-то значит…

Иван Григорьевич поблагодарил разговорчивого старика и продолжил свой путь, уже не делая попыток останавливать попутный транспорт. Пешеходов здесь не подбирают, а иностранцы пешком не путешествуют.

Глава 10

На подходе к дачному городу Иван Григорьевич был остановлен милицейским патрулем. Верить не хотелось, что если ты не иностранец, то тебе, как говорил старик, набьют заднее место, а будешь пререкаться, то набьют и морду.

Низкорослые хлопцы — их было двое — в милицейской форме, без оружия, вышли на дорогу.

— Вы куды, диду?

— В дачный город.

— Пропуск е?

— Нет.

— Тоди вы заблудылысь, — сказал один из них, напуская на себя строгость; совсем юный, не иначе как первогодок, визгливо скомандовал:

— Кругом!

Но Иван Григорьевич команду не выполнил, повторил свое намерение:

— Мне нужно, ребята, в дачный город.

Он с интересом рассматривал маленьких, в измятой форме патрульных, невольно сравнивал их с полисменами страны, в которой почти сорок лет работал на поприще разведки. «Таких в полицию там не взяли бы». Такие же, мелкие стражи порядка, заметил он, слоняются по улицам Прикордонного: разгоняют бабушек, торгующих пирожками, убирают с тротуаров пьяных, вылавливают пацанов, не желающих служить в армии.

Делать нечего, пришлось подчиниться. И дернула же нелегкая идти пешком? На Ажипу злости не было. Он предложил свой транспорт. А может, патрульным нужно было объяснить, что он направляется в гости к мэру?

«Черт с ним, с мэром!» — ругнулся, возвращаясь обратно. Злость была на патрульных.

Недавно в квартире Забудских зашел разговор о милиции, о том, почему в ней служит одна мелкота? У Анатолия Зосимовича был готов ответ:

— Крупные охраняют бизнесменов. Они же и получают соответственно. За риск. В нашем городе каждый день кого-то убивают. Целятся, конечно, в бизнесмена, но попадают, как правило, в охранника.

— И это их не сдерживает?

— Доллары, Иван Григорьевич, это булыжники, которыми выстлана дорога на кладбище. Вопреки логике, чем их больше, тем дорога короче.

— И бизнесмены это знают?

— Знают, — убежденно сказал Анатолий Зосимович. — В прошлом году один милиционер, из панской охраны, за одну «зелененькую» своего брата-блюстителя оглушил прикладом — и с моста в воду. А тот крепким оказался. Выплыл.

— И что с тем, который прикладом?

— Да ничего. Признали: семейная разборка на почве финансовых затруднений… — Если всех судить… А сажать куда? Тюрьму закрыли.

— Амнистия?

— Зэков кормить нечем. А тюремную охрану перевели в патрульные. Раньше, в пору моей молодости, на весь город было семь участковых, да столько же в горотдеде. И можно было ночью ходить, не опасаясь, что тебя убьют, в лучшем случае разденут. Сейчас в городе одних только патрульных полторы сотни. А попробуйте в темное время суток выйти на прогулку…

Иван Григорьевич попробовал днем пешком пройти в дачный город.

Старик с крепкими белыми зубами и пышными усами был на том же месте, свежескошенной травой набивал мешок.

— Ну, как? — спросил весело.

— Вы правы, — ответил Иван Григорьевич. — Хотя и не совсем. Не побили, как вы обещали.

Старик придавил ногой мешок, перевязал его пеньковой веревкой, полой фуфайки вытер заскорузлые, темные от земляной работы руки.

— Я вам покажу тропинку. Может, по ней удастся…

Он взвалил себе на плечи мешок, косу взял под мышку, и они по травянистому косогору направились в лощину, в старый заброшенный сад. Под деревьями уже лежали вечерние тени, а на взгорье, за садом, радовала глаз залитая солнцем купа высоких деревьев, на них еще была густая листва, но листья были не желтые, а бордовые. Это, как потом оказалось, так вымахали яблони-райки. Плоды на них не крупнее вишни, зато их было столько, что нижние ветки под их тяжестью провисали до самой земли.

Точно такие же яблони, которые от весны до осени радовали глаз, Иван Григорьевич встречал в штате Иллинойс, куда они с Мэри ездили на ферму. Эту ферму еще в начале века купил отец Дональда Смита, (самого Дональда в Прикордонном знали как профессора по фамилии Холодец). Ферма называлась «Солнечная долина». Однажды Иван Григорьевич, то есть Джон Смит, видел фильм почти под таким же названием. С фермой — с этим райским уголком Америки — киношная долина ничего не имела общего. Зато эта, приднепровская, с яблонями-райками напоминала окрестности американской Солнечной долины.

Мэри была влюблена в ту местность, искренне считала, что эти земли когда-то принадлежали родственникам ее мужа. Она просила Джона выкупить ферму. На всякий случай. Даже как-то обронила: «Здесь и умирать было бы легче»… Умерла Мэри в военном госпитале. Не выдержало сердце: полковник Джон Смит — и вдруг русский шпион…

— Раньше сад принадлежал совхозу, — заговорил старик, отвлекая Ивана Григорьевича от грустных воспоминаний.

— А теперь?

— Купил какой-то кореец. Собирается лук выращивать.

— Но сад еще плодоносит?

— Когда как… Да толку. Не помню случая, чтобы фрукту дали созреть. Каждый думает: если я не обнесу, то обнесут другие. Вот и устраиваем соцсоревнование: кто обнесет быстрее.

Тем временем поднялись на кручу. Отсюда ступени вели к воде. Внизу светлым пятном выделялся песчаный пляж. На нем — ни души.

— А ваша тропинка вон туда. — Старик показал на кусты боярышника, за которыми четко просматривался зеленый забор. — Идите вдоль забора. Найдете лаз. Через него и попадете прямо в город нашего панства.

— А как же патруль?

— А его там нет, — сказал старик. — Но если вдруг… Тут менты лазят — дорогу спрямляют. Тогда вы прикиньтесь иностранным туристом. Лучше всего американцем. Их у нас не любят, но так как они денежные, с ними считаются.

Они шли по гребню высоты. В закатных лучах осеннего солнца Днепр казался огненным. Но куда красочней в этих же лучах выглядел дачный город: крыши домов из меди, некоторые — из титановых сплавов. И все это сверкало, сияло. Так в ясный солнечный день сверкают и сияют величественные купола кремлевских соборов. Украинские паны не московские господа, а умеют обустраиваться не хуже московских.

— У меня там племяш служил в охране, — говорил старик, показывая подбородком на дачный город. — Лафа была, да по-дурному кончилась.

— Что так?

— А так. Попросили его одному американцу найти молоденькую проституточку. Из простеньких. Племяш ничего умного не придумал, как предложить повариху из милицейской столовой. А эта стерва с трипперком оказалась. Племяша вызывал на ковер сам пан Ажипа. Из-за этого инцидента, говорили в городе, Америка могла с Украиной разорвать дипломатические отношения.

— И чем это кончилось? — осторожно полюбопытствовал Иван Григорьевич.

— Чем же… — ухмыльнулся старик. — Кто-то умный успокоил мэра: вот видите, сказали ему, и Украине есть что в Америку экспортировать.

— А где же теперь ваш племяш?

Старик из-под туго набитого мешка озорно взглянул на спутника:

— У бывших ментов, дорогой товарищ, лучше всего получается рэкет. А это в наше время очень престижная профессия.

На развилке тропинок старик остановился:

— Ну, бывайте. Вам сюда — вдоль забора, а мне вон туда, — показал на одиноко стоявшее железобетонное строение и пояснил: — Раньше там был склад ядохимикатов. В настоящий момент я как бы его приватизировал: держу своих козочек. С козочками, к вашему сведению, выживала любая цивилизация. В молодости, будучи археологом, я защитил кандидатскую, о роли скотины в жизни наших предков… Ну, всего вам…

Патрули, оказалось, были повсюду. Не доходя до лаза, Иван Григорьевич сзади себя услышал окрик:

— Эй, диду! А ну, стий!

На тропинку вышел молоденький лейтенант с прической под «крутого», поманил пальцем. Иван Григорьевич сделал вид, что не понял жеста. Уже не оглядываясь, продолжал идти. Лейтенант догнал его, остановил.

— Диду, кому сказано? — Голос жесткий, холодный. «Этот, пожалуй, набьет». Иван Григорьевич заговорил по-английски. Лейтенант слушал, но не понимал. Пришлось перейти на корявый русский:

— Что такой «куды»? — и сделал манящий жест пальцем. Но тут выскочил второй милиционер, постарше возрастом, круглое лицо мятое, припухшее, видимо, спал.

— Вы не с катера? — спросил второй.

— Катер! Катер! Понимайт?

— Ес! Ес! — воскликнули оба.

— Меня приглашайт Ажип Слав Тарас. Понимайт?

— Вы гость Славка Тарасовича?

— Ес. Дом Ажип, сколько миль?

— Это близко, — дружно заговорили милиционеры. — А дом его под медной крышей. Коттедж!

— Коттедж? О’кэй!

На милицейском «уазике» Иван Григорьевич подкатил к причудливо выстроенному трехэтажному зданию, в миниатюре напоминающему средневековый замок. На мраморных ступенях высокого крылъца в голубой пижаме стоял сам хозяин. Гордым видом он как бы давал понять, что в дачном городе живут люди, знающие себе цену.

Глава 11

— Прежде всего, банька, — сказал хозяин, встречая гостя.

— Не возражаю, — ответил гость, разыскивая глазами, куда бы приткнуть полиэтиленовый пакет с рисунком обнаженной певицы.

— Что там? — Славко Тарасович показал на пакет.

— Коньяк.

— Чей?

— Крымский.

— Попробуем.

Судя по настроению хозяина, гостевание не обещало быть скучным. И начиналось, как и принято в домах с охраною, с баньки. Хотя банька — это в России, притом по-фински, с сауной. У мэра Славка Тарасовича считалось, что гости к нему приезжают голодные и трезвые, им нужна обильная выпивка и обильная закуска. Но прежде, ломая традиции предков, гостей следовало помыть.

Испокон веков на берегах Днепра жили люди простые, умели храбро воевать, умели голодать и объедаться, но грязь выводили летом, в сезон от Ивана Купала до Ильи, до того дня, как Илья помочится в воду — лишний раз не рисковали простуживаться.

Уже через пятнадцать минут Славко Тарасович повел гостя в баньку. Русским, за исключением новых, такая и не снилась. Ее можно было сравнить разве что с римскими купальнями — все было из мрамора, включая бассейн с подогретой днепровской водой. Придонные фонари делали воду разноцветной. В мыльне были наборы всевозможных шампуней, в парилке — дубовые и березовые веники, в бутылках — на раскаленные камни — хлебный квас и пиво.

Отгороженный от бассейна стеклянной стеной стоял массивный дубовый стол. На столе — питье: от «миргородской» до французских коньяков. По заверению хозяина, все натуральное.

«А я к нему — с пойлом», — язвительно подумал Иван Григорьевич.

В баньке они были не первыми. Здесь уже резвились два молодых парня: высокий длиннорукий блондин с фигурой баскетболиста и смуглый, весь в черной шерсти, брюнет, по виду кавказец. Они сидели за дубовым столом, пили из массивных стеклянных кружек пиво, махровыми полотенцами вытирали вспотевшие липа. Славко Тарасович обратился к ним торжественно:

— Мои юные друзья, знакомьтесь, — показал на гостя, — мой школьный товарищ Иван Григорьевич Коваль. Расстались мы с ним, когда вас еще не было и в зачатии. А по сему случаю…

Длиннорукий отложил полотенце и тут Иван Григорьевич заметил, что лицо его обезображено шрамом. Этого человека с пунцовым шрамом через всю щеку он узнал сразу: да это же Витя Кувалда, рэкетир и меняла!

«Любопытно, как Славко представит своих юных друзей?»

Предугадывая желание хозяина, блондин уже наполнял рюмки. Налил полную доверху только что прибывшему гостю.

— С кем имею честь? — спросил Иван Григорьевич, обводя взглядом юных друзей хозяина.

— Ах, да! — Славко Тарасович наполненной рюмкой показал на кавказца. — Наш деловой партнер господин Казарян. Закупает у нас то, чего не хватает Кавказу.

Но тут уже крепко выпивший Витя Кувалда вставил свое слово:

— А Кавказу, как всегда, не хватает патронов.

— Не перебивай старших, — сделал ему замечание Славко Тарасович. — Да, в нашем городе изготовлено, грубо округляя, патронов… войны на две. Гражданских… Так что продаем излишки. Тем более, что Восток просыпается по-настоящему… Кстати, будь знаком и с нашим разговорчивым другом. — Рюмкой показал на Кувалду. — Это Витек, представитель торгового сословия. Он мне помогает формировать местный бюджет. Благодаря Вите бюджетники города не ропщут. Получают, конечно, недостаточно, зато регулярно. А регулярная жизнь, по свидетельству древних, основа стабильности.

Он говорил витиевато, путано, как и всякий мало-мальски себя уважающий мэр.

— А ну, Витек, налей моему школьному товарищу настоящего крымского.

Иван Григорьевич понял, почему Славко Тарасович попросил Кувалду налить именно крымского, заговорил о своей бутылке:

— Это, ребята, намек, что в моем пакете коньяк вовсе не массандровский.

— Никакого намека, — поспешил извиниться Славко Тарасович. — Человек пришел со своей выпивкой. А купил, как я догадываюсь, на твоем, Витек, рынке. Будем ли мы снимать пробу? Вопрос. Так что пьем только нашу. У нас все натуральное.

Выпили за встречу. Закусили. И закуской бог не обидел.

Пососав лимончик, Славко Тарасович заговорил нескоро:

— В случае нужды ты, Ваня, к нему обращайся запросто. Витек это Витек.

— Спасибо, — поблагодарил Иван Григорьевич. — Я уже к нему обращался.

Славко Тарасович сделал удивленные глаза.

— Вы знакомы?

— Я у него деньги менял. Это Витя Кувалда.

— Кувалдой, Ваня, его назвал народ. Присмотрись, какие у Вити руки. Особенно левая — молот!

Витя скромно молчал, закусывал, шевеля белесыми бровями. Несмотря на худобу, он был, как римский гладиатор, — весь исполосованный ножами. И взгляд у него — взгляд закоренелого зэка, но что удивительно, на теле — ни малейшей татуировки. Уже потом, уединившись в кабинете, где было тесно от сувениров, Славко Тарасович скрывать не стал:

— Что меня печалит, этот Витек, Ваня, рэкетом занимается. Его боятся.

— И ты?

— Я его, мерзавца, держу — во! — Славко Тарасович яростно сжал кулак. — Давно бы его посадил, да помню заслуги. Без него демократы — что волки без зубов.

— Ты — демократ?

— А хрен его знает, — хохотнул Славко Тарасович.

Говорил он с паузами, с отрыжкой: пил пиво под леща, смачно чавкал, плевался костями. От рыбы, да еще копченой, его не оторвать. Да он и не скрывал своего увлечения: «В одном я, Ваня, как Маркс, — люблю рыбу».

— Что же касается моей принадлежности к демократам, — продолжал он, словно оправдывался, — для кое-кого я демократ, а по духу — диалектический материалист. Даже бывая пьяным, я трезво оцениваю ситуацию. Представь себе, лет пять назад я вякнул бы, что остаюсь твердокаменным большевиком, да меня бы — в шею. Тогда даже парткомы выселяли. Однажды на митинге при скоплении всех недовольных старой властью я такую речуху толкнул! Разумеется, о пользе демократии. Киев узнал, что я чуть ли не руховец, прислал бумагу: «Пан Ажипа, назначаетесь наместником президента». Потом поменялись президенты, и я стал называться по-другому — глава администрации. Что по сути — один хрен.

Славко Тарасович усадил гостя в роскошное кресло, сам же в махровом халате с желтой птицей на спине, отдаленно напоминающей американский герб, расхаживал по ковру и с восторгом рассказывал, почему он уютно себя чувствует в кресле мэра страшно бедного и страшно богатого города, умеющего делать все, на что способна человеческая фантазия.

— Опасался я, Ваня, что мне напакостит мой батя. Как-никак был он главным кэгэбистом, опекал оборонку. И если кто-то пытался что-то шепнуть за бугор или забугорные дяди втихаря появлялись в городе, мой батя со своими умельцами был тут как тут: дяди исчезали, словно и не родились. На митингах мне напоминали, кем был мой батя. Я, конечно, рвал на себе рубаху, поносил сталинистов, кэгэбистов… и, представь себе, удержался. Закрепился, опять приобрел спортивную форму.

— А говорят, что тебя однажды снимали.

— Было, — не скрывал Славко Тарасович. — Снимали в самое смутное время. С предысполкома турнули на городское народное образование. Тогда в пожарном порядке Настю Жевноватченко отправили на пенсию.

— Для тебя освободили место?

— Ну да. Номенклатуру понижают, но не выкидывают. Мне бы переждать. Взять на месячишко отпуск, и Настя осталась бы. После августовского переворота вернули меня обратно. Предом оказался гэкачепист. Вызвали меня в исполком. Вижу, в бывшем моем кабинете заседает «тройка»: представитель Москвы, потом он стал российским министром, из Киева — известный руховец, третий — немец из какой-то благотворительной организации. Москаль мне вопрос: «Как вы смотрите, если вам опять доверим возглавить город?» Отвечаю: «Смотрю положительно. Только изберут ли? Мой отец…» Договорить не дали. Рыжий москаль благожелательно: «Вот ваш отец вам и поможет»…

— Помог?

— Еще как! Наш, Ваня, город только с виду анархический. А мышление — стадное. Кто-то что-то из телеящика крикнет — толпа побежала, и я в толпе. Куда бежим — а хрен его знает. Все кричат: «Свобода!» И я раскрываю пасть. Народ слышит, что я тоже кричу. А кому она достанется, эта свобода, никто ни гу-гу.

— И люди за тебя проголосовали?

— А как же! Почти единогласно. На меня работали телеки, и здесь, и в области, и в Киеве, и даже в Москве. За мной, как за Иисусом ученики, семенила толпа журналистов. Среди них, скажу тебе, Ваня, были такие бабенки! Жаль, что почти все они оказались в Москве. Но обслуживали и с экрана и в постели — по высшему классу. Веришь, читаю иную статью о своей персоне, и от умиления плачу: «Неужели во мне столько добродетелей?»

— Дашь почитать?

— Они перед тобой. — Славко Тарасович показал на стеллаж, продолжая хвалиться: — И рабочие за меня проголосовали, потому что знали моего отца. А вообще, если откровенно, дорогу в мэры проложила мне эта самая «тройка». Да разве только мне? Она объехала все крупные города Украины: готовила почву для нашей самостийности.

— Тогда при чем тут москаль? — переспросил Иван Григорьевич, пытаясь осмыслить паутину местной политики.

— При том, Ваня, — вел свою речь разомлевший от коньяка мэр. — Это для дураков мы все вроде по отдельности: Россия, Украина, Литва, Грузия. У всех вроде свои деньги. Но заметь: у нас одна общая валюта — доллар. И над ним, как бог Саваоф, одна забугорная команда. Недавно к нам приезжал этот самый немец из «тройки», — продолжал Славко Тарасович, кутаясь в халат: ему становилось зябко. — Может, по рюмашечке?

— Я бы чайку…

— Сообразим.

Славко Тарасович поднял колокольчик — зазвенело серебро. В кабинете появился крепко сбитый подросток, в черной униформе, на белом ремне — кобура.

— Мне — пунш, — распорядился хозяин. — А гостю — чай по-английски.

Подросток по-военному сделал «кругом», четко приложив два пальца к пилотке, скрылся за дверью.

— Никак племянник? — спросил Иван Григорьевич.

Славко Тарасович ответил нехотя:

— Варта. Время, Ваня, сволочное, а будет, по нашим прикидкам, еще сволочней. Вот и растим кадры.

— А как же у парня с учебой?

— Его товарищи не знают, что он будущий солдат варты. Таких хлопчиков у нас много. Они дежурят на дачах. Пусть присматриваются, привыкают к подчинению.

Вскоре подросток принес бутылку пунша и на подносе чай со сливками. Опять два пальца к пилотке, молча вышел.

От выпитого в сауне коньяка Иван Григорьевич уже чувствовал легкое опьянение. Противоалкогольные таблетки он с собой не захватил. Да их у него уже и не было. Это раньше, за океаном, когда отправлялся на деловые и даже на развлекательные встречи, брал их с собой. По виду и по вкусу таблетки не отличались от валидола. Одной такой было достаточно, чтобы стакан водки сделать безградусным. Но умело приготовленный чай тоже нейтрализатор. Чай у Славка Тарасовича крепкий, ароматный, вкусный. Примерно такой когда-то приготавливала Мэри. Мэри… Она приучила его, Джона, по утрам перед чаем съедать кусок нежирной свинины с зеленым горошком, запивая гранатовым соком. Это был его ежедневный завтрак.

Уже два месяца он жил в родном городе и два месяца питался кое-как, потому что впроголодь жили и его квартирные хозяева: лауреат Ленинской премии конструктор вооружения инженер Забудский и его супруга, заслуженная учительница республики.

— Так на чем мы остановились? — напомнил Славко Тарасович, выпив рюмку пунша.

— Приезжал немец из «тройки».

— Так вот. Оказывается, он не из какой-то там вшивой благотворительной организации. То была его крыша. На самом деле, он козырный туз — представляет Международный валютный фонд. Ну и, кроме того, увлекается военным бизнесом. Уломал нас, чтобы мы ему продали двадцать процентов акций патронного завода.

— А чем уламывал?

— Пообещал кредит. И, само собой, рынок. Видел в сауне армяшку?

— Казаряна?

— Именно. Это его человек. Через него мы торгуем с Чечней. Они нам — нефтедоллары, мы им — оружие. Да какое!

— Небось Москва теперь локти кусает?

— А зачем ей кусать? Деньги текут через московских банкиров. И все в руках этого немца, которому мы подарили пятую часть патронного. Помнишь, как там у нашего великого Кобзаря: «Нимець скаже: “Вы — моголы”, — “Моголы, моголы. Золотого Тамерлана байстрючата голи”». Так и теперь, как и двести лет назад. У всех у нас общий бог — деньги. А деньги, как сказал один император Древнего Рима, не пахнут. Он был молодцом, догадался нужники обложить налогом.

— Да оно, Слава, и в Прикордонном без денег в туалет не пустят, — ехидно заметил Иван Григорьевич. — Их тоже кто-то обложил налогом. Знать бы кто?

— Это я, Ваня, — самодовольно ответил Славко Тарасович. — Да что нужники! Вот я скоро обложу инофирмы! И вообще налогом надо обкладывать все, без чего человеку не обойтись. А не обходится он без еды, без тепла и без транспорта. Будем на все это регулярно повышать цены. Но, главное, всегда помнить, человек не обходится без еды.

— И без воздуха, — опять съехидничал Иван Григорьевич.

— И без воздуха!

— Головой рискуешь.

— Ничего. Мы своих людей везде поставим. И ты, Ваня, будешь одним из них. Помнишь, я тебе пообещал работу в инофирме?

— Помню. Собственно, я и пришел, чтоб ты меня определил, желательно к иностранцам. Слыхал, что они платят исправно. А мне до сих пор пенсию не переслали.

— Знаю, — подтвердил Славко Тарасович. — Пенсия у тебя хреновая. В Одессе, где ты прописан, кто-то уже оккупировал твою комнату.

— И еще что узнал?

— Что ты нам подходишь.

Слушая Ажипу, Иван Григорьевич с благодарностью думал о своих коллегах. Хоть и разогнали Госбезопасность, но взаимовыручка чекистов осталась незыблемой. Одесские товарищи обеспечили прикрытие.

Славко Тарасович дал понять, что его люди поработали, проверили, действительно ли врач Коваль имел отношение к торговому флоту.

— Ты меня, Ваня, извини, уже зная твое положение как самого бедного нашего соученика, я не удержался, сообщил Насте, что ты объявился без гроша в кармане.

— Это ты напрасно…

— Не скажи… Как у нее засияли глаза! Вот что значит любовь старая, заскорузлая. Что татуировка. Я ее попросил, чтоб она тебе позвонила. Звонила?

— Хозяину моей квартиры еще в прошлом году телефон отключили. За неуплату.

— Тогда ты с ней свяжись.

«Свяжись», — повторил про себя Иван Григорьевич. Не он первый советовал. Не будь в его жизни Мэри, да он на крыльях полетел бы к Насте. Потеря Мэри — его незаживающая рана.

Славко Тарасович еще опрокинул рюмку и уже без околичностей объявил:

— Тебя, Ваня, принимает к себе на работу американская фирма «Экотерра». Врачом на выезд.

— Твоя рекомендация?

— Чья же… Так что не подведи.

— Чем занимается фирма?

— Судя по их трепу, изучает грунты Приднепровья на предмет экологической чистоты. Короче, составляет атлас грунтов Украины. Я сказал, что в английском ты не сечешь. Да для толкового врача забугорная феня и ни к чему. Мы с тобой будем встречаться по мере необходимости. Будешь докладывать, какими грунтами она интересуется.

— Мне бы, Слава, жилье…

— Это будем через фирму. Они богатые сволочи.

— Вот за это тебе спасибо.

Славко Тарасович сделал жест рукой:

— Благодарности потом. А что касается аванса, дам тебе тысячу «зеленых». На обзаведение. Кажется, так говорили в старину. Один тут наш общий знакомый когда-то в гостинице обобрал иностранца. С его баксами мотнулся в Польшу. Привез тюк бюстгальтеров. Загнал по приличной цене и опять мотнулся, но уже в Германию. Стал гонять подержанные тачки. Теперь он царь-король на городском рынке.

— Никак Витя Кувалда?

Славко Тарасович скромно умолчал, что главный рэкетир города от каждой коммерческой сделки отстегивает мэру солидный процент.

— А как на него смотрят конкуренты?

— Конкуренты, Ваня, соблюдают табель о рангах. А вот недоброжелатели ущипнуть пытались. У нас есть газета «Всесвiтня Сiч». Один щелкопер из этой газеты назвал Витю печатно Шахраем. Так что сделал Витя? Я точно не утверждаю. Он, понимаешь, оказывается, нанял киллера. Этого добра у нас предостаточно. И тот шарахнул в щелкопера очередь из «калашникова». Небось слышал?

— Слышал. Какого-то араба пристрелили.

— И это было? А мне не доложили. Но там произошла небольшая ошибочка. Пули вынули. Притом не в больнице, а в заводском здравпункте. Словом, тебе лучше знать.

Со стороны мэра намек был прозрачный. Значит, многое, что делается в Союзе офицеров, известно городской администрации. Со слов мэра получалось, что в араба попали случайно. Но так не считал Михаил Спис, и на это у него были веские основания. За Степаном Степановичем — так офицеры называли араба — охотились давно. Только кто? Спецслужба городской администрации или заинтересованные инофирмы? Спросить у мэра напрямую — кто же? — Иван Григорьевич не решился. Слишком много воды утекло, чтоб откровенничать, как в юности. За сорок лет человек способен не только изменить свою внешность, но и сменить свою душу.

Слушал Иван Григорьевич нынешнего мэра, а в прошлом школьного товарища, и памятью уносился в далекую, теперь уже во всем прекрасную молодость. Тогда, в свои семнадцать лет, Славко Ажипа ничего подобного не высказывал. Когда он замечал с точки зрения своего бати крамолу, никогда об этом не говорил человеку в глаза, что это крамола. Он докладывал отцу, а тот уже решал, как поступить.

Не без участия Ажипы-младшего, как много лет спустя догадался Иван Григорьевич, исчезла из города семья Опановичей. Их одноклассник Леня Опанович вслух злобно высказался о первом секретаре горкома: «Он, собака, батька моего вычеркнул». В тот день в газетах были напечатаны списки лауреатов Сталинской премии. Все сотрудники лаборатории, в которой главным технологом был инженер Опанович, получили премии, за исключением самого Опановича. Примерно год до этого события главному технологу предложили вступить в партию, тот деликатно отказался, сославшись на загруженность работой. То была правда. Лаборатория выполняла срочный оборонный заказ. Говорили, что Опановича перевели на Дальний Восток в город Амурск. Там создавали аналогичную лабораторию. В Прикордонный, на родину своих предков, Опановичи не вернулись.

По-настоящему Славка знал только его отец полковник Госбезопасности. С помощью сына Тарас Онуфриевич не один год изучал ученика спецшколы Ивана Коваля. Ваня чувствовал, что Славко хитрый, как гадюка, охоч до чужих секретов. Любил много говорить, чтоб затем много услышать.

По этим и другим соображениям Иван Григорьевич не рискнул на многословие мэра ответить откровенностью. А дело требовало открыться. Ведь кто-кто, а мэр мог в этом деле — хотя бы в поиске майора Пинта — очень помочь.

Но, собственно, осознанно или нет, он уже помогал. Ивана Григорьевича интересовали инофирмы, и Славко Тарасович как предугадывал его интерес — предложил работу в «Экотерре». Может, он догадывался, что Коваль появился в Прикордонном неслучайно, но наверняка не предполагал, что тот действует по своей инициативе. Разведчик Коваль сам перед собой поставил задачу, до поры до времени не посвящать в свой замысел кого бы то ни было. Пока тайной владеет один — это еще тайна. Только разведка никогда не была делом одиночек, пусть даже очень талантливых. Это он понимал лучше, чем кто-либо.

Пугала мысль: а что если дьявольское оружие уже исподволь медленно уничтожает людей — ускоряет приближение смерти? Все равно его предстояло найти и обезвредить.

Зная, что это оружие создано в недрах Пентагона, Иван Григорьевич рассчитывал добраться до него, выявляя своих бывших коллег по Исследовательскому центру. Сколько их, подобно Пинту, перебралось в Россию?

Один из них, этот самый Пинт, был где-то рядом. Но где его искать? В какой фирме? Его одного с детищем злого ума достаточно, чтобы все жители Прикордонного уже к середине XXI века исчезли, как исчезали целые народы и даже цивилизации, оставляя после себя «чудеса света», подобно египетским пирамидам. «Чудеса» Прикордонного оберегали Державу от нашествия. Держава была разрушена изнутри. Пустотелый «троянский конь» стоял посреди Московского Кремля на потеху недругам. Надобность в «чудесах» Прикордонного отпала. «Чудеса» Прикордонного развозили по всему миру, как туристы развозят камни — осколки египетских пирамид.

Один вопрос рождал другой… Еще недавно чудом индустрии называли Украину. Но сейчас ей ли до некогда процветающего города?

Отведав баньку, хорошо поужинав, наговорившись со своим школьным товарищем, Иван Григорьевич возвратился к Забудским. Усаживая друга в «вольво», за рулем которого сидел Витя Кувалда, Славко Тарасович напомнил:

— В понедельник, Ваня, в «Экотерре» состоится инаугурация доктора Коваля. Прошу не опаздывать. Витек за тобой заедет.

Уже в пути Иван Григорьевич обратил внимание на большую картонную коробку, лежавшую на заднем сиденье.

— Что в ней? — спросил Витю.

— Гуманитарная помощь доктору Ковалю.

— Коньяк есть?

— Обязательно.

Было чем порадовать Анатолия Зосимовича.

Глава 12

С поступлением на службу в «Экотерру» работа захлестнула. Теперь Иван Григорьевич выезжал с экспедицией в приднепровские районы.

Экспедицию возглавлял молодой, атлетического телосложения американец по имени Джери. В рабочую группу входили два его соотечественника. Оба были лет на десять старше своего шефа, но все его указания выполняли с армейской четкостью. Один из них, как сразу же определил Иван Григорьевич, несомненно, имел прямое отношение к военной геодезии и картографии, на топографической карте масштаба 1: 10 000 вносил исправления и дополнения. Его широкое скуластое лицо безобразили очки с толстыми линзами, выдавали в нем примесь азиатской крови. Второй — жилистый, тощий, с желтыми водянистыми глазами, видимо, когда-то перенес тропическую малярию. В нем чувствовался опытный химик. В экспедиции он выполнял обязанности дозиметриста и лаборанта. По указанию Джери он брал пробы грунта и тут же, в полевой лаборатории, которая находилась в «джипе», производил анализы.

Геодезиста и картографа звали по-русски — Леня. Он был веселого нрава, болтлив. А вот химик больше отмалчивался. Его звали Билли. По усердию и педантичности в нем угадывался немец. Говорил он с чикагским акцентом. У всех троих наверняка были другие имена и фамилии, чем те, которые значились в документах.

Обслуживали их двое, оба, как любил их называть Джери в кругу своих соотечественников, папуасы: шофер Вася, маленький, с виду подросток, смуглый, как цыган, с иссиня-черными длинными волосами, сзади подвязанными ярко-красной тесемкой. Вася мечтал заработать, как сам признавался, кучу долляров и купить себе на окраине Прикордонного домик с огородом и вишнево-абрикосовым садом. Сразу после армии он женился на вдове с двумя детьми, ее старший сын был чуть моложе своего отчима. Второй «папуас» — врач Иван Григорьевич Коваль, — кроме врачебных выполнял обязанности раздатчика еды.

Перед выездом Вася привозил Ивана Григорьевича в столовую фирмы. Там они загружали термосы с пищей и питьевой водой (в экспедиции американцы не пользовались местными продуктами и местной питьевой водой, чтоб не подхватить инфекционную болезнь). Однажды Вася решил запастись водой в дороге, благо по пути встречалось несколько родников, поэтому в столовой фирмы водой не запасся. Джери наказал Васю двухнедельным заработком, а своим коллегам по-английски заметил:

— Не догляди мы — и папуасы нас к праотцам отправили бы.

Несколько раз Леня как бы невзначай заговаривал с врачом по-английски. Иван Григорьевич обращался к Джери, чтобы тот перевел. И тот переводил. Врач извинялся:

— Я по-вашему не понимаю. Латынь изучал в институте. Могу объясняться по-латыни. Хотя к старости и латынь выветрилась…

По-русски и довольно неплохо изъяснялся Джери. Разницы между русским и украинским языком он не находил. В колледже изучал русский. О существовании украинского узнал уже здесь. Когда его на задание посылали в Приднепровье, предупредили: едете в Россию.

При «папуасах» американцы избегали говорить о деле, но дело свое скрыть не могли. А для опытного разведчика этого было достаточно, чтобы понять, чем в Приднепровье занимаются сотрудники фирмы «Экотерра».

Как-то, будучи возбужденным, Вася вдруг спросил:

— Они что — собираются покупать нашу землю? Роются и роются, как жуки навозные.

— Они, Вася, составляют атлас плодородия приднепровских почв, — разъяснил ему Иван Григорьевич, помня, что к их разговору прислушивается Вилли.

— А разве его раньше не составляли?

— Раньше, Вася, все было засекречено.

— Это при нашей-то власти? — усомнился Вася. — Я понимаю, засекретили координаты вон того тригопункта, — показал на далекий скифский курган. — К тригопунктам привязывали шахты для запуска наших ракет.

У Васи, как заметил Иван Григорьевич, уже с первого дня их совместной работы, все делилось на «наше» и «не наше». Фирма «Экотерра» была «не нашей».

— А зачем они столько таскают за собой дозиметров? — не унимался Вася. — Умом кролика я усекаю, они ищут экологически чистые земли. И атлас им, как зайцу стоп-сигнал.

Иван Григорьевич терпеливо объяснял, что по окончании полевых работ фирма составит подробную карту и передаст ее правительству Украины, и правительство с учетом качества почвы выставит землю на аукцион. За это фирма получит гонорар, а там, гляди, что-то обломится врачу и шоферу.

Джери нравилось, как Иван Григорьевич спокойно и внятно объяснял этому недочеловеку — так между собой американцы называли Васю. Но один раз, слушая возмущение шофера — как это землю, пролитую кровью наших предков, и кому-то продавать? — вмешался в разговор:

— Скажите, доктор, как надо по-русски ответить, чтобы неграмотного индивида поставить на место?

— Говорят: какое ваше телячье дело.

— Да-да! Телячье, свинячье… — Американец щелкал пальцами, подыскивая нужное слово.

Врачом он был доволен. Шофер бунтовал, не хотел себя признавать бесправным наемным рабочим. А пожилой русский врач, в отличие от шофера, всегда был спокойным, ничем не интересовался. Это молодежь спонтанно взрывается, а пожилых людей ничто так не угнетает, как тяготы жизни, мелочные, повседневные, они подавляют волю, опускают человека до уровня скота. И лучший способ закабалить народ — хронически не выдавать ему зарплату. Васе зарплату задерживала фирма постоянно. Он возмущался, но лямку тянул, и Джери было приятно наблюдать, как этот «папуас», недочеловек бесновался: а куда ему деваться? — везде безработица. А здесь можно было хоть чем-нибудь да поживиться. Тем же бензином.

По наблюдениям Ивана Григорьевича, американцы интересовались не столько пахотными землями, сколько отвалами заброшенных карьеров, искали следы туннелей, уходящих под каменные пласты великой украинской реки.

— Здесь должен быть аналог туннеля, что под Енисеем, — как-то вырвалось у Джери.

Иван Гигорьевич расшифровал эту фразу без особого труда. Еще при Советском Союзе под Енисеем около Красноярска была устроена свалка радиоактивных отходов. На Западе долгое время считали, что это база хранения ядерных зарядов для межконтинентальных баллистических ракет. Потом оказалось, что там складировали капсулы с радиоактивными изотопами.

«Тогда где же база? Днепр — большая река. Никак каждую большую реку бывшего Советского Союза обследуют американцы?» В этом Иван Григорьевич не видел ничего не обычного.

Каждое утро он уезжал на работу затемно. В ноябре день короткий, к тому же не баловала погода: всю первую декаду бушевали свирепые северные ветры, сотрясая Приднепровье снежными зарядами.

Спасибо Ажипе. Как пригодилась его тысяча долларов! На барахолке Иван Григорьевич купил себе пуховую японскую «аляску». Вася, любуясь оранжевой курткой своего товарища, смеялся:

— Теперь вы, Григорович, как дорожный рабочий. Видать вас за пять километров. Хороша свитка да не модная.

— А я, Вася, и сам не модный, — с легкой улыбкой отвечал ему Иван Григорьевич. — В моем возрасте в тепле бы, на печке. А я вот с термосами да медикаментами по днепровским кручам лазаю.

— Эх, Григорович! — сочувственно говорил Вася. — Ваша бедность заставит вас до гробовой доски тянуть лямку.

— Ты, Вася, как всегда, прав. Есть-то каждый день хотса.

И Вася подбадривал:

— По этому поводу наш президент рассудил мудро: проголодаешься — сваришь галушки. А то, что помимо галушек, для украинца уже роскошь. Меня, Григорович, всегда к роскоши тянет: в выходной хочется полежать на диванчике с баночкой пивка, посмотреть боевичок, как наши благодетели друг друга избивают, а потом добивают. Да и самим поучиться, как правильно убивать…

В экспедиции Васе долго рассуждать не давали. Джери всегда его озадачивал, обычно Вася помогал Вилли: орудовал киркой и лопатой, брал пробы грунта, рассовывал их по целлофановым пакетам, выбирал места для приема пищи. Как-то он облюбовали один карьер, где когда-то, лет двадцать назад, добывали мергель. Джери и Леня облазили многие штольни, то и дело сверяли их с каким-то планом. Как заметил Иван Григорьевич, все обозначения на плане были на немецком языке.

Над степью ветер нес колючий снег, а в карьере было тихо, но сыро, как в погребе, где стены покрыты изморозью. Из глубины штолен тянуло знобящим холодом. Иван Григорьевич чувствовал, что он простуживается. Не спасала даже «аляска».

Вася разжег костер. Американцы прервали работу, стали греться у костра. Потом Джери распорядился приготовить ланч. Под завывание ветра, летевшего над карьером, ели с волчьим аппетитом, еды было в избытке. За едой перебрасывались дежурными фразами. Обращаясь к Ивану Григорьевичу, Вася хвалил консервированную колбасу:

— Знаете, сколько на базаре одна такая банка?

— Не знаю, Вася.

— Лимон. Я своей говорю, что хавают наши благодетели. Не верит. Кто-то ей трепался, что для нас они изобрели жевательную резинку с запахом копченой колбасы. Запах дает ощущение сытости. Так ли?

— Что есть «хавают»? — вдруг спросил Джери.

— Едят с аппетитом, — нашелся Иван Григорьевич, боясь, что Вася накличет на свою голову неприятность: уволят парня, тогда жена выгонит его из дому.

Вася — такова его натура — недолюбливал своих благодетелей, хотя на выездах они его хорошо кормили. Кроме того, ему удавалось незаметно оставлять в сумке консервные банки, в которых был жир и остатки мяса. Дома жена Люся варила картофельный суп с мясной приправой: для Васиной семьи это был праздничный ужин.

Как в старое время, когда еще был жив Васин отец, слесарь по ремонту дизельных двигателей. И тогда были бедные, но не настолько. Васин отец верил и этой вере учил сына: если ты вкалываешь на полных оборотах, а живешь впроголодь, значит, кто-то тебя обкрадывает. Теперь большинство горожан голодало. Вася благодаря работе в инофирме почти не голодал. С работой ему повезло.

И все равно он не скрывал своего недовольства теперешней жизнью. У него, как отмечал про себя Иван Григорьевич, был неистребим инстинкт сопротивляемости.

Слушая Васю, Иван Григорьевич мыслями летел за океан. На земле предков он неотступно думал о своей семье, о покойной Мэри, о сыновьях. Сыновья давно уже взрослые, каждый пошел своей дорогой, отличной от дороги отца. Он горько сожалел, что его кровные дети принадлежат другому миру, насквозь враждебному их отцу и родине их отца. Конечно, теперь они уже знают, кто их отец, и это обстоятельство, по всей вероятности, сломало карьеру старшему сыну. Вряд ли капеллана Эдварда Смита оставили в армии, хотя… как знать. Он все-таки внук влиятельного политического деятеля.

Женитьба чекиста на дочери американского сенатора, непримиримого врага России, разрабатывалась Центром как далеко не рядовая операция. Расчет был на эрудицию, на тонкую игру чувств чекиста. Игра стала увлечением, и так получилось, что чисто человеческое взяло верх: влюбленность лейтенанта Смита ни у кого не вызывала сомнения. А когда родился первенец — Эдвард, Джон Смит уже не мыслил свою семейную жизнь без обаятельной и ласковой Мэри.

Мэри тоже любила Джона, как сама признавалась, любила больше своей жизни. Ей казалось, о нем она знала все. Знала много, за исключением главного, что он — советский разведчик. Для нее эта страшная новость была потрясением. Ее поместили в госпиталь, но даже лучшие врачи, которые питали дружеские чувства к полковнику Джону Смиту, оказались бессильными… Это черное известие нагнало Ивана Григорьевича уже в Москве, когда он встретился с уцелевшим коллегою по нелегальной работе.

Коллега ничего не узнал о дальнейшей судьбе Смитов-младших. Сам же Иван Григорьевич был более-менее спокоен за младшего сына. Артур снисходительно высказывался о службе отца и старшего брата: «Я бизнесмен, и на армию смотрю, как Гулливер на лилипутов», намекая, что люди военные, значит, подневольные. Любимец деда-сенатора, он рано заполучил часть его миллионов. И эти миллионы он, как удачливый делец, уже удвоил.

Сыновья — в этом он был убежден — даже отдаленно не догадывались, какую нужду в своем родном городе терпел их отец. Но как им догадаться, если он затаился, молчит, не подает вестей? А подаст… Найдут его труп — труп пожилого неопознанного мужчины.

И тогда адское оружие будет тихо, без выстрелов разить его земляков. Да что земляков! Всю Украину! Всю Россию! Будет их выбивать сначала десятками, затем — сотнями, тысячами, миллионами. Женщины будут или вовсе не рожать, или производить на свет детей, не способных дать здоровое потомство. Через полвека от славян останется только место, где начиналась Русь.

Как разведчик, Иван Григорьевич понимал, ставя перед собой непосильную даже для целой резидентуры задачу, он обрекал себя на душевные муки. В этом городе он один во всей полноте знал, на что способны американцы.

Сколько еще горя принесет Америка, пока не повторит судьбу второй после себя супердержавы! Но как это сказать людям, тому же Васе, тому же Михаилу Спису, да тому же мэру Славку Тарасовичу Ажипе?

Глава 13

На 7 ноября Джери наметил выезд в село Пески — это за двести километров от Прикордонного.

С вечера тихо падал мокрый снег, а к утру подул восточный ветер. Приморозило. Дорога стала как стекло. «Джип» даже на шипованной резине потерял устойчивость. Вася посоветовал отложить поездку. Но у Джери были свои планы, и он не собирался их ломать.

— Скажите ему, Григорьевич, что он долбо. б, — просил Вася доктора, пока они переносили в машину тяжелые термосы. (Измерительную аппаратуру американцы грузили сами.) — Хотя «джип» это «джип», — не отступал Вася. — Но кто поручится, что на скользкой дороге нас не шарахнут? Вас, Григорьевич, оплакивать не будут, потому что некому. А каково мне в мои молодые годы лежать в гробу? Я столько усилий затратил, чтоб прилично жениться. Жена, конечно, поплачет и опять выйдет замуж. Это ей просто — у нее квартира. Да и сама она, моя Люся, — огонь. Уже, представляете, потребовала, чтобы я ей сообразил ребенка. Для укрепления семьи. А у нее и так от каждого мужа по штуке. Я у нее третий.

О жене он мог говорить бесконечно, но то и дело возвращался к главному:

— Ну, ладно. С нами проще. Мы для них особи колониальные. А по ним же будет рыдать Америка. И лично в мой огород бросят камушек: вот, мол, один украинский дурак угробил троих американцев. Может, и про вас словечко вставят, дескать, за компанию с ними отдал богу душу врач-пенсионер, которого нужда заставила пойти на шабайку. Скажите, Григорьевич, этому долбо. у: стихия. Американцы хоть и не глупые, но не соображают, что стихия — это и есть наш истинный бог. И все мы под ним ползаем, как муравьи под колесами трактора.

Пространно рассуждая о похоронах, о семье, о стихии, Вася подводил к мысли, что сегодня 7 ноября, ему никуда ехать не хочется: а ведь ездил и в худшую погоду и не роптал.

— Никак у тебя, Вася, намечается праздник?

— Точно, Григорьевич! Этот день у меня нерабочий. Его отмечал еще мой прадед. Он мне рассказывал, как в семнадцатом, пока его товарищи штурмовали Зимний, он нашел винный погребок и на радостях не выползал оттуда трое суток. Сам он не выполз, его вынесли без винтовки и без документов. К тому же кто-то снял с него чоботы. Сел мой прадед в поезд и махнул на Украину добывать себе обувку, попал в Гуляй-поле. А там батько Махно собирает армию. Ну и прадед мой к нему пристроился. В ружейную мастерскую. Ремонтировал пулеметы. А когда разбили батька, ремонтировал пулеметы для Красной армии. В боях не участвовал, но глаз ему выбили. Кому-то что-то не так сказал. А вот дедушка и батя были вполне советские. Я тоже совок.

— То есть?

— Ну, советский, — уточнил Вася и удивленно посмотрел на врача черными цыганскими глазами. — Вас, Григорьевич, не замораживали случайно этак лет на сорок?

— С чего взял?

— С того, что вы о совках слышите впервые. Мои пацаны, ну дети моей Люси, тоже совковые. А старший, Серега, тот по ухватке вылитый майор Спис.

Оказывается, Вася близко знает Михаила Васильевича, племянника Анастасии Карповны. Беседуя с Васей, Иван Григорьевич окончательно укрепился в мысли, что первым человеком, кому он раскроется как разведчик, будет председатель Союза офицеров Михаил Спис. В городе он человек известный, и как у руководителя военной организации у него, несомненно, всюду есть своя агентура.

Разведчик один не работает. Он ищет себе помощников, а значит, раскрывает себя перед другими. А другие — даже коллеги — люди всякие, попадаются и предатели. Разве Конона Трофимовича Молодого не предал полковник Геленевский, разведчик тогда еще союзной нам Польши? Из-за предательства коварного поляка погибло в Англии целое звено нашей резидентуры. А здесь, если вовремя не обнаружить «тихое оружие», погибнет целая нация.

Подбирая себе помощников, разведчик выбирает свою судьбу. И Вася мог быть помощником, если бы… душа его не была нараспашку. В этот день, 7 ноября, он все-таки сорвал поездку.

Выехали поздно, в десятом часу. По-прежнему тихо падал мокрый снег, но уже в просветах туч проглядывало белесое небо. Вася рулил не по обычному маршруту — не по бульвару Незалежности, а по бульвару Симона Петлюры, через Заводской район, мимо потушенных мартенов, в сторону площади Днепровского Пролетариата.

— А почему не по Незалежности? — спросил Джери.

— Незалежность перекрыли омоновцы, — неприязненно ответил Вася.

Но и площадь Днепровского Пролетариата оказалась перекрытой. Увидев толпы празднично одетых людей, Джери по-русски выругался. Это у него хорошо получалось, даже без акцента. Вася приткнул «джип» к ограде украинско-итальянской фирмы «Петруччио и Мыкола».

— Не обижайсь, приятель, схожу на митинг, — сказал он американцу, как будто отлучался за сигаретами.

— Я вас увольняю! — крикнул ему вслед обескураженный американец: недочеловек опять показал свой норов.

Иван Григорьевич испытывал сложное чувство: он лишался перспективного помощника, и в то же время душа его ликовала: оказывается, и его земляки не такие уж безропотные. Он сделал вид, что удручен поступком шофера. Вася вернулся за рукавицами, весело сказал:

— Все равно, Григорьевич, раньше, чем через два часа, из города не выбраться. Так что отдыхайте, а я помитингую. Так что, как поется, роспрягайте, хлопци, кони…

И ушел митинговать.

По-прежнему падал тяжелый мокрый снег. С пустынных полей налетал шквалистый ветер. Красные знамена тянуло в небо, как пламя над кратером проснувшегося вулкана.

— Они скоро разойдутся, — заключил Джери и показал на мокрые комья снега, залеплявшие ветровое стекло. — Зима загонит их в пещеры. — И вдруг резко повернулся к врачу. Тот сидел в уголке салона, кутаясь в «аляску»: его знобило.

— Доктор, в вашей квартире тепло?

Иван Григорьевич ответил не сразу:

— Во-первых, Джери, у меня нет своей квартиры. Живу, как у нас говорят, на частной. У одного безработного инженера. У него в квартире холодно. За ночь так и не согрелся, — и замолк. — А во-вторых? Во-вторых, вы правильно подметили, большинство горожан живут по-пещерному, каждый согревает себя, как может. В город газ не поступает: большая задолженность. Пищу готовят на электроплитках.

— Ага! — обрадовался Джери. — Мы заставим Россию попридержать газ. Чтобы эти южные русские, или, как их, украинцы, были с нами сговорчивей.

Джери говорил по-английски, обращаясь к Лене и Вилли. До сих пор молчавший Вилли, глядя на толпы празднично одетых людей, отозвался:

— Рано не стали с нами дружить украинцы.

По интонации его голоса Иван Григорьевич определил: вряд ли он имел в виду шофера, ушедшего на митинг. Но все в салоне думали о его поступке.

— Кто его тебе рекомендовал, Джери? — спросил Вилли.

— Никто, — ответил тот. — Я его подобрал на улице. И не ошибся. У меня полная гарантия, что его к нам не подсунули.

— Кто?

— Служба безопасности.

Иван Григорьевич сидел с закрытыми глазами, показывал, что он ко всему безучастен. После озноба ему стало жарко. Простудился. «Ах, как не вовремя!»

Болтовня американцев не была случайной. Они всё проверяли, говорит ли врач по-английски. Будто ненароком затрагивали разные темы. Нелестно отзывались об Украине: если понимает, неужели не возмутится? Пусть промолчит. Но мимика лица должна была его выдать.

«Идиоты»…

Своим Отечеством Иван Григорьевич всегда считал не его частичку — Украину, а всю державу, всю Россию, как ее понимал дед, военврач Первой мировой, офицер, служивший в армии генерала Брусилова, как считал отец, военврач Великой Отечественной, спасавший от смерти танкистов комбрига Олега Лосика.

Для Ивана Григорьевича Родиной по-прежнему оставалась страна, привольно раскинувшаяся на двух континентах. Ее величие и могущество он особенно чувствовал, когда носил форму офицера армии США. В Пентагоне как ненавидели и боялись русского Ивана! Да ненавидят и сейчас, иначе не форсировали бы применение адского оружия. Все, что сулило им легкую и безопасную победу, они торопились привести в действие, лишь бы оно било по России.

Дед Ивана Григорьевича — Опанас Остапович — дожил до атомной бомбы. «А ведь там и японские головы соображали», — предположил он. Дед немного не угадал: там соображали и немецкие головы: атомная бомба готовилась, прежде всего, для Германии. Чтоб устрашить Россию.

Будь он жив сейчас, как возмутился бы, что против украинцев приготовлено более страшное оружие и более коварное. Но без самих украинцев оно не сработает. Как в России — без русских. Как в Китае — без китайцев.

«Человечество погибнет, потому что люди продаются». Это сказал не какой-то деятель мирового масштаба, а бывший коллега полковника Смита профессор Герберт Адамс, ведавший вопросами ведения психологической войны. Уволили профессора за его вольнодумство. И кто уволил? Господа сенаторы, те самые, которых он, профессор-психиатр, рекомендовал как пригодных для управления государством. Уже изгнанный из армии Альберт Адамс признавался Джону Смиту: «Когда имеешь дело с американской системой, не заглядывай вдаль, живи днем сегодняшним».

Но Джоном Смитом был полковник из другой системы, которая, как тогда ему казалось, была незыблемой.

И вот эта незыблемая система в одночасье рухнула. Но в мире все взаимосвязано. Катастрофа одной системы влечет за собой катастрофу другой. На их руинах, если не нарушится экология, появится третья. Такова логика цивилизации. В новой системе что-то найдет место от старой. А старое, худшее или лучшее, принесут с собой уцелевшие после катастрофы. Повезет человечеству, если это будут люди полноценные. Дебилов тот же неутомимо деятельный Джери хладнокровно умертвит. В этом Иван Григорьевич не сомневался. Он слушал болтовню, вроде засыпал и вроде просыпался.

— Выгони его, Джери. — Это голос Лени. Речь, видимо, шла о шофере.

— Нет, — отвечал Джери. — Он мне нужен как камертон. По нему я определяю степень возмущения «папуасов».

Потом, как сквозь вату, до слуха донесся голос Вилли:

— Прут и прут… Упрямые… Мой отец в этих местах воевал. Вешал бандитов…

«Вилли все-таки немец»… Иван Григорьевич то ли спал, то ли находился в забытьи, когда с митинга вернулся Вася, ощутил мягкий толчок в плечо:

— Григорьевич, да никак вы горите? Доктора в больницу!

Ничего другого Иван Григорьевич уже не помнил, последнее, что чувствовал: вокруг бушевало пламя и в груди не хватало воздуха.

Глава 14

Только к вечеру, в сумерки, Вася попал на квартиру к Забудским. Долго не открывали, но Вася нажимал и нажимал на кнопку звонка, пока не щелкнул замок. В дверях показался парень лет двадцати пяти, пьяный.

— Чего тебе? — спросил, покачиваясь.

Сначала Васе показалось, что он попал не туда: этого парня он видел впервые. Он знал Игоря, подростка, недавно взятого обратно из интерната. Присмотревшись, заметил сходство с Игорем: узкие скулы, белесые брови, глаза глубоко в глазницах. Никак Игоря брат? Иван Григорьевич как-то говорил, что у хозяев есть еще один сын, затерявшийся где-то на Севере. Получается, отыскался.

— Вы — сын Забудских?

— Я сам Забудский.

— Мне нужен Анатолий Зосимович.

— Он в больнице.

— Тогда Надежда Петровна…

— Зачем?

— У меня к ней записка. От квартиранта.

— Здесь нет никаких квартирантов! — выкрикнул парень. — Пошел ты… — Говорил он с трудом, но громко. В квартире, судя по голосам, доносившимся в прихожую, он был не один.

«Никак отмечают или годовщину революции, или возвращение блудного сына», — подумал Вася. Уйти ни с чем он не мог: его ждали в больнице.

— Мне надо кое-что взять.

— А ты, собственно, кто? — допытывался пьяный.

— Я товарищ вашего квартиранта.

Парень, хохотнув, крикнул в комнату:

— Робя, тут один хмырь. Что-то забыл…

Из комнаты послышался пьяный смех. На шум голосов из соседней квартиры вышел болезненного вида мужчина, по годам еще не пенсионер.

— Надежда Петровна у нас. Заходите.

Вася, увидев Надежду Петровну, всю зареванную, с кровоподтеками под глазами, остолбенел.

— Кто ж это вас?.. В честь праздника, что ли?

— Женечка… сынок… Мне еще ничего. А вот папочке… — И опять в слезы.

Вася передал записку. Ее содержание он знал. Иван Григорьевич просил взять из ящика стола пятьсот долларов, оставшихся после покупки одежды, и передать с Васей: в больнице нет лекарств, их покупают за наличные у медперсонала. Чаще всего выручают санитары, они достают бог знает где: ездят в Москву, но там нужна валюта — не рубли и, тем более, не карбованцы. В столице соседней державы, на Рижском рынке, по заверениям челноков, можно купить любые лекарства: их сбывают работники посольств и различных благотворительных организаций.

— Нет уже долларов, — с печалью в голосе произнесла Надежда Петровна. — Женечка их нашел…

— Отобрали бы…

— Отец попытался. Да Женечка сломал ему руку.

— А вас он, ваш Женечка, за что?..

— Хотела не дать вещички… Ивана Григорьевича. А Женечка их на барахолку…

— Когда ж он успел?

— Долго ли выкрасть?

Что это были за вещички, о них Иван Григорьевич никогда не упоминал. «Вряд ли что ценное»… — заключил Вася.

— Что ж он продал?

— Сумку… бритву… носочки…

Уже уходя от Забудских, Вася сообщил, в какой больнице лежит их квартирант. У больного двухсторонние воспаление легких, и если сегодня вечером, в худшем случае, ночью не достать лекарство (в долг уже давно медики никому не отпускают), придется Григорьевичу заказывать гроб.

Отчаявшись, Вася ринулся в «Экотерру», к своему шефу. Достучался. Открыли. Вломился в покои.

— Джери, выручай деда! Вот список лекарств. Найди. Только сегодня.

— Среди ночи? — удивился американец.

— Выручай! Не то дед сыграет в ящик.

Джери стоял посреди холла в ночной пижаме. Он еще не видел своего шофера в таком возбуждении: на митинг убежал и то был спокойней. Рядом торчал верзила-телохранитель, бывший омоновец Степан Журба. Он впустил Васю, потому что знал его. Знал он и врача Коваля, тот лечил его дочку, когда ее искусала собака.

— Все уже спят, — сказал Джери. — Утром позвоню в консульство…

— Звони сейчас, — настаивал Вася.

Джери усмехнулся: «Вот тебе и недочеловек!»

— Хорошо. Но с утра у нас выезд…

— О чем речь, пан начальник! Буду как огурчик. — Видя, что пан уже скоро согласится, Вася дружелюбно скороговоркой: — А дед, вы заметили, как он вас блюдет? Чтоб вы были живы и здоровы…

— Хорошо, — мягко повторил Джери.

Он звонил, и по тональности его голоса Вася понял: где-то там, в областном центре, в каком-то консульстве, есть нужное лекарство. Но консульство не рядом, не в Прикордонном. А дорога… как привык Вася выражаться: «Едешь, как по соплям». Утром была такая же, и он отказался ехать за двести километров, а до областного центра — дальше.

— Берите «джип». Но машину вернете в полной сохранности, — распорядился Джери.

— Само собой, — обрадовался Вася.

— Пан Джери, — вклинился в разговор Журба. — Одного его отпускать нельзя.

— Ненадежный?

— Надежный. Но как ночью без охраны? На первом же километре перестренут. Днем за любым транспортом охотятся, а тут, понимаете, «джип».

Вася понял, куда гнул Степан, подтвердил опасение:

— Оно, конечно, народ сердитый. У иного еще и паспорта нет, по малолетству, а он уже бандит. Но мы тоже не пальцем деланы.

Убеждать начальника долго не пришлось, да он и сам не однажды говаривал, что Украина скоро станет, как Чечня, бандитской республикой. «Джип» он предоставил охотно: если отнимут, будет о чем рассказывать дома, в далекой, спокойной Америке.

В областной центр отправились вдвоем: Вася и Степан. В эту ночь Джери рискнул остаться без личной охраны. Туда и обратно «джип» проскочил беспрепятственно. Всю дорогу автомат отдыхал на коленях у Степана. Занесенное снегом шоссе было пустынным. Даже гаишники и те попрятались. Так что грабителям не от кого было получать информацию. А «джип»… всякий уважающий себя грабитель о нем скажет: приличная добыча, тем паче, если она сама идет в руки.

В девять утра Вася вернулся в больницу. И каково же было его удивление, когда в палате, где лежал Иван Григорьевич, он застал майора Списа. Точно такая же упаковка, какую Вася привез с собой, лежала на тумбочке около больного.

— Опередили вы меня, Михаил Васильевич, — только и нашелся что сказать Вася.

— А, фирмач! — Это презрительное слово майор произнес по-доброму, с оттенком снисходительности. В городе многие работают в инофирмах. Обычно к этим гражданам горожане относятся с подозрением, так как те проходят тесты на лояльность. Для Васи американцы, видимо, сделали исключение: совок не меняет своих убеждений, как патриот не меняет родину.

Не удостоился презрительной клички и врач Коваль. Мало кто знал, что в «Экотерру» его устроил сам Славко Тарасович. По словам тетки, Ажипа не мог ему отказать: все-таки школьный товарищ, а школьных товарищей на склоне лет можно пересчитать по пальцам.

Вася держал в руках упаковку с ампулами, не зная, кому вручить. Хотелось отдать непосредственно больному. А больной с закрытыми глазами безучастно лежал под шерстяными одеялами: в палате было холодно, лицо его, как пересохший чернозем, серое, землистое. На бороде — тусклое серебро щетины.

— Как он?

— Все так же, — за майора ответила пожилая женщина в белом халате.

Вася узнал ее не сразу: да это же Анастасия Карповна, бессменный городской депутат! Ей он и вручил упаковку: от фирмы «Экотерра».

— Сколько отдали?

— Нисколько, — ответил Вася.

О долларах, которые сын Забудских украл и пропил, он говорить не стал: не стоило никого расстраивать, тем более, больного. Может быть, он не спит и все слышит. Вскоре явился главврач, смуглый, интеллигентного вида мужчина, страдающий одышкой. Он попросил всех удалиться, за исключением Анастасии Карповны.

— Голубушка, вы ему сейчас так нужны!

— Спасибо, Рувим Тулович.

О Васе словно забыли, и он поспешил в «Экотерру». После тяжелой бессонной ночи впереди была не менее тяжелая поездка в Никопольский район: американцы уже интересовались закрытым марганцевым рудником, служившим заводским полигоном для испытания броневой стали.

Логику американцев трудно было понять: на полигоне уже пять лет не гремели пушечные выстрелы — нечего было испытывать, так как завод не работал. Здесь остались полуразрушенные железобетонные плиты, на которых крепили броневую сталь, а в штольнях плескалась днепровская вода, коричневая от ржавчины. Так что интересоваться было нечем. Но американцы в упрямстве не уступают украинцам: видимо, в каждом из них есть примесь украинской крови.

Джери велел срочно готовиться к выезду. Впрочем, веление относилось к одному Васе. Аппаратура уже была погружена. Леня и Вилли были одеты по-зимнему: в меховых шапках, в дубленках, на ногах — высокие теплые ботинки, какие носят русские десантники.

В компании американцев Вася выглядел экзотично: в черной, как сажа, курточке на байковой подкладке, в клеенчатой кепчонке, из-под которой торчала красная тесемка, в резиновых сапогах.

Глядя на своего шофера, Джери сокрушенно качал головой: экипируй так американца — и он сляжет с воспалением легких. Васе — хоть бы что. Приходила на ум догадка: а не течет ли в нем хмельная половецкая кровь? Джери где-то вычитал, будучи слушателем военного колледжа, что американские индейцы берут свое родство от степных азиатов: вольнолюбивые до самопожертвования, презирают вероломство. В этих степях половцы под натиском пришельцев сравнительно быстро нашли себе смерть, за океаном их участь разделили индейцы. На их прародине наступила очередь исчезнуть их потомкам. Дело теперь за пришельцами.

Уже на выезде из города Джери спросил, как себя чувствует доктор.

— Жить будет, — бодро заверил Вася. — С таким лекарством да плюс желание выкарабкаться… Григорьевич сказал по секрету: мне, говорит, болеть никак нельзя. У нас как: если человек не закончил главное дело, смерть дает ему отсрочку.

Глава 15

Пять суток Иван Григорьевич находился между жизнью и смертью. За все свои шесть десятков лет он ни разу так серьезно не болел. Болел ангиной. Тогда зверски простыл в подмосковном осеннем лесу. В тот день он под руководством своего наставника майора Фонарева отрабатывал тему: оборудование тайников в лесисто-болотистой местности. Вымок до костей, а уже кончался октябрь, лужи были подернуты ледком. Возвращаться в Москву, в холодное общежитие, радости было мало.

Тогда выручил сам наставник. Он привез подопечного к своим родителям в Наро-Фоминск. Отец наставника немедленно приготовил баньку и соответствующие лекарства. В прошлом человек военный, сапер, он два года в Алжире снимал французские мины. Там арабы-берберы научили его лечить простуду горячим вином. Он вовремя дал лекарство непьющему курсанту, но ангины все-таки избежать не удалось.

Более чем через сорок лет Иван Григорьевич вспомнил Фонаревых и пожалел, что не побеспокоился о крепком горячем напитке.

Но воспаление легких — не ангина. Лечили американскими препаратами. Своих Украина уже не выпускала. Кто-то еще в начале перестройки распорядился ликвидировать фармацевтические заводы, так как в них якобы уже не было надобности — препараты в достаточном количестве поступали из Польши, Венгрии, Болгарии, Югославии. Поточные линии были демонтированы и проданы в Юго-Восточную Азию.

С тех пор прикордонцев выручает базар. Но он во все времена, а теперь особенно, следует правилу: не обманешь — не продашь. Была бы у тебя болезнь, а лекарство навяжут. Какое-то помогает, какое-то нейтральное, а какое-то вредит. Все зависит от продавца. Прикордонцы свой рынок изучили досконально: своих обманывать нельзя — побьют, а чужим продавец подсунет в лучшем случае нейтральное лекарство. Иван Григорьевич, как человек в городе новый, мог только пострадать.

Анастасия Карповна узнала от Михаила, что ее школьный товарищ в больнице, а Михаил от медсестры Люси, а медсестра Люся — от своего мужа Васи, шофера «Экотерры». Цепочка соучастия сработала в считанные часы.

Уже в полдень Анастасия Карповна была в кабинете мэра.

— С Ваней Ковалем — беда, — заговорила с порога.

— Попал в аварию?

— Воспаление легких.

— Будем лечить.

И он, всесильный мэр, действовал по требованию своей давно поседевшей, но все еще обаятельной школьной подруги. Тут же позвонил какому-то бизнесмену, а тот — еще кому-то.

— Кто поедет за лекарством?

— Далеко?

— В Харьков.

Она сразу же подумала о племяннике.

— Миша.

А Славко Тарасович словно в оправдание:

— Оно, конечно, можно и проводником… Но, сама понимаешь, теперь поезда часто грабят. Как в ту Гражданскую. Да и проводницы девчата ловкие: ампулы подменят запросто. Так что если пошлешь племянника, пусть он с собой захватит пару автоматчиков: на вооруженных вооруженные обычно нападать не рискуют.

Славко Тарасович сочинил записку, которую предстояло передать какому-то харьковскому коммерсанту, а Анастасии Карповне пообещал:

— Я загляну к Ване. Может быть, даже завтра.

Но заглянул лишь через неделю. Утром в больницу позвонили из мэрии: приезжает сам. Санитарки бегали, прихорашивали коридоры, палаты, столовую, процедурные, операционные. Особо убрали палату, где лежал Иван Григорьевич. Новыми одеялами застелили свободные койки. И когда в окно заглянуло солнце, стало так светло, что даже четко просматривались старые, подгнившие половицы.

Лет десять назад больничный комплекс был включен в план на реставрацию. К столетию больницы (ее построило земское общество — было такое в России) горисполком решил сделать прикордонцам подарок, и уже закупил в Германии медицинское оборудование. Но Москва объявила перестройку, и деньги на реконструкцию были отданы в новый коммерческий банк. Но год спустя деньги с процентами получил не горсовет, как мыслилось раньше, а два человека: тогдашний председатель исполкома товарищ Тутченко и первый секретарь горкома товарищ Мумукин, прозванные в городе Тутуня и Мумуня. По этому поводу прикордонцы язвили: «А денежки-то на больницу тутукнули». И добавляли: «И мумукнули». Вскоре новый коммерческий банк под названием «Добробут» лопнул, и главный банкир бывший зэк Юрко Жменя выехал в Польшу на постоянное жительство.

Не пожелали Прикордонного его бывшие отцы пан Тутуня и пан Мумуня. Они стали совладельцами «Почтового ящика № 13», где в застойные времена изготовлялись гранатометы. В свое время эти боссы спихнули Ажипу на ГОНО (городской отдел народного образования), а когда того же Ажипу Киев сделал наместником президента, опять подали ему руку дружбы.

На банкете в честь сорокалетия пана Тутуни Славко Тарасович произнес речь, которая стала знаменательной: «Кто в исторически переломный момент находится при власти, тот и получает все». Кто-то из присутствующих предложил тост: «Пусть будет больше переломных моментов!» Но за это пить не стали, зато охотно выпили за призыв: «Остановись, мгновенье!»

На том памятном банкете были только бизнесмены, почти все выпускники высших партийных и комсомольских школ. Исключение составили двое: известный на Украине рэкетир и предприниматель Витя Кувалда и приземистый, как гриб-боровик, банкир Гнат Потужний. Витя образование получил в зоне, диплом кандидата юридических наук приобрел уже выйдя на свободу. Гнат Потужний — владелец банка ИП — прилетел из Канады на свою историческую родину. В Канаде он закончил два класса коммерческого колледжа, и родители посчитали, что для работы на Украине этого образования вполне достаточно.

К больному Славко Тарасович явился не один. Его сопровождал главврач Рувим Тулович Паперный. Когда-то, в пору своей молодости, сразу же после мединститута, он попросился в глубинку, чтоб не быть заметным. Тогда у всех на слуху было бериевское дело о врачах-вредителях. А молодого врача направили в секретный город. Еще не приступив к работе, он был приглашен в Управление госбезопасности, и начальник отдела по борьбе со шпионами подполковник Ажипа вежливо предупредил: «Не так чикните (Рувим Тулович был хирургом), дочикивать будете на Колыме. А Колыма — не Палестина».

Уже на-нет сведена советская власть, а Рувим Тулович всегда помнит, как первую строку «талмуда», предупреждение кагэбиста, и чикает острым скальпелем только «так». Давно Тарас Онуфриевич на пенсии, уже второй президент на верхотуре, а страх перед КГБ так и остался, как остается бородавка на самом неподходящем месте: ее, бородавку, чикнешь не так — умрешь от заражения крови. Так что лучше постоянно бояться — целее будешь.

При новой, демократической власти, Рувим Тулович боялся Ажипу-младшего. На Ажипу-старшего раньше хоть была какая-то управа. Тот же горком партии. Рувим Тулович однажды был свидетелем разговора секретаря горкома уже не с начальником отдела, а с начальником Управления госбезопасности: «Тарас Онуфриевич, — говорил секретарь, — вы, пожалуйста, не сильно давите на Паперного. Специалист он отличный, лучшего и желать не надо. А то, чего хорошего, запросится в Израиль. А город наш, вы меня понимаете, оборонный». — «Паперный — невыездной», — отвечал ему начальник управления… Но все-таки главврача оставил в покое: не сделал его информатором.

Били такие разговоры… Все это в прошлом. Теперь другая жизнь, другое усердие, другие стимулы.

Что же касалось больного, Рувим Тулович знал его постольку-постольку. С ним встречался более сорока лет назад. В лицо не запомнил, но держал в памяти несколько фраз, которыми они тогда обменялись.

…Допризывники проходили медкомиссию. Встретив знакомую фамилию, спросил: «Кем вам доводится Григорий Антонович Коваль?» «Мой отец», — ответил допризывник. «Видимо, благодаря отцу у вас отменное здоровье, — сказал он допризывнику. — Из всех богатств здоровье — самое главное. Так что берегите его. Еще древние говорили: крепкое здоровье — первая слагаемая счастья. А коллеге, Григорию Антоновичу, мой привет».

В те годы отец Ивана Григорьевича работал в больнице Заводского района, лечил металлургов. Рувим Тулович был удивлен, когда узнал, что семья доктора Коваля, коренных жителей этих мест, бесследно исчезла. Ходили слухи, что доктор с супругой уехали в Сибирь, а сыновья — каждый вышел на свою орбиту. У всех она есть, своя орбита. Вот и орбита Коваля-младшего опять пересеклась с орбитой хирурга Паперного.

Сейчас Паперного интересовал посетитель — мэр города, нужный для больницы человек.

В больнице царит нищета: а вдруг мэрия подбросит денежку? О лекарствах уже не было и речи. Больному говорят прямо: хочешь вылечиться — раскошеливайся, не можешь — обращайся в бюро ритуальных услуг. Но если и там дать нечего — твой труп запечатают в полиэтиленовый пакет, и будешь ты, как в мавзолее: полиэтиленовый пакет не поддается тлену, в нем тебя отвезут в могильник — по документам он коммунальный, тебя положат рядом с такими же, как и ты, бедолагами, и вас прикопает бульдозер горкоммунхоза. Несостоятельные горожане свою траншею знают и называют ее, как при ящуре, скотомогильником.

Крематорий законсервирован, так как отключили газ. За газ Украина задолжала России многие миллионы долларов. Оказалось, дешевле вернуться к традиционному способу погребения. Запорожцы хоронили своих товарищей в степи, на просторе, ножами вырезая жирный чернозем. Сейчас обходились лопатой — это состоятельные, остальные предпочитали бульдозер: быстро и легко.

Уже на крыльце, встречая Славка Тарасовича, главврач напомнил:

— Больные голодают.

— Кормите лучше, — был мгновенный ответ.

— Было б на что…

— В бюджете города все предусмотрено.

— Да, но мы третий месяц без зарплаты.

— Отпустите больных, — предложил Славко Тарасович. — Нашли же выход в местной тюрьме: всех под амнистию — и на свободу.

— Да, но уголовники — народ здоровый.

— Вот и сделайте своих людей здоровыми. Понаблюдайте, как в России лечат своего президента: день-два — и он как огурчик. Учитесь сокращать сроки лечения.

— Шутите, пан мэр.

— Шучу, шучу, — добродушно отвечал Славко Тарасович. — А деньги скоро будут. — Наш президент ездит по дальнему забугорью. Просит кредиты. Так что Европа нам поможет. А это значит, кое-что перепадет и медицине.

— Это я читал, — скупо улыбнулся главврач. — Жить стало плохо.

— Вам, Рувим Тулович, всегда было плохо. И тогда… И вот, оказывается, теперь.

— Тогда было страшно. Зато сытно.

— А что ж вы не уехали?

— Старое дерево не пересаживают. Да и жена у меня украинка. Казацкого роду.

— Я тоже казацкого, — раздраженно сказал Славко Тарасович. — Да кровь у наших детей разная.

Рувим Тулович молча проглотил обиду. У самой палаты мэр спросил о самочувствии больного.

— Ему уже лучше, — ответил главврач.

— Смотрите, не вылечите — голову оторву.

«Батько был страшней», — только и подумал Рувим Тулович, услужливо открывая дверь палаты.

Увидев Ивана Григорьевича, обложенного теплыми одеялами, Славко Тарасович кивком головы поздоровался с Анастасией Карповной, а больного ласково упрекнул:

— Что ж ты, козаче, подводишь друзей? Заставляешь волноваться и меня и вот ее, — опять кивком головы в сторону Анастасии Карповны.

— Извиняюсь…

— Ладно уж… Все тут будем.

Разговор игривый, но Анастасия Карповна, как никто другой, знала Ажипу. Визит неслучайный. Мог не приехать и сегодня, сослаться на занятость: начальство всегда занято, даже если оно ничего не делает. Мэру что-то было нужно.

— Сколько, Ваня, на тебе одеяльцев? — продолжал он в игривом тоне.

— Так отапливают, — кольнула Анастасия Карповна.

— Зимой будет хуже, — пообещал мэр. — Но местная власть тут ни при чем. Какой-то дурак по указанию Москвы все котельни города перевел на газ. А за газ, увы, наш великий сосед требует мани-мани. Хотя по старой дружбе мог бы…

— А что вы можете великому соседу? — опять кольнула Анастасия Карповна.

— Валюту.

— Которой у вас нет?

— Дадут.

— Догонят и добавят?

— Смейся, паяц… — отшутился мэр. — Наш президент — об этом я уже толковал только что Рувиму Туловичу, — сейчас в Европе. Доллары собирает. Он, если хотите знать, это украинский Иван Калита.

— Но Калита собирал без отдачи, — заметила Анастасия Карповна.

Славко Тарасович озорно прищурился, его маленькие азиатские глазки на широком лице таили неожиданность.

— А может, наш президент поступит, как Садат с Россией?

— А чем Садат кончил?

С трудом Славко Тарасович переносил колкости женщины, которую в молодости любил, да, собственно, и сейчас при каждой встрече испытывает душевный трепет. Первая любовь, она ведь как тавро — в сердце до конца дней.

О том, что Славко Тарасович ее любил, Анастасия Карповна знала прекрасно. Будучи слушателем ВКШ, засыпал ее письмами. Но она любила другого, и этот другой сейчас опять был рядом, вырвавшийся из объятий смерти. Точнее, не он сам, а его вырвали. И что удивительно, спасали его и те, кто был вовсе не заинтересован в том, чтобы аборигены жили и процветали. Специально для доктора Коваля проявил старание главный советник фирмы «Экотерра» мистер Джери.

Вася доложил Ивану Григорьевичу, как он добывал лекарство. «Я о Джери был худшего мнения», — признался он.

Выслушивая одиссею шофера, Иван Григорьевич вдруг вспомнил покойного Аллена Даллеса, директора ЦРУ, начинавшего тайную войну на поражение Советского Союза: «Мы найдем своих помощников в самой России»… — пообещал он конгрессу. Его парни обещание выполнили. Может быть, в докторе Ковале они надеются найти своего помощника? К России у них самый большой интерес. Но эта страна ни к кому не пойдет с повинной.

Так рассуждал Иван Григорьевич. Он трезво оценивал вою нынешнюю страну. Она как человек. А человек избитый до смерти — еще не мертвый, а не мертвые имеют свойство подниматься на ноги.

«Двадцать первый век — век Америки» — при каждом удобном случае напоминал своему зятю тесть-сенатор. А вот для сынов офицера армии США Джона Смита эти слова воспринимались как наркотик, противодействовать которым разведчик Коваль не мог.

Не безучастна была и Мэри. Как она радовалась, что ее дети по целеустремленности так похожи на отца! Эдвард закончил военный колледж, затем католический университет, стал капелланом. В обычной жизни это священник. Не надень он погоны офицера, имел бы свой приход. А так с утра до ночи в полку, с солдатами. Даже убийцы и садисты, не успев смыть с себя чужую кровь (его полк высаживался в Сомали), спешили к молодому капеллану за отпущением грехов.

И он отпускал, прощал от имени Бога, как добрые родители прощают своим детям их невинные проказы.

В полку Эдуард Смит был не единственным священником. Кроме него, католика, был еще капеллан-протестант и капеллан-раввин. Между капелланами разных конфессий всегда существовала глухая вражда. Капелланы не столько увлекались мессами, столько доносами друг на друга. В этом промысле особым изяществом отличался раввин. Он стал было доносить и на Эдварда, но вмешался один могущественный сенатор и нечистоплотного капеллана перевели подальше от цивилизации — на островную базу в Тихом океане.

К Эдварду офицеры полка относились сдержанно, соблюдали дистанцию, так как узнали, чей он внук (об отце-полковнике им было известно меньше всего), а вот солдаты не скрывали своей привязанности. Эдвард обладал гибким умом и горячей сердечностью.

Мать радовалась, что ее старший сын нашел свое истинное призвание, значит, сделает карьеру. Но не радовался отец, понимая, что если Эдвард возьмет в голову, что двадцать первый век — век Америки, то не Джон Смит, а Иван Коваль потеряет сына.

Некоторое успокоение вносил младший. Он избрал, хотя и не без помощи деда, стезю бизнесмена. Бизнес у него пойдет потому, что он не зациклился на политике. По заверению деда, он с деньгами обращается о'кэй. Дай бог каждому в свои двадцать пять лет…

Здесь, в больнице Прикордонного, он почти неотступно думал о своей семье: ребят почему-то часто представлял подростками, беззащитными в той среде, где надо обязательно обладать острым умом и не менее острыми зубами. С болью и виноватостью вспоминал Мэри. Было бы у нее крепкое сердце — выдержала бы удар. Будь она жива и окажись на месте Насти, сейчас так бы заботливо и нежно ухаживала бы за ним, брошенным на больничную койку.

Словно в забытьи лежал Иван Григорьевич в холодной палате, испытывал непривычную слабость, даже трудно было веки размежить.

— Ваня, мы тебя поставим на ноги, — начальственным баском изрекал мэр. Его слова относились больше к присутствующим, чем к больному. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Вот и добренько. — Славко Тарасович тряхнул мясистым подбородком и к присутствующим: — Прошу оставить нас одних.

Анастасия Карповна взяла свою сумочку, лежавшую на подоконнике, с подбадриващей улыбкой посмотрела на больного и, как маленькому, помахала рукой:

— Выздоравливай.

Вслед ей Славко Тарасович:

— Подожди меня у Рувима Туловича. Я тебя отвезу домой.

— Спасибо. — И ушла. Вместе с ней вышел из палаты главврач.

Оставшись одни, Славко Тарасович подсел к больному на койку, взял его руку.

— Извини, Ваня, что так получилось. Это я настоял, чтобы ты был врачом на выезд. Дескать, пенсия у него украинская, если не будет подрабатывать, скоро отдаст концы. Но мне нужен был твой опытный глаз. Надеюсь, ты сообразил, что у нас этим янки нужно? Может, атлас им до балды?

Иван Григорьевич усмехнулся: «А Славко-то не совсем дурак». Прошептал:

— Может, и до балды.

Он хотел отмолчаться, но мэр настаивал узнать, почему американцы интересуются приднепровскими карьерами.

— Никак собираются их покупать?

— Если и купят, — шепотом говорил Иван Григорьевич, — то разве что для захоронения своих радиоактивных отходов.

— Не хватало нам еще одного Чернобыля.

Славко Тарасович в раздумьи покусывал губы. Его тщательно выбритые щеки подрагивали.

— Наши точки зрения совпали, — сказал он.

— А что толку?

— Толк, Ваня, есть… Мы их терпим, пока они суют нам за пазуху доллары. А потом — мы их под зад коленкой. Как немцев.

Иван Григорьевич напомнил:

— Тогда, Славко, у нас коленка была другая. Крепкая.

— А теперь что — хилая?

— Примерно, как у двенадцатилетней… — И замолк.

— Договаривай. Ты же всегда был умным. Хочешь сказать, как у двенадцатилетней проститутки?

— Зачем так грубо?

— Затем, Ваня… В тот вечер, когда ты у меня был, как-то у тебя вырвалось, что мы продаемся… Как проститутки… Я тогда распространяться не стал. При гостях наших. А наедине скажу, да, продаемся. Понимаешь, и не хотел бы взять, но должность заставляет: всегда мысль гложет, что ты тут временный, а раз временный, бери, пока дают. И берешь. После иного гада руки хочется вымыть керосином. Он же, подлюка, только что из тюряги, а уже сует «зелененькие». Армяшку помнишь, что у меня банился?

— Как же… Посланец Кавказа.

— «Кавказа»… Послал его немец из Международного валютного. Этому немцу уже мало двадцати процентов патронного. Вот армяшка будто для себя хочет выкупить весь патронный.

— А капитала у него хватит?

— Хватило же у какого-то грузина выкупить контрольный пакет «Уралмаша»?

— Но в России, насколько я понимаю, не продажа, а раздача.

— Согласен, — сказал Славко Тарасович. — У армяшки я не допытывался, откуда у него такие бабки. Тут и ежу понятно. Но патронный, слава богу, дает нам валюту. Благодаря тому, что кругом воюют, мы держимся на плаву.

— Значит, завод не продадите?

— Что ты, Ваня! Только намекну — да меня же через час подвесят за одно место. Патронный нам пригодится для внутреннего пользования. Как выйдет закон о купле-продажи земли, неважно кому, у нас тоже начнут стрелять.

— Друг в друга?

— А что остается? Ты же, Ваня, мудрые книги читаешь. Знаешь, что частная собственность генерирует насилие. Мой батько до сих пор утверждает так: частная собственность — первопричина социального зла, кто сегодня за нее хватается, того уже завтра нужно расстреливать, иначе он послезавтра превратится в зверя.

— И ты с батьком согласен?

От прямого ответа Славко Тарасович увиливать не стал.

— С точки зрения господа бога, — сказал он, — батько мой прав. Богу ничего не надо. Он питается исключительно духовной пищей. Но лично мне, как и миллионам других подобных особей, жить хочется в свое удовольствие. А это возможно, когда ты владелец чего-то весомого. Самое весомое в нашей быстротечной жизни — частная собственность. С ней ты можешь и от грабителя отбиться, и кого-то ограбить. Так что для нас патронный — манна небесная от советской эпохи. Понимаешь, Ваня, предприниматель окреп. Своего за здорово живешь не отдаст. Это не двадцать девятый год. И на верхотуре свои ребята. К тому же почти в любой городишко вкраплены инофирмы. А их рано или поздно предстоит заслонять, говоря высоким слогом, от ярости народной. На всех восставших плебеев у американцев просто войск не хватит, даже если они двинут армии бывшего соцлагеря. Вот они и станут обращаться к нашему окрепшему частному собственнику.

«А мэр не такой уж наивный», — подумал Иван Григорьевич, а вслух произнес:

— А если не станут?

— Хочешь, Ваня, сказать, что у них поблизости уже есть свои хлопцы? Скучают во Львове или еще где?

— Может, и в Прикордонном.

Давая на каждый прямой вопрос прямой ответ, Иван Григорьевич снова терзался мыслью, а не признаться ли ему, что надо искать за фасадом той же «Экотерры»?

Не рискнул. Не признался. Сомнение взяло верх: Славко хоть и школьный товарищ, но он мэр, не исключено, что кормится со столов тех же инофирм. А в природе как: кто кормит, тому и служат.

На прощание Славко Тарасович пообещал:

— Я тебе поставлю телевизор. Сегодня же.

Перед вечером, уже в сумерки, двое дюжих парней внесли в палату большую картонную коробку, вынули из нее новехенький «сони», настроили экран. Киев транслировал фестиваль дружбы. Хлопцы и девчата в украинских национальных костюмах отплясывали «гопака». Вспомнилось недавнее. Анатолий Зосимович, сидя у «ящика», — тогда тоже была передача из Киева и тоже плясали, — вдруг ругнулся матом (с тех пор, как его, лауреата Ленинской премии, сделали безработным, он перешел на мат): — Чем хреновей жизнь, тем усердней пляшут, — сказал озлобленно и переключился на другой канал.

Иван Григорьевич был доволен подарком. Он смотрел все, что показывали. Смотрел и радовался, как в тесной и сырой камере радуется узник крохотному окошку.

Глава 16

Зима в Приднепровье заявила о себе несокрушимым гололедом. Над городом уже давно не висели заводские дымы и потому крыши домов, промытые осенними дождями, отсвечивали белым хрусталем.

Несмотря на тучность, Славко Тарасович довольно ловко вел свою новую на шипованной резине БМВ — подарок немецкой фирмы «УСК» («Украинская сталь Круппа»). Рядом сидела Анастасия Карповна. Он ее подобрал по дороге: шла на роботу в ЗАГС. До ЗАГСа она многие годы возглавляла городской отдел народного образования, но в связи с августовским переворотом в Москве ее вежливо попросили уйти и по настоянию Славка Тарасовича, который приходил на ее место, опытного педагога перевели на ЗАГС.

Вскоре Славко Тарасович вернулся в кресло руководителя города, но уже в качестве наместника президента. Анастасия Карповна осталась на ЗАГСе. ГОНО возглавил пан Багнюк, гражданин Канады. Следом за ним прибыли контейнеры с учебниками, написанными и отпечатанными в Торонто. Директорами школ стали соратники Багнюка, посланцы украинской диаспоры.

С приходом Багнюка на ГОНО русские школы были упразднены. Кто не желал учиться по-украински, вольны были заниматься чем угодно до получения паспорта. Но паспортов тоже не выдавали, так как советские бланки закончились, а на украинские национальные не было денег, чтоб отпечатать. Желающие иметь на руках паспорт нелегально посещали Польшу, и поляки, за валюту, разумеется, делали их полноправными гражданами Украины или же России — кто как желал.

Большинство горожан — русские, но с приездом в Прикордонный пана Багнюка их дети изучали все предметы, включая математику и физику, только по-украински. «Лучшие ученики, — утешал родителей пан Багнюк, — уедут в Канаду. Там со знанием украинской мовы они найдут себе работу». Те родители, которые пытались протестовать, были предупреждены: их дети вообще не будут учиться. Более решительные пытались возвращаться на родину своих предков — в Россию, но и там специалисты оборонки тоже не были нужны.

Не отрывая взгляда от убийственной дороги, Славко Тарасович расспрашивал подругу, как она себя чувствует на конторском поприще.

— Люди ко всему привыкают, — с грустью в голосе отвечала Анастасия Карповна. — Ко всему. Только не к трагедии.

— ЗАГС, милая, это еще не трагедия, — успокоительно заверял мэр. — Работа тихая, спокойная.

— Посидел бы ты, Славко, на моем месте. На восемь смертей регистрирую одно рождение. Пять разводов на одну женитьбу. Так что по чьей-то злой воле мы всем скопом вымираем.

— При чем тут злая воля! — возразил мэр. — Просто нам уже не до любви к ближнему. Я тебе добавлю криминальную статистику. Еще год назад регистрировали одно убийство в сутки, теперь — четыре. Кругом пьянь, наркоманы.

— И это говорит мэр! — не умолчала Анастасия Карповна. — Я удивляюсь, Славко, как тебя еще не убили?

Славко Тарасович весело хохотнул:

— Меня, Настенька, убивать нельзя. Я всем нужен. И тебе вот пригодился.

— Ване, — уточнила она. — У кого же цыганить лекарство, как не у мэра?

— Ага! — выдохнул Славко Тарасович. — С поганой овцы хоть шерсти клок. Верно?

— Нет, Славко, не верно. В тебе еще что-то осталось от нашей молодости.

По смуглому лицу школьной подруги словно скользнул солнечный зайчик.

— А ты знаешь, Славко, за тебя я было чуть не вышла замуж. Ну, когда ты мне предложил. Да что-то удержало.

— А жаль, — сказал Славко Тарасович. — Теперь я не ездил бы по психушкам.

— Не сам ли виноват, что твоя жена туда попала?

— Не сам. Если бы моя старшая дочка, Христя, не выскочила за негра. Вот супруженция на черных и помешалась. Она, как ты знаешь, патриотка, казачка. Всюду ей мерещатся чернокожие хлопци. А тут еще новая песня, как из Африки до бабуси приехали внуки, дети сыночка, женатого на негритоске. И теперь «бигають по хати чорни те губати». И меня при каждом моем посещении спрашивает, почему я до сих пор не черный.

— И как ты ей отвечаешь?

— Успокаиваю. Говорю: будет на это указ президента, поменяю кожу.

Славко Тарасович опять хохотнул. Всякий раз, когда он хохмит, он похохатывает.

— Славко, а не поменять ли тебе сердце?

Вопрос Анастасии Карповны был неожиданный. Мэр насупился.

— Ты мое сердце не пинай. Когда-то оно принадлежало тебе. Да Иван Коваль встал мне поперек дороги. Кстати, откуда он взялся?

— Ты сам его спроси.

— Спрашивал. Вешал мне на уши какую-то лапшу… Но все-таки откуда он?

Анастасия Карповна наклонилась вперед, пытаясь заглянуть в заплывшие жиром глаза своего тучного школьного товарища.

— А что ваша служба? Какие у нее соображения?

— Наша служба в великом сомнении.

— Он врач, насколько я понижаю. Плавал по морям-океанам.

— Врач-то он врач. Да где плавал? Помимо нас контрразведкой занимаются инофирмы. Принимаемых к себе аборигенов просеивают через свое сито.

— И что — просеяли?

— Что… У них подозрение, что этот врач из московской Федеральной службы.

— Ты это мне зачем?

— Затем, Настенька… Они могут ему подсунуть таблетку. Они ее в шутку называют «Смерть русскому пенсионеру». Хотя, как я убедился, они радуются, что у нас так много пенсионеров. А таблетки идут в пакете гуманитарной помощи.

Анастасия Карповна насторожилась:

— Ну-ну, досказывай.

Славко Тарасович с брезгливой гримасой пожевал губами, точно ему подсовывали пакость, сплюнул.

— Все у них, милая, просто, — говорил он, как о чем-то будничном, не представляющем интереса. — Таблетки подают с лекарством, а лекарства пакуют за бугром.

— И что ты предлагаешь?

— Что… Если у тебя с Ваней отношения по-прежнему сердечные, скажи ему, так, мол, и так… Если он действительно из московской Федеральной, лучше будет, если он исчезнет.

— Что ты мне все «если» да «если»? Куда ему исчезать? Он домой вернулся. На свою родину.

Славко Тарасович взмолился:

— Настенька! Бросай пропагандистские замашки. Я бы мог смолчать. Но не хочу брать грех на душу. Мне Иван не враг. Мне он пакостей не делал… Ну, так как?

— Поговорю.

— Не опоздал.

— А как же квартира? Ты ему обещал через фирму…

— Обещал. Но сейчас ему нельзя одному. Его убьют.

— Тогда зачем вы, городская власть?

— «Мы…» Инофирмы убирают людей по своему усмотрению. Нас не спрашивают. А он, понимаешь, загадочный. Для всех. Это заметил даже его шеф некто Джери. Ты его видела. На «джипе» мотается. Числится сотрудником «Экотерры». Между прочим, у нас этих сотрудников как собак нерезаных. И все подгоняют нас с конверсией.

Анастасия Карповна слушала, затаив дыхание. Белый пуховый платок съехал ей на плечи. Она разволновалась: в серьезных делах Славко не трепался. Не заметила, как БМВ подрулил к ЗАГСу.

— Настенька, — Славко Тарасович нежно положил свою пухлую пятерню на ее тонкие пальцы, — я тебе ничего не говорил, а ты ничего от меня не слышала.

— Конечно, ты не говорил, а я не слышала. — Она улыбчиво кивнула, покидая машину.

Сзади притормозила точно такая же голубого цвета БМВ. Догадаться было нетрудно: охрана. От услышанного Анастасию Карповну била дрожь.

Глава 17

Весь день сияло солнце. И в палате, благо окна выходили на юг, стало немного теплее. А за окнами свистел северный ветер, сухой и жгучий, навевал уныние.

Больные, заходившие из других палат погреться, а заодно и посмотреть телевизор, говорили, что раньше было проще судить о погоде, передадут, что в Москве похолодало — сутки спустя похолодает в Приднепровье.

— Это было раньше, — уточняли знающие. — Теперь все по-иному: в Москве уже вчера похолодало, а в Приднепровье похолодает лишь завтра.

— Климат меняется? — спрашивал Иван Григорьевич.

— Во даете! — хохотали знающие и сами отвечали: — Перед Харьковом таможню поставили.

До такого объяснения даже он, профессор, додуматься не мог. А доходяги-больные, в недавнем прошлом токари да программисты, установили свою причину. Они приходили сюда, развлекали больного всякими байками и, как фанатично верующие упоминают имя господа бога, так при каждом удобном случае упоминали имя профессора Гурина: «Вот человьяга! Без таких, как он, заглохнет цивилизация».

О Льве Георгиевиче Гурине Иван Григорьевич и здесь уже был наслышан. Анатолий Зосимович, например, причислял его к гениям. Конечно, не каждому профессору, даже академику, удается превращать содержимое выгребных ям в источник рабоче-крестьянского кайфа.

Слушая разговоры близких ему по духу людей, Иван Григорьевич забывал о собственных болячках. Изнурительная боль под ребрами исчезла, но температура еще держалась на отметке тридцать семь. Как врач, он понимал, что сбивать ее не стоит. Крепкий организм переборет. Главное, появился аппетит, а это уже первый признак выздоровления.

К телевизору наведывался каждый, кто мог передвигаться. Гости палаты любую фразу диктора ехидно обсуждали. Пожилые с умилением вспоминали старое время, крыли матом новую власть. С ними не во всем соглашались люди помоложе, запальчиво спорили молодые, одобряли, в частности, закрытие тюрем и отмену смертной казни. В это отделение все они попали с воспалением легких. Многие застудились по пьянке. Виновницей своего недуга называли раннюю зиму и холодную землю. Уже на следующий день, как был установлен телевизор, в палате побывало человек двадцать. К вечеру оказалось, что исчезло полотенце, пропали тапочки и тарелка, на которую Анастасия Карповна выкладывала яблоки и виноград. Санитарка Глаша, еще не старая, но уже с морщинистым лицом, к вечеру обычно пьяненькая, отчитывала Ивана Григорьевича за излишнюю доверчивость:

— Вы культурный человек, голова как одуванник, а жить не умеете. Не научились. С нашим народом так нельзя: заходите, смотрите. Тапочки ваши уже наверняка пропили. Они же новые! А у нас тут алкаш на алкаше. Дома жрать им нечего, вот они и прут в стационар. Чтоб жрать на халяву…

В больнице Прикордонного Иван Григорьевич сделал для себя потрясающее открытие: он, оказывается, знает свой народ, но не знает своих людей.

— Относительно тапочек вы, Глаша, пожалуй, правы, — соглашался он, улыбаясь. — Тапочки на бутылку потянут. А зачем сперли полотенце?

— Посетители наведываются, — просвещала его санитарка. — Любовница или, в худшем случае, жена. А полотенце как-никак презент: от зайчика.

— Выходит, я — зайчик?

— Вы — ослик, Иван Григорьевич. Всем верите, со всеми добренький. Вам Карповна принесла яблочки, а вы их роздали.

— Просили же…

— А кто в бывшем Союзе не просит? А вы бы им вежливо, по-культурному: на хрен нищих, бог подаст… Не люди, а шакалы. На той неделе в пятой палате профессор умер, ну, этот, который по лазерному лучу снаряды пускает. Умер ночью. Мы его, не раздевая, простынкой накрыли. Чтоб рано утречком в морг. Утречком снимаю простынку, а покойничек — в чем мать родила. А я помню, на нем было шелковое бельишко. Профессор вошек боялся. У нас больница хоть и образцовая, а вошек несут.

— И вывести нельзя?

— Можно. Только сначала надо людей от тоски избавить. Где тоска, там и вошка… Так что не вздумайте тосковать, — сказала назидательно и пьяненько подмигнула.

— Не буду, — пообещал Иван Григорьевич.

Пока беседовали, женщину совсем развезло. Больной пообещал не тосковать, но чувствовал: если вскорости не покинет постылую палату, не исключено, что и он обзаведется кровососущими.

Больница, конечно, не госпиталь — не советский и, тем более, не американский, но все-таки и не квартира Забудских. Там сейчас, по свидетельству Надежды Петровны (она недавно наведывалась), стал сущим адом родной сын. Еще недавно она его разыскивала по всему Северу. Теперь он им устроил жизнь, что мать запросилась в петлю.

О своем пристанище Иван Григорьевич рассуждал философски: какая разница, где квартировать: у Забудских или в горбольнице: там выкрали доллары, здесь — тапочки. Жалел о тарелке. Тарелка, видимо, из сервиза. Будь он в Америке, при своих деньгах, купил бы взамен тарелки — целую гору посуды. Глядя в заиндевевшее окно, он мыслями перескакивал с одного предмета на другой, но подспудно угнетало: куда же выбраться на жительство? Посетители мешали думать. Спасибо Глаше, ближе к ночи она бесцеремонно вытолкала из палаты засидевшихся непрошеных гостей, не желавших отрываться от телеэкрана, пока Киев не пропел «Ще не вмерла Украина»…

Это значит, в Киеве — полночь, в Москве — час ночи, а в Вашингтоне — вчерашний день.

В Прикордонном растекалась по улицам синяя темень. Сквозь оконные стекла, не покрытые изморозью, в палату смотрели высокие звезды, точно такие же, как над Америкой. Но там, за опасной работой, он их почти не замечал. Там он дорожил каждой минутой.

К ночи его опять знобило. С горечью он приходил к выводу: в такой больнице не выздоравливают. Здесь хорошие врачи, тот же Рувим Тулович. Хорошие санитары, та же вечно пьяненькая Глаша. Но лекарства, купленные где попало, могли только продлить агонию.

И все-таки больные, попадая в эту больницу, надеялись на всемогущество Рувима Туловича: если не он, то кто же? Ему доверяли уже потому, что он в это смутное время не покинул Прикордонного и не перебрался под ливанские кедры, где, как пенсионер, имел бы полсотни шекелей в месяц — по украинским меркам это огромная сумма.

В очередной раз, зайдя в палату и оседлав табуретку, на которой любит сидеть Анастасия Карповна, Рувим Тулович стал рассказывать о себе, и как-то само собой получилось, что он коснулся сугубо личного: почему не уехал.

— По этому поводу, коллега, есть старый еврейский анекдот, — сказал он, глядя на собеседника из-под мохнатых бровей большими и черными, как обугленное дерево, глазами. — Однажды сын-червяк спросил отца: «Хорошо ли жить в яблоке?» «Хорошо», — ответил отец. «А в груше?» — продолжал спрашивать сын. — «А в груше — еще лучше. Груша намного вкусней». — «А почему же мы живем в дерьме? Почему бы нам не перебраться хотя бы в яблоко?» Отец-червяк долго молчал, раздумывая, ответил: «Есть, сынок, такое понятие — родина».

Выслушав старого еврея, Иван Григорьевич еле заметно кивнул:

— Понял.

Тот ему — неожиданный вопрос:

— А коль поняли, коллега, поинтересуюсь и я, в свою очередь. И стоило вам выползать из яблока, более того, из груши, в нашу клоаку?

Прямо отвечать не было смысла, но был резон спрашивать и спрашивать, убеждая себя, что в этом городе есть кто угодно, но нет равнодушных к общей беде.

— А кто сотворил эту клоаку? Не пожиратели груш? Сколько затрачено долларов, чтоб организовать хаос?

И вновь на Ивана Григорьевича, словно из глубины веков, пристально взглянули библейские глаза.

— Сумму не назову, — сказал Рувим Тулович, — но затраты на разрушение Союза они начали с конца сороковых, когда навязывали нам план Маршалла. Потом наши правители, насколько мне известно, сами за него ухватились.

— А зачем?

— Вопрос не ко мне, — уточнил Рувим Тулович и продолжил свою мысль: — Взамен на манну небесную эти же правители отняли у молодежи ее идеалы. А человек без идеалов уже не человек, всего лишь потребитель. Вот вам и ответ, почему супердержава капитулировала без единого выстрела…

Все это было похоже на истину. К тому же ее высказывал человек с библейскими глазами. Но Иван Григорьевич с ним не хотел согласиться уже потому, что даже при самых щедрых посулах идеалы отнять невозможно: они живут и умирают вместе с поколением.

Иван Григорьевич слушал несомненно мудрого собеседника, а видел, как наяву, знакомых по Вашингтону сенаторов, жаждущих превратить тех же славян в послушное стадо. О том, что в Прикордонном оскотение уже началось, говорил человек, не склонный радоваться случившемуся.

В его следующее посещение Иван Григорьевич полюбопытствовал:

— Рувим Тулович, а почему вы утверждаете, что я — из яблока?

И опять на украинца Коваля взглянули темные на этот раз, как спелые маслины, глаза.

— Манеры, коллега, манеры, — ответил он с отцовской мягкостью. — Да и цифру семь вы пишете по-американски — без черточки.

— Но вы же в Америке никогда не были?

— Не был. Зато у меня там полно родственников, моя родня распалась на два клана: тель-авивский и чикагский. Представители обоих зачастили в Прикордонннй. Ждут не дождутся указа, когда можно будет купить приличное предприятие.

— Какое же?

— В частности, патронный завод.

«И евреи помешались на патронах», — подумал Иван Григорьевич, а вслух произнес:

— А вам не кажется, что местный патронный, я так понимаю, вы о нем упомнили, приберут к рукам наши друзья-кавказцы?

— И прекрасно! С кавказцами, коллега, мои родственники всегда договорятся. Кавцазцы — люди торговые, продадут все, исключая, конечно, собственных детей. В отличие от некоторых украинцев. Извините за прямоту.

— А что — украинцы продают детей?

— К глубочайшему сожалению, — тяжело вздохнул собеседник. — Сегодня украинки, как при Оттоманской империи, заполонили аравийские гаремы. Потому в Прикордонном первые миллионеры — сутенеры. Чуть ли не каждый день к нам привозят девочек на медосмотр.

— И вы выдаете им документы?

— А что остается? Правительство в дела медицины не вмешивается, а значит, не финансирует. И ваш друг, извините за откровенность, только руками разводит: нэма грошэй. Но больница, как видите, еще дышит. Вы спросите: а откуда же деньги? Отвечаю: кошелек сутенеров и есть главная статья нашего существования.

— Что же получается? Украинок посылают в гаремы сутенеры?

— Посылает нищета, — уточнил Рувим Тулович. — А кто у нас нищий? Кто вчера стоял за станком, вытачивал детали для межконтинентальных баллистических…

Слушая страшные откровения, Иван Григорьевич размышлял, примеряя свою пока еще глубокую тайну к этому человеку: «Может, ему открыться?» Он размышлял, но еще не сделал и шага. Чувство осторожности опять взяло верх.

В бурном потоке событий Иван Григорьевич был похож на пловца, которого несет мутный поток, и он, пловец, никак не может ухватиться хотя бы за прибрежные коренья, чтоб выбраться на сушу. И вдруг над стремительным мутным потоком он увидел спасительный корень.

Этим «вдруг» стала телепередача. Уже перед сном Иван Григорьевич включил телевизор, молодая смазливая дикторша звонким голосом объявила:

— Продолжаем библейские чтения. Сегодня у нас в гостях проповедник американской эвангелической церкви наш большой друг пастор доктор Смит.

И вот он, в черной мантии, крупным планом.

— Эдвард?!

Ошарашенный внезапностью, Иван Григорьевич чуть было не задохнулся. Спустя шесть лет он вновь увидел своего старшего сына. А в голове несуразное: «Почему эвангелической? Он же капеллан-католик?..»

Глава 18

После встречи со Славком Тарасовичем Анастасия Карповна так разволновалась, что работа у нее валилась из рук. Нужно было что-то предпринимать. А что?

Над Иваном Григорьевичем сгущались тучи. Их, как ни странно, первым заметил Ажипа: он, видимо, обладал какой-то ему только доступной информацией. Угрозу он не мог почувствовать, для этого надо иметь тонкую кожу. Но угрозу для жизни Ивана Григорьевича почувствовала Анастасия Карповна. Для нее Иван возник из небытия и в небытие мог кануть.

В этот день, как обычно, приходили посетители. Что-то спрашивали, она что-то им отвечала. Отвечала заученно, потому что знала наизусть документы, которыми руководствуются работники ЗАГСа.

В первом часу дня в кабинет вошла Любовь Николаевна Вашечко, ее заместитель и, как и она, в недавнем прошлом преподаватель истории. В памятном девяносто первом ей не дали даже начать учебный год — отстранили от преподавания за убеждения, которые не соответствовали новой власти.

Любовь Николаевна спросила, можно ли завтра не приходить на службу.

— Завтра пятница, Любочка, — напомнила Анастасия Карповна. — Регистрация браков. У тебя этот ритуал изящно получается.

— Пора уже регистрировать без ритуалов, без этого медового словословия, — высказала свое мнение заместитель. — Завтра вообще у меня не будет настроения.

— Это почему же?

— Мой бывший придет со своей новой.

— Вот с этого бы и начинала. Распишем твоего бывшего без тебя. А тебе, как я понимаю, нужно быть на рынке.

— Нужно, Анастасия Карповна. Может, что удастся продать. Кстати, и вас могу выручить. Подберите что для продажи. Сейчас в ходу вещи зимние: свитера, куртки, ботинки.

— Я подумаю, Любочка.

Ее зам недавно отметила свое тридцатилетие, а на вид ей лет сорок: изможденное бледное лицо, под уставшими глазами паутина морщинок. Даже обильная косметика не помогает. Глядя на своего зама, Анастасия Карповна невольно сравнила ее с собой, тридцатилетней. Тогда она была, по утверждению мужчин, того же Славка Тарасовича, женщиной на загляденье.

К тому времени она уже родила Светку, черноволосую и черноглазую непоседу. С дочкой она была счастлива. И боль несостоявшейся любви несколько притупилась. В учебе и семейных заботах она пыталась забыть Ивана. Закончила истфак Киевского университета. Там же, в университете, познакомилась со своим будущим мужем — рослым угловатым галичанином Степаном Боговычем. Степан занимался профессиональным боксом, дома бывал редко. А когда бывал, только и слышала: «Поеду в Америку. С такими, как у меня, бицепсами, я из любого нигера мозги вышибу».

Он своего добился, уехал в Штаты. Выступал за студенческие клубы. Своих соперников-негров обзывал «нигерами». Не на ринге, а в раздевалке негры ему поломали кости. Истратив на лечение все свои гонорары, он устроился тренером, но не в Штатах, а в Канаде. Там и затерялись его следы.

Настя, оставшись вдвоем с дочкой, сдала киевскую квартиру золовке, перебралась в Прикордонный, стала преподавать историю. А потом, так получилось, что ее, депутата городского совета, поставили на ГОНО. Она горячо взялась за реформирование народного образования. При детских садах создала экспериментальные классы. Выяснилось, что к шестнадцати годам человек получает паспорт и аттестат зрелости, в двадцать — высшее образование: впереди у специалиста целая жизнь, работа по призванию. Но в августе девяносто первого эксперимент прервали: опасно было новатора оставлять в кресле руководителя, тем более, историка, со своим видением прошлого, а значит, и будущего.

Второй раз Анастасия Карповна замуж уже не выходила. Росла Светка. Не по примеру матери дочка нашла мужа рано. В Прикордонный приехал на завод, в командировку, лейтенант-подводник. Через неделю Светка с ним уехала на Дальний Восток, в Совгавань.

У дочки давно своя жизнь: она преподает математику в мореходном училище, муж — на подводной лодке. У них дети — сын и дочь, ее внуки. Раньше дальневосточники гостили часто — почти каждый год, но с тех пор, как подпрыгнули цены, как установили таможню, как учредили региональное гражданство, поездки российскому офицеру и его семье стали не по карману, и большой, в шесть комнат, родительский дом словно осиротел. Осталось у Анастасии Карловны одно утешение — работа.

Но вот, подобно сказочной птице феникс, возник Иван. Сердце встрепенулось, как в семнадцать лет. Нет, она не забыла, как впервые почувствовала, что любит Ваню Коваля, своего одноклассника.

…В школе были танцы под радиолу «Урал». Пластинки старые, довоенные: вальсы, фокстроты, танго. Весь вечер Ваня танцевал с Люсей Бубен, ученицей параллельного класса. В груди у Насти клокотала ревность, а подойти к Ивану не хватало духу, даже когда объявляли «белый танец». Она стояла у радиолы, меняла пластинки. Весело кружились пары, а она видела только одну — Ваню и Люсю. Несколько раз подходил Славко, приглашал на танец, но ему она грубо отказывала: не хочу. Вот если бы пригласил Ваня… На весь школьный двор, хватая за сердце, лилась нежная музыка.

Один фокстрот сменялся другим. Теребили душу танго: «Твоя любовь — не струйка дыма»… «Сердцу больно в груди, сердцу хочется плакать»… Ей казалось, что все это про нее. А после танцев, проявив решимость, она отогнала от Ивана Люську.

— Вань, что ты мне обещал? Ты обещал меня проводить домой.

— Ну, конечно же! — ответил тот обрадованно.

И он ее проводил. Домой они шли кружным путем — по тенистому переулку. Сырой вечерний воздух был настоян на молодой, сочной зелени. По крутым деревянным ступенькам они спустились к речке. Под высокими вербами еле угадывался канатный мостик. Мостик под ногами раскачивался, как люлька. С черного неба на них смотрели желтые звезды, и такие же звезды, как живые светлячки, лежали на воде.

Иван шел сзади, стараясь ступать не в ногу, чтоб мостик не сильно раскачивало. Она осторожно ступала по невидимым в темноте досточкам, а в голове стучала мысль: вот сейчас, на этом мостике, он ее поцелует. Но перешли речку. Он не поцеловал. Уже возле калитки она попросила:

— Вань, поцелуй меня.

— Не умею, — ответил просто, бесстрастно, как бывало отвечал, когда ей надо было списать у него задачку: «Я с собой не захватил тетрадь, но продиктую по памяти»…

— Тогда я тебя…

— Попробуй.

Только и поняла, что он растерялся. Губы его дрогнули. Заметила: он робко улыбнулся, будто извинялся, что и на самом деле целоваться не умеет.

Вернувшись домой, она до рассвета не сомкнула глаз: старалась еще и еще раз представить Ванину улыбку. А в ушах все еще звучало, унесенное с танцев: «Целуй меня, целуй меня крепче, с тобой мы проводим последнюю ночь». У нее не было и первой. Был вечер в темном переулке, на зыбком качающемся мостике, под теплыми майскими звездами…

Спустя более сорока лет прекрасное мгновение молодости оживало в памяти, словно это было вчера. Она даже помнила оттенок его голоса, когда он говорил, что целоваться не умеет. А теперь? Что теперь он умеет? Спросить бы. И из головы не выходило предупреждение Славка.

Еле дождалась окончания рабочего дня. Разрешила Любочке не приходить завтра: пусть постоит на базаре, может, что и продаст. Летом она отпускала своего зама в Турцию: челноки зафрахтовали автобус. Привезла какие-то куртки из кожзаменителя. Не избежала потерь: на румынской таможне у нее отобрали доллары, а на украинской пришлось откупиться курткой.

Вскоре после этой поездки заходил в ЗАГС депутат Верховной рады от Прикордонного. Любочка ему пожаловалась. Как товарищ он ей посочувствовал, а как юрист шутя заметил: «Если чиновник не берет взятки, это уже не наше государство».

Депутат был, конечно, по-своему прав. Взятки брали, берут и будут брать. Это естественное состояние демократического государства. Но не всем гражданам такое дано понять, они просят снисхождения: коль берете, так хоть берите по-божески. А божеское не измеришь, не взвесишь…

Когда за последним посетителем закрылась дверь, Анастасия Карповна позвонила племяннику:

— Миша, нужен твой «москвич».

Тот ответил по-военному — предельно кратко:

— Когда и куда?

— Ко мне. Через час.

В этот час она зашла в магазин. Хлеба, как всегда, уже не было. Но продавщица по старой дружбе отдала буханку, припрятанную для себя. Принимая хлеб, Анастасия Карповна словно оправдывалась:

— Сегодня жду племянника. А вдруг он с друзьми…

— Могу предложить водочки.

— Обойдутся.

— Как же, Анастасия Карповна, все пьют!

— Они у меня, Оксаночка, непьющие.

— Шутите? — удивилась продавщица. — Вот бы взглянуть на трезвенников!

— Взглянешь, — пообещала покупательница. — К Женскому дню организуем выставку.

За разговором продавщица, мило улыбаясь — аж ямочки на розовых щеках, — достала из-под прилавка тяжелый пакет.

— Это у меня свининка. Вы уж не откажитесь. Мужчины любят мясо. А в городе оно с перебоями.

— Но не в вашем магазине, — заметила Анастасия Карповна.

От похвалы розовые щеки продавщицы стали еще розовей.

— Мы свое продаем, — сказала она. — Иначе не проживешь. Муж скотину откармливает. Раньше искал краски, а теперь — комбикорм.

Муж Оксаны в прошлом художник-баталист. Его картины выставлялись в Дрездене. Но с некоторых пор о войне стараются не помнить. Чтоб не оскорблять Германию. Для Прикордонного это важно: здесь каждая третья фирма — немецкая. Художнику не на что стало покупать холсты, и он приспособил мастерскую под свинарник, благо дом одноэтажный, и свиньи под стеклянной крышей почти круглый год принимают солнечные ванны. По утверждению специалистов, такого свинарника не увидеть даже в самых развитых капстранах.

Еще не доходя до своего дома, Анастасия Карповна заметила, что племянник уже приехал. «Москвич» стоял во дворе, под шиферным навесом. От оголенных акаций на него падала тень: уличные фонари горели еле-еле.

Еще несколько лет назад фонари с наступлением темноты зажигали по всему городу. Теперь фонари зажигают по скользящему графику: улицы и дома поочередно погружаются во мрак.

По телевидению регулярно выступает министр энергетики, объясняет, по какой причине не хватает электричества: из России мало поступает нефти и газа, угольные шахты почти прекратили добычу, так как из той же России не поступают запчасти для горной техники и, само собой, крепежный лес.

Возразить ему имел неосторожность народный депутат от Прикордонного. С трибуны Верховной рады он объявил, что электроэнергии на Украине вполне достаточно, а вот национальную казну обокрали, поэтому приходится продавать электроэнергию в западные страны. Все бы ничего, да кто-то выручку кладет в забугорный банк на свой личный счет.

Эта бестактная речь обошлась нардепу очень дорого: президент распорядился не выдавать ему зарплату — за разглашение государственной тайны. Прокуратура возбудила уголовное дело. А так как депутат представляет город Прикордонный, то его избиратели решением правительства частично обесточены — чтоб знали, кого избирать.

Анастасия Карповна собирала подписи в защиту депутата. Кто-то подписывался, а кто-то отказывался, ссылаясь на свою неграмотность. Прикордонцы — народ осторожный: поддержать смелого человека готов каждый, но чтоб не было вещественных доказательств. А вдруг ночью придут, покажут, где твоя подпись, и — удавку на шею. Любая власть не терпит возражений.

Избиратели удивляются, что их местный депутат (имеется в виду Анастасия Карповна Богович) до сих пор жива, руководит ЗАГСом, где регистрируют главным образом смерти.

По взволнованному голосу тетки Михаил догадался: у тетки неприятность, быть может, в связи со сбором подписей. Значит, поступил он правильно, что бросил все свои дела и поспешил к ней, в дом своего деда.

— Угрожают? — спросил он, когда тетка вошла во внутренний дворик и поставила у ног тяжелую сумку.

— Угрожают, — сказала буднично. — Пойдем в хату, обсудим.

Не раздеваясь, она вкратце изложила новость, услышанную от Славка Тарасовича.

— Когда он сообщил?

— Утром.

— И ты не смогла мне позвонить?

— Я думала, какое принять решение.

— И какое же приняла?

— Заберем из больницы Ивана Григорьевича. Ночью.

— Ночью? Сегодня же! Сейчас!

По пути в больницу Анастасия Карповна говорила:

— Я так и не знаю, откуда приехал Иван Григорьевич.

Михаил бросил быстрый взгляд на тетку:

— А я — знаю… Мне намекнули.

— Кто?

— Отец твоего старого воздыхателя.

— Тарас Онуфриевич?

— Да.

— И где же все эти годы пропадал Иван Григорьевич? Он не из ведомства Тараса Онуфриевича?

— Вроде да.

— Значит, у Ивана Григорьевича здесь какое-то дело. А какое? Он тебе не говорил?

— Ты лучше у него спроси… Если еще не поздно.

Иван Григорьевич удивился, когда в неурочное время в палате появились желанные посетители. Больной смотрел телевизор и, как заметила Анастасия Карповна, он был чем-то взволнован.

— Ваня, собирайся. Уезжаем, — заговорила торопливо.

На всякий случай Михаил усилил громкость телевизора. По первому каналу шла передача из Киева. Столица — уже входило в традицию — извергала веселье: чубатые хлопцы отплясывали «венгерку». Передавали концерт, посвященный дню украинского работника радио, телевидения и почтовой связи.

Когда внезапные посетители вихрем ворвались в палату, за ними следом прибежала санитарка Глаша. Она была навеселе, но заговорила внятно:

— Ваш родич, Анастасия Карповна, опять наприглашал бог знает кого. И его обратно обокрали. Так что завтра принесите ему зубную щетку и мыло. — И тут же в адрес мелочных ворюг: — Шпана проклятая. Нет на них атомной бомбы…

— Ладно, ладно, Глашенька, бомба будет потом. — Анастасия Карповна чуть ли не силой выпроводила санитарку. Та хоть и пьяненькая, сообразила, зачем эти гости в поздний час. Через минуту в палате уже был главврач.

— Вы что — забираете больного?

— Забираем, Рувим Тулович. Так что выписывайте…

— Но позвольте…

— Не позволим, Рувим Тулович, — отозвался Михаил. — Вы же видите, больной уже не больной.

Главврач пытался было уговаривать. Зачем такая спешка? Завтра соберем консилиум…

Но Анастасия Карповна была непреклонной:

— У нас на Украине в таких случаях говорят: покы сонцэ зийдэ, роса очи выисть.

Рувим Тулович проводил больного до машины, а когда вернулся, в палате уже не было телевизора. Телевизор предстояло вернуть в мэрию.

Главврач долго молча смотрел на опустевшую тумбочку. Его большие черные библейские глаза под седыми сросшимися бровями ничего не выражали, кроме изумления. Изумительная страна! Изумительный народ!

Глава 19

Жизнь, как езда в автомобиле. Когда все узлы отрегулированы, водитель, сидя за рулем, испытывает блаженство: он стремительно преодолевает пространство и экономит время. Но когда двигатель пошел вразнос, катастрофа неминуема. Автомобиль еще мчится, а над водителем уже висит ангел смерти, дышит в затылок.

Когда-то и Рувим Тулович Паперный испытывал блаженство, руководя жизнерадостным и дружным больничным коллективом. Потом в стране началась перестройка. По примеру металлургического завода больницу, как и все учреждения города, перевели на самоокупаемость, включая школы и пожарные команды.

Директора школ ввели плату за обучение — и сразу учеников наполовину стало меньше, зато вторая половина раскошеливалась, точнее, раскошеливались состоятельные родители. А в пожарных командах ввели гонорар: по вызову пожарные не выезжают, пока не договорятся об оплате. И горе тому погорельцу, который начнет торговаться! Пожарным спешить некуда — горит не свое. В Прикордонном стало правилом: тушат, когда уже тушить нечего.

Больница тоже перешла на платное лечение, исключение составили инвалиды войны и труда, чернобыльцы и афганцы. С инвалидами лежачими технология отработана четко: из палаты — в морг, из морга — на кладбище. Беспокойство задают ходячие, они-то и рыскают по чужим палатам. Среди них самые энергичные — афганцы, им не уступают чернобыльцы. На больничную койку многие из них попадают после поножовщины, почти всегда по пьянке. А пьющему, как известно, пить и в больнице хочется.

Уже который год деньги в Прикордонном добывают самовыносом: кто где работает, оттуда и несет. Но давно работы нет — выносят по инерции. По-прежнему из потушенных домен выковыривали огнеупорный кирпич. Из дальних стран за ним уже не приезжали, потому что и в сопредельных европейских странах стало ездить опасно. Зато зачастили прибалты: вчерашние братья России работали на Швецию. Доменную арматуру охотно брали поляки. Удивлялись прикордонцы: а как же через таможню? Прибалтийские гости отвечали уверенно, как бывало когда-то отвечали на зачетах по технике безопасности:

— Пусть это вас не колышет.

Но все, что творилось в больнице, все еще колыхало Рувима Туловича. В семь вечера он собрал медперсонал, объявил розыск пропавшего телевизора.

Одни говорили: будем обыскивать афганцев. Они там привыкли… Другие говорили, как бы защищая афганцев: там была война. Кругом чужие. У чужого брать сам бог велел.

— Не берут они у своих. Мы же их лечим.

— Верно, мы их лечим, — говорили третьи. — Своих грабить не будут.

— Тогда будем искать у чернобыльцев.

В этот вечер больных как не было. Даже не роздали им градусники: спрятали обратно в сейф. Афганцы темпераментно возмущались: нас, интернационалистов, обыскивают! Мудро себя вели чернобыльцы: коль кто-то что-то украл, не грех подозревать каждого. Все с ухмылкой переглядывались, когда санитары шарили под кроватями.

Были сочувствующие, в большинстве своем тяжелобольные:

— Никак Ивана Григорьевича обокрали? Славный старик.

Менее больные весело хихикали. Потрясал кулаками лишь один — Рувим Тулович.

— Всех вас к чертовой матери! Завтра же выписываю! — Библейские глаза хозяина больницы сверкали яростью. Кто-то из грамотных заметил, что, наверное, так себя вел и господь бог, когда разрушал Содом и Гоморру.

Рувим Тулович дрожащей рукой хватался за сердце. Его успокаивали сами больные. Это были коротко стриженные хлопцы, попавшие на больничную койку с ножевыми ранениями:

— И стоит вам, батя, из-за какого-то телека поднимать волну? Берегите нервы — увидите светлое будущее.

Уже в двенадцатом часу ночи, все еще хватаясь за левую сторону груди, Рувим Тулович вернулся в свой кабинет. Тяжело опустился в кресло. Голову стесняло запоздалое размышление: «Дурак я старый! Брат уговаривал: поедем, Рува, на землю обетованную, будем пить свежий апельсиновый сок… Он-то пьет, а я?..»

Рувим Тулович ведал о том, как там живется брату. Брата приняли в кибутцу. Дали койку и тумбочку и работу по силам. Скоро брату шестьдесят пять, выйдет на пенсию, получит свои тридцать два шекеля. На один шекель можно купить ведро апельсинового сока. «Ах, Мося, Мося, ты наверняка не прогадал… На земле обетованной, видимо, и старое дерево приживается».

Вспомнив о любимом напитке, Рувим Тулович сглотнул слюни: в вихре поиска телевизора он забыл поужинать.

В дверь постучали. Вошел больной из травматологического отделения. Этот семнадцатилетний парнишка три недели назад попал в аварию: гнал мотоцикл по обледенелому шоссе. Теперь шея в гипсе.

— Доктор, — сказал он. — Сделайте мне укольчик допинга, и я вам скажу, где элтэпешники спрятали телевизор.

— Вон! — вскричал Рувим Тулович и опять схватился за левую сторону груди.

— Тогда останетесь без телевизора.

— Где он?

— Сначала уколите.

От негодования Рувим Тулович заскрежетал зубами: эта сопля, полуфабрикат (так в городе называют рокеров), ему диктует свои условия. «Вышвырнуть мерзавца! А как же телевизор?» И тогда главврача накажет всесильный мэр: голову он, конечно, не оторвет, но не простит потери казенного имущества. Демократы, несомненно, покладистей коммунистов: если умно воруешь, сделают вид, что никакой крамолы. Уворовали по-современному, умно — никаких следов. Молодцы!

Это батько нынешнего мэра мог за серьезную провинность и на Колыму отправить, поближе к золоту. Слава богу, что Россия объявила себя свободной от Украины. По вине России Украина без Колымы осталась. Это вроде и неплохо. Но куда девать зэков? В зоне их кормить нечем, да и работы нет. Еще недавно они стояли за токарными станками, обтачивали корпуса артиллерийских снарядов. Тогда не хватало людей, а заказов было уйма.

Больной ждал. Рувим Тулович очутился перед трудным выбором: или нарушить клятву Гиппократа (в который раз!), или же лишиться телевизора.

— Ладно! Поц недобитый. Подставляй задницу.

Рувим Тулович загнал ему дозу.

— Ну?

Парнишка словно засветился: наркотик начал действовать.

«А что если этот сволочонок обманул?» — пришла в голову настораживающая мысль. Ему, как никому другому, известно, что самые искусные вруны — наркоманы и алкоголики.

— Телевизор в баке с помоями.

Рувим Туловнч бросился на кухню. Точно! Паршивцы утопили телевизор в остатки перлового супа. Помои забирают по утрам, отвозят в пригородное подсобное хозяйство. Там у них свои хлопцы.

А ведь искали и на кухне! Сам Рувим Тулович несколько раз проходил мимо переполненного бака, от которого уже несло кислятиной. Телевизор был почти безнадежно испорчен. Зато — нашелся!

Несколько успокоенный, Рувим Тулович добрался домой уже в третьем часу ночи. В квартире, как и в больнице, было холодно. Он грелся, прижавшись к теплой спине жены.

Ему приснилась кибутца. И не брат Мося, а дядя Фима, обросший, как бомж, веселый и хмельной, звал его к себе. Дядя Фима давно покойник. Зачем он, мертвый, звал к себе живого?

Словно от удара тока, Рувим Тулович проснулся, не шевелясь, стал всматриваться в сумрачное пространство комнаты. Жена, крупная, дородная, сидела на кровати и с дрожью в голосе тихо скулила.

— Рувым, цэ до тэбэ… хлопци…

— Какие хлопцы?

— Воны… ось воны…

В квартиру вошли трое, открыли своим ключом. Все трое были примерно одного возраста — лет тридцати, мордатые, плечистые. По говору — местные, приднепровские. Омоновцы не омоновцы. Но и не шантрапа.

— Куда делся больной из пятой палаты? — спросили строго.

— Его забрали.

— Кто?

— Друзья.

Отвечал Рувим Тулович уже стоя посреди комнаты в теплом нательном белье. Паркетный пол студил босые ноги. В прихожей горел свет. Догадался: его зажгли пришельцы.

— Кто забрал? — повторили вопрос.

— Депутат Богович.

— Кто с ней был?

— Председатель Союза офицеров.

— Майор Спис?

— Да.

— Вам передали препарат, который вы должны были вводить больному Ковалю?

— Передали.

— Почему не вводили?

— Я не знаю, что это за препарат.

— Это не ваше дело. Вы проигнорировали наш приказ. — При этих словах говоривший достал серую таблетку, похожую на чечевичное зерно. Протянул Рувиму Туловичу. — Положите под язык.

— Нет!

Врачу заломили руки, в рот затолкали таблетку, заставили разжевать, и врач тут же повалился на пол. Потом занялись женщиной. Она была в оцепенении, послушно открыла рот, но в последний миг успела произнести:

— Богдане, мий чоловик тэбэ ликував…

В полдень город узнал, что главврач Паперный и его жена внезапно скончались от инфаркта.

Говорили: виной был телевизор. Но какое отношение к телевизору имела жена Паперного, объяснение не находили.

Глава 20

О смерти Рувима Туловича и его жены Иван Григорьевич узнал лишь на следующий день, когда с работы вернулась Анастасия Карповна.

Вчера его, все еще немощного, она сорвала с больничной койки, и он даже не успел сказать Рувиму Туловичу, чтобы тот передал телевизор в мэрию. Уже в машине Михаил заверил, что главврач обязательно передаст, он чужого не присвоит, не тот это человек. Неслучайно жители Прикордонного, уважая его как врача, показывают на него пальцем: ну разве это еврей?

Не знали его друзья, говоря о телевизоре, что телевизора уже нет — сперли. А если бы знали, не удивились: в городе исчезает все, что плохо лежит. И все, что плохо лежало, требовало усиленной охраны.

Видимо, в этой связи заговорили о местном хлебозаводе. Еще лет десять назад на этом хлебозаводе было два сторожа и восемь сторожевых собак, сейчас — двадцать восемь сторожей и две собаки: собак стало нечем кормить, а безработных офицеров и прапорщиков — больше, чем достаточно, особенно из конвойных войск. Если им не поручить что-либо сторожить, они займутся разбойничьим промыслом. Так что пусть лучше нюхают горячие булочки, чем взрывают сейфы коммерческих банков.

В ожидании Анастасии Карповны Иван Григорьевич целый день томился в одиночестве. И когда в прихожей щелкнул замок, и хозяйка стала снимать пальто, жилец подал голос:

— Как хорошо, что ты пришла! Я уже по тебе соскучился.

Эти слова старого друга были ей как бальзам на сердце. Она прошла в зал, включила верхний свет. Гость, а отныне и желанный постоялец, смотрел телевизор. Киев опять отмечал очередной праздник: День сельского хозяйства. Передавали концерт, посвященный селянам.

— Что-то наша нэнька часто в загуле, — не без иронии заметил Иван Григорьевич.

— А чем еще заниматься? — на вопрос вопросом ответила хозяйка. — Экономика, сам знаешь… Считай, каждый десятый указ об учреждении новых праздников. Одних державных уже около полсотни. Некоторые отмечаются два-три дня подряд. А День незалежности, в частности, в этом году растянули на целую неделю. Вот и рыщем по странам с протянутой рукой.

Как бы в подтверждение ее слов Иван Григорьевич вспомнил:

— Выступал президент. Делился впечатлениями о поездке в Америку. Хвалился, что с американским президентом они друзья до гроба. И почему-то ни к селу ни к городу сказал, что в экономике Украины спада больше нет.

— Президент сказал правду, — подтвердила Анастасия Карповна. — Спад был, когда заводы работали… Я еще вчера хотела тебя предупредить: не смотри в этот «ящик», иначе свихнешься. Только и слышишь: экономика, рынок, стабильность, а рыночной стала разве что идеология. Уж если кто и говорит нам правду, так это синоптики.

С ней нельзя было не согласиться, но верить не хотелось, что и его родной сын так же врет, как и все, кто появляется на экране.

Они житейски беседовали, а телевизор уже перегрелся, гудел. Сквозь гул прорывались отдельные слова, которые с трудом можно было понять.

— Может, выключим? — предложила Анастасия Карповна. — Сообразим ужин. Вчера Зоя кабана зарезала. Передала свежины и колбасы домашней.

— Зоя — твоя подруга?

— Племянница. Мишина сестра. Нас она поддерживает своим приусадебным хозяйством, а мы ее ребятишек по мере возможности обучаем и одеваем. Словом, родственный союз рабочих и крестьян. Это если Мишу считать рабочим. Ну а я по роду занятий и по духу — интеллигенция. Как и ты.

Иван Григорьевич пристально взглянул на свою школьную подругу: на что намекает? Что не поменяла цвет? Да и внешне мало изменилась. Только вот седина… Что ж, седеют все, но душой стареют слабые духом.

Анастасия Карповна к душевно слабым себя не относила. Спустя минуту она уже колдовала у плиты. В зал сочился аппетитный запах свежей домашней колбасы. На родине последний раз он лакомился домашней колбасой, когда был студентом, приезжал к родителям в Усолье. Потом, уже за океаном, когда в каком-либо кафе улавливал подобные запахи, мысленно переносился не в Усолье, а на Украину, где из родни уже никого не осталось: брат нашел себе могилу в водах Атлантики, недалеко от Ньюфаундленда, отец и мать покоились на гарнизонном кладбище в суровой земле Сибири.

В те, свои последние каникулы, он запомнил маленькую с низкими потолками квартиру в блочной пятиэтажке рядом с полковой ТЭЧ. Примерно такая квартира была у них и на Украине. В Прикордонном они жили на третьем этаже, окна выходили на восток — на металлургический завод. Он четко представлял себе всегда тщательно выбритого отца с пышными черными усами, вечно озабоченного своим терапевтическим отделением. Представлял маму, ее мягкую стеснительную улыбку и радостно устремленные глаза: она безмерно гордилась своими обоими сыновьями, особенно младшим. Друзья и знакомые ей говорили: «Ваш Ваня не по годам умен». Она скромно отвечала: «Лишь бы его ум был на пользу людям».

Далеко от Родины ее сын всегда думал о Родине, а люди — это были его земляки, приднепровцы. Он их всех любил, ради них ежедневно рисковал жизнью, знал: одна оплошность — и ему уготован электрический стул.

Спустя сорок лет он увидел своих земляков поближе — удивился и отчасти разочаровался: какие все они разные!

Он сидел в полутемном зале, предаваясь воспоминаниям. Тем временем хозяйка приготовила ужин. Давно он не ужинал с таким аппетитом! Жареная колбаса — огнедышащая, прямо на сковородке, и холодная, только что из погреба квашеная капуста. Капуста янтарная, хрустящая, сдобренная душистым подсолнечным маслом и притрушенная зеленым лучком. За морями-океанами ничего подобного он не пробовал. Дома даже черствый ржаной сухарь вкуснее.

В доме, куда его вчера чуть ли не силком ввели, было тепло, уютно. Невольно он поймал себя на мысли: а что если бы?.. Если бы женой была Настя, то, наверно, и судьба была другая. Быть может, он работал бы в одной из больниц Прикордонного. Как отец. И в голове бы держал не все человечество, а его крохотную частицу. И на голове седины было бы гораздо меньше.

Но не будь той, полной опасностей жизни, он не знал бы, что ждет его земляков. Живут они каждый сам по себе, надеются, что выживут и с голоду никто не умрет. Ведь стоит человеку хотя бы раз до коликов в желудке проголодаться, как в нем срабатывает инстинкт поиска съестного: сначала он съедает, что попривычней, потом — все, что может переварить желудок: будь то желудь или крыса. Пока человек остается человеком, он выживет и даст расплодиться потомкам.

Выживала Русь после чумы и холеры, после засухи и града, после нашествий и опустошительных войн. И все потому, что человек боролся и побеждал. Побеждал, потому что перед ним был враг видимый. Но то, что уготовила Америка для славян и, прежде всего, для русских, никто не увидит, а знают об этом лишь немногие. Одним из немногих и был советский разведчик доктор биологии профессор Иван Григорьевич Коваль.

Но как об этом сказать? Тут не выйдешь на площадь, не крикнешь: «Люди! Вам готовят незаметную, но скорую смерть!» После разрухи, в которой очутился и город Прикордонный, где никого ни медленной, ни скорой смертью не удивишь. Большинство отмолчится, но найдутся и такие, кто на крик вопиющего отзовется, как на войне отзывались их деды, попавшие в окружение:

«Ни хрена, прорвемся!»

Фронтовики прорывались. Но тогда было кому вести. Сейчас в городе сколачивалось две силы, умевшие вести: это — Союз офицеров и Союз предпринимателей. Первый разъяснял, но ему еще мало кто верил, второй — своими телохранителями вселял страх, и расчет здесь был точный: напуганный обыватель послушно ходит в стаде. Город расслоился на две, как здесь говорили, громады: одна — и такое может случиться — будет потоплена в крови, если к тому моменту не погибнут обе.

Глаз Ивана Григорьевича начинал уже привыкать к новому для него освещению, и он видел контуры этих непримиримо враждебных двух громад. Если они друг друга не уничтожат, то их уничтожат из-за океана.

«Как люди воспримут это сообщение? — в который раз себя спрашивал он, сомневаясь: — Поверят ли?» Что это будет стоить самому разведчику, ответ — и не однажды — давала история. Существует легенда: Жил в Помпее человек, которого жители города считали блаженным: он предсказывал судьбу. В один из ненастных осенних вечеров он огласил городскую площадь воплем:

«Граждане Помпеи! Завтра наш город погибнет!»

Ему, естественно, никто не поверил. По случаю праздника урожая горожане веселились, наливая себя вином. К ночи город погрузился в сон. А человек, прокричавший о близкой смерти, удалился к морю. По дороге его обогнала сорвавшаяся с привязи лошадь: она тоже почуяла опасность.

С берега бурного моря человек увидел, как с громовым грохотом раскололась вершина Везувия и потоки магмы, сжигая на своем пути все живое, устремились на беспечно спящий город.

Предсказатель заплакал от обиды: ему не поверили. Он отправился в Рим. В Риме держал речь перед сенатом. Сенат, выслушав чудом спасшегося гражданина Помпеи, решил: вестника гибели целого города бросить на растерзание львам: никто не смеет предсказывать катастрофу.

Другая легенда, уже нашего времени. Оказывается, и в Нагасаки тоже нашелся один, исступленно кричавший, что утром над городом взорвется солнце. Этого человека, портового мусорщика, считали, что он не в своем уме: солнце — этот символ могучей империи — не может взорваться. Мусорщик исчез под ядерной вспышкой…

За ужином Иван Григорьевич почувствовал, что школьная подруга принесла не только домашнюю колбасу, но и какую-то печальную новость, которую оглашать не хотела. Он выдержал паузу, спросил:

— У тебя что-то важное? Для меня?

— А ты кто — провидец?

— В некотором роде, — ответил он опечаленно. — Я все-таки биолог. Ну и… некоторое время практиковался как психиатр. Когда в голове у человека затаенная мысль, я ее ощущаю.

— Ты — серьезно?

— Вполне. Ищу пациентов.

— А что их искать? — с вымученной улыбкой отозвалась Анастасия Карповна. — Выходи на улицу, каждый второй встречный — псих. А психи всех нормальных считают ненормальными. Да нередко и сами психиатры жалеют, что они психиатры. Недавно, я слышала, известного киевского психиатра запрятали в психушку. Представь себе, он имел неосторожность поделиться со своим коллегой врачебной тайной. Он сказал, что один из бывших министров находится у него под наблюдением. А бывшего министра только-только избрали народным депутатом.

«Американцы на этот счет умнее», — подумал Иван Григорьевич: там все кандидаты в конгрессмены освидетельствуются психиатрами. Хотя эти же психиатры — и такое слышать доводилось — утверждают: психически здоровые люди избегают быть политиками, а деятели от политики с нарушенной психикой в народе весьма популярны, так как непредсказуемы. Но что нравится американцам, далеко не всегда нравится украинцам. Украинцы, прежде всего, любят хорошо поесть и конечно же выпить. Такие наблюдения вынесли американцы, работающие на Украине советниками президента. Они пришли к выводу: пообещай украинцу много сала и дешевую водку — и он за тобой пойдет, как тёлка за пуком сена. А это уже опасно, — убеждены президентские советники. Рядом — Турция, она располагает большими запасами сала и не меньшими — водки.

Но если Иван Григорьевич только молча размышлял, то Анастасия Карповна много говорила, в частности, о том, будет ли Америка — Соединенные Штаты — дружить с Украиной? И получалось, что будет, но по принципу всадника и лошади, только неизвестно, как долго Украина выдержит под седлом могущественного седока.

— Я слушаю твою новость, — настойчиво повторил Иван Григорьевич

— Новость, Ваня, печальная, — сказала она, и лицо ее, смуглое от природы, стало темней. — Сегодня в полдень нашли в своей квартире мертвыми Рувима Туловича и его жену Олесю Остаповну. — И, видя, как ее друг посуровел, поспешила заверить: — Это не связано с твоим бегством из больницы.

— А может, и связано, — глухо отозвался Иван Григорьевич.

— Тогда, кто ты?

Вопрос был поставлен прямо и уклониться неопределенным ответом было невозможно.

— Я, Настенька, тот человек, которого разыскивают… А вообще-то я военный биолог и знаю больше, чем полагается знать рядовому профессору.

— Я так и подумала, что ты — чекист. Но почему биолог?

Сказал бы кто другой, он едко бы усмехнулся, но говорил друг. Поэтому сдержанно ответил:

— И среди чекистов есть биологи. Не профаны же там работают. Только… откуда ты взяла, ну что я чекист?

— У тебя на лбу написано.

— И все-таки…

— Миша тобой заинтересовался… Да-да, не удивляйся. Союз офицеров — организация серьезная. Кто поумней, уже давно к ней тянутся.

— И ты?

— И я… Как депутат, я обязана знать, чем интересуются мои избиратели.

— И кем?

— И кем интересуются. Вот я вижу, что ты быстро нашел общий язык с мэром.

— Так он же наш общий школьный товарищ!

— Это в прошлом. Он давно уже другой, с двойным, а может, и с тройным дном. И лишь бы кого к себе не подпускает. Он, видимо, тоже догадывается, что ты каким-то образом связан или был связан с госбезопасностью. Не с нынешней, а с той, — настоящей.

— И все-таки кто тебе нажужжал? — допытывался Иван Григорьевич, понимая, что источник информации не соврал.

— Миша встречался с Тарасом Онуфриевичем.

— Как полковник себя чувствует?

— Возраст… Поселился где-то в степи, чуть ли не в плавнях.

— Зачем?

— Видимо, захотел стать отшельником.

— Грехи потянули?

— Какие у чекиста могут быть грехи?

— Я — серьезно? И что же обо мне говорил Тарас Онуфриевич?

— Не говорил, а вспомнил, что он когда-то за тебя головой поручился.

— Голова у полковника цела?

— Несомненно.

— Значит, я не подвел полковника.

— А мне, представь себе, сказали, — продолжала Анастасия Карповна, — что ты после института получил назначение в Одесское пароходство. Я в Одессу ездила. Наводила справки. Чуть ли не целыми днями держали меня в приемных. Что-то согласовывали. Отвечали, лишь бы отмахнуться. А я была настойчивой, хотела знать, куда тебя запрятали… Я так тебя любила!.. Помнишь, у Сосюры есть такие строчки: «Так нiхто не любив. Через тисячу лiт лиш приходить под! бне кохання». Это про мою любовь. Когда я из Одессы вернулась, за мной следили.

— И ты замечала слежку?

— Слежку, Ваня, замечают, когда она примитивна. Слежку чувствуют. Но чувствовать дано не каждому. Я, например, почувствовала. Да что толку! Потом, спустя много лет, я убедилась, что искала тебя не там и не так. Я тебя сердцем искала, а нужно было искать рассудком.

— А почему за тобой следили?

— Наверное, посчитали, что меня кто-то послал.

— И об этом Мише сказал Тарас Онуфриевич?

— Это моя догадка, — призналась Анастасия Карповна. — Про тебя в городе ходили всякие слухи. Даже страшные. Якобы ты был осужден и отбывал срок где-то в Сибири. А чтобы с тобой видеться, туда переехали твои родители. Потому о тебе друзья твои помалкивали. Раньше мы устраивали встречи выпускников. Последний раз мы собирались лет пятнадцать назад. О тебе уже не вспоминали. Правда, намеки были: вот хорошо, говорили мне, что ты не вышла замуж за вундеркинда. Я переводила разговор на другой объект: дескать, а чем хуже спортсмен? Дескать, мой муж в Америке занимается профессиональным боксом.

— Что же получается, ты — жена профессионального боксера?

— Не смейся. Уже лет десять об этом боксере ни слуху ни духу. Как-то дочка интересовалась, когда приезжала с малышами. В какой-то спортивной газетке она вычитала, что где-то в Канаде бывший боксер-профессионал Богович попал в автомобильную катастрофу.

— И ты его не разыскивала?

— Но он же не ты? Да и где эта Канада? Уже тогда нужно было дом продать, чтоб за океан добраться. Но мы с ним, слава богу, еще до его отъезда выяснили отношения. Я сказала, что его боксерская карьера добром не кончится. Жизнь нокаутирует. Пожалуй, так оно и получилось…

Она замолкла. Было слышно, как за окнами посвистывал северный, сухой и студеный, ветер.

— Мечтала я, Ваня, — заговорила после длительной паузы, — у нас с тобой будет семья, много детей, заживем счастливо… А ты, оказывается, тоже человек рисковый.

Анастасия Карповна присела на диван, положила свою руку на ладонь Ивана Григорьевича. Его рука, ослабевшая после болезни, была не горячей, а теплой — больной выздоравливал, и ей было так хорошо, как будто это выздоравливал ее собственный ребенок. Она взглянула в его серые глаза, они ей показались непроницаемыми. Сколько же они перевидали на своем веку! Глаза живые, напряженные, такие же точно были у юного Вани Коваля. Коль жив человек, все возвращается на круги своя.

— А ты помнишь, как я попросила, чтобы ты меня поцеловал? Ну, там, на канатном мостике, над речкой?

— Помню, — сказал он с нежной улыбкой. — И помню, что я тебе ответил.

— Теперь-то, надеюсь, ты умеешь? — Анастасия Карповна приблизилась к его исхудалому болезненному лицу, опять с затаенным восторгом взглянула ему в глаза. — И все же… я тебя поцелую. — Не дожидаясь согласия, прильнула к его дрогнувшим губам.

Он ее обнял, крепко прижал к своей груди. Несмотря на возраст, у нее было сильное, упругое тело.

На окне колыхнулась штора. Им почудилось, что в этот морозный декабрьский вечер в комнату ворвался майский ветер, ветер далекой молодости. А звезды — все те же — глядели в зал: блестели, мерцали, как живые светлячки.

Неожиданно для Ивана Григорьевича на лицо ему упала капля влаги.

— Ты — плачешь?

— Прости… Жили мы, жили, а жизни так и не увидели. — И поправилась: — Не увидела…

— Значит, в этом была и моя вина.

Она не ответила. Еще сильнее прижалась к нему, тихо прошептала:

— Не будем копаться в прошлом. Да и ни к чему… Извини, миленький, дай-ка я переоденусь…

Не скоро легла с ним рядом, свежая, благоухающая после душа, в тонкой шелковой рубашке. Примерно так, надолго пропадая в ванной, ложилась и Мэри. В порыве нежности к Насте он боялся вслух, по привычке, произнести имя покойной жены.

В порыве ласк они забыли о времени. Не замечали, как настенные часы в деревянном корпусе пробили десять, одиннадцать, полночь.

Потом они лежали, отдыхая, в сумраке ночи. Он испытывал смущение, она — огромное женское счастье. После горячих объятий, на которые она уже и не надеялась, ей хотелось выговориться. Ведь столько лет!..

— Ты всегда был моей жизнью, — говорила она, мягко поглаживая его исхудалые плечи. — Только ты. Даже с мужем, в постели, я стремилась представить, что это ты. Но стоило ему своими свинцовыми лапищами… как мираж исчезал…Единственной отрадой была дочь. А потом и дочь от меня отобрали. Дочь стала иностранкой.

— У тебя были ученики.

— Были… Девочки, как и я, в большинстве своем судьбой обижены. А мальчики… Стали новым поколением пьяниц. Кто успел поступить на завод, когда он работал, тот удержался. Многие занялись, как у нас говорят, челночным бизнесом. Раньше говорили: хлеб — всему голова, теперь всему голова — доллар… На днях регистрировала смерть своего бывшего ученика Саши Сурина. Убили его. В Чечне. На чьей он был стороне, не знаю. Будь время другое, из него вышел бы толковый математик. Клюнул на доллары. У нас тут этих вербовщиков откуда только нет! Из Югославии. Из Приднестровья. Из Баку. Из Тбилиси. Из Еревана. И особенно — из Чечни. Да что Чечня! Ходили тут по общежитиям два француза. Сманивали хлопцев в Иностранный легион. На одного уже прислали «похоронку». Убили в Конго. А в прошлом году из Хорватии прислали в гробу Леню Жарка. Кто только наших не покупает! Лучше других платят, конечно, американцы. У них наши хлопцы служат под видом канадцев.

— Ну и как, охотно идут?

— Платят же… не то, что в украинской армии.

— И вы ничего не предпринимаете?

— Кто «мы»?

— Ну, вы, депутаты, Миша Спис.

— Миша предложил свою организацию ввести в состав Союза рабочих. Киев сразу отреагировал: подрыв безпеки… Боятся вооруженных рабочих.

Рассказывая, Анастасия Карповна к чему-то прислушивалась.

— У нас тут постреливают.

— Разборки?

— Не только… В городе уже обозначились две армии. Идет негласное соперничество: кто больше на свою сторону перетянет молодежи.

— И какая армия берет верх?

— Пока равновесие. Все выяснится, когда пойдет стенка на стенку.

— И когда же?

— Когда горючий материал станет сухим.

— Тогда, чтоб не дошло до крови, быстрее избирайте свою власть.

— Изберем, — отвечала она и уже по-семейному: — Может, довольно политики? Скоро светает…

На рассвете они уснули… Вечера повторялись, а зачастую и ночи. В один из вечеров по телевизору гнали рекламу, убогую, нудную, скучную — смотреть было нечего. Анастасия Карповна предложила телевизор выключить.

— Реклама сейчас закончится, — сказал Иван Григорьевич.

— Тогда начнут нас агитировать в чужую веру, — напомнила она.

— Вот и поглядим, как это у них получается.

Мелькнули последние кадры рекламы о детских подгузниках, и смазливая дикторша объявила:

— Начинаем ежедневную передачу «С любовью к богу» из цикла «Христианские чтения». Цикл ведет проповедник евангелической церкви доктор богословия Эдвард Смит.

Зазвучала, нарастая, протяжная музыка, молодой певец с цыганской внешностью хорошо поставленным голосом запел:

Я бiльшого щастя не знаю,

Як жити в душ!! з Хрестом.

— Как голос? — спросила Анастасия Карповна и, не дожидаясь ответа, похвалила: — Талант! Кстати, это наш земляк Олег Смалько, солист областной филармонии. Безбожник, какого поискать.

Еще звучал его бархатный голос, а на экране уже красовался американский гость. Иван Григорьевич сразу же узнал в нем своего старшего сына, капеллана. Как и в прошлый раз, проповедь он читал по-украински. Американца в нем выдавал акцент. Было заметно, что проповедь он читал по тексту, написанному латинскими буквами.

Как ни пытался Иван Григорьевич скрыть волнение — не получилось.

— Я хочу с этим проповедником встретиться, — пожелал он.

— Ваня, это уже блажь. Он американец!

— Но он не в Америке, а в областном центре.

— Зачем он тебе?

— Нужен.

— Тогда выздоравливай. Ребята что-то придумают.

— Он мне нужен сейчас.

— Ну, не сию же минуту?

И вдруг за окном, не дальше, как у калитки, раздался выстрел.

Анастасия Карповна сорвалась с дивана, бросилась к выключателю.

— На пол! — успела крикнуть.

В доме стало темно. «Вот тебе и спокойная квартира!»— подумал Иван Григорьевич, лежа на полу и рассматривая окна. Стекла вроде целы. Тогда куда стреляли?..

Глава 21

— И все же надо узнать, кто стрелял. Может, там раненый? Может, ему нужна помощь? — Иван Григорьевич решительно поднялся, направился в прихожую.

— Нет! — Анастасия Карповна схватила его за руку. — Ты, Ваня, наивный, как дитя. Ты в какую страну вернулся? Тебе, вижу, неведомы наши порядки. Бежать на выстрел, значит, бежать под пулю. Подождем.

Подождали. Не включая люстру, перебрались в кресла. За окнами слабыми кроваво-красными огнями обозначил себя когда-то непрерывно работавший город. Иван Григорьевич помнил, как металлургический завод выдавал вечернюю плавку. Тогда все небо преображалось. Оранжевый свет раскаленного металла был виден далеко в степи, за Днепром, за плавнями. Город жил, вливая в сердца неиссякаемую бодрость. Люди верили в лучшее, которое обязательно будет, меньше болели, и в каждой семье были дети.

Вскоре после выстрела к дому подъехала машина. Анастасия Карповна узнала:

— Миша!

Иван Григорьевич словно очнулся. Пока ждали, — кто-то же должен появиться! — он опять был во власти воспоминаний. Из головы не выходил Эдвард. «С каких пор он, капеллан-католик, проповедник евангелической церкви? Возможно ли такое?» Видимо, применительно к России — возможно. Американцы, поселившиеся в Прикордонном, называют русских «странными навеселе». Но не менее странно ведут себя и американцы: пьют мало, а если и пьют, — чтобы тоже быть навеселе, — стараются забраться в укромное место, обычно в загородный ресторанчик под названием «Корчма», и там под опекой церберистых телохранителей утоляют алкогольную жажду.

Но все же, что они делают, делают осмысленно, трезво, хотя на первый взгляд в их действиях очень мало логики. Скажи прикордонцу, что по областному телевидению выступает капеллан американской армии и к тому же проповедник не своей церкви, трезвый прикордонец не поверит: нет логики. У вчерашнего работника ВПК укоренилось мнение, что все американцы от президента до последней проститутки мыслят логически. Несомненно, логически мыслил и капеллан Смит. На Украине он появился неслучайно. Случайностью могло быть то, что он появился именно в этом областном центре, на родине отца и его предков, случайностью было и то, что отец его увидел на экране телевизора в мантии проповедника…

Миша открыл дверь своим ключом, зажег свет в прихожей, увидел на вешалке пальто своей тетки с норковым воротником и знакомую куртку «аляску», громко позвал:

— Дома кто есть? — В голосе — наигранная бодрость.

— Все дома, — отозвалась Анастасия Карповна.

— А почему в потемках?

— Стреляют, Мишенька.

Племянник опять с наигранной бодростью:

— Так уж и стреляют. Один только раз.

Миша снял свою пятнистую куртку, влажной от снега рукой пригладил черные густые волосы. Включил в зале свет. В руке он держал слепленный из цементного раствора камень.

— Взгляните, Иван Григорьевич, что это?

Камень показался мягким, как пластилин, и вовсе не из цементного раствора.

— Какой-то прибор, замаскированный под камень.

— Точно! «Жучок». Прилепили его на ваше оконное стекло. Кто-то пожелал прослушивать ваши разговоры.

— А кто? Зачем? — Анастасия Карповна была возбуждена. В ее голосе все еще чувствовался испуг.

— Этот «кто» лежит у вас под окном. А вот зачем — он уже не ответит. Мы, как ты, тетя, знаешь, на всякий случай выставили охрану. — И к Ивану Григорьевичу: — Прежде всего, извините за бестактность, следует сначала поинтересоваться, как ваше здоровье?

— Слава богу.

— Тогда я вас попрошу одеться и посмотреть: а вдруг вы этого установщика опознаете? Но предупреждаю заранее, всем говорите: сегодня ночью здесь не было никаких выстрелов и, тем более, трупов.

Убитый лежал под кустом занесенной снегом сирени. Над убитым уже колдовали двое — обыскивали. Иван Григорьевич понял, что это и есть та самая охрана, о которой упоминал Миша.

— Ну что? — спросил обыскивающих.

— Пусто.

— Оружие?

— Заточка.

— И как ты его опередил?

— Игра со смертью, Миша, любит ловких, — ответил охранник, разгибаясь. Он был высокого роста, рукаст. Такие ребята обычно преуспевают в баскетболе.

— Несите в гараж. Досмотрим.

В гараже за плотно закрытой железной дверью с убитого сняли одежду.

— Знаком?

Вопрос был к Ивану Григорьевичу. Убитому было лет сорок. Лицо смуглое, испитое, старческое. На правом плече татуировка — четыре церковных купола с крестами. На запястье левой руки — две ломаные стрелы-молнии.

— Видать, служил в войсках связи, — сказал высокий охранник. — Когда-то и я по дурости дал на своей руке выколоть артиллерийскую эмблему.

Иван Григорьевич пристально всматривался в лицо убитого. Глаза уже потускнели, рот, полный металлических зубов, широко раскрыт. Судя по небрежной работе, зубы вставлены тюремным стоматологом.

— Ну, как?

— Не встречал.

— Будем искать, какая фирма его подослала.

— А при чем тут фирма?

— В нашем городе, Иван Григорьевич, решают иностранцы, кого пощадить, а кого убрать. Киллеры, как правило, местные.

— Печально.

— Это уже наша трагедия, Иван Григорьевич. Убивает свой своего. Чаще всего, украинец украинца. А первопричина — инофирмы. Там ребята бойкие. Им-то что — сидят себе в уютных офисах, под охраной. Прикидывают, что еще можно вывезти или разрушить. — И опять показал на труп: — А этот согласно наколкам с четырьмя судимостями, морда испитая — алкаш. Такой за бутылку продаст и мать родную, да и свою давно уже никчемную жизнь. Если б Юра замешкался, этот и Юру прирезал бы.

— Это уж точно, — баском отозвался Юра. — Примерно вот так в Афгане меня чуть не продырявили, правда, не заточкой, а ножом. С вечера, уже хорошо стемнело, стали вокруг дивизиона раскидывать минное поле. Сами знаете, как ночью минировать. Работа ювелирная. Увлекся. И вдруг — как сквозняком по сердцу. Мне потом ребята объяснили, что это ко мне подлетала смерть. Я резко повернулся, а надо мной уже нож… Во какую память мне оставил дух. — Он показал ладонь правой руки с розовым зарубцевавшимся шрамом. — С тех пор живу, оглядываясь.

— А что с тем душманом? — спросил Иван Григорьевич. Таких страстей в Пентагоне не услышишь.

— Ребята подоспели… И нож он выпустил уже мертвым…

Время торопило. Было не до воспоминаний. Миша распорядился, чтобы Юра сделал снимок убитого — на всякий случай,

— С вещдоками одна возня, — заметил второй охранник. Это был юноша лет шестнадцати, с прической под «крутого» — выбритые виски, короткая густая челочка.

— Все вещдоки — в кочегарку, — приказал Миша.

Иван Григорьевич догадался, что «вещдоками» был сам убитый и его одежда.

Пока охранники убирали следы маленького происшествия, Миша уже в доме просвещал тетиного квартиранта:

— Это, Иван Григорьевич, за вами охотятся. Умертвили Паперного. А он, как мы догадываемся, должен был вас сделать калекой, да не просто калекой. Те лекарства, которые для вас кто-то ему передал, никакого отношения не имеют к лечению воспаления легких. Они притупляют память. Так нам объяснил ваш лечащий врач. Но Рувимом Туловичем ваши недруги не ограничились. Вы, конечно, знали Васю-шофера, с ним вы работали в экспедиции.

— А почему «знал»?

— И Васи, говорят, уже нет в живых. Диагноз, как у Рувима Туловича: инфаркт. Это в двадцать-то шесть лет!

«Люся опять вдова», — с горечью подумал Иван Григорьевич о Васиной супруге.

Но уже на следующий день оказалось, что умертвили другого Васю и тоже шофера, работавшего в португальской фирме.

Три смерти в течение одних суток, не считая подосланного связиста, даже для крупного города — многовато. За годы, пока Иван Григорьевич работал в Америке, человеческая жизнь на его родине очень подешевела. А дешевеет она с регулярностью раз или два, а то и три в столетие. Дедушка, мамин отец, рассказывал, когда в девятнадцатом году в их губернский город нагрянули на тачанках хлопцы из банды гимназистки Маруси, они стреляли в людей ради забавы. Но то была Гражданская война, теперь же наловчились убивать без войн, потому что мертвого грабить безопасней, а если убивать только ради забавы, то для этого нужно было в нищете и бесправии тренировать мозг с раннего детства.

— А как узнали, что Паперные мертвы? — спросил Иван Григорьевич. Миша объяснил:

— Вчера к утреннему обходу Рувим Тулович не явился. Такого с ним еще не случалось. Позвонили домой — никто трубку не взял, хотя всегда брала Олеся Остаповна. Послали санитарку Дусю. Квартира оказалась открытой, замок цел. Потом приехала милиция. Установила: работали профессионалы. Во рту Олеси Остаповны нашли под коронкой крупинку какого-то серого вещества.

— Ты, Миша, лучше скажи: убийц найти сумеете? — прервала его Анастасия Карповна.

— Сначала сделают анализ, в частности, той же крупинки, — ответил Миша. — Завтра наши ребята едут в областной центр. Завезут в лабораторию.

— А что, на заводе нет своей?

— Есть. Но… вряд ли мы получим удовлетворительный ответ. С киллерами стараются не связываться. Современные киллеры, как вам известно, все реже пользуются огнестрельным орудием. И удавка — это всего лишь украинская экзотика. Сегодняшний киллер — это врач с академическим образованием. — И к Ивану Григорьевичу: — Пока вы живы, боюсь, что ваши недруги от вас не отступятся. От нежелательных свидетелей они избавляются.

— А в чем я могу быть свидетелем?

— Вы работали в «Экотерре». Как и шофер Вася. В эту фирму вас внедрил Славко Тарасович. Словом, подставил вас.

— Это не так, — возразил Иван Григорьевич. — Даже совсем не так. В инофирму я сам напросился. Там хорошо платят.

— А почему именно в «Экотерру»?

— По той же причине.

— Темните, Иван Григорьевич, — как равный равному заметил Миша. — Я не знаю, кто вы. Но догадываюсь: у нас одна задача. Мы тоже хотим знать, какие фирмы безжалостно и нагло расправляются с людьми. Следующая смерть, как я понимаю, будет ваша.

— Миша, — предупреждающе напомнила Анастасия Карповна. — Здесь не заседание Союза офицеров. Ты скажи другое: как Ивану Григорьевичу избежать опасности? Может, и верно стоит ему на некоторое время уйти в подполье?

— Это — мысль, — согласился Миша. — Но город наш пока еще не оккупирован войсками НАТО. Хотя все идет к тому. Неслучайно же американская фирма «Эйр» взялась реконструировать областной аэропорт, притом, под видом гуманитарной помощи. Ты, тетя, знаешь майора Дубину. Когда-то он служил в ЦУКАСе. Так он лишь бегло взглянул на реконструированную ВПП и сразу узнал почерк военных.

— Со своей стороны я тоже подскажу, — отозвался Иван Григорьевич, в душе радуясь, что Миша и его друзья по Союзу офицеров понимают, кто действует под крышами инофирм. — В «Экотерре» тоже парни военные. В экспедиции, куда меня, как ты говоришь, внедрил Сладко Тарасович, все трое — офицеры армии. Джери у них — геодезист, он же старший группы, Вилли — топограф, Леня — дозиметрист.

— Мэру об этом докладывали?

— Да, он интересовался, кто эти ребята. Я ему высказал первоначальную догадку, чем они занимаются.

— И чем же?

— Судя по маршрутам, подыскивали место для хранения радиоактивных отходов.

Миша, оценивая важность сказанного, тут же поставил ответ под сомнение резонным вопросом:

— Тогда зачем они сейчас с собой таскают дозиметрическую аппаратуру?

— Вот об этом Славко Тарасович не спрашивал.

— Не спросил, — подчеркнул Миша, — потому что мэр нашего военного города человек невоенный. А обязан был бы спросить. По долгу службы. Американцы выискивают что-то предметнее. И вы это, Иван Григорьевич, прекрасно знаете. Пожалуй, лучше, чем я.

— Миша, я не ношу погоны.

— Ладно, уточнять не будем, — сказал Миша. — И все же, что они выискивают? Мэру это знать необязательно. Он человек временный. А нам здесь жить всегда.

Иван Григорьевич ответил не сразу. Майор Спис болел за день завтрашний, и что завтра случится, ему полагалось знать сегодня.

— И все же… — повторил он.

— Хорошо, я скажу: американцы ищут утаенные от них ядерные боеприпасы. Они исходят из той предпосылки, что ушлые правители всегда что-то утаивают и от врага, да и от своего народа, тем более, такой важный гарант безопасности государства, каким является оружие массового уничтожения. Американцы предполагают, что, в частности, ядерное оружие где-то складируется. Вероятнее всего, под водами Днепра. Джери упоминал туннель под Енисеем.

— Упоминал по-русски?

— По-английски.

— Вы хорошо владеете английским?

— В пределах программы.

— Какой?

— Говоря вашими словами, уточнять не будем.

— Я тоже сначала было удивилась, — вмешалась в разговор Анастасия Карповна. — С профессором Холодцом объяснялся, как будто оба были из Чикаго. И Славко Тарасович, когда услышал, что наш школьный товарищ начисто забыл английский, возмутился: как так, в школе знал не хуже преподавателя, а после школы…

— После школы, Настя, все случается, — глубокомысленно заметил Иван Григорьевич.

— Вот именно! — с пафосом согласился Миша. — И вас, Иван Григорьевич, привела в родной город не только любовь к отеческим гробам… Так что если вам потребуется наша помощь…

Постояльца опередила хозяйка:

— Потребуется, Миша. — И объяснила: — По телеку, по нашему, областному, выступал какой-то проповедник. Иван Григорьевич желает с ним встретиться.

Миша удивился необычной просьбе, но пообещал твердо:

— Если желаете, встретитесь. Съездим в область. У меня там друг — священник, бывший политработник. Он организует. Вы только быстрее выздоравливайте.

— А тем временем проповедник уедет в Америку, — напомнил Иван Григорьевич. — Вот он мне может помочь.

— А мы, значит, не можем?

— Почему же?.. Мое дело касается, прежде всего, прикордонцев. Мне нужны будут специалисты. В частности, микробиологи.

— И как скоро?

— Чем быстрее их найдем, тем лучше для нашего дела.

И, почувствовав, что наступил благоприятный момент для признания, заговорил на лаконичном оперативном языке, когда всем все ясно, нужно лишь огласить план действий.

— Во-первых, — сказал он, — требуется установить, под крышами каких инофирм работают микробиологи. Во-вторых, где в нашем регионе строятся предприятия по переработке сельскохозяйственной продукции. В-третьих, нам нужна будет своя лаборатория…

Далеко за полночь Миша и его друзья покинули подворье Анастасии Карповны. Следов происшествия постарались не оставить, а вот «жучок», уже обезвреженный, вернули на место, рассудив так: электронный «жучок» та же наживка, на нее идет мелкая рыбешка, а мелкая может стать наживкой для крупной. А поймать крупную рыбу, и необязательно на данную наживку, только предстояло.

Глава 22

Лишь на пятые сутки после убийства состоялись похороны супругов Паперных. Несмотря на холодный пасмурный день, на улицу вышел почти весь город. Знали и уважали Рувима Туловича. Не одному десятку прикордонцев он спас жизнь.

В последние годы к нему все чаще обращались новые русские и новые украинцы, платили большие деньги — поддерживали больницу материально. Шли к нему со всякими болезнями. Стало модным ходить с венерическими, и он, хирург, умел лечить, а главное, хранить врачебную тайну. А за тайну, как известно, тоже неплохо платят. И все эти карбованцы, рубли, марки, доллары пополняли неофициальный бюджет больницы.

Другой на месте Рувима Туловича уже давно бы себе дворец выстроил, да не в степном, продуваемом холодными и горячими ветрами Приднепровье, а где-либо за бугром, на берегу Средиземного моря или же в Швейцарских Альпах, там, где вьет себе гнезда по соседству с московской киевская элита. Строят себе, конечно, и в Прикордонном, но лишь по английскому образцу: мой дом — моя крепость, крепость в буквальном смысле: с железобетонными стенами, бронированными дверями, с гранеными, в палец, решетками на узких, как бойницы, окнах, под стальной, из нержавейки, черепицей — внешне дворец похож уже не на крепость, а на приличное тюремное заведение. Из такого дворца можно будет отстреливаться, пока хватит боеприпасов.

Рувим Тулович, имея широкую известность, жил в панельной пятиэтажке, которую в бытность свою получил как молодой специалист. Сюда он привел жену-красавицу, фельдшерицу, чья родословная глубокими корнями уходила в далекое прошлое запорожского казачества.

Здесь родились и выросли их дети — Остап и Христя. С Остапом, энергичным, предприимчивым мальчиком, учился в одной школе Миша Спис. Остап был на три года старше Миши, но играли они в одной футбольной команде. Миша потом поступил в Ленинградское артиллерийское техническое училище, служил в Ракетных войсках стратегического назначения, окончил артиллерийскую академию имени Дзержинского, вернулся в Прикордонный военпредом.

Остап же после средней спецшколы закончил Одесское артиллерийское училище, женился на одесситке Руфиме Гершт и, сославшись на постоянные головные боли, уволился из Советских Вооруженных сил, вместе с семьей Герштов выехал в Израиль, где продолжил службу в армии, но уже в израильской. Христя пошла по стопам родителей — стала врачом, вышла замуж за поляка, живет в Варшаве.

Похороны Паперных задержались — ждали из ближнего и дальнего забугорья детей и родственников. Последним прилетел из Тель-Авива Остап Рувимович. Пять лет назад он здесь уже побывал. Тогда город был еще не закрытым, но власти, уважая отца, сделали для израильтянина Остапа Туловича Паперного исключение. На областном аэродроме его встречал сам наместник президента Славко Тарасович Ажипа. При встрече он сказал:

— Козацькому роду нэма переводу. Потомки славетных запорожцев уже осваивают землю обетованную, которая, кстати, всегда принадлежала Украине. — И вкратце пояснил почему: — Согласно новейшим исследованиям наших ученых Иисус Христос был родом из Приднепровья. Римские легионеры его выкрали и продали в Палестину богатому еврею…

Коротко стриженный полнотелый гость слушал наместника президента, молча кивал головой, словно был во всем с ним согласен. Он знал, что Славко Тарасович хохмач. Остап стоял, как Яхве, молчаливый, торжественный, сверху вниз глядя на толпу. Он стоял и еле заметно усмехался: еще неизвестно, кто и что осваивает. Его, офицера Моссада, послали осваивать Украину. Начинал он с визита к своим родителям.

Сейчас он прилетел по случаю печальному. Похороны были заметными. В траурной процессии кроме многочисленных бывших пациентов Рувима Туловича шли представители почти всех инофирм. Были и работники мэрии во главе с мэром. Славко Тарасович, в коричневой дубленке и в шапке из горностая, тряся на ветру двойным подбородком, сконфуженно оправдывался перед израильским гостем:

— Что я вам скажу, Остап Рувимович, я задействовал всю милицию. Ищем грабителей.

Гость возразил:

— Грабителей?.. Евреев беднее Паперных вы на Украине не найдете.

Упрек был справедливый. Паперный-младший сразу же понял, что мэр не тронет киллеров: побоится.

Но здесь, на похоронах, был другой человек, он мог посодействовать в розыске убийц. На обратном пути с кладбища Остап подошел к нему, принял в знак сочувствия протянутую руку, на приветствие тихо ответил:

— Спасибо тебе, Миша. — И, увидев на его офицерской куртке погоны с двумя просветами и одной звездочкой, спросил: — Ты еще служишь?

— Уже не служу — выгнали.

— Да-да, понимаю, — сочувственно заговорил Остап. — Конверсия по-русски. А что ж они, эти самые в Киеве, не соображают, что полный сил безработный офицер страшнее гангстера? Им не страшно?

— Мы, Остапко, никого не пугаем. Работаем, как работали. Кстати, вышли на след подонков, которые тебя заинтересуют.

«На ловца и зверь бежит,» — подумал Остап.

— Ты — серьезно?

— Трепаться не любим.

— Извини.

Остап взглянул на друга своей молодости большими черными навыкате глазами, и Миша узнал в них глаза Рувима Туловича, их Иван Григорьевич называл не иначе, как библейские.

— Миша, я всегда знал, что ты золотой хлопец. Это ваш пентюх мэр, вечный жених твоей тети, всем долдонит, что он хухель. Но если он хухель только в Прикордонном, то в наших краях, как говорят в Одессе, он еле-еле поц.

Миша обратил внимание на странную особенность своего товарища по футбольной команде: у него горе, а он еще пытается шутить. Наверно, у сугубо деловых людей эмоции всегда в наморднике, и потому сугубо деловые люди редко ошибаются. К таким людям, несомненно, относился и Остап Поперный, полковник внешней разведки израильской армии. Это Христя, его сестра, обыкновенная баба, вся зареванная, стояла убиваясь по родителям. Ей, конечно, было простительно, она без всяких чинов и званий, мать троих белокурых девчушек, девочки по внешности — польки, по крови — еврейки. Теперь и в Польше, как когда-то в Германии, обращают внимание на кровь.

За эти пять лет — с тех пор, как виделись в последний раз, — Остап раздобрел, раздался вширь, начал уже лысеть. В чертах его холеного лица не было ничего семитского, за исключением разве что черных навыкате глаз. Такие глаза у грузин, у басков. Миша недоумевал: и как это его высшие чиновники Израиля допустили к разведслужбе? О том, где служит Паперный-младший, Миша знал. Еще в тот его приезд Мишу предупредил полковник Ажипа, к тому времени уже бывший начальник Управления госбезопасности. Всех прикордонцев, куда б их не забрасывала судьба, Тарас Онуфриевич знал не хуже, чем иные родители знают своих детей.

Он поставил в известность майора Списа, чтоб тот при встрече с товарищем по футбольной команде не сказал ничего лишнего: не всякому офицеру известно, что профессиональный разведчик спрашивает, не задавая вопросов.

И тогда, и особенно теперь Остап Паперный вел себя как обыкновенный человек, у которого горе.

— Остапко, давай встретимся завтра?

— Завтра не смогу.

— Тогда сегодня.

— Где?

— Где мы всегда с тобой гоняли мяч.

— Добре. В шесть вечера у главного входа.

В сумерки Миша на своем «москвиче» подрулил к главному входу стадиона «Металлург». Остап уже его ждал.

По стадиону гулял сырой зябкий ветер. Кругом — ни души. Раньше стадион охраняли, но как растащили дерево, то есть деревянный забор и деревянные сиденья, охранять стало нечего, сторожей сократили. С некоторых пор стадион принадлежит всем и никому.

Жизнь разметала членов одной футбольной команды по разным странам, но осталось общее — чувство романтической молодости. Дружили и не разделяли себя по национальной принадлежности. В футбольной команде были и украинцы, и русские, и евреи. Никто никому не пакостил. Была взаимная выручка, было взаимное сочувствие. А это в мире на выживание, оказывается, так много значит! И сейчас на родном с детства заводском стадионе они ощущали себя по-прежнему друзьями.

— Я понимаю, Остапко, тебе важно знать, кто эти мерзавцы, — говорил Миша, несколько волнуясь. — Так вот, это местные сопливые киллеры. Оба они только что из Чечни. Там охотились на российских офицеров.

— Фамилии назовешь? — торопил Остап.

— Назову. Свитлычный и Рязанцев.

— Они умрут не от инфаркта. Я им подберу что-нибудь ощутимей.

— Оставь эту заботу нашим ребятам, — сказал Миша. — Пусть потренируются. Впереди еще столько подонков! Сам понимаешь, бандитский капитализм. — И уже с упреком: — А почему ты не спрашиваешь, кто их подослал?

— Догадываюсь.

— И все же?

— Кто-то из ваших предпринимателей.

— А мы считаем, «Экотерра». Есть у нас такая.

— Знаю. Она возложила на могилу самый пышный венок. Но с этой фирмой лучше не конфликтовать. Там восседают серьезные парни.

— Не восседают, а рыщут, — уточнил Миша.

Остап не возражал:

— Согласен. Что-то ищут. И вроде уже нашли.

— Есть доказательства?

— Да. По этой причине Киев на этот год лишился кредитов.

— За что?

— За неискренность. Янки — парни деловые. У них во всем принципиальная четкость: если бабу раздевают, то догола, если кого разоружают, то до последнего патрона. А тут Киев постарался утаить ядерные боеголовки.

Вчерашние друзья по футбольной команде прошли по стадиону еще один круг. Занесенное снегом футбольное поле манило предаться воспоминаниям. Но жестокая проза жизни требовала заниматься суровым делом.

— Пытаюсь понять, — говорил Остап, пряча уши в каракулевый воротник черной кожаной куртки, — зачем было убивать стариков?

Миша высказал далеко не бесспорное предположение:

— Рувим Тулович мог что-то знать об истинных целях «Экотерры».

— От кого?

— От тех, кто бывал с американцами в экспедициях. Один из них месяц назад попал в больницу с воспалением легких.

— Ты имеешь в виду Коваля, сына Григория Андреевича?

— Ты с ним знаком?

— Мой отец был знаком с Григорием Андреевичем, терапевтом. О том, что Иван Григорьевич скрывается в своем родном городе, я узнал только сегодня. И то лишь потому, что он лечился у моего отца. Ты с Иваном Григорьевичем, конечно, знаком?

— Я его, можно сказать, выкрал из больницы.

— Ему угрожала опасность?

— Да.

— Где он сейчас? Впрочем, можешь не говорить. Но коль он под твоей опекой, дам справку о Ковалях. Интересная семья. Ты о ней что-либо знаешь?

— Почти ничего.

— Я тоже ничего не знал. Пять лет назад, когда я здесь появился уже как гражданин Израиля, отец попросил меня разузнать, верны ли слухи, что терапевт Коваль был выслан в Сибирь. Оказалось, никто его не высылал. Григорий Андреевич Коваль и его жена перебрались на жительство к своему старшему сыну, летчику стратегической авиации. Года четыре спустя их сын погиб. Его сбили американцы над нейтральными водами Северной Атлантики. В отместку русские долго себя не заставили ждать: сбили их Б-52 тоже над нейтральными водами, южнее Шпицбергена. Что же касается их младшего сына, Ивана Григорьевича, то я предположил, что он где-то на Украине. Когда за человеком охотятся, он ищет убежище, как правило, у себя на родине.

Над стадионом плыли черные, словно тронутые копотью, тучи. Они плыли так низко, что ветви оголенных тополей в них растворялись, как в тумане. Стадион, лишенный деревянных заграждений, продувался леденящими сквозняками.

— Может, посидим в моем «москвиче»? — предложил Миша, поеживаясь от холода.

— Не стоит, — ответил Остап.

Его отказ Миша понял по-своему:

— У меня нет подслушивающей аппаратуры.

Остап сдержанно усмехнулся:

— Гениальный корифей коммунистов любил повторять древних: все подвергай сомнению. Так что, Миша, во всем сомневаться — моя профессия. Да и твоя тоже. Это киевские пентюхи до сих пор не подсчитали, сколько ты стоишь.

— А ваши — прикидывали? Ваших в нашем городе тоже немало.

— Что делали наши, я, наблюдая за тобой, не уточнял. Но, судя по информации, которой располагаю, могу сказать: до сих пор ты меня не продал. Хотя мы и встречались и толковали на щепетильные темы. А мог бы продать. Тому же Ажипе-старшему. Он еще жив?

— Жив, — ответил коротко, а про себя подумал: «Он давным-давно знает, чем ты, Остапко, на Украине занимаешься».

— Пусть старик живет, — сказал Остап, будто разрешая. — В своей профессии он был мастер. О нем ФБР выпустило книгу. Разумеется, для служебного пользования. Натаскивают контрразведчиков по методу Ажипы. Видишь, Миша, какие люда украшали наш город. К этой когорте я отношу и сыновей терапевта Коваля. А Ивану Григорьевичу передай, не называй только источник информации: относительно его ЦРУ землю роет. Роет по настоянию Пентагона.

— А при чем тут ЦРУ, Пентагон?

— Он, Миша, полковник американской армии. Кто-то ему помог бежать в родные края.

— Это — мякина?

— Думай, как хочешь, — продолжал Остап, вовсе не намереваясь провести майора, как молодого воробья, на мякине. — Наши московские хухели добыли доказательства, что американский полковник Джон Смит, он же Иван Григорьевич Коваль, человек из большого здания на Лубянке. И если бы его не «засветил» дружески настроенный к Соединенным Штатам член политбюро, он и сейчас бы работал, но уже на русскую разведку.

Сделали еще один круг но стадиону.

— Спасибо тебе, Остапко.

— Услуга за услугу.

— Тебя домой не подбросить?

— Я пешочком… Соскучился по городу… Какая там земля ни обетованная, а родина моя — здесь.

Прощаясь, товарищи по футбольной команде крепко пожали друг руки. Не заметили, как наступила ночь. Не дома, а черные глыбы. Только кое-где в окнах огоньки от стеариновых свечей: заводской район опять обесточили.

— Хорошие люди жили в нашем городе, — повторил Остап, как бы давая понять, что хороших людей следует хорошо оберегать.

— И живут, — с некоторой долей обиды уточнил Миша.

— В мертвом городе, Миша, — наставительно сказал Остап, — люди не живут. Это, Миша, не жизнь.

С тем и расстались. Остап ушел пешком. Пятиэтажка, в которой еще каких-то несколько дней назад обитали его родители, была поблизости.

Встреча с Паперным оставила в душе майора Списа необъяснимую тревогу. Но в этой же душе возникло и что-то светлое. Этим светлым, несомненно, была информация об Иване Григорьевиче. «Вот тебе и судовой врач!»

По пути к тетке Миша вспомнил, о чем его просил Иван Григорьевич. Во-первых… Во-вторых… В-третьих… Зачем ему нужны микробиологи? Зачем ему нужна лаборатория? Зачем ему все это?

Видимо, полковнику с Лубянки лучше было знать…

Глава 23

После событий, связанных с убийством главврача Паперного и его жены, в городе опять установилось затишье. Хотя по-прежнему убивали каждый день. Но одно дело — по пьянке (сколько забегаловок, столько и драк), — и другое, убить уважаемого человека. Уважаемых становилось все меньше и меньше, как мамонтов перед оледенением. Человек проявлял себя в работе, а работы не было. Безработные искали халтурку. А халтурка добротным качеством не отличалась — отсутствовал душевный стимул. Была лишь жажда денег.

Самой высокооплачиваемой работой стали заказные убийства. Киллерство превратилось не только в денежную, но и в модную профессию, как шулерство — в казино, как путанство — в женских общежитиях.

Рэкетиры поднимались до киллеров, как поднимается базарный меняла до крупного банкира. Витя Кувалда, главный рэкетир города, уже принимал заказы на убийства, соблюдая при этом непременное условие: местный киллер своих земляков не трогает. Киллер из Прикордонного едет, скажем, в Ростов, выполняет заказ ростовского работодателя. Киллер из Ростова выполняет заказ в Прикордонном прикордонского работодателя.

Рынок родил конкуренцию, конкуренция — киллеров. Здоровая конкуренция рождает здоровых киллеров. У здоровых киллеров одно отличие: хлопцы не мучаются совестью, спят спокойно и перед и после работы, если, конечно, их вскоре не убирают, чтоб тайна осталась тайной.

Город Прикордонный явил миру новую профессию — ликвидаторов-киллеров, не менее денежную и не менее почетную. На следующий день после встречи на стадионе Остап Рувимович получил снимок одного из вероятных киллеров.

— Зачем тебе снимок? Мои ребята справятся, — заверил Миша.

— У вас и так хватает обязанностей.

Товарищ по футбольной команде не хотел, чтоб Миша со своими ребятами марал руки о каких-то сопляков, разбалованных Чечней.

Первым учуял для себя опасность мэр: израильтянин задержался неслучайно, может наделать много шума, а это для местной власти было бы событием нежелательным. Мэр не сомневался, что израильтянин с его связями и возможностями найдет убийц. Он боялся, что тот начнет копать и докопается до работодателей, и все они связаны с мэром, а там, гляди, ниточка каким-нибудь своим узелком зацепит и мэра.

Славко Тарасович пообещал Остапу Рувимовичу свести его с Витей Кувалдой. У Вити для этой тонкой работы была своя давно уже отлаженная спортивная команда.

— Специалист он со знаком качества, — говорил мэр гостю-израильтянину. — Какие к нему у вас будут поручения, договаривайтесь, но комиссионные — десять процентов — мои.

Гость торговаться не стал, только заметил, как бы одобряя деловитость сына грозного чекиста:

— Посредничество — такая же общественно-полезная деятельность, как и народного депутата.

В мудрых рассуждениях гостя Славко Тарасович не уловил подначки.

— Что верно, то верно, — сказал он бодро. — Депутат — посредник между своими избирателями и всеми ветвями власти.

Остап Рувимович и Витя Кувалда говорили с глазу на глаз. Заказчик показал снимок, объясняя: «Сделайте так, чтоб этому субъекту ад показался раем. Кстати, с ним был еще один. И ему тоже надо сделать больно». Витя, подергивая изуродованной щекой, начал торговаться:

— Их сначала надо найти, — сказал он.

— Но они же местные?

— Вот этот, что на снимке, был когда-то местным.

Остап Рувимович назвал сумму.

— Ни.

Остап Рувимович прибавил. Но Витя с упреком воскликнул:

— Да это же Степанюк! По кличке «горилла». Герой Чечни. Наверное, и второй не хуже.

— Ваша цена?

Витя назвал.

— Согласен, — кивнул заказчик.

— Половина — сейчас, половина — потом, после исполнения. Исполнение в течение месяца. Сами понимаете, хлопцы опытные. В Чечне побывали.

В тот же день Остап Рувимович Паперный улетел в Израиль. А исполнитель, зная, где могут залечь «гориллы», поспешил за ними следом.

Слух о том, что Витя Кувалда во главе команды убыл куда-то на соревнование, распространился мгновенно. Первый признак, что команда в отъезде, — рынок без рэкетиров. Рынок словно встряхнулся, ожил. Из ближних и дальних сел в город гуще пошли машины. Везли сало, мясо, картофель…

— Кум, торопись. Что там у тебя на продажу? — говорили друг другу селяне. И кумовья, сватья, братья торопились в город. Чего не могла сделать милиция, сделал внезапный отъезд Вити Кувалды и его команды.

Никто никому не навязывал посредников. Кто что производил, тот тем и торговал, притом по сходной цене, чаще всего заниженной — чтоб долго не стоять на холоде.

О внезапном оживлении рынка доложили мэру. Славко Тарасович и без осведомителей знал, что там была монополия Кувалды. «Конечно, место Вити — в тюрьме, — привычно рассуждал про себя Славко Тарасович. — Но без него моя власть — не власть. Слава богу, что народ называет нас демократами». До мэра не доходило, что если гражданин гражданина обозвал демократом, то это примерно одно и то же, что обложил матом. Впрочем, мат в Прикордонном, как и по всей Украине, уже не говоря о России, не считается ругательством. Чаще всего люди матерятся в поиске собеседника — это в забегаловке, дома — для облегчения души.

Куда отбыл Витя Кувалда, не знал даже Остап Рувимович, хотя ему как заказчику знать полагалось. Знал Славко Тарасович. Он, пожалуй, больше других был заинтересован, чтоб одесские киллеры — а они были из Одессы — исчезли навсегда.

К мэру, как обычно, широкий доступ. Он принимает и просителей-одиночек и целые делегации. Накануне убийства Паперных визит ему нанес Джери Калаген, старший советник фирмы «Экотерра». Беседовали долго. Все, что удалось прослушать Эльвире, длинноногой смазливой секретарше, она тщательно записала на диктофон. Дома расшифровала. Получалось, что некий мистер просил мэра, небезвозмездно, разумеется, подыскать ему парней для выполнения какого-то щепетильного задания. Суть задания вслух не обсуждали, поэтому на ленте, кроме общих слов, ничего существенного не оказалось. Несколько раз были упомянуты слова «доктор» и «лекарства», которые уже переданы больному доктору.

Диктофонная лента попала работнику горвоенкомата капитану Редькину, сердечному другу Эльвиры, а от него — Михаилу Спису. Проверили. Лекарства — коробку с ампулами — кто-то действительно передал Рувиму Туловичу для лечения доктора, попавшего в больницу с воспалением легких. Но Рувим Тулович по каким-то соображениям эти лекарства применять не стал.

Киллера опознал бывший прапорщик русский кореец Ким Пан. Во время дежурства на бензоколонке он обратил внимание на подъехавшую белую «девятку». «Девятка» была с московскими номерами. В машине находились двое: хлопцы молодые, крупные, заметные. Лицо одного корейцу показалось знакомым. Он и фамилию вспомнил: Степанюк. Ходили слухи, что видели его в Чечне в отряде галицийских волонтеров.

Утром от водителя «скорой помощи», зарулившего на заправку, он узнал, что кто-то убил супругов Паперных. Ночью возле их дома видели белую «девятку» и тоже обратили внимание: такая машина жильцам не по карману.

Ким Пан, оставив бензоколонку на помощника, поспешил домой, достал с антресолей семейный альбом, нашел групповую фотографию десятилетней давности. На ней были запечатлены участники субботника по благоустройству города. Среди них был и Степанюк, молоденький, щекастый, улыбчивый.

Ким Пан торопливо вспоминал подробности ночной заправки: он заправлял белую «девятку» в первом часу ночи, когда машина направлялась в город. Возвращалась обратно — в третьем часу. «Девятка» остановились возле ларька, работавшего круглосуточно, Степанюк взял блок сигарет «Опал».

Об этом своем подозрении бывший прапорщик доложил председателю Союза офицеров и передал ему групповой снимок. Кадр из этого снимка — портрет Степанюка — израильский гость показал Вите Кувалде.

О том, почему внезапно исчез Витя Кувалда со своими рэкетирами-спортсменами, Михаилу Спису гадать не пришлось: это их озадачил израильтянин. Видимо, хорошо заплатил, если вдруг от рэкетиров очистился рынок. Миша не возражал, что разборочное дело взял на себя главный рэкетир города. Досадно было, что Остап Паперный ограничился, по всей вероятности, ликвидацией только непосредственных испонителей. Могущественных заказчиков беспокоить не решился. Такого же мнения был и Иван Григорьевич. После похорон супругов Паперных об этом они говорили обстоятельно. Миша не стал скрывать, что сведения о полковнике американской армии ему сообщил сын убитого офицер МОССАДА. Эта новость Ивана Григорьевича не удивила.

— ЦРУ и МОССАД тесно сотрудничают, — сказал он. — Да, собственно, и финансируются из одного источника. Как мне доверительно сообщили в Москве, МОССАД заполучил списки нескольких наших резидентур у последнего председателя КГБ. Этот же председатель по распоряжению последнего Генсека продал американцам и систему подслушивающей аппаратуры в новом здании их посольства. В свое время в здании, где сейчас располагается посольство, американцы ободрали стены, выискивая «жучков». Но утечка информации была еще целых полгода.

— Значит, «жучки» были спрятаны умело? — заинтересованно спросил Миша.

— Их нашли, но не сразу.

— И где же они были?

— Один — в самом безобидном месте — над столом посла в государственном гербе, точнее, в глазу орла. Для этого «жучка» принимающей антенной служила стена жилого дома, что стоял через дорогу.

— Этот ваш председатель и антенну продал?

— Продал.

— Вот тебе и член ЦК! Правильно, что этих гадов…

— Я далек от мысли, что все они гады, — говорил Иван Григорьевич, как бы защищая свою организацию. — Некоторые из них действительно поменяли шкуру. В мире наживы это всегда было так. Разве Остап Рувимович тебя не просвещал?

— Иван Григорьевич, я не из его ведомства, — обиделся Миша. — Он не делал даже попытки меня купить. Да и сам он вряд ли кому продастся.

— Если он служит только за деньги, — уточнил Иван Григорьевич, — то за такого человека поручиться нельзя. Здесь все зависит от размера гонорара. Каких-то десять лет назад мы покупали информацию у того же МОССАДА. Но сегодня российская разведка — я так понимаю — вряд ли что покупает. Безденежье. Сотни миллиардов рублей уворованы, переправлены за рубеж. В виде слитков золота. Но с нищей российской разведкой друзья России несомненно делятся. Ведь главный противник у России — прежний. Сейчас он в самой свирепой силе. Жаль, друзей растеряли. На то была воля нашего противника.

То, о чем говорил профессиональный разведчик, вчерашний военпред вчерашней армии воспринимал как личную утрату. О многом он догадывался. Но правды никогда ему не говорили ни с экрана телевизора, ни с трибуны служебных совещаний. До всего он доходил сам.

— Иван Григорьевич, вы допускаете, что Остап Паперный знает больше, чем знают американцы? Я имею в виду в отношении вас?

— Может быть, — ответил тот. — Хотя в розыске особо опасных для Вашингтона агентов они часто действуют совместно… Допускаю, что Паперный предупредил меня из добрых побуждений. Но над всякими эмоциями, в том числе и над чувствами землячества, довлеет интерес. Рано или поздно ЦРУ меня выследит, постарается переправить в Штаты.

— А не легче им будет на месте вас ликвидировать?

— Легче. Но им нужно сначала убедиться, что я передавал в Москву.

— А ваше начальство, если оно продажное…

— У продажного начальства, Миша, всегда найдутся подчиненные, для которых Родина — не товар для продажи.

— И вас в Штатах могут запрятать за решетку?

— Таких, как я, Миша, за решетку, не прячут. Раньше могли бы. С целью обмена. Но в последние годы, насколько мне известно, агентов, пойманных на территории Союза, уже давно с почестями отправили домой.

— Значит, вас… — Миша недоговорил, но по его тревожным глазам Иван Григорьевич понял, о чем он хотел спросить.

— Да, Миша, там, за океаном, мне уготован электрический стул. — И вдруг задорно-весело улыбнулся: — А кто дело наше сделает? Мы начнем его со встречи с проповедником.

— С Эдвардом Смитом? Это — можно.

— Вот видишь, имя ты сразу запомнил. А фамилия у него самая простая и самая распространенная в мире… Я надеюсь на тебя, Миша…

Михаил не стал вдаваться в подробности, как он организует встречу. Дождавшись темного времени, он уехал в областной центр.

Глава 24

Погода опять испортилась. С утра еще был мороз. Сквозь высокие перистые облака размытым желтком смотрело холодное солнце, взбадривало город вечной надеждой, что после зимы настанет лето.

К полудню белесое небо покрылось тучами. Стало моросить, образуя хрупкий гололед, и город, как человек в несчастье, почернел, выглядел угрюмым, насупленным, и эта угрюмость невольно передалась его жителям. Возникало предчувствие близкой беды.

Анастасия Карповна, захватив детские саночки, сходила на рынок, купила — довольно дешево — ведро картошки, литровую банку подсолнечного масла, полпуда муки и кое-что по мелочам. Со вчерашнего дня у нее появились деньги: на барахолке Любочка продала ее цигейковую шубу — все равно шуба неотлучно висела в шкафу, который год напрасно занимала место.

В позапрошлую зиму эту шубу намеревалась она передать в село племяннице Зое, Мишиной сестре. Вовремя не передала, а теперь нужда заставила продать — нужно было выхаживать Ивана Григорьевича. Тот аванс, который еще в начале октября дал ему Славко Тарасович, остался у Забудских — их сынок Женя пропил. Свою зарплату она уже не видела три месяца, и никогда не видел свою пенсию Иван Григорьевич.

Скоро у нее в кошельке будут живые деньги, да не простые, не карбованцы, а гривни, отпечатанные не где-нибудь, а в самой Канаде. Правда, металлическую мелочь — копейки — штамповали не за бугром, а в областном центре Украины на тепловозостроительном заводе. Тепловозы давно уже не выпускали — не было комплектующих, которые изготовлялись в России, но через таможню их не пропускали, зато десятками тонн штамповали двадцатипятикопеечные монеты. С введением гривни миллионеров резко поубавится. Не станет миллионером и Анастасия Карповна. Вместо двух миллионов карбованцев ей пообещали платить двадцать гривен, то есть одну купюру с изображением поэта-революционера Ивана Франка.

Рынок, в смысле базар, был далековато, но Анастасия Карповна шла пешком. Троллейбусы не ходили — не хватало электричества, хотя в соседнем большом городе был пущен еще один атомный реактор. Энергию этого реактора уже заранее купила Румыния. Автобусы тоже не ходили. Не было бензина. Говорили, что премьер продал его в страны ближнего Средиземноморья. Деньги получил наличными и полных пять грузовых контейнеров с помощью своего друга известного разведчика и бизнесмена Якова Кедми перевез в Москву, а оттуда как дипломатический груз — в Швейцарию. Сам же премьер, захватив семью, перебрался в Израиль и там поменял гражданство и национальность.

Этого премьера Анастасия Карповна видела в Прикордонном, была у него как депутат горсовета на торжественном приеме. Премьер по случаю очередного национального праздника был в прекрасном расположении духа, рассказывал гостям, как он руководил шахтой, которая считалась лучшей на Украине, и как потом шахтеры его избрали в Верховную раду. Тогда он был украинцем и носил, как в свое время Хрущев, украинскую вышитую красными петушками сорочку, но в отличие от Хрущева говорил по-украински чисто, сочно и певуче.

Отсутствием троллейбуса прикордонцы повозмущались, накричались, как на митинге, и опять научились ходить пешком. Для здоровья это оказалось полезно: меньше стали обращаться к врачам.

Свои нехитрые покупки Анастасия Карповна уложила в детские саночки, укутала их в одеяльце, как когда-то укутывала маленькую дочку. Шла по обледенелой набережной, с тоской смотрела на мертвые корпуса родного завода. Вблизи и в отдалении шли такие же саночники, большей частью пожилые, изможденные заботами люди.

В детстве она видела кино — показывали блокадный Ленинград. Нынешний Прикордонный чем-то напоминал северный город, не пожелавший сдаться врагу. Такая же набережная, такие же сиротливо смотревшие в небо заводские трубы. Но ленинградцы на таких же детских саночках везли не продукты, а покойников. И хотя блокадным ленинградцам было холодней и голодней, они жили духовно крепче — они верили в победу. У прикордонцев впереди была жестокая неизвестность: не жизнь, а вялое, робкое, тягучее существование.

И все же… Не только у Анастасии Карповны, но и у многих горожан уже крепла надежда, что неопределенное время не будет вечным. Эту надежду вселяли ей племянник Миша и его товарищи, в большинстве своем недавние военные, Анастасия Карповна с восторгом удивлялась: как ее племянник везде успевает? В Союзе офицеров заседают чуть ли не каждый день, да еще ежедневная, а точнее, еженошная боевая подготовка школьников-подростков, охрана предпринимателей, чьи капиталы работали на организацию, и конечно же противостояние бандам. Без Союза офицеров при нежелании милиции исполнять свой долг бандиты совсем бы распоясались.

Еще два года назад Анастасия Карповна уговорила племянника вывезти свою семью в село, к сестре. Там его жену Христину Анатольевну, в прошлом коренную ленинградку, приняли на работу в местную школу учительницей младших классов, в этой же школе стали учиться их дети: двенадцатилетний Веня и десятилетняя Ася. В селе детям было безопасней, хотя ребенка выкрасть могли где угодно, были бы у родителей большие деньги.

Минула третья ночь, как Миша уехал в областной центр и — как в воду канул. Думая о племяннике, Анастасия Карповна наконец-то добралась до своей усадьбы, открыла калитку, оглядела двор: незваных гостей вроде не было. Она знала, в доме напротив ребята ведут наружное наблюдение. Они, конечно, ее увидели сразу, как только она открыла калитку. Чувство тревоги за племянника в этот день притупило чувство радости о близкой встречи с любимым человеком: как он там один коротает время?

Иван Григорьевич стал привыкать к невольному затворничеству. По этому поводу Настя однажды пошутила, когда он ей пожаловался на скуку от безделья.

— Да, здесь не Пентагон, — сказала она, тая на полных губах усмешку. — Здесь к войнам не готовятся.

О нем она уже многое знала, и главное — то, что он советский разведчик, работал в Штатах. И тем не менее он от нее утаивал, как и от Миши, существо дела, ради которого отказался от спокойной старости. Когда он был на Кубе, сам Фидель Кастро предложил ему виллу в пригороде Гаваны. Но он решил во что бы то ни стало вернуться на родину. Друзьям в Прикордонном он не спешил признаться, кем ему доводится проповедник из Христианской программы «Жива надiя».

Анастасия Карповна в душу ему не лезла. Иная женщина в силу природного любопытства уже давно бы расспросила прежде всего о семье. Впрочем, он, будучи в больнице, ей говорил, что у него была жена и что она умерла, когда он был на Кубе, ждал корабль, чтоб под чужим паспортом выехать в Россию. Он также говорил, что у него два взрослых сына, где они сейчас, он не знает.

Не однажды он порывался рассказать о себе подробней, но что-то его удерживало. Потом догадался — что. Мучили сны. Несколько раз видел во сне покойную Мэри. Снилось, что они вдвоем где-то в прериях — они то ли фермеры, то ли гости на чьем-то ранчо. Он за шею держит серую буйволицу, а Мэри с подойником в руке никак не может к ней подступиться. Приснилась бы корова, по соннику, это к болезни. Он действительно вскоре заболел, что чуть не отдал богу душу.

Уже в больнице он почувствовал, что кто-то пытается его калечить — чтобы он ничего не помнил. Сама собой напрашивалась догадка: не иначе как «Экотерра» убирала свидетелей. А свидетельствовать было что. Джери со своими парнями работал напористо, но грубо — по-американски, как обычно янки работают в чужих колониях — торопливо, не считаясь с расходами. А тут — какие это для них расходы — нанять киллеров. Американцы, засевшие под различными «крышами» совместных предприятий, прекрасно осведомлены: сегодня самые дешевые «мокрушники» — в России, а значит, и на Украине.

Сопоставляя факты, Иван Григорьевич все уверенней приходил к выводу: за ним охотится не ЦРУ — не его почерк. «Там парни искусней. Вот от них надо укрываться всячески, иначе не найти ему сатанинского оружия. Интуиция подсказывала: оно где-то рядом, готовится к применению в закрытых, хорошо оснащенных лабораториях. Но как их обнаружить?

Сами американцы черновой работой заниматься не любят, так что будут привлекать местных специалистов — микробиологов, химиков, лаборантов. Им прилично заплатят…»

«Прилично…» Толковая мысль. Но какой при здравом рассудке спец в нищем городе станет хвалиться своими приличными заработками? Туго набитым кошельком рискнет похвастаться разве что алкаш. На то он и алкаш. Но к секретному делу алкашей не подпускают…

Мысли… Мысли… Шелкнул замок, и вот на пороге — хозяйка. Она, как всегда, улыбчива. Несмотря на слякотную погоду — на щеках румянец, а в глазах, больших и карих, нескрываемая радость.

«А у Мэри глаза были голубые, — вспомнил Иван Григорьевич. — И волосы светлые, шелковистые, как степной ковыль».

— Привет.

— Привет. — На улыбку ответил улыбкой и тут же спросил: — Миша не вернулся?

— Пока на горизонте никаких признаков. Видимо, ребята уламывают американца.

— Вот уламывать — необязательно.

— Не бойся, шею не свернут. Но если заартачится…

Этого Иван Григорьевич и опасался. Мишины товарищи, как и он сам, тренированные, у многих за плечами служба в морской пехоте и в Воздушно-десантных войсках. По неосторожности могут и помять.

Третий вечер Иван Григорьевич не отходил от телевизора. Еще вчера Эдвард появлялся на экране, строгий, сосредоточенный, уверенный в себе, как и полагается служителю культа.

До сих пор у Ивана Григорьевича не укладывалось в голове, как это у него, убежденного атеиста, сын стал капелланом? Тут, конечно, сыграл свою решающую роль дед-сенатор. В клане Кларков, потомственных военных и политиков, он считает себя самым главным и потому единолично определяет, кто из его родственников в какой ипостаси должен делать карьеру. И в судьбе зятя он тоже приложил руку — прокладывал дорогу в Пентагон. Зять — врач-микробиолог, сначала защитил диссертацию, которая прямо не относилась к микробиологии, а была посвящена проблеме психической уравновешенности в стрессовых ситуациях. В основу своего исследования он взял факты поведения американских солдат в джунглях Вьетнама. Диссертация была сразу же засекречена, а молодого доктора наук по рекомендации сенатора перевели в Исследовательский центр Пентагона в сектор «Ведение психологической войны». Джону Смиту было присвоено воинское звание «первый лейтенант». Затем он издал книгу «Полевая психиатрия», которая стала учебником при подготовке врачей для сухопутных войск НАТО. Первого лейтенанта стали приглашать для чтения лекций в военных колледжах. И — как высшая степень доверия — он был назначен помощником одного из членов комиссии по медицинскому освидетельствованию кандидатов в члены конгресса, а затем — экспертом при Исследовательском центре Пентагона.

И за все эти годы — ни единой осечки. Воистину прав мудрец, изрекший: враг не может предать, предают свои.

Эдварду делать военную карьеру было в тысячу раз проще: отец — известный психиатр и микробиолог, дед — Питер Кларк — бессменный сенатор, с президентами на дружеской ноге. Какая тут могла быть преграда!

Эдвард не карабкался — он взлетал. И вот он — пастырь украинского стада. Стадо, судя по телеохвату, — чуть ли не в три миллиона душ.

Неужели он оставил военную карьеру? Сам собой напрашивался вывод: коль где-то в колонии проповедник, значит, уже не капеллан.

Иван Григорьевич ждал встречи с сыном, как никогда раньше и как никогда раньше, тосковал по семье, которой уже не было.

Здесь, на Украине, Эдвард появился, как из космоса появляется комета: комета медленно приближается, вырастая на глазах, невольно сея в душах семена ужаса: что случится при встрече? Утешало то, что в отличие от кометы на земле встретятся живые люди и не просто живые…

То, чем занимается сын, было отцу не по душе, но с ходу, не разобравшись, он не мог его осудить, как и сын не имел оснований осуждать отца за его работу в пользу иностранной державы, которая даже не с семнадцатого года, а с семнадцатого века не позволяет Соединенным Штатам Америки безнаказанно разбойничать.

Кем теперь Эдвард считает своего отца — другом или недругом? Встречи с сыном Иван Григорьевич ждал и опасался.

Зазвонил долго молчавший телефон. Трубку взяла Анастасия Карповна, оторвавшись от кухонных дел. Сразу же, как Иван Григорьевич здесь поселился, договорились: он ни при каких обстоятельствах к телефону не подходит.

Пока обстановка не менялась, время шло медленно. Иван Григорьевич находил себе простенькую работу: штудировал газету «Бсесвiтня Сiч», по заметкам и объявлениям уяснял, чем живет город, каких и куда специалистов приглашают на работу.

— Я слушаю, — сказала в трубку Анастасия Карповна.

Никто не отзывался, но в трубке были слышны шорохи, значат, линия действовала, значит, город жил, и люди не только пили водку и тащили, что плохо лежало, но и трудились: из окна было видно, как маневровый паровоз толкал с горки чем-то груженные вагоны. Из трубы паровоза валил густой черный дым: топили полусгнившими шпалами. Железная дорога, чтоб не умереть окончательно, возвращалась к транспорту, который уже полвека стоял в тупике на паровозном кладбище. Город, вопреки обстоятельствам, умирать не хотел.

— Я слушаю, — повторила Анастасия Карповна. Трубка по-прежнему молчала, Анастасия Карповна, вытерев о фартук влажные руки, замерла в напряженном ожидании. Откуда звонок? Мысль была одна: а вдруг это Миша?

— Я слушаю.

Наконец кто-то немолодым пропойным голосом обозвался:

— Куда дели Коську?

Опять длинная пауза.

— Какого Коську? Не бросайте трубку. Говорите внятно.

— Коська вам ставил «жучок».

— Какой «жучок»?

— «Какой», «какой», — раздалось раздраженно в трубке. — Где Коська? Если убили, вам будет смерть. — И незнакомец положил трубку.

— Угрожали? — спросил Иван Григорьевич.

— Вроде бы. — Анастасия Карповна, побледневшая, напряженная, присела к нему на диван.

— Речь о каком-то Коське? Не его ли отвезли в кочегарку?

— Может, и его, — согласилась она и предостерегла: — Теперь тебе, Ваня, нельзя на улицу.

— Да я и не бываю, — ответил он спокойно и показал на газетные вырезки: — Буду и дальше копить.

— А толку?

— Толк есть. Попадается жемчуг, даже золотые крупинки. Вот АО «Пейте с нами» приглашает опытного технолога по приготовлению дрожжей. Дрожжи, по всей вероятности, для пивзавода.

— Но ты же ищешь микробиологов?

— Если микробиолог без работы, он пойдет и технологом, тем более на пивзавод. — И опять к телефонному разговору: — Получается, что ребята пристукнули Коську, то есть Константина.

— А если это кличка?

— Тем лучше. Зацепка. Так что опять Мишу озадачим.

— Он же не один. Он поручит ребятам…

— В нормальном обществе, Настенька, этим занимается милиция или полиция.

— Это в нормальном, — уточнила Анастасия Карповна. — Вот изберем нормальную власть. А нормальная власть людей обеспечит работой. Появится достаток. Тогда можно будет надеяться и на милицию.

— А получится ли?

— Нормальная власть? Получится. Если все мы, Ваня, ужаснемся: что с нами сталось?! А пока мы вроде незаметно скотеем и звереем. Мне страшно. Не знаю, как тебе.

— Ты же видишь, — поднял глаза Иван Григорьевич, как бы давая убедиться, что в них спокойная голубизна. — Мне уже поздно бояться. За себя. Возраст не тот. А вот за страну боюсь. Раздерут на куски, если замешкаемся, как ты говоришь, с избранием нормальной власти. Я приехал в Прикордонный, чтобы крикнуть…

Он прервал себя на полуфразе. Долго молчал, как бы подыскивая нужные слова.

— О чем?

Он продолжал молчать, словно не слышал предельно короткого вопроса, на который нельзя было дать короткий, но ясный ответ.

— Боюсь, Настенька, что моего крика никто не услышит. А если и услышит, сквозь зубы процедит: «Тебе что — больше всех надо?»

Анастасия Карповна нежно положила руку на его плечо:

— Узнаю тебя, Ванечка, семнадцатилетнего.

Глава 25

В тот день звонков не было. Не спрашивали о Коське. Не отзывался Миша. Проповедник Смит, как всегда, выступал в восемь вечера и до девяти читал по-украински что-то о спасении души. Мысль его была: все украинцы должны повернуться к Богу. Потом передали «Киевские новости». А в зале со старинной мебелью (сервант, стол, шкаф, диван, стулья и кресла, обтянутые коричневой тканью) — все еще, казалось, звучали, как эхо, слова проповедника. Они как бы застыли: «Слава богу! Дорогi братии i сестры! Исус Христос сказав: iдiть по всьому свiту, хто в мене увiрував, буде з нами, хто не увiрував, згорить в аду».

«Спасибо, сынок, — Иван Григорьевич мысленно поблагодарил проповедника. — Значит, я буду гореть в аду». Вспомнились слова тестя-сенатора: «Легче всего купить бога. Были бы деньги. А они у нас есть».

И еще вспомнилось. Наставник, готовивший лейтенанта Коваля к нелегальной работе, говорил: «Любая достоверная своевременная информация — полезна. Даже если она касается намерений Иисуса Христа».

Слово божье с экрана телевизора втыкалось в головы людей, как игла в кожу, намазанную тушью: излишняя тушь смоется, останется татуировка. Так и после проповеди: слова улетучатся, останется страх.

Иван Григорьевич осмысливал фрагменты проповеди, находил в них глубокий подтекст. «Иисус учит: не берите в руки камень, не бегите под пули. Молитесь, кайтесь. Ждите моего второго пришествия». Вроде и простые слова, обкатанные, как булыжники у прибоя, а скольких людей они лишали сна, скольким вносили души смятение!

Иван Григорьевич долго ворочался с боку на бок. Уснул только в первом часу ночи. А в два, точнее, без пяти два, раздался телефонный звонок.

«Никак, Миша?»

За стенкой, в бывшей детской, спала Анастасия Карповна. Она, видимо, тоже долго не могла уснуть. Иван Григорьевич, помня, что к телефону ему нельзя даже прикасаться, поднялся, прошел в детскую.

— Настенька…

Она проснулась не сразу. Спросонья протянула ему руки. Она еще была во власти сна, и, наверное, снилось ей что-то приятное, радостное.

— Проснись, пожалуйста.

— Что?.. Ах, да…

Одеяло сползло на пол, и он увидел ее обнаженную грудь, не мягкую, не располневшую, какие обычно у женщин ее возраста — грудь налитую, упругую. «Не износилась»… — только и подумал. И опять ему почудилось, что перед ним была Мэри. Лечь бы с ней рядом, обнять, приласкать… Он был еще в здоровой мужской силе. А его уже называли дедом. Дедом без внуков. Кажись, ни Эдвард, ни Артур еще не женаты. Кажись… Сколько лет. О них ни одного сообщения.

— Звонят.

— Сейчас, Ваня.

Накинув на плечи халат, она вышла в прихожую, где стоял второй телефон. Заговорила в трубку:

— Спала, конечно… И он спал… Нет-нет, уже не спит.

Иван Григорьевич стоял рядом. Была уверенность, что это Миша. Сейчас он чем-то обрадует. Но не молчала Анастасия Карповна, продолжала допытываться:

— Так что с ним? Спрошу. — И к Ивану Григорьевичу: — Ты умеешь останавливать кровь?

— Смотря какую. А кто пострадал?

— Анатолий Зосимович.

— По всей вероятности, будет нужен инструмент. А у меня ни одного зажима. Разве что жгут…

У него на глазах менялась Анастасия Карповна: видать, с Анатолием Зосимовичем что-то серьезно…

— А ближе врачей никого?.. Есть? Что? Пьяный в дымину? Да, буду просить Ивана Григорьевича.

— Я уже собираюсь. — Он догадался, о чем речь: в доме Забудских живет врач, но тот давно спился и к нему мало кто обращается за помощью.

Иван Григорьевич собирался, как по тревоге.

— Ваня, на улице мороз, — предупредила Анастасия Карповна. Он и сам знал, что ночью будет минус десять: с вечера бил по стеклам сухой колючий снег. После воспаления легких конечно же надо поберечься. Ложиться в больницу второй раз уже не рискнешь.

Он достал из шкафа новые меховые ботинки, шерстяные носки. Куртка-«аляска» висела на вешалке. Собрал саквояж с необходимым медицинским инструментом.

— Я с тобой, Ваня.

— Отдыхай. Добегу. Тут недалеко.

— Время позднее, — напомнила Анастасия Карповна. — Возьми оружие. У меня где-то припрятан Мишин пистолет.

— Кому я нужен? Врача не обидят.

Мороз вроде и не мороз. Но примораживало. За частоколом заводских труб в туманной дымке всплывала белесая луна. Вокруг нее — кольцевая радуга. «К похолоданию».

Улица встретила гулкой тишиной. В доме напротив горел свет. Мишины ребята несли дежурство. Конечно, им было невдомек, что заставило доктора покинуть дом, да еще в самое глухое время ночи.

Но, оказывается, следили за улицей не только Мишины ребята. Там, где заканчиваются частные дома и начинаются заводские пятиэтажки и откуда уже был виден в лунном сиянии дом Забудских, дорогу Ивану Григорьевичу перегородили трое: с виду — все молодые, примерно двадцатилетние, не старше.

— Дед, закурить найдется?

— К сожалению, — сказал он, приостановившись.

— Тогда снимай куртку.

— Хлопчики, я к больному… человек умирает.

Объясниться ему не дали. Мгновенно сорвали куртку, повалили на тротуар, сняли ботинки, носки. Они действовали так стремительно и так умело, что будь при нем оружие, он не успел бы им воспользоваться. Начали снимать брюки, но где-то в подъезде хлопнула дверь, послышалась мужские голоса, и хлопчики, захватив добычу, как растворились.

«Ловко!» Изумлению Ивана Григорьевича не было предела. Он был счастлив, что его не убили и даже не избили. Он уже слышал, что с началом перестройки в Прикордонном передвигаются по ночному городу только группами, рассосредоточенно и с оружием. Таких пешеходов грабители, как правило, пропускали беспрепятственно, так как те стреляют без предупреждения. Уже не один грабитель поплатился жизнью. Утром на месте перестрелки обычно трупов не находят, разве что лужи крови. Но для милиции кровь не доказательство, что здесь кого-то убили. Такие происшествия не фиксируются. Сами же бандиты на судьбу жалуются: живется нелегко, деньги добывают с риском для жизни, и все потому что в Прикордонном только ленивый не имеет оружия.

Раздетый, разутый, но счастливый, что живой, Иван Григорьевич с саквояжем в руке бежал трусцой по пустынному тротуару, оставляя за собою четкие следы снежного человека.

В квартиру его впустили сразу. Собственно, никто его и не впускал — дверь была не заперта. Из кухни послышался растерянный голос Надежды Петровны:

— Ноги можете не вытирать. Наследили…

Он и не вытирал. Подошвы горели, так как не было навыка ходить по снегу босиком. Он нашел под вешалкой знакомые тапочки, сунул в них оледеневшие ноги.

Анатолий Зосимович лежал на диване, прикрыв лицо руками. Руки были по локоть в крови.

— Что с вами?

— Женечка, сыночек, по переносице…

Удар был страшен. Видно, что не кулаком.

— Чистое полотенце! Холодную воду! — распорядился доктор. — А лучше — лед.

Надежда Петровна, простоволосая, с перекошенным от испуга лицом, поспешила к холодильнику — за льдом. Игорек принес воду и полотенце. В его руках тазик с водой дрожал, образуя зыбь: мальчика бил озноб.

«Опять напутали», — с горечью подумал Иван Григорьевич.

— Пока я буду накладывать компресс, — обратился он к Игорю, — а ты рассказывай, что тут произошло. Сейчас от него одного, самого младшего, можно было получить вразумительный ответ.

— Папа принес получку, — начал Игорь, поглядывая на отца. Тот к разговору был безучастен.

— Так он же безработный?

— А он из патронного. А у Жени вышло горючее.

— Горючее?

— Ну да. Ломка началась.

— И отец не дал уколоться?

— Денег не дал. И Женя его кастетом… Чуть было деньги не отнял.

— А почему «чуть»?

— Я Женечку молотком…

— К тебе не было страшно?

— Я уже не боюсь.

«Час от часу не легче». Боль этой семьи передавалась Ивану Григорьевичу.

— А где он, Женечка?

— Где вы жили. Мама хочет, чтоб он глаза открыл.

Иван Григорьевич, закончив накладывать компресс, пошел в свою бывшую комнату. Надежда Петровна растирала сыну виски. В комнате стоял резкий запах нашатырного спирта. Женя корчился в муках. Его ломало.

— Уколоть бы, — робко произнес Иван Григорьевич. — В данный момент наркотик не повредит.

— У меня есть. Одна ампула, — призналась Надежда Петровна.

— Шприц?

— Есть.

Иван Григорьевич оголил парню руку — от ладони до локтя она была синей, в темных отеках. С трудом нашел невоспаленную вену. Уколол. Вскоре конвульсии прекратились. Дыхание выровнялось. Парень забылся глубоким сном.

— Слава богу! — прошептала Надежда Петровна, продолжая гладить мокрую от крови голову сына. У него над виском бугрилась пунцовая ссадина. Ошибись Игорь на сантиметр — и в доме был бы покойник. «Так что и впрямь слава богу».

— Ты его мог убить, — сказал Иван Григорьевич стоявшему здесь же Игорю.

— Я его все равно убью, — с вызовом ответил мальчик. — Он и маму бьет и меня.

— Его лечить надо.

Игорь отрицательно покачал головой.

— Да-да, лечить, — повторил Иван Григорьевич. Но у мальчика уже было свое, укоренившееся мнение:

— Если его не убить, он всех нас прикончит.

— Будь добрым, Игорь, — не смолчал Иван Григорьевич. — Помнишь, о чем мы с тобой говорили в интернате? Всегда делай добро.

— А разве убивать безнадежно больных — это не добро?

— Добро, но жестокое.

— Пусть! С жестокими надо по-жестокому…

Глаза мальчика сверкали гневом. Он победил себя: он перестал бояться. Игорь, подросток, был страшен в своей правоте… Не исключено, через два-три года он возьмет в руки автомат. В отличие от пенсионеров митинговать не станет, пойдет за кем угодно, чья правота совпадет с его правотой.

Сегодня его правота была на стороне его отца и его матери, и это вселяло надежду, что он не пойдет ни за атаманами, ни за фюрерами. Но, оставшись при родителях, под их опекой, может так случиться, что он не увидит своих детей — у него их просто не будет: так постараются ученые Пентагона. На планете они оставят минимум людей, но этот минимум будет послушен Америке. Среди них наверняка не окажется потомков Игоря Забудского. Америка даром деньги не тратит.

И вспомнилось Ивану Григорьевичу, как незадолго до побега он изучал отчет Бейкера о его поездке в Советский Союз. В этом отчете секретарь национальной безопасности напоминал конгрессменам: «За сорок последних лет мы истратили триллионы долларов, чтоб одержать победу в холодной войне против СССР». Эти деньги уже давали отдачу. Уже была разрушена семья инженера Забудского.

Иван Григорьевич вернулся к Анатолию Зосимовичу, осмотрел его. Нос все еще кровоточил, но не сильно: лед в махровом полотенце оказывал свое действие. Анатолий Зосимович слегка шевелил губами.

— Опять мы вас побеспокоили, — заговорил он извинительным тоном. — Мы тут с Надей посоветовались… Вы же без денег. А я немножко получил. Но не из патронного, а из нашего. За изобретение. Вы видели, как поражает «Муха»?

— Не доводилось.

— Хорошая ракета, — продолжал инженер. — Миниатюрная. Не чета гранатомету. А моя ракета еще миниатюрней. Ее можно переносить в кейсе.

— Анатолий Зосимович, а вам-то это зачем?

Инженер облизал окровавленные губы, внятно ответил:

— Как — зачем? На другой товар пока нет спроса. Свое изобретение я назвал: «Комарик». Красивое название, не правда ли?

— Красивое, — согласился Иван Григорьевич. — У вас, наверное, и прежние были не хуже? Не за пустяк же вам дали Ленинскую премию?

Забудский оживился: значит, люди помнят, что он — лауреат!

— Надя, покажи «Свидетельство».

Не успела Надежда Петровна сделать шаг, как в прихожей раздался звонок.

— Кого это нелегкая? Который час?

— Половина пятого.

Надежда Петровна вышла в приходую, открыла дверь. Судя по голосу, пожилая женщина.

— Кто там? — спросил Анатолий Зосимович.

— Это Груня. Соседка, — ответила жена. — Ботинки предлагает. Меховые. Тебе, может, будут как раз.

— Покажи.

Надежда Петровна внесла ботинки.

— Власик достал. По случаю. Ему они маловаты. А чтоб Груне утром не бежать на рынок, давай примеряю.

— Сколько?

— Сколько просит? — переспросила Надежда Петровна и в прихожую: — Грунь, сколько просишь?

— Десять «зеленых», — донеслось из прихожей.

— На карбованцы это два миллиона? — возмущенно воскликнул Анатолий Зосимович. Забыв, что нос еще кровоточит, приподнялся, крикнул: — Что она, в своем уме? Это же грабеж!

Надежда Петровна цыкнула на мужа: «Молчи уж. Что люди о нас подумают» — и тут же к Ивану Григорьевичу:

— А может, вам подойдут? Груню выручим, да и Власику поможем. Власик, сынок ее, старательный, ночь-полночь — бежит на дежурство. Он электрик.

Иван Григорьевич взял ботинки: обувка вроде знакома. «Ба! Да это же мои ботинки!» Запустил руку во внутрь. Мех еще хранил его тепло.

— Десять «зеленых», говорите? Дешево. Так что вы, Анатолий Зосимович, не правы.

— Ничего подобного! — сердито возразил инженер.

— Вы, пожалуйста, со мной не спорьте, — твердо сказал Иван Григорьевич. — Ровно месяц назад вот за эти самые ботинки я отдал на барахолке шестнадцать «зеленых». Да-да, я запомнил даже челночницу, бедрастую бабенку.

— Что же получается? — взглянула как побитая Надежда Петровна. — Это… ваши ботинки? А как они оказались у Груни?

— Спросите Груню.

— Грунь!

— Вас… ограбили? Разули? — допытывалась Надежда Петровна.

— И раздели.

— Когда?

— Только что… Я к вам спешил…

— И вы босиком? По снегу?

— А что мне оставалось?

Анатолий Зосимович сорвал с лица окровавленное полотенце, крупинки льда рассыпались по ковру, как серебряные монеты.

— Где она, зараза?

— Грунь! — опять позвала Надежда Петровна. — А ботинки-то доктора!

Та из прихожей:

— Не может быть! — И чтоб удостовериться, что доктор не врет: — А что они еще одолжили?

— «Аляску».

— Ах, паразиты! Я ж за нее целый бутылек…

Дело принимало скандальный оборот. С дивана соскочил Анатолий Зосимович, не думая о крови, потряс кулаками:

— Грунька! Сучка! Клянусь, завтра твой ублюдок Власик будет в гробу!

Но Груню уже как ветром сдуло. По каменным ступеням подъезда торопливо забухали удаляющиеся шаги.

За «аляской» пошла Надежда Петровна. Вернулась ни с чем:

— Продали. И когда успели?

Иван Григорьевич кротко усмехнулся: он представил, как быстро и ловко его раздевали. Хозяева нашли ему старенькую фуфайку, далеко не новую шапку с вытертым заячьим мехом. Ботинки, хотя и на босую ногу, опять у него были свои.

Домой он возвращался, когда всходило солнце. Следов снежного человека уже не было. Их затоптали люди современной цивилизации.

Глава 26

— Что это за маскарад? — встретила Ивана Григорьевича Анастасия Карповна, увидев на нем чужую шапку и с чужого плеча одежду. Засаленная фуфайка была с протертыми локтями, носил ее человек, имевший отношение к металлу, к тому же была не по размеру: вот-вот под мышками лопнет. «Дед Мазай — да и только!»

— И это полковник американской армии! — В голосе Анастасии Карповны сквозила едкая, но беззлобная ирония: не в Вашингтоне же он, а на Украине, в славном городе ВПК. — Никак раздели?

— Раздели.

— И где?

— Представь себе, почти у дома Забудских. Встретили молодые хлопчики. Попросили закурить. Может, и не раздели бы, будь у меня сигареты.

— Ну, гуманист! — Едкая ирония не сходила с губ Анастасии Карповны. — Говорила, возьми пистолет.

— Что ты, Настенька! Не дали бы выстрелить, ей-богу. Я бежал, думал о больном.

— В Прикордонном, Ваня, прежде всего, нужно думать о собственной безопасности… Сняли только «аляску»?

— И ботинки. Но мне их потом предложили купить.

И он поведал, как все это случилось. Его рассказ воспринимался, словно забавная история. Этому, быть может, способствовало и то, что за окном был редкий в эту пору зимний день: светило яркое солнце и мягкое голубое небо казалось весенним.

Несмотря на беспокойно проведенную ночь, у обеих было приподнятое настроение: у Ивана Григорьевича крепла надежда, что он скоро встретится с сыном, Анастасия Карповна радовалась, что Иван Григорьевич вернулся живой и даже не избитый.

— Вот за «аляску» могли бы и на тот свет отправить.

— Но она же моя!

— Если бы ты сопротивлялся…

— Я им сказал, что я тороплюсь к больному. Думал, сообразят, что я врач.

— Ах, Ваня! Прикордонный — это же Прикордонный. Если бы ночью по нашему городу шел сам Иисус Христос и показал грабителям удостоверение за подписью тогдашнего мэра Пилата, его все равно раздели бы, а вздумал оказать сопротивление, то и набили бы морду. Такие у нас порядки.

— А кто эти грабители? Ну, тот же Власик?

— Хлопчики, как ты сказал, — ответила Анастасия Карповна. — Все они безработные. Вот и звереют, о чем недавно мы с тобой говорили. А зверь, да еще голодный, набрасывается на всякого, кто послабее. Среди тех, кто тебя ограбил, был и Власик, Грунин сынок… Знаешь, где работает Груня? В милиции. Уборщицей. Этого самого Власика я когда-то устраивала в ПТУ. Чтоб он выучился на электрика. Электрик из него не получился. Работал он в литейке на подсобных. А как пошли сокращения, его первого же… Потом он ездил в Приднестровье. На заработки. Но там ему не повезло: вскоре заключили перемирие. Правда, он оттуда что-то привез. Говорили: травку. Этой травкой Груня торговала почти всю осень. Груня на рынке в безопасности. Как напьется, орет, чтобы все слышали: «Я женщина известная. Меня вся милиция знает!»

На свой вопрос Иван Григорьевич слушал пространный ответ, а в голове одна боль: «Впереди зима, а я без одежды».

— Как ты думаешь, Настенька, здесь можно будет выкупить «аляску»? В Москве, мне говорили, почти всегда можно выкупить угнанную машину. За полцены, разумеется. Или же заказать следователю, чтоб он быстро нашел.

Анастасия Карповна объяснила, что об этом нужно толковать не с Груней и не с милицией.

Чтоб ограбленный не заболел, Анастасия Карповна приняла меры: заставила его выпить два стакана горячего вина, лечь в постель и выспаться. Он не возражал, к этому способу и сам прибегал не раз. Но то было в молодости. Ждал, что к вечеру поднимется температура. К радости, этого не случилось. Весь день он себя чувствовал превосходно. Объяснял себе: стресс отпугнул простуду.

Потом он для себя откроет: в Прикордонном люди простуживаются редко, как на передовой редко простуживались фронтовики. Но там была война, и каждый солдат и офицер получал свои сто граммов «наркомовских». Здесь «наркомовских» не было, зато в изобилии был самогон, изготовленный по технологии профессора Гурина. По примеру Прикордонного промышленные города Юга, не имея иного сырья, кроме содержимого выгребных ям, все чаще варили «гурьмовку». Город Прикордонный продолжал оставаться интеллектуальным центром Украины.

Ровно в восемь вечера на экране телевизора появилось знакомое лицо:

Слава богу! Дорогi брати i сестри!

Ни выражением глаз, ни мимикой, ни жестами рук проповедник не дал даже намека, что он волнуется. Значит, рассудил про себя Иван Григорьевич, он еще не знает, что его отец поблизости, смотрит «Христианскую программу». Как и раньше, голос сына размеренно звучал на фоне хорового пения: «Алилуя, алилуя»… Пение, судя по акустике, было записано где-то в католическом соборе Ватикана, и здесь, на украинской земле, оно напоминало похоронную мелодию. В ней смутно угадывался жанр: да это же заупокойная месса!

Глухое, несколько заторможенное пение обостряло чувство тревоги, воспринималось как предвестник неотвратимой беды. Так было каждый вечер, и люди, вне всякого сомнения, под это пение, как под всеобщим гипнозом, настраивали себя безропотно, послушно принимать смерть.

Смазливая дикторша, заискивающе глядя в глаза американцу, благодарила его за столь блистательную проповедь:

— Дякую, дякую, пане Смiту, ви справжнiй пастир.

— Будь ласка, — отвечал тот, заглядывая в шпаргалку.

Но если Иван Григорьевич тщательно следил за всем, что показывали на экране, Анастасия Карповна следила украдкой за Иваном Григорьевичем: она уже догадывалась, что для него проповедник больше, чем знакомый.

— А дикторша-то! Дикторша! — не удержалась она, чтоб не съязвить. — Чуть ли не раздевается перед американцем. Хотя, я должна сказать, проповедник мужчина красивый. Не так ли, Ваня?

— Может быть, — сдержанно ответит тот. — Но ты лучше спроси дикторшу.

— А что дикторша? Она, судя по ее манерам, удачно в себе совмещает первую и вторую древнейшие профессии. Неслучайно среди журналистов большинство — женщины.

Иван Григорьевич невольно вспомнил банкира Николо Поберуччи.

«Когда я даю интервью, — говорил он, — я приглашаю только журналисток». А вспоминал банкира еще и потому, что в банке этого итальянца на личном счету Джона Смита были деньги, которыми он не мог воспользоваться. Теперь взять их было так не непросто, как подобрать камушек с поверхности Луны, хотя Луна, вот она, прямо над головой…

Мысль прыгала, как блики от воды на прибрежных скалах: проповедник, дикторша, Поберуччи, деньги, Луна. В этой пестрой мозаике для него сейчас главным была встреча с Эдвардом, затем уже два миллиона долларов — гонорары за изданные по всему миру его книги. Как бы эти деньги сейчас пригодились! Эти мысли даже отдаленно не могла угадать его школьная подруга. Она спокойно сидела рядом на диване, рассеянно слушала «Киевские новости». Днем говорила с Мишиными ребятами, чтобы те нашли отнятую «аляску». Заверение было кратким: «Кто унес, тот и принесет».

Утром, на восходе солнца, в калитку постучали. «Миша!» Но опять был не он. Анастасия Карловна с трудом узнала Власика. На Груниного сына жалко было смотреть: лицо синюшное, глаза как у монгола — опухшие, с узкими щелочками. Разговор, видимо, был серьезный. Он держал в руках трехполосную, как российский флаг, дорожую сумка, туго набитую чем-то мягким.

— Здравствуйте! Можно видеть Ивана Григорьевича?

— Зачем он тебе? — Хозяйка сделала вид, что не знает зачем.

— Мы тут ему собрали одежду… Приносим извинение…

Власик говорил на хорошем русском языке, даже приятно было слушать. Несомненно, не раньше как вчера вечером кто-то его усердно воспитывал.

Пострадавший вышел к своему ночному грабителю. Тот его встретил виноватой вымученной улыбкой:

— Здравствуйте, Иван Григорьевич! Извините нас великодушно. Что ж вы не признались, что вы полковник?

Гость был вежлив до неузнаваемости. Когда раздевал, сочно матерился, и самой, пожалуй, безобидной была ругань: «старый козел», «падло», «клоп вонючий».

— Выбирайте, пожалуйста. — Из дорожной сумки он принялся вынимать куртки, и все «аляски», «аляски».

— Которая ваша?

Все они были новые, добротные, две из них с кожаными капюшонами. Своей среди них Иван Григорьевич не обнаружил.

— Моей здесь нет.

— Жаль, — удрученно произнес Власик. Стоя в раздумье, поправил на шее марлевую повязку, на ней была высохшая кровь.

— Берите все, — сказал он.

— Чужое не беру.

Власик изменился в лице, поскучнел. Чуть не плача, стал упрашивать:

— Иван Григорьевич, войдите в мое положение. Вы же врач…

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Да, вам бы еще жить да жить…

Власик это понял как намек.

— Возьмите… Хотя бы одну.

— Верните мою.

Власик заплакал. Никогда еще Иван Григорьевич не видел, как из заплывших опухолью глаз текут слезы. Не верилось, что этот, страшный в своей алчности грабитель, так униженно выпрашивал себе пощаду.

— Вы же врач… Вам жизнь человека…

Чуть ли не пинками выпроводили гостя на улицу, заставили унести с собой «аляски».

Ивана Григорьевича бил озноб — выдержка ему изменила. Когда его грубой силой раздевали, он вел себя спокойней. Тогда он не успел даже испугаться. Сознание испуга пришло потом, и он тогда уверовал, что остался жив один среди ночного города.

— Это ж он еще четверых ограбил! — Иван Григорьевич считал по курткам, которые тот принес на выбор.

— Он снимал только «аляски», — едко заметила Анастасия Карповна. — Для тебя старался.

Что старался, она не ошиблась. Это подтвердил и зашедший вскоре после Власика один из бойцов наружной охраны. Иван Григорьевич узнал в нем того самого афганца, которого чуть не прирезал некий Коська. «Афганец», тщательно выбритый, розовощекий, улыбался наивной простецкой улыбкой, и в его веселых глазах можно было прочесть: ну, как, теперь все в порядке?

— Иду возле вашего двора, дай, думаю, загляну: все ли уладилось?

— Не совсем, — ответила Анастасия Карловна. — «Аляску» принесли да не ту.

— Будет и та, а не будет, он знает, что будет. — Витиеватая речь «афганца» вносила ясность, почему так слезно грабитель упрашивал взять у него любую куртку.

Иван Григорьевич сделал для себя очередное открытие: в этом городе все хотят жить, но трусливо ведут себя грабителя и бандиты. Они и на свободе жили по законам зоны, только вместо «Умри ты сегодня, а я — завтра», будучи жителями Прикордонного, соблюдали заповедь: «Твоя смерть — моя жизнь».

На популярность бандитов работало телевидение. Каждый вечер после «Христианской программы» и «Киевских новостей» шли передачи на криминальные темы. Назывались они скромно: «МВД сообщает». МВД сообщало, сколько за прошедшие сутки убито граждан, сколько найдено неопознанных трупов, сколько раненых поступило в больницу, сколько умерло на операционном столе, семью какого бизнесмена вырезано, какие ценности выкрали. Такая информация усиливала страхи и подогревала зависть: кого-то зарезали, а я вот — живу. Жизнь, полная страхов, приучала к мысли, что в этом городе естественной смертью не умирают.

На склоне лет профессор Коваль повышал свое, упущенное в молодости, образование. Он только сейчас начинал понимать, что коренные жители Прикордонного во взглядах на жизнь обладают философским складом ума: когда кто-то умирает, он кому-то уступает свое место под солнцем. Но никому из них не приходило в голову, что держава тоже может умереть и какой-то державе освободит место под солнцем.

Он вспомнил, как однажды только что избранный президент посетил Пентагон. На заседании комитета по ведению психологической войны президент произнес:

— Смерть империи зла — это вечное процветание Америки.

Ему аплодировали. Усерднее других аплодировал майор Смит. На него даже президент обратил внимание, одобрительно кивал, обнажая фарфоровые зубы.

Сутки спустя стенограмма речи президента была в Москве. К стенограмме было приложено письмо полковника Коваля. Разведчик предупреждал, что Соединенные Штаты на развале Союза не остановятся.

Глава 27

Из областного центра прибежал «москвич». Но за рулем был не Миша, а его товарищ Саша Дубогрыз, пиротехник, бывший военпред патронного завода.

Три года назад капитана Дубогрыза уволили из армии по сокращению, до минимальной пенсии ему оставалось десять лет. В новых условиях — с тех пор как завод стал закрытым акционерным обществом — военпреды уже не требовались. За них их обязанности выполняли сами покупатели: недосмотрел, купил брак — сам виноват, рынок есть рынок. И все равно продукцию патронного, даже бракованную, брали нарасхват. В некоторых случаях, чтоб не терять марку, патронники признавались, что боезаряды попадаются с дефектом, в ответ нетерпеливые (среди них почему-то было большинство грузин) с гортанным криком чуть ли не возмущались:

— Какой дэфэкт? Война всэ спысывает.

А прикордонцы — им-то что — им нужны деньги, а какие они — грузинские, чеченские, хорватские — неважно.

Капитан Дубогрыз не очутился на обочине. Он создал фирму по производству детских игрушек: в одном цеху изготавливают детские автоматы (по размерам и внешнему виду точь-в-точь автомат Калашникова), в другом — ремонтируют стрелковое оружие, включая гранатометы. Заказчиков полно. Фирма процветает. Но капитану приходится выполнять и различные общественные поручения, в том числе и деликатного свойства. Обладая внушительным телосложением и конечно же завидной силой, он обычно, как здесь говорят, умеет пеленать и несговорчивого клиента. Иной раз приходится и кулак поднять, но это уже как продиктуют обстоятельства. А тут…

Миша Спис объяснил ему, что в областном центре они будут иметь дело с американским проповедником, поэтому предстоит действовать аккуратно, чтоб не нанести проповеднику телесных повреждений.

К сожалению, аккуратно не получилось. Проповедник оказался человеком спортивным, сопротивлялся как тигр, угодивший в калкан. Пришлось применить болевой прием.

Потом Саша похвалил пленника за его умение сопротивляться, а Мише высказал предположение:

— Никак мы имеем дело с офицером?

Тот усомнился: вряд ли доверят офицеру нести слово божье. Пока проповедник в укромном месте ждал свидания, Саша Дубогрыз торопил человека, ради которого проводилась операция.

— К утру, — напомнил капитан, — вашего американца нужно будет доставить обратно в гостиницу. Наш пленный нервничает.

— Пленный?

— Для нас он пленный. Для вас, как я понимаю, — клиент.

— Он цел?

— Цел и невредим. Как вы заказывали.

Внушительный вид этого человека наводил на мысль, что в армии он приобрел не только военно-технические знания. Таких ребят замечают сразу, они очень скоро оказываются в крепких руках мудрых наставников и волевых тренеров. Но чаще всего, задолго до армии, такими наставниками и тренерами выступают сами родители. От их усилий зависит, какую дорогу выберет их дитя.

Уже по пути в областной центр молчаливое любопытство Ивана Григорьевича удовлетворил сам Дубогрыз. Не отрывая взгляда от черной ленты шоссе, освещенного фарами, он рассказывал:

— В интересное время мы живем. Каждый занимается не тем, что ему предписано богом. Вот я, к примеру, с детства люблю взрывное дело. Еще будучи учеником первого класса мечтал взорвать свою родную школу — вредная у нас была учительница. Я вычитал, что взрывчатку можно сделать из селитры и древесного угля. Селитру достал на складе «Сельхозхимии», а древесный уголь заготовил в старой лесопосадке. Все это надо было перетащить в школьный подвал. Но, к счастью, в нашем сарае отец обнаружил селитру. Спросил: зачем? Я признался. Думал, вздрючка будет. Обошлось. Отец оказался на высоте. «У тебя что по математике?» — спросил. Я сказал, что двойка. И отец: «При таких знаниях как же ты собираешься рассчитать мощность заряда? Вот будешь пятерки приносить, вместе рассчитаем». А когда я стал отличником, надобность в подрыве школы отпала.

— И теперь вы уже не подрывник, а борец? — спросил Иван Григорьевич.

— Борец. За справедливость.

— Я имею в виду вид спорта.

— Теперь я обезоруживаю и обламываю.

— Во имя справедливости?

— Во имя…

— И ликвидировать приходится?

Дубогрыз ответил не сразу. Но ответил — для ясности.

— Наша организация, — сказал он, — этой грязной работой не занимается. Хотя…бывают исключения.

— Разумеется, политического характера?

— Уголовного, — подчеркнул он. — В прошлом году убили нашего товарища по Союзу офицеров. Пришлось, как бешеных волков, истребить всю банду. Милиция только ахнула. Такой мы ей сделали подарок.

— И много в Прикордонном банд?

— Больше чем достаточно. Со временем и за них возьмемся.

— А почему не сейчас?

— Власть не заинтересована.

— Ажипа?

— И Ажипа. Но главным образом — наверху. Люди уже говорят в открытую: бандитская власть.

— И как долго ей быть?

Дубогрыз прямо отвечать не стал.

— Понимаете… — И начал рассудительно: — Один специалист, имеющий прямое отношение к метеослужбе, по этому поводу объяснял так: погода меняется сначала в Москве, а затем — у нас.

Это Иван Григорьевич уже слышал. Все беды Украины, и в первую очередь Прикордонного, связывали с Москвой, а через нее — с Америкой. Такого же мнения придерживался и капитан Дубогрыз, потому он с великим желанием согласился выкрасть американского проповедника. Он с удовольствием бы его придушил, но был приказ — взять аккуратно.

Чем ближе было к областному центру, тем беспокойней себя чувствовал Иван Григорьевич. Никогда раньше он не испытывал ничего подобного: тем ли остался Эдвард, каким он его знал раньше? Как он отнесется к своему отцу? Ведь там, в Америке, полковника Смита считают русским шпионом.

Еще будучи в Торонто он случайно услышал по радио выступление тестя-сенатора. Тот требовал ни много ни мало посадить предателя Джона на электрический стул. «Я сам включу рубильник!» — гневно заявлял сенатор.

Животная ненависть была у них выше классовой: этот полковник покушался на святая святых, на то, что делает человека зверем, — на частную собственность. Постоянно замечал разведчик Коваль: чем крупнее частный собственник, тем наглее он себя ведет по отношению к тем, кто ничего не имеет. Далеко не все американцы были крупными собственниками, а за пределами своей страны вели себя, как будто вся планета принадлежала им.

Капитан Дубогрыз ненавидел американцев именно за их наглость: сидели бы в своей Америке, всего у них достаточно, так нет же, им подавай Россию, а значит, и Украину. Капитан Дубогрыз спрашивал себя и других: что американцы забыли на Украине? Спрашивал тех, кто по его пониманию, разбирался в политике. Спросил он и для него загадочного Ивана Григорьевича. Тот, к удивлению, ясным и четким ответом его не удосужил. И уже не было смысла интересоваться, зачем ему потребовался проповедник, не для сведения же личных счетов? Так что вряд ли о него он будет марать руки. Эту работу пусть он предоставит умельцам.

Капитан Дубогрыз не скрывал, что он готов душить американцев уже потому, что они американцы. Эта позиция смущала Ивана Григорьевича, и он пытался найти ей объяснение: видимо, навязчивая пропаганда американского образа жизни невольно увеличивала число непримиримых врагов Америки…

«Москвич» бежал по ночной степи. Кругом застыла ледяная мгла, и в этой мгле далеко впереди угадывался туман: там катил свои воды все еще не застывший Днепр. Но вот справа показался огонек, похожий на свет подфарника стоявшей в стороне автомашины.

— Село Макушановка. Слышали о таком?

— Нет, не слышал, — признался Иван Григорьевич. — Да я и огней не вижу.

— И не увидите, — сказал Саша. — На ночь села обесточивают.

— А если в селе больница?

— Лампу зажгут. Вон кто-то зажег, — кивнул в сторону крохотного огонька. — С керосином напряженка. Дороже самогона. А вот электричество сукины коты гонят за бугор. Так что наша знаменитая Макушановка опять во мгле. На Украине электричеством заведует одна миниатюрная аферисточка. Она тут хозяйка.

— А чем знаменита Макушановка?

— В ней, дорогой товарищ, родился наш общий друг Миша Спис. Тут у него и предки покоятся… Казацкая глубинка… Кстати, и я отсюда родом.

— Вот теперь понятно, — дружески улыбнулся Иван Григорьевич. — Значит, вы с Мишей самые что ни есть близкие земляки.

— А вы, извините, Иван Григорьевич, откуда будете?

— Я? Я коренной прикордонец. В год моего рождения наше Прикордонное было районным селом.

— А говорят, вы к нам из-за бугра…

— Кто говорит?

— Весь город… После того как вас раздели, только и разговору… Вы теперь человек известный… А за бугром, ну, за океаном, тоже раздевают запросто? Там, конечно, озорничают негры. А у нас тут Власик тот же негр, только белый…

Капитан Дубогрыз внушал доверие. В главной работе, которую полковнику Ковалю предстояло выполнить, он мог стать ценным помощником, и его, не откладывая дела на потом, следовало посвятить в детали операции. Был благоприятный момент пооткровенничать. Но, как всегда, напомнило о себе чувство осторожности. Сколько раз оно спасало от промахов!

… Спасло это чувство, пожалуй, и в самый сложный момент жизни, в тот роковой день, когда его предал член политбюро. В который раз Иван Григорьевич проворачивал в голове ту ситуацию, анализировал каждый свой шаг, спрашивал себя, можно ли было поступить иначе? Можно ли было ничего не предпринимать: а вдруг все обойдется? Он просчитывал ходы, как в процессе игры гроссмейстер просчитывает варианты. Но гроссмейстер может свести игру на ничью, в крайнем случае проиграть. У разведчика ничьих не бывает, а проигрыш — это смерть. Поэтому разведчик играет свою партию, пока бьется сердце.

Да, никогда не забыть тот роковой день…Из посольства он получил сигнал об опасности: услышал по телефону в трех незначительных на первый взгляд предложениях три близких по смыслу слова: «чума», «холера», «ящур». Это означало: немедленно переходите на нелегальное положение. Тогда был сумрачный осенний вечер, небо обложило дождевыми тучами. Субботний день они с Мэри намеревались провести дома: Мэри нездоровилось, ненастная погода вызывала у нее головную боль.

Ничто вроде не предвещало тревогу. Он только что вернулся домой. Свой старенький «форд» припарковал у коттеджа, в гараж загонять не стал. Он и раньше его оставлял под открытым небом. Мэри позвала к телефону:

— Какая-то дама…

Он выслушал даму. Она представилась научным сотрудником института вирусологии, просила встречи для консультации. В ее речи были упомянуты, притом трижды подряд, эти страшные слова. Они были как удар молнии.

Несколько мгновений он оцепенело держал трубку, в трубке слышались короткие гудки. Положил трубку. Дал себе посчитать до десяти. Набрал номер, к которому прибегал в редких случаях. Отозвался знакомый мужской голос. Он знал, кто это. Спросил, стоит ли ему давать консультацию какой-то научной сотруднице института вирусологии. Мужчина ответил, что если речь будет касаться таких вирусов, как чума, холера и ящур, то обязательно стоит, проблема заслуживает внимания, поэтому переносить встречу на более поздний срок нельзя.

Сигнал опасности ему подтвердили. Из дополнительной информации он понял, что исчезать надо немедленно. Где-то что-то произошло чрезвычайное. И к этому чрезвычайному разведчик Коваль имел непосредственное отношение.

Он вернул телефонную трубку на аппарат, вышел из коттеджа, ничего не сказав Мэри. Она в своем любимом — в белую горошинку — халатике возилась на кухне, оттуда доносился запах жаренной на оливковом масле телятины. Ребят не было дома: Эдвард был у себя в управлении, приезжал поздно, часто задерживался в офицерском клубе. Артур улетел в Аргентину заключать контракт на поставку в приборостроительную фирму «Локхид» кобальтовой руды.

Разведчик принял решение в мучительном раздумье: никого из родных ни о чем не предупреждать. Дорога была каждая минута. Он зашел в гараж, достал из тайника пистолет и документы на имя англичанина Питера Фюллертона, надел спортивную куртку «адидас» и спортивное кепи с длинным козырьком. Своей машиной ехать не рискнул. На всякий случай у него были ключи от гаража жившего по близости майора Костелло. С тех пор как его коллега вышел в отставку по состоянию здоровья (он ослеп), его «кадиллаком» изредка пользовался полковник Смит.

Воспользовался он и теперь. Сквозь туманную ночь под холодным дождем он гнал машину к канадской границе. К великому счастью, его нигде не остановили. На канадской границе его встречали товарищи из кубинского посольства. Они же, кубинцы, наняли водителя, который вернул «кадиллак» хозяину.

Потом был длинный и сложный путь на Кубу, Мехико, Сант-Яго, Рио-де— Жанейро. Везде кубинские товарищи подстраховывали Питера Фюллертона. Они знали, что он советский разведчик, подло преданный своим руководителем из клана «неприкасаемых» — так на Кубе между собой называли членов политбюро советской компартии…

Все это вспомнилось по дороге в областной центр. По всей цепочке побега его нигде не подвело чувство осторожности.

Приближаясь к городу, Иван Григорьевич предложил:

— Не плохо бы, не доезжая поста ГАИ, свернуть с магистрали.

— Это — можно, — с готовностью отозвался водитель. — Проскочим через Комиссаровку. Но там будет железнодорожный переезд, а рядом — завод ЖБИ. Случается, маневровый подолгу там гоняет вагоны.

— Завод работает?

— Нет.

— Тогда маневровому делать нечего.

Переезд проскочили без задержки, и уже через каких-то десять минут «москвич» заруливал в больничный городок.

Притушенные огни четырехэтажных корпусов свидетельствовали, что до утра еще было время.

— Тот человек в больнице? — спросил Иван Григорьевич, имея виду Эдварда.

— В морге, — был ответ.

Сердце Ивана Григорьевича оборвалось: «Неужели они его?..» Но Дубогрыз опять успокоил:

— Мы его с ветерком, на «скорой». Для деловых свиданий, Иван Григорьевич, морг — самое подходящее место.

Капитан хитро улыбнулся. Но этой улыбки пассажир не заметил. Он весь был во власти близкой встречи с сыном.

Глава 28

Во мраке больничного городка чернело зево каменного морга. По ступеням, притрушенным сыпучим снегом, спустились вниз. Дубогрыз — впереди (он шел уверенно, чувствовалось, что здесь бывал не впервые), Иван Григорьевич осторожно ступал следом. Туфли на кожаной подошве скользили, а перил, чтоб придерживаться руками, не было.

— И как тут ходят?

Дубогрыз, не оборачиваясь:

— Тут не ходят. Тут заносят, потрошат и глянцуют.

— Глянцуют?

— Да, прихорашивают.

«Ничего себе местечко!» — удивился Иван Григорьевич, оценивая Мишину предусмотрительность: при захвате не церемонятся.

Вспомнилось, как четверть века назад обстоятельства заставили встретиться с коллегой, который только что вернулся из Парижа. Тот, будучи еще молодым и неопытным, участвовал в похищении профессора из института НАТО, ставившего опыты на пленных вьетнамцах. Профессора запихнули в зловонный коллектор, а там — хоть глаз коли — такая темень, к тому же под ногами попискивают крысы. Из темноты кричат: «Фер-фер!» Разведчик со своим пленником — ни с места. Французский учил по-книжному. Вроде кричали: «Делай-делай!» А что? Ждал, пока не подбежал товарищ из группы захвата. По-русски обложил матом, схватил профессора как шкодливого кота, поволок в канализационнный люк. Потом молодой разведчик узнал, что на парижском жаргоне «Фер-фер!» означает: «Тащи его сюда!»

«Буду надеяться, Эдварда не тащили». За тяжелой железной дверью включили карманный фонарик. Пройдя мимо каменных столов (на них лежали обнаженные трупы), Дубогрыз привел Ивана Григорьевича в кабинет, на дверях которого мелом было написано: «Медэксперт».

В кабинете с низкие покатым потолком горела настольная газовая лампа, ее голубоватый свет падал на кушетку, освещая человека в черной меховой куртке, в черной шерстяной шапочке, какие под касками носят омоновцы. Большие темные очки прикрывали его худощавое лицо. Человек сидел, упершись локтями в колени, спал или делал вид, что спал. Около него сидел Миша, увидев Сашу и за его плечом Ивана Григорьевича, облегченно воскликнул:

— Слава богу!

Человек на кушетке снял очки, глянул на вошедших. Он не сразу заметил Ивана Григорьевича, а когда заметил, стал меняться в лице, как меняется фотобумага, попадая на свет.

— Ты?! — произнес по-английски. — Ты как сюда?..

Их разделял широкий стол, за которым в дневное время работал медэксперт.

По интонации голоса Миша и Саша догадались, что пленник, заговоривший по-английски, хорошо знал Ивана Григорьевича, но никак не ожидал его здесь встретить. В следующее мгновение он заговорил жестко и, как показалось, неприязненно:

— Кто эти люди?

— Мои друзья, — ответил Иван Григорьевич тоже по-английски.

— Террористы?

— Ну что ты…

— Тогда почему они меня схватили? Надели наручники. — Он поднял правую руку. Она была пристегнута к руке Михаила.

— Миша, освободи его.

— Иван Григорьевич!..

— Ничего не случится.

Но Миша стоял на своем:

— Видели бы вы, он так сопротивлялся! Вчетвером еле в машину втиснули.

— Надеюсь, силу применять больше не потребуется.

— Дай-то бог…

Миша снял наручники, спрятал в карман офицерской куртки. Растирая освобожденное от металла запястье, сказал:

— Мы вас тут оставим. Но если что… Вот кнопочка звонка.

— И чаек организуем, — подмигнул Саша.

Ребята вышли. Иван Григорьевич взял стул, сел напротив.

— Ну, здравствуй. Не ожидал меня увидеть?

Эдвард кисло усмехнулся:

— Тем более, в морге и живого… Теперь я окончательно убедился, что Россия — страна непредсказуемых чудес. Нам ее не понять.

Иван Григорьевич переспросил:

— Кому это «нам»?

— Американцам. Тебе. Мне.

— Запомни, Эдвард, я никогда американцем не был. А ты американец — наполовину, а наполовину» — украинец.

— Я — гражданин Америки…

— Это ты скажешь на совете капелланов, — остановил его Иван Григорьевич. — Я хочу спросить, как случилось, что вы не уберегли маму?

Обвинение было несправедливое, и Эдвард опять неприязненно взглянул на отца. На несправедливое обвинение ответил жестко, как ударил:

— Это ты не уберег.

Иван Григорьевич понял свою оплошность, что так жестко спросил, а вину свою давно понял.

— Прости. Может быть…

Касаться самой больной темы — это Иван Григорьевич почувствовал сразу — Эдварду не хотелось, и он попытался от нее уйти, заговорил о том, о чем должен был знать отец:

— Я все еще не верю, что ты жив. Тебя заочно приговорили к смерти.

— Кто?

— Верховный суд Соединенных Штатов.

— Я — гражданин Советского Союза.

— Но Союза, отец, уже давно нет. Соединенные Штаты его уничтожили. Заметь, отец, в истории человечества это первая война из четырнадцати тысяч войн, когда великую державу уничтожают без единого выстрела.

— Но не одним триллионом долларов, — уточнил Иван Григорьевич.

— Согласен, — сказал Эдвард. — Купили целый народ, а он и не заметил.

— Купили тех, кто был над народом, — опять уточнил Иван Григорьевич.

— Отец! Тебе ли не знать, что любой народ можно низвести до уровня стада.

— Чем?

— Телевидением, например. Никакое другое средство так не готовит массу к вырождению, как оно. Притом почти безболезненно. Ты видел, отец, как кастрируют лошадей? Я видел. Жеребцу жгутом заламывают губу, вызывая нестерпимую боль. Все внимание жеребца сосредоточено на боли. А тем временем ветеринар, ничего не опасаясь, производит кастрацию. Так что и народу, прежде чем его кастрировать, надо сделать больно.

— То есть?

— Не выдавать, например, вовремя зарплату, лишать работы, постоянно ущемлять материально и духовно, в частности, неподкупных профессоров загонять на грядки, пусть покопаются в земле.

— Ты имеешь в виду меня?

— Зачем? У тебя в Чикагском банке достаточная сумма, чтоб избежать унижения.

— Получается, что сейчас делаете больно украинцам?

— Начинаем, отец, с России. Через полвека вся планета будет под звездно-полосатым флагом. Этот процесс уже не остановить. Ты разве не замечаешь, вокруг тебя — динозавры.

— И ты им читаешь проповеди? Кстати, с каких пор ты католик? Насколько мне известно, ты раньше был протестантом?

— Я, отец, человек военный. Прикажут быть раввином, воздам хвалу всемогущему Яхве. Я присягал президенту. Он приказывает, какую веру исповедовать.

Слушал Иван Григорьевич сына, и душа его стонала. Неужели его превратили в робота? Равнодушный. Чужой. Страшный. Цинизм Эдварда пугал. И чтоб не терзать себе душу, стал расспрашивать об Артуре.

— Он уже стал на ноги. — Эдвард спокойно и, как показалось, отчужденно отозвался о своем брате. — Преуспевает. Мечтает посетить Россию. Где-то здесь, на юге, будет выставляться на аукцион один важный военный завод. На нем изготовляли пластиковую взрывчатку. Подобно той, что делается в Чехии. Артур, пожалуй, купит.

Хорошо, что Саша и Миша их оставили одних и что по-английски они не понимают, ни за что не поверили бы, что это тот самый проповедник, который каждый вечер кротко здоровается с телеэкрана, желая украинцам добра и процветания.

Ивану Григорьевичу уже не верилось, что он разговаривает с родным сыном. Перед ним сидел крупный, упитанный, уверенный в себе надменный янки — будущий хозяин планеты… И все же это был сын.

— Что нового в Центре?

— Где ты работал?

— Да, конечно. Как трудятся мои коллеги?

Об этом он не мог не спросить. Он был уверен, что адское оружие, несмотря на объявленную победу в холодной войне, наверняка получит новый импульс. И сын благодаря личному знакомству встречается с его бывшими коллегами. Да и дед-сенатор не молчал, с внуком мог делиться своими мыслями.

Эдвард оглянулся на дверь. Затем достал записную книжку, написал на листочке: «Наш разговор фиксируют?» На том же листочке Иван Григорьевич черкнул: «Сомневаюсь». И снова Эдвард: «Можно выйти из бункера?»— «Можно».

— Я хочу на воздух, — громко произнес Эдвард.

Иван Григорьевич открыл дверь, увидел Мишу, сидевшего на катафалке:

— Мы прогуляемся.

— Может, сначала чайку?

— Потом.

— Времени у нас полчаса, — предупредил Миша. — Нашим друзьям мы передадим его ровно в пять.

Саша вывел их из морга. В отдалении за оголенными деревьями смутно просматривались корпуса больницы. Туда вела темная аллея, в ее конце видна была какая-то статуя, как затем оказалось, — казак. Он был почему-то с веслом. Поглядев на небо, затянутое дымкой, Саша вернулся в морг.

Глава 29

На широкой пустынной аллее они остались одни. И тут Эдуард обнял отца.

— Прости… Все так неожиданно. Наша встреча, да еще в морге вызвала у меня шок.

— Я так и понял, — обрадовался Иван Григорьевич переменой в настроении сына.

— Ты спрашиваешь, — говорил Эдуард, продолжая разговор, начатый в морге. — как отнесся к твоему исчезновению дедушка? Да, пожалуй, никак. Его опечалило, что ты оказался русским шпионом. Но и он же тебе благодарен, что ты искренне любил нашу маму, а его дочь. И он знал, что и она тебя любила. Кстати, перед смертью она просила передать, если мы тебя увидим живым, она и на том свете будет с тобой. В последнее время она часто говорила со мной о загробной жизни. Она верила, что ты вернешься в Америку и вы будете беседовать о загробном устройстве души, и ваши души будут вместе, будут нас оберегать на этом свете, то есть меня и Артура, и дедушка тебя простит…

— Дедушка? — удивился Иван Григорьевич. — Он же сенатор! Он заверил всех американцев, что посадит меня на электрический стул, — напомнил Иван Григорьевич и жестко усмехнулся: — Так что в Америку дорога мне заказана. А родина моя — Украина.

— Разве ты родился не в штате Иллинойс? — изумился Эдвард. — Сколько раз мы туда ездили в детстве! Мама нас подводила к старому ветвистому дереву, на котором к осени вызревают маленькие красные яблочки. Говорила: «В детстве на эту яблоню ваш отец любил залезать и лакомиться кисло-сладкими плодами». Разве этого не было?

— Было… Только не на ферме Смитов. Такое дерево росло в Прикордонном. Это отсюда в нескольких часах езды.

— Я там был, — признался Эдвард. — На открытии костела. Жуткое место. Город военной промышленности. Этот город обречен. Знаешь, как его у нас называют? Город динозавров. Его жители в числе первых в России подлежат вымиранию. Не тебе объяснять, как это будет сделано.

— Но людей еще можно спасти!

— Вряд ли… Лаборатория, о которой тебе известно, уже выпускает «Эпсилон».

«Опоздал!» — новость оглушила Ивана Григорьевича, он рассчитывал, что после испытания препарата «Эпсилон-пять» пройдет три-четыре года. В Исследовательском центре Пентагона препарат обкатывали чуть ли не десять лет. Испытывали на женщинах. Тогда еще шла война во Вьетнаме, и оттуда для опытов в Штаты тайно вывозили молодых вьетнамок. В Соединенных Штатах их принудительно оплодотворяли, вводили в организм препарат «Эпсилон-один», токами крови препарат поступал в яйцеклетку и ее деформировал. Препарат оказался малоэффективным: умственно отсталым рождался только каждый пятый ребенок. Более совершенный препарат — «Эпсилон-два» — испытывали на молодых сомалийках. «Эпсилон-три» применяли к турчанкам. «Эпсилон-четыре» вводили мексиканкам.

Материал для опытов приобретать было относительно легко. Во Вьетнаме помогала война, в Сомали — голод, в Турции исчезновение женщин списывали на курдов, в Мексике — на партизан.

Препарат «Эпсилон-пять» испытывали на славянках. Материал продавали хорватские мусульмане. Этот же препарат испытывали на украинках. Их привозили из Арабских Эмиратов. Стареющих жен богатые арабы продавали кому-угодно. Украинок по низкой цене до недавнего времени приобретал Исследовательский центр Пентагона.

В начале пятидесятых годов в одной из лабораторий этого центра был выращен вирус иммунодифицита, получивший название «СПИД». Прародителя этого вируса случайно обнаружили японские микробиологи, когда императорская армия проникла в индонезийские джунгли. По заключению ученых, этот вирус не годился для ведения бактериологической войны: чтоб этим вирусом заразить все население вероятного противника, потребовался бы не один десяток лет.

Этот срок американцев не смутил. Пентагон выделил деньги, и разработки японских ученых были завершены. Опыты проводились главным образом на женщинах, испытавших на себе воздействие «эпсилона» различных модификаций.

Но, как докладывали сенату руководители исследовательского центра, случилось непредвиденное, вирус иммунодифицита, несмотря на казалось бы самый надежный заслон, вырвался из лаборатории и первых поразил не русских, против которых он готовился, а самих американцев.

Комиссия конгресса по обороне приняла решение вернуться к разработке «Эпсилона», но уже не ограничиваться лабораторными условиями, а в широких масштабах исподволь начинать уничтожение России.

Все это знал Иван Григорьевич и своевременно докладывал в Москву. С годами эта информация устарела, потеряла ценность.

Эдвард, вероятно, обладал свежей информацией, и нельзя было упустить шанс, не расспросив о главном. Иван Григорьевич уже как разведчик этим шансом и воспользовался.

— Я имею некоторые сведения лишь о двух лабораториях, — отвечал на вопрос отца Эдвард. — Одна из них где-то на Южном Урале. Ее возглавляет майор Дробинс. Он работает под «крышей» португальской фирмы «Инвест». Фирма изготавливает гематоген — основу для «Эпсилон-пять».

— Вторая?

— Вторая — в Прикордонном. Там работы только начаты.

— Что за «крыша»?

— Какая-то благотворительная организация. Часть денег, которые поступают на строительство эвангелической церкви, передаются лаборатории. В качестве основы для «Эпсилона» будет применяться широкоупотребляемый продукт питания. «Эпсилон» идет как добавка… Отец, уж не собираешься ты к ним устраиваться на работу? Если собираешься, оставь эту затею. Для тебя это опасно. Лабораторией руководит кто-то из вашего Исследовательского центра.

— Кто именно?

— Если тебе это так важно…

— Очень важно. Речь идет о спасении людей.

— Людей? Ты имеешь в виду жителей Украины? Они и без препарата скоро выродятся. Пьяницы, как ты знаешь, здорового потомства не дают. А пьянство на Украине тотальное. Плюс наркоманы. Плюс массовый психоз. Эти люди уже не смогут работать как раньше. Так что и существовать им нет никакого смысла. Мой дедушка, посылая меня в Южную Россию, говорил: Украина будет очищена от украинцев, они заражены вирусом коммунизма.

— А кто займет их место?

— Украинцы из Канады.

— И ты об этом говоришь в своих проповедях?

— Что ты, отец! Задача проповедника готовить население к загробной жизни.

— Но ты же капеллан!

— Верно, у военных это лучше получается. Сотни офицеров Пентагона работают в России.

Слушая сына, Иван Григорьевич вспомнил лекцию, которую он слушал в Высшей школе КГБ. На этой лекции он узнал, как немцы готовились к нападению на Советский Союз.

В Липецкой школе летчиков преподавал Герман Геринг, в Казанском танковом училище — Хайнц Гудериан. В Разбойничихе — на полигоне под Саратовом — группа немецких химиков проверяла эффективность советского химического оружия, в частности, синильной кислоты, сравнивала его с новейшим немецким изобретением — зорином. Немецкие военные летчики между Берлином и Москвой гоняли пассажирские самолеты.

Сегодня на Украине уже не было ни одного аэродрома, куда не приземлялись бы американские транспортные самолеты, доставляя гуманитарную помощь. Не осталось ни одного индустриального города, где не обосновались бы иностранные фирмы.

Иван Григорьевич чувствовал: быть великой беде, и в душу его змеиным холодом заползал страх. Такого в Америке с ним не случалось. Что касалось двух главных противостоящих держав, касалось и его семьи: между ним и его сыновьями уже намечалась стена, и эта стена может превратиться в линию фронта.

Он боялся за Эдварда: тот слишком много знал. Такие люди долго не живут. Некоторое успокоение вносило известие об Артуре. Под крылом деда-сенатора он выходил в крупные бизнесмены.

— Артур обрадуется, что ты жив, — словно угадывая мысли отца, говорил Эдвард. Он понимал, что время торопило, спросил: — Где тебя искать? И как передать то, о чем ты меня просишь?

— Ты мне подашь сигнал, — сказал отец. — И я буду знать, что ты мою просьбу выполнил.

— Что за сигнал?

— Очень простой. Когда будешь выступать с проповедью, после слов «Дорог! Брати i сестри!» скажи: «Шановнi многострадальнi Брати i сестри!» — и дальше по тексту. Тебя найдут наши ребята.

За больничным забором в жилых домах уже засветились огни — город просыпался. Подошел Саша.

— Пора, Иван Григорьевич.

Отец и сын простились в темной аллее, как будто расстались только вчера. Саша отвез Эдварда в гостиницу, а спустя полчаса, уже без американца, они были на обратном пути в Прикордонный.

— Так и не попили чаю, — произнес Миша, повернувшись к Ивану Григорьевичу.

Хотя в салоне было сумрачно, он заметил, что Иван Григорьевич словно помолодел. Его глаза были наполнены радостью.

— Кто он, этот американец?

— Сын.

Не отрывая взгляда от пучка света, падавшего на серую простынь шоссе, Саша покачал головой:

— Ах, Иван Григорьевич, а я ему чуть было не вывихнул руку. По силе не похож на проповедника. Так что пусть он меня простит.

— Это вы ему скажете при следующей встрече.

Часть вторая

Глава 30

Занимаясь отловом американского проповедника, ребята из Союза офицеров случайно узнали, что патронный завод меняет хозяев. До вчерашнего дня основными акционерами являлись бывший секретарь горкома партии по кличке Кукуня, бывший председатель горсовета по кличке Мумуня, мэр Славко Тарасович Ажипа, рэкетир Витя Кувалда.

Загадку с продажей завода нужно было разгадать как можно раньше. Если покупают американцы, завод они прикроют, разгонят специалистов и наверняка перепрофилируют — у них своих патронных достаточно. Такая перспектива означала бы, что в Прикордонном окажется еще пять тысяч безработных. А если покупает грузин (ходили слухи, что владельцем контрольного пакета будет нынешний хозяин «Уралмаша»), то прикордонские патронники не окажутся без куска хлеба, но Россия не досчитается многих своих солдат, оставленных на Кавказе.

Кому же правительство отдаст предпочтение? Ломал себе голову Михаил Спис. Он время от времени поглядывал в зеркало заднего вида на одухотворенное лицо Ивана Григорьевича, прикидывая: коль этот человек умеет общаться со всеми, он сможет и разузнать о судьбе патронного. Тогда уже, зная будущего владельца, избиратели заставят своего депутата обратиться в Верховную раду с запросом: ведь это последний полностью действующий завод на Украине, работающий на Украину.

Постеснялся Миша обратиться к Ивану Григорьевичу напрямик. Помогла тетка. Анастасия Карповна, узнав, что Иван Григорьевич наконец-то встретился с сыном, была обрадована и тем обстоятельством, что сын не отрекся от родителя, более того, согласился выполнить поручение, опасное для его карьеры.

— Поговорю, — заверила племянника.

Разговор получился ладный, но сам Иван Григорьевич усмотрел в продаже завода больше, чем усиление безработицы.

— У Владимира Высоцкого, — сказал он, — есть песня «Идет охота на волков». Так вот, непосредственно в Прикордонном идет охота на людей. Не на пенсионеров, нет. Правительство создало им такие условия, что они и без отстрела скоро вымрут. Хотя, надо отдать должное государственным деятелям Запада, вымирание наших стариков они сдерживают. Стариков надо кормить, а это уже работа для того же американского фермера. Идет охота на молодежь. Ее отстреливают в так называемых горячих точкам. Но есть другая, масштабная программа, и она уже реализуется.

Иван Григорьевич пересказал содержание документа, согласно которому тихо и почти бескровно уничтожается население бывшего Советского Союза.

— А нам поверят, если эту программу предадим огласке? — спросила Анастасия Карповна, спросила не столько Ивана Григорьевича, сколько себя. — Я как депутат подниму людей, но мне нужны доказательства, что такая коварная война против нас уже ведется.

Иван Григорьевич не скрывал, что добыть доказательства будет непросто.

— Найдем лаборатории, людей, которые там работают. Они будут свидетельствовать, — сказал он убежденно.

— А как это сделать?

— Там должен быть наш человек. Его предстоит найти.

— У меня есть на примете один товарищ. Он технолог.

— Этого, Настенька, мало, — пояснил Иван Григорьевич. — Я неплохо знаю тех, кто готовит это адское оружие. Чтоб сохранить свое действо в тайне, они идут на все. Убийство для них, например, обычная акция. Далеко не каждый агент выстоит, если он будет раскрыт.

— Он сделает все возможное, — твердо сказала Анастасия Карповна, как будто на риск шла она. — Он не просто технолог, он опытный химик, а в душе — романтик. Как мы с тобой.

В зале уже давно было темно, разговаривали в потемках. По причине экономии электричество подавали позже — для прослушивания «Киевских новостей» и «Евангелических чтений». Но даже в потемках Иван Григорьевич видел глаза своей давней подруги. Настя оставалась все той же молодой сердцем и по-девичьи решительной. Она верила в друзей, как в себя, хотя в жизни сколько раз ей приходилось разочаровываться: ее подставляли, ее обманывали, ее авторитетным именем пользовались как пропуском.

Сейчас она была как никогда счастлива, счастлива тем, что на склоне лет встретила после долгой разлуки не просто друга, а человека, которого всю жизнь любила.

Она догадывалась, что у него была семья, жена, которую он конечно же любил, но, несомненно, всегда, как и в пору своей юности, служение Родине ставил выше всех благ и обязанностей. Уже не было той страны, которой он служил, не было тех моральных устоев, которые крепили дух, а сам народ он уже не воспринимал как единое целое. В считанные месяцы он убедился, что народ стремительно раскололся на две неравные части, и уже никакая сила его обратно не слепит, пока одна часть не избавится от другой.

Далеко от Родины он романтизировал свою страну и ее обитателей. А эти обитатели в родном Прикордонном успели его обокрасть и ограбить, да и прирезать его им ничего не стоило: откуда грабителю знать, что его клиент профессор и полковник? Страна стала такой, что режут, невзирая на ученые степени и воинские звания.

Эти два человека, с детства поверившие в высокие идеалы — жить не столько для себя, сколько для других — остались в своих убеждениях непреклонны.

— Мы с тобой, Ваня, совки до конца, — как-то с болью вырвалось у Анастасии Карповны.

Вырвалось как стон. Нынче у власти хваткие хлопцы — в ту Гражданскую быть бы им атаманами. Анастасия Карповна не жаловалась на свою судьбу, но ей было обидно и стыдно, как люди — к таким она относила и себя (народ ведь считается мудрым) — в партаппаратчиках не разглядели оборотней? Секретари по идеологии от нее, рядового члена партии, требовали, чтоб она воспитывала молодое поколение в духе братства, а как власть переменилась, эти же самые партаппаратчики, не вылезая из насиженных кресел, объявили себя демократами и первым делом уволили учителей, умевших воспитывать, веривших, что человек человеку друг и брат.

— Вам нельзя доверять наших украинских детей, — заявил Анастасии Карповне новый завгоно Адам Миколаевич Гончарык, приехавший из Львова, где до перестройки работал инструктором горкома партии и заменил Багнюка, а тот вернулся в Канаду.

Маленький, чернявый, подвижной, как голодный прусак, он был на целую голову ниже Анастасии Карповны, смотрел на нее снизу вверх, как человек, обиженный природой: в его каждом слове сквозила злоба.

— Почему нельзя?

Он ответил прямо:

— Ваши подопечные после школы едут учиться в Москву.

— А что тут плохого?

— Там они забудут рiдну мову, — заметил назидающе. — Разве в нашей державе мало учебных заведений?

Через своих друзей она уже знала, кто такой Гончарык и где учатся его дети. Не удержалась, уколола:

— Ваш сынок учится в Америке.

— То Америка! — восторженно воскликнул он, вытягиваясь на носках, чтоб казаться выше.

В семь вечера дали свет. После «Киевских новостей» и рекламы подгузников областное телевидение предложило евангельские чтения.

С этой минуты не только Иван Григорьевич, но и Анастасия Карповна пристально вглядывалась в экран. Эдвард читал украинский текст уверенно, спокойно, как будто с ним ничего не произошло.

Но если Анастасию Карповну интересовал проповедник как сын ее друга, то Иван Григорьевич был весь внимание, особенно в начале передачи. Если все благополучно и сын действительно хочет помочь отцу, они обязательно встретятся уже как товарищи. Он верил, что Эдвард выполнит его просьбу.

Промелькнула неделя. Сын выступал почти ежедневно, но фраза, которая служила паролем, все еще не прозвучала.

Во вторую неделю ожидания Иван Григорьевич начал испытывать беспокойство: а вдруг сын струсил? Успокаивало: вероятнее всего, он не сумел получить нужную информацию. Конечно, все зависело от его связей: в инофирмах работали сотни офицеров НАТО, большинство — американцы.

«Надо было его проинструктировать», — досадовал на себя Иван Григорьевич, вглядываясь в экран. Это был его сын и не его. Как он повзрослел! Как уверенно по-украински читает «Еванглие», как будто родился и вырос на Украине. Даже не верилось, что это сын Ивана Коваля, безбожника до мозга костей.

— Для тебя, Ваня, он, видимо, потерян, — слушая проповедника, с печалью в голосе говорила Анастасия Карповна.

— Это почему же?

— Читает убежденно.

— Убежденно? Черта с два! — усмехнулся он. — У него, Настенька, что-то и от меня. Умеет перевоплощаться. Без этого качества он не был бы капелланом, как я американцем.

Ему следовало бы сказать: «Как я разведчиком». Но было и так понятно.

В своей квартире, в противоположном районе города, их подстраховывал Михаил Спис. Он тоже вынужден был слушать проповеди теперь уже ему лично знакомого американца. Он ждал фразу-пароль. В любой момент могли обесточить линию: или ту, где живет тетка, или ту, где живет Михаил. В гараже стоял наготове «москвич». Михаил надеялся, что Иван Григорьевич через проповедника разузнает, кто же все-таки покупает патронный? Ивана Григорьевича интересовало больше — не только судьба одного города — судьба всех городов бывшего Союза.

В напряженном ожидании минула еще одна неделя. Ждать стало невмоготу.

— А не встретиться ли с Ажипой?

— С которым?

— С младшим, разумеется. Хотя у меня есть несколько вопросов и к старшему. Кстати, он далеко запрятан?

Анастасия Карповна охотно ответила:

— За городом. В каком-то пансионате. Сын, как тебе уже известно, его не очень жалует. То ли делает видимость, то ли в самом деле стыдится поддерживать с ним родственные связи. Все-таки — мэр! А его отец, как ты знаешь, был когда-то грозой нашего города. Эту подробность из биографии Ажипы-старшего старожилы хорошо помнили, и предусмотрительные прикордонцы мотали себе на ус: власть вроде прежняя, только цвет флага другой: вместо советского — петлюровский… Вот люди и выжидали, когда цвет снова поменяется и когда поменяется окончательно, тогда можно будет вылезать из нор и присягать на верность окончательной власти: а какая она будет, красная или серо-буро-малиновая — неважно, лишь бы кормила и поила и не очень притесняла.

— А если она не поит и не кормит?

— Значит, власть все еще переходная… В нашей сложной жизни, Ваня, все так просто…

«Просто, да не очень», — раздумывал Иван Григорьевич. Уже не впервые он замечал, что подруга его молодости была отличным политиком и ее ученики неслучайно выдерживали конкурсные экзамены, поступая в престижные вузы. Такие преподаватели были опасны для гончарыков, но необходимы для детей такого города, как Прикордонный.

Детвору Прикордонного еще можно было спасти. Так считал разведчик Коваль. Но как видел будущее Прикордонного старый чекист Ажипа?

— Сколько ему лет?

— За восемьдесят.

— А как у него с головой?

— Об этом, Ваня, судить психиатру, а так как к этой области медицины ты имел отношение, то, значит, тебе.

И она была того же мнения, что бывшему разведчику есть необходимость встретиться с хозяином некогда важных государственных тайн.

— Славко возражать не будет?

— Его-то какое дело? Когда родственники роднятся, то следовало бы спросить, а когда младшие к старшим равнодушны…

Она не договорила… В ту ночь над Прикордонным разыгралась не частая в этих местах пурга. Поездку в пансионат пришлось отложить.

Глава 31

Неожиданно скоро Ивану Григорьевичу довелось увидеться с Ажипой-младшим. Инициатором встречи был Славко Тарасович. Встретились за день до Нового года.

Напротив двора остановился микроавтобус «Тойота». За рулем был крупный мужчина в черной кожаной куртке и норковой шапке. Таких шикарно одетых мужчин-одиночек раздевают среди бела дня. Этот был один при очень дорогом транспорте. По комплекции — Дубогрыз, но Дубогрыз шикарно не одевается.

— Не узнаю, — сказала Анастасия Карповна, глядя в окно. После пурги, которая бесновалась несколько суток, установилась тишайшая погода. Сияло солнце, и в его ослепительных лучах машина сверкала, как вороненая сталь нового автомата.

Иван Григорьевич присмотрелся: костистое лицо перебито шрамом. Вспомнил: этот человек похож на Отто Скорценни, любимца Гитлера. С этим хлопцем он встречался дважды: на городском рынке при обмене российских рублей и на даче у Славка Ажипы.

— Это ваш знаменитый Витя Кувалда.

Анастасия Карповна с недоумением поджала губы: кто из них понадобился известному рэкетиру: она или же Иван Григорьевич?

Витя по-хозяйски вышел из машины, открыл заднюю дверь салона, достал оттуда полутораметровую елку, не сосну, а настоящую ветвистую красавицу северных лесов, взял ее двумя руками за комель и, как знамя, понес перед собой.

Накинув на плечи пальто, Анастасия Карповна поспешила ему навстречу.

— С наступающим Новым годом! — издали поприветствовал хозяйку неожиданный гость. В улыбке он обнажил золотые зубы, их было добрых два десятка.

Этого человека, хотя бы понаслышке, знал весь город, а вот Анастасия Карповна, городской депутат, не водила с ним знакомства, ей было только известно, что с ним дружит мэр и пользуется его услугами. Ходили слухи, что он купил себе звание «вора в законе», и называли даже сумму: сто тысяч долларов. Деньги, безусловно, у него были. Чуть ли не каждый месяц он менял машину. Говорили также, что на следующих выборах, если он захочет, купит себе мандат депутата Верховной рады. Он чуть ли не открыто собирал деньги со всех торговых точек. Торгаши его презирали и боялись: презирали как налетчика, а боялись как босса, принимавшего заявки на убийства.

Судя по акциям, которыми он владел, его предпринимательская деятельность не ограничивалась сбором дани с торговых точек и приемом заявок на убийства. Когда он проезжал по городу на своем выездном «мерседесе», гаишники отдавали ему честь, как в прошлом отдавали секретарю горкома.

— Как себя чувствует ваш гость? — весело спросил он, ставя елку на крыльцо.

— У меня гостей бывает много, — сдержанно ответила Анастасия Карповна, разглядывая необычайно густую ветвистую красавицу.

— Я слыхал, он болел?

— Кто именно?

— Иван Григорьевич.

— Болел.

— Сейчас все в порядке?

— Слава богу.

В ответ гость улыбнулся всем золотом зубов, мягким детским взглядом показал на елку:

— Это вам с Иваном Григорьевичем. Презент от нашего общего друга и от меня лично.

— Кто ж это наш общий друг? — поеживаясь от холода, осведомилась Анастасия Карповна.

Она тянула время, ей не хотелось пускать этого гостя в дом. Ждала, что на крыльцо выйдет Иван Григорьевич, и тут они поговорят. Не мог же рэкетир явиться просто так: нате вам елочку.

— Друг наш, — с достоинством ответил Витя, — благодетель нашего славного города… — но, уловив неприязненный взгляд, миролюбиво заметил: — А вы на меня, Анастасия Карповна, не смотрите, как вертухай на зэка. Я, к вашему сведению, тоже из рабочей семьи. И мое происхождение абсолютно пролетарское. Татко всю свою сознательную жизнь вкалывал на «тридцать втором ящике», варганил гранатометы.

Наконец вышел Иван Григорьевич.

— Здравствуйте, Иван Григорьевич! Я — за вами. Славко Тарасович велел без вас не приезжать.

— Будет сауна?

— Для вас, Иван Григорьевич, все будет. — Умильная улыбка не сходила с Витиного изуродованного лица. — А еще для вас у меня презент.

При этих словах он легко спрыгнул с крыльца, быстрыми шагами направился к машине и вскоре оттуда тащил тяжелый ящик, как потом оказалось, с шампанским.

— «Артемовское».

Об «Артемовском» Иван Григорьевич никогда не слышал, в его бытность, насколько он помнил, было «Советское шампанское». Намеревался к Новому году купить бутылку «Советского» — на большее не хватило бы денег, а просить у сына постеснялся. У Эдварда, конечно, деньги водятся. На худой конец сын мог бы снять с его счета некоторую сумму, хотя бы полмиллиона долларов. Но… банковский счет Джона Смита наверняка арестован и вряд ли тут помог бы их давний друг банкир Николо Поберуччи.

— Вы не будете возражать, — говорил Витя Кувалда, обращаясь к Анастасии Карповне, — если я Ивана Григорьевича позаимствую у вас до вечера?

— Это вы у него спрашивайте, — ответила она беспристрастно, не отводя взгляда от обворожительной елки: даже в самые лучшие времена в их безлесом районе никто не преподносил ей такого подарка: — А с ней что делать?

— Наряжать, — сказал гость. — Если пожелаете, пришлю умельца. — И тут же по радиотелефону отдал распоряжение.

Пока на крыльце гость и хозяйка перебрасывались словами, Иван Григорьевич раздумывал: ехать или не ехать? Решил: он едет, благо есть о чем потолковать.

Уже по дороге Витя спросил:

— Вас никто не обижает?

— В смысле разбоя?

— Ну да.

— После того раза…

— Это когда вас раздели, а потом вам же предложили купить у них ваши колеса?

— То есть ботинки? Хлопцы потом извинились.

— Еще бы! Там постарались гвардейцы Мишки Списа, — признался Витя Кувалда. — Моей, конечно, тут заслуги нет. Мы с Союзом офицеров конкурирующие организации, но в смысле порядочности стоим на одной платформе: не позволяем обижать уважаемых людей города.

Он помолчал. Ровно работал двигатель. За ветровым стеклом, наплывая, мелькали пирамидальные тополя. Облепленные снегом, они, казалось, тоже принарядились к встрече Нового года. В этих местах до сих пор еще за неимением хвои наряжают молодой тополек или молодую акацию и говорят детям: это — елка.

Витя Кувалда опять заговорил, продолжая мысль:

— Наши с Мишкой цели, к моему огорчению, диаметрально противоположны. Я за всеобщую частную собственность, он — за общественную. Он считает, что от частной собственности — все пакости. Хлопец он толковый, но закомплексован. Без частной нельзя, тогда нет хозяина.

— Но раньше-то был? При советской власти?

— При той власти, Иван Григорьевич, я был никем, потому что не было персональной инициативы: все для всех. А когда один берет, что можно взять, от каждого, тут уже нужна голова и очень большие телодвижения. Лично я люблю телодвижения, особенно рисковые, они наполняют жизнь содержанием. Мой татко, как напьется, кричит: «Только трудовыми мозолями строится благополучие!» А я ему: «Татко, только грошиками. Пока ты их не отнял у другого, ты — никто». При той власти я хотел себя утвердить, но меня ставили на место.

— То есть?

— Сажали.

— И отец с вашей позицией тоже не был согласен?

— Он же зациклен на этой самой социальной справедливости. Хотя ни он, ни я толком так и не знаем, что это такое и с чем ее едят.

— В школе небось объясняли?

— В школе? — Витя сделал удивленное лицо. — Когда это было? Уже в ИТК я кончил семь классов. Но там лишь по-настоящему штудируют статьи УК, а все остальное — проходят.

— Значит, вы — юрист?

— Вам уже доложили?

— Сам догадался. Бизнесмен должен быть юристом, иначе он разорится. А вы не разоряетесь. Даже наоборот…

— Спасибо! Вы первый, кто назвал меня бизнесменом. А то все рэкетир да рэкетир… А диплом юриста у меня есть. И стоит недорого. Я вам любого юриста заткну за пояс, — похвастался Витя. — Я вам любую статью УК как стихи…

— Чтоб как стихи, на это требуется время.

— У меня оно было. Семь лет…

Лесть Ивану Григорьевичу удалась. Обезображенное пунцовым шрамом лицо рэкетира светилось, будто он получил орден, которого долго добивался.

«Не лишен самолюбия», — подумал о нем Иван Григорьевич, прикидывая, чем тот может ему помочь: несомненно, у него есть люди, которых он устраивает в инофирмы. Все бизнесмены изучают своих конкурентов изнутри, и вполне вероятно, что их люди натыкаются на лаборатории, деятельность которых, как любил говаривать наставник разведчика Коваля, покрыта мраком неизвестности.

— Извините, — сказал Иван Григорьевич после обоюдной паузы. — Я знаю ваше имя, но у вас, как я понимаю, есть и отчество.

— Есть, — отозвался Витя. — По паспорту я Юрий Алексеевич. А Витя Кувалда — мое прозвище. В детстве меня дразнили «Фитей», но слышалось, как «Витя». Да «Витя» и понятней.

— А «Юрий Алексеевич» приятно для слуха, — опять польстил Иван Григорьевич.

— Так то оно так… — то ли согласился, то ли возразил словоохотливый собеседник, но, похоже, что возразил: — Был один человек, которого знал весь мир. Пусть он один и остается. Конечно, мне с моим именем-отчеством повезло. А вот моему поделънику… Дураки-родители, вернее, дурак-родитель по имени Павел, присобачили в метрику сыну: «Лаврентий». Попал я с Лаврентием в одну камеру. Как выносить парашу, вся камера хором: «Понесет Лаврентий Павлович». И носил. Сокамерникам какое-никакое, а развлечение. — И, помолчав, уже подъезжая к уолл-стритовским дачам (на горизонте тускло отсвечивала свинцовая гладь застывшего Днепра), сказал:

— Называйте меня, как вам хочется, как вам нравится. Лучше по имени: я вам в сыновья гожусь… У меня, Иван Григорьевич, глаз — ватерпас. Когда я вас увидел впервые, сразу определил, что вы человек военный и не иначе как из дальнего забугорья.

— Да ну?

— Из вас так и выпирает иностранец. Вы дед скромный, подтянутый без наглости. Не то, что наше быдло: из багнюки в державни суки. О себе вроде и хвалиться не стоит, стараюсь быть культурным, но от наглости, видимо, никогда не избавлюсь. Как-то одна бабенка в ресторане «Прага» — есть такой в Москве — на мое заигрывание — я ущипнул ее за сиську, вроде повторил шутку российского президента, — она мне: мужлан неотесанный, а я ей «зелененькую» за пазуху. «Нет-нет, говорит, вы кавалер что надо». Теперь за деньги любая подлюка готова тебя считать богом.

— Смею заметить, — сказал Иван Григорьевич, — богом считаться опасно. Даже Иисусом Христом: рано или поздно тебя распнут.

— Это я знаю, — согласился Витя. — Любому народу время от времени нужно показывать мученика. А в мученики обычно попадает тот, кто чаще возникает. В противном случае народ утрачивает хватательный инстинкт. Без этого инстинкта народ как таковой исчезает. Но бог, он же недосягаем!

— Богов, Юра, свергают, и, как правило, топят в их же крови.

— Кто бога свергнет?

— Кто и Христа распинал.

— Народ?.. Ну, дед! — воскликнул Витя, играя меленькими серыми глазками. — Наш мэр, Славко Тарасович, заверил меня, что вы — врач по части психики. Это правда?

— Вроде да.

— И в психушке работали?

— Немного.

— Счастливый вы человек… В зоне мне толковали, что мудрым можно стать только в общении с шизиками. Говорят, что даже в правительстве подбирают себе советников из шизиков. Это верно?

— Отчасти.

— Вот и я, — удовлетворенный ответом, продолжал Витя, — не один раз намекал Славку Тарасовичу: берите себе в помощники шизиков, среди них попадаются гении.

— И как он?

— Колеблется…

Ивана Григорьевича поражала не феня, а правильная русская речь, будто Витя Кувалда проходил свои университеты не за колючей проволокой, а в добропорядочной партийной школе, где получили выучку многие партийные и хозяйственные работники, в том числе и Славко Тарасович Ажипа.

Затронули и эту тему. И Витя рассказал, где и как учился Славко Тарасович. Помимо республиканской партшколы он окончил Академию общественных наук, начал было кропать диссертацию по теме «Роль парткомов предприятий ВПК в мобилизации рабочих на выполнение срочных оборонных заказов». Диссертация была закрытой. Так посоветовал научный руководитель, ныне известный демократ.

Славко Тарасович успел написать, притом без посторонней помощи, две главы и спецпочтой отправил их на чтение в Москву. Но тут грянула перестройка, и единственный экземпляр секретной диссертации исчез. Дело запахло статьей УК. Славко Тарасович несколько раз звонил своему научному руководителю. Но тот сначала успокаивал, дескать, за разглашение военно-промышленных секретов теперь не судят, а значит, и не сажают, а потом, когда настырный соискатель упрямо потребовал дать дорогу его диссертации, перестал подходить к телефону.

Каково же было удивление Славка Тарасовича, когда из Соединенных Штатов приехал его киевский друг и привез кипу журналов «Милитер-ревю» с главами диссертации, которую соискатель спецпочтой отправил в Москву. Автором этих статей был научный руководитель Славка Тарасовича, а потом советник президента.

От неожиданности Славко Тарасович потерял дар речи. Некоторое успокоение внес киевский друг, в прошлом сокурсник по партшколе:

— Я всегда говорил: нельзя доверять москалям. Еще Тарас Григорьевич Шевченко предостерегал: «Кохайтэся чорнобрыв! та нэ з москалямы»…

Славку Тарасовичу в те минуты было не до классики.

— Три года как собаке под хвост! — И матом, матом на весь кабинет, а слышал весь горисполком. — В этой работе, — шумел он благородным гневом, — я систематизировал новейшие секретные данные по ВПК!

— Почему ты? — возразил киевский друг, как и Славко Тарасович, полысевший на партийной работе с той лишь разницей, что Славко Тарасович лысел в Прикордонном, а друг в отделе пропаганды ЦК КПУ. — Почему ты? Ты скажи спасибо своему родителю, что его бойцы-чекисты не мешали тебе систематизировать.

Киевский друг нагло намекал, что Ажипа-старший делал своему сыну карьеру, но… не доделал. Помешала смена власти. Виновницей оказалась Москва. Как только в Донбассе забастовали шахтеры, в Прикордонном забастовали «почтовые ящики». Шахтеры выселили парткомы за пределы производственной территории. То же сделали и «почтовые ящики». Мобилизовывать на выполнение оборонных заказов стало некому. Славко Тарасович лишился диссертации.

Чтоб не лишиться и привычной работы, он вышел из компартии, и уже, будучи беспартийным, стал наместником президента, а потом и мэром…

Обо всем этом Ивану Григорьевичу поведал не сам Славко Тарасович, а человек, который все эти предперестроечные и перестроечные годы провел в зоне, отбывая срок за разбой.

«Что-то затевается», — подумал Иван Григорьевич, слушая, к чему клонит Витя Кувалда. То, что он клонил, и то, что главное действующее лицо здесь мэр, уже не оставляло сомнений. А елка? А ящик шампанского? К чему бы все это? Плюс целое повествование о несостоявшейся диссертации Ажипы-младшего наводило Ивана Григорьевича на мысль: где-то в недрах мэрии затевается афера, и он себя спрашивал: «Но при чем тут я?»

Глава 32

«Тойота» зарулила на стоянку. Двор обширной дачи был тщательно ухожен. Чувствовалось, у мэра на даче старательный, знающий свое дело человек. Славка Тарасовича поблизости не оказалось.

— Далеко ли хозяин? — спросил Витя Кувалда у дворника, показавшегося из гаража. Дворнику на вид было лет сорок. Умные внимательные глаза, спортивная фигура выдавали в нем кадрового офицера или прапорщика.

— А ты разве не знаешь, — ответил тот жестко, не забыв поздороваться с Иваном Григорьевичем. — Заходите в дом. Хозяин скоро будет.

После первого посещения в коттедже ничего не изменилось, не было только мальчика, прислуживавшего в прошлый раз. Пахло свежей, оттаявшей хвоей. В зале, у противоположной стены от камина, стояла прибранная к Новому году елка, точно такая же, какую привез Витя.

Хозяин не заставил себя долго ждать. Он, как всегда, улыбался. Его крупные, пунцовые от мороза щеки, свидетельствовали о завидном здоровье.

— Никак из проруби?

— Закаляюсь, Ваня, закаляюсь. На старости лет решил стать моржом.

— По примеру московского мэра? — съязвил Иван Григорьевич.

— Мы сами себе паны, Ваня, — брезгливо ответил Славко Тарасович. — Мы, Ваня, к твоему сведению, возрождаем традиции нашего бессмертного запорожского казачества. Это мои предки, Ваня…

— Они, Славко, и мои, — заметил Иван Григорьевич.

— И твои, — согласился тот. — Наши предки, брат, на дубках через море ходили к турку в гости. А зачем, сам знаешь, ходят по ночам и в штормовую погоду. Они, Ваня, усердно исполняли свой казацкий долг. А при исполнении и в ледяную воду доводилось…

— Уж не собираешься и ты по их стопам?

— Что ты, Ваня, в моем-то возрасте? Вот молодое поколение должно быть готово. Зачем же тогда нам самостийность? А что касается ныряния, когда прижмут и деваться некуда… Наших воинственных предков соседи не слишком жаловали: и головы рубили, и на кол сажали. Так что попадаться им было никак нельзя. Но разве то истребишь, что заложено в гены?

— Здесь ты абсолютно прав.

За разговором о славных традициях славного запорожского казачества хозяин усадил гостя за праздничный стол. Третьим подсел Витя Кувалда.

— Ты извини, Ваня, поменяю тару, — сказал Славко Тарасович. — Уважающий себя морж…

Услужливый Витя мгновенно поменял рюмку на граненый стакан:

— Для сугреву полагается народная доза.

Славко Тарасович выпил стакан коньяку, нанизал на вилку соленый грибочек, но закусывать не торопился, как бы давая огненной воде распространиться по всему огромному в проруби остуженному телу.

Иван Григорьевич от рюмки не отказался. Благо было чем закусывать: тут и кетовая икорка, хотя кета в украинских водах никогда не плавала, и сыр нескольких сортов, судя по изготовлению, из Новой Зеландии, и копченые колбаски под названием «охотничья».

— Из Финляндии, — кивнул на колбаски, похвалился хозяин. — Зато сало — наше. А сало есть сало. С перчиком, с чесночком. А к салу — грибочки. Не местные, но отечественные. Из Великого Анадоля.

Пили-закусывали, хвалили закусь. Больше говорил Славко Тарасович, как в «тойоте» говорил Витя Кувалда. Гостя вроде бы ни о чем не спрашивали. А когда налили по второй и гость к рюмке не проявил интереса, Славко Тарасович, ни к кому не обращаясь, напомнил:

— Что-то шашлычок запаздывает.

— Айн момент, — подхватился Витя.

— Узнай и… не торопись.

Тот, прервав закусь, удалился из залы. «Желает без свидетелей», — предположил Иван Григорьевич.

Славко Тарасович включил тихую музыку — магнитола стояла рядом. «Если бы хотел записывать разговор, музыку не включал бы».

— У тебя есть ко мне вопрос? — чтоб ускорить беседу, напомнил гость. Он с удовольствием жевал крепкую финскую колбаску: давно не отведывал, наверное, с тех пор, как в последний раз у себя на службе заходил в кафе. Там этого добра — широкий выбор, только не финского производства, а своего, американского, компании «Эрвин». Но чего там не было, так это маслят и конечно же сала с чесноком и перцем, от чего дух забивает и надолго остается приятное воспоминание.

Славко Тарасович любил поесть и щедро угощал друзей-товарищей. Когда-то, будучи молодым инструктором горкома партии, он замечал, как секретари угощают свое высокое начальство — людей Устинова, курировавших ВПК.

— Собственно, тут не вопрос, а предложение, — после длительной паузы раздумчиво заговорил Славко Тарасович. Заметив, что гость перестал жевать, он как хлебосольный хозяин, попросил: — Да ты закусывай. В этой колбаске сплошная калория.

— Я слушаю.

— Так вот. Помнишь, Ваня, три месяца назад я тебя пристроил к одной американской фирме.

— Помню.

— Ты продолжаешь настаивать, что американцы подбирали места для захоронения радиоактивных отходов.

— Не настаивал и не настаиваю, — уточнил Иван Григорьевич. — Я тебе докладывал, о чем говорили геодезисты, как они себя называли.

— По-русски говорили?

— Почему-то по-русски.

— А на хрена? Могли бы и на своем английском американском.

— Это, Славко, чтобы мы с Васей слушали, а потом разносили их разговоры по городу, а если мы агенты, докладывали бы в наше КГБ. И они сразу бы убивали двух зайцев.

— Во! — Славко Тарасович поднял кверху вилку с нанизанным грибком. — А по-английски они тоже вели этот же треп?

— Славко, то, что знал я по-английски, я забыл. На судне, сам понимаешь, какая практика…

— Ваня, ты со своим судном заткнись. Не мне лапшу вешай. Ты, конечно, врач, но не судовой. В Одесском пароходстве мои хлопчики нашли твою фамилию, но то совсем другой человек. Судя по фотке, на тебя мало похож. Хотя фамилия, имя, отчество и даже профессия совпадают. К тому же этот человек несколько лет назад куда-то исчез.

— Ушел на пенсию.

— Это ты, а не он. Мои хлопчики, повторяю, проверили. Сразу после того, как тобой заинтересовался Джери. Тот, у которого ты работал врачом.

— А что ему от меня было нужно?

— Это ты у него спроси… Хотя… уже не спросишь. Я хотел бы услышать твою версию.

— Может, я что-то не сдал из фирменного имущества? Американцы насколько богаты, настолько и мелочны.

— Но не наши фирмачи. Этот Джери, да и Вилли, и так называемый Леня, знаешь, кто?

— Гадать не буду.

— Церэушники.

— Данные точны?

— Точнее некуда. Сами признались.

— Они так же сами могут и отказаться.

— Исключено. Их спрашивали как надо. И вообще, говорю же, уже не откажутся. — Славко Тарасович перешел на шепот: — Все они, Ваня, подорвались на мине и утонули.

— На мине? Откуда у нас мины?

— Может, с войны. С той… А может, чеченцы поставили… Понимаешь, Ваня, Соединенные Штаты не какая-то банановая республика, могут нашего президента взять за хряпку, так, мол, и так, откуда мины? Сказать, что чеченские, стервецы не поверят… Словом, я тебя прошу, Ваня, в случае чего, будь готов дать показания.

— О чем?

— О том, что в экспедиции мины вам попадались неоднократно. В этих заброшенных карьерах даже за пятьдесят лет не смогли разминировать. Руки, дескать, не доходили. Так как строили развитой социализм. Было не до этих проклятых фашистских мин. Лапшу вешай уверенно, как вешают наши министры, когда за бугром клянчат кредиты. Мины, конечно, вы обходили. А тут в темноте, без проводников…

— Без таких, как я?

— Что-то в этом роде… Полезли, куда не следовало. Вот и сгубило их любопытство. Впрочем, о любопытстве можешь не распространяться, они, собственно, за этим сюда и приехали.

Для Ивана Григорьевича это была интересная новость. Наблюдая за бесцеремонными действиями членов экспедиции, когда они таскали за собой аппаратуру по обнаружению радиоактивных материалов, он предчувствовал, что их усердие добром не кончится. Украина как естественная часть великой страны никогда не унизится до положения колонии. Сопротивление будет нарастать. Но чтобы три американских офицера подорвались на мине и сразу же утонули, не оставив никаких следов, тут что-то не то.

— А кому могут потребоваться мои показания?

— Секретарю посольства, — мгновенно ответил Славко Тарасович. Видимо, легенда уже была продумана. — Ты, Ваня, назовешь каменоломни, где вам довелось побывать, где для экспедиции «Экотерры» наши саперы обезвреживали местность.

— А если саперы откажутся свидетельствовать?

— Это же армия, Ваня! Насчет боеготовности уже не ручаемся, а вот насчет дисциплины, пока слава богу. Офицеры-воспитатели, в прошлом замполиты, дело свое знают. И хлопцы знают, что показывать. А ты как человек самой гуманной профессии… дашь показания со слезой во взоре. Гонорар: десять тысяч долларов, включая мою позычку.

Предложение было заманчиво. Но согласиться, значит, подставить себя. А это никак не стыковалось с главной задачей.

«Черт бы побрал этого Ажипу!» — в сердцах выругался Иван Григорьевич. Славко спасал свою шкуру или, как в верхах говорят, свое реноме, но ставил под удар друга, щедро кидая наживку: десять тысяч.

«Дешево закладывает, — рассудил старый разведчик. — Это недельный заработок американского генерала. Но коль кидает такую наживку, значит, еще не знает, кем я был в Америке».

Так, рассуждая, Иван Григорьевич прикидывал: прощупать бы мэра, насколько он осведомлен о характере деятельности инофирм в своем городе.

— Я так понимаю, назревает международный скандал… Кто-то из громадян наколол трех церэушников… В Грузии пристрелили одного и то пучеглазый чуть ли не на коленях ползал перед секретарем посольства, извиняясь за содеянное.

— Так то Грузия, Ваня, она в три раза меньше, — проронил Ажипа, давая понять, дескать, это только цветочки.

По сумрачному выражению его лица Иван Григорьевич читал: мэр вроде и сожалеет о случившемся, как-никак американцы, отдавшие богу душу, работали под «крышей» фирмы, а фирма находится в его городе. В случае чего, американцы ему припомнят.

— Я так понимаю, — повторил свою излюбленную фразу Иван Григорьевич, — на мину что-то их навело.

— Ты, Ваня, правильно понимаешь… Видишь ли, наши дуболомы захотели подзаработать. Выследили, схватили. Намеревались сработать по-чеченски — получить выкуп. А те от страха в штаны наложили, признались, что они, все трое, офицеры, убивать их нельзя, так как находятся под защитой нашего рыжего президента… Идиоты! Что для наших дуболомов наш президент? Сегодня он рыжий, завтра — коричневый… Дуболомы и прижали: а что вы, голубы, потеряли у нас на Украине? Ну, то да се. Спрашивали с пристрастием. Оказывается, эти янки нам голову морочили…

— Дружно заговорили?

— У Вити Кувалды, Ваня, и мертвый заговорит. Он для них, для острастки, приготовил электрический стул. Примитивный, конечно. Он слышал, что в Америке таким способом поджаривают негров.

— Сжигают, — уточнил Иван Григорьевич, — и не только негров.

Славко Тарасович, видимо, не понял уточнения, возразил:

— Нет, эти оглоеды во главе с Витей решили их медленно поджаривать. И уже было начали со старшего.

— И в чем Джери признался?

— Сказал, что по заданию своего командования они ищут припрятанные ядерные боеприпасы.

— Ядерные? — Иван Григорьевич разыграл изумление. Славко Тарасович посмотрел на школьного товарища как на недоросля:

— Был бы ты, Ваня, разведчик, сообразил бы: ну на кой хрен составителям атласа грунтов дозиметрическая аппаратура? А этот, брат, компас, все, что альфа, бета, гамму излучает, фиксирует.

— И зафиксировали?

— Зафиксировали и на карте показали.

— Теперь они знают?

— Знают, сволочи, — и усластил это слово матерком. — В нашей державе, Ваня, ничего нельзя спрятать… Думали, будем суверенными, убежали от России. А нас, оказывается, Горбачев передал пастухам заокеанским.

Славко Тарасович еще выпил. Его речь по стилю и словарному богатству напоминала экспромты бывшего секретаря обкома (в Прикордонном о нем ходили анекдоты, его речь всегда была пересыпана матерком, как сало перцем).

Не кто иной, как сам Славко Тарасович, еще при первой встрече пародировал последнего единоличного хозяина области: «Иду я, бля, а навстречу моя мать, бля. Она, бля, говорит мне, бля: твоя жена, бля, с твоей сестрой, бля, заняли очередь и на тебя, бля. А то продавщица, бля, в одни руки, бля, дает одну бутылку, бля».

Вроде и не пьянел Славко Тарасович, а ругался как неостограммленный алкаш у закрытого магазина. Секретарю обкома было простительно, он был хозяином области, но Славко Тарасович был только мэром.

Удивляло, что у пьяного мэра речь была трезвой, обдуманной, как у тертого дипломата.

— Ну, так как, Ваня, выручим наших дуболомов? Это Витины хлопчики. В случае чего, они тебя тоже выручат. Как о наших предках писал наш любимый классик: нет уз святее товарищества. Эти узы в наших генах. Согласен?

— Согласен, — кивнул Иван Григорьевич. — Но ты сначала ответь мне на один вопрос: что с патронным? Кто его покупает или перекупает?

— Один кавказец.

— И вы, акционеры, продадите?

— Сделка заманчива.

— И опасна?

Mэp скрывать не стал:

— Лично для нас, главных акционеров, да. Рабочие зверем смотрят. Это же бочка с порохом. Спичку им давать нельзя… А ты, Ваня, можешь своих друзей успокоить: мы не русские, кавказцев над собой не потерпим. Мы, брат, блюдем национальный интерес.

— А при чем тут мои друзья?

— Тогда зачем спрашиваешь?

Нет, Славко был трезв, как старообрядец, и, как лиса, хитер: при любой власти он будет в руководящем кресле.

— Ну, так как, выручим?

Ответ он требовал, как сдачу с крупной купюры. Положительный ответ давать не хотелось.

— Славко, — сказал Иван Григорьевич. — Ты меня пойми правильно. Когда я лежал в больнице, кто-то хотел меня нашпиговать лекарствами, чтобы я ничего не помнил. Ты об этом слышал?

— Слышал. Но уже после того, как придушили Паперного… Ты не делился с ним соображениями, что ищут американцы?

— Нет.

— А может, он и без тебя знал?

Славко Тарасович выжидательно смотрел в непроницаемо голубые глаза собеседника, на поднятой вилке, как точку сосредоточенности, держал соленый грибок. Так неврапатолог держит перед взором пациента никелированный молоточек.

Иван Григорьевич выдержал взгляд. Прежде чем ответить, спросил:

— Кто к ним приезжал на похороны? Я имею в виду из Тель-Авива.

— Сын. Остап.

— А где Остап служит?

— В армии.

— В МОССАДЕ. Он мог с отцом толковать по делам своей службы?

— Мог.

— Таким образом, это если не его заработок, то заработок его сына.

— Вполне возможно… Но зачем ему это? Можно же влипнуть. А у него был крепкий заработок на проститутках. Мы ему не мешали… Впрочем, на подобных заработках держится вся наша медицина… Не пойму, зачем Рувиму Туловичу нужно было трепаться о деятельности «Экотерры»?

— А кто сказал, что он трепался? — высказал свое сомнение Иван Григорьевич. — Причина для расправы могла быть иная… Ты, Славко, прав, конечно, в главном: в нашем городе, о чем ты прекрасно осведомлен, пересекаются интересы многих разведок. Продукцией Прикордонного пользуются арабы. Поэтому Тель-Авив здесь особенно усердствует. Кстати, мне кажется, МОССАД следит за «Экотеррой».

— Тебе что — эту информацию сорока на хвосте принесла? — вдруг с подозрением спросил Славко Тарасович.

— Может, и на хвосте.

— Ну, брат, у тебя интуиция! Тель-Авив не хочет, чтобы американцы здесь были главными. Они многое упустят. Тель-Авив уже давно торгуется с Киевом. Израильтяне опасаются, что если ядерные боеголовки не вывезут в Россию, их купят арабы. Базу, которую нашли американцы, построила Москва. И вообще нашей украинской державе почти все вооружение досталось на халяву. Израильтяне готовы все вернуть Москве, лишь бы мы втихаря свое главное оружие не продали арабам. Они уверены, что нам в данный момент нужны не принципы, а гроши. Да и принципы не грех продавать, если это выгодно. Тель-Авив ведет себя по-местечковому: нет у сеседа топора — и я спокоен. Американцы же мыслят стратегически: они стремятся к тому, чтобы на Украину накинуть налыгач и привести ее в НАТО. Ну и все, что для ведения войны построила Москва и в первую очередь неуязвимые базы, досталось бы им с минимальными расходами. Вот и не желают американцы, чтобы об этих их замыслах знали такие, как ты, простые обыватели.

Хотелось верить, Славко Тарасович не догадывался, что полковник госбезопасности Коваль, бывший полковник армии США Джон Смит, мешал не просто «Экотерре», куда попал благодаря мэру, мешал Пентагону как носитель тайны, которую, если предать огласке, человечество еще раз убедится, откуда ему ждать смертельной опасности.

Слушая мэра, который, чем больше наливался коньяком, тем энергичней был в разговоре, Иван Григорьевич тешил себя мыслью, что главный факт из своей биографии — о том, что он советский разведчик, работавший в Соединенных Штатах, мэру не был известен.

— Я так полагаю, — вел свою мысль Иван Григорьевич, — инофирм, подобных «Экотерре», в Прикордонном несколько.

Этот главный вопрос был задан мэру как бы между прочим, и так как мэр был под градусом, то он не должен был насторожиться.

Славко Тарасович ответил неопределенно:

— Несколько.

— А чем они занимаются, тебе докладывают?

— Я читаю их уставы.

— И что — их деятельность соответствует букве устава?

— Если бы… Это же сволочье! Для них мы папуасы…

— Они только разваливают или что-то созидают?

— В основном скупают. Технологии. Патенты. Разработки. Особо ценный металл. Ну и, само собой, вербуют спецов. И лишь две фирмы — одна американская, другая португальская — строят: американцы — завод по производству дрожжей, португальцы — хлебокомбинат. Обещают весь наш край обеспечить выпечкой.

И опять замолк, наполняя рюмку. Иван Григорьевич оглянулся на входную дверь: там, на кухне, готовили шашлыки Витя Кувалда и дворник, — шепотом спросил:

— Как ты думаешь, я устарел для бизнеса?

— Сейчас выпью. Скажу.

Выпил. Сказал:

— У тебя, Ваня, мозги молодые. Для бизнеса — это дар божий. Так что благословляю… И на чем ты хочешь гроши выращивать?

— Хочу создать фирму по определению качества продуктов питания.

— Дело говоришь. — И Славко Тарасович кивнул тяжелым дойным подбородком. — Мэрия тебя поддержит. А при надобности и финансирует.

— Идея такова, — продолжил Иван Григорьевич, удостоверившись, что мысль принята. — Будем производить лабораторный анализ всего, что поступает на продовольственный рынок города. Предпочтение отдадим отечественному производителю.

Славко Тарасович отложил вилку с надкушенным грибком, через стол протянул пятерню. Она была горячей, мягкой и влажной.

— Вот моя рука, Ваня! Да я таких людей ищу повсюду! Поднимем нашу нэньку! Не дадим ей здохнуть! А то распелись сволочи «Щэ нэ вмэрла Украина»… А что такое «щэ»? По смыслу получается, что если еще не умерла, то обязательно умрет? Не позволим!..

Отвлекаться от главной мысли было нельзя, но реплика напрашивалась, притом с подначкой:

— А может, автор гимна имел в виду, что Украина станет штатом каких-либо Штатов?

В словах друга Славко Тарасович уловил иронию и тут же по-ребячьи на нее отреагировал. Положив ладонь левой руки ребром на сгиб локтя правой, и над столом покачал кулак:

— А этого они не хотели? Если в Киеве наши главные паны продадутся каким-либо штатам, мы возродим ядерную державу. Вот, скажем, Франция — не больше Украины, а с ядерным боезапасом. А какой тон задает!.. Скажи, Ваня, наш украинский народ талантлив?

— Что за вопрос? — удивился Иван Григорьевич, соображая, куда клонит пан Ажипа.

А пан Ажипа клонил прямо:

— Тут на твоем месте недавно сидел один великий человек. Профессор!..

«Чтит ученость»… — подумал Иван Григорьевич и невольно улыбнулся.

— Ты не лыбся, — мягко заметил Славко Тарасович. — Я к чему… Если мы опять пустим все заводы и конструкторские бюро нашего города, остальная Украина может круглый год ничего не производить, только наяривать «гопака» и горланить на попойках «Ой, ты гарный Семене»… отмечать все праздники, начиная от Дня незалежности до Дня ассенизатора. А валюта с рынков вооружений потечет полноводной рекой, как, скажем, наш Днепро течет от истока до устья.

— Исток Днепра, Славко, в России.

— Ну, это еще как посмотреть… Этот профессор мне выложил обалденнейшие расчеты. Нищих на Украине не будет. По благосостоянию мы сравнимся с Арабскими Эмиратами… Ты видел, как они живут? У каждого по три-четыре жены.

— Не видел.

— Много потерял… Недавно один наш мастер спорта возил туда юных повий под видом волейбольной команды. Как же он восторгался! Кругом пустыня, говорил, а в столице — рай… Я к чему. Если наши доброхоты вынудят Украину превратиться в пустыню, Прикордонный мы сохраним и реконструируем, — и вся остальная Украина от закарпатских русинов до воронежских кацапов в ножки нам поклонится… Ну, давай, еще по махонькой.

Славко Тарасович по привычке налил себе полную, гостю капнул — для порядка.

— Ты хочешь, Ваня, возразить?

— Хочу высказаться.

— Валяй.

— А кому поклонимся мы, если пустыня начнется с города Прикордонного?

— Это невозможно.

— Возможно, Славко. Пустыня уже начинается. И знаешь, кто начал?

— Кто?

— Любящий украинцев Запад.

— Глупость, Ваня. Если бы ты там пожил… А я там был. Меня там так принимали!

— Как мэра?

— Как украинца.

— А почему?

— Я понимаю, конечно, Ваня, у них расчет. При особых обстоятельствах они руками украинцев прижмут к ногтю Россию. А может, Иран. А может, и Польшу. Если поляки заартачатся. На каждого поляка у нас найдется Тарас Бульба… Ты не политик, Ваня. Ты — врач. Хотя, бывает, что и врачи пытаются пролезть в президенты. Всякая пешка стремится в дамки, но не каждой это удается. Кто сказал? Не знаю…Ты еще скажи, что Прикордонный — озоновая дыра Украины. Находятся умники. Утверждают. И где — не в «Казацком бистро Левона Акопяна», а в самой Верховной раде!

Славко Тарасович осушил очередную рюмку, закусил грибком. Дольки лимоны лежали рядом — к ним он даже не притронулся.

— А много на Украине российских шпионов?

— О России, Ваня, не напоминай. Она у меня в печенках. От нее у меня все беды.

— Прости, Славко. Но извини за назойливость. И сколько же российских фирм в нашем городе?

— Вроде ни одной.

— А сколько американских?

— Есть.

— А точнее?

— Десяток насчитаю.

— Значит, одна строит дрожжевой завод. А остальные?

— Сам знаешь.

— Понятно, исследуют степи Украины: что найдут — то и ладно. А если найдут золото?

— Представь себе, Ваня, уже нашли. Одна английская фирма обещает через пятнадцать лет подарить нам первые слитки.

— А найденными ядерными боеприпасами поделятся американцы?

Славко Тарасович, хоть и был изрядно выпивши, рассудка не терял:

— Об этом, Ваня, повторяю, никому…

— Я понял… Только не понимаю, во что ты меня втравливаешь? Неужели в этом есть непременная нужда?

— Есть, Ваня. На всякий случай. У тебя теперь будет двойная подстраховка.

— Твоя. И еще чья?

— Миши Списа. Парняга он авторитетный, но, печально, — не с нами.

Иван Григорьевич промолчал, а его так и подмывало уточнить: «Не с тобой, а со мной».

А тот продолжал:

— Мы живем, Ваня, в мире парадоксов. Будто не я, а Миша закончил Академию общественных наук. Ты, наверное, еще не успел заметить, что многие демократы раньше обучались в партшколах.

— Почему же… Заметил. Но ты же не демократ?

— А кто?

— То ли социалист, то ли национал-социалист. Сам говорил…

Славко Тарасович размеренно покачал головой:

— Ну и память у тебя… Принадлежность к демократической толпе — это, Ваня, ступенька по служебной лестнице. Я ее уже перешагнул. Надеюсь, и ты не отстанешь. Вот займешься бизнесом… Так что мы будем вместе.

— Если будем любить Украину.

— Прекрасные, Ваня, слова! За это не грех по рюмашечке.

— Может, достаточно?

— А за наступающий Новый год?..

Расстались поздно вечером. Домой Ивана Григорьевича привез, кто и увозил. Только «тойоту» Витя Кувалда сменил на БМВ, известный в городе как «мэровский». Дома Анастасия Кароповна встретила Ивана Григорьевича приятной новостью:

— Наш проповедник пароль назвал.

Эти слова были как новогоднее поздравление.

В зале разноцветными огнями сверкала настоящая, зеленая душистая елка. Точно такая же, как на даче у мэра.

«Значит, и тут были кувалдины умельцы», — подумал Иван Григорьевич. И не ошибся. От мороза, а может, от коньяка, его щеки приняли малиновый оттенок.

Глава 33

В первых числах января Михаил Спис побывал в областном центре. После ненастья опять установилась ясная морозная погода. Раньше для автотранспорта она не была помехой, но теперь, в связи с нехваткой горючего, общественный транспорт вообще не выходил на линию, а частник выезжать воздерживался, боясь, что его будет грабить автоинспекция.

На въезде в областной центр Михаила остановил гаишник, розовощекий лейтенант в пепельно-черной дубленке. За кюветом в снегу Михаил заметил канистру. «Сейчас будет клянчить бензин».

Гаишник, подойдя поближе, узнал председателя Союза офицеров, откозырнул:

— Здравия желаю, товарищ майор. Извините, что остановил.

— Стреляешь горючее?

— Нужда, товарищ майор.

— Представь себе, у меня тоже.

— Да, я понимаю. Так что извините, — залопотал лейтенант.

— Чего уж…

Этого лейтенанта он знал. Два года назад его, как и Михаила, уволили из армии. Но у Михаила было двадцать лет выслуги с Афганистаном, а лейтенанта Жилу уволили сразу же после училища штурманов дальней авиации — не нашлось должности. Да лейтенант, видимо, и не сожалел: поступил в милицию. Была служба и был навар. А что еще надо милицейскому офицеру?

— Какая задача? — Михаил кивком головы показал на канистру.

— Шеф приказал, пока не будет полная, с точки не сходить.

— Желаю успеха.

— Спасибо…

Михаил торопился на встречу с другом, который передаст письмо американскому проповеднику. Михаил тоже, как и Анастасия Карповна, услышал слова пароля, поспешил к тетке, но Ивана Григорьевича уже увезли к мэру.

— О чем они будут толковать? — спросил он, надеясь, что тетка знает, но тетка и сама недоумевала, зачем Иван Григорьевич потребовался Ажипе. А то, что он ему потребовался, притом очень срочно, свидетельствовали елка и ящик шампанского — вроде как дружеский презент, но и как взятка.

— А елочка откуда? — спросил Михаил.

— От мэра. А доставил известный тебе рэкетир.

— Витя Кувалда?

— Он самый.

Это признание озадачило Михаила.

— Не он ли сам напросился?

— Нет, — заверила тетка. — Хотя свидеться с Ажипой он намеревался. По какому поводу, не допытывалась. Но, как я догадываюсь, чтоб мэр дал добро на встречу с Тарасом Онуфриевичем.

Внезапный визит Вити Кувалды и поездка на дачу к мэру ломали планы Ивана Григорьевича. Он ждал со дня на день вестей от сына и заранее приготовил письмо, которое кто-то из друзей Михаила должен будет передать Эдварду. А Михаила в самый канун Нового года вызвали в Харьков. По дороге оттуда сподручней было заскочить в свой областной центр и вручить письмо проповеднику. А заодно и получить ответ.

Но неожиданно накануне Нового года поменялись обстоятельства: в экспедиции исчезли три американца, исчезли далеко от Прикордонного, но все инофирмы насторожились: кто будет следующий? Сначала этому обстоятельству Михаил не придал особого значения, он был уверен, что нужное для Ивана Григорьевича сообщение Эдвард Смит обязательно передаст.

Насторожились и проповедники, приехавшие из Америки: Украина вроде еще и Европа, но по непредсказуемости — Азия. В свое время так о ней отзывался шведский король Карл, когда убегал из-под Полтавы. Проповедники чужих религий — люди весьма умные и очень осторожные, они знают, если не будешь опасаться, то тебя или выкрадут и потребуют выкуп, или убьют, но уже без выкупа: мертвец ничего не стоит. Вьетнам, например, до сих пор трупы американских солдат выдает бесплатно.

Проповедники — а их на Украине собралась уже добрая сотня — были под защитой посольства. Всем необходимым, в том числе и жильем, их обеспечивали фирмы.

Для Эдварда Смита американская фирма «Одесса-2» сняла номер в гостинице «Сiч». Эта же фирма отвечала и за его безопасность.

Внезапный уход проповедника из гостиничного ресторана, а затем его позднее возвращение не оказалось незамеченным. Уже на следующий день проповеднику предложили позвонить в Киев и объяснить секретарю посольства, чем была вызвана длительная ночная прогулка.

Такой вариант дознания отец предусмотрел и с помощью Михаила Списа подготовил на всякий случай алиби. Когда Эдварда спросил секретарь посольства, Эдвард весело ответил:

— Шерше ля фам.

— Ее адрес?

Эдвард назвал без запинки, но тут же отчитал секретаря:

— В мою интимную жизнь прошу не вмешиваться. Я, слава богу, пока еще холост, и жену могу подыскивать не только в Штатах.

Секретарь посольства больше ни о чем не спрашивал. Смит не первый американец, который выбирал для себя жену на Украине. С некоторых пор жениться на украинках, а равным образом и на русских, в Америке стало модным. Но Эдвард Смит был офицер, к тому же капеллан. Об этом прекрасно знал секретарь посольства, координатор украинского разведцентра. В сферу его деятельности входили все военные и военно-промышленные объекты Украины, Молдавии и Приднестровья.

И хотя Эдвард Смит выполнял свои сугубо пастырские задачи, в его обязанности входило общение с людьми, способными давать полезную информацию. Но всякий раз при знакомстве с новым человеком необходимо было сообщать в киевский разведцентр, находившийся при американском посольстве. Там нового человека проверяли: не сотрудник ли он украинской госбезопасности? Полный список сотрудников КГБ в ЦРУ имелся. Москва их передала по требованию американского президента в обмен на одобрение расстрела Верховного Совета России. В этом списке оказались сотрудники госбезопасности всех бывших советских республик.

Иван Григорьевич, зная, что уже при второй внезапной отлучке за сыном будет установлена слежка, попросил Михаила Списа найти надежного человека для встречи с проповедником. Тот нашел священника православной церкви отца Артемия. В недавнем прошлом отец Артемий — в миру Артем Александрович Чепик — был замполитом зенитно-ракетного полка. С ликвидацией института политработников его уволили в запас без пенсии, и он, будучи внуком приходского священника села Николаевки, по просьбе сельчан и с согласия епископа Украинской православной церкви занял место своего покойного деда.

Предложение Михаила Списа — встретиться с американским проповедником и передать ему письмо — бывший замполит принял охотно. В Военно-политической академии он изучал организацию института капелланов, теперь представилась возможность встретиться с живым его представителем, законспирированным под безобидного проповедника.

Он ждал приезда председателя Союза офицеров, тот должен был привезти ему письмо, адресованное Эдварду Смиту. Письмо было сугубо личное, но само по себе служило паролем.

В точно обусловленное время Михаил зарулил на стоянку «Автосервиса». Здесь работал директором его товарищ Андрей Колеса. В полку, где они служили, над Андреем вечно подтрунивали сослуживцы. Предметом подтрунивания была его необычная фамилия, при этом тут же обязательно называли фамилию московского журналиста Владимира Поихало. «Вы с ним не родственники случайно? Не из одного хутора?» — задавали идиотские вопросы. Он с достоинством отвечал: «Мой родич, профессор Колеса, кстати, бывший хуторянин, еще до Второй мировой войны преподавал в Венском свободном славянском университете. Истинным славянам об этом университете следовало бы знать».

Теперь на Андрея работала фамилия. Она стала своего рода рекламой для его «Автосервиса»: если машину ремонтировать, то пусть это делает Андрей Колеса, чем какой-нибудь Оверко Батиг.

Директор встретил Михаила вопросом:

— Письмо привез?

— Обязательно.

— Тогда я звоню.

Не успели наговориться и выпить по чашечке кофе, как отец Артемий на своем подержаном «опель-рекорде» въехал на площадку обслуживания иномарок. Пока хлопцы Андрея занимались «опелем», товарищи договорились, где предстоит встретиться с проповедником и о чем с ним толковать.

— Сын мой, — сказал отец Артемий, обращаясь к Михаилу. — Я, к моему стыду, в английском не силен. В академии, о коей тебе ведомо, меня натаскивали на военной терминологии. Моим предметом была спецпропаганда: как сочинить воззвание к солдату противника, этому слепому оружию в руках агрессивных милитаристских кругов, о чем поведать в листовке, обращенной к угнетенному населению противника, а вот как вести светскую беседу со служителем чужого культа, не было даже намека.

— Ну, вот что, Артем, извиняюсь, отец Артемий, тебе, отче, представляется возможность получить практикум на религиозную тематику, — напомнил Михаил и мечтательно заметил: — Настанет время, будет Америка в нашем нынешнем положении, мы тебя пошлем в Штаты читать проповеди о величии православия. Так что осваивай американский английский.

Друзья благословили отца Артемия, и он на добросовестно обслуженном «опеле» направился в готиницу «Сiч». Он был в темно-коричневой рясе, на груди — тяжелый серебреный крест, в черных шевровых сапожках, на могучей копне волос пышная шапка из редкостного котика.

В вестибюле гостиницы плотный щекастый охранник в униформе омоновца, не вылезая из глубокого мягкого кресла, подал голос:

— Вам чего, батюшко?

Отец Артемий сурово взглянул на охранника: таких объевшихся и ленивых он в армии обычно отправлял в хозвзвод, где грозный старшина Левада, земляк великого Гоголя, учил их уму-разуму.

— Не чего, а кого, — внушительно поправил щекастого охранника. — Это, во-первых. А во— вторых, сын мой непутевый, когда перед тобою старшие, к тому же приближенные к богу, встают и здороваются первыми.

Охранник нехотя поднялся, поправил на груди милицейский автомат. Но тут подбежал дежурный администратор, маленький, смуглый, как индус, армянин, улыбчиво заговорил:

— У нас тут проживают иностранцы. Господа.

— Вот мне один господин иностранец и нужен, — пробасил отец Артемий.

— Кто именно?

— Проповедник Эдвард Смит. Мой коллега.

— Пожалуйста, пожалуйста. Второй этаж. Номер теплый. Окнами на юг. Только для почетных. Я вас провожу.

Поднялись по ковровой дорожке на второй этаж. Администратор постучал в дверь четырнадцатой комнаты:

— Ваше преосвященство, к вам гость. — И удалился.

«Величает как генерала», — с усмешкой подумал отец Артемий.

«Преосвященство» был в сером шотландском свитере, в синей в белую полоску спортивной шапочке. Какой он из себя Эдвард Смит, рассказывал Михаил: высокий, но чуть пониже отца Артемия, волосы короткие, светлые, глаза темно-синие, нос прямой, лицо продолговатое со здоровой кожей, на левой руке массивный перстень с изображением ангела в молитвенной позе.

Словесный портрет совпадал с человеком в шотландском свитере.

— Мистер Смит? Здравствуйте, — по-светски поздоровался отец Артемий. — Я с поручением от вашего друга. — И достал из широкого рукава письмо.

Эдвард только взглянул на почерк, сразу узнал.

— Рад познакомиться с православным священнослужителем, — пожал руку, показал на кресло: — Садитесь, пожалуйста. Как вас величают ваши прихожане?

— Отец Артемий. Я служитель Николаевского прихода, — сказал по-английски и по взгляду Смита заметил, что произношение далеко не безупречное.

— Будем говорить по-русски, — предложил тот и стал расхваливать страну и его богопослушный народ. Потом пожаловался на жестокую украинскую зиму. В Соединенных Штатах, сказал он, такие зимы выпадают редко.

Из окна гостиницы было видно, как в морозной дымке за днепровскими плавнями незаметно садилось солнце. Оно было похоже на слегка приплюснутый оранжевый апельсин. Отец Артемий вспомнил, как в свое время он, будучи лейтенантом, объедался большими оранжевыми апельсинами. Это было в Алжире. В знойной Сахаре он обучал арабов водить советские тягачи, которые назывались «М-2». От жары спасали сочные и сладкие перезревшие апельсины. Потом была Военно-политическая академия, а после уже не танковые войска, а войска ПВО. Везде были задерганные, но крепко знающие свое дело солдаты и офицеры, которых он, в меру своих возможностей, всячески берег. И этим гордился.

Теперь с такой же заботой он относился к своим прихожанам. И когда николаевские старики и старухи хвалили его: «Вы так похожи на, Царство ему Небесное, вашего деда», он испытывал удовлетворение своей новой работой, оставаясь в душе замполитом.

Здесь, в Николаевке, он похоронил свою жену — погибла в автокатастрофе. На руках осталось трое малолетних детей: мальчик-восьмиклассник и девочки-дошкольницы. Но люди везде люди: прихожане окружили его вниманием, его дети стали заботой всего села.

С болью в сердце он замечал, что его земляки с каждым годом живут все хуже. Украину ограбили и обокрали, и кто — свои, но не рядовые граждане, а те, к кому еще недавно записывался на прием. И потому он, отец Артемий, майор запаса, вступил в Союз офицеров. Как в прошлом защищал своих подчиненных, теперь защищал своих православных прихожан, которых заокеанские проповедники зазывали в свою веру.

Сейчас один из них стоял перед ним. Не верилось, что это сын украинца пришел на родину своего отца опустошать души гражданам некогда великой державы.

Темно-синие глаза проповедника светились радостью встречи, прямые светло-русые волосы были явно славянского происхождения. И все же этот дружеский взгляд, и эти радостные темно-синие глаза, и эти прямые светло-русые волосы настораживали: такого человека люди легко могут принять за своего, поверить его слову. И не каждому придет в голову, кто это, откуда он и зачем тут появился с дружеской улыбкой на лице. Теперь колонизаторы приходят, дружески улыбаясь, иначе нельзя — абориген может схватиться за автомат.

Отец Артемий имел надобность задать проповеднику несколько вопросов, но тот сам стал спрашивать:

— Вы на машине?

— На машине.

— Вы не могли бы мне показать свой город?

— Могу, но уже скоро вечер. К тому же зимой наш город теряет некоторую прелесть.

— Но некоторая прелесть остается? — улыбнулся проповедник. Несмотря на молодость, проповедник Смит дал понять опытному политработнику, что он по части осторожности его превосходит.

Уже когда машина катилась по набережной, проповедник сказал:

— Хоть у вас и демократия, но я, смею заметить, в своем номере обнаружил как это у вас называется, «жучок».

— Я тоже смею признаться, — в свою очередь, в том же тоне ответил отец Артемий, — если кому и потребовалось такое устройство, то разве что фирме, которая вас обслуживает. Для украинской госбезопасности по нынешним временам это непозволительная роскошь.

— Я вас понимаю.

С каждой минутой отец Артемий убеждался, что гость довольно хорошо говорит по-русски, видимо, не один год штудировал этот трудный для иностранца язык. Его учителями наверняка были люди, жившие в России, а вот офицера Чепика не обучали американские словисты, и его познания в английском ограничивались учебником для военных академий.

Постояли у памятника воинам-освободителям. Гость обратил внимание, что за взятие города погибло очень много русских солдат.

— Немцы тоже умели воевать, — произнес отец Артемий. — Но и немцев полегло немало.

— А где их кладбище?

— Не ведаю, — ответил гид. — Было в восемнадцатом. Потом — в сорок первом. Последнее — в сорок третьем. Немцы к нам регулярно приходят. Потом их выпроваживают, как и всяких захватчиков.

— Но их уже нет и не предвидится, — заверил гость.

— Это как посмотреть, — щурясь от морозного солнца, ответил отец Артемий.

Гость лучше, чем кто-либо, знал, с чем пришли американцы. Знал, конечно, и его отец, коль поспешил на свою родину и не остался ни на Кубе, ни в Москве.

— Вы с моим отцом знакомы?

— Я друг его друзей.

— Скажите откровенно, мой отец терпит нужду?

— Как и большинство наших граждан.

— А вы не смогли бы ему передать небольшую сумму денег? При нашей встрече я предложить не решился.

Отец Артемий взять деньги из рук американского проповедника отказался.

— Вы ему передайте лично, — сказал он. — Иван Григорьевич здесь будет в следующую пятницу. Я за вами заеду. Мы потом осмотрим новый православный собор. Его выстроили на пожертвования прихожан.

— Это при вашей-то бедности? — изумился гость.

— Что при бедности жертвуется, надолго остается. А если строится громадой, то, значит, навсегда.

— Что есть «громада»?

— По-русски это община, по-французски — коммуна. Наша громада берет свое начало от Киевской Руси. И потому Русь была и осталась громадной.

Отец Артемий уже имел представление о русских эмигрантах, просвещавших будущего эмиссара. Вряд ли они толком объясняли, что такое «громада», и он просвещал гостя по-своему:

— Нас пытаются дробить: живите каждый по себе. Но желание наших доброхотов неисполнимо. Мы дети громады, а это единое стремление к возвышенной цели. И я, бывший политработник Советской армии, с чувством долга принял сан священника, чтоб сохранить славянскую громаду.

— Коль вы бывший советский политработник, значит, в Бога не верите?

— Верю, — степенно отвечал отец Артимий. — Верю. Если Бог справедлив.

— Иным он и не может быть.

— И все-таки наш Бог отличается от вашего, — заметил отец Артемий.

— Чем же?

— Ваш учит безропотно подчиняться, наш остался языческим, и потому учит: если тебя сбили с ног, не позволяй себе долго лежать, иначе сбивший тебя растопчет.

Выслушав отца Артемия, гость не сразу ответил. Они еще долго колесили по городу, а когда в синих сумерках скудными огнями обозначила себя Николаевка — село, где родился и вырос этот необычный для понимания славянской души проповедник, признался гостю:

— В вашем страстном объяснении есть рациональное зерно. Но дай-то бог, чтоб оно легло в благодатную почву.

Отец Артемий, доставив проповедника обратно в гостиницу, вернулся в «Автосервис».

Когда Михаил Спис рулил в Прикордонный, Эдуард Смит звонил в Киев, докладывал о знакомстве с православным священником.

— Держите с ним связь, — получил благословение секретаря посольства.

Глава 34

Утром следующего дня Михаил Спис приехал к тетке. Тетка угостила племянника чаем с клубничным вареньем и ватрушками собственного приготовления. От ватрушек исходил запах сдобного пряника. Этот запах Михаилу напомнил родительский дом.

— Такие аппетитные ватрушки пекла мама, — не удержался от похвалы внимательный племянник.

— Для тебя старалась. Ты же у нас сегодня вроде именинник.

— Не вроде, а точно, — бодро ответил Михаил, продолжая отведывать угощение. — В старые добрые времена по этому случаю выставляли на стол горилку. Конечно, выставлял именинник. Я и рад бы, но деньги зажилил, передал Христине, а то она уже два месяца без копейки…

— Сколько же тебе, Миша? — спросил Иван Григорьевич, присаживаясь к столу.

— Вроде сорок, к сожалению, — ответил именинник.

— А почему «к сожалению»?

— Скажем, стукнуло бы мне сейчас сорок пять и увольняли бы меня сегодня, глядишь, улыбнулась бы приличная пенсия. Правда, в нашей державе офицерская пенсия не выше оклада мэрской уборщицы. — И, повернувшись к Ивану Григорьевичу, вроде шутя спросил: — Интересно, а какая пенсия у американского офицера? Ну, например, у полковника?

Иван Григорьевич улыбнулся краешками губ, про себя рассудил: «Намекает, что ему известно мое второе воинское звание, или же для порядка?»

— Но нам-то с вами от этого не легче?

— И то верно, — согласился Михаил, глядя, как тетка разливает по чашкам настоящий — не суррогатный — чай. — Правильно сказал кто-то из великих, обращаясь к своим подданым: «Не будете кормить свою армию, будете кормить чужую». Что мы, собственно, уже и делаем. Американцы по программе «открытого неба» облетывают Украину, а расходы возмещает украинское Министерство обороны. В истории разведки это первый случай, когда государство оплачивает труд засланных к нему шпионов. Не так ли?

— Пожалуй, да, — согласился Иван Григорьевич. Он с нетерпением ждал, что Михаил сейчас расскажет о встрече отца Артемия с Эдвардом, передал ли он письмо? Но, соблюдая этикет, торжественно поднял чашку с ароматным индийским чаем:

— Желаем тебе, Миша, до глубокой старости сохранить крепкое здоровье и не утратить бойцовских качеств.

— Благодарю за добрые слова, — ответил тот. — Это событие мы еще отметим. На заводе. Я покажу вашу будущую лабораторию. А что касается моей поездки, докладываю: он ждет вас в удобное для вас время.

— Просьбу мою выполнил?

— Представьте себе, деликатно умолчал.

— А почему он долго отсутствовал на экране? — поинтересовалась тетка. — Он, случаем, не болел?

— Отец Артемий не спрашивал.

— Тогда о чем же они толковали?

— Он его возил по городу. Вроде спорили, чей бог истинный. Не вам, конечно, объяснять, что политработники — что замполиты, что капелланы — их водкой не пои, но дай наговориться.

Иван Григорьевич снова отметил про себя осведомленность майора. Откуда он узнал, что Эдвард Смит капеллан? Сам Иван Григорьевич никому об этом ни слова, да и сын в вопросах службы строгий — лишнее болтать не станет. Напрашивалось предположение, что Михаил связан со службой контрразведки, она и сейчас, лишившисъ официального статуса, жила и кто-то ее финансировал.

Намеки Михаила свидетельствовали, что его друзья — не в пример друзьям Ажипы — навели о нем более точные справки. Здесь Иван Григорьевич усматривал связь Союза офицеров с бывшим ведомством Ажипы-старшего.

— Чем Эдвард нас порадовал, в частности, меня? — спросил Иван Григорьевич, имея в виду просьбу узнать, под «крышей» каких инофирм создаются лаборатории, где требуются микробиологи, нет ли среди них сотрудников Исследовательского центра Пентагона?

Конечно, один месяц — срок недостаточный, чтоб получить исчерпывающую информацию, но для того чтобы иметь представление о существовании подобных лабораторий, вполне реальный.

Пока Иван Григорьевич располагал скудными данными, полученными от мэра, а такими был сам факт строительства предприятий, в которых могут быть лаборатории, производящие «Эпсилон-пять», это — хлебокомбинат португальской фирмы и американской завод по производству дрожжей. О дрожжевом заводе уже несколько раз упоминало киевское радио, дескать, американские друзья будут производить столько этого ценного сырья, что его хватит не только на выпечку хлеба, но и на многочисленные сдобы, включая пасхальные куличи. Сообщение подавалось в рекламном ролике.

О хлебокомбинате национальная радиокомпания умалчивала, хотя это предприятие, по заверению мэра, обеспечит и город Прикордонный, и все другие крупные города Юга. Не рекламировали же эту стройку, как выяснилось позже, по указанию правительства: на словах оно поощряло не крупный, а малый бизнес, в частности, владельцев микропекарен. Одно лишь лицензирование этих малых предприятий заметно пополняло государственную казну. А с пуском хлебокомбината микропекари сразу же разорятся и никакие лицензии им уже не помогут.

На закрытом заседании директоров инофирм — все они граждане ближнего и дальнего зарубежья — мэр Ажипа доверительно сообщил, обезоружив сомневающихся в полезности своей миссии на Украине: «Как нельзя человеку говорить о том, что он завтра умрет, так нельзя сообщать владельцам микропекарен о возможностях нового хлебокомбината: в том и в другом случае люди будут заняты одним — готовиться к смерти».

На закрытом собрании владельцев малых пекарен мэр Ажипа так же доверительно сообщил: «Иностранцы задумали сварганить хлебокомбинат. Пусть варганят. Мы его потом превратим в акционерное общество, и вы будете его акционерами, то есть хозяевами не миниатюрных печей, а печей-гигантов».

В кругу своих друзей мэр Ажипа, налитый коньяком, бахвалился:

— Скажите мне, кто имеет дело с волками и баранами одновременно?

— Вы, Славко Тарасович! — хором отвечали хмелеющие друзья и поднимали бокалы за умную одновременность.

Что это такое — умная одновременность, — мэр и его друзья представляли себе отчетливо: дела, полезные для своего благополучия, проворачиваются быстро — пока волки не сожрали баранов. И волки платили мэру наличными за то, что они со временем сожрут баранов. Бараны платили мэру тоже наличными за то, что они со временем разделят между собой волчьи шкуры.

Наступило время больших ожиданий.

Глава 35

В этих обстоятельствах Иван Григорьевич вынужден был торопиться, пока волки и бараны не сообразили, зачем человеку, вышедшему на пенсию, какая-то загадочная лаборатория? Он брался сразу за несколько дел. Чтоб не упустить время. А тут еще — так некстати — исчезновение трех американцев. К ним он вроде и не имел отношения, но кое-кто знал, что с ними он работал в одной экспедиции. Без него они наскочили на какую-то мифическую мину. Но ему Славко Тарасович проговорился то ли нарочно, то ли случайно, дескать, перестарались дуболомы Вити Кувалды. Как они подсидели американцев, оставалось глубокой тайной. Эти американцы из важной команды. Обычно не их убивают, а они убивают. Как же они дали себя подорвать на мине? Неужели дуболомы какого-то провинциального рэкетира профессиональней офицеров ЦРУ? Верилось с великим трудом.

Осторожно Иван Григорьевич поинтересовался:

— Миша, а что случилось с геодезистами из «Экотерры»? Ты не слыхал?

— Слыхал, — ответил тот. — Вы же сами видели, что они искали. Они искали базу ядерных боеприпасов. По документам Министерства обороны эта база значилась как полигон для ликвидации ракетной техники. Боеголовки под видом изделий Южнотрубного были подготовлены к отправке якобы в Россию, но на самом деле — в какую-то иную страну.

Пока где-то в верхах торговались, боеголовки были заскладированы. На них нельзя было не выйти: в районе карьера Песчаного хутора аппаратура американцев показала высокую радиацию. Охрану склада почему-то поручили хлопчикам Вити Кувалды. Все они служат в ОМОНе. Вот американцы и попали в руки омоновцев.

— Признания выбивал сам Витя?

— Зачем? Он уже в большом бизнесе. Рук не марает… По части палачества у него работают асы!.. Лучше к ним не попадать.

— Вы их остерегаетесь?

— Вообще-то да… Но мы для них неприкасаемые. Они знают, что если нам устроят войну, это будет их конец. Но больше всего они боятся перемен: в Москве поменяется власть — поменяется и в Киеве. Новая власть — левая ли, правая ли — сразу же начнет крушить змеиные гнезда типа Кувалдиных.

— А зачем я им потребовался?

— Вас, в случае надобности, хотят подставить. Вы должны будете подтвердить, что в ходе экспедиции встречали минные поля.

«Точно то же говорил и Славко», — подумал Иван Григорьевич, вспомнив недавний разговор на мэровской даче. Осведомленность Михаила Списа удивляла, получалось, что у него и там, на мэровской даче, были свои люди.

— «Джип» подорвался на мине, — продолжал Михаил, — и машина с людьми и аппаратурой пошла под лед. Вы этого, конечно, не видели, но вам должны будут поверить. Машину, как и было задумано, весною найдут, а вот людей съедят рыбы.

— Но это же не оригинально! — воскликнул Иван Григорьевич. — Подобные катастрофы еще в пятидесятых годах практиковало ЦРУ в странах Латинской Америки. Так они обезглавливали прогрессивные движения.

— А у нас этот способ применили хлопчики Вити Кувалды, не догадываясь, что он далеко не оригинален.

— Теперь я могу оказаться их мишенью?

— Вас они, Иван Григорьевич, даже тронуть не посмеют, — заверил Михаил. — Если, конечно, вы будете молчать, о чем говорили с мэром на эту тему. И все же… бандиты есть бандиты. У них свой кодекс чести.

С Михаилом нельзя было не согласиться. Это было предостережение. При такой обстановке искать то, что нужно, будет гораздо сложней. Во что бы то ни стало найти лабораторию, производящую «Эпсилон». А ее не найти, не создав свою.

В течение одной ночи, как, бывало, готовил шифровки в Центр, Иван Григорьевич написал устав малого предприятия по выдаче сертификатов качества. Регистрационное свидетельство взялась получить Анастасия Карповна — у нее всюду были друзья. Он в этом уже убедился.

— Твоим компаньоном будет Лев Георгиевич Гурин, — сказала она. — С ним ребята уже переговорили.

— Это тот профессор, который разработал технологию получения спирта из экскрементов?

— Он самый. Кстати, на его изделия никто не жалуется. Наоборот. В прошлом году наш город посетил один известный француз. Винодел. Его угостили гурьмовкой. Попробовал. Похвалил. Признался, что у них примерно такой спирт получают из отходов поздних сортов винограда. Эти сорта произрастают в коммуне Бретань.

— А почему «гурьмовка»?

— Абревиатура: изобретатель плюс исходное сырье. А мы нашу фирму назовем «Гурико» — Гурин плюс Коваль.

— Это уже что-то кавказское.

— Тем лучше для нас.

Подготовка документов заняла ровно два дня. Анастасия Карповна в присутствии председателя Союза офицеров вручила профессору Ковалю регистрационное свидетельство малого предприятия «Гурико», которое получило официальное название «Лаборатория по определению качества сельскохозяйственной продукции».

Михаил торжественно объявил:

— А теперь, Иван Григорьевич, на завод. Смотреть лабораторию.

— Вы меня сначала познакомьте с моим компаньоном, — попросил он.

— Обязательно познакомим, — заверил Михаил. — В данный момент Льва Георгиевича в городе нет. Его пригласили поляки. Для консультации. Они налаживают производство водки-бальзама «Гурьмовка варшавска».

На смотрины помещения лаборатории друзья отправились без главного компаньона.

Глава 36

Это было то, что осталось от центральной заводской лаборатории. Когда остановили завод, уже не требовалось определять качество сырья — сталистого чугуна, из которого отливали корпуса артиллерийских снарядов и авиабомб. Часть оборудования, где преобладали цветные металлы, кто-то уворовал. Большую часть уничтожили кооператоры. Здесь они кустарным способом наладили было производство кокард и пуговиц для украинской армии. Изготовили несколько тонн. Но Верховная рада поменяла символику — вместо звезды учредила трезубец. И кооператоры понесли огромные убытки.

В коридоре ЦЗЛ Иван Григорьевич наткнулся на гору армейской бижутерии.

— Что это?

— Кокарды со звездой на фоне черно-красного флага.

— И много их?

— Миллионов пять. Хлопцы вообразили, что украинская армия будет многомиллионной.

— А пуговицы никак из чистой меди?

— Из самой что ни есть. Хлопцы втихаря раскурочили главный заводской трансформатор. Он почти весь из меди и стоил в десять тысяч раз дороже этих всех вместе взятых говенных кокард.

— А чем теперь эти хлопцы промышляют?

— Торгуют чемоданами. На фибровом заводе они взяли в аренду цех. А там оказались гималаи превосходной фибры… От нас они сбежали, даже не заплатив за аренду… Оставили, как видите, голые стены.

— Пусть восстановят, что раскурочили.

— Что вы! Какой кооператор на это пойдет? Восстанавливать нам. Людей найдем. А вот как быть с приборами? Их нет — испарились…

О приборах Иван Григорьевич думал не только сейчас. Думал не как металлург, а как микробиолог.

— Здесь, Миша, потребуется совершенно другое оборудование. Мы же будем иметь дело не со сталистым чугуном, а с продуктами питания. Так что все нам предстоит покупать.

— Купим, Иван Григорьевич. Были бы деньги.

Денег не было. Было обещание мэра помочь финансами. Но сколько он даст — вопрос.

— Деньги любят, чтобы их искали, — рассуждал Михаил, показывая помещение будущей лаборатории. — Логично искать у тех, кто заинтересован в вашей деятельности. А это — селяне. Только… — И он надолго умолк.

— Что «только»?

— Только не дадут они нам ни рублей, ни карбованцев, не говоря уже о марках и долларах. Ведь оборудование нужно будет покупать в Германии? Есть, конечно, традиционный украинский наркотик, но его туда не повезешь. У них своим шпигом магазины завалены…

— А если обратиться к Вите Кувалде?

— К рэкетиру? — Михаил брезгливо поморщился. — Хотя… ход вашей мысли, как говорится в известном школьном анекдоте, правильный. В нашей державе самый работающий капитал — бандитский. Я сюда отношу и капиталы наших бывших партийных боссов… — И, видя недоуменный взгляд собеседника, скорбно кивнул: — Да-да, Иван Григорьевич. Кто-то из них прикарманил партвзносы. А это даже по тем временам — миллиарды….

Ивана Григорьевича партвзносы не интересовали, хотя там была и его не одна тысяча, а он и свой партбилет в руках не держал ни старый, ни новый. Ему только сообщили, что поменяли и, с учетом профессии владельца, обошлись без фотокарточки.

Ивана Григорьевича интересовала только своя лаборатория, без нее, он понимал, не выйти на ту, что готовила массовую смерть. Как на нее выйти, знал он один, бывший эксперт Исследовательского центра Пентагона. Он продумывал ходы. А хорошо продумать могли помочь только большие деньги.

Витя Кувалда как мультимиллионер мог раскошелиться, конечно, под нажимом мэра, но попадать к нему в зависимость не хотелось. Славко Тарасович не скрывал своих благих намерений, но, как известно, благими намерениями выстлана дорога в ад.

Слушая Михаила, Иван Григорьевич грустно усмехнулся и эту усмешку если Михаил и заметил, то отнес ее разве к тому, что видел. А видел он закопченные потолки, облупленные стены и под ногами всевозможный мусор — свидетельство деятельности торопливых кооператоров.

Подобное варварство произошло на всех заводах города: всюду были видны следы разрухи, напоминающие подвалы Сталинграда в дни великой битвы.

Невольно в памяти возникла картина далекого детства. Семилетнего Ваню отец возил на водяную мельницу — к мельнику на пасеку. Они опоздали на целый год. Пасеки уже не было, мельница стояла, так как мельник, как потом оказалось, был арестован: говорили, что он кого-то утопил. Мельника освободили после того, как утопленник сам объявился — вернулся из Сибири, куда ездил на заработки. Но мельницу уже пустить не удалось. Пока мельника держали под арестом, мужики из ближайших сел увезли жернова, из плотины выдернули дубовые сваи — и вода ушла. Единственным утешением для мельника было извинение прокурора….

Иван Григорьевич смотрел на бывшую заводскую лабораторию, а видел разоренную страну. Кто-то когда-то извинится перед народом, но позволят ли народу подняться на ноги? Годы работы в Пентагоне такой уверенности не внушали. Он знал тех парней, которые для России планировали разруху, знал тестя-сенетора, для которого Россия — что для быка красная тряпка.

— Будем, Миша, подбирать людей.

— Будем, Иван Григорьевич. Но прежде — надо найти валюту.

— Надеюсь, для доброго дела найдем. А вы тем временем составьте список, что нужно в первую очередь, во сколько это обойдется.

— Приборы бы…

— Может, с приборов и начнем…

— Мне бы, Миша, проскочить в Москву. В институте микробиологи когда-то у меня были друзья. Но проскочу, когда встречусь с сыном. А сегодня, знаешь, кого я хочу видеть?

— Свои будущие кадры?

— Верно! Вот если бы Надежда Петровна Забудская согласилась поменять бездействующую школу на действующую фирму.

— Тогда — к Забудским. Но сначала, Иван Григорьевич, как я обещал, посетим заводскую столовую. Там сегодня отмечают день рождения.

— Ваш?

— Не столько мой…

Зашли в столовую. Здесь было многолюдно, и пиршество, судя по начатым бутылкам, уже началось.

— А мы ждали, ждали, — стал было извиняться Дубогрыз, приподнимаясь.

Этого крупного хлопца Иван Григорьевич заметил сразу, как только переступил порог столовой. Почему-то вспомнилась русская песня, которую однажды в Пентагоне исполняла заезжая артистка из России:

А я люблю военных,

Красивых, здоровенных…

По щекастому пунцовому лицу было видно, что капитан Дубогрыз уже изрядно выпил. Он посадил рядом с собой Ивана Григорьевича, налил ему граненый стакан какой-то желтоватой жидкости.

«Никак “гурьмовка”, настоенная на зверобое?» — подумал гость, но брезговать не стал: «Гурьмовка» так «Гурьмовка», люди же пьют, не травятся.

— За мной должок, — говорил Дубогрыз, подмигивая.

Он поискал по столу глазами, нашел. Это была разрезанная на половинки крупная луковица. Армейским ножом подцепил кусок сала, положил его на черный хлеб, и этот бутерброд вместе с луковицей пододвинул гостю. На столе, кроме хлеба, лука и сала, другой закуси не было.

Кто-то громко провозгласил:

— За именинника! Не дадим ему погибнуть!

Странный тост. Иван Григорьевич отпил из стакана с опаской. Жидкость — что-то между водкой и самогоном, по запаху все же самогон, а по крепости не сильно уступает спирту.

Дубогрыз, жарко дышащий винным перегаром, заметил, что гость не пьет.

— Да вы не беспокойтесь, — уговаривал он, подмигивая. — Это не «гурьмовка», это обыкновенный самогон. Первач. Из сахара. Конечно, на травках. А «гурьмовка», настоящая, слегка отдает мочевиной. Алкаши пьют как газировку. А к запахам они принюхались. У нас вокруг любого пивларька земля пропитала мочевиной чуть ли не до Соединенных Штатов Америки. Уже давно известно, что «гурьмовка» — это пойло рабочего класса — дешовое и хмельное. Итээровцы, конечно, тоже пьют, когда уже все выпито и пить больше нечего. Не вам объяснять, пьяный интеллигент лакает что угодно, лишь бы оно было на халяву…

Иван Григорьевич слушал Дубогрыза и не слушал, раздумывая над странным тостом.

— Хорошо, что Мише не дадите погибнуть…

— Да не Мише, — возразил Дубогрыз. — Заводу. Наш завод был пущен ровно сорок лет назад. И в этот день, как по заказу, родился Миша Спис. О появлении у знатного отца наследника сообщили на митинге, посвященном пуску завода. Тут же отправили в роддом телеграмму. От имени заводского коллектива. А Мишин отец, Василий Семенович, формовщик, в этот час делал первую отливку первого снаряда для новой стотридцатмиллиметровой противотанковой пушки… — И, прервав рассказ, обратился ко всем: — Наш завод нам еще пригодится! Так, ребята?

Дубогрыза уже никто не слушал, разве что Иван Григорьевич. Всем хотелось высказаться.

— А должок за мной, — продолжал Дубогрыз. — Я помню.

— А я вот не помню, — сознался Иван Григорьевич, напрягая память: — Какой должок?

— Какой? Я обещал представить вас товарищу полковнику. Недавно видел этого грозного полковника. Он вспомнил вас и очень удивился. Стал горячо меня расспрашивать. А что я про вас знаю? Рассказал, как мы ездили в областной центр.

— И где вы его видели?

— Там же… В селе. Я ездил за продуктами. А за плавнями у них там база. Ну и подсобное хозяйство.

Дубогрыз говорил несвязно, сбивчиво.

— Они все там… Там дисциплина… Учеба. Сами себя обеспечивают. Что поделаешь, если государство не может. Без родни в селе вот все мы, — широким жестом показал на товарищей, — все мы были бы дистрофиками… А случись нашествие, слабосильные Родину не прикроют…

Догадался Иван Григорьевич, о каком грозном полковнике идет речь.

— Вам когда удобнее с ним повидаться?

— При первой же возможности.

— Усек.

Столовая гудела. Офицеры, бывшие военпреды, отмечали сорокалетие завода, а заодно и день рождения своего товарища.

Вскоре Дубогрыз, взглянув на часы и попрощавшись только с Иваном Григорьевичем, покинул застолье. Иван Григорьевич сравнил, как за океаном, в кругу коллег по Исследовательскому центру он участвовал в подобных попойках. Как здесь, так и там, чужих не было (Джона Смита они считали своим), и там, как здесь, пили не меньше, а может, и больше. И там, как и здесь, господствовал корпоративный дух. И здесь, как и там, говорили о повседневной жизни: о деньгах, о женщинах, и меньше всего о противнике. Здесь никто не ругал американцев, как и они не ругали русских. Хорошо, что был противник, а значит, были хорошо оплачиваемые рабочие места, в данном случае должности. Так что и здесь и там над умными головами витал дух противника. Никто друг друга не побеждал — существовало военное равновесие, названное политиками «холодной войной». И когда руководители Советского Союза перебежали из одной тарелки весов на другую, противник стал весомей — и советская супердержава взлетела на воздух, рассыпалась на отдельные княжества, и князья одного партийного клана разбежались по своим удельным княжествам. У кого же осталось традиционное чувство патриотизма, тот оказался не у дел, а некоторые, более строптивые, очутились в тюремной камере. Вся обстановка отличалась от Средневековья лишь тем, что бывшие члены бывшего политбюро не выкалывали друг другу глаза и не душили в застенках, хотя и выбрасывали из окон управделами, знавшими, куда ушли партийные деньги.

Как только партийные руководители предали свой народ, офицеры Прикордонного, пожалуй, первые ощутили, что по ним ударила Америка: военпреды оказались не нужны, и за океаном сразу же спало напряжение: Россия уже не представляла собой грозного монстра. Военная мощь России уже не излучала страх. Но страшней было другое: Америке не требовалось столь много военных. Военным, особенно высокого ранга, стало страшно терять работу. И умные головы Пентагона рассудили здраво: если противника нет, его надо создать, в противном случае будет тощим военный бюджет.

Пентагон ответил конгрессу: противником Америки на все времена останется Россия. Она одна на ближайшие десятилетия может выручить Пентагон. Ее нельзя добивать, как фашистскую Германию. С Германией тогда поспешили — настояли русские. И сами же русские просчитались. Тогда была бы Америка не врагом, а союзником. А Германию время от времени давили бы. Такова ее судьба. Она любит начинать войны, притом на чужих землях, а заканчивает обычно на своих.

Пока люди обладают огромным капиталом, они заинтересованы, чтобы в Европе было военное противостояние, иначе нищие перебьют богатых, и все станут нищими. Потом ловкие из ловких, став президентами и премьерами, опять обворуют свою нищую державу, опять станут обладателями огромных капиталов и опять будут с предельной жестокостью отстаивать свою власть — и кровавое колесо истории сделает новый оборот. Но в мире все тленно. Не исключение составит и колесо истории…

Вот какие мысли приходили в голову старому разведчику, пока он пил и закусывал в узком кругу бывших военпредов. Но там, в Пентагоне, и здесь, в заводской столовой, пили и закусывали разное: там — что душе угодно, здесь — что удалось достать в своих обедневших семьях.

Здесь в отличие от Пентагона было уютно, здесь были другие люди — свои по духу. Как их ему недоставало там, за океаном! Здесь свои были на расстоянии вытянутой руки. И это ощущение физической близости прибавляло сил, голова работала как никогда раньше. Даже в молодости, в труднейшие годы вхождения в роль «натурального американца», он не ощущал такого высокого вдохновения.

— И нам, Иван Григорьевич, пора, — подошел к нему совершенно трезвый Михаил Спис.

Улицу, по которой они ехали к Забудским, он узнавал, как свою родную: вот здесь он ходил в булочную, вот здесь сдавал бутылки, вот здесь его раздевали ночные грабители. А вот и знакомая, пятнистая от морозов и дождей «хрущевка». С учащенно бьющимся сердцем он поднялся на лестничную площадку пятого этажа, на стенах которой красовалась все та же надпись: «Игорь — чмо», а ниже, видимо, рукой Игоря: «Писал Козел».

Был полдень. Раньше в это время из школы возвращались младшие школьники. Возвращались шумно, с топаньем и криком. Но у школьников с началом холодов — каникулы. В январе их продлили до первого февраля. А если и дальше Украина не будет оплачивать российский газ, то, по заверению министра просвещения, каникулы продлятся до весеннего тепла.

В подъезде было тихо, как на кладбище. В такой тишине по домам обычно ходят нищие: «Помогите беженцам». За беженцев себя выдавали все, исключая разве что молодых цыганок. Обвешанные гирляндами детей, они требовательно стучали в двери, и, если им открывали, заявляли с порога: «Если не накормите, гром вас побьет об сухую дорогу». Но чаще в такой кладбищенской тишине орудовали элегантно одетые воры. Если в квартире никого не было, они вынимали отмычки…

Иван Григорьевич нажал знакомую кнопку звонка. Из глубины квартиры послышались шаркающие шаги. Потом — хриплый, пропойный голос:

— Женька — ты? Сгинь, сволочь!

— Это я, Анатолий Зосимович, ваш бывший квартирант.

За дверью послышалась возня. Что-то упало с вешалки. Щелкнул замок. Показалась небритая физиономия.

— А! — Хозяин расплылся в доброй улыбке, распахнул дверь в темную прихожую. — Заходите, проходите, гостем будете.

— Я не один.

Анатолий Зосимович заглянул через плечо своего бывшего квартиранта:

— Это ты? Миша! Дорогой Мих Вась! Сколько лет…

Жутко было подумать, что этот давно небритый, полупьяный человек известный изобретатель вооружения. Кольнула горькая мысль: «Вот что делает с людьми поражение державы, возвышавшими эту державу!»

В прихожей по привычке Иван Григорьевич стал искать выключатель.

— Не ищите. Женька вырвал и продал, — сказал Анатолий Зосимович. — Он и лампочки…Все вынес, наркоман проклятый.

Вернувшись с Севера, с заработков, Евгений Забудский за каких-то два месяца очистил родительскую квартиру. В зале оставался пока еще некогда зеленый, засаленный диван.

— А где хозяйка?

— На работе. Халтурка подвернулась. В школе трубы разморозили. Сволочи… Вот учителя и подрабатывают. Трубы меняют.

— Не женское это дело — трубы менять, — заметил Иван Григорьевич.

— А мужиков туда нельзя, — сказал Анатолий Зосимович. — Пропьют, сволочи.

Гости замечали, что хозяин был под тем градусом, когда сволочил всех и вся.

— Что ж это вы, уважаемый Анатолий Зосимович, не подсобляете Надежде Петровне? — мягко упрекнул Михаил и, чтоб хозяин не обиделся, польстил: — Вы же — механик — асс, любого слесаря заткнете за пояс.

— Заткну… Но мне туда — нельзя… Я что — не мужик? Пропью.

«И это лауреат Ленинской премии!» — с горечью подумал Иван Григорьевич. Он не знал еще, что инженер Забудский — почетный профессор нескольких арабских университетов, в том числе Багдадского.

В дни, когда американцы всей своей военной мощью навалились на Ирак, военный специалист Забудский отказался выехать на Родину — в безопасное место, своим умом и умением помогал дружественному народу отражать агрессора.

Иван Григрьевич уже был знаком с некоторыми его изделиями, и у него сложилось мнение, что этот изобретатель легкого ракетного оружия по таланту не уступает ружейнику Калашникову. Кумулятивная граната Забудского была испытана еще во Вьетнаме. Но сейчас, когда ему что-либо заказывали, он помогал только арабам. Его любовь к арабам была безмерной. И последнее изобретение — «Комарик» — реактивное ружье для ведения ближнего боя в закрытых помещениях, он тоже им передал, но, будучи хронически голодным, один экземпляр «Комарика», собранный собственными руками, продал какой-то кавказской фирме. Фирме нужен был «Комарик» для вскрытия сейфов — замки выжигать.

Кавказцы заплатили щедро, но Женя деньги выкрал и накупил наркотиков.

— Война у меня с Женькой, — признался Анатолий Зосимович. — Или я его убью, или он меня. Взорву его, сволочугу…

Наверное, так и случится. Наркоманов на учет уже не берут — нечем лечить да и врачей не хватает. Начальник городской милиции полковник Козюберда, недавно похоронивший жену, которую зарезал наркоман из-за пары золотых сережек, приказал своим подчиненым отстреливать наркоманов, не заводя на них уголовных дел.

Почти каждую ночь кто-либо из преданных хлопцев — обычно один без помощников и свидетелей — сажал в «уазик» пойманного наркомана, увозил за город в заброшенную каменоломню, и там душил его по-бандитски — удавкой. Труп сбрасывал в шурф, предоставив работу крысиным зубам. Место глухое, безлюдное. Шурф, заросший терновником, отпугивал зияющей пропастью.

В милицию поступали заявления о пропавших наркоманах. Милиция отвечала бодро: «Не волнуйтесь, граждане. Хлопец, быть может, уехал на заработки. Если через год не вернется, подадим на розыск. А может, из него его же дружки котлет наделали и торгуют в каком-нибудь “Казацком бистро”. Так что сами поспрашивайте. У милиции и без них забот хватает».

Анатолий Зосимович втайне надеялся, что и Женя загадочно исчезнет, и тогда в семье, за исключением матери, вздохнут свободно.

— Женя с вами живет?

— А куда ему? Кому он такой нужен? Хотел податься в Югославию в наемники, — не взяли. У него уже руки трясутся. Какой из него снайпер?

— Он Игоря не обижает?

— Нет Игоря, — угрюмо произнес Анатолий Зосимович.

— Опять в интернате?

— Если бы… Тут вербовщик околачивался. Записал его в юношескую футбольную команду. Увез команду то ли в Италию, то ли в Испанию. Никто не ведает куда. Поговаривают, что мальчишек пустили под нож. Продают по частям отдельные органы. Мы же теперь для Европы — материал.

— А Надежда Петровна об этом знает?

— Что вы! Я молчу. Она и без Игоря за сердце хватается.

— А кто он, этот вербовщик?

— Какой-то чуваш. Фамилия русская — Степанов. У меня есть его фотокарточка. Его случайно сфотографировал наш сосед.

— Покажите.

Забудский достал с полки толстую книгу — «Технология спецметаллов», нашел в ней фотокарточку.

— У вас она одна?

— Есть негатив.

— Тогда я возьму ее с собой.

— Берите, если пригодится…

— Попытаюсь разыскать Игоря,

— Вряд ли у вас что получится. Уже некоторые родители обращались в ООН, к российскому президенту, к американскому.

— Ну и что?

— Молчат, сволочи.

Анатолий Зосимович вернул книгу на полку, справился о цели визита:

— У вас ко мне дело?

— К Надежде Петровне, — сказал Михаил. — Иван Григорьевич создает фирму — лабораторию по проверке качества продуктов питания. Ему нужны сотрудники, в частности опытные лаборанты. Более того, специалисты по микробиологии.

— Тогда берите и меня, — взбодрился Анатолий Зосимович. — Я все равно сижу дома, прозябаю. Я же наладчик… Ребята, умираю без дела.

Михаил просительно взглянул на Ивана Григорьевича:

— А что? За инженера Забудского я поручусь.

Владелец фирмы смутился:

— А как же ваше… «пропью»?

Инженер взмолился:

— Иван Григорьевич! Если дело стоящее… да с вами…

— Хорошо. Считайте, что вы с Надеждой Петровной наши сотрудники.

Глава 37

Наставник, готовивший Ивана Коваля к нелегальной работе в Соединенных Штатах, любил повторять: «Цель, умноженная на силу воли и остроту ума, снимает усталость».

В свои шестьдесят два года он еще не ощущал усталости, но по возвращении в Прикордонный, в свой родной город, ощутил. И какую усталость! Невыносимую, как острую саднящую боль, он ее почувствовал после той ночи, когда его, занятого мыслями о спасении человека, раздевали грабители на холодном осеннем ветру. Размышляя о случившемся, он с гневом думал о том, что к своим землякам спешил из-за окаена, чтоб не дать им погибнуть, а они…

А что они? Грабителей интересовал не он, седой пенсионер, ударившийся в благородство, их интересовала куртка «аляска», меховые ботинки — вещи, которые меняются на водку. Грабители могли его легко зарезать, но не зарезали. Пожалели старика? Вряд ли. Потом до него дошло: не зарезали не из благородных побуждений, а всего-навсего, чтоб не кровенить одежду, иначе пришлось бы «аляску» отдавать за бесценок.

В то утро, вернувшись на квартиру, он лег на диван и вслух себя спросил:

— Неужели я больше никому не нужен? Не нужны ни сила воли, ни острота моего ума? Все это ни к чему, если нет достойной цели.

Цель-то была, но была и смертельная усталость; не отказаться ли от затеи с поиском лаборатории? Но тут же внутренний голос напомнил: «Разве ты прожил жизнь, полную опасностей, напрасно? А если нет, то не допустишь, чтоб адское оружие истребило еще не родившееся поколение. Потерю заметят не сразу, но кто будет жить, ужаснется, что женщины вдруг перестали рожать, а если какая и родит, то ни один врач не поручится, что ее ребенок здоров».

Иван Григорьевич допускал, что он вне своего главного дела, учитывая возраст, уже, и верно, никому не нужен. Это — сейчас. А раньше, в годы смертельного риска? И он боялся даже себе признаться, что и там, за океаном, его земляки-прикордонцы в нем не нуждались. Его данными, которые он добывал, рискуя жизнью не только своей, но и своих товарищей, пользовались только руководители государства. Но эти руководители, как и рядовые обыватели, в его данных тоже не нуждались: они готовили державу к позорной капитуляции. В личине Джона Смита Иван Коваль был, по признанию авторитетных профессионалов, неплохим разведчиком. Таких, как он, за океаном было всего лишь несколько человек, и потому те, кто готовил страну к капитуляции, за них авансом получали немалое вознаграждение. Получали в надежде, что за большие деньги они обязательно выдадут своих разведчиков, и тем, кто числился гражданином Соединенных Штатов, заранее был уготован электрический стул. Хотя Соединенные Штаты как демократическое государство применяло к противникам своей демократии и газовую камеру, и усыпление с помощью глубокого наркоза, и виселицу, и пулю в затылок.

Но этот разведчик, о чем уже говорили многие, чудом остался жив. Чудо таилось в самом разведчике. Талантливый разведчик, как и талантливый полководец, обладает даром предвидения. А это и есть та самая сила воли, вызывающая к жизни необычайную остроту ума. Острый ум видит все препятствия, которые тебе встретятся на пути к цели. Тогда эти качества помогли ему избежать, казалось бы, неминуемую гибель. Было обидно, что цель оказалась ложной, а дело — зряшным.

Разведчик верил, что его донесения обязательно будут учтены при принятии важных государственных решений. Не учли… У руководителей государства были другие цели — помочь противнику выиграть холодную войну. Это разведчик понял, когда вернулся на свою поруганную Родину. Такое можно было предвидеть, зная ход мысли членов политбюро, их нутро. А до нутра допускались только самые-самые, те, кто готовил капитуляцию…

И еще разведчик понял, что ангелы не парят в поднебесье, а живут на грешной земле. Обладая силой воли и остротой ума, они не представляют себе жизни без цели. Новая цель позвала Ивана Григорьевича Коваля к новой жизни. Да, грабители чуть было не заставили его разочароваться в cмысле борьбы, которую начал он в своем родном Прикордонном. Когда после ночного происшествия он лежал на диване, предавшись грустным размышлениям, к нему подсела Анастасия Карповна. Как обиженного ребенка, она взяла его за руку:

— Не думай о них. Их меньшинство.

Она угадала его мысли.

— Я думаю о тебе, о Мише, о Забудских.

— Думай о своих сыновьях.

— Думаю, — ответил тихо, будто его могли подслушать. — Но они, мои сыновья, в относительной безопасности. Ни русские, ни китайцы, ни арабы — никто не готовится уничтожать американцев, а значит, и моих сынов. — И повторил, уточняя: — Не готовятся уничтожать ни в открытом бою, ни коварным способом… А нам приходится думать, как не дать себя уничтожить.

Анастасия Карповна прижалась к нему:

— Ваня… Ванечка… Хотя бы один из миллиона болел душой за всех, как ты, в мире не было бы подлости.

Он чувствовал гулкое биение женского сердца, своей грудью ощущал ее горячую грудь. Обычно у женщин в таком возрасте грудь вялая, и женщина как бы нехотя отзывается на ласку. Но к нему прижималась особая женщина.

Он взглянул в ее черные глаза и увидел в них звезды, те самые, когда ей было семнадцать. Тогда была теплая, тихая, как бы затаившаяся ночь. Они стояли на мостике над речкой Кордонной, и звезды, как далекие самолеты, плыли в майском небе и радостным блеском отражались в ее глазах.

Не свяжи себя с разведкой, наверное, он был бы мужем этой прекрасной женщины. Она мечтала стать учительницей — стала. Он мечтал стать врачом, и в госпитале погранвойск, где проходил практику, слышал о себе лестные отзывы: «Из лейтенанта Коваля получится толковый врач». Не получился. Не для этой роли он готовился. Но коллеги нашли, что у молодого врача дар от бога — спасать людей.

Да, не дай согласия служить в агентурной разведке, он вернулся бы в свой родной город, взял в жены бы Настю, и она подарила бы ему детей, и все у них получалось бы любя. Много ли надо человеку для счастья? Семья, работа по призванию и надежное спокойствие в мире.

Ради надежного спокойствия он согласился служить в разведке. Сбежал от Настиной любви. Профессия по призванию стала прикрытием профессии нелегала. Она, эта профессия, как потом он убеждался не раз, тоже была по призванию, тоже от бога. Вот где всегда требовалась божья помощь! Бога всемогущего. Бога творца. Бога аналитика.

И там была семья. Сначала для прикрытия. Женитьба на дочери влиятельного сенатора — это редчайшая удача разведчика. Но чем ближе он узнавал свою жену — красавицу Мэри, — тем больше убеждался, что и американские женщины умеют сильно и верно любить.

Мэри рожала ему детей любя. Оба сына росли здоровыми и умными. И он уже не мыслил свою жизнь без них. Огорчало одно: были они не украинцы Ковали, а Смиты-младшне, стопроцентные американцы. Кто знает украинский и английский скажет, что это одна и та же фамилия. Но фамилии — слова непереводные. И все же человек интуитивно ищет в них родственные корни.

Однажды Миша Спис удивился: в Ростове, теперь уже в другой стране, живет его полный однофамилец — Михаил Васильевич Копьев. Спис и Копьев учились в одном военном училище. Только в отличие от украинца Cписа русского Копьева оставили в армии — в российской. Для Списа в украинской армии места не нашлось.

Размышляя о трагедии великой державы, Иван Григорьевич все сильнее испытывал душевную боль: его сын, Эдвард, не товарищ Михаила Списа, более того, недруг Михаила Списа и его друзей, а значит, он и недруг своего отца.

Верить в то, что сын чужой по духу, разум протестовал. Иван Григорьевич отгонял от себя эту навязчивую мысль, тщательно готовился к новой встрече с сыном. Прежде всего, она была нужна для дела. Зная, чем его коллеги занимаются в Исследовательском центре Пентагона, он догадывался, что за последние семь лет они значительно усовершенствовали деформатор женской яйцеклетки. «Эпсилон» уже тогда испытывали на женщинах, преимущественно на славянках. Эдвард мог указать, где именно, в частности на Украине, производили испытания.

Иван Григорьевич по памяти восстанавливал цикл подготовки этого препарата, загадкой оставалось, каким способом обнаруживают эту самую молекулу — разрушительницу женской яйцеклетки.

Много дней просидел он над расчетами, составляя математическую модель этой агрессивной молекулы. Получалось, что, попадая в организм женщины, молекула уже на ранней стадии внедрения позволяет себя обнаруживать. Но как?

Он помнил, что препарат сначала испытывали на мышах, потом на крысах. Но политические обстоятельства торопили и по настоянию членов конгресса, курировавших эту программу, стали испытывать на людях. От вьетнамок и сомалиек отказались. Уже война шла в Югославии, и оттуда было легче доставлять материал для опытов.

Из Югославии стали привозить осиротевших девочек. Им вводили препарат «Эпсилон-пять», заставляли рожать задолго до совершеннолетия. Деформированные плоды обнадеживали. «Эпсилон» как препарат медленного и безболезненного убийства, по расчетам Управления планирования войн, сулил стать главным оружием двадцать первого века. К следующему веку население планеты с помощью этого препарата должно будет сократиться минимум в четыре раза. Некоторые народы исчезнут совсем — это славяне и весь Арабский Восток.

Размышляя о судьбах намеченных на истребление народов, Иван Григорьевич спрашивал себя: известно ли это капеллану Эдварду Смиту?

Глава 38

Будучи почти неотлучно рядом с Иваном Григорьевичем, Анастасия Карповна замечала его мучения.

— Никак боишься встретиться с сыном? — однажды спросила напрямик.

— Отчасти да, — ответил он, отрываясь от бумаг. — Боюсь разочароваться. Ведь он не просто проповедник. В его обязанности входит настраивать своих солдат на вторжение. Если Россия не встанет на ноги, армия вторжения нас оккупирует, естественно, под каким-либо благовидным предлогом: то ли под предлогом недопущения взрыва масс, то ли под предлогом прекращения междоусобицы, как, например, НАТО поступило с Югославией…

— Твой сын — офицер?

— Он военный священник. Примерно, как в украинской и российской армиях офицер по работе с личным составом.

— Как замполит?

— Что-то в этом роде, но с религиозным уклоном. У него «Библия» — главный цитатник.

— И как же она помогает солдату?

— А там служат за деньги. Хотя среди военных есть и убежденные патриоты. Они готовы отчаянно защищать землю своих предков, которую те отняли у индейцев. Наиболее глубокие аналитики уже предсказывают, что Соединенные Штаты сами себя уничтожат. Конечно, при условии, что американцы будут изгнаны отовсюду, где их презирают. Даже отдельный человек, если деньгами делает деньги, он обречен.

— А в украинской армии разве служат не за деньги? — возвращалась к исходной мысли Анастасия Карповна.

— Служить за деньги — это не значит еще быть частицей армии. Вшивость, как известно, начинается с солдата, все остальные пакости в армию привносят генералы. Преобладание материального интереса над идейным — первый признак надвигающегося поражения.

— Вот Миша идейный, а из армии выкинули. Даже пенсии не дали.

— Потому что идейный.

— Но тебе, идейному, дали?

— Дали… Нагнали и добавили. Я, как ты уже заметила, пенсионер на общественных началах.

— А ты похлопочи, — предложила Анастасия Карповна. — Все-таки ты полковник. Сколько у тебя орденов?

— «Красного Знамени» — два и два «За службу Родине».

— И часто ты их надевал?

— Я их и в глаза не видел. Сообщили, что награждали…

— Будешь в Москве — разыщи. Лежат они где-нибудь в сейфе…

Иван Григорьевич снисходительно улыбнулся, как улыбаются детям, задающим наивные вопросы. Он ответил, посуровев:

— Не та теперь власть, Настя… Начну хлопотать, на мой след тут же выйдут те, кто за мной охотится… Так что бог с ней, с пенсией. У нас теперь есть фирма. Не пропадем. Достанем хорошие деньги, купим оборудование. Начнем по-настоящему трудиться. И пенсия будет ни к чему. А пока — нужен кредит.

Он говорил уверенно, как будто деньги не сегодня завтра поступят на его личный счет, который он откроет в национальном банке.

— Я пойду к Ажипе, — сказала Анастасия Карповна, — попрошу кредит. Много ли надо?

— На первый случай хотя бы полмиллиона.

— Долларов? Боюсь, что не даст.

— Вот видишь!

— А если обратиться к самому богатому человеку города?

— Ты имеешь в виду рэкетира Витю Кувалду?

— Но не бывшего же секретаря горкома. У того еще столько нет. Тому до Вити тянуться и тянуться.

Иван Григорьевич с ответом не спешил.

— Оставим данный ход как вариант, — сказал он и обосновал, почему от этого варианта не стоит отказываться: — Бандитский капитал сегодня у нас самый энергичный. Сужу по Америке.

Он признался, что с некоторых пор вынашивает мысль обойтись без капиталов Кувалды. Этот капитал может замарать фирму, и тогда вряд ли «Гурико» оправдает свое назначение.

Уже на следующий день Анастасия Карповна побывала у мэра и… вернулась ни с чем. Коммерческий банк, в котором крутились бюджетные деньги мэрии, готов был предоставить кредит, но под четыреста процентов годовых.

— Скоты! — возмущалась она не столько мэром, сколько системой. — Вот тебе и друг!

— Не в Ажипе дело, — трезво рассудил Иван Григорьевич. — Кого-то насторожила наша будущая лаборатория. А кого именно, можно вычислить. На рынках Прикордонного бойко торгуют… чем?

— Тем, от чего обычно подыхают, — подсказала Анастасия Карповна.

— Правильно… А кто держит рынок?..

Так ненароком затронули тему, что была известна в каждой семье и уже давно не вызывала удивления: исподволь, вроде шутя, взяли, попробовали — есть можно. Люди, сами того не желая, привыкали питаться падалью.

Иван Григорьевич все настойчивей себя спрашивал: станет ли лучше, если каждый будет знать, чем он питается?

Глава 39

Еще было темно, а город уже просыпался: на массиве жилых домов желтые крапинки огней становились все гуще. В этот предрассветный час к дому Анастасии Карповны Богович подрулил белый жигуленок. Скрипнула калитка. На крыльце послышались энергичные шаги. В квартире разделся электрозвонок.

Иван Григорьевич взглянул на ходики — в такт маятнику на циферблате бегали глазки кошечки. Было ровно пять. «Значит, в Москве шесть», — отметил он про себя и включил радиоприемник. Били кремлевские куранты. В этом городе он был не одинок: большинство прикордонцев жили по московскому времени. Когда у них спрашивали: который час? — они обычно отвечали: по нашему или по львовскому?

Почему Левобережье Украины жило по львовскому времени, было одному богу известно, хотя Москва и город Прикордонный на одной широте. Этой нестыковке сопротивлялся организм, это вызывало ряд заболеваний, но граждане суверенной нэньки вынуждены были подчиняться указу президента. Скотина тоже подчинялась, так как коров доили тоже по львовскому времени. Вопреки указу, в согласии с природой, жила лишь домашняя птица. С городских балконов, где прикордонцы держали всякую живность, горланили петухи, встречая день по солнцу.

У Анастасии Карповны тоже был петух, но она его держала в сарае, под замком. И все равно петух кукарекал, не отступая от обычаев своих предков.

На звонок вышла хозяйка.

— Здравствуй, Алеша! Проходи.

— Мы спешим. Я за вашим жильцом, — сказал Дубогрыз.

— Пусть жилец сначала позавтракает. И ты ему составь компанию.

— Я разве что чаю…

Завтракали торопливо. Через десять минут были в пути.

Накануне встречи с сыном Иван Григорьевич так и не уснул: составил перечень вопросов, о чем надо будет спросить, что потребуется для лаборатории. Перечень прочитал раз-второй. Запомнил. По конспиративной привычке листок с вопросами уничтожил.

Знакомая дорога при интересном собеседнике не показалась длинной. Уже при свете полуденного солнца им распахнул свои ворота «Автосервис иномарок». А чтоб «жигуленок» с номером чужого города не мозолил глаза, машину загнали в теплый бокс.

Алеша повел Ивана Григорьевича по лабиринту большого, похожего на крытый ипподром двухэтажного здания. Шли долго, обходя пригнанные на ремонт машины.

— Что здесь раньше было? — спросил Иван Григорьевич: здание никак не соответствовало назначению «Автосервиса».

— Строили выставочный зал, — объяснял ему Алеша. — До перестройки не успели завершить, и тогда было дано указание: весь долгострой продать, пусть даже за бесценок. Вот Андрюшка и отхватил почти задаром.

— То есть?

— Озолотил, кому полагается, ручку — и выставочный зал достался ему в сто раз дешевле номинальной стоимости.

— Ну а если придут красные? — намекнул на старый анекдот.

— А мы и есть те самые красные. — Широкое жизнерадостное лицо Алеши расплылось в добродушной улыбке. — Только мы ни у кого ничего отбирать не станем. Назовем реальную цену, пусть частник доплатит. А вообще-то они сами вернут, что купили за взятку. Мы же их освободим от ранней смерти. Как вам известно, в бывшем Союзе самая высокая смертность среди банкиров и предпринимателей. Статистика хоть и сволочная наука, но тут она, как нигде, точна. Каждый третий бизнесмен не доживает до своих сорока лет. И что удивительно, сами они убивают друг друга. Если совместным капиталом владеют хотя бы двое, значит, рано или поздно один из них лишит жизни своего компаньона. В Америке говорят: был бы собственник, а смерть не заставит себя ждать.

Бывший капитан знакомил разведчика с секретом ранней смерти местных бизнесменов. Оказывается, в нынешней службе госбезопасности существует порядок отстрела быстро богатеющих (а быстро богатеют на воровстве). Вот спецподразделение их и отстреливает. Отстреливает аккуратно, не оставляя следов. Прокуратура начинает следствие. А там — новые отстрелы. Старые постепенно забываются.

— Служба отстрела есть в любом государстве, — говорил Саша. — Это чтоб бандит или вор не стал президентом, иначе он разгонит и саму госбезопасность.

Некоторое время шли молча, рассматривая дорогие иномарки.

— Вот почему, — заключил Дубогрыз, — кто осознает, что лучше быть живым, чем мертвым, тот добровольно расстанется со своим сверхбогатством.

— А что — может и не добровольно?

— Само собой. Во всех остальных случаях. Сверхбогатый человек, я так вам скажу, Иван Григорьевич, самое страшное животное: чем оно больше имеет, тем алчнее. А самых алчных не убивают, их отстреливают. Для этого и существуют спецподразделения.

Откровения Дубогрыза наводили на мысль, что в нашем государстве без диктатора — красного или рыжего — никак не обойтись. Кто-то же должен отдавать приказания на отстрел.

По дороге затронули еще и тему перераспределения национальных богатств.

— Вот населению роздали сертификаты, — говорил Алеша. — А что вышло? Шутка. В России пошутили — на Украине шутку повторили. А шутка в экономике кровью пахнет.

— И Андрей Колеса вам устроит гражданскую войну?

— У Андрюши, Иван Григорьевич, наши, коллективные деньги. Того частника надо опасаться, на кого батрачат. Если человек хапнул из общего корыта больше других, да он вам за это хапнутое горло перегрызет. Если попытаетесь у него это хапнутое отнять.

— Значит, впереди война?

— Почему? Далеко не все хапали, а лишь те, кто стоял близко к общественному богатству. И то не каждый хапал. Жил, как многие.

— Но жить зажиточно — разве это грех?

— Греха, Иван Григорьевич, нет, если ты хорошо зарабатываешь своей головой и своими руками, не отнимаешь у другого, и конечно же не делишь, что не делится.

— А что не делится?

— Отечество.

— И тем не менее делят… Уже разделили.

— Беда наша, Иван Григорьевич, что гребем под себя, не задумываясь. А думать нам мешают. Тот же телек. Уткнется человек в «ящик», и «ящик» всем, кому не лень, мозги полощет. Раньше были свои проповедники, потом они наворовали, стали бизнесменами. Теперь модно приглашать из-за бугра. А им платить надо, да не мелочью. Вычтут они из нас, но, вероятней всего, из наших детей.

Иван Григорьевич ждал, что сейчас он зацепит проповедника Смита, что-то колкое бросит в его адрес. Не зацепил. Но то, что эти мысли страстно излагал изгнанный из армии сторонник неделимого Отечества, было старому разведчику как бальзам на сердце. Крепла уверенность, что и сын, ровесник Дубогрыза, поймет, почему отец не уклонился от борьбы, не оставил поле боя. Он скажет сыну, что он опять счастлив — он сражается, и здесь, у себя на родине, в этой борьбе он чувствует плечо товарищей…

Под стать Алексею Дубогрызу оказался и Андрей Колеса, постсоветский частник.

— О вас, Иван Григорьевич, я много наслышан, — говорил он, крепко пожимая руку. Его рука была сильной, хваткой, с мозолями — рука мастерового человека.

Главе «Автосервиса иномарок» не было и тридцати пяти лет, но его старили залысины с проседью, усталые карие глаза выдавали чем-то глубоко озабоченного человека: роль богатого, видимо, давалась ему нелегко.

Гостей он тут же пригласил к столу, разлил по чашкам дымящийся кофе, стал рассказывать о священнике, который поехал за американцем.

— Отец Артемий — наш давний товарищ, — говорил он, обслуживая гостей. — С мистером Смитом, как мне показалось, у них установились доброжелательные отношения. Спорят, конечно, чья религия лучше. Ну да это их культовые споры. Словесная, так сказать, разминка.

Разговор прервал тонкий писк зуммера. Андрей достал из внутреннего кармана мобильный телефон, несколько секунд молча слушал, вернул аппарат на место.

— Едут.

Вскоре — из окна второго этажа было видно — во двор зарулил белый «опель» с красной полосой вдоль кузова. Иван Григорьевич обратил внимание, что и на «опеле» отца Артемия и на «жигуленке» Дубогрыза была красная полоса. Может, это совпадение, а может, отличительный знак, что машины принадлежат к одной организации, и гаишники об этом предупреждены.

— Если желаете беседовать в этом кабинете, — обратился к Ивану Григорьевичу Андрей Колеса, — пожалуйста. У нас записывающей аппаратуры нет. Так и передайте проповеднику: своих не подслушиваем.

— Спасибо. Передам.

Товарищи оставили Ивана Григорьевича одного. Через минуту в сопровождении рослого священника вошел Эдвард. Священник поздоровался и тут же удалился.

Глава 40

Иван Григорьевич только взглянул на сына и сразу же заметил, как он рад этой встрече! Его темно-синие глаза — глаза Мэри — блестели как спелый терн, умытый сентябрьским дождем.

Сын похудел, щеки слегка запали, четче обозначились загорелые скулы: никак отдыхал на юге? Но где и когда? В январе на Украине так не загоришь.

Эдвард обнял отца, улыбнулся, как бывало в детстве, и эта улыбка незаметно повзрослевшего и возмужавшего сына опять горько напомнила, что еще недавно была дружная семья Смитов, где каждый чувствовал себя счастливым.

— Ты побывал в Штатах? — спросил Иван Григорьевич. Чуть было не вырвалось: «Дома?»

— Да, — ответил Эдвард, продолжая радостно улыбаться, как обычно улыбается американец, когда у него все о’кэй. — После нашей встречи я попросил отпуск — на лечение. Я тогда сильно простыл. Был во Флориде, в госпитале.

— Чем занимается Артур? — спросил о младшем сыне.

Последнюю неделю Ивану Григорьевичу снились плохие сны, и все одного содержания: будто они с Мэри идут по крутому каменистому склону, у Мэри из-под ног катятся мелкие камушки, и вот она падает, он пытается схватить ее за руку, но под собой не находит опоры, и вслед за Мэри лавина камней увлекает его к пропасти… К чему бы это?

— Недавно Артур побывал в Чили. Заключил выгодную сделку. Теперь с подобной миссией где-то на Кавказе, — говорил как докладывал Эдвард. — Местные князья нуждаются в нашей продукции.

— Президенты, — поправил Иван Григорьевич.

— Пусть президенты… Так что дел у него благодаря дедушке…

— А что дедушка? По-прежнему шумит?

— Шумит, и не только в конгрессе. При мне упрекнул покойную маму, что в тебе не разглядела русского.

— Украинца, — опять поправил сына Иван Григорьевич.

— Папа, здесь, на Украине, я убедился, что разницы между русскими и украинцами почти никакой. Украинцы предпочитают самогон закусывать салом, русские — рукавом.

— Сам видел?

— Говорили… Пытался я в складе мышления найти разницу.

— Ну и как?

— Пока не нашел.

— Ну, не нашел, так не нашел, — не стал уточнять Иван Григорьевич.

В данный момент его меньше всего интересовали национальные особенности по сути одного народа. Больше всего его интересовало положение дел в Исследовательском центре Пентагона. Там, несомненно, и теперь, как и семь лет назад, по словам шефа группы экспертов полковника Дика, заботы охотничьи: когда зверь убит, с него нужно снимать шкуру. Раньше была забота — убить медведя, сейчас — не испортить шкуру. Полковник Дик давал понять, что в Пентагоне о русском медведе перестанут заботиться, когда будет съеден его последний кусок…

— Парни из ЦРУ напали на твой след, — сообщил Эдвард, как будто дело касалось какой-то безделицы.

— И во сколько оценили мою голову? — спокойно поинтересовался разведчик.

— До обидного дешево, — признался Эдвард. — У тебя в Чикагском банке сумма на несколько порядков больше.

— И где эти парни?

— На Украине. Только денег своих они не получат.

— Что так?

— Ищейки куда-то исчезли…

— Понятно… Я так полагаю, теперь поиском парней займется украинская контрразведка?

— Вряд ли, — усомнился Эдвард. — Эти парни хоть и работники ЦРУ, но они граждане Украины. Своими, пропавшими без вести, у них занимается милиция. А милиции не до пропавших граждан.

— И это понятно.

— И все же остерегайся, — напомнил сын. — Теперь на тебя выйти не так уж сложно. Они знают меня. Знают Артура.

— А при чем тут Артур?

— Он намеревается побывать на Украине. Я предложил ему повременить. Неизвестно, что в ближайшее время произойдет в России. Если важные события, тогда поменяется погода и на Украине. Но это уже, как решат на Капитолии. На всякий случай конгресс принял меры. Под видом посылки войск на Балканы готовится контингент на Украину. Правительство надеется уломать туземного президента срочно принять военную помощь.

— Откуда эти данные?

— Дед проговорился. И еще он сказал — и это не только его мнение, — что военную помощь Украине оттягивать опасно. Россия, вопреки нашим рекомендациям, опять стала укреплять свою армию. Отказывается от наших военных советников, не допускает наших капелланов в свои воинские части, в частности, в ракетные войска стратегического назначения. Ссылается на то, что у них другая религия. На днях дед выступал в подкомиссии конгресса, критиковал план ликвидации России как державы. Он доказывал, что нельзя растягивать выполнение этого плана на долгие годы.

— Его аргументы?

— Наглядней не бывает. Сейчас, говорил он, в Москве самое лояльное к нам правительство. Другого, такого же лояльного, уже не будет. Русские начинают задумываться, куда их свернули. И поэтому дед настаивает ускорить работы по освобождению России от русских. Кстати, лаборатория в Прикордонном уже действует. Ее возглавляет профессор Теодор Амор Террос.

— Американец?

— Да. Из вашего Исследовательского центра. По паспорту он, конечно, испанец. Ведет работы под «крышей» какой-то итальянской фирмы.

— Специализация фирмы?

— Строительство макаронных фабрик.

— А что собой представляет дрожжевый завод? Есть ли при нем лаборатория?

— Лаборатория есть, но не в Прикордонном, а в Кракове. На Украине, в крупных городах, готовятся к пуску цеха, где будут изготовлять дрожжи для всей Украины.

— Цены?

— Естественно, демпинговые.

— Как давно в Прикордонном Теодор Амор Террос?

— Четвертый месяц.

— Возможно ли заполучить его фото?

— Возможно, если мне удастся побывать на макаронной фабрике и для порядка отслужить мессу.

— От кого это зависит?

— Отчасти от меня. Наше ведомство подобные инициативы поощряет. Мне вменяется в обязанность знать настроения сотрудников не только американских, но и западноевропейских фирм. Пока еще не все они четко представляют свою миссию.

— В чем она заключается?

— В чем? Как русские говорят, здесь и ежу ясно. Разрушение военно-промышленного комплекса России. Под видом ускоренной конверсии ликвидация предприятий, производящих вооружение и боевую технику.

— Но в Прикордонном ВПК практически ликвидирован.

— Ты не совсем точно информирован, папа. Главный завод работает.

— Какой именно?

— Патронный. По нашим сведениям, он из месяца в месяц увеличивает выпуск продукции.

— Но его же готовят к продаже?

— Готовили… Его намечено было выставить на аукцион. И уже нашелся покупатель. Но оказалось, что за спиной этого покупателя стоял Иран. И конгресс аукцион отменил. Так что сначала будет акция против Ирана. Персы пустили уже второй печатный станок. Ежемесячно выбрасывают на мировой рынок до миллиарда фальшивых долларов. Иран вслед за Ираком будет лежать в руинах…

— Но патронный все-таки продадут?

— Продажу отменили, — повторил Эдвард. — Конгресс настоял снять патронный с аукциона и выделить заводу кредит.

— А что это даст Соединенным Штатам?

— Папа, ты не хуже меня знаешь. Без патронного Украина не сможет осуществить полномасштабную гражданскую войну.

— Гражданскую войну? С кем?

— Конгресс считает, — пояснил Эдвард, — в отличие от Югославии и Кавказа Украине подходит классический вариант: класс на класс.

— Это мнение конгрессменов?

— Определенной части, — уточнил Эдвард. — При этом самые влиятельные сенаторы, в их числе и мой дед, настаивают, что сначала надо русских натравить на русских. Пусть разъяренные медведи вцепятся друг другу в глотку, но не показывают клыки цивилизованному миру. Дед меня расспрашивал, будут ли украинцы проявлять вражду к русским, если ставить между ними и русскими все больше барьеров.

— И как же ты ему ответил?

— Сказал, что будут. Если их национальную идею довести до абсурда. Дед не сразу меня понял. Но когда я ему объяснил, что в украинской национальной идее есть изюминка, которая по вкусу многим украинцам, он меня похвалил за наблюдательность и пообещал подключить к службе стратегической разведки.

— И что же это за изюминка?

— Тебе, папа, она известна. Стоит приучить украинцев смотреть на другие народы свысока, в частности, на русских, и тогда мы спокойно поставим над ними своего гетмана. Мы поощряем, то есть финансируем изыскания тех ученых, которые доказывают, что Киевская Русь — это Украинская Русь и что каких-то семьсот лет назад украинцев было в несколько раз больше, чем русских.

— Есть результаты?

— И какие! Только начали финансировать программу украинских приоритетов, и уже получили доказательства. Вот пример. Оказывается, древнерусская аристократия украинского происхождения. У них был царь Иван Грозный. Украинские ученые представили документы, что он по крови украинец. Или еще пример. Русский писатель Достоевский, классик мировой литературы. У него тоже нашли украинскую кровь. Конечно, дедушка считает, что давать деньги на подобные изыскания глупо. Но если глупостью постоянно капать на мозги, то какие мозги не поглупеют? Дедушка придерживается сугубо нашего державного правила: если и давать кому деньги, то они должны стрелять. В буквальном смысле.

— И ты с ним согласен?

— Что ты, папа! Я представил в Совет капелланов докладную. Доказываю, что гражданскую войну на Украине инициировать нецелесообразно. Помощь Америки потребовалась в самом начале, пока руководство России не приняло западные ценности. А когда приняло, произошло чудо: деградация затронула все слои населения.

— Затронула, но не разрушила, — не согласился отец с заключением сына.

— Лавина, папа, начинается с брошенного камушка. А камушек мы бросили удачно. В свое время Господь Бог убил самого крупного динозавра, бежавшего с горы, динозавр увлек за собой все стадо. Были динозавры — стало кладбище костей. Сегодня мы раскапываем этот грандиозный могильник и славим Господа Бога за его камушек. Был Прикордонный с его могущественным ВПК — мы бросили их вождям камушек в виде долларового дождя — и жители Прикордонного разделят участь динозавров… Так что, папа, я рад тебе помочь и помогу, как смогу, но твои украинцы и без Америки обречены. За каких-то последних десять лет они спились, изворовались, отравили себя наркотиками, а главное, разучились работать. Украина, чтоб она заявила о себе как европейская держава, нуждается в новой популяции.

— А как быть с этой?

— Можно, папа, поступить, как англо-саксы поступили с индейцами. Но менее болезненный путь указан Конгрессом. По отношению к животным это называется усыпить. Украинцы, как и русские, все-таки люди, к ним необходимо проявить сострадание — усыпить не за месяц-полтора, применив биологическое оружие, в частности, различные модификации гриппа, а дать возможность сойти на нет в течение двух-трех десятилетий…

Иван Григорьевич слушал сына и, казалось, инеем обрастала его душа. Непосвященный сказал бы: бред, но он, советский разведчик, отдавший свои лучшие годы работе в Исследовательском центре Пентагона, за каждым словом видел их зловещий смысл, и даже ему, многоопытному нелегалу, было не по себе.

Он знал, что сын всего-навсего озвучивает убеждения своего деда, влиятельного сенатора. Но разделяет ли сын убеждения этого могущественного конгрессмена? Согласен ли с тем, что Россия вместе со всеми остальными славянскими государствами, даже если они станут искать спасение в НАТО, должна будет исчезнуть?

На планете немало деятелей, которые верят, что всемирная история повторяется. В свое время не без давления древнеримских сенаторов исчез Карфаген. Тогда был момент — Ганнибал уже вплотную подходил к столице Римской империи, уже дрогнула римская знать, но положение спасли плебеи: сенаторы им поклялись, что после победы будет много хлеба и зрелищ, конечно, для свободных граждан Рима.

Полвека назад Россия вышла в центр Европы, разгромив самого сильного на планете противника. Дрогнула Америка — русские могли дойти до Ла-Манша. Но господство Америки спасли ученые-ядерщики. Эхо Невады заставило Россию, как посчитали американцы, отказаться от Западной Европы. Америка выиграла время, как в древности выиграл время Рим, когда Карфаген отказался от повторного похода. Четыре десятилетия «прохладной войны» позволили богатому Риму развратить и купить аристократию Карфагена. Римляне высадились на побережье Африки, и отцы Карфагена открыли им ворота города. Разгром некогда могучей африканской империи довершили мечи центурионов. Тех карфагенян, которые отступили в огнедышащую Сахару, задушили зной и голод. Русские же могут отступить разве что в тундру, там их задушат холод и голод. Всемирная история повторяется. Правда, на новом витке спирали.

— Что ж получается? — спросил Иван Григорьевич. — Америка, навязав России «холодную войну», сумела развратить и купить кремлевскую знать?

Сын сдержанно ответил:

— Так ли, нет, но руководители страны широко распахнули ворота для всяких, кто стремился разрушить великую евразийскую державу. Первой среди «всяких» стали Соединенные Штаты Америки, живущие по принципу: конкурента — уничтожай. Руководители великой евразийской державы знали этот принцип, но до последнего момента надеялись, что Соединенные Штаты не применят его в буквальном смысле…

Слушая сына, Иван Григорьевич чувствовал себя душевно обворованным. Если б эту историческую параллель: богатый Древний Рим — сегодня это богатая Америка, разрушенный Карфаген — сегодня это разрушенная Россия, проводил не Эдвард, а какой-либо другой капеллан-проповедник, он назвал бы этого капеллана людоедом.

Но эти страшные мысли изрекал родной сын, которого он учил добру. Видимо, современная семья, на каком бы континенте она ни проживала, уже бессильна воспитать человека благородных побуждений. Кто располагает орудиями влияния на умы и сердца, тот и воспитывает.

Напрасно Мэри усердно посещала церковь, напрасно просила Святую Деву Марию быть заступницей и наставницей ее сынов.

Джон Смит посвящал своим мальчикам все отпуска. Семьей они отдыхали во Флориде, на ее лазурных берегах. Он научил сынов плавать, водить машину, управлять яхтой. Но двойная жизнь — тайная и явная — не позволяла в должной мере уделять им внимание.

С годами все усерднее Мэри приобщала Эдварда к церковной службе. Не без ее влияния он увлекся изучением деяний отцов католичесгой церкви, но настольными стали книги об отважных миссионерах, проповедовавших: истинный бог — только наш, заставь туземца поверить в могущество нашего бога — и вся Туземия будет принадлежать нам.

Любил своих внуков дед-сенатор. Несмотря на занятость государственными делами, он находил время бывать с ними на рыбалке, приучил охотиться на акул. Дочери не мешал приобщать Эдварда к церкви. По его рекомендации внук поступил в христианский колледж, затем в военном колледже получил офицерское звание, стал капелланом. Младшему внуку в день совершеннолетия подарил стартовый капитал. С миллионом долларов Артур стал соучредителем посреднической фирмы, торгующей стрелковым оружием.

Раньше тесть-сенатор и в зяте души не чаял. Зная, чем в Исследовательском центре он занимается, напоминал дочери:

«Мэри, твой Джон нуждается в полноценном отдыхе. Он не меньше нас, конгрессменов, трудится на государство». Потом, когда узнал, на какое государство многие годы трудился зять, слег на целый месяц в госпиталь.

Эдвард не осуждал отца, рассудив трезво: если разведчик не «засветился» по своей опрометчивости, значит, он хороший разведчик. А те, кто его «засветил», кто его предал, должны были умереть мучительной смертью.

Осудил Артур, почувствовав к себе неприязнь компаньонов: способен ли сын русского разведчика торговать оружием с пользой для Америки? Репутация Артура как бизнесмена чуть было не рухнула. Но могущественный дед сказал свое слово: «Запомните, парни: это не сын русского шпиона, это внук американского сенатора». И чтоб никто не усомнился, что звезда младшего Смита закатилась, дед организовал ему деловую поездку на Кавказ, где тот заключил две важные сделки, связанные с продажей оружия: одну с абхазами и одну с грузинами.

Крепко думал отец, слушая старшего сына: как он стремительно повзрослел! Но больно было сознавать, что его деятельность противоречила той, которую вел отец.

— Эдвард, — говорил отец с горечью, — ты ли это?

— Я, папа, — отвечал сын. — Тебя шокирует категоричность моих высказываний. Но они помогут тебе усомниться в истинности пути, по которому ты шел все эти годы. Твой интерес — ложный.

— Мой интерес, Эдвард, в преданности своей Родине. Как же я могу в этом усомниться? И я скорблю, что на тебя все большее влияние оказывает дед.

— Нет, папа, — горячо возразил Эдвард. — Я живу своим рассудком и поступаю как гражданин Америки.

— Но почему?

— Почему? Сегодня Америка сильна как никогда, и потому она права, что бы ни делала.

— А ты не замечал, что с твоей правотой не все согласны? — раздумчиво произнес отец, все отчетливей понимая, насколько далеко от него ушел сын.

Понимал и сын, что тревожило отца, и чтоб его до конца не разочаровать, сказал примирительно:

— Прости, папа, за откровенность. По отношению к украинцам я поступаю, как примерно два столетия назад поступали американские гуманисты, оценивая перспективы выживания индейцев. Гуманисты прекрасно понимали, что рано или поздно индейцы будут изгнаны со своих земель, потому что эти земли нужны белым. И белые поселенцы были правы: на их стороне была сила. И тем не менее гуманисты тайком передавали индейцам оружие, учили им пользоваться. Учили, чтобы краснокожие не уподоблялись стаду бизонов, могли умирать сопротивляясь. Вот и я после нашей встречи время зря не терял. Мне удалось определить, где примерно искать опасную для туземцев лабораторию. Фирмы я назвал.

— Спасибо… И еще будет у меня просьба. — При этих словах Иван Григорьевич достал из бумажника две фотокарточки. — На этом снимке — мальчик Игорь Забудский, сын моих друзей. А на этом — тренер юных футболистов некий Петров. Попытайся установить местонахождение этих людей. Игоря вывезли с Украины, разумеется, обманным путем. Вот этот тип, — указал на тренера. — Этот тип торгует детьми. Его надо искать в Италии или Испании. Обратись в Интерпол.

Эдвард принялся рассматривать снимки, стараясь запомнить лица. Лица как лица, без особых гримет. Жаль, что снимки любительские, схваченные не в нужном ракурсе.

— Хорошо, — подумав, сказал он без твердой уверенности. — Если это действительно торговец детским товаром, работающий на себя, его найдут. Найдут и мальчика, если не успеет продать… Если же данная акция проводится по программе «Дети Украины», то этого Петрова спрячут, а мальчика — тем более…

— Мальчика надо вернуть родителям.

— Его вернут, но не скоро, — заверил Эдвард. — Программу финансирует конгресс Соединенных Штатов, реализует — Канада. Это их совместная акция.

— Не слышал о такой.

— Вот что значит, папа, ты оторван от цивилизации, — мягко упрекнул Эдвард. — Согласно этой программе в течение нескольких десятилетий будут заменены туземные украинцы.

— Кем?

— Главным образом, канадскими, — продолжал Эдвард конкретизировать программу. — Каждый год, начиная с будущего, в Канаду будут вывозиться до миллиона украинских детей, естественно, здоровых и одаренных. В украинских канадских семьях они получат соответствующее воспитание и через десять — пятнадцать лет вернутся на Украину. Это будет новая популяция, в корне отличная от той, которую оставили коммунисты.

— А какова будет судьба оставшихся, больных и неодаренных?

— Они будут усыплены.

— Кто решил?

— Конгресс.

Видя, что отец изменился в лице, Эдвард поспешил заверить:

— Усыпление произойдет не сразу. Под воздействием препарата «Эпсилон» дети долго жить не смогут. У них, как тебе известно, будет нарушена иммунная система. Любая, даже самая безобидная инфекция, станет для них смертельной. Много будет рождаться умственно неполноценных. Но общество рыночной экономики неполноценных особей терпеть не станет. Германия тридцатых годов шла этим же путем: детей с нарушенной психикой уже в раннем возрасте сжигали в крематории, предварительно, конечно, усыпив.

— Кто же тогда здесь будет жить?

— Как «кто»? — удивился Эдвард. — Украина останется украинцам.

— Но уже американским?

— Ну и что? Зато в будущем — никаких бунтов, никаких революций. Везде окажутся цивилизованные люди, умеющие трудиться.

— А ныне живущие — разве не умеют?

— Папа, я же говорю, они за последние десять лет потеряли квалификацию. Зато научились разбойничать. Далеко за примером ходить не надо. Отец Артемий хвалился, как тебя раздевали твои земляки. Тебя случайно не убили. А на квартире, где ты жил, у тебя украли деньги. Прости, папа, за прямоту: стоит ли из-за деградированных особей рисковать жизнью? Стоит ли применять свой талант для поиска лаборатории, которая избавит Украину от недочеловеков?

Иван Григорьевич с трудом выслушал сына, зная, что он излагает позицию конгресса. Его смущало то, что сын говорил с такой убежденностью, словно уже изначально это была его позиция.

— Кто, по-твоему, отец Артемий?

— Православный священник.

— Он человек или недочеловек?

— Он — человек.

— И он, представь себе, не один такой на Украине.

— Согласен, папа, элиту сохранить надо, но…

Отец перебил:

— …но от нее потребуют обязательство?

— Да, за право жить… Элиту мы сохраним для туземцев. Как Чингизхан сохранил на Руси православных священников. И Гитлер священников не тронул. У Чингизхана и у Гитлера было одинаковое условие: воспитывать у верующих послушание властям. Мы от местной элиты потребуем больше: безоговорочно принять западные ценности. Ну, как, скажем, приняло их руководство бывшего Советского Союза.

— А если местная элита воспротивится?

— Тогда она лишится всех своих преимуществ. Самые воинственные исчезнут…

— Кстати, твой отец из воинственных.

— Папа! — вскрикнул Эдвард. — Да пойми же ты, Америка уже позаботилась, где быть Украине. Эта территория ближе к Европе. Так что она не разделит участь России… России не будет… Вообще…

— А что же?

— Аляска… Точнее, азиатская Аляска… Вплоть до Петербурга. Прошу тебя, папа, возвращайся в Штаты. Ты был честный солдат, выполнял приказы своего кэгэбистского начальства… Дедушка простит твой грех. По твоему делу работала комиссия конгресса. Комиссия потребовала из Москвы все твои шифровки. Из них она установила, что ты выдал Москве несколько закрытых программ Исследовательского центра. Но, на твое счастье, ни одна из них руководством России не была принята во внимание. Теперь-то мы знаем почему.

— Почему же?

— У них не было денег, чтобы нам противостоять… Папа, возвращайся. И Америка простит твое заблуждение. Твоя страна тебя предала.

Иван Григорьевич молчал, размышляя над тем, что говорил сын. Сказал:

— Америка, может, и простит, но тогда я себе не прощу…

Эдвард взял отца за руку. Она была как лед.

— Папа, до Второй мировой войны в Польше жил известный педагог, еврей по национальности. Ему наци оставляли жизнь, а он предпочел вместе с детьми сгореть в крематории… Кто его теперь помнит?.. Так что, папа, не уподобляйся этому польскому Иисусу Христу. Пока ты будешь на Украине, тебя еще не однажды ограбят и, в конце концов, убьют.

— Не исключаю… Но капитулировать?..

Эдвард отпустил руку.

— А мы с Артуром тебя любим… Тебе нужны деньги?

— Нужны.

Иван Григорьевич не стал кривить душой. Эдвард достал из внутреннего кармана пакет.

— Здесь сто тысяч.

— Мне нужно больше.

— Я сниму с твоего счета.

Глава 41

Весь январь Иван Григорьевич жил под впечатлением встречи с сыном. В Приднепровье установилась ясная морозная погода: ночью под луной синевой отсвечивали снежные сугробы, днем под солнцем сверкали чистые, без налета малейшей копоти хрустальные снежинки.

Киев не уставал твердить, что морозы крепчают. По всей Украине (теперь уже указом президента) школьникам продлили каникулы до первого февраля, но не по причине холодов (раньше морозы были и покрепче, но школы работали), а по причине человеческих слабостей. В новогоднюю ночь почти по всей Украине перепились кочегары: в котлах упала температура — и сотни километров труб водяного отопления разморозило. Пострадали школы, больницы, детские сады — те учреждения, где согласно новым обычаям, работники две недели подряд отмечали рождественские праздники.

В ход пошли паяльные лампы, и во многие учреждения пришлось вызывать пожарные команды. Не составили исключение и школы Прикордонного.

Отопление восстанавливали сами педагоги. Иван Григорьевич разыскал своих сотрудников — Анатолия Зосимовича и Надежду Петровну — в школьной кочегарке. Пока лаборатория фирмы «Гурико» значилась только на бумаге, Забудские нанялись в кочегары. Прежние — бывший горновой Архип Ковбыш и бывший сборщик ПТУРСов Аркадий Селезень — тридцатилетние здоровяки, проводив старый год, мертвецки уснули в котельной и там сгорели.

После этого случая завгоно пан Гончарык строго предупредил всех директоров: впредь рабочих ВПК на работу не принимать даже кочегарами, не то, как утверждал он, «эти милитаристы спалят все народное образование».

Чтоб избежать пожаров и разморозки труб, пан Гончарык распорядился брать на технические должности — слесарями, сантехниками, кочегарами и даже сторожами — только интеллигенцию. Согласно этому распоряжению лауреат Ленинской премии, инженер по образованию, и его супруга, в прошлом инженер-химик и преподаватель химии, имели право работать кочегарами. Чем они и воспользовались.

— Я по ваши души, — сказал им Иван Григорьевич.

— А мы гадаем, куда это вы пропали? — Забудские радостно встретили своего бывшего квартиранта.

Надежду Петровну в черной от угля и мазута фуфайке и в таких же черных, пропитанных мазутом ватных брюках, трудно было узнать. Да и конструктор выглядел не лучшим образом. Он, как бы стесняясь своей новой должности, скорбно усмехнулся:

— Оказия у нас, Иван Григорьевич… Мы с Надюшкой сменили заживо кремированных. Знали мы и Ковбыша и Селезня. В военном ведомстве им цены не было. А в принудительном отпуске переквалифицировались в неквалифицированные — ну и пропали. А сколько их таких? Через два-три года нужных людей, пожалуй, и не останется. Так что, когда потребуется, мы не то что ПТУРСа не соберем, а и самого допотопного пистоля, из которого наши предки в турок палили.

Выслушав обиженного судьбой изобретателя, Иван Григорьевич заговорил уже как руководитель:

— Вот что, мои дорогие, в городе есть кому кочегарить, а вы займетесь делом, оно вас уже дожидается.

Вслед за четой Забудских на фирму пришли и другие специалисты. Из Польши вернулся профессор Гурин, привез заработанные на водке доллары, внес иx в уставной капитал. Сотрудники согласились, что валюта пойдет не на зарплату, а на закупку оборудования. Пока все делали своими руками, в том числе и приборы. Работали в одну смену, затем в две. И по две смены подряд Гурин и Забудский не покидали лабораторию.

Иван Григорьевич мотался по заводам, которые еле-еле теплились, размещал заказы. Несколько раз выезжал в соседний город на приборостроительный завод. Этот завод работал два дня в неделю. Но чтоб быстрее оснастить лабораторию, по решению Союза офицеров рабочие вышли на смену даже в субботу и воскресенье.

Побывал Иван Григорьевич и у мэра. Тот денег, конечно, не дал, но заверил, что налоговая инспекция фирму «Гурико» не тронет. — Тебя это устраивает?

— Не совсем, — признался посетитель. — Мне нужны заказы на проверку качества продуктов.

— Получишь.

Мэр не обманул. Спустя несколько дней к Ивану Григорьевичу, главному шефу-распорядителю, нанес визит Витя Кувалда. Он был, как всегда, весел. Шумно поздоровался, достал из кейса коньяк. Сопровождавший его телохранитель внес ящик с фруктами.

— Рюмочки найдутся?

— Мензурки.

— Сойдут.

Коньяк разлили по мензуркам. Фрукты — яблоки и груши — на эбонитовой пластине разрезали на дольки.

— Бедно живете, Иван Григорьевич.

Витя Кувалда обвел кабинет оценивающим взглядом. Изуродованное лицо гостя пылало здоровым румянцем. Ему хотелось показать хозяину фирмы, какая у него широкая натура, и он принялся рассуждать:

— Как вам известно, Иван Григорьевич, офис — это витрина предприятия. Завтра я вам пришлю своих умельцев, они займутся вашей витриной.

— Спасибо.

— И еще, Иван Григорьевич, для почина я вам делаю постоянный заказ. Мое предприятие будет вам направлять селян. Вы и только вы выдаете им сертификаты качества. Естественно, вам пойдут комиссионные.

— Все это так, Юрий Алексеевич, но если мы монополизируем выдачу сертификатов, кое-кому наша фирма станет поперек дороги.

Витя, довольный, что его называют по имени-отчеству, благодарно взглянул на Ивана Григорьевича, с ноткой бахвальства сказал:

— Я все-таки в авторитете. Поэтому «кое-кому» придется вам уступить дорогу… Если кого Витя полюбит, считайте, эта личность неприкосновенна. Ну, скажем, как депутат Верховной рады. Отныне никакой рэкетир к вам не подступится. Это, во-первых. И, во-вторых, мои хлопчики бывают в Германии. Что требуется — заказывайте.

— Потребуются приборы.

— Рисуйте, какие.

Иван Григорьевич пригласил своего компаньона и зама. Увидев автора известного в Приднепровье напитка, гость расплылся в дурашливой улыбке.

— А, профессор! Что ж вы молчите, что служите под знаменами Ивана Григорьевича? Мы вас было чуть не лишили валюты. Ну, когда вы пересекали границу…

Лев Георгиевич «нарисовал» названия приборов, которых нельзя было достать поблизости. О Вите Кувалде профессор Гурин был наслышан, как о знаменитом рэкетире и предпринимателе, но то, что этот деятель с широкими международными связями, узнал только сейчас. От его людей профессор уже получил предупреждение, что если он, изобретатель «гурьмовки», не будет отстегивать свои пять процентов в какой-то «общак», он лишится недвижимости, а недвижимость профессора — это двухкомнатная квартира в панельной пятиэтажке.

— Вы слыхали, профессор, — продолжал Витя Кувалда, пытаясь выдать известное за новизну, — партия любителей водки намеревалась выдвинуть вас кандидатом в народные депутаты. Но без моего согласия, сами понимаете, Верховная рада не какое-то ГАИ, зеленый свет в политику даем мы, предприниматели.

О том, что кандидатура Гурина была названа на съезде этой самой массовой партии, знали многие, и Лев Георгиевич слышал, но не знал, что знаменитый рэкетир финансирует эту партию, а значит, и принимает окончательное решение.

Профессору нужно было отмолчаться, но он посчитал своим долгом внести в эту затею полную ясность. Он сказал, что государственная деятельность ему не по нутру.

— И правильно, — поддержал его рэкетир. — Из политдерьма градусы не ахти какие. — Он намекал, что производить «гурьмовку» благородней, чем заседать в Верховной раде.

Витя трепачом не был. Уже утром следующего дня рослые хлопчики с бритыми затылками привезли на грузовике офисную мебель, посуду чешского стекла, смонтировали компьютер, подключили факс.

А главное, с этого времени сельчане стали доставлять на экспертизу свою продукцию: сало, пшеницу, масло. Вскоре пришлось увеличить штат лаборантов. Сотрудники фирмы уже не голодали.

Из Германии вернулись Кувалдины хлопчики. Основной заказ выполнили — купили для лаборатории электронный микроскоп, контрабандой провезли его через границу. Теперь можно было начинать то, ради чего создавалась фирма. На просьбу Ивана Григорьевича — присылать на исследование женскую яйцеклетку — отозвались гинекологи. Да и услуга была не бескорыстная. Материал, который до сих пор отправляли в унитаз, фирма оплачивала долларами.

Вскоре по городу поползли нелепые слухи, дескать, что это за тайная фирма? Предполагали всякое, в том числе и близкое к истине. Тайна оставалась тайной, пока ею владели немногие.

Глава 42

Профессор Гурин довольно быстро освоил новый для него микроскоп. Он мало чем отличался от отечественного, на котором были установлены изюмские линзы. Отличие заключалось в самом материале. Одно дело исследовать структуру сталистого чугуна, из которого еще недавно отливали корпуса артиллерийских снарядов, и другое — структуру живого организма.

В первые недели Иван Григорьевич не отходил от микроскопа. Он один держал в зрительной памяти образ женской яйцеклетки и, деформированной агрессивной молекулой, ее структуру. Яйцеклетку не с чем было сравнивать, ее нужно было увидеть. Благо в материале для исследования недостатка не было. Но все это стоило денег.

Деньги зарабатывали на сертификатах. К концу зимы уже трудилось около тридцати лаборантов. Все они были специалистами высокого класса. Желающих попасть в лабораторию не убывало. По этой очереди можно было судить: сколько в этом городе лаборантов! Брали только по рекомендации. По просьбе Забудских Иван Григорьевич принял на работу их сына Женю. Надежда Петровна заверила, что за сыном она будет смотреть неотступно. Иван Григорьевич верил и не верил. Больше, конечно, не верил: ведь Женя запойный пьяница.

— Сам-то он желает? — Иван Григорьевич уже знал, что многие молодые люди в связи с вакханалией в экономике работать не жаждут.

— На Севере он был шофером, — уклонилась от прямого ответа Надежда Петровна.

— Шофер у нас есть. А вот экспедитор…Пусть приходит.

Женя пришел. Притом, трезвый, хотя и с лицом, опухшим то ли после недавней выпивки, то ли после драки.

— Я так уразумел, — начал с порога, первым подавая руку профессору, — вы меня намереваетесь куда-нибудь пристроить?

Иван Григорьевич пожал протянутую руку, заметил:

— Не пристроить, а принять в коллектив.

— О, боже! И тут коллектив! — простонал он. — А впрочем, я согласен. Если будете платить, как при социализме, — за выход на работу.

Иван Григорьевич мягко напомнил:

— Байку об уравниловке оставь при себе. У меня есть должность экспедитора.

— Это сидеть рядом с шофером?

— Не сидеть, а доставлять из больниц нужный материал. Притом в целости и сохранности. Если шофер будет один, сам понимаешь, его могут ограбить. Даже из грузовика высадить.

— Если ночью — высадят, — подтвердил Женя. — Вот в охранники я пойду. Только чтоб с оружием.

— Оно у тебя есть, — сказал Иван Григорьевич.

На небритом Женином лице расцвела лукавая ухмылка.

— Уже настучали?

— Знаю.

Насчет оружия Иван Григорьевич сказал вроде в шутку — кто в нашем городе безоружный? — а Женя воспринял всерьез.

— С моим стволом, Иван Григорьевич, будет в кабине тесно.

— Сильно громоздкий?

— Как вы считаете, пулемет Калашникова — громоздкая штука?

— А ты его обменяй.

— Да вы что? Я за него отдал «Ангару».

— Это что такое?

— Автомат системы Никонова. Штука отличная — не дает рассеивания. Правда, автомат пока еще секретный.

— А ты где его достал?

— Выменял. За травку.

В конце разговора Женя пообещал найти что-нибудь «полегче». В Прикордонном, как узнал Иван Григорьевич, вооружались уже с того времени, как в Донбассе начались шахтерские забастовки. Вооружались на всякий случай. Так что редко в какой квартире не было «ствола».

Лаборатория имела свой транспорт — новенькую «газель». Шофером был Вася. Еще недавно, осенью, с ним Иван Григорьевич исколесил почти все Приднепровье — сопровождал американцев из фирмы «Экотерра». С этой фирмой Вася порывал дважды: первый раз седьмого ноября, когда присоединился к митингу. Тогда мистер Джери простил ему, сказав коллегам: «От старых привычек избавляются не сразу». Но молниеносно выгнал, когда на вопрос «Почему к своим американским друзьям украинцы относятся сдержанно?» Вася ответил: «Радуйтесь, мистер Джери, что сдержанно. Были б мы несдержанными, от вас и подметок не осталось бы».

Вася как в воду глядел. Уже нет в живых ни мистера Джери, ни его коллег-топографов. По слухам, они умерли дважды: сначала подорвались на немецкой мине, а потом на чеченской — и тут же пошли под лед. По просьбе пана Гончарыка на экотерровский вездеход сел его племянник, приехавший из Львова. Он пропал вместе с американцами.

Васю отыскал Иван Григорьевич. Без работы хлопец бедствовал. От голодной жизни семью спасала жена Люся. Она работала посудомойкой в столовой патронного завода. Зарплату рабочим выдавали, как и везде, — своей продукцией. Конечно, кое-что перепадало и Люсе. Патроны Вася обменивал на продукты.

Вася и Женя работали в паре: скоро голубую «газель» знали все больницы города. А в лаборатории все пристальней изучали материал. Но результат был нулевой. Чутье Ивану Григорьевичу подсказывало, что агрессивная молекула уже внедряется в продукты питания. Но здесь чутья было мало. Здесь нужны были доказательства. Выручить мог институт молекулярной биологии. А он располагался в Москве. Там, в секторе молекулярной генетики, работали специалисты, которые занимались — должны были заниматься — яйцеклеткой.

— А может, наши поиски напрасны? — однажды высказал свое coмнение Лев Георгиевич. — Надо радоваться, что ничего не находим.

За окнами силу набирала весна. После жестокой зимы в Приднепровье установилась теплая погода. В безоблачном небе сияло солнце, и потухшие мартены не затеняли его черной маслянистой копотью. Можно было широко распахивать глаза, не опасаясь коксовой пыли. Во всяком плохом, оказывается, есть и что-то хорошее.

Первый раз, услышав сомнение в целесообразности начатой pa6оты, Иван Григорьевич промолчал: каждый имеет право на сомнение, тем более исследователь. Так засомневаться могла рядовая лаборантка, не представляющая надвигающейся трагедии, но засомневался товарищ, ближайший коллега, осознающий, что случится с целым народом, на который обрушится это страшное оружие. Когда это оружие себя обнаружит, будет, наверное, уже поздно.

И тогда Эдвард окажется абсолютно прав: на Украину украинцев станут завозить из Канады — богатейшие в мире черноземы перейдут к ним. Но навсегда исчезнут аборигены, которых сейчас называют самостийными. Они разделят участь печенегов, половцев, не говоря уже о сарматах.

Спустя несколько дней о своих сомнениях Лев Георгиевич напомнил вторично:

— Вы допускаете, Иван Григорьевич, что мы сами себе вбили в голову идею фикс, дескать, нас обязательно хотят уничтожить? Вы ссылаетесь на Директиву конгресса США, согласно которой Пентагон своими новыми видами оружия будет сокращать население бывшего Советского Союза примерно на половину.

— У вас, Лев Георгиевич, крепкая память, — сказал бывший разведчик. — В Директиве названа цифра «130». Сто тридцать миллионов бывших советских людей будет, как там записано, сокращено. По замыслу конгресса, сокращение произойдет цивилизованно, то есть не мгновенно, как планировалось при нанесении ядерных ударов, а в течение тридцати — сорока лет.

— Вы со всей Директивой знакомы?

— Да.

— Знакомились в Москве?

— В Вашингтоне.

Темные навыкате глаза Льва Георгиевича округлились, в них — недоумение.

— Кто же вы, Иван Григорьевич? Шпион?

— Зачем так грубо? Меня посылали в командировку, чтоб я разобрался в сути этого нового биологического оружия.

— Понимаю, вы так же, как и я — только я в России, а вы в Америке — проштудировали книгу профессора Джона Смита «Влияние агрессивной среды на генетический код человека».

Эта ссылка на авторитет развеселила Ивана Григорьевича.

— И вам все в ней понятно?

— Не все.

— Что именно?

— Я бы с автором поспорил.

— Тогда поспорьте со мной.

— У меня, Иван Григорьевич, нет уверенности, что это биологическое оружие развернуто где-то рядом. И еще. О том, что оно будет применено в первую очередь против населения городов ВПК, нужны очень веские доказательства.

Иван Григорьевич страстно воскликнул:

— Так мы же ищем!

— А найдем ли?

— Найдем. К нашему огорчению…

Работа в лаборатории была внезапно прервана. Ночью кто-то забрался в микроскопную и уничтожил электронный микроскоп. Установка нового стоила огромных денег, которыми фирма сейчас не paсполагала.

Гадали: это диверсия или заурядное воровство? Может, кому-то потребовались ценные стекла? Обычно все мало-мальски ценное обменивается на спирт. В этом городе уже в давние времена что-то подобное случалось: электронную трубку новейшего радиолокатора стоимостью в сотни миллионов рублей рабочий вынес через проходную и обменял на бутылку водки. Пропажу нашли, а рабочего расстреляли.

Глава 43

Утром — сквозь железные решетки в лабораторию ломилось веселое мартовское солнце — первым погром обнаружил профессор Гурин. Он пришел раньше других, чтоб закончить анализы, которые не смог сделать вечером. Вася и Женя приехали поздно, к семи часам не ycпeли, а в семь завод обесточивают, вместе с ним обесточивают и лабораторию.

В бесформенной груде металла дробились солнечные лучи. Под столом валялся большой сантехнический ключ, которым, как выяснилось, крушили микроскоп.

Лев Георгиевич стоял в оцепенении, только ладонь правой руки, запущенная под рубашку, вяло массажировала грудь: саднящая боль отдавала в левую лопатку. Профессору было дурно, как после перепоя. «Кто это сделал? Зачем?» За многие годы в науке он наблюдал впервые, когда вот так, по-варварски, уничтожали ценнейшую аппаратуру. Случись подобное лет десять назад, когда завод назывался еще «Почтовым ящиком № 8» и каждый работник за секретность получал весомые рубли, — случись подобное тогда, многим была бы верная тюрьма, в том числе и ему, технологу, которому в Союзе не было равных: пусть кто-то что-то вывел из строя, но ты, материально ответственное лицо, отвечай по всей строгости закона. Когда на соседнем заводе рабочий вынес за проходную электронную трубку, все начальники понесли наказание, вся охрана завода оказалась за колючей проволокой.

Случись такое лет десять назад, тут бы уже работала государственная комиссия, и, вероятнее всего, усердствовали бы кэгэбисты полковника Ажипы, а уж они-то свое дело знали…

Лев Георгиевич не заметил, как в микроскопную вошел Иван Григорьевич. Он тоже оцепенел, но лишь на мгновение. Он заметил, что лицо коллеги серое, как выгоревшая на солнце газетная бумага. Но навык разведчика — при любых обстоятельствах держаться естественно — сказался и на этот раз.

— Эврика! — внешне спокойно произнес Иван Григорьевич. — О чем это свидетельствует?

— Какая к черту эврика? — вскричал Лев Георгиевич, выходя из оцепенения. — Чего нам стоило добыть эту вещь! И вот какая-то сука…

Лев Георгиевич, человек высочайшей культуры, выругался сочным кабацким матом. Появившаяся на пороге Надежда Петровна тут же отпрянула за дверь: этот профессор никогда не матерился.

Иван Григорьевич конкретизировал «эврику»:

— Нам, видимо, намекают, что мы на верном пути. Мы ищем иголку в стогу сена. Вы сомневаетесь: есть она или нет? Данный факт должен поколебать ваши сомнения.

После элементарной подсказки к профессору Гурину вернулась способность реально оценивать события:

— Ах, да! Кто-то, значит, желает, чтобы мы прекратили работы. Но ведь только несколько человек посвящены в наши поиски? Не так ли? Значит, кто-то за нами наблюдает. Хотя… достаточно внятно сказать, над чем мы колдуем, то даже средней руки биолог-аналитик сделает правильный вывод.

— Пожалуй, да.

Лев Георгиевич тут же, по привычке, снова засомневался:

— Это отчасти. А может, кому-то потребовались просто линзы? Например, чтобы прикуривать.

— Но не забывайте, солнце бывает не всегда, — уточнил Иван Григорьевич. — А курят, как известно, и в пасмурную погоду…

К разговору подключился подошедший Анатолий Зосимович. Опытным глазом он легко заметил, что, верно, битого стекла нет. Получается, что линзы сперли.

— Только вряд ли позарились на стекло, — заключил он. — Кому— то помешал микроскоп. По всей вероятности, на подходе товар, на который у нас не поднимется рука выдать сертификат качества.

— Но при чем тут микроскоп? — возразил Лев Георгиевич. — У Надежды Петровны своя методика. Даже английское мясо, которое на Украину поступило как голландское, Надежда Петровна определила чуть ли не на глаз, что оно заражено «бешенством коровы».

Возникло несколько версий. Разрабатывать нужно было одну, наиболее вероятную: с какой целью уничтожен микроскоп? И еще была одна деталь, которая сразу бросилась в глаза: окна и двери не выломаны. К замкам кто-то подобрал ключи: замков было четыре, и каждый, не зная секрета, не откроешь.

— Орудовал свой, — сказал Анатолий Зосимович уже после того, как были тщательно осмотрены замочные скважины. Владельцы ключей предъявили свои комплекты. Каким же воспользовался злоумышленник?

— Я не привык работать без доверия к коллегам, — со скорбью в голосе говорил Лев Георгиевич. — Но, получается, что мы должны подозревать друг друга. А значит, и налаживать взаимоотношения будем очень долго. И причину разбоя не узнаем…

— Почему же… Узнаем. — Иван Григорьевич предложил свой ход: — Исследования продолжим. Но так, будто микроскоп цел и невредим.

Втроем пришли к согласию: впредь в микроскопную имеют доступ только они трое плюс Надежда Петровна, она будет передавать привозимый из больниц материал. Всем остальным сотрудникам объявить, что Лев Георгиевич по неосторожности расколол цейсовскую линзу. Пришлось вставить запасную.

Забудский и Гурин закрылись в микроскопную — убирать следы вандализма: микроскоп хотя бы внешне должен выглядеть исправным.

Большинство сотрудников, придя на работу, даже не заметили, что ночью произошло ЧП. Вася и Женя уехали в горболъницу. Иван Григорьевич их предупредил, чтоб с материалом не задерживались: к семи часам завод опять обесточат, и тогда до следующего дня электронный микроскоп будет бездействовать.

Иван Григорьевич верил своим коллегам, как когда-то верил своим товарищам по резидентуре. Он знал: половина успеха — вера в товарища, с которым идешь в разведку: тогда по плечу даже невозможное. Здесь может помешать разве что враг в личине боевого товарища.

Память высветила прошлое…На магистрали Балтимор — Филадельфия в условленном месте он подобрал связника. Была глубокая июльская ночь. Небо терзали молнии. Под пушечные раскаты грома шумел ливень. Ветровое стекло заливало потоками воды. Впереди смутно просматривалось багровое зарево мчащихся из Филадельфии машин.

Связник, сутулый блондин с крупным хрящеватым носом, сидел сзади, слушал инструкцию. Иван Григорьевич видел его впервые, как и он Ивана Григорьевича. Он предупреждал связника, что если тот срочно не поменяет явочную квартиру, на него не сегодня завтра выйдет ФБР.

— А где мой шеф? — спросил связник. — Он вернулся в Россию?

— Он схвачен.

В это мгновение сверкнула молния, и через зеркало заднего вида Иван Григорьевич успел заметить торжествующую улыбку на лице связника.

— Где следующая встреча?

— Кафе «Ковбой», против памятника Линкольну, — ответил Иван Григорьеьич. — Самый дальний столик в углу. Туда придет один русский. Он сделает вид, что пишет какую-то книгу. Если на столике будет зеленый очечник, вы подойдете и спросите: «Вам случайно не требуется редактор?» Русский снимет очки и внимательно на вас посмотрит. Тогда вы молча берете очечник и уходите. В очечнике будет шифровка. Я вас подберу на этом же участке магистрали, в такое же время ровно через сутки.

— А встреча в кафе?

— Завтра, в первой половине дня.

— Тогда вы меня подберите послезавтра.

— Послезавтра этот русский возвращается в Россию.

В кафе «Ковбой» кельнером работал свой человек. Как-то он рассказал Ивану Григорьевичу, что уже продолжительное время в первой половине дня, когда мало посетителей, приходит один русский диссидент. Он облюбовал себе столик в самом дальнем углу и пишет, как похвалился кельнеру, мемуары.

Высадив связника, Иван Григорьевич поспешил в кафе «Ковбой», поручил кельнеру взять под наблюдение мемуариста. На следующий день, в двенадцатом часу, к диссиденту подошли трое. Очечника на столике, естественно, не было. Диссидента обыскали, увели с собой.

Месяц спустя труп сутулого блондина с крупным хрящеватым носом полиция нашла в канализационном колодце…

Там проверять людей было и сложней и проще. Провокатора случайно выдала освещенная молнией торжествующая улыбка. Но проверять дома своих сотрудников… Душа протестовала. И все же кто-то из них сделал подлость.

Глава 44

Разгадка пришла с неожиданной стороны. Даже он, Иван Григорьевич, опытный разведчик, был изумлен и… озабочен.

Не вышел на работу Женя Забудский. И дома не ночевал. Надежда Петровна, встревоженная исчезновением сына, ничего вразумительного сказать не могла.

— Я посчитала, он у своей девочки, — объясняла она. — Обычно перед свиданием он брился, выглаживал брюки, а тут… вроде направлялся в сарай что-то мастерить. Был в фуфайке, в потрепанных джинсах. Я заглянула в сарай — никого, на дверях — замок…

Кое-что прояснил Вася.

— В горбольнице, — сказал он, — к нему подошел какой-то тип. Напомнил о каких-то баксах. Щерился, показывал золотую фиксу. Женю как подменили. Всю обратную дорогу он молчал. Я пытался с ним заговорить, мол, что это за тип, откуда он взялся? Но Женя был нем как рыба… Этого, с фиксой, я где-то видел. Кажется, на рынке. Oн у меня покупал патроны.

— А ты мог бы его опознать?

— Почему бы и нет?

— Тогда потолкайся на рынке. Все равно без экспедитора тебе делать нечего.

В первый день Вася обошел все торговые ряды, типа с золотой фиксой не встретил. Не встретил и во второй. А в третий, в субботу, когда рынок пестрел забугорными шмотками, увидел этого типа, правда, издали. Он садился в «вольво»… Вити Кувалды.

Этого Ивану Григорьевичу было достаточно. Вечером того же дня он нанес визит мэру, с ним не встречался больше месяца. За это время, как показалось Ивану Григорьевичу, друг юности еще больше раздался вширь.

— Добреешь…

— Добреют, Ваня, депутаты перед выборами, — уточнил он. — А мы, реальная власть, имеем право только тучнеть, и то, как зубоскалят наши недруги, тучнеть от воровства и перепою, а чаще — в комплексе.

— А ты? Как ты тучнеешь?

— Я, Ваня, от перепою, — хохотнул Славко Тарасович и, довольный, что друг юности понимает юмор, добавил: — В Прикордонном я один не ворую. Как в России не ворует один президент. Это по его словам. А я не ворую, Ваня, по совету своего бати. Он сказал: будешь воровать — придут на твое место люди честные — и тебя расстреляют. И не посмотрят, что к твоему появлению на свет имел отношение твердокаменный чекист… Кстати, недавно видел батю. Привозил ему лекарства от астмы. Тебе он передает привет и жаждет скорой встречи.

— За привет спасибо, — поблагодарил Иван Григорьевич. — А что касается скорой встречи, боюсь, не получится. Замотался.

— И все же поспеши, Ваня. В этом мире никто не вечен. Даже чекисты.

Славко Тарасович был в прекрасном расположении духа. Судя по его пунцовым щекам, он уже изрядно оконьячился и готов был философствовать на любую тему.

— Я к тебе по делу.

— Вижу. Но имей в виду, резервной валютой не располагаю. Бюджетная, конечно, есть, но она, говорю по секрету, крутится-вертится в коммерческом банке. Да ты, как мне доложили, в валюте уже не очень и нуждаешься. От налогов освобожден, как бравый афганец. Так что твори, выдумывай, пробуй. В коммерции, разумеется. Тут ты должен мэру сказать спасибо…

— Спасибо.

— Но, — продолжал Славко Тарасович, — я тебя освободил от налогов не за хорошие глазки. За особые заслуги. Ты столько заразы не пропустил на прилавок! Особенно эти, как их, ножки Буша. Эти говнюки янки, знаешь у меня где? — Мэр похлопал себя по мясистому заду. — Они как геморрой. Лезут, чтоб сделать нам больнее. И ты мне тут, Ваня, не просто друг, ты — союзник. Во! — Славко Тарасович поднял большой палец… — Так какое у тебя дело?

— Хочу видеть Кувалду.

— Опять что-то натворил?

— Не он. По всей вероятности, его знакомый. Этого знакомого видели в его компании… Короче, у меня пропал экспедитор, сын моих друзей и моих сотрудников.

— Когда пропал?

— Три дня назад.

— И ты молчишь! А десять дней назад, что там у тебя случилось?

— Ничего особенного.

— Не темни. Разбили микроскоп?

— Уже доложили?

— Сразу же.

Иван Григорьевич покачал головой.

— Ну, Славко! Ты, как и твой родитель, без информаторов не можешь.

Славко Тарасович, ничуть не обидевшись, резонно заметил:

— Мне ли тебя просвещать? Пока будет государственная машина, будут и стукачи. При любом строе. Да, мы их называем информаторами, а народ — стукачами. Потому что все они, как пелось когда-то, вышли из народа… И я замечаю, Ваня, что мышление у тебя не начальственное. Так что подавайся в народные депутаты. Там тебя оценят по достоинству.

Славко Тарасович опять хохотнул. На его ехидный хохоток Иван Григорьевич охотно отозвался:

— Вот видишь, даже ты не веришь, что из меня получится глашатай народа. После шестидесяти умные люди в политику не рвутся, предпочитают заниматься или наукой или ничем.

— И никем?

— А это уж зависит от наличия жизненных сил.

Славко Тарасович поднял белесую бровь, глазки, заплывшие жиром, еле-еле видны.

— И у меня, Ваня, представь себе, и на мэрство сил хватает и на баб.

— Хвастаешь?

— Ничуть… В нашем возрасте энергия должна быть экономной. Как когда-то была у нас экономной экономика. — И Славко Тарасович опять сел на своего философского конька: — Чем меньше человек усердствует на благо общества, тем больше у него сексуальной энергии. Почему жены высоких государственных мужей, тех же министров, имеют любовников? По этим любовникам можно судить — министр усердствует или просто отбывает номер. Что касается моей супруги, ей не до любовников. Моя из психушки не вылезает. Лечится только заграничным. А туда под видом гуманитарной помощи чего только не шлют! Это и продукты и лекарства. А недавно, смешно сказать, вместо валидола прислали целый вагон противозачаточных шариков. Так наши микробизнесмены из коммерческих ларьков по дешевке закупили всю эту противозачаточность и пустили ее в продажу под видом новогодних подарков Санта Клауса. Что из этого получилось, загляни в детскую больницу. Так что мы, мэры больших городов, будем перед президентом ставить вопрос: а на хрена попу гармонь? Не пора ли в своем отечестве производить то, что нужно? Был же свой, доморощенный, валидол. Так еще при Горбачеве фабрику закрыли, потому что Болгарии своего некуда было девать. Но мы опять эту фабрику откроем.

— Тогда вам не будет инвестиций.

— Ваня! Мы у себя воруем больше, чем берем из-за бугра кредитов.

— А можно не воровать?

— Эх, Ваня… Ты, конечно, в корень смотришь… Как там у Маркса? Если общество хотя бы один день не будет производить, оно погибнет. Так и у нас: если мы хотя бы один день не будем воровать, наше правительство вместе с президентом уйдет в отставку. Да и я уйду. А ты, Ваня, по всей вероятности, останешься без работы: кому тогда будут нужны твои сертификаты качества? Настоящий хозяин, он блюдет свою марку: он не заинтересован себя паскудить. А паскуде что — воруй и быстрей продавай. Вот и нужен сертификат качества: это чтоб отличить грешного от негрешного. А если не воровать — рухнет демократия… Откуда у правителей миллиарды?

— Оттуда…

— То-то же…

Вошла длинноногая секретарша, поставила перед мужчинами фарфоровый кофейник и на блюдечках две чашечки.

— Витя будет через полчаса.

— Дякую.

Секретарша удалилась. Славко Тарасович наполнил чашки горячей жидкостью.

— Ну, будь здоров.

— Будем.

За кофе разговор коснулся Анастасии Карповны.

— Она тобой довольна?

Иван Григорьевич намек понял. Можно было ответить, как спрашивал, — с вызовом. Но Славко — мэр. Тысячу раз пригодится. Сдержал себя.

— Ты что — ревнуешь?

— Боже упаси! — И запел, подменяя слова: «Что было, то было. Быльем поросло»… — Я к чему, Ваня, была наша Настенька, инкогнито, разумеется, у гинеколога. И гинеколог установил: пенсионерка Богович — беременна.

Сказал, как над ухом выстрелил.

— Шутишь?

Славко Тарасович сощурил осоловевшие глазки, стал похож на старого монгола, который всю свою жизнь откармливал себя, ни в чем не отказывая. И опять запел тенорком — он любил советские песни, потому что на них вырос:

— «И разведка доложила точно…» Моя разведка, Ваня.

— А это хорошо или плохо, что Настя беременна? — Иван Григорьевич старался не показать, что новость его оглушила.

— Смотря как посмотреть, — рассудительно говорил Славко Тарасович. — Плохо, что поздно спохватилась. Сколько случаев, когда племянники няньчат своих малолетних дядей. А хорошо, что Настя в наше говенное время остается верна своим принципам: любит жизнь. Даже если жизнь тебе — мачеха. — И опять запел: «Я люблю тебя, жизнь».

Ровно через полчаса распахнулась дверь, и Витя Кувалда, слегка сутулясь, словно стесняясь своего огромного роста, переступил порог кабинета.

— Прошу разрешения.

Его крупное, обезображенное шрамом лицо, светилось безмятежной младенческой улыбкой. «Скорценни, вылитый Скорценни», — невольно подумал Иван Григорьевич, сравнивая рэкетира с легендарным авантюристом.

— Входи, входи. Разговор будет. — Белесыми бровями Славко Тарасович изобразил недовольство.

Глава 45

— Я что-то не того? — Витя Кувалда посмотрел сначала на Славка Тарасовича, потом на Ивана Григорьевича. Прикинулся простаком.

Иван Григорьевич, чтоб не тянуть время и не словоблудить по околичностям, сказал:

— У меня, Юрий Алексеевич, пропал экспедитор Женя Забудский.

— Слышал о таком. Лауреат Ленинской премии.

— Сын лауреата.

— Давно пропал?

«И этот спросил: когда?» — отметил про себя Иван Григорьевич. Видимо, срок давности для них — немаловажная деталь.

— Пропал три дня назад.

— Может, он у своей знакомой? Если мужик что надо, женщина его отпускает не сразу.

— Относительно знакомой проверили.

— А может, у него она не одна? Вот у меня их несколько. И если я стану ставить в известность жену… Жене я так говорю: еду в командировку. И жена знает, могу вернуться, а могу и нет. Потому что беру с собой пушку.

— Ты ближе к делу, — жестко прервал его Славко Тарасович. — У них ЧП: кто-то разбил микроскоп, ну, тот, который твои хлопчики доставили из Германии… И вот потеряли экспедитора. Случайно?.. Вряд ли… Если фирме устраивают подлянку, узнай: кто? И побалакай. Чтоб у этих подлюк отпала охота причинять вред нашему другу. А вот ущерб пусть они возместят в пятикратном размере. — И к Ивану Григорьевичу для сведения: — Лучше доходит, когда бьют по морде, отбирая кошелек.

С мнением мэра Витя Кувалда всецело согласился, от себя добавил:

— У нас только бизнесмены пресекают беспредел.

Было странно это слышать из уст рэкетира. 3а полгода жизни в родном городе Иван Григорьевич усвоил: только те и осуждают, кому лучше известно: воры с негодованием говорят о воровстве, проститутки — о проституции, взяточники — о взятках, народные депутаты — о принятых ими законах. Перестройка научила людей говорить о себе в третьем лице. Неискушенный обыватель, слушая таких умельцев, не устает ими восхищаться: вот и pacкpeпoстились! И тот преуспевает, кто понял очевидное: лучше грешить и каяться, чем сидеть и помалкивать.

— Юрий Алексеевич, — заговорил Иван Григорьевич, выслушав заверение рэкетира о готовности пресекать криминальный беспредел. — Возле вас вращается хлопчик, по комплекции почти такой же, как и вы. У него золотая фикса. Нашего экспедитора видели в его компании.

— Понял, Иван Григорьевич. Разберусь. Если нет других поручений, позвольте удалиться.

Славко Тарасович небрежно махнул рукой, и рэкетир скрылся за высокой массивной дверью.

С молодых лет и особенно в годы работы в комсомоле Славко Тарасович усвоил в числе прочих одно немаловажное понятие: пить не пьянея — это искусство. Когда-то в годы учебы в Высшей школе КГБ этому искусству учили и будущего нелегала лейтенанта Коваля. Врач-консультант Мирон Абрамович Цырлин не уставал напоминать: «Ради всех основных богов — Саваофа, Аллаха и Яхве — не увлекайтесь таблетками, иначе испортите себе печень. Вся соль не пьянеть — в закуси. Лучше портить фигуру, но не печень. Для нее даже у богов запчастей нет».

Славко Тарасович увлекался не столько закусыо, сколько вьпивкой. Из всех видов жидкости предпочитал коньяк. Коньяк его взбадривал, как взбадривало Ивана Григорьевича кофе. С каждым годом человечество все яростнее тянется к наркотику. И если сегодня оно себя взбадривает войнами, то завтра и ежедневно ему будет достаточно соответствующей дозы того же героина. Его особенно любят в Америке. Чикагский банкир Николо Поберуччи, когда бывает раздражен поведением своего сына Георга, назидательно утверждает: «Советскую сверхдержаву погубили дураки, Америку погубят наркоманы».

Тогда этому высказыванию Иван Григорьевич не придавал значения — мало ли какую околесицу несет разгневанный банкир? — но, вернувшись на родину, оценил его по достоинству. Он увидел и услышал друга своей юности. Как-никак Ажипа-младший олицетворял собой элитное советское поколение.

Дети высокого начальства лес не рубили и тачки не катали, шли, как правило, работать в комсомол, из комсомола — в партшколы, из партшкол — в парткомы. В большинстве своем умом не блистали, но брали от жизни, что можно было взять. Их элитные сверстники в Америке тоже лес не рубили и тачки не катали, но заставляли работать мозг, чтоб затем умножать капиталы. А сушить мозги, в общем-то, скучное дело, и лучшее лекарство от скуки — кайф. Георг Поберуччи, сын банкира, мало чем отличался от сына кагэбиста Ажипы. Ажипа-младший пьет коньяк почти не пьянея, а Георг в тайне от родителей нагружает себя героином, и напрасно отец надеется, что сын без ущерба для банка возглавит совет директоров.

— Славко, ты не хотел бы стать банкиром?

— Хотенья нет, Ваня, но финансы позволяют, — ответил тот, не удивляясь, почему другу взбрело в голову спросить именно об этом.

— А как же вдруг «придут люди честные»?

— Я их не боюсь. Я при любой власти — власть.

Это было бахвальство, спровоцированное, видимо, коньяком. Когда Георг нагружал себя героином, тоже бахвалился и тоже не с меньшим размахом: «Джон, дружище, ты слышал, в России учреждена должность президента. Я куплю эту должность. Пойдешь ко мне советником?»

Славко Тарасович осушил еще рюмку, взглянул на часы. Было без четверти девять.

— Все, Ваня, служба кончилась. Поедем ко мне на дачу? Девочки будут.

— Спасибо. Меня ждет мой шофер.

Вышли вместе. Длинноногая секретарша поливала цветы.

— Будь здорова, Эльвира.

— До побачення, Славко Тарасович.

Рядом, в кабинете зама, часы с опережением пробили девять.

— Засиделись, однако, — извинительно произнес Иван Григорьевич. — И секретаршу задержали.

— Ну и что? — отозвался мэр. — У моей секретарши аж три выходных. А что касается остальных, те тоже уходят после меня. Вождь народов работал до четырех утра, и никто не роптал.

— Так ты же еще не вождь?

Славко Тарасович не обиделся, наоборот, был польщен, и тут же дал понять, что каждому — свое.

— Вождем народов, Ваня, надо родиться. Это редчайший талант, и он, Ваня, — от бога. Вот, к примеру, наш президент, да и российский, пошли на все, лишь бы у них что-то получалось, как у настоящих вождей.

— И убивать?

— И убивать, Ваня, тоже надо уметь. В этом искусстве только настоящий вождь думает о славе. Библия учит: ни к кому не питай никакой жалости — тогда ты будешь почитаемый богом. Российский президент хоть память о себе оставил: расстрелял свой Верховный Совет — и уже потомки вспомнят, дескать, был такой, критиковал непослушных. У Маркса как: самая действенная критика — это критика оружием. Наш президент и рад расстрелять свою Верховную раду, да кем?

— А национальная гвардия? — подсказал Иван Григорьевич.

Славко Тарасович ухмыльнулся:

— Ваня, ты с какой луны свалился? У моего дуболома Вити бойцов больше, чем у пана президента. И тем не менее этот самый Витя не смеет стать поперек дороги у Союза офицеров. Вот и соображай, Ваня, с какой стороны ждать второго пришествия вождя народов.

— Ты уверен, что он пришествует?

— А хрен его знает. Если явится с генеральскими лампасами под жовто-блакитным прапором, будет всего-навсего европейский Нестор Иванович. А если с замахом на весь бывший Союз, будет дядько с московским произношением и тоже с генеральскими лампасами.

— Как я тебя понял, — уточнил Иван Григорьевич, — ты, демократический мэр, жаждешь диктатора, притом любого колера?

— Что ты, Ваня! Мое нынешнее положение меня вполне устраивает. Ты к городу прислушайся. Вот он жаждет. Лет десять назад один маститый писатель сравнивал наш город с могучим дубом, на котором вместо желудей растут всевозможные боеприпасы. Дуб свалили. И лежит он при дороге, облепленный жуками-короедами.

— Но дуб, если он был здоровый, способен давать побеги, — опять заметил Иван Григорьевич.

Мэр одобрительно кивнул.

— Намекаешь, что после дуболомов придут лесоводы? И ты в их числе? Я уже, Ваня, давно догадался, что фирма тебе потребовалась не для собственного обогащения. Ты что-то выискиваешь, а что — раскрыться передо мной не желаешь. Может, и я выискиваю то же самое?

— Ну и как?

— Пока никак. Ищу ответ: почему мы позволили себя оккупировать?

— И все-таки почему?

— Не знаю.

— Узнаешь — и я скажу, что я выискиваю.

Прощаясь, Славко Тарасович протянул руку: она была мокрой.

— Нашу беседу продолжим на даче, — сказал он. — Батя передал мне один документ. Я с ним ознакомился, и мне стало страшно. Не за себя, конечно… Я его тебе покажу… Ну, бывай.

Славко Тарасович грузно втиснулся в свой БМВ. Иван Григорьевич направился к своей «газели».

— Ну и мэр! — произнес Вася, просыпаясь. — Заморил вас голодом.

— И тебя тоже.

— Я привычный. — Васе не терпелось узнать о судьбе Жени 3a6yдского. — Видел, я, Иван Григорьевич, что приезжал Витя Кувалда.

— Да, мэр его подключил к поиску.

— Тогда найдут.

Глава 46

Дома чувствовалась торжественность. Первое, что заметил Иван Григорьевич, хозяйка раскупорила и вымыла окна. На фоне темной ночи они четко отражали все предметы, которые были в комнатах.

В зале на столе в хрустальной вазочке красовались голубые подснежники. Иx сочный свежий залах напоминал дубовую рощу, что за послевоенные годы выросла на крутом берегу Днепра. В закладке этой рощи участвовали и они с Настей, тогда еще школьники.

В тот год — он хорошо помнил — их принимали в комсомол. До сих пор он не забыл номера комсомольских билетов, у нее был З0531106, у него — на единичку больше.

— С весной тебя, Настенька!

— И тебя, Ванечка.

Она его поцеловала в губы. Он заметил, что к весне она приободрилась и помолодела. На ее овальном чернобровом лице цвел румянец, и карие глаза блестели, как вымытый дождем спелый крыжовник. Если бы не предательские морщинки у глаз и не седые под косынкой волосы, не рискнул бы утверждать, что она уже пенсионерка и что ее внук на берегу далекого Тихого океана, как теперь говорят, в ближнем зарубежье, заканчивает одиннадцатый класс, мечтает о военно-морском училище. Обидно, что доведется ему защищать не колыбель своих предков, а землю соседней некогда великой державы.

Внук уже который год не видит своей бабушки, а дочка пишет редко — нынче переписка даже для семьи российского офицера не по карману.

Но жизнь, как бы враги ни дробили и ни топтали Отечество, не прекращается. Анастасия Карловна встретила свою шестьдесят третью весну, как и большинство других весен, в родном городе, но никогда раньше не была так счастлива, как теперь.

Опоздало счастье на сорок лет. Когда-то она писала сочинение, тщательно выводя известные каждому школьнику слова: «Лучше поздно, чем никогда». Шестнадцатилетняя девчонка даже в мыслях не держала, что эти слова будут иметь к ней непосредственное отношение.

Нынешнюю весну она встретила с любимым человеком. На ее жизненном пути были мужчины, был муж, но с кем бы она ни сходилась близко, крепко зажмурив глаза, старалась представить, что это — ее Иван. Корила себя, что не с ним стала женщиной. И вот на склоне лет улыбнулось счастье. Да какое!..

Поужинали. Иван Григорьевич рассказал о встрече с мэром, о том, что к поиску Жени Забудского подключили Витю Кувалду и что Вася-шофер заверил: коль Витя Кувалда взялся помочь, значит, Женя отыщется.

— А может, его уже убили?

— Тогда — за что?

— Может, кому-то задолжал, а отдавать нечем. Раньше за такое били, теперь — убивают. А он хлопец из тех, кто сам на смерть напрашивается. Помню по школе, где драка, там и он.

От Забудского вернулись к изувеченному микроскопу: нет ли тут связи?

Иван Григорьевич ждал телефонного звонка: Витя Кувалда обещал сообщить сразу же, как найдется пропавший. Не позвонил.

Не работал и телевизор. В одиннадцать — по графику — был обесточен микрорайон. Сидели при лампе, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. Редкие автомашины, не останавливаясь, на повороте освещали фарами вымытые после зимы окна.

— Что-то Миша давно не наведывался, — обронила Анастасия Карповна.

— Наведается.

— Ты ему рассказал о ЧП?

— Расскажу… У него своих забот…

Опять помолчали.

— Ты сегодня какая-то не такая… Все о ком-то да о чем-то… Коль сели рядком, так поговорим ладком, — предложил Иван Григорьевич, обнимая подругу.

— А разве у нас не лад? Все наговориться не можем: ты мне — о лаборатории, я тебе — о своей дурацкой конторе.

— Но молчишь, что у нас будет наследник.

Щеки Анастасии Карповны полыхнули жаром. Несколько мгновений она молча глядела на Ивана Григорьевича, ожидая реакцию на случившееся.

— Представь себе, будет! — решительно сказала. И уже без паузы: — Только я тебя никогда не стесню. Это будет мой ребенок.

— А не поздно?

— Здоровой женщине рожать никогда не поздно. — На ее губах теплилась улыбка, как в юности, когда у нее что-то получалось и это радовало всех.

— Ваня, еще древние заметили, что ребенок, зачатый в любви, никогда не бывает опоздавшим.

— А молва?

— Надеюсь, она не дойдет до Америки. А если и дойдет, то там вряд ли поверят: у русских этого не может быть, потому что быть не может.

— Но… впереди роды…

— Ну и что? Рожать буду я. А я за себя ручаюсь. И вообще ты тут помалкивай. Не ты меня, а я тебя затащила в свою постель. У тебя смелости не хватило.

— При чем тут смелость? Возраст.

— Незабвенный Александр Сергеевич утверждал: любви все возрасты покорны. А порывы…

— Благотворны, — поддержал Иван Григорьевич. И вдруг вспомнил событие двадцатилетней давности. Вроде бы шутя он намекнул Мэри: «Скоро сыновья уйдут в самостоятельную жизнь, дом опустеет, а была бы дочка…» Мэри встрепенулась, бросила рассерженно: «Рожать в сорок? Да ты в своем ли уме, Джон?»

Тогда он был в своем, а сейчас ему диктовала Настя. Но Мэри… Мэри была на этот счет строга. Все у нее было разложено по полочкам: как-никак она была лэди из высшего света, на званых обедах обменивалась улыбками с женами президентов.

Он жене так и не открылся: кто он? Были случаи, когда разведчиков выдавали их жены: у многих американок любовь к Америке была выше любви к мужчине. Мэри тоже была патриоткой, и это для нее похвально. Ее искренняя любовь к своей стране была ему надежным прикрытием. Он понимал, скольких усилий стоило его ведомству внедрить его в Пентагон. И потому он никогда не расслаблялся. Осторожность спасала его не однажды от казалось бы неминуемого провала. Но и осторожных выдают и продают. Все зависит от того, кто в государстве определяет политику…

Давно нет полковника Джона Смита. Но остался чекист Коваль, которому из разведки уходить было нельзя.

В эту ночь он так и не уснул. Рядом безмятежно спала его любимая женщина. Во сне она улыбалась. Ей, может быть, снился малыш, согретый ярко вспыхнувшей любовью. Так в осенней степи под порывами шквального ветра вспыхивает уже почти потухший костер, озаряя вокруг огромное пространство.

Глава 47

Телефон зазвонил только перед рассветом. Иван Григорьевич взглянул на часы: было без пяти пять. В потемках нашел трубку.

— Слушаю.

— Вас беспокоит вторая горбольница. К нам поступил пострадавший. Просят вас срочно приехать. — Голос женский, спокойный, деловой.

— Кто просит?

— Они уехали.

— А кто пострадавший?

— Молодой мужчина.

— Он себя назвал?

— Он опять без сознания.

«Никак Женя? Конечно, он!» По привычке Иван Григорьевич щелкнул выключателем. Лампочка не зажглась. Вспомнил: электричество подают после пяти.

«“Срочно приехать”… На чем?» У шофера Васи нет телефона, он стопроцентный пролетарий. Да и «газель» в заводском автопарке. А до второй городской добрых четыре километра. Если рискнуть пойти напрямик — через Молодежный сад, мимо Дворца культурного досуга — разденут, а то и прирежут. Тогда, осенью, когда он спешил к Забудским, ему повезло — остался цел. Но везет не каждый раз. Нынче грабитель предусмотрительный: не оставляет свидетелей. А главный свидетель, как известно, потерпевший.

Проснулась Анастасия Карповна.

— Нашелся? — спросила сонно.

— Вроде да. Звонили из второй городской. Просили срочно проехать.

— Через час будет светло, — сказала Анастасия Карловна. — В шесть первый трамвай. Пока позавтракаешь…

«Какой завтрак?» — подумал Иван Григорьевич, спешно собираясь. Бывало и за океаном, вот так, среди ночи, спешно собирался. Однажды при подобных обстоятельствах удалось спасти своего связника, уберечь от провала.

… Был ноябрь, самый слякотный месяц на Восточном побережье. Небо, казалось, опустилось до самой земли. На скоростном шоссе в тумане, как в дыму, столкнулись сразу несколько десятков машин. В этой свалке очутилась и машина связника. Двигаться он не мог: ему перебило ключицу и правую нoгy. При нем была микропленка, которую ждали в Москве. И были ненадежные документы.

Когда его вытаскивали из машины, он назвал телефон врача Джона Смита. К счастью, Джон Смит оказался дома. Вскоре был на месте аварии. Он сопровождал пострадавшего в машине неотложной помощи. Тогда он, незаметно для санитаров, снял с руки связника часы и переложил себе в карман. В часах была микропленка. За срочную операцию пришлось хорошо заплатить, зато никто не полюбопытствовал, кто этот пациент и как он оказался среди ночи на скоростном шоссе, не имея, как иностранец, визы…

Четыре километра по мартовским лужам Иван Григорьевич отшагал за полчаса. Ни в Молодежном саду, ни около Дворца культурного досуга никто его не остановил. Видимо, задолго до рассвета грабители заканчивают свою работу и возвращаются на отдых: делить награбленное и пить водку.

Первый трамвай нагнал его уже перед самой больницей. Вагон с выбитыми стеклами, переполненный пассажирами, шел тяжело, постукивая на стыках рельс. Увидев этот транспорт, Иван Григорьевич не пожалел, что отправился пешком. Если бы не лужи и не мелкий моросящий дождь, эту быструю ходьбу можно было бы считать утренней прогулкой. После такой прогулки хотелось побыть в тепле, выпить чашечку горячего кофе. Но где его выпьешь? Больница, считай, на окраине, и куда ни кинешь взгляд, — кругом высокие каменные заборы.

В этом отношении неплохой сервис за океаном: в том же Манхеттене чуть ли не на каждой стометровке — аптека, а при ней, как правило, кафе. Здесь же, в родном городе, можно распивать круглосуточно разве что «гурьмовку», и то не в кафе, а в продуваемых сквозняками двориках, где собутыльники могут тебя лишить жизни только за то, что у тебя есть еще на бутылку, а ты зажилил. В этом году город жил под впечатлением первобытного убийства: два собутыльника зарезали третьего и сделали из него шашлык.

Иван Григорьевич избегает ночные вояжи: нет желания лишаться вещей, которые тебе принадлежат. Но жизнь на то она и жизнь, чтоб рисковать. Конечно, было некоторого рода пропуском заверение Вити Кувалды, что Ивана Григорьевича никто уже больше не тронет. Но в это заверение не очень верилось.

Единственно, чем себя тешил Иван Григорьевич, что с ним ничего не случится, было то, что он уже ни ночью ни днем не носил приличной одежды — обходился замызганной рабочей фуфайкой и такими же замызганными брюками, а в карманах больше доллара не носил — это как раз на бутылку «гурьмовки».

Встретили бы его сейчас бывшие коллеги по Пентагону — вот удивились бы! Он давно уже не годился даже на закусь кровожадным алкоголикам — остались одна кожа да кости. С момента приезда в родной город он сдал, словно побывал в концлагере. Правда, в концлагере мужчины быстро перестают быть мужчинами, а его пока что на все хватало.

Первое, что он сделал, войдя в здание второй городской больницы, — нанес визит своему коллеге главврачу Олегу Ионовичу Макухе, тридцатилетнему красавцу гинекологу, от которого, по слухам, многие женщины без ума. Так что и в этом случае жизнь на то она и жизнь, чтоб не только рисковать, но и любить, рискуя. Два месяца назад Иван Григорьевич заключил с Олегом Ионовичем договор на поставку материала, как значилось в документе, с научными целями. Материал оплачивался долларами, на которые больница приобретала медикаменты.

— Здравствуйте, Иван Григорьевич! Как хорошо, что это вы! — восторженно встретил его главврач. — Я извиняюсь за нянечку. Могла вас не поднимать среди ночи. Но она была так напугана мордоворотным видом этих военных…А может, они и не военные вовсе. Теперь форма даже генеральская — в свободной продаже…

— Показывайте пострадавшего… Так кто же его все-таки привез?

— По словам нянечки, двое военных. С автоматами. Сказали, что человека подобрали на улице и дали ваш телефон.

Иван Григорьевич узнал Женю. Он был без сознания. Те, кто его привез, вроде бы говорили, что этот человек попал в аварию, под машину. Но уже при беглом осмотре версия об аварии отпадала: синие запястья, спина — сплошная рана, местами обуглена, черная.

— Его, видимо, пытали, — говорил Олег Ионович. — Вот и следы от раскаленного утюга… Трудное будет лечение. У нас нет даже перевязочного материала.

— Медикаменты доставим. Сегодня же, — пообещал Иван Григорьевич. Зная, что в лаборатории еще никого нет, позвонил домой и попросил Анастасию Карповну разыскать Мишу. — Я его жду во второй городской. И передай Забудским: Женя жив. А Вася пусть заправит «газель», поедет в область.

Миши в городе не оказалось. Вместо него прибыл его зам капитан Дубогрыз. Он появился в больнице во второй половине дня, когда Вася с запиской к отцу Артемию — достать необходимые медикаменты — был уже в пути.

Алексея Дубогрыза интересовал сам факт случившегося.

— Где его так? И за что?.. Говорите, кто-то его подобрал на дороге? Вряд ли. Парень куда-то влип. А его кто-то выкрал и доставил сюда. Мы на всякий случай выставим охрану.

К утру следующего дня Женя пришел в сознание. К этому времени ему ввели плазму. Врачи не отходили от пострадавшего ни на минуту. Здесь же, в палате, находилась и охрана, облаченная в белые халаты. Как только Женя заговорил, Иван Григорьевич попросил всех выйти.

— Кто тебя пытал?

— Какие-то двое.

— О чем они спрашивали?

— Спрашивали не они. Спрашивал меня рыжий, в очках. Я его плохо понимал.

— Он — иностранец?

— Наверно.

— Ты его видел раньше?

— Однажды. Меня попросили сделать услугу. Он пообещал тысячу долларов.

— За что?

— За микроскоп.

— Значит, это ты…

— Я не хотел… Но такие деньги…

— Какими ключами ты вскрывал лабораторию?

— Своими.

— У тебя комплект?

— Да… Я взял их у отца. Ну, ключи эти. Вынес. Меня уже поджидали в машине. Через минуту ключи вернули. А на следующий день дали точно такие же. В ту ночь я и забрался. Сделал, как велели.

— А деньги? Получил деньги?

— Нет… Я стал искать этого рыжего. Он говорил, что сам меня найдет. А мне срочно нужна была хотя бы сотня… Я вспомнил, что ключи мне передавал знакомый мне челнок. Он торгует турецкими куртками. Вот челнока я и спросил, где найти рыжего…

Женя говорил медленно, шепотом. Речь была связной, осмысленной. Память не отшибли.

— Мы с Васей приехали в центральную. Брали материал. А он меня уже поджидал. Думал я, расплатится. Он показал на мой термос: а материал-то теперь — зачем? Я ему о тысяче. Пообещал отдать вечером. Там, где передавали ключи. Я пришел. Меня усадила в «пикапчик» и долго куда-то везли. Дорогу не запомнил, потому что не видел. А в комнату, куда меня ввели… Это была мастерская. И этот самый рыжий, в очках…

— О чем спрашивали?

— Почему не сделал, как велели. А я сделал все… А он мне: почему тогда материал возишь? Спрашивали: значит, еще есть микроскоп? Я клялся, божился, что нету. Тогда они меня наручниками к верстаку и горячей пластиной по спине… Рыжий допытывался, чем вы занимаетесь, ну что исследуете… Знал бы, сказал бы… Кому охота принимать муки?

— А кто тебя привез в больницу?

— Наверно, омоновцы. Вбежали в слесарку. Открыли стрельбу. Рыжего сразу наповал… меня отстегнули. Не помню…

Разговор быстро утомил Женю. Глаза он так и не открыл. Все жаловался, что у него на спине костер.

Иван Григорьевич поспешил к телефону. Охранники и медсестры вернулись в палату. Приехал Дубогрыз. Признание Жени что-то проясняло, но далеко не все. Алексей был уверен, что коль Кувалдины люди открыли огонь на поражение и пришибли иностранца, тут не обошлось без санкции мэра.

— Где-то рядом конкурирующая фирма, — говорил Алексей. — Я догадываюсь, это та самая, которая отбирает невест для состоятельных американцев. А вы, как им показалось, вздумали разрабатывать эту же золотую жилу.

— Логично, — согласился Иван Григорьевич, но уточнять, чем занимается фирма «Гурико», не стал. Не было главного прибора — электронного микроскопа. Дальнейшие исследования теряли смысл. По крайней мере, в Прикордонном.

Но работу прерывать было нельзя. Об этом он и объявил своим коллегам. Материал придется возить в Москву, в институт микробиологии.

— В другое государство? — удивился Гурин. — Да вы понимаете, во сколько это нам обойдется?

— Понимаю, — отвечал Иван Григорьевич. — Для этого нас, Лев Георгиевич, и разъединили, чтоб труднее нам было сопротивляться.

Профессор Гурин, все еще смутно сознавая происходящее, чесал свою лысину, сокрушаясь:

— Накладно будет! Ой, как накладно!..

Глава 48

Заметно загоревший из командировки вернулся Михаил Спис.

— Там солнце — почти кавказское, — с восторгом рассказывал он своей тетке.

А ездил Михаил не так уж и далеко — в Ростов. Там он встречался с товарищами по Союзу офицеров. Обсуждали вопрос государственной важности: кто виновник войны в Чечне?

— Сколько ребят положили! — тяжело вздыхала тетка.

— И после войны еще сколько положат… — Слова племянника не утешали.

— Пока нефтяные мафии не выяснят, кому принадлежит кавказская нефть, — говорил он, как докладывал. — А мафию — любую — ставит на место только сильная центральная власть. Но сильной власти, к сожалению, пока еще нет. Она, конечно, будет. Для того мы и соединяем усилия. Поломаем стратегию великим державам.

— Какая там стратегия, — возразила тетка. — Задушили нашу экономику — вот они и выполнили свою стратегическую задачу.

— Э, тетя, это у них только начало. Люди-то остались. Но если в той же Чечне людей сокращают по старинке: убили — и закопали, то у нас, на Украине, дело обстоит иначе. Нас на Украине наши друзья сокращают цивилизованно, без кровопускания.

— Это тебя просветил Иван Григорьевич?

— Нет, меня просветили в Ростове. Дали почитать некоторые документы.

Так что из Ростова, как заметила Анастасия Карповна, племянник вернулся не только загорелым, но и обеспокоенным, хотя внешне казался бодрым и веселым, и о кавказском солнце говорил с восторгом. Его потрясли чрезвычайно высокие потери российской армии. Были случаи — в это верилось и не верилось — восемнадцатилетних мальчишек посылали под пули без необходимости — чтоб голодные не роптали. Что-то подобное в истории войн уже было. Ранней весной 1238 года хан Батый гнал своих нукеров на штурм русских городов, чтоб уменьшить свое войско — его нечем было кормить. Но в конце XX века в России, слава богу, от голода не умирали, а российских солдат, как голодных монгольских нукеров, грозными указами гнали под чеченские пули. Одни и те же населенные пункты штурмом брали по несколько раз. После каждого боя трупы грузили в железнодорожные холодильники и отвозили в Ростов. Там их не разгружали месяцами.

— Будем надеяться, Украина не станет второй Чечней, — вздыхала тетка.

— Это, тетя, как решат за океаном, — объяснял Миша. — Теперь они нам диктуют, кому и сколько жить.

Анастасия Карповна боялась за племянника, за Ивана Григорьевича, а теперь стала бояться и за своего будущего ребенка, который появится на исходе лета.

А до лета было еще ой как далеко! А тут неприятность за неприятностью. После попытки подслушивать Ивана Григорьевича история с Женей Забудским. Женя, конечно, поступил подло — покусился на доллары. Но в нашей стране уже давно почти любая подлость оплачивается долларами.

Искать Жениных палачей не было смысла, их, как установили друзья Михаила, перестреляли, когда освобождали Женю, а в следующую ночь тайком сожгли в крематории. Это были киллеры-гастролеры, их наняла именно та фирма, о которой рассказывал Алексей Дубогрыз. Да, люди этой фирмы подбирали молодых, красивых и здоровых украинок в качестве невест для богатых американцев. С некоторых пор украинки стали модным товаром не только в Соединенных Штатах, но и в Бразилии и даже в ЮАР. Эпоха четырехсотлетней давности повторяется. Тогда на украинок охотились крымские татары. Они их продавали туркам, те лучших отбирали себе в гаремы, а товар похуже сбывали в Персию, в Эфиопию, в Испанию. Одна из таких женщин, Маруся Богуславка, дочь православного священника, стала любимой женой турецкого султана, фактически правительницей Оттоманской империи.

… Вот и приняли фирму «Гурико» за конкурирующую организацию, попытались ей вредить и поплатились. За трупом иностранца — это был тот самый рыжий в очках, врач-гинеколог — приехали из Киева, гроб увезли в Америку — там проживала его семья.

Вскоре в Киев вызвали мэра Ажипу. Сам вице-премьер, пожилой, холеного вида чиновник, с усиками-соплячками, в прошлом товарищ по партии, незлобливо спросил:

— Славко, не много ли вы извели иностранцев? Сам президент назначил расследование.

Мэр было огрызнулся:

— Наглых нигде не жалуют.

Вице-премьер сдалал замечание:

— Ты много гавкаешь.

Когда-то нынешний вице-премьер работал инструктором ЦК КПУ, и Славко Тарасович, инструктор горкома, возил ему «презенты» — днепровких судаков холодного копчения. Частенько за щедрым столом пропускали по рюмашечке. Когда-то были свои в доску. Поэтому мэр не посчитал зазорным полюбопытствовать:

— А кого же все-таки пришили?

— А то ты, сын известного чекиста, не знаешь? — съехидничал вице-премьер.

— И все-таки?

— Есть, Славко, в Соединенных Штатах одна очень авторитетная фирма. Называется она ЦРУ. Но почему-то ее умельцев только у вас, в Прикордонном, находят пули.

— Ничего удивительного, — ответил мэр. — Мы же ВПК. И не пули находят, а пуля одна, понимаешь? У них, в ЦРУ, оказывается, есть служба, которая заглядывает женщинам… Поэтому пуля почему-то выбрала врача-гинеколога. А те, которые подорвались на немецкой мине, были, как утверждают свидетели, все поддатые. Да-да, и среди американцев немало алкоголиков.

— Не ерничай, — остановил его вице-премьер. — Тебе известно, что их президент вызывал нашего на ковер?

— Известно. Но, насколько я информирован, разговор у них был по поводу продажи наших самолетов колумбийской мафии.

— Плохо тебя информировали. To было сообщение для дураков, то есть для широкой общественности. А для узкого круга, то есть для нас, из канцелярии президента просочилось другое. Их президент строго предупредил нашего: если на Украине и впредь будут исчезать сотрудники ЦРУ, то этой фирме ничего не останется, как поменять украинского президента.

— И много их в наших краях? — спросил Славко Тарасович. — Я имею в виду церэушников.

Вице-премьер, поглаживая пальцем ycики, тихо засмеялся.

— Ты лучше меня, Славко, спроси, сколько в ближайшей Галактике звезд? Я тебе, пожалуй, отвечу. Был у меня, Славко, разговор с бывшим премьером, ну с тем, которого Яша Кедми вывез без визы на обетованный бугор.

— Кедми? — переспросил Ажипа. — Это, который руководит израильской самой секретной конторой и постоянно проживает в Москве?

— Он самый. Так вот, этот бывший премьер однажды философски заметил: не бойся президента, он в худшем случае тебя подставит, не бойся общественности, она в худшем случае тебе перемоет кости, бойся ЦРУ, оно тиражирует подлость со скоростью новейшей ротационной машины. Соображаешь?

— Соображаю, — ответил Славко Тарасович. — Что-то подобное я слышал. Там речь шла о друзьях, о врагах, ну и о наших серых, как булыжник, гражданах.

— Где слышал?

— В Академии общественных наук. Меня учили не как-нибудь.

— Правильно тебя учили, — согласился вице-премьер, тоже в свое время, заканчивавший эту академию. — Все мы, Славко, вышли из одной шинели. Все твердо усвоили: властвовать — не значит самовольничать, а значит не ослушиваться того, кто тебя может и к ногтю. А ты, или как там, твои бандиты, затеяли игру опасную. Возьми к руководству философское изречение моего бывшего шефа.

— Пугаешь?

— Говорю по дружбе. Если мы хотим иметь кусок хлеба с маслом, надо пока смириться. Не дразнить гусей. Это, прежде всего, относится к твоей персоне. Они тебя загонят в такую канаву, что ты будешь творить подлость за подлостью. А потом тебя разденут догола и выставят на всеобщее обозрение, то есть на потеху толпе.

Славко Тарасович, раздувая пунцовые щеки, согласно кивал головой. Вице-премьер сдержанно смеялся.

— Лыбишься? Ладно… Будет и в нашем переулке праздник. Не лезь, Славко, в пузырек. Смотрю я на тебя и очень даже удивляюсь: то ли жизнь, то ли климат меняет человека.

— Лучше скажи: климакс, — вставил Славко Тарасович.

— Пусть будет по-твоему, — согласился вице-премьер. — Помнишь, когда мы были на руководящих комсомольских высотах, сколько делали телодвижений! Одних комсомолок перепортили, куда тому Есенину!

— Ты еще сравни себя с Казановой. Жил такой некомсомольский работник.

— При Казанове, козаче, не было комсомолок.

Вице-премьеру было приятно вспомнить свою руководящую комсомольскую молодость. Тогда что-то стесняло. Но все было на энтузиазме, на общественных началах. А сейчас, соображал он, простора для секса больше, но за удовольствие надо платить наличными. А чтоб иметь на карманные расходы неубывающую наличность, надо крепко держаться на плаву, уметь подобно Иисусу Христу ходить по водам, «яко посуху,» — будучи государственным чиновником, заниматься бизнесом.

Азбуку бизнеса Славко Тарасович усвоил не хуже вице-премь-ера.

Попрощались тепло. Вице-премьер доверительно сообщил:

— Я доложу президенту, что с тобой провел соответствующую воспитательную работу.

Он взглянул в окно, увидел, как во внутреннем дворике шофер мэра перегружал в машину вице-премьера тяжелые картонные коробки.

— Опять рыба?

— Коньяк.

— Ну, Славко, не сносить тебе головы! — В голосе вице-премьера звучали ласковые нотки.

— А что тут такого? Добрые традиции должны жить: умрут — мы погибнем. А пока живем-поживаем и дважды на день ноем: «Щэ нэ вмэрла Украина…»

От умиления вице-премьер чуть было не смахнул слезу:

— Расстроил ты меня, козаче… Люблю тебя… за твой оптимизм.

Друзья обнялись. Так под служебным расследованием была подведена еще одна жирная черточка.

На обратном пути в Прикордонный Славко Тарасович принимался петь: «Марчук играет на гитаре и море Братское поет», думал с недоумением: «На кой ляд премьер-министру Марчуку выходить на море Братское с гитарой? Пусть премьерствует на Украине, пока не научится ходить по водам, “яко посуху”». А может, эта песня вовсе не о нем? Сомнение подсказало новую мелодию, и Славко Тарасович, удивляя шофера и двух личных охранников, весело запел:

— «Может, песня совсем не о том, как поссорилась кошка с котом. Говорят, не повезет…»

«Ничего, повезло, — благодушно рассудил про себя Славко Тарасович и ухмыльнулся: — Ну, побывал на ковре. Ну и что? А церэушников низводить будем. Потому что — наглые».

Он радовался, что и в президентской команде американцев не любят, но терпят. Так бедный родственник терпит богатого, и ждет, пока тот не сыграет в ящик. В данной ситуации богатый бедного силком толкал в могилу, делая благо: расходы на похороны брал на себя. Эта благотворительность, как никакая другая, злила Славка Тарасовича, и он вспоминал слова отца, который говорил: что не удалось генералу Власову при помощи немцев, удалось демократам при помощи американцев. Этому у него было подтверждение. Он его привез с собой.

По возвращении из Киева Славко Тарасович позвонил Ивану Григорьевичу:

— Ваня, я тебе хочу показать одну любопытную бумаженцию. Приезжай.

— Когда и куда?

— Вечером. Ко мне на дачу. Возьми с собой Настеньку.

Иван Григорьевич с ответом не задержался.

— Я приеду. Только Настя… Да ты сам с ней потолкуй. — И он передал трубку Анастасии Карповне.

Мэр о чем-то долго говорил, обещал сообразить шикарный ужин, а на десерт — это в марте-то? — сладчайшую, как он сказал, тропическую дыню.

— Ну, так уж и тропическую, — усомнилась Анастасия Карповна.

— Из Эмиратов. Мои придурки приволокли для самой смелой женщины Прикордонного, а то и всей Украины. Представь себе, Настенька, если каждая пенсионерка, родит хотя бы одного немовлятка, будет пример для молодежи. Тебе ли не знать, что молодые… рожать ни-ни, а вот в путаны…

Анастасия Кароповна поблагодарила мэра, но приехать отказалась, сослалась на занятость.

— И то верно, — согласился мэр. — А Ваню я жду.

С тех пор как Иван Григорьевич в последний раз побывал на мэрской даче, здесь в интерьере кое-что изменилось. Подражая крупным бизнесменам, мэр построил теплицу с субтропическим микроклиматом: свет, влага и температура регулируются датчиками.

— У вождя народов тоже был огородик, — хвалился он гостю. — Под небом российской столицы выращивал даже арбузы.

— Но у вождя народов не было электроники, — сделал лестное для мэра замечание гость.

Хозяин лесть не принял.

— Мало чего не было! — воскликнул он. — У Ивана Грозного не было телевизора. Но это ему не мешало быть Грозным.

Гость согласился, но уточнил:

— Вождь хоть изредка держал в руках лопату. А твоя рука не касалась даже легкого садового инвентаря.

— А зачем касаться? Я, Ваня, человек номенклатурного труда, — говорил мэр, показывая прелести теплицы. — В Москве новые русские такие сооружения уже строят в высотных домах. А вождь был отцом трудящихся. Ему сам бог велел показывать неразрывную связь со своим народом. А что касается меня, то я к демократам затесался по недоразумению. Как бычок в чужое стадо.

— Разве? — удивился гость. — Не ты ли мне толковал, что при любой власти ты — власть?

— Толковал, — не отрицал хозяин. — Но с этой буду брать развод.

— Тебе стало плохо жить?

— Ничуть. Но они же — власовцы!

— Откуда взял?

— Мне батя подарил один документ. Он хранился в Киеве у одного верного человека. Батя наказал: изучи и посмотри вокруг. Вот я и хочу, чтоб и ты изучил и посмотрел вокруг. И выбрал одно из двух, точнее, какого берега держаться. Короче, я тебе вручу для ознакомления программу, которую немцы сочинили для генерала Власова. Потом обменяемся мнениями.

О существовании этого документа было известно. Кое-кому в то давнее время это знакомство стоило головы. Теперь все то было далеким прошлым. Но почему-то Славко Тарасович, в бытность свою партийный работник, а ныне городской голова, принял этот документ очень близко к сердцу.

Здесь была какая-то интрига. И гость не столько из чувства профессиональной любознательности, сколько из уважения к школьному товарищу заставил себя прочесть этот некогда опасный, непривычный для слуха документ.

Глава 49

Вот его дословное содержание:

Обращение Русского Комитета к бойцам и командирам Красной Армии ко всему Русскому народу и другим народам Советского Союза

Друзья и братья!

Большевизм — враг русского народа. Неисчислимые бедствия принес он нашей Родине и, наконец, вовлек Русский народ в кровавую войну за чужие интересы. Эта война принесла нашему Отечеству невиданные страдания. Миллионы русских людей уже заплатили своей жизнью за преступное стремление Сталина к господству над миром, за сверхприбыли англо-американских капиталистов. Миллионы русских людей искалечены и навсегда потеряли трудоспособность. Женщины, старики и дети гибнут от холода, голода и непосильного труда. Сотни русских городов и тысячи сел разрушены, взорваны и сожжены по приказу Сталина.

История нашей Родины не знает таких поражений, какие были уделом Красной армии в этой войне. Несмотря на самоотверженность бойцов и командиров, несмотря на храбрость и жертвенность Русского народа, проигрывалось сражение за сражением. Виной этому — гнилость всей большевистской системы, бездарность Сталина и его главного штаба.

Сейчас, когда большевизм оказался неспособным организовать оборону страны, Сталин и его клика продолжают с помощью террора и лживой пропаганды гнать людей на гибель, желая ценою крови Русского народа удержаться у власти хотя бы некоторое время.

Союзники Сталина — английские и американские капиталисты — предали русский народ, стремясь использовать большевизм для овладения природными богатствами нашей Родины. Эти плутократы не только спасают свою шкуру ценою жизни миллионов русских людей, но и заключили со Сталиным тайные кабальные договоры.

В то же время Германия ведет войну не против Русского народа и его Родины, а лишь против большевизма. Германия не посягает на жизненное пространство Русского народа и его национально-политическую свободу. Национал-социалистическая Германия Адольфа Гитлера ставит своей задачей организацию Новой Европы без большевиков и капиталистов, в которой каждому народу будет обеспечено почетное место.

Место Русского народа в семье европейских народов, его место в Новой Европе будет зависеть от степени его участия в борьбе против большевизма, ибо уничтожение кровавой власти Сталина и его преступной клики — в первую очередь дело самого русского народа.

Для объединения Русского народа и руководства его борьбой против ненавистного режима, для сотрудничества с Германией в борьбе с большевизмом за построение Новой Европы, мы, сыны нашего народа и патриоты своего Отечества, создали Русский комитет. Русский комитет ставит перед собой следующие цели:

а. Свержение Сталина и его клики, уничтожение большевизма.

б. Заключение почетного мира с Германией.

в. Создание, в содружестве с Германией и другими народами Европы, Новой России без большевиков и капиталистов.

Русский комитет кладет в основу строительства Новой России следующие главные принципы:

1. Ликвидация принудительного труда — обеспечение рабочему действительного права на труд, создающий его материальное благосостояние;

2. Ликвидация колхозов и планомерная передача земли в частную собственность крестьянам;

3. Восстановление торговли, ремесла, кустарного промысла и предоставление возможности частной инициативы участвовать в хозяйственной жизни страны;

4. Предоставление интеллигенции возможности свободно творить на благо своего народа;

5. Обеспечение социальной справедливости и защита трудящихся от всякой эксплуатации;

6. Введение для трудящихся действительного права на образование;

7. Уничтожение режима террора и насилия, введение действительной свободы религии, совести, слова, собраний, печати. Гарантия неприкосновенности личности и жилища;

8. Гарантия национальной свободы;

9. Освобождение политических узников большевизма и возвращение из тюрем и лагерей на Родину всех, подвергшихся репрессиям за борьбу против большевизма;

10. Восстановление разрушенных во время войны городов и сел за счет государства;

11. Восстановление принадлежащих государству разрушенных в ходе войны фабрик и заводов;

12. Отказ от платежей по кабальным договорам, заключенным Сталиным с англо-американскими капиталистами;

13. Обеспечение прожиточного минимума инвалидам войны и их семьям.

Свято веря, что на основе этих принципов может и должно быть построено счастливое будущее Русского народа, Русский комитет призывает всех русских людей, находящихся в освобожденных областях и в областях, занятых еще большевистской властью, рабочих, крестьян, интеллигенцию, бойцов, командиров, политработников объединиться для борьбы за Родину против ее злейшего врага — большевизма.

Русский Комитет объявляет врагами народа Сталина и его клику.

Русский Комитет объявляет врагами народа всех, кто идет добровольно на службу в карательные органы большевизма — Особые отделы, НКВД, заградотряды.

Русский Комитет объявляет врагами народа тех, кто уничтожает ценности, принадлежащие Русскому народу. Долг каждого честного сына своего народа — уничтожить этих врагов народа, толкающих нашу Родину на новые несчастья. Русский Комитет призывает всех русских людей выполнять этот свой долг,

Русский Комитет призывает бойцов и командиров Красной Армии, всех русских людей переходить на сторону действующей в союзе с Германией Русской Освободительной Армии. При этом всем перешедшим на сторону бойцов против большевизма гарантируется неприкосновенность и жизнь вне зависимости от их прежней деятельности и занимаемой должности.

Русский Комитет призывает русских людей вставать на борьбу против ненавистного большевизма, создавать партизанские освободительные отряды и повернуть оружие против угнетателей народа — Сталина и его приспешников. Русские люди! Братья и друзья!

Довольно проливать народную кровь! Довольно вдов и сирот! Довольно голода, подневольного труда и мучений в большевистских застенках! Вставайте на борьбу за свободу!

На бой за святое дело нашей Родины! На смертный бой за счастье Русского народа!

Да здравствует почетный мир с Германией, кладущий начало вечному содружеству Немецкого и Русского народов! Да здравствует Русский народ, равноправный член семьи народов Новой Европы!

Председатель Русского Комитета

генерал-лейтенант

Власов (А.А.)

Секретарь Русского Комитета

генерал-майор

Малышкин (В.Ф.)

7 декабря 1942 г.

Смоленск.

Глава 50

Закончив неторопливую читку — как обычно читают важные документы, — Иван Григорьевич устало снял очки.

— Что тебя, Славко, здесь взволновало?

— Как — что? Это же наши демократы сдули у Власова его программу! Власов хотел быть вассалом Германии. А чего хотят наши демократы? Тоже быть вассалами. Kому же я, мэр оборонного города, прислуживаю?

— Ах, ты вот о чем!

Славко Тарасович налил себе фужер коньяку, выпил залпом.

— Боюсь я, Ваня.

— Так ты же власть.

— Ну и что? Все равно боюсь… Представлю на минуту, как вешали Власова… и душа деревенеет.

— Ты видел, как вешали?

— Видел… Почти видел… Мой батя вешал…Недавно мне признался…

— В чем? Что кто-то вешал, а он смотрел?

— Он… собственными руками… персонально генерала Власова, А за несколько минут до Власова… собственноручно другого генерала… Ой, Ваня, Ваня!.. Не приведи господи кому такую смерть!.. Их, понимаешь, затылками на крючки надевали. Как говяжьи туши… После трибунала их вывезли — и знаешь, куда? — на бойню. Была там целая толпа этих самых приговоренных генералов. Батя собственноручно нацеплял генерала Жиленкова, потом генерала Зверева, потом этого, секретаря русского комитета Малышкина. А Власову сделали удовольствие — наблюдать, как те по-лягушачьи дрыгают ногами. И все это снималось на кинопленку. Чтоб знали потомки, чем кончают выродки.

— Но тебе-то чего бояться? — допытывался Иван Григорьевич. — Ты не Горбачев. И не Кравчук. Лобное место тебе не улыбается…

— Ты в этом уверен?

— Тебе виднее.

— Если б я не знал, что история в узловых моментах в главном повторяется…

Уже старческое лицо Славка Тарасовича дрожало, как в тесном от скал морском заливе дрожит вода перед надвигающимся ураганом.

— Ах, Ваня, Ваня… Кто много обещает своему народу, тот плохо кончает. Видел я сон — а сны у меня вещие, — завод, кузнечный цех, и какой-то монах, весь в черном, заказывает выковать ему крючья, на какие подвешивают говяжьи туши. Я спрашиваю: сколько надо? А он мне: сколько мэров, столько и крючьев. Я его прошу: тогда заказывайте на один меньше. Я буду с вами, в вашем монастыре. А он как схватит меня за грудки — и оторвал от земли. Рука у него узкая, трехпалая. С такими недоразвитыми руками обычно рисуют инопланетян. «Вот я с тебя и начну», — говорит и волокет меня в какой-то манеж. А там по стенам, по всему периметру, уже ввинчены эти самые крючья. Я кричу: «Не надо!» — «Ну, тогда мы тебя бросим в сортир», — говорит монах. Я обрадовался, уже не кричу, а слезно умоляю: «Лучше в сортир!» Меня в сортир он и сбросил. А там — запах омерзительный. И как из этого дерьма ваш Гурин делает пойло? Тут я и проснулся. Чувствую: сердце вот-вот выскочит из груди. Себя успокаиваю: да это же сон!.. А запах-то омерзительный остался.

— В штаны наложил, что ли?

— Представь себе… да. С вечера под коньячок увлекся шашлычками…и маслятами. Перестарался…

Уже не как мэру, а как пациенту, Иван Григорьевич посоветовал:

— На ночь выпивкой и закуской не нагружайся.

Мэр согласно кивнул, как он мог кивать своим дойным подбородком. В оправдание сказал:

— Кто я… маленький номенклатурный прыщ. Ты скажи, какой президент не нагружается?

— Но ты же не президент? — весело заметил Иван Григорьевич.

— И слава богу. А президентам, думаешь, не снятся кошмары? Их тоже — во сне, конечно, — на крючья надевают. И в сортир бросают. Но они, Ваня, разве в этом признаются? В детстве мне нянечка говорила, кто сны свои утаивает, тот мало живет. Потому президенты при дворах своих астрологов держат. А это не от беспечной жизни.

— А кто тебе не дает?

— Мне, Ваня, достаточно одного Вити Кувалды. Он лучше любого астролога сны разгадывает.

— Тогда пусть мой разгадает, — тут же предложил Иван Григорьевич. — Снилось: кто-то вызволил моего экспедитора и привез в больницу. И все это произошло молча. Как в немом кино… К чему это, когда снится молчание?

Глаза мэра под красными веками сузились. Как у кота, которого погладили по шерстке.

— Такой сон и я разгадаю: кто любит молчать, тот любит себя. Хорошо, когда приятный сон становится прекрасной явью. Но хорошие сны снятся только счастливчикам… А тебе не снилось, что меня вызывали в Киев на ковер? И там строго предупредили, но прежде спросили, как ты посмел допустить, что в твоем городе исчезают наши новые друзья?

— Такой сон, Славко, не приснится. Ты действительно побывал в Киеве. А вот мне еще снилось, что наши, так сказать, новые друзья под покровом особой секретности строят дрожжевый завод. Зачем?

— Этот сон, Ваня, я не разгадаю. Вторгаться в чужую алхимию нам никто не позволит. Мне только известно, что среди строителей есть ученые. Чем они занимаются, даже аллах не ведает. В Киеве намекнули прозрачно, чтоб мы туда свой нос не совали.

— Жаль.

— Ничего, Ваня. Если что-то заподозрил, от меня не таись. В городе пока что мы хозяева.

Глава 51

Весна долго не подступала: днем солнце нагревало воздух до семи градусов, ночью льдом покрывались лужи и в них (настолько стал чистым воздух!) четко отражалась летящая на север комета Хикутаки, открытая японским астрономом. Она висела почти в зените и ее длинный конусообразный хвост заставлял прохожих приостанавливаться, наводить на мысль: будет война, мировая, перед большими войнами небо обязательно посылает знак — или затмение солнца или комету.

Киевское радио утешало: эта комета уже пролетала над Украиной четыреста лет назад. Тогда еще не родился Богдан Хмельницкий, и запорожские казаки, найдя на Хортице обширную поляну, где был вытоптан снег, смотрели в весеннее звездное небо, сокрушенно чесали выбритые затылки или же жевали жесткие, как конский хвост, седеющие «оселедцы», спрашивали друг друга:

— А що цэ воно такэ?

Отвечали неопределенно:

— А бис його знае… Мабудь, якась христианська душа из Туреччины тикае.

Говорили так, а может, и не совсем так, но наверняка не воспринимали как грозное предостережение: как ходили на дубках в проклятую Туреччнну, так и продолжали ходить, как грабили бусурманов, потому что они бусурманы, так и продолжали грабить.

Но если наши предки грабили чужих, то современники грабили своих. Уже не проходило ни одной ночи, чтоб на проспекте Симона Петлюры, или на проспекте Степана Бендеры, или на площади профессора Грушевского, портретом которого обещали украсить украинскую гривню, не раздавались крики о помощи. Случалось, крик внезапно обрывался. Так обрывается визг попавшей на бойню свиньи, когда боец загоняет ей под переднюю левую ногу еще горячий от крови предыдущей свиньи остро отточенный нож. А над несчастными летела комета, поражая умы удивительной красотой редкостного небесного явления…

В два часа ночи профессор Гурин вышел во двор своего жилого дома полюбоваться полетом кометы. Он, как человек совкового мышления, рассудил так: сейчас прозеваешь, а потом эта комета прилетит аж через четыреста лет. Только профессор настроил бинокль, направив его в небесную сферу, уже было сосредоточился, даже успел определить, сколько градусов отделяет комету Хикутаки от Полярной звезды, как сзади кто-то властно положил ему руку на плечо.

— Дедушка, дай-ка я гляну.

Повернулся — перед ним угрюмый, обросший щетиной алкаш, рядом — второй, сует под скулу автомат Калашникова.

Раздели профессора до трусов, и бинокль — немецкий, трофейный — отобрали уже как свой трофей. Лев Георгиевич так расстроился, что, не дождавшись утра, позвонил коллеге:

— Иван Григорьевич, меня раздели. — Голос его обиженно дрожал. — Такая вот оказия. Вышел, как вы посоветовали, в два часа ночи, взглянул на комету. А бинокль был у меня цейсовский, подарили разведчики за точную корректировку огня. Наша батарея прикрывала их отход.

Вместо того чтоб посочувствовать, коллега, имея опыт ограбленного, мягко упрекнул:

— Что ж вы с ними не объяснились? Не нашли общий язык? Теперь грабители в большинстве своем с высшим образованием, могли бы интеллектуалу сделать снисхождение. Хотя бы тапочки оставить.

— Да они же алкаши! Сволочи небритые! — возмущался профессор.

— Вот и объяснили бы своим сволочам, что вы изобретатель «гурьмовки».

Лев Георгиевич слушал утешение, а про себя думал: «Ах, Иван Григорьевич!.. Под дулом автомата боится не только человек, но и его мысль. Я как немой, стоял, мычал, снимал, что приказывали»…

— Меня вот так первый раз в жизни… И где? Во дворе своего дома.

— Привыкайте, коллега, к рыночным отношениям. Меня тоже грабили первый раз в жизни. Правда, не во дворе родного дома, но в черте родного города. Так что, Лев Георгиевич, радуйтесь, что живы остались. А это значит, что мы с вами еще поработаем на благо наших, в том числе и небритых, горожан. Спокойной ночи!

Лев Георгиевич с недоумением положил трубку. Игривый тон, в котором вел с ним разговор коллега, толкнул на размышления. Залезая в холодную постель — из-за недопоставки из России газа город уже в марте не отапливался — профессор спросил себя: «Ну и что?» И потекла профессорская мысль, как плазма под микроскопом. Оказывается, вещи, как и люди, умирают. Бинокль — память о боевом содружестве разведчиков и артиллеристов — тоже умер. Любая вещь от человека уходит, хорошо, если после его смерти. Но когда дорогую память отбирают у тебя при жизни, горько жалеешь, что ты не молод и что энергия уже не та. Мудрые люди давно определили: справедливость восстанавливается только крепкой силой и не менее крепким умом. Сила — это удел молодых, а вот ум, чем он старше, тем изобретательней.

Профессор подумал: не пора ли вернуться к излюбленному занятию — к взрывчаткам? Оставишь пакетик килограмма на три в какой-нибудь забегаловке, где тусуются ночные грабители, глядишь, уцелевшие несут гробы в направлении пригородного кладбища. А люди говорят: «Разборка была…»

Лев Георгиевич еще долго не мог уснуть, погруженный в изобретательские мысли. В соседней комнате, за тонкой стенкой, стонала жена, ее мучили почки. Вода в Прикордонном теперь не очищается, много в ней окиси железа. Денег на очистку в мэрии нет — стоят предприятия. Киев, конечно, что-то выделит, но лишь в том случае, если будет эпидемия, и то выделит не сразу, а после того, как Международный Красный Крест сочтет нужным, и к тому же деньги не застрянут в коммерческим банке. А там, глядишь, и эпидемия пройдет. Но при всех случаях вода не будет очищаться — по нынешним временам это непозволительная роскошь.

Лев Георгиевич строил в голове технологическую цепочку очищения воды в домашних условиях. Вот появятся свободные доллары, он их употребит на собственное благополучие. Но все доллары шли на общее дело. Искали эту проклятую агрессивную молекулу, которая деформирует женскую яйцеклетку. Как ее найти, не имея приличного микроскопа?

Но то, что произошло с ним ночью, терзало ум: какая после этого творческая работа? И что это за жизнь, когда тебе под скулу суют ствол автомата?

Уподобляясь своему коллеге лауреату Ленинской премии конструктору Забудскому, Лев Георгиевич сочно материл родную власть — и ту, что была, и ту, что наступила. Через длинную цепь суждений приходил к простому и очевидному выводу: нынешние президенты, почти все они были или членами политбюро, или членами ЦК, или же околачивались где-нибудь в парткомах.

«Значит, — рассуждал ограбленный профессор, — власть эта она же и та». Те же люди говорят то же самое, только наоборот. Русский язык в вариациях беспредельный. Как в химии: в формуле глюкозы переставь несколько молекул — и получишь формулу спирта. Глюкоза для трезвенников — благо, благом для широких народных масс является спирт. Лиши нашу огромную страну такого блага как спирт — и погибнет держава. Вот люди и оттачивают свой ум, чтоб осознанно переставлять в глюкозе молекулы, и таким образом творить для себя благо. Творцом корову не назовут, и муравья не назовут, потому что нет у них ума. Умом обладает только человек и потому он изобретает все то, что ему вредит. Так что вред — это первейшее благо. Так рассуждал ограбленный профессор.

Грабители отняли бинокль, они его пропьют, но сначала продадут. А это уже рынок, рыночные отношения, и тут прав коллега. Чтоб тебя ограбили или хотя бы убили, нужно что-то продать. А это значит, сначала сделай что-то для рынка.

Но человек делает и для души. Лев Георгиевич уже знал, что он в домашних условиях очистку воды не осилит, а вот взрывчатку изготовит, снабдит ее химическим взрывателем, и в виде пакета, в котором будут и картофельные очистки, оставит в забегаловке. Среди пострадавших будут и обидчики.

Обиженный профессор рассуждал как примитивный террорист. Но иного способа наказать «небритую сволочь», как он считал, у него не было.

«Ну а я? Я! Зачем среди ночи вышел во двор? Зачем? Посмотреть комету».

Получался абсурд: виноватой оказывалась комета Хикутаки. И вообще во всем всегда виноват Космос, даже в том, что люди друг друга грабят, убивают, словом, производят над собой опыты, и если окидывать взглядом все прошлое человечества, то не трудно будет понять: эксперименты не прекратятся, пока не погибнет последний экспериментатор.

Осознавая себя уже подопытным существом, профессор установил любопытную взаимосвязь: не пролети над Прикордонным комета Хикутаки, он не лишился бы трофейного бинокля. Значит, Космос вмешивается в жизнь людей самым непосредственным образом, и люди издревле называют его господом богом. Космос — всемогущ. Космос — творец. Он бессмертный экспериментатор.

И ночное ограбление — это частный случай божественного эксперимента. Ни одно научное открытие не обходится без грабежа. Неслучайно поэтому господь бог поместил на Голгофе Иисуса Христа меж двух разбойников. Профессору казалось, что не Иисус Христос, а разбойники ожили, прошли через века, попали в Прикордонный, обутылились «гурьмовкой» и вернулись к своей прежней профессии.

«Пока будет человечество, будут и грабители, — думал профессор. — А спасать человечество, значит, спасать и грабителей». Получался абсурд…

Мысли были, как глыбы скальной породы — тяжелые, острые… Профессор думал… Украли бы Космос, не так было бы обидно. А то украли бинокль — это же память! Больней всего, когда у тебя отбирают память.

Несколько иначе думал другой профессор. После ночного звонка Льва Георгиевича пришла в голову мысль срочно отправить Гурина в Германию. Доллары есть. Пусть подберет микроскоп, а заодно купит себе и цейсовкий бинокль. Бывает, что маленькая вещь дороже большой, не затронувшей сердце.

Сам же Иван Григорьевич решил ехать в Москву, в институт микробиологии. Но прежде следовало воспользоваться приглашением старого чекиста — побывать у него в гостях и — как сложится встреча — посвятить его в свою работу. Не имея агентурных связей, трудно искать то, что ищешь.

Глава 52

И все же весна брала свое. После резких перепадов температуры наконец-то со Средиземноморья повеяло теплом: мощный антициклон, две недели господствовавший над Восточной Европой, отступил за Урал.

В конце марта двое суток подряд шел снег с дождем, но уже в самом городе чувствовался дух весны. А самое удивительное, в глубоком дворике меж мартеновским и механическим цехами, где всегда затишно и застоявшийся воздух не подпускает ночного холода, зацвел персик. Завод стоял, а персик цвел, радуя души по привычке приходивших в свои цеха рабочих.

Работы не было, но люди, соскучившиеся по общению, толпились у цветущих деревьев, делились новостями, рассказывали анекдоты.

Никогда не унывающий тридцатилетний горновой Никита Деригуз рассказывал:

— Вышли два соседа за ворота, а на сельсовете уже не красный флаг, а не пойми какой. Сосед спрашивает соседа: «А шо воно, кумэ, чи влада у нас поминялась? Флаг другий: знызу жовтый, зверху — сыний. Шо цэ означае?» — «А означае, кумэ, — отвечат сосед, — шо влада действительно поменялась, и мы, тепэр ужэ суверенни, обисралысь аж до самого нэба».

— Это что, — включился в разговор Семен Тестов. — Знаете, как создавался флаг у наших северных соседей? Шла колонна по Тверской. От Кремля под белым флагом. А с тротуара толпа: «Беляки! Капитулянты! Демократы!» А от площади Маяковкого навстречу — другая колонна. Под красным флагом. А с тротуара толпа: «Совки! Профукали свою власть!» А от Художественного театра — третья колонна. Под голубым флагом. А с тротуара толпа: «Пидоры! Нацмены!» Все три колонны сошлись на площади Пушкина. Вышел всенародно избранный, привычной фразой обратился к колоннам: «Россияне! Вот вы, загогулины, снова вместе. Пусть же ваши флаги будут нашим общим знаменем». И подняли над Кремлем трехцветное полотнище. Так начался у наших соседей год мира и согласия.

Эти байки здесь уже слышали, и новым было только то, кто лучше расскажет.

Потусовавшись, рабочие расходились по домам, унося с собой единственную отрадную новость: персик зацвел! В этом все они видели добрую примету.

Раньше обычного, в полдень, вернулся домой Иван Григорьевич.

— Настенька! — заговорил с порога. — На заводе персик зацвел. Понимаешь, наш завод словно преобразился.

Вырвалось само собой, что завод — наш.

— В такую погоду? — удивилась Анастасия Карповна.

— Именно! Подходят, любуются. Но что меня особо тронуло, никто не сломал ни одной веточки. Я тоже не посмел. А — хотелось. Тебе преподнести.

— Будем считать, что преподнес, — сказала она.

На ее помолодевшем лице было столько одухотворенности, как будто и в самом деле он подарил ей цветы. Ее взгляд поразительно напоминал взгляд Мэри. Видимо, у любящих женщин есть что-то общее и во взгляде, и в интонации голоса, и даже в прикосновении руки.

Годы — целых сорок лет — оказались шире Атлантического океана. Но прав поэт, сказавший: океанская волна не захлестнет огонь любви, если он полыхает в груди…

Под пеплом времени у Насти сохранились искры этого изумительного огня. Иван Григорьевич чувствовал, что к нему возвращается молодость, и первая любовь будет и последней…

Но Мэри!.. Покойную Мэри он продолжал любить. Он не верил ни в бога, ни в черта, но готов был поверить в Аллаха: тот благословил бы его жить с двумя любимыми женщинами. Судьба оставила ему одну, и он боялся ее потерять, как боится уже лишившийся глаза человек потерять свой единственный глаз.

Было больно, что сыновья не приняли его Родину как частицу своей. И он, все гуще пропитываясь атмосферой Прикордонного, невольно начинал думать о своих сыновьях, как о чем-то далеком, нереальном, призрачном. Объяснение этому он отчасти уже находил: его дети не разделили его идеалы. А ведь люди с этими идеалами выстояли в самой страшной войне, которую испытало человечество. Тогда мало кто клюнул на посулы немецкого Власова. И если бы у советской власти было больше любви к своим гражданам, то и Власовы не появились бы.

В уме он держал людей сороковых и пятидесятых годов. Пока работал в Америке, у него на Родине выросло новое поколение, уже не ощущавшего войну, потом еще одно, потом еще. Дети обеспеченных родителей становились обеспеченными за счет государства и своих родителей. Все испытавшие на себе родители, ограждая своих детей, убивали в них главного бога, помогавшего возвышаться духом, — культ своей головы и своих рук, лишали их радости свободно трудиться. И такие дети, вырастая, искали причину бедствий, обрушившихся на Отечество, в старшем поколении — не туда оно повело страну.

Иван Григорьевич итожил многочисленные беседы с рабочими завода. Люди не скрывали своих болей, и поэтому легче было анализировать случившееся.

Как женская яйцеклетка деформируется под воздействием препарата «Эпсилон», так, видимо, деформируется и первичная клетка общества — семья. Деформируется внешними силами. Вывод напрашивался зловещий. Да, резюмировал ученый, кризис начался именно в семье, где каждый сам по себе жил в ожидании, что кто-то, а не он, сделает его богатым, понимая под богатством сытое существование.

Иван Григорьевич был невольным наблюдателем семьи Забудских. Уже в третьем поколении Забудские как интеллигенты выродились. Никому до них не было дела. Коллеги недалеко от них ушли. Загнанные работой во имя великой цели, они все реже задумывались, почему их сограждане нравственно мельчают, уже давно не напоминают друг другу, что главное богатство человека не жратва в три горла и не пьянка до смерти…

Терзаемый горькими раздумьями, Иван Григорьевич уже было заколебался: а есть ли смысл ехать в Москву и продолжать поиск «адского оружия»? Не подставят ли ему подножку опять? Обидно было, что это делали свои, ради которых он ринулся в бой. Он уже подсчитал, что подлость Забудского-мдадшего обойдется фирме в сто двадцать тысяч долларов. Эти деньги придется взять в Чикагском банке. Спасибо капиталистам, что его научные идеи оплатили высокими гонорарами.

Надежда была на Эдварда и конечно же на банкира Николо Поберуччи. За банковским вкладом шпиона Джона Смита наверняка следили. Но была уверенность, что сын и банкир сумеют деньги снять незаметно, обойти агентов ФБР. Из-за какого-то негодяя он, профессор Коваль, рисковал репутацией своего сына.

Как апрельское солнце торопило запоздавшую весну, так время торопило Ивана Григорьевича. Утром он сказал Васе:

— Сегодня едем в Николаевку.

— В которую? — переспросил тот.

— А что — их несколько?

— Две.

— Тогда уточню.

Он позвонил мэру. Славко Тарасович объяснил: да, есть две Николаевки. Одна из них — Ложная, ни на какой карте не обозначена. В Ложной Николаевке находится подземный завод по производству электронного оборудования для космических кораблей военного назначения. Работники этого завода, за исключением имеющих «форму два», от внешнего мира изолированы. Завод в отличие от «почтовых ящиков» Прикордонного работал в прежнем режиме, но неизвестно, кто его финансировал.

О существовании Ложной Николаевки прикордонцы знали, ходили слухи, что там «обалденные заработки». Лучшие специалисты города из числа электронщиков, наладчиков, программистов уже перебрались туда, а кое-кому удалось и забрать свои семьи.

О Ложной Николаевке говорили с уважением: «Это не Арзамас-16. Эту фирму Америка не раскурочит». Ложную Николаевку, по свидетельству знатоков, курочить было опасно. Любопытные иностранцы, пытавшиеся туда проникнуть, бесследно исчезали. Не обходилось здесь, по всей вероятности, без направляющей руки Ажипы-старшего.

— Мой батя там, как Соловей-разбойник между Муромом и Киевом, — намекнул Славко Тарасович. — Так что езжай, ты на него наткнешься.

— Он же на пенсии? — вырвалось у Ивана Григорьевича.

— Мало ли что… Пенсия — понятие относительное… Но раз ты решил нанести визит, сначала зарули ко мне. Я передам бате лекарства. Он просил достать самые-самые.

Лекарством оказались новые французские ингаляторы.

— Такой здоровый, вроде износу не будет, — без тени сочувствия говорил Славко Тарасович, вручая объемистый пакет. — А вот надо же, подхватил астму… Ты его как врач проконсультируй. Он любит выслушивать знаменитостей.

— Ну, допустим, я не знаменитость.

— Вот именно, допустим. Ты у моего бати на особом счету. Он сам мне признался. А уж он… Да ты знаешь, кто он. А ты у него один из немногих, кто полностью оправдал его надежды.

Кроме ингаляторов, Славко Тарасович передал какие-то ящики.

— Что тут?

— Что… Завтра будет вся Николаевка пить чай с лимонами, а детворе набьет карманы сосательными конфетами… В общем, что увидишь, ничему не удивляйся, батя у меня со странностями: любит раздаривать, Обычно старики с возрастом жадней, а он, представь себе, все тот же.

Выехали в полдень. В пригороде задержались у бензоколонки. Пока Вася заполнял бензобак и в двигатель подливал масло, сзади, тоже на заправку, подрулила «вольво».

— Иван Григорьевич, приветствую!

Из шикарного салона иномарки — знакомая физиономия — Витя Кувалда! Косолапо выбираясь из машины, он, как всегда, сияюще улыбался, даже огромный шрам через все лицо его не безобразил.

Подошел, за руку поздоровался. В рукопожатии чувствовалась огромная сила.

— А я вас, Юрий Алексеевич, все собираюсь поблагодарить…

— За что?

— За Женю Забудского.

Витя Кувалда изобразил смущение, улыбка с лица исчезла.

— Пустяки, — сказал серьезно. — Вы же меня просили.

— А профессора Гурина ограбили, — продолжал Иван Григорьевич. — Даже дареный бинокль отобрали. Человек вышел смотреть комету…

— Комету? В наших краях? — удивился Витя. — А почему я не знаю?

— У вас хватает и земных забот.

— И то верно, — согласился тот. — В наше время в небо засмотришься — без головы останешься. Рынок ведь. А на рынке самый лютый зверь — конкурент. Вот и воюешь с ним где кнутом, где пряником.

И Витя Кувалда пустился в болтовню, видимо, чтоб уйти от разговора о профессоре Гурине.

— Конечно, без конкурента жить можно, — говорил он. — При социализме-то жили, но там был план. А тут два частника, и оба с деньгами. Не на жизнь, а насмерть бьемся за продавца рабочих рук. Он без нас пропадет, а мы без него. Диалектика. Закон единства и борьбы противоположностей.

— Вы изучали «Капитал»?

— Даже побывал в партии, — похвалился. — Правда, недолго. Мне нужно было съездить за бугор, поднабраться опыта. А беспартийных пускали не очень. Сочинил заявление: «Желаю строить коммунизм в первых рядах его строителей». Приняли. Я тогда был машинистом шагающего эскаватора. Деньгу загребал, куда тому директору. На одни мои взносы можно было прокормить секретаря горкома.

— Вы что кончали?

— Семь классов. И восемь лет пришлось на два университета.

— С семью классами в университет? — изумился Иван Григорьевич, учитывая, что у нас и невозможное возможно. Смутили университеты, куда принимают семиклассников.

— Туда, Иван Григорьевич, принимают и с двумя. Были бы заслуги.

По пути в Николаевку Иван Григорьевич поинтересовался у водителя:

— Ты Витю Кувалду хорошо знаешь?

— А кто его не знает?

— Он что — два университета закончил?

— Может, и больше, — сказал Вася и засмеялся, как может смеяться добродушный человек над непонятливым товарищем. — Один, я точно знаю, простого режима, а второй — вроде строгого. Потом была амнистия по случаю самостийности.

Серьезность, с которой отвечал ему на его вопросы Витя Кувалда, а потом, уже в машине, Вася, заставила Ивана Григорьевича улыбнуться: одурачили! Дед отстал от жизни — вот и спрашивает, о чем обычно помалкивают.

— А откуда у него шрам?

— Разборка, — со знанием дела ответил Вася. — Полоснули финкой. Так он их всех уложил. А срок дали за незаконное хранение оружия. Но тут, как я уже сказал, амнистия… Этому парняге всегда везет.

— Вы его уважаете?

— Как не уважать? У него одна вилла под Вашингтоном. По соседству с главным русским фармацевтом. А вторая — в Швейцарии. Там, говорят, кто-то из президентской команды купил кусок земли. Вот Витя к ним и присоседился. Богатые.

— А ты, Вася, хочешь быть богатым? — в лоб спросил Иван Григорьевич.

— А кто не хочет? — ответил тот, не отрывая взгляда от ровного, как полированная доска, шоссе. — Вам, Иван Григорьевич, проще. У вас голова! Это я заметил еще по экспедиции. Да и янки трекали, что вы не простой.

— Все-то тебе известно…

— Они меня выпытывали. Джери даже приглашал на выпивку.

— И ты им рассказывал?

— Что знал… Допытывались, как у вас с английским?

— И как?

— Сказал: по-украински доктор чешет классно. Спрашивали: откуда вы родом?

— И откуда же?

— Сказал: наш, прикордонский. А еще спрашивали, на каких судах вы плавали…

Разговор отклонялся в сторону, пришлось вернуться на прежнюю стезю:

— Вот у Вити семь классов, а за кордоном, как вы утверждаете, две виллы.

— Не утверждаю. Что люди говорят, то и я. И еще говорят, что капитал у него бандитский.

— И потому он самый богатый в городе?

— Да. Но если власть переменится, он смоется на свои виллы. Разве такие, как я, простят ему его богатство?

— А если он не смоется?

— Будет большая разборка. У меня уже сейчас на него руки чешутся.

«А парнишка-то зол», — отметил про себя Иван Григорьевич.

— Ты что кончал, Вася?

— Десять классов, — ответил тот и озорно улыбнулся, отчего конопатинки на его худеньком личике словно засверкали. — Мог бы, как Витя Кувалда, пройти и университеты, но семью пожалел. Жену. Дочку. Сына. Как же они без меня? Митька подрастает. За ним нужен глаз да глаз. В нашем лежачем городе самая короткая дорога — в шестерки. К тому же Вите Кувалде.

— Но город наш будет лежать не вечно. Не так ли, Вася?

— Дай-то бог, — вздохнул Вася. — Вы, я вижу, верите в возрождение. И я верю. Поэтому я — с вами… Были у меня предложения и позаманчивей. Я ведь служил в команде особого назначения. Моя военная специальность — диверсант. Вам я могу признаться. Недавно меня вызывали в военкомат. Какой-то хлыщ приезжал из Киева. Предлагал наваристую работу. Им, оказывается, нужны специалисты по дистанционным взрывам. Но я-то знаю, какой будет навар лично для меня. Взорву неугодного деятеля, и меня тут же прикончат. Чтоб никаких следов.

— Ты намекаешь, что и всем известного журналиста…

— Ничего не намекаю. Там была двойная или тройная гарантия. Это называется ликвидация по-монгольски. Вы, наверное, читали, как прятали могилу Чингизхана. Ту сотню, которая хоронила самого великого в Поднебесной, вырубила тысяча, а тысячу вырубил тумен. Так что могилу самого великого найдут еще не скоро. И не найдут киллеров, прикончивших журналиста. Их уже через полчаса ликвидировали и сожгли в крематории.

— А в нашем городе такое возможно?

— Нашему городу, Иван Григорьевич, до Киева, тем более до Москвы еще тянуться и тянуться. А на таких, как Женя Забудский, шестерок, алкашей достаточно. Им после дай бутылку денатурата — выжрут, не задумываясь, и через пять минут сдохнут.

Не утерпел Иван Григорьевич, полюбопытствовал:

— А что, по-твоему, толкнуло Женю на подлость?

— Женька давно уже на дне, — ответил Вася. — А донного купит всякий за малейший грош. Его купила фирма, вроде одесская. Та самая, что угробила Паперного. А в убийстве доктора Паперного — только я об этом вам, Иван Григорьевич, ничего ни-ни — вроде замешан наш мэр.

— Ему какой резон?

— Главврача убивать? В его же ведении была целая больница. А на эту больницу один одесский еврей глаз положил.

— И еврей еврея убил?

— Где речь идет о собственности, национальность не играет никакой роли. Тот, одесский еврей, задумал купить больницу. Там отличный навар на проститутках. Сначала он хотел договориться с Паперным, но Паперный ни в какую. Одессит дал взятку мэру, чтоб тот выставил больницу на аукцион. Мэр сказал: единственная преграда — Паперный. Теперь этой преграды нет. Скоро больницу продадут.

— Откуда у тебя эти сведения?

— Не спрашивайте… Вы проговоритесь — я исчезну. А буду жив — буду вам помогать.

— Хорошо. Не исчезайте.

— А что касается Жени, — продолжал Вася, — он встречался с одним типом. Я его засек. Он и вас обхаживает.

— С какой целью?

— Вам, Иван Григорьевич, лучше знать.

Вася уклонился от прямого ответа, и на это у него, видимо, были свои соображения.

«Верить ли ему?..»

За разговором не заметили, как скоротали время. Из-за покатого холма выплыли белые корпуса одноэтажных строений.

— Ложная Николаевка?

— Что вы! Еe нет на местности. Есть села, поселки, тысячи гектаров тополей и сплошные плавни.

Толком никто не знает, где она, Ложная Николаевка. Говорят, в войну вокруг одного важного настоящего аэродрома строили десятки ложных. Так и здесь…

Глава 53

Восьмого марта Тарас Онуфриевич Ажипа отметил свое восьмидесятитрехлетие. Крупный, кряжистый, совершенно седой, но не по годам подвижный, он и в этом возрасте сохранил подтянутость и молодцеватость. Его очень молодила стрижка «под бокс». Он еще заглядывался на молодиц. При виде бойких и пригожих, возбужденно покашливал в кулак, при этом непроизвольно крутил пышный казацкий ус.

Родился он на берегу Донца, в поселке под военным названием Третья Рота (теперь поселок входит в черту города Лисичанска). Отец работал машинистом паровоза на содовом заводе русско-бельгийского акционерного общества «Любимов, Сольве и К°». Мать при заводской больнице служила санитаркой. Чуть ли не с четырех лет Тарас научился читать. В больнице, в крепком краснокирпичном здании, стоявшем на склоне крутой горы, пол был выложен узорчатой керамической плиткой. На всех плитках было отпечатано одно слово: «Харьковъ». Это слово стало первым, которое прочитал Тарас. Рос он в больнице и на заводе. Но завод притягивал сильнее. Там отец катал его на маленьком, без тендера, паровозе.

Мальчик мечтал быть машинистом. Но жизнь продиктовала свою линию. Уже летом семнадцатого года рабочие Лисичанска установили у себя советскую власть. В октябре такая же власть победила и в Питере. Весной восемнадцатого Третью Роту заняли немцы, после немцев — петлюровцы, их желто-голубой флаг висел над управой ровно две недели. Потом опять была восстановлена советская власть. Поселковый совет организовал отряд самообороны, в него вступили отец и мать: отец — бойцом, мать — санитаркой. А когда летом девятнадцатого на Москву поползли деникинские бронепоезда, отряд у села Волчеяровка принял неравный бой. Тот страшный день Тарас запомнил до мельчайших подробностей: от завода в гору бежал соседский мальчик, он кричал, чтоб все его слышали: «Беляки убивают наших!»

Тарас бросился к заводу. У высокой каменной стены стояла толпа, окруженная вооруженными солдатами. В толпе он узнал своих родителей. У отца на голове белел бинт, у матери была разорвана кофточка. Мать поддерживала отца. Тарас только и успел крикнуть: «Мамка!» Но тут раздался оглушительный залп, и люди, стоявшие у стены, словно нехотя, попадали.

Тарас кинулся к родителям, расталкивая солдат, перезаряжавших винтовки.

— Куда, сопля? — Его схватил за волосы офицер, весь в ремнях и с наганом, швырнул на груду камней из развороченной мостовой.

Скуля и плача, Тарас хватал булыжины — тяжелые и скользкие, они вываливались из рук.

Расстрелянных бойцов самообороны похоронили на следующий день, а маленького Тараса взяла к себе мамина подруга — фельдшерица тетя Лиза. Она и стала мальчику второй матерью.

С «аттестатом зрелости» Тарас пришел в военкомат, попросил, чтоб его направили служить в войска НКВД. Потом было военное училище, высшая школа НКГБ. В войну командовал заградотрядом: ловил диверсантов и дезертиров. Диверсантов передавали в армейский Смерш, а дезертиров по ночам выводили в сосновый бор. И каждый раз, когда приговоренных выстраивали перед ямой, вспоминал пасмурный июльский день, когда белые расстреливали его родителей. С детства он мечтал расстреливать деникинских офицеров. Но время их уже давно ушло. Тайная мечта, казалось, так и осталась мечтой.

После войны он служил в Москве и там узнал, что скоро будут казнить изменников Родины и в их числе генерала Деникина. Тарас Онуфриевич обратился к своему высокому начальству и попросил не отказать ему в просьбе — собственноручно повесить генерала Деникина.

— Добро, — сказал высокий начальник, — мы вас включим в группу исполнителей воли народа.

После казни изменников Родины Тарасу Онуфриевичу предложили возглавить Управление госбезопасности на Украине, в закрытом городе. Там закладывалась новая отрасль оборонной промышленности.

Так Ажипа, к тому времени уже подполковник, оказался в Прикордонном. Сына, чтоб не испортился, он не рискнул оставить в Москве, в интернате, привез с собой. Его товарищи по войне стали генералами, он вырос только до полковника. Выше подняться в звании не позволила должность.

Менялись директора «почтовых ящиков», секретари горкома, а кагэбист Ажипа оставался все в одной и той же должности. В отставку его вытолкнули за поддержку гэкачепистов. Но дальновидные люди без работы его не оставили.

Семена, которые он долгие годы сеял в головах своих подчиненных, давали всходы. Всходы были всякие: одни пропадали на корню, другие успевали заколоситься и тоже пропадали, а вот третьи…третьи радовали урожаем. Но были еще и четвертые — это были отборные зерна, которые могут храниться годами, ждать своего часа, как ждет своего всхода зерно лотоса, заложенное в гробницу фараона: зерно лотоса даже через тысячу лет, найдя благодатную почву, способно дать могучие побеги.

На свой отборный «посевной материал» Тарас Онуфриевич возлагал особые надежды. Вокруг него постоянно крутились бойкие, одаренные мальчишки и девчонки, собранные со всего южного края.

Каждый год, в декабре, в годовщину ВЧК, он вручал редчайший значок, сделанный по спецзаказу в одном «почтовом ящике». Значки носили скрытно. Только посвященные знали их назначение. Примерно так в двадцатые годы московская милиция пользовалась значками «Общества легавых собак», которого не существовало. Об этих редчайших значках знал узкий круг лиц — несколько десятков ребят Северного Причерноморья.

Подъезжая к интернату, Иван Григорьевич рассчитывал увидеть маленький домик отставного офицера с крохотным садиком и огородом: много ли одинокому пенсионеру надо. А то, что он был одиноким в семейной жизни, ни для кого не было секретом: второй раз Тарас Онуфриевич не женился. Его жена — Оксана Нестеровна — Славкина мать — погибла в оккупацию. Она была радисткой подпольной группы НКГБ. Перед отходом частей Красной армии ее поселили в пригороде Полтавы. В октябре 1942 года она имела неосторожность пойти на митинг по случаю вручения Полтаве награды за выполнение плана хлебозаготовок (и у немцев, оказывается, были планы). На митинге ее опознала какая-то харьковчанка. «Цю дивчину мы выбыралы в миську раду», — сказала она полицейскому. Оксану Нестеровну полиция передала в гестапо, после пыток ее расстреляли вместе с полтавскими комсомольцами Ляли Убийвовк.

Тарас Онуфриевич любил детей. Будучи могущественным начальником, организовал шефскую помощь «почтовых ящиков,» и на территории Николаевского сельсовета построил школу-интернат для особо одаренных детей.

Подбирали ребят сотрудники Управления госбезопасности и лично Тарас Онуфриевич. А подбирать он умел. Годами изучал кандидатов, давал им незначительные поручения, преподносил эти поручения под видом незатейливой детской игры. Заглядывая далеко вперед, Тарас Онуфриевич обеспечил школу финансами на многие десятилетия. Ему было многое позволено. Так он получил исключительное разрешение: нигде не фиксируя, обменять нескольких пойманных далеко от Прикордонного агентов на крупные суммы денег и эти деньги положить в Швейцарский банк на предъявителя.

Директором школы-интерната был офицер госбезопасности, талантливый педагог Богдан Мефодьевич Музыченко. Полковник Ажипа числился при школе дворником. Ему подчинялся Музыченко, как и все остальные педагоги, тоже бывшие сотрудники госбезопасности.

В официальных документах это учебное заведение значилось как «Школа-интернат для умственно отсталых детей». При встрече с незнакомыми людьми ребята прикидывались идиотами. В числе педагогов были опытные психиатры, обучавшие своих воспитанников навыкам перевоплощения.

Глава 54

Когда «газель» въезжала в школьный двор, из-за кирпичного сарая выскочила стайка ребятишек. Водителю и его пассажиру стали делать рожицы, показывать язык.

— Никак дети «веселой ночи»? — заметил Вася. — Значит, верно говорят, не интернат, а дом сумасшедших.

— Может быть, — неохотно согласился Иван Григорьевич.

Со спортивной выправкой моложавый вахтер показал, куда заруливать и где выгружать гостинцы. Вася зарулил в дальний угол двора, а вахтер повел Ивана Григорьевича в глубь школьной территории. Аллея, обсаженная пирамидальными тополями, спускалась в лощину. Деревья вот-вот покроются зеленью. Миновали приземистое одноэтажное здание под серой, как побитый асфальт, черепицей.

— Это учебный корпус, — объяснил вахтер.

Здание как здание, ничего особенного. За учебным корпусом начиналась поросшая ивняком лощина. В пяти километрах отсюда она выходила на пологий берег Днепра. На склоне лощины за учебным корпусом виднелся домик, выложенный из красного облицовочного кирпича.

— Хижина деда Тараса, — показал на домик вахтер. — Дед в курсе о вашем прибытии.

Вахтер вернулся выполнять свои обязанности, а Иван Григорьевич направился к домику. Последний раз с полковником Ажипой он виделся в актовом зале Высшей школы КГБ. Тарас Онуфриевич читал лекцию об особенностях работы иностранных разведок на советских предприятиях военно-промышленного комплекса. В перерыве они встретились. Тарас Онуфриевич был немногословен.

— Ваня, я тебя благословил. Не подведи.

— Как можно, товарищ полковник.

— Отвыкай от слова «товарищ»…

Вот и весь разговор. Как он теперь встретит?

Встретил, как отец встречает любимого сына после долгой-предолгой разлуки.

— Давно надо было бы, — упрекнул без обиды.

— Виноват.

— Ты еще скажи, как в армии: «Виноват. Молодой. Исправлюсь», Не люблю я этого слова — виноват, то есть «признающий вину». А какая она у тебя?

— Вроде никакой.

— Вот так и говори. А то еще заставят каяться. А к покаянию прибегают или очень хитрые или слабовольные. Нормальный человек, даже если он и грешник, не покается… Что нахмурился? Это у меня старческое — придираться к слову.

Тарас Онуфриевич белый, как отцветающий на лугу одуванчик, слегка располневший, но не так, как Славко. Видно было, что все же постарел. По-прежднему его молодили глаза. Они поблескивали сталью, что невольно закрадывалась мысль: никак глаза стальные? Как штык русской «трехлинейки». А вот голос уже с хрипотцой, старческий.

— Алексей передавал, что ты собираешься ко мне, да все никак не соберешься, — говорил он, вводя гостя в свое жилище.

Комнаты были скромно обставлены в стиле пятидесятых годов. Только в зале — он же был и кабинетом — стоял большой, чуть ли не в четверть помещения, письменный стол. На столе, по левую руку, — коротковолновый армейский приемник.

— Алексей? Это кто?

— Капитан Дубогрыз. Он тебя возил к твоему сыну-капеллану. Кстати, Эдвард — проповедник ладный. Пентагон им доволен.

Так, с долгих сборов, с Алексея Дубогрыза, который, оказывается, у деда частенько бывает, разговор переключился на сынов Джона Смита. Тарас Онуфриевич больше интересовался не Эдвардом, капелланом, а предпринимателем Артуром. По сведениям, которыми он располагал, Артур был более перспективным с точки зрения работы на Россию. Под Россией чекист подразумевал все бывшие Советские республики плюс славянские страны.

— Как у младшего бизнес?

— Преуспевает… Но над ним же дед-сенатор…

— А ты?.. Разве ты от своего сына отступился?

— Мне его не достать… через океан.

— Достать всегда можно… При желании. Неужели ты забыл, как мы тобой подменили сына профессора Холодца? Тоже действовали через океан. И никто не обнаружил подмены. Даже его школьные товарищи. Конечно, встретила бы мать, мать заметила бы… Как в разведке, тысячу раз отмерь, а на тысячу первый еще раз подумай, как лучше отрезать. Артуром займись особо. Пригласи его на Украину как бизнесмена. Мы ему обеспечим режим оптимального успеха. И Москва его обласкает — я хлопцам подскажу. Дружба с людьми бизнеса — дело верное, но не потому, что у них деньги, деньги есть и у нас, а потому, что мы проникаем во враждебную нам среду. Ты думаешь, Америка развалила бы СССР, не проникни ее агенты в ЦК и в политбюро? Неслучайно народ назвал их агентами влияния. А КГБ, этот охранный отряд партии, растерялся как пес, сбитый с толку: надо было укусить хозяина, а собачий инстинкт не позволил… Ладно, вернемся к сути. У бизнесменов, хлопче, головы трезвомыслящие. В советское время нашим вшивым идеологам не хватило ума объяснить, почему Ленин дружил с некоторыми фабрикантами, с тем же Морозовым, почему дал дорогу НЭПу, почему начал было выращивать своих нэпманов, людей бережливых и хозяйственных. Наши придурки, не поняв ленинского замысла, поспешили НЭП ликвидировать, не увидели в нем рационального зерна. Мало было называться хозяином страны, нужно было им быть каждой клеткой сердца и мозга. Порулить бы Ленину этак лет пятнадцать — двадцать, глядишь, и Второй мировой войны не было бы. По крайней мере, в Европе. Читал небось как Владимир Ильич насторожился по поводу фашизма в Италии?

— Не читал, — чистосердечно признался Иван Григорьевич. — Учебники этот факт обходили.

— Историю, Ваня, надо учить не по тенденциозным учебникам, а по документам, — строго напомнил Тарас Онуфриевич.

Слушал младший чекист старшего — у обоих жизненного опыта хватило бы не на одну книгу — и приходил к мысли, что старший товарищ даже личную жизнь, всю без остатка, подчинил интересам безопасности своей страны. Такими чекисты были в первой четверти века и такими же — тот же полковник Ажипа — завершали его последнюю четверть. В природе чекистов есть что-то наследственное и оно, как гены, передается из поколения в поколение.

У многих далеко не всегда складываются ладные семьи, и часто причиной становится эта наследственность: долг превыше всего.

— Знаю, знаю, у тебя новая семья, — говорил Тарас Онуфриевич, что нельзя было определить, он поощряет или же, наоборот, осуждает. — Понимаю, дело молодое… Сколько тебе стукнуло?

— За шестьдесят.

— Ага! — крикнул дед. — Не износился, значит?

— А когда было? — в тон ему ответил Иван Григорьевич. — Одних только шифровок в Центр отправил больше тысячи… Не до амуров. Да и жену любил…

Тарас Онуфриевич снова крякнул, и снова не понять — одобряет или осуждает?

— Ну, вот что, хлопче, — сказал, будто собирался объявить приговор. — Добирай моторесурс и завязывай. Сам же важное дело затеял. Так что доводи до ума. Понимаю, власть может помешать. Но власть — что погода. А погода в нашем крае переменчива… А вот интерес Отечества — это уже климат. Климат, он устойчив, даже для сотен поколений — неизменчив. Так что вечное — это любовь к Отечеству. Женщину можно полюбить, а можно и разлюбить, все зависит от того, как она себя поведет, да и как мужчина себя поведет. Но то, что в крови, что передается, не спрашивая нас, по наследству, то и есть корень нации. А нас Америка в купе с Европой пытается лишить этого корня. Как добудешь неопровержимые факты, предадим их широкой огласке. Пусть народ Украины знает, что ему уготовано. А то у нас всякие шавки радуются, что на месте России будет пустыня — выгон для скота, а нэнька, дескать, останется нетронутой, потому что, видите ли, она европейская держава. Как будто Россия только азиатская. И азиатов, значит, можно как саранчу… — И вопрос на засыпку: — Так когда там конгресс принял решение о ликвидации СССР?

Тарас Онуфриевич знал, конечно, и год и число, но коль он спрашивал, Иван Григорьевич отвечал, как отвечал бы высокому руководителю.

— Я докладывал в Центр. Но дошла ли моя информация до политбюро?

— Дошла, — сказал Тарас Онуфриевич. — Когда Юрий Владимирович огласил цифру, что по воле конгресса США народонаселение Советского Союза будет сокращено на одну треть, Брежнев махнул рукой: «Байки». Потом эта цифра, насколько мне известно, была названа Горбачеву, и он с ней согласился. Тогда он был на Мальте, знакомил американского президента с противоракетной обороной Советского Союза.

— И он не протестовал, что американцы запланировали уничтожить одну треть наших граждан?

— Наоборот! Пообещал создать на территории своей страны несколько «горячих точек». Чтоб суммарные потери были равны одной большой войне. За эту услугу он попросил кредит. Разумеется, для себя лично. — И чтоб не отвлекаться, Тарас Онуфриевич подытожил основную мысль:

— Ты, Ваня, правильно определил: главную ставку Америка делает на ускоренное истребление населения вероятного противника без применения оружия массового поражения. И то, что ты как микробиолог ищешь это самое оружие именно здесь, на Украине, в городе ВПК, вполне вероятно, что ты его найдешь.

Тут Тарас Онуфриевич сделал продолжительную паузу, задумчиво покачал головой.

— Только вряд ли тебе удастся доказать, что именно это оружие будет применено против нас. Не с таким арсеналом надо выходить на бой. Я имею в виду вашу заводскую лабораторию.

Иван Григорьевич возразил:

— У нас, Тарас Онуфриевич, специалисты не хуже, чем в Исследовательском центре Пентагона.

— Верю. Но вы не работаете, как они: у вас все на виду.

— Почему на виду? — изумился гость. — Кому положено молчать, тот молчит.

— Не оправдывайся. Я старый контрразведчик. Мне-то видней.

— Вы ко мне внедрили своего человека?

— Давно.

— Кто он?

— Кто тебя прикрывает. Ты совершенно не знаешь Прикордонного. Тебе известно, что ЦРУ за тобой охотится?

— Догадываюсь.

— А что ты как разведчик предпринял?

— С кем попало не общаюсь.

— А встреча с сыном? А то, что твой сын привел за собой «хвост»? Как ты это расцениваешь? Я тебе неслучайно подсунул священника. Кстати, твоего давнего друга. Он один раз тебя уже уберёг от верной смерти.

— И как же?

— Это детали контрразведки. Ты занимайся своим делом.

— А что с теми церэушниками, что за мной охотились?

— Пришлось от них избавиться. Хотя это было и нежелательно. Рановато.

— Это не повредит сыну?

— Пожалуй, нет. Обстановка вокруг него стабильная.

— Эдвард скоро возвращается из Штатов. Он мне должен привезти полтора миллиона.

— Если должен, то привезет. И ты с ним встретишься. А относительно провоза валюты обе таможни будут предупреждены.

— Он прилетает в Шереметьево.

— Прекрасно. Там тоже наши хлопцы.

Хозяин в истоптанных унтах прошелся по кабинету, заложив большие пальцы за меховую безрукавку. Иван Григорьевич, не показывая вида, следил за его движениями. Походка деда напоминала походку вождя, каким его показывали в кино. Только вождь держал в руках незажженную трубку, а Тарас Онуфриевич закуривал самую раздешевую в СНГ «Приму».

— У вас же астма! — удивился гость. — Славко передал вам французские ингаляторы и чтоб я вам показал, как ими пользоваться.

— У меня астма, Ваня, и не ночевала, — сказал Тарас Онуфриевич. — Этой поганой болезнью страдает Евдокия Кононовна, преподавательница шифровального дела. Когда-то в Мадриде она попала в митинговую свалку. Полиция на митингующих выпустила какое-то ОВ, раздражающее гортань. Вот Евдикия Кононовна и наглоталась этой гадости. И Центру ничего не оставалось, как отозвать эту опытную шифровальщицу. Ну а я ее к себе заманил. Воздух у нас целебный. Вот она и преподает и лечится. Методист она превосходный. Надеюсь, ты с ней познакомишься. Я к чему? Не все же ты будешь искать эту проклятую агрессивную молекулу. А у меня, хлопче, уже работоспособность хреновата. Да и ты не мне чета — в науках преуспел, дипломированный профессор. А я лишь фанатичный практик. По уровню знаний ты уже давно академик. И школа наша не вечно будет микроскопической.

— Но здесь же только детвора!

— Ваня, тебе ли объяснять, что разведчиков готовят с детства. Как это делалось в Китае при династии Хань. Ты упоминал одного из чингизидов. Так вот. И Чингизхан готовил разведчиков, пользуясь ханьским опытом. Русские цари, как и нынешние президенты, дальнозоркостью похвалиться не могли. Начал было свою школу Феликс Эдмундович, но ему не дали работать по призванию. Что-то успел Юрий Владимирович. Но только «что-то». Кстати, это он дал добро на учреждение нашей школы. Он и счет нам открыл. В данный момент мы как тот дубок, который корни пустил, а верхушку ему сломали. У такого дерева задерживается рост, зато оно потом даст несколько побегов. Наше время, Ваня, впереди. Жаль, что я его не увижу. А ты, даст бог, не только увидишь, но и на него потрудишься. Я счастлив, что большинство моих воспитанников оправдали мои надежды. И ты в их числе. Твой талант я заметил, когда ты, пятиклассник, занимался с моим туповатым Славком. Славку не дал бог таланта ни по какому направлению.

— Но он мэр большого индустриального города, — мягко напомнил Иван Григорьевич. — Его ценят в Киеве.

— «В Киеве», — передразнил Тарас Онуфриевич. — Если б он не жрал водку, точнее, коньяк… А пьет он от слабоволия. Таких мэров на Украине, к счастью, или к сожалению, великое множество. И политолог из него не получился. Даже не защитил кандидатскую. На Москву обиделся. Видите ли, его научный руководитель выкрал у него закрытые данные по ВПК и опубликовал их в Америке.

Это Иван Григорьевич уже слышал от самого Славка.

— А ценное у него, пожалуй, одно, — продолжал Тарас Онуфриевич. — Он, как и мы с тобой, ненавидит оккупантов.

— То есть?

— Всех наших забугорных доброхотов. — И тут же уточнил: — Славко догадывается, что ваша лаборатория работает против американцев, и поэтому он тебе всячески помогает.

— Спасибо ему, — поблагодарил Иван Григорьевич, радуясь, что старый чекист нашел и для своего неталантливого сына доброе слово, и, коль речь коснулась лаборатории, спросил напрямик:

— Посоветуйте, как быть: продолжать ли поиски без нужного оборудования или же подождать?

— Сидеть сложа руки вы уже не сможете — ни ты, ни профессор Гурин, — ответил Тарас Онуфриевич. — Вы же не на необитаемом острове. Не мне вам напоминать, что есть Москва с прекрасными лабораториями. Сам же признаешь: идет война, и Белый дом додумался исподволь кастрировать наших женщин. И если наши ученые не скажут свое веское слово, то как же страна поднимется на бой? Пока сработает инстинкт самосохранения, уже может быть поздно. Вот тебе мой совет.

— Я вас понял, — сказал Иван Григорьевич. — Пока анализы будем отправлять в Москву.

Хозяин не стал далеко провожать гостя, вышел на крыльцо, пожал руку.

— Ну, бывай. И не забывай деда. Он еще мыслит.

— Я это заметил…

В Прикордонный возвращались уже ночью. Небо было высокое, звездное. Сияла полная луна. В кабину врывался бодрящий залах оттаявшего чернозема. В голове Иван Григорьевич прокручивал разговор со старейшим чекистом державы. Несколько раз Тарас Онуфриевич упоминал бога. Что это — дань моде? Или же на старости лет довлеет страх смерти? И спрашивал себя: «А верит ли полковник Ажипа в бога? — И сам себе отвечал: — Конечно, верит, только в своего».

Глава 55

— Вас хочет видеть Женя, — утром, придя на работу, сказала Надежда Петровна и потупила глаза. — Нам перед вами так неловко. Вы его простите.

Иван Григорьевич замечал: с тех пор как Женя попал в больницу, Забудские избегают своего бывшего квартиранта. Особенно страдала Надежда Петровна. Глаза этой женщины, изможденной семейными неурядицами, казалось, были припорошены пеплом. Ее старший сын приносил ей одни огорчения: как напьется, так и лезет с кулаками, то отца избивает, требуя денег, то мать, тоже требуя денег, а Игоря понуждал уносить из дому вещи, которые можно было продать.

Женя знал, когда у отца подработка, когда мать получает пособие. Кончался у Жени запой, как правило, в милиции. Там его обычно держали двое-трое суток, не давая ни пить ни есть. В порыве злобы он называл милиционеров «мусорами», «козлами вонючими». Те раньше отводили на нем душу носками армейских ботинок, в последнее время били дубинками нового образца. Эти дубинки мэрия закупила в Германии. По конструкции они чрезвычайно просты: в литой резине стальная пружина. Если дубинкой пользоваться, как велит инструкция, то при правильном ударе от костей отделяется мышца, и тогда изнурительной боли хватает на целый месяц. К тому же надо принять во внимание, что с некоторых пор в милицию идут те, кому «маханье» дубинками приносит моральное удовлетворение. Этих хлопцев часто отправляют в Киев — разгонять пикетчиков, или же в Севастополь — разгонять митингующих.

Когда Женя в очередной раз вернулся из милиции избитый до неузнаваемости, Надежда Петровна упросила своего бывшего квартиранта взять сына в лабораторию: «Только вы его спасете».

Женя дал слово не брать в рот хмельного и не прикасаться к наркотикам. Но какой пьяница или наркоман держал свое слово?..

Теперь Иван Григорьевич был ученым и по этой части. Он уже знал, что каждый второй житель Прикордонного не баловался ни спиртом ни травкой, зато почти все перешли на лексикон фени, главным образом бытового мата. Казалось, сам воздух был пропитан матерщиной. Не в последнюю очередь мат слышался и в больнице. Медперсонал легко усваивал лексикон больных.

И в стенах Пентагона Иван Григорьевич ушами Джона Смита слышал ругань, но такую, чтоб доставала до печенок, встретил только в Прикордонном. В больнице ругались особенно виртуозно. Дело в том, что сюда чаще всего попадали завсегдатаи забегаловок, а отсюда уже — на кладбище. Поэтому Иван Григорьевич не испытывал большого желания ездить в больницу даже в качестве посетителя. Ему доводилось видеть Женю Забудского не просто выпившим, а налитым, как здесь говорят, до горлышка. Тогда «козел вонючий» у него было самым безобидным выражением.

С Женей Забудским встречаться не хотелось. Но хотел Женя. Иван Григорьевич помнил, что сказал в адрес своего старшего сына Анатолий Зосимович: «Я убью этого подонка. Он мать довел до инфаркта, брата — до психушки, а мне мозги высушил. Он и вам, Иван Григорьевич, такую чубайсину сварганит, что нас, Забудских, до конца своих дней проклинать будете». Одну чубайсину уже сварганил: не стало электронного микроскопа.

«Хочет видеть»… «Ладно, поеду». И поехал. И встретился. На белой подушке — желтое лицо с пунцовой припухлостью. В бинтах шея и кисти рук.

— Мы одни в палате? — спросил он слабым голосом.

— Нет. Ребята, оставьте нас вдвоем, — попросил Иван Григорьевич.

Больные, собрав карты — играли в буру, — стуча костылями, покинули палату.

Иван Григорьевич пододвинул к больному табуретку, сел.

— Как себя чувствуешь?

— Как… — ответил отрешенно. — Почки отбили… Мне приказали, чтоб я выкрал всю документацию, ну, ту, что вы с профессором Гуриным держите в сейфе.

— А почему не выкрал?

— Ключ не подошел.

— Но микроскопную все же открыл? Разве не ключами? Ты у кого их позаимствовал?

— У кого же еще… Отец оставил в куртке. Он мылся в ванной, а я вынес. Они меня ждали в машине. Сделали слепок.

— А кто обесточил сигнализацию?

— Завод обесточили. За полчаса я должен был успеть. Но сейф так и не вскрыл… Не получилось.

— И не могло получиться, — подтвердил Иван Григорьевич. — Сейф открывается простым поворотом ручки. А ручка лежала, где лежит постоянно, — на подоконнике.

— А зачем же тогда ключ?

— Бутафория.

— Тогда я дурак, — сознался Женя. — Ну а я со злости — по микроскопу. Хотя меня попросили вынуть лишь оптику.

— Ты знаешь, сколько стоит микроскоп?

— Не.

— Сто двадцать тысяч. Долларов.

— Да? — В детски-наивном взгляде — удивление.

— А документы им — зачем?

— Не знаю. Но знаю, что оптику обязательно выкрадут.

— И это ты мне хотел сообщить?

— Это.

Иван Григорьевич помолчал, раздумывая. Все было ясно — выкрадут. По крайней мере, попытаются.

— Последний к тебе вопрос, Женя: кто они? Наши, забугорные?

— Вроде наши. Но не прикордонские.

Пора было уходить. Женины однопалатники уже под дверью постукивали костылями.

— Выздоравливай.

— А как насчет работы?

— Выздоравливай… О работе — потом.

Брать Женю в лабораторию не лежала душа. Уже за больничной оградой, направляясь к машине, Иван Григорьевич с сожалением подумал, что все-таки надо было расспросить, какие они, «наши»? Где с ними снюхался?

Глава 56

Где именно снюхался, подсказал Вася. Он назвал точный адрес: женский кабинет центральной поликлиники. Тридцатилетний гинеколог Юлий Аронович Трахтенберг угостил Женю хорошей водкой. По пути в лабораторию Вася почувствовал, что от напарника попахивает спиртом. Спросил:

— Никак тяпнул?

— Чуточку, — скромно ответил Женя. — Договорились насчет халтурки. Завтра будут барыги.

Какая халтурка и какие барыги, Вася уточнять не стал. А вскоре случилось ЧП.

Вася умел молчать. Не лез к начальству с расспросами. Но сейчас, когда Иван Григорьевич побывал у Жени, и хотя Женя не был ему другом, а всего лишь напарником, сочувственно поинтересовался:

— Как он там? Очухался?

— Вроде бы, — неопределенно ответил Иван Григорьевич. — По его словам, ему почки отбили. Так ли? Похоже, что так… В глазах у него уже не страх — ужас. Вот и пригласил меня, как в таких случаях приглашают священника.

— Понятно, — сказал Вася. — Если страх переходит в ужас, это — крышка, безнадега. А безнадежные, ой, как за жизнь цепляются! Видел таких. Человеку с отбитыми почками требуется уже не врач. Перед ужасом смерти порой и безбожники силятся стать верующими. Помните, Иван Григорьевич, был такой член политбюро — Козлов его фамилия. Когда смерть в глаза ему заглянула, велел привести священника, в грехах покаяться. Жена моего брата рассказывала — она тогда в «кремлевке» работала, — этот самый Козлов слезой заливался и крест целовал…

— Член политбюро? — усомнился Иван Григорьевич. Такие слухи до Америки не дошли. А может, умышленно не стали издеваться над чувствами верующего? Там общество свободное — любая информация прежде чем появиться в прессе, согласуется в канцелярии высокого начальства.

Зато Иван Григорьевич вспомнил другого члена, того самого, который выдал советского разведчика американцам. Спасибо кубинским товарищам, предоставили возможность избежать ареста.

Члены политбюро… Не все они, конечно, были мерзавцами. И среди них встречались люди. Но как мерзавцы оказались на самой верхотуре рабоче-крестьянского государства?.. Видимо, тысячу раз прав Тарас Онуфриевич, сказавший: «Не тех мы отстреливали, не тех». Вот и старейший чекист мается угрызениями совести: что-то делал не так, не по мелочам, а по-крупному…

В те самые годы — в годы непростительных промахов — Иван Григорьевич работал за океаном, работал от КГБ. Он не считал свою совесть запятнаной: в логове самого могущественного и самого жестокого врага России он защищал интересы родного государства.

«Не тех отстреливали»… Мудрости Тараса Онуфриевича позавидуешь. Иван Григорьевич ловил себя на мысли, что там, за океаном, он не делал ошибок, а здесь, на своей земле, среди своих людей, у него ошибка за ошибкой. Отчего?

Ответ вроде бы напрашивался логичный: он был запрограммирован на общение с американцами, да не с простыми — с офицерами армии и флота, с бизнесменами, политиками, людьми трезвыми и рассудительными.

А тут — люди рассудительные, пока трезвые, а трезвые — в некотором роде уже редкость. Ладно уж пьяницы типа Жени Забудского, но и Забудский-старший, талантливый конструктор, и тот нередко бывает поддатым. «Жизнь сволочная», — оправдывается. Но сволочная жизнь трясет и профессора Гурина. Но профессор, изобретатель «гурьмовки», в рот не берет хмельного. И шофер Вася Меринец — у него двое детей, жена опять безработная — живет впроголодь, при такой нищете, как Васе не запить? Но не запил же!

В Прикордонном множество людей, которые бывшего разведчика не столько удивляли, сколько огорчали. И если там, за океаном, умирал от перепою американский офицер, да ляд с ним — одним недругом меньше, но здесь?.. Здесь же нет врагов, и каждый, кто делает тебе подлость, делает не по враждебности, а потому что обещана бутылка. Глупые-преглупые соотечественники, им и невдомек, что для колонизатора нет ничего отраднее, чем пьяная покоренная нация. Пьяница-одиночка способен совершить любую подлость, пьяная нация способна лишь погубить себя.

С этого дня — со дня посещения Жени Забудского — Иван Григорьевич стал присматриваться к Васе. Оказывается, с Васей знаком Тарас Онуфриевич, а пустые люди к нему в поле зрения не попадают: у него или друзья или враги — нейтральных нет. Вася Меринец, несомненно, был в числе его друзей.

Мысль — дать Васе деликатное поручение — возникла не сразу. Спустя несколько дней после посещения больницы, а точнее, во время поездки на электромеханический завод. Еще недавно завод назывался «Почтовый ящик № 8». В этом «ящике» изготовлялись приборы для самонаводящихся торпед. Предприятие, как и многие другие, было остановлено, и рабочие, чтоб как-то существовать, делали различную мелочовку, в частности, мышеловки. Нужную в селянском хозяйстве мелочовку обменивали на сало.

На электромеханическом Иван Григорьевич заказал для лаборатории некоторые приборы. Ему заказ выполнили вне всякой очереди, так как он расплачивался долларами. Завод был в двадцати километрах от города на берегу огромного, закрытого для посторонних искусственного водоема: когда-то на нем испытывали торпеды с головками самонаведения.

В дороге начальник и его водитель, как всегда, не молчали. Не молчали они и в этот раз. Иван Григорьевич начал издалека:

— Помнишь, Вася, ты меня возил к Жене.

— Как не помнить? Это же было несколько дней назад! — отозвался Вася, привычно глядя перед собой. — Вы мне еще сказали, что киллеры ему отбили почки.

— Почему киллеры?

— Ну, фирмачи-мокрушники. Кому надо кого-либо убрать, обычно обращаются в эту фирму. Выкладывают «зеленые» согласно прейскуранту и, глядишь, беднягу через день-два несут в гробу под траурную музыку.

Это Ивану Григорьевичу было уже известно. Русский рынок в отличие от западноевропейского особенный: что легче производится — дороже продается. Производство трупов, оказывается, самое рентабельное занятие. Добрая треть новых русских бизнес начинала с того, что заказывала смерть своим конкурентам. Каждый четвертый новый русский уже в могиле. Но заказывают смерть и не только конкурентам, но и своим «шестеркам», если в них уже нет надобности.

— Женя мне сказал больше, чем то, что ему отбили почки.

— Он вам, конечно, признался, что поступил подло и в чем якобы раскаивается. Примерно так. Все они, алкаши, как гниды, одного рисунка. Не верьте им.

— Да я и не очень верю. Но хочется верить, что человека можно исправить.

— Ну да. — Вася ухмыльнулся. — До демократов тюрьма у нас называлась исправительно-трудовая колония. Но всякий, кто выходил оттуда, нес в себе такой заряд злобы… Дай такому полную свободу — и кровь польется рекой, притом кровь невинных. А Женя Забудский из той же конуры. В нем злобы, как у рецидивиста. Злоба, как ее не утаивай, все равно прорвется наружу. Ей нужен подходящий момент. А момент создает сама жизнь.

Слушая Васю, Иван Григорьевич сознавал правоту его мыслей, но верить в худшее сопротивлялась душа. Да и природа располагала надеяться на лучшее: весна заявляла о себе проснувшимися зеленями. Если не нагрянет засуха, то лето после снежной и суровой зимы порадует людей хорошим урожаем озимых.

Но вот на краю зеленого горизонта показалась серая полоска. По мере приближения в ней она вырастала, приобретала четкие очертания.

— Никак туча?

— Ставок, — сказал Вася. — Когда-то его называли мини-океаном. Там было все: и материки и острова, и торпеды автономно ходили меж островов, выискивая железные посудины. А в настоящем океане, как мне объясняли, эти торпеды могли проделывать самостоятельно не одну сотню миль.

В Пентагоне Иван Григорьевич слышал, что у русских есть программа дальнего перехвата кораблей самонаводящимися торпедами. Эта программа в свое время немало наделала переполоху: все надводные корабли и военно-морские базы оказывались незащищенными. Но после встречи двух президентов — советского и американского — головная боль у военного ведомства исчезла: русские законсервировали свою программу.

— И все-таки, — вернулся Иван Григорьевич к прерваваной мысли. — Жене Забудскому я кое в чем поверил.

— В чем же?

— Он признался, что наш сейф обязательно вскроют.

— Зачем?

— Кому-то нужны материалы наших исследовний.

— А почему Женя их не выкрал?

— Не сумел. Сейф открывается не ключом, а съемной ручкой. А ручка, я ему подсказал, лежит на подоконнике.

— И вы считаете, что в сейф обязательно полезут? — пepecпpocил Вася.

— Коль нашей работой интересуются… А кто? Не мешало бы выяснить. И ты, Вася, мог бы мне помочь. Но, предупреждаю, здесь мы можем переступить грань дозволеного.

— Вы предлагаете сейф заминировать?

— Да. Но взломщик должен остаться живым. Чтоб мог дать показания.

Вася широко улыбнулся, впалые гладко выбритые щеки покрыла зыбь морщинок.

— Попытаюсь.

— Пытаться — мало.

— Помогу, — согласился Вася. — Вам — помогу… Но сначала yточню: сейфом вы пользуетесь одни?

— Нет.

— Это уже сложнее. В замысел предстоит посвятить всех, кто пользуется сейфом. А если взломщиком окажется сам пользователь?

Эту сторону дела Иван Григорьевич предусмотрел.

— Мы сделаем так, — сказал он как давно решенное. — На днях в Германию отправляется Лев Георгиевич. Анатолий Зосимович и Надежда Петровна уезжают в дом отдыха. Так что микроскопная, где находится сейф, будет в твоем распоряжении… Ну, как? Сумеешь?

— Иван Григорьевич! — воскликнул Вася. — Я до армии работал электриком. На электромеханическом, куда мы сейчас направляемся. За службу в армии молчу.

— И еще, — продолжал Иван Григорьевич. — Все свои действия согласовывай с Михаилом Списом. Ты с ним знаком.

— Это мой начальник по Союзу офицеров.

— У него получишь все необходимое для минирования.

— У меня все есть, — заверил Вася. — Я человек запасливый. Теперь редко какой солдат, увольняясь, не прихватит с собой хотя бы горсть патронов. У нас один сержант спер «Стрелу» в полном комплекте, а когда попался, стал оправдываться: «Рыбу глушить». Как будто рыбы летают. Все мы, Иван Григорьевич, уже давно несуны, и тут ничего не поделаешь. Вот и я приеду на свой родной завод, что-то выклянчу, а что-то и стяну.

— А если попадешься, как тот сержант?

— Зачем? На этот случай я прихватил пропуск. — Вася достал из-под сиденья бутылку, заткнутую кукурузной кочерыжкой.

— Самогон?

— Первач.

Уже вечером, возвращаясь в город, Вася уточнил:

— Вы только Жене сказали, что ручка на подоконнике?

— Только ему.

Глава 57

Внешне в лаборатории ритм работы не нарушился. По-прежнему здесь получали сертификат качества продукты, предназначенные для тех, кто получал приличную зарплату, притом своевременно, — эти дорожили местом. И покупатели, видя на сертификатах печать фирмы «Гурико», не опасались, зная, что мясо не павшей свиньи, а молоко не разбавлено водой.

Забугорные продукты, особенно заокеанские, лаборатория к анализу не принимала. По местному телевидению выступил профессор Гурин. Он перечислил продукты, включая жвачку, которые вызывали различные заболевания, в частности рак.

Его выступление не осталось незамеченным. Горожане отказались покупать продукты, перечисленные профессором. Челноки ему угрожали расправой. Союз офицеров взял профессора под свою защиту. Это почему-то не понравилось Вите Кувалде. Витя истребовал, чтобы мэр поставил на место майора Списа и его полуподпольную армию, в противном случае — быть разборке.

Славко Тарасович знал, что это не пустая угроза. Кувалдины хлопчики, прошедшие омоновскуго подготовку в Германии в военно-спортивном лагере имени доктора Гесса, были вооружены не хуже офицеров. Если эти две силы пойдут стенка на стенку — будет крови не меньше, чем во времена Хрущева в Новочеркасске. Тогда президент введет в город Национальную гвардию, состоящую из галицийцев. А галицийцы, вернее, их деды и прадеды, здесь уже побывали в восемнадцатом и тоже под желто-голубым стягом. В Приднепровье они успели казнить полторы тысячи рабочих. Потом их вытеснила Украинская Красная армия. С тех пор здесь галицийцев помнят.

И теперь мало кто сомневался, что национальные гвардейцы не расчехлят пулеметы и что их вертолетные эскадрильи не сожгут напалмом Прикордонный. Пример подобного показал сосед — от города Грозного остались одни руины.

Славко Тарасович пригласил в мэрию Михаила Списа, объяснил ему, что национальные гвардейцы в городе гости нежелательные — не хватало на Украине своей Чечни. А что касается конфликта между двумя силами, мэр изложил свой вариант, как он его уладит. Селян, торгующих продуктами собственного изготовления, Витя Кувалда согласился рэкетом не облагать. Но за эту уступку потребовал от мэрии продать ему городской Дом пионеров. Он его перепрофилирует согласно своим потребностям: на первом этаже будет казино, на втором и третьем, где раньше велась кружковая работа, — дом свиданий под названием «Дэбэла молодыця».

В городе уже была одна «публичка»(не библиотека, конечно). Называлась она «Мрия парубка». Этот дом свиданий принадлежал одесситу Рувиму Стегну. Но с тех пор, как тело Рувима выловили в Днепре около Голой Пристани, «Мрия парубка» перешла в собственность Вити Кувалды. «Мрию» он выкупил у Клары-манекенщицы, которая за два года третий раз овдовела.

В старой «публичке» клиенты испытывали массу неудобств. Дело в том, что в дневные часы здесь был детский сад. Пока «Мрию парубка» посещали вьетнамцы, работавшие на металлургическом заводе по контракту, детские кроватки их устраивали. Но как заглох завод, и вьетнамцы, скупив на просторах Украины чуть ли не все алюминиевые ложки и вилки, убыли на родину, «Мрия» было заглохла. Но вскоре сюда приехали прибалты скупать медь, а прибалты тоже мужчины — этих на детские кроватки не положишь. Прибалты разбрелись по частным квартирам, где женщины до сорока лет занимались «малым бизнесом». «Мрия парубка» опустела. Вот и потребовался Вите Кувалде Дом пионеров.

Все эти мелочи городской жизни не имели прямого отношения к лаборатории, если не считать, что гуриковские лаборанты препятствовали челнокам наполнять Кувалдин рынок америнанскими и немецкими продуктами, привозимыми из Польши.

Разборку избежать удалось. Ситуация осталась подконтрольна. Славко Тарасович как администратор дело свое знал крепко — недаром за плечами было два высших партийных образования. Он держал город на плаву, как опытный капитан держит свое судно во время шторма: от штурвала не отходил ни на секунду.

Город не могли уничтожить только внешние силы. Это не Вавилон и не Карфаген, разрушенные и забытые. Город ВПК если исчезает в одном месте, он же возникает в другом. Пока будет человечество, будут и войны, а значит, и города ВПК.

Иван Григорьевич не переставал изумляться живучести своего города. Отчасти это объяснялось тем, что горожане как бы вернулись из цивилизации, минуя варварство, прямо в дикость. Потребовалось всего лишь пять лет перестройки, чтоб озвереть и оскотинеть настолько, что бывший инструктор горкома партии, а ныне мэр, спокойно, по-деловому анализировал ситуацию и в отличие от своего друга, пожившего за океаном, ничему не удивлялся, Он был прирожденным диалектиком. Человечество — тот же океан, только одушевленный. Была штормовая революционная волна. Что ей удалось, она смыла. Часть человечества приступила к постройке нового жилища, которое назвали социализмом. Волна отхлынула аж до дикого капитализма. Потом волна будет делать новый, более мощный заход. Не все получается с первого раза, тем более, такая загадочная штука, как социализм. Тут нужны для массы особые руководители: гибкие, как хлыстик, и тяжелые, как молот. Этим критериям вполне соответствовал Славко Тарасович Ажипа.

Иван Григорьевич оказался невольным свидетелем его разговора с Витей Кувалдой. Тот не просил продать ему Дом пионеров, а требовал, намекая, что пора уже подчиняться не начальству, а деньгам. Как подчиняются правители Запада.

— Славко, я не пойму, кто кем командует? — недоуменно спросил Иван Григорьевич, когда они остались одни.

— В каком смысле?

— Ну, ты командуешь уголовником или уголовник тобой? Дом пионеров запросто продаешь какому-то рэкетиру.

Славко Тарасович засмеялся, как может смеяться уверенный в себе человек. Он смеялся по-особому, звуков почти не издавал — только было видно, как на его мясистом лице с двумя подбородками студенисто дрожали щеки.

«А батя выглядит моложе», — невольно сравнил его с Тарасом Онуфриевичем. У того еще, несмотря на его бурную опричную жизнь, оставалась огромная духовная энергия.

— Я, Ваня, даже в гнуснейшей гнусности нахожу консенсус, — насмеявшись, ответил Славко Тарасович. — Знаешь, что такое консенсус по-русски? Не знаешь. Тогда спроси у бывшего Генерального. Хотя, говорят, он и сам толком не знает. Один хмырь его спросил, а он матюкнулся и что-то изобразил пальцами… Уголовники, Ваня, тоже люди. Я чувствую, ты к Вите с предубеждением, дескать, что он может с неполным средним? А может он, Ваня, многое. Он уже две недели как доктор юридических наук. Вместе с министром юстиции побывал в сауне, где их обслуживали молоденькие девочки. Такой чести не каждый удостаивается. Чтоб с министром и с девочками одновременно. Мы все еще не осознаем прелестей нашей демократии. Конечно, плебеям этого и не осознать. А вот мы с тобой могли бы…

— Когда ж он успел? — От неожиданности Иван Григорьевич раскрыл было рот, чего раньше с ним никогда не случалось: никак тупеть начал?

— С министром и с девочками?

— Стать доктором наук!

— А он диплом купил.

— А может, он уже и профессор?

— По инструкции сразу не полагается. Он хотел было вслед за дипломом доктора наук купить красный аттестат профессора, но ему ученые мужи, юристы-академики, популярно, как бараноглазому школьнику, объяснили: профессорское звание только через год. Согласно инструкции ВАКа, которую подписал сам пан президент.

— Но у Вити же доллары! А они у нас могут все.

— Могут, — согласился Славко Тарасович. — За приличную сумму даже президентской инструкцией можно подтереться. Витя уважает президента.

— А если вдруг что? — Иван Григорьевич тоже засмеялся, как смеются, улавливая на последней фразе смысл добротного анекдота.

— Такие люди, как Витя, — серьезно заметил Славко Тарасович, — со всего делают деньги. Даже со смены власти. Хотя нынешнюю власть менять откажутся. — Он давал понять, что предприниматель-уголовник для России, а в равной степени и для Украины, такой же непременный атрибут, как вошь для бомжа. Нет бомжей без кровососущих, а России — без ворья.

Проживая в родном городе уже не день и не два и даже не месяц, Иван Григорьевич научился слушать и слышать людей. И мэр, друг юности, все рельефней представал перед ним в его истинном облике. За пьяненьким дешевым трепом он угадывал хитрого и далеко не глупого чиновника, такие прекрасно уживались в Советском Союзе и не менее прекрасно себя чувствуют в СНГ и, естественно, будут чувствовать, когда эсэнгэшный конгломерат кристаллизируется в новое союзное образование. Чиновник бессмертен, как бессмертно государство. Само оно, вопреки заверениям классиков, не отомрет, его похоронят царственные индивидумы, у которых помутится разум от неутолимой жажды власти, первый тому признак — не заслужить власть, а удержаться у власти, даже если это будет стоить горы трупов. А чтоб удержаться у власти, надо уметь обещать: потерпите, мол, и будете жить не хуже европейцев, а пока оставьте меня царствовать…

Слушая пространные рассуждения Славка Тарасовича о смысле власти, Иван Григорьевич выуживал для себя парадоксальную логику: та власть надежней, которую подпирает криминальный элемент.

— Ты, Ваня, Витей Кувалдой не брезгуй, — наставительно говорил царствующий мэр. — Он тебя всегда из дерьма вытащит, особенно в переломный момент истории. Быстрей компаньон может лишить кислорода, но не уголовник. Вот у тебя есть совладелец фирмы профессор Гурин. Кто он?

— Ученый.

— А что у него в голове?

— Наука.

— Ошибаешься, брат. Он мечтает стать единоличным владельцем фирмы, по существу, твоей фирмы. В наших рыночных условиях, Ваня, хотим мы того или нет, действует известный закон социализма — закон постоянно растущих потребностей. А какие они у предпринимателя: завладеть как можно большим куском частной собственности. И легче ее отнять у ближнего. Это в волчьей стае: растерзали оленя — и все волки блаженствуют, проголодались — опять кого-нибудь растерзают. А в стае человечьей всегда верх берет жадность: сожрал начальника — принимайся за следующего. Изучи биографию любого высокого должностного лица — и ты обнаружишь действие этого закона. А действует он, потому что объективный, не зависит, как нас учили, от воли людей. И профессор Гурин при благоприятных для него условиях тоже попытается тебя съесть. Запомни, в каждом человеке есть волчье начало. Стоит человеку проголодаться, и у него уже вырастают клыки. А коль у ближнего вырастают клыки — берегись, ты уже не в коллективе, а в джунглях, где каждый кого-нибудь ест.

У Славка Тарасовича пересохло в горле, и он отпил из фужера янтарной жидкости.

— Сейчас, Ваня, — продолжал он, — большинство граждан голодает. И кого они будут пожирать? Правильно, граждан, обрастающих жиром… И профессор Гурин голодает.

— Он не хищник. Он ученый.

— Ученые, Ваня, тоже бывают разные. Одни травоядны. Этих едят…

— Ты хочешь сказать: а вот доктор юридических наук…

— Да, Ваня… Если ты с Витей Кувалдой будешь крепко дружить, он тебе крепко пригодится. Как дрессированный дог. Вдруг кто-то на тебя, а он его — цап…

— А если он сам захочет стать мэром? Более того, президентом.

— Это, Ваня, невозможно. Он может, он уже стал богатым. Но мэром или президентом…

— И все-таки?

— Тогда, Ваня, будет такая разборка!.. Уже не на городском, а на государственном уровне: тут автоматами Калашникова критика не ограничится. Пока у власти неуголовник, народ безмолвствует. Как сейчас. А это уже показатель стабильности…

Славко Тарасович ввел своего школьного друга в словесные дебри, так что дискутировать не было смысла. Да и зачем?

Отправляясь в мэрию, Иван Григорьевич рассчитывал провернуть сразу два дела: заполучить для Забудских путевки в дом отдыха (у мэра есть фонд помощи ученым) и взять разрешение для профессора Гурина на вывоз валюты.

— Славко, здесь перед тобой мои бумаги. Подпиши их, пожалуйста.

Славко Тарасович раскрыл кожаную папку с золотым тиснением «На доклад мэру», нашел бумаги, не читая подписал.

— Ты хоть посмотри.

— Вижу, — сказал он. — Ты просишь две путевки. Даю. Пусть Забудские отдыхают. А вот что касается валюты, как бы твой Гурин не положил ее себе в карман.

— Он закупит оборудование.

— Возможно. Но с этим профессором, Ваня, будь осторожен. Есть сведения, что он втихаря продал арабам технологию новой взрывчатки.

— Не может быть!

— Источник, Ваня, заслуживает доверия.

Иван Григорьевич помнил, кто у Славка Тарасовича отец, и волей-неволей закрадывалось сомнение: а если продал? Неужели Лев Георгиевич такую подробность утаил от своих товарищей? Они же договорились: побочные заработки идут в общую копилку, как пошутил Забудский, в общак.

Видя, что дело сделано, бумаги подписаны, Иван Григорьевич встал из удобного кожаного кресла.

— Мне пора.

Отпускать друга Славку Тарасовичу не хотелось.

— Я догадываюсь, Ваня, пока нет оборудования, ты всех своих сотрудников разгоняешь. А сам куда, без пяти минут молодой отец?

— В Москву. Тоже за оборудованием.

— Ладно, ладно, не темни. — Славко Тарасович погрозил толстым пальцем. — Коль ты встретился с моим батей, значит, он тебя озадачил.

— Вроде нет.

— И такое бывает. Хотя на батю это непохоже.

В намеке на «молодого отца» Иван Григорьевич уловил нотку ревности: «Все-таки любит Настю». Распрощались дружески.

Вскоре в дом отдыха уехали Забудские: Женя, к изумлению врачей, стал поправляться. Отправился в Германию профессор Гурин. Настала очередь Ивана Григорьевича.

Глава 58

В международном поезде, который шел в Москву, Иван Григорьевич узнал сводку погоды: «В столице России плюс 13. — Сравнил: — А у нас, на юге, плюс 2. На Украине, значит, холодней. Холодней во всех отношениях».

Сосед по купе, высокий старик с орденскими планками на сером пиджаке, высказывал эту же мысль, но в другом ключе.

— Раньше, — говорил он, — если в Москве погода меняется, через сутки меняется и на Украине. Теперь — только через трое. А почему?

«Сейчас сошлется на таможню», — подумал Иван Григорьевич. Эту байку знали уже многие. Старику отвечал средних лет широколицый улыбчивый украинец с лицом бурята:

— Раньше не было таможни. Циклон сначала натыкался на российскую, затем на украинскую. Но циклону что — он может и повременить. Спешить некуда. А вот я из Крыма вез помидоры. На украинской таможне не дал на лапу. Неделю меня продержали. А потом на российской еще неделю промурыжили. Словом, намекнули, что на лапу надо давать сразу. Привез в Москву сплошную гниль…

Начали с погоды, перешли на экономику.

— Вот арбузы, — продолжал широколицый украинец. — Им не помеха ни погода, ни таможня. Хотя таможня и могла бы каждую вторую тонну в отвал. Арбузы-то напичканы нитратами, А я достаю справку: экологически чистые.

— А как же ваше здоровье? — восклицает ветеран. — Вы же сами арбузы…

— То, что идет на продажу, дед, — перебил его широколицый, — лично я себе в рот не кладу. Потребляю то, что с моего участка. Спросите наших высоких руководителей, они что — молоко на рынке покупают? За арбузы я уже молчу. Руководители знают, что рынок — это кто кого. И все мы идем туда. Вот вы, папаша, — вдруг обратился он к молчавшему до сих пор Ивану Григорьевичу, — что делаете?

— Иду к рынку, — ответил ему в тон.

— Во! — торжествующе произнес широколицый. — Вы истинно правоверный. Для нашей державы главное — идти в нужном направлении. Даже у бывшего последнего Генсека, как поют в народе: к туалету не дошел, а процесс уже пошел.

«Забавный хлопец, — подумал Иван Григорьевич. — Если он действительно водитель большегрузной машины, мог бы пригодиться».

— Вы из Прикордонного? — спросил Иван Григорьевич, дав крепышу выговориться.

— Оттуда.

— Вы шофер?

— Работодатель, — сказал тот. — У меня своя автоколонна.

— И в Москву посылаете свой транспорт?

— И в Москву. С кем имею честь?

— Коваль. Иван Григорьевич. Соучредитель фирмы «Гурико».

Как солнечный луч пробивается сквозь тучу, и тот вдруг освещает гречишное поле, на котором два голубых озерца, таким предстало перед Иваном Григорьевичем пышущее здоровьем лицо разговорчивого спутника.

— Так… это…вы? — сбивчиво, но внятно переспросил прикордонский работодатель. — Ваши, Иван Григорьевич, сертификаты — самые железные. Если «Гурико» дает добро, значит, товар без подвоха. Ваш друг, Витя Кувалда, о вас рассказывает целые легенды. А я — Марина. Может, слышали?

— У вас женское имя?

— Это моя фамилия. Есть, например, фамилия «Ганночка». Ее носит известный московский экономист. Мой земляк. Нас, украинцев, в Москве, знаете сколько? Да, считай, каждый пятый. По крайней мере, больше, чем в Киеве. Я уже не говорю за Одессу. А звать меня — Валентин Макарович. Только не перепутайте с Леонидом Макаровичем. Обижусь.

Иван Григорьевич стал припоминать, где слышал эту необычную фамилию. Вспомнил. Некая Марина, то есть некий, взялся провезти на Кавказ фуру, груженную патронами. И провез. Вернулся с чемоданом долларов. В тот месяц рабочим патронного зарплату выдавали долларами. Тогда чуть ли не все директора бывших «почтовых ящиков» стали просить Марину провезти их продукцию контрабандой — рабочие уже полтора года не видели денег. Но на Кавказе, как и в любой другой горячей точке, самый ходовой товар — боеприпасы. Марина попытался второй раз провезти патроны, но Союз офицеров эту затею пресек. Украинские пули на том же Кавказе дырявили головы российских солдат: в русских семьях получали «похоронки», а в семьях Прикордонного — доллары.

— Печально, что нас приучают видеть только свое корыто, — говорил по этому поводу Михаил Спис. — И этим ловкачи пользуются.

Сейчас один из таких ловкачей сидел перед Иваном Григорьевичем. С ними тоже воевал Союз офицеров. «Смогут ли такие ребята, как Миша, вытащить страну из трясины? Много ли их осталось?» — спрашивал себя Иван Григорьевич и как наяву видел мальчишек и девчонок, которых взял под свою опеку Тарас Онуфриевич. Но когда они возмужают? И про себя повторял: «Нет, нам, не приученным к своему корыту, нельзя еще сходить с дистанции, оставлять Мишу один на один с тем же Витей Кувалдой».

Иван Григорьевич уже твердо для себя уяснил, что Витя Кувалда и есть тот самый новый украинец — в России он же новый русский — и прописка у него не только прикордонская, но и московская.

Беседуя с Мариной, Иван Григорьевич кое в чем ему подыгрывал, подхваливал, говорил намеками, дипломатично. Язык дипломатии нигде так не полезен, как в общении с людьми недалекими, но весьма энергичными, готовыми тебе оказывать услуги уже за одно то, что ты ему поддакиваешь.

Клюнул, видимо, на лесть и Марина. Он охотно взялся помочь доставлять в Москву скоропортящийся материал.

— Для науки я всегда пожалуйста, — говорил он, как божился.

Они обменялись телефонами.

— Вы где в Москве останавливаетесь?

— У товарища, — ответил Иван Григорьевич, имея в виду подполковника Зинченко.

— Если что — прошу ко мне, — предложил Марина. — Я себе облюбовал «Украину». Прекрасный отель. Стены — толстые, звукоизоляция — полнейшая. Ну а что касается «жучков», а где их нет?

— А лучше — приезжайте ко мне, — сказал старик. — После смерти жены я живу одни. У меня под окнами Краснопресненский парк. Запишите мой телефон…

Глава 59

Прежде чем посетить институт молекулярной биологии, Иван Григорьевич прямо с вокзала отправился на Усачевку, к своему бывшему связнику Капитону Егоровичу Зинченко.

У метро «Спортивная» позвонил из автомата — трубку никто не взял. Может, телефон отключили? За неуплату. Такое сейчас бывает часто. Пошел на квартиру. Дома никого не оказалось. Иван Григорьевич сильно не огорчился. У него был адрес еще одного коллеги — полковника Бахмутенко, известного в ученом мире под фамилией Подолец. К нему он и направился.

В бытность их совместной работы в Америке Алексей Ярославович Бахмутенко был гражданином Канады, в военном колледже преподавал персидский язык. По заданию канадской разведки профессор Подолец не однажды выезжал в Тегеран, где у него были надежные друзья. Они его считали канадским разведчиком и оказывали ему услуги, в большинстве случаев за деньги.

Алексей Ярославович регулярно посещал Пентагон. Он был крупным специалистом в области применения биологического оружия восточными правителями. Этот ученый доказал, что самое древнее оружие массового поражения — биологическое — существует с тех пор, как возникло государство. Царствующие монархи всегда стремились иметь оружие, которое в кратчайшие сроки могло бы сокрушить соседа.

Майор Подолец обладал феноменальной памятью, и его охотно приглашали в Исследовательский центр в качестве лектора и консультанта. Здесь, на виду у сослуживцев, встречались и обсуждали научные проблемы канадский биолог Стефан Подолец и профессор из Пентагона полковник Джон Смит. Ни одна живая душа в Пентагоне не заподозрила, что это давние друзья, воспитанники Московской Высшей школы КГБ. В стенах Пентагона они обменивались информацией, которая по отлаженным каналам попадала в Москву. Благодаря этим разведчикам Москва знала, какое оружие против человечества по заданию своих правительств готовят ученые Соединенных Штатов и Канады. Коллеги работали до тех пор, пока на командные высоты в советскую компартию не пришли агенты влияния — люди ЦРУ.

Судьбу полковника Джона Смита разделил и майор Подолец. Но если разведчика Коваля спас его незнакомый коллега, то разведчика Бахмутенко спасли его земляки — канадские украинцы. Они его на частном самолете тайно переправили в Арктику, а оттуда на Шпицберген, в шахтерский поселок Пирамида — там он уже был среди своих.

Канадское правительство потребовало выдать им майора Подольца как гражданина Канады, но в Пирамиде своего человека было где спрятать. Под видом матроса-такелажника полковник Бахмутенко плыл на углевозе «Рыбинск» к берегам Мурмана. За провал операции по перехвату русского разведчика шеф ЦРУ сделал внушение своему агенту — члену политбюро, лишил его гонорара.

Так майор Подолец снова стал полковником Бахмутенко, а члену политбюро, агенту влияния, было доложено, что советский разведчик, известный под фамилией Подолец, погиб в авиакатастрофе.

Воскресший из мертвых полковник жил в Москве, на Таганке, в старом, еще довоенной постройки доме, окна которого выходили в тенистый дворик еврейского театра.

На звонок вышел плечистый блондин с голубыми глазами. В смуглых чертах его лица угадывалась бахмутенковская порода.

— Вам кого?

— Я к вашему отцу, Алексею Ярославовичу.

— Его сейчас нет дома. А кто его спрашивает?

— Его товарищ Иван Григорьевич Коваль.

— Куда вам позвонить?

— Никуда. Я только что с поезда.

— До вечера отец будет на работе.

Не удалось узнать главного: как друг себя чувствует? Уже тогда, в Америке, врачи обнаружили у него рак легких. Но коль друг не в госпитале, значит, еще держится.

Иван Григорьевич вышел на улицу, многолюдную и шумную. Поражало множество магазинов и магазинчиков. Россия, как никогда раньше, горячечно торговала мелочовкой. Но если сравнивать Москву с Прикордонным, то некогда секретный город сегодня по торговой части отличался разительно. В Прикордонном открыто торговали патронами, притом всевозможных калибров. Там в любой подворотне можно купить мину дистанционного управления. Эти мины пользуются большим спросом у киевских челноков. Те не столько применяют сами, сколько перепродают в Одессу, а одесситы отправляют родственникам в Израиль. В Израиле этот ходовой товар выгодно сбывается палестинцам.

Москва, судя по ассортименту товаров, до открытой торговли оружием пока еще не созрела. И еще, что разительно бросилось в глаза, это — городской транспорт. В Москве транспорт работал почти как в Америке. В Прикордонном, например, уже давно забыли, когда ходили троллейбусы: провода сняли, потому что медные, и продали эстонским челнокам, вагоны приспособили под ларьки.

Иван Григорьевич был при деньгах, поэтому не рискнул останавливаться в гостинице (он уже мыслил категориями Прикордонного): чаще всего воровали в гостиницах. Он купил жетон, чтоб позвонить ветерану, с которым ехал в поезде, как вдруг его внимание привлек скандальный разговор у одного из уличных лотков, где были выложены ящики с бананами. Женский голос гудел на угрожающей ноте:

— А вам-то не все равно? Пока еще никто не сдох.

Слова адресовались пожилому мужчине в синей хлопчатобумажной куртке. Лицо мужчины показалось знакомым. Смущали усы. Никак Бахмутенто? Но Бахмутенко никогда усов не носил. И все же это был он, полковник Бахмутенко. Только почему он скандалил с торговкой? Золотое правило разведчика гласит: нигде, никогда, ни в какие скандалы не встревать. Алексей Ярославович отличался изящными манерами, особенно в общении с женщинами. «Ему бы в театре играть положительные роли», — отзывались о нем товарищи.

Молодая круглолицая торговка сыпала матерными словами с пафосом, как декламировала стихи. Бахмутенко обзывал торговку «дрянью» и требовал, чтобы она со своими бананами убиралась прочь.

— Ты думаешь, как шляпу нацепил, так уже и власть? — не унималась торговка. — Я своей… не пожалею, но тебя проучу.

— Проучишь… А детям-то неведомо, с чем по соседству лежал твой товар.

— Не твоя забота — не твои дети.

Торговка слова бросала с вызовом, не сомневалась, что проучит.

— Ярославич?

— Григорович!

Друзья обнялись. Торговка расплылась в улыбке.

— Забери его, папаша. А то он от волнения скоро копыта отбросит. — И уже к покупателям во всю глотку: — Бананы бразильские! Свежая партия!

Отойдя от торговки, Иван Григорьевич укоризненно покачал головой:

— Не узнаю тебя, Ярославич.

— Узнаешь… Черт меня дернул устроиться в префектуру санитарным врачом.

— Врачом? Ты же профессор, специалист по Востоку. В Москве столько гуманитарных академий!

— Не берут, Григорович, как узнают, что я работал в советской разведке, открещиваются, как от нечистой силы. При этом кивают на Сороса, дескать, он не разрешает. Но, видимо, врут. Это бывший член политбюро, который нас предал, дал указание: таких, как мы с тобой, к идеологии не подпускать. А что касается Сороса, он просто по дешевке скупает мозги. Платит, как за говяжьи. Хотя на талантливые мозги мог бы и раскошелиться. Он с шестью главными банкирами России финансирует образование…Я-то что. А вот мой наставник, известный тебе академик, устроился к одному коммерсанту переводчиком. Зарабатывает, как президент Российской академии наук.

— И ты мог бы переводчиком…

— Мог бы… Да опасаются. Разведчик, он разведчик до могилы. Вот и объясняюсь на своем родимом с перекупщицами. Они, стервы, взяли моду хранить свой скоропортящийся товар в морге, рядом с трупами. А эту гадину, ну, с которой только что у меня была перебранка, застаю уже второй раз: держит бананы не рядом с трупами, а вместе с трупами.

— Так штрафуй дирекцию.

— Что ты, Григорович! Нельзя…

— Тогда штрафуй торговку.

— Однажды попытался, но префект меня предупредил, что я покушаюсь на малый бизнес. Вот и хожу, стыжу. Предупреждаю покупателей.

— И все же бананы берут?

— Берут! Каждый надеется, что трупный яд достанется не его ребенку.

По мере отдаления от торговых рядов Бахмутенко остывал. Принялся, в свою очередь, расспрашивать Ивана Григорьевича. Тот ему поведал собственную одиссею. Коллега грустно позавидовал:

— Тебе. Григорович, повезло. У тебя хоть есть стоящее дело. А я, брат, тихонечко подыхаю. Рак съедает. Вот вернулся после нашего побега, и у меня такое впечатление, что я побывал в другой Галактике. Своим рассудком все еще живу в семидесятых… Тебе такое не мерещится?

— Бывает.

Бахмутенко продолжал:

— Как будто вернулся на пепелище. Людей, которые меня посылали, давно уже нет. Лежат на скромных кладбищах. А ведь когда-то жестоко блюли безопасность государства. Безопасность рухнула, и я, маленькая букашка, занятая великим делом, потерял семью. Так что не уберег ни государство, ни семью.

— Но у тебя есть сын.

— Да… И неважная квартира, вернее, квартирка. Раньше она принадлежала нынешнему мужу моей бывшей жены. Мы с ним как бы разменялись: я ему свою трехкомнатную и жену вместе с мебелью, а он мне — свою однокомнатную, но без жены и мебели.

— Кто он?

— Был когда-то олимпийским чемпионом. Стрелок. Теперь в какой-то фирме. Возглавляет охрану.

— Знатные у тебя родственнички.

— Еще бы! В наше время верный глаз и твердая рука ценятся выше самых извилистых мозгов.

В словах друга звучала глубокая обида. И чтоб как-то отвлечь его от грустных размышлений, Иван Григорьевич стал его расспрашивать о сыне.

— Сын, никак, холостой?

— Женат. Но околачивается у меня, — пояснил друг. — Его жена, практичная бабенка, направила его ко мне с наказом: пока отец не отдал концы, живи при нем, иначе упустим квартиру. Вот он у меня и квартирует. И уже вслух ропщет: сколько же может тяжелобольной коптить московское небо?

За разговором подошли к квартире. Дверь открыл сын, недобро взглянул на гостя. Видя, что гость собирается ночевать, засуетился, складывая в сумку какие-то вещи.

— Тебя сегодня ждать?

— Нет, — сухо ответил сын. — Если моя заглянет, скажи, уехал за город.

Оставшись вдвоем, друзья предались воспоминаниям. Сошлись на том, что там, в Америке, жилось лучше. А ведь там на каждом шагу подкарауливала опасность. Но там твердо верилось в незыблемость своей державы. Здесь, на родине, от этой великой веры остались одни руины…

— Обидно не за себя, обидно за свою страну, — с тоской в голосе говорил Бахмутенко. — Предали нас люди, которых даже рядовые трудяги уже тогда не считали деятелями, заслуживающими уважения. В своих кремлевских кабинетах они умели только пить водку да материться. Кстати, одному из них мы подготовили открытое письмо. И твоя, Григорович, подпись была бы желательной. О его работе на ЦРУ ты знаешь не меньше меня.

— Я смогу с этим письмо ознакомиться?

— Конечно.

Глава 60

Пока Алексей Ярославович жарил картошку, перемывал посуду, Иван Григорьевич, удобно устроившись в ветхом скрипучем кресле, углубился в чтение. За окном привычно гудела автомашинами вечерняя Москва.

Письмо начиналось с принятого на Западе обращения, только с частицей «не».

Неуважаемый сэр!

Нам нет нужды называть свои имена. Почти всех нас вы знаете лично, с остальными, Бог даст, познакомитесь в зале суда. Вы никогда нас не любили, и это неудивительно: вы не без оснований опасаетесь, что когда-нибудь мы раскроем вашу двойную жизнь, докопаемся до обстоятельств вашего предательства, как это случилось с Пеньковским, Огородником, Толмачевым, Поляковым, Шевченко и другими изменниками Родины, и вам придется отвечать за содеянное.

Мы помним, как вы тихо радовались, когда Шевченко удалось избежать возмездия, сбежав в США. Что ж, в этом случае, как и в вашем, к нашему мнению не прислушались, сработала порочная практика вседозволенности и всепрощения по отношению к партийной и государственной элите, которая насаждалась прежде, насаждается и сейчас. Вот только мы не меняемся, и память наша не слабеет!

Нас объединил профессиональный интерес, с которым мы в течение последних девяти лет наблюдаем за вашей преступной деятельностью.

К сожалению, подчиняясь законам профессии, большую часть этого срока мы вели наблюдение за вами порознь, из-за жесткой конспирации не зная всего объема поступавшей на вас информации. Только этим, да еще тем, что при прежнем режиме вы, занимая высокое положение в партийной иерархии, относились к числу «неприкасаемых», и объясняется то обстоятельство, что мы не имели возможности и права обратиться к вам лично или через газету.

Теперь, выйдя в отставку, мы обменялись информацией, и ничто не может помешать нам привлечь вас к общественному, а возможно, и уголовному суду и представить необходимые доказательства.

Итак, впервые в поле нашего зрения вы попали в 1987 году. Поводом послужила добытая нами стенограмма состоявшейся еще в мае 1978 года, т. е. вскоре после побега Шевченко, когда вы сами были послом в Канаде, беседы с одним из членов канадского правительства. Как следовало из этой стенограммы, вы полностью одобрили поступок Шевченко, а заодно, выражаясь юридическим языком, допустили несанкционированное разглашение сведений, составляющих государственную тайну, а конкретно — сообщили некоторые подробности завершившейся в марте 1978 года операции по внедрению в агентурную сеть канадских спецслужб сотрудника КГБ, в результате чего в Канаде разразился громкий политический скандал. Эта операция имела кодовое название «Турнир».

На ваше счастье, к моменту получения этих сведений вы были уже членом политбюро, и нам было категорически запрещено не то что сообщать, но даже получать подобную информацию. К тому же нельзя было исключать, что спецслужбы США (а стенограмма была получена от американского источника) специально подсунули ее нам, чтобы скомпрометировать одного из «архитекторов» перестройки.

Прошло полгода, и надежный источник в ЦРУ (теперь его имя известно всему миру) сообщил, что в этом ведомстве вас давно уже, еще со времен вашей стажировки в Колумбийском университете, считают «своим человеком» и возлагают на вас «большие надежды».

Эта информация стыковалась с более отрывочной, но не менее достоверной информацией, полученной от другого сотрудника ЦРУ, незадолго до этого покинувшего США по политическим мотивам. Игнорировать две такие информации, поступившие от независимых источников, даже если речь шла о представителе партийной элиты, было невозможно, и они были доложены председателю КГБ.

Но и на этот раз вам повезло. Судя по тому, что на допросе в Генпрокуратуре весной 1993 года В.М. Чебриков заявил, что ему ничего не известно о подобных сигналах, он, видимо, зная ваши тесные взаимоотношения с М.С. Горбачевым, воздержался от доклада Генсеку.

В последующие годы все тот же источник в ЦРУ, а также другие агенты, близкие к правительственным кругам США, убеждали нас в том, что вы являетесь «агентом влияния», мы регулярно сообщали эту информацию председателю КГБ В.А. Крючкову, но никакой видимой реакции не последовало: вы, как и прежде, продолжали проводить свою линию.

У нас было не принято спрашивать у руководителя ведомства, как реализуется та или иная информация, тем более, когда речь идет об одном из руководителей партии и государства. Мы не могли знать, что В.А. Крючков докладывал эту информацию М.С. Горбачеву и что за этим последовало. Обо всем этом мы узнали только в феврале 1993 года из статьи В.А. Крючкова «После беды». Но в то время нам показалось, что все наши усилия бесполезны, что в политбюро, видимо, все заодно (приносим В.А. Крючкову свои извинения за оказавшиеся совершенно необоснованными подозрения), и, не желая ломиться в открытую дверь и подставлять себя под удар, мы перестали заниматься вашим делом и сосредоточили усилия на выявлении других американских агентов.

Так вы в очередной раз ушли от разоблачения, хотя всеми своими действиями подтверждали достоверность полученных из США сведений.

К слову, ваша столь явная двурушническая деятельность, отсутствие каких-либо опасений «засветиться», ваша наглая уверенность в абсолютной безнаказанности смущали и озадачивали нас. Но после консультаций с нашими коллегами, занимавшимися внутренней проблематикой, мы нашли объяснение вашему поведению. Вы испугались, но не разоблачений в работе на американцев, а ответственности перед зарождавшейся в стране демократией! Содействуя разложению КПСС и развалу СССР, вы, естественно, не могли знать, как будут развиваться события в такой непредсказуемой стране, как наша, куда заведет ее перестройка, что к власти придут ваши прежние «соратники» по ЦК КПСС, такие же перерожденцы и оборотни. А что если в итоге победят те, кого вы, будучи на партийной работе, преследовали за «идеологические диверсии», и напомнят вам, что вы были одним из тех, кто осуществлял пропагандистское обеспечение вторжения в Чехословакию, или «сценаристом» судебного процесса над Синявским и Даниэлем? Как после таких «эпизодов» перекраситься в демократа?

Что, если призовут вас к ответу? Не сможете же вы сказать им, что у вас большие заслуги перед ЦРУ, что по указке американцев вы осуществляли подрыв системы изнутри, и не где-нибудь, а в недрах политбюро!

Вот и решили (естественно, по совету ваших американских хозяев!) загодя реабилитировать себя в глазах диссидентов и прочих убежденных противников режима, стать одним из «отцов русской демократии», чтобы и при новом режиме быть на высоких должностях.

После публикации статьи В.А. Крючкова «После беды» некоторых из нас допрашивали в Генпрокуратуре России. Чтобы не подводить нашего бывшего шефа, мы подтвердили, что в КГБ действительно поступала информация о ваших связях с американскими спецслужбами, но не стали вдаваться в детали. Во-первых, политическая ситуация в стране явно не располагала к подобной откровенности, да и поезд, как говорится, уже ушел. К тому же у нас не было никаких сомнений, что под руководством Степанкова, многократно нарушавшего закон во время расследования «дела ГКЧП», Генпрокуратура будет делать только то, что ей прикажут ваши друзья и единомышленники в российском руководстве. Во-вторых, мы (и как оказалось, не зря!) опасались за судьбу тех агентов, которые сообщили нам информацию, и обязаны были позаботиться об их безопасности.

Но теперь ситуация существенно изменилась. Некоторых наших агентов сдали, кое-кто умер, кое-кого удалось надежно спрятать до лучших времен, и потому наша откровенность не может им повредить.

Что касается разоблачительной информации, можете не обольщаться: ваши коллеги по стажировке в США не сумели ее уничтожить. Давно известно: не горят не только рукописи, компроматы тоже не горят! Можете поверить нам на слово: в КГБ никогда и ничто не пропадало бесследно! Найти иногда бывало трудновато, особенно если не очень заинтересован в поисках, если не знаешь, где искать. А мы знаем! И заблаговременно позаботились о том, чтобы ничто не пропало. Не только ради наказания виновных в тяжких преступлениях перед Отечеством, но и из чувства самосохранения: пока существует подобная информация, жизни тех, кто ее когда-то добыл, ничто не угрожает!

Сейчас у нас появилась надежда, что справедливость все же восторжествует, что наконец-то власти проявят живой интерес к деятельности некоторых «архитекторов» и «прорабов» перестройки, а следственные органы выслушают нас по существу вашего дела. И не только выслушают, но и приобщат к делу собранные нами доказательства. А их количество за прошедшие годы, к вашему сведению, не только не убавилось, а, напротив, даже увеличилось, потому что в отставку ушли не только мы, но и многие сотрудники ЦРУ, имевшие доступ к материалам на вас и других «агентов влияния». Теперь мы с ними изредка встречаемся, вспоминаем былое.

Ряд бесед с ними мы сумели задокументировать, поэтому совсем необязательно просить их выступить в суде в качестве свидетелей, можно обойтись и видеозаписью. Так что приготовьтесь к серьезному разговору, Александр Николаевич!

До сих пор вы призывали к покаянию других, теперь наступило время и самому покаяться. Хотя одним раскаянием за содеянное вам не отделаться, слишком тяжела ваша вина перед Отечеством!

До встречи на суде!

И пусть свершится правосудие!

Закончив чтение, Иван Григорьевич некоторое время сидел неподвижно, осмысливая прочитанное. Все фамилии под письмом были ему знакомы. Одну из них в годы учебы в Высшей школе КГБ обычно называли в паре с другой, применяя сокращение: Ков и Кир. Ков и Кир часто выполняли одни и те же учебные задания. Кову давали данные на составление легенды разведчику, которому предстоит нелегалом поселиться, допустим, в штате Арканзас. Такое же задание давали и Киру. Товарищи как бы соревновались: у кого легенда получится удачней. Опытные разведчики знают, как важно иметь надежную легенду.

Вспоминая коллег и живых, и сгоревших на электрическом стуле, только сейчас доходило до сознания, что ЦРУ часто переигрывало КГБ. Переигрывало, пожалуй, в самом главном: в стране вероятного противника ставило своих людей у власти, делало их могучими «агентами влияния». Так получилось и в СССР.

Если врагу удалось пробраться на самую вершину власти, тут не обошлось без талантливых составителей легенды. А талантливо составленная легенда, что талантливо написанная книга: бездарный писатель глубокую и умную книгу не напишет.

Еще там, в Америке, яростно ненавидя врагов своего Отечества, Иван Григорьевич не однажды убеждался: ЦРУ умеет работать по высшему классу. Размышляя о бывшем члене политбюро, ставшим «агентом влияния», только теперь он узнал, что в ЦК были и другие агенты — целый змеиный клубок. Надо отдать им должное, они отличались необыкновенной активностью, и тем не менее это были куклы в руках искусного кукловода: где-то за бугром кукловод сочиняет им речи, а они их озвучивают, и народу — в политике наивному ребенку — все еще кажется, что куклы не только говорят, но и самостоятельно думают.

Из кухни Алексей Ярославович заметил, что его друг уже прочитал письмо, сидит в раздумье. Напомнил:

— Ужин готов.

— Тогда будем ужинать.

Ужинали на кухне. В однокомнатных квартирах, переоборудованных из коммуналок, кухня в четыре квадратных метра служит и столовой и почти всегда рабочим кабинетом, а, случается, — когда в доме гости, — и спальней хозяина.

Ужин был обычным: жареная картошка, квашеная капуста с луком, хлеб и чай с сахаром. От рюмки гость отказался. Хозяин выпил какую-то микстуру, сказав: «Гадость».

— Утешаю себя, — говорил он за ужином, — что подохну не скоро. Успею обнародовать правду, кто нами правил. Не ручаюсь, насколько точны мои цифры, но сегодня в одной только России на ЦРУ усердствует добрая сотня крупных чиновников. Да плюс несколько десятков генералов, в одночасье получивших это звание, не занимая соответствующих должностей. Так что, пока вольготно себя чувствуют мерзавцы и пока они будут продавать Отечество, России не выбраться из клоаки.

Хозяин изрекал известное.

— Неслучайно ликвидировали госбезопасность, — продолжал он запальчиво. — Побоялись чиновники, что долго продавать не смогут.

И это тоже было известно.

— Тебе, Ярославович, фамилия Ажипа о чем-нибудь говорит?

— Да, — ответил тот. — Был такой неистовый чекист.

— Он жив. И я с ним встречался.

— И как он?

— Ум ясный.

— И все такой же неистовый?

— Пожалуй, да. Знаешь, в чем он мне признался? Сказал: «Не тех мы отстреливали».

Бахмутенко оторвался от еды, на его морщинистом лице чуть заметно обозначилась улыбка.

— Это так и мы с тобой попытаемся оправдаться. Он сожалеет, что не тех отстреливал, а мы — что допустили к власти сомнительных людей по их безукоризненным анкетным данным. Коль пролетарского происхождения, дескать, значит, наш. А то, что он пьяница и неуч, падкий до баб и жадный до денег, прощали: ведь пролетарского корня. Да и как не прощать, ведь на торжественных собраниях громче других пел Михалкова: «Мы делу Ленина и Сталина верны». А что у рвущегося к власти внутри, было только Богу известно. На Востоке я присматривался к институту старейшин. Мудрые старцы, входя в могилу, никогда не кривили душой: говорили то, что есть и что может случиться. Мы, к нашему несчастью, пророков отстреливали или же загоняли в психушку — это правда, но никогда им не позволяли изрекать истину. Как же: мы смотрим только вперед, а они то и дело назад оглядываются. Умели бы мы осмысливать прошлое, гляди, в любом деятеле безошибочно увидели бы, чем он кончит. Мудрые старцы все это видели, но им не позволяли высказываться. А мудрых в России, не знаю, как на Украине, давно презирают. Пока еще держится Кавказ, отчасти Средняя Азия, но и там уже аксакалам затыкают глотки, в частности, скудной пенсией: молчи, старик, ты свое отговорил. А он лишь свое отмолчал. Это относится и к нашему брату-чекисту. Отмолчались мы, Григорович, вот нас и разогнали. Так когда-то случилось и с большевистским институтом старейшин. Было такое общество — старых большевиков. Уж больно язвительно эти старцы критиковали товарища Сталина. Спасибо, большинству из них дали умереть естественной смертью, хотя и под домашним арестом. Как сейчас дают некоторым маршалам. А вот вздумал Верховный Совет покритиковать президента, тот предоставил слово своим защитникам — танковым пушкам.

— На то было указание Госдепа, — заметил гость.

— Сути не меняет, — сказал хозяин. — И все же нашлись мудрые, сказали: не глупи. Не послушался. Теперь имеем Чечню.

Что-то подобное Иван Григорьевич уже слышал, но не от разведчиков, не от профессиональных аналитиков, а от чиновника средней руки — от мэра города областного подчинения. И этот мэр толковал, что самая действенная критика — критика оружием. И пока в обществе будут силы, критикующие друг друга, будут и отстрелы. Этот процесс — вечный…

Сидели, чаевничали, не заметили, как окно разукрасила утренняя заря.

— Ты, Григорович, обратил внимание, что в письме и от твоего имени сказано?

— И что вы меня надежно спрятали?

— А разве — нет?

— Значит, опаздывает информация. На меня уже вышло ЦРУ. Но, спасибо друзьям, отводят меч… Пока отводят.

— Тогда замри.

— Не могу. Дело не позволяет. Нас приготовились убивать не по одиночке, а всех разом. Америке нужен бывший Советский Союз с минимумом населения. А затем будет нужен Китай. Тоже с минимумом. Затем — Индия…

— А начнут, конечно, с России?

— Нет, Ярославович, начинают, по всей видимости, с Украины. Благодаря нашим царствующим оборотням она более подготовлена к исчезновению. Сужу по своему городу.

Простились, когда уже Москва монотонно гудела автомобильным транспортом, застилала улицы бензиновым перегаром.

— Как находишь письмо в целом?

— Я его подписал.

Глава 61

Особое задание, которое дал Иван Григорьевич Васе, для опытного диверсанта не представляло сложности, но требовало спешки. Перед отъездом в Москву Иван Григорьевич собрал сотрудников. Перед каждым поставил конкретную задачу

— Вам, Василий Дмитриевич, — сказал он, чтобы слышали все, — к моему возвращению поменять проводку в микроскопной. Нас уже предупредил пожарный инспектор. Следующий раз наложит штраф. Вы один справитесь или же выделить вам помощника?

Вопросы и ответы были обыграны заранее.

— Один! — бодро заверил Вася.

— Тогда вот вам ключи. Пока будете менять проводку, сигнализацию не подключайте.

— Понял, — ответил Вася, принимая связку.

Сотрудникам фирмы было известно, что в лаборатории помимо электронного микроскопа, который был безнадежно испорчен, главной ценностью оставался сейф, где хранились результаты опытов. Записи вели трое и все трое по стечению обстоятельств будут в отлучке: Иван Григорьевич и Лев Георгиевич — в командировке, инженер Забудский — на отдыхе.

Усадив шефа в скорый московский и вернувшись с вокзала, Вася сразу же занялся проводкой. Работал до позднего вечера. А вечером, когда кабинеты опечатывают и сдают под охрану, на вопрос начальника охраны бывшего военпреда Шелудько, почему не подключена сигнализация, Вася с ленцой в голове ответил:

— Закончу работу — подключу. А то, что толку? И тогда сигнализация была подключена, все равно, кто захотел, тот и залез.

— Глупые у тебя рассуждения, — строго заметил бывший военпред. — Вот из-за таких, как ты, лодырей, и процветает ворье.

— А вы зачем? — огрызнулся Вася.

— Зачем-зачем… Всем стало все до фени.

— Ну почему же? — обиделся Вася. — За сутки-двое ничего не случится. Помните, как профессор Гурин требовал окрыть сейф без ключа? Что-то там заело. Целый день провозились впустую, пока не пригласили квалифицированного медвежатника, и тот не сразу подобрал отмычку.

Разговор был вроде безобидный, ни к чему не обязывающий. Но специалист рассчитал правильно: ворюга клюнет, и тогда Вася от души посмеется над бывшим военпредом, припомнит ему «до фени».

В эту ночь Вася не спал. Вооружившись биноклем и забравшись на крышу дома, с которой были видны окна лаборатории, ждал вспышку. Но все три окна были темны, как и все остальные окна заводоуправления. Свет не выключался только в комнате дежурного наряда. Там на случай обесточивания горела керосиновая лампа.

Помещение фирмы охраняли бывший военпред майор Шелудько и его напарник бывший участковый старший лейтенант Дрозд. Ровно в восемь утра — с приходом лаборантов — их дежурство прекращалось.

С восходом солнца Вася покинул свой пост. Продрогший, голодный, не выспавшийся, вернулся домой. Чуда не произошло.

Люся, зная, что муж по поручению Ивана Григорьевича выполняет важное задание, встала пораньше, сварила гороховый суп. Никакой крупы в доме давно уже не было. Люся надеялась, что за выполнение задания Вася получит премию и тогда они пойдут на рынок и отоварятся — купят побольше перловой крупы: она дешевая и калорийная.

— Ну, как? — встретила мужа.

В подробности задания Вася ее, конечно, не посвящал. Люся хоть и жена, но женщина, а простодушные заводские женщины с великим трудом хранят производственные тайны. А уж такие, которые связаны с риском для жизни, хранят еще труднее, надеясь, что, в случае успеха, и они прославятся, станут известными, как станут известными и вдруг умными, например, жены президентов. Заводские женщины, да и не только заводские, знают, чем выше риск, тем дороже он оплачивается. А вот в то, что при получении задания о деньгах не было и речи, она, конечно, не верила — стороны всегда договариваются, сколько будет причитаться исполнителю.

В данном случае стороны не торговались. Иван Григорьевич деликатно промолчал, но в уме имел в виду, что Вася будет не в накладе. Вася о деньгах не даже не намекал. Он горел желанием поймать гадину, которая охотится за секретами фирмы.

Он догадывался, что это не замухрышные воры, а серьезные конкуренты. А конкурентов, как известно, не пугают словами, их молча убивают. И Вася гордился, что у него за плечами не просто армейское учебное подразделение, а солидная диверсионная школа, выпускники которой ценятся выше самых знаменитых спортсменов.

Свою военную профессию Вася любил. И когда страну повело вразброс, он изменил этой любви. Нужно было выбирать одно из двух: или превратиться в наемного убийцу (киллеры живут недолго — гибнут под тяжестью долларов), или же остаться человеком, но оказаться в нищете. Вася выбрал второе. И все же голодное существование нет-нет и заставляло вспоминать свою военную профессию: сам не киллерствовал, но киллеров, случалось, консультировал. В консультациях надобность отпала, когда Люся устроилась в заводскую столовую посудомойкой. Изгнанный из «Экотерры», Вася стал реализовывать Люсину получку на городском рынке: за два патрона АК, минимум, который она выносила под бюстгальтером ежедневно, можно было купить буханку хлеба. Было грустно сознавать, что жизнь человека уже стоила полбуханки.

С переходом Васи на работу в фирму «Гурико» материальное положение семьи не улучшилось: закрыли заводскую столовую, и Люся — в который раз! — оказалась без работы. Последние патроны обменяли на детскую обувь, а шоферской зарплаты едва хватало на раздачу долгов.

В это утро в квартире не было ни хлеба, ни масла — на его остатках жена сделала зажарку, заправила гороховый суп. И когда спросила: «Ну, как?», он понял, что она имела в виду: будут ли сегодня деньги? Провести ночь на крыше, на холоде, кто же теперь «за так» не спит и мерзнет? Вася не знал, когда сработает его изделие, но знал, что на живца клюнет хищник, если, конечно, он был.

— Васенька, вздремни, — предложила Люся, когда муж проглотил последнюю ложку супа. — Уснешь ведь за рулем?» Газель» покоя тебе не дает.

Люся почему-то считала, что его ночные бдеяния связаны с автомашиной: кто-то хочет угнать, а Вася придумал приспособление, чтоб не угнали.

— Вздремну потом, — сказал он, спешно собираясь на работу.

Подходил к заводу — не волновался: коль до восхода солнца ничего не случилось, значит, и не случится до следующей ночи. Но каково же было его удивление, когда возле лаборатории увидел ребят из Союза офицеров. Среди них был майор Спис. Здесь же, у стены амбулатории, был припаркован его «москвич».

«И все-таки что-то случилось», — подумал Вася, никак не связывая визит военных со своей миной, которую он заложил в сейфе. Майор Спис сурово посмотрел на подошедшего шофера.

— Твоя работа?

— Вы о чем?

— О ловушке.

— Я ставил по заданию. А что — попался?

— Попался. Труп.

— Трупа не могло быть, товарищ майор. В лучшем случае попавшийся мог оставить пальцы.

— Голову оторвало.

Михаил Спис не преувеличивал. В микроскопной перед раскрытым сейфом лежал обезглавленный труп. Вася присмотрелся, смекнул:

— Товарищ майор, тут сработала тротиловая шашка. Была она привязана к шее. Обратите внимание на позвоночник. Видите, как разворочен?

— А почему тротиловая? Может, граната?

— Нет. Когда я работал в Афгане, доводилось видеть наших ребят, обезглавленных духами. Обычно так духи добивали раненых. Чтоб голова отлетела.

Ни Михаилу Спису, ни, тем более, Ивану Григорьевичу труп не требовался: мертвый ничего не скажет.

— Вот моя работа, — говорил Вася, поднимая с пола оторванный палец. Второй был в сейфе. На втором был белого металла перстень с изображением дракона.

Палец с перстнем Михаил бросил в полиэтиленовый пакет. Пакет спрятал в карман.

Вчера в микроскопной видели только Васю: он один здесь работал. Чем занимался, знали двое: Иван Григорьевич и Михаил Спис. Задача была поймать охотника за секретами фирмы «Гурико». Операция не удалась: взломщик сейфа был мертв.

— Его, товарищ майор, добили, — высказал свое предположение Вася.

— По всей вероятности, да, — согласился Спис. — Но кто?

— Кто пустил его в микроскопную, — уверенно сказал Вася. — А пустить мог кто-то из охраны. Вероятнее всего, майор Шелудько.

Шелудько потребовал вызвать милицию. Но так как лаборатория находилась на территории военного завода, а Союз офицеров взял на себя его охрану, а значит, и лабораторию, то милиция всякую ответственность с себя снимала.

Опыт вызова милиции уже был. Когда разбили микроскоп, в тот день никто из милиции не приехал: сослались на отсутствие бензина. Впрочем, можно было добраться и рейсовым автобусом, но связываться с Союзом офицеров милицейские хлопцы не пожелали. Вскоре взломщик сам объявился, так что надобность в его розыске отпала.

И теперь разыскивать было некого — взломщик валялся около сейфа с оторванной головой. А кто ему к затылку приставил тротиловую шашку, сам он уже никогда не признается.

— Признается майор Шелудько, — настаивал Вася, обращаясь к Михаилу Спису.

Люди Списа, в недавнем прошлом военные дознаватели, уже вели допрос, выясняли: если не сам Шелудько, то его напарник старший лейтенант Дрозд добил раненого.

Вася не унимался, он был возбужден, на него нашло вдохновение, говорил, что замечал:

— Товарищ майор, и еще одного ключа нет.

— Что за ключ?

— Которым открывают решетку. Не открыв решетки, не попадешь к сейфу.

— А где ключ должен быть?

— Под правым подоконником. Там есть тайничок, но этим тайничком раньше никто не пользовался.

— Тогда и ключа там не должно быть.

— А со вчерашнего вечера — должен. Я его туда положил. По приказу Ивана Григорьевича.

— Кроме тебя, кого он еще посвятил в этот тайничок?

— Женю.

О том, что перед отъездом в Москву Иван Григорьевич посетил в больнице Женю Забудского, Михаил знал, но зачем он сообщил ему, где хранится ключ, все прояснилось только сейчас. Значит, Женю посетил в больнице и тот, кто сейчас лежал обезглавленный.

В дежурке, куда вернулся Спис, дознаватели допрашивали майора Шелудько. Тот возмущался несанкционированным допросом, требовал вызвать представителя прокуратуры.

— Вызовем, — пообещал Михаил. — Но сначала вы назовите того, кого вы пропустили ночью в лаборантскую.

— Он сам проник. У него были ключи.

— Тогда вы зачем?

— Виноват. Проспал.

— А взрывчатку к затылку… не проспали?

Один из следователей заметил, как у майора дрогнули зрачки.

— Молчите, тогда мы вынуждены будем пригласить прапорщика Полупана.

При упоминании этой фамилии Шелудько сник. Многие знали: если подозреваемый попадает в руки этому специалисту, то уже через несколько минут говорит все, что у него запрятано в самые глубинные уголки души. Один вид прапорщика вызывал у подозреваемого животный страх. У Полупана были не руки, а лапы, и когда он опускал их на плечи подозреваемого, следователи обычно покидали камеру — чтоб потом не снились кошмары. Говорили, что прапорщик Полупан доводится то ли внуком, то ли даже правнуком старшины по прозвищу Бармалей. Тот старшина когда-то служил при ленинградской гарнизонной гауптвахте. По свидетельству служивших в Ленинграде в те времена — а это были сороковые — пятидесятые годы, — кто попадал к Бармалею, больше никогда не нарушал воинскую дисциплину. Полупан служил в одной из комендатур Группы войск в Германии. После высылки советских войск из ГДР уволился в запас и вернулся к себе на родину, в Прикордонный, стал бойцом военизированной охраны.

Об уникальных способностях прапорщика Полупана знал полковник Ажипа. «Хлопец, видать, казацкого роду, — говорил он своим ближайшим друзьям. — Подозреваю, что это его предка увековечил Тарас Григорьевич Шевченко в своей знаменитой поэме “Гайдамаки”. А гайдамаки, как известно, от друзей и недругов требовали правды и только правды».

После близкого общения с прапорщиком Полупаном люди, как правило, уже больше никогда не врали.

Шелудько знал, какой это уникальный следователь, — прапорщик Полупан. Охранник признался, что за тетрадь, которую ведут Гурин и Коваль, ему пообещали доллары.

— Мне было велено пропустить умельца и выпустить, — говорил он, уже ничего не скрывая от дознавателей. — А когда ему оторвало пальцы, мне ничего не оставалось…

— А кто велел?

— Не знаю… Мне дали аванс…

Картина несколько прояснялась. За секретами «Гурико» охотилась если не «Экотерра», то любая другая фирма, для которой Гурин и Коваль могли быть конкурентами.

Глава 62

Отец Артемий явился в Прикордонный с новостью. Она предназначалась для Ивана Григорьевича. Гонец подрулил свой «опелек» прямо к дому Анастасии Карповны, надеясь рано утром застать ее хозяина.

— Профессор Коваль здесь поживает?

— Здесь, — ответила Анастасия Карповна.

Перед ней стоял высокий светлобородый священник в коричневой повседневной рясе с массивным серебренным крестом на груди. Она не сразу признала в нем Артема Александровича Чипика, друга Михаила.

— Никак Артем?

Артем с напускной строгостью поправил:

— Отец Артемий.

— Заходи, отец Артемий, гостем будешь, — пригласила в дом хозяйка и тут же похвалила: — А новая форма тебе идет.

— Вы мне говорили, что мне идет и военная, — напомнил гость, переступая порог, подобрав рясу. — Правда, это было давно. Я только закончил Свердловское военно-политическое училище и предстал перед вами лейтенантом-танкистом. В тот год я влюбился в вашу дочь, но она уже любила другого лейтенанта, морского… Как они там, на Дальнем Востоке?

— Не ведаю, Артем Афанасьевич. Ни писем, ни звонков… Разорвали страну — и семьи разрезали по живому. А там у меня уже двое внучат…

— Не печальтесь, Анастасия Карповна, воссоединимся. Обязательно. Наш Бог нас не покинет.

— Ох, твоими бы устами…

— Святая правда. В годину бедствий Бог всегда на стороне бедствующих.

— На Бога надейся… — с грустью вымолвила Анастасия Карповна, кутаясь в пестрый байковый халат, авось гость не заметит раздавшуюся в талии фигуру. Но гость заметил, как только взошел на крыльцо. С веселой искоркой в прищуренных серых глазах сказал:

— Надеемся и сами не плошаем… Да и вы, я вижу, тоже. Настанет день, и я сочту за честь крестить вашего сотворенного любовью Иваныча.

— Почему Иваныча, а не Ивановны?

— Такова воля божья. Полковнику Ковалю на роду написано: богат он будет умными и мужественными сыновьями.

Пройдя в зал и рассматривая неброский интерьер бывшей школьной учительницы, главным образом полки с книгами, гость только здесь сообщил о цели своего визита:

— А я к вам с известием. Надо, чтобы Иван Григорьевич узнал. Сегодня же.

— Что-то случилось?

— Боже упаси! Завтра из Штатов прилетает Эдвард. Возвращается на Украину. Посадка в Шереметьево. Так что отец может встретить сына в Москве.

— И ты с этим известием торопился? Всю ночь был за рулем? Есть же телефон.

— Телефон вещь добрая, — сказал гость. — Но тайное с помощью техники непременно становится явным. В Библии как говорится? Имеющий уши да услышит. Так что нас, разъединенных, охотно подслушивают. Как будто мы у себя дома не хозяева, а подневольные. Раньше объединялись пролетарии всех стран, теперь объединяются всех стран президенты. И против кого? Против тех, кто не желает свое отечество видеть чьей-то колонией. Но, слава богу, народ наш пока еще велик.

— Почему «еще»? — В Анастасии Карповне заговорил историк.

— За свое величие, — продолжал начатую мысль отец Артемий, — народ непрерывно борется каждым человеком. И когда этих человеков, всех вместе и каждого в отдельности, силком ставят у корыта, говоря: это — твое, сумеешь такое же корыто отнять у другого, будешь богаче вдвое, а продашь или пропьешь свое корыто — пеняй на себя, в батраки подашься, — при таком распределении собственности ждать недолго, чем все это кончится. Начинается война за приватизированные корыта: у кого их окажется больше, тот будет и хозяином положения.

— И ты, отче, это проповедуешь своим прихожанам?

— Проповедую, — не скрывал он. — Ссылаюсь, конечно, на Библию. Удивляются, когда узнают, что еще библейские мудрецы предостерегали: если человек признает себя рабом, то есть скотом говорящим, пастыря искать не придется. Он тут же подбирает их сертификаты. Кто завладеет землей, то есть жалкими паями несчастных, тот завладеет и страной. Пока нашу землю не распродали, мы еще великие.

— И прихожане тебя понимают?

— Понимают, достопочтенная Анастасия Карповна. Еще как понимают! Я только теперь вот в этой, как вы изволили выразиться, в новой форме, почувствовал себя истинным политработником. Святое слово, произнесенное неоскверненными устами, что здоровое семя, упавшее на благоприятную почву. А для здорового семени, чтоб оно проросло и порадовало обильным урожаем, требуется время.

В Прикордонном у отца Артемия дел оказалось достаточно и почти все они, за исключением торжественной проповеди в новоотстроенной церкви Святой Марии Днепровской, были связаны с Союзом офицеров.

Уже через полчаса за отцом Артемием приехал Михаил Спис. Первое, что он произнес, было:

— Тетя, ты накормила нашего глубокоуважаемого священнослужителя?

— Напоила.

— Чаем?

— Чаем.

— А батюшка любит кофе.

— И пиво, — басом добавил гость, повторив расхожую шутку.

— Пиво, батюшка, в этом доме не водится, — напомнил Михаил.

— Заведется. По случаю крестин. — Гость красиво улыбнулся. Улыбка была добрая, веселая, невольно наводила на мысль, что этот священнослужитель будет проповедовать все, но только не смирение.

— По случаю крестин пиво, конечно, будет, — на улыбку улыбкой ответил Михаил. — Чтоб я для своей тети да не постарался, не устроил своей сестренке пышных крестин!..

Анастасия Карповна прервала монолог:

— А вот отец Артемий утверждает, что у тебя намечается братец.

— Тоже неплохо, — согласился Михаил. — Одним защитником Отечества будет больше… А сейчас, тетя, я не возражал бы чего-нибудь перехватить. Да и после чая отец Артемий возражать не станет. Священникам надо хорошо питаться. Сегодня, как никогда, мы, православные, нуждаемся в крепких священнослужителях. В полку он неплохо справлялся со своими обязанностями замполита, а в новой для него ипостаси, при большом стечении народа, не поевши, громко не воздашь ни хулы ни похвалы.

— Эх, товарищ майор, ничего ты, сын мой, не понимаешь. — Гость спрятал улыбку в свою пышную светлую бороду. — Я, к твоему сведению, с прихожанами общаюсь чаще всего с глазу на глаз, тогда каждое слово — слово. Иначе Русскую православную церковь при нынешнем порядке вещей приберут к рукам чужие пастыри. Украинские служители бога это почувствовали, пожалуй, первыми. Мы возмутились, и нас наверху было поддержали, но стоило в Ватикане папе топнуть ножкой — и опять весь украинский телеэкран заполонили англоязычные проповедники. И среди них, к великой печали, наш общий знакомый.

— Но он же зла вам не приносит? — заступилась за Эдварда Анастасия Карповна.

Отец Артемий отпарировал, строго посмотрев на свою несостоявшуюся тещу:

— Уже одно то, что он американец, — сказал, расставляя слова, как кегли, — оскорбляет нашу церковь. Нам, православным священнослужителям, экран с таким усердием не предоставляют.

— У них — доллары, — напомнил Михаил.

— Мы пробовали и с деньгами, — пояснил отец Артемий, — но нам дали понять, что не рынок диктует политику, а политика — рынок.

— Там строго блюдут свой интерес. И пока это не дошло до ума и сердца каждого из нас, Украину будут погонять выкриком: «цоб-цобе!»

Племянник и его друг говорили о бесчеловечности своего государства, а бывшей учительнице хотелось, чтоб они говорили о любви к ближнему. Ей, преподавателю истории, злобная политика уже сидела в печенках. Политиков, с выгодой лично для себя руливших государством, она ненавидела: им ничего не стоило развязать любую войну: своих сынов они под пули не пошлют, а чужих, из бедных семей, им не жалко. В их понимании, если человек не может откупиться от армии — туда ему и дорога.

За годы своего депутатства она вынянчила убеждение, что великие политики заслуживают великого проклятия: исполнение их шизофренической воли не обходится без многочисленных жертв. Для России одна Чечня какой крови стоила! Для государства каждая жертва на войне — это абстракция, цифра потерь, а для каждой семьи, потерявшей на войне близкого человека, — горе. Горе для Отечества абстрактным не бывает.

Слушая ребят, она уже боялась, как бы волны политических страстей не подняли их на уровень больших политиков. Ее страх был не напрасным: ребята умные, но не хитрые. Таких, случается, стихия ставит у государственного руля, но долго рулить им не дает. Долго рулят только хитрые и коварные, хотя и далеко не умные. Умные обычно становятся жертвами коварных.

Как историк, она понимала, что общество уже расслоилось на два непримиримых в своей враждебности класса — на очень богатых и на очень бедных. А это уже горючий материал для гражданской войны. Пока этот материал подсыхает, но кое-где тлеет. Запах еще не вспыхнувшего пороха уже вдыхает Украина — самая обворованная держава СНГ.

Ребята обменивались мнениями о положении дел в близкой им фирме. До Анастасии Карповны не сразу дошло, что в неприглядной истории опять был замешан Женя Забудский.

— К нему ночью в палату заходили из «Экотерры», — с гневом отзывался о нем Михаил. — Он указал, где искать от ограды ключ. По перстню на оторванном пальце наши установили, что головы лишился Маныч, местный киллер…

Анастасии Карповне было неприятно слышать все эти подробности, и она ушла на кухню готовить завтрак.

Глава 63

В институте молекулярной генетики Ивану Григорьевичу не повезло. Сотрудники бастовали: им уже восемь месяцев не выдавали зарплату. Институт исследовательский, разрабатывает фундаментальные проблемы. А на фундаментальную науку, как ученым объяснили в правительстве, денег нет. Что-то давал фонд Сороса, но этих долларов хватало лишь на зарубежные командировки.

За кордоном, и прежде всего в Соединенных Штатах, известные ученые выступали с лекциями о достижениях института за последние тридцать лет. Если лекция была на военную тематику — о заказах бывшего советского Министерства обороны, лектору платили двойной гонорар. Молодых, но весьма одаренных ученых покупали, что называется, на корню. Он еще не закончит лекцию, а ему уже подсовывают контракт на работу в Америке. Те, кто соглашались негласно информировать американские научно-исследовательские центры о программах института, возвращались в Москву на собственных «мерседесах» или же привозили женам (а равно и любовницам) дорогие шубы. Это был аванс.

Но далеко не все продавались. Были и такие, кто громко возмущался наглостью американцев, тех по возвращении в Отечество тихо хоронили на подмосковных кладбищах. Милиция обычно фиксировала: самоубийство. А если ученый оказывался строптивым и на самоубийство не соглашался, то ему стоило даже по пустяковому поводу лечь в больницу, как вскоре родственники забирали его труп из морга.

Невыездные сотрудники (которыми разведки не интересовались и которым Сорос не давал деньги на командировки) света белого не видели: днем вкалывали в лабораториях, ночью — на разгрузке вагонов. Невыездные были до фанатизма гордые: свой талант не рекламировали, но лучше многих понимали: рынок приравнял талант ученого к валюте, а за валюту убивают. Поэтому, считали они, чтоб жить под солнцем, то есть существовать, желательно со своим талантом не высовываться, если, конечно, его владелец не намерен продавать себя какому-либо спонсору, тому же Соросу.

Как-то так получилось, что ЦРУ не заинтересовалось работами академика Краюхина. Константин Иванович Краюхин изучал грызунов. Злорадствующие коллеги за глаза его прозвали крысиным профессором. Краюхин открыл закономерность: изменению численности народонаселения предшествует изменение численности крысиного поголовья. Если в каком-либо регионе исчезают крысы, жди в том регионе народной беды.

Об академике Краюхине Иван Григорьевич был наслышан, но с ним лично никогда не встречался. Еще при так называемом железном занавесе, когда академик выезжал на Международные симпозиумы, к нему несколько раз обращались работники госбезопасности, прося выполнить то или поручение. Всякий раз академик им отказывал. «Кесарю Кесарево, — говорил он чекистам. — У меня, уважаемые, на учете каждая секунда. А жизнь человека слишком коротка, чтоб не для науки разбрасываться секундами».

Но однажды произошел любопытный случай. Академик сам, по доброй воле, обратился в КГБ. Один американский биолог в звании профессора под видом дипломатического груза завез в Россию контейнер с крысами, зараженными свиной чумой. Контейнер скрытно от властей перевезли в один из свиноводческих совхозов. Об этом Константин Иванович узнал случайно — проговорился вернувшийся из Штатов коллега. Ученый хорошо представлял, чем это грозит сельскому хозяйству страны.

— Найдите контейнер. Изолируйте зараженных крыс, — попросил он чекистов.

— Но крысы все одинаковы, что русские, что американские, — ответил ему дежурный офицер.

— Тогда ведите меня к вашему председателю, — потребовал ученый. — Вы не понимаете, что такое биологическая катастрофа.

Дежурный офицер предположил, что дед с причудами, но к председателю КГБ записали на прием — ведь академик! Председатель выслушал ученого. Поверил. Был немедленно оцеплен район предполагаемого хранения контейнера. В буквальном смысле чекисты рыли землю. Сами ничего не нашли. Но дали показания те, кто за вознаграждение согласился развезти зараженных крыс по территории России.

В России биологическая катастрофа была предотвращена, но этому факту правительство не придало огласки, чтоб не испортить отношения с Соединенными Штатами, тем более, накануне получения большого кредита из Международного валютного фонда.

У американцев подобная акция удалась на Кубе. Тогда кубинцы вынуждены были забить всех свиней. Убыток составил более десяти миллиардов долларов.

С академиком Краюхиным познакомил Ивана Григорьевича полковник госбезопасности Илья Никифорович Гавриленков. В свое время он руководил операцией, связанной с поиском контейнера. Тогда академик и чекист подружились, оба оказались заядлыми рыбаками, встречались чаще всего на рыбалке.

Институт генетики располагался в живописном районе Москвы, задами выходил на лесопарк. Здесь в апреле были еще оголенные деревья, но трава уже зеленела.

Трехэтажное здание довоенной постройки окружено старыми березами и напоминало сельскую ветлечебницу. Да и воздух свидетельствовал, что где-то здесь располагаются животные.

От массивных железных ворот шоссейка вела к центральному подъезду. Дорожки подметены, кусты подрезаны. Скамейки свежевыкрашены.

— Никак недавно здесь был ленинский субботник?

— Был, — подтвердил Илья Никифорович. — Теперь остерегаются субботники называть ленинскими, хотя и проводятся они, как правило, в день рождения Ленина, под советские марши.

От входных ворот до вестибюля не встретилось ни одной живой души. Лишь у колоннады серая кошка перебежала дорогу.

— К неудаче.

— Но она же серая! — воскликнул Илья Никифорович. И только в гулком сумрачном вестибюле они наткнулись на пожилого вахтера. Тот потребовал предъявить документы. Гавриленков показал свое старое удостоверение сотрудника госбезопасности.

— А что есть поновей?

— Вечное — всегда ново, — заметил Гавриленков.

— Относительно вашего учреждения, да, — улыбнулся вахтер. — Вы к кому?

— К академику Краюхину.

— Третий этаж. Тридцать пятая комната. Вас проводить?

Вахтер был предельно любезен: не каждый день свои наведываются.

— Что-то народу у вас, браток, не слишком густо?

— Бастуют.

— А кто кормит животных?

— Сердобольные. Они, товарищ полковник, всегда находятся. Некоторых зверушек развезли по дачам. Но остальной контингент подыхает. Кормить нечем. Что продали. Что разворовали. Словом, все хорошо, прекрасная маркиза…

Откровения вахтера не внушали оптимизма: будет ли толк от посещения? Но встреча с академиком сомнения рассеяла. Академик, семидесятилетний старик, костистый, сутулый, с копной негустых уже волос и полным ртом «нержавейки», был в синем много раз стиранном халате, под халатом — свитер, на ногах давно вышедшие из моды суконные боты «прощай, молодость». Увидев друга с высоким седым незнакомцем, вышел навстречу.

— Извините, господа, что в таком одеянии, — стал было оправдываться, — но, как выражаются опустившиеся интеллигенты, сэ ля ви.

Илья Никифорович представил академику своего спутника, и академик, опережая вопросы, заговорил о наболевшем:

— Перед вашим приходом наведался к своим подопечным. А они, можете себе вообразить, уже неделю не кормлены. Друг друга поедают. Баба Лиза, их кормилица, по случаю Пасхи который день в запое. Пьяная спит прямо в крысятнике. И как ее крысы до сих пор не употребили на корм?

— И в самом деле — как? — спросил Илья Никифорович.

— Я-то знаю, — дружески ответил академик. — Боятся превратиться в алкоголиков. Ведь каждая клетка бабылизиного тела проспиртована. Вот крысы и поедают друг друга. Но бабу Лизу не трогают. Крыса, господа, умнейшее животное. И все же, как это не кажется парадоксальным, все самое худшее перенимает от людей. Скажем, агрессивность…

Иван Григорьевич сразу определил, что академик сел на своего любимого конька. С нежностью и любовью говорил он о своих подопечных. Неслучайно в ученом мире этот академик пользуется непререкаемым авторитетом. По образу жизни крысиного племени он предсказывает образ жизни последующих поколений людей. Так, по характерному поведению крыс нью-йоркских трущеб он описал грядущую деградацию американского общества, финалом которого станет массовое разрушение психики, то есть самоуничтожение нации.

Все, что говорил академик, было захватывающе интересно. Но Ивану Григорьевичу хотелось сразу же изложить суть своей просьбы. Материал для исследования был при нем — в чемоданчике-холодильнике. Этот необычный чемоданчик академик заметил, когда знакомился с гостем, без труда догадался, что профессору с Украины требуется современный электронный микроскоп.

— Я сейчас закончу свою мысль, — сказал академик, — и займемся вашей проблемой.

На душе академика свинцовой глыбой лежала институтская беда, и он ее не скрывал.

— Разваливается учреждение, — посетовал на судьбу. — Раньше было просто: объявили кибернетику лженаукой — и кибернетиков переквалифицировали в лаборантов. Но их головы продолжали работать в нужном направлении. Вот и спасли российскую кибернетику… Пока спасли. Теперь же из российской науки делают пустыню. А чтоб умы бесследно не исчезали, их пересаживают в Америку. Но как изящно это делается! Правительство у себя в стране не финансирует ту науку, которая слабо развита за океаном. Не финансирует не потому, что денег нет. Они есть и немалые, заработанные той же наукой. Но если ученому платить по совести, извините за вульгаризм, то он, будучи патриотом, ни в какие америки не подастся. Это знают и здесь, и там. Синхронность у них, как у крыс московских и нью-йоркских. И потому наше уважаемое правительство отказывается выдавать нам на сносную жизнь. Это чтобы мы обложили его матом и махнули за океан. А нашим жиреющим реформаторам этого только и надо. Неслучайно же их в Чикаго целый год натаскивали. А мы — не едем. Мы — бастуем.

— Но лично вы не бастуете, — заметил Иван Григорьевич,

— А что толку? — отозвался академик. — Мне предложили сдать лабораторию и удалиться на покой. А я хочу быть полезным не для нынешнего правительства — для человечества. Если мы, биологи, не вмешаемся в процесс, провоцируемый политиками, которые рвутся править, а не управлять, то уже ныне живущее поколение будет участником гибели цивилизации.

Гости сосредоточенно молчали.

— Конечно, — продолжал академик, развивая жуткую в своей правде мысль, — человек уже не как биосоциальное, а как биосущество еще некоторое время сохранится. Но глобальное вырождение уже началось. Присмотритесь, как ведут себя серые крысы. По их поведению несложно экстраполировать поведение людей, люди вслед за крысами все яростнее уничтожают среду своего обитания. А среда, как вам известно, уже не выдержала натиска цивилизации — дала трещину. Сегодня мы наблюдаем бег крыс из больших городов. Бегут в сельскую местность. За крысами, пока еще робко, устремляется человек — внешне ничего особенного — дачный зуд. А на самом деле человек уже и в сельской местности принялся разрушать биосферу…

Рассуждения академика прервал телефонный звонок. Академик взял трубку. Долго слушал молча.

— Хорошо. Сделаю вид, — сказал и отключил телефон.

Гости переглянулись: не пора ли напомнить о цели своего визита? Но и прервать интересные высказывания не хотелось: все, о чем говорил академик, дышало новизной. И странный звонок тоже заинтересовал гостей: академик слушал долго, а в ответ произнес всего лишь три слова.

— Жена звонила, — сказал он. — Ей передали, что если я не буду бастовать, мне не выдадут зарплату.

— Странная логика, — заметил Илья Никифорович.

— Ничего странного, — возразил академик. — Так уже нас приучила власть: кто бастует, тому и отдают долги. Кто терпит, того наш президент просит еще потерпеть. Слава богу, что инспекция не берет с ученых налог за вход в институт. Жена просит сделать хотя бы вид, что я бастую. Вот и подумаешь, оставаться в России или паковать свой саквояж. Что-то похожее уже было в двадцать первом. Но тогда победила революция, теперь — наоборот. А последствия — одинаковы. Так что, дорогие мои, при любом повороте истории ученые бегут. И — что удивительно! — бегут вслед за крысами. Вот вам свежий пример. Задолго до боевых действий в городе Грозном исчезли крысы. Как будто крысиный бог перед тем как дать команду покинуть Грозный, советовался с президентом, вынашивавшего идею наказания Чечни.

— И ученые, связанные с крысами, могут упреждать события? — вдруг спросил Илья Никифорович.

— К сожалению, — ответил академик. — Ученый не зверь, у него нет звериного чутья. Так что и ему наравне со всеми смертными достается на орехи. Кстати, последний ученый Чечни, мой коллега, покинул город, когда уже люди Радуева жгли российские танки. Коллега маленько опоздал — никто не брался вывозить его крысятник. А люди Радуева, покончив с российскими танками, ворвались к ученому в дом. Естественно, стали искать ценности, ну и открыли ящик с крысами. Крысы бросились на грабителей, и грабители в отместку за покусы расстреляли ученого. А это был такой талант!..

Высказавшись, академик остановил свой взгляд на госте с Украины.

— Слушаю вас, коллега.

Иван Григорьевич, стараясь быть кратким, изложил суть своей просьбы.

— Откуда вам известно, — спросил академик, — что в Исследовательском центре Пентагона разработано изуверское оружие?

Академик не высказал ни удивления, ни восторга, лишь кивнул головой.

— Понятно, вы работали в разведке.

— В Пентагоне меня знали как профессора Джона Смита.

— Джон Смит! — воскликнул академик. — Я знаком с монографией Джона Смита о поведении живых организмов в агрессивной среде. Это ваша книга?

— Да. Но она уже отстала от времени.

Академик признался, что он прочел монографию три года назад. Нобелевский комитет высылал ее на рецензирование.

— И каково ваше мнение? — вклинился в разговор Илья Никифорович.

— Я дал положительную оценку. Да что-то вдруг помешало присудить премию…

— Три года назад, профессор, меня «засветили».

— И кто, если не секрет?

— Один член политбюро, — за Ивана Григорьевича ответил Илья Никифорович.

— И чем он теперь промышляет, ваш член политбюро? — с ехидцей улыбнулся академик, обнажая белые металлические коронки.

— Поносит организацию, благодаря которой сделал себе гигантскую карьеру. Поедом ест своих бывших товарищей.

— Узнаю крысиное отродье! — громким возгласом заметил академик и подтвердил свою мысль примером.

Он достал из ящика стола таблетку, проглотил, запил водой. Заметно было, академика мучила изжога.

— Посредством мутации, — говорил он, отдышавшись, — мне удалось вывести уникальную крысу. Она ест своих собратьев избирательно: только тех, которые у нее могут утащить корм. Если пожелаете, я ее вам покажу. Может, в ней вы найдете сходство с вашим членом политбюро.

— С бывшим нашим общим, — не без сарказма уточнил Илья Никифорович.

С таким уточнением академик не согласился:

— Эти члены… Как бы вам поточнее… Я никогда их не считал своими. У меня был и остается один, и этого мне достаточно. В молодости он меня никогда не предавал, а на старости отдыхает.

Все трое заулыбались, понимая друг друга. Это отступление от темы напомнило академику обстановку, которая еще не так давно царила на ежегодных собраниях Академии наук. И тогда над богами посмеивались, но крамолу не пресекали. Люди из госбезопасности под видом распорядителей, официантов, журналистов похаживали среди академиков, вместе с ними смеялись. Они тоже были людьми и в душе презирали сановных карьеристов, поэтому в отчетах никогда не называли имена умеющих едко шутить ученых.

— Материал при вас?

— Да.

— Прекрасно. Я сейчас вызову наших бастующих генетиков, будем искать эту самую агрессивную молекулу.

Специалисты собрались уже во второй половине дня. Многие с утра пораньше подались за город на свои шесть соток сажать картошку. Пока сотрудники съезжались, академик устроил гостям обед: угостил их вареной картошкой со своих шести соток, при этом была килька и молодой чеснок. Кильку он купил на мелкооптовом рынке, а чеснок привез ему коллега из Тбилиси, бывший ученик, а ныне профессор грузинской национальной академии.

После простой, но сытной трапезы вернулись к делу.

— У меня есть карта, — сказал академик, вынимая из массивного дубового стола оранжевую папку. — На этой карте я отмечаю районы, где прогрессирует смертность и падает рождаемость. Даже при беглом взгляде нельзя не заметить, что мы стоим на пороге катастрофы homo sapiens… Да, есть признаки того, что катастрофу в отдельных регионах планеты организовывают, и вы, мой украинский коллега, ищете этому подтверждение… А доказательств… их уже столько!.. Печально, что сам homo sapiens не осознал еще, кто готовит ему гибель. Пока только непродажные ученые силятся крикнуть: «Будь проклято то правительство, которое замахнулось на род человеческий!»

— Уже кричат не только ученые, — заметил Илья Никифорович.

— Значит, робко еще подают голос, — сказал академик. — А вы, мой украинский коллега, — повернулся он к Ивану Григорьевичу, — вы выдвинули весомую версию. Если она подтвердится, это будет еще одно доказательство, что против России, конечно, и против Украины, уже ведется война. Но начнут ее люди, так называемые террористы. Под воркованье думских речей уничтожается наш генофонд. Я отметил на карте два района — это крупные города, где преобладают предприятия военного назначения. В этих городах за последние пять лет не родилось ни одного здорового ребенка и почти все они с явными признаками дебильности. Для этих районов характерно то, что рождаемость далеко превышает смертность. А это означает, что на смену старикам, еще способным мыслить, приходит поколение умственно неполноценных особей. Гражданами, к сожалению, назвать их нельзя.

— Профессор, вы свою тревогу высказывали вслух, широкой аудитории? — спросил Иван Григорьевич, понимая, что подобная беда грозит не только районам ВПК.

— Я обращался в правительство, — сказал академик, — мне ответили, что президент все это знает, и если бюджет позволит, то интеллектуальный потенциал будет восстановлен. Тем не менее население России, как шагреневая кожа, с каждым бюджетом… Да что об этом толковать. Я попытался ознакомить наших реформаторов с графиком уменьшения популяции серых крыс, но меня слушать не стали, мол, дед с причудами. Вскоре начали войну в Чечне, то есть вместо роста численности населения они предпочли его сокращение самым грубым способом…

К вечеру материал, привезенный из Прикордонного, был изучен. Следов агрессивной молекулы не обнаружили.

— Молите бога, — сказал академик, обращаясь к Ивану Григорьевичу. — Беда пока что не вошла в ваш город. Но ваша тревога не безосновательна. Тихие американцы на то они и тихие, что паскудничают, когда улыбаются, и улыбаются, когда паскудничают. Неслучайно все их президенты улыбчивы. Так что, коллега, регулярно присылайте материал…С чем черт не шутит…

Глаза академика были печальны, может, потому что ученые бастовали, а может, потому что информация разведчика запоздала. Еще десять лет назад разведчик Коваль передал ее в Центр, но никакой ответной реакции не последовало ни по дипломатическим каналам, ни в прессе. А вот академик Краюхин информацию оценил как политик и как биолог.

Вы еще долго пробудете в Москве? — спросил он, как родственники больного спрашивают врача, чтобы врач далеко не отлучался: с больным все может случиться. А больным, несомненно, было благополучие России.

Илья Никифорович напомнил:

— Если мой друг вам потребуется, звоните мне. Я его разыщу.

На том и расстались.

Вечерним поездом Иван Григорьевич намеревался выехать в Прикордонный. В оставшиеся часы надо было выполнить Настино поручение — купить все, что полагается новорожденному,

— Я тебя сведу с одним нашим товарищем, — говорил Илья Никифорович, все еще будучи под впечатлением встречи с академиком. — Он когда-то имел отношение к Прикордонному.

— Может, другим разом? — попросил Иван Григорьевич. — Я хочу успеть в «Детский мир».

— И у тебя есть нужда заниматься внуками? — упрекнул друг. — Зачем тогда родители?

— Вот именно! — согласился Иван Григорьевич. — И я исполняю свой долг.

— Ты все хохмишь. Ну, прощай. А лучше — до свидания. Билет в кассе. Там наши ребята.

В «Детском мире» Ивана Григорьевича нашли, когда он делал покупки.

— Вы профессор Коваль? Из Прикордонного? Я от Ильи Никифоровича, — представился молодой человек с короткой прической. — Вам надлежит срочно быть в Шереметьево. Рейсом из Нью-Йорка прибывает господин Эдвард Смит.

Глава 64

Радостью и тревогой отозвалось сердце. Сын прилетает! И куда? В Москву! Как будто отец и сын сговорились заранее встретиться в Москве.

И все же негласная договоренность была. В ту, последнюю встречу, Эдвард пообещал вернуться если не в мае, то в начале июня. Вернется в эти сроки, если, конечно, удастся снять со счета полтора миллиона долларов, чтоб фирма «Гурико» не обанкротилась. Пообещал переговорить с Артуром, узнать, почему он, побывав на Кавказе, не заглянул на Украину, не встретился с отцом. Может, он остерегается ехать в Россию (для большинства американцев Украина та же Россия), боится быть ограбленным, а то и принять смерть от первого встреченного бандита? Вот когда российский президент загонит бандитов обратно в Чечню (в Америке, как и в Европе, почему-то считают, что бандиты — это чеченцы) — вот тогда американцы взбодрятся, станут безбоязненно посещать Россию, покупать тамошнюю землю по низким ценам, имея гарантию, что коммунисты не придут к власти.

Вряд ли Артур остерегался. Он уже наверняка знал, что эту необъятную территорию осваивало ЦРУ на случай, если русские выйдут из повиновения своего правительства, и Соединенные Штаты вынуждены будут вводить в Россию войска. Как это было во Вьетнаме.

В этот раз Эдвард Смит посещал Россию — район Украины — уже не в качестве католического проповедника, а как психолог, офицер информации. Он имел предельно четкое задание — изучение морального климата населения вероятного противника. Аналогичную работу уже давно вели сотрудники фирм. Офицеры информации были их координаторами. Эдварду Смиту поручалось обследовать центральный район Украины — города военно-промышленного комплекса, и один из них — Прикордонный.

Чем руководствовался шеф, приказывая обязательно посетить этот город, Эдвард не знал, знал общую цель: собрать факты, по которым можно будет судить о деградации инженерно-технических работников.

Но в этом городе жил отец! Значит, не исключено, что за ним, Эдвардом Смитом, ЦРУ поведет слежку. Эдвард себе не простит, если из-за него пострадает отец. Да и Артур не похвалит…

В Шереметьево Ивану Григорьевичу ехать не пришлось: Илья Никифорович отсоветовал. В аэропорту все могло случиться. Ни в одной стране мира нет такого скопления агентов ЦРУ, как в нынешней России. Да плюс сотрудники разведки армии и флота США. Да внешняя служба ФБР. Да Интерпол, укомплектованный в основном американцами. Такой плотности американских разведок не было даже в поверженной Германии.

— Мы тебе сына доставим, только укажи куда, — попросил Илья Никифорович.

Первая мысль была: на квартиру к Зинченко. Сегодня хозяин был дома. Квартира удобная — недалеко от Краснопресненского метро. Но эту мысль пришлось отбросить, весь район, примыкающий к Пресне, просматривается с крыши американского посольства. В октябре 93-го с этой крыши охрана посольства — морские пехотинцы — вели огонь по войскам, оцепившим здание Верховного Совета.

Иван Григорьевич вспомнил о ветеране, с которым в одном купе ехал в Москву. Ветеран был звонку обрадован. Как большинство одиноких пенсионеров, он жил надеждой, что обязательно найдется добрая душа, которая с ним пообщается. Он помнил своего соседа по купе, пожилого, но не по годам бодрого мужчину, тактично дискутировавшем с молодым человеком, по хватке с «новым русским».

— Милости прошу, — обрадовался ветеран. — Гостите, сколько понадобится, а будет желание, в субботу я повезу вас на дачу.

— Спасибо, Андрей Лукич, — поблагодарил Иван Григорьевич. — Долго я гостить не буду. Случайно узнал, что через Москву пролетом в командировку направляется мой сын. У него всего лишь несколько часов.

Андрей Лукич Мусин все послевоенные годы провел в Арктике, искал какие-то редкоземельные металлы. Сейчас он был на пенсии, жил на Малой Пироговке, в панельном доме против школы, во дворе которой установлен памятник в честь погибших на войне старшеклассников.

Этот памятник никого не удивлял — подобных в России множество, но потряс офицера американской армии Эдварда Смита: зачем русским детям так вызывающе напоминать о войне? На курсах капелланов ему говорили: исчезающим народам ни к чему знать свое прошлое. Тогда они безболезнее растворятся в цивилизованных нациях, как среди англо-саксов растворились остатки индейских племен.

Сравнение оказалось неточным. Будучи на Украине, он замечал, что русские мало чем похожи на индейцев, разве что непредсказуемостью поведения. А поведение, как ему внушали шефы, не только отдельных аборигенов, но и целых народов, поддается дрессировке, для этого в Пентагоне создан научно-исследовательский центр психологической войны.

Такая война уже давно ведется, но ее в полной мере пока ощущают лишь арабы. Славяне тоже начинают ощущать, но еще мало кто верит, что это война: друзья ведь не убивают. А в дружбе к славянам клянется Америка. И она же стравливает сербов и хорватов. «Наивность покоряемых народов — это наш второй фронт», — твердили Эдварду на курсах капелланов. И это утверждение он принимал за истину. Принимал до тех пор, пока не узнал, что его отец вовсе не американец, а русский, принадлежит к той нации, представители которой характеризуются сильной волей, целеустремленностью и невероятным упрямством. Такие люди как добротный раствор в каменной кладке. Видимо, неслучайно в России проживает около двадцати миллионов этих самых упрямых славян. Русские спокойно им доверяют важные государственные посты. Там, где русский может проявить уступчивость, украинец своим упрямством не нарушит установленное правило, а если он великодержавный государственник, интерес России для него дороже собственной жизни.

— Папа, ты куда меня привел? — оглядывая неказистую квартиру ветерана войны, спросил Эдвард.

— К хорошему человеку, — ответил отец. — Хозяин отлучился ненадолго. Часа через полтора вернется. В войну этот человек был офицером Красной армии. В апреле сорок пятого встречался с американцами. Да и потом, после войны, в Арктике, были у него встречи…

Из уст Эдварда вырвалось невольное удивление:

— И это жилье русского офицера?

— Советского, — поправил Иван Григорьевич. — Российские офицеры, по крайней мере, многие, и такого не имеют. Некоторые, например, на Кубани, живут в коровниках. А что касается вещей, которые ты видишь, хозяин их приобрел двадцать лет назад. Тогда бывшему офицеру, геологу-полярнику, это было по карману.

— Но ведь в России офицеры занимаются бизнесом? У меня есть данные о том, что федеральные генералы продают оружие своему противнику, в том числе чеченцам.

— Продавали, — уточнил Иван Григорьевич. — Теперь, по моим сведениям, продают им продукты и обмундирование. Боеприпасами они снабжают своих южных соседей, а те уже делятся с Чечней.

— А Украина?

— И Украина нуждается в деньгах.

— Я понял, — кивнул Эдвард.

А понял он то, что если офицер не включится в бизнес, его ждет нищенская старость. В России это проверено практикой, доказано, что лучшие заработки — на крови. Так что Россия, как и Америка, по мысли Эдварда, уже никогда не откажется от малых войн.

Размышляя об этом, Эдвард видел, чем отличаются умные правители от прочих. Умные малые войны ведут далеко от своих территорий: бизнес на крови только тогда прибыльный, когда граждане своей державы не боятся, что их военные запустят в них ракету.

Думая об одном, Эдвард вслух заговорил о другом:

— Я привез деньги. Снял с твоего счета.

— В Шереметьво не досматривали?

— В этот раз — нет. Таможенник даже любезно взялся мне помочь. Нес картонки с долларами до самого автобуса. И чаевых не принял. Сказал: с друзей наших друзей мы не берем.

Слушая сына, Иван Григорьевич понимал, откуда исходила такая любезность: люди Тараса Онуфриевича были своевременно оповещены, кто везет деньги.

— А что Поберуччи — не возразил, когда ты назвал сумму?

— Папа! Ты же его знаешь. Он был доволен, что эта валюта предназначается лично тебе. И еще. На словах он передал: готовь и для него посадочную площадку. Он хочет на Украине открыть филиал своего банка. Тебя берет в долю: пусть аборигены думают, что это их капитал.

Сын, видимо, питал иллюзию, что его отец по-прежнему полковник американской армии, с которым считаются банкиры. Как сын, так и друзья-банкиры, тот же Николо Поберуччи, зная, какую роль в Исследовательском центре Пентагона играл профессор Джон Смит, все еще не верили, что тот навсегда порвал с Америкой, вернулся на землю своих предков не бизнес делать, а — бороться. Не поймут и земляки, узнав, какими деньгами профессор Коваль владеет. Со стороны в действиях вчерашнего Джона Смита, а сегодняшнего Ивана Коваля не просматривалось логики.

Эту мысль сын ему не высказал прямо, но в интонации его голоса Иван Григорьевич почувствовал, что за него начали бороться прежде всего его сыновья. Они в этой непростой борьбе подключают своих друзей, и все вместе расставляют на него силки, а в качестве приманки в этот раз бросили полтора миллиона долларов. Они действовали сугубо по-американски, и бросили не свои деньги, а деньги Джона Смита.

— Ах, папа! Если б ты мог вернуться в Штаты…

— Меня там, Эда, ждет электрический стул, — в очередной раз напомнил Иван Григорьевич.

— Чепуха! Одно слово дедушки…

— Здесь твой дедушка бессилен. Я предал огласке решение конгресса о сокращении на одну треть населения бывшего СССР.

— Оно и без вмешательства конгресса довольно быстро сокращается.

— Это — теперь… Но придет свой час — и поднимется народ. Как в свое время поднялся против Гитлера.

— Папа! Этого не произойдет! Гитлеру не удалось главного — pаздробить народ. И, прежде всего, купить Сталина. Гитлер не смог бы его купить: у Сталина было слишком много власти. И в личной жизни Сталин был предельно скромен. Он, как говорят русские, не хапал, считал, что власть главенствует над капиталом. А наследникам Сталина потребовалось почти тридцать лет, чтобы понять, что над властью главенствует капитал. Они плохо изучали Маркса.

Спорить с сыном и доказывать, в чем не пошатнулась вера людей, не было смысла. И слова, почему Америка опасна для той же Украины, сына не тронули. Он тут же нашел аргумент, что будет так, как решил конгресс. И коль тот принял решение о ликвидации сверхдержавы, тут же на эти цели выделил деньги, соизмеримые разве с затратами на мировую войну. В могущественной силе доллара сын не сомневался. Да и отец, по существу, подтвердил эту аксиому, принимая полтора миллиона.

— Без поддержки Штатов тебе, папа, трудно будет делать бизнес.

— Еще бы! Без опеки ЦРУ…

— Могу, папа, тебя успокоить, люди, которые тобой занимались на Украине, таинственно исчезли. И мне поручено выяснить их судьбу. Скрывать не стану, они готовились тебя ликвидировать, но лишь после того, как будет им известно, чем на самом деле занимается твоя фирма и не имеет ли она отношения к той программе, которую выполняет Исследовательский центр.

— Видимо, такое задание получил не ты один?

Спросил об этом Иван Григорьевич для порядка. Не исключалось, что поиском загадочно исчезнувших американцев занимались и другие спецслужбы. Они, конечно, занимались не только Джоном Смитом.

«Не выйди они на ядерный арсенал, может, уже не было бы и Джона Смита». — Иван Григорьевич подумал о себе в третьем лице. Он не рискнул этой мыслью поделиться с сыном, иначе сын сразу бы понял, где искать пропавших. В ЦРУ ребята, несомненно, умные, но до конца не продумали легенду: кто же составляет карту плодородия почв, пользуясь дозиметрическими приборами? Поэтому почвоведов-дозиметристов уже никогда не найти: их съели днепровские раки. А где съели, знают, по всей видимости, хлопцы Тараса Онуфриевича, но, вероятнее всего, хлопцы Вити Кувалды.

Словно читая мысли сына и чтоб больше уже не возвращаться к пропавшим, Иван Григорьевич пригласил его в Прикордонный.

— В наши края дорога тебе знакома.

— В твои края, — поправил сын. — В Прикордонном я обязательно побываю. Там есть одна фирма, она может и тебя заинтересовать.

— Я эту фирму знаю?

— Но всей вероятности, да. Официально она строит хлебозаводы. Но финансирует ее Пентагон. Фирму возглавляет человек из вашего Исследовательского центра.

— Кто?

— Он наверняка действует под другой фамилией, их у него несколько.

Эдвард, догадываясь, чем в Прикордонном занимается отец, выдал служебную тайну — подтвердил, что машина уже запущена, и ее не остановить.

Разговор был прерван возвращением хозяина. Еще с порога Андрей Лукич воскликнул:

— А вечер какой, друзья! Теплый, настоящий весенний. Послушайте, как торжественно на Новодевичьем звонят колокола. Божественная музыка!

Старик, радостно возбужденный, распахнул окно. В комнату влился колокольный звон. Запахло молодой зеленью. Так перед дождем пахнут каштановые почки. Но не колокольный звон, а проснувшиеся каштановые почки напомнили отцу, да и сыну, домик в пригороде Вашингтона. Их улочка всегда малолюдная, покрытая брусчаткой, затенена высокими ветвистыми каштанами. Весной белые цветы на них, как горящие свечи в католическом соборе, не отражают, а излучают свечение, а осенью… Осенними вечерами Джон и Мэри выводили своих малышей на прогулку. Ребята набивали каштанами карманы, чтоб потом с крутого берега бросать их в глубокий пруд.

Из окна хорошо была видна вечерняя заря. Она горела над Воробьевыми горами оранжевым пламенем. Точно такая же, как в пригороде Вашингтона.

В квартире отец и сын простились.

— До встречи на Украине.

— До встречи.

Лифт опустил Эдварда на первый этаж. Возле подъезда его ждал знакомый автобус.

Глава 65

Ночным скорым Эдвард выехал в Киев. На свой поезд Иван Григорьевич опоздал. Через Прикордонный поезда ходили раз в двое суток. Билет пришлось менять.

Но опоздание оказалось как нельзя кстати. Иван Григорьевич заночевал у Андрея Лукича. Уснули поздно: было что вспомнить, особенно Андрею Лукичу. Говорили больше о судьбе страны: случайно или закономерно, что великая держава рассыпалась на удельные княжества, в большинстве случаев во главе с бывшими членами политбюро, секретарями ЦК республик или обкомов партии.

События войны Андрей Лукич пересказывал с удивительной отчетливостью, как будто случились они вчера или позавчера. С теплотой отзывался ветеран об американских солдатах и офицерах.

— Крепкие ребята. Водку пьют здорово! — говорил он и его старческие подслеповатые глаза мягко улыбались. — А этих всяких власовцев передавали нам охотно… Помню, привезли в наш полк бандеровцев, как потом оказалось, курсантов школы абвера. А наш Смерш куда-то запропастился. Конвоиры ждали-ждали. Распили с нами виски. Их лейтенант, крупный чернявый парняга, показывает на часы, мол, ждать больше не могут. А мы тоже не можем принять — нам не приказывали. Тогда американцы пинками вытолкнули пленных из «студебеккера», поставили перед окопом, и лейтенант собственноручно из «кольта» каждого в лоб, оскалил зубы и помахал нам из кабины. Тогда мы думали: отныне с Америкой мы вместе на веки-вечные. Но, как справедливо писал поэт, ничто не вечно под луной. Даже такую могучую державу, как наша, доллар крепко тряхнул. Теперь не только стены, но и фундамент заново цементировать придется. А это не восстановление после войны. Тут разруха коснулась мозговых извилин. Контуженные головы починке не поддаются. Придется терпеливо ждать, чтоб выросло и возмужало новое поколение. Конечно, если России удастся произвести его здоровым.

— А что — может и не удастся?

Вопрос для Андрея Лукича неожиданным не был. Он, видимо, и раньше свои суждения высказывал и натыкался на сомнения. В мире осталась одна сверхдержава, и если она взялась кого-либо топить, то будет окунать, пока жертва не захлебнется.

— Вам доводилось видеть, как в проруби топят щенков? — И, не дождавшись ответа, Андрей Лукич пояснил: — Душегуб стоит у проруби, а щенята, движимые инстинктом самосохранения, карабкаются на закраец. Какой щенок вскарабкается, душегуб его обратно в прорубь. И никто его не остановит, потому что он — хозяин.

Заключил Андрей Лукич тяжелым вздохом:

— Выберутся ли из проруби наши внуки?..

Собеседники долго молчали.

— И много у вас своих внуков? — нарушил молчание Иван Григорьевич.

— Четверо. Три внучки и внук. Но все далеко. В Красноярске. Сибиряки. Вот они мне и дают надежду, что Россия выстоит… Судя по вашему возрасту, у вас, Иван Григорьевич, тоже есть внуки?

— К сожалению. Но есть сыновья. Со старшим вы уже знакомы.

— Он — кто?

— Военнослужащий.

— Офицер?

— Да.

— А мне показалось, он — американец.

— Вам правильно показалось.

— Он — атташе?

— Что-то в этом роде.

Андрей Лукич, человек понимающий, уточнять не стал: коль атташе, то это уже по линии военной разведки. А в войну к этой службе он имел отношение: ходил за «языком», за что имеет две солдатские «Славы». Такому человеку до слез было обидно потерять страну, которую когда-то он спас от гибели.

Иван Григорьевич слушал ветерана войны, а мысль, как боль, не давала покоя: теперь от него, разведчика Коваля, если не в полной мере, то отчасти, зависит не дать погибнуть внукам Андрея Лукича, хоть и живут они далеко отсюда.

В девятом часу утра, когда солнце ощутимо припекало, раздался телефонный звонок. Иван Григорьевич успел уже побывать в магазине. Убедился, о чем говорил Андрей Лукич: да, в продаже только иноземные продукты, даже сливочное масло не из ближней Вологды, а из Новой Зеландии, а сыр не из Пошехонья, а из Бретани. Невольно сравнил: в столице Соединенных Штатов неамериканского продукта, за исключением разве что бананов, не увидишь: американцы патриоты своего кармана, и об этом напоминать не стесняются: коль производится свое, такое же чужое на прилавке не окажется.

Звонил Илья Никифорович:

— Ваня, тебя разыскивает академик. Срочно приезжай в институт. У него сенсационная новость.

Новость действительно была сенсационной. Оказывается, вчера, как только гости покинули кабинет, Константин Иванович достал демографическую карту России, которую сам составлял в течение многих лет, сосредоточил свое внимание на городах с демографическими аномалиями. В этих городах за последние годы резко постарело население, а дети рождались в большинстве своем умственно отсталые. Один из таких городов был поблизости — в Подмосковье. Константин Иванович немедленно туда выехал, взяв с собой ассистентов. Коллегам объяснил, что сейчас не до забастовок, есть дело, которое не терпит отлагательства. Академик посетил женскую консультацию, роддом, взял анализы и с анализами вернулся в институт. С учеными-гинекологами всю ночь напролет колдовал, исследуя материал аналогичный с материалом, доставленным украинским коллегой.

Тревога академика оказалась не напрасной. Украинские ученые искали агрессивную молекулу на окраине страны, а сотрудники московского института нашли ее в городе рядом со столицей. Все население этого города, вернее, городка, работало на один «почтовый ящик», выполнявший военно-космическую программу.

Академик не скрывал, что его украинский коллега дал ему ключ к отысканию этой проклятой молекулы, которая уже убивала русских.

Академик был потрясен. Он считал ученых, особенно биологов, гуманнейшим сословием человечества. А это сословие, оказывается, изобрело самое тихое оружие истребления людей.

Встретил он Ивана Григорьевича, как встречают человека, принесшего страшную по своей значимости весть: в карих глазах академика, уставшего от вечной борьбы за истину, сквозила глубокая печаль.

— Прошу, коллега, — показал на кресло перед широким полированным столом, на котором обычно раскладывают топографические карты. — Читайте.

Это был акт экспертизы по материалам клиники подмосковного города.

— Насколько я понимаю, этот населенный пункт работал на оборону? — спросил Иван Григорьевич, закончив чтение.

— Взгляните. — Академик развернул рулон ватмана, испещренный топографическими знаками. — Красными кружочками я обозначил населенные пункты, где в последние десять лет, то есть с началом перестройки, наблюдаются аномалии деторождения. Здесь русские женщины не подарили человечеству ни одного совершенно здорового ребенка. И все эти городки, к нашему великому огорчению, относятся к ведомству ВПК.

— Что же получается? Что оружие тихого убийства в России уже действует? — Иван Григорьевич не то спрашивал, не то утверждал.

Не отрывая взгляда от карты, академик кивнул, его нижняя, не украшавшая лицо челюсть, дрогнула, под скулами, обтянутыми дряблой кожей, заходили желваки.

В этом кабинете эти два человека особо остро чувствовали всю серьезность опасности, угрожавшей их соотечественникам.

Академик говорил, как докладывал бы на ученом совете:

— Уничтожение народов Америка начала не с Украины. Украина в перспективе ей пригодится как натовская держава в борьбе против Ирана, а там и против России. Если, конечно, Россия вздумает взять курс на выживание.

Академик озвучивал мысли разведчика Коваля. В Пентагоне давно уже все расписано по пунктам. Оригинального было мало. За нынешних американцев в свое время думали немцы. Тогда немцам удалось настроить против России многих мусульман Кавказа: русские убивают кавказцев, кавказцы — традиционно — убивают русских. Так планировался один из способов сокращения неарийцев. Но Сталин оказался дальновидней: не позволил кавказцам вести партизанскую войну — избежал напрасной крови простым переселением наиболее агрессивно настроенных мусульман.

— Я не исключаю, — продолжал академик, — что и ваших благодушных украинцев ждет участь беспечных русских. Да и всех остальных славян, а затем уже — арабов. Две мировые войны велись в Европе, на всех исторических землях славян. Третьей мировой — назовем ее «тихой» или «великой», янки сами опасаются — она тоже начнется на славянских землях, начнется в глубокой тайне, именно таким способом, который вы считаете наиболее вероятным. Прискорбно, что об этом способе никто не осведомлен. Отвлекающий маневр — терроризм в мировом масштабе.

— О нем политбюро знало уже десять лет назад, — сказал Иван Григорьевич.

— Они что — великие провидцы?

— Разведка докладывала. В том числе и я.

— Почему персонально вы?

— Я тогда работал в Пентагоне. В его Исследовательском центре.

— Ах, вот оно что! — медленно произнес академик. — Я догадался, что вы бывший разведчик, как только вы вошли ко мне с вашим другом. Когда-то Илья Никифорович упросил меня выполнить одно деликатное поручение. Я согласился выполнить, когда он мне документально доказал, что я имею дело с мерзавцем, отъявленным вором интеллектуальной собственности. В паре с вашим Никифоровичем мы перехитрили мерзавца, вернули в страну то, что ей по праву принадлежит. Ну и второе подтверждение, что вы из разведки и что за границей получили солидную научную практику: вы точно указали, где искать, как вы назвали, агрессивную молекулу.

— Но без вашей аппаратуры ее не найти.

Гость выразил признательность не только академику и его помощникам, но и прекрасному научному учреждению, которое еще чудом сохранилось.

— У себя в Прикордонном мы уже полгода бьемся, чтоб не проглядеть. Но все безрезультатно.

— Ну, не скажите. А разве сегодняшняя акция это не продолжение ваших поисков? — Академик показал на акт заключения экспертизы. — Ради такого дела, конечно, далеко не радостного, мои сотрудники и про забастовку забыли. Тут не до подаяния, когда грядет вселенская беда. Помню в войну — я тогда еще был желторотым младшим научным сотрудником, — наши в Элисте захватили немецкую лабораторию. Это был крысятник. Нашлись умные люди, крыс не побили и не выпустили, а пригласили опытных ветврачей — из Казахстана их доставили самолетом. Сам командующий обратился к ним с просьбой: разгадайте загадку, зачем немцам потребовались крысы? Притом в низовьях Волги. И ветврачи разгадали. Оказалось, крысы были заражены на первый взгляд безобидным вирусом, что-то вроде гриппа. Но крыс выпускать немцы собирались в города Урала. Вот тогда меня и осенила идея: а нет ли прямой связи между крысами и человечеством?

Академик передохнул. Выпил из термоса глоток какой-то темной жидкости, сказав: «Подводят голосовые связки», продолжал:

— Так вот… Я потом докопался, что связь есть, притом существенная, глубинная… В городах, которые у меня обозначены красными кружочками, крысы дают нездоровое потомство. И вы мне предложили неожиданную гипотезу: а не причастна ли здесь так называемая агрессивная молекула? Ведь и люди и крысы питаются одними и теми же продуктами, образно говоря, одними и теми же «сникерсами». Так что, зная связь между крысой и человеком, по крысиному потомству можно проследить аномалии в человеческом обществе. Повторяю: и крысы и люди употребляют одни и те же продукты. От природы и крысы и люди вегетарианцы. И коль в этих продуктах заложен один и тот же химический препарат, то сначала проявится он в крысином потомстве.

Слушая академика, Иван Григорьевич вспомнил, как в Исследовательском центре Пентагона его шеф однажды обмолвился: «Крыс, доставленных из Вьетнама, как и вьетнамцев, которые их обслуживают, надо поставить на солдатское довольствие: все это собственность армии».

Вьетнамцев привозили и раньше — для проведения над ними опытов. Новая партия крыс почему-то интереса не вызвала. На крысах испытывали жизнестойкость вирусов. Но это делали и немцы и японцы. А вот то, что агрессивная молекула препарата «Эпсилон» могла воздействовать и на крысиное потомство, почему-то ни немцам, ни японцам в голову не приходило.

Академик Краюхин генерировал идеи, как научный руководитель подсказывает молодому ученому ход мысли, которую нужно подтвердить фактами. А факты, если ты настоящий исследователь, — ищи.

— Профессор, я так понимаю: необходимо принимать срочные меры, — сказал Иван Григорьевич, зная, что в науке, как и в разведке, действует одно жесткое правило: хочешь опередить противника, не теряй ни секунды.

— На днях я подам записку президенту, — сообщил академик.

— А для вас это не опасно?

— Я передам ему лично.

— Но допустят ли? У него охраны в два раза больше, чем было у Сталина в годы войны.

— Президент — всенародно избранный. Я за него голосовал.

— Смотрите, профессор. Вам виднее. Может, к вам подключить прессу? Какая-никакая, а — гласность.

— Я прессе не верю.

— Но пресса бывает разная. Как и политика.

— Моя политика — благополучие России.

Соглашаясь с академиком, Иван Григорьевич напомнил:

— Мы с вами единомышленники. Но руководство страны способно предавать…

— А пресса способна пакостить… А вот президенту я доверяю, — повторил он упрямо.

— А его окружению? — переспросил гость, и сам же пояснил: — Это сословие мыслит иначе. Не так, как мы, простые смертные. Люди президентского окружения четко ощущают грань: кто выше по служебному положению, кто ниже. И применительно к этой грани линия их поведения. Вас президентское окружение может не понять. Вы поднимаете руку на их зарубежных друзей.

— Но я ученый!

— Если б вы сказали: я — крупнейший банкир, тогда ваше мнение учли бы.

— А как мыслят в разведке?

— Как простые смертные. А простые смертные, знающие цену добру, всегда войдут в положение другого, вникнут, почему человек поступил так, а не иначе…

Разведчик Коваль всегда чувствовал поддержку простых смертных, и в первую очередь своих непосредственных начальников. Иван Григорьевич умел чувствовать последствия той или иной операции: здесь он довел свою интуицию до совершенства. Были случаи, прерывал операцию в самом начале. Высокие начальники не однажды ставили вопрос об отзыве разведчика. Но проходило время, и выяснялось, что разведчик Коваль был прав. Тогда ему шифровкой отправляли благодарность.

Сейчас он чувствовал себя подобным образом: прервал работу в Прикордонном, отправился в Москву и — как будто не опоздал. Единственно, в чем его подвела интуиция — сердце не екнуло, что академика Краюхина он видит в последний раз.

Глава 66

Прикордонный встретил Первомай под красными знаменами. Желто-голубой флаг — один на весь город — возвышался только над мэрией. В окружении сплошного красного цвета он как бы поник — день был солнечный, безветренный. Люди, празднично одетые, двигались колоннами в направлении Центральной площади. Во главе каждой колонны знаменосцы. На пунцовых бархатных знаменах — многочисленные ордена: город почти полвека трудился на оборону.

Впервые за годы демократии митинг не запретили. И это была главная тема разговоров: люди друг у друга пытались узнать, кто образумил мэра? Он до сих пор выполнял только распоряжения Киева. Высказывали разные догадки. Некоторую ясность внес Михаил Спис. Рано утром он посетил тетю, поздравил с праздником ее и Ивана Григорьевича. Сообщил новость:

— По непроверенным данным, мэра предупредил батько Ажипа: не дратуй рабочих. Пусть все, у кого есть очи, видят, что солидарность людей труда сильней солидарности бизнесменов.

— А разве Ажипа-младший не бизнесмен?

Вопрос тети не обескуражил племянника:

— Зато Ажипа-старший остался пролетарием.

— Ну да. Работает дворником. Возглавляет КГБ.

— Вот тут, тетя, твою абревиатуру могут неправильно понять. Он возглавляет Комитетскую Главную Базу.

С этой Базой Иван Григорьевич уже был знаком. Ее своеобразие заключалось в том, что дворнику подчинялись все сотрудники, начиная с директора. И если уж батько приказал мэру дать возможность рабочим отметить свой праздник под своими знаменами, значит, скоро в стране будут перемены.

По-своему заметила наступающие перемены и Анастасия Карповна:

— Гляди, Ваня, люди опять улыбаются! Еще работал только патронный завод и на товарах ценники кололи глаз огромным количеством нулей, а в настроении горожан уже наметился перелом. Что этому предшествовало, Иван Григорьевич безошибочно угадал: к людям возвращалась вера. Вот что может сделать красный цвет!

Нет, неслучайно под красные стяги собирались княжеские дружины раздробленной Киевской Руси. Копыта монгольских коней втоптали их в илистые берега Калки. Но воины московского князя Дмитрия подняли их, обмыли своей кровью на поле Куликовом.

Неслучайно, видимо, первое, что сотворили дробные президенты, поменяли цвет знамен. Чтоб народ забыл, какого цвета Победа…

Размышляя о случившемся, Иван Григорьевич болезненно чувствовал себя солдатом, проигравшим бой, но испытывал гордость, что не изменил цвету знамени своих предков. Более того, ощущал себя счастливым, что рядом с ним любимая женщина и что у нее под сердцем уже стучит сердце нового живого существа, которому суждено будет жить и сражаться в будущем веке.

Два дня назад Иван Григорьевич вернулся из Москвы, привез своему еще не родившемуся потомку его первую одежду. Привез он и главную новость, услышанную из уст академика Краюхина.

Вечером Первого мая — праздник праздником, а дело делом. Иван Григорьевич собрал сотрудников лаборатории. Из дома отдыха досрочно вернулись супруги Забудские. Их по-прежнему угнетало поведение сына. Они опасались за его жизнь, понимая, что если взломщика направила фирма «Экотерра», сына уже ничто не спасет от расправы.

Из Германии вернулся профессор Гурин. Он сделал покупки. Микроскоп, как и в прошлый раз, взялись переправить через границу хлопчики Вити Кувалды. И хотя связываться с Витей не хотелось, но тот клятвенно заверил, что к его контрабандному грузу никто, кроме хозяина, прикоснуться не посмеет.

Сотрудникам лаборатории Иван Григорьевич сообщил, что агрессивная молекула все-таки обнаружена, она уже гуляет в городах Подмосковья. Как была она обнаружена, Иван Григорьевич остановился подробно. В заключение своего отнюдь не радостного сообщения предупредил:

— Но это не значит, что мы в Прикордонном прекратим поиск. Нашими исследованиями заинтересовалась какая-то неизвестная фирма. Через нее предстоит выяснить, кто подослал взломщика. Этим занимается следственная группа. Будем ждать ее выводов.

Молчавший до сих пор Анатолий Зосимович угрюмо произнес:

— А может, и не дождемся. Может случиться так, что от нашей лаборатории останутся одни руины.

Как военный изобретатель, он намекал, что если кто-то кому-то сносно заплатит, при любой охране лаборатория не уцелеет.

Вслед за Анатолием Зосимовичем примерно такое же мнение высказал и Лев Георгиевич. Сам же Иван Григорьевич спрашивал себя: «Неужели ребята из Союза oфицеров, взявшие под охрану военный завод, способны продаваться? Если так, то ни за кого нельзя ручаться».

Сомнения превносила действительность. Она меняла людей, как осень меняет краски лета. Всюду господствовала атмосфера коммерции. Вдохнули ее и рабочие. Сами они разобрали мартеновскую печь и все ценное продали бизнесменам из Латвии, те — перепродали португальцам. На заводе оставалась еще одна печь. Руководствуясь указом президента о своевременной выдаче зарплаты, правление акционерного общества искало оптового покупателя. Какая-то эстонская фирма согласилась купить и то только металл и то с условием, что узлы и механизмы будут разрезаны и загружены в пульмановские вагоны.

Подобный груз — цветной металл, из которого раньше штамповали гильзы для артвыстрелов — уже отправляли, но металлические вагоны эстонская фирма вернуть отказалась. Акционеры обратились в правительство, оттуда ответили: завод уже не является государственным предприятием и посоветовали обратиться в Гаагу, в Международный суд.

По мере того как Иван Григорьевич узнавал все это, уверенность покидала его, как покидает кровь пораженного лучевой болезнью: капля за каплей.

Поздно вечером покинули лабораторию: Анатолий Зосимович, удрученный позором сына, уехал искать бутылку, а Лев Георгиевич, чтоб рано не возвращаться в опустевшую после смерти жены квартиру, отправился к дочери. Жена умерла внезапно — от кровоизлияния в мозг. И хотя у дочери его ждал тяжелый разговор с зятем, безработным токарем, мечтающим о военной диктатуре, там было легче переносить одиночество. Несколько раз он приглашал к себе Анатолия Зосимовича, угощал «гурьмовкой», но поить гостя было опасно. Напившись, Анатолий Зосимович принимал бычью позу и с красными навыкате глазами не кричал, а ревел, глядя в пространство:

— Убью Женьку! Он, сволочь, выкрал у меня медаль лауреата Ленинской премии. Украл и пропил.

Накричавшись, Анатолий Зосимович принимался плакать. Плакать хотелось и Льву Георгиевичу. То, что он один из главных авторов ракетного топлива, мало кто знал, но в городе знали, что он лучший технолог, подаривший человечеству хмельной налиток из бросового сырья.

В минуту глубокой тоски Лев Георгиевич признавался захмелевшему коллеге:

— Если в «гурьмовку» я введу свое новое изобретение, в течение месяца передохнут все алкоголики: сначала передохнут алкоголики Прикордонного, затем — Украины, затем — СНГ, а затем — и всей Европы.

И замолкал.

— А как же Америка? — трезвея, спрашивал коллега.

— Она изобрела СПИД. Этого ей уже достаточно.

— Вводи! — настаивал коллега.

— Не могу.

— Почему?

— Зять подохнет. Останется дочка с малышами.

В ходе подобных бесед один засыпал на полу, второй — на старом диване. Утром, попив, как студенты, кипятку, уходили в лабораторию искать агрессивную молекулу. Что такая существовала, они не сомневались, потому что знали американцев и их технические возможности.

— Мы для них, коллега, что для немцев евреи. Мы для них серьезные конкуренты. А серьезных они — в пыль.

О том, как встречаются его коллеги, Иван Григорьевич знал: по утрам видел их бледные измятые лица, припухшие глаза. Лев Георгиевич — и это не было секретом — к спиртному пристрастился после смерти жены. По обрывкам фраз Иван Григорьевич догадывался, о чем коллеги по вечерам толковали. Еще недавно при согласованной работе у них все ладилось. Все жили одной мыслью: не проглядеть. Конечно, многого они не знали, но посвящать их во все тайны он считал преждевременно.

Одна из таких тайн была: в Прикордонный под видом сотрудника португальской фирмы направлен бывший коллега полковника Смита. Просто так, ради прогулки, Пентагон никого не направляет.

Глава 67

Праздники хороши в меру. Но когда их много, волей-неволей начинаешь тосковать по будням.

Жителям Прикордонного по причине всеобщей безработицы праздники навязывали. Такое в здешних краях было лишь однажды. Тогда, еще в ту Гражданскую войну, батько Махно объявил Северное Причерноморье виноградной республикой. В Прикордонном вино заменяла «гурьмовка».

В апреле Украина две недели подряд отмечала святую Пасху. Нерабочими были объявлены и две первые недели мая. Денег никому не платили — в державе их не было.

На финише учебного года забастовали учителя. Школьникам продлили майские каникулы. На заседании правительства премьер-министр высказал общее мнение властей: в связи с тем, что средние школы убыточны, прибыли не приносят, целесообразно обучение сделать платным — необеспеченным украинцам достаточно будет и начального образования.

Так уже было при немцах. И никто не роптал. И забастовок не было. Хотя… была одна. В ноябре 1942 года военный комендант города Сталино приказал дать всем ученикам городскую контрольную работу — написать диктант и сдать его в комендатуру. Учителя догадались: гестапо ищет переписчиков листовок. И забастовали. Забастовщиков гестапо расстреляло.

Тогда был железный немецкий порядок. Теперь о подобном порядке кое-кто только мечтал. Национальное радио не уставало твердить, что забастовка учителей не имеет законной силы, так как указом президента она отменена. Это обвинение относилось и к педагогам Прикордонного. Педагоги показывали детям дурной пример: те, когда повзрослеют, будут конфликтовать со своими работодателями. Не приглашать же на Украину немцев? Для наведения железного порядка.

О том, что подобная акция не исключалась, предупреждал и Михаил Спис. Его друзья-летчики замечали, что на военные аэродромы Украины под видом доставки гуманитарной помощи по-прежнему регулярно приземляются «Геркулесы». Освоение украинских аэродромов — одно из обязательных условий программы «Партнерство ради мира».

— Вам сын ничего об этом не говорил? — спросил Михаил Ивана Григорьевича.

— Говорил, но нечто другое… — И тот информировал председателя Союза офицеров о своем бывшем коллеге по Исследовательскому центру.

— Судя по характеристике, это майор Пинт. Фрэнк Пинт. Он биолог-технолог. Есть такая специальность. Имеет прямое отношение к «тихому оружию».

— Какой он из себя?

— Высокий, плечистый. Возраст — примерно сорок лет.

— Особые приметы?

— Два передних зуба — фарфоровые. Когда-то он занимался боксом…

— Ну, Иван Григорьевич! — весело заметил Миша. — Если мы всем инофирмачам будем заглядывать в пасть, когда же работать? Для этого у батьки есть спецхлопцы.

Искать Пинта оказалось непросто. И хотя иностранцы, прибывавшие в Прикордонный, регистрировались, но хватало и нелегалов — китайцев, арабов и даже эфиопов. Как они проникали в закрытый город, в милиции отвечали вежливо: «А хрен его знает». На самом же деле их, как контрабандный груз, привозили с Кавказа, из Москвы, из Одессы. Привозили те предприниматели, которые занимались наркотиками и водкой: нелегалы, как рабы, трудились на их подпольных заводиках, фасуя пакеты с травкой, изготовляя ампулы, разливая по бутылкам крепкие напитки из грузинского спирта и шлепая на бутылки этикетки типа «Старокиiвська», «Ярослав Мудрий», «Нектар Мазепи».

Сколько их, таких рабов и рабынь, вкалывало на местных предпринимателей, точно знал лишь один человек — Витя Кувалда. За каждого нелегала ему платили дань. Платили исправно, не утаивая: подпольные заводики были под его персональной охраной. Он попытался было собирать дань и с работников инофирм, но Славко Тарасович его одернул: «Тут не твоя епархия». Впрочем, Витя остерегался не мэра. Он смертельно боялся батька. А что если мэр доложит батьке? Тогда рэкетира не спасет ни миллион долларов, ни могучая личная охрана. Он как вор в законе прекрасно понимал, что батьковы люди наверняка внедрены и в его личную охрану, да и доходы от рэкета они контролируют: при необходимости батьковы хлопцы вытряхнут из него не только доллары — печенки.

Сейчас в его печенках никто не нуждался, а безденежьем батькова база никогда не страдала. Украина жила в той атмосфере, когда все выжидали, глядя на Москву: во все времена она делала погоду и к этому давно привыкли.

Инофирмами занималась мэрия: она их регистрировала, обкладывал налогами. Налогами мэр делился с Киевом. А Киев требовал все больше и больше: национальная казна, что дырявый мешок, сколько ни насыпай, все тут же высыпается. За один год пятьсот высших чиновников украли свыше двадцати миллиардов американских долларов и всю эту валюту положили на личные счета. Только один из недавних премьеров вывез на родину своих предков триста миллионов. Сам Яков Кедми — главный израильский разведчик — помогал ему в Москве перегружать контейнеры с «зелеными».

— Киев наглеет, — однажды при встрече пожаловался отцу Славко Тарасович.

Батько резонно ответил:

— Нехай. Легче побегут. А пока, сынку, приглядись к своим американцам: кто из них беззубый боксер? Дело касается благополучия нации.

— Американцами, батько, Киев меня и без тебя задолбал. Тут заявился какой-то Смит, интересуется затонувшими. Собирается ехать на Днепр.

— Нехай. Но в сельской местности ему делать нечего. А то и он может случайно споткнуться о какую-нибудь железяку. Нельзя, чтоб он утонул от несчастного случая.

— Ты все загадками… — упрекнул Славко Тарасович.

Батько строго заметил:

— Доживи до моих годов, для тебя тут же будет и разгадка. А пока рулюй мэрией… Что же касается нажима из Киева… гетман Скоропадский тоже доил губернаторов. А как немцам показали дорогу на Запад, то и он за ними следом… Правда, фирмы пока еще оставались.

— Без гетмана? Без губернаторов? Чем же они тогда занимались?

— Чем и сейчас: все, что отрывалось от грунта, вывозилось.

Сын возразил:

— Зато современные фирмы кое-что строят.

— Об этих объектах, сыну, разговор впереди. Убедимся в их полезности — дадим достроить.

— Киев торопит.

— Ну и что? Мудро говорили древние: поспешай не торопясь. На Киев давят сверху. Как и на Москву. А мы служим люду рабочему. Помни это. И коль я согласился, чтоб ты мэрствовал, мэрствуй. В нашем городе немало светлых умов. Не дай им пропасть.

— Тогда забугорным надо более решительно делать, как теперь говорят, секвестор.

— Нельзя. Рано, — сказал старый чекист. — Наша Украина еще самостийна — кто захочет, тот и раздавит. Законодательной власти у нас нет. Она только обозначена. А моя власть — непосредственно исполнительная. А это, скажу тебе, власть самая неблагодарная. Тут хоть милуй, хоть карай, а результат один: обматюкают нас потомки. Они того не поймут, что мы своими руками умели и сталь варить, и хлеб сеять, ну и, само собой, дерьмо превращать в удобрение. Чтоб потом для них, для наших потомков, земля плодородила. Конечно, нас часто подводил наш нюх. Возьмешь, бывало, подозрительного, вроде дерьмом воняет, ну и тут же его в землю — на удобрение. А потом оказывается, что дерьмом его замазали кто из зависти, а кто и по злобе. Я и Ване Ковалю толковал, что не тех мы отстреливали. А тех, которых следовало, те оказались на верхотуре.

— Пришли бы другие, может, даже хуже. Свято место, батько, пусто не бывает.

— Так, — согласился Тарас Онуфриевич. — Трагедия наша в том, что мы не слушаем природу, даем злу застаиваться. Как в проточной воде гнили не бывает, так и в движении ума. Появилась на теле гнида — не дай ей превратиться в вошь. Вшивость наша — потому что гниду не трогали. Не кусает — и ладно. А тем временем незаметно мы обрастали грязью. А коль каждый в чем-то нечист, тихо радовались, что кто-то грязнее тебя. Потому и любим наблюдать скандалы и всякие там криминальные истории…

В заключение несколько сумбурной назидательной речи Тарас Онуфриевич еще раз напомнил мэру:

— А с беззубым боксером не тяни…

Глава 68

Сотрудникам лаборатории некогда было поднять голову. Материал для исследования доставляли почти со всего Левобережья — где-то здесь, вероятно, могла начаться «прополка» Украины.

Слово «прополка», в соответствии с замыслом Пентагона, уже входило в лексикон биологов. Левобережье, на треть населенное русскими, при смене власти могло в кратчайшие сроки возродить оборонную промышленность. Могло. При условии: если будет кому возрождать.

В эти горячие дни Иван Григорьевич приходил домой, когда уже темень колола глаз. Уличные фонари зажигали только в центре, на окраине зажигать их не было смысла: электроэнергия опять подорожала. а электролампочки вывинчивали из любого фонаря, куда могли дотянуться руки.

К довоенному производству вернулся стекольный завод — начал, как в старину, выпускать керосиновые лампы. Керосин привозили чеченцы — обменивали на патроны.

Иван Григорьевич остановился у своего дома, вернее, остановил его запах акации, а еще песня, доносившаяся из тенистого скверика:

Я — акация, я над кручею

Расцвела на краю села.

Ты не тронь меня, я колючая,

Хоть душиста я и бела.

Эту песню он слышал впервые. На акацию, на это крепкое жилистое южно-украинское дерево чем-то похожа Настя. И расцвела, как ему казалось, поздно. Но как расцвела! Нежность к этой женщине порывом бури колыхнула его уже стареющее сердце. Но вот незадача, каждый раз, когда он смотрит на Настю, ему чудится тревожный голос Мэри: «Джо, если с тобой что случится, я не переживу»…

С ним случилось… Заставили, чтоб случилось. Если б его не предали, он по-прежнему работал бы в разведке: ведь Россия осталась. Он гордился своей работой, и как человек, был по-своему счастлив, что его любит самая обаятельная женщина Америки. И он ее любил. Даже ближайшие друзья-коллеги удивлялись, как можно так искусно играть свою роль. Он не играл. Он любил по-настоящему.

Теперь он любил Настю. Если от Мэри у него были тайны, то от Насти никаких тайн. Не было до тех пор, пока не узнал, что она ждет ребенка. С этих пор он ее всячески щадил, не посвящал во многие свои треволнения. Да и зачем ей было знать, что его работа вступила в опасную стадию, и что за ним охотятся: на это намекал сын, и не без основания засуетились хлопчики батька, так суетятся пастухи, зачуяв вблизи опасного хищника.

Ах, как пленительно пахла акация! За Днепром, за скрытыми в тумане плавнями, висел тоненький серпик молодого месяца, а чуть левее, ближе к югу, раз за разом вспыхивали зарницы, но гром не доносился — гроза проходила далеко.

В такую же тихую теплую майскую ночь они с Мэри плыли на теплоходе по Миссури. Они только поженились. И Мэри, светловолосая, гибкая, как тростина, наклонялась над бортом, счастливо улыбаясь, говорила:

— Джо, ты заметил, наш медовый месяц совпал с молодым, — и сияющими глазами показывала на небо. Тогда они видели два серпика: один — среди звезд, второй — на зыбкой волне.

Теперь месяц светил над днепровскими плавнями, и сердце вещало ненастье.

Войдя в дом, он увидел при свете керосиновой лампы, как Настя поспешно спрятала в шкаф белоснежные распашонки. Их она рассматривал не впервые.

— Ты стоял под акацией?

— Точно! И слушал песню: «Я — акация, я над кручею»…

— «Расцвела на краю села»… — подхватила Настя. — Мы с тобой остаемся лириками.

— Значит, Настенька, будем жить. И жизнь нам будет улыбаться. — Он умолчал, что тонкий серпик молодого месяца ему напомнил его американскую молодость и незабываемую ночь на Миссури.

Уже в двенадцатом часу они поужинали. Ужин был обычный, но щедрый — с молодой картошкой. Картошку челноки привозят аж из Египта, а к молодой картошке была зелень: лук перышками, чеснок, укроп с петрушкой. Иван Григорьевич велел на еде не экономить: деньги, слава богу, появились.

Включили транзистор: что там, в России? Что в Америке? Везде готовятся к выборам. Киев призывал граждан Украины быстрее принять конституцию.

— Тебе звонили, — вспомнила Анастасия Карповна.

— Кто?

— По всей видимости, от батька.

— Давно?

— Когда ты стоял под акацией.

— Что ж ты сразу не позвала?

— Сказали, что еще позвонят.

Позвонили уже во втором часу ночи, предупредили: выслали машину. Машина — «вольво» — была без номеров. Ехали долго. В степи их нагнал рассвет. Из сумерек выступила гряда холмов. Когда-то там несколько веков назад запорожская варта жгла из сырого пырея сигнальные костры, давая знать, что в Южную Русь скачут за добычей крымские татары.

Теперь, спустя века, холмы выглядели пустынными. В туманной дымке смутно просматривались заросли отцветающего боярышника. Ивану Григорьевичу местность была незнакома. Поросшая травой бетонка, выложенная из плит, уводила за холмы.

Спускаясь в долину, Иван Григорьевич заметил извилистую желтую полосу, догадался — прошлогодний камыш над степной речушкой. А еще он заметил на лысом покатом склоне холма странную мозаику, выложенную мергелем.

Пятнадцать лет назад ему довелось бывать в Перу. На таком же покатом склоне горы он видел нечто подобное. Офицер из разведотдела перуанской армии объяснил, что две тысячи лет назад местные жители, потомки нынешних индейцев, выложили посадочные знаки в надежде, что к ним пожалуют космические гости.

— Ну и как — пожаловали? — с нескрываемой усмешкой допытывались американцы.

— Пожаловали, — ответил перуанец. — Лучших мужчин они унесли с собой. С тех пор наш народ бедствует. На эти знаки сколько было потрачено сил…

Казалось невероятным, что на Украине, в пустынной степи, далеко от городов и сел, кто-то, подражая предкам перуанских индейцев, выполнял подобную загадочную конфигурацию.

— Что это? — Иван Гргорьевич показал на мозаику. Водитель, один из батьковых спецхлопчиков, смеясь, ответил:

— Ложная позиция межконтинентальных. Из «Шатла» хорошо просматривается.

— Сами убедились? — пошутил Иван Григорьевич.

— Да. У нас тут была засада. Нет-нет да кто-нибудь и подъедет или подойдет с рюкзачком за плечами. А однажды нагрянули студенты, историки-археологи. Их, конечно, перехватили за холмами. В темный «воронок» — и за двести километров к настоящим ракетам. Весь день их продержали в темноте, а поблизости по дороге гоняли топливозаправщики. Потом отвезли еще за двести километров, и там с каждого взяли подписку о неразглашении. Но выпытали, кто был инициатор похода в эту степь. Оказалось, их доцент. Доцент признался, кто его послал уточнить… Наша хитрость тогда удалась. Говорят, когда Горбачев на Мальте раскрывал перед американцами боевые позиции Ракетных войск стратегического назначения, они уличили его в дезинформации. На карте, которую он им показал, в данном месте шахта не значилась.

За разговором подрулили к домику, обсаженному пирамидальными тополями. Встречал их Алексей Дубогрыз. Он был в синем спортивном костюме, какие обычно носят тренеры. Его крупное, темное от щетины лицо свидетельствовало, что ночь он провел в бессоннице и напряжении.

— Что случилось?

— Важную птицу поймали, — поздоровавшись, сказал Дубогрыз. — Хотим убедиться, тот ли это ваш коллега по Исследовательскому центру?

— Пинт?

— Он себя называет по-другому. Но ваши худшие опасения подтвердил: «тихое оружие» уже и на Украине готово к применению. Будем надеяться, правительство этот факт предаст огласке.

— Тогда оно лишится кредитов Международного валютного фонда, — высказал свое предположение Иван Григорьевич.

— Вполне вероятно, — согласился Дубогрыз.

В домике было несколько человек, среди них одна женщина. Она, как и Дубогрыз, была в синем спортивном костюме. Иван Григорьевич догадался: переводчица.

При тусклом синеватом свете двенадцативольтовой лампочки он не сразу разглядел своего бывшего коллегу. Его, оказывается, взяли прямо с постели и доставили в укромное место. Он Ивана Григорьевича узнал мгновенно.

— Джон?! — Пинт вскочил с табурета, на котором сидел за столом и что-то чертил на листе бумаги.

Смуглолицый спецхлопчик, которому было не больше двадцати лет, делал в своем блокноте какие-то пометки.

— Это я — Пинт!

— Майор Пинт, — поправил его Иван Григорьевич.

— Я им все доложил. Они меня отпустят? Сто тысяч долларов их устроит? Пусть они меня не убивают. У меня двое маленьких детей: Лизи и Доротти. Ты их видел. Они еще крошки.

В их разговор вмешалась переводчица:

— А делать людей калеками, таких же маленьких и беспомощных? У вас рука поднялась. Как же, вероятный противник. Почему бы его не истребить?

Говорила она по-книжному, как учат в украинских институтах. Это, видимо, была ее первая практика. Искусство ведения допроса она осваивала не иначе как на окружных сборах спецпропагандистов.

Майор Пинт, да и Иван Григорьевич из характера ее вопросов поняли, что специалист она неопытный: переводчик свои эмоции прячет подальше. Это следователь может взывать к совести и благоразумию. Пинта приучали убивать оптом — целые народы, неугодные Америке. Каждый, подобно Пинту, всегда под рукой имел простое и вроде бы логичное оправдание: планета перенаселена. А с кого начинать «прополку», с какого народа? Ответ дал конгресс Соединенных Штатов. Он признал: славяне — самое непокорное племя. В первую очередь избавляются от непокорных.

Майор Пинт, слюнявый, потный, заикающийся, был как собеседник неприятный. Иван Григорьевич спрашивал его сугубо протокольно, только о том, что относилось непосредственно к предмету его интереса. А тому хотелось высказаться, оправдаться.

— Полковник, — обращался он к Ивану Григорьевичу. — Послушайте меня. Когда вы исчезли, всех нас вызывали в контрразведку. Мы давали на вас показания.

— И что же вы показали, майор?

— Клянусь своими детьми, ничего плохого. И то, что вы русский, к тому же шпион, сначала никто не поверил. Помните, когда нас проверяли на чистоту стопроцентного американца, по всем пунктам ставили в пример вас. Даже профессор Гревс, мой непосредственный шеф, был под вопросом. У него нашли примесь славянской крови. А главное, оказалось, что он равнодушен к русским…

Генерала Гревса Иван Григорьевич знал по совместной работе в группе экспертов. Это был крупный специалист в области молекулярной биологии. Вот его бы сюда с его знаниями и опытом! Он один из немногих, кто мог распознавать наличие агрессивной молекулы, когда она еще не в женской яйцеклетке, а в крови человека.

Пинт по сравнению с ним — посредственность, годная разве что для налаживания производства «тихого оружия» в какой-либо колонии или полуколонии с продажным режимом. Этим, видимо, и объяснялось, что он оказался в здешних краях.

— Когда вы намеревались начать «прополку»?

Пинт незамедлительно ответил:

— С пуском хлебозавода.

Иван Григорьевич прикинул: это где-то к осени. Пентагон торопился: к осени на Украине могла поменяться власть, и тогда не исключено, что деятельность инофирм будет тщательно контролироваться, в том числе и выпечка хлеба. Независимые технологи могут выяснить, что за фермент закидывают в выпекаемый хлеб. А хлеб, как известно, употребляют все. «Эпсилон», заложенный в «паляныци», ударит по женщинам: местные женщины будут не в состоянии продолжать род человеческий.

Уже высоко поднялось солнце, когда Иван Григорьевич и Дубогрыз вышли на воздух. Горячий ветер — суховей — нес тучи черной пыли. Мутное небо выглядело зловеще.

— Напрасно вы, Алеша, устроили с этим мерзавцем очную ставку. Теперь придется его куда-то надолго запрятывать.

— А зачем надолго?

— Так он же… — Иван Григорьевич начал было популярно объяснять, но Дубогрыз не очень вежливо его остановил:

— Батько сказал: он попадет в аварию.

— А может, не стоит? У него действительно двое детей.

— Батько сказал, — твердо повторил Дубогрыз. — Его «вольво» врежется в самосвал. А сам он будет за рулем и пьяный в дымину. Перед тем как его сюда доставить, мы его показали в кувалдинском бардаке. На всякий случай сфотографировали…

— Вы уже действуете как церэушники, — с упреком заметил Иван Григорьевич. — Те неистощимы на подобную изобретательность.

Дубогрыз сдержанно засмеялся: он воспринял сравнение как похвалу в свой адрес.

— Наш великий кобзарь для такого случая сказал: свого не цурайтесь и чужому навчайтесь.

Толковать с Дубогрызом о дальнейшей судьбе майора Пинта смысла не было. Его судьбу будет решать батько.

После допроса пентагоновского майора многое становилось ясным. Многое, но не все. Раньше угнетала неизвестность. Теперь кое-что уже просматривалось. И это «кое-что» можно было представить, как солнце в тучах летучей пыли. Иван Григорьевич крепко думал. Размышлял. Пока для него одного был виден и желанный исход борьбы: если народ взглянет на себя абсолютно трезвыми глазами, ужаснется случившемуся, этот народ — выживет. Выживет при одном непременном условии, если будет располагать хотя бы десятком трезвенников, стоящих у руля государства. Будут они знать, откуда и когда враг нанесет удар по нации, — будет и победа.

Только бы не опоздать…

Глава 69

Вечером, по возвращении в город, Иван Григорьевич узнал страшную новость. Он ее прочел по глазам хозяйки.

— Ты… живой! Слава богу… — прошептала она, как верующие шепчут слова молитвы.

— А почему я не должен быть живой?

— Ходит слух, что тебя убили, как и…

Она не договорила. Сердце Ивана Григорьевича приостановилось.

— Как и кого?

— Льва Георгиевича.

— Как?! — глупей не спросишь.

— Набросили на шею удавку…

— Он был дома? Один?

— Только от него ушел Анатолий Зосимович. Успел разминуться с этими, как их, с бандитами. Если б минут на десять задержался. То, может быть, и его…

— Откуда тебе все это известно?

— Соседи Льва Георгиевича… Они слышали. У них там через розетку дырка. Бандит спрашивал: где Забудский? Соседи не растерялись — дали знать в Союз офицеров. И пока бандюги перерывали квартиру, Мишины ребята их и схватили…

— А кто они, убийцы?

— Ты не поверишь… Хлопчики Вити Кувалды.

— А где Миша сейчас?

— У мэра.

— Тогда я — в мэрию.

— Ваня, ты хоть обедал?

— Перекусил.

Иван Григорьевич принялся названивать соседям своего шофера. У Васи телефона не было. При той власти установить не успел, а при этой нужно три года вкалывать, чтоб оплатить установку. Пока дозвонился, время приблизилось к полночи. Хорошо, что Вася был дома, смотрел по телевизору торжества по случаю годовщины переноса на украинскую землю праха великого кобзаря. В Киеве пели и плясали. В Прикордонном было не до плясок. Здесь разворачивались события, которые приковали внимание всего края.

Потом Иван Григорьевич узнал, что его земляки к этой трагедии отнеслись, как относятся бывалые театралы к талантливо поставленному спектаклю, точнее, как отнеслось большинство москвичей к расстрелу Верховного Совета.

А в прикордонской трагедии было что смотреть и слушать. По местному телевидению поспешил выступить следователь, он красочно описал процесс убийства.

…Как только в доме, где жил профессор Гурин, согласно графику отключили свет, бандиты вломились в квартиру, выбив каблуком входную филенчатую дверь. Устроили хозяину короткий допрос. Спросили: давно ли ушел Забудский? Профессор сказал, что Забудский уже дома. Спросили, где хранит Забудский деньги, которые он получил за свое новое изобретение. Ни о каком новом изобретении своего товарища профессор не слышал и если бы инженер получил деньги, то не пил бы «гурьмовку», а что-то благороднее, что пьют директора заводов. Потом взялись вытряхивать деньги из профессора. У профессора их не оказалось: всю свою наличность он вложил в лабораторию.

Убили профессора классическим оружием украинских националистов, хотя в этом городе, наполовину русском, националистов почти не было. Возмущались все — от самых бедных до самых богатых. Если ученого не знали в лицо, то о нем слышали. Убили не рядового гражданина (рядовых убивали каждую ночь), убили человека, подарившего городу самую дешевую в мире водку.

Многие сходились на том, что бандиты пришли за долларами: не могло быть, чтоб у профессора только что вернувшегося из Германии, не оказалось валюты. Сгубила бандитов их жадность — уйти не успели.

К телефону подошел Вася.

— Машину! Немедленно, — распорядился Иван Григорьевич.

Вася, положив в карман тужурки пару гранат (на дворе была ночь), не теряя ни секунды, побежал в гараж, где стояла «газель».

Время торопило, Иван Григорьевич поглядывал на часы, ожидая шофера, минутная стрелка, казалось, превратилась в секундную.

Не хотелось верить, что люди Вити Кувалды способны на такую подлость. Не верилось, что они так быстро сознались в злодействе. Притом до прибытия прапорщика Полупана. Иван Григорьевич был недалек от истины. Но почему Кувалдины люди так поступили? Недавно именно они контрабандой доставили через границу оборудование для лаборатории. А когда профессор Гурин наблюдал комету Хикутаки и его ограбили во дворе его собственного дома, то они же постарались, чтоб грабители вернули награбленное и бинокль вручали профессору, стоя на коленях.

«Рано взбесился», — думал о Кувалде Иван Григорьевич. Обычно обвально богатеющих выдержка покидает в старости, если, конечно, до нее им удается дожить. Бесспорным было одно: от обилия богатства, как и от нищеты, зацикливаются на какой-либо причуде. Один чудак, например, пьянствуя на речном корабле, имел привычку надоевших ему подчиненных бросать за борт. А этот чудик не сегодня завтра собирался купить профессорское звание, послал душить настоящего профессора.

Иван Григорьевич, уже нервничая, посматривал на часы. Васи все не было. Анастасия Карповна, растерянная, испуганная, суетилась около плиты.

— Ванечка, я тебе яишенку… Будешь чай или кофе? Пока появится «газель»…

Ее милая, несвязная речь казалась Ивану Григорьевичу прекрасной музыкой: «Беспокоится, как Мэри»… Он не замечал, что ел, что пил. Мысли, одна другой стремительней, летели, как искры из-под колес резко тормозящего локомотива: «Зачем убили? Зачем?!»

Свои предположения он пытался ставить в четко логическую цепь. Но мысль пробивалась вне логики: если убийство имеет отношение к работам лаборатории, то первым должен умереть профессор Коваль.

— Ваня, ты бы вздремнул.

— Когда?

Так, бывало, предлагала и Мэри. Сон наваливался потом, после напряженной бессонницы. Но когда можно было отоспаться — не спалось. Мозг напоминал собой юлу, раскрученную до тысячи оборотов: для успокоения требовалось продолжительное время. Вася уже знал, что профессор Гурин задушен.

По ночной улице машина шла на предельной скорости, но это не мешало Ивану Григорьевичу вслух рассуждать. Собственно, рассуждал Вася:

— А киллеры свои. А вот задушили по-бандеровски. Это чтоб подозрение пало на западенов. У них в моде удавка. И тот, который у вашего сейфа отдал богу душу, тоже был Кувалдин.

— Это предположение?

— Нисколько. После той истории я виделся с Женей. Узнал, с кем он якшался. А дознавателю он не все сказал, иначе Кувалдины хлопчики пришили бы его в палате. Но они это сделают. Женя уже не жилец. Не каждый больной, идущий на поправку, переигрывает смерть. Она, как наперсточник, дает выигрыш только своим. У нас, кто падок на халявную выпивку, долго не живет: его или отравят, или зарежут. А вот Льва Георгиевича — жаль. Не доллары его погубили. Тут что-то серьезней…

Окна мэрии, несмотря на заполночь, были освещены. На стоянке служебных машин выделялось несколько иномарок, два «жигуленка» и один «москвич».

В приемной длинноногая секретарша нажала кнопку микрофона, с подчеркнуто украинским выговором произнесла:

— Славко Тарасович, до вас прибув пан Коваль.

Впервые Ивана Григорьевича назвали «паном», а то все в глаза — «мужчина», а за глаза — «литний дядько».

— Запрошуй.

У мэра, кроме Михаила Списа, был прокурор, моложавый блондин, высушенный язвенной болезнью, и новый начальник милиции подполковник Сыч, плотный, полный, с лицом человека, который сам себе на уме. Старого начальника, полковника Козюберду, уволили на пенсию за поголовное истребление наркоманов.

Славко Тарасович грузно поднялся, вышел из-за стола, поздоровался с Иваном Григорьевичем за руку. Вид у мэра был крайне озабоченный. Таким его, жалким и растерянным, он еще не видел.

— Ты, Ваня, знаешь, что произошло. Эта мразь, Кувалда, продался, сволочь, одной инофирме.

— «Одной» — это не конкретно, — съехидничал Иван Григорьевич.

— «Экотерре». Ты имел возможность наблюдать ее с близкого расстояния. А вот то, что она регулярно нанимает киллеров, не разглядел. А еще ходил в разведку.

Это уже был вызов, притом при свидетелях, которые все, за исключением разве что Михаила Списа, олицетворяли собой местную власть.

На колкость Иван Григорьевич ответил колкостью:

— А вы, пан мэр, не разглядели Кувалду, вора в законе, а по совместительству он же самый крупный акционер патронного завода.

— Не заедайся, — примирительно сказал Славко Тарасович. — Мы все не без греха. Так что об этом помолчим. Прокурор дал санкцию на арест Кувалды. Остается его найти, но это уже компетенция милиции.

— Найдем… Не скоро, но, заверяю вас, найдем, — словно нехотя произнес подполковник.

— Ничего у вас не выйдет, — убежденно сказал Михаил. — На имя Юрия Алексеевича Мусиенко, то есть на вора в законе Витю Кувалду, в Борисполе заказан самолет на Мюнхен.

И прокурор, и начальник муниципальной милиции промолчали. Славко Тарасович крякнул, сго двойной подбородок дрогнул, как холодец на блюде.

— Куда он денется? Вернется. Вся его недвижимость в Прикордонном.

— И вся банда, — подсказал Михаил.

— Банду мы разоружим. Уже есть указ президента усилить борьбу с организованной преступностью.

«Значит, Кувалду он спрятал», — подумал Иван Григорьевич. Если раньше, еще месяц назад, он испытывал к своему школьному товарищу скрытую неприязнь, то сейчас он его ненавидел, ненавидел эту глыбу студенистого мяса, восседавшую в кресле мэра.

«Знает ли Тарас Онуфриевич, что мэр города Прикордонного дал возможность главарю банд сбежать в Германию?» С одним бандитом, когда тот стал мешать, покончить просто. Но в неприкосновенности остаются фирмы, подкармливающие бандитов. Та же «Экотерра». Патент выдавал ей мэр. Сейчас этот самый мэр, как бы подводя итог встречи, с готовностью объявил:

— Похороны профессора мэрия берет на себя. Есть вопросы? Нет вопросов. До свидания.

Первыми покинули кабинет прокурор и начальник муниципальной милиции. Михаил задержался:

— Может, вас, Иван Григорьевич, подвезти?

— Спасибо, я на «газели».

— Тогда до завтра.

— Завтра, Миша, уже сегодня. Так что утром подруливай к тете.

В кабинете остались двое — бывшие товарищи по юности.

— Ты знал о готовящемся убийстве?

— Нет.

— А не врешь?

— Ваня, клянусь, — приложив руку к груди, горячо произнес Славко Тарасович.

— Но Кувалда твой опричник.

— Ваня, я не Иван Грозный. Но, что правда, то правда. Кувалду держал при себе. А ты думаешь, наши главные тузы не держат при себе бандитов с миллиардными состояниями? Тузам это выгодно. Меньше страха за свою жизнь. Мне Кувалда помогал поддерживать в городе порядок.

— Бандой?

— Пусть бандой. Главное — результат. Она пока единственная реальная сила. Да будет тебе, Ваня, известно, я имею дело не с обычным народом, а с вэпэкашным. Этот народ умеет в мгновение ока сотворить и безобидную мышеловку, и собрать межконтинентальную ракету. Что закажешь…

— А почему ты за поддержкой никогда не обращаешься в Союз офицеров?

— Что ты, Ваня?.. Да меня бы Клев…

— А чем тогда занимается твоя милиция?

— Чем… Разгонять буду. Буду очищать от Кувалдиной мрази.

— Думаешь, очистишь?

— Если честно — не смогу. Не позволят. Рыночные отношения предполагают в силовых структурах наличие криминального элемента. Без этого элемента не состоится рынок. Как бы не усердствовали наши реформаторы. Ты, Ваня, был на Западе, наблюдал. Если мэр не дружит с теми, кто убивает, его убьют.

— Чего же ты ждешь?

— Новых выборов. Тогда гори вся эта мэрия желто-голубым пламенем…

— Ну, сгорит. А дальше?

— А дальше… Без жестокого диктатора порядка уже не навести.

— А твой отец думает иначе.

— Думать можно по-всякому. И кровь он пускает избирательно…

Славка Тарасовича прорвало. А ведь вроде был трезв, коньяком себя не накачивал. Выговорившись, предложил:

— Вань, махнем ко мне на дачу? Сходим в баньку. Настя подождет. Брюхатые ждут терпеливо…

— Пошел на… — Иван Григорьевич на местном диалекте ответил отказом.

Глядя на ночь, он уехал к Тарасу Онуфриевичу. Теплилась надежда, что еще удастся отменить аварию — сохранить жизнь майору Пинту.

Глава 70

Под утро добрались до интерната. Несмотря на раннее время — на северо-востоке, за пеленой грозовых облаков уже брезжил рассвет, — во дворе интерната было суетно. Дети, конечно, спали, а вот их наставники к чему-то деятельно готовились. Вася сразу же разглядел батьковых спецхлопчиков. Некоторых он обучал подрывному делу.

«Газель» пропустили во двор как свою — без расспросов: к кому да зачем? По знакомой тропинке Иван Григорьевич направился к домику интернатского дворника. Батько не спал. За широким письменным столом, на котором по левую руку стояла армейская коротковолновая рация, он что-то писал. На стук в приоткрытую дверь хрипло отозвался:

— Кто там?

— Это я, Тарас Онуфриевич. Здравия желаю.

— А, Ваня! Входи-входи. Мне уже Лешка Дубогрыз передал, что ты хочешь меня видеть.

— Хочу. Хочу просить…

— За Фрэнка Пинта?

— За него.

Тарас Онуфриевич оторвался от письма, всем грузным телом повернулся к гостю.

— Вот телефон. Набирай по коду Москву. Номер Гавриленкова помнишь?

— Помню.

— Должен помнить. На то ты и разведчик. И никто тебя от твоих обязанностей не освобождал.

Минуту спустя Иван Григорьевич говорил со своим коллегой.

— Григорович, у нас беда, — отозвался Илья Никифорович. — Нашего друга, который тебе помогал, убили.

— Академика?!

— Да. Он хотел встретиться с президентом. Но его к нему не допустили. Предложили пообщаться письменно. Он и клюнул. Передал записку, ну, ту, о которой ты в курсе…

— Она дошла?

— Нет. Наши проверяли…

Илья Никифорович еще о чем-то говорил, но Иван Григорьевич, как отрешенный, тяжело опустил трубку на рычаг. Охота за учеными началась, не исключалось, что за теми, кто искал в своей стране американское «тихое оружие».

— Тарас Онуфриевич, я понял, что академика Краюхина…

— Правильно ты понял… И еще просишь за какого-то Пинта. Они пришли на нашу землю убивать. Они начинают войну. Сначала под видом террора. Террористов, конечно, обуздать удастся. Они питаются деньгами. Настанет вроде бы тишина. А в тишине — война. Без грохота пушек. В этой войне, очевидно, крови будет меньше, но смертей… Да тебе ли втолковывать…

Тарас Онуфриевич, гляда на письмо, скорбно заметил:

— Жаль, годы мои от меня убежали. Мне бы ту силу, когда я на крюк цеплял генерала Власова.

— И как вы тогда себя чувствовали?

— Брезгливо… Он обгадился…

Иван Григорьевич горел желанием спросить, знает ли батько, что его родной сын пригрел около себя не меньшую гадину? Тарас Онуфриевич сам напомнил:

— Ты, Ваня, что надо. А Славко…С кем вздумал водить дружбу? Хватит ему мэрствовать! А Кувалду уберут наши хлопчики в Мюнхене. Это лучше. Разговору меньше. Напишут: разборка русской мафии…

— А кто деньги взял за Гурина?

— Ты, Ваня, лучше спроси, кто нанимал киллеров?

— Знаю, фирма «Экотерра».

— Тогда ты не все знаешь. Вот кто нанимал.

И он выложил на стол фотокарточку. Иван Григорьевич узнал на ней своего младшего сына. «Как он тут очутился?»

— Ты понял, почему не тебя убили?

Весь ужас услышанного и увиденного дошел не сразу: «Артур — сотрудник ЦРУ»…

По-своему Америка распорядилась его сыновьями. Глазами, полными слез, Иван Григорьевич посмотрел в окно. Отсюда было видно, как из двора интерната выруливали новенькие, крытые защитным брезентом уазики…

2008 г.

с. Залиман

(Украина, Луганская обл.,

Кременский р-он)

Content

Борис Михайлович Яроцкий
Командировка

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть вторая

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70