Елена Андреева

История и культура индийского храма. Книга III: Эстетика храма

© Андреева Е. М. Текст, 2022

© ООО ИД «Ганга». Оформление, 2023

Правила чтения терминов

В книге основная часть терминов приводится в транскрипции. Как правило, это санскритские и тамильские слова, хотя изредка встречаются слова из других языков. Для транскрипции санскритских слов используется система IAST – Международный алфавит транслитерации санскрита (International Alphabet of Sanskrit Transliteration). IAST основывается на стандарте, принятом в 1894 году на Международном конгрессе ориенталистов в Женеве, и позволяет передавать фонетически точную транскрипцию для индийских письменных систем.

Транскрибируются слова, которые являются именами, эпитетами или обозначениями богов и других существ (isvara, yaksa), названиями праздников и ритуалов (pattdbhishekam), наименованиями из сферы искусства (кагапа), обозначениями предметов культа (mūrti) и элементов храмовой архитектуры (mandapa), названиями текстов или музыкальных произведений (Sarabhendra hhūpāla kuravahei nātaka), а также специфических реалий духовной жизни представителей индуизма (moksa) и других религий.

Если же в тексте приводятся термины без транскрипции, то это означает, что автор следует источнику, который не дает транскрипцию. Обычно это название какого-либо текста, храма, населенного пункта, учреждения или организации, чье-либо имя или эпитет. В некоторых случаях автор приводит термины в транскрипции, хотя в источнике слово может быть представлено вовсе без транскрипции либо транскрипция дается с ошибками или не соответствует IAST.

В большинстве случаев термину в транскрипции, который дается в скобках, предшествует транслитерация, например, шри (sri). Иногда какой-либо термин дается без транскрипции – если нет никакой необходимости говорить о его происхождении, а внимание акцентируется на каком-либо событии или явлении. Или же термин дается только в транскрипции в том случае, если важно подчеркнуть его происхождение либо обратить внимание на его этимологию. В некоторых случаях дается транскрипция как санскритского термина, так и его тамильского эквивалента. Большая часть тамильской религиозной терминологии имеет санскритское происхождение.

Обычно даются в транскрипции термины, являющиеся названиями произведений, которые не переведены на русский язык. Но если произведение на русский язык переведено, хорошо известно отечественному читателю или рассматривается в какой-либо русскоязычной работе без указания транскрипции, то в таком случае и в настоящей книге оно тоже может даваться без транскрипции.

Таблица согласных санскрита

В санскрите есть: долгие и краткие гласные (a – ā; i – ī; u – ū), дифтонги (o, e, au, ai) и слогообразующие сонорные (ṛ – ṝ, ḷ – ḹ).

В тамильском языке есть краткие и долгие гласные, а также два дифтонга: a – ā; i – ī; u – ū; e – ē; o – ō; ai; au. Глухие и звонкие согласные фонологически не различаются; звонкость зависит от положения согласного в слове.

Таблица согласных тамильского языка

Введение

Примерно с середины I тысячелетия н. э. в Индии установился новый тип богослужения, что было связано с формированием индуизма, который к тому времени превратился в имперскую религию. Тогда же началось строительство каменных храмов. Этот процесс был связан с возникновением новых государственных образований и с переменами, происходившими практически во всех сферах жизни – в политической, социальной, экономической, религиозной, культурной. На Индийском субконтиненте стали появляться новые империи – как на Севере, так и на Юге[1], а имперские устремления требовали масштабности и монументальности во всем, в том числе в сфере храмостроительства.

Почти до конца I тысячелетия н. э. в южной части Индии храмы строили не только из камня, но вырезали в скалах и в пещерах. Но вскоре каменные храмы заняли лидирующие позиции, вытеснив своих конкурентов, и стали воплощением царского могущества – материального и духовного. В Тамилнаду расцвет строительства «имперских» храмов пришелся на X–XII века, на время правления династии Чола, когда индуистский храм из простого места поклонения божеству превратился в культурное учреждение. В это время из камня строились новые сооружения, а также обновлялись, перестраивались, расширялись старые – кирпичные, деревянные и глиняные.

Индийский храм можно рассматривать с разных точек зрения: как архитектурное сооружение, как социально-религиозный[2] институт, как место присутствия божественной энергии или же как произведение искусства. При посещении храма первое, что обращает на себя внимание, это обилие украшений – колонн и капителей, барельефов и горельефов, скульптур и орнаментов, потолочных и настенных росписей, и т. д. Особенно впечатляют каменные изображения богов, красавиц, животных и необычных существ, которыми украшены храмы внутри и снаружи, от самого основания и практически до вершины. Пышное убранство храма, так изощренно обволакивающее культовое сооружение, сравнимо разве что с роскошным облачением, покрывающим фигуру царя, придавая ей блеск и подчеркивая ее сакральность.

Обычно храмы возводят, руководствуясь двумя целями – снискать милость Господа и показать его величие, продемонстрировав грандиозность его земной обители. Благодаря великолепию виман и гопурамов, благородству колонн и изяществу декоративных элементов, храм выглядит гармонично и словно заявляет о том, что мир прекрасен и удивителен. Он воплощает идею, что Бог – это не только истина и любовь, но еще и красота. Поэтому можно сказать, что в основе храмового строительства, как и в основе храмового бытия, лежит великий принцип «Сатьям. Шивам. Сундарам» (Satyam. Śivam. Sundaram) – «Истина. Любовь[3]. Красота».

Вот уже на протяжении двух тысячелетий храмы формируют духовное пространство Индии. За это время появилось уникальное явление – храмовая культура. Она включает в себя архитектурные и художественные традиции, своеобразные способы отправления культа, ритуалы с использованием различных видов искусства, религиозные праздники и процессии, образовательные и благотворительные мероприятия[4]. При этом каждый отдельный храм, руководствуясь общими религиозными идеями и в то же время опираясь на конкретный культ и на конкретную традицию, формирует собственную внутрихрамовую культуру, уникальную. По сути, эта уникальность закладывается уже на стадии проектирования и строительства храма, когда мастера – архитекторы, скульпторы и художники – начинают воплощать в жизнь очередной проект дома Бога, который сам становится произведением искусства и вскоре наполняется звуками священных гимнов, мелодиями музыкальных инструментов, ритмами барабанов и звоном ножных колокольчиков. Ибо богам, как и людям, нужна красота.

Индийский храм – это удивительный диалог между материальным и духовным, мирским и сакральным, человеческим и божественным, между искусством и религией, а храмовая культура – глубоко символична и полна сакральных смыслов. В символизме и убранстве храма отражены представления о мироздании, ибо каждый храм – это проявленная в материи модель божественного мира, воплощающая вселенскую истину и красоту.

Храм изначально создавался не только как дом Бога, но и как место эстетического наслаждения. В храмовой архитектуре зафиксированы представления о прекрасном, которые были свойственны тому или иному историческому периоду. Красота, ее восприятие и ее переживание всегда были важны для религии – даже в пору серьезных политических и экономических потрясений храм оставался проводником религиозного искусства и духовной культуры. И сегодня в жизни храма огромную роль играют изобразительные и исполнительские искусства, включая литературу[5].

* * *

Данная книга представляет собой последнюю, третью, часть трилогии «История и культура индийского храма». Это рассказ об индийском искусстве, которое веками развивалось в рамках религии и на протяжении многих веков являлось неотъемлемой частью храмовой культуры. Для индийцев уже в глубокой древности было очевидно, что искусство по своей сути духовно. Поэтому в индуизме оно является одним из способов поклонения божеству и важной частью храмового ритуала.

В книге речь пойдет о четырех основных видах искусства – о живописи, скульптуре, музыке (инструментальной и вокальной) и танце. При этом под скульптурой мы будем понимать также барельефные и горельефные изображения, созданные на каменной поверхности храмов, а к области танца отнесем и танцевальную драму. Тем более, что в Индии между танцевальной драмой и танцем как таковым не всегда пролегает четкая граница, ибо танцевальные номера часто представляют собой драму в миниатюре, которая исполняется одним артистом.

Напомним, что первая часть под названием «Рождение храма» была посвящена происхождению храмовой архитектуры и строительству храма, архитектурным стилям и структуре южноиндийского храма, символике его основных элементов и строительным ритуалам. А во второй части, которая называлась «Жизнь храма», рассматривались вопросы, связанные с функционированием и управлением храма, говорилось о храмовом хозяйстве и персонале, о богослужениях и благотворительности, о буднях и праздниках, о дарах храмовым богам и о преступлениях, совершаемых в отношении них, а также о проблемах, стоящих перед индуистским храмом в последние десятилетия.

Как было сказано в первой книге, наша главная цель – познакомить российского читателя с жизнью южноиндийского индуистского храма. При этом практически все наше внимание сосредоточено на храмах в стиле дравида. Географические рамки те же, что и в предыдущих двух книгах – Южная Индия. Но основное внимание сосредоточено на Тамилнаду. Что касается хронологических рамок, то самая нижняя граница доходит примерно до V тысячелетия до н. э., что связано с вопросом о происхождении отдельных видов искусства. Верхней границей служит современность.

Вместе с тем некоторые культурные особенности не ограничиваются тамильским регионом. По этой причине для написания книги использовался материал, относящийся не только к южноиндийской культурной традиции, но и к североиндийской, что представляется вполне оправданным[6].

* * *

Важным источником для настоящего исследования являются сочинения разных жанров, посвященные конкретным видам искусства, и сочинения, содержащие отдельные части либо небольшие фрагменты, относящиеся к тому или иному виду искусства. Особый интерес представляет древнеиндийский трактат «Натьяшастра», автором которого является мудрец Бхарата. Название трактата лучше всего переводить как «Трактат о театральном искусстве». Текст датируется примерно II веком до н. э. – II веком н. э.[7] и состоит из тридцати шести глав, в которых освещаются различные стороны искусства натьи. Вместе с тем в данном сочинении содержится богатейший материал, относящийся к музыке, технике танца, живописи, иконографии, сооружению театральных зданий, костюму, гриму и театральной бутафории, декламации, языкознанию, мифологии и т. д. То есть Бхарата уделяет внимание всему, что так или иначе относится к древнеиндийскому театру. По этой причине трактат представляет собой чрезвычайно ценный источник практически по всем видам искусства. При написании третьей книги трилогии автором использовались различные издания «Натьяшастры», что при необходимости указывается в ссылках.

Вторым по важности трактатом является «Абхиная-дарпана» – текст, написанный Нандикешварой и посвященный танцевальному искусству. «Абхиная дарпана» помогает понять основные тенденции в развитии танца и сообщает важные детали, касающиеся связи танцевального искусства с религией и мифологией.

Ценным источником является индийская художественная литература – поэтические и прозаические произведения разных авторов, которые написаны на санскрите и других языках. Эти произведения относятся к разному времени и содержат важные сведения о разнообразных сторонах того или иного вида искусства. В их числе, например, драмы Калидасы (VI в.) «Шакунтала» (Abhijnānashākuntalam) и «Малавика и Агнимитра» (Mālavikāgnimitram), а также поэма этого же автора «Род Рагху» (Raghuvamsa), «Приключения десяти принцев» (Dasakumdracaritam) Дандина (VII–VIII вв.), «Океан сказаний» Сомадевы, древнетамильская поэма Иланго Адигаля «Шилаппадикарам» и др.

В качестве источников также следует упомянуть шильпашастры, агамические и пуранические тексты, упанишады (в частности, «Брихадараньяка», «Чхандогья», часть «Кены» – Jaimimya Upanisad Bmhmcma, Rudrahrdayopamsat), отдельные эпические сюжеты из «Рамаяны» и «Махабхараты», сочинение Малланги Ватсьяяны «Камасутра» и многие другие. Но не все из них были доступны автору в переводе на русский (либо английский) язык или на языке оригинала, по этой причине иногда приходилось обращаться к работам других авторов, в которых содержатся фрагменты указанных текстов или же обсуждаются связанные с ними отдельные вопросы.

Помимо литературных текстов в качестве источника привлекались музейные экспонаты (ведь при написании книги принимались в расчет данные эпиграфики и археологии), данные индийского кинематографа, иконографические изображения различных богов индуизма – живописных и скульптурных, музыкальные композиции, а также техника и репертуар классических танцев.

С целью изучения храмовой культуры – архитектуры, искусства, ритуалистики – автором были предприняты неоднократные поездки в Индию[8] – с посещением храмов, музеев, библиотек, танцевальных школ, частных уроков актерского мастерства, танцевальных и музыкальных концертов, религиозных ритуалов. Были изучены образцы живописи и скульптуры в южноиндийских храмах – росписи стен и потолков, скульптурное и цветовое оформление гопурамов, символика и нюансы архитектурных деталей храмовых строений, атрибуты и принципы размещения главных божеств в храмовых святилищах, изображения танцующих фигур и иллюстрации каран к «Натьяшастре». Кроме того, автор книги изучала такие танцевальные стили, как бхаратанатьям, робиндро-нритья и катхак, а также хорошо знакома с техникой и репертуаром других классических танцев Индии.

* * *

Индийскому искусству посвящено немало работ отечественных и зарубежных специалистов, в том числе индийских. Это фундаментальные труды и небольшие статьи, переводы оригинальных текстов и посвященные им исследования. При этом одни работы носят общий характер, а в других рассматриваются узкие вопросы, касающиеся тех или иных видов искусства. В большинстве из них искусство рассматривается вне связи с храмовой культурой. Кроме того, в работах, которые носят общий характер, рассматривается преимущественно искусство Северной Индии, в то время как Югу внимания почти не уделяется[9]. Исследователей, которые занимаются изучением истории и культуры Южной Индии, не много. Среди отечественных специалистов следует упомянуть А. М. Дубянского (1941–2020), Л. Б. Алаева, О. П. Вечерину, П. В. Хрущеву, чьи труды использовались при написании книги.

Для лучшего понимания изобразительного искусства и этапов его развития необходимо было обратиться к изучению самых древних образцов. К примеру, что касается живописи, то здесь существенную поддержку оказали работы, посвященные первобытному и племенному искусству Индии. Прежде всего, это интересная и достаточно информативная статья Индрани Чаттопадхьяи (Indrani Chattopadhyaya) Living Tradition: A Study of Prehistoric Rockpaintings and Indigenous Art from District Sonbhadra, Southern Uttar Pradesh, India (2016), посвященная наскальной живописи Индии, в частности, региону, расположенному в юго-восточной части штата Уттар Прадеш, в Сонбхадре, где были обнаружены образцы первобытного искусства.

Внутрискальные помещения с древними рисунками были впервые обнаружены в 1867–1868 годах Арчибальдом Карллайлем (А. С. L. Carllyle) – сначала на плато холмов Каймур, а затем в районе Мирзапур[10]. В XX веке это место довольно активно изучалось. Археологические и геологические исследования, проводимые в долине среднего Сона с 1980 года, позволили собрать богатую коллекцию доисторических каменных орудий, окаменелых останков фауны и отложений вулканического пепла от извержения Тоба на севере Суматры, возраст которых составляет приблизительно 73000 лет[11].

В течение нескольких лет Индрани Чаттопадхьяя занималась изучением и документированием внутрискального пространства, где были найдены первобытные рисунки. В своей статье она попыталась установить связь между археологическими находками и первобытными наскальными рисунками, а также проанализировать традицию племенной живописи, чтобы понять, существует ли какая-либо связь между настоящим и далеким прошлым. Поскольку любое общество подвержено постоянным изменениям и преобразованиям, то обнаружить хотя бы минимальную связь между археологическими находками и социальными процессами, происходившими в глубокой древности, для любого специалиста является задачей невероятной сложности. Но Индрани Чаттопадхьяи удалось с ней справиться.

Статья Николь Бойвен (Nicole Boivin) Rock art and rock music: Petroglyphs of the South Indian Neolithic (2004) посвящена южноиндийскому неолитическому искусству, в основном живописи. Свое исследование она сосредоточила на южноиндийском регионе, в частности, на Купгале (Карнатака), где были обнаружены образцы наскального искусства, относящиеся к неолиту. Здесь представлен более поздний период, нежели тот, который именуется протохараппским неолитом индоиранского региона (датируется нач. Ш-1 тыс. до н. э.). Но южноиндийский неолит, который фактически пересекается со зрелой фазой Хараппы, автору статьи кажется наиболее интересным[12], поскольку, в отличие от неолита Белуджистана или восточного Афганистана, который имеет много общего с неолитом соседней Юго-Западной Азии, южноиндийский отличается определенной спецификой. В частности, речь может идти об одомашнивании урожая (предпологается, что данный процесс проходил независимо от соседних народов), о доминировании пастбищ крупного рогатого скота и об уникальной модели ритуала, для которого характерно сжигание большого количества коровьего навоза, что привело к образованию больших «курганов», достигающих в некоторых местах 30 футов в высоту. По мнению автора статьи, это является наиболее характерной особенностью южноиндийского неолита (Boivin, 2004: 38–40).

Кроме того, Николь Бойвен обращается к проблемам методологии. Несмотря на то, что древние изображения на скальных и каменных поверхностях встречаются по всему Индийскому субконтиненту, им не уделяется должного внимания – их изучение по-прежнему остается описательным и теоретически неразработанным. А при такой ситуации не может быть и речи о том, чтобы внести более или менее существенный вклад в понимание далекого прошлого Южной Азии. Именно поэтому Николь Бойвен предпринимает попытку выйти в своем исследовании за рамки такого чисто описательного подхода, который сводится в основном к описанию обнаруженных изображений. Также она старается привлечь внимание ученого сообщества к проблеме сохранения образцов древнего искусства. В связи с этим Николь Бойвен поставила себе цель – вызвать интерес общественности к наскальной живописи, которой угрожают экономические и социальные преобразования, происходящие в настоящее время в южноазиатском регионе (Boivin, 2004: 38).

Существенную помощь в изучении вопроса происхождения изобразительного искусства оказали некоторые работы, проливающие свет на характер и функции первобытного и племенного искусства. Это статьи Л. Лендор-фа (Lawrence L. Loendorf) Traditional Archeological Methods and Their Applications at Rock Art Sites (1994), Д. Уитли (David S. Whitley) Ethnography and Rock Art in the Far West: Some Archaeological Implications (1994), H. Дас (Nilanjana Das/Saha) Jadupata in the Context ofSanthal Culture (2001), и др.

Хотелось бы также отметить работы американского историка искусств У. Спинка (Spink, Walter М.), посвященные пещерам Аджанты[13] и позволяющие проследить развитие индийской живописной традиции. У. Спинк начал изучать Аджанту с 1950-х годов, и этой теме посвятил более сотни научных публикаций. А с 2005 по 2017 год было издано семь томов под названием Ajanta, History and Development, в которые были включены работы, посвященные различным сторонам истории и искусства Аджанты.

Однако индийскую живопись западные специалисты начали изучать гораздо раньше. Еще в 1937 году вышла в свет книга Стеллы Крамриш (Stella Kramrish) A Survey of Painting in the Deccan. Это довольно объемное исследование, посвященное деканскому искусству. Здесь автор обсуждает домонгольскую и монгольскую живопись Декана, влияние западного искусства на индийскую живопись, а также теорию живописи, касаясь при этом вопросов, связанных с пространством, цветом и т. д. В центре внимания Стеллы Крамриш находятся образцы живописи из пещерных и каменных храмов, созданные в разные исторические периоды – со II века н. э. и до XIX века включительно. Речь идет о таких центрах искусства, как Аджанта, Эллора, Виджаянагар, Биджапур, Голконда и некоторых др.

Нельзя не упомянуть такого выдающегося южноиндийского автора, как С. Сиварамамурти (С. Sivaramamurti) (1909–1983). Это известный индийский историк, санскритолог, музейный работник, который всю свою жизнь занимался изучением эпиграфики и истории искусств, в том числе живописи. Его книга South Indian Paintings, посвященная южноиндийской живописной традиции, впервые была издана еще в 1968 году, а потом неоднократно переиздавалась, но до сих пор не потеряла своей актуальности. С. Сиварамамурти рассматривает развитие живописи в различные исторические периоды и в различных регионах Южной Индии, уделяя при этом пристальное внимание основным стилям и направлениям. Также автор рассказывает о красках и материалах, которые использовали южноиндийские мастера в своей работе, описывает процесс создания местными живописцами своих шедевров, цитирует санскритские тексты, посвященные искусству живописи. К тому же книга богато иллюстрирована, что делает ее особенно ценной для исследователей и любителей индийской живописи.

Искусству Виджаянагара С. Сиварамамурти посвятил отдельную работу, которая так и называется—Vijауападага Paintings (1985). В ней он охватывает весь период существования Виджаянагара и рассказывает о становлении живописи в самом начале появления новой империи, затем в период ее расцвета, и, наконец, в ее последние годы, то есть накануне гибели в 1565 году. Несмотря на свой короткий век, Виджаянагар оказал заметное влияние на развитие культуры всего южноиндийского региона.

Еще один замечательный индийский ученый, Притхви Кумар Агарвала (Prithvi К. Agarwala), как и С. Сиварамамурти, тоже всю свою жизнь посвятил изучению индийского искусства, а также иконографии. Одна из его книг, посвященная канонам живописи и вышедшая в 1981 году, называется On the Sadahga Canons of Painting. Как следует из самого названия, речь идет о так называемой концепции шаданга, имеющей шестичастную структуру (санскр. sadahga буквально означает «шесть частей») и являющуюся каноном, на который ориентировались художники многих столетий. В данной книге автор излагает основные принципы искусства, которые были разработаны древнеиндийскими теоретиками и мастерами живописи. О других книгах этого автора будет сказано ниже, когда речь пойдет о соответствующих темах.

Немалый интерес представляют работы, посвященные изготовлению и использованию красок древними и средневековыми художниками. Особо следует выделить содержательную статью П. Мини (Р. V. Mini) Preparation techniques of pigments for traditional mural paintings of Kerala (2010), в которой речь идет о керальской традиции создания фресок, и статью Uses of Plants and Plant Products in Traditional Indian Mural Paintings, написанную в 1999 году тремя авторами (Nayar Т. S., Binu S., Pushpangadan P.), в которой рассматривается тема применения в настенной живописи пигментов растительного происхождения. Такого рода работы помогают составить наиболее полное представление об особенностях и развитии живописных традиций, существовавших на территории Индии, а также о своеобразии и тонкостях работы живописцев прошлых столетий.

Индийское искусство довольно активно изучали и отечественные специалисты – индологи и искусствоведы. Прежде всего, хотелось бы назвать имя С. И. Тюляева – советского индолога, который на протяжении всей жизни занимался изучением индийского и шриланкийского искусства[14]. Им были написаны две книги – «Искусство Индии. Архитектура, изобразительное искусство, художественное ремесло» (1968) и «Искусство Индии: III тысячелетие до н. э. – VII в. н. э.» (1988), где наряду с живописью рассказывается о скульптуре и архитектуре. В обеих монографиях С. И. Тюляев рассматривает исключительно изобразительное искусство (живопись, скульптуру, ремесло) и не касается искусства исполнительского – оно не входит в круг его интересов. Кроме того, автор уделяет внимание искусству Северной Индии и Декана, а Южная Индии, как это часто бывает, остается за скобками.

Книга «Искусство Индии. Архитектура, изобразительное искусство, художественное ремесло» является первой серьезной работой по искусствознанию. В ней автор рассматривает историю индийского искусства на большом отрезке его существования, начиная от древнейших времен и вплоть до конца второй трети XX века (искусство после второй мировой войны), уделяя внимание росписям эпохи палеолита, искусству Гандхары, архитектуре средневековья, живописи Аджанты, индийской миниатюре, образцам художественного ремесла и вопросам эстетики. Во второй книге «Искусство Индии: III тысячелетие до н. э. – VII в. н. э.» внимание автора оказывается сосредоточенным исключительно на древнем периоде. Здесь речь идет об искусстве каменного века и протоиндийской цивилизации, об искусстве бассейна реки Ганги и пещер Аджанты, Гандхары и Матхуры, рассказывается о взгляде древних индийцев на изобразительное искусство и архитектуру. Оба издания содержат богатый иллюстративный материал.

Следует также отметить работу отечественного индолога В. В. Вертоградовой «Живопись древней Индии по „Читрасутре“ из „Вишнудхармоттарапураны“ – теория и технология» (2014), которая представляет собой культурологическое исследование известного санскритского сочинения по живописи, созданного предположительно в первые века нашей эры. По сути, «Читрасутра» (Citrasutra) – это часть пуранического текста (Visnuāharmottara-purāna), в котором излагается общая теория живописи и затрагиваются такие темы, как учение о расах и о восьми основных элементах (гунах), учение о возрастании и убывании (кшая-вриддхи), говорится о цветовых матриках, о качестве и свойствах живописи, о средствах выразительности и характеристиках живописца и т. д. В своей работе В. В. Вертоградова рассматривает основные положения трактата и приводит перевод некоторых глав, уделяя при этом внимание такому понятию, как читравидья – наука о живописи. Кроме того, огромный интерес представляет та часть исследования, которая посвящена связи изобразительного искусства с искусством танца и в которой затрагиваются вопросы, имеющие отношение к скульптуре.

Изучающие Индию специалисты – как отечественные, так и зарубежные – всегда уделяли самое пристальное внимание изучению индийского пластического искусства. Что касается российских и советских ученых, то хотелось бы отметить работу «Скульптура Древней Индии» (1971), автором которой является В. С. Сидорова. В этой работе скульптура рассматривается на фоне религиозных, философских, литературно-повествовательных и мифотворческих течений, а также в связи с древними культурными центрами (такими как Бхархут, Санчи, Матхура, Амаравати и др.) и в связи с историческими периодами, составляющими индийскую древность. То есть на протяжении трех тысячелетий – начиная с эпохи расцвета протоиндийской цивилизации и заканчивая периодом развития школы Матхуры. Книга завершается IV веком н. э., с которым связывается начало правления династии Гупта. Конкретные образцы рельефов и круглой скульптуры того или иного исторического периода автор старается анализировать с точки зрения художественного замысла, стилистических приемов и выявления истоков изобразительного мотива.

Вторая книга этого же автора называется «Художественная культура Древней Индии» (1972) и посвящена скульптуре преимущественно, хотя немало внимания в ней уделяется литературным памятникам, в частности, произведениям Калидасы. Что касается временного охвата, то, как и в предыдущей работе, нижняя граница относится к протоиндийской цивилизации (примерно III тыс. до н. э.), а верхняя – к правлению Гуптов. Оба издания снабжены большим количеством иллюстраций.

Среди зарубежных специалистов, положивших начало исследованиям индийской скульптуры, в основном находятся имена ученых европейского и индийского происхождения, которые нередко работали бок о бок. Например, книга Medieval Indian Sculpture in the British Museum, изданная еще в 1936 году[15], была написана индийцем Ч. Рамапрасадом (С. Ramaprasad) и снабжена предисловием англичанина Р. Л. Хобсена (R.L. Hobson[16]). В ней речь идет о скульптуре из северной и центральной части Индии времен Кушан и Гуптов, из восточной части – из Бенгалии времен Палов, из Бихара и Одиши, а также об иконографических образцах индуистских божеств из Северной и Южной Индии. В центре внимания Ч. Рамапрасада оказались, главным образом, образцы средневекового искусства, которые в разное время были вывезены англичанами из индийской колонии и осели в Лондоне, в Британском музее[17]. По большому счету, работа была написана по заказу музейной администрации. Первая глава книги посвящена древнеиндийскому изобразительному искусству и его канонам (включая джайнское и буддийское), его истории и особенностям, а вторая часть книги – это иллюстрации.

Поскольку Ч. Рамапрасад при написании книги исходил из запросов Британского музея, то некоторые важные темы не рассматривались вовсе. К примеру, на тот момент музей не был заинтересован в освещении искусства Гандхары. Однако этой теме была посвящена работа другого автора, X. Бактела (Н. Buchthal), которая называлась Western Aspects of Gandhara Sculpture и была издана Британской Академией в 1945 году. Эта небольшая по объему работа представляла собой конспект лекции, где гандхарское искусство рассматривалось через призму влияния западной культуры. В ней, в общем-то, и содержится обьяснение того, почему в работе Ч. Рамапрасада отсутствует раздел об искусстве Гандхары.

Свою работу X. Бактел начинает со справедливой критики исследователей индийского искусства, которые предпочитают обходить стороной скульптуру гандхарской школы, а если и включают в свои труды эту тему, то обязательно извиняются за это перед читателем. Ибо считается, что гандхарское искусство не сыграло сколько-нибудь важной роли в развитии Востока, а представляло собой «слабое подобие» или даже «провинциальную производную» от греческой или римской[18] скульптуры, и поэтому ее вполне можно исключить из рассмотрения без серьезного ущерба для истории индийского искусства (Buchthal, 1945: 3). X. Бактела убеждает своих читателей, что гандхарская школа достойна того, чтобы говорить о ней. И он снабдил свою книгу интереснейшими иллюстрациями.

К. Чинтамони (К. Chintamoni) – автор книги Classical Indian Sculpture (300 В.С. to A.D. 500)”, вышедшей в 1950 году. В ней он сосредоточился на классической скульптуре, к которой относит образцы, созданные в период с IV века до н. э. по V век н. э., то есть во времена правления династии Маурья и позже, вплоть до времени Гуптов. Несмотря на небольшой объем, книга хорошо иллюстрирована. Для своего времени она, несомненно, представляла определенную ценность. Тем более что сам К. Чинтамони был скульптором[19] и рассматривал древнеиндийскую скульптуру с точки зрения практика. Речь идет о скульптуре Маурьев, Шунгов и Гуптов, об археологических находках в Санчи и Амаравати, о двух основных школах искусства – гандхарской и матхурской.

Многочисленные работы К. М. Мунши (К. М. Munshi) носят более основательный характер. Они посвящены различным сторонам истории и культуры Индии, но нас, прежде всего, интересуют книги, в которых освещается тема индийской скульптуры, особенно храмовой. Речь идет о двух книгах – одна под красноречивым названием “Indian Temple Sculpture”, вышедшая в 1956 году и снабженная вводной статьей Дж. Неру, и вторая книга “Saga of Indian Sculpture”, изданная в 1957 году. В них не только содержится описание тех или иных образцов искусства, но также присутствуют интересные рассуждения автора на тему происхождения и предназначения искусства. В частности, К. М. Мунши полагает, что истоки индийского искусства следует искать в шиваитском культе, а именно в идее и образах божественной пары – Шивы и Шакти. Кроме того, автор уделяет внимание не только североиндийской скульптуре, но и образцам из других регионов – восточного (царство Калинга, территория штата Одиша), южного (царство Паллавов и Чалукьев), западного (территория Гуджарата), центрального (Бунделькханд, территория штата Мадхья Прадеш и Уттар Прадеш).

Большинство исследователей в поисках истоков того или иного явления обращаются к самым древним пластам индийской цивилизации. Исключением не стал и Ч. Прамод (С. Pramod), являющийся автором работы The Sculpture of India, 3000 В. С.-1300 A. D. (1985). Он рассматривает индийскую скульптуру в исторической перспективе, начиная с археологических находок, относящихся к протоиндийской цивилизации, и заканчивая средневековой храмовой скульптурой. Каждая глава книги охватывает какой-то один исторический период, но между самым древним, протоисторическим (3000–1500 гг. до н. э.), и последующим (III в. до н. э.) оказывается более чем тысячелетняя лакуна, что связано с состоянием исторической науки, занимающейся изучением древней Индии. Ч. Прамод описывает и анализирует порядка сотни конкретных образцов (барельефы, скульптуры), чтобы продемонстрировать сакральный характер индийской изобразительной традиции, ведь и в индуистских, и в буддийских текстах говорится о том, что создание мурти ведет на небеса.

И еще один важный момент, на который хотелось бы обратить внимание. С одной стороны, для изучения индийской храмовой скульптуры исследователи обращаются к различным видам источников, но с другой стороны, она сама выступает важнейшим источником для изучения истории моды, оружия и некоторых аспектов быта того общества, которое на протяжении многих веков создавало религиозную культуру индуизма. Поэтому автору данной трилогии показалось важным уделить внимание таким деталям, как одежда, прически, украшения и оружие, которыми украшены изображенные на храме фигуры людей и небожителей. Следовательно, ценными оказались книги, посвященные моде и оружию разных эпох. В их числе The History of Indian Costume from the 3rd Century A.D. to the End of the 7th Century A.D. (1944), автором которой является M. Чандра (М. Chandra), Indian Costumes (2003), автором которой является А. Бисвас (A. Biswas), Hair Styles in Ancient Indian Art (1982) К. Кришнамурти (К. Krishnamurthy) и некоторые другие.

Последующее изложение темы скульптуры рассматривается в связи с символикой, имеющей отношение к культу плодородия. Поэтому для нас особый интерес представляют работы, посвященные водной стихии и рекам, растительным мотивам и сосудам изобилия, змеям и термитникам, слонам и необычным животным, чьи изображения украшают южноиндийские храмы. Среди работ такой направленности хотелось бы отметить исследования отечественных специалистов. Это статья О. Н. Меренковой «Макара и водное пространство в индийской культуре» и статья Ю. Е. Березкина «Киртимукха, сиси-утль и другие симметричноразвернутые изображения Индо-Тихоокеанского региона». Обе работы вышли в 2009 году в сборнике под названием «Азиатский бестиарий. Образы животных в традициях Южной, Юго-Западной и Центральной Азии» и посвящены макаре и киртимукхе – мифическим животным, образы которых связаны с водой и часто встречаются в индийском искусстве, в частности, на индийских храмах. Также о киртимукхе в связи с водной стихией идет речь в интереснейшей работе Н. Л. Павлова «Алтарь. Ступа. Храм. Архаическое мироздание в архитектуре индоевропейцев», вышедшей в свет в 2001 году. Работ, посвященных данной теме не много, поэтому эти статьи заслуживают того, чтобы обратить на них внимание.

Что касается зарубежных исследователей, то, прежде всего, хотелось бы упомянуть работу шриланкийского ученого[20] А. Кумарасвами (1877–1947), посвященную культу якшей и состоящую из двух частей, которые вышли еще в 1928 году. Работа так и называется – Yaksas, и представляет собой исследование символики, уходящей своими корнями в древний культ плодородия и связанной с водной стихией. Поэтому в книге А. Кумарасвами рассказывается не только о якшах, но также о водных растениях, о слонах и других символах плодородия.

Также заслуживают внимания два важных исследования, посвященных культу змей. Первое представляет собой диссертацию под названием The Orthodox Roots of Indian Snake Worship: an Examination of the Hindu and Buddhist Textual Traditions (1999), автором которой является Л. Козад (L. Cozad). В этой работе конкретные змеиные образы, как и культ змей в целом, рассматриваются в исторической перспективе и через призму индуистской и буддийской мифологии, а также с привлечением данных древнеиндийской литературы.

Вторая работа называется Indian Serpent-Lore or the Nāgas in Hindu Legend and Art. Она была написана известным ученым Дж. Фогелем (J. Ph.Vogel) еще в 1926 году. Это фундаментальный труд, для написания которого автор широко использовал индуистские и буддийские мифы, легенды, сказки (в частности, эпос «Махабхарата», кашмирские хроники «Раджатарангини» и буддийские джатаки), а также изображения змей в различных произведениях искусства. В книге Дж. Фогеля собран богатейший материал, относящийся к индийскому культу змей, и подробно описаны известные змеиные образы и персонажи, которые встречаются в различных источниках.

Работа Дж. Ирвина (J. С. Irwin) The Sacred Anthill and the Cult of the Primordial Mound (1982) посвящена муравьям и термитникам, которые в Индии с самых древних времен считались сакральными. Образ муравьиного холма довольно часто встречается в религиозной культуре Индии и имеет глубокую символику, связанную с культом плодородия.

О связи культа рек с ритуалом рассказывается в книге индийского ученого С. К. Лала (S. К. Lal) Rivers in Hindu Mythology and Ritual (2007). В книге содержится множество цитат и фрагментов из различных религиозных текстов, которые автор приводит для того, чтобы продемонстрировать, какую важную роль на протяжении многих тысячелетий играют реки и речные богини в религии и мифологии индуизма.

Вторая книга, требующая обязательного упоминания, посвящена Ганге и называется The Ganges in Myth and History. Она была написана С. Дарианом (S. G. Darian) в 1978 году. В книге рассматривается образ священной реки через призму истории и мифологии, и при этом уделяется основное внимание образу Ганги в храмовой культуре. И, конечно же, затрагивается такой важный вопрос, как связь реки с образом бога Шивы, а также связь с другой священной рекой Индии – Сарасвати.

Далее, следует отметить работу П.Р. Сринивасана (Р. R. Srinivasan) Beginnings of the Traditions of South Indian Temple Architecture (1959), в которой в числе прочих рассматривается тема использования в храмовой культуре изображений, связанных с водной стихией и культом плодородия. Это образы лотоса, вьялы – мифического животного, пурнакумбхи – сосуда изобилия, и многих других.

Pūrṇa kalaśa or the Vase of Plenty – еще одна важная работа, посвященная конкретно сосуду изобилия. Ее автором является П. К. Агравала – известный ученый, о котором упоминалось выше, в связи с искусством живописи. Pūrṇa kalaśa or the Vase of Plenty — небольшая по объему книга, вышедшая в свет еще в 1965 году, но до сих пор не потерявшая своей актуальности, ибо читается легко и с большим интересом. В ней рассматриваются такие вопросы, как происхождение сосуда изобилия и значение данного образа в искусстве и религии, его альтернативные наименования, упоминание в различных источниках, использование в различных ритуалах. Книга хорошо иллюстрирована – снабжена интересными фотографиями и качественными прорисовками.

Так же хотелось бы упомянуть очень интересную работу Дж. Фогеля (J. Ph.Vogel) The Woman and Tree or Salabhanjika in Indian Arts and Literature, написанную еще в 1929 году. Она посвящена древнему и широко распространенному сюжету в индийском искусстве, который известен под названием «женщина-и-дерево». Это образ молодой женщины, стоящей под ветвями дерева. Данный сюжет, восходящий к культу плодородия, очень часто встречается на стенах индийских храмов.

Еще один сюжет, характерный для храмового искусства, – это любовные пары (богов, людей или животных). Фигуры могут изображаться в обьятиях друг друга (мит-хуна) или же в любовном соединении (майтхуна). Исследования, проведенные еще в прошлом столетии, показали, что эротические мотивы, присутствующие на памятниках религиозной архитектуры, оказались там не случайно, и их ни в коем случае нельзя рассматривать как единичные явления. Широкое распространение эротических мотивов практически по всей Индии не могло быть результатом выбора или предпочтений отдельных личностей, связанных со строительством того или иного храма. Данное явление носило общеиндийский характер и было связано с общим социально-культурным фоном огромного исторического периода, отражая социальную и мировоззренческую установку многих поколений индийцев.

Вопрос использования в индийском религиозном искусстве эротических мотивов всегда представлял большой интерес для исследователей – как для индийских, так и для зарубежных. Но не все книги, написанные на эту тему, в равной степени полезны для нас. Среди работ, посвященных данной теме, можно выделить две, которые кажутся наиболее удачными и интересными – это Erotic Sculpture of India. A Socio-Cultural Study (1975) Д. Десаи (D. Desai) и Mithuna. The Male-Female Symbol in Indian Art and Thought (1983) П. К. Агравалы (Р. К. Agrawala). Обе книги написаны индийскими авторами и заслуживают самого пристального внимания как со стороны исследователей искусства, так и со стороны любознательных читателей.

К теме изобразительного искусства примыкает тема иконографии, особенно тесно связаннная со скульптурой. Не случайно К. М. Мунши утверждал, что скульптура является синонимом иконографии (Munshi, 1957: 2). И когда речь идет об индуистской иконографии, то почти всегда имеются в виду скульптурные изображения богов, составляющие экстерьер и интерьер храмов, или мурти, установленные в гарбхагрихах.

Серьезные работы, посвященные непосредственно индуистской иконографии, стали издаваться в Индии уже в первой половине прошлого столетия. В первую очередь хотелось бы указать на фундаментальный труд Г. Рао (Т. A. Gopinatha Rao) под названием «Elements of Hindu Iconography», состоящий из двух томов[21]. В 1914 году вышли в свет две части первого тома, а в 1916 году – две части второго тома, после чего данный труд неоднократно переиздавался. Г. Рао описывает иконографические нюансы не только главных богов индуизма (Брахма, Вишну, Шива) и их ипостасей, членов семьи (жены, дети, бхакты) и транспортных животных – вахан, но также второстепенных богов (стражей сторон света), небожителей (апсары, гандхарвы, васу, маруты) и обитателей других миров (пишачи, асуры, веталы и т. д.).

В 1916 году в Южной Индии была издана книга К. Састри (Krishna Н. Sastri) South-Indian Images of Gods and Goddesses, в которой иконография индуистских богов рассматривается в тесной связи с южноиндийской храмовой архитектурой, ритуалистикой и религиозными текстами (шильпашастрами и агамической литературой), содержащими предписания по изготовлению мурти. При этом рассматриваются иконографические каноны основных богов индуизма, формирующих Тримурти, и различных аспектов Шакти (изображению богинь посвящена отдельная глава). Кроме того, автор уделяет самое пристальное внимание изображению второстепенных божеств (стражам сторон света), деревенским божествам (Айянару, Драупади, тантрическим богиням), различным божественным существам (девяти планетам, нагам, якшам и др.) и иконографическим элементам (пьедесталам, оружию, украшениям).

Следует упомянуть довольно известную работу под названием The Development of Hindu Iconography, автором которой является Дж. Банерджи (J. N. Banerjea). Книга впервые была издана в Колкате в 1954 году, но уже через два года была переиздана вновь. Помимо описания изображений индуистских богов Дж. Банерджи рассматривает такие вопросы, как происхождение и развитие индийской иконографии, использование мурти в целях почитания богов, правила создания мурти, иконографическая терминология, а также уделяет внимание текстовым источникам по иконографии. При этом автор широко использует данные археологии и уже по традиции обращается к самым древним периодам индийской истории – к протоиндийской цивилизации.

Также стоит упомянуть многотомное издание Art and Architecture of Indian Temples P. Pao (S. K. R. Rao). Первый том появился в 1993 году, после чего каждый год издавались новые тома. Это капитальный труд, в котором автор пытается представить храмовую культуру как тесное сплетении иконографии, искусства, храмовой ритуалистики и архитектуры. По его мнению, храмовая культура является основным аспектом индийской культуры (Rao, 1994:1). При этом Р. Рао сосредоточивает свое внимание на южноиндийских храмах.

Еще одним интересным и важным проектом Р. Рао была работа Pratima-kosha. Encyclopaedia of Indian Iconography, изданная в шести томах несколькими годами ранее. Издание представляет собой энциклопедию, состоящую из множества статей, расположенных в соответствии с акшарами санскритского алфавита. Здесь собрана уникальная информация по иконографии индуизма, джайнизма и буддизма. Также Р. Рао является автором множества других книг, посвященных иконографии различных богов индуизма.

Хотелось бы указать на некоторые работы, более скромные по объему, но не менее важные и не менее интересные по содержанию. К ним относится небольшое исследование Г. Бюнеманн (G. Biihnemann) Tantric Forms ofGanesa. According to the Vidydrnavatantra (2008), в котором автор рассказывает о четырнадцати иконографических образах Ганеши, описанных в тантрическом тексте Vidydrnavatantra.

С необычного ракурса рассматриваются изображения богов в работе Мегхи Раджгуру (R. Megha) From Shrine to Plinth: Studying the Dialectics of Hindu Deities Displayed in the Museum through Artworks and their Exhibition (2010). В своем исследовании автор показывает, как изменяется восприятие индуистского божества, которое в качестве мурти находится в храме и в качестве произведения искусства и культурного символа – в музее.

Далее, следует отметить небольшую статью Popular Gods as seen from Sculpture in the Temples of Tamil Nadu (1985), автором которой является P. Нараянан (R. Narayanan).

Здесь акцент делается на образах богов в виде скульптурных изображений, находящихся в храмах Тамилнаду.

И, наконец, нельзя не отметить интереснейшую статью отечественного индолога Я. В. Василькова, которая называется «Месопотамский и древнеиндийский мифы о потопе: случайны ли сходства?» (2016). В данной статье автор сравнивает два варианта мифа о всемирном потопе – ближневосточный и индийский, и приходит к выводу, что они связаны между собой и что общая последовательность основных мотивов в них не случайна. Для нашего исследования эта работа интересна тем, что позволяет по-новому взглянуть на образ Вишну в его аспекте рыбы (Матсья-аватара).

На протяжении многих веков важнейшую роль в храмовой ритуалистике, как и в оформлении храмового пространства, играло танцевальное искусство, являясь неотъемлемой частью сакральной архитектуры индийского Средневековья, особенно в Южной Индии и на Декане. Об огромной популярности танца в южноиндийском храме свидетельствует обилие танцевальных скульптур, наличие танцевальных павильонов, существование почти до середины XX века специально обученных храмовых танцовщиц и присутствие в индуизме образов танцующих богов.

Одним из первых, кто заговорил о танцевальном искусстве в связи с религией и мифологией, был Ананда Кумарасвами. В своей знаменитой работе “The Dance of Shiva” (1918), посвященной культу Натараджи, он представил танцующего Шиву как всемогущего бога, который управляет космическими циклами посредством танца, то есть посредством подчиненных ритму упорядоченных движений, структурирующих хаос. Он описал символизм образа Натараджи, указывая на пять основных функций (panchakrtya) божества, которые соотносятся с пятью его аспектами[22]. Так, образ Натараджи получил дополнительное измерение и стал рассматриваться через призму философии.

Изучение танцевального наследия Индии, связанного с конкретными танцевальными техниками, ознаменовалось появлением работ, посвященных храмовой скульптуре, в частности, фигурам танцовщиц и богов, демонстрирующих караны – базовые танцевальные единицы, описанные две тысячи лет тому назад Бхаратой в трактате «Натьяшастра». Впервые научный интерес к каранам появился еще в начале прошлого века, в 1914 году, когда были опубликованы (в рамках Annual Report on Epigraphy) изображения девяноста трех танцующих фигур, скопированных с восточного гопурамахрама Натараджи в Чидамбараме[23].

Тогда же была предпринята попытка идентифицировать их через материал «Натьяшастры». Данное направление оказалось перспективным и способствовало возникновению интереса и к самой «Натьяшастре», и к другим древним сочинениям, относящимся к танцевальному искусству. Прежде всего, речь идет о трактате Нандикешвары «Абхинаядарпана», к которому обращались многие видные деятели науки и искусства[24].

В последние десятилетия исследование каран оказалось прочно связано с именем Падмы Субраманьям (Р. Subrahmanyam). Она начала свои исследования в начале шестидесятых годов прошлого века и посвятила каранам докторскую диссертацию[25]. Она выяснила и доказала, что карана – это не статическое положение тела, как прежде считалось, а динамические движения. Позже ею были написаны другие работы на тему танца, в которых речь шла не только о древних каранах, но также о системе адаву – танцевальных единицах, имеющих, возможно, более позднее происхождение[26]. Падма Субраманьям проделала колоссальную работу, проведя сравнительное исследование всех доступных танцевальных традиций местного значения (desi) и продемонстрировав влияние на них общеиндийской традиции (mārga), описанной мудрецом Бхаратой.

Падме Субраманьям, которая сама является танцовщицей, удалось реконструировать все 108 каран «Натьяшастры», опираясь на комментарий Абхинавагупты Abhinavabharatl (X в.) и другие тексты, в частности, на «Sangitaratnākara» Шарнгадевы (XIII в.). К тому же, она привлекала в качестве источника храмовую скульптуру[27]. Так, в центре ее внимания оказались скульптуры Танджавура, Кумбаконама, Чидамбарама, Тируваннамалая, Вриддхачалама и др. Кроме того, Падма Субраманьям обратила внимание на индонезийский храмовый комплекс Прамбанан, где, как выяснилось, тоже были изображены караны. Итогом ее многолетних исследований и реконструкций стал фундаментальный труд под названием Karanas: Common Dance Codes of India and Indonesia, вышедший в 2003 году в трех томах.

После открытий, сделанных Падмой Субраманьям, стали появляться другие работы, авторы которых опирались на конкретные ее исследования либо руководствовались идеями, которые благодаря ей стали уже общепринятыми. Например, книги и статьи Алессандры Айер (Alessandra Iyer) и Капилы Ватсьяян (Kapila Vatsyayan), в которых рассматриваются индонезийские караны в связи с их индийским происхождением[28].

Капила Ватсьяян – танцовщица и ученая, специализирующаяся в области индийской и мировой культуры, а также основательница Национального Центра Искусств им. Индиры Ганди (IGNCA). Ее перу принадлежит несколько монографий и множество статей, посвященных различным видам искусства и литературе[29].

Капила Ватсьяян внесла значительный вклад в изучение танцевального наследия Индии, включая танцевальную храмовую скульптуру и караны. Можно назвать следующие работы по этой теме: Classical Indian Dance in Literature and Arts (1977), Dance Sculptures in the Sarangapani Temple (1982), Die Klassische Tanze (1995), Indian Classical Dance (1997). Кроме того, одна из ее работ, посвященная «Натьяшастре», была переведена на русский язык под названием «Наставление в искусстве театра: «Натьяшастра» Бхараты» (2009). Примечательно, что во многих своих работах Капила Ватсьяян обращается именно к «Натьяшастре».

Например, в книге The Square and the Circle of the Indian Arts (1997), где среди прочих рассматривается сходство строительства храма и здания театра.

В последние пару десятилетий тема каран привлекает к себе все большее число исследователей. При этом рассматриваются не только караны, описанные Бхаратой, но и локальные разновидности, то есть караны категории деши. Этой важной теме посвящена работа Сундари Сантанам (S. Santhanam) Neo Desi Karanas. A Sequential Link (2013). Вдохновленная примером Падмы Субраманьям, Сундари Сантанам попыталась возродить систему деши-каран, которая составляет важную часть древнего танцевального наследия. При этом «возрождение» не следует понимать слишком буквально, потому что автор вынуждена была руководствоваться не столько конкретными сведениями, сколько собственным воображением. Тем не менее, благодаря усилиям Сундари Сантанам у наших современников появилась возможность воочию увидеть еще один вид древнего танца – пусть не точно таким, каким он был в действительности, но таким, каким он мог бы быть.

Двум разновидностям танцевальной традиции – марга и деши, основанной на каранах, посвящена статья В. С. Кумари (V. S. Kumari) Comparative Study of the Dance Sculptures in Early and Later Chalukya Temples (2015). В основе данного исследования находятся храмы Декана, построенные при Чалукьях, правивших примерно с VI по XII век. Прежде всего, речь идет о танцующих фигурах, демонстрирующих караны. В. С. Кумари попыталась проанализировать развитие индийского классического танца до X века и после, рассмотрев две отдельные фазы его эволюции.

Отдельно хотелось бы отметить диссертацию Бинду Шанкар (Bindu S. Shankar) Dance Imagery in South Indian Temples: Study of the 108-karana Sculptures (2004), написанную на тамильском материале. Объектами исследования стали тридцать четыре храма Тамилнаду, хотя основное внимание сосредоточено на пяти, в которых 108 каран были созданы с XI по XVII век[30]. Это храм Раджараджи в Танджавуре (985-1015), храм Шарангапани в Кумбаконаме (XII–XIII вв.), храм Натараджи в Чидамбараме (XII–XVI вв.), храм Аруначалешвары в Тируваннамалае (XVI в.) и, наконец, храм Вриддхагиришвары во Вриддхачаламе (XVI–XVII вв.). Также в работе рассматриваются шесть (из семи) мест, связанных с танцем Шивы. Это храм в Тирунельвели, где, согласно, индуистской мифологии, Шива исполнил танец Калика-тандава; Тирупуттур, где он исполнил Гаури-тандава; Мадурай, где был представлен Сандхья-тандава; Куттралам, связанный с танцем Трипура-тандава; Тируваланкаду, связанный с танцем Урдхва-тандава; и Чидамбарам – как место, где Шива станцевал свой знаменитый Ананда-тандава[31].

Автор рассматривает танцевальные скульптуры, изображающие 108-каран, с точки зрения преемственности и инновации при их создании на протяжении длительного периода времени. Бинду Шанкар оспаривает распространенное мнение о том, что танцевальные скульптуры, изображающие не божеств, являются просто декоративными элементами, не имеющими смысла. Действительно, долгое время танцевальные скульптуры считались просто украшением храма, которые были созданы исключительно с эстетической целью, но Бинду Шанкар, изучив функцию и назначение танцевальных фигур, предложила их собственную интерпретацию. По ее мнению, это своего рода агенты, передающие ключевые темы, обладающие для храма особой важностью. А танец, как и 108 каран, является средством визуального воплощения основных аспектов поклонения в индуизме, как ритуал, трансформация и медитация (Shankar, 2004: iii).

Хотелось бы обратить внимание еще на одну диссертацию, посвященную танцу. Это работа Кавиты Джая-кришнан (К. Jayakrishnan) Dancing Architecture: The parallel evolution of Bharatandtyam and South Indian Architecture (2011), в которой автор ссылается на исследование Бинду Шанкар. В своей работе Кавита Джаякришнан обращается к южноиндийской храмовой архитектуре, в частности, к васту-пуруша-мандале, и уже на этом фоне рассматривает вопросы, относящиеся к образу Натараджи и к мифологии танца в целом, к системе каран и их воплощению в скульптуре, к эмоциональной составляющей танцевального искусства и его связи с иконографией и пр.

А вот в исследовании Р. Н. Каннан (R.N. Каппап), которое называется Performing "Religious' Music: Interrogating Karnatic Music within a Postcolonial Setting (2013), храмовая культура рассматривается через призму истории. При этом автор уделяет пристальное внимание социально-экономической стороне храмов и политической ситуации, имевшей место в Индии в конце XIX – начале XX века. Кроме того, рассматриваются вопросы, связанные с традиционными исполнителями стиля карнатик, с реформами, касающимися института девадаси, с храмовой культурой и экономикой, а также с темой национализма.

А. Верма (A. Verma) в своей книге Performance and Culture: Narrative, Image and Enactment in India (2011) обращается не только к танцевальной, но и к драматической традиции, и при этом исследует материал, относящийся к различным стилям и жанрам исполнительского искусства. Так в поле ее зрения оказывается и классическое искусство, и народное (к одисси, к оттантулла и др.). Объектом изучения для А. Вермы стали южноиндийские храмы VI–XIII веков. Кроме того, автор привлекала в качестве источников иконографические образцы, трактаты по искусству (включая «Натьяшастру») и два фильма (на языке хинди), посвященные танцовщицам древней Индии – «Читралекха» (1964) и «Амрапали» (1966). Вместе с тем автор уделяет внимание гендерным и кастовым вопросам, которые рассматриваются через танцевальные образы и тексты, а также вопросам соотношения эротики и религии.

К теме танца обращались в своих работах многие специалисты – как ученые-теоретики, так и практикующие танцовщицы и танцоры. В них, как правило, рассматривается стандартный набор вопросов – от образа танцующего Шивы и происхождения каран до элементов танцевальной техники и интерпретации храмовых скульптур. Помимо многочисленных книг и диссертаций существует множество интересных и глубоких по содержанию статей, перечислять которые не имеет смысла. Назовем лишь некоторые, наиболее важные. Например, К. Дамодаран (К. Damodaran) в своей статье New Light on Thiruvenkadu Nataraja Bronze (1978) пытается интерпретировать одну надпись, сделанную на пьедестале статуэтки Шивы-Натараджи, обращаясь при этом к танцевальной традиции, описанной в «Натьяшастре», и к традиции деши. К. Зубко (К. С. Zubko) в статье Embodying Bhakti Rasa in Bharata Natyam: An Indian-Christian Interpretation ofGayatri Mantra through Dance (2006) рассказывает о стиле бхаратанатьям и его положению в христианской общине Южной Индии. Статья Religious Dogma or Political Agenda? Bharatanatyam and its Reemergence in British Tamil Temples (2008) Э. P. Дэвида (A. R. David) посвящена классическому танцу в современных тамильских храмах, которые находятся за пределами Индии, в основном, в США и Лондоне. В центре внимания статьи The Drama of the Kuravahci Fortune-teller. Land, Landscape, and Social Relations in an Eighteenth-century Tamil Genre (2008), автором которой является Индира Петерсон (I. V.Peterson), находится танцевальная драма куравань-джи. Этот танцевальный жанр рассматривается через призму храмовой культуры Тамилнаду, а также в связи с политической и землевладельческой элитой. П. Стайел (Stiehl, Pamyla А.) в статье Bharata Natyam: A Dialogical Interrogation of Feminist Voices in Search of the Divine Dance (2004) рассматривает стиль бхаратанатьям в связи с институтом девадаси.

Не обходится храмовая культура без музыки. Вот уже на протяжении многих веков вокальная и инструментальная музыка наполняет пространство храма как в будни, так и в праздники. По словам известного музыковеда Б. Чайтаньи Девы, индийская музыка является одной из самых высокоразвитых, а выработанная ею система микроинтервалов (шрути), ее мелодические модели, то есть раги, и утонченность ритмов «представляют собой ценнейший вклад в мировую художественную культуру» (Дева, 1980: 45). В 1980 году на русский язык была переведена книга Б. Чайтаньи Девы, которая так и называлась – «Индийская музыка». В ней рассматривается широкий спектр вопросов, связанных с историей музыкальной культуры в Индии и с деятельностью известных музыкантов, с теорией музыки и музыкальной терминологией, с региональными музыкальными стилями и формами, а также с музыкальными инструментами.

Но если книга Б. Чайтаньи Девы затрагивает общеиндийскую музыкальную тематику, то работа Т. Венката-субраманьяна (Т. К. Venkatasubramanian) Music as History in Tamilnadu (2010) посвящена исключительно стилю карнатик, в частности, тамильской музыкальной культуре. Особенностью книги является рассмотрение музыки в ее исторической перспективе – автор начинает свое повествование с периода тамильской древности, переходя к средневековью и к эпохе Виджаянагара, и, наконец, к колониальному периоду. При этом делается акцент на классике и на творчестве трех великих композиторов – Анна-мачарьи, Кшетраджни и Тьягараджи.

О южноиндийской классической музыке рассказывается и в книге Carnatic Music Composer (2008), автором которой является Т. Васудевар (Т. S. Vasudevar). По большому счету, данный труд представляет собой энциклопедию, посвященную композиторам Южной Индии – их жизни, творчеству, религиозным представлениям.

Также хотелось бы упомянуть небольшую, но весьма интересную статью С. Венкатарамана (S. Venkataraman), которая называется Araiyar Sevai (1994). В ней речь идет о тамильском исполнительском искусстве, основанном на ритуальном пении гимнов альваров, которые принято исполнять в вишнуитских храмах.

Поэтические произведения, написанные на санскрите и на местных языках, являются неотъемлемой частью храмовой ритуалистики. На протяжении многих веков литература самым тесным образом была связана с изобразительным и исполнительским искусством. И поскольку в наибольшей степени нас интересуют именно храмы тамильского региона, то, соответственно, больше внимания в книге уделяется тамильской литературной традиции.

Назовем лишь несколько работ, посвященных данной теме, которые, на наш взгляд, заслуживают того, чтобы на них обратили внимание читатели, интересующиеся тамильской литературой и культурой.

Во-первых, это великолепное исследование Саши Эбелинга (S. Ebeling) Colonizing the Realm of Words. The Transformation of Tamil Literature in Nineteenth-Century South India (2010), в котором тамильская литературная традиция рассматривается через призму истории. В книге затрагиваются такие важные вопросы, как изменение литературных предпочтений и канонов (жанров, стилей, поэтики, тематики и т. д.), влияние на тамильскую традицию западной культуры, взаимодействие тамильской литературной элиты с храмами, покровительство поэтам и ученым со стороны религиозных учреждений, землевладельцев и правителей и тд. При этом книга просто изобилует множеством интересных фактов.

Далее, в книге Н. Катлера (N. Cutler) Songs of Experience: The Poetics of Tamil Devotion (1987) рассказывается о поэзии тамильских бхактов, в частности, о преемственности между древнетамильской литературой Санги и произведениями средневековых шиваитов-наянаров и вишнуитов-альваров, о влиянии религиозных взглядов и личного духовного опыта поэтов на их творчество, о различиях в использовании поэтического наследия двумя религиозными традициями.

А вот книга Индира Петерсон (I. V. Peterson), которая называется ""Poems to Siva. The Hymns of the Tamil Saints" (2007), посвящена исключительно шиваитской литературной традиции, развивавшейся в пространстве бхакти. В центре внимания автора находится «Деварам» – сборник гимнов, которые были созданы до X века тремя шиваитскими святыми. Индира Петерсон рассматривает «Деварам» в тесной связи с южноиндийской храмовой культурой и считает этот текст основополагающим для тамильской культуры.

Работа Д. Уолдок, посвященная шиваитской литературной традиции, называется Text, Interpretation and Ritual Use of Tamil Saiva Poems (1995) и представляет собой диссертацию. Как и в предыдущем исследовании, здесь рассматриваются религиозные гимны шиваитских поэтов, но в центре находятся другие тексты – Tiruvempāvai и Tiruppalliyelucci. Это средневековые произведения, которые до сих пор довольно широко используются в храмовой ритуалистике. Автор свою работу основывает на изучении трех тамильских храмов – мадурайского храма Минакши и двух храмов (храм Ганеши и храм Муругана), расположенных на окраине Мадурая, в Нагамалей Пудуккоттей.

Важнейшим элементом индийского искусства является учение о расах, и по этой причине работы, посвященные данной теме, особенно актуальны для нашего исследования. Впервые учение о расах излагается в «Натьяшастре», поэтому каждый автор, пишущий на эту тему, обращается к трактату Бхараты, в частности, к шестой и седьмой главам, где содержится описание рас и бхав. В шестой главе (1-31) Бхарата рассказывает о театральном искусстве, рассуждает о значениях слова «раса», о причинно-следственных отношениях между расами и бхавами, делит расы на четыре основные и четыре производные, дает соответствие рас и цветов, а также перечисляет богов-покровителей для каждой расы. О бхавах рассказывается в седьмой главе, где автор дает определение терминов «бхава», «вибхава» и «анубхава», рассказывает о делении бхав на стхайи, вьябхичари и саттвика, обьясняет разницу между стхайи и вьябхичари. Здесь также впервые дается перечень из восьми героинь (astandyikd), который в связи с расами получил широкое распространение и дальнейшее развитие в индийской культуре.

Помимо Бхараты учение о расах, включая перечень героев и героинь, разрабатывали и другие теоретики. Среди них следует выделить Бханудатту и его сочинение Rasamanjan, которое наряду с другим сочинением этого же автора, Rasataranginl, несколько лет тому назад было переведено на английский язык известным американским индологом Шелдоном Поллоком. Книга вышла под названием ""Bouquet of Rasa" & ""River of Rasa" в 2009 году.

Еще одним важным средневековым теоретиком в области индийской эстетики был Шарадатаная, который посвятил свое сочинение Bhdvaprakdsana системе рас, бхав, героев и героинь. В своей книге Sāradātanaya kā Bhdvaprakdsana (1984), написанной на хинди, индийский исследователь Шаши Тивари рассказывает об эстетических взглядах Шарадатанаи и излагает содержание его трактата.

Пожалуй, первая или одна из первых попыток познакомить представителей другой культуры с учением о расах была предпринята еще в 1880 году С. М. Тагором в его работе The Eight Principal Rasas of the Hindus with Murtti and Vrindaka, or Tableaux and Dramatic Pieces, Illustrating their Character. Автор рассказывает об элементах, которые, как он справедливо полагает, в совокупности придают индуистской музыке и драме уникальный и самобытный характер, неповторимый колорит. Чтобы понять основные принципы, лежащие в основе индийского искусства, необходимо постичь природу рас, которые являются его жизнью и душой, и придают искусству яркость и разнообразие. При этом автор дает сначала описание бхав, и только затем переходит к расам, что, в общем-то, продиктовано самой структурой системы рас.

В какой-то степени книга С. М. Тагора уникальна. Во-первых, помимо описания рас и бхав автор в качестве иллюстрации к каждой расе предлагает примеры в виде картинок и фрагментов из драм, снабжая каждый текст музыкальным сопровождением – как в европейской нотной записи, так и в индийской записи с помощью санскритских акшар. Во-вторых, к описанию каждой расы и бхавы, которое дается на английском языке, прилагается санскритский вариант текста, который расположен в нижней части страницы. В-третьих, в самом начале книги читатель встречается с «портретом» мудреца Бхараты. Риши Бхарата, «отец индуистской драмы», изображен на фоне навеса с соломенной крышей, он сидит за низеньким столиком, на котором разложена его рукопись, и держит в руках калам. И, наконец, в-четвертых, каждая страница книги просто очень красиво оформлена.

В дальнейшем книги, посвященные древней и средневековой индийской эстетике, появлялись как в самой Индии, так и за ее пределами. И в первой половине прошлого столетия в ученых или просто образованных кругах учение о расах было уже хорошо известно. Однако практически не было книг, в которых бы не просто давалось описание рас и бхав, но и рассматривались бы вопросы, имеющие отношение к происхождению и развитию самого учения. Одним из таких немногочисленных исключений относится работа В. Рагхавана (Raghavan V.) The Number of Rasas, вышедшая в Адьяре в 1940 году. В ней автор касается такой важной темы, как количество рас, и рассматривает систему рас с точки зрения ее развития, то есть по мере отражения данной системы в работах различных теоретиков. При этом основное внимания уделяется появлению, утверждению и пониманию девятой расы – шанты, которая отсутствует в трактате Бхараты.

Со второй половины XX века начинает появляться все больше работ, в которых учение о расах рассматривается во всей его полноте. Примером может служить книга Б.М. Чатурведи (Chaturvedi В.М.) Some Unexplored Aspects of the Rasa Theory (1996), переведенная на английский язык Шри Рамачандруду. В книге затрагиваются такие важные вопросы, как история и развитие учения о расах, использование синонимов для обозначения расы, количество рас и их сущность. Кроме того, автор уделяет внимание психологическим факторам, которые имеют отношение к появлению и переживанию расы, а также подробно рассматривает пять основных рас – виру, шрингару, шанту, каруну и бхакти, в то время как у Бхараты основными считаются четыре расы.

Что касается отечественной индологии, то, прежде всего, необходимо упомянуть интересную статью Ю. М. Алихановой «К истокам древнеиндийского понятия «раса» (1988,2008), в которой автор пытается выявить исходный вариант концепции, легший в основу учения о расах Бхараты. Ю. М. Алиханова пришла к выводу, что изначально расы были связаны с архаической мистериальной традицией, которая ко времени Бхараты практически исчезла. Древнее представление, носившее культовый характер, все больше превращалось в зрелище, ориентированное на новые сюжеты и персонажи. Параллельно шел процесс превращения рас в эмоциональную категорию.

Ю. М. Алиханова неоднократно обращалась в своих работах к теме древнеиндийской эстетики, искусства и литературы. В 2008 году в свет вышел сборник, включающий помимо статьи о расах другие ее работы, важные для нашего исследования («Жанр натика в индийской классической драме», «Правриттака в «Натьяшастре» и некоторые другие), а также переводы фрагментов сочинений, в которых обсуждаются вопросы искусства и эстетики («Раджашек-хара о поэте и ценителе поэзии», «Учение Абхинавагупты об эстетическом переживании (по тексту «Лочаны»)», «Абхинавагупта. Абхинавабхарати»).

Отдельно хотелось бы отметить работы Н. Р. Лидовой, имеющие отношение к нашей теме: «Царь и жрец в традиции Натьяшастры» (2008) и «Раса в системе эстетических категорий Натьяшастры» (2010). Здесь обсуждаются вопросы, связанные с эстетическими учениями древней Индии, в том числе и с учением о расах. Книга Н. Р. Лидовой «Драма и ритуал в древней Индии» (1992) упоминалась во введении первой части трилогии в связи с темой происхождения индийского храма. Но в данном случае эта работа представляет для нас интерес по той причине, что в ней обсуждаются также такие важные вопросы, как связь танцевального искусства с ритуалом, появление храмового богослужения, сохранение «Натьяшастрой» следов архаичной культурной традиции.

Следует также упомянуть работы, посвященные индийской эстетике и различным видам искусства, в которых данная тема рассматривается через призму какой-либо идеи или теории. Например, в 1982 году вышла в свет интересная работа под названием «Синтез искусств. Зрелищные искусства Индии», автором которой является отечественный индолог М. П. Котовская. В книге речь идет об индийской эстетике и об исполнительском искусстве – о музыке, танце и театре. При этом автор старается придать обзору этих видов искусства всю возможную глубину и ширину, включая в рассмотрение как традиционные жанры, так и появившиеся совсем недавно. Например, когда речь заходит о театре, то затрагиваются вопросы, связанные и с народным театром, и с театром Р. Тагора. Но красной нитью через все повествование М. П. Котовской проходит идея, что в Индии все виды искусства связаны между собой и не существуют по отдельности. Иллюстрируя то или иное положение, автор использует уникальный и богатый материал, который относится к разным историческим периодам (и к древности, и к средневековью, и к современности) и географическим регионам.

А в 1984 году в журнале «Индия», который издавался много лет на русском языке, была напечатана небольшая статья К. Ватсьяян под названием «Идейная основа культурного наследия Индии», в которой автор размышляет о смысле и предназначении искусства, о его божественном происхождении, о присущей ему духовности и таких качеств, как покой и динамика.

Еще одна интересная работа, которую хотелось бы отметить, это «Искусство как проводник. Кашмирский шиваизм: Абхинавагупта и Кшемараджа» (2014), автором которой является Н. В. Исаева. В своей работе автор рассматривает эстетические идеи через призму кашмирского шиваизма, в частности, через философско-религиозное учение двух величайших мыслителей индийского средневековья – Абхинавагупты и его ученика Кшемараджи (X–XI вв.). Согласно кашмирскому шиваизму, художественное творчество, искусство, наряду с аскетическими практиками может служить проводником для достижения освобождения – мокши, или для слияния с Абсолютом, в данном случае, с Шивой. Также в книгу входит перевод двух санскритских сочинений («Парамартха-сара» Абхинавагупты[32] и «Пратьябхиджня-хридая» Кшемараджи[33]) и двух гимнов Абхинавагупты, что делает книгу особенно интересной.

Стоит также упомянуть некоторые работы, которые хоть и не всегда имеют прямое отношения к рассматриваемой нами теме, тем не менее, затрагивающиеся в них вопросы помогают выявить определенные взаимосвязи между различными элементами индуизма и лучше понять особенности храмовой культуры. Например, в работе И. Б. Маруновой «Древний театр кхмеров» (1980) рассказывается об особенностях танцевальной традиции Камбоджи, в частности, речь идет о классическом балете, о теневом театре, о народных представлениях, о подготовке к выходу на сцену танцоров и танцовщиц и т. д. Но для нас в данном случае важно то, что происхождение камбоджийской танцевальной традиции напрямую связано с Индией.

Или, например, интересная статья Д.Н. Воробьевой «Эллора – от храма к музею. История памятника в индийской действительности» (2012), посвященная пещерному храму Кайласанатха. В этой статье автор попыталась реконструировать тот путь, который прошла Эллора от храма к музею (в терминологии автора «от сакрального к сохранному»).

Далее, можно назвать книгу «Будда», которая была написана Джоном Стронгом и переведена на русский язык в 2003 году. В книге помимо жизнеописания Будды содержится важная информация иконографического характера, к примеру, приводится перечень тридцати двух лакшан махапуруши. Сведения такого рода помогают составить наиболее полное представление об учениях, на которых основывалось изобразительное искусство древней и средневековой Индии.

Конечно, попытка всестороннего охвата культурной жизни южноиндийских храмов предполагает осведомленность не только в вопросах искусства и литературы, но также в вопросах истории, мифологии, религии, ритуалистики, кастового устройства индийского общества и т. д. Поэтому часто приходилось обращаться к работам, в которых освещаются все эти темы под разными углами.

Вместе с тем целый ряд исследований, прямо или косвенно относящихся к теме храмовой культуры, не были нами упомянуты. Тому есть две причины. Во-первых, о некоторых значительных работах было сказано во введении предыдущих двух частей трилогии. Во-вторых, литература, имеющая отношение к отдельным сторонам храмовой культуры и религиозному искусству, была подробно освещена ранее, в других книгах. Например, в третьей части не обсуждаются работы, посвященные институту девадаси, поскольку на эту тему автором настоящей трилогии была написана отдельная книга «Девадаси. Мир, унесенный ветром». Также не рассматриваются труды, посвященные культу Ганеши, так как о них подробно говорилось во введении к книге «Ганеша и его культ: происхождение, иконография, мифология». Поэтому тем читателям, которые заинтересуются этими темами, можно порекомендовать ознакомиться с вышеуказанными книгами.

* * *

Несомненно, взгляд на индийский храм через призму искусства позволяет лучше понять и индуизм, и индийскую культуру. Однако напомним, что в данной книге, как и в трилогии в целом, рассказывается, главным образом, о жизни агамических храмов Южной Индии, и только в отдельных случаях привлекается материал, относящийся к другим храмам, в частности, деревенским, и к другим регионам. Главным образом, для того, чтобы картина культурной жизни храмов выглядела более полной.

Третья книга «Эстетика храма» состоит из введения, одиннадцати глав и заключения. В первой главе рассказывается о божественном происхождении искусства в Индии, а также о взаимосвязи различных видов искусств. Во второй главе читатель познакомится с древним учением о расах, которое является основой индийского искусства и литературы и без которого невозможно полноценное понимание индийской культуры. Третья глава посвящена религиозной живописи, которая рассматривается в исторической перспективе – от образцов наскальных рисунков до храмовой росписи. В этой главе важное место отводится учению о цвете и основным принципам живописи, а также рассказывается о древнеиндийских художественных галереях и мастерах прошлого. О скульптуре говорится в четвертой главе: рассказ об этом виде искусства начинается с древнеиндийских статуэток и заканчивается храмовой скульптурой, созданной в средние века и позже. При этом особое внимание уделяется моде и эротическим мотивам в храмовом убранстве. В некоторой степени тема скульптуры продолжается и в пятой главе, где речь идет о символике воды и об элементах культа плодородия, присутствующих в храмовом искусстве. В шестой главе рассказывается о музыке – как вокальной, так и инструментальной, и о сакральных текстах, которые всегда были неотъемлемой частью религиозного ритуала. Кроме того, здесь говорится о таком интересном и уникальном явлении, как дравидаведа, которая представляет собой собрание тамильских гимнов, созданных шиваитскими и вишнуитскими святыми и возведенными в ранг особо священных текстов. Седьмая глава посвящена танцевальному искусству, его древним формам, связи с образами танцующих богов и использованию в ритуалах. При этом танец рассматривается как духовная дисциплина, которая во многом подобна йоге. В следующей главе речь идет об иконографии, которая самым тесным образом связана со всеми видами искусства – как с изобразительными, так и с исполнительскими. Кроме того, в восьмой главе дается иконографическое описание изображений некоторых индуистских богов. В девятой главе показана роль храма как центра образования и обучения, рассказывается о роли храмов в создании библиотек и музеев, а также об устроении храмами выступлений поэтов. Десятая глава посвящена проблемам сохранения древнего наследия в современных условиях, а в одиннадцатой речь идет о предназначении искусства. Но если главы с первой по девятую включительно довольно объемные и разделены на подглавки, то последние две главы небольшие и представляют собой монолиты.

Настоящее исследование охватывает широкий спектр вопросов, что неизбежно влечет за собой исключение из рассмотрения некоторых важных пунктов. Например, за рамки нашего исследования выходит подробное описание танцевальных трактатов, которые были составлены в последние несколько веков. Также в нашу задачу не входило полное описание иконографии всех основных богов индуизма – мы ограничились рассмотрением иконографии лишь нескольких божеств, относящихся к шиваитскому культу.

Кроме того, при изложении материала автор исходила из собственного понимания того, что является наиболее уместным и важным для создания последовательной и достоверной картины. Поэтому в соответствующих главах каждый вид искусства рассматривается под разными углами и акцентируется внимание на различных аспектах каждого из искусств. Например, при рассмотрении храмовой живописи особое внимание уделяется ее основополагающим принципам и учению о цвете, а также освещению живописи в индийской художественной литературе и в соответствующих трактатах. Но когда речь заходит о скульптуре, то, прежде всего, затрагиваются такие вопросы, как изображение божественных и женских образов, использование эротических мотивов и связь скульптуры с искусством танца. А в главе, посвященной танцу, довольно много внимания уделяется трактату Бхараты «Натьяшастра» и древнеиндийской технике, основанной на каранах.

Также следует указать еще на одну особенность: как и в предыдущей книге, материал оформлен таким образом, что каждая глава представляет собой единое целое[34], и поэтому при желании книгу можно начинать читать с любой главы.

Автор искренне надеется, что данная тема вызовет у читателя неподдельный интерес и послужит импульсом к дальнейшему изучению чуда, которым является индийский храм.

Глава 1

Взаимосвязь видов искусства

Боги-артисты и боги-зрители

Бог – это не только любовь, но также красота и гармония. Именно поэтому люди всегда стремились украшать сакральное пространство как место божественного присутствия, подчеркивая и утверждая сакральный статус этого пространства посредством его наполнения специально созданными предметами и образами, воплощающими порядок и равновесие – с помощью идеальных пропорций, линий, форм, цветовых сочетаний, мелодий и ритмов. Так храм становился не просто местом поклонения божеству, но и местом сосредоточения различных видов искусства, которыми прихожане могут любоваться, получая эстетическое наслаждение[35]. Божественное – значит, прекрасное.

В доме Бога прекрасным должно быть все. Другое дело, что каноны красоты со временем меняются, и то, что кажется прекрасным для представителя одной культуры, не обязательно таковым является для представителя другой культуры. Но есть нечто, что всегда ассоциируется с прекрасным. Поэтому вокруг храмов люди обустраивали сады, которые изобиловали цветущими и плодовыми деревьями, попугаями, павлинами и даже оленями. В храмовых прудах разводили рыб, черепах и водоплавающих птиц, которые должны были радовать взор наблюдающих за ними посетителей. На стенах храма изображали мифологические сюжеты, повествующие о великих подвигах великих богов. Резьба на потолке, на колоннах, на деревянных дверях превращала эти элементы архитектуры в самые настоящие шедевры. А разнообразные лампы, освещающие пространство храма, или предметы, необходимые для проведения храмовых ритуалов, свидетельствовали о праведности мастеров, которых Всевышний наделил талантом создавать такие прекрасные вещи.

Боги индуизма являются большими любителями и ценителями прекрасного, которые и сами владеют различными видами искусства. К примеру, всем известно, что Кришна – великий флейтист, не расстающийся со своей флейтой. Он также искусный танцор, который на берегу Ямуны с удовольствием водит хороводы (rāsa-lllā) с пастушками-гопи или исполняет победный танец на голове побежденного им змея Калийи. Не случайно одним из эпитетов Кришны является Натвар – Танцор.

Танцевать нравится и Ганеше. В индийской литературе довольно часто встречается образ танцующего Ганапати. Например, в «Океане сказаний», написанном в XI веке кашмирцем Сомадевой, где в самом начале некоторых глав-волн автор иногда обращается к Ганеше для защиты читателей или, как того требует традиция, чтобы выразить благопожелание. Примечательно, что в данном случае Ганеша предстает в образе космического танцора. Вот несколько интересных примеров:

Волна 1: «Да хранит вас Сокрушитель препятствий! Когда на рассвете он пляшет и сметает хоботом звезды с небесной тверди, кажется, будто от брызг, вылетающих из его рта при ликующих криках, рождаются новые звезды» (Сомадева, 2008: 51).

Волна 51: «Мы склоняемся перед Ганешей, перед которым, когда он пляшет, даже горы склоняются так, словно сама земля покачнулась под тяжестью дайтьи Нишумбхи!» (Сомадева, 2008: 345).

Волна 100: «Слава Преодолевшему препятствия, у колен которого мчатся вереницы звезд, словно сорвавшиеся с его головы во время ночных плясок!» (Сомадева, 2008: 486).

Волна 104: «И да пошлет вам благо Сокрушитель препятствий, вместе с которым в сумерках между югами пританцовывает, то вздымаясь, то опускаясь, вселенная! Да будет ниспослано вам счастье благосклонным взором третьего ока Шивы, который измазан лаком прикоснувшейся к нему ступни Гаури!» (Сомадева, 2008: 523).

Волна 105: «Да охранит вас устремляющийся ввысь, покрытый шафраном, обращающийся в коралловую ручку для зонта из лунного диска, хобот Устранителя препятствий, несущегося в бешеном танце во мраке ночи!» (Сомадева, 2008: 527).

Волна 109: «Да избавит вас от тьмы Сокрушитель препятствий, рассеивающий по небосводу яркие звезды из воздетого ввысь хобота во время яростно победительной пляски по ночам!» (Сомадева, 2008: 567).

Скульпторы на протяжении многих веков изображали Ганешу в танце, и такие образы известны как Нритта-Ганеша, или НриттаТанапати. Уже в XI веке этот образ был широко распространен в Бенгалии[36], что дало основание Г. Гхурье назвать Бенгалию страной танцующего Ганеши (Ghurye, 1962: 90). С XI века образ танцующего божества с головой слона начинает доминировать и в соседней Одише (Gan, 2004:12). Тем не менее, чаще всего танцующего Ганешу можно увидеть на стенах южноиндийских храмов. К примеру, в Гангейкондачолапураме, где радостный Ганеша танцует в компании Сурьи, Чандры и ганов, аккомпанирующих ему на музыкальных инструментах – на барабане (мридангам), на маленьких металлических тарелочках (талам) и на морской раковине (шанкха). Также образ танцующего Ганеши можно увидеть в храме Вираб-хадры в Лепакши, в храме Малликарджуны в Шришай-ламе, в шиваитском храме Сварга-Брахмы в Алампуре, в храме Брихадишвары в Танджавуре и т. д. Кроме того, образ Нритта-Ганапати популярен в странах, где широко распространен буддизм – в Непале, Тибете, Индонезии.

Также Ганеша считается искусным музыкантом, поэтому его часто изображают играющим на различных барабанах (мридангам, дамару), на таламе, на вине, на тампуре, на флейте и прочих музыкальных инструментах. Некоторые мифологические истории и легенды связывают Ганешу с тем или иным видом искусства. Согласно одной из них, однажды Ганеша слишком уж громко играл на мридангаме, и это очень рассердило его отца – Шиву. В гневе тот метнул в барабан свой трезубец, отчего мридангам раскололся на две части. Так появился двойной барабан – табла (Cohen, 1991:132), который сегодня является одним из основных инструментов североиндийской музыкальной системы хиндустани.

Как утверждает Э. Кэтлин, существует около ста сорока эпитетов, которые указывают на причастность Ганеши к музыке и речи (Catlin, 1991:144). В индуизме одной из важных функций Ганеши является покровительство искусствам, литературе, образованности и науке, что сближает его с Сарасвати, которая в некоторых традициях считается его женой. И точно так же, как и Сарасвати, Ганеша иногда изображается играющим на вине.

Помимо Ганеши и Кришны в искусстве индуизма встречаются образы и других танцующих божеств – Индры, Сарасвати, Парвати, Кали и, конечно же, Шивы, который является олицетворением индийского классического танца. В индийской культуре Шива теснее всего связан с танцем. Скульптурные изображения (барельефы и горельефы) танцующего Шивы с раннего средневековья встречаются по всей Индии и даже за ее пределами. Иногда он танцует один, иногда со своей женой в различных ее аспектах (Парвати, Кали и т. д.), а иногда со своими детьми (особенно с Ганешей) и с ганами. К примеру, в Бадами (Карнатака) на стене у входа в одну из пещер изображен шестнадцатирукий танцующий Шива, рядом с которым с одной стороны стоит Ганеша в танцевальной позе, а с другой стороны видим ряд танцующих фигур.

Танцующий Шива в храме Вирупакши в Паттадакале (Карнатака, VIII в.)

В некоторых случаях Шива, исполнив танец, сам становится зрителем. Этот образ нашел отражение на стенах многочисленных храмов и в литературных текстах. К примеру, в «Linga-purāna» рассказывается история о том, как Кали убила демона Даруку и Шива, чтобы успокоить ее гнев, держа трезубец, исполнил вместе с ганами в сумерках танец. Насладившись танцем Шивы, богиня сама начала танцевать, и долго танцевала среди ганов вместе со своими компаньонками – йогини, а присутствующие здесь боги, включая Брахму, Индру и Вишну, славили ее (Verma, 2011:17). Так, в данном эпизоде Шива сначала был исполнителем, а затем выступил в роли зрителя.

Тем не менее, в искусстве образ Шивы-зрителя встречается не часто. Обычно зрителями, наблюдающими за танцем Шивы, выступают другие боги и различные существа.

Примером может служить Вечерний танец (Сандхья-нритья, или Сандхья-тандава), который Шива исполнил перед небожителями на Кайласе. При этом боги не просто наблюдали за танцующим Шивой, но аккомпанировали ему. Как говорит гимн Sivapradosa-stotram, Сарасвати (Вагдеви) играла на вине (vallaki), Индра (Шатамакха) играл на флейте (venu), Брахма (Падмаджа) – на цимбалах (tāla), Вишну – на мридангаме, Лакшми (Рама Бхагавати) пела песню, а остальные зрители стояли и смотрели – гандхарвы, якши, патаги, видьядхары и многие др. В числе зрителей была и Парвати – Мать трех миров, которая наблюдала за танцем своего супруга, сидя на золотом троне. Таким образом, главные боги индуизма продемонстрировали свое умение играть на музыкальных инструментах и вокальное мастерство.

Образ танцующего перед зрителями Шивы чрезвычайно популярен в индийском искусстве. Он часто встречался еще в дочольский период, то есть в VII–IX веках. Одно из лучших изображений находится в Айхоле (Карнатака), в пещере Равула Пхади (Ravula Phadi) (Verma, 2011:10). Здесь восьмирукий Шива танцует вместе с Ганешей, саптама-триками и другими существами, а Парвати расположилась слева и смотрит на него издалека.

Но в индийской культуре Шива также рассматривается как Нада-брахман (nddabrahma) и описывается как Вагишвара (vāglsvara) – Господин речи. Он выступает основным источником звука, который исходит от его барабанчика дамару и заполняет собой все пространство. Эти звуки присутствуют и в так называемых «Шива-сутрах» (Mahesvara-sūtra или pratyāhāra-sūtra), которые предваряют труд Панини по грамматике санскрита – «Аштадхьяи» («Astādhyāyi»). Кроме того, Шива еще и музыкант, превосходно играющий на вине – древнеиндийском струнном музыкальном инструменте. В Южной Индии очень часто встречается образ Шивы-Дакшинамурти с виной в руках. Это Винадхара-дакшинамурти, то есть обращенный лицом к югу Наставник, держащий вину.

Вместе с тем вина считается атрибутом богини Сарасвати – супруги Брахмы, являющейся покровительницей наук, ремесел, искусства и речи. Сарасвати упоминается еще в «Ригведе», где она понимается как богиня реки, а позже, в эпический период, она начала отождествляться с ведийской богиней речи – Вач. Обычно Сарасвати изображается сидящей или стоящей на покрытой лотосом спине гуся, держащей четки, книгу и вину. А вот образ танцующей Сарасвати встречается крайне редко.

В Индии богов считают покровителями всевозможных искусств, наук, ремесел и, соответственно, мастеров и артистов. Например, Ганеша. В трактате «Абхиная-дарпа-на»[37] (стих 31) Нандикешвара говорит, что в начале представления следует почтить (prdrthanddikam) Вигхнешу, или Мураджадхипу (murajadhipa), то есть Ганешу в аспекте Повелителя препятствий и Господина барабана мураджа соответственно.

Наверное, из всех музыкальных инструментов чаще всего именно барабан можно видеть руках Ганеши. И речь не только о скульптурных или живописных изображениях, но и о музыкальных композициях, основанных на поэтическом тексте. К примеру, в произведениях Муттайи Бхагаватара (1877–1945), созданных в честь Ганеши на санскрите, каннада и тамильском языке, Ганеша связывается с различными музыкальными инструментами, и особенно с разными видами барабанов (dvmdubhi, dindima, mridahga, damaru), выступая при этом покровителем и источником музыки – Надапратиштха-Ганапати. Как, например, в крити Sakti Ganapatim.

В Керале Ганешу принято почитать перед началом театрального представления кудияттам[38]. В специальных храмовых театрах, известных как куттамбалам[39], перед началом представления брахман прямо на сцене совершает пуджу Ганеше. В Карнатаке артисты якшаганы, путешествующие от деревни к деревне, возят с собой изображение Ганеши, которому они совершают пуджу еще до нанесения грима. А в традиции Бхагавата-мела-натакам во время дебюта (винаяка-патра-правешам), когда артист впервые выходит на сцену в семилетием возрасте, он исполняет роль Ганеши. Чтобы карьера была благоприятной[40].

Мальчик надевает маску и начинает танцевать, пока музыканты исполняют композицию под названием дару.

Нередко наряду с Ганешей прославляется и богиня Сарасвати, которая также выступает покровительницей искусств, особенно связанных с музыкой и литературой. Поэтому ее призывают перед началом изучения какого-либо предмета или какой-либо науки, перед экзаменом или перед выступлением. Красноречивы эпитеты богини: Винапани (Vināpāni) – Держащая в руках вину, Винавадини (Vināvāāirii) – Играющая на вине, Вани (Vām) – Относящаяся к звуку (к музыке и красноречию), Варнешвари (Varnesvari) – Госпожа букв, Кавиджихвагравасини (Kavijihvagravasim) – Живущая на кончике языка поэтов, Видьядатри (Vidyddatr) – Дающая знания, Пустакадхарини (Pustakadharim) – Держащая книгу, Вагдеви (Vagdem) – Богиня речи, и т. д.

Но что касается сферы танца, то это владения Шивы и его божественной супруги. Шива, будучи сам великим артистом, выступает покровителем танца и покровителем всех танцоров и танцовщиц. Более того, он оказывается причастным к появлению этого вида искусства. В «Натьяшастре» (глава 1 и 36) Бхараты Шива предстает в качестве непревзойденного исполнителя и источника танца, являясь при этом непререкаемым авторитетом для Брахмы, который пришел к нему со своими коллегами, чтобы продемонстрировать свою постановку. Шива должен был оценить труд Брахмы и других участников проекта.

В «Абхиная-дарпане» (2–7) Нандикешвара пересказывает историю появления натьи, танцевальной драмы, и установления танцевальной традиции в мире людей:

Вначале Четырехликий дал Бхарате натьяведу.

А потом Бхарата вместе с группами гандхарвов и апсар

перед Шамбху представил натью, нритту и нритью.

Затем Хара вспомнил им самим впервые исполненный

танец

и показал Бхарате с помощью предводителя

своих ганов Танду.

А нежной Парвати в его присутствии был показан

[танец] ласья.

Мудрецы, узнав от Танду тандавам, поведали [о нем]

смертным.

А Парвати наставила в ласье дочь Баны Ушу,

А она – гопи Двараки, они – женщин Саураштры,

А те обучили [ласье] женщин других стран.

Таким образом, в этом мире было установлено начало

парампары[41].

Как видим, согласно текстуальной традиции, танец в земном мире появился благодаря Шиве и Парвати. Именно к этой божественной паре индийская танцевальная культура возводит свои истоки. В отдельных случаях в той или иной религиозной традиции, особенно на уровне локальных культов, в качестве покровителя танца могут выступать другие божества (например, Кришна), но в целом лавенствующие позиции занимает Шива, а также его супруга и один из их сыновей – Ганеша.

Танцующая Сарасвати в храме Хойсалешвары (Халебиду, Карнатака, XII в.) г

Что касается самих образов танцующих и играющих на музыкальных инструментах богов, то по частоте встречающихся изображений первое место, несомненно, принадлежит Шиве и его семье (как правило, Парвати в различных аспектах и Ганеше), а второе место занимает Кришна. Третье же место между собой делят остальные представители индуистского Олимпа.

Если речь идет о музыке и пении, то покровительницей чаще всего выступает Сарасвати. Однако в Южной Индии, в частности, в Тамилнаду, с литературной деятельностью тесно связана фигура Шивы, который, согласно известной легенде, являлся председательствующим божеством еще в первой поэтической Санге. Легенда рассказывает о том, как при дворе правителей династии Пандья в глубокой древности существовало три Санги. В числе участников первой Санги наряду с мудрецами и поэтами, которых насчитывалось более четырех тысяч, были также боги – Шива, Муруган, Кубера. Члены первой Санги, которая находилась в столице Пандьев городе Мадурае, составили поэтические сборники «Парипадаль», «Мудунарей», «Мудукуруху» и «Калариявирей», а руководствовались они грамматикой «Агаттиям». Санга просуществовала 4440 лет (при 89 царях), а потом пандийскую столицу поглотило море[42].

Данная легенда с некоторыми подробностями изложена в двух текстах – в комментарии Наккирара к трактату Иреиянара «Ахаппоруль»[43] («О содержании поэзии ахам») и в комментарии Адиярккуналлара к поэме Иланго Адихаля «Шилаппадикарам» («Повесть о браслете»). Рассказ Адиярккуналлара более подробный и несколько отличается от рассказа Наккирара. Адияккуналлар даже называет имя царя, во время правления которого произошла катастрофа – Ниландару Тирувиль. Он также довольно подробно перечисляет погибшие страны и города, горы и реки, сообщая, что море поглотило пандийские земли общей протяженностью в 700 кавадам (это примерно семь тысяч километров), которые располагались между реками Южная Пали, Пахрули и Кумари. При этом погибло сорок девять стран, которые вместе с реками и городами исчезли под водой[44].

И в средневековый период в придворной культуре Пандьев Шива часто предстает в качестве вдохновителя и покровителя поэтов, являясь в то же время ценителем тамильской поэзии. С именем Шивы связано творчество наянаров, которые слагали гимны, прославляя Бога и святые места. Сложенные стихи поэты пели на определенные мелодии – паны, поэтому некоторые из них постоянно носили с собой музыкальные инструменты.

Как видим, индуистские боги являются большими любителями изящных искусств и ценителями изящной словесности. Так что вполне закономерно, что в пространстве храма присутствует танец, инструментальная и вокальная музыка. При этом с давних времен в Индии эти три вида искусства объединялись в единую музыкальную сферу и обозначались термином «гандхарва» (gandharva), а потом «сангита» (somglta) (Мутаткар, 1987: 2, 3). Поскольку музыка является неотъемлемой частью жизни богов, то она представлена в храме. И если боги на небесах наслаждаются музыкой, танцем и пением – как в роли исполнителей, так и в роли зрителей, то эти искусства также присутствуют и в их храмовой жизни.

Однако музыка в ее трех главных аспектах носит временный характер – ведь музыкальное произведение, танец или песня существуют ровно столько, сколько выступает исполнитель, в то время как другие виды искусства, присутствующие в храмовой культуре, носят статический характер. Это архитектура, скульптура и живопись. Творение такого рода, будучи однажды создано мастером, не требует регулярного повторения и может существовать долгое время независимо от своего создателя.

Издавна так повелось, что в индийской культуре как строительство здания, так и создание скульптуры или живописного изображения рассматривается в качестве разновидности ремесла и обозначается термином «шильпа» (silpa). Источником ремесла является небесный мастер и архитектор Вишвакарман (Visvakarman) – Всесоздатель, считающийся в индуизме сыном Брахмы[45]. Кроме того, в мифологии индуизма нередко фигурируют небесные мастера, возводящие для небожителей неземной красоты дворцы и создающие для них чудесные предметы.

Поскольку храм считается отражением небесной обители того или иного божества, воплощая собой космический порядок и являясь при этом местом встречи трех миров, то это пространство должно поражать своим великолепием каждого пришедшего в дом Бога. Придя в храм, человек воочию должен увидеть средоточие красоты, почувствовать все великолепие божественного мира. И прежде чем приступить к рассмотрению отдельных видов искусства, присутствующих в храме, обратимся к рассмотрению их синтеза, который составляет особенность храмовой культуры.

Взаимодействие искусств

Индийский храм – это особенный мир, в пространстве которого, устремляясь в духовные сферы и подчиняясь божественному, гармонично взаимодействуют все виды творчества – архитектура, скульптура, живопись, танец, инструментальная и вокальная музыка, поэтическое слово. Как однажды подметила М. П. Котовская, «в Индии могут спеть танец и станцевать песню, нарисовать музыкальную мелодию, переложить миниатюру на музыку, изваять в камне танец и мелодию, создать вокальную и инструментальную композицию, следуя творению скульптора» (Котовская, 1982:78).

Для индийской культуры всегда было характерно взаимопроникновение и слияние различных видов искусства. Между ними будто бы не существует хоть сколько-нибудь ощутимых границ, и с точки зрения индийских мастеров, ни один вид искусства не может быть усвоен, освоен и реализован вне связи с другими[46]. Подобное восприятие искусства хорошо демонстрирует фрагмент из текста Visiauāharmottara-purāna (2 адхьяя, 3–9), представляющий собой диалог между мудрецом Маркандеей и царем Ваджрой (Цит. по: Вертоградова, 2014:100–101):

Говорит Ваджра:

Изложи мне подробно «Сутру о живописи»,

О преумножающий род Бхригу.

Ведь постигший правила живописи

Знает признаки изображений для почитания.

Говорит Маркандея:

Без «Сутры о танце», о царь,

«Сутра о живописи» трудно постижима.

Ни одно подобие (чему-либо) в этом мире

Не может быть сделано без этой двоицы.

Говорит Ваджра:

«Шастру о танце» мне изложи,

Потом поведаешь «Сутру о живописи».

Постигший правила танца, о дваждырожденный,

Знает, откуда правила живописи.

Говорит Маркандея:

Для того, кто не знает инструментальной музыки,

Трудно постижим танец.

Без музыки танец никоим образом

Постичь невозможно.

Говорит Ваджра:

Изложи мне (правила) инструментальной музыки,

Потом поведаешь «Шастру о танце».

Когда изучена музыка, о лучший из рода Бхригу,

Постигается танец.

Говорит Маркандея:

Не зная пения, неколебимый,

Нельзя постичь инструментальной музыки.

Знающий правила пения

Все должным образом знает.

Говорит Ваджра:

Изложи мне «Шастру о пении»,

О лучший из опирающихся на дхарму.

Ведь постигший правила пения

Знает все и лучший из людей.

Итак, чтобы по-настоящему узнать живопись, важно иметь представление о танце, а танец невозможно понять без знания инструментальной музыки, для постижения которой необходимо знание вокальной. Следовательно, именно пение выступает основой всех видов искусств, являясь источником для остальных, потому что звук музыкальных инструментов представляет собой всего лишь имитацию человеческого голоса. Таким образом, для постижения какого-то одного вида искусства необходимо знать и другие.

Действительно, скульптор, создающий в камне изображение танцующего божества, или живописец, изображающий жизнь небожителей, без знания танца не может передать траектории и позы танцевальных движений, их ритм и плавность. Поэтому так важно для скульптора и живописца знание стхан – особых положений тела в развороте, и знание каран – базовых танцевальных движений, описанных в «Натьяшастре». Чуть ли не в каждом храме Южной Индии встречаются изображения танцующих богов и людей, а в некоторых тамильских храмах можно увидеть иллюстрации каран, описанных мудрецом Бхаратой и вырезанные в камне средневековыми мастерами.

Сочетание любой исходной стханы с каранами требовало специального изучения танцевального искусства. И только после изучения танца мастер, овладевший секретом изображения исходных стхан, мог создавать движение в неподвижном материале[47]. И Visnudharmottara-purana в части под названием «Читрасутра» (адхьяя 43,36–37) прямо заявляет о тесной связи живописи с танцем (Цит. по: Вертоградова, 2014:154):

В этом наставлении, о царь,

Тебе рассказано (о живописи) кратко.

Подробно о ней рассказать невозможно

Даже за многие сотни лет.

То, о чем здесь не сказано, о владыка земли,

Должно быть известно из (правил, относящихся к)

танцу.

А что не указано в (правилах) танца,

Пусть будет добавлено из (других сочинений)

о живописи.

Так случилось, что в Индии теория цвета впервые была сформулирована в рамках танцевального искусства – учение о цвете начали разрабатывать применительно к гриму для артистов и к оформлению танцевальной/ритуальной площадки (rahga). В «Натьяшастре» встречается такое понятие, как «ахарья» (āhārya), включающее грим, маски, костюмы и бутафорию для танцевального и театрального искусства. Гриму (nepathya) посвящена также одна из глав «Нриттасутра» (входит в состав «Читрасутры»), которая так и называется – Āhāryābhinaya (27.1).

Танцующий Ганеша. Современная живопись

Кроме того, употреблявшийся в ранних текстах термин vartanā (от санскр. глагола vrt — вертеть, вращать), означающий моделировку, заимствован из танца и происходит от грима. В «Натьяшастре» это слово означает нанесение краски на округлую поверхность человеческого тела, то есть грим, и покрытие гримом (vartanā) формы, которая лишена своего одеяния, является неотъемлемым правилом театрального искусства.

Таким образом, изначально живопись – это рисование на теле с целью создания нового тела для того или иного персонажа, который существует и действует в пространстве натьи, или мистериального представления. Это как бы живая картинка, являющаяся в то же время преображенной личностью, созданной для сцены, а значит, для ритуального пространства.

Однако в живописи вартана понимается несколько иначе – это передача живописными средствами эффекта объемности/округлости человеческого тела, тела животного (антилопы, быка и т. д.) и предметов видимого мира (например, скалы). В любом случае, трактаты по живописи в Индии возникли позже трактатов по танцевальному искусству – так называемых нритта-сутр, где излагаются правила танца. Указание на это содержится в самом тексте «Читрасутры» (адхьяя 35, 6–7) (Цит. по: Вертоградова, 2014:111):

Разные «виды взглядов», бхавы, о лучший из царей,

«Основные» и «дополнительные части тела»,

А также «фиксированные положения рук»,

Что указаны прежде для танца,

Следует относить и к живописи.

Известно ведь: танец первее живописи.

О важности танцевального искусства для живописца свидетельствует и тот факт, что в трактате «Читрасутра» (последняя 34 глава) рассказывается о происхождении танца. Поскольку данный текст является частью вишнуитской пураны, то не удивительно, что создание танца здесь приписывается Вишну.

Любопытно также, что трактат во многом почти копирует содержание «Натьяшастры», рассказывая о танцевальных шагах (чари), танцевальных движений (карана), положении тела в танце (стхана), четырех видах абхинаи или жестах (хаста). И добавляет при этом (в главе 32) еще одну часть, посвященную жестам, которые используются в ритуалах или применяются для мистических целей – так называемые рахасьямудры.

Можно предположить, что живописцы и скульпторы для создания некоторых иконографических образов могли обращаться к танцевальным трактатам, таким как «Натьяшастра» Бхараты или «Абхиная-дарпана» Нандикешвары. В последнем тексте, например, дается подробное описание жестов, характерных для каждого из основных божеств индуизма, для десяти аватар Вишну, для богов – стражей сторон света и для девяти планет. Для изображения Индры, к примеру, полагается использовать жесты трипатака, для изображения Агни – трипатака и кангула, для Варуны – патака и шикхара, для Ниррити – кхатвам и шаката, для Ямы – паша и сучи, для Лакшми – капиттха, для Парвати – ардхачандра, и т. д.

Для скульпторов и живописцев, работавших над созданием храмового пространства, обязательным было знание иконографических канонов, чтобы правильно изобразить богов и богинь, мифологических существ из разных миров (якши, апсары, гандхарвы, ракшасы), определенные категории людей (цари, воины, женщины, отшельники, дети), представителей животного (ваханы) и растительного (кальпа-врикша) мира, а также хорошо известных любому индуисту сюжеты (пахтание молочного океана, битва Дурги с демонами, детство Кришны, женитьба Шивы, скитания Рамы, битвы богов). Помимо специальных трактатов иконографические аспекты индуистских богов подробно перечисляются в прозаических произведениях и в многочисленных поэтических текстах, написанных на санскрите и других индийских языках. Так литература в виде художественного и поэтического слова оказывается вплетенной в храмовую архитектуру через живопись и скульптуру, а также присутствуя в священном гимне, песне, танце и драме.

Часто хорошо известные сюжеты и образы, вырезанные в камне или написанные на стене или холсте, являлись иллюстрацией к какому-то известному и важному для конкретного храма музыкальному либо литературному произведению. А в некоторых случаях это произведение могло быть частью репертуара храмовых танцовщиц. Примером может служить произведение «Гита-говинда», автором которого является Джаядева (1170–1245). Текст рассказывает о любви Кришны и пастушки Радхи, и был написан еще в XII веке. С тех пор его различные фрагменты в виде аштапади (astapadi)[48] исполнялись в вишнуитских храмах певцами и певицами, а также девадаси.

Особую важность это произведение имело для храма Джаганнатхи в Пури, и в средние века за его исполнением следил специальный чиновник, назначенный царем. Но изначально исполнять стихи из «Гита-говинды» в храме Джаганнатхи начал сам автор, Джаядева, скульптурное изображение которого находится в храме Акхандалешвары, в Пратапарудрапуре (Одиша).

Со временем «Гита-говинда» стала известна и на Юге. Произведение сразу же полюбилось южноиндийским почитателям Кришны. А в Керале возник даже особый музыкальный жанр, связанный с исполнением аштапади – сопана-сангитам. Как следует из самого названия, стихи исполнялись у лестницы (сопана), ведущей в святилище[49]. Возле входа располагались музыканты, и храмовый оркестр обязательно включал барабанщика, играющего на маленьком барабанчике эдакка, который по форме напоминает песочные часы. Этот сюжет представлен на фресках некоторых керальских храмов.

Многочисленные описания богов и богинь индуизма, встречающиеся в литературных текстах, служили источником вдохновения для многих поколений художников, скульпторов, музыкантов и наттуванаров. В честь богов слагали гимны поэты, воплощая в слове свои религиозные чувства. Какой-либо литературный текст, который поется на какую-либо мелодию, однажды может быть целиком или частично преобразован в танец, а танцовщица с помощью жестов передаст его содержание.

В храмовом танце, посвященном тому или иному божеству, вне зависимости от стиля обязательно обыгрываются иконографические особенности божественного образа. Если речь идет о Кришне, то танцовщица будет изображать его с флейтой у губ, описывать жестами его прекрасный облик и красоту юных пастушек, с которыми он танцует и играет. Если танец рассказывает о Шиве, то обязательно покажет его три глаза, полумесяц в волосах, уложенные в высокую прическу волосы и барабанчик дамару в руке. Если же танец посвящен Ганеше, то изобразит хобот и большие слоновьи уши, единственный бивень и большой живот, вахану в виде мышки и основные атрибуты, находящиеся в руках божества. Как правило, это аркан, стрекало и его любимая сладость – модака. При этом почти в обязательном порядке в сюжете танца будет присутствовать рассказ о родителях Ганеши, о его подвигах и основных функциях. Наверняка, танцовщица с помощью жестов сообщит, что Ганеша является сыном Шивы и Парвати, что у него есть брат Муруган, что он для своих почитателей всегда устраняет препятствия и проявляет к ним милосердие, а вот к демонам он беспощаден. Порой сюжет танца составляет конкретная пураническая история, в которой будет рассказываться о том, как Парвати создала сына «из грязи», а Шива отрубил ему голову, и как потом у Ганеши появилась голова слона[50].

Различным богам индуизма посвящено великое множество музыкальных композиций, где описывается не только их облик, но также их великолепные облачения и украшения, и даже отражены нюансы поклонения. Например, образ Натараджи, который является воплощением синтеза науки, философии, религии и искусства, послужил причиной появления многочисленных скульптурных и живописных изображений, литературных текстов, песен и танцев. Как Анандатандава-мурти он прославляется во многих тамильских гимнах и музыкальных композициях, таких как Natanamātinār, Kālai tūkki, Ānanta natana и т. д. И эти гимны затем визуализировали танцовщицы классического танца.

А многих композиторов вдохновлял образ танцующего Ганеши, который довольно часто встречается как в литературе, так в скульптуре и живописи. Например, Т. В. Гопалакришнан и Уттукаду Венкатасуббайяр создали собственные версии композиции Anandanartana-Ganapati, где обыгрывается образ танцующего и ликующего от радости божества. А некоторые исполнители классического танца включили Anandanartana-Ganapati в свой репертуар.

Образы Шивы и Парвати в классическом танце

При этом очень часто поэты и музыканты черпали свое вдохновение в храмах. Иногда они создавали свое произведение под впечатлением какого-либо конкретного образа божества – живописного или скульптурного. Например, в XVII веке Самартх Рамдас после того, как увидел изображение Ганеши-Маюрешвары в Моргаоне, сочинил для арати свой знаменитый гимн Sukhakartā Duhkhaharta. Известно также, что образ Ганеши из Пудучерри (в храме Манакула Винаягар) явился источником вдохновения для многих авторов. А знаменитого южноиндийского музыканта Муттусвами Дикшитара (24 марта 1775 – 21 октября 1835) на создание крити Vātāpi Ganapati вдохновило скульптурное изображение Ганеши из Ватапи.

Согласно легенде, образ Ганеши из Ватапи изначально находился в Карнатаке, в округе Багалкот, в городе Бадами. В прошлом Бадами был столицей династии Чалукьев и назывался Ватапи. Чалукьи враждовали с царством Паллава, столицей которого был Канчипурам, и несколько раз нападали на него. В войне 642 года победу одержал правитель Паллавов Нарасимхаварман I (630–668)[51], убив царя Чалукьев Пулакешина II (610–642). Столица неприятеля была взята и сожжена, после чего город так и не смог оправиться.

Победу Паллавы одержали во многом благодаря военачальнику по имени Паранджоти[52]. Как гласит предание, перед началом сражения он поклонился мурти Ганеше, которое находилось перед вражеской крепостью, а после победы увез его с собой на тамильскую землю, в местечко Ченгаттанкуди (ныне Тирученгаттанкуди), что в районе Нагапаттинама[53]. После славной победы Паранджоти стал вести образ жизни шиваитского монаха и взял себе имя Чируттондар, а мурти Ганеши стали называть Ватапи-Ганапати. Это изображение установлено в шиваитском храме Уттрапатишвары (или Уттрапашупатишвары), который впоследствии стал называться в честь нового наянара – Чируттондар Ганапатишвара[54]. Изначально здесь находилось святилище, в котором было редкое изображение Ганеши с человеческим лицом, но для Ганеши из Ватапи Паранджоти-Чируттондар построил еще одно (Catlin, 1991:158).

Крити Муттусвами Дикшитара Vātāpi Ganapati, включенное в группу Sodasa Ganapati, написано в pare хамсад-хвани[55], которую создал еще в 1790 году его отец, Рамас-вами Дикшитар (1735–1817). Это чуть ли не единственное произведение Муттусвами Дикшитара в pare хамсадхвани, поскольку он предпочитал использовать другие раги, более традиционные и более сложные. Крити Vātāpi Ganapati до сих пор пользуются большой популярностью в Индии и считается одним из самых известных произведений композитора. Даже сегодня оно входит в репертуар и в программу обучения многих южноиндийских музыкантов и исполнителей классических танцев, и редко какой концерт обходится без него. И тому несколько причин. Ну, во-первых, большая популярность произведения – Vātāpi Ganapati пользуется славой не только в Южной Индии, но и в Северной. Во-вторых, как и всякое начинание, концерт полагается начинать с чествования Ганеши, а значит, следует исполнить музыкальную или танцевальную композицию, посвященную этому божеству[56]. И, в-третьих, рага хамсадхвани является подходящей для концертов, так как связана с ночными часами[57]. Ведь в Индии традиционно концерты принято устраивать «ночью», после захода солнца.

Текст крити Vātāpi Ganapati написан на санскрите. Знатоки нередко отмечали прекрасное знание санскрита Муттусвами Дикшитаром. О Ганеше автор говорит как об устранителе препятствий, как о создателе мира и всех пяти элементов. Он лишен страсти – ведь в Южной Индии Ганеша считается холостяком, он присутствует в муладхара-чакре и воплощает четыре вида речи[58], а его тело являет собой слог «Ом», или пранаву. Муттусвами Дикшитар описывает иконографические особенности Ганеши: он имеет голову слона, изогнутый хобот, украшен полумесяцем, у него большой живот, а в руках держит сахарный тростник, аркан и фрукты. Такое воспевание иконографического образа божества с перечислением его характерных атрибутов является типичным приемом в музыкальном искусстве и в литературе индуизма. Далее говорится, что эта форма Ганеши приятна для его отца Шивы и для брата Картикеи. Автор также слегка касается известной мифологической истории, рассказывающей о том, как мудрец Агастья стал почитателем Ганеши. А в последней строке сообщается, что Ганеше нравится рагахамсадхвани, что можно рассматривать как указание на мелодию, на которую нужно исполнять данный крити. Тем не менее, в исполнении Vātāpi Ganapati большую роль играет импровизация, и каждый раз композиция звучит по-новому.

Интересным примером взаимопроникновения искусств в храме могут служить образы святых поэтов, встречающиеся во многих храмах Тамилнаду. К примеру, в Чидамбараме на одном из гопурамов храма Натараджи изображен Маниккавасахар, гимны которого на протяжении многих веков исполнялись в тамильскиххрамах – как певцами одуварами, так и танцовщицами девадаси. Более того, фрагменты из его произведений были частью храмового ритуала, как и произведения других шиваитских наянаров и вишнуитских альваров.

Конечно, подобная взаимосвязь различных видов искусства между собой присутствует не только в пространстве храма, но и вне храма. Для индийской культуры, например, обычным является изображение художниками на картинах музыкальных мелодий – par и рагини. И такого рода примеры можно приводить бесконечно. Но есть и совершенно уникальные жанры, о которых бы хотелось упомянуть. Приведем один замечательный пример, который описывает в своей книге М. П. Котовская:

«В 1968 году на Международной конференции по изучению культуры Тамилнада мне довелось быть свидетелем того, как индийские музыканты, к удивлению собравшихся из разных стран мира востоковедов, демонстрировали свое древнее умение нарисовать музыкальную мелодию и спеть ее графическое изображение. Старый тамилец с белоснежной бородой в ослепительном ярко-голубом тюрбане неторопливым, соразмерным шагом вошел в зал и остановился посередине. В правом углу обширного помещения возвышалась обычная черная доска, какие обычно находятся в ученических классах, у которой с мелом в руках стояла девочка-подросток. Обратившись к присутствующим, тамилец попросил желающих написать что-либо на клочке бумаги. Я протянула ему записку, в которой написала несколько слов. Прочитав ее, певец начал петь, сольфеджируя, а девушка по ходу мелодии – чертить на доске мелом на первый взгляд сумбурные, хаотичные линии. Однако к концу пения, в момент, когда смолк высокий голос певца, на доске образовывалась своеобразная, похожая по виду на геометрическую фигура, созданная из множества линий и их пересечений. Так повторялось несколько раз, сменялись музыкальные темы, чередовались заложенные в них чувства и соответственно менялись в них рисунки, выведенные девушкой на черной поверхности доски. После того как оба исполнителя, певец и девушка-художница, покинули зал, им на смену в зал вошел юноша, не видевший до этого ни записок, ни рисунков, начерченных на доске мелом, ни слышавший мелодий, пропетых ранее певцом. Подойдя к доске, сосредоточив свое внимание на изображениях, немного помолчав, юноша поочередно без единой запинки пропел все удивительные геометрические фигуры, впервые увиденные им несколько секунд тому назад. Стоявший в комнате магнитофон мог подтвердить полную тождественность песнопений первого и второго исполнителей»[59] (Котовская, 1982:71–72).

Внутреннее оформление храма Минакши

(Мадурай, Тамилнаду)

Несомненно, такого рода синтез искусств не является чем-то уникальным и исключительным, и характерен уж если не для всех, то, по крайней мере, для многих развитых культур. Тем не менее, складывается впечатление, что в Индии он достиг наибольшей интенсивности. И именно в пространстве храма, что можно рассматривать как особенность религиозной по своей сути индийской культуры.

М. П. Котовская однажды определила синтез искусств как подчиненное единой идейно-эстетической концепции соединение различных его видов. А священник П. Флоренский, имея в виду, конечно же, христианский храм, еще в первой половине прошлого века отметил, что в храме все сплетается во всем. Удивительно, но храмовая архитектура учитывает даже такую малость, как вьющиеся ленты голубоватого фимиама, которые «своим движением и сплетением почти беспредельно расширяют архитектурные пространства храма, смягчают сухость и жесткость линий и, как бы расплавляя их, приводят в движение и жизнь» (Флоренский, 1996:210).

Пространство каждого индуистского храма – уникальный островок со своей культурой, который лишь отчасти принадлежит миру людей, потому что здесь все подчинено одной-единственной цели – создать пространство, являющееся отражением мира богов. В храме даже пластика и движения жрецов, складки их одежды и облачения богов, дым благовоний и пламя светильников, звуки священных текстов и музыкальных инструментов, хореография движений и ритм процессии – все это формирует стилистическое единство, создает необходимую целостность и неповторимую атмосферу[60]. Да, в храмовом синтезе помимо различных видов искусства участвуют также стихии и, казалось бы, совершенно бытовые вещи – одежда, аромат, огонь, дым…

Образы индуистских богов или богинь в их разнообразных аспектах на протяжении многих веков являются неотъемлемой частью различных видов индийского искусства и ремесел, представляя собой величественное и богатейшее культурное наследие с самых древних времен. Эти образы запечатлены на всей территории Индии в виде бесчисленных скульптур и образцов мелкой пластики, барельефов и горельефов, фресок и миниатюр, народных лубков и тантрических картинок, а также в прозаических и поэтических произведениях.

Колонна в храме Бхоганандишвары в деревне Нанди (Чиккабаллапур, Карнатака, XIII в.)

Причем, несмотря на существование канонов, каждый вид искусства представлен локальными вариантами и стилями, поэтому в разных частях Индии в зависимости от исторического периода и религиозной традиции боги выглядят и описываются по-разному. Поэтому Шива в Заданой Бенгалии отличается от южноиндийских изображений, а Ганеша на фресках керальских храмов выглядит иначе, нежели в храмах Тамилнаду. В общем, в каждом регионе существует свой уникальный стиль. В Индии даже самый скромный храмик обычно украшен фреской, настенной росписью либо скульптурным изображением божеств.

И сегодня современные художники, танцоры и искусствоведы, как и мастера прошлых веков, ищут вдохновение для своего творчества и ответы на свои вопросы в живописных и скульптурных образах. Восхищаясь образцами древнего искусства, они посещают расположенные в разных частях страны многочисленные храмы, пещеры, дворцы, изучая каменные барельефы и настенные росписи.

Воплощение в скульптуре шрингара-расы.

Храм Ченнакешавы (Белур, Карнатака)

Глава 2

Раса

Учение о расах

Центральным понятием индийского искусства является раса (rasa), а без знакомства с учением о расах невозможно понимание ни живописи, ни скульптуры, ни музыки, ни танца, ни художественной литературы, ни классического театра Индии.

Санскритское слово rasa буквально означает «вкус, сок, сущность», а в сфере искусства и литературы понимается как эстетический вкус, как нечто, что должен пережить зритель или слушатель, и как нечто, что должно быть заложено в произведении автором или мастером, а затем прочувствовано артистом и зрителем. Именно ради этого «прочувствования» и создается произведение – зритель должен почувствовать его «вкус». По сути, раса – это и есть цель искусства.

Для того, чтобы более подробно ознакомиться сучением о расах, нам придется обратиться к древнеиндийскому театру, а точнее, к танцу, который в древней Индии наряду с музыкой, пением, литературой, декламацией и актерским мастерством являлся частью целого – частью натьи (nātya), или танцевальной драмы.

Самое древнее из доступных ныне учений о расе было сформулировано в «Натьяшастре» (6.15). Согласно Бхарате, существует восемь рас, которые объединяются понятием аштараса (astarasdh):

1) шрингара (srrigāra) – любовная или эротическая,

2) хасья (hdsya) – смешная или комическая,

3) каруна (karma) – печальная или сострадательная,

4) раудра (raudra) – гневная или яростная,

5) вира (vira) – героическая,

6) бхаянака (bhaydnaka) – боязненная,

7) бибхатса (bibhatsa) – вызывающая отвращение,

8) адбхута (adbhuta) – вызывающая удивление или восхищение.

Однако расы не существуют сами по себе, но наряду с другими элементами оформлены в строго организованную систему. Эта система включает в себя четыре группы, теснейшим образом связанные между собой и занимающие по отношению друг к другу определенное положение, образуя своего рода иерархию. Самый верхний уровень занимает группа из восьми рас, ниже располагается группа, включающая 49 бхав, а затем идут анубхавы и вибхавы. Рассмотрим каждую группу.

Итак, бхава (bhdva, от санскр. глагола bhū – быть, становиться, случаться, происходить) – это понятие, существующее в индийской философии и имеющее широкий спектр значений. Данный термин означает «становление», «действие», «состояние», «существование» или «бытие», которое может пониматься как противоположность «небытию» (abhdva). В сфере эстетики, а также в трактате «Натьяшастра» слово bhdva означает «чувство», «эмоциональное состояние». Бхарата выводит слово bhdva от глагола bhdvayati — «проявлять, делать явным, существующим», так как бхава вызывает к бытию, делает как бы реально существующими заложенные в литературном произведении смыслы (kāvyārtha) – в соединении с речью, частями тела и внутренней сущностью (vāgahgasattvopetān) артиста.

Девять рас в керальской живописи

Таким образом, бхава – это своего рода проявитель, который вызывает к жизни другую реальность, сценическую, живописную и т. д. Иными словами, бхава способна проявлять произведение, созданное автором или мастером, выводя его на внешний, видимый уровень, и делая его воспринимаемым для зрителя через мастерство художника и скульптора или же через определенные действия артиста – на сцене либо в натья-мандапе храма. Для этого артист должен обладать умением выразить внутреннее состояние в подходящей форме – через внешнее. Именно через это внешнее выражение зритель воспринимает внутреннее состояние.

Все бхавы делятся на три подгруппы: стхайи (sthdyi), вьябхичари (vyabhicari) и саттвика (sāttvika). Стхайи указывает на нечто постоянное, устойчивое, неизменное, вьябхичари – на непостоянное и изменчивое, а саттвика— на естественное, переживаемое по-настоящему. И хотя слово бхава входит в состав слов «вибхава» и «анубхава», последние два понятия не являются бхавами, поскольку Бхарата использует слово «бхава» в строго определенном смысле и называет точное число бхав – 49.

Теснее всего расы связаны со стхайи, или стхайи-бха-вами, которые очень близки к расам, но не идентичны им. Стхайи – это устойчивые эмоциональные состояния души (что предполагает и подразумевает длительность процесса протекания). Согласно «Натьяшастре», из сорока девяти бхав восемь относятся к категории стхайи: любовь (rati или dmoda), смех (hāsa), скорбь (soka), гнев (krodha), отвага (utsāha), страх (bhaya), отвращение (jugupsa) и удивление (vismaya). Мы видим, что количество стхайи равно количеству рас, то есть каждой расе соответствует своя стхайи-бхава. А позже была добавлена еще одна – нирведа (nirveda), то есть уныние.

Подгруппа стхайи является самой важной, представляя основное состояние, а все остальные подгруппы работают на нее – подкрепляют и дополняют. Ибо из нее рождается раса. Так же как корона, скипетр и трон, являясь царскими атрибутами, «делают» царя. И как в центре внимания находится фигура царя (на нем все сосредоточено), так в центре внимания зрителей находится стхайи-бхава. Иными словами, другие состояния возникают по той простой причине, что есть основное – стхайи, создающее устойчивость и стабильность. Другие состояния можно сравнить с волнами, которые идут со стороны океана основного эмоционального состояния и, погружаясь в него, в нем же затем растворяются.

В свою очередь, стхайи связаны с вьябхачари (и санчари), анубхавами и вибхавами. И здесь проявляется своего рода субординация: если стхайи – главная подгруппа, то вьябхичари – второстепенная, формирующая более низкий уровень. Это непостоянные и изменчивые состояния, преходящие эмоции.

Слово vyabhicdri происходит от санскритского корня саг, что означает «идти», «двигаться», и двух приставок – vi и abhi, означающие «в сторону, по направлению к». Следовательно, термин vyabhicari указывает на то, что движется в сторону эмоций, а именно в сторону стхайи, и работает на них. Это все, что связано с речью, жестами, поведением. Вьябхичари не делятся на группы – одни и те же вьябхичари в различных сочетаниях (вместе с другими элементами) могут входить в состав разных групп (группа гнева, группа страха и т. д.). У вьябхичари нет постоянной связи с расами, как у стхайи-бхав.

Трудно представить поэму или танец, где весь сюжет построен только на радости (harsa), только на озабоченности (eintā) или только на воспоминании (smrti). Поэтому в пределах одного произведения вьябхичари непостоянны, они могут быть лишь вспомогательными, работая на основную эмоцию, стхайи, и помогая ей развиваться. Причем на одну стхайи могут работать несколько разных вьябхичари. Но поскольку не они являются «гвоздем программы», то не должны доминировать, не должны требовать к себе слишком большого внимания, не должны быть перегружены деталями. В противном случае они будут затмевать стхайи и основную расу, что приведет к нарушению целостности произведения, к исчезновению гармонии.

Таким образом, чрезвычайно важным оказывается правильная подача стхайи как основного эмоционального состояния с позиции вьябхичари – временного состояния.

Важно правильно разыграть вьябхичари – подходящим способом и с помощью подходящей ситуации. А для этого необходимо обратиться к рассмотрению анубхавы и виб-хавы. Начнем с вибхавы, поскольку именно она является своеобразной базой, исходным уровнем в нашей иерархической системе.

Вибхава (букв, «различитель бхавы») – это причина эмоций (в виде персонажа, события, сопутствующих обстоятельств), исходные условия для возникновения эмоциональных состояний. Вибхава работает на главную эмоцию сюжета, она связана с темой, обстоятельствами, местом и временем. Если в качестве стхайи выступает любовь, то вибхава здесь – это красота (которая постоянно подчеркивается), приятное окружение, ароматы, вкусная пища и др. То есть исходный уровень, который призван стимулировать возникновение нужных ощущений, чувств и эмоций.

С помощью вибхав на сцене создается ситуация (обстановка, окружающая среда), которая в реальной жизни действительно может вызывать нужные эмоции. Но это не совсем причина и следствие, как в реальной жизни – вибхава пробуждает, или вызывает, эмоцию не так, как это происходит в обычной жизни. На сцене – это ментальная установка, или состояние ума, и эмоция. Потому что здесь присутствует условность, как бы не по-настоящему: усталость появляется не от реального долгого путешествия длиной в километры, а от обхода вокруг сцены. Это можно сравнить с ситуацией, когда ребенок, «скачущий» на палке, переживает опыт езды на лошади, и в данном случае палка и эмоция – это не причина и следствие.

То есть, ситуация – это своего рода посредник, с помощью которого артист воздействует на эмоциональную сферу. Вибхава же – не причина в прямом смысле слова, но причина-посредник (которая существует и на ментальном уровне), через которого у артиста возникает эмоция, и, соответственно, у зрителя – через отождествление с героем. Иными словами, эмоция возникает только при наличии внешнего раздражителя, и вибхава как раз и является таким вот внешним раздражителем.

Кроме того, у вибхавы есть два аспекта – аламбана (dlambana) и уддипана (uddipana). Аламбана (букв, «поддержка, опора, причина, повод, некий базис, основа») – это объект, который ответственен за возбуждение эмоции. Именно от него зависит само ее существование, ибо он является ее опорой, а значит, причиной. По сути, это некий персонаж. Удиппана (букв, «освещение, стимул, раздражитель, воспламенение, побуждение») – это все окружение, которое усиливает эмоциональное воздействие и стимулирует эмоцию.

В любовной истории героиня, в которую герой влюбляется с первого взгляда, выступает как аламбана, являясь причиной его любви (в терминологии «Натьяшастры» – опорой), то есть возникшей эмоции. И эту возникшую эмоцию нужно стимулировать, поддерживать, а для этого используются такие приемы, как подчеркивание красоты героини (чтобы напомнить зрителю и убедить его в том, что героиня прекрасна, и чтобы зритель сопереживал герою) и изображение приятной обстановки, например, красивая природа, прекрасный дворец, яркие птицы, ароматные цветы. Это все удиппана.

Теперь анубхава (букв, «восприятие, переживание, опыт»). Анубхава – это реакция на вибхаву, на исходный уровень – реакция в виде жестов, движений, выражения лица (улыбка, плотно сжатые губы, широко раскрытые или прищуренные глаза, удар или ласкание, походка и т. д.). То есть анубхава – это некие действия, которые являются результатом вибхавы. Это личное и непосредственное переживание чего-либо, что не исходит из памяти. Или поведение, выражающее то или иное эмоциональное состояние.

На сцене по мере развития сюжета происходит эмоциональный накал – развитие и изменение эмоций. Следовательно, меняется поведение героев и внешние формы выражения того, что они переживают. Это анубхава. Важно помнить, что речь идет об искусстве – сценическое выражение внутреннего состояния отличается от обыденного, оно несколько стилизовано, здесь присутствует своя логика. В жизни мы по-иному проявляем эмоции.

Анубхавы показывают переживание персонажа на сцене – зритель это воспринимает и тоже переживает. Таким образом, анубхава выступает как указание на чувство, на настроение героя или героини – указание с помощью жеста и взгляда, походки и речи. Это поведение, или физические изменения, есть следствие внутреннего состояния персонажа.

Такие внешние выражения внутреннего состояния (эмоций) бывают двух видов: преднамеренные (движение глазами, поднятие бровей) и непреднамеренные, или естественные, произвольные (бледность, румянец на лице, мурашки). Произвольные вызываются усилием воли – это анубхава. А те, которые появляются естественным образом, сами собой – это саттвика-бхава (sāttvikahhāva).

Саттвика-бхавы, или просто саттвики, относятся к категории бхав и являются отдельной подгруппой – наряду с вьябхичари и стхайи-бхавами. Согласно «Натьяшастре» (6. 22), их всего восемь: стамбха (stambha) – остолбенение, оцепенение; пралая (pralaya) – обморок, потеря сознания; романча (romāhea) – поднятие волосков на теле; сведа (sveda) – выступление пота; вайварнья (vaivarnya) – изменение цвета кожи (например, покраснение или побледнение); вепатху (vepathu) – дрожь, озноб; ашру (asru) – слезы; вайсварья (vaisvarya) – изменение голоса. Обычно саттвики рассматриваются не как отдельная самодостаточная подгруппа, но как часть подгруппы вьябхичари или анубхав.

Изображение девяти рас артистом катхакали

Следует учесть один важный момент: эти переживания возникают от ментального настроя, от состояния ума, поскольку если ум занят чем-то другим, то создать и проявить саттвики невозможно. Поэтому и названы такие проявления переживаний (как поднятие волосков, слезы и т. д.) естественными, настоящими – саттвика.

Саттвики хоть и являются состояниями, тем не менее, они вторичны и занимают пограничное положение, так как порождаются другими состояниями – как эмоциональными, так и неэмоциональными. Например, слезы могут появиться от счастья, от горя или от обиды, но также от дыма или от зевоты. Пот может возникнуть от страха, гнева, но также от усталости или от жары. Дрожь в теле – как от страха, так и от холода, и т. д. То есть это физиологические явления, которые можно отнести как к бхавам, так и к проявлениям этих бхав, иначе – к средствам их изображения.

Кроме того, саттвики можно рассматривать как часть абхинаи, то есть как средства сценического изображения, которые, кстати, тоже называются саттвика (8.10).

Есть еще одна категория, которую необходимо рассмотреть – санчари-бхава (samcdribhdva). Санчари – это нюансы в виде переходных состояний, временные эмоции, неустойчивые психологические состояния, необходимые для развития основной эмоции. Как и вьябхичари. Многие специалисты отождествляют их, используя термины санчари-бхава и вьябхичари-бхава как взаимозаменяемые, в то время как другие их различают. В «Натьяшастре» говорится о 33 санчари: уныние (nirveda), вялость (glāni), усталость (srama), ревность (irsyd) и т. д. Будь то вьябхичари или санчари, они не должны доминировать, иначе представление не достигнет своей цели – не вызовет нужную расу у зрителя. Вот здесь и проявляется глубина понимания артистом своего искусства и его мастерство.

Теперь, когда мы знаем значение основных понятий и терминов, знаем архитектуру этой системы, добавим ко всему сказанному еще несколько слов. Итак, вибхавы – это стимулы, причины, которые порождают различные эмоциональные состояния. Анубхавы – внешние проявления вибхавы, прежде всего пластические и мимические, а еще речевые. То есть анубхавы обусловлены вибхавами, когда средства и способы выражения эмоций, или настроения, подбираются в зависимости от причины-стимула.

В качестве средства сценического выражения артист использует абхинаю и в уме зрителя возникает некий образ, связанный с определенным состоянием. Теоретически анубхава отличается от абхинаи и является условием для ее возникновения. Однако в действительности анубхава представляет собой абхинаю (наряду с саттвиками). То есть саттвики относятся к анубхавам – к внешним симптомам, проявлениям состояний.

Важно также понимать, что анубхава тесно связана с вибхавой. С одной стороны, разные состояния могут проявляться в одном и том же виде (страдание в виде слез или радость в виде слез). С другой стороны, одно и то же состояние может возникать под влиянием разных стимулов (гнев от оскорбления, гнев от неудачи). С третьей стороны, одно и то же состояние может выражаться по-разному.

В отношении выражения вибхав и простых анубхав Бхарата каких-либо особых указаний не дает, как не дает четких определений. Он просто говорит, что в их выражении, или представлении, нужно исходить из того, что встречается в реальной жизни. Тем не менее, искусство подразумевает не натурализм, а некую идею или философскую концепцию.

Что касается бхавы, то именно она определяет все поведения артиста на сцене и именно бхавой продиктован выбор жеста, походки, мимики, интонации голоса. Бхавы служат основанием для рас, расы зависят от бхав, то есть без бхав расы не могут существовать. Хотя чисто теоретически расы занимают верхний уровень в иерархии всей системы. Именно поэтому С. М. Тагор, знакомя читателей с основами индийской эстетики, дает сначала описание бхав, в частности, стхайи, и затем только переходит к описанию рас (Tagore, 1880: 24, 38). Об этом уже упоминалось во введении.

Изображение рас в классическом танце

Бхавы вызывают к бытию расу, давая ей жизнь (посредством трех видов действий – вачика, антика, саттвика). Напомним, что, согласно Бхарате, всего существует 49 бхав: 8 саттвика-бхав (которые те же анубхавы, но выделены в отдельную группу, так как возникают спонтанно, непреднамеренно, и поэтому безошибочно отражают внутреннее состояние, указывают на него), 33 временные эмоции – вьябхичари, и 8 устойчивых, или постоянных – стхайи.

Бхав больше, чем рас. Самая тесная связь у рас со стхайи-бхавами. Каждой расе соответствует своя стхайи-бхава: расе шрингара – стхайи-рати, расе хасья – стхайи-хас или хришта, расе каруна – стхайи-шока, расе раудра – кродха, расе вира – утсаха, расе бхаянака – бхая, расе бибхатса – джугупса, расе адбхута – висмая.

Бхарата говорит: «Нет расы без бхавы, нет бхавы без расы, в сценическом изображении они осуществляют друг друга» (6. 36). Или: «Как царь среди людей, как гуру среди учеников, так и стхайи-бхава среди остальных бхав – главная» (7. 8). А причина такого высокого положения стхайи заключается в том, что они могут быть названы «расами». При этом сами стхайи появляются от различных сочетаний вибхав, анубхав и вьябхичари-санчари.

В каких-то местах Бхарата чуть ли не отождествляет расы и стхайи, а перед описанием бхав говорит: «Определение их было дано уже раньше под именем рас». В других местах говорит о появлении рас из стхайи-бхав: раса рождается от стхайи, приправленной разными бхавами, и каждая бхава имеет свой набор абхинаи и свой набор вибхав и анубхав.

Но раса все же отлична от стхайи-бхавы, поскольку стхайи является составным элементом расы. Согласно Бхарате (глава 7), раса – это титул, статус, имя. И действительно, раса – это общее наименование для целой группы состояний, занимающих «нижние» позиции в иерархии. И поскольку расы венчают собой всю иерархическую систему, то их описание дается раньше других элементов – вопреки всякой логике.

Итак, в «Натьяшастре» самые основные понятия – это раса и бхава (напомним, что расам посвящена глава 6, а бхавам – глава 7). Именно с ними связано происходящее на сцене, поэтому они фигурируют в описании хореографии, музыки, костюма, декламации. И именно этой парой диктуется походка, мимика, интонация, грим, взгляд.

Кроме того, каждая раса имеет определенные отношения с другими расами, что позволяет усиливать или ослаблять одну расу через другую. И не случайно Бхарата делит все восемь рас на две группы: основные и второстепенные. К основным, или порождающим, он относит шрингару, раудру, виру и бибхатсу. Они порождают второстепенные расы – хасью, каруну, адбхуту и бхаянаку, которые являются производными от первой четверки. Это означает, что подражание любовному может вызвать смех, действие от ярости может привести к печали, действие героическое – к удивлению, а при созерцании отвратительного рождается страх.

Поскольку сценическое поведение и сценический образ формируют эмоции-состояния, то артист должен знать все нюансы внешнего выражения различных состояний и формирующие их причины[61]. Существует даже такое понятие, как расабхинайя – это когда появляется эмоция, вызванная вибхавой (каким-либо объектом или обстоятельством), то она должна проявиться как анубхава (реакцией с признаками и симптомами) и подкрепиться вьябхичари-бхавой (вспомогательными чувствами).

Как видим, в «Натьяшастре» важное место занимают бхавы[62], что указывает на связь с литературной традицией, то есть с театром, основанном на литературных произведениях и далеко отошедшем от своих мистери-альных истоков. Конечно, игра артистов с течением времени тоже изменялась, как и само понятие раса. Бхарата около двух тысяч лет тому назад включил в свой трактат учение о расах в таком варианте, который был актуален для его времени. И все последующие столетия оно развивалось и менялось, порождало новые смыслы и новые идеи. И сегодня оно не потеряло своей актуальности и значимости.

Происхождение и развитие рас

Перечень из восьми рас, содержащийся в «Натьяшастре», представляет собой самое раннее учение о расах. Однако, по мнению Ю. М. Алихановой, имеющиеся в тексте некоторые несостыковки свидетельствуют о том, что система представляет собой искусственное целое, составленное из двух разных учений: более молодое, отвечавшее потребностям тогдашнего театра, практически поглотило более древнее, освященное большим авторитетом (Алиханова, 2008: 217). В таком случае получается, до восьмичастной системы существовала какая-то иная концепция расы, изначальная.

Как говорилось выше, Бхарата делит восемь рас на две группы: основные и второстепенные. После перечисления восьми рас в выше представленном порядке (6.15) он говорит, что шрингара, раудра, вира и бибхатса являются основными, или порождающими другие четыре расы – хасью, каруну, адбхуту и бхаянаку (6.39–41), а это, по мнению некоторых исследователей, может быть свидетельством существования более древней системы, состоящей из четырех рас. Кроме того, «Натьяшастра» имеет тенденцию к определенной группировки рас: шрингара обычно сочетается с хасьей, раудра – с вирой, бибхатса – с бхаянакой, адбхута чаще всего тяготеет к раудра-расе и вира-расе, в то время как каруна вступает в сочетание практически со всеми расами. Проанализировав материал, относящийся к описанию рас, Ю. М. Алиханова предположила, что изначально существовал некий канонический список, к которому со временем прибавлялись новые расы, а различные пары рас могли отражать этапы таких прибавлений. Исходя из этого предположения, она выделила древнейшую пару рас – раудра и вира (Алиханова, 2008: 218), которые в шестой главе названы порождающими. Их мы рассмотрим прежде всего.

В системе, представленной в «Натьяшастре», раса раудра понимается как гневная. Так же толкуют это слово и комментаторы. Но если вспомнить, что в действительности raudra означает «относящийся к Рудре», то есть буквально «рудрический», тогда становится понятно, почему в качестве бога-покровителя данной расы назван Рудра (об этом будет сказано чуть ниже). К тому же в тексте (в 6 главе, фрагмент между шлоками 63 и 64) говорится, что раудра возникает у данавов, ракшасов и у высокомерных людей, и является причиной битвы. В другом фрагменте уточняется, что раудра бывает и у других (существ и персонажей), хотя у данавов и ракшасов чаще всего, ибо они по своей натуре рудричны. Они многоруки и многолики, с торчащими рыжими волосами и выпученными красными глазами, их облик черен и страшен, и что бы они ни делали или ни говорили, все у них рудрическое. Даже в любви они склонны к насилию. Для мужей такого типа тоже допустима раудра, воплощенная в битвах и столкновениях.

По мнению Ю.М. Алихановой, ассоциация раудры с данавами и ракшасами уже во времена Бхараты была анахронизмом, и упоминаются они по той причине, что этого требовала древняя традиция, которую не просто было проигнорировать (Алиханова, 2008: 219). «Натьяшастра» описывает походки, характерные для расы раудра и присущие демоническим существам, таким как дайтьи и ракшасы (13. 48–49). Также текст говорит о трех типах раудры – в зависимости о того, создается ли она костюмом (включая грим), телом или же она присуща персонажу от природы (svabhava). «Если тело и лицо покрыто кровью, а руки измазаны кусочками мяса, то эта раудра создана костюмом. Если некто многорук и многолик, с разным оружием, высокий и сильный, то это раудра, созданная телом» (13. 50–52). Именно такой вид отличает образ некоторых демонических персонажей, составляющих свиту Шивы-Рудры, которых он, согласно различным мифологическим историям, поставил себе на службу. Поэтому можно предположить, что в «Натьяшастре» под раудрой имеется в виду древнее наименование какого-либо демонического персонажа (Алиханова, 2008: 220). По сути, раудра – это амплуа демона или злодея.

Слово vlra значит «герой», и Бхарата говорит о «высокой природе» (uttamaprakrtih) этой расы, которая связана с храбростью, щедростью и прочими достоинствами.

Покровителем вира-расы, как и покровителем героя (nāyaka) в драме, выступает Индра. Таким образом, проявились два главных персонажа – демон (асура, ракшас, дайтья, данава) и бог-герой, который по сюжету должен был противостоять злым силам. И чаще всего в древних мистериях таким героем был Индра. Победа девов над асурами – основная тема древнеиндийского мифа.

В первой главе «Натьяшастры» рассказывается о том, как Брахма по просьбе богов создал Веду о театральном искусстве, а потом передал это знание Бхарате и ста его сыновьям, после чего в честь праздника Индры перед небожителями было устроено первое представление, повествующее о победе богов над дайтьями. По случаю этой победы был устроен праздник Индры, который имел тесную связь с новогодними праздниками. К тому же, древнеиндийский театр изначально был связан с ведийскими культовыми мистериями, основанными на древних мифах[63].

Можно говорить о том, что расы раудра и вира сформировались на основе ведийской мистериальной традиции, поскольку в литературном театре боги и демоны в сценических действиях не участвуют – для классической драмы тема сражения уже не характерна (Алиханова, 2008: 221). Возможно даже, что и само учение о расах сформировалось именно в контексте ведийской ритуальной культуры, и изначально было связано с персонажами индраитской мистерии, для которой как раз главными расами были раудра и вира.

Пара бибхатса-бхаянака могла появиться в процессе ветвления единого демонического амплуа, и, возможно, данный процесс проходил поэтапно. Можно предположить, что сначала из демонического образа выделилась раса бибхатса, а затем как вторичная раса – бхаянака. Интересно, что бибхатса и бхаянака наряду с раудрой и вирой входят в список сыновей Бхараты. Возможно, их имена отражают древние амплуа.

Что касается расы шрингара, то обычно она понимается как эротическая и связывается с любовью. Но, по-видимому, это относительно позднее ее понимание, которое не соответствует ее значению в ранних танцевальных трактатах. К примеру, в «Читрасутре» шрингара никак не связана с эротикой, но, скорее, относится к тем предметам и состояниям, которые представляют собой нечто благоприятное (приятное и красивое), то есть относятся к категории мангалья (mangalya). Трактат (43. 2) говорит о расе шрингара следующим образом (Цит. по: Вертоградова, 2014:149.):

Где изображается приятное, притягательное, красивое,

С нежными линиями контура,

С искусно сделанными одеждой и украшениями,

Относится к расе шрингара.

Шрингара очень архаична, и ее значение неоднократно менялось с течением времени. Как показывает анализ текста «Натьяшастра» (к примеру, 6.47–48), изначально она была связана с наслаждением, радостью и удовольствием от красивых и приятных вещей – от музыки, прогулки, игры, встреч и приятными людьми, созерцания картин ит.д.

По словам В. Вертоградовой, исходное наименование эротической расы было «канта» (kānta), или «канти» (kānti). Это слово встречается уже в середине I тыс. до н. э. у Панини (5.2) в значении «радость, счастье» (Вертоградова, 2014: 83). Со временем раса канта как раса привлекательности, удовольствия и радости под влиянием поэзии и драмы частично трансформировалась в эротическую расу шрингара или была вытеснена ею. Кроме того, в ранний период формирования текстов о живописи и о танцевальном искусстве иногда (например, «Читрасутра», 25.1) с кантой связывалось качество сладостности – гуна мадхуратва (madhuratva) (Вертоградова, 2014:56). Точнее, в учении о расах (для танца) основной была канта, а ее вариант канти встречается как характеристика гуны мадхурья (Вертоградова, 2014: 83).

Обнаруживается и еще одно раннее значение шрингары, указывающее на наряд: с одной стороны, источником шрингары является удовольствие, но в то же время она понимается как блестящее, сияющее одеяние (ujjvala-vesātmakah). Все светлое, чистое и приятное для глаз – это шрингара, а о том, кто облачен в блестящие одежды, говорят шрингараван (srngāravan). Получается, что название этой расы чисто условное, так как связано со всем красивым и приятным, а настоящее ее значение – «блестящий наряд», который в древности был характерен для героини. Вероятнее всего, термином srngāra изначально обозначалось не только блестящее одеяние героини, но и женское амплуа. Кстати, в южноиндийских театрах тоже существует традиция давать названия амплуа по типу грима или головного убора (Алиханова, 2008: 223).

Героинями могли быть богини или апсары, то есть небожительницы (divyastrl). «Натьяшастра» говорит, что Бхарата при подготовке к представлению обучал своих сыновей трем вритти (vrtti), или трем видам танца с пантомимой – бхарати (bharati), саттвати (sāttvati) и арабхати (drabhatl). Но Брахма велел добавить четвертый вид – кайшики (kaisikl), который должны были исполнять женщины. Для этого он создал своим умом (manasā) апсар (1.41–46). А отличительной особенностью кайшики был блестящий костюм (ujjvalavesah) (24. 319–320).

Хасья, составляющая пару шрингаре, относится к второстепенным расам. Само слово hdsya означает «смешной», но указывает при этом как на смешащего, так и на то, над чем смеются. И «Натьяшастра» (6. 49–50) перечисляет: над перепутанными украшениями, несуразным нарядом, странными телодвижениями и т. д.

И «Читрасутра» (30.12–13) обьясняет, что хасья бывает двух видов – «обращенная на себя» и «обращенная на других». Первая означает смех над собой, а вторая – смех над другими. Согласно этому тексту (30. 11–12), источником хасьи является бессвязность речи и несуразность одежды (Вертоградова, 2014:197). А «Натьяшастра» говорит о трех видах хасьи – по телу, по речи и по внешнему убранству[64](как и в случае с раудрой).

По словам Ю. М. Алихановой, изначально слово hdsya служило наименованием видушаки (vidusaka) – комического персонажа, который был характерен для древнеиндийской мистерии. Также она отмечает, что видушака «Натьяшастры»[65] отличается от более позднего видушаки литературного театра (Алиханова, 2008:224). Совмещение расы и носителя смеха было характерно, как правило, для походки видушаки.

Расы каруна и адбхута серьезно отличаются от предыдущих шести рас – они не привязаны к персонажам. Несомненно, эти две расы были добавлены позже (Алиханова, 2008: 224). К тому же, у этих двух рас нет постоянного места в классификациях и они периодически примыкают то к одной, то к другой группе. Адбхута ассоциируется с удивлением или чудом, и «Натьяшастра» рекомендует завершать представление чудесным событием, которое понимается как адбхута (20. 46). А что касается каруна-расы, то не вызывает сомнений, что она была включена в систему под влиянием буддизма[66].

Интересно, что В. Вертоградова на основе анализа двух текстов – «Натьяшастры» и «Читрасутры», исходя из цветов, закрепленных за каждой расой, говорит о возможности реконструкции первичной системы рас. Если принять во внимание эту схему, то в основную четверку попадают цвета белый, желтый, красный и синий, соответственно расы хасья, адбхута, раудра и бибхатса (Вертоградова, 2014: 86).

Кроме того, «Натьяшастра» содержит некоторый материал, позволяющий говорить еще об одном варианте изначальной системы рас – шестичастной. В одном фрагменте (20. 84) в определении древней мистерии под названием дима говорится о группе из шести рас – шадраса (sadrasa). И здесь нужно вспомнить о существовании в индийской культуре, в частности, в аюрведе, группы из шести вкусов: сладкий, кислый, соленый, острый, горький и вяжущий. Сценическое представление – это то, что должно быть воспринято, а значит, съедено. Именно поэтому стало возможным и подходящим использование термина «раса» и поэтому присутствует связь с кулинарией[67].

Указание на такое понимание расы содержится в самой «Натьяшастре». В шестой главе, в части, расположенной после шлоки 32, Бхарата обьясняет, что раса так называется потому, что ее можно вкушать (dsvddyate) – точно так же, как это делают люди, вкушая пищу, приготовленную с различными специями. Они наслаждаются (dsvddayanti) вкусом пищи и получают при этом удовольствие. Вот так и культурные люди получают наслаждение и радость от представления[68].

В контексте учения о расах различные теоретики использовали слова, производные от глагольного корня svad/ svād — «пробовать на вкус, быть вкусным, нравиться, лакомиться». Исследователи отмечают, что слово āsvāda, обозначающее вкус, часто встречаются в связи с понятием rasa (Chaturvedi, 1996:40). Это слово использовал и Бхарата.

В более поздней, комментаторской, литературе в связи с обьяснением и описанием опыта переживания расы тоже присутствует идея вкушения и наслаждения. Абхинавагупта, к примеру, использовал слово lohoga, которое является синонимом слова dsvada (Patwardhan, 1986: 8; Chaturvedi, 1996: 36) и имеет (наряду с другими значениями) такие значения, как «пища, еда, удовольствие, наслаждение». А в качестве синонима к слову svdda, обозначающее «вкус, удовольствие», он использовал слово earvanā — «вкушение пищи» (Chaturvedi, 1996:44).

Возможно, изначально четырехчастная система рас расширилась до шестичастной, которая была общей как для аюрведы (или же для какой-то иной сферы), так и для искусства, ведь у Бхараты встречается сравнение рас именно с шестью вкусами. И по утверждению К. Ватсьяян, термин rasa пришел из сферы традиционной медицины – из чикитса-шастры (Vatsyayan, 1997:8). Так на протяжении многих столетий шел процесс превращения расы в эмоциональную категорию.

Получается, «Натьяшастра» сохраняла глухое воспоминание о более древней системе, включающей шесть рас (20. 84). И это не кажется чем-то неправдоподобным, ведь Бхарата не мог сформулировать свою теорию, находясь в вакууме, и у него, конечно же, были предшественники.

Понятие раса во время составления «Натьяшастры» все еще сохраняло ареол сакральности и статус исходника, и его нужно было хранить и дальше, хотя породившая его традиция ушла в прошлое.

Таким образом, система «Натьяшастры», актуальная и по сей день, не превратилась в застывшее во времени учение, но постоянно развивалась и изменялась – на ее основе создавались разные теории, которые заслонили собой ее первоначальное назначение. Точно так же, как сама она когда-то заслонила, вобрав его в себя, древнее ритуальное учение о мистериальных амплуа, например.

Через несколько веков после Бхараты теоретик Удбхата[69] (VIII–IX вв.) заговорил о девятой расе – шанта (sānta), то есть умиротворяющей и спокойной. В своем трактате под названием Kāvyālankārasārasangraha, посвященном поэтике, он к восьми расам добавил шанту, и это первое упоминание расы покоя, которое содержится в теоретических работах, написанных на санскрите на тему поэтики и драмы (Sreekantaiya, 2001: 22).

Воплощение расы шанта в образе аскета Буббы. Искусство Ганбхары, III–IV вв.

Тем не менее, в ранних частях «Читрасутры», которая входит в состав Visnudharmottara-purāna и датируется примерно VI–VIII веком н. э., при перечислении рас в танцевальной драме, то есть в натье, шанта тоже фигурирует. В одной из глав (адхьяя ТКх 30. 2) разьясняется, что раса покоя – независимая, и она стоит отдельно (santo rasah svatantro ‘tra prthageva vyavasthitah). Буквально фрагмент звучит так (Цит. по: Вертоградова, 2014:196):

«Расу покоя» считают «самосотканной».

В перечне рас ее помещают отдельно.

Для живописи текст дает уже перечень из девяти рас, включая в него шанту как полноценную расу (43.1): шрингара, хасья, каруна, вира, раудра, бхаянака, бибхатса, ад-бхута и шанта. Итак, шанта завершает данный перечень, заняв свое место в конце традиционной восьмерки: (srhgā rahasyakarunaviraraudrabhayanaka / bibhatsadbhutasantasca nava eitrarasāh smrtāh). Вот как говорится об этом в тексте (Цит. по: Вертоградова, 2014:149):

Вот девять рас, (известные) в живописи:

Раса шрингара, раса смеха, раса скорби,

Раса отваги, раса гнева, раса страха, раса отвращения,

Раса удивления и раса покоя.

Шанта-расу знатоки-шастравиды не сразу приняли (Вертоградова, 2014: 86), и теоретики вплоть до XIII века вели споры о необходимости и целесообразности введения в уже сложившуюся систему девятой расы. То есть после Удбхаты и после «Читрасутры» полемика по поводу легитимности шанта-расы продолжалась еще долгое время. Одни категорически отвергали саму идею расширения восьмичастной системы, а другие не видели во введении расы покоя абсолютно никакой необходимости. Дханан-джая[70] (X или XI в.), к примеру, полагал, что шанту невозможно представить на сцене.

Несмотря на неприятие шанты одними теоретиками, другие авторитеты поддерживали идею введения девятой расы. Одним из них был Анандавардхана[71] (IX в.), который уверял, что шанта-расу можно изобразить на сцене. Согласно Анандавардхане, для шанты характерно полное угасание своего «я». Он понимал шанта-расу как блаженство, возникающее в результате освобождения от жажды жизни.

Тем не менее, в «Натьяшастре» упоминание шанта-расы в списке основных рас в качестве девятой расы появилось исключительно благодаря комментарию кашмирца Абхинавагупты[72] (X–XI вв.), который провозгласил, что рас – девять, но тот, кто отрицает расу покоя, считает, что их восемь (Вертоградова, 2014,84).

Бхарата утверждал, что в сценическом представлении должны быть такие действия, которые ведут к процветанию и счастью. В таком случае возникает вопрос: а где здесь место для шанты? С точки зрения Бхараты, шанта не может быть основной расой. Однако изобразить ее можно – героем может быть, например, практикующий йогин. И, кстати, «Читрасутра» (43.10) прямо говорит о том, что раса шанта должна присутствовать при изображении йогинов, мудрецов и отшельников (Цит. по: Вертоградова, 2014:150):

Где представлены благостные видом, погруженные

в созерцание,

Показанные в сидячих позах,

Где много отшельников —

Относится к расе покоя.

Интересно, что йогины, практиковавшие аскетизм, составляли окружение Абхинавагупты. Да и сам Абхинавагупта писал о себе, что он является сыном йогини, зачавшей от брахмана-йогина (yogimbhuh). Следовательно, он с младенчества воспитывался в йогической семье и получил соответствующее образование. Поэтому он как никто другой понимал суть шанты.

Согласно Абхинавагупте, наставление[73] важно не только в земных вещах (дхарма, артха, кама), но и в трансцендентных— в мокше. Для него шанта являлась состоянием ума (буддхи), обладающего чистотой (саттва) и свободного от страстей (раджас) и омраченности (тамас). Для такого ума характерно безразличие к мирским вещам, сосредоточение на великом, достижение состояния асампраджнята-самадхи[74]. То есть, представление Абхинавагупты о шанта-расе было основано на личном опыте глубокого погружения в себя человека, на знании теории и практики йоги.

Для Абхинавагупты шанта-раса является основанием для всех прочих рас («Лочана», 3.26), а в комментарии на «Натьяшастру» он уподобляет ее высшему Атману – переживание шанты является своего рода преображением обычной реальности, как при катарсисе (Исаева, 2014: 137–138).

Абхинавагупта. Современная живопись

Тем не менее, для Бхараты речь могла идти лишь о естественном состоянии покоя, из которого возникают восемь рас и в которое они потом же и возвращаются. Для возникновения какой-либо расы из шанты всегда необходима причина, но когда причина перестает действовать, то эта раса в шанте как бы затухает, растворяется.

Как видим, раса покоя не сразу утвердилась в системе рас, и завоевывала свое право на существование в искусстве и литературе постепенно. К тому же, с течением времени шанта понималась по-разному, а само учение о расах постоянно подвергалось переосмыслению – пока, наконец, не превратилось в учение о девяти расах – навараса (navarasa).

Впервые термин раса (как цель натьи) встречается в «Натьяшастре», а примерно с IV или V века он начинает использоваться в поэтике, музыке и искусствознании. Через несколько столетий, в IX–X веках, к нему в своих эстетических учениях начинают обращаться кашмирские философы (Шанкука, Бхатта Наяка, Абхинавагупта), а с XVI века – бенгальские бхакты. Таким образом, на стадии девятичастной системы «навараса» развитие учения о расах не остановилось и заметно стало расширять сферу своего функционирования.

В средние века представители движения бхакти в очередной раз переосмыслили теорию расы, и эстетическое переживание превратилось в религиозное – в особого рода блаженство, которое испытывает верующий. Периодически тот или иной авторитет заявлял об открытии какой-нибудь новой расы, а кто-то начинал дробить и расслаивать уже существующие расы. Например, Мамма-та[75] (XI–XII вв.) решил добавить десятую расу – ватсалья (vātsalya), под которой понималась родственная любовь и нежность, как правило, к ребенку. Эта раса чаще всего присутствует там, где изображена мать (например, Яшода), излучающая материнскую любовь к своему малышу (например, к маленькому Кришне).

У царя Бходжи (XI век) была своя версия системы рас.

В трактате Srngāra prakāsa он говорит о десяти расах, добавляя к уже известной восьмерке расу ватсала (vatsala) и расу шанта (sānta), а в трактате Sarasvati kanthdbharana называет уже двенадцать, добавляя к основным восьми расам еще четыре – преяс (preyas), шанта (sānta), удатта (uddtta) и уддхата (uddhata).

В средневековый период изменения коснулись и расы шрингара, которая разделилась на две категории: самб-хога-шрингара (sambhoga), или «любовь в соединении», и випраламбха-шрингара (vipralambha), или «любовь в разлуке». Так у шрингара-расы появилось две разновидности. И, кстати, появление «любви в разлуке» означает, что к шрингаре стало возможным добавить печаль (каруна), но было невозможным в случае с расой канта, которая соотносилась с абсолютной радостью.

Вызывает удивление и восхищение тот факт, что учение, появившееся в древности и оформившееся в полноценную систему более двух тысяч лет тому назад, до сих пор не утратило своей актуальности. Оно было востребовано на протяжении всего периода своего существования, а сегодня без учения о расах невозможно даже представить себе индийскую культуру и искусство.

Боги и расы

Итак, изначально раса была равна амплуа, то есть словом rasa обозначался тот или иной персонаж древнеиндийской мистерии. И этому есть косвенное подтверждение. Дело в том, что для индийского исполнительского искусства характерна одна особенность: артист не просто играет какую-либо роль, но перевоплощается в своего персонажа, как бы в действительности являясь на время представления другой личностью. Во время некоторых представлений, когда на сцене разыгрывалась какая-нибудь история, к примеру, из «Махабхараты», артисты находились в состоянии, близком к трансу, будто они были одержимы духами своих героев. Причем во многих традициях за каждым из артистов одна или несколько ролей были закреплены «пожизненно». Поэтому вне сцены их порой называли именами тех персонажей, которых они представляли на сцене.

В некоторых традициях в среде артистов было принято совершать над собой абхишеку. Смешав в специальном сосуде различные субстанции и вылив на себя эту жидкость, артист впадал в транс и становится тем персонажем, которого ему предстояло играть на сцене. Но с точки зрения традиции артист не играл своего героя, а в действительности становился им на определенное время. Таким образом, выход на сцену и игра, как и подготовительный этап, включающий такие действия, как облачение в костюм и накладывание грима, представлял собой ритуал.

И в наши дни некоторые категории артистов уже за несколько часов до представления перестают разговаривать между собой. Одетые и загримированные, они молча стоят за кулисами в ожидании своего выхода на сцену. А согласно «Натьяшастре», представление начиналось еще за кулисами, когда артисты проверяли и настраивали свои музыкальные инструменты, совершали пуджу.

Можно сказать, что для древних артистов роль или амплуа были именно расой – жизненным соком различных существ, их сущностью, которая вливалась в каждого артиста по милости богов, позволяя воссоздавать священную реальность мифа, или жизнь богов. Именно поэтому В. Рагхаван уже в самом начале своей книги напоминает читателю, что раса – это душа (ātman) поэзии и представления (Raghavan, 1940: хх).

В связи с этим хотелось бы обратить внимание на использование слова rasa, означающего «сок» или «сущность», в поздневедийских текстах. Например, в «Чхандогья-упанишаде» (1.1. 2)[76] данный термин фигурирует в связи с упоминанием расы земли, воды, растений, человека или других существ и т. д. В тексте говорится: «Сущность этих существ – земля. Сущность земли – вода. Сущность воды – растения. Сущность растений – человек. Сущность человека – речь. Сущность речи – рич. Сущность рича – саман. Сущность самана – удгитха»[77]. И для обозначения сущности той или иной категории используется термин rasa[78].

Вполне вероятно, именно изначальная связь расы и амплуа явилась причиной того, что впоследствии за каждой расой числился бог-покровитель, который на время представления передавал артисту часть своей сущности. «Натьяшастра» (6.44–45) называет божеств, покровительствующих одной из восьми рас: Вишну является покровителем расы шрингара, Рудра – расы раудра, Индра – расы вира, Шива (Mahākāla) – расы бибхатса, Кала – расы бхаянака, Яма – расы каруна, Брахма – расы адбхута, а праматхи покровительствуют расе хасья.

Об этом же говорит и «Читрасутра» (30. 6–8), указывая для каждой расы соответствующее божество (Цит. по: Вертоградова, 2014:196–197):

Вира-раса— Арджуна, выпускающий стрелу из лука.

Скульптура в храме Хойсалеилвары (Халебиду, Карнатака)

Божество «расы смеха» – Праматха,

«Расы шрингара» – Вишну.

Божество «расы гнева» – Рудра,

«Расы скорби» – Яма,

«Расы отвращения» – Махакала,

«Расы страха» – Кала.

(Божество) «расы отваги» – Махендра,

«Расы удивления» – Брахма,

А божеством «расы покоя»

Считают Парапурушу.

Как видим, расы здесь представлены в несколько ином порядке. К тому же восьмичастный перечень рас дополняет девятая – шанта, и для нее уже тоже подобрано соответствующее божество – Парапуруша (букв. «Высший Пуруша»). Поскольку данный фрагмент является частью вишнуитской пураны, то вполне естественно, что под Парапурушей имеется в виду Вишну.

Кроме того, стоит обратить внимание на то, что в «Натьяшастре» говорится о богах-покровителях танцевальных позиций (sthāna), как правило, тех, которые связаны с боем и сражениями (11. 57–71). Согласно Бхарате, Сканда покровительствует позиции ног под названием вайшакха (vaisākha), Индра – позиции мандала (mandala), за Рудрой закреплена позиция алидха (alidha) и, похоже, пратьялидха (pratydlidha), являющаяся зеркальным отражением алидхи. И только Брахма выступает божеством-покровителем позиции ног под названием самапада (samapada), которая используется исключительно в мирных целях: при принятии благословений от брахманов, при изображении жениха на церемонии бракосочетания, а также фигур в небе и в колеснице, в том числе и в летающей (vimāna), при изображении лиц, соблюдающих религиозные обеты и др. Для сравнения: вайшакха применяется для изображения езды верхом на лошади, при показе выполнения упражнений, чтобы продемонстрировать стрельбу из лука, выпуская стрелы. В число основных значений позиции мандала входит стрельба из лука и ваджры, а также управление слоном. Алидха, как и пратьялидха, предназначены для изображения любых действий, которые попадают под категорию героических и яростных, для изображения поединков борцов, нападения противника, сражений.

Такой набор «боевых» позиций как нельзя лучше раскрывает изначальный характер древних мистерий, которые были посвящены противостоянию в мире двух сил – божественных и демонических. К тому же, как было сказано выше, расы раудра и вира могли составлять древнейшую пару, являясь амплуа демонического злодея и божественного героя. Раса раудра является причиной сражений и с ней связаны такие действия, как нанесение ударов, разрывание на части, кровь, а для расы вира характерны быстрые и неровные из-за нанесения ударов шаги. По мнению Ю. М. Алихановой, «у начала древнеиндийской театральной традиции стояли ведийские культовые мистерии, инсценировавшие космогонический миф» (Алиханова, 2008: 220).

Также представляется важным следующий момент: все, что помогало появиться расе, а артисту – перевоплотиться, наделялось сакральным смыслом. Сюда относится костюм, грим, жесты, походки, музыка, текст и др. Имеется множество данных о почитании в Индии музыкальных инструментов, масок, костюмов и т. д.[79]Даже в наши дни можно видеть, с каким благоговением прикасается мастер к своему инструменту, а танцовщица – к своим салангей или гхунгхру. С каким религиозным настроем они окуривают с помощью благовоний эти предметы. Если вы зайдете в жилище музыканта, то непременно увидите, что его инструмент не просто покоится на своем месте, но покрыт чистым нарядным кусочком ткани или даже украшен живыми цветами, будто самое настоящее божество. Собственно, таковым его и считает хозяин.

Помимо того, что каждая раса связана с каким-либо божеством, которое считается ее покровителем, в данной системе учитывается также цветовая символика. Так, с каждой расой ассоциируется определенный цвет. Согласно Бхарате (6. 42–43), с расой шрингара связан темный цвет (syama), с расой хасья – светлый (sita)[80], с расой раудра – красный (rakta), с расой каруна – серо-голубой, сизый (kapota, букв, «голубиный»), с расой бибхатса – синий (mla)[81], с расой бхаянака – черный (krsna), с расой вира – шафрановый (даига)[82], с расой адбхута – желтый (pita). А вот раса шанта считалась не имеющей определенного цвета и не входила в группу противопоставлений рас, поэтому и определялась как аварна (avarna) – бесцветная.

Синий цвет (mla) неспроста связан с бибхатсой – расой отвращения: считается, что синий должен отводить, удалять изображенный объект – об этом говорится в трактатах, об этом свидетельствуют образцы древней живописи, например, росписи Аджанты. Согласно трактату «Читрасутра», бибхатса ассоциируется со всем, что является неблагоприятным (amdhgalya), и относится к тому, что неприятно, в то время как хасья относится к категории благоприятного (mdhgalya). В отличие от расы раудра, которая связана с цветом крови и которая, как поясняют тексты, представляет враждебность к тому, кто нас ненавидит, раса бибхатса представляет враждебность к тому, кого ненавидим мы (Вертоградова, 2014: 86). Обе расы – бибхатса и раудра, напомним, относятся к основным расам – наряду с расами вира и шрингара.

В «Читрасутре» (30. 4–6), в главе, посвященной расам (Раса-адхьяя), также говорится о расах в связи с соответствующим для каждой из них цветом. Причем начинается перечисление рас и цвета с шанты (Цит. по: Вертоградова, 2014:196):

«Расу покоя», о царь,

Считают самопроизвольного цвета,

«Расу шрингара» – темного цвета,

«Расу гнева» – красного.

«Раса смеха» имеет цвет белый,

«Раса страха» – черный,

«Героическая» – светлый блестящий,

«Раса удивления» – желтый.

Цвет «расы скорби» – свинцово-серый,

«Расы отвращения» – синий.

В основе соответствий расы и цвета лежит такое понятие как гаури-шьяма (gaura-syāma), представляющее собой учение о противопоставлении двух основных групп цветов – светлых и темных. Группа гаури включает светлые и блестящие цвета, которые связаны с миром богов, а группа шьяма включает темные цвета, относящиеся к миру людей (и прочих миров)[83]. Цвета второй группы содержат разное количество темноты и, соответственно, постепенное уменьшение количества света. Это учение подробно излагается в трактате по живописи «Читрасутра» (см. главу, посвященную живописи).

Кроме того, в «Натьяшастре» присутствует еще одна интересная связь – связь рас со сварами (svara), или ступенями звукоряда. В индийской классической музыке имеется семь свар: шадджа (sadja), ришабха (rsabha), гандхара (gdndhdra), мадхьяма (madhyama), панчама (рапсата), дхайвата (dhaivata), нишада (nisdda). Эти же свары перечислены в «Натьяшастре» (28. 21), и они соотносятся с восемью расами (19. 38–40, 29.13–14): для хасьи и шрингары называются мадхьяма и панчама, для виры, раудры и ад-бхуты – шадджа и ришабха, для каруны – гандхарва и нишада, для бибхатсы и бхаянаки – дхайвата.

Такой порядок означает, что каждая свара в контексте определенной расы должна быть основной, но ни в коем случае не единственной. В любом произведении искусства – танце, драме, поэме или живописи, присутствует, как правило, не одна, а сразу несколько рас. При этом каждая из девяти рас может быть главной. Но невозможно удерживать одну и ту же расу в течение всего произведения, особенно объемного, хотя маленькое стихотворение вполне может быть построено на одной-единственной расе.

В храме Брихадишвары на одной из стен находится интересное изображение Шивы в образе Трипурантаки, выполненное в виде огромной фигуры красного цвета. Красный цвет связан с расой раудра, но Трипурантака демонстрирует также расу вира. Он стоит на колеснице, которой управляет Брахма, и готовится сразить три города асуров. Вот как описывает это изображение Сиварамамурти: «Восьмирукий Шива изображен в образе воина, побеждающего ужасных асуров, за которых с мольбами и слезами цепляются их женщины, в страхе и отчаянии тщетно пытаясь отговорить их от участия в предстоящей битве. Лицо и фигура Трипурантаки демонстрирует вира-расу. Образы и позы асуров, полных решимости сражаться с Шивой, и заплаканные лица их женщин, цепляющиеся за них в отчаянии, демонстрируют чувство жалости и ужаса одновременно – каруна-расу и раудра-расу» (Sivaramamurti, 1985: 22).

В сфере танца и драмы выстроены соответствия рас и вритти. Понятие «вритти» (vrtti) указывает на стиль, но у этого слова есть также значения «активность, деятельность, занятие, профессия, средства к существованию, поведение, настроение, характер». «Натьяшастра» говорит о четырех стилях-вритти (6. 10): бхарати (bhdratl) – относится к речи, саттвати (sāttvatl) – величественный, кайшики (kaisiki) – изящный, арабхати (arabhati) – энергичный. Со шрингарой и хасьей связан изящный стиль кайшики, с вирой и адбхутой – стиль саттвати, с бхаянакой, бибхатсой и раудрой – арабхати, с каруной и адбхутой – стиль бхарати (22. 63–64).

Существуют и другие соответствия каждой расы с какими-либо элементами, которые описаны в «Натьяшастре». Например, согласно Бхарате, каждая раса выражается определенным сочетанием тонов и связывается, таким образом, еще и с джати (jāti) – музыкальными ладами (29. 1–4). Есть также соответствие с некоторыми нюансами декламации прозы (после 19. 60) и т. п.

Но хотелось бы упомянуть еще одно любопытное соответствие, которое встречается в комментаторской литературе. Абхинавагупта связывал четыре расы и стхайи-бхавы с четырьмя пурушартхами (purusārtha), которые обычно понимаются как цели человеческой жизни. Это дхарма (dharma) – праведность, кама (ката) – чувственное наслаждение, артха (artha) – материальное благополучие, и мокша (moksa) – освобождение от перерождений в мире людей. Каждому из этих понятий соответствует определенная стадия жизни человека, с учетом возраста и образа жизни. Так вот, согласно Абхинавагупте, рати (любовь) связана с камой; кродха (гнев) – с артхой; утсаха (сила, энергия) – с (камой), артхой и дхармой; а нирведа (отрешенность, уныние) – с мокшей.

Во всех этих случаях речь идет не просто о соответствиях, но о способах усиления той или иной расы. К ним относятся еще и отдельные звуки либо их сочетания. Для усиления расы наряду с цветовой символикой использовались также слова с преобладанием определенных звуков. Такого рода фонетические нюансы, в первую очередь, имеют важность для поэтики. Например, для усиления расы бибхатсы использовались звуки «ш»/«с» в сочетании с «р»/«дх».

В зависимости от характера повторяемых согласных индийская поэтика, начиная с Удбхаты, различает три типа аллитераций[84]. К изящным аллитерациям относятся повторы зубных, губных и гуттуральных (горловых); к грубым – повторы сибилянтов (свистящие-шипящие), церебральных и сочетаний согласных, включающих «г». В особую группу выделяются повторы «1» и мягко звучащих сочетаний.

Уже в IX веке Анандавардхана в «Дхваньялоке» (3. 3–4) отмечал, что аллитерирование сибилянтов и церебральных придыхательных, а также сочетаний согласных, содержащих «г», неуместно при разработке любовной тематики, но может служить средством выявления бибхатсы – расы отвращения. В дальнейшем между определенными типами аллитерации и конкретными расами устанавливаются соответствия (изящные аллитерации – для шрингары, каруны и шанты, грубые – для раудры и бибхатсы, и т. д.) (Алиханова, 2008: 260).

Так с помощью дополнительных элементов и приемов достигался эффект усиления той или иной расы, а привязка божества-покровителя к конкретной расе должна была вызывать определенные ассоциации, необходимые для создания полноты образа.

Расы в искусстве и литературе

В драме термин раса обычно соотносится с глаголами кг – «делать, творить, создавать», а в живописи – с глаголом likh — «живописать, изображать» (Вертоградова, 2014: 82). При этом саму расу ни в том, ни в другом случае изобразить нельзя, и она сводится к показу ее возбудителей – тех предметов и ситуаций, которые соотносятся с определенными эмоциональным состояниями. Для этого необходимо иметь представление о том, какие движения, предметы, образы и другие элементы в зависимости от сферы применения расы необходимо вводить в создаваемое произведение.

Человеку, с детства воспитанному в атмосфере индийской культуры, известно, что, например, в танце или в живописи при изображении богов не следует показывать зубы. В связи с этим любопытным представляется фрагмент из «Читрасутры» (30.13–15), где описывается раса хасья и излагаются правила ее изображения. Оказывается, бывает три типа хасьи в зависимости от статуса и происхождения изображаемого персонажа – высший, средний и низший. В тексте сказано (Цит. по: Вертоградова, 2014: 197–198):

«Смех-улыбка» высших дваждырожденных

Обычно лишен характерных признаков,

Проявляется в легком расширении скул,

В прелести сощуренных глаз.

«Смех (людей) среднего ранга»

Проявляется в показе зубов,

У низших и длинноруких —

В громком хохоте и слезах.

О расе шрингара «Читрасутра» (30.16–22) говорит в связи с двумя ее видами – происходящая от соединения и происходящая от разлуки, а затем обьясняются правила их изображения. Если речь идет о шрингаре в соединении, то следует изобразить влюбленную пару, а также «обилие счастья, гирлянды и благовония». Ведь «где есть пара – мужчина и женщина, известно как „шрингара раса“, и где есть двое возлюбленных, там и соответствующая абхиная – „любовь в соединении“ (30.21–22). А вот любовь в разлуке предполагает безразличие ко всему окружающему. К тому же следует показать десять состояний, комы“» (30.17–20) (Цит. по: Вертоградова, 2014:198):

Представляя любовь в разлуке,

Должны быть показаны десять состояний комы.

Притягательность для взгляда, о владыка людей,

Следует показать на первой стадии.

Связность ума

Должна быть представлена на второй,

Воспоминание, о лучший из царей,

Определяет третью стадию.

Нарушение сна – четвертую,

Исхудание – пятую.

Отвращение к объектам чувственного восприятия

Определяет шестую стадию.

Потеря стыдливости (показана) на седьмой стадии,

На следующей – потеря рассудка,

Обморок – на девятой,

И на десятой – смерть.

Далее следует описание остальных рас. Однако помимо знания всевозможных деталей любому мастеру или артисту необходимо знание того, что и в каких ситуациях уместно. «Читрасутра» (43. 2-10), рассказывая о правильном использовании рас, перечисляет подходящие каждой расе сюжеты и контексты (Цит. по: Вертоградова, 2014: 149–150):

Где изображается приятное, притягательное, красивое,

С нежными линиями контура,

С искусно сделанными одеждой и украшениями,

Относится к расе шрингара.

Где показаны карлики, горбуны

И другие деформированные фигуры,

С нарочито сокращенной верхней половиной тела,

Относится к расе смеха.

Где представлено вызывающее сочувствие —

Просьба, разлука, лишение,

Продажа, бедствие и другое подобное,

Относится к расе скорби.

Где показаны грубость, враждебность,

Гнев, убийство, насилие,

При блеске оружия и сверкающих украшениях, —

Относится к расе гнева.

Где показано благородство, основанное на согласии,

Достойном происхождении, мужестве и других свойствах,

При этом – улыбка на губах и чуть нахмуренные брови

героя,

– Относится к расе отваги.

Изображение порочного, неприятного на вид,

Безумного, жестокого, разрушительного

В применении к живописному творению

Относится к расе страха.

То живописное творение, где показана шмашана

Место, относящееся к достойному порицания делу

убиения,

– Считается лучшим видом живописи,

Производящим расу отвращения.

Когда показано стремление скрыть беспокойство

Или склоненное лицо Таркшъи,

Или что-либо в этом роде, —

Относится к расе удивления.

Где представлены благостные видом, погруженные

в созерцание,

Показанные в сидячих позах,

Где много отшельников —

Относится к расе покоя.

Вместе с тем «Читрасутра» обьясняет, что в применении рас существуют определенные ограничения, которые необходимо учитывать. К примеру, такие расы, как шрингара, хасья и шанта предназначены для того, чтобы быть представленными в жилых помещениях – в домах и дворцах. Для радости. А вот во дворцовых залах, где устраиваются совещания, могут быть представлены все расы (sarva-rasa). В таких помещениях происходят обсуждения предстоящих завоеваний, разрабатываются планы сражений и войн, а также ведутся разговоры о различных вещах, которых считаются неблагоприятными (amahgalya). Именно поэтому здесь можно изображать такие сюжеты, как смерть в бою и такие элементы, как площадки для сожжения трупов.

Все расы могут быть представлены и в храмах, потому что храм является отражением Космоса, где боги не только наслаждаются прекрасными вещами, но и ведут нескончаемые битвы со своими противниками – асурами. Практически каждый храм имеет свою уникальную историю, рассказывающую, о подвиге (или о подвигах), совершенном божеством, в честь которого возведен данный храм[85], или о его любви. Такие истории содержатся в стхала-пура-нах, которые могут быть написаны как на санскрите, так и на местных языках.

На стенах храмов нередко можно видеть изображения сражающихся богов, которые держат в своих многочисленных руках разные виды оружия и попирают ногами своих противников. В таких сюжетах сразу может быть представлено несколько рас – как правило, раса вира, раудра, бибхатса, бхаянака, каруна, адбхута.

Шива и Парвати – шрингара-раса. Храм Меганадара и Лалитамбигей (Тирумияччур, Тамилнаду)

Изображают на стенах храмов отшельников, мудрецов и бхактов, которые застыли в какой-нибудь йогической позе или стоят перед божеством со сложенными перед грудью руками. Так обычно бывает представлена раса шанта.

Часты изображения богов, обнимающих за талию своих супруг-богинь, или изображения божественных супругов, смотрящих друг на друга с любовью и нежностью. Здесь присутствует любовь, красота, радость. Конечно, это раса шрингара. Примером такого изображения может служить хорошо известный барельеф храма Минакши в Мадурае, где представлен эпизод брака Шивы-Сундарешвары и местной богини. На барельефе изображен Вишну, передающий в жены Шиве свою сестру Минакши.

Встречаются и забавные сюжеты, где могут быть изображены животные, которые ведут себя как люди, что не может не вызывать улыбку, а значит, расу хасья. Один из самых замечательных образов такого типа можно видеть на одном из храмов Махабалипурама. Здесь наряду с каменными храмами-ратхами находятся два больших монолитных валуна (15 х 30 м) с барельефами, на которых изображены боги, аскеты, мифологические существа и различные животные (слоны, львы, обезьяны, лани, коты и пр.)[86]. И наодном из них изображен кот-аскет, стоящий с поднятыми над головой лапами и с выпирающими ребрами.

Особенностью теории расы в живописи является ее изначальная ориентация на танцевальное искусство, а в танце крайне важным является воздействие на эмоциональную сферу посредством глаз. То есть в танце «взгляд и глаза» – это выразители эмоции. Отсюда и появление концепции расового взгляда – раса-дришти (rasa-drsti). Именно в рамках этой концепции и на ее базе формируется первая классификация рас в живописи. Учение о раса-дришти разрабатывалось в тексте Samardnganasutradhdra, где в главе под названием «Характерные признаки раса-дришти» описывается система из восемнадцати раса-дришти (Вертоградова, 2014: 82). А «Нриттасутра», входящая в состав «Читрасутры», перечисляет виды взглядов в тесной связи с расами (25. 1), относя к раса-дришти взгляды, названия которых соответствуют названиям рас. Поэтому в перечне содержится расовый взгляд привлекательности (канта), расовый взгляд страха и т. д. (kāntā bhaydnakd hdsyd karunā hyadbhutd tathā / raudrd virā ca bibhatsd vijneyd rasadrstayah). Целиком данный фрагмент выглядит так (Цит. по: Вертоградова, 2014: 82):

Должны быть известны следующие виды «расовых

взглядов»:

«Взгляд приязни», «взгляд страха», «взгляд смеха»,

«Взгляд печали», «взгляд удивленья»,

А также «взгляд гнева» и «взгляд отвращенья».

Кроме того, с учением о расовом взгляде тесно связана теория стхан и кшаявриддхи, а также механизм построения стхан (стхана в «половину глаза», стхана «в полтора глаза»). Даже стхана «повернутая щекой», согласно «Читрасутре», должна быть «притягивающей взгляд» (39.25). Для живописи расовый взгляд настолько важен, что одним из серьезных недостатков (dosa) художественного произведения считалось отсутствие расового взгляда. Такая живопись считалась «невыразительной» (asāsta) (Вертоградова, 2014: 82). Живопись «с пустым взглядом» (sunyadrsti), т. е. без раса-дришти, не могла быть пригодной для размещения в любом доме, и тем более, в доме Бога.

Кот-аскет в Махабалипураме как воплощение в храмовой, скульптуре расы хасья

В индийской живописи глаза являются отражением эмоций, поэтому «Читрасутра» уделяет внимание этой детали и перечисляет несколько форм глаз: глаз в форме лука (eāpākrti), в форме рыбьего живота (matsyodara), лепестка лотоса утпала (utpalapatrāhhā), лепестка лотоса падма (padmapatranibha), раковины (sankāksakrti). Это знание было важно для живописцев, которые создают изображения как на ткани (pata), так и на стене (bhitti) (Вертоградова, 2014: 82).

Интересно, что одна из основных характеристик живописи (43.2) – притягательность, и в данном контексте она близка по значению к понятию kānti или Idvanya. Прежде всего, имеется в виду притягательность для глаз, то есть изображение должно быть способным захватывать и удерживать взгляд (netrahārin, drstiharin) смотрящего. Кстати, такое же требование предьявляется и к артистам, выступающим на сцене – они так же должны уметь захватывать и удерживать внимание зрителя.

Герои и героини

В индийском искусстве уже в древности была разработана подробная классификация героинь (ndyikd), представленная Бхаратой в «Натьяшастре» в виде концепции аштанайика (astandyikd) и состоящая из восьми типов, каждый из которых может пониматься как определенное состояние (avasthā). Согласно «Натьяшастре» (24. 210–211), в восьмерку аштанийика входят следующие типажи:

– васакасаджджа (vdsakasajja) – готовящаяся к встрече с любимым;

– вирахоткантхита (virahotkanthitā) – страдающая в разлуке и жаждущая воссоединения со своим возлюбленным;

– свадхнабхартрика (svadhmabhartrkd) – любимая своим мужем;

– калахантарита (kalahāntaritā) – из-за ссоры находящаяся в разлуке с любимым;

– кхандита (khanditd) – обманутая своим неверным возлюбленным и рассерженная на него;

– випралабдха (vipralabdha) – напрасно ожидавшая любимого, который так и не пришел;

– прошитабхартрика (prositabhartrkd) – находящаяся в разлуке с любимым, который уехал;

– абхисарика (abhisdrikd) – спешащая на свидание к любимому и отправляющаяся в путь.

Все восемь типов героини широко представлены в литературе и в искусстве – в танце, в живописи, в музыке и т. д., и вокруг каждого из них сформировался набор необходимых элементов, с помощью которых может быть создан соответствующий контекст и представлен конкретный образ.

Васакасаджджа, ожидающая любимого, который вот-вот должен возвратиться издалека, обычно изображается принаряженной – облаченной в свои лучшие одежды и украшенная. Она готова к встрече с ним в любой момент. Даже спальня ее украшена прекрасными лотосами и цветочными гирляндами.

Вирахоткантхита – это несчастная женщина, а несчастна она по той причине, что находится в разлуке со своим любимым. Она грустит, ждет, но он не может пока вернуться к ней. Ее ожидания мучительны, и она не может, как прежде, радоваться жизни. Обычно героиня данного типа изображается одиноко лежащей в постели или стоящей у двери дома и смотрящей на дорогу.

Свадхнабхартрика представляет тип героини, которую очень любит муж и которого она держит в подчинении. Он очарован ею и старается сделать что-нибудь приятное для нее. Ему нравится расчесывать и украшать цветами ее волосы, наносить альту на ее ступни или ставить на лоб тилак.

Калахантарита находится в разлуке с любимым, потому что поссорилась с ним – из-за своей ревности или из-за своей гордыни. Он покинул ее, будучи обиженным и рассерженным ее поведением, а она теперь томится в одиночестве и даже раскаивается. Но если он пытается помириться с нею и шлет какую-нибудь весточку (например, в виде цветка), то она не желает от него ничего принимать.

Кхандита – это обманутая своим возлюбленным женщина, которая испытывает гнев из-за того, что он пообещал провести ночь с ней, а сам не пришел. Она знает, что он провел ночь с другой женщиной и пришел к ней уже утром. Конечно, женщина очень переживает, она демонстрирует свою обиду и упрекает его в неверности.

Випралабдха – это женщина, которая всю ночь напрасно прождала своего любимого, который так и не появился. А она так тщательно готовилась к встрече с ним: облачилась в красивые одежды, надела лучшие украшения, украсила свои волосы свежими ароматными цветами. Она долго прождала и, наконец, поняла, что он уже не придет. Женщина очень обижена и рассержена, она в гневе сбрасывает с себя свои украшения.

Прошитабхартрика – героиня, муж которой не вернулся в назначенный срок, отчего она находится в подавленном настроении. Рядом с ней присутствуют ее служанки или подружки, которые стараются хоть как-то приодбодрить ее. Но она все равно грустит, плачет.

Абхисарика – это влюбленная женщина, которая, отбросив свою скромность и гордость, решается выйти из дома на тайное свидание со своим возлюбленным. Начиная с самого порога, у дверей дома, а потом и в пути она встречается с различными препятствиями (темный и полный опасностей лес, дикие звери и ядовитые змеи, сильный дождь и ураган), которые мужественно преодолевает. Ведь она всецело охвачена любовью и, несмотря на все преграды и опасности, спешит к своему любимому.

Со временем в теорию расы встроилась идея человеческой души, тоскующей от разлуки с Богом или испытывающей блаженство от соединения с ним[87]. Так в религиозном искусстве в русле бхакти начали усиливаться два аспекта шрингара-расы – випраламбха и самбхога, а также связанные с ними сюжеты и образы. Теперь женские образы стали пониматься как душа человека, которая стремится к соединению со своим божеством – героем.

При этом упор делался на разработку именно женских образов, которые мыслились как воплощение всего человеческого многообразия, в то время как столь же подробная разработка мужских образов в контексте бхакти не получила такого же широкого распространения. Как сказала Мирабаи, в мире есть один-единственный мужчина. Имея в виду Кришну, которому она поклонялась с детства. С этой точки зрения все люди независимо от пола понимаются как женщины.

Такое преображение мужской сущности в женскую характерно для вишнуитских культов. Особенно в Бенгалии, в Одише и на Юге, где мужчины нередко переодеваются в женскую одежду и имитируют женское поведение[88], что нашло отражение в литературе и искусстве[89]. К примеру, Аннамачарье – одному из первых выдающихся талапакамских музыкантов, принадлежит произведение под названием Sringāra sankirtalu, где Вишну-Венкатеша[90]изображен в качестве героя (пауака), в то время как героиней (ndyika) был сам автор-мужчина, который томился от любви к своему возлюбленному. В другом произведении Sringāra manjari также речь идет о женской любви к Венкатеше (Vasudevar, 2008: 69). Как музыкальных, так и поэтических произведений такого рода множество. Они составляют огромный пласт культуры бхакти.

Абхисаршга – героиня, спешащая на встречу с любимым.

Миниатюрная живопись

Кажется, теоретики, мастера, учителя и артисты приняли во внимание все существующие контексты, все возможные особенности поведения героинь и нрав каждой из них. Вариативность получилась внушительной. Такой подход привел к тому, что группа аштанайика разрослась и достигла огромных размеров. Например, в сочинении Шарадатанаи (XII–XIII вв.) под названием Bhāvaprakāsanam уже насчитывается 384 типа героинь, а Бханудатта в Rasamanjan[91] говорит о существовании 1152 типажей.

Шарадатаная разделил все возможные типы героинь на три группы. В первой группе, которая называется «свия» (svlyd), то есть «своя жена», оказалось тринадцать типов. Во вторую группу под названием «паракия» (paraklyd), то есть «чужая жена» (или незамужняя), вошло всего два типа. А третья группа «садхарана» (sāāhāranā), то есть куртизанка, или ганика (ganikā), состоит из одного-единственного типа.

При этом каждый тип делится на подтипы, а каждый подтип – еще на три класса: уттама (uttamā), мадхьяма (madhyamd), адхама (adhama), то есть высший, средний и низший. Как и в случае с героями (Tivāri, 1984:124–132). Таким образом, всего насчитывается 384 типа (Tivāri, 1984: 133). Например, в группе «свия» есть три типа героинь: мугдха (wwigdha), мадхья (madhya), прагалбха (pragallohā). В свою очередь, мадхья бывает дхира (dhird), адхира (adhira) и дхирадхира (dhlradhlm) и т. д.

Каждый образ предполагает определенный тип поведения, возрастную категорию и свой вариант отношений с героем. Например, в группе «паракия» тип удха (ūdhā) представляет замужнюю женщину, а каньяка (kanyakd) – незамужнюю женщину, которая все еще находится под защитой своих родителей или брата[92], и пр. Что касается третьей группы «садхарана», то в ней представлен тип женщины, у которой величина любви к мужчине зависит от размера его кошелька, и здесь не может быть никаких подтипов, или разновидностей.

Бханудатта тоже делил героинь на три типа: «свия» (svīyā) – «своя жена», «паракия» (parakīyā) – «чужая жена», «саманья» (sāmānya) – куртизанка. Героиня категории «свия» – это женщина, возлюбленным которой является ее собственный муж, в то время как «паракия» представляет замужнюю женщину, у которой возникла связь с другим мужчиной. Каждый из этих трех типов делится на подтипы. К примеру, «свия» бывает мугдха (mugdhā), мадхья (madhyā) и прагалбха (pragalbhā), то есть совсем юная и неопытная в любви девушка, девушка подросткового возраста, которая уже кое-что знает о любви, и, наконец, зрелая и опытная в любви женщина. И каждый подтип снова дробится. Например, четыре разновидности мугдха: не осознающая своей юности (ajnāta-yauvanā), осознающая свою юность (jnāta-yauvanā), новобрачная (navoḍhā), впервые полюбившая (viśrabdha-navoḍhā). Далее, существует шесть разновидностей мадхья (dhīrā, adhīrā, dhīrādhīrā, prauḍhā-dhira, prauḍhā-adhīrā, prauḍhā-dhīrādhīrā), и каждая из них тоже имеет свои разновидности (См.: “Bouquet of Rasa” & “River of Rasa” by Bhānudatta. Translated by Sheldon Pollock. New York University Press, JJC Foundation. 2009, pp. 4–89). Всего получается 1152 типа.

Хотя классификация героев разработана не так подробно, как классификация героинь, тем не менее, средневековые индийские теоретики мужским типажам тоже уделили достаточно внимания. У Бханудатты есть три типа героев – муж (pati), любовник (upapati) и распутник (vaisesika), и каждый имеет подтипы. Например, муж бывает четырех видов: анукула (anukūla), дакшина (daksivta), дхришта (dhrsta) и шатха (satha). Анукула – это муж умный и праведный, как Рама; дакшина отличается повышенной щедростью; дхришта постоянно совершает неблаговидные поступки и постоянно просит прощенье; а шатха – тип хитрый и скупой, совершенно ненадежный. И, конечно же, каждый из этих четырех подтипов имеет свои разновидности. Любовник, как и муж, тоже бывает четырех типов, а распутник, проводящий все время с куртизанками, бывает трех типов – уттама (uttama), мадхьяма (madhyama) и ад-хама (adhama), плюс подтипы (См.: “Bouquet of Rasa" & “River of Rasa" by Bhanudatta. Translated by Sheldon Pollock. New York University Press, JJC Foundation. 2009, pp. 92-125).

Есть герои более любимые и значимые (jyestha), а есть менее любимые и менее значимые (kanistha); есть сильные, умные, сострадательные; есть гордые, нетерпимые, с горячим темпераментом, властные; есть совершенные оптимисты, мягкие, нежные, любвеобильные, любители легкой жизни и наслаждений; есть спокойные, веселые, самоуверенные и т. д. При этом не все герои могут быть героями в прямом смысле этого слова. Потому что герою полагается иметь высокое происхождение, благородство, красоту и величие, быть сильным и ловким, быть умным и знать различные искусства. Однако некоторые типажи не обладают такими характеристиками.

У многих индийских теоретиков составлены свои списки героев и героинь (Рудра Бхатта и др.), которые могут различаться количеством представленных типов и их разновидностей или терминологией. Но все эти ученые мужи склонны считать, что именно шрингара является основной расой, ведь благодаря ей существует возможность для создания и развития классификаций героев и героинь в искусстве и литературе.

Переживание расы

В индийской культуре уделяется огромное внимание не только созданию произведения искусства, но и его восприятию, а авторы трактатов предьявляют определенные требования как к мастерам и артистам, так и к зрителю[93]. В этом заключается уникальность индийской теории эстетики – она уделяет особое внимание зрителю – расика (rasika).

Эстетический опыт отличается от обыденного опыта, который получает человек в своей реальной жизни. Эстетический опыт максимально близок к опыту духовной реализации, а сближает их самозабвение. Состояние обретенной самореализации – это тот опыт, который невозможно приобрести обычному человеку, обладающему мирским сознанием и не стремящемуся к прекращению отождествления со своим телом. Во время представления или же лицезрения произведения искусства происходит утрата зрителем реального чувства времени и пространства, происходит остановка обыденного ментального потока.

Зритель концентрируется на сюжете, персонаже, образе, на своих переживаниях, абстрагируясь от окружающей действительности. Через забвение как бы временно исчезает ощущение своего «я» (asmitā). И этот процесс сходен с йогой.

Патанджали и Вьягхрапада – зрители танца Шивы. Фреска в святилище богини Шивакамасундари.

Храм Натараджи в Чидамбараме (Тамилнаду)

Жизнь – это непрерывный поток эмоциональных состояний, а неконтролируемые эмоции могут разрушить благополучное существование человека. Искусство же – посредник, превращающий житейский опыт с его страстями и духовными устремлениями в источник эстетического наслаждения – как для артиста, автора, художника, так и для зрителя. А мифологические сюжеты из жизни богов и героев способствуют выходу сознания зрителя из сферы бытовых забот и переключение его внимания на высокое.

Художники, создающие картины, или мастера, создающие скульптуры, авторы, пишущие свои литературные произведения, или артисты, исполняющие на сцене танцы либо декламирующие текст, – все они должны абстрагироваться от обыденной реальности, отделить себя от нее, не замечать активности в окружающем пространстве или в зрительном зале, не отвлекаться на внешние раздражители (как в йоге). Это во-первых. Во-вторых, необходимо внутренним взором «видеть» другую реальность, делая ее видимой и для других. Во время акта творчества и во время представления не только окружающая физическая реальность, но и немалая часть реального человека – автора и исполнителя – растворяется. Во время восприятия произведения искусства растворяется частично и личность зрителя. Потому что он переживает расу – вкушает «сок» представления или картины, песни или поэзии. Ведь еще Бхарата провозгласил, что раса – это цель искусства.

Пожалуй, об эстетике на серьезном уровне впервые заговорил Абхинавагупта, который рассматривал эстетику с религиозно-философской точки зрения, а понятие раса – через призму метафизики. Будучи шиваитом, он полагал, что все есть Шива, и для его достижения в качестве «посредника» может быть использовано искусство.

Абхинавагупта перечислил семь ловушек, или препятствий, которые могут представлять серьезную помеху для достижения расы – причем, как для артиста, так и для зрителя. Чтобы полноценно создавать и понимать произведение искусства, они оба должны быть профессионалами – один в подаче материала, а другой в его восприятии. Например, зритель не должен полностью идентифицировать себя с событиями, не должен быть поглощен своими личными чувствами, но должен иметь хорошее воображение и быть готовым воспринимать происходящее на сцене. Также важно, чтобы сюжет не выходил за грань понимания зрителя, чтобы тема, сюжет, идеи и образы были адекватно воплощены и представлены, и чтобы не было сильных отступлений от главной темы. Как в литературе, так и в различных видах искусства должна присутствовать тесная связь с окружающим миром, а иначе воплощение произведения будет неадекватным, а передача эмоций – невозможной.

Раса невозможна без зрителя. Она возникает из реакции зрителя на происходящее на сцене или из его реакции на произведение искусства либо литературный текст. Индийский «классический» зритель должен быть настроен на сахридайю (sahrdaya) – сопереживание (букв, «сосердечие»). Он должен быть образован в той же мере, что и создатель произведения искусства, автор и исполнитель. Они должны быть настроены на одну волну, говорить на одном языке, чтобы понимать друг друга[94]. И вот тогда возможно появление расы.

Как исполнитель, так и автор – оба должны быть наделены отличной фантазией, тонкой психикой и утонченным вкусом, а также хорошо знать систему рас. Если речь идет о храмовом представлении типа кураваньджи, или о танцах девадаси, то от артистов требовалось увлечь зрителя за собой и провести его через систему различных состояний, чтобы в конце представления он мог достичь состояния блаженства.

Наверное, во многом благодаря учению о расах, включившему в свою структуру различные соответствия и выстроившему связи с другими областями знания, культуре индуизма удалось сформировать уникальную систему образов, смыслов и символов. И мастера, творившие в сфере искусства и литературы, и зрители, наслаждавшиеся их творчеством, должны были знать и понимать этот «язык расы». Речь, естественно, идет о тех зрителях, которые получили необходимое образование.

Как сказала Ю. М. Алиханова, раса относится «к числу тех понятий индийской культуры, которые, будучи выработаны в древности, не ушли вместе с породившей их эпохой, но продолжали жить, давая выражение новым идеям и вступая в новые смысловые связи» (Алиханова, 2008:205).

Глава 3

Живопись

У истоков храмовой живописи

В Индии с самых древних времен было развито искусство живописи, о чем свидетельствуют сохранившиеся до наших дней настенные росписи каменных и пещерных храмов, многочисленные упоминания в литературе (особенно в санскритской) о художниках, картинах и картинных галереях, а также дошедшие до нас трактаты, посвященные различным аспектам искусства живописи.

Святилище индуистского храма (garbhagrha) напоминает пещеру – такое же тесное и темное, что может указывать на преемственность идеи устраивать святилище внутри пещер, которые людьми прошлого понимались как чрево Матери-Земли и как особое место, относящееся к другому миру. Еще до нашей эры джайнские монахи начали использовать пещеры естественного происхождения в качестве храмов. В пещерах создавали свои чайтьи и буддисты. Нередко пещеры намеренно вырезали в скалистых горах, а затем их обильно украшали художники и скульпторы. Сегодня на весь мир знамениты пещерные храмы Аджанты, Бадами, Эллоры, Удаягири.

Традиция настенной росписи в Аджанте охватывает целое тысячелетие (со II века до н. э. до VIII века н. э.) (Nayar, 1999: 41). Однако не представляется возможным проследить какую-либо связь Аджанты с искусством живописи более раннего времени, поскольку не обнаружено никаких следов традиции настенной живописи, существовавшей до Аджанты, то есть примерно до II века до н. э. Тем не менее, известно, что уже две тысячи лет тому назад существовала традиция украшать росписью храмы, устроенные в пещерах. Эта традиция сохранялась и в средние века, когда повсеместно возводились каменные храмы. В то время считалось обязательным расписывать все здание храма – не только стены, но и потолок.

В пещерных храмах композиции создавались не хаотично, а по заранее разработанному плану. При этом с течением времени к уже существующим могли добавляться новые сюжеты. Так на протяжении многих десятилетий и даже столетий усилиями нескольких поколений мастеров заполнялось внутреннее пространство храма-пещеры, состоявшего из нескольких помещений-пещер. Например, в Аджанте[95] роспись пещеры № X была сделана до нашей эры, а роспись пещеры № 1 и пещеры №XVI – шестью веками позже (Бэшем, 1977: 406). Здесь изображения выполнены на стенах двадцати семи пещер, расположенных полукругом и имеющих длину почти километр.

Образцы древнеиндийской живописи, обнаруженные в различных частях Индии, сохранились не полностью, а в виде небольших фрагментов, которые чаще всего находятся в плохом состоянии и, тем не менее, демонстрируют высокий уровень мастерства художников прошлого. Это говорит о развитой живописной традиции, которая существует достаточно долгое время. Кроме того, на территории полуострова Индостан еще в XIX веке были обнаружены образцы первобытного искусства, созданные много тысяч лет тому назад[96]. Одним из такихуникальных мест является Бхимбетка (Мадхья Прадеш), расположенная возле Бхопала, у подножия гор Виндхья, где находятся пещеры с рисунками, которые были созданы древними людьми[97]. Бхимбетка как памятник археологии представляет собой многочисленную группу скальных помещений (более 750), расположенных на семи холмах и занимающих территорию в десять километров. Многочисленные рисунки Бхимбетки относятся к разным историческим периодам. Анализ изображений, выполненных белой краской, показал датировку 5190 ± 310 лет, а других —1100 ± 60 лет (Shaik, 2015: 672).

Помимо Бхимбетки известны и другие места, где сохранились образцы древнего искусства. Пожалуй, больше всего их сосредоточено на территории штата Одиша (пещеры Гудаханди, Джогиматха). Здесь изображено много животных, геометрических фигур и различных символов (часто бело-красных), значение которых до конца не ясно. Предположительно они могут датироваться поздним плейстоценом.

Фрагмен настенной росписи в Аджанте. (Махараштра, со II в. до н. э. до 650 г. н. э.)

В Южной Индии тоже имеются образцы древней живописи – пещерной и наскальной. К примеру, в Карнатаке (Купгал или Санганакаллу – по названиям двух местных деревень) на холме Хирегудда было обнаружено более тысячи петроглифов, относящихся, вероятно, к эпохе неолита или даже к древнему каменному веку. В Андхра Прадеш в пещерах Билласургам, что находятся в районе Курнула, в конце XIX века были обнаружены наскальные рисунки возрастом в 5000 лет (absolute date of 5000 years BP[98]) (Shaik, 2015:672). To есть данные образцы пещерной живописи относятся к самому концу IV или к началу III тысячелетия до н. э.

На территории Тамилнаду тоже были обнаружены образцы древней живописи: на холмах Нилгири (Кумит-типати, Мавадейппу, Кариккиюр), в районе Тени (холмы Андипатти), в Падиендале, Алампади, Комбайкаду, Килвалее, Сеттаварее, Неханурпатти и т. д. Во многих случаях эти рисунки схожи с изображениями Бхимбетки или напоминают искусство Индской цивилизации. Например, изображения стрел, лука и лошади, сделанные некогда в пещере, расположенной на холме Андималей в Падиендале (местные жители называют ее Irulan Kai).

Однако, несмотря на большое количество имеющихся в распоряжении ученых образцов наскальной и пещерной живописи, их точная датировка за редким исключением пока не установлена[99]. По словам С. Шейка, хотя в Индии доисторические рисунки были обнаружены еще в 1867 году, до сих пор нет более-менее точных сведений ни о времени их происхождения, ни об их предназначении (Shaik, 2015: 665). Большинство исследователей, занимающихся первобытным искусством Индии, говорят о проблематичности датировки (Boivin, 2004:40), а для понимания культурного аспекта жизни людей прошлых тысячелетий необходимо как можно более точно датировать каждую группу рисунков. Без этого невозможно проводить полноценные исследования и пытаться понять мотивы создания наскальных и пещерных изображений. Кроме того, в большинстве случаев нет возможности узнать, являются ли рисунки результатом творчества какой-то одной группы людей или же они создавались на протяжении нескольких тысячелетий различными группами людей, которые никак не были связаны между собой (Clottes, 1994:7). Как отмечает Н. Бойвен, изучение наскальной живописи Южной Азии в основном носит описательный характер и до сих пор остается теоретически неразработанным (Boivin, 2004:38). Конечно же, такое положение дел мало способствует пониманию далекого прошлого Индийского субконтинента.

Одной из причин проблематичности датировки является существование на полуострове Индостан многочисленных племен, которые вплоть до недавнего времени вели первобытный образ жизни, а некоторые продолжают так жить и сейчас. Причем зачастую эти племена обитают вблизи тех мест, где были найдены образцы первобытной живописи, что еще больше усложняет ситуацию. И если в каком-либо месте изображены какие-либо животные, каменные топоры, копья и т. д., то этот рисунок не обязательно относится к глубокой древности – он может насчитывать всего лишь несколько веков, поскольку обитающие по соседству племена до сих пор пользуются такими же видами орудия и охотятся на тех же самых животных, изображенных на рисунке.

Петроглифы Сангалакаллу (Карнатака)

Кроме того, в искусстве индийских племен даже сегодня могут встречаться элементы, которые присутствуют в наскальной живописи. В качестве примера можно привести Бхимбетку – культурные традиции жителей двадцати одной деревни, расположенной поблизости, очень похожи на наскальные рисунки[100]. Еще один пример – наскальная и пещерная живопись в Сонбхадре (Уттар Прадеш), которая насчитывает более 8000 лет (период голоцена) (Chattopadhyaya, 2016: 267). В этих краях до сих пор проживают племена бхилов и колов, которые, несмотря на приобщение их к индуизму, продолжают поклоняться своим племенным богам. Для творчества бхилов и колов характерны изображения животных, птиц, плодовых растений и лиан, солнца, луны и пальм, а также точек, кругов, треугольников, квадратов, прямоугольников. Так они украшают свои дома, и эти мотивы похожи на те, что встречаются на скалах и в пещерах. По мнению И. Чаттопадхьяя, это указывает на преемственность культурной традиции – на живую связь между прошлым и настоящим (Chattopadhyaya, 2016: 268).

Сцена охоты. Наскальная живопись в Бхимбетке

Еще одной причиной, усложняющей датировку, является принадлежность рисунков, находящихся в одном месте, к разным историческим периодам, а также многослойность некоторых изображений. К примеру, петроглифы Купгала были нанесены на скальную поверхность в разные периоды и, следовательно, относятся как к доисторическому времени, так и к историческому[101]. Более того, наскальные изображения даже сегодня продолжают создаваться в различных местах Санганакаллу-Купгала (Boivin, 2004:43).

В Индии было предпринято всего четыре попытки (на 2015 год) установить точную датировку с помощью современных технологий, путем исследования пигментов, которые использовались для создания наскальных рисунков[102] (Shaik, 2015: 670). Это было сделано в отношении Бхимбетки, Курнула, Джамджори и Хатхитола. Для Бхимбетки был определен возраст в 5190 ± 310 лет (ВР) и 1100 ± 60 лет, для Курнула – в 5000 лет, для Джамджори – в 1720 ± 310 лет и для Хатхитола – в 4810 ± 40 лет и 2780 ± 40 лет[103] (Shaik, 2015: 672).

Несмотря на отсутствие во многих случаях надежной датировки, самым древним образцам наскальной и пещерной живописи Индии исследователи (как индийские, так и зарубежные) отводят несколько тысяч лет. И кажется совершенно удивительным тот факт, что существует преемственность между художественными традициями тех далеких времен и художественными традициями последних двух тысячелетий. Например, в индийской религиозной живописи с доисторических времен присутствует такой важный и очень популярный мотив, как дерево (vrksa), символизирующее связь между небом и землей (Chattopadhyaya, 2016: 263). Индийское искусство прямо изобилует изображениями деревьев, лиан и всевозможных растений.

При всей кажущейся примитивности некоторых доисторических изображений их выполняли самые настоящие мастера своего дела. Порой изображения животных создавались с помощью одной непрерывной линии, очерчивающей контур, и к тому же часто делались в неудобных для рисования местах, что предполагало отличное владение «кистью» и длительные тренировки.

Иногда древние художники использовали преимущества неровной поверхности: отыскав взором трехмерные контуры, напоминающие того или иного животного, человек обводил по контуру выступающий фрагмент и затем дорисовывал необходимые детали. Так получались трехмерные изображения, и такие формы животных отличались особым изяществом и совершенством. Как отмечает И. Чаттопадхьяя, создатели древних рисунков обладали вполне развитой способностью визуализировать и воспроизводить абстрактные символы, на что указывают различные знаки и геометрические фигуры, встречающиеся в пещерной и наскальной живописи (Chattopadhyaya, 2016: 259).

Ввиду древности наскальных и пещерных рисунков, каких-либо достоверных сведений о причинах их создания и их содержании не сохранилось. Периодически исследователи выдвигают какую-нибудь гипотезу, но единого мнения на этот счет в науке нет. На сегодняшний день существует несколько версий, обьясняющих, что представляют собой наскальные и пещерные рисунки:

1) они были связаны с ритуалами «охотничьей магии» и должны были, по представлениям первобытных людей, приносить удачу в охоте;

2) они служили маркером территориальных границ;

3) они всего лишь изображают фантазии первобытных подростков;

4) это просто женское творчество (по крайней мере, какая-то часть рисунков);

5) геометрические узоры, сделанные в пещерах, являются элементами единой коммуникационной системы, которую Homo sapiens использовали для хранения и передачи информации – это примитивные карты или особые памятки для запоминания важных мифов или обрядов;

6) изображения, которые обычно считают сценами охоты, на самом деле являются схемами расположения ярких созвездий во время каких-то важных событий[104];

7) они являлись частью шаманских верований первобытных людей и создавались шаманами в состоянии транса; так шаманы пытались запечатлеть свои видения и, возможно, обрести некие силы.

Последняя версия кажется наиболее перспективной, и именно она в разных вариантах разрабатывается ведущими специалистами в области первобытного искусства, в то время как основная часть предыдущих версий подвергается серьезной критике. Как минимум потому, что во многих случаях создавать наскальные или пещерные изображения в тех местах, где они находятся, было неоправданно энергозатратно и даже опасно для жизни. Например, в Купгале наскальные рисунки эпохи неолита часто располагаются ниже вершины холма на практически вертикальной поверхности, и художникам, чтобы сделать изображение, приходилось спускаться над высоким выступом вниз на веревке (Boivin, 2004: 45). Это занятие однозначно не для тех, кто боится высоты. Древний художник должен был обладать физической выносливостью и ловкостью. Кроме того, в процессе создания рисунка ему должен был помогать кто-то из его соплеменников. Иными словами, купгальские изображения намеренно создавались в таких местах, доступ к которым был затруднен.

Если обратиться к другим частям света, то можно встретиться с подобными ситуациями. В пещере Руффиньяк (фр. Rouffignac), находящейся на территории Франции и известной также как «Пещера тысячи мамонтов», было обнаружено порядка 250 настенных рисунков, которые датируются XII–XI тысячелетием до н. э. и относятся к так называемой мадленской культуре. Особенно много изображений в пещере Руффиньяк сделано на потолке. В основном это буйволы, альпийские козлы, кони, шерстистые носороги, бизоны и др. Но больше всего здесь изображений мамонтов. Причем изображения почему-то наносились не в удобных местах, например, поближе к входу или там, где потолок находится на удобной для работы высоте, а глубоко внутри пещеры. Чтобы создать то или иное изображение, древние художники порой продвигались далеко вглубь пещеры, примерно на два километра, при общей длине ходов пещеры свыше восьми километров (а в других местах это могла быть глубокая шахта, находящаяся где-нибудь внутри пещеры). Поскольку в пещере очень темно, то люди наверняка использовали факелы. При этом очень часто рисующему человеку приходилось лежать на спине, потому что потолок располагается довольно низко, где-то на высоте полуметра от земли. Кроме того, продвижение вглубь пещеры не всегда было безопасным, ведь здесь могли находиться опасные для человека животные. К примеру, известно, что в пещере Руффиньяк жили пещерные медведи, от которых до сих пор остались лежанки и следы когтей на стенах (они там точили когти)[105]. Также кажется довольно странным, что отсутствуют какие бы то ни было свидетельства человеческого присутствия в пещере после появления там рисунков.

А вот что писал по этому поводу Мирча Элиаде:

«Поскольку рисунки находятся на значительном расстоянии от входа в пещеры, исследователи признают, что мы имеем дело со своего рода святилищами. Кроме того, многие из пещер были необитаемы, и трудность проникновения в них усиливала налет божественного. Чтобы добраться до расписных стен, надо преодолеть сотни метров пути – например, в пещерах Ньо и Трех братьев. Пещера Кабаре – это настоящий лабиринт, путешествие по которому занимает несколько часов. Попасть в нижнюю галерею пещеры Ласко, содержащей шедевры палеолитического искусства, можно не иначе как по веревочной лестнице через шахту глубиной 6,3 м».

(Элиаде, 2001:21)

И. Чаттопадхьяя полагает, что поскольку наскальные рисунки отражают моменты или события, относящиеся к другому времени, не может быть абсолютного понимания их значения (Chattopadhyaya, 2016:251). Их истинный смысл неуловим, потому что художник в процессе создания того или иного изображения руководствовался собственным мировоззрением и культурными ценностями своей эпохи, исходил из существующих на момент его жизни социальных условий, а также проецировал собственное чувство эстетики и художественное видение, чтобы современный ему зрителей смог по достоинству оценить его творчество.

Конечно, связать археологические находки с социальными процессами далекого прошлого совсем не просто. Общество и его ценности постоянно меняются, и проецировать современные реалии на древность – дело всегда безнадежное. Тем не менее, в некоторых случаях оказывается возможным совсем немного приоткрыть завесу истории и хотя бы краешком глаза увидеть живое прошлое. Помочь в этом могут многие дисциплины, в том числе этноархеология[106]. К примеру, для понимания древнего искусства Купгала Н. Бойвен привлекает материал, относящийся к современным племенам. Она пришла к выводу, что, возможно, не все члены древнего сообщества, создававшего наскальные изображения, в равной степени были вовлечены в процесс их создания и лицезрения – к участию в деятельности, так или иначе связанной с искусством, допускались далеко не все. Предположительно только молодые мужчины. Возможно, существовала даже отдельная группа для участия в более эзотерических ритуалах.

Учитывая характер изображений, которые нередко прославляют мужество, а главное – свидетельствуют о причастности мужчин к разведению скота, Н. Бойвен полагает, что наскальные рисунки в Купгале выполнялись преимущественно мужчинами. Как изображения, так и особенность местности позволяют считать, что это были, скорее, молодые люди и, прежде всего, те, которые так или иначе были связаны с выпасом крупного рогатого скота или даже занимались воровством скота у своих соседей[107]. Похоже, для создателей купгальских рисунков была важна забота о скоте и его плодовитости. Это явно было общество, где крупный рогатый скот имел как символическое, так и экономическое значение (Boivin, 2004:45,46,49).

Важно то, что даже в наши дни в этом районе прослеживается любопытная связь молодых людей с местом древней живописи (на верхнем холме Купгал), которое, в свою очередь, связано с богом Питлаппой. Ему поклоняются в небольшой разрисованной нише, устроенной между глыбами камней и окруженной древними петроглифами. Во время ежегодной Питлаппа-пуджи, которая проводится в августе, сюда из близлежащих деревень съезжается множество людей. При этом большинство остается у подножия холма, где, собственно, и совершается церемония с музыкой и различными подношениями. Лишь небольшая группа, состоящая из молодых людей и юношей, проделывает путь наверх, направляясь к вершине холма, чтобы поклониться находящемуся в разрисованной нише божеству (Boivin, 2004: 46).

Многие места, где находятся образцы наскальной или пещерной живописи, по-прежнему имеют большое значение для отдельных племен, проживающих неподалеку. Например, место к северу от холма Купгал, где были обнаружены микролиты и пиктограммы, сделанные красной охрой, считается священным для пастушеского племени куруба, которое осело в соседней деревне Сириварам. Куруба регулярно посещают это место, чтобы поклониться богу Бираппе, который, как они считают, живет там.

Характер наскальных изображений позволяет говорить о возможности их интерпретации с ритуальной точки зрения, поскольку, как было отмечено выше, некоторые рисунки располагаются в труднодоступных местах. Н. Бойвен допускает вероятность того, что они были созданы вовсе не для всеобщего обозрения и не столько с целью фиксации конкретных исторических событий, сколько с целью передачи эзотерической информации отдельным лицам или небольшим группам (Boivin, 2004: 48). Многое указывает на то, что Купгал приобрел священный и/или мифологический статус в период неолита и это сделало его важным местом для совершения определенного рода ритуалов. И хотя природу самих ритуалов реконструировать довольно сложно, тем не менее, имеется достаточно свидетельств того, что рисунки каким-то образом были связаны со скотом (Boivin, 2004: 49).

Наскальное искусство Купгала может иметь отношение к местной каменоломне, ведь здесь когда-то располагался крупный неолитический центр добычи камня и производства орудий. На большей части северо-восточного склона и на вершине холма можно найти множество обломков и незавершенных орудий времен неолита. Не вызывает сомнений, что разработка месторождений долерита и производство инструментов из него велись на этом участке в течение долгого времени, причем в значительных масштабах (Boivin, 2004:46). Некоторые исследователи полагают, что каменоломни, особенно те, которые расположены в недоступных или визуально впечатляющих местах, могли иметь символические и священные коннотации (Boivin, 2004: 49). Иными словами, такие места часто считались священными[108].

Интерпретацию древних изображений, которую предлагает Н. Бойвен, а также ее единомышленники и предшественники, на которых она ссылается в своих работах, не является полной и тем более окончательной, и требует проверки дополнительных данных из Купгала и из других мест данного региона. Но сама Н. Бойвен уверена в том, что даже такие скромные шаги чрезвычайно важны в деле понимания древних изображений, поскольку они учитывают более широкий контекст (Boivin, 2004: 50). Это уже прогресс, поскольку еще несколько десятилетий тому назад специалисты, занимающиеся изучением наскальной и пещерной живописи, пытались обьяснить прошлое, исходя лишь из самого изображения.

В современных интерпретациях все еще много допущений и предположений. В общем, как остроумно заметила П. Басс, интерпретация – в глазах смотрящего (Bass, 1994: 67). Тем не менее, во многих случаях не вызывает сомнения, что древний рисунок связан с восприятием потустороннего, с мистическим опытом. И для лучшего понимания индийского материала следует привлекать материал других территорий, а также данные современных разработок в области психологии и смежных дисциплин.

Вот пример из Северной Америки, где были обнаружены образцы наскальной и пещерной живописи. На вопрос «Кто и для чего создавал рисунки?» один из представителей коренного населения ответил, что это связано с умершим человеком. Однако такой ответ вовсе не подразумевал, что какой-то человек в действительности умер. В данном случае «смерть» следует понимать метафорически, поскольку так обозначается состояние входа в измененное состояние сознания, ИСС, или в транс. Даже спящий человек в культуре многих народов понимается как «мертвый», поскольку его душа пребывает в это время в другом мире, как и во время транса.

В отношении наскального искусства важно обратить на слово tutaigep, встречающееся в языке северных пайютов. Его можно перевести как «краска, яд», но есть еще этоним tai — «умирать». Если учесть, что в представлении пайютов яд – это, прежде всего, сверхъестественная сила и только потом вещество, способное привести к нежелательным последствиям (и, соответственно, быть злом), то в данном случае оказываются лингвистически закодированы три смысловых уровня, или три метафорические концепции: 1) краска и, следовательно, наскальное искусство; 2) яд и, следовательно, сверхъестественная сила;

3) смерть и ИСС, или состояние транса. Таким образом, в культуре северных пайютов «умереть» означало «войти в ИСС», а также «нарисовать наскальное изображение» или «создать рисунок». Так оказываются связанными воедино действие шамана, его транс и рисунок, который изображает так называемых духовных помощников[109]. Вместе с тем слово tutaigep («краска/яд/смерть») родственно южнопайютскому tutuguuvopi[110], означающему «изображение, сделанное духовным помощником» – tutuguuviwi (Whitley, 1994: 82).

Некоторые информанты сообщали, что во время видения духовный помощник подсказывает, как именно следует рисовать (Whitley, 1994:87). По словам самих пайютов, наскальные рисунки изображают «сон человека», то есть ИСС, и были созданы шаманами, которые рисовали на камнях духов, или духовных помощников, чтобы донести эту информацию до своих людей. По крайней мере, так обстоят дела на конкретной территории – это западная часть Большого Бассейна и южная часть Сьерра-Невады (Whitley, 1994: 82). В этом регионе с исторической точки зрения наскальное искусство является результатом поиска видений в ИСС с целью получения сверхъестественной силы через обретение «во сне» духа или сновидческого помощника (dream helper). После транса шаман изображал на камне свои видения, поскольку, по словам Д. Уитли, неспособность вспомнить видение во всех его деталях приводило к болезни или смерти (Whitley, 1994:83). Не случайно места наскального искусства были известны как «тайники шаманов» или «места помощников шаманов». Считалось, что они служили входами в другой, сверхъестественный мир (Whitley, 1994:83), как, собственно, горы и пещеры в целом.

Медведи гризли, похоже, были самыми активными и востребованными духовными помощниками шаманов в данном регионе, поскольку их изображения довольно часто встречаются в наскальном искусстве. Нередко медведи гризли изображены в паре с гремучей змеей, так как оба животных считались хранителями потустороннего мира. Причем они рассматривались не как конкретные духовные помощники, а именно как стражи, охраняющие вход в другой мир. В Бассейне чрезвычайно могущественным духовным помощником шамана считался снежный баран (bighorn sheep), особенно в вопросах воздействия на погоду. Изображения снежного барана доминируют в искусстве многих регионов. Объекты, связанные с водой, тоже были характерны для наскального искусства. Наиболее часто встречаются лягушки, бобры, рыбы и даже водоросли, которые символизируют ИСС как «подводный опыт». (Whitley, 1994: 83).

В районе Большого Бассейна и Бассейна Бигхорн наскальные рисунки создавали шаманы-мужчины, которые отправлялись в определенные места в поисках видений, для мистических переживаний (Whitley, 1994:83). Обычно «мистические путешествия» устраивались в местах, которые считались местами силы и были связаны со сверхъестественным. Как правило, это вершины гор и холмов, скальные обнажения и пещеры, постоянные источники воды. Поэтому вполне закономерно, что наскальные и пещерные рисунки чаще всего встречаются именно в таких местах. Для входа в ИСС в качестве основного психотомиметика использовался табак (Whitley, 1994:83). Вместе с тем в ритуалах важную роль играли физические нагрузки и голодания. Это как раз те два фактора, которые до сих пор широко используются в индуизме, в частности, в храмовой культуре, особенно в рамках религиозных праздников.

В ходе исследований наскального искусства Д. Льюис-Уильямс для обьяснения происхождения определенных мотивов разработал важную функциональную модель ментальных (и в конечном итоге графических) образов, которые могут возникнуть в ходе ИСС. Она основана на предпосылке, что неврологическая система человека с точки зрения биопсихологии универсальна, и нейропсихологические эффекты ИСС независимо от культурной принадлежности универсальны (все Homo sapiens одинаково «прошиты»). Следовательно, рисунки, являющиеся результатом ИСС, должны демонстрировать графическое сходство, ведь человеческое тело реагирует на ИСС определенным образом (количество вариантов здесь весьма ограниченно) (Whitley, 1994: 85). Поэтому вполне закономерно, что специалисты, изучающие доисторические наскальные рисунки, пытаются применить модель, разработанную Д. Льюис-Уильямсом, в своих исследованиях[111].

Знаменитая панель из Матхуры, II век н. э.

Нейропсихологическая модель демонстрирует, что ментальные и, следовательно, графические образы ИСС содержат множество геометрических форм и иконических элементов, и что эти образы меняются по мере того, как человек проходит через три стадии транса. Следовательно, шаманские рисунки должны включать все эти мотивы. И они присутствуют в наскальной и пещерной живописи – наряду с антропоморфными, зооморфными, абстрактными и неопознаваемыми мотивами в рисунках есть пунктирные и точечные линии и контуры, треугольники, четырехугольники, круги, а также сложные конструкции, состоящие из различных геометрических фигур.

Таким образом, исследователи пришли к выводу, что наскально-пещерное искусство в регионе проживания пайютов возникло в результате традиции фиксировать видения, полученные местными шаманами в ИСС. Кроме того, этнографические исследования показали, что эта традиция сохраняется до сих пор. В юго-западной Калифорнии, недалеко от деревни, где проводились обряды, связанные с половым созреванием, принято создавать наскальные рисунки. Интересна кульминация таких обрядов: посвященные мчались из деревни к месту наскального искусства и, прибыв на место, рисовали духов, которых они видели во время ИСС (Whitley, 1994: 90).

Возможно, локальные разновидности шаманских практик, существующие на довольно обширной территории и предполагающие создание рисунков, следует понимать лишь как вариации единой традиции и проявление единой доисторической культуры со всем ее многообразием культурно-исторических стилей.

Конечно, ни в коем случае нельзя слепо переносить на Индию результаты, полученные в ходе исследований в Северной Америке. Однако кажется вполне правдоподобным, что некоторые наскальные и пещерные изображения, обнаруженные на территории Индийского субконтинента, были созданы по той же самой причине, что и обнаруженные в местах проживания пайютов. При этом не стоит полностью сбрасывать со счетов и другие версии, поскольку часть древних рисунков действительно могла быть связана с «охотничьей магией», служить маркером территориальных границ того или иного племени либо представлять собой особые памятки для запоминания важной информации и пр. Но если принять версию, что некоторые образцы индийского наскального и пещерного искусства создавались поколениями местных шаманов и других категорий специалистов по общению с духами и богами, то тогда геометрические фигуры, изображения животных и «странные» антропоморфные образы, во множестве встречающиеся на древних рисунках по всей Индии, можно обьяснить тем, что их создатели имели опыт ИСС. И это бы обьяснило, почему в некоторых случаях рисунки намеренно создавались в труднодоступных местах.

Фрагмен фрески в пещерном храме в Бадами (Карнатака, VI в.)

Нет ничего невероятного в том, что в прошлом на территории Индии существовали практики, предполагающие общение с потусторонним миром с последующей фиксацией и демонстрацией увиденных образов. В Индии уже в глубокой древности была развита культура аскетизма.

Подтверждение этому мы находим в многочисленных литературных памятниках и в искусстве. Здесь культивировались различные психотехники, предполагающие аскезу и применение разнообразных психотомиметиков. К примеру, на одном артефакте из Матхуры, который относится к искусству периода Кушанов и датируется II веком н. э., возможно, зафиксирована ситуация принятия человеком специальных препаратов с последующим ИСС. На панеле изображена довольно любопытная сцена. Женщина, явно находящаяся под воздействием психотомиметиков, стоит одним коленом на земле и не может самостоятельно подняться. Онаутратила способность самостоятельно передвигаться или даже прямо стоять, а мужчина и девушка, расположенные с обеих сторон от нее, помогают ей подняться, поддерживая за правую и левую руку соответственно. За спиной у женщины изображен еще один человек, который, возможно, вдыхает какой-то препарат, судя по расположению его рук на лице (Leeson, 1962,51; иллюстрация № 30)[112].

В индийской культуре до сих пор жива традиция создания образцов религиозного искусства путем первоначального лицезрения того или иного образа во время медитации с использованием так называемых дхьяна-шлок, что является, на наш взгляд, продолжением и развитием древних «шаманских» практик, о которых шла речь выше. И именно в этих древних практиках могут находиться истоки более поздней традиции устраивать в пещераххрамы и разрисовывать их.

Первыми стали превращать пещеры в храмы джайны и буддисты, хотя не исключено, что они опирались на более раннюю культурно-религиозную традицию, существовавшую на территории п-ва Индостан и располагавшуюся за пределами ведизма. Представители брахманизма-индуизма стали создавать пещерные храмы с богатой росписью позже джайнов и буддистов.

К ранним образцам индуистской храмовой живописи относится роспись пещерного храма в Бадами (Карнатака), в то время как в пещерах Аджанты[113] (Махараштра) и Ситтаннавасала (Тамилнаду) представлена ранняя буддийская и джайнская живопись соответственно (Sivaramamurti, 1985:11). Считается, что пещеры в Бадами были расписаны во время правления Мангалишвары (592–610), сына Пулакешина I. Согласно сохранившимся надписям, стены и потолок расписывали и украшали придворные художники царя Мангалеши. Мангалеша был большим ценителем и покровителем искусства. По его инициативе в Бадами, который являлся столичным городом, было обустроено несколько великолепных пещер и создано несколько храмов. Самой красивой считается пещера № 4, или, как ее называют, вишнуитская пещера, потому что она посвящена Вишну. Однако, к сожалению, от бадамских фресок почти ничего не осталось. Время не пощадило большую часть росписей Бадами – уцелело лишь несколько фрагментов[114], к примеру, на сводчатой крыше передней мандапы (Sivaramamurti, 1985:11).

Интересно, что стиль, характерный для росписей пещерного храма в Бадами, прослеживается в художественной отделке первых каменных храмов на территории Тамилнаду. Речь идет о фрагментах росписи, которые были обнаружены в верхних частях Дхармараджа-ратхи, расположенной в Махабалипураме, а также в некоторых других храмах, создававшихся при Паллавах. Например, в храме Кайласанатхи в Канчипураме (Sivaramamurti, 1985:11).

Напомним, что именно при Паллавах в Южной Индии начинается строительство первых каменных храмов. Но в это же самое время все еще создавались пещерные храмы, которые было принято обильно украшать росписью и скульптурой. Сохранившиеся до наших дней следы линий и красок в некоторых пещерных храмах, например, в Мамандуре, указывают на существование в период правления династии Паллава развитой традиции религиозной живописи (Sivaramamurti, 1985:13). Получается, к первым векам нашей эры на территории Южной Индии уже существовала хорошо развитая, а значит, на тот момент достаточно давняя традиция украшать пещерные храмы художественной росписью. И эта традиция с исчезновением пещерных храмов не прервалась, но, напротив, продолжила свое существование, развиваясь в новых условиях, когда повсеместно стали возводить каменные храмы.

В храмах Канчипурама и Панамалея, относящихся к периоду правления династии Паллава, сохранились фрагменты, которые дают представление о характере живописи, существовавшей несколькими десятилетиями позже, нежели живопись в Мамандуре. В Панамалее изображена прекрасная богиня с короной на голове и раскрытым над ней зонтом. Это Парвати, наблюдающая за танцем Шивы. Она стоит в изящной позе, слегка согнув одну ногу – совсем так, как это делает принцесса из Амаравати (скульптура II века) или из Аджанты (роспись времен династии Вакатака, относящаяся к V веку). Примечательно, что эта поза сохранялась и в последующие века: одним из скульптурных шедевров, который относится к периоду правления династии Чола, является великолепная сурасундари, небесная нимфа, изображенная в Трибхуванаме точно в такой же позе (Sivaramamurti, 1985:13).

Хотелось бы обратить внимание на один важный момент: к концу I тысячелетия н. э., когда уже прочно утвердилась традиция строительства каменных храмов, все еще были востребованы пещерные храмы, которые обновлялись и перекрашивались. Примером может служить пещера Ситтаннавасала, где имеется два слоя фресок – более ранний слой и более поздний, а также надпись, относящаяся к IX веку, которая свидетельствует о доработке и переустройстве пещерного храма в ранне-пандийский период. Изначально считалось, что здесь представлена живопись времен Махендравармана из династии Паллава, но в действительности оказалось, что это искусство относится к периоду правления династии Пандья и датируется IX веком, хотя сам пещерный храм, безусловно, создавался Паллавами. Здесь есть очень интересные композиции. Например, на одной изображены знатные особы – мужчина и женщина, возможно, царь и царица, а перед ними – монах и танцующие фигуры, а в другом месте – пруд с цветами, рыбами и утками, а также буйвол, слон и собиратели лотосов (Sivaramamurti, 1985:15).

В других регионах тоже была развита религиозная живопись[115]. К примеру, в Эллоре, в храме Кайласанатхи, изначально были расписаны стены и потолки, о чем свидетельствуют сохранившиеся следы краски и фрагменты целых композиций, которые открыл в свое время Жуво-Дюбрей (Sivaramamurti, 1985:17). Несмотря на то, что это всего лишь фрагменты, их ценность огромна, поскольку они представляют древнюю традицию. Великолепно нарисованный слон с четкими контурами, изображенный посреди пруда с лотосами, выцвел только частично. Его глаза все еще выразительны и, кажется, что он сейчас повернется.

Интересными образцами настенной живописи украшены храмы Тирувидангара (VIII век), Танджавура (XI–XII вв.), а также храмы, расположенные на территории империи Виджаянагар. Южная Индия издавна славилась традицией создания фресок, хотя не всегда то, что мы называем фресками, является таковыми. Взять, к примеру, знаменитые фрески Аджанты. Но фрески наносят на сырую штукатурку, а в Аджанте стены расписывали после того, как штукатурка высохла. Сначала на стены наносили слой глины или же коровьего навоза, в который добавляли солому или слой волос, и после этого покрывали белым гипсом.

После открытия живописи Аджанты в XIX веке поверхность стен стала осыпаться, но краски по-прежнему остаются яркими. Сразу после открытия пещер рисунки были скопированы. Кстати, специалисты отмечают интересную манеру художников древности изображать сцены без каких-либо границ – они просто перетекают одна в другую, формируя непрерывный поток сюжетов и персонажей (Бэшем, 1977:406). Именно такой способ нанесения рисунков встречается в некоторых местах наскальной и пещерной живописи.

Пещеры с настенной росписью были обнаружены и других частях Индии. К примеру, в Багхе есть девять пещер с фресками, которые датируются V или VI веком (Nayar, 1999:42). Подобные пещерные росписи можно увидеть в Бадами, Эллоре, Ситтанавасале, а также на Шри Ланке, в центральной части острова на Львиной горе (Сигирия). Многочисленные росписи, созданные под влиянием индийской живописи, были также обнаружены в различных частях Центральной Азии. Например, в Афганистане, в Бамиане, вокруг огромной фигуры Будды, высеченной в скале. Здесь в пещерах, высеченных в скалах и украшенных яркими фресками, некогда жили буддийские монахи (с II по VII век, то есть вплоть до прихода мусульман[116]). Таким образом, в последние века до н. э. и в первые века н. э. по всему Индийскому субконтиненту и на Шри Ланке талантливыми художниками создавались в пещерных храмах и монастырях прекрасные шедевры.

Судя по сохранившимся образцам изобразительного искусства (в Виджаянагаре, Полоннаруве и др.), после VIII века произошел некоторый упадок в технике живописи (Бэшем, 1977:408). Тем не менее, традиция украшать стены храмов продолжалась. В средние века по-прежнему обильно расписывались храмы и царские дворцы. Практически каждый южноиндийский храм изобиловал яркими композициями, которые создавались, как правило, на оштукатуренных стенах и потолках. Фресками покрывали коридоры, залы (мандапы) и различные помещения, и эти произведения искусства служили украшением дома Бога на протяжении многих веков.

Живопись Древней Индии по данным художественной литературы

О развитии и широком распространении живописи в древней Индии свидетельствуют не только обнаруженные по всей стране разрисованные пещеры, но и многочисленные литературные источники. Главным образом, санскритские. В разного рода произведениях периодически встречаются упоминания о картинах, которые были созданы профессиональными художниками, членами царской семьи и просто образованными людьми (как мужчинами, так и женщинами). К примеру, в прозаическом произведении Dasakumaracaritam, автором которого является Дан-дин (VII–VIII вв.), живший в Южной Индии[117], некоторые персонажи представлены как умелые живописцы. Один из них изобразил на картине самого себя и велел знакомой женщине показать картину царю: «Когда ты останешься наедине с царем, покажи ему ту картину, на которой я изобразил сам себя, и спроси его: «представляет ли этот человек идеал мужской красоты или нет? Он, наверное, скажет: „О, еще бы! Конечно, представляет!..“»[118] (Дандин, 1993:134).

Причем очень часто речь идет не просто о картине, а о портрете, и дальнейший сюжет затрагивает тему сходства одного из героев или героинь живописного образа с живым человеком: «Меня разбудил крик лебедей. Я встал и увидал идущую на меня молодую женщину, у которой на лодыжках шумели звенящие ножные браслеты. Она подошла ко мне. В руках у нее был написанный на полотне портрет какого-то мужчины, похожего на меня. Она по очереди смотрела на меня и на него и, наконец, остановилась на некоторое время не то с удивлением, не то с сомнением, не то с радостью. Я также был поражен сходством портрета со мною…» (Дандин, 1993:156).

В драме Калидасы (VI в.)[119] Abhijnānashākuntalam тоже несколько раз встречаются сцены, в которых действующие лица рассматривают картины или говорят об увиденных ими картинах. Среди персонажей, умеющиххорошо рисовать, оказывается служанка, прислуживающая во дворце царя Душьянты, и сам царь, написавший весьма правдоподобный портрет своей возлюбленной – Шакунталы. Девушка была изображена на картине вместе с двумя своими подругами, но дворцовый шут без особого труда смог понять, кто же из этих трех является Шакунталой: она стояла, касаясь лианы, которую только что обрызгала водой; лицо ее разгорячилось, из волос падают цветы, потому что лента развязалась; руки ее поникли, словно усталые ветви; девушка распустила свой пояс и выглядела несколько утомленной. А потом царь задумал дополнить картину и попросил служанку принести ему коробку с кистями. Но картина и так была хороша, потому что апсара, наблюдавшая за происходящим, отметила, что царь – хороший живописец: «Мне кажется, что я вижу милую девушку перед собой воочию»[120].

Кроме того, во многих произведениях герой влюбляется в героиню с первого взгляда именно по портрету, как это приключилось с одним из героев Дандина по имени Калахакантак. «Однажды ему случилось увидать в руках приезжего художника картину. На ней изображен был портрет молодой женщины. Достаточно было одного взгляда на этот портрет, чтобы свести с ума нашего Калахакантака». При этом Калахакантак показывает себя настоящим экспертом в искусстве живописи, как, собственно, и автор картины, создавший на удивление живой образ. Вот как описывает Дандин портрет женщины устами Калахакантака: «Любезный друг! Мне представляется тут в чертах написанной тобою женщины какое-то противоречие. Такие формы редко встречаются между женщинами хорошего рода, между тем манеры указывают на благородство происхождения. Цвет лица бледен, но тело такое, что оно, очевидно, не испытывало счастья слишком усердных любовных наслаждений. Выражение лица у нее гордое, недоступное. Между тем муж ее не находится в отсутствии. Она не носит волос, заплетенных в одну косу, и прочих отличий жены, ожидающей возвращения мужа. Кроме того, у нее на боку я вижу вот этот знак – след ногтей от недавних обьятий. Поэтому это должна быть замужняя женщина, жена какого-нибудь старика-купца, не очень хорошо сохранившегося. Она страдает физической неудовлетворенностью. У тебя большой талант. Ты писал не шаблонно, писал, что видел в жизни» (Дандин, 1993:176).

Музыкальное представление в царских покоях. Фрагмент фрески в храме Раманатхапурам

О существовании портретов упоминает и Сомешвара в Abhilasitārthacintāmani[121], а также Калидаса в некоторых своих произведениях. Например, в «Рагхувамше» (XIV. 15) говорится, что вернувшись в Айодхью, Рама смотрит на изображение своего отца (Sivaramamurti, 1999:91). А в драме Mālavikāgnimitram[122], где рассказывается о любви царя Агнимитры (правителя Видиши из династии Шунга) к Малавике (служанке своей жены – царицы Дхарини), царь влюбился в Малавику буквально с первого взгляда, увидев ее на картине. Она была изображена вместе с другими служанками рядом с царицей.

В уже упоминавшейся выше драме Калидасы Abhijhana-shākuntalam содержится весьма любопытный эпизод, который не исключает того, что искусство живописи могло каким-то образом присутствовать даже в жизни аскетов, живущих в лесу. Возможно, жители ашрама были знакомы с картинами благодаря заезжим гостям. Одна из подруг Шакунталы, которая вместе с ней жила в лесном ашраме, сказала, что все они видели картины, поэтому знают, как следует надевать украшения и свадебный наряд (который внезапно появился под деревом как дар для Шакунталы)[123].

Мы привели всего несколько примеров, свидетельствующих о том, что в произведениях древних и средневековых авторов искусство живописи было довольно широко распространено среди образованных людей (хотя и неизвестно, было ли так в реальной жизни). И такое количество упоминаний об умении главных и второстепенных персонажей рисовать, которое встречается в текстах I тысячелетия н. э., не случайно. К этому времени в литературе, в том числе дидактической, уже сложилось представление о том, какими должны быть идеальные герои, и закрепились их идеальные образы. Ватсьяяна в «Камасутре» (1. 3. 16), которая, надо полагать, была известна и на Юге, среди шестидесяти четырех искусств (catuhsastirangavidyah), которыми должна владеть образованная куртизанка, называет живопись[124]. Поэтому у Дандина в одном из рассказов при описании достоинств куртизанки говорится, что наряду с другими искусствами она постигла и искусство живописи (Дандин, 1993: 99). А культурному, образованному и образцовому горожанину Ватсьяяна настоятельно рекомендует, встретившись с друзьями и куртизанками, вести надлежащие беседы, заниматься поэзией и искусствами (3. 3. 34–35). Поэтому у многих авторов герои могут при желании или необходимости нарисовать картину и даже написать портрет.

Стоит обратить внимание, что во всех вышеприведенных фрагментах речь шла об отдельных переносных картинах, а не о настенной живописи, которая была характерна для пещерных храмов и каменных храмов средневековья. Тем не менее, хорошо известно, что в индийских храмах до сих пор находят широкое применение различные виды переносных нарисованных изображений – как в южной части страны, так и в северной.

На Юге существуют особые рисунки, сделанные на ткани, которые по-разному украшают помещение храма. Это так называемые васамалей[125], воротца-торанам, трубообразные томбей, декоративные зонты, навесы, ширмы и т. д. Эти рисунки на ткани используются также для украшения деревянных колесниц, которые возят по городу изображения божеств во время праздничных процессий, или в качестве покрывала для храмовых слонов. На таких картинах принято изображать сценки, иллюстрирующие различные религиозно-мифологические истории и благоприятные символы.

Издавна местные мастера создавали картины на больших хлопчатобумажных полотнах, которые разворачивали и демонстрировали в храме во время особых праздников[126]. После окончания праздника их снова сворачивали и уносили в специальное хранилище, где они лежали месяцами или годами в ожидании очередного подходящего момента.

Помимо больших полотен местные художники создавали маленькие картинки и миниатюры, предназначенные для религиозных целей. Некоторые из этих картин картины представляли собой переносные изображения богов и сакральных сюжетов, а некоторые являлись иллюстрациями к каким-либо текстам, записанным на пальмовых листах. Предназначенные для храмов и монастырей, дворцов и домов, такие маленькие картинки были довольно популярны и служили иллюстрациями к записанным или рассказываемым устно эпическим историям (Michell, 2008: 220).

Читрашала позднего времени (дворец Бунди, Раджастхан)

Более того, если верить древним авторам, то в далеком прошлом в Индии существовали самые настоящие картинные галереи – так называемые читрашалы (eitrasālā; от санскр. eitra — картина, и sola — помещение), о которых неоднократно упоминает санскритская литература. О них, например, неоднократно говорит Калидаса. В драме Mālavikāgnimitram царь Агнимитра впервые увидел Малавику именно в такой вот картинной галерее (eittasāla)[127], когда царица рассматривала новую картину, только что написанную придворным художником. То есть в царстве Видиша (территория современного штата Мадхья Прадеш) во дворце Агнимитры было специальное помещение, где находились картины. А в произведении Калидасы Raghuvamsa упоминаются Рама и Сита, созерцающие в дворцовых покоях картины (14. 24–25)[128]. О картинной галерее говорится и в «Махабхарате» (Adiparva) при описании столицы Пандавов – великолепной Индрапрастхи, которую они построили, покинув Хастинапуру (Nāgar[129], 2009: 36). Согласно «Рамаяне» (V. 6. 36, 38), картинная галерея была даже у Раваны на его Ланке (Sivaramamurti, 1999: 92)[130].

На санскрите для обозначения картинной галереи обычно использовался термин eitrasālā, хотя помещение, где были выставлены картины, могло обозначаться и другими терминами, например, eitragrha — букв, «дом картин», или citralaya — «обитель картин», и т. д. Вместе с тем термин eitrasālā мог обозначать также мастерскую художника. В тамильских текстах картинные галереи помимо санскритского варианта eitraeālai обозначались тамильскими словами— eittira-mālikai, eittira-kūta, elutelil-ampalam, eluttu-nilai-mantapam[131] (Sivaramamurti, 1994: 23), а слово oviyam, которым обозначается картина, рисунок или живопись вообще[132], соответствует санскритскому citra.

По словам С. Сиварамамурти, Иланго Адигаль в поэме «Шилаппадикарам» описывает Пухар времен Чолов как великолепный город, в котором дворцы были обильно украшены фресками и в котором находились картинные галереи[133]. И он утверждает, что устраивать в городах читрашалы – традиция общеиндийская (Sivaramamurti, 1994: 23). Хотя общеиндийской традицией могло быть не столько существование читрашал, сколько упоминание их при описании дворцов и городов. Но для нас в данном случае важно не столько то, насколько упоминания о картинных галереях соответствовали тогдашним реалиям, сколько то, что в сознании авторов прошлых времен большой, и тем более столичный город должен был обязательно располагать читрашалой. Складывается впечатление, что без этой достопримечательности не получилось бы убедить читателя (слушателя или зрителя) в том, что город, о котором идет речь, является по-настоящему славным, великим и прекрасным. То есть достойным своего правителя, который в тексте, как правило, выступает в роли положительного героя – все, чем он обладает и что его окружает, должно быть самым лучшим.

Некоторые тексты, посвященные различным аспектам архитектуры, ремесла и живописи, обьясняют, как и где следует возводить картинные галереи и какими они должны быть. К примеру, картинную галерею описывает южноиндийский текст Nāraāasilpasūtra, или Nāraāasilpa, относящийся, по мнению С. Сиварамамурти, к Позднему Средневековью[134]. Согласно этому тексту, читрашала должна располагаться на перекрестке четырех дорог, напротив храма или царского дворца, или же в центре царского пути. В плане она может быть, например, барабаноподобной или круглой, и должна иметь веранду, главный центральный, малый и боковые залы, а также лестницу, ведущую на верхний этаж. Это строение должно поддерживаться шестнадцатью, двадцатью или тридцатью двумя колоннами, иметь несколько окон, декоративный навес, несколько квадратных террас у входов и ведущие в залы лестницы, располагающиеся с каждой стороны, а также быть снабжено местами для отдыха посетителей. Для освещения залов следует использовать красивые люстры и зеркала, а главное здание рекомендуется украсить маленьким гопурамом. Читрашала должна иметь вид дворца (vimāna)[135] с небольшим гопурамом, со шпилем наверху и деталью в виде сосуда (sikhara-kalasa). Кроме того, здание обязательно должно быть снабжено длинными галереями с окнами. Дверные проемы следует богато украсить. Украшенными должны быть также балконы, веранды и массивные колонны, поддерживающие основную конструкцию, – все это необходимые элементы архитектуры читрашалы (Sivaramamurti, 1994: 23). Даже у Баны в «Кадамбари» описание читрашалы очень напоминает храм и согласуется с описанием из текста Nāraāasilpa (Sivaramamurti, 1999: 93).

Судя по описаниям, читрашалы были разные. Согласно С. Сиварамамурти, существовало три типа картинных галерей: дворцовые (включая гаремные), общественные и частные (Sivaramamurti, 1994: 23). Считалось весьма благоприятным, если при пробуждении человека взгляд падал на прекрасное изображение. По этой причине дворцовые спальни украшали картинами и обильно расписывали. Впрочем, как и помещения, примыкающие к купальне (abhisekacitrasala). (Sivaramamurti, 1994:23). Известно, что в средние века храмы особенно настойчиво стали уподоблять царским дворцам, а храмовое божество – правителям. Поэтому не удивительно, что храмовые интерьеры все больше становились похожими на дворцовые, а стены храма все обильнее украшались живописными произведениями.

Однако еще до эпохи строительства каменных храмов, которые являлись крупными заказчиками произведений живописи, должны были существовать сферы, где была востребована живопись и где она развивалась. Безусловно, это могли быть царские дворцы и особняки богатых горожан, включая дома известных куртизанок. По сообщению С. Сиварамамурти, в домах куртизанок тоже устраивали картинные галереи (Sivaramamurti, 1994: 23).

Считалось, что осеннее время особенно располагает для посещения картинных галерей, тем более по вечерам. В литературе упоминаются стационарные читрашалы и передвижные, на колесах, которые могли перемещаться с одного места на другое. В стационарных читрашалах располагались залы с фресками, и этим они напоминали современные художественные галереи. Кроме того, там организовывались также сменные выставки, когда на определенный срок разворачивались и развешивались раскрашенные свитки (Sivaramamurti, 1994: 23–24).

В общем, все выглядит так, будто различные авторы описывают вполне живую традицию и говорят о конкретных помещениях, хотя нет данных о том, что археологами где-либо на территории Индии были обнаружены следы существования подобного рода строений[136].

Конечно, весьма вероятно, что в случае с читрашалами авторы выдают желаемое за действительное. Тем более, что это не редкость для создателей различных текстов, которые, как правило, были озабочены описанием идеального общества, но нисколько не беспокоились о его соответствии реальности. Как заметил Л. Б. Алаев, в Индии на протяжении многих веков развивалась традиция рас-суждений об идеальном обществе, а авторы жили одновременно в двух мирах – реальном и воображаемом. Такое состояние сознания отражалось на содержании текстов, где отражение реальности мирно соседствует с воображением реальности (Алаев, 2011:23). Вместе с тем сложно поверить в то, что все без исключения упоминания о читрашалах являются вымыслом. Можно предположить, что при описании городов и дворцов авторы брали за основу редкие, но реально существовавшие читрашалы, и придавали им в своих произведениях блеск и невиданные масштабы.

Трактаты по живописи

При таком высоком уровне развития и широком распространении живописи в древней и средневековой Индии не вызывает удивления тот факт, что уже примерно две тысячи тому назад в Индии создавались тексты, где освещались разнообразные аспекты изобразительного искусства. Авторы этих трактатов раскрывали секреты техники живописи, обьясняли нюансы процесса рисования, рассказывали о необходимых инструментах, описывали существующие каноны и теорию цвета и т. д. При этом вовсе не обязательно, чтобы тот или иной текст был посвящен исключительно живописи – он мог включать лишь отдельные главы или разделы, посвященные этой теме. Зачастую у такого рода трактатов не было автора. Одной из причин этого является компилятивный характер текста, в который составитель включил различные фрагменты из известных ему сочинений, относящихся к разному времени. Рассмотрим коротко некоторые из таких сочинений.

Одним из наиболее ранних трактатов, в котором содержится информация о живописи, является «Натьяшастра» – «Трактат о театральном искусстве», автором которого является легендарный мудрец Бхарата. В 23 главе Бхарата рассказывает о сценических костюмах, масках, гриме, реквизитах и декорациях, о технике изготовления театральной бутафории (как неподвижной, так и подвижной). Здесь также содержится богатый материал, касающийся теории и использования цвета.

Трактат Ndradasilpa, или Ndrada Silpasāstra, (который упоминался выше в связи со строительством читрашал), приписывается Нараде и, по мнению Р. Н. Айенгара, относится ко времени не позже VI века н. э. Имя Ndrada может относиться к мифическому мудрецу, который в индийской культуре считается большим знатоком всевозможных ремесел и искусств. Ему приписывают множество текстов, посвященных самым разнообразным темам. Вместе с тем, вполне возможно, что он являлся основателем архитектурной школы (vāstu silpasāstra), и поэтому, как полагает Р. Н. Айенгар, тексты, упоминающие имя мудреца, вполне могли быть созданы представителями данной школы. К тому же Нарада фигурирует в качестве выдающегося учителя в сфере архитектуры в нескольких источниках, созданных в разных частях страны (Ananth, 2019: 221).

Текст Nāraāasilpa посвящен теории и практике архитектурного строительства в древней Индии, а две главы освещают вопросы, связанные с изобразительным искусством – 66-я под названием Citrasālā и 71-я под названием Citralamkrtih. Живописные изображения (eitrālamkrti) автор трактата делит на три категории в зависимости от места их нанесения: изображения для пола, для стены и для потолка. Например, рисунки, относящиеся к первой категории, создаются на пороге, на веранде, во дворе и в спальне. В данном случае следует изображать фигуры птиц, слонов, лошадей или змей. А вот на стенах следует изображать богов, гандхарвов или якшей (Ananth, 2019: 221). Всего в тексте 83 главы, в которых речь идет о концепции ваступуруши, о различных постройках в деревнях и городах, о крепостях (например, о лесной крепости – вана-дурга), о водных резервуарах, о свадебных павильонах, создании мебели и других ремеслах[137]. Р. Н. Айенгар считает, что текст Nāraāasilpa имеет южноиндийское происхождение (Iyengar, 2018: viii).

Тексты, посвященные живописи, появляются в различных регионах Индии и в последующие периоды. Причем авторами этих текстов нередко являются цари. Например, произведение под названием Samarānganasūtraāhāra сочинил царь-эрудит Бходжа из династии Парамаров, правивший в XI веке в центральной части Индии, в Мальве[138]. В этом тексте говорится не только о живописи в узком смысле слова, но также об иконографии и архитектуре (в том числе о возведении зданий, крепостей, храмов), и даже о создании летательных аппаратов. Живописи посвящены главы 71–83, где многое позаимствовано из более ранних текстов, в частности, из «Читрасутры» (о которой будет сказано ниже). В основном, это информация, относящаяся к технологии живописи. Например, учение о восьми этапах стенописи (astāngāni).

Трактат Mānasollāsa[139], или Ahhilasitārthaehintāmam, был написан в XII веке южноиндийским царем Сомешварой из династии Чалукья[140]. Помимо живописи здесь рассматриваются такие сферы, как политика, управление, этика, экономика, астрономия, астрология, риторика, ветеринария, садоводство, изготовление гирлянд, парфюмерия, любовь, еда, архитектура, спорт, рыбалка, собачьи бега, поэзия и музыка. Текст довольно объемный – он состоит из пяти больших разделов и сотни глав, поэтому считается своеобразной энциклопедией, содержащей сведения о различных аспектах южноиндийской жизни – начиная с искусства и заканчивая рецептами приготовления пищи. Живопись обсуждается в последнем разделе, в пятом, который носит название Kridd virhsati, то есть «20 видов досуга» (букв. «20 игр»). Согласно Сомешваре, живопись является одним из двадцати видов удовольствия (upabhoga) и бывает трех видов: виддха, авиддха и бхава[141]. Кроме того, Сомешвара обьясняет технологию изготовления красок и цветных карандашей, а также описывает стадии создания рисунка и дает полезные рекомендации.

Несмотря на компилятивный характер, многие исследователи считают этот средневековый текст наиболее значимым в сфере теории живописи (citravidyd). По сравнению с более ранними текстами (например, с «Читрасутрой») Mānasollāsa представляет новые идеи, например, учение о пяти великих стханах (pahea-mahāsthāna).

Еще один южноиндийский царь, Басава (ок. 1684–1745), правивший в Келади (часть современных штатов Карнатака и Керала), написал трактат Sivatattvaratnākara, представляющий собой самую настоящую энциклопедию. Помимо изобразительного искусства здесь затрагивается множество других тем и областей знаний, актуальных для того времени: скульптура, драма, танец, астрология, астрономия, аюрведа, движение планет, затмения, выпадение осадков, облака, образование, преданность, архитектура, философия, государственное управление, война, экономика, сельское хозяйство, история, география, этика, развлечения, косметика, драгоценные камни, жемчуг, созревание урожая, обустройство садов, гадание на воде и гидрология, музыковедение, супружество, семейные отношения, еда и кулинария, ритуалы, наука и различные технологии – список можно продолжить. Кроме того, текст также содержит подробную историю династии Келади. Этот внушительный труд состоит из девяти глав, называемых каллола, и каждая каллола содержит множество подразделов, называемых тарантами[142]. Текст написан в виде диалога между сыном Басавы Сомашекхаранаякой, который задает вопросы, и самим царем, который на них отвечает. Автор принадлежал к традиции вирашиваизма и писал свой труд с позиции шиваитской литературы – пуранической и агамической.

Возможно, к XII веку относится сочинение Бхуванадевы Aparajitaprccha (Nardi, 2003: 23). Текст обращается к основным видам искусства, таким как архитектура, скульптура, живопись и музыка, и, вероятно, имеет отношение к архитектурному стилю нагара. Текст представляет собой изложение принципов и практики науки васту Вишвакармана, который отвечает на вопросы, заданные ему Апараджитой, младшим из четырех сыновей, порожденных силой его разума (манасапутра)[143]. Отсюда и название текста – «Вопросы Апараджиты».

Aparajitaprccha (главы 227 и 228) увязывает различные категории изображений с определенными моментами. Так, согласно данному тексту, существуют дина-патра (dina-patra), или изображения, связанные с движением луны, риту-патра (rtu-patra), или изображения, связанные с движением времен года, джала-патра (jala-patra), связанные с водными образами, стхала-патра (sthala-patra), связанные с земными образами, нара-патра (nara-patra), связанные с образами людей, гаджодбхава-патра (gajodbhava-patra), связанные с образами слона, и мегхапатра (megha-patra), связанные с облаками. Aparajitaprccha (227.17–20) сообщает, что изображения, относящиеся к категории дина-патра, бывают пятнадцати видов, и они зависят от лунных дней. Лунные дни, в свою очередь, бывают нанда (nanda), бхадра (bhadra), джая (jayā), рикта (riktā) и пурна (рйгпа), которые повторяются три раза и формируют, таким образом, пятнадцатидневный лунный цикл, основанный на движении луны. В дни нанда следует создавать изображения категории шишу-патра (sisu-patra), в дни бхадра – изображения категории сакала-патра (sakala-patra), в дни джая – изображения категории свастика-патра (svastika-patra), в дни рикта – изображения категории вардхаманака-патра (vardhamanaka-patra), а в дни пурна – изображения категории сарватобхадра (sarvatobhadra). Также в тексте сказано, что каждый из этих пяти вариантов изображений имеет шестнадцать разновидностей, а из их всевозможных сочетаний можно создавать бесчисленное количество вариаций (Nardi, 2003:215). Таким же образом мастера работают не только с изображениями, относящимися к категории дина-патра, но и со всеми остальными.

Еще один важный текст под названием Silparatna был написан в XVI веке Шрикумарой[144], уроженцем Кералы, который пользовался покровительством правителя Траван-кора – Деванараяны. Silparatna состоит из двух объемных частей и, как и предыдущие тексты, посвящен не только живописи, но и другим видам искусства – строительству, ритуалу, драме, танцу и музыке. Однако в разделе Citra-laksana[145] (1. 46) освещаются вопросы, связанные с изобразительным искусством. Здесь говорится о скульптуре и настенной живописи, обьясняются принципы создания изображений, описываются правила выбора цветов и их сочетаний. Согласно Шрикумаре, целью живописи является украшение дворцов (vimāna), надвратных башен (дорига) и прочих элементов городской архитектуры. В тексте присутствует новая концепция термина citra, выстраивающая отношения скульптуры (citra), рельефа (ardhacitra) и собственно живописи (citrabhasa). Согласно этому учению, живопись типа читра-абхаса рассматривается как отражение скульптуры – читры. Вся первая часть текста Silparatna посвящена вастувидье и, таким образом, живопись оказывается частью архитектуры (Вертоградова, 2014:12).

До сих пор настенная живопись пользуется особой популярностью в Керале, и местные мастера при создании фресок придерживаются принципов, изложенных Шрику-марой. Древние храмы и дворцы Кералы демонстрируют богатую традицию настенных росписей, относящуюся, в основном, к периоду между IX и XII веками, когда этот вид искусства пользовался царским покровительством. Самыми древними образцами настенной живописи Кералы считаются фрески пещерного храма Тирунадхиккара (ныне находится на территории Тамилнаду) и Тируванчикулама.

В шиваитском храме Эттуманур Махадевы в Коттаяме настенной росписью украшены внутренние и внешние стены. Композиция на тему сумеречного танца Шивы (прадоша-нриттам) является очень известной. Знаменит своими фресками и храм Вадаккумнатхана в Тришуре, среди которых композиции Васукишаяна и Нриттанатха считаются настолько важными, что им ежедневно поклоняются. В храме также находится музей древних настенных росписей, резьбы по дереву и древних произведений искусства. Исследование двух храмовых картин, проведенное Археологической службой Индии (ASI), дало возраст 350 лет. На картинах изображен лежащий Шива и двадцатирукий Натараджа.

Снискали славу и фрески, находящиеся в португальском дворце в Маттанчерри (возле Кочи), построенном в XVI веке[146]. По обе стороны от дворца располагаются два храма – вишнуитский, посвященный Кришне, и шиваитский, а в центральном дворе располагается храм богини. Комнаты дворца украшены совершенно чудной живописью – на тему «Кришна-лилы», «Рамаяны» и как иллюстрации к поэме Калидасы «Рождение Кумары». Все эти произведения искусства, как и многочисленные фрески других храмов, выполненные местными мастерами, представляют настоящую гордость Кералы.

Шива и Мохини в обнимку, в то время как Парвати, сидящая на белом быке, смотрит на них с отвращением.

Фрагмент росписи дворца Маттанчерри (Керала)

Не все из упомянутых выше текстов в равной мере доступны исследователям. По разным причинам. Одни тексты были переведены на европейские языки или опубликованы в оригинале лишь частично[147], другие плохо сохранились[148], третьи были изданы ограниченным тиражом единожды и больше не переиздавались, четвертые только недавно были опубликованы и ждут своих читателей, исследователей, популяризаторов. Более того, как справедливо отметила В. Вертоградова, значительная часть древних и средневековых трактатов по живописи не то что не исследована до сих пор, но даже не переведена на европейские языки (Вертоградова, 2014:205). К примеру, мало что известно о тексте под названием “Sarasvatisilpa”, хотя он относительно часто упоминается в работах, посвященных индийскому искусству. Известно лишь, что текст описывает различные типы изображений: читра (полное рисование), ардхачитра (эскизная работа), читрабхаса (общение через живопись), варна самскара (подготовка цвета). Еще меньше сведений о тексте Prajapatisilpa, который упоминается в работе С. Сиварамамурти наряду с другими текстами – Abhilasitdrthachiiatdmani, Sivatattvaratnākara, Silparatna, Nāraāasilpa, Sarasvatisilpa. Автор говорит об их южноиндийском происхождении. По словам С. Сиварамамурти, эти тексты представляют непрерывную традицию, в течение многих веков существовавшую на Декане и Юге, и художники Южной Индии были хорошо знакомы с ними (Sivaramamurti, 1994: 26).

Как правило, во всех вышеупомянутых текстах живописи посвящаются лишь одна или несколько глав, поскольку авторы стремились охватить как можно больше областей знаний, объединив разнообразные сведения в одном сочинении. То же касается и текстов пуран, в которых наряду с мифологическими историями и религиозными вопросами содержатся сведения, относящиеся к различным наукам (грамматике, медицине и т. д.), ремеслам и искусствам, включая те или иные аспекты живописи. К таким пуранам относится, например, Matsyapurdna, где уделяется некоторое внимание изобразительному искусству в связи с созданием храмов. Однако наибольшей популярностью в среде мастеров-живописцев пользовался другой текст – Visnudharmottara-purdna. Вернее, его часть под названием «Читрасутра».

Сама пурана состоит из трех частей. Первая часть рассматривает вопросы, связанные с творением мира и имеющие прямое отношение к генеалогии царей и риши, а также уделяет внимание различным ритуалам, в том числе заупокойным (шраддха). Вторая часть рассказывает в основном о дхарме, политике и четырех стадиях человеческой жизни – ашрамах. А вот третья часть (trtiya khanda) посвящена описанию различных видов искусств.

По сути, Visnudharmottara-purdna, составленная в виде объемного сборника, представляет собой попытку сохранить знания прошлых веков, которые содержались в более древних источниках и уже утеряны. Из-за компилятивного характера текста его датировка проблематична и однозначно датировать памятник не представляется возможным, но часть под названием «Читрасутра» относят примерно к VI веку н. э. При этом имеют в виду, что в целом текст сложился где-то в IV–V веках из частей, бытовавших несколькими веками ранее, а в VII–VIII веках текст был подправлен (возможно, усилиями нескольких человек), хотя полной редакции не было. Кроме того, в последующие столетия уточнялись, дополнялись и изменялись отдельные положения и некоторые трактовки древних учений (Вертоградова, 2014:10,203–204).

Существует точка зрения, согласно которой использование «Читрасутры» после правления могольского императора Акбара практически прекратилось, хотя многие исследователи отмечают, что данный текст имеет общеиндийское значение и является руководством для художников и скульпторов всего субконтинента (Вертоградова, 2014: 10). Самая старая рукопись, написанная на бересте, может быть датирована приблизительно концом XVI века. Это означает, что до этого времени рукопись Visnudharmottara-purdna передавалась в письменной форме. По словам И. Нарди, это говорит о том, что текст нельзя относить к какому-либо определенному времени, а следует рассматривать как постоянно передаваемую из поколения в поколение область традиционных знаний (Nardi, 2003: 21–22).

По сравнению с другими аналогичными трактатами, «Читрасутра» очень подробно рассматривает как теорию, так и технологию живописи, уделяя самое пристальное внимание каждой детали и отвечая на многочисленные вопросы, касающиеся определения живописи, цветовой гаммы, пропорций, цели изобразительного искусства, уместности создания тех или иных образов в конкретном месте и в конкретной ситуации и т. д. Таким образом, в данном тексте представлена всеобъемлющая концепция индийской живописи, охватывающая ее основные аспекты.

Имеются косвенные свидетельства того, что какое-то время текст «Читрасутра» существовал как самостоятельный трактат по живописи. Об этом говорит, например, Kuttammata Дамодарагупты[149], где упоминается образованная куртизанка Малати, изучавшая классические тексты, посвященные разным видам искусства: «Натьяшастру» Бхараты, сочинение Даттилы о музыке и трактат по живописи «Читрасутру» (Вертоградова, 2014:11). Кроме того, по словам В. Вертоградовой, за дошедшим до нас метрическим текстом стоит текст прозаический, типа ранних сутр, который мог быть посвящен подробному изложению иконометрии. Именно он был включен в пуранический текст, что можно заметить в главах 35 и 36 (Вертоградова, 2014:204).

Известные исследователи индийского искусства (А. Кумарасвами, И. Нарди и др.) поднимали интересный и важный вопрос о том, является ли «Читрасутра» пособием для мастеров живописи или путеводителем для образованной публики. В. Вертоградова дает однозначный ответ: данный текст не был предназначен для мастеров, ибо они совершенно не нуждались в нем. Ну разве что кроме некоторых небольших частей, которые были взяты из более ранних руководств по технологии и включены в «Читрасутру» (Вертоградова, 2014: 204). Следовательно, можно предположить, что такого рода тексты могли создаваться для ценителей искусства, для интеллектуалов и эрудитов, принадлежащих к тем слоям населения, у которых не только был доступ к знаниям и произведениям искусства, но и которые обладали необходимым количеством времени для проведения культурного досуга и получения соответствующего образования.

Так, уже к началу нашей эры помимо практической стороны стала развиваться философско-теоретическая – читравидья (citravidyd), и с распространением придворной живописи на первый план вышел знаток изобразительного искусства – читравид (citravid), который противопоставлялся как мастеру-практику, так и ценителю прекрасного – зрителю. С одной стороны, трактаты по живописи могли создаваться интеллектуалами-читравидами, а с другой стороны, тексты типа «Читрасутры» были предназначены для пользования их коллег – точно таких же знатоков живописи.

Возможно также, что «Читрасутра» и подобные сочинения создавались и воспринимались не столько как учебники живописи или канонические текстовые источники, сколько как средство передачи последующим поколениям традиционных знаний и духовных установок.

Живопись и ее принципы

В каждой культуре имеются собственные представления о том, каким должно быть искусство. И Индия не является исключением. Прежде всего, давайте рассмотрим, что в индийской культуре понималось под живописью и какой она должна быть. Чаще всего нарисованное изображение обозначалось санскритским словом citra[150], и поначалу в понятие живописи входило изображение, сделанное на доске (phalaka), на ткани (pata), настене (bhittika), а также разрисованная театральная бутафория (pusta), включающая декорации и маски, и роспись по телу артистов, то есть грим для лица и тела (aṅgaracana) (Вертоградова, 2014: 7). В древней и средневековой литературе (особенно художественной) довольно часто упоминаются картины, выполненные на доске и на ткани.

Позже к живописи стали относить раскрашенную округлую скульптуру, которая тоже обозначалась словом citra, и цветной барельеф[151], для обозначения которого использовался термин ardhacitra — наполовину читра. Поэтому многое из того, о чем здесь будет сказано в отношении живописи, также может быть отнесено к скульптуре. Ибо эти два вида искусства самым тесным образом связаны между собой. К примеру, на гопурамах южноиндийских храмов представлены все варианты «объемной живописи», и очень часто присутствует живопись настенная. Многочисленные великолепные гопурамы, возвышающиеся над сравнительно невысокими каменными храмами и покрывающие практически всю Южную Индию, впечатляют не только обилием объемных фигур, но и яркостью красок.

В некоторых текстах для обозначения живописи вместо слова citra использовались другие термины. Как, например, в «Камасутре»[152], где входящая в число 64 искусств живопись названа словом dlekhya. Данный термин охватывает понятие письма и рисования. При этом в «Камасутре» помимо живописи среди традиционных 64 искусств оказывается и мозаика из драгоценных камней (mariihhūmi), что тоже относится к изобразительным искусствам.

Судя по всему, в древней Индии было хорошо известно искусство выкладывания мозаичных панно драгоценными камнями. И сегодня в танджавурской живописи сохраняется традиция украшать изображения богов драгоценными камнями, которые крепятся на картину вместе с позолоченными деталями, что делает их похожими на христианские иконы. Основой для танджавурских картин традиционно служит деревянная доска. На таких картинах изображены самые разные божества – Кришна и Яшода, или Кришна вместе с Рукмини и Сатьябхамой, Муруган вместе с Валли и Девасеной, Шива вдвоем с Парвати или же с двумя сыновьями – Скандой и Ганешей (или с одним из них), а также ихживотные-ваханы. Центральная фигура божества обычно бывает представлена в окружении других фигур – супругов, родственников или бхактов, и в соответствии с канонами такие второстепенные персонажи изображались в меньшем размере. Причем фигура божества как бы помещена в обрамление, выполненное в виде павильона с арками или шторами и декоративными бордюрами.

Стиль, сегодня известный как танджавурская живопись, стал очень популярным в последние десятилетия, хотя в большинстве случаев современные мастера лишь создают копии более древних произведений. Создание таких картин вошло в моду на Юге между 1700 и 1900 годами, а сама техника известна под разными названиями, например, палахей падам (там. palakai patam). Танджавурские картины выглядят довольно массивно из-за объемности, к тому же они имеют рамки – предполагается, что они должны висеть на стене. Эти богато украшенные произведения считались сакральными объектами и использовались для пуджи, то есть, по сути, воспринимались как иконы.

Образец традиционной танджавурской живописи

Яшодхара в своем комментарии на «Камасутру»[153] дает определение живописи (I. 3,15 (4)), которую тоже называет dlekhya (Agrawala, 1981:16). При этом шлока с определением живописи (citra) включает перечисление ее шести аспектов, или частей (sadahga)[154]:1) рупабхеда (rupabheda) – разновидности форм, 2) прамана (pramāna) – пропорции, 3) бхава (bhdva) – наделение изображения эмоциями, 4) лаванья-йоджана (lavanya-yojana) – создание блеска и переливчатости, 5) садришья (sadrsya) – подобие, сходство, 6) варникабханга (varmkabhahga) – смешение цветов для создания определенного эффекта (Sivaramamurti, 1994:17; Agrawala, 1981:11).

Такая шестичастная структура – шаданга – не является чем-то уникальным. В Индии еще в древности были известны сходные шестичастные теории, относящиеся к другим областям жизни и знания – к йоге, медицине (аюрведа), астрологии (джйотиш), армии и пр. Кроме того, помимо шестичастной структуры в индийской культуре получила распространение и восьмичастная – аштанга (astāhga), которая тоже была востребована различными областями знания. Например, в йоге (аштанга-йога), в искусстве (теория изначально восьми рас) и т. д.

В тексте Samarāhganasūtradhāra, автором которого считается царь Бходжа, дается восьмичастный перечень элементов, относящихся к живописи (eitrakarma, citranya-saviāhāna). Но это совершенно иной перечень, носящий более практический характер. Он включает следующие части: 1) типы кисточек и их применение (vartikā), 2) подготовку поверхности для рисования (bhdmibandhana), 3) предварительное нанесение линий для набросков (lekhyam), 4) более полное изображение фигур и предметов (rekhākarma), 5) приготовление и нанесение краски (varnakarma), 6) моделировка (vartanā), 7) окончательный рисунок (lekhākarana) и 8) завершающее осветление (dyutikarma) (Agrawala, 1981:18).

В третьей части текста Visnudharmottara-purana (3.41.9) содержится шлока, в которой дается еще одно определение живописи, и тоже восьмичастное. Эти восемь частей понимаются как своего рода начала, из которых состоит живопись, отчего и называются Гунами (дипа). В их число входят стханы (sthāna), пропорции – прамана (pramāna), организация живописного пространства – бхуламба (bhulamba), сладостность – мадхуратва (madhuratva), отчетливость— вибхактата (vibhaktata), подобие – садришья (sddrsya), уменьшение – кшая (ksaya), возрастание – вриддхи (vrddhi). Как можно заметить, настоящий перечень включает два понятия из шаданги Яшодхары – пропорции и подобие (pramdna, sddrsya), но остальные части уникальны и характерны лишь для данной системы.

Следующая шлока (3. 41.10), перечисляющая четыре составляющих, относящихся к средствам выразительности – бхушана (bhdsana, букв, «украшение»), как бы продолжает определение живописи, но уже на несколько ином уровне. Этот перечень можно рассматривать как четырехчастное определение живописи, включающее такие категории, как линия – рекха (rekhā), моделировка – вартана (vartanā), орнаментация – бхушана (bhdsana) и цвет – варна (varna)[155]. Здесь, как и в восьмичастном перечне Бходжи, присутствует моделировка, которая считается самым важным элементом.

По словам В. Вертоградовой, это двухуровневое определение, которое предлагает «Читрасутра», представляет собой новый этап в теории живописи (Вертоградова, 2014: 26). Здесь средства выразительности, бхушана, противопоставляются базовым элементам живописи.

В теории индийской живописи присутствуют важные концепции и учения, без которых невозможно понять специфику изобразительного искусства Индии. Например, идея махапуруши (mahāpurusa), представленная в третьей части Visnudharmottara-purdna. Само слово purusa известно в Индии с древности, и на протяжении многих веков с его помощью формировались различные концепты[156].

Однако термин mahāpurusa, являющийся синонимом слова purusa, располагается в контексте живописи и формирует противопоставление человека-модели (махапуруша) и обычного человека (пуруша) (Вертоградова, 2014:27). В данном случае понятие махапуруши интересно тем, что позволяет лучше понять уникальность системы пропорций в индийской традиционной живописи – прамана.

«Читрасутра» выделяет пять типов махапуруши: хамса (hamsa) – гусь, бхадра (bhadra) – благой, малавья (malavya) – относящийся к малавам, ручака (гисака) – светящийся, шашака (sasaka) – заяц/луна (Вертоградова, 2014: 29). Каждый из этих пяти типов имеет свои особенности членения тела, и текст подробно говорит об этом. Длина каждой модели, то есть махапуруши, измеряется от подошвы до корней волос в ангулах (единица измерения, равная средней фаланге среднего пальца) и должна быть равной ширине раскинутых в стороны рук. Так, длина изображения типа хамса равна 108 ангул, бхадра —106, малавья —104, ручака —100, шашака – 90.

При этом нужно учитывать, что в других текстах названия типов махапуруши и их пропорции могут быть иными. К примеру, согласно тексту «Читралакшана», пять типов махапуруши называются следующим образом: чакравартин, садху, малава, вьянджана и гиридхара. Первые четыре типа имеют такую же длину, что и махапуруши в предыдущем перечне, но для последнего типа, для гиридхары, длина указана как 98 ангул[157].

Приведем пример описания нескольких типов махапуруши по тексту «Читрасутра». Тип малавья описывается как темный, цвета мудга, у него очень тонкая талия и очень широкие плечи, руки до колен, нос подобен хоботу слона, большая челюсть. Тип хамса имеет светлое тело, подобно луне, глаза у него – цвета меда, торс мощный, как у царя слонов, широкая грудь и походка, как у гуся. Но в тексте Paneamahāpurusalaksana (букв. «Признаки пяти махапуруш», часть текста Brhatsamhita Варахамихиры) малавья описывается по-иному: его руки подобны хоботу слона и достают до колен, в средней части тело тонкое, лицо 5 и 8 ангул в длину, не слишком мясистая нижняя губа. А тип хамса должен изображаться с глазами медового цвета, с толстыми щеками, с круглой головой, с выступающим носом, с широкой грудью (Вертоградова, 2014: 35).

В некоторых текстах встречается схема соответствий каждого типа махапуруши с одной из четырех варн и стороной света. Согласно «Читралакшане», тип садху соотносится с брахманами, малава – с кшатриями, вьянджана – с вайшьями, гиридхара – с шудрами. Тип чакравартина здесь не фигурирует. По этой причине В. Вертоградова полагает, что изначально схема была не пятичастной, а четырехчастной (Вертоградова, 2014: 35).

Что касается соответствия пяти махапуруш и основных направлений, то точкой отсчета служило северо-западное направление или западное. «Читрасутра» приводит следующую схему:

– Хамса – области Кхаса, Шурасена, Гандхара, Междуречье Ганга и Ямуны;

– Бхадра – Мадхьядеша;

– Малавья – Малава, Бхарукаччха, Саураштра, Лата, Синдху, Парьятра;

– Ручака – Уджайини, Западные Виндхья;

– Шашака – окраинные территории.

В других текстах тоже встречаются подобные географические схемы, хотя и несколько отличные. Однако если в «Читрасутре» на первом месте находится тип хамса, связанный с Шурасеной и Гандхарой, то есть являющийся властелином Северо-Запада, то в тексте Paneamahāpuru-salaksana первое место занимает тип малавья, соотносящийся с Западом[158] (Вертоградова, 2014: 34–35).

Данная схема позволяет представить пространство Бхаратаварши как состоящее из пяти областей[159], то есть создать сакральную географию Индии, а также выявить главного из пяти махапупуш (хамса), на которого в основном и ориентировалась система пропорционального измерения в «Читрасутре».

Интересно, что «Читрасутра» дает два вида деления тела – снизу вверх, то есть от ног до головы, и сверху вниз, то есть от головы до ног, когда по порядку называется каждая часть тела. Как отмечает В. Вертоградова, это может свидетельствовать о том, что составитель данного текста пользовался двумя разными источниками (Вертоградова, 2014: 30). В любом случае, такое перечисление указывает на полноту и подчеркивает целостность, что важно с точки зрения ритуала.

В индийской культуре выстраивание полноты через перечисление частей тела было широко распространено. К примеру, в «Агни-пуране» (гл. 293) рассказывается о липиньясе – ритуале визуализации, когда на теле богини алфавита – Липи Деви – мысленно размещают акшары, составляющие ее тело. А в тексте «Найшадха-чарита» (10.73–87) богиня рисуется следующим образом:

«…ее горло – местопребывание музыки, три складки на ее талии – три Веды, две ее руки – поэтические размеры, соединения между руками и предплечьями – цезура между двумя полустишиями, ее пояс – наука грамматики, ее губы – два оппонента, которые противостоят друг другу в споре; две ее ягодицы – первая миманса и вторая миманса – школы ведийской экзегезы, тридцать два зуба —16 логических топиков, перечисленные дважды, линия черного пушка, тянущаяся от пупка и лобку – «Атхарваведа», пальцы рук – золотые перья, прическа – род чернил, блеск ее улыбки – род мела. Чтобы завершить картину, «Создатель наградил ее бровями в виде двух дуг, образующих пранаву [графическую эмблему слога Ом] и отметил ее лоб знаком бинду [точкой, передающей назализацию]… ее серьги он сделал из двух кружков, маркирующих конец слова [то есть из висарги]»

(Цит. по: Лысенко, 2012:10–11)[160]

Фрагменты настенной живописи храма Брихадишвары (Танджавур)

Во многих культурах существовали подобные перечни частей тела, которые использовались в разного рода заклинаниях[161], но что касается Индии, то это характерно, прежде всего, для защитных текстов (kavaca), содержащих обращение к тому или иному божеству. Сходный перечень частей тела встречается в известном гимне из «Атхарва-веды» (Х.2).

Тело махапуруши, согласно «Читрасутре», делится на девять частей: лодыжки, голени, колени, бедра, пенис, пупок, грудь, шея, лицо. Это девятичастное деление ориентировано на вертикально стоящую фигуру человека. В данном случае описывается обнаженная фигура, изображенная для ритуального почитания. Обычно именно так почитают священное дерево (vrksa) – от корней к кроне, или ритуальный столб (mdna-stambha) – от подножия к вершине. В данном случае речь может идти, по словам В. Вертоградовой, о человеке совершенного сложения и мужской отваги, к тому же, о человеке нагом (Вертоградова, 2014: 30–31). И поначалу таким нагим героем был Маханагна (mahānagna, букв. «Великий Нагой»), который со временем был забыт, но остался в иконографической традиции джайнизма[162] и буддизма.

В. Вертоградова полагает, что образ великана маха-нагны, сильного и совершеннотелого, был первым, кто почитался в антропоморфном виде и позже стал отождествляться с махапурушей (Вертоградова, 2014:31). В индуизме в Средние века в образе обнаженного аскета изображался Шива, который в Тамилнаду был известен под именем Наккан (Nakkom), то есть Нагой (от санскр. падпа). Ко времени правления Раджараджи I его культ уже давно был распространен на Юге, о чем свидетельствуют мужские и женские имена, в составе которых было включено имя Наккан. Примечательно, что все 383 девадаси храма Брихадишвары в Танджавуре носили это имя (Огг, 2000:147).

В Индии с древнейших времен было развито особое знание примет – самудрака (samudraka), то есть знание отпечатков Творца на человеческом теле. На основе этого знания сложилось учение о характерных признаках человека – пуруша-лакшана (purusa-laksana)[163], а образ маханагны – махапуруши со временем трансформировался в «учение о признаках пяти махапуруш» (рапса-mahāpurusa-laksana), где учитывались рост, цвет тела, форма частей тела и т. д. Затем появились иконографические схемы, включавшие не только определенные пропорции, параметры и формы, но также знаки и символы. Например, изображенные на шее три складочки считались благоприятным признаком. Они должны были напоминать витки раковины камбу (kambugrwa). Если внимательно посмотреть на храмовые фрески Кералы, то можно заметить, что у многих фигур на шее изображены именно такие складочки, которые обозначены двумя или тремя линиями.

Также благоприятным знаком считалась раковина, закрученная вправо[164]. Поэтому художники старались создавать изображения таким образом, чтобы в них присутствовали спиралеподобные элементы. В керальских фресках довольно часто встречается изображения бычка Нанди с горбиком в виде закрученной вправо раковины. А в поэме «Шилаппадикарам» Иланго Адихаль использует образ раковины для описания красоты одной из главных героинь, Каннахи, называя ее «жемчужиной, рожденной раковиной с линиями, идущими вправо» (Цит. по: Повесть о браслете, 1966: 39). Кроме того, у настоящей красавицы должны быть три складочки на талии – это «лестница бога Камы».

Придерживаться системы благоприятных признаков при изображении фигур для живописца было обязательным, как, впрочем, и для писателя при описании некоторых персонажей в литературе. В средние века поэты с удовольствием описывали тело красавицы, подробно перечисляя чуть ли не каждую часть – от кончиков пальцев ног и до макушки (накхшикх), отмечая при этом все благоприятные признаки. И это было общеиндийской традицией. Вот как описывал красавицу из Канчипурама Дандин в своем произведении Dasakumaracaritam:

«Эта молодая девушка сложена пропорционально: все члены ее не слишком толсты и не худощавы, нет ни одного слишком длинного и слишком короткого, нет ни одного обезображенного каким-нибудь недостатком члена, и цвет ее кожи совершенно чист. На ее ступнях замечаются розовые пальчики и линии счастливых предзнаменований в форме ячменного колоса, лотоса, кувшина и прочих. Ее голени хотя и мускулисты, однако щиколотки не выдаются, и не видать жил; линия ляжек образует овал правильной формы, колени едва виднеются, они как бы исчезают в полноте ее пышного тела. Ее седалище образует правильно закругленную, как колесо, линию, оно пропорционально разделено, и на каждой половине виднеется посредине по маленькому углублению. Кружок ее пупка едва заметен, он образует углубление на слегка выгнутой середине живота и прикрыт тремя красивыми складками. Ее красивые, пышные груди высоко вздымаются, и выпукло на них выдаются наружу два сосца. Ее ладони покрыты счастливыми линиями, знаменующими обилие денег, хлеба и многочисленное потомство. Ее красные, выпуклые, тонкие ногти блестят, как драгоценные каменья, на розовых, прямых, правильно округлых пальцах. Нежные руки ее, как две лианы, гладко спускаются с плеч, так что суставы на них незаметны. Ее тонкая шея красуется, как горлышко кувшина. Овал ее лотосоподобного лица разделен посредине красной полосой губ, снизу же оканчивается прелестным подбородком, как бы касающимся линии плеч. Круглые щеки ее полноваты и упруги. Нежные линии ее прелестных темных бровей слегка изогнуты и не касаются друг друга. Линии ее носа напоминают форму не вполне развившегося цветка тила. Ее большие глаза блистают тремя цветами – весьма темным зрачка, белым глазного яблока и красным его окружности; ласково, умно и спокойно смотрят они. Красивая форма ее лба походит на половину луны и обрамлена сверху рядом прелестных локонов цвета темного сапфира. Линии ее прелестных продолговатых ушей напоминают линии дважды свернувшегося стебля лотоса. Ее пышные, не слишком вьющиеся душистые волосы представляют собой одну сплошную массу ровного, темного, как смоль, цвета, которая даже на краях не имеет более бледного оттенка».

(Дандин, 1993:169–170)

Пичхваи – традиционное украшение на ткани

В буддийской иконографии существует свой перечень, включающий тридцать два благоприятных признака (лакшана) великого человека – махапуруши[165]. Согласно легенде, после рождения Сиддхартхи Гаутамы его тело осматривали прорицатели, которые и обнаружили эти самые тридцать два признака[166]. Среди лакшан указывается выпуклость на голове в виде тюрбана (usmsa), пучок волос между бровями (ūrnā), длинный и тонкий язык (которым он якобы мог доставать до своей макушки) и т. д. Полный список 32 лакшан махапуруши включает следующие пункты:

1. У него одинаковые ступни;

2. На его подошвах видны колеса с тысячью спиц;

3. Пятки у него выпуклые;

4. У него длинные пальцы на ногах и руках;

5. У него мягкие и нежные кисти и ступни;

6. На его ладонях и ступнях видна сеть;

7. У него выпуклые и округлые лодыжки;

8. Его ноги подобны ногам антилопы;

9. В выпрямленном положении его руки доходят до коленей;

10. Его половой член заключен в оболочку;

11. Его кожа золотого цвета;

12. У него мягкая и нежная кожа;

13. Из каждого фолликула на его теле растет только один волос;

14. Волосы из его тела выходят прямо, они черного цвета и завиваются направо;

15. Его тело совершенно прямое;

16. На его теле семь округлых поверхностей: локти, колени, плечи и грудь;

17. Его грудь похожа на грудь льва;

18. Между его лопатками нет углубления;

19. Пропорции его тела подобны пропорциям смоковницы;

20. Его грудь округлая;

21. У него совершенное чувство вкуса;

22. Его челюсть подобна челюсти льва;

23. У него сорок зубов;

24. Его зубы ровные;

25. У него нет промежутков между зубами;

26. Его клыки очень белые;

27. Его язык длинный и тонкий;

28. Его голос подобен голосу Брахмы;

29. У него голубые глаза;

30. Его ресницы подобны ресницам коровы;

31. Между бровями у него имеется пучок волос (урна);

32. В верхней части его головы имеется выпуклость в виде тюрбана (Стронг, 2003: 69).

Интересно, что одной из лакшан называется присутствие сети (jāla) на руках и ногах, что часто трактуется как перепонка. Даже в некоторых текстах порой говорится, что руки и ноги Будды должны быть перепончатыми, подобно гусиным лапам. Однако наиболее вероятным обьяснением «перепончатости» конечностей будет понимание термина jāla не как перепонки, а как сети, что, в общем-то, и является одним из основных значений этого слова[167]. В данном случае имеется в виду особым образом расположенные на руке линии, что очень хорошо просматривается на некоторых скульптурах и считается одной из лакшан махапуруши[168]. Интересно, что «Читрасутра» тоже рекомендует изображать царей с «перепончатыми» руками, и наверняка это указание следует понимать не как перепончатость, а как сеть линий.

Таким образом, концепция махапуруши, содержащаяся в тексте «Читрасутра», послужила основой для развития буддийского иконографического канона и для описаний различных персонажей в литературе[169]. Кроме того, система пропорций человеческого тела, которая присутствует в концепции махапуруши, легла в основу классификации живописи. Согласно тому же тексту, живопись бывает четырех видов: сатья, вайника, нагара плюс смешанный вариант. Каждый из трех главных видов живописи отличается строго установленными пропорциями.

Например, для сатьи характерна удлиненная фигура; для вайники – четырехугольная, полная, не удлиненная, но и не деформированная; у нагары члены тела прочно поставлены, округлы, но не массивны и не деформированы, умеренно украшены гирляндами. Четвертый вид, смешанный, содержит элементы трех основных[170].

«Читрасутра» содержит правила, касающиеся различных аспектов живописи, и основным объектом, на который ориентированы эти правила, служит человеческое тело – шарира (sarira). Через показ тела формировались всевозможные теоретические построения в искусстве. И примером может служить учение кшая-вриддхи (ksaya-vrddhi), то есть учение о постепенном уменьшении и увеличении изображения, когда объемная фигура будто вращается и при малейшем повороте одна часть тела (ksaya-bhdga, букв, «уменьшающаяся часть») уходит в тень и не воспринимается глазом, а другая (vrddhi-bhdga, то есть «возрастающая часть») при этом высвечивается, увеличивается. По мнению некоторых специалистов, закон кшая-вриддхи основан на философии вайшешиков о субстанции и движении (Вертоградова, 2014: 45). Именно с позиций философии вайшешика (учение о соединении, разъединении и присущности) была описана в пространстве живописи трансформация тела на разных стадиях движения.

Учение кшая-вриддхи тесно связано с другим учением – учением о стханах, о котором более подробно будет сказано в другой главе. Здесь лишь отметим, что стханы так же предполагают постепенный поворот тела, и на каждой стадии поворот все больше, при этом поворот осуществляется в виде кручения, когда верхняя часть тела оказывается спереди, а нижняя часть – сзади. Философией сакральной телесности, включая концепцию махапуруши, индийская традиционная живопись не исчерпывается, и различные трактаты содержат множество интересных идей, правил, учений, которые в формате настоящей книги мы не имеем возможности рассмотреть[171]. Тем не менее, хотелось бы обратить внимание читателя на еще один важный аспект индийской живописи – ассоциативность форм и образов.

Глаза могут быть в форме рыбы лотоса или лука

Дело в том, что в трактатах по живописи не принято давать подробное описание тех или иных элементов – они просто сравниваются с каким-нибудь известным растением, животным или же предметом. Например, когда говорится о пяти видах глаз, то для сравнения называются пять предметов, чьи формы указывают на нужный контур: рыбий живот (matsyodara), лепесток лотоса падма (padma), лепесток голубого лотоса утпала (utpala), лук (eāpakāra) и раковина (sahkha) (Вертоградова, 2014: 90). Глаза в форме рыбок следует изображать у женщин и у влюбленных, а глаза в форме лепестка лотоса падма должны быть у испуганной или плачущей девушки. Считается, что такие глаза приносят богатство и процветание. А вот глаза в форме раковины ассоциируются с несчастьями и злостью. Совсем иначе воспринимаются глаза в форме лепестка лотоса утпала – образы с утпалаподобными глазами всегда отдают спокойствием, они улыбающиеся, нежные. Такие глаза, заканчивающиеся длинными ресницами, выглядит особенно красиво с красными уголками и с черными зрачками. Если же некто находится в медитации или погружен в свои мысли, то его взгляд направлен вниз, к земле, и в таком случае глаза нужно изображать в форме лука. Именно с такими глазами принято изображать аскетов и йогинов, в том числе и Шиву.

Райха (Кашангарх, Раджастхан 1750 г.)

«Читрасутра» (адхьяя 41) довольно подробно рассказывает о том, как следует изображать на картине того или иного человека, то или иное божество или существо из другого мира, а также животных, растения, водоемы и т. д. Например, при изображении дайтьев и данавов живописец должен помнить и знать, что глаза у этих фигур круглые (от испуга), а рты должны быть открыты, будто они готовы закричать. На них должны быть яркие украшения, но не должно быть короны.

Уважаемые люди страны или города изображаются с почти седыми волосами, а их украшения должны соответствовать их статусу. Борцы должны выглядеть высокомерными, импульсивными, а их волосы должны быть пострижены. Если художник желает изобразить торговца, то нужно нарисовать ему тюрбан. А если нужно нарисовать вдову, то следует изобразить женщину с седыми волосами, в белых одеждах и без украшений. Отшельников же и их учеников-брахмачаринов нужно изображать в одежде из березовой коры. Если же нужно изобразить какого-либо мифологического персонажа низкого ранга, то его нужно нарисовать в коротких одеждах, которые являются его характерным признаком. Также в коротких одеждах полагается изображать певцов, настройщиков музыкальных инструментов, танцоров и танцовщиц (и публичных женщин), образ которых должен соответствовать шрингара-расе. А вот женщины из благородных семейств должны быть показаны стыдливыми, в не слишком короткой одежде, с украшениями и с пропорциями, соответствующими типу малавья.

Каждому живописцу должно быть известно, в каком окружении должен находиться тот или иной персонаж и какие пропорции при его изображении должны быть соблюдены. К примеру, мужчины должны быть заняты своей обычной работой, а дваждырожденные должны быть как бы застигнуты за исполнением обрядов. Если художник рисует женщину, то она должна быть представлена стоящей рядом с мужчиной (того же типа) и достигать уровня его плеч. Талия женщины должна быть на два ангула меньше, нежели у мужчины, а «область кати» (бедра) – на четыре ангула больше. Груди женщины следует изображать так, чтобы они были притягательны и сообразовывались с размером ее грудной клетки.

Кроме всего прочего, художник должен уметь правильно подобрать для каждого персонажа прическу. Согласно тексту «Читрасутра», существует шесть типов причесок: 1) кунтала – это когда волосы распущенные; 2) дакшина-варта – волосы завернуты вправо; 3) таранга – волосы волнами; 4) симха кесара – прическа в виде львиной гривы; 5) вардхара – это когда волосы разделенные; 6) джата-тасара – спутанные волосы.

При изображении рек живописец должен нарисовать женщину (в обычном человеческом теле) с ногами, слегка согнутыми в коленях, а рядом изобразить соответствующую вахану; женщина должна держать в руках наполненный водой сосуд. Образ моря – это мужчина, держащий в руках сосуды, наполненные драгоценными камнями; вокруг головы следует изобразить воду, а на голове – какой-нибудь символ оружия. Если художник рисует пруд, то он должен быть наполнен цветочной пыльцой и покрыт пучками листьев.

Воду вообще следует изображать со множеством рыб и черепах, с семенами лотосов, с разными водными тварями. Горы – в виде каменных глыб, с вершинами, с выступающими на поверхности минералами, с деревьями, водопадами и змеями. Лес – с разными видами деревьев, птиц и зверей.

Поле битвы знающий мастер нарисует так, что на нем будут располагаться войска четырех видов, будут находиться сражающиеся люди и окровавленные мертвые тела. Шмашану изобразит с погребальным костром и мертвыми телами. Караван – с идущими по дороге верблюдами и прочими вьючными животными, везущими груз. Город – с различными обителями, царскими дворцами, питейными домами, с прекрасной царской дорогой. Деревню – с пристанищем для ночлега и с садами. Крепость – хорошо расположенной на местности, окруженной земляными валами, сторожевыми башнями и горами. Базары – с товарами, разложенными и развешанными для продажи. При изображении питейных заведений следует нарисовать много людей, распивающих напитки. А игроки в кости должны быть без верхней одежды. При этом проигравших нужно изображать грустными, а выигравших – радостными.

Настоящий мастер может создать даже образ каждого времени года. Для изображения весны он нарисует цветущие весенние деревья, кукушек, опьяненных пчел, радостных мужчин и женщин. Для изображения лета – вялых людей, скрывающихся в тени антилоп, зарывшихся в грязь буйволов, изнывающих от зноя различных тварей и пересохшие водоемы. Для изображения сезона дождей – прячущихся в листве деревьев птиц, укрывшихся в пещерах тигров и львов, набухшие от воды дождевые тучи, прекрасную радугу, вспышки молний. Если идет дождь, то художник изобразит людей, прикрывающихся зонтами из больших листьев. А вот для изображения осени он нарисует увешенные различными плодами деревья, покрытую созревшими злаками землю и пруды, полные лотосов и гусей. Прохладный сезон (хеманта) – это скошенные посевы, капли росы на земле, в воздухе – туман. Зима – довольные вороны и слоны, дрожащие от холода люди и иней кругом.

Ночь – это в темном небе луна и звезды, спящие люди, заключающие в обьятия друг друга любовники, крадущиеся воры. Если это первая стража ночи, то можно изобразить женщину, украдкой идущую на свидание (героиня абхисарика). Показывая темноту, следует изобразить людей, передвигающихся на ощупь, вперед вытянув руки. Показывая лунный свет, надо изобразить цветущие синие лотосы. Закат – краснота на небе; вечер – приближающаяся темнота, зажженные лампы и возвращающиеся домой в коровники (godhuli) коровы; сумерки – на главных улицах куртизанки и любовники. Рассвет – это красная заря, тускнеющие лампы, кричащие петухи; лотосы в пруду открывают свои лепестки, роящиеся вокруг них пчелы, крестьяне с плугом на полях.

Однако наличие такого рода предписаний вовсе не означает унификации в создании произведения искусства. Несмотря на содержащиеся в трактатах по живописи более или менее универсальные предписания относительно создания изображений, в Индии всегда существовали локальные стили. Ведь у каждого настоящего мастера были свои секреты, которые касались создания красок и получения нужных оттенков цвета, подготовки поверхности для рисования и соединения необходимых ингредиентов, составления композиций и кодировки символов, и т. д.

Тем не менее, для всех регионов принципы изобразительного искусства были общие, в том числе и требование создавать благоприятные изображения (mahgalya), которые преобразуют пространство в лучшую сторону и привнесут в жизнь людей благополучие, а не разруху.

Мангалья – принцип благоприятности

Царские дворцы, а затем и храмы всегда обильно расписывались, однако делалось это не только для эстетического наслаждения. Картины, как и сама живопись, издавна считались священными, ибо, по словам X. Элгуда, способны вызвать божество в том пространстве, где они находятся – так же как это делается через ритуальное песнопение или танец (Elgood, 2000:215). Поэтому к изображаемым сюжетам, образам, фигурам и линиям отношение было чрезвычайно серьезным.

Заказчики и мастера старались выбирать такие темы, которые были максимально благоприятными. Как правило, это истории, взятые из эпоса и пуран (из «Рамаяны», «Махабхараты», «Бхагавата-пураны» и т. д.), которые должны быть знакомы каждому индуисту. Например, в Чидамбараме, в храме Натараджи, в верхней части большого павильона, перед святилищем богини Шивакамасундари, представлена история Шивы-Бхикшатаны и Вишну-Мохи-ни, которая произошла в лесу под названием Дарукавана (Dārukāvana). Данная композиция была создана в XVII веке. А во время правления наяков, в начале XVIII века, телугу-язычная версия «Бхагавата-пураны» Потаны послужила основой для оформления храма Шрирангама (Пангуни Утира Мандапам) (Viji, 1978: 53). Также довольно часто встречаются иллюстрации историй из «Панчатантры». Например, в храме Трипурантаки в Баллигаве на одной из панелей изображена история обезьяны и крокодила.

Можно сказать, что общеиндийская художественная традиция формировалась во многом за счет общности тем, образов, персонажей, сюжетов, к которым обращались мастера и их заказчики (это касается как живописи, так и скульптуры). Не случайно в трактатах по живописи подробно рассказывается о том, что, как и где следует изображать. Интересно, что художнику при этом рекомендуется избегать пустот – живописное пространство должно быть полностью заполнено.

В тексте «Читрасутра» есть такое понятие как мангалья (mdhgalya), которое означает нечто благоприятное, привлекающее благополучие, приносящее удачу и процветание. Понятие мангалья уходит своими корнями в глубокую древность, и изначально было связано с особым типом неведийского игрового ритуала маха (makha/maha). Маха – это ритуалы всеобщей радости и радостного предвестия (mdngalya). А «Шатапатха-брахмана» утверждает, что «яджня – маха для богов» (devdnam maha) (Вертоградова, 2014: 55). При этом ведийская яджня (жертвоприношение) рассматривается как радость, наслаждение и предвестие будущей радости (mdngalya) для богов. Ибо каждое явление в жизни имеет свое предвестие, предзнаменование. Поэтому В. Вертоградова переводит термин mdngalya как «благовестие», и согласно ее определению, мангалья есть особое состояние и получение удовольствия от всего того, что радует и вселяет надежду и веру в предстоящую предвкушаемую радость (Вертоградова, 2014: 54–55).

В области живописи понятие мангалья оказывается тесно связанным с учением о лакшанах – о благоприятных признаках. Например, мастеру, создающему изображения в храме, вменялось в обязанность хорошо знать все эти лакшаны, а иначе созданный им образ не будет пригоден для размещения его в доме Бога и для почитания. Поэтому «Читрасутра» (адхьяя 1.12) наставляет: «…сведущий мастер пусть изготавливает и почитает образы суров, имеющие необходимые признаки, и пусть не почитает лишенные признаков». Также трактат предупреждает, что в том случае, если изображение божества лишено перечисленных в тексте благоприятных признаков-лакшан, то это может привести к уничтожению богатства и урожая. Согласно этому тексту, у почитающего образы, которые лишены необходимых признаков, возрастают несчастья, и таких изображений следует избегать. Напротив, кто почитает правильные образы, снабженные необходимыми признаками, тот достигает исполнения всех желаний – тут не должно быть сомнений: такой (человек) всегда будет счастлив и в этом, и в ином мире (адхьяя 1. 8-10). По этой причине художник должен быть очень опытным и действовать с большой осторожностью.

Потолочная роспись в храме Натараджи (Чидамбарам, Тамилнаду)

В соответствии с древней традицией в частных домах, включая место проживания царя, разрешалось размещать только определенные виды изображений, где представлены расы шрингара, хасья и шанта. Но в храмах и в других общественных местах, включая общественные помещения дворца и танцевальные залы, можно выставлять все виды картин (Sivaramamurti, 1994:23). В данном случае под общественными помещениями дворца имеется в виду зал, где проходят различные заседания во главе с царем, а значит, обсуждаются войны, казни и прочие вещи, которые считаются неблагоприятными.

Тем не менее, предпочтение всегда отдавалось образцам живописи, относящимся к типу мангалья – мангалья-алекхья (mdrigalydlekhya), то есть на благоприятные темы. Интересно, что в картинных галереях – читрашалах, как и в храмах, полагалось демонстрировать изображения различных богов, гандхарвов, киннаров, великих героев и т. д., и все они, конечно же, должны быть созданы с соблюдением соответствующих пропорций, а также красиво раскрашены и украшены драгоценностями с использованием золота (Sivaramamurti, 1994: 23).

В живописи есть еще один важный термин – «сладостность» (madhuratva, mddhurya), связанный с понятием мангалья и относящийся к ритуальным объектам или ритуальным сценам. По сути, мадхуратва – это особое качество живописи, которое способствует проявлению в изображении благоприятности и позволяет отнести это изображение к типу мангалья. А для этого необходимо правильно выбрать объект изображения (например, в стенной росписи рекомендуется изображать богатства Куберу), выполнить установленные традицией предписания и соблюсти ряд необходимых условий. Если этого не сделать, то изображение не будет соответствовать каноническим требованиям и не сможет быть отнесено к категории мангалья. Следовательно, оно автоматически попадет в противоположную категорию – амангалья (amarigalya), то есть в группу неблагоприятных изображений, которые не гармонизируют пространство, а напротив, разрушают его, а значит, приводят к бедам.

К категории амангалья относятся изображения смерти, площадки для сжигания трупов, битвы, печаль, горе, оскорбление и т. д. «Читрасутра» (43. 22–23) говорит следующее:

Не следует изображать человека с недостающими членами,

В грязной одежде, покинутого, больного, охваченного страхом,

Мертвого, со спутанными волосами.

Всегда следует отвращаться от неблагоприятного.

Пусть мастер всегда изображает признанное достойным

И пусть никогда не изображает недостойного.

(Вертоградова, 2014:152)

Но, прежде всего, создавая божественный образ, мастер должен сделать так, чтобы на лице одинаково хорошо были видны все органы чувств – нос, рот, уши, глаза. Также «Читрасутра» (38. 20) предостерегает: изображение божества с открытым ртом может привести к гибели всей семьи, отклоненное к востоку – к потере богатства, а к югу – к смерти (vivrtena са vaktrena kulanā акап bhavet / prācyāma dhanandsdya dakshinena ca mrtyave) (Вертоградова, 2014:56).

Таким образом, если изображение сделано неправильно, без учета установленных пропорций, форм, цветовых обозначений и т. д., то есть с искажениями, то это является нарушением ритуала создания живописного изображения. И такие неблагоприятные изображения, согласно «Читрасутре» (43.14), нельзя хранить ни в чьих домах (amdngalyamsca па likhet kaddcidapi vesmasu). Даже (или тем более) если это дом Бога. Вместе с тем «Читрасутра» (43.38) считает, что если в доме имеются картины, то это в высшей степени благоприятно (mdngalyam paramam hyetad grhe yatra pratisthitam) (Вертоградова, 2014: 55–56). Но они, конечно же, должны соответствовать всем необходимым критериям и относиться к категории мангалья. Да и место, где находится живопись, больше не кажется пустым.

Вишну с Лакшми верхом на Гаруде

Чтобы все было хорошо, необходимо следить за тем, чтобы в помещении находились только допустимые сюжеты и благоприятные изображения, выполненные

качественно, в соответствии с шастрами. Считается, что в домах людей всегда следует изображать быка с рогами, слона, держащего драгоценности хоботом, сокровища Ку-беры, видьядхаров, мудрецов, Гаруду, Ханумана и все то, что в мире считают благоприятным.

С особой тщательностью следует соблюдать пропорции и другие правила живописи при создании божественных образов. «Читрасутра» (38.4-12) наставляет так:

Лицо божества должно быть «четырехугольным»,

«Обладающим полнотой», благосклонным,

Отмеченным благими знаками,

Не «треугольным», не «искривленным».

Тот, кто желает счастья людям,

(Изображая) богов, должен всячески избегать

«Треугольных», «круглых», «изогнутых»

И иных подобных им форм.

Богов, о потомок племени Яду, следует изображать

В пропорциях (типа) хамса.

Волосы у богов должны быть показаны

Лишь на бровях и ресницах.

В иных местах на теле у божества

Волос не должно быть.

Небожителей всегда следует представлять

В форме шестнадцатилетних,

С благосклонными лицами,

С улыбающимися глазами,

С коронами, ушными кольцами, ожерельями,

Браслетами для предплечья и запястья.

Они должны быть также показаны

Украшенными прекрасными венками,

Шнуром вокруг бедер

И ножными браслетами,

Со священным шнуром упавита

С гирляндами, в красивой одежде,

Покрывающей область кати

И свисающей ниже колен слева.

Правое же колено, о тигр среди людей,

Пусть будет видно.

Верхняя накидка богов амшука

Также должна быть прекрасной.

У богов вокруг головы следует сделать

Соразмерное с головой свечение.

Круг свечения, о великий царь,

Пусть соответствует божеству.

(цит. по: Вертоградова, 2014:118–119)

Кроме того, живописец должен изображать богов так, чтобы передать их предполагаемую походку. Вот что говорит по этому поводу «Читрасутра» (38.26):

Богов, о великий царь,

Всегда следует делать прекрасными,

С походкой льва, быка,

Слона или гуся.

(цит. по: Вертоградова, 2014:121)

Хануман, несущий гору с целебными травами для Рамы. (Одиша, XX в.)

Вместе с тем «Читрасутра» очень подробно рассказывает о том, какими не должны быть образы богов и к чему ведет несоблюдение канонов (38.16–22):

(Изображение божества) не следует делать со впалым

Или слишком выпуклым животом,

Не следует делать его с искаженной формой,

О потомок племени Яду.

Оно не должно быть сокращенным или увеличенным в мерах,

Согнутым, искривленным,

Грубого цвета, с открытым ртом,

О потомок племени Яду.

Части тела божества не должны быть сокращены или увеличены

В сравнении с установленной мерой.

Тощий живот вызывает голод и страх,

Слишком большой – ведет к смерти.

(Изображение) с искаженной формой приводит к смерти,

Сокращенное (по сравнению с мерой) ведет к потере

богатства,

Увеличенное (сверх должной меры) вызывает печаль,

Лишенное гармонии цвета рождает страх.

(Изображение божества) с открытым ртом

Может привести к гибели всей семьи,

Отклоненное к востоку – к потере богатства,

(Отклоненное) к югу – к смерти,

(Отклоненное) к западу – к гибели сыновей.

(Отклоненное) к северу – увеличивает страх,

Сокращенное в размерах приводит к гибели,

Превосходящее (меры) ведет к разрушению страны.

Считают, что грубое (изображение божества) ведет к смерти,

Гневное – разрушает красоту.

(цит. по: Вертоградова, 2014:120–121)

Но если художник изобразил все как надо, если правильно подобрал все образы, формы, сюжеты и цвета, если смог соблюсти необходимые пропорции, то его искусство достойно похвалы. Как говорит «Читрасутра» (38.24),

Всякое изображение, обладающее должными

признаками,

характерными для живописи,

Считается достойным похвалы.

Более того, правильно созданное произведение искусства оживает, и текст выражается на этот счет вполне определенно (43. 21,24–27):

(Живопись), поверхность которой словно танцует

Или обнимает,

Или сладостно смеется,

Кажется обладающей дживой.

Живопись, (выполненная) знающим шастры,

Умелым, разумным (мастером),

Способствует удаче, о лучший из людей,

И отвращает неблагоприятное.

Она очищает, умеряет непомерные желания,

Приносит блага,

Доставляет чистую

И ни с чем не сравнимую радость,

Уничтожает пророчества дурных снов,

Услаждает домашнее божество.

Место, где находится живопись,

Не кажется пустым.

(Живопись) способствует дхарме, артхе и каме.

(цит. по: Вертоградова, 2014:152–153)

И еще один важный момент: художник в ответе за последствия, вызванные его искусством. Об этом недвусмысленно говорит «Читрасутра» (38. 25, 27), имея в виду созданное мастером живописное произведение:

Оно способствует долголетию, достижению славы,

Преумножению зерна и богатства.

(Изображение), не имеющее необходимых признаков,

Зерна и богатства лишает.

Живописное изображение, обладающее всеми необходимыми признаками,

Способствует благополучию страны, мастера и царя.

Поэтому оно должно быть сделано старательно, с особым тщанием

И обладать всеми необходимыми признаками.

(цит. по: Вертоградова, 2014:121)

Цвет

Как отмечалось выше, искусство живописи на территории Индии было известно с незапамятных времен. Древние художники умело создавали краски, смешивая необходимые вещества. Для приготовления пигментов использовали различные минералы, соки растений, пчелиный воск, кровь, костный мозг или животный жир и др. (Shaik, 2015: 673). Исследование наскальных рисунков показало, что они были раскрашены в красный, зеленый, белый, желтый и черный цвета. Красный пигмент разных оттенков был получен из оксида железа, и это наиболее часто используемый минерал для создания наскальных рисунков[172] (Shaik, 2015: 672). Для получения черного цвета использовался уголь или марганец.

В дальнейшем технология создания красок из природных материалов продолжала развиваться. Часто для получения нового оттенка цвета или для достижения лучшего качества субстанции мастера вводили новые ингредиенты, которые добывали на своей территории или привозили из близлежащих областей. Известны также случаи, когда необходимые вещества доставляли из далеких стран. Например, при расписывании пещер Аджанты синий лазурит доставлялся из Афганистана. Хотя все остальные материалы, которые здесь использовались, были местного происхождения (многие брали из местной реки).

Вплоть до XX века многие индийские художники использовали в своей работе традиционные приемы и технологии, применявшиеся их предшественниками. Например, минералы были хорошо известным источником для получения красного и желтого цвета еще со времен Аджанты, и они же до сих пор используются в Керале.

Традиционное изображение Шивы с иливаитскими святыми (Андхра-Прадеш, XVIII в.)

Традиционно в Керале фрески окрашены в пять основных цветов: желто-охристый, охристо-красный, синий, зеленый и черный, плюс различные сочетания этих цветов, а также черный цвет. При создании храмовых фресок черную краску получали следующим образом. Хлопковые фитили, пропитанные специальным маслом (Sesamum indicum L. /Pedaliaceae, на малаялам ellu), поджигают и над пламенем держат вверх дном глиняный горшок. От сгорания фитиля образуется сажа, которая прилипает к внутренней части горшка. Ее затем соскабливают и собирают в отдельную емкость. Так получается черный пигмент. Обычно краску приходилось наносить несколько раз, чтобы получить желаемый эффект. Так работали со всеми цветами, кроме черного (Nayar, 1999:45–46).

В Тамилнаду фрески храмов Нартамалей и Брихадишвары выполнены преимущественно в красном, желтом, черном, коричневом, зеленом и синем цветах. Здесь технология получения некоторых пигментов отличается от керальской. Считается, что черный цвет на фресках Нартамалей и Брихадишвары (как и в Кхандагири) был получен из чистого чернозема, образованного из плодородных отложений, покрывающих обширные регионы центральной Индии и доступного для художников, граничащих с этими регионами.

Но храм Брихадишвары строился и расписывался в X–XI веках, а использование жженого хлопка для получения черного пигмента, который обычно использовался на фресках Кералы, было характерно для более позднего времени. Этот способ описан в тексте Silparatna, относящемся к XVI веку (Nayar, 1999: 47).

Обращаясь к другой культуре и к другому времени, мы, как правило, оцениваем интересующие нас явления с позиции современности. Для нас кажется очевидным, что в радуге семь цветов, что белое противопоставляется черному, а небо, как и вода, должно быть синим[173] и т. д. Однако в действительности мир цвета устроен гораздо сложнее. В разных культурах отношение к цвету и к восприятию цвета отличается своеобразием, изменяясь с течением времени. Со временем меняется и цвет красок – на полотнах, на дереве, на стенах пещер и храмов. То, что мы воспринимаем как синее, прежде могло быть и не синим вовсе. То есть произведение искусства изначально могло выглядеть иначе. Вообще мир красок вокруг нас с каждой эпохой изменяется[174].

Сегодня мы видим живопись (картины, фрески, миниатюры, иконы, костюм и грим в танце) при другом освещении, а значит, воспринимаем ее иначе, нежели люди прошлых веков. Наши цветовые предпочтения, концепции, классификации другие. Мы по-другому воспринимаем цвета (по сути, у нас другие глаза).

Изучая индийскую культуру и индийское искусство, мы должны исходить из того, что имеем дело с мировосприятием, которое отлично от нашего. И должны принять тот факт, что цветовая система древней и даже средневековой Индии во многом отличается от той, которая привычна для нас.

В древнем мире бытовало несколько цветовых моделей, или матрик: двоичная, троичная, четверичная, пятеричная. При этом существовало деление на основные цвета, или первичные, и вторичные, полученные от сочетания нескольких первичных. Для обозначения первичных цветов использовалось несколько терминов: основной цвет – мулаварна (mūlavarna), первичный – пурваранга (pūrvaranga), чистый – шуддха (suddha).

Двоичная матрика строилась на дихотомии свет-тьма, или светлое-темное, и это вовсе не обязательно белое-черное[175]. Потому что под категорию темного могли подпадать сразу несколько цветов, которые воспринимались как варианты одного темного цвета – синий, зеленый, коричневый, черный. Отголоски такого «нечеткого» цветового восприятия сохранились, например, в санскрите, где слово syama может означать нечто синее, черное или просто темное.

Троичная система включала три цвета – белый, черный и красный. Для древних индоевропейских культур характерен как раз именно такой набор цветов. Этими же цветами, как считается, окрашены три гуны (дипа), благодаря которым появилась вселенная. Не в последнюю очередь появление данной цветовой матрики было связано с распространением троичной системы миров (triloka, tribhuvana). В древней Индии в ритуалах делался акцент на три мира (до сварги включительно), а три Веды составляли устойчивое сочетание – «тройное знание» (trayi vidya), в то время как четвертая Веда очень медленно приживалась, пытаясь занять свое место рядом с ними.

Четверичная цветовая матрика включает четыре основных цвета. Пожалуй, самое раннее упоминание о ней содержится в «Натьяшастре» (21.76). Здесь в качестве мулаварны называются белый, синий, желтый и красный цвета (sito mlasca pitasca caturtho rakta eva ca). Как видим, черный/темный здесь не присутствует. Хотя в некоторых случаях цвет mla, означающий синий, может пониматься как темный, и в то же время синий цвет может относиться к категории темного и обозначаться словом (syama)[176]. Четыре чистых цвета фигурируют и в других текстах – Silparatna и Abhilasitdrthacintdmam. Это белый, желтый, красный и темный цвета.

Если троичная цветовая матрика связана с делением на три мира, то четвертичная обнаруживает связь с четырьмя сторонами света[177]. В «Натьяшастре», где возведение театра представляется ритуализированным действием, говорится, что после закладки фундамента ночью божествам десяти сторонам света полагается сделать подношения. При этом основу составляют четыре главных направления: для востока – дары белого цвета, для юга – желтого, для запада – синего и для севера – красного. Но в этом тексте присутствует и архаичная[178]двоичная матрика: сначала землю вспахивают белыми быками, а затем сюда же приносят черную землю, очищенную от камней и травы.

С течением времени четверичная цветовая матрика стала востребованной в социальном устройстве (идея четырех варн – брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры), в архитектуре (по «Натьяшастре» главные колонны для здания театра располагались по четырем промежуточным сторонам и были связаны с одной из четырех варн[179]), в поэтике (предположительно изначально существовали только четыре расы: смех, удивление, гнев, отвращение). Вероятно, под влиянием усиливавшейся четверичной системы к трем Ведам настойчиво тяготела «Атхарваведа», пытаясь занять место четвертой Веды.

А вот в «Нриттасутре» зафиксирована пятеричная матрика (27. 8. 9). Здесь упоминаются пять основных цветов (mūlavarna): белый (sveta), красный (rakta), желтый (pita), черный (krsna), зеленый (harita). И здесь же утверждается, что от сочетания этих основных цветов можно получить бесчисленное количество производных (промежуточных)[180].

А согласно «Натьяшастре», от различных сочетаний основных цветов получаются их производные: pdndu – это сочетание белого и желтого, kāpota — сочетание белого и синего, padma — белого и красного; harit — желтого и синего; kāsāya — синего и красного, и т. д. Если основные цвета понимать как первый уровень, то цвета, образованные от их смешивания, следует понимать как второй уровень. Следовательно, к цветам третьего уровня будут относиться те, которые получены от сочетания первичных и производных второго уровня. «Натьяшастра» подробно перечисляет способы получения этих цветов. Например, нужно взять одну часть сильного цвета и две части слабого. При этом самым сильным считается синий цвет (mla) (21.85).

Помимо изложения теории цвета Бхарата также рассказывает, каким цветом должны изображаться боги, различные мифологические существа и элементы ландшафта (которые тоже зачастую представлены в натье в виде богов). К примеру, золотистым цветом следует изображать Рудру, Арку (то есть Солнце), Сканду, а Агни должен быть желтым.

Нанесение грима в традиции катхакали (Керала)

Сому, Варуну, Гангу, Гималаи, океан и звезды нужно раскрасить белым цветом, а Нараяну и Васуки – темным (syama). А вот для изображения апсар – небесных танцовщиц при дворе Индры – понадобится цвет гаура (даига), который имеет не вполне определенную идентификацию. Спектр его значений варьируется от желтоватых оттенков до красноватых, а иногда он может пониматься как белый. В любом случае, цвет гаура относится к светлым тонам.

Интересно, что четверичная матрика, содержащаяся в «Натьяшастре», дается в связи с нанесением грима перед выходом на сцену. Да и «Читрасутра» (35. 7) говорит: «Известно ведь: танец первее живописи» (цит. по: Вертоградова, 2014:111). При этом цвет глубоко символичен – эта традиция наделения каждого цвета определенным значением, берущая начало в глубокой древности, продолжит свое существование и в последующие века. К примеру, храмовые фрески Кералы демонстрируют удивительную связь с цветовой символикой грима катхакали, где зеленый грим на лице говорит о том, что перед нами положительный персонаж, герой в полном смысле этого слова, в то время как грим отрицательного персонажа будет красного цвета, и т. д. Цветовая символика была актуальная не только на уровне грима[181].

Дошедшие до нас цветовые описания, содержащиеся в специальной и художественной литературе, во многом для современного человека непонятны, даже для самих индийцев. Очень часто цвет обозначался через название какого-либо растения, которое сегодня невозможно идентифицировать по разным причинам. Слово уже давно могло выйти из употребления, и растение, которое имеется в виду, к настоящему моменту успело сменить несколько названий. Или же оно вообще больше произрастает на территории Индии. А может быть и так, что этим словом теперь называется совершенно другое растение.

Вообще во многих языках и культурах было принято обозначать цвет через природное окружение – части растений, оперение птиц и т. д. «Читрасутра», например, упоминает цвет побегов дурва, дерева капиттха, бобов мудга, растения приянгу, синего лотоса, синей сойки и др.

Для лучшего понимания цвета в индийской культуре необходимо ознакомиться с такой важной категорией, как чхави (chavi). Слово chavi имеет несколько значений: «блеск, луч света, свет, красота, кожа, шкура растения, верхний слой кожи, цвет лица». Таким образом, чхави указывает на присутствие в цвете блеска.

Чхави как категория предполагает разделение всех цветов на светлые и темные. Светлые цвета обозначаются термином «гаури» (gauri), а темные – «шьяма» (syama). «Нриттасутра» выделяет пять видов цвета гаури и двенадцать видов цвета шьяма. К светлым гаури относятся следующие цвета: золотистый, слоновой кости, сандаловый, осенний и лунный. А к темным шьяма относятся красный темный, темный мудга (темно-зеленый), темный побегов дурва (светло-зеленый), темный панду (бледно-желтый), зеленый темный, желтый темный, темный приянгу (темно-желтый/оранжевый), темный обезьяний (коричневый), темный синего лотоса нилотпала (голубой), темный сойки «чаша» (синий), темный красного лотоса рактотпала (розовый), темный тучи (темно-синий/черный). Таким образом, в группе гаури находятся различные оттенки белого цвета, то есть светосодержащие, или ахроматические (бесцветные), а в группе шьяма оказались цвета хроматические[182].

Дихотомия темного и светлого необычайно интересна. Европейская культура, во многом основывающаяся на античности, в понимании тональности отличалась от индийской. Дело в том, что греческая система в своих построениях учитывала черный цвет, а индийская – полностью исключала его. Как говорилось выше, в индийской цветовой матрике черный цвет либо вообще не присутствовал (как в «Натьяшастре»), либо считался вариантом синего/ зеленого. А в некоторых философских системах (darsana) даже велись споры о том, можно ли считать тьму (tamas) отдельной субстанцией. Согласно учению Каннады, который считается основателем вайшешики, тьма не является субстанцией, а представляет собой лишь отсутствия света. Поэтому тьма не может иметь качества (дипа), в данном случае – цвета.

В индийской культуре вот уже на протяжении многих веков важную роль играет понятие раса, означающее «вкус, сок, сущность». Раса и чхави, которые проявлены в живописи как эстетическая эмоция и как тональность цвета соответственно, тесно связаны друг с другом через категории «земля – небо», или «женское – мужское». Изначально термин rasa понимался как «сок земли», ее энергия и энергия всего живого, что находится на ней, в то время как свет, обозначаемый термином jyotis или другими словами, мыслился как энергия неба и всего того, что небо в себя вмещает. Следовательно, цвет – это категория земли, а свет/блеск – категория неба. А все, что связано с небом, должно блестеть, сиять.

Возможно, именно поэтому для изображения небожителей в натье почти всегда использовались светлые тона гаури. Боги часто изображались золотисто-желтыми (Рудра, Агни, Сканда) или беловатыми (Сома, накшатры). Даже если тела небожителей были цветными, то на них должно быть много блестящих украшений, а их одежды должны иметь блестящие элементы. В данном случае следует обратить внимание на этимологию санскритского слова deva, которым чаще всего обозначаются боги. Это слово происходит от глагольного корня div — «сиять, сверкать, блестеть», что должно указывать на сияющие тела богов. А вот что говорит «Читрасутра» (37.16):

Риши, питары и божества, о повелитель людей,

Должны быть представлены с собственным блеском

И светом, исходящим изнутри.

Они должны превосходить блеском всех блистающих.

(цит. по: Вертоградова, 2014:117)

Блестящими должны быть цари и танцовщицы, изображающие небожительниц (divyastn). Блеск и сияние передавалось обилием украшений, которых на артистах было по максимуму, а ткани-одежды – по минимуму, в качестве фона для сияющих драгоценностей.

При описании основных цветов и способов получения новых «Читрасутра» оперирует категорией чхави, не забывая упоминать о различной степени «светлоты». Информация подается в виде беседы (самвада), происходящей между мудрецом Маркандеей и царем Баджрой. В качестве примера приведем небольшой фрагмент из трактата (ад-хьяя 40,16–30)[183]:

Известны пять вариантов цвета:

Белый, желтый, красный, черный и синий.

Промежуточных же, о царь,

В сотни раз больше.

Разделяя первичные цвета

Согласно своим склонностям, желанию и по своему

усмотрению,

Можно получить цветовых оттенков

В сто и в тысячу раз больше.

Соединение синего и желтого

Известно как «палаша» (цвет листьев дерева).

Он может быть либо чистым,

Либо с преобладанием белого или синего.

Он бывает с преобладанием чего-либо одного,

В зависимости от (желаемой) светлоты чхави.

В соединении с белым может быть трех видов:

С преобладанием белого, с малым количеством белого

и с равным количеством белого.

Соединенный с одним лишь наполнителем стамбхана,

Цвет превращается во множество различных видов.

Так производятся красивые цвета с различной

светлотой:

(Зеленовато-) желтый побегов дурва, зеленый

(растения) капитха,

И темный бобов мудга, о царь.

Синий, смешанный с цветом пандура,

В несколько раз

Теряет в цветовом тоне.

В зависимости от того, бывает ли взят каждый

из его составляющих

В большей, меньшей или равной доле по желанию

и замыслу,

Получаются оттенок синего лотоса

И прекрасный синей сойки.

Посредством соединений и разделений

Создаются приятные цвета различной светлоты.

Из красного пигмента дерева родхра,

Соединенного с белым лаком,

Получается превосходный по светлоте

красный цвет,

Относящийся к «темной» группе, и подобный цвету

красного лотоса.

Он может превращаться

Во множество других цветов.

Красящие вещества таковы:

Золото, серебро, медь,

Тальк, ляпис-лазурь,

Свинцовый сурик,

Олово, аурипигмент,

Кошениль и красная киноварь, о царь,

А также индиго и многие другие,

О лучший из царей.

В каждой местности, о великий царь,

Их следует применять с наполнителем стамбхана.

Для получения жидких красителей можно использовать

Железные стружки.

Соединение, состоящее из железа с добавлением талька,

Может служить жидким красителем.

Так железо оказывается применимым

В практике живописи.

Тальк называется жидким красителем в

«Сурасиндхуджабхумиджа»,

Где связующим названы

Отвар из кожи и смола дерева вакула.

Для (приготовления) любых красителей всегда

желателен млечный сок дерева синдура.

Картину, написанную на полотне,

Закрепленную большими кистями

Млечным соком (баньяна) и травы дурва,

Даже когда моешь водой – не гибнет,

а стоит многие годы.

Такова в досточтимой «Вишнудхармоттаре» в самваде

Маркандеи и Ваджры, в «Читрасутре»,

глава, называемая «Рангавьятикара»

(«Распределение цветовых тонов ранга»).

Из приведенного фрагмента ясно, что в индийской традиции краски полагалось смешивать. Именно благодаря смешиванию мастерам удавалось получать практически неограниченное количество новых оттенков. Интересно сравнить с европейским подходом. По словам М. Пастуро, в Европе присутствовало некоторое отвращение к смешиванию – под подозрение попадали все занятия, где была хоть малейшая возможность смешивать субстанции: аптекари, кузнецы, красильщики, алхимики и т. д. Например, вплоть до XV века в руководствах по изготовлению красок не содержалось указаний, что следует смешивать синюю и желтую краску для получения зеленой – как для окрашивания тканей, так и для написания картин. Ткани окрашивали в зеленый цвет, поочередно окуная их то в синюю, то в желтую краску. Хотя миниатюристы смешивали краски, а вот великие художники – нет[184].

Что касается семи классических цветов радуги, то индийским художникам древности и средневековья они не были известны. Как было сказано выше, в рамках традиционной индийской живописи бытовали в основном четверичные и пятеричные матрики. Можно сказать, что семицветная радуга – явление почти современное. Это вовсе не означает, что индийцы не обращали внимания на цвета радуги. Это лишь означает, что радугу они воспринимали по-иному.

Если обратиться к европейской культуре, то окажется, что и европейцам семь цветов радуги не сразу удалось рассмотреть. Еще в античности люди пытались определиться с радугой: одни насчитывали в ней три цвета, другие – четыре, третьи – пять. Лучше всех радугу разглядел Аммиан Марцеллин, который насчитал в ней целых шесть цветов. Причем все называли разные цвета, а вот синий цвет никто в радуге не замечал[185]. Цветовой спектр был открыт только в XVII века, когда Ньютон заявил, что цвет является результатом дисперсии света, и это был настоящий прорыв в науке, в частности, в теории цвета. И в искусстве.

Вплоть до XVII века основополагающим был перечень основных цветов, содержащийся в небольшом трактате под названием De colorilous (II или III век до н. э.)[186]. В этот перечень входило семь цветов: белый, желтый, красный, зеленый, синий, фиолетовый и черный. И вплоть до конца XVI века цвета, как правило, выстраивались в этом же порядке. Причем фиолетовый, занявший место между синим и черным, примкнул сюда позже [187]. Но это, конечно же, не тот классический набор из семи цветов радуги, который нам так хорошо известен с самого детства[188].

В «Естественной истории», автором которой является Плиний Старший[189] (I в. н. э.), содержится перечень из четырех цветов: белый, черный, красный и неопознанный sil. До XVII века также была в ходу пятеричная система, включавшая пять «первичных» цветов: белый, черный, красный, желтый, синий. Но потом Ньютон доказал, что белый и черный не являются хроматическими, и в этой системе осталось только три цвета. А бельгиец Франсуа д’Агилон, друг Рубенса (1577–1640), иезуит и автор работ в разных областях науки, разделял цвета на «крайние» (белый и черный), «срединные» (красный, синий, желтый) и «смешанные» (зеленый, фиолетовый и оранжевый). На созданной им диаграмме он демонстрирует, как одни цвета, сливаясь вместе, порождают другие.

Хануман в синей накидке.

Современное изображение на почтовом конверте

Итак, двум культурам – европейской и индийской – был свойственен совершенно иной подход к цветовой классификации[190]. С точки зрения современной науки позволительно говорить о неразвитом восприятии цвета у людей прошлого, которые воспринимали мир темно-светлым с вкраплением красного, а цвета радуги – это неопределенные полутона. По реконструкции Гейгера хронологии чувствительности к разным цветам спектра, наблюдается одна и та же последовательность в разных культурах мира: сначала появляется чувствительность к красному, а потом к желтому, зеленому и, наконец, к синему и фиолетовому. Иными словами, цветовое многообразие для человеческих глаз – явление почти современное.

Несмотря на тот факт, что цветовые матрики непостоянны и относительны, а время вносит свои коррективы в цветовую гамму картин и фресок, мы все равно наслаждаемся и восхищаемся красотой, оставленной нам великими мастерами прошлого.

Создатели и ценители прекрасного

Искусство живописи в древней Индии не просто было известно, но оно процветало и отличалось большим разнообразием. В противном случае неоткуда было взяться развитой традиции и тем талантливым профессионалам, украшавшим средневековые каменные храмы, которые уже в раннее средневековье воспринимались как дворцы для небесного господина и обозначались теми же словами, что и дворцы земных царей. Со временем храмы все больше становились похожи на дворец, и в доме Бога наряду со многими царскими ритуалами оказались произведения искусства, в том числе живописные. Если издревле было принято расписывать и украшать картинами царские дворцы, точно так же стали поступать и в отношении храмов – их стены и потолки расписывали, скульптурные изображения окрашивали, а во время праздников развешивали разнообразные картины, выполненные, к примеру, на полотне. Следовательно, живописцы были востребованы.

Еще в древности в Индии широкое распространение получила придворная живопись, что повлекло за собой целый ряд изменений в сфере создания и понимания изобразительного искусства. Появились сразу три категории людей, имеющих отношение к различным сторонам живописи: 1) читракара (eitrakāra) – мастер, изготовитель картин, задействованный в процессе создания разного рода живописных изображений; 2) читравид (citravid), или знаток, разбирающийся в тонкостях изобразительного искусства, и особенно в теоретической его части; 3) бахуджана (bahujana), или массовый зритель, который должен быть ценителем произведений искусства, уметь видеть и понимать красоту.

Появление массового зрителя не в последнюю очередь могло быть связано с появлением читрашал, которые устраивались в некоторых городах и царских дворцах. Со временем функцию читрашал частично стали выполнять храмы, особенно большие, которые очень часто превращались в храмовые комплексы, а прихожане при этом становились зрителями, созерцающими прекрасное как отражение божественного.

Читравид сам не создавал картины, не расписывал стены дворцов и храмов, но, будучи знатоком и экспертом, мог высказывать суждение о работе мастеров, рассуждать о тонкостях живописного дела, философствовать и теоретизировать о цели и функциях искусства, а также писать сочинения по живописи. Возможно, для таких же, как он сам, знатоков.

Что касается мастеров-читракаров, непосредственно работающих с кистями и красками, то в разных трактатах для их обозначения могли использоваться различные эпитеты: дхимант (dhimant) – понимающий, сукрит (sukrt) – умелый, дакша (daksa) – обладающий собственным разумением, и т. д. (Вертоградова, 2014: 87). Причем термином eitrakāra мог обозначаться как художник, так и скульптор[191]. А вообще в Индии художники относились к категории ремесленников и очень часто обозначались санскритским словом «шильпин» (silpin), или «шильпи» (silpi), которое происходит от слова silpa, понимаемое как какой-либо вид ремесла, так и вид искусства.

Портрет Шиваджи II на стене дворца в Танджавуре

Впервые слово silpa встречается в самхитах[192] и брахманах[193], где используется для обозначения ремесленной и художественной деятельности, для изготовления различных предметов (ручной работы) и для совершения ритуальных действий. Часто под термином silpa подразумевается создание произведений искусства, изготовление изображений богов, сложение гимнов и даже музыкальных произведений. Например, Kausitaki-brdhmana (29. 5) называет три сферы применения шильпы – танец, музыка, пение. А в тексте Pancavimsa-brdhmana однокоренное слово silpatva указывает на пестроту и украшенность. Кроме того, драма тоже могла обозначаться словом silpaka (Misra, 1975: 2).

Р. Н. Миера полагает, что титул silpi мог относиться только к тем специалистам, которые достигли определенного мастерства в своей сфере. А до этого они могли называться, к примеру, читракарами (eitrakāra), рупакарами (rūpakāra), карминами (karmin) (Misra, 1975:53). Что касается социального статуса художников и положения в обществе, которое они занимали, то это зависело от того, чем конкретно занимался мастер, каким именно видом деятельности. Буддийский текст Vinaya Pitaka обьясняет, что существует два вида шильпы (sippa) – низкое занятие, или презираемый вид деятельности, и высокое занятие, более благородное, или непрезираемый вид деятельности. К низким занятиям относится, например, изготовление корзин, горшков, ткани, а к высоким – счет, письмо и т. д. (Misra, 1975:4). Конечно, статус художников, работавших при дворе и приближенных к царским особам, был значительно выше тех, которые расписывали, например, какие-либо предметы обихода – шкатулки, коробки, сундуки и пр.

В прошлом, как и сейчас, существовали не только художники-профессионалы, но и любители. Как показывает история, живописью увлекались даже цари, о чем свидетельствуют литературные произведения (как правило, тексты кавьи и натьи). Помимо живописи индийские цари любили заниматься науками и различными видами искусства – архитектурой, музыкой, танцами, поэзией и пр. История сохранила для нас имена таких творческих натур (Бходжа, Самудрагупта, Харшавардхана, Паллава Махен-драварман и др.) и их произведения. Живопись привлекала и ближайшее окружение царя, а также знатных горожан. Искусство ценили даже аскеты[194] (Sivaramamurti, 1985: 3).

Мастера за работой.

Разрисовка храмовой стены (Керала)

Что касается портретной живописи, то она зародилась в среде любителей[195]. Но портретами те изображения можно назвать весьма условно. Хотя иногда в литературе тот или иной автор использовал для своего сюжета почти полное сходство какого-либо персонажа с изображением на картине. В некоторых литературных произведениях порой упоминается, что портреты писали куртизанки, дворцовые служанки и члены царских семей, изображая своих возлюбленных. А придворные художницы-шильпини рисовали портреты незамужних дам из царской семьи, чтобы показывать далеким женихам потенциальных невест.

Со временем портретная живопись пришла в храм. Обычно художники на стенах храмов изображали царей и цариц, известных религиозных наставников и жрецов. К примеру, в Канчипураме, в небольшом храме, относящимся ко времени Паллавов, изображен известный философ Шанкара, живший еще в VIII веке. Он представлен в образе двенадцатилетнего мальчика, сидящего со сложенными руками рядом с Вьясой.

В большинстве случаев создавались портреты тех людей, которые выступали заказчиками и спонсорами строительства храма, а также их религиозными наставниками, сыгравшими важную роль в процессе строительства конкретного памятника. Например, в храме Натараджи в Чидамбараме можно увидеть изображение царя и трех цариц, а в храме Брихадишвары в Танджавуре – Раджараджу I и его гуру Карувура Девара. Считается, что именно благодаря своему наставнику великий Чола принял решение построить храм Брихадишвары, и по этой причине на одной из стен храма находится фреска, изображающая Раджараджу I вместе с его гуру[196].

Традиция «портретной» живописи продолжалась и позже, в период Виджаянагара. В храме Вирупакши потолок одной мандапы украшен великолепной серией картин, где представлена очень важная виддхачитра (viddhacitra), или портретное изображение Видьяраньи (букв. «Лес знания»), которое считается настоящим шедевром. Здесь изображена длинная процессия, в потоке которой находится паланкин с Видьяраньей, а за ним и перед ним следует многочисленная свита, а также слоны, верблюды, кавалерия, трубачи, знаменосцы и др.

Фрагмент фрески в храме Раманатхапурама (Тамилнаду)

Видьяранья был духовным наставником первых виджаянагарских правителей и автором философских трактатов. Согласно легенде, именно благодаря ему появился сначала город, а затем возникла империя Виджаянагар.

Скорее всего, в храме Вирупакши представлено не совсем то время, когда жил Видьяранья. Как считает С. Шиварамамурти, не исключено, что художник жил и творил на полвека (или даже более) позже. Вместе с тем, не следует исключать и вероятность того, что художник вдохновлялся более ранней картиной, на которой Видьяранья был изображен еще при жизни, и которая послужила образцом для более позднего изображения (Sivaramamurti, 1985: 29). А Дж. Мичелл утверждает, что мандапа, находящаяся перед святилищем Вирупакши, относится к эпохе Кришнадевараи, и роспись, покрывающая ее потолок, была создана или, по крайней мере, существенно переработана уже в конце XVIII века (Michell, 2008: 221).

Поскольку живопись считалась очень престижным занятием, то некоторые люди пытались заниматься этим видом искусства, не являясь при этом специалистами и не будучи хоть сколько-нибудь компетентными в данной сфере. Тем не менее, таких горе-художников хватало во все времена, и они работали наряду с поистине великими мастерами, создававшими самые настоящие шедевры. В одной из пьес Шьямалаки упоминаются некие диндины (dihdin), которые из-за своей некомпетентности лишь уродовали картины и совершенно неумело окрашивали храмовые скульптуры, как попало нанося на них краску. Про диндинов говорили, что они мало чем отличаются от обезьян, они просто наносят на поверхность уродливые яркие пятна и используют острые инструменты (Sivaramamurti, 1985:2).

В связи с этим интересным кажется замечание, содержащееся в тексте «Читрасутра»: в своем же доме живописное творение не должно быть сделано собственной рукой. Можно предположить, что в данном случае имеется в виду предостережение: поскольку у обычного человека не имеется соответствующей квалификации, то он, не будучи специалистом, не сможет создать изображение правильно, а неправильное изображение может привести к несчастью.

На каменных панелях иногда встречаются изображения художников, находящихся за работой, а в литературе содержатся описания работающих мастеров и даются некоторые рекомендации художникам. Оказывается, индийские художники во время работы традиционно сидели на полу и держали рисунок на левом бедре; когда использовался низкий стол, его верх обычно был наклонен под углом. Но мастера, которые расписывали стены и потолки зданий, конечно же, работали иначе. Считалось, что неправильно принятое положение, неверные действия, жажда и прочие помехи не способствуют сосредоточенности и, следовательно, могут стать причиной гибели живописи.

Во время работы краски находились в небольших речных раковинах мидий, которые расставлялись тут же на полу, справа от художника. Краски были растительного и минерального происхождения. Художник сам изготовлял их и носил с собой в круглом ящике (samudgaka) или в специальном сосуде из тыквы (aldbu), вместе с кисточками. Для обозначения кистей использовались различные термины: varti, vartikā, tūlikā, lekham, lekhanikā, tindu, tinduka, kūreaka и многие др. При этом не всегда ясно, чем отличается одна кисть от другой в каждом отдельном упоминании (Agrawala, 1981: 78).

Процесс подготовки поверхности, с которой собирался работать мастер, зависела от самого материала, и состоял из нескольких этапов. Как правило, художники расписывали стены, рисовали на деревянных дощечках и на ткани. Для нанесения рисунка сначала мастера использовали стило или мелок, и только после этого брали в руку кисть.

В средние века в Керале при создании храмовых фресок пигменты наносились на основную стену с помощью кистей, приготовленных из длинных мягких ворсинок специального растения (Aristida setacea /Роасеае, на малаялам iyampullu, kuntali pullu). Но сначала растение нужно

было особым образом обработать и подготовить к использованию. Метелки собирали и опускали в кипящую воду на пять-десять минут, затем оставляли сушиться. Затем аккуратно отбирали тройные веточки, обрезая грубые и толстые части, и после этого соединяли их до необходимой толщины (Nayar, 1999: 45–46).

Прежде решающую роль в процессе украшения храма играли мастер и заказчик. Именно с заказчика начинается строительство храма, потому как именно он выступает инициатором строительства. Следовательно, от него во многом зависит украшение храма и процесс превращения будущего здания в произведение искусства. При этом заказчиком может выступать как один человек, так и целая группа людей. Инициатор храмового строительства занимает позицию яджаманы и обычно выступает спонсором. Он готов взять на себя все расходы, связанные со строительством храма, а после его завершения получит духовные заслуги (пунья). Поэтому нет ничего удивительного в том, что мастера украшают готовое здание храма в соответствии с распоряжениями яджаманы-заказчика. Чем больше храм и чем богаче его отделка, тем больше требуется средств. По этой причине строительство храмов всегда было делом немногих, как правило, достаточно обеспеченных людей: царей и членов царской семьи, местных вождей и магнатов, купцов и землевладельцев, и прочих богачей.

Но заказчик не напрямую общался с мастерами – между ними находилась фигура стхапати. По сути, стхапати – это главный архитектор, который руководил всем процессом строительства храма от начала и до самого его завершения. Но это не просто главный архитектор, прекрасно разбирающийся в вопросах проектирования зданий, в системе измерений, геометрии, иконографии и астрологии, но еще и знаток ритуала, жрец, являющийся своеобразным главой будущего храма, у которого в подчинении находятся другие жрецы, ответственные за храмовое богослужение (Rao, 1993:59). Иными словами, стхапати – это самый главный человек, который руководит проектом строительства храма на всех этапах и выполняет функцию связующего звена между многочисленными группами работников.

Подобная модель отношений сохранялась даже при наличии большой группы мастеров – артелей, выполняющих большие заказы, касающиеся росписи стен и потолков храмов (а также других зданий – особняков, дворцов и т. д.). Художники, расписывающие храмы, как правило, работали не поодиночке, а целыми артелями (Вертоградова, 2014:87). Сложно сказать, когда сложилась такая система, но, похоже, что две тысячи тому назад она уже существовала. Именно такие вот артели занимались росписью пещерных храмов. И когда правители выясняли между собой отношения с помощью войн в каком-либо регионе, то это не могло не повлиять на работу художников. В таких случаях мастера целыми артелями покидали место работы в поисках других заказов[197].

Мастерам – художникам, скульпторам и другим специалистам – часто приходилось пересекать границы своего царства и работать в различных местах. Поэтому искусство какого-либо региона влияло на искусство других регионов. Иногда роспись, сделанная в каком-то одном храме, удивительным образом напоминает роспись, представленную в храме, расположенном в совершенно иной местности. Чаще всего такого рода влияние осуществлялось двумя путями: 1) путем перемещения мастеров и их учеников, которых приглашали правители либо местные магнаты (порой целыми артелями) для росписи дворцов и храмов; 2) путем завоевания одного царства другим со всеми вытекающими последствиями. Приведем всего несколько примеров.

Так, во времена правления паллавского царя Симха-вишну, победившего одного из царей Пандья, на Юге доминирующим стало влияние династии Паллава. Отсюда элементы паллавской архитектуры и паллавского искусства в пандийском регионе. В свою очередь, искусство Паллавов и Пандьев оказало влияние на искусство соседних царств Чера и Конгу (регион, входивший в состав царства Чера). Роспись в некоторых скальных пещерах, находящихся в стране Чера, таких как Кавиюр или Тируваллара, напоминает более раннюю роспись паллавских пещер в Мамандуре, Паллавараме, Сиямангаламе, Тиручирапалли, Махендравади и др.

А вот несколько конкретных примеров. Оставшаяся от фрески часть в виде красивого лица, обнаруженная в пещерном храме в Тирунандиккарае (прим. VIII в.), имеет поразительное сходство с лицом царской особы, изображенной в храме Кайласанатхи в Ранчи (помещение № 34). А в Лепакши (дистрикт Анантапур) внутри храма, на темных и грязных стенах святилища Вирабхадры, где находятся тусклые изображения Шивы в разных позах, лицо одного из персонажей очень напоминает лицо Мучукунды, обезьяноликого царя, изображенного в храме Тирувалура. Мучукунда считается одним из величайших бхактов Шивы. Согласно легенде, именно он доставил с небес пять изображений Тьягараджи (Сомасканды), и главное из них находится в Тирувалуре.

Далее, живопись храма Пундарикакши в Тирувелларае, недалеко от Шрирангама, обнаруживает удивительное сходство с фресками Лепакши (Vedachalam, 1978:131). Известно, что в период Виджаянагарахрам получал солидные пожертвования. Судя по надписям, с середины XV до середины XVI века в этой местности наблюдалась религиозная активность, и не исключено, что именно к этому периоду относится роспись храма (Vedachalam, 1978:133). Здесь, в читра-мандапе, или картинном зале, представлено несколько интересных изображений, представляющих собой забавные сочетания различных фигур. Уже с самых ранних веков этот прием был востребован как скульпторами, так и художниками, изображающими, к примеру, несколько тел на одной голове. Очень интересный пример – олень в Аджанте, изображенный с одной рогатой головой, но с четырьмя телами. Имеются и другие примеры, относящиеся к разным периодам – начиная от Гуптов и вплоть до Виджаянагара, или даже Наяков, когда в одной фигуре сочетаются части слона и быка[198] (гаджавришабха), или две рыбы с одной головой (Sivaramamurti, 1985:16,41,44).

Или взять, к примеру, храм Чиннакешавы в Сомапалле, расположенный в штате Андхра Прадеш. Он известен, главным образом, живописью, относящейся к периоду Виджаянагара (XVI–XVII вв.). Однако, как отмечает Н. С. Ра-масвами, искусство, представленное в храме Чиннакешавы, демонстрирует преемственность с традицией Лепакши (Ramaswami, 1978: 96).

Целью работы художников, расписывающих стены, колонны и потолки храмов, было не столько создание живописных украшений как таковых, сколько создание священного дара для конкретного божества, конкретного храма или монастыря, что обозначалось санскритским словом deyadharma и понималось как «обязанность давать» (Вертоградова, 2014:204). Интересно, что и образ божества, установленный для поклонения, в средневековых надписях тоже иногда называется deyadharma (или devadharma, а также возможны варианты dharma-deya, dharma-dāya, dharma-dāna)[199]. По сути, речь идет о ритуальном характере живописи.

Еще в упанишадах встречается такое понятие, как purtadharma, которое подразумевает строительство храмов и других сооружений с целью получения религиозных заслуг. Однако с точки зрения упанишад это может привести лишь к тому, что глупцы, возводящие храмы, отправятся в нижние миры, в то время как по-настоящему высшей добродетелью провозглашался тапас, или аскеза (Elgood, 2000: 140). Тем не менее, в индийском обществе взгляд на строительство храмов постепенно менялся, и пураны, в отличие от упанишад, говорят о пуртадхарме с большим уважением. В некоторых текстах даже содержится обещание различных благ тем людям, которые решились на строительство храма. Если Agni-purāna (глава 38) утверждает, что человек, всего лишь помышляя о строительстве храма, освободится от грехов, совершенных в сотнях рождений (Raddock, 2011: 19), то текст Visnurahasya обещает небеса даже ребенку, который во время игры строит храм из песка (Rao, 1993:57).

Таким образом, уже в средние века строительство религиозных памятников рассматривалось как деятельность, приносящая религиозные заслуги (рипуа), что являлось крайне важным для развития религиозного искусства. Поэтому «Читрасутра» (1.11) провозглашает (цит. по: Вертоградова, 2014: 98):

Возведение храма – пунья,

Изготовление изображений – пунья,

Пуджа образам суров – пунья,

Поклонение им – пунья.

Поскольку акт создания изображений в качестве де-ядхармы приравнивался к ритуальной деятельности и, по сути, являлся ею, то на художника возлагалась обязанность изображать богов так, чтобы другие люди, выражая им свое почтение, могли получать соответствующие блага – пунью. В любом случае художник должен быть знатоком своего дела, и «Читрасутра» (43.27–29) со свойственной ей ясностью обьясняет, кого следует считать искусным живописцем:

… Кто может изобразить ухо,

Не скрытое украшениями,

Пронзенного дротиком или старого,

Тот – искусный живописец.

Кто может представить волны, языки пламени,

Дым и знамена

Подхваченными движением воздуха,

Того следует считать искусным живописцем.

Тот, кто покажет спящего наделенным сознанием,

А мертвого – лишенным,

Кто делает различие в представлении выпуклостей и впадин,

Тот – искусный живописец.

(цит. по: Вертоградова, 2014:153)

А завершается «Читрасутра» прославлением живописи как лучшего из искусств:

Живопись есть лучшее из искусств, способствующее

дхарме, каме, артхе и мокше.

Она есть высшее удовольствие-благовестие,

когда помещена в доме.

Подобно тому, как Сумеру – высочайшая из гор,

как Гаруда – повелитель рожденных из яйца,

Как владыка земли есть царь, так живопись

есть лучшее из искусств.

Глава 4

Скульптура

Истоки храмовой скульптуры

Индийская скульптура чрезвычайно популярна как в самой Индии, так и за ее пределами. Особенно впечатляют образы многочисленных богов и богинь, тощих аскетов, парящих в воздухе видьядхаров, пышногрудых и широкобедрых красавиц, изображенных стоящими под деревом в изящной позе, танцующих или играющих на музыкальных инструментах. Здесь и стражи с клыками, выпученными глазами, щетинистыми усами и с оружием в руках, и широкоплечие кариатиды (kōpurantāriki), поддерживающие одной рукой ярусы гопурама, и различные животные.

Чем дальше от центра, от гарбхагрихи, тем богаче убранство храма. Объемные изображения располагаются вокруг гарбхагрихи с внешней стороны, на виманах, и полностью, до самого верха, покрывают гопурамы. Они могут быть сделаны из камня, бронзы, глины или дерева, а на гопурамах – из камня или алебастра.

Несмотря на то, что индийская скульптура ассоциируется, главным образом, с храмом, не все изображения предназначены для поклонения – даже если они находятся на территории храма. Для поклонения предназначены лишь те, что установлены на алтаре – либо в самой гарбхагрихе, либо в какой-то другой части храмового пространства.

Появление в Индии сакральной скульптуры, предназначенной для ритуального поклонения, во многом связано со строительством первых храмов. В свою очередь, время появления первых храмов на территории п-ова Индостан связывают с происхождением и началом использования во время богослужений мурти. Таким образом, наличие храмов воспринимается как свидетельство существования иконического культа, в то время как для более раннего ведийского периода было характерно отсутствие изображений богов. Считается, что центром ведийского ритуала был не божественный образ, а сам ритуал жертвоприношения, который мыслился как воссоздание процесса творения.

Прото-Шива из Мохенджо-Даро (печать)

Иногда в том или ином тексте встречается указание на то, что ведийские боги, которые призывались во время жертвоприношений, приходили в своих собственных телах и участники ритуала могли видеть их воочию. Однако с наступлением Кали-юги видеть богов возможно лишь в виде материальных изображений, которые создают специально обученные мастера. В «Читрасутре» (адхьяя 1. 5–7), которая представляет собой часть текста Visnudharmottara-purana, говорится об этом так (Цит. по: Вертоградова, 2014:97–98):

В калиюгу дом божества

Может быть разным.

В крита-, трета-, двапара-юги

Люди богов созерцают.

Тишьи достигнув, богов не созерцают,

Но совершают пуджу их изображеньям.

В крита- и другие юги

Богов созерцают.

Зная признаки рупы богов, люди их почитают

В соответствии с установленными правилами.

Изображение божества следует создавать

Согласно правилам «Читрасутры».

Бронзовая игрушка. Индская цивилизация

В другом месте этого же текста (Visnudharmottara, 3.93. 1–6), говорится, что в Крита-югу (krta-yuga) не было никакой надобности возводить храмы и устанавливать там мурти. Но с наступлением последующих эпох – Трета и Двапара (tretā, dvapara) – люди постепенно начали утрачивать свою изначальную чистоту, а вместе с ней и способность напрямую лицезреть богов. И хотя некоторые люди все еще могли их видеть, уже в Трета-югу появилась необходимость создавать для поклонения материальные образы богов (pratimā) и устанавливать их в своих домах. В Двапара-югу жившие в лесах мудрецы стали устанавливать божественные образы в лесах. К моменту наступления Кали-юги (Kali-yuga) зрительное восприятие богов стало вообще невозможным, и в изменившейся ситуации люди начали устанавливать изображения богов в многочисленных храмах. И если в Крита-югу в приоритете было знание (jnāna), в Трета- и Двапара-югу – аскеза (tapah), то в Кали-югу – храмы (Raddock, 2011: 5). Именно с храмами подавляющее большинство индуистского населения связывает свои духовные устремления, и именно здесь для большинства людей происходит «общение» с богами.

Индская цивилизация. Терракотовая статуэтка женщины

По мнению индийских и зарубежных исследователей, примерно к середине I тыс. до н. э. на территории современной Индии уже было принято создавать мурти с целью их почитания. Для обоснования данной точки зрения обычно ссылаются на такие тексты, как Astddhydyl Панини (5. 3, 96 и 97) и Mahdbhasya Патанджали (5, 3, 99), где упоминаются изображения богов, которые предназначались для поклонения. Для обозначения таких изображений Панини использовал термин pratikrti, а Патанджали – area (Rao, 1993: 274; Ramanayya, 1930: 43, 44; DeCaroli, 2015: 45, 59). Позже для обозначения объемных образов богов стали использовать и другие термины, которые указывают на телесность (vapa, tanu, vigraha) или наличие формы (rūpa)[200]. По мнению С. К. Р. Рао, это может означать, что образы божеств больше не считались просто символами, отражением (pratimā, bimba) или изображением (pratika, pratikrti) божественного, но воспринимались как сами божества (Rao, 1993: 275). Хотя речь, скорее, должна идти о том, что материальное изображение богов в индуизме стало рассматриваться как временное вместилище божественной энергии, как материальное тело, в которое она призывается во время ритуала, а затем покидает его. Даже сегодня во время богослужения в индуистских храмах сначала жрец призывает божество, а после завершения ритуала его просят покинуть алтарь и вернуться обратно в свою обитель[201].

Вместе с тем, говоря о существовании в ведийский период аниконизма, мы не должны сбрасывать со счетов возможность одновременного существования в те далекие времена сразу нескольких культурно-религиозных традиций – как аниконических, так и тех, для которых поклонение антропоморфным материальным образам было нормой. Вполне может быть так, что между этими двумя разновидностями традиций не было четкой границы, и на п-ове Индостан в рамках одного государственного объединения могли сосуществовать промежуточные варианты репрезентации божественного образа, представляющие собой компромисс между наличием формы и ее отсутствием. Ведь и в наши дни в Индии можно встретить обычные столбы и камни, символизирующие богов и богинь, которые не являются «образами» в прямом смысле слова. И самым ярким примером такого компромиссного варианта репрезентации божества является Шива-лингам, в том числе и так называемый сваямбху (svayambhvi), или нерукотворный.

Кроме того, несмотря на отсутствие свидетельств существования в ведизме иконической традиции, ведийские поэты нередко довольно подробно описывали богов[202]в своих гимнах (stotra, stuti), перечисляя их атрибуты и указывая на какие-либо особенности их внешнего облика. Хотя некоторые исследователи предпочитают говорить об абстрактном символизме яджни (Munshi, 1957: 2).

С течением времени произошел постепенный переход от ведийского жертвоприношения к почитанию материального образа в храме, и этот переход ознаменовался смещением акцента с ритуальной модели типа яджня на ритуальную модель типа пуджа, что и зафиксировал, например, текст под названием «Читрасутра». В терминологии этого текста (адхьяя 1. 2–3) совершился переход от ритуальных действий «на алтаре» (antarvedi) к ритуальным действиям, которые выполняются «за пределами алтаря» (bahirvedi). Речь идет в данном случае о ведийском алтаре, который обозначается словом vedi.

Иногда можно встретить точку зрения, согласно которой обычай создавать антропоморфные материальные образы божеств, предназначенные для поклонения, появился в Индии под влиянием буддизма или эллинизма. Если мы обратимся к буддийской иконографии, то окажется, что на ранних стадиях оформления буддизма, когда только начинался процесс обожествления Будды, мастера старались избегать создания его антропоморфных изображений, используя различную символику: ступу с хранящимися в ней реликвиями, дхармачакру – колесо дхармы, дерево бодхи и его листья, монашескую чашу для подаяний, цветок лотоса, трезубец, свастику, пустой трон, а также отпечаток ступни[203]. Возможно, данный факт следует рассматривать как существование (или доминирование) аниконической традиции, в рамках которой творили древнеиндийские скульпторы.

Шакьямуни перед брахманом. Все фигуры в греческой одежде.

1 век н. э.э. Музей в Пешаваре

Вместе с тем некоторые специалисты действительно отмечают существование определенного сходства между индийским и персидско-эллинским искусством. Р. Чаттер-джи в одной из своих работ говорит о том, что иконография вишнуизма сформировалась в гандхарский период (I–V вв.), а искусство Гандхары было подвержено влиянию эллинской культуры. Особенно это справедливо в отношении скульптуры, с которой индийские мастера познакомились после прихода в Индию Александра Македонского.

На греческое влияние, к примеру, указывают пропорции человеческих тел в скульптуре периода Маурьев. Р. Чаттер-джи обьясняет это тем, что индийская скульптура унаследовала художественную традицию Западной Азии, будучи частью культуры данного региона (Chatterjee, 2017: 37–38).

Конечно, говоря о древнеиндийской скульптуре, необходимо принимать во внимание факт вторжения в индийскую ойкумену в 326–327 гг. до н. э. греков во главе с Александром Македонским. В данном случае речь идет не просто о военном вторжении, но о создании греками на территории современной Индии и Пакистана собственных государственных образований, а также о неизбежных культурных контактах между представителями разных народов.

После распада империи Александра Македонского было образовано Государство Селевкидов (312-64 гг. до н. э.), включавшее в свой состав часть территории Пакистана. Продвинувшись до Индии, Селевк заключил договор с индийским правителем Чандрагуптой из династии Маурья, согласно которому к Маурьям отходили Арахозия[204], Гедросия[205] и некоторые другие земли. После распада Государства Селевкидов на части его территории появилось Греко-бактрийское царство (250 г. до н. э. – 125 г. до н. э.), а затем Индо-греческое (180 г. до н. э. -10 г. н. э.).

В отличие от искусства Матхуры, где греческое влияние было минимальным, в искусстве Гандхары влияние греков очень заметно (Каг, 1950: 3–4). Например, на одной из панелей, хранящихся в музее Пешавара (Пакистан) и относящихся к I веку н. э., изображен Будда-Шакьямуни, впервые встретивший брамина[206]. Сам Шакьямуни задрапирован в длинную тогу[207], а вот молодой мужчина, стоящий позади Будды, изображен облаченным в греческий хитон, нижняя часть которого сделана в виде короткой юбки, чуть выше колен, а верхняя скреплена застежкой на левом плече. При этом правое плечо остается оголенным, что явно указывает на статус раба. Именно так следовало одеваться древнегреческим рабам – в короткий хитон с оголенным правым плечом.

Данный пример как нельзя лучше демонстрирует влияние греческого искусства на индийское. Хотя иногда в научной литературе можно встретить точку зрения, согласно которой искусство Гандхары претерпело влияние не греков, пришедших с Александром, а Римской империи и римской культуры (Buchthal, 1945: 4). Причем речь идет не только о каких-либо образцах религиозного искусства, но и об искусстве светском. И это не монументальное искусство, а мелкие предметы. Прежде всего, те, которыми окружали себя солдаты, которые вынуждены были перемещаться на далекие расстояния: фурнитура, кухонная утварь, украшенное различными мотивами оружие и т. д. Например, часто встречается такой мотив, как ракушка морского гребешка, которым украшались римские лампы, или любовные сцены, в частности, прощальная сцена, когда муж с нежностью касается плеча своей супруги – этот сюжет было принято изображать на крышке римских саркофагов. Поэтому, как полагают некоторые исследователи, драпировка на индийских скульптурах не столько греческая, сколько римская (Buchthal, 1945: 4–5).

Необходимо учитывать тот факт, что на территории современной Индии основывали свои царства не только греки, но также парфяне, эфталиты, юэчжи и др. Все они несли с собой культурное, религиозное и иконографическое разнообразие. Во время военных походов к войску примыкало множество людей, принадлежавших к различным этносам, культурам, религиям. Так в Индии оказывались митраиты, зороастрийцы, а также люди, исповедовавшие многочисленные локальные культы.

Несмотря на высокий уровень мастерства древнеиндийских скульпторов, в западной культуре до недавнего времени господствовало пренебрежительное отношение к их творчеству. Для человека западной культуры, воспитанного на образцах античности, индийская скульптура казалась крайне неэстетичной, как, впрочем, индийское искусство в целом, которое постоянно сравнивалось с античными образцами. Именно античное искусство являлось для европейцев эталоном изящества и красоты, в то время как все индийское виделось воплощением безвкусицы и уродства, и вызывало лишь недоумение и отвращение. Даже образованные люди позволяли себе негативные высказывания по отношению к индийскому искусству, в том числе и со стороны тех, которые не посещали Индию и не имели возможности воочию видеть искусство этой страны. Гегель (1770–1831), к примеру, в своих лекциях называл индийскую скульптуру «иррациональной формой забродившей фантазии». Однако не вызывает никаких сомнений, что в греческой скульптуре представитель западной культуры непременно увидел бы идеальный баланс формы и содержания. А Джон Раскин (1811–1900) называл индийское искусство «архетипом плохого искусства всей земли». Даже те иностранцы, кого восхищали шедевры индийских мастеров, обьясняли их создание греческим влиянием (как, например, Джеймс Фергюссон или Александр Каннингем) (Chandra, 1985:15–16).

Образцы индийского искусства производили неприятное впечатление и на наших соотечественников, в том числе на людей эрудированных, имевших блестящее образование. Например, в учебнике по всемирной истории, автором которого является видный историк Д. Иловайский, о скульптурах Эллоры читаем следующее: «Идолы в этих храмах производят неприятное впечатление своим безобразием; они по большей части имеют уродливый вид, снабжены несколькими головами, многими руками и т. п.» (Иловайский, 1905:19).

К счастью, постепенно Запад смог освободиться от своей предвзятости, познакомившись в середине прошлого века с лучшими образцами индийского искусства и научившись ценить его[208]. Западный мир вдруг обнаружил, что на Индийском субконтиненте задолго до прихода греков существовала богатая и древняя традиция создания объемных изображений, о чем свидетельствуют многочисленные археологические находки. Самые древние образцы относятся ко времени существования Цивилизации долины Инда[209], расцвет которой пришелся примерно на 2600–1900 гг.[210]

Пожалуй, к наиболее впечатляющим и самым известным артефактам можно отнести бронзовую фигурку «танцовщицы» и каменный бюст «жреца» из Мохенджо-Даро, каменный торс «танцующего» мужчины из Хараппы (с отбитыми конечностями и без головы) и каменный мужской торс с отстегивающимися руками (с отбитыми ногами и без головы). Еще необычайно интересны глиняные фигурки людей и животных, а также многочисленные печати. Особенно впечатляют женские фигурки, изображенные в забавных позах и имеющие странную внешность. Некоторые из них напоминают птиц. По неведомым причинам считается, что так представлена Богиня-Мать, хотя в действительности неизвестно, кого же именно запечатлели древние мастера в камне, в металле и в глине. Так что наименования «Богиня-Мать», «танцовщица» или «жрец» даны этим фигуркам весьма условно. Что это за образы и с какой целью они были сделаны? По большому счету, эти вопросы до сих пор остаются открытыми. Можно лишь предполагать, но ни в коем случае не утверждать, будто перед нами образы древних божеств, которые использовались в ритуальных целях, для поклонения.

Жрец из Мохенджо-Даро

К. Мунши утверждает, что с точки зрения иконографии прародителями индийской скульптуры являются Пашу-пати и Богиня-Мать культуры Хараппы (Munshi, 1956: 50; Munshi, 1957:4). Под Пашупати он имеет в виду изображение рогатой трехликой фигуры, сидящей в йогической позе, которую можно видеть на одной из протоиндийских печатей и которую иногда условно называют «прото-Шивой» (к примеру, Бонгард-Левин, Ильин, 2001:104). Возраст печати составляет примерно 4,5–5 тысяч лет[211]. Впервые этот образ был идентифицирован как Пашупати или Шива-Махайоги Дж. Маршаллом, потому что фигура изображена в окружении животных и в йогической позе, а в рогатом головном уборе ученый усмотрел символ трезубца (Marshall, 1931: 54). Можно, конечно, в этой связи вспомнить и изображение трехглавого Шивы в пещерном храме на о-ве Элефанта, в котором также можно было бы увидеть преемственность с «прото-Шивой». Не стоит исключать возможности того, что на печати действительно изображен Шива, но вместе с тем нужно отдавать себе отчет в том, что это всего лишь предположения.

Скульптура продолжала развиваться на всей территории Индии и в пост-Индский период – при Маурьях (IV–II вв. до н. э.), Шунгах (I I–I вв. до н. э.), Кушанах (I–III вв. н. э.), Гуптах (I V–VII вв. н. э.), Сатаваханах (III в. до н. э. – III в. н. э.), Паллавах (III–IX вв. н. э.) и т. д. Однако не наблюдается преемственности между протоиндийским искусством и древнеиндийским, для которого точкой отсчета является искусство периода правления Маурьев. Сказывается слишком большой разрыв во времени и, соответственно, в стиле.

Еще в прошлом веке было известно, что протоиндийцы имели тесные связи с Месопотамией, что нашло отражение в культуре и в искусстве. Поэтому некоторые индийские исследователи предпочитали называть искусство Индской цивилизации Индо-Шумерским (Kar, Munshi), указывая при этом на отсутствие прямой преемственности с древнеиндийским искусством так называемого ведийского периода (Каг, 1950:1). Оставляя в стороне вопросы, связанные с датировкой ведийского периода и этнокультурной принадлежности жителей Индской цивилизации[212], исследователи индийского искусства еще в прошлом веке отмечали, что типичная индийская скульптура отличается от протоиндийской и относится к последним нескольким векам I тыс. до н. э. Обычно называют III век до н. э. (Каг, 1950:1; Chanda, 1936:1). Те образцы, которые подпадают под категорию классического искусства, были созданы в период, охватывающий время от правления династии Маурья и до времени правления династии Гупта, то есть примерно с IV–III века до н. э. и до V века н. э. (Каг, 1950:1).

Танцовщица из Мохенджо-Даро 2300–1750 гг. до н. э.

Искусство маурийского периода отличалось доминированием буддизма[213], но вместе с тем испытывало влияние брахманизма и западно-азиатских мотивов. Для догуптского времени были характерны, главным образом, изображения Будды и джайнских тиртханкаров, которые являлись людьми, достигшими освобождения путем аскезы. Это не боги. Для данного периода было также характерно почитание природы и сил плодородия, поэтому в искусстве начинают встречаться антропоморфные изображения рек, нагов, якш и якшинь, и вообще различных богинь.

Во время правления Гуптов индийские мастера уже активно создают изображения индуистских богов и богинь[214], которые рассматривались в качестве творцов мира и в качестве сотворенных существ одновременно (Chanda, 1936: 29). На иконографию богов индуизма оказало влияние искусство предшествующего периода, которое развивалось в рамках буддизма и джайнизма. Хемадри в своем сочинении Chaturvargachintdmani (это уже XIII в.) приводит фрагмент из текста Visnudharmottara, в котором рассказывается, каким следует изображать Брахму: в позе лотоса (vaddhapadmdsana), облаченным в шкуру черной антилопы, сидящим в колеснице, запряженной семеркой гусей, с четырьмя ликами и четырьмя руками, в которых он держит сосуд для воды, четки и т. д. (Chanda, 1936: 32). То есть Брахму положено было представлять в образе медитирующего аскета, как и Будду.

В некоторых текстах Вишну тоже предстает в качестве аскета. Например, в тексте Harivamsa (218) говорится, что он практиковал аскетизм на протяжении десяти тысяч лет, стоя на одной ноге. Он назван великим йогином (mahdyogi). Согласно Хемадри, в некоторых своих аспектах Вишну должен изображаться совершающим дхьяну. У него есть даже такой аспект, как Йогешвара (Chanda, 1936:33), что буквально означает «Повелитель йоги».

Барельеф с изображением богини (Бенгалия 1 в. до н. э. -1 в. н. э.)

Хотя изображения Вишну как Йогешвары, сидящего в Логической позе, чрезвычайно редки и практически не встречаются (Chanda, 1936:35). Однако такие образы характерны для шиваитского культа. Уже в поэме Kumarasambhavam, автором которой является Калидаса, Шива представлен йогином. По мнению Р. Чанды, Калидаса жил еще до того, как при Гуптах утвердилось создание скульптур индуистских богов и богинь[215] (Chanda, 1936:34). Кстати, как отмечает Р. Чанда, который ссылается на авторитетные упанишады, Вишну и Шива в древности занимали более низкое положение по отношению к Брахме и Праджапати, а также по отношению к Индре (Chanda, 1936:33). Они становятся равными Брахме только в рамках Тримурти, что отражено в эпосе и пуранах.

Расцвет скульптуры (и иконографии) принято относить к периоду правления династии Гупта[216] (Chatterjee, 2017:40), царствовавшей в северной части Индии в первой половине I тыс. н. э. Вероятно, тогда и получила широкое распространение традиция создавать образы индуистских богов для поклонения и устанавливать их в специально предназначенных зданиях. И не исключено, что в Южную Индию эта традиция пришла именно с Севера. История сохранила для нас следы многочисленных и регулярных контактов, происходивших между Севером и Югом в последние века I тыс. до н. э. и в первые века I тыс. н. э., то есть следы взаимодействия и взаимовлияния североиндийской и южноиндийской культур.

На дравидийском Юге нарубеже I тыс. до н. э. и I тыс. н. э. процветало искусство Сатаваханов – династии, правители которой были приверженцами буддизма и правили на территории современного штата Андхра Прадеш и Декана. Государство Сатаваханов входило в состав империи Маурьев – Сатаваханы находились в имерии на положении вассалов[217]. После смерти Ашоки им удалось добиться независимости, и Шунги не сумели их подчинить. Затем заявили о себе Чалукьи (VI–XII вв.) и Паллавы (III–IX вв. н. э.). По одной из версий, поначалу Паллавы были вассалами Сатаваханов, а потом они создали собственное царство со столицей в Канчипураме. Чалукьи[218] правили в основном на территории современной Карнатаки, и первые правители этой династии находились в зависимости от Паллавов, которые наряду с Раштракутами на всем протяжении истории выступали противниками Чалукьев и вели с ними войны.

Именно при Маурьях на Юг стала активно проникать североиндийская культура[219], а также буддизм и джайнизм. Данные палеографии говорят о присутствии буддизма на территории Южной Индии уже в III–II вв. до н. э. А в послемаурийский период в ряде южных районов уже укоренилась североиндийская культура и буддизм, о чем свидетельствуют памятники Амаравати, Нагарджунаконды, Джаггаяпеты. С Деканом в период Сатаваханов связано появление махаяны, первых махаянских школ и махаянских сочинений. Хотя расцвет буддизма относится к первым векам н. э., ранние буддийские постройки датируются концом I тыс. до н. э. (Бонгард-Левин, Ильин, 2001:259–260, 427). Параллельно с буддизмом на Юг проникал джайнизм. Причем на Юге джайнизм занимал более сильные позиции, нежели на Севере, и особенно много сторонников в Южной Индии было у школы «япания», отпочковавшейся от дигамбаров (Бонгард-Левин, Ильин, 2001: 442).

Буддистами и джайнами были цари различных южноиндийских династий. Но со временем индуизму удалось укрепить свои позиции не только на Юге, но и на остальной территории Индии. И связано это было, прежде всего, с появлением движения бхакти. Напомним, что зародилось оно на Юге. Первые бхакты были шиваитами, которые известны как наянары, или наянмары, в то время как бхактов-вишнуитов принято называть альварами. Наянары начали восстанавливать позиции индуизма, а альвары практически сразу же присоединились к ним. Практически весь VI век был отмечен серьезным противостоянием и даже войнами, которые вели индуисты с буддистами и джайнами. Так начиналось возрождение индуизма, а буддизм и джайнизм сдавали свои позиции.

Бронзовая скульптура Вишну (Джамму и Кашмир, VIII в.)

Поскольку в первые века н. э. на Юге доминирующее положение занимали буддисты и джайны, то отсюда их влияние на раннее искусство индуизма, которое начало завоевывать свое место под солнцем. Постепенно распределение религиозных сил изменилось, правители различных южноиндийских династий один за другим принимали индуизм и покровительствовали индуистским религиям, а индуистское искусство получило импульс для своего развития. Правители Юга строили каменные храмы для богов индуизма, распространяя свою власть и влияние под знаменем пуранического возрождения, священные места, реки и святилища наделялись новым религиозным значением и новыми смыслами.

В южноиндийском искусстве имелись свои отличия в создании иконографических образов богов. Одной из таких отличительных черт является сильное влияние буддийской и джайнской иконографии – изображения первых наянаров и альваров в Тамилнаду очень схожи с изображениями Будды и джайнских тиртханкаров. Например, бронзовая статуэтка Маниккавасахара, находящаяся в Британском музее, изображает святого поэта стоящим и держащим в левой руке манускрипт, а правая при этом согнута в локте и жест направлен внутренней стороной ладони на зрителя. Это изображение Маниккавасахара похоже на изображение Будды из Сарнатха, который точно также держит руки (Chanda, 1936: 37).

Еще одной отличительной чертой южноиндийской иконографии являются порой широко открытые глаза у богов, которые изображены в йогической позе, в то время как в североиндийском искусстве обычно в таких случаях глаза полагается изображать почти закрытыми. Кроме того, именно для южноиндийского искусства характерны такие образы Вишну, как вира (героический), бхога (удовлетворенный, доброжелательный) и абхичарика (недоброжелательный), в то время как в текстах Северной Индии они практически не упоминаются (Chanda, 1936: 35–36).

Незадолго до того как началось строительство каменных храмов (или почти одновременно), в которых устанавливались каменные изображения богов, в Индии развивалось «пещерное» искусство. Повсеместно обживались готовые пещеры естественного происхождения и целенаправленно создавались искусственные, чтобы обустроить пространство внутри горы или скалы, приспособив его под храм, жилище аскетов и для прочих нужд. Имеются свидетельства того, что цари наряду с деревнями дарили пещеры буддистам. Например, шакский кшатрап Уша-вадата одаривал буддистов, принадлежавших к разным школам, хотя особенно часто в эпиграфике фигурировали махасангхики – одним из их главных центров был Амаравати (Бонгард-Левин, Ильин, 2001:442,693). Такие пещеры было принято украшать скульптурой и фресками, создавать там алтари.

В Рамгархе (Мадхья Прадеш) в одной из самых древних пещер сохранилась надпись, относящаяся к III веку до н. э. – I веку н. э., где упоминаются девадаси по имени Сутанука и юноша по имени Девадинна. Содержание надписи можно понимать двояко: «Прекрасный юноша Девадинна, искусный скульптор, любит девадаси по-имени Сутанука» или же «Девадаси по-имени Сутанука создала это место отдыха для девушек, которое украсил художник по-имени Девадинна» (sutanukānāma/ devadasikyil tām kdmayithabdlanaseyel devadinne nāma I lupadakhe). Если принимать во внимание второй вариант, то выходит, что Сутанука позаботилась об обустройстве пещеры, а украсил ее некий Девадинна, сделав пригодной для отдыха (Огг, 2000:193).

Некоторые пещерные храмы получили мировую известность благодаря росписям, барельефам и скульптурам. Примером может служить Эллора, или Верул, – небольшой населенный пункт, расположенный неподалеку от Аурангабада (Махараштра), где примерно с VI по IX век была создана система пещерных храмов. Здесь же находится знаменитый шиваитский храм Кайласанатхи, высеченный из скального монолита. Всего за это время мастера создали более трех десятков храмов, из которых 12 пещер принадлежат буддистам, 17 – индуистам, 5 – джайнам. Многочисленные колонны украшает изящная резьба, пещерные залы украшают скульптуры богов (танцующий Шива, сидящая под деревом Индрани, сидящий под деревом Индра, сидящий Будда, джайнский Бахубали и т. д.) и панели с интересными сюжетами (Шива и Парвати, играющие в игру чаусар, забавляющиеся рядом с бычком Нанди ганы, многоуровневые изображения сценок из «Рамаяны»). Стены у входа украшены женскими фигурами и великолепными барельефами, на которых изображены стражники, небожители, различные мифические существа и божества индуизма (к примеру, у входа в пещеру № 21 находится Ганга в виде прекрасной женщины, стоящей на своей вахане – макаре[220]).

В числе самых известных пещерных храмов следует назвать также пещерные храмы в Удаягири (нач. V в. н. э.), на острове Элефанта (примерно V–VIII вв.), в Айхоле (500–550), в Бадами (550–579), в Махабалипураме (650–700) и в других частях Индии. Некоторые из них были признаны культурным достоянием всего человечества. Например, в 1983 году ЮНЕСКО обьявило всемирным наследием пещерные храмы Эл лоры, а в 1987 году – пещерные храмы Шивы, находящиеся на острове Элефанта (Гхарапури).

Двор храма Кайласанатхи (Эллора, VIII в.)

Вероятно, самыми ранними образцами пещерной культовой архитектуры Южной Индии можно считать храмы из песчаника, построенные ранними Чалукьями (Vidya Kumari, 2015:4). Во всех этих местах скульпторы и резчики по камню создали множество самых настоящих произведений искусства, которые, несомненно, относятся к наилучшим образцам. Например, в Удаягири, в пещере № 5, есть интересный и выразительный образ одной из аватар Вишну – Варахи, на плече которого сидит богиня Земли – Притхиви, а в пещере № 4 – невероятной красоты Экамукха-лингам, то есть Шива-лингам с одним проявленным ликом. В Махабалипураме в одном из пещерных храмов, вырезанном в скале, можно увидеть замечательные барельефы, на которых изображены сцены битвы и фигуры индуистских богов (Шивы, Парвати, Муругана, Вишну). Храм относится к VII веку и связан с именем Нарасимха-вармана Махамалла (630–668) – правителя из династии Паллава, в честь которого и получило название это место: Мамаллапурам, или Махабалипурам.

Оформление пещерных храмов нередко отличается своеобразием и уникальностью. К примеру, в пещерных храмах, созданных при правителях из династии Пандья, очень часто присутствуют редкие на сегодняшний день изображения саптаматрик – семи матерей, культ которых практически забыт. Культ этих семь богинь был широко распространен в I тыс. н. э. на всей территории Тамилнаду и утратил свое значение лишь в XI веке. По скульптурам и барельефам можно изучать особенности распространения религиозных культов и становление индуистской иконографии.

Со временем пещерные храмы перестали быть востребованными, становились заброшенными и о них постепенно забывали. На смену им пришла новая эпоха, отличительной особенностью которой были каменные храмы, обильно украшенные скульптурой и росписью. Стены храмов превратились в «говорящую» поверхность, снабженную великолепными иллюстрациями пуранических сюжетов. Искусство прочно обосновалось в храме, обретя здесь свой дом.

Скульптурное разнообразие

Южная Индия может считаться своеобразным музеем архитектуры и скульптуры, расположенным прямо под открытым небом. Здесь из века в век лучшие мастера, принадлежащие к самым разным художественным школам, создавали свои шедевры. Южноиндийские правители считали своим долгом покровительствовать искусству, архитектуре, музыке и литературе. Различные династии, правившие этой частью Индии, старались внести свой вклад в храмовое строительство и в развитие храмовой культуры.

Внутреннее оформление храма Хазара Рамы в Хампи (Карнатака, XV в.)

Предположительно в середине I тыс. до н. э. на смену ведийскому аниконизму яджни приходит иконизм пудж. Результатом вступления в эпоху индуизма, характерной особенностью которого стало храмовое строительство и использование во время богослужений материальный образ божеста, была идея приобретения религиозных заслуг путем возведения храмов, создания и установления в них мурти, чтобы совершать пуджи на благо всех жителей и правителя (конкретного царства), и возможность получать даршан.

Конечно, мудрецы древности понимали, что изобразить адекватно Бога в материи невозможно. Вместе с тем они справедливо полагали, что он, не имея формы, присутствует во всех формах. К тому же считалось, что использование материальных образов значительно упрощает медитацию. В тексте Visnusamhitā (29, 55) прямо говорится, что никто не может медитировать (на Бога) без формы (Rao, 1994:187), а в одном из фрагментов текста Sukranitisāra сказано, что образы божеств (devabimba) полезны для людей (Chatterjee, 2017:42). И таким образом как бы снимался вопрос о необходимости создания мурти.

Почти одновременно с появлением первых южноиндийских храмов при ранних Чалукьях (в Айхоле, Бадами, Паттадакале) или при первых Паллавах (в Канчипураме, Махабалипураме) наблюдалось архитектурное оживление и в соседней Калинге, особенно в Бхуванешваре[221]. Шло строительство храмов при Пандьях и имперских Чолах, чьи храмы были внесены в число Объектов Всемирного Наследия ЮНЕСКО как «Великие храмы империи Чола». Но каждый раз говоря о шедеврах храмовой архитектуры, следует помнить о том, что шедеврами эти сооружения во многом стали благодаря скульптурному оформлению, которое является каменным облачением храма, его убранством. И это убранство, конечно, не сводится к изображениям божеств. Некоторые южноиндийские храмы отделаны до того изящной каменной резьбой, что она напоминает ажурное кружево. Тенденция к чрезмерной орнаментации находит свое полное воплощение в храмах, построенных в средние века на территории современного штата Карнатака при правителях династии Хойсалов. Например, в шиваитском храме Хойсалешвары, что в Халебиду (XII в.), и в вишнуитском храме Ченнакешавы, что в Белуре (XII в.).

В отношении многих храмов возможно говорить не просто о скульптурном украшении, но о скульптурном изобилии, поскольку храмовое пространство внутри и снаружи по максимуму заполнено объемными фигурами. Такие изображения можно условно разделить на несколько групп:

1) непереносные каменные или деревянные мурти, предназначенные для ритуального поклонения и установленные в гарбхагрихе или на других алтарях, расположенных в пределах храма;

2) переносные металлические изображения богов, которые используются в процессиях или выставлены в какой-либо части храма, а также изображения святых, установленных в специальных нишах;

3) непереносные скульптурные изображения вахан, которые могут находиться на вимане или на стене храма, перед гарбхагрихой или у входа в храм;

4) переносные скульптурные изображения вахан, которые предназначены для праздничных процессий и хранящиеся в одном из храмовых помещений;

5) барельефы и горельефы, которыми украшены внешние и внутренние стены храмов, а также колонны и нижняя часть гопурамов;

6) скульптуры, горельефы и барельефы, которыми украшена верхняя часть гопурамов;

7) объемные изображения, вырезанные на деревянных праздничных храмовых колесницах (там. ter, санскр. ratha).

Каменное кружево Карнатаки

Объемные образы, над которыми совершается пуджа и которые используются для ритуальных целей, известны под многими названиями: мурти (mūrti), арча (areā), пракрити (pratikrti), пратима (pratimā), падима (padima), бимба (bimba), бера (Ьега), критья (krtyd), рупа (гйра), виграха (vigraha), тану (tanu) и др. И все они отличаются формой, материалом, предназначением и даже положением в пространстве. К примеру, бимба – это образ божества, отлитый из металла, пратима – изображение, вырезанное из камня или какого-либо другого материала, а бера – антропоморфное изображение бога или богини. При этом изображение главного божества, которому посвящен храм и которое находится внутри гарбхагрихи, после установления запрещено куда-либо перемещать или вообще сдвигать с места. Поэтому такие изображения называются неподвижными – ачала (acala), в то время как изображения, которые можно переносить с места на место, называются чала (cala), то есть подвижные.

Изображение божества, установленное в гарбхагрихе, чаще всего бывает каменным. Это может быть как антропоморфный образ, так и неантропоморфный, как, например, в шиваитских храмах, где в качестве основного объекта поклонения используется каменный лингам. Антропоморфные образы чаще всего изготавливают из бронзы и обычно используют во время праздников и даже выносят из храма в процессиях, разместив в паланкине, на огромной деревянной колеснице или на специальной праздничной вахане. Поскольку лингамы из гарбхагрихи нельзя выносить, то для праздничных процессий используют бронзовые антропоморфные статуэтки – так называемые утсава-мурти (utsava-mūrti, uteavar)[222]. Также в храмах есть бронзовые фигуры, которые устанавливают в нишах и на второстепенных алтарях. Например, в храме Брихадишвары, в сабхапати-мандапе, есть бронзовый образ Натараджи с супругой, который, как считается, была подарена храму самим Раджараджей I.

В южноиндийских храмах встречаются не только переносные изображения богов, но также святых, бхактов, влиятельных вельмож, царей и членов их семей. Обычно скульптуру знаменитого человека (из камня или из бронзы) устанавливали в храме уже после его смерти, по заказу какого-либо родственника, и чаще всего в храмовых залах или коридорах. Порой случалось так, что тот или иной человек сам заказывал собственную скульптуру, чтобы установить ее в храме еще при жизни. Причем иногда скульптуру размещали в гарбхагрихе, где находится мурти. Но устанавливали свои образы вовсе не для поклонения, а для того, чтобы быть как можно ближе к божеству и служить ему. Примером может служить изображение Раджараджи I, установленное в танджавурском храме, или изображение Махендавармана I, находящееся в скальном храме в Тричинополи.

Тем не менее, после VI века н. э. и вплоть до периода имперских Чолов скульптурные портреты царей (выступающих покровителями конкретных храмов) встречаются крайне редко. Имеется всего несколько примеров таких скульптур, относящихся к польскому времени. Помимо двух вышеприведенных примеров известно также об изображении царя Раджендры – сына Раджараджи I, который в своей столице, в Гангакондачолапураме, воздвиг храм в честь Шивы. Этот храм является копией храма Брихадишвары, который воздвиг его отец в собственной столице, в Танджавуре. Раджендра начал строить храм, чтобы отпраздновать свой завоевательный поход к Ганге, увенчавшийся победой. Его изображение хранится в нише рядом с одним из входов в храм. Здесь можно увидеть фигуру мужчины, получающего цветочную гирлянду от самого Шивы – Шива накручивает гирлянду на голову победителю в виде высокого головного убора[223].

В последующие века мастера создавали вполне реалистичные «портреты» правителей Виджаянагара, а потом и наяков. Такие скульптуры обычно размещали на гопу-рамах и в мандапах. Чаще всего цари стоят со сложенными в жесте анджали ладонями, иногда склонив голову и опустив свой меч, демонстрируя тем самым смирение и преданность божеству. В качестве примера можно привести скульптурное изображение Кришнадеварайи, которое сделано из серого камня и находится в Чидамбараме, на северном гопураме храма Натараджи. Здесь правитель Виджаянагара представлен в смиренной позе, в высоком головном уборе, со сложенными перед грудью в приветственном жесте ладонями, на его левом плече закреплен развивающийся край ангавастрама (ahgavastram) – наплечной накидки, а меч, находящейся почти подмышкой, он прижимает к телу левой рукой. А в храме Минакши, в Мадурае, можно увидеть скульптурный портрет Тирума-лейнаяки (Тирумалы Наяки), выполненный в цвете и установленный в Пуду-мандапе. Здесь правитель стоит со сложенными перед грудью ладонями, слегка наклонившись вперед, как бы выражая особенное почтение божеству, а за ним находятся его жены. Известны также бронзовые изображения виджаянагарских правителей Ачьютараи и Кришнадевараи с супругой, правителя Вишнувардханы из династии Хойсалов в Халебиду и т. д.

С одной стороны, нам точно известно, что в Средние века и в Новое время в Южной Индии уже процветало портретное искусство – ив скульптуре, и в живописи. А с другой стороны, имеются свидетельства того, что оно было известно еще раньше. К примеру, С. Сиварамамурти полагает, что скульптурные портреты умели создавать уже в древней Индии. Их делали не только из камня, но также из дерева или из слоновой кости. В музее Матхуры, к примеру, находится каменная фигура царя Канишки (правда, без головы). Кроме того, С. Сиварамамурти в некоторых фигурах якш из Матхуры усматривает портреты древних царей (Sivaramamurti, 1999: 91), и, возможно, он прав[224].

Кроме того, С. Сиварамамурти говорит о существовании в древности специальных выставочных залов, в которых хранились скульптуры (по аналогии с картинными галереями – читрашалами). Они назывались пратима-гриха (pratimā-grha), то есть помещение/дом для скульптур (Sivaramamurti, 1999:90–92). Известны, к примеру, изображения Вемы Кадфиза и других царей, которые были частью группы семейной, или династической, скульптуры, и они ведь действительно должны были где-то храниться.

Конечно, можно предположить, что скульптурные портреты создавались еще в домаурийский период, например, в I тысячелетии до н. э. К тому же в древнеиндийской литературе имеются упоминания о скульптурных портретах, которые были известны как viddha. Данный термин относится как к скульптурному портрету, так и к живописному. Но при этом нужно иметь в виду, что в данном случае портретное сходство зачастую было весьма условным, оно сводилось к набору символических и наиболее характерных деталей – изображение короны, царского одеяния, усов и т. д. Тем не менее, параллельно с термином viddha существовал и другой термин – aviddha, который указывал на отсутствие в изображении большого сходства с оригиналом (Sivaramamurti, 1999: 91). Из чего можно сделать вывод, что некоторые изображения известных особ, которые мы и сегодня можем видеть в индийских храмах, могут обладать большим или меньшим сходством с оригиналом.

Уже в средние века чрезвычайно популярными фигурами, чьи изображения помещали в южноиндийских храмах, были шиваитские и вишнуитские бхакты – наянары и альвары[225]. Их скульптуры установлены во многих храмах Тамилнаду. Причем в разных храмах находятся изображения разных бхактов – в зависимости от того, какой культ является важным для каждой конкретной местности. Иногда тот или иной храм устанавливает скульптуры сразу всей группы святых. Например, в шиваитских храмах нередко можно видеть мурти всех 63 наянаров.

В одних дистриктах большое значение придавалось храмовой живописи, в других – скульптуре, а в третьих – искусству резьбы по дереву (Kumaran, 1985:90,100). Считается, что при Паллавах шедевры создавались в виде каменной скульптуры, это их «конек». А вот с Чолами и Пандьями связываются бронзовые статуэтки (Vaithilingam, 1985:219), которые являются переносными. Помимо бронзы для изготовления таких статуэток использовалось также золото и серебро. Они являются такими же священными, как и каменные мурти, установленные в гарбхагрихе, потому что прошли через специальное освящение.

В средние века во время вторжения в южноиндийские царства мусульманских армий во избежание уничтожения и осквернения изображений богов из храмов выносили и прятали все скульптуры, которые только можно было вынести. А можно было вынести в основном переносные, металлические. Нередко их уносили на далекие расстояния и даже переносили в другие царства. Часто их зарывали в землю в лесах и рощах или же скрывали в водоемах – озерах и колодцах, в которых их до сих пор находят. В том числе и в колодцах, расположенных на территории храмов. К примеру, в 1987 году во время ремонта шиваитского храма Раманатхешвары, который расположен в деревне Есалам (возле Виллипура, в Южном Аркоте), был обнаружен тайник[226]. В нем находилось двадцать три бронзовых статуэтки, относящихся к началу XI века и подаренных храму самим царем, Раджендрой Чолой. Согласно надписям, дарение было совершено в 1036 году. Как сообщают исследователи, мурти омыли в местной реке, нарядили, украсили и «реинтегрировали в повседневный храмовый ритуал» (Вечерина, 2021:199).

Но очень часто металлические мурти спасти не удавалось – их либо находили захватчики, либо их вообще не успевали спрятать. И поскольку они были сделаны из ценных металлов, то их просто превращали в слитки или в другие предметы. Как отмечает О. П. Вечерина, если по отношению к каменным образам чаще всего совершались акты вандализма (портились лики статуй, отбивались носы, уши и т. д.), то бронзовые статуи просто переплавлялись (Вечерина, 2021:198).

Во многих случаях металлические мурти, находящиеся сегодня в храмах, представляют собой более поздние копии. Одной из причин является передача в музей оригинала. Впрочем, в музеях оказывались и те образцы, которые были обнаружены в тайниках археологами или обычными людьми. В связи с этим хотелось бы процитировать О. П. Вечерину, которая писала: «Можно уверенно утверждать, что, если бы не повсеместно практикуемые жрецами захоронения статуй в потаенных местах перед лицом нашествия безжалостных завоевателей, мы, возможно, так бы ничего и не знали о феномене польской бронзы. Эти уникальные по своим художественным достоинствам артефакты были бы к нашему времени просто уничтожены усердными храмовыми чистильщиками или заменены на более новые артефакты с переплавкой старых, поскольку они никогда не рассматривались верующими как произведения искусства, но исключительно как предметы культа, периодическое обновление которых желательно и необходимо» (Вечерина, 2021:199).

К сожалению, для некоторых людей мурти являются не только сакральным объектом и важной частью храмового искусства, но и ценной вещью, за которой охотятся зарубежные коллекционеры. Многие скульптуры даже в наши дни покидают свои храмы и оседают в музейных и частных коллекциях. Одним из самых востребованных на мировом арт-рынке артефактов является Натараджа. Повышенный спрос на этот образ привел к незаконным вывозам статуй из Индии и хищениям из храмов и с мест археологических раскопок. Например, в 1977 году произошла кража мурти Натараджи из Патхура, а через несколько лет, в 1991 году, его вернули обратно. Показательно, что в данном случае танцующий Шива был конфискован у Британского музея, где он находился на реставрации. Британский суд признал его краденым имуществом.

И еще один случай, который произошел с Натараджей. На этот раз мурти похитили из Шивапурама – индийское божество было продано за 900 000 долларов в «Нортон Саймон фаундейшн». В результате в 1973 году Индийское правительство выдвинуло иск. Как выяснилось, вовлеченными в это дело оказались Метрополитен-музей, правительство Великобритании и даже Скотланд-ярд.

А в 2006 году местными бандитами Натараджа был похищен из Шрипурантана, из храма Брихадишвары. Шива был продан за 5,1 млн. долларов Национальной галерее Австралии. Как пишет О. П. Вечерина, «Несмотря на очевидные доказательства того, что австралийский Натараджа и есть Натараджа, украденный из храма Брихадишвары, а также признания участников кражи, австралийское правительство несколько лет отказывалось признать очевидное. Дело было решено только в 2014 г. в результате прямых переговоров австралийского премьер-министра Тони Эбботта и индийского премьер-министра Нарендры Моди» (Вечерина, 2021: 204–205). После чего Натараджа смог вернуться в Индию.

И такая судьба не только у металлических статуэток, которые можно изьять из храма и перенести в другое место, но также у каменных и деревянных, которые невозможно перенести, не повредив их и часть строения. Такие мурти просто выламывают или выпиливают, а каменные барельефы отбивают, нанося непоправимый ущерб храмам. Одна из известных попыток похищения богов из действующих храмов произошла в 2017 году в Шимле (Химачал Прадеш), когда воры решили похитить четыре мурти вместе с их атрибутами. Мурти представляли собой антикварную ценность и похитители намеревались их продать, заключив сделку на пятьдесят тысяч рупий. Однако полиции удалось вернуть богов в храм[227].

В храмовом искусстве присутствуют обитатели самых разных миров. Здесь не только изображения многочисленных богов и богинь, их детей и почитателей, но также их ближайшее окружение, состоящее порой из самых разных существ (например, из ганов), ваханы в виде животных, танцовщицы и музыканты, святые люди и аскеты. Например, стены гарбхагрихи храма Брихадишвары в Танджавуре украшают скульптуры Шивы в образе Бхикшатаны, Вирабхадры, Дакшинамурти, Калантаки, Натараджи, Ардханаришвары, Гангадхары, Харихары, Пашупатамурти (или Вирабхадры), Алинганамурти и т. д. Здесь есть также два образа Чандрашекхары (один с прабхавали, а другой без) и одно изображение Шивы в виде Лингодбхавы. Махамандапу украшают скульптуры Ганеши, Бхайравы, Махишасурамардини, Гаджалакшми, Сарасвати и Вишну с женами. Кроме того, храмовый комплекс украшает группа из восьми стражей, охраняющих стороны света, и группа божеств, именуемая как аштапаривара-девата. И для каждого из них предусмотрено особое святилище: для Ганапати, для Сурьи, для группы саптаматрик, для Джйештха Деви, для Субрахманьи, для Чандры, для Чандешвары, для Бхайравы. В специальном павильоне находится огромная скульптура бычка Нанди, вырезанная из каменного монолита. Кроме того, здесь, как и в любом другом храме, в обязательном порядке присутствуют изображения дварапал – стражей, стоящих у входа.

В храмовой скульптуре обязательно присутствуют эротические мотивы, мифологические и бытовые сюжеты, батальные сцены и даже образы иностранцев, а на колоннах и стенах некоторых храмов выгравированы священные тексты и письмена, надписи, которые увековечивают дары прихожан, и символы индуизма. Здесь также представлено все богатство животного и растительного мира.

Верхняя часть храма Картакеа на территории храмового комплекса Натараджи в Чидамбараме (Тамилнаду)

В Южной Индии уже на подходе к незнакомому храму человек может понять, какому божеству посвящено строение, потому что на внешних стенах часто расположены объемные ваханы: на храме Шивы будет изображен бычок Нанди, на храме Вишну – Гаруда, на храме Ганеши – мышь, на храме Муругана – павлин, на храме Дурги – лев, и т. д. Кроме того, животное может располагаться перед входом в гарбхагриху или перед самым храмом, под открытым небом или под навесом, может быть окружено ограждением или бордюром. Помимо непереносного каменного изображения ваханы в храме обычно имеется еще и переносной вариант, который предназначен специально для праздничных процессий – это утсава-вахана (utsava-vāhana).

Рельефные композиции покрывают все «тело» храма. И здесь существует своя иерархия. На самых нижних уровнях обычно изображены животные – как реальные, так и мифологические. Верхние уровни храмового комплекса занимают боги. Среди изображений людей очень часто встречаются фигуры правителей вместе со своей свитой, причем цари и царицы представлены, как правило, в образе почитателей-бхактов, со сложенными в приветственном жесте перед грудью или над головой руками. Вместе с тем нередки сцены из придворной жизни, праздники, развлечения, войны.

Основы храмового строительства из камня были заложены еще в первой половине I тысячелетия н. э., а в последующие века закреплялись выработанные мастерами прошлых веков каноны и вводились те или иные новшества. А вводились они постоянно и повсеместно[228]. Это справедливо и в отношении художественного оформления храмов.

К примеру, одной из самых ярких отличительных черт храмовой скульптуры времен Виджаянагара и Наяков являются повествовательные панели, расположенные горизонтальными рядами на стенах храма и иллюстрирующие популярные мифологические истории и легенды. Несмотря на преобладание сакральных сюжетов, ранние рельефы того времени изображают царскую жизнь, представляя того или иного царя могучим и всесильным героем. Такие панели даже стилистически сходны с так называемыми камнями героев[229]. Обычно в таких случаях на мастера возлагается задача продемонстрировать боевую мощь и воинскую доблесть конкретного правителя, по этой причине на панелях присутствуют изображения конных воинов, солдат со щитами, мечами и копьями, мужчин с дубинками и посохами.

Поскольку в индуизме важное место занимают пураны и эпос, то примерно с XV века на стенах больших и средних храмов стали появляться сюжеты из «Рамаяны» или «Махабхараты», а также герои хорошо известных пуранических историй (например, Маркандея и Яма). Такой нарратив является важным аспектом храмового искусства Виджаянагара. Хотя именно в Тамилнаду такие панели по каким-то причинам были почти неизвестны.

Общий обзор южноиндийской скульптуры, относящийся к периоду Виджаянагара и Наяков, демонстрирует как следование уже выработанным художественным моделям, так и использование новых вариантов. Причем повторение древних иконографических образов (особенно тех, которые были введены еще при Чолах или Пандьях) частично обьясняется тем фактом, что изображения во многих святилищах относились либо к довиджаянагарскому времени, либо являлись заменой более древних изображений, которые по каким-то причинам были утрачены, осквернены, повреждены или испытали на себе разрушительное воздействие времени. И некоторые скульптуры богов и богинь, сделанные из камня, металла, гипса или слоновой кости настолько точно и настойчиво следуют более древним образцам, что порой бывает трудно отличить поздние работы от их предшественников (Michell, 2008:155).

Дварапала с мордой быка на животе.

Храм Вайдьянатешвары (Талаккад, Карнатака)

Есть еще одна важная особенность, которую необходимо принимать во внимание каждый раз, когда мы знакомимся с историей какого-либо храма. Дело в том, что нередко в рамках одного храмового комплекса сосуществуют элементы, относящиеся к разным векам. Это может быть связано с тем, что разные постройки и помещения возводились в разное время. Потому что храмовое пространство часто застраивается постепенно, в течение нескольких веков, ведь возведение храма, особенно большого, – это процесс долговременный, предполагающий постоянные преобразования. Храм нельзя воспринимать как раз и навсегда созданный архитектурный объект, ибо он не может быть застывшим во времени.

С одной стороны, при строительстве храма мастера обязательно следуют устоявшимся канонам, соблюдая необходимые правила, учитывая пропорции и совершая предписанные ритуалы. Хотя храмы в стиле дравида и возводятся по общему плану, тем не менее, благодаря определенным расчетам двух одинаковых храмов не существует[230]. С другой стороны, есть то, что по-настоящему отличает один храм от другого, – это его внешнее убранство. Поэтому каждый храм является в чем-то уникальным, ведь мастера, создававшие его, старались сделать так, чтобы он отличался от множества других храмов, чтобы воспринимался как особенный и единственный в своем роде, прославляя имя заказчика, которым часто выступали правители и вельможи.

В некоторых храмах можно встретить такие иконографические образы или элементы, которые не встречаются в других местах, а если и встречаются, то крайне редко.

Два тела и одна голова. Оптическая иллюзия.

Дарасурам (Тамилнаду)

А если и не редко, а повторяются с определенной частотой, то лишь в качестве энной по счету копии, у которой имеется исходная версия, которая составляет гордость мастера.

Иногда тот или иной мастер играл с камнем и, руководствуясь исключительно своей фантазией, создавал нечто, что должно было поразить воображение его современников и, возможно, заказчика. И это вовсе не обязательно что-то масштабное и монументальное, это могла быть просто едва заметная деталь или просто яркая и выразительная, привлекающая взгляд своей необычностью. Древние мастера вырезали в камне, например, образ какого-нибудь животного, который состоял из нескольких человеческих фигур. Вишнуитском храме Намби в Тирукурунгуди есть барельеф с изображением слона из фигур апсар, слона из фигур птиц, лошади из женских фигур и из птичьих[231]. Здесь же, в Тирукурунгуди, можно увидеть очень забавный и необычайно выразительный образ Кришны-малыша, держащего высоко горшки с маслом, к которым тянут руки несколько маленьких фигур; образ танцующего Гаруды, которому аккомпанируют двое музыкантов; а также образ бегущего Гаруды и держащего в одной руке за шею слона, в другой – черепаху, а в клюве – ветку древа с висящими на ней вниз головой аскетами.

Храм Виттхаля в Хампи. Многомерная фигурка.

Под этим углом видим обезьян. Оптическая иллюзия

Кроме того, мастера прошлого умело использовали преимущества оптической иллюзии. В некоторых храмах есть такие интересные скульптуры и барельефы, обычно небольшого размера, которые могут менять свои очертания в зависимости от угла, под которым на нее смотрят. К примеру, в храме Айраватешвары, построенном в Дара-сураме во времена Чолов, на одной из внешних стен, в самом низу боковой части лестницы, изображено двое животных с одной головой. Однако детали сделаны так, что присмотревшись, можно увидеть либо голову слона, либо голову коровы. А в храме Виттхаля, который был построен в период Виджаянагара и сейчас находится на территории деревни Хампи, есть несколько таких «изюминок». Если посмотреть на объемную фигурку под одним углом, можно увидеть обезьянку, протягивающую руки своему детенышу, если посмотреть под другим углом – обезьянку, обнимающую своего малыша, под третьим – летящую или бегущую по воздуху обезьяну (Ханумана), а если под четвертым углом, то видятся лягушки. В некоторых фигурках могут быть сокрыты шесть-семь образов.

Слон из апсар в храме Намби в Тирукурунгуди (Тамилнаду)

Каменная цепь и крепление в виде птичьей головы в одном из храмов Южной Индии

Некоторые специалисты обладали особым талантом превращать камень в ажурное кружево. Особенно яркие примеры – это скульптуры в храмах Белура и Халебиду. Даже в наши дни мастера способны создавать шедевры из камня, в том числе и в теххрамах, которые расположены за пределами Индии. В качестве примера можно привести шиваитский храм Ирейвана (Кауаи), строительство которого было инициировано Садгуру Шивая Субрамуниясвами. Здесь есть каменные цепи с движущимися звеньями и замечательный каменный лев, у которого в приоткрытой пасти свободно вращается внутри каменный шар, но его невозможно оттуда вынуть. И сам лев, и шар – оба сделаны из единого куска камня, как, собственно, и цепь со всеми звеньями.

Такого рода скульптуры в виде животных с вращающимся шариком в пасти встречаются во многих индуистских храмах, например, в шиваитском храме Мангаланатхи (Уттаракосамангей) в Раманатхапураме. А каменные цепи из монолита можно увидеть, к примеру, в Канчипураме в храме Варадараджи Перумаля и в других местах. Причем в некоторых храмах от таких цепей осталось лишь несколько звеньев, как в храме Вайдьешвары в Талакаде, или одни зацепки, приделанные к крыше, к которым когда-то крепилась цепь, как, например, в храме Виттхаля в Хампи[232].

Можно очень долго перечислять скульптурное оформление, свойственное большому числу храмов или отдельным памятникам архитектуры, но есть мотивы, которые являются обязательными в храмовом искусстве. И они требуют отдельного разговора.

Женские образы

Пожалуй, мало найдется в Южной Индии храмов, на стенах которых не было бы изображений красавиц. И речь идет не о богинях, которым посвящен храм или которые являются супругами основных богов индуизма. Помимо богинь внешние стены храма, внутренние части павильонов, колонны и гопурамы украшены разнообразными женскими образами, среди которых можно выделить несколько основных типов: стоящие под деревом шалабханьджики, различные категории небесных дев (апсары, сурасундари, аласаканья), земные танцовщицы и куртизанки.

Шалабханъджшга в храме Виттхаля (Хампи, Карнатака)

Шалабханъджика в храме Раджарани (Бхубанешвар, Одиша)

Итак, шалабханьджика, или салабханьджика (sdlabha-njikā, sālabhanjikā) – это образ женщины, стоящей под деревом. Ее так и называют в индологической литературе – «женщина-и-дерево». Она либо просто стоит под ветвями дерева в танцевальной или в изящной позе либо держится задерево.

Сам термин состоит из двух слов: sāla — название дерева сала и bhanjika — сгибающая (от санскр. глагола bhaiaj – ломать, сгибать). Данный образ обнаруживает явную связь с буддизмом, где есть сюжет, когда мать Сиддхартхи Гаутамы во время родов стояла под деревом шала и держалась за его ветви. Поэтому можно предположить, что женщина не просто держится за ветки, но именно сгибает их, наклоняет.

В пользу такой трактовки говорят изображения шалабханьджики, когда изогнутая девушкой ветка образует арку вокруг нее. Такие изображения можно видеть, к примеру, в Хампи в храме Виттхаля (Карнатака), в Шрирангаме в храме Ранганатхи (Тамилнаду) или в Бхубанешваре в храме Раджарани (Одиша). А вот для самых ранних образов было характерно изображение кроны дерева в виде навеса или зонта над головой шалабханьджики. Причем очень часто дерево было покрыто не только листвой, но также цветами или плодами.

Обычно шалабханьджики стоят на одной ноге, подогнув вторую ногу и поставив ее на ствол дерева, на цветок, на декоративную подставку или на какое-либо животное. В некоторых случаях обе ноги девушки располагаются на основе, и в таком случае это может быть одна из танцевальных позиций.

Термин sālabhanjikā начинает фигурировать в литературе с начала I тысячелетия н. э., и встречается у Ашваг-хоши (ок. I–II вв.) в «Буддхачарите» (V. 52)[233]. А в «Натьяшастре» (2. 101) упоминается слово sālastrl, которое является синонимом слова sālabhahjikā. В этом же тексте (2. 83) слово bhanjika применяется в значении деревянной скульптуры[234]. Согласно Дж. Фогелю, в древности словом sālabhahjikā обозначали женскую скульптуру на колонне (Vogel, 1929:206). А по мнению С. Сиварамамурти, в древности термин sālabhaiajikā означал любую скульптуру вообще (Sivaramamurti, 1999: 2). Это может свидетельствовать о том, что в литературной традиции отражена реальная практика создания скульптур, изначально деревянных.

В буддийской архитектуре первые образы шалабханьджики встречаются в Бхархуте и в Кумхраре и относятся ко времени Шунгов (II–I вв. до н. э.), а в индуистской архитектуре самые известные образы находятся в храмах Карнатаки (в Белуре, Халебиду, Сомнатхапуре) и датируются XII веком. Но если первые буддийские шалабханьджики помещены на воротах (торана) перед ступами, то в индуизме их принято размещать на стенаххрамов. Вместе с тем женские фигуры довольно часто встречаются на колоннах храмов. Такие колонны с изображениями шалабханьджик были уже в ранней архитектуре Матхуры (Vogel, 1929:206). В санскритской литературе неоднократно встречается описание колонн с изображением женских образов, хотя при этом само слово sālabhaiajikā может не фигурировать.

Изображение женщины, стоящей под деревом, в буддийской архитектуре встречается очень часто. Можно было бы заключить, что образ шалабханьджики возник в рамках буддизма. Однако существует точка зрения, согласно которой шалабханьджика связана не столько с буддизмом, сколько с народной религией, для которой было характерно почитание божеств деревьев. Не случайно шалабханьджик порой называют якши (yaksi) или якшини (yaksinl). В древней Индии так называли женских духов или богинь, связанных с силами природы и, в частности, с деревьями. Им поклонялись желающие иметь детей. Согласно А. Кумарасвами, такие богини назывались врикшаками (vrksakā, от санскритского vrksa — дерево) или врид-дхиками (vrddhikd) (Coomaraswamy, 2001:32). Эти термины являются синонимами шалабханьджики и якшини.

Якшини, примерно середина 1 тыс. н. э. Терракота, обнаружено на территории древнего порта Тамралипти на берегу Бенгальского залива

Кроме того, слово sdlabhanjikd наряду с тремя другими терминами – udddlakapuspabhanjika, viranapuspapracdyikd и tdlabhanjikd — в ранних индуистских санскритских текстах фигурируют в качестве древних игр, причем, восточноиндийских (Vogel, 1929: 203–204). И это нашло отражение в древнеиндийской скульптуре (Sivaramamurti, 1999: 1). Похоже, игра заключалась в том, что девушки сначала собирали цветы с дерева шала/сала или ашока, а затем выкладывали из них разноцветные узоры или украшали ими волосы. В любом случае, это игра в цветы, или цветами. То есть, опять проявлена связь с растительностью.

Мотив женщины-и-дерева, несомненно, восходит к древнему культу плодородия и может быть связан с идеей оплодотворения растения с помощью прикосновения молодой женщины. Сцены ритуальных обьятий с деревом запечатлены на многих древних рельефах, которые относятся к концу I тысячелетия до н. э. и началу I тысячелетия н. э. Этот ритуал зафиксирован во многих литературных памятниках, например, в драме Калидасы «Малавика и Агнимитра» или в стихах Халы Сатаваханы[235]. В «Саттасаи» Халы есть такие строки: «Почему не хочешь собственного плода, а хочешь [плодов] курабаки – так, счастливец, отвернув лотос лица, смеется твоя жена» (Хала Сатавахана, 2006: 58). А Калидаса описывал ритуал ашо-кабханьджика, который бытовал у представителей элиты того времени. Суть ритуала состояла в том, что юная девушка, надев ножной браслет (nupurayugala), должна была легонько ударить ножкой по стволу дерева (Desai, 1975:99).

В древней и средневековой Индии существовало одно интересное поверье, согласно которому на зачатие ребенка мог повлиять обряд дохада (dohada), состоявший в том, что женщина должна обнять дерево или коснуться его ногой перед его цветением. Якобы от прикосновения женщины дерево начинало цвести. Такое действие воспринималось как вариант брака, благодаря которому женщина получала плодородную силу дерева. По словам Ю. М. Алихановой, дохада принадлежит к архаичным обрядам плодородия, связанным с представлением о способности дерева наделять женщину потомством (Алиханова, 2008: 162). Уже в «Махабхарате» присутствует идея, что благодаря дереву можно родить ребенка. И, как сообщает Д. Десаи, отношения между женщиной и деревом были взаимными, то есть, обе стороны наделяли друг друга плодородной силой (Desai, 1975:99).

Чаще всего в ритуалах с деревьями фигурируют ашока и куравака/курабака, хотя встречаются и другие деревья. При этом все они требуют разных действий от женщин. Дерево ашока женщина должна легонько ударить ногой со звенящими браслетами, дерево бакула – напоить вином из своих уст, на дерево тилака должна просто взглянуть, а дерево куравака – обнять. Далее, дерево намеру, оказывается, любит музыку, дерево карникара – танец, дереву приянгу нравится прикосновение, дереву мандара нужны шутки, а дереву чампака достаточно женской улыбки (Desai, 1975:99).

В Индии до сих пор существуют праздники, связанные с почитанием деревьев: обряд почитания баньяна, большой праздник в честь дерева ашока и двухдневный праздник бракосочетания туласи. Все три праздника считаются женскими. Их соблюдают замужние женщины, желающие зачать ребенка. Даже есть поверье, согласно которому бездетная пара может получить сына, если супруги совершат церемонию бракосочетания деревьев ашваттхи и нима.

С культом деревьев были связаны и древнетамильские цари. У каждого тамильского царя было свое охранное дерево или целая роща деревьев, с которыми у него существовала особая связь. Эти деревья были хранителями царской силы и обеспечивали его безопасность. Священное дерево нельзя было рубить, обламывать ветки, привязывать к нему слона и т. д. В определенной степени охранное дерево отождествлялось с царем, поэтому ему нельзя было причинять вред, ибо это то же самое, что причинить вред самому царю. Также у тамильских царей были особые растения, которые символизировали царскую власть конкретной династии. Например, у династии Чола символом была пальмира, у царей Пандья – маргоза, у царей Чера – эбеновое дерево. Древнетамильские авторы в своих произведениях неоднократно сообщают о том, что цари носили гирлянды из цветов своего охранного дерева. Даже воины носили цветочные гирлянды во время военных походов, при этом цветочная символика соответствовала каждой стадии похода – битве, осаде, окружению и т. д. (Стихи на пальмовых листьях, 1979: 8).

Но особая связь с растительным миром была у женщин. В прошлом на всей территории Индии были распространены различные культы, в основе которых лежала сакральная связь с растениями. Еще Дж. Маршалл обратил внимание на протоиндийские изображения богини и отождествил их с Шакти в индуизме (Marshall, 1931:57). На некоторых протоиндийских изображениях богиня будто бы выходит из дерева.

Что касается шалабханьджики, то следует обратить внимание на одну любопытную деталь: она не всегда изображается стоящей под деревом – дерево может отсутствовать вовсе. И при этом все равно фигура женщины считается шалабханьджикой. Возможно, в таких случаях вступает в силу изначальное понимание шалабханьджики просто как скульптуры, изображающей женщину, главным образом, на колонне. Об этом свидетельствуют термины, которые выступают синонимами слова sālabhanjikā: стамбхапутрика (stambhaputrikd), стамбха-путри (stambhaputri), а также шилабалика (silāhālikā), путрика (putrikā) (Vogel, 1929: 207). В первых двух терминах содержится прямое указание на колонну (санскр. stambha — колонна, столб).

Якшини из Дидарганджа

(III–II в. до н. э. Песчаный камень. Музей Бихара)

О том, что на колоннах строений было принято изображать пышногрудых красавиц, свидетельствуют и литературные источники. Упоминание о таких женских образах встречаются, к примеру, у Калидасы в «Рагхувамше» (XVI. 17) при описании Айодхьи, или в «Рамаяне» (V.7.7.) Вальмики. С. Сиварамамурти называет такие женские изображения стамбхапутталиками (stambhaputtalikd) (Sivaramamurti, 1999:4), то есть колонными скульптурами. Причем данный термин предполагает именно изображение женщин, поскольку происходит от санскр. stambha – «колонна, столб», и puttala(m), а также синонимы puttali(f) или puttali(f) — «статуя, скульптура, идол, кукла, образ, изображение», но в данном случае суффикс ikā указывает на женский род изображения.

Отсутствие дерева при изображении шалабханьджики может обьясняться тем, что женский образ сам по себе воспринимался как символ плодородия – вне зависимости от того, присутствует дерево или нет. И это восприятие распространялось на все категории мифических существ женского рода, которые связывались с культом плодородия и считались благоприятными. В далеком прошлом они являлись важной частью религиозных культов.

Можно предположить, что некогда существовала группа «благоприятных» женских образов, которая включала различные категории женщин – как земных, так и мифических. В эту «плодородно-благоприятную» группу наряду с якшини, апсарами, шалабханьджиками и прочими входили танцовщицы и куртизанки, которых было принято изображать на зданиях, чтобы процветала вся местность вместе с ее обитателями.

Кроме того, в Южной Индии бытовало представление о том, что женщины и царские особы являются носителями сакральной энергии анангу. Термин апапки в древнетамильской культуре использовался для обозначения особого рода энергии, которая может находиться в живых существах, в неодушевленных предметах, в том числе в музыкальных инструментах и в оружии, или присутствовать в определенных местах. Все эти объекты становятся опасными с того момента, когда начинают восприниматься как содержащие анангу. В этом случае с ними нужно обращаться осторожно и держать под контролем, так как энергия способна выходить из-под контроля, что ведет к неприятным последствиям и даже к катастрофе. Но если анангу находится в положенном месте и под контролем, она наделяет объект сакральным значением. Причем во многих случаях под анангу подразумевалась именно женская сексуальная энергия и способность к деторождению[236].

С одной стороны, до сих пор существует большое количество терминов для обозначения женских образов, украшающих храмы, и эти термины очень часто взаимозаменяемы и используются как синонимы. С другой стороны, уже давно не существует четкой границы между различными категориями женских образов, которые присутствуют в религиозном искусстве. Вероятно, строгие иконографические предписания для изображения каждой категории женских образов отсутствовали изначально, так как главной целью было подчеркнуть красоту, то есть идею благоприятности и плодородия. Поэтому при создании этих женских образов древние мастера руководствовались общим правилом – женщина должна быть полногрудой, пышнобедрой, иметь густые длинные волосы (заплетенные в косы или уложенные в затейливую прическу) и быть украшенной большим количеством драгоценностей, что тоже подчеркивает идею достатка и плодородия.

Именно такими мы и видим индийских красавиц, изображенных на стенах и колоннах каменных храмов. Но называются они по-разному, и чаще всего либо шалабханьджика, либо якши (yaks!) или якшини (yaksim), либо апсара (apsarā, apsaras), либо маданика (madamkd), либо просто ганика (ganikā). В этом синонимическом ряду ближе всего к шалабханьджике стоит термин якши/якшини. Как мужчины-якши (yaksa), так и женщины якшини в древности были связаны с культом плодородия. В раннем буддизме их нередко изображали обнимающими деревья – точно так же, как и шалабханьджики. Причем нередко мужчины-якши изображались в виде невысоких и очень полных фигур, а женщины – с пышными формами, поскольку полнота ассоциировалась с достатком и благополучием. Не случайно иконографический образ Ганеши, который в современном индуизме является божеством успеха (чаще всего, материального), повторяет образ якши – полные короткие конечности и большой живот[237]. Да и бог богатства Кубера тоже является якшей. Хотя иногда встречаются якши с вполне нормальным телосложением, в виде стройных и привлекательных молодых мужчин (Rao, 1991: 147 [yaksha]).

В индуизме якши и якшини относятся к существам, которые являются не вполне божествами (deva) и принадлежат к промежуточной группе, в которую входят так называемые вьянтара-девы[238]. Санскритское слово vyantara буквально означает «промежуток» и указывает на промежуточное положение того или иного существа. В эту группу входят гандхарвы, ракшасы, пишачи, бхуты, киннары и прочие[239]. У Панини и Патанджали множество сакральных символов, божеств и культов, не являющихся ведийскими или брахманическими, обозначены как лаукика-девата (laukika-devata), у джайнов – как вьянтара-девата (vyantara-devatd), у буддистов – как девы (deva) (Narain, 1991:29). Именно к таким божествам и относились якши.

Имеется множество свидетельств того, что изначально якши были неведийскими и небрахманическими народными божествами, которые почитались представителями разных культов, в том числе джайнизма или раннего буддизма, и постепенно были ассимилированы индуизмом. Несомненно, на ранней стадии развития буддизма шел процесс заимствования практики поклонения якшам (Bermijn, 1999:15).

Нередко можно встретить точку зрения, согласно которой якши – это автохтонные божества, которым некогда поклонялись на открытых местах и возле водоемов. Однако, по словам А. Кумарасвами, в рамках бхакти якшам поклонялись так же, как и богам – в начале нашей эры в сферу бхакти было вовлечено множество различных культов (Coomaraswamy, 2001: 27–28). В честь якшей строились храмы, а на алтарях устанавливались их мурти, для которых совершали подношения. То есть поклонение якшам включало использование всех тех элементов, которые позже стали общими для индуистских храмов. Само же слово yaksa использовалось в качестве синонима слов deva и devatd, так как между ними не было существенной разницы (Coomaraswamy, 2001:36). Более того, якшей называли Будду и некоторых богов индуизма, например, Шиву (Bermijn, 1999:15,161; Coomaraswamy, 2001: 36).

В литературных источниках содержится множество указаний на существование культа якшей в городе Каши (Бенарес, или Варанаси), что подтверждают археологические находки. На территории Каши были обнаружены скульптуры якшей, а значит, возможно говорить о существовании здесь в древности, до периода Шунгов (180-73 гг. до н. э.), культа якшей и соответствующей практики поклонения (якша-пуджа) (Bermijn, 1999:15).

Известно о серьезном противостоянии в I тысячелетии н. э. между индуистами с одной стороны и джайнами и буддистами – с другой. И если верить литературным источникам, то дело доходило даже до физического уничтожения друг друга. Хотя, возможно, это просто преувеличение с целью принизить противника и возвеличить себя.

Ансары украшают индуистский храм в Варанаси (1913)

Есть также свидетельства того, что в некоторых случаях джайнские святилища занимали представители индуизма. Хотя подобные утверждения довольно спорны и доказать или опровергнуть их очень сложно, ибо по большей части они основаны на слухах. В любом случае, некоторые исследователи уверены в этом. В качестве примера можно привести историю с культом богини Якшини, храм которой находится в Махараштре, в Мангаоне.

В некоторых местах в деревенских храмах люди поклоняются изображениям Шивы, но при этом «знают», что раньше это были джайнские храмы. Да и здешние мурти больше похожи на якшей, нежели на Шиву. Во дворах многиххрамов джайнские изображения разбиты. В храме Якшини Деви большое мурти тиртханкара просто покоится в одном из углов святилища, и для него пуджи не совершаются, а небольшому мурти богини поклоняются как Дурге (Bapat, 2017:96). Как сообщает Дж. Бапат, изучавший данный случай, одни люди говорят, что богиня Якшини в действительности была джайнской богиней, и индуисты никогда не поклонялись ей. Другие утверждают, что это индуистская богиня – она пришла во сне к отцу жреца, который обслуживал ее культ, и велела тому вместо изображения тиртханкара установить в храме ее мурти, что и было сделано (Bapat, 2017: 91, 93). Похоже, что культ Якшини был включен в культ Дурги, потому что одной из важных частей ежедневной пуджи является исполнение Durgd-Saptasati[240].

По словам Дж. Бапата, уничтожение джайнизма, которое имело место в Южной Индии, в частности, в Карнатаке, не могло не повлиять на соседнюю Махараштру. Он вполне уверен, что джайнов действительно убивали или обращали в индуизм, а их храмы превращали в индуистские. Даже их боги стали индуистскими. И джайнская богиня Якшини в Мангаоне хорошо иллюстрирует сложившуюся ситуацию. Изображение якшини было изьято из своего маленького святилища и установлено в главном храме, где она и почитается по сей день, но уже как Дурга (Bapat, 2017: 99-100).

И вот что говорит о якшах Дж. Бапат: «В индуизме якши и якшини всегда считались злыми существами. У них нет собственных храмов, и они считаются обитателями деревьев. Им редко поклоняются. Единственное исключение составляют бездетные деревенские женщины, поклоняющиеся Якшини, чтобы зачать ребенка. Якшини часто представлена в виде камня, находящегося под деревьями.

Вместе с тем в джайнизме и буддизме якши были довольно заметными фигурами. В джайнизме Кубера считается царем якшей, а лидером якшей является Манибхадра, изображения которого неизменно присутствуют в джайнских храмах. Джайнские тексты (Āāipurāna Джинасены и джайнские Агамы) содержат подробности о местах обитания якшей и их поклонении» (Bapat, 2017:94). Из данного фрагмента следует, что якшини отвечали за появление потомства, за рождение детей. По крайней мере, это была одна из их функций.

Вполне вероятно, что в древности якшини понимались как богини, отвечавшие за плодородные функции природы. Культ Матери-богини, отвечающей за растительный мир, пищу и плодородие, жив и поныне. Как и столетия тому назад, сегодня по-прежнему почитаются Ванадурга, Шакамбхари, Аннапурна, Кумбхамата и др.

Связь якшей с культом плодородия очень часто проявлялась через символику воды, как впрочем, и в случае с апсарами. В индуизме апсары изображаются как танцовщицы, обитающие в Сварге (svarga), или Раю, а точнее, в горах Меру и Мандара, в столице Индры Амаравати, при дворе Индры, во дворце Пушкарамалини, где услаждают своими танцами небожителей. Согласно индуистской мифологии, апсары могут спускаться на землю, в мир людей, и даже вступать в близкие отношения с земными мужчинами, рожая от них детей.

Существует множество историй, рассказывающих о том, что всякий раз, когда на земле какой-нибудь аскет добивался серьезных успехов в своей аскезе, Индра, пребывая в страхе за свое положение и боясь потерять свой трон, подсылал к аскету апсару, чтобы та очаровала и соблазнила его, уведя с духовного пути. В любовных утехах накопленный тапас (санскр. tapas) очень скоро иссякал, поскольку пробуждение страсти и тем более нарушение целомудрия лишали подвижника его накопленной мистической силы[241].

Но в предшествующий период представление об апсарах было несколько иным. Впервые апсары упоминаются в «Ригведе» в качестве возлюбленных небесных музыкантов – гандхарвов (gandharva) и в «Атхарваведе», где содержатся целые гимны, посвященные апсарам. Здесь они наряду с гандхарвами называются то богами, которых следует призывать (II, 2), то демонами, которых нужно изгонять (IV, 37). С ними связаны азартные игры, особенно игра в кости (Атхарваведа, IV, 38). И одной из особенностей апсар является связь с водой – при необходимости они могли превращаться в водоплавающих птиц.

Одной из самых известных апсар былаУрваши, о которой рассказывается в «Ригведе» (X, 95) и в «Шатапатха-брах-мане» (XI, 5,1). Ей пришлось покинуть прекрасную рощу Нандана в Сварге и обосноваться на земле, в мире людей, где она встретила и полюбила первого царя Лунной династии – Пурураваса[242]. Согласно «Шатапатха-брахмане», Пуруравас полюбил Урваши и захотел, чтобы она осталась с ним. Урваши согласилась, но с условием: она не должна видеть его обнаженным. Спустя некоторое время гандхарвы забеспокоились по поводу долгого отсутствия апсары, и, чтобы вернуть ее обратно, они не придумали ничего другого как похитить двух ее любимых овечек, которых она на ночь привязывала к своей кровати. Обнаружив пропажу, апсара обвинила в пропаже овец Пурураваса, и он, не теряя времени, раздетый бросился вдогонку за похитителями. Гандхарвы подстроили так, что именно в этот момент сверкнула молния и Урваши увидела Пурураваса обнаженным. И она покинула его. Пуруравас нашел Урваши на озере Аньятаплакша. Это реально существующее место, расположенное на Курукшетре, к северу от Дели. Здесь он увидел свою любимую плавающей в озере вместе с другими апсарами в облике водной птицы[243].

Такие лотосовые пруды, в которых могли укрываться апсары, известны под названием пушкара (puskara). Данное слово происходит от глагольного корня pus, имеющего значение «питать, кормить, процветать, преуспевать, расти, развертываться, усиливаться, увеличиваться» и т. д. Есть еще одно близкое по звучанию слово – puskala, что значит «изобильный, богатый». По происхождению это одно и то же слово, но произошедшее из другого диалекта. Оба слова означают «создающий цветение/процве-тание» или «проявляющий изобилие». Таким образом, семантика слова отражает идею плодородия, с которой тесно связан образ апсары. Дело в том, что в ряде сюжетов танец апсары перед аскетом и его соблазнение в результате вызывает долгожданный дождь.

Тема дождя чрезвычайно важна для древнеиндийской земледельческой культуры[244], ведь для земледельцев своевременное выпадение дождя означало не просто хороший урожай, но и саму жизнь[245]. Но поскольку в индуизме апсары считаются небесными куртизанками и слывут непревзойденными танцовщицами, то в скульптуре они изображаются в танцевальных или в изящных позах[246].

С одной стороны, в санскритской литературе они описываются в терминах, связывающих их с храмовыми танцовщицами, и при этом подчеркивается их небесное происхождение. Например, деваганика (devaganikd) или девавешья (devavesyd). Здесь слово deva указывает на богов или на небеса, а ganikā и vesyd являются терминами для обозначения куртизанки. С другой стороны, храмовые танцовщицы нередко обозначались теми же терминами, что и апсары, но при этом подчеркивалось их земное происхождение. Например, в Одише – это мартья-вешья (санскр. marttya-vesyd, ория – marttya-besyd), то есть земная куртизанка, принадлежащая к миру смертных – в отличие от куртизанок небесных, которые могли называться сварга-вешья (санскр. swarga-vesyd, ория – swarga-besyd) (Marglin, 1985: 91–92).

Что касается Юга, то апсары и гандхарвы упоминаются уже в древнетамильской литературе, например, в поэме «Тирумуругаттруппадей», в части под названием «Тирувавинангуди»:

В одеждах безукоризненно чистых, как белый дым,

Гирляндой из распускающихся цветов украсив грудь,

Теша сердце столь тонко настроенным йалем благим,

Что слуху изощренному приятен его напев,

Касаются сладких струн гандхарвы нежноголосые,

Блистающие безызьянной красой в окружении дев,

Чья плоть по своей природе не знает боли,

Чья цветом подобна побегам манговым кожа

В родимых пятнышках, вспыхивающих огоньками

Золотыми при ярком свете, – дев, улыбками

Сладостными дарящих и сверкающих поясками

Из нитей камней драгоценных – над лонами гибкими.

(Стихи на пальмовых листьях, 1979:73)

В тамильской культуре имелись собственные термины для обозначения небожительниц, которые, как и апсары, являются небесными танцовщицами, но при этом у них была еще одна функция, которая роднила их со скандинавскими валькириями – они сопровождали павших воинов на небо. Эти женщины могли называться сурара макалир (eūrara makatir), варайяра макалир (varaiyara makatir) или ванара макалир (vānara makatir), то есть небесными женщинами[247].

Танцующая апсара (Раджастхан, XIII–XIV ев.)

Поскольку храмовые танцовщицы считались земной версией небесных танцовщиц и обе эти категории изображались на стенах храмов в танцевальных позах, то не всегда удается правильно идентифицировать тот или иной женский образ. Тем более что в некоторых случаях грань между ними как бы стерта, будто не существует явных отличий между иконографическими изображениями апсары и девадаси. Например, в поэме Иланго Адихаля «Шилаппадикарам» рассказывается о небесном происхождении куртизанки Мадави от ванавар макалир (vānavar makalir)[248]. Но даже в XX веке девадаси Тамилнаду, Ориссы и некоторых других штатов связывали происхождение своей общины с апсарами (Marglin, 1985:91,145; Огг, 2000:7), сообщая исследователям о принадлежности к роду Мадави.

Со временем и другие категории «благоприятных» женщин типа шалабханьджики или якшини мастера стали изображать в танце или в таких позах, которые напоминают танцевальные. Постепенно идентификация каменных женских фигур стала затруднительной, ибо все они имеют общие признаки и изображают красавиц. К примеру, в храме Рамаппы в Варангале (Теленгана), в храме Хойсалешвары в Халебиду или в храме Ченнакешавы в Белуре каменные женские фигурки называются то апсарами, то ганиками, то маданиками. Слово madanikd происходит от санскритского глагола mad, что означает «быть опьяненным, радоваться, наслаждаться», или от существительного mada, которое имеет такие значения как «опьянение, страсть, любовь, веселье». Кроме того, оно тесно связано с эпитетом бога любви Камы – Мадана, то есть Страстный. Также слово madana может означать «весна, пчела, чувственная любовь, дурман». Как видим, термин маданика существует в контексте любви и страсти. А эта сфера находится под контролем Камы, или Маданы[249].

По сути, маданика – это образ небесной или земной куртизанки, под которой может подразумеваться храмовая танцовщица. А X. Элгуд говорит об использовании термина nātikā для обозначения таких женских фигур (Elgood, 2000:112). Этот термин прямо указывает на танцовщицу и на связь с традицией натьи – танцевальной драмы, описанной в «Натьяшастре». Как, собственно, и термин nāyikā, то есть героиня. Но героиня в том смысле, в каком это слово используется в натье – в драме, в танце или в литературном произведении, то есть женский персонаж. Так иногда называют красавиц, изображенных на стенах храмов танцующими или забавляющимися.

Есть еще один любопытный термин – parieārikā, который используется для обозначения красавиц на храмах и который, кстати, встречается в «Натьяшастре» (3.31–34). Этот термин указывает на особые функции женщины: так называли специальных служанок, приставленных к царской особе. Они держали зонт, обмахивали царя веером, делали ему массаж, натирали его тело ароматными веществами и т. д. Постепенно «образ жизни» храмового божества максимально приблизился к царскому образу жизни. Поэтому не удивительно, что на стенах храмов мастера запечатлевали женские образы, которые как бы маркировали царский статус того или иного божества.

Термин surasundari, как и его синоним surastri, указывает на небесное или божественное происхождение женщины (отсанскр. sura – бог, sundari — красавица, a stri — женщина) и обозначает прекрасную небожительницу (букв, «божественная красавица»). Часто сурасундари означает апсару и даже йогини[250], хотя может быть также эпитетом богини Дурги или именем якшини[251].

Иногда женский образ называется sakti. Но не в смысле мощной космической энергии или божественной супруги одного из богов Тримурти, но, скорее, как воплощение вечной женственности, поскольку каждая женщина является воплощением Шакти. Согласно X. Элгуду, женский образ может представлять не саму Махашакти, но ее посланницу (dūti). Кроме того, термины surasundari и sakti являются эпитетами, что может указывать на их функцию активизировать определенные энергии, вызывать к жизни и проявлять, а не просто служить украшением (Elgood, 2000:110–112).

Тем не менее, важным является и то, что женский образ служит украшением храма, своего рода аланкарой (alankāra). То есть изображенная женщина должна обязательно восприниматься как красавица – только при таком условии образ становится благоприятным символом и будет восприниматься именно таковым.

Встречаются и другие термины, которые используются для обозначения пышногрудых красавиц, украшающих стены храмов. Например, аласа-канья, канья-бандха или нари-бандха. Но он обычно обозначает женские образы на храмах Одиши (Silpa Prakāsa, 2005: 396). По большому счету, в данном контексте все эти термины – найика, шакти, сурасундари, апсара, маданика, ганика, аласа-канья и т. д. – выступают синонимами. И при этом не столь важно, кто конкретно изображен нахраме – небожительница или человек.

Женские образы издавна играли важнейшую роль в магических и религиозных ритуалах, а некоторые категории женщин и девушек считались особенно благоприятными[252]. Что и нашло отражение в убранстве средневековых храмов. Но также возможно, что употребление того или иного термина связано с конкретной местностью или традицией. Этот вопрос должен стать темой отдельного исследования. В любом случае, изображения определенных категорий женщин считались неотъемлемой частью храмовой архитектуры: «Как дом без жены, как любовная игра без женщины, так и памятник без женских образов будет худшим и не принесет плодов».

Эротические мотивы

Эротические мотивы и сексуальные сцены являются неотъемлемой частью декора средневековых храмов по всей Индии. Такие изображения известны как митхуна (mithuna) и майтхуна (maithuna). Первый термин, то есть митхуна, обозначает супружескую пару или пару любовников. Причем это может быть как пара людей или богов, так и пара каких-либо иных существ. Если митхуна описывается в тексте, то в таком случае специально уточняется, о каких именно существах идет речь. Например, нага-митхуна – это пара змей, хамса-митхуна – пара гусей, и т. д. При этом персонажи, составляющие такую пару, как правило (но не обязательно), не являются вовлеченными в любовную игру или эротические отношения. Другое дело майтхуна – этот термин имеет значения «слияние, соединение, союз» и обозначает соединение в любовном соитии (лат. coitus) мужчины и женщины, а также других существ и животных.

Когда мы говорим об эротической скульптуре, то чаще всего имеем в виду знаменитые храмы Кхаджурахо и Бхубанешвара, а также широко известный за пределами Индии храм Сурьи в Конарке. Тем не менее, такого рода скульптуры украшают множество других храмов, расположенных в самых разных частях Индии – в Бенгалии, в Гуджарате, в Раджастхане, в Махараштре, в Центральной и Южной Индии, на Декане и т. д. Если взять, к примеру, штат Андхра Прадеш, то здесь откровенно эротические сцены с изображением мужчин и женщин можно увидеть в храме Бхимешвары в Вемулаваде (X–XI вв.), возле Каримнагара, или в храме Лакшми Вараха Нарасимхасвами, расположенном неподалеку от Вишакхапатнама (XIII в.), а также в храме Кришны в Меллайапутти, в дистрикте Шрикакулам (XVIII в.).

Барельеф с эротическими сценами. Кхаджурахо (Мадхья Прадеш)

В связи с развитием эротической скульптуры в Индии Д. Десаи, изучавший данный феномен, выделил два периода в оформлении убранства средневекового храма: ранний период, длящийся примерно с 500 до 900 года, и поздний период, длящийся с 900 до 1400 года (Desai, 1975: 7). До 500 года на храмах еще не было откровенно эротических сцен и изображений (майтхуна), хотя терракотовые изображения эротического характера к этому времени уже существовали (Desai, 1975:71). А вот митхуны довольно часто украшали вход в храмы, которые возводились в период с IV по V век, в том числе и вход в пещерные храмы.

Например, многочисленные пары присутствуют в декоре колонн храмов Аджанты, а также в храмах Бадами и Айхоле, которые создавались при Западных Чалукьях. Пещеры Аджанты (№ 1, 2, 4, 5, 21, 22, 24) и пещеры Эллоры (например, № 5), в которых встречаются митхуны, относятся примерно к VI–VII векам. А пещерные храмы Бадами (пещера № 3) датируются VI веком и. э. Здесь митхуны встречаются на колоннах, на притолоке[253], на потолке и на других частях сооружения. Причем во многих случаях явно просматривается единство стиля. Это хорошо видно на прорисовке митхуны из Аджанты (пещера № 2) и митхуны из Бадами (пещера № 2), которую предлагает для сравнения Д. Десаи[254].

С 500год по 900 митхуны начинают появляться на стенах каменных храмов, а к концу этого периода уже встречаются явно эротические изображения. Но только с 900 года ситуация кардинально меняется и откровенные сцены все чаще начинают использоваться для украшения храмов (Desai, 1975: 71, 7). В храмах, возведенных в период с 900 по 1400 год, в храмовом искусстве почти повсеместно уже присутствуют не просто майтхуны, но и сцены, изображающие оргии.

Самые известные храмы с эротическими скульптурами расположены в восточной части Индии и в центральной. Речь идет, конечно же, о храмах Конарка и Бхубанешвара, находящихся на территории современного штата Одиша, и о храмах Кхаджурахо, находящихся в штате Мадхья Прадеш[255].

Эротическая сцена на внешней стене храма Солнца в Конарке (Одиша)

Меньше известны за пределами Индии храмы региона Дахалы – здесь тоже есть великолепные образцы эротической скульптуры: в храме Виратешвары в Сохагпуре, в храме Вайдьянатхи Махадевы в Байджанатхе, а также на торане в Гурги. Не менее интересные образцы находятся, например, в регионе Гвалиора – в Падхавли и в Кадвахе; в области Мальвы – в Санчи, Какпуре, Бадохе, Удаяпуре, Омкарешваре; в Махараштре – в Амбернатхе, Лонаде, Синнаре, Бальсане, Девлане, Патне, Педгаоне, Карджате, Катаркхатаве, Гурсале; в Карнатаке – в Сома-натхапуре, Багали, Бельгамве, Хангале, Белуре и Халебиду; в Андхра Прадеш – в Вемулаваде, в Вишакхапатнаме; в Гуджарате – в Модхере, Сунаке, Роде, Мотапе, Сиддха-пуре, Кхеда-Брахме, Бавке, Дабхое и т. д. И это, конечно же, не полный перечень.

После XIII века политическая активность в Южной Индии перешла к Виджаянагару. В виджаянагарский период интерес к эротическому искусству в оформлении храмов несколько поутих, но не исчез окончательно. В это время площадь храма, отводящаяся для майтхуны, заметно сократилась. Складывается впечатление, что в некоторых случаях эротические мотивы стали размещать в более укромных уголках храмового пространства, чтобы они были не столь заметны. Например, на высоких гопурамах, где они практически оставались скрытыми от взоров прихожан.

Что касается Тамилнаду, то здесь интересные образцы майтхуны можно увидеть, к примеру, в шиваитском храме Кумбешвары, в Кумбаконаме, и в вишнуитском храме Каллажагара, что в Ажагар Ковиле (неподалеку от Мадурая). В Кумбаконаме майтхуны расположены на внешних стенах храма, а в Ажагар Ковиле – на гопураме, построенном, как говорят, еще при правителях из династии Пандья[256]. Но в обоих случаях скульптуры расположены довольно высоко и очень ярко раскрашены. А в мадурайском храме Минакши майтхуны в виде барельефов изображены на колоннах Тысячеколонного Зала. Если эти майтхуны и были когда-то цветными, то от покраски не осталось ничего.

Вероятно, эротическая скульптура появилась в Тамилнаду благодаря политическому взаимодействию между имперскими Чолами и царством Калинга (частично территория современной Одиши). Это дало импульс для использования нововведений в украшении каменных храмов. Примерно с конца I или с начала II тысячелетия н. э. митхуна стала одним из основных направлений в религиозном искусстве Тамилнаду, и эта тенденция заметно усилилась в период Виджаянагара и Наяков.

Хотелось бы отметить, что эротические мотивы в равной степени характерны для храмового искусства всех направлений индуизма – для культов Шивы, Вишну, Деви, Сурьи и пр. Вместе с тем митхуна и майтхуна не являются особенностью исключительно индуистских храмов. Наряду с индуистами эротические мотивы в своем искусстве широко использовали джайны (к примеру, в храме Парш-ванатхи в Кхаджурахо, Мадхья Прадеш) и буддисты (храм № 45 в Санчи, Мадхья Прадеш) (Desai, 1975: 3; Elgood, 2000: 106). То есть, данный феномен носит общеиндийский характер, а значит, является общеиндийской особенностью. А это, в свою очередь, предполагает существование на протяжении многих столетий и даже тысячелетий общего культурного субстрата, который проявлялся в тесной связи секса и религии.

Говоря об индийской эротической скульптуре, следует иметь в виду, что такие изображения не являются хоть сколько-нибудь однородными с иконографической точки зрения, но представляют собой великое множество возможных типов. Д. Десаи разделил все эротические мотивы на шесть типов с некоторым количеством подтипов (Desai, 1975: 8):

1) изображения, демонстрирующие умеренный эротизм, когда один мужчина находится в окружении двух женщин либо одна женщина изображена в компании с двумя мужчинами; при этом мужчина может быть мужем двух жен, а вот женщина – это всегда куртизанка с клиентами, но не жена со своими мужьями;

Скульптуры на храме Сарангапани в Кумбаконаме (Тамилнаду)

2) группа из трех человек, вовлеченных в активные эротические отношения; в камашастре для таких отношений есть специальный термин – sahghātaka; здесь Д. Десаи тоже выделяет два подтипа: мужчина с двумя женщинами и женщина с двумя мужчинами; как и в предыдущем случае, здесь имеется различие в статусе основных персонажей – мужчина, изображенный с двумя женщинами, может быть мужем с женами, а женщина с двумя мужчинами – однозначно куртизанка;

3) пара занимается сексом в присутствии посторонних, а в качестве постороннего выступает один слуга или несколько, при этом слугами могут быть как мужчины, так и женщины; здесь Д. Десаи выделяет уже четыре подтипа:

а) когда слуга изображен на определенном расстоянии от совокупляющейся пары, держа в руках сосуд либо какой-нибудь другой предмет;

б) когда слуга стоит совсем рядом от пары;

в) когда слуга оказывает помощь паре или одному из партнеров, но при этом сам не принимает участия в сексуальном акте;

г) когда слуга или несколько слуг изображены возбужденными и участвуют в любовной игре;

4) один мужчина занимается сексом более чем с двумя женщинами либо женщина занимается сексом более чем с двумя мужчинами;

5) изображение оргии, в которой одновременно участвуют несколько мужчин и несколько женщин;

6) изображение оргии, в которой участвуют одновременно несколько пар, находящихся в одном и том же месте.

Данная классификация не является исчерпывающей, и ее можно дополнить, добавив как минимум еще два типа:

7) когда в сексуальном акте участвует человек и животное;

8) когда в сексуальном акте участвуют только животные.

И. Глушкова в связи с храмами Кхаджурахо дала следующую характеристику такому разнообразию: «Фризы, расположенные горизонтальными ярусами, опоясывающими храмы по периметру, уходят вверх на тридцатиметровую высоту строений и представляют собой высеченный в камне гимн человеческой похоти. Больше всего здесь, конечно, апсар: в разной степени обнаженности и на разных этапах любовных игрищ. Любовную акробатику в Кхаджурахо демонстрируют не только пары, есть и трио, квартеты, квинтеты и т. д. Здесь представлены и все виды гетеросексуальной любви, и гомосексуальные союзы, и зоофилия. Некоторые действия развиваются поэтапно, и на фризе изображается линейная последовательность, передающая не только движения, но и эмоции персонажей: восторг и блаженство или сомнение и разочарование. Есть сюжеты, которые одновременно как бы оцениваются со стороны: например, женщина от души смеется над мужчиной, пристроившимся к лошади, или слон с изумлением взирает на бьющуюся в экстазе пару. Если считать, что эротика отличается от порнографии тем, что последняя не скрывает анатомические органы, задействованные в сексуальном акте, то зрелище, открывающееся взору, безусловно, можно назвать порнографическим». Но затем И. Глушкова справедливо отмечает, что «в первую очередь – это высокое искусство, оставляющее в недоумении, сколько же потребовалось талантливых, в совершенстве владеющих резцом мастеров, чтобы за сравнительно небольшой период создать такое изящное буйство в камне» (Глушкова, 2002:74–75). И с этим трудно не согласиться, ибо скульптуры Кхаджурахо – неимоверно прекрасны.

Хотя эротические мотивы встречаются на всей территории Индии, тем не менее, в каждом регионе мастера руководствовались правилами местной традиции и использовали художественные приемы местной школы, что проявлялось в выборе расположения конкретных сцен и образов, в пропорциях и размерах композиций и отдельных элементов, а также в тематическом содержании. И, несмотря на, казалось бы, очевидность, мы не всегда понимаем, отражением чего именно являются те или иные эротические сюжеты. К тому же нередко бывает так, что тот или иной мотив время от времени получает новую интерпретацию. Это усложняет понимание любого явления.

По сути, нам нужно ответить на вопрос: почему стало принятым столь обильно украшать храмы эротическими мотивами? Но, прежде всего, следует обратить внимание на существование серьезных противоречий. Например, с одной стороны, различные тексты (тантры, пураны, шильпашастры, камашастры, санскритская драма и поэзия, древнетамильская литература, а также эпиграфические надписи) содержат многочисленные упоминания о тех или иных эротических аспектах индийской культуры. С другой стороны, такие заметные писатели средневековья, как Кришна Мишра, Кшемендра, Бильхана, Калхана и многие другие, рассказывающие в своих сочинениях о жизни своего времени, умалчивают о существовании эротических скульптур на стенах храмов. Взять, к примеру, Бильхану, интеллектуала XI века, который много путешествовал по Индии. Он видел храмы Кашмира, Гуджарата, Центральной Индии и Декана, и должен был видеть их богатое убранство – майтхуны. Но он вообще ничего не говорит об этом. Может, его совсем не интересовала тема эротики? Да нет же, интересовала, ибо в своем сочинении Vikramdnkadevacarita (XVIII, 11, 23) он уделяет достаточно внимания описанию чувственных девадаси, обитавших в кашмирских храмах (Desai, 1975:1–2). Но при этом почему-то совершенно безразличен к эротическим скульптурам тех храмов, которые он должен был видеть.

Или такой момент: с одной стороны, мы видим, что в религиозном искусстве Индии широко представлены эротические мотивы и образы, а с другой стороны, некоторое недоумение вызывает тот факт, что данное явление заметно контрастирует с общепризнанными идеалами и учениями индуизма. Полное воздержание от половой жизни считалось важным условием для достижения сверхъестественных сил[257]. Не случайно Д. Десаи поднимает очень важный вопрос: если с точки зрения религиозных учений Индии и с точки зрения йоги секс рассматривается как препятствие, мешающее продвижению на пути духовной реализации, то почему на стенах храмов в таком количестве красуется вся эта эротика? Почему в храмовой скульптуре не отражается, скажем, религиозная идеология упанишад или «Гиты»? (Desai, 1975:1). Данный феномен пытались обьяснить по-разному. Рассмотрим некоторые из таких обьяснений.

Известный чешский индолог Иво Фишер однажды заметил, что науку о любви, эротологию, с полным правом можно считать одним из существенных компонентов древнеиндийской культуры и религии, а система, на которой была основана древнеиндийская эротология, не имеет себе равных в истории мировой науки. «Нигде больше не находим мы столь развитой теории, которая с такой серьезностью, достоинством и научной точностью подвергала бы изучению различные стороны половой жизни… Ни в одной стране никогда не говорилось так откровенно и открыто о половых вопросах, как в древней Индии.

Гомосексуальная сцена на внешней стене храма Каджурахо (Мадхья Прадеш)

Культура половой жизни достигала там в определенные периоды необычайно высокого уровня. Нигде, кроме Индии, нельзя обнаружить научно составленных и профессионально выполненных справочников по технике половой жизни… Именно с ней связаны многочисленные на редкость реалистические скульптуры на стенах индуистских храмов, изображающие самые интимные сцены» (Фишер, 1969:105). Поэтому вовсе не удивительно, что по одной из многочисленных версий эротические скульптуры являются своего рода пособием по сексуальному обучению (Desai, 1975: 85). Этой точки зрения придерживаются многие исследователи. Об этом говорит, к примеру, Ф. Лизон, приводя высказывания разных авторов – как западных, так и индийских (Leeson, 1962:45–48). Практически такой же точки зрения придерживается Г. Дейванаяга, утверждающий, что эротические скульптуры на тамильских гопурамах размещали только в период наяков, и делалось это исключительно с целью полового воспитания молодых людей (Deivanayagam, 1985: 544).

Действительно, в храмовой скульптуре порой можно увидеть сцены, напоминающие то, что описывает Малланга Ватсьяяна в своем сочинении. Например, на стенах храмов Бхубанешвара, Конарка, Кхаджурахо, Бельгамве или Кираду часто встречаются сцены группового секса, о котором автор «Камасутры» (II. 6,40–42) рассказывает в главе, посвященной разным видам соития[258]. Встречается и поза, которая обычно называется пурушайита (purusayita) или випаритарата (viparitarata). Она описывается не только в «Камасутре» (II. 8), но также в санскритской литературе, особенно в поэзии (Desai, 1975: 75). В этой позе женщина действует в роли мужчины, находясь сверху. Но почему-то таких соответствий совсем не много.

Изображение на стене храма в Багали

Далее, в храмовом искусстве достаточно широко представлен оральный секс. Такие изображения Д. Десаи подразделяет на три группы: 1) женщина делает минет мужчине; 2) мужчина делает женщине куннилингус; 3) изображение обоюдных действий, которые на санскрите называются какила (kākila) (Desai, 1975:75). Сцены минета присутствуют в индийском искусстве со II века до н. э., например, на бенгальской терракоте из Чандракетугарха. В IX веке эта сцена встречается в Эллоре (пещера Ланкеш-вары) и в местечке Мукхалингам (Андхра Прадеш), затем XI веке в Кичинге, в XIII веке Конарке, в XII–XV веках в Пури. В Центральной Индии, в Раджастхане, Гуджарате и на Декане она встречается в X–XII веках: в Падхавли, в Кхаджурахо, Рамгархе, Сунаке, Модхере, Мотапе, Амбернатхе и т. д. Такого рода изображения в храмовом искусстве есть и в Карнатаке – в Белуре, Халебиду, Сомнатхапуре, Багали, Бельгамве (Desai, 1975: 75–76).

Куннилингус в храмовой скульптуре представлен меньше. Один из самых ранних образцов находится в Айхоле (Карнатака) и относится к VI веку н. э. Более поздние образцы встречаются в Эллоре (в храме Кайласанатхи), а также в храмах Амбернатха, Багали, Бхубанешвара (в храмах Раджарани и Лингараджи), Конарка и в Белуре (на гопураме периода Виджаянагара). При этом бывают весьма интересные сюжеты, значение которых не всегда понятно. Например, в одной из таких сцен на храме Раджарани правая рука женщины изображена в абхая-мудре, а в храме Лингараджи женщина стрижет волосы своего партнера (Desai, 1975:76).

Что касается сцен с какилой, то это излюбленный мотив в храмах Одиши XII века. Он встречается также в храмах Центральной Индии и Раджастхана X–XII веков: в Падхавли, Бадохе, Кхаджурахо, Рамгархе, Кираду, Осии. И в храмах XI–XII веков в Гуджарате: в Модхере, Сиддха-пуре, Гальтешвары, Бхавке, а также в Махараштре: в Амбернатхе и Синнаре. В Карнатаке XII–XIII веков: в Багали, в Сомнатхпуре. А в Кхаджурахо и Багали в сцене какила участвуют даже аскеты (Desai, 1975: 77).

«Камасутра» (II. 9) подробно описывает виды орального секса и для его обозначения использует термин «аупариштака» (аир ar is taka). Тем не менее, к этому явлению отношение отрицательное – как со стороны данного текста, так и со стороны общества[259]. Хотя сам автор «Кама-сутры» делает некоторое исключение: запрет аупариштаки не распространяется на отношения с куртизанкой. Но в случае с замужней женщиной аупариштака запрещена. Запрет распространяется и на важных особ – на ученых брахманов, царских министров и советников (II. 9,36). Они не должны этого делать. Итак, перед нами очевидное противоречие: то, что, в общем-то, осуждает «Камасутра», широко представлено в храмовом искусстве. Следовательно, эротическая храмовая скульптура создавалась отнюдь не в качестве учебного пособия.

Есть еще одна любопытная точка зрения, согласно которой храмы, украшенные майтхуной, представляют собой своего рода тест на духовную и моральную устойчивость (Desai, 1975: 85), являясь неким измерителем духовного прогресса, а также испытанием для тех, кто решил порвать с мирской жизнью и встать на путь аскезы. Идея такая: человек, пришедший в храм, не должен отвлекаться на греховные помыслы, увидев откровенные сцены на его стенах. В идеале он должен научиться игнорировать плотские соблазны, уметь просто не замечать их. Если прихожанин, придя в храм и увидев сексуальные сцены в камне, смог остаться невозмутимым, значит, он добился серьезных результатов в своем духовном восхождении. Или же если человек, решивший отказаться от мира, при виде «буйства жизни и любви», изображенного на стенах храма, начинал испытывать сексуальное влечение, значит, он поторопился с решением. Однако во многих храмах «неприличные» фигуры расположены столь высоко, что их просто невозможно рассмотреть. Так что протестировать с их помощью уровень духовности того или иного прихожанина вряд ли кому-то удавалось.

Но, пожалуй, самой оригинальной версией является следующая: вся эта «мерзость» сосредоточена на стенах храма лишь для того, чтобы люди испытали отвращение и избрали воздержание (Глушкова, 2002:75). Такой версии, как правило, придерживаются ортодоксальные индуисты.

Очередная версия относится к храмам Кхаджурахо, обьясняя обилие эротической скульптуры на их стенах борьбой местных правителей из династии Чандела с буддизмом. Дело в том, что в то время буддизм, проповедовавший монашеский образ жизни, все еще занимал сильные позиции. И чтобы привлечь на сторону индуизма молодое поколение, Чанделы решили использовать такой вот нетривиальный способ – соблазн радостями жизни через откровенные скульптуры. По словам И. Глушковой, основанием для такого обьяснения является, в частности, то, что некоторые храмы, как показали раскопки, были построены на руинах буддийских (Глушкова, 2002:75).

Далее, одной из самых распространенных версий, обьясняющих появления эротических скульптур в храме, является та, согласно которой майтхуны – это своеобразный символ отражения полноты жизни, в то время как внутренняя часть гарбхагрихи – потайной мир, сокрытая священная пустота. Именно по этой причине майтхуны почти всегда располагаются на внешних частях строения. Да, преимущественно, но не всегда. Действительно, в большинстве случаев эротические мотивы украшают исключительно внешнюю часть храмов, как, например, в храмах Одиши или Карнатаки. Однако можно видеть и такое убранство храмов, когда эротические мотивы расположены как на внешних частях храма, так и на внутренних. Это характерно, например, для храмов Центральной Индии, Гуджарата и Махараштры. Хотя, что касается Одиши и Карнатаки, то даже здесь встречаются исключения. К примеру, в одном из помещений (bhogamandapa) храма Лингараджи на внутренних колоннах изображены эротические сцены. То же самое, кстати, справедливо и в отношении храмов в Айхоле и Паттадакале, которые были построены ранними Чалукьями, или в отношении храмов, возводившихся в период существования южноиндийской империи Виджаянагар (Desai, 1975: 82). Так что не во всех случаях приемлемо обьяснение майтхуны как олицетворения жизни.

Встречается также мнение, что в майтхуне представлены йогические позы, с помощью которых достигается неземное блаженство и которое можно понимать как сверхпроявление Камы. Позы, напоминающие йогические, действительно иногда встречаются в майтхуне. К примеру, в Белуре на гопураме храма Кешавы изображена одна такая майтхуна, относящаяся ко времени Виджаянагара. По сути, это акробатическая сцена, в которой задействована ширшасана (Desai, 1975:69), то есть один из партнеров изображен вниз головой. Но, опять же, таких изображений не много.

Существует еще одно интересное обьяснение и, пожалуй, самое распространенное. Согласно этой точке зрения, майтхуна – это символическое изображение единства души человека и Абсолюта, включающее переживание Вечного Блаженства. Что ж, вполне вероятно. Тем более что в индийской культуре издавна присутствует идея мокши, которая нередко сравнивается с состоянием, подобным «мужчине и женщине в тесных обьятиях». Это характерно, прежде всего, для индуизма и тантризма[260]. Это то состояние, когда двое становятся одним.

Майтхуна в «йогической» позе. Каджурахо (Мадхья Прадеш)

И как вариант предыдущего обьяснения – майтхуна, как и митхуна, символизирует единство мужского и женского аспектов Абсолюта. Разворачивание мира происходит поэтапно. Для запуска процесса творения необходимо, чтобы единый стал двумя, что и воплощает митхуна, обозначающая пару, состоящую из мужчины и женщины, или из мужа и жены, то есть дампати (в соответствии с дхармой). Но верно и обратное: творение не может начаться до тех пор, пока двое не станут одним, соединившись в любви. И эту идею, действительно, может символизировать майтхуна, собственно, как и более скромная митхуна.

В ведизме, брахманизме и в раннем индуизме существовали пары богов, небожителей и прочих мифологических персонажей, населяющих различные миры, которые составляли единство: Индра-Индрани, Агни-Агнайи, Варуна-Варунани, киннара-киннари, нага-нагини, якша-якшини, дева-деви и т. д. В индуизме ярче всего идея единства двух существ представлена в шиваизме, где она передается символом йони-лингама[261] и образом Ардхана-ришвары, одна половина которого представляет женщину, а другая – мужчину, то есть Шиву и его Шакти. Эту идею хорошо выражает гимн, содержащийся в тексте Jaimimya Upanisad Brahvnana (IV. 27.1-17) и относящийся, вероятно, к первой половине I тысячелетия до н. э.[262]:

Что такое Савитар (savitā)? Что такое Савитри (sāvitri)?

Агни (agni) есть Свитар, Земля (prthvi) – Савитри.

Где Агни, там Земля,

И где Земля, там Агни.

То – два источника (уот),

Это – одно соединение (mithuna).

Что такое Савитар? Что такое Савитри?

Варуна (varuna) – Савитар, воды (āpas) – Савитри.

Где Варуна, там воды,

А где воды – там Варуна.

То – два источника,

Это – одно соединение.

Что такое Савитар? Что такое Савитри?

Ваю (vāyu) – Савитар, пространство (ākāsa) – Савитри.

Где Ваю, там пространство,

И где пространство, там Ваю.

То – два источника,

Это – одно соединение.

Что такое Савитар? Что такое Савитри?

Жертвоприношение (yajna) – Савитар, поэтические метры (chanddmsi) – Савитри.

Где жертвоприношение, там поэтические метры,

И где поэтические метры, там жертвоприношение.

То – два источника,

Это – одно соединение.

Что такое Савитар? Что такое Савитри?

Гром (stanayitnur) – Савитар, молния (vidyut) – Савитри.

Где гром, там молния,

И где молния, там гром.

То – два источника,

Это – одно соединение.

Что такое Савитар? Что такое Савитри?

Солнце (dditya) – Савитар, свет (dydus) – Савитри.

Где солнце, там свет,

И где свет, там солнце.

То – два источника,

Это – одно соединение.

Что такое Савитар? Что такое Савитри?

Луна (candra) – Савитар, звезды (naksatrāni) – Савитри.

Где луна, там звезды,

И где звезды, там луна.

То – два источника,

Это – одно соединение.

Что такое Савитар? Что такое Савитри?

Ум (manas) – Савитар, речь (vāk) – Савитри.

Где ум, там речь, И где речь, там ум.

То – два источника,

Это – одно соединение.

Что такое Савитар? Что такое Савитри?

Мужчина (purusa) – Савитар, женщина (stri) – Савитри.

Где мужчина, там женщина,

И где женщина, там мужчина.

То – два источника,

Это – одно соединение[263].

Данная тема развивалась и дальше – ее продолжение мы встречаем в средневековом тексте Rudrahrdayopanisat[264](17–23), где присутствует та же самая идея единства двух противоположностей:

Рудра – Мужчина, Ума – Женщина. Ему и ей поклон.

Рудра – Брахма, Ума – Сарасвати. Ему и ей поклон.

Рудра – Вишну, Ума – Лакшми. Ему и ей поклон.

Рудра – Солнце, Ума – Тень. Ему и ей поклон.

Рудра – Луна, Ума – Звезда. Ему и ей поклон.

Рудра – День, Ума – Ночь. Ему и ей поклон.

Рудра – Жертвоприношение, Ума – Алтарь.

Ему и ей поклон.

Рудра – Агни, Ума – восклицание «Сваха».

Ему и ей поклон.

Рудра – Веды, Ума – Шастра. Ему и ей поклон.

Рудра – Дерево, Ума – Лиана. Ему и ей поклон.

Рудра – Аромат, Ума – Цветок. Ему и ей поклон.

Рудра – Смысл, а Ума – Акшара. Ему и ей поклон.

Рудра – Лингам, Ума – Питха. Ему и ей поклон.

Конечно, идея соединения в любовном экстазе мужчины и женщины или идея единства мужского и женского аспекта Бога, издавна присутствующая в религии и ритуале, вполне могла быть воплощена в храмовом искусстве в виде эротической скульптуры. Например, в виде чинно сидящей рядышком божественной четы – Шивы и Парвати. Однако как же быть со сценами группового секса или со сценами секса человека с животными? В данном случае нужны другие обьяснения.

Если в украшении первых храмов использовались практически обнаженные фигуры, а в изображении майтхун присутствовала сдержанность, то после X века эротические мотивы становились все более откровенными, все чаще изображались сцены группового секса и сцены совокупления с животными. Причем в качестве украшений храма те же самые мотивы использовались и в последующие периоды. Например, храм Вирабхадры (XII–XIII вв.) украшен рельефом, изображающим соитие мужчины с неопознаваемым животным; храм Нарасимхи (XV–XVI вв.) украшает пара влюбленных обезьян; храм Ранганатхи (XV–XVI вв.) украшает сцена соития женщин с различными животными; храм Кхилла Рама (XVII в.) украшен рельефным изображением спаривающихся собак; отдельные части храма Кумбешвары в Кумбаконаме, которые были возведены в разное время (IX–XVII вв.), тоже украшены изображением спаривающихся собак. Этот ряд легко можно было бы продолжить.

Иногда можно встретить мнение, что сцены спаривания человека с животными (кони, собаки, обезьяны и т. д.) следует трактовать символически, потому что в «Камасутре» (II. 6, 39) говорится, что мужчина может принимать позу, свойственную таким животным, как собака, олень, козел, осел, кот, тигр, слон, кабан, конь. Следовательно, это может быть всего лишь отсылкой к известному тексту. Тем не менее, в эпической и религиозной литературе сохранились свидетельства совокупления людей с животными[265]. Например, во время царского ритуала ашвамедха, в котором наряду с царем участвовали и его четыре жены, имел место ритуальный секс старшей царицы с мертвым конем [266].

В ведийские времена на уровне ритуала и текста присутствовала не только идея неразделенности мужского и женского начала, но и откровенная сексуальная символика. Например, в пространстве жертвоприношения алтарь (веди) понимался как женщина, огонь – как мужчина, а процесс добывание огня с помощью двух палочек уподоблялся сексу. Кроме того, составной частью древнего ритуала махаврата[267]был секс между проституткой-пунш-чали и брахмачарином (или магадхой) в месте, предназначенном для жертвоприношения (Элиаде, 2000:106,238).

Сексуальная символика широко была представлена и в упанишадах. К примеру, в «Брихадараньяка-упани-шаде» (VI. 4. 20–21) процесс зачатия ребенка описывается следующим образом:

Затем он приближается к ней [произнося]:

«Я – жизненное дыхание, ты – речь.

Ты – речь, я – жизненное дыхание.

Я – саман, ты – рич.

Я – небо, ты – земля.

Давай же приложим усилия,

Сольем воедино семя,

Чтобы приобрести дитя – мальчика».

Затем он раздвигает ее бедра [говоря]: «Раздвиньтесь, небо и земля!» Введя в нее член, прижавшись устами кустам

и трижды проведя [рукой] по ее телу сверху вниз, он [произносит]:

«Пусть Вишну приготовит лоно, пусть Тваштар сотворит образы.

Пусть Праджапати вольется, пусть Дхатар даст тебе плод,

Дай плод, Синивали, дай плод, пышноволосая!

Пусть боги ашвины, увенчанные лотосами, вложат

в тебя плод…»[268]

А в «Чхандогья-упанишаде» (II. 13.1–2) соитие представлено в виде ритуального песнопения (саман), в виде мелодии (вамадевья), которая звучит во время выдавливания сомы:

«Он призывает [ее] – это звук «хим», он просит – это прастава, он ложится с женщиной – это удгитха, он ложится на женщину – это пратихара, он доходит до цели – это нидхана, он доходит до конца – это нидхана. Это вамадевья, вытканная на соитии.

Кто знает, что эта вамадевья выткана на соитии, тот совершает соитие, возрождает себя с каждым соитием, достигает полного срока жизни, живет в блеске, богат потомством и скотом, велик славой. Да не избегает он ни одной женщины – такова заповедь».[269]

И, конечно же, секс являлся неотъемлемой частью отдельных направлений тантризма, который получил широкое распространение в средневековой Индии. Возможно, эротические мотивы в храмовом искусстве следует обьяснять распространением тантры и близких к ней религиозных течений. Ведь именно в средние века наблюдается расцвет эротической скульптуры. По словам И. Глушковой, гипотеза, обьясняющая появление храмов Кхаджу-рахо связью создавших их правителей[270] с тантрическим учением, наиболее вероятна. Ведь согласно тантре, «прорыв в космос» возможен через утрату индивидуальности в процессе полового акта (Глушкова, 2002:75).

Женщина, демонстрирующая половые органы. Храм Вирупакши в Хампи (Карнатака)

Некоторые изображения действительно можно трактовать с точки зрения тантры или, например, с точки зрения культа капаликов, каламукхов, пашупатов. Тем более что эти культы были распространены на тех территориях, где располагаются храмы с эротической скульптурой. Известно, к примеру, что как раз в X–XI веках чуть ли не по всей стране усилился культ капаликов, особенно в окрестностях Каджурахо и Бхубанешвара. Поэтому вполне вероятно, что на некоторых храмах изображены именно представители данного культа.

Также на отдельных изображениях исследователи усматривают пашупатов – аскетизм в Индии всегда был тесно связан с областью секса. Например, среди многочисленных откровенных сцен, украшающих стены каменных храмов, встречаются изображения мужчин и женщин, которые демонстрируют свои половые органы. Среди них есть аскеты-эксгибиционисты. И Д. Десаи предположил, что в случае с мужскими образами это могли быть пашу-паты, так как для них характерно такое поведение. Речь идет о так называемой шрингаране (srngārana) (Desai, 1975: 77). Конечно, определенная логика в таком обьяснении есть, но оно, к сожалению, не подходит для женских образов (например, женщина, демонстрирующая свои половые органы, изображенная на храме Вирупакши в Хампи), как и для множества других типов откровенных изображений.

Как бы там ни было, но образы аскетов, участвующих в эротических сценах, являются важной частью средневекового искусства, и на стенах очень многих храмов можно увидеть фигуры аскетов, участвующих в половых актах. Они бывают изображены в обнаженном виде или в одежде, лысыми или с длинными волосами (часто уложенными в высокую прическу), держащими в руках йога-данду и камандалу, или же эти предметы просто находятся рядом. Это могут быть также гуру, носящие бусы из рудракши и священный шнур. На одном из храмов Кхаджурахо есть одно интересное изображение гуру, который держит фаллос своего ученика (sisya). По мнению Д. Десаи, эта сцена изображает инициацию (Desai, 1975: 78). Как справедливо отметил когда-то чешский индолог Иво Фишер, порой связь между отдельными проявлениями любви и самоотречения настолько тесна, что «просто невозможно установить, относится ли тот или иной факт к области божественного или к области чувственного». В какой-то момент индуизм пришел к синтезу двух противоположностей, когда «в полноте чувственного наслаждения жизнью обретается высшее религиозное чувство, а слитая с ним эротика становится одной из важнейших составных частей религии» (Фишер, 1969:104).

Тем не менее, аскеты не всегда изображались участвующими в половом акте. Например, в Айхоле VI–VIII веков они просто находятся в компании женщин. А в храме Атхакхамбы (X в.) в Гираспуре (Мадхья Прадеш) аскеты со спутанными волосами и с дандой, окруженные женщинами, танцуют и совершают пуджу Шива-лингаму. Пожалуй, впервые аскеты, участвующие в любовных играх, появляются в Кхаджурахо. Такого рода сцены можно увидеть в храме Лакшмана, построенном в 954 году, в храме Вишванатхи, который датируется XI веком, а также в храме Дуладевы, который относится к XII веку (Desai, 1975:77–78).

Еще на храмах встречаются образы воинов, охотников, танцоров и музыкантов, участвующих в эротических сценах. Но помимо всех этих персонажей, а также помимо аскетов и нейтральных фигур мужского и женского пола в эротической скульптуре представлены важные особы – цари, министры, аристократы. В индийском искусстве они встречаются, по меньшей мере, со II века до н. э., а трактат Silpaprakāsa, относящийся к IX–XII векам и связанный с территорией Одиши, уже прямо предписывает изображать на верхней части храмов царей, членов царской семьи, министров и жрецов. Образы правителей, изображенные в окружении своих возлюбленных (rdjabandha), считались благоприятными (Desai, 1975:79). А возлюбленными царей часто были храмовые танцовщицы и куртизанки – ганики, образы которых украшают многочисленные храмы по всей Индии.

Именно в кругах элиты, которая тесно общалась с танцовщицами, музыкантами и прочими представителями мира искусства, преобладала атмосфера сексуальной раскованности и вседозволенности[271]. Можно было бы предположить, что именно эти люди помогали продвигать сексуальное разнообразие в рамках религиозной культуры, делая украшение храмов эротическими скульптурами приемлемым для представителей элиты. Ведь строительство храмов – это почти всегда инициатива конкретных людей, у которых есть большие деньги: правители, их родственники, министры, местные магнаты, крупные торговцы и землевладельцы. Только эти люди могли заказать строительство храма и обеспечить его шикарное убранство. А на оформление храма, как и на искусство в целом, влияют вкусы, интересы и предпочтения, в том числе сексуальные, высших слоев населения. В данном случае заказчиков и покровителей[272]. И на храмовом строительстве, конечно, отражалось отношение этих людей к сексу и особенности их сексуального поведения, да и вообще их образ жизни – с полигамией, внебрачными отношениями и всевозможными излишествами. У этих людей было время для досуга и в их среде сексуальные фантазии не принято было ограничивать. Напротив, секс культивировался как искусство, а знание науки Камы обеспечивало престиж среди культурных граждан и аристократов[273].

Но какие бы версии ни предлагались для обьяснения причин появления эротической скульптуры в храме, каждая из них способна обосновать лишь отдельные типы такого рода изображений. Опять-таки, изображения спаривающихся животных сложно обьяснить исключительно распространением какого-либо культа или образом жизни знати. Чтобы хоть как-то понять и обьяснить данный феномен во всей его полноте, необходимо обратить внимание на некоторые аспекты социально-культурного развития древнего и средневекового индийского общества. Попробуем разобраться в этом вопросе и обратимся к древности.

Еще до появления тантризма сексуальные практики составляли важную часть многих религиозных культов. И это было характерно не только для Индии. Причем речь идет не обязательно о глубокой архаике или о древних цивилизациях, где присутствовала идея ритуального брака с богами или богинями[274], царило представление о возможности обретения особой силы или практиковалось вызывание дождя через ритуальный секс. В среденевековой христианской Европе тоже присутствовали эротические мотивы в качестве украшения религиозных памятников. Например, так называемые шилана-гиг (sheela na gigs) – фигуры обнаженных женщин с увеличенными половыми органами, которые изображались на соборах, замках и других зданиях, и сегодня встречаются на территории Ирландии, Англии, Франции, Италии, Португалии, Испании, Норвегии, Чехии и т. д.[275]

Уже среди артефактов Индской цивилизации и образцов первобытного искусства встречаются многочисленные эротические образы и сцены полового акта. На некоторых печатях из Хараппы и Мохенджо-Даро изображения отличаются откровенной эротичностью. Здесь есть и сцены ритуального соития, в которых наряду с людьми участвуют животные (Дубянский, 1999:25). А в Купгале (Карнатака) среди образцов наскального искусства, относящихся к неолиту, помимо натуралистических изображений скота[276]встречаются итифиталлические фигуры и сексуальные сцены (Boivin, 2004: 44), что свидетельствует о важности эротических изображений в искусстве того общества.

Такое искусство нередко носит ритуальный характер и во многих случаях является отражением важных событий или праздников. Особенно тех, которые имеют отношение к домашним животным и к сельскому хозяйству. И для создателей такого рода изображений было характерно определенное мировоззрение, согласно которому эротические образы активизируют силы природы и, следовательно, положительно влияют на материальное благополучие. Следы этого мировоззрения мы встречаем и в ведийских текстах. Например, один из гимнов «Атхарваведы» сообщает, что такие образы, как митхуна использовались в качестве особого маркера на коровьих ушах, чтобы увеличивалось поголовье скота. Причем этот способ использовали не только люди, но также девы и асуры (VI. 141,2) (Agrawala, 1983:33). А важной частью ритуала махаврата, который упоминался выше, были архаические элементы магии, направленные на увеличение плодородия: шутки, ругань, ритуальное раскачивание, половой акт (Элиаде, 2000:106).

Как отмечает Иво Фишер, культ плодородия, связанный с обожествлением материнства и с сельским хозяйством, является одним из самых характерных и естественных проявлений доисторического общества. Он глубоко проник в сознание простых людей, а затем, уже в период расцвета индуизма, стал частью официальной религии. При этом самые древние проявления культа плодородия были связаны с сельским хозяйством (Фишер, 1969:107).

Праздники, связанные с сельскохозяйственной деятельностью, практически всегда включали элементы сексуальной магии, что должно было активизировать плодородные силы[277]. В древней и средневековой Индии к таким праздникам относились Васантотсава (vasantotsava), Маданамахотсава (wiadanamahotsava), Холи (holi), Каумудима-хотсава (kaumudimahotsava) и др. Здесь было много праздников, которые включали ритуалы плодородия – это Долаятра (dolayatrd), Ашокаштами (asokāstami), Якшара-три (yaksaratri), Даманакачатурдаши (damanakacaturdasl),

Амбубачи (ambubdci), Нагапанчами (nāg арапе ami), Митрасаптами (mitrasaptami), Ратхасаптами (rathasaptami), Удакасевамахотсава (uāakasevāmahotsava), Шабаротсава (sabarotsava) и т. д. (Desai, 1975:103). Некоторые варианты древних праздников, известных как самаджа, были отменены еще императором Ашокой, поскольку сопровождались публичными оргиями. То есть, на время праздников допускалась сексуальная свобода.

Как сообщали в своих сочинениях некоторые авторы, во время праздников моральные ограничения значительно ослаблялись или вообще переставали действовать. Упоминания об этом встречаются в тамильской классической и санскритской литературе. К примеру, в древнетамильской поэме «Шилаппадикарам» рассказывается о празднике Индры, который проходил в Пухаре. Праздник заканчивался любовным соединением куртизанок со своими возлюбленными и жен со своими мужьями. Вот как рассказывает об этом автор:

«Составляющие великое воинство бестелесного Камы куртизанки, восхваляя отвагу страстных любовников, наслаждаются, прижавшись всем телом к своим возлюбленным. Жены, живущие в чистоте, достойной Арундхати, соединились со своими широкоплечими мужьями, – на их лице сияет красота, и их глаза с красными уголками заставляют отвернуться в смущении лотос с жемчужными лепестками. И если пир не окончится любовью, то найдется ли какое-нибудь лекарство от любовного томления в этом огромном мире в этот день великого празднества?»

(Повесть о браслете, 1966:53–54)

Праздничное поведение зачастую включало половые акты, а также непристойные жесты и речи. Д. Десаи отмечает, что пошлые ругательства (aslila) и непристойные жесты являлись наиболее характерной особенностью большинства этих праздников. Об этом же упоминали и древние авторы, писавшие на санскрите. К примеру, Лакшмидхара упоминал о вульгарных речах и песнях на празднике Удакасевамахотсава, а Дамодарагупта (VIII в.) и Джимутавахана (XII в.) говорили о бранных речах во время Маданамахотсавы (aslilokti, jugupsitokti) (Desai, 1975:103).

Как сообщает Д. Десаи, во время праздника Маданамахотсава даже замужние женщины из благородных семей забывали о своем воспитании и о стыдливости, увлекаясь ругательствами. А все потому, что такие слова считались отличным средством, защищающим от всякой нечисти. Вот, например, знаменитый праздник Холи. Считалось, что во время этого праздника ругательства помогают защититься от демоницы по имени Дхонда (Dhonda), или Холика (Holikā), и обезвредить ее (Desai, 1975:103). Сейчас, кстати, Холи празднуется вполне благопристойно, но некоторое время тому назад во время этого праздника уважаемые женщины старались сидеть дома и не выходить за порог. Как говорит П. Томас, «по понятным причинам» (Thomas, 1960:142).

Интересно, что одной из характерных особенностей таких праздников было ритуальное качание на качелях. Качели устанавливали в общественных местах и в собственных домах. До сих пор на Юге в обеспеченных семьях дома принято ставить качели. Кроме того, качели имеются и в храмах – в праздничные дни и перед сном на них качают мурти богов. Кстати, у качания на качелях тоже есть эротическая подоплека – это «вертикальное выражение горизонтального желания».

Бранные слова, ругательства и вульгарные песни всегда присутствовали не только во время народных праздников и гуляний[278], но и в свадебных обрядах и ритуалах[279]. Причем не как свидетельство разнузданности или невоспитанности публики, а как совершенно необходимый и легальный компонент в пространстве важного для общества события. Кроме того, бранные речи являлись также частью царских жертвоприношений. Самый яркий пример – ведийский ритуал ашвамедха, когда во время символического секса старшей царицы с мертвым конем остальным женам полагалось ритуально сквернословить, произнося фразы эротического содержания (Desai, 1975: 100). Реплики жрецов, участвовавших в ритуале и цитировавших «Ваджасанея-самхиту» (XXII. 22), тоже носили весьма откровенный характер: «мужскую палку в женскую дыру» и т. д. (Вигасин, 2016: 61).

Вместе с тем эротические мотивы – майтхуна и мит-хуна – присутствовали и в других сферах древнеиндийской жизни, в том числе и в сфере искусства. Изображение митхуны встречалось даже на монетах, которые датируются примерно 800–200 годами до н. э. (Agrawala, 1983:33). Известно также, что в прошлом митхунами украшали тораны дворцов. А майтхуны часто упоминаются в литературных текстах в связи со специально оборудованными помещениями, под которыми понимались расписные покои (citra-sdlikd), дома для секса (surata-bhavana), комнаты для наслаждений (vinoda-dyatana), или опочивальни (vdsa-dhdma) (Agrawala, 1983: 60). Из описаний этих помещений следует, что в древности, возможно, еще до появления каменных храмов, скульптурные и живописные эротические сцены уже украшали дворцы царей и вельмож. Буддийские джатаки рассказывают о специально обустроеных помещениях во дворце, где царь мог предаваться любовным утехам со своими женами и наложницами – это так называемые дворцы сексуального наслаждения (rativaddhana-prdsdda), украшенные эротическими картинами и скульптурами. И некоторые джайнские тексты предписывают украшать майтхунами царские покои (mohana-grha). Об этом же говорит и «Артхашастра» (1.20) – из текста следует, что эротические мотивы являлись неотъемлемой частью царских покоев (vdsa-grha) (Agrawala, 1983:59). А правитель, как известно, должен был постоянно демонстрировать свою «плодородную» силу через увеличение количества жен, наложниц и, как следствие, детей.

К тому же если принять во внимание тот факт, что чуть ли не с момента своего появления каменные храмы мыслились и строились как дворцы, предназначенные для божеств (дом Бога), и позже сближение этих двух сакральных пространств только усиливалось, то не покажется странным, что вместе с царским образом жизни в храмы перекочевали и многие элементы дворцового убранства.

Хотелось бы обратить внимание на еще один чрезвычайно важный момент – на праздничное и на царское облачение. Сегодня даже мурти богов наряжают во время храмовых праздников. Будто царей – в нарядные одежды и драгоценные украшения. Напомним, что, согласно индийским верованиям, наличие украшений как бы сообщает объекту благоприятность (mdhgalya). Украшения, которые называются аланкара (alahkāra), не только ассоциируются с удачей и процветанием, но еще и отводят от объекта враждебные силы и дурные влияния[280]. Поэтому в Индии всегда было принято украшать даже здания[281], и в особенности дворцы и храмы.

Примечательно, что нарядное убранство зданий тоже именуется аланкарой, атакже абхараной (abharana) и бхушаной (bhuscma). Средневековый текст Silpaprakāsa (I, 331–332) утверждает, что неукрашенный храм так и останется посредственным строением, но тот храм, у которого каждая часть покрыта декором, относится к высшему типу (Desai, 1975: 111). А Mānasāra (XXXIX) предписывает использование всех видов аланкар (sarvālankāra), призывая размещать их на входе зданий. Речь идет о постройках религиозного характера и об обычных. При этом в качестве причины текст указывает на безопасность и процветание (Desai, 1975:196).

Но в данном случае важно то, что к аланкарам относятся и эротические изображения, то есть митхуны и майтхуны. Как сообщает X. Элгуд, с точки зрения индийцев прошлого, эротические образы обладают гораздо большей эффективностью, нежели другие типы аланкар. Подобный взгляд утвердился благодаря глубоко укоренившейся вере в магическую силу секса (Elgood, 2000:112), что нашло отражение в различных ритуалах и мифах, в сельскохозяйственных праздниках, в институте девадаси и пр.

Такие тексты, как Hayasirsa-pahcardtra и Agni-purāna (104. 30) рекомендуют украшать вход храма митхунами, a Matsya-purdna в числе благоприятных символов называет гандхарва-митхуны (наряду с такими изображениями, как симха-вьяла, кальпа-лата и др.). На благоприятный аспект митхуны (mdngalya) указывает и Варахамихира в своем сочинении Brhatsamhitd (VI век) (Desai, 1975: 98; Agrawala, 1983:37). Об этом же говорит и джайнский текст Vardngacarita, автором которого является Джатанандина (гл. XXII, стихи 60 и 63) (Agrawala, 1983: 37)[282].

Считается, что аланкары выполняют магическую функцию, защищая здание от злых сил и от удара молнии. Если учесть, что митхуны чаще всего располагаются на входе и в слабых с точки зрения архитектуры местах, то данный факт можно воспринимать как подтверждение того, что они действительно выполняли защитную функцию. Самыми уязвимыми местами храма являются дверные проемы и пороги, поэтому они особенно нуждаются в защите. Некоторые изображения располагаются между главным святилищем и прилегающей к нему мандапой. Так обеспечивалась магическая защита дома Бога. Ведь чтобы храм мог генерировать и транслировать благоприятную энергию, он должен быть защищен от вредных воздействий, быть крепким во всех отношениях.

Таким образом, эротические мотивы, представленные в храмовом искусстве, являются отголосками древних ритуалов плодородия и выражением глубокой веры в то, что они защищают дом Бога и обеспечивают процветание конкретной местности. Иными словами, митхуна и майтхуна выполняют магико-защитную функцию.

Мода и сцены быта

Скульптурные изображения по-своему хранят прошлое – традиции, культуру, образ жизни людей ушедших эпох. В храмовых скульптурах древние мастера увековечили костюмы разных исторических периодов, разных регионов и разных категорий населения, их прически, музыкальные инструменты, танцевальные движения, хозяйственную деятельность, разнообразные виды занятий и т. д. Практически каждый храм в той или иной степени отражает какие-либо стороны жизни и особенности эпохи, характерные для времени его строительства.

Со времен Виджаянагара стены храмов начали украшать панелями, на которых изображались бытовые и праздничные сценки – из дворцовой жизни, из жизни вельмож, из жизни аскетов и т. д. Причем, этот прием распространился далеко за пределы самого Виджаянагара. На таких панелях, к примеру, в сценах охоты присутствуют образы охотников, вооруженных луками, стрелами и копьями, и стреляющих в оленей, кабанов, львов или тигров. Здесь же изображены собаки, которых удерживают на поводках люди. Кроме охотников-мужчин встречаются изображения охотниц-женщин с луком и стрелами в руках. Они охотятся в лесу, населенном различным зверьем, и здесь мастерам предоставляется хорошая возможность продемонстрировать свое умение создавать фигуры животных. Особенно часто встречаются изображения оленей, антилоп, обезьян, тигров, львов, быков, в том числе сражающихся между собой (например, львов и быков).

Жонглирующая девушка. Джайсалмер, Раджастхан

Интересны панели с изображением сцен праздников. Здесь можно увидеть музыкантов, играющих на различных инструментах, но чаще всего на барабанах и на цимбалах; танцоров с остроконечными бородами и коническими шапками (возможно, мусульмане); борцов, акробатов и жонглеров; женщин, исполняющих народные танцы на длинных шестах или бьющих в продолговатые барабаны, и пр. Очень интересны изображения девушек, жонглирующих какими-либо предметами. Например, в Ранакпуре или в Джайсалмере (Раджастхан). На одном из джайнских храмов Джайсалмера мастера создали довольно живой образ девушки, жонглирующей шариками – и рукой, и локтем, и даже внутренней частью ступни. И все эти движения передает один-единственный образ!

Девушка с мечами в джайнском храме в Джайсалмере

Одним из излюбленных мотивов, присутствующих на многих панелях, является сражение или просто изображение шествующей армии – вместе с животными, как правило, с конями и слонами, а также с различными колесницами и повозками. На таких изображениях порой очень хорошо просматривается одежда и вооружение воинов, их экипировка – мечи, копья, луки и стрелы, дубинки, колчаны, ножны, щиты.

Иногда встречаются образы женщин с оружием. Например, в храме Экамбарешвары в Канчипураме на одной из стен можно рассмотреть небольшие фигуры девушек, орудующих сразу двумя мечами. Почти такой же образ девушки с двумя мечами есть в одном из джайнских храмов в Джайсалмере. Причем в обоих случаях изображено не сражение, а демонстрация ловкости. Изображения женщин с каким-либо оружием встречается не так часто. Исключение составляет классический образ богини Дурги, расправляющейся с асуром Махишей – Махашасурамар-дини.

Если перед нами образ какой-либо другой богини-воительницы или же просто женский образ, то помимо меча, вероятнее всего, в руках она будет держать лук со стрелой. В Хирапуре в храме Чаусат-йогини есть изображение йогини, стоящей на каком-то животном (возможно, на крысе) и стреляющей из лука. В одном из джайнских храмов Джайсалмера есть изображение красавицы, натягивающей тетиву и целящейся прямо в глаз льва. При этом лев находится прямо у ее ног. Очень часто расстояние между целящимся и целью просто предполагается. А на одной из стен храма Ченнакешавы в Белуре (Карнатака) изображена пышногрудая красавица[283], которая одной поднятой кверху рукой держит лук, а второй рукой достает из находящего у нее за спиной колчана стрелу. Вероятно, она собирается стрелять в птиц, которые сидят на ветке дерева, прямо над ней. Это довольно распространенный прием в индийском искусстве, когда некий объект, находящийся на определенном расстоянии, изображается совсем рядом – как и в случае с джайсалмерским изображением лучницы, целящейся в глаз льва.

Рама пытается убить обезьяну Валли.

Храм Амритешеары в Амритапуре (Карнатака)

Стоит упомянуть еще один интересный женский образ, находящийся в городе Махешваре (Мадхья Прадеш). Здесь женщина, держащая лук, расположена прямо в месте соединения двух стен, на внешнем углу, и стоит на небольшой подставке для ног. Скульптура как бы вырастает из угла и охраняет вверенную ей территорию, направляя вставленную в лук стрелу вниз. Женщина одета в длинное сари, край которого прикрывает ее слегка склоненную набок голову. Если это стражница, то такой образ весьма необычный – она выглядит очень спокойной и умиротворенной. В этом же храме есть и другие подобные изображения. При этом женщина-стражница может располагаться не на внешнем углу, а во внутренней части угла, который также образован от соединения двух внешних стен.

Йогини, стреляющая из лука в храме 64 йогини в Хирапуре (Одиша)

Сцены битв, изображенных на стенах храмов, бывают довольно выразительные: лучники, стоящие на запряженных лошадьми колесницах и выпускающие в противника из своих луков целые потоки стрел; стреляющие из лука воины, сидящие верхом на слонах, которыми управляют погонщики; всадники, восседающие на конях, под копытами которых гибнут люди; пешие солдаты, замахивающиеся мечами на своего врага и прикрывающиеся щитами. Часто кони показаны в яростных позах, вздымающиеся на задних лапах, и в большинстве случаев на коне изображен всадник – крошечная фигурка рвущегося в бой воина, который размахивает мечом или держит в руках другое оружие. Он готов сокрушать врагов, которые стоят под нависающим огромным телом коня и закрываются от него щитами. При этом некоторые воины, нападающие на индийских солдат, изображены в европейской форме и шляпах. Как заметил Дж. Мишелл, они выглядят как португальцы (Michell, 2008: 191–192). Иногда стены храмов украшают слоны, затаптывающие или разбивающие о землю вражеских солдат. В храме Брихадишвары в Танджавуре на одном из нижних уровней возле каменных ступенек изображен слон, который поднимает беспомощного воина, обвивая хоботом его туловище.

На панелях могут быть показаны как недавно состоявшиеся сражения и битвы, так и те, которые произошли в далеком прошлом, включая те, что описаны в эпосе и те, в которых принимали участие боги. В храме Амритешвары в Амритапуре (Карнатака) есть очень красивый барельеф, на котором изображен целящийся из лука Рама, под ногами у которого изображен огромный змей, а из-за семи пальмировых пальм за ним наблюдают обезьяны. Точно такой же сюжет, но несколько иначе оформленный, можно увидеть на одной из стен храма Хойсалешвары в Халебиду (Карнатака). Здесь также присутствует образ змея (но уже трехглавого) и ряд из семи деревьев, среди которых находится целящийся из лука Рама, а перед ним изображена схватка между Сугривой и Вали. Помечена даже траектория полета стрелы – в виде прерывистой черты на стволах деревьев[284].

Очень часто встречаются образы сражающихся с асурами богов. Одним из самых распространенных образов является Шива-Трипурантака, разрушающий три города асуров – Трипуру. Он изображается на барельефах многих храмов стоящим на колеснице, которой управляет Брахма, и целящимся из лука в свою цель. Очень интересный вариант этого образа находится в храме Видьяшанкары (XIV в.) в Шрингери. Здесь Шива стоит на совершенно прямых ногах и целится вверх, а троеградие находится прямо над ним и напоминает трехуровневый гопурам. Хотя обычно Шива изображается с широко расставленными ногами, а Трипура располагается по диагонали от него. Именно такое изображение можно видеть в Эллоре, например.

Европейские воины в храме Радха-Гобинд (Апапур, Западная Бенгалия)

Со времени появления на Индийском субконтиненте европейцев на стенах храмов стали появляться их изображения – чиновников, аристократов, воинов и т. д., а также западных образцов оружия, включая огнестрельное оружие. Вот всего несколько примеров. В Тамилнаду, в небольшом местечке под названием Ажагар Ковиль, на гопураме храма Каллажагара, изображены двое мужчин в европейских костюмах. В Пуне на стене храма Тришунд-Маюрешвары (Махараштра) изображено несколько европейских солдат со своим оружием. А в одном из храмов города Махешвара, в Ахильешвар-Шивалае, в чхатри Ахилья-бай (Мадхья Прадеш), есть интересная скульптура солдата, который обнимает индийскую девушку, а за ними стоит человек в индийской одежде и держит мушкет. Особенно много изображений вооруженных европейских солдат встречается на стенах бенгальских терракотовых храмов (как на барельефах храма Радхи-Гобиндо в Атпуре). Здесь можно видеть и отдельных персонажей с различными видами оружия (мушкеты, пушки, штыки) и целые армии с обозами.

Кроме того, на стенах терракотовых бенгальских храмов также можно встретить европейских музыкантов, семейные пары, монахинь и разных важных персон. Храм Чандранатха в Хетампуре может служить хорошим примером – его внешние стены густо покрыты образами европейцев. Здесь изображены не только лица и фигуры мужчин, но также модницы и благопристойные дамы – с глубокими декольте и в чепчиках.

От мастеров требовалось создавать такие образы и сюжеты, которые были бы понятны и близки каждому человеку, пришедшему в храм. Для этого они должны были учитывать не только пропорции и различные технические детали, но также вид одежды и украшений, свойственные определенной местности.

Мода – это важная часть жизни. И не только для женщин. Но именно женские образы на стенаххрамов сильнее всего притягивают взоры смотрящих. Глядя на каменные изображения людей и богов, можно составить представление о том, как одевались и как выглядели различные слои индийского населения[285]: цари и царицы, чиновники и вельможи, прислуга и няньки, аскеты и брахманы, солдаты и стражники, танцовщицы и куртизанки, а также чужеземцы. Одежда отражала социальный статус человека и этническую принадлежность. Прическа и некоторые виды украшений могли указывать на то, к какой касте принадлежал человек, какое положение в обществе он занимал и откуда был родом.

Европейцы на стенах храма Чандранатхи в Хетампуре (Западная Бенгалия)

Что касается древних и раннесредневековых скульптур, то все они изображают обнаженных по пояс мужчин и женщин. Но А. Бисвас обращает внимание на то, что для некоторых любителей индийской старины и для самих индийцев это кажется неприемлемым. Они утверждают, что женщины в те далекие времена грудь, конечно же, закрывали, а обнаженная верхняя часть тела на скульптурах – это всего лишь возможность для мастеров прошлого продемонстрировать свое умение. При этом для подтверждения данной точки зрения часто ссылаются на греков: в греческой скульптуре мужчины и женщины часто изображались обнаженными, хотя в действительности они носили одежду. Известно же множество греческих статуй в облачениях, где видны мельчайшие детали одежд.

А. Бисвас не соглашается с такой аргументацией. Он уверен, что археологи и ученые правы, когда утверждают, что одеяние на скульптурах отражает реальное положение вещей, а не просто является результатом воображения скульпторов (Biswas, 2003:4).

Действительно, в скульптуре с древнейших времен и вплоть до XI–XII вв. женщины изображались с открытой грудью. На верхней части тела одежда отсутствовала. За исключением разве что какой-нибудь тонкой декоративной повязки на груди, не столько прикрывающей, сколько опоясывающей грудь. Кроме того, верхняя часть тела обычно украшена просто огромным количеством нашейных и нагрудных украшений – всевозможные ожерелья, мониста, цепи, а также наплечные браслеты порой закрывают грудь и плечи не хуже блузки с рукавами.

Наш соотечественник, тверской купец Афанасий Никитин, побывавший в Индии в XV веке, писал о местных жителях следующее: «… все наги, толко на гузне плат; а жонки все наги, толко на гузне фата, а иные в фотах, да на шеях жемчюгу много, да яхонтов, да на руках обручи да перстьни златы…» (Цит. по: Хождение за три моря Афанасия Никитина, 1980:61). То есть и мужчины, и женщины в XV веке носили одежду только на бедрах, не прикрывая верхнюю часть тела, разве что у некоторых женщин было на голове покрывало.

По словам А. Бисваса, когда женщины изображены в закрывающей верхнюю часть тела одежде, то это либо иностранки[286], либо дворцовая прислуга. Даже цари и царицы, изображенные на стенах храмов, представлены без одежд. По мнению А. Бисваса, трудно представить ситуацию, когда царицы, обычно прикрывающие грудь, вдруг решили бы публично обнажить верхнюю часть тела для скульптура, чтобы в таком виде быть запечатленной на стенах храмов (Biswas, 2003: 4).

В североиндийской скульптуре чаще встречаются изображения людей в сшитой одежде и с длинными рукавами. Обычно это образы правителей – чужеземных завоевателей, а также знати. К тому же на Севере климат прохладнее. А в жарком и влажном тропическом климате человеку нужна другая одежда, которая оставляет открытой большие участки тела. Для южноиндийского климата лучше всего подходит драпированная одежда – сари, дхоти, вешти. Также на стиль одежды влияют природные ресурсы и доступные материалы.

Одежда отражает различия между людьми – по половому и религиозному признаку, по возрасту и по касте, по роду занятий и территориальной принадлежности. От этих факторов зависит, какая часть тела должна быть закрытой, а какая – оставаться открытой[287]. Чем выше статус, тем длиннее и шире одежда, которую можно обильно драпировать и закладывать широкие складки. Чем ниже социальный статус, тем уже ткань и кайма, а совсем коротким и узким куском ткани, заменяющим одежду, до недавнего времени довольствовались лишь представители самых низких каст. Кстати, простые солдаты тоже оборачивали нижнюю часть тела коротким куском ткани. Это хорошо видно на панелях и барельефах многих храмов.

Одежда многое может рассказать об этнической принадлежности человека и об иностранном влиянии на жизнь конкретного региона. Иностранные завоевания и влияние чужой культуры периодически вносили изменения в моду и в образ жизни. Важные исторические события всегда играли значительную роль в изменении одежды. После завоевания либо старое поглощается новым, либо новое постепенно растворяется в старом. Люди постепенно приспосабливаются к новым потребностям, вкусам и обстоятельствам. Со временем меняется мышление людей, меняется и их одежда.

Поэтому вполне естественно, что вторжение Александра Македонского привнесло в жизнь древних индийцев эллинский колорит, и как следствие – многие персонажи оказались облаченными в греческие и римские тоги, что мы и наблюдаем в ранней буддийской скульптуре. С появлением кушанских царей каменные и деревянные фигуры «облачились» в длинные халаты и в сапоги. Результатом мусульманского вторжения явились шервани и чуридары, камизы и шальвары. Британское правление ознаменовалось появлением в Индии и в индийском искусстве кринолинов, брюк и рубашек, шляп и галстуков, платьев и костюмов[288]. Одежда является важным аспектом культурного наследия любого народа, но наряду с сохранением традиционной одежды постоянно идет процесс ее обновления.

Некоторые категории местного населения с удовольствием воспринимали элементы престижной «культуры господ» и делали их частью своего образа жизни. Поэтому мы видим на храмах изображение бога Солнца в «скифских» сапогах (как, например, в храме Сурьи в Конарке), танцовщиц в могольских костюмах (в храме Брихадишвары в Танджавуре, в храме Ахильешвар-Шивалае в Махешваре) и солдат в европейском обмундировании (например, в керальском храме Кришны в Мавеликаре, где на основании храмовой лампы изображены локапалы в виде европейских солдат).

Изображение европейца, обнимающего индийскую женщину, украшает Ахильешвар-Шивалаю. Махешвар (Мадхья Прадеш)

Считается, что благодаря процессу санскритизации[289] обеспечивается подвижность кастовой системы. Но она возможна также благодаря исламизации, которая осуществлялась с XIII века, и благодаря вестернизации, начавшейся с приходом европейцев. Когда мусульмане установили Делийский Султанат и свое господство на огромной части Индии, то их образ жизни стал образом жизни господ. Некоторые слои населения, составлявшие, как правило, верхушку общества (прежде всего раджпуты и брахманы), стали перенимать определенные элементы образа жизни мусульман. Это выражалось в затворничестве женщин и ношении мусульманской одежды, что считалось модным. Тем не менее, в храмовой скульптуре не так часто встречаются изображения мусульман.

В колониальный период, когда европейцы обосновались в Индии, для многих стал престижным западный стиль. С целью повышения собственного социального статуса многие имитировали европейский образ жизни – носили европейскую одежду, употребляли в пищу европейскую еду (и алкоголь), обставляли в европейском стиле свои дома, приобщались к европейскому образованию и европейскому искусству, давали больше свободы своим женщинам. Все эти процессы – санскритизация, исламизация и вестернизация, представлявшие собой имитацию образа жизни господ, являлись неплохим регулировщиком иерархии социального статуса. Европейский образ жизни считался престижным, поэтому некоторые важные представители западного мира оказывались запечатленными в скульптуре южноиндийских каменных храмов (как изображение иностранца на гопураме храма Брихадишвары[290]) и терракотовых бенгальских.

Храмовые скульптуры представляют собой неоценимый источник для искусствоведов, историков, художников и артистов, потому что в них зафиксированы самые разнообразные стороны жизни, даже нанесение макияжа. Стены некоторых храмов украшают прекрасные женщины, наносящие на лоб кумкум или подводящие специальной палочкой глаза, красящие губы и надевающие украшения. При этом некоторые модницы смотрятся в небольшие зеркала, которые они держат в руках. Судя по этим скульптурам, древние и средневековые зеркала представляли собой небольшой круг или овал, к которому с обратной стороны крепилась ручка, порой с длинной кистью, сделанной из ткани, лент или нитей.

Примерно с IX века н. э. изображения женщин с зеркалами начинают появляться все чаще, хотя встречаются задолго до IX века, в период Шунгов они уже существовали. Это может быть связано не столько с популярностью данного образа, сколько с расширением храмового строительства. Такие каменные скульптуры можно видеть в Кхаджурахо (Мадхья Прадеш), в Джайсалмере (Раджастхан), в Белуре (Карнатака), в Тиручирапалли (Тамилнаду) и т. д. Очень часто зеркало понимается как символ отражения божественности в человеке или чистоты знания и является одним из атрибутов богини Парвати.

Скульптура предоставляет некоторую информацию даже о макияже. В Бхархуте на лицах женских фигур можно разглядеть интересные рисунки. У якшини, к примеру, нанесены знаки солнца и луны на скулах, а на щеках и подбородке – цветы. У одной из фигур над каждой грудью изображено по маленькой птичке. На лицах и руках других фигур встречаются изображения звезд, цветов и даже анкуша (Biswas, 2003:98).

Но в Индии модничали не только женщины, но и мужчины. Даже государственные чиновники наряжались по моде своего времени. Как сообщает А. Бисвас, они носили много украшений и пользовались косметикой, наносили на голову ароматные масла, чтобы волосы были гладкими, и окрашивали губы соком бетеля, подводили глаза черной краской (коллирий) и украшали себя цветами (Biswas, 2003: 98). Даже сегодня в Бенгалии на скульптурных или живописных изображениях Шиву принято представлять с цветами, которые заложены у него за уши. Цветы всегда являлись неотъемлемой частью индийского туалета и менялись в зависимости от времени года. Также иногда можно встретить скульптуры чиновников, вельмож и знатных особ в тюрбанах и халатах. Но самыми привлекательными как для индийцев, так и для представителей других культур, являются изображения танцовщиц и куртизанок.

В Индии существует очень древняя и богатая танцевальная традиция. По скульптуре можно изучать танцевальный костюм, который является частью индийской культуры. Причем складывается впечатление, что самой главной частью костюма танцовщиц являлась не столько сама одежда, сколько украшения – по сравнению с украшениями одежды просто минимум. Обычно нижняя часть тела задрапирована тонким куском ткани. На некоторых скульптурах виден рисунок в виде мелких деталей, видны складочки драпировки и ноги танцовщицы, которые просвечивают сквозь ткань. Бедра девушки всегда украшены широким поясом, надетым поверх ткани. Иногда нижняя часть пояса в виде широкой ажурной каймы достигает уровня чуть выше колен. На некоторых фигурах можно разглядеть подобие блузки.

Редко какой храм не украшен фигуркой какой-нибудь красавицы, разве что самый маленький, скромный, деревенский. Но если храм является центром паломничества и представляет собой целый храмовый комплекс, то на его стенах, колоннах и гопурамах просто обилие женских образов, и все они разные и очень интересные. К примеру, в чидамбарамском храме Натараджи на внутренних стенах гопурамов есть серия танцевальных единиц (караны), описанных в «Натьяшастре» и зафиксированных мастерами в камне в виде определенных положений тела. На всех гопурамах костюмы у танцовщиц разные. Некоторые барельефы сохранились лучше, некоторые – хуже, но хорошо видно, что каждая танцовщица украшена по максимуму.

Иностранцев всегда изумляло обилие украшений на индийских женщинах и восхищение умением носить это все, чувствуя себя при этом комфортно. В храмовом искусстве широко представлены различные виды украшений – для украшения пальцев ног и щиколоток, для бедер и талии, для плеч и рук, для шеи и груди, для ушей и головы.

Помимо многочисленных женских образов боги и цари тоже изображались с большим количеством всевозможных украшений. На мужских фигурах много ручных и ножных браслетов, поясов и ожерелий. Одним из интересных элементов мужского образа является ножной воинский браслет, который присутствует на ногах южноиндийских царей и у Шивы. Еще одна особенность – яджнопавит, или яджнопавитам (санскр. yajhopavitam, upavita, там. pūnūl). Это шнур, который надевается через левое плечо и является маркером высокого статуса дваждырожденных. С ним изображаются как боги, так и представители высших варн. Его можно видеть на многих каменных скульптурах – на Шиве, на Вишну, на Ганеше и т. д.

Довольно часто упавит изображен не в виде простого каменного жгута, а в виде ажурной ленты или в виде цепочки. У Ганеши рядом с его традиционным упавитом в виде змеи может быть еще один, более изящный. Именно такой яджнопавит в виде цепочки можно увидеть на Ганеше, например, в Дантеваде, на горе Дхолкал (Чхаттисгарх), или в виде изящной и почти ажурной ленты в Халебиду, в храме Хойсалешвары (Карнатака). Хотя на некоторых ранних скульптурах, как в пещерном храме в Удаягири, упавит на Ганеше отсутствует.

Обувь Кришны, фрагмент скульптуры, хранящейся в музее Бхубанешвара (Одиша)

Храмовые скульптуры дают богатейший материал для изучения причесок. Например, по скульптурам Бхубанешвара можно составить представление о том, какие прически носили женщины в период средневековья, в частности, с VIII по XIII век (Biswas, 2003:97). Боги, правители, члены царской семьи и знать традиционно изображались с высоко уложенными волосами, часто в виде высокой короны или высокого головного убора. На скульптурах южноиндийских храмов прически танцовщиц тоже бывают высокими. Как, например, в Чидамбараме, в храме Натараджи. Здесь они напоминают высокие гопурамы. Это признак высокого статуса.

Как танцовщицы, так и боги очень часто изображались с волосами, уложенными в форме раковины или улитки и украшенными всевозможными драгоценностями. Особенно хороши прически у Шивы. Мастера даже Шива-лингам порой изображали с одним или несколькими ликами, которые украшены сложной прической. Например, такой Шива-лингам (Экамукхам – одноликий) находится в одной из храмовых пещер в Удаягари (Мадхья Прадеш), четырехликий Шива-лингам (Чаумукханатх) с невероятно красивыми прическами находится в Начне (Мадхья Прадеш, дистрикт Панна).

Интересные прически можно увидеть на скульптурах в храмах Паттадакала, которые датируются VIII веком. Например, в храме Вирупакши или в храме Малликарджуны. Здесь встречаются как мужские, так и женские образы с необычайно красивыми и очень объемными прическами. В это время на Юге в моду вошла прическа «нимб» – довольно крупный клубочек с мягкой подкладкой на макушке, в форме перевернутого горшка. Иногда прическа состоит из нескольких клубочков или же волосы уложены в виде рожков либо закручены в форме валика и перетянуты посередине прядкой волос в виде ленты.

Встречаются и такие находки, которые по-настоящему удивляют и восхищают. В XIX веке на территории древнего порта Тамралипти, на берегу Бенгальского залива было обнаружено терракотовое изображение женщины с неимоверно сложной и богато украшенной прической. Считается, что это якши/якшини. Находка относится примерно к середине I тыс. н. э. и находится за рубежом (Ashmolean Museum, University of Oxford).

Танцовщица с косой

в храме Бху Варахи в Шримушнаме в Тамилнаду

Но не всегда модницы и модники украшали себя затейливыми прическами. Иногда в храмовой скульптуре встречаются изображения женщин с косой. Прекрасные скульптуры танцовщиц с длинными косами, свисающими вдоль спины и украшенные драгоценностями, находятся в храме Бху-Варахи в Шримушнаме (Тамилнаду) во внутренней части храма среди колонн. Да и сам храм представляет самое настоящее произведение искусства.

В санскритской литературе встречаются упоминания и описания самых разных причесок. Среди них прически опаша (opasa), капарда (kaparda), курира (kurira), кумба (kumba), симан (slman), пуласти (pulasti), штука (stukā) и многие др.[291] Одни предназначены для женщин, а другие для мужчин, одни характерны для городских модников и модниц, а другие для аскетов, одни были в моде в такой-то период, а другие – в иной. Практически все они присутствуют в храмовой скульптуре.

Но на стенах храма встречаются не только танцовщицы и небожители, но и простые люди. С простыми прическами. Женские прически зависят от семейного положения – незамужняя девушка и замужняя молодая женщина по-разному будут укладывать свои волосы. Кроме того, волосы могут быть символом самоотречения, когда верующие (как мужчины, так и женщины) жертвуют свои волосы божеству-покровителю. И такие мотивы тоже порой встречаются на стенах храмов.

Судя по скульптурам, множество драгоценностей использовалось для украшения всевозможных головных уборов – тюрбанов, корон, диадем. Они были неотъемлемой частью убранства богов и богинь, царей и цариц, небесных и земных танцовщиц. Также широко представлены различные тики и драгоценные камни на цепочке, украшавшие лоб красавиц.

Серьги – это особый разговор. Храмовая скульптура предоставляет невероятное богатство различных видов сережек и самых невероятных ушных украшений. Но есть один вид сережек, который встречается по всей территории Индии – это тяжелые серьги в форме диска. Как видно на некоторых скульптурах, диск серьги вставлялся в растянутую мочку уха. Есть еще один вид сережек, которые тоже вставлялись в мочку уха, но выглядели несколько иначе – они представляли собой тяжелый кусок драгоценного металла, который вставлялся в мочку уха и оттягивал ее вниз. Такие уши с вытянутыми мочками считались признаком красоты и величия, поэтому якшини, шалабханьджики и прочие красавицы очень часто изображены именно с такими серьгами. На стенах храмов Кхаджурахо есть изображения женщины, смотрящей в зеркало и держащейся за мочку уха – она очень вытянута.

Женская прическа в храме Вирупакши.

Паттадакал (Карнатака)

Судя по скульптурам, в древней и средневековой Индии не меньше женщин украшениями для ушей были очарованы индийские мужчины. Они тоже предпочитали носить массивные серьги с вытянутыми до плеча мочками ушей, в том числе и в виде крупного кольца. Именно такие серьги можно видеть на каменных и бронзовых скульптурах Шивы, созданных тамильскими мастерами прошлого. С вытянутыми мочками ушей и с отверстиями для сережек очень часто встречаются изображение Будды.

Еще один интересный элемент в убранстве храмовых скульптур – это обувь. Порой на стенах или колоннах храмов можно увидеть модниц и модников, обутых в сандалии на высокой подошве, снабженной двумя изящными каблучками – на месте пятки и на месте передней части ступни. Эта обувь крепится к ноге с помощью единственного стержня со шляпкой, который располагается между большим и вторым пальцами ноги. Сандалии такого типа обычно называются падука (paduka). Их можно увидеть у маданик в храме Рамаппы в Варангале (Теленгана), который был построен в XIII веке; у красавиц, изображенных на стенах храма Сурьи в Конарке (Одиша), тоже относящегося к XIII веку; у Шивы, изображенного на колонне в храме Вирабхадры в Лепакши (Андхра Прадеш), XVI век; или у Кришны, скульптурное изображение которого хранится в музее Бхубанешвара (Одиша) и относится к XIII веку.

Однако стены храмов украшают не только нарядные куртизанки и танцовщицы, но и молодые женщины, ставшие матерями, а также няньки. Изображения матерей с малышами, возможно, не так сильно популярны, как изображения танцовщиц, тем не менее, встречаются не так уж и редко. Фигуры молодых женщин, держащих на руках своего ребенка, изображены на стенах храмов в Кхаджурахо, в Пури, в Белуре и в других местах. Их также можно увидеть на терракотовых плитках, обнаруженных в Чандракетугархе (Бенгалия) и относящихся к самому началу нашей эры. Как правило, малыш изображен на руках у матери или же сидящим у нее на бедре, и она придерживает его одной или двумя руками.

Шалабханьджики или якшини под деревом изображена с вытянутыми мочкамиушей (9 век, Северная Индия)

Есть серия уникальных по своей выразительности изображений, которые находятся в храме Амритешвары в Амритапуре (Карнатака) и где показаны эпизоды из жизни маленького Кришны, начиная с момента его рождения. На одном барельефе видна детская подвесная люлька, в которую укладывают ребенка (или берут его из люльки). Здесь очень много интересных деталей: люлька подвешена к потолку, а на ней видны геометрические узоры; стоящие рядом женщины одеты в сари и при этом хорошо видна каждая складочка драпировки; в ушах у женщин довольно массивные серьги, отчего отверстия в мочке уха сильно растянуты; внизу стоят четыре коровы, шеи которых украшены ошейниками с колокольчиками, а к их вымени тянутся маленькие телятки.

Хотелось бы также отметить интересные женские образы прислуги (типа паричарик, которые упоминались выше). Такие персонажи изображены так, будто выполняют свои повседневные обязанности: держат цветы и цветочные гирлянды, опахала или зонты. Иногда девушка-служанка стоит в изящной танцевальной позе и держит опахало из ячьего хвоста.

Индийская храмовая скульптура – явление яркое и особенное. И его невозможно полноценно представить в рамках одной главы. Ему должно быть посвящено отдельное исследование, которое составит несколько объемных томов. Искусство храма является ценнейшим наследием, которое досталось потомкам от мастеров прошлых поколений. Помимо того, что храмовая скульптура служит великолепным и важным историческим источником, она представляет собой самое настоящее богатство, в сохранении и изучении которого должны быть заинтересованы не только индийские специалисты, но и зарубежные. И каждого человека, которому не чуждо чувство прекрасного, эти каменные шедевры обязательно восхитят и заставят пережить незабываемый опыт восприятия красоты.

Особенности создания объемных изображений* Связь скульптуры с живописью и танцем

В Индии живопись и скульптура издавна рассматривались как два аспекта одного вида искусства. Например, раскрашенная округлая скульптура относилась к живописи и описывалась в трактатах, посвященных живописи (citra), а для обозначения цветного барельефа[292] использовался термин «ардхачитра» (ardhacitra) – буквально «наполовину живопись». Точно так же, как и живопись, скульптура издавна считалась ремеслом и была известна как шильпа (silpa), что означает «скульптура, произведение искусства, искусство, ремесло, мастерство, украшение, ритуал». Этот термин одновременно использовался как по отношению к изящному искусству, так и по отношению к прикладному, потому что в прошлом между этими двумя видами искусства не делали различия. Наверное, самое древнее (или одно из самых древних) упоминание об искусстве (silpa) содержится в тексте Aitareya-brahmana (VI. 5,1, 27). Здесь сказано, что искусство людей – это подражание (anukrti) искусству богов (deva-silpa).

Внутреннее убранство храма Минакши

(Мадурай, Тамилнаду)

В некоторых текстах для обозначения скульптуры помимо слова silpa использовались и другие термины. Например, в тексте Visnudharmottara-purdna скульптура называется mūrti-silpa и pratimā-laksana. Примечательно, что данная тема обсуждается в части под названием «Читрасутра», в главах, имеющих подзаголовок Devatdru-pa-nirmānam (Virkar, 1986: 74), где речь идет об изображении богов.

Инструкции, касающиеся создания объемных изображений, изначально носили устный характер и передавались из поколения в поколение. Позже они были объединены в тексты, которые известны как шастры. Шастры в основном писались брахманами и были посвящены самым разным темам – от музыки и войны до кулинарии и любви. Тексты, относящиеся непосредственно к скульптуре, называются шильпа-шастрами, а те, что связаны с архитектурой, – васту-шастрами. Шильпа-шастры дают точные указания относительно пропорций, поз, необходимого количества рук и голов индуистских божеств.

Эти тексты также рассказывают о том, как правильно подобрать подходящий материал для изготовления скульптуры.

В храме представлены оба варианты «живописи»: так называемая чистая живопись, главным образом, в виде росписей на стенах и потолках, и объемная живопись – в виде разукрашенных фигур на гопурамах, на виманах и прочих частях храма. Одной из ключевых визуальных характеристик архитектуры была ее многоцветность[293]. О тесной связи живописи и скульптуры свидетельствует «Читрасутра» (43. 31–33) – напомним, что это текст, посвященный живописи:

То, что ранее было установлено, о владыка людей,

Применительно к живописи,

Следует относить во всех мирах

К изделиям из золота, серебра и меди.

А также к изготовлению объемных изображений

Из камня, дерева и металла.

Подобно тому, как (все сказанное)

Относится к живописи,

Так же это можно отнести

К пластике из глины

(Цит. по: Вертоградова, 2014:153).

Наряду с живописью индийская скульптура оказалась тесно связанной также с танцевальным искусством. Во все века для мастеров, создававших и украшавших храмы, излюбленным образом помимо многочисленных богов индуизма были танцовщицы – небесные и земные. Но танцующие женские фигуры – это не единственная точка соприкосновения скульптуры и танца. Скульпторы умело задерживали динамичное движение других персонажей в камне и могли выражать эту динамику через танцевальные караны. К примеру, при изображении летящих гандхарвов.

Мотив полета гандхарвов имеет долгую и непрерывную историю в индийском искусстве. Изображениями парящих в воздухе гандхарвов украшены пещеры Кхандагири в Одише (II–I в. до н. э.) и буддийская ступа в Амаравати (III в. до н. э. – III в. н. э.). При этом полет изображается через динамичное танцевальное движение. Образы гандхарвов встречаются и в последующие века. В храмах, построенных во времена ранних Чалукьев, тоже есть несколько фигур летящих гандхарвов. Для изображения гандхарвов в полете скульпторы использовали карану под № 70, которая называется гарудаплута, или гаруда-плутака (garudapluta-karana). В этот же период в храмовом искусстве излюбленными образами наряду с гандхарвами были также видхьядхары и апсары.

В храмах ранних Чалукьев танцующими изображены и ганы – странные существа с не всегда приятной внешностью (но по-своему симпатичные), которые составляют свиту Шивы. В основном они украшают нижние уровни храмов. Они изображены в виде карликов с круглыми животами, игривые и забавные, повторяющие танцевальные движения своего божественного господина. Одна из фигур танцующего карлика-гана, находящаяся в пещерном храме Равалапхади в Айхоле, изображена в каране № 108 – гангаватарана (gangāvatarana-karana). Другая фигура находится в пещерном храме Бадами и изображена в каране № 26 – никуньчита (mkuncita-karana) (Kumari, 2015: 6).

Многообразие танцевальных поз поражает. Причем со временем количество тех или иных персонажей, изображенных в танце, только увеличивалось. По словам В. Кумари, в храмах поздних Чалукьев намного больше танцевальных скульптур, чем в храмах ранних Чалукьев (Kumari, 2015:11). Храмы, построенные в период правления этой династии, украшены великолепными танцевальными скульптурами, которые располагаются повсюду – на дверных косяках, на окнах, на потолках, на колоннах, в различных нишах и в углублениях стен. Складывается впечатление, что танец был не просто важным видом искусства в жизни людей того времени, но обязательным. Даже царицы династии Чалукья были великими танцовщицами и музыкантшами (Kumari, 2015: 5). По крайней мере, так считалось. Вместе с тем Чалукьи не являлись уникальными в этом отношении. Свою любовь к танцу открыто демонстрировали и представители других южноиндийских династий – Чолы, Какатьи, Хойсалы и т. д., которые возводили храмы, украшая их танцующими фигурами.

Индийская скульптура во многом следует тем же принципам, что и танец. Например, в танце тело делится на основные части и второстепенные – анги (апда) и упанги (upānga). Согласно тексту «Абхиная-дарпанам» (42–47), к ангам относятся такие части тела, как голова, кисти рук, грудь, бока, обе стороны таза, ноги, и к ним дополнительно причисляют шею. А глаза, брови, глазные яблоки и зрачки, щеки, нос, челюсти, губы, зубы, язык, подбородок, рот, а также пятки, щиколотки, пальцы на руках и ногах – все эти части тела считается упангами. Такой подход к разделению человеческой фигуры на основные и второстепенные части используют и скульпторы.

Еще один очень важный момент, общий для танца и скульптуры, – условное деление тела на вертикальные и горизонтальные участки. Основной считается вертикальная линия, проходящая строго по центру – брахма-сутра (brahmasutra). Но она не единственная, есть и другие вертикали, которые необходимо учитывать при построении танцевальной фигуры: мадхьясутра (madhyasvitra), паршвасутра (pārsvasūtra), какшасутра (kaksasūtra), баху-сутра (bāhusūtra). Также тело делится на несколько участков по горизонтали, и здесь самыми важными являются хиккасутра (hikkāsūtra), бхадрасутра (bhadrasutra, также известна как nabaydnta и nābhisūtra) и катисутра (katisūtra), которые разделяют на участки верхнюю часть тела. Далее идет йонисутра (yomsutra) у женщин и медхрамулам-сутра (medhramūlamsūtra) у мужчин, обозначая уровень, где располагаются половые органы. Ниже, через колени, проходит джанусутра (jdnusutra), а еще ниже – гульпха-сутра (gulphasūtra). Отдельные горизонтали проходят через лицо – через лоб, брови, нос. Кроме того, между хиккасутрой и набхисутрой проходит вакшастхаласутра (vaksasthalasūtra), а в самом низу – бхумисутра (bhūmisūtra) (Vatsyayan, 1997:107), то есть линия земли.

Эти линии помогают мастеру выстраивать правильные танцевальные и иконографические позы и наклоны с надлежащим соблюдением пропорций. При этом фигура может располагаться в положении стоя, сидя и лежа или под наклоном с образованием изгибов, которые известны как бханги (bhanga). В шильпашастрах описаны три основных вида бханги – абханга (abhahga), самабханга (samabhahga) и атибханга (atibhahga). Если самабханга – это полное равновесие вертикально расположенной фигуры, то абханга и атибханга предполагают изгиб тела. Причем абханга бывает разной – в виде двибханги (dvibhahga), когда тело создает два изгиба, и в виде трибханги, то есть в виде тройного изгиба (tribhanga).

Танцовщица и музыкант на одной из панелей храмового комплекса Натараджи в Чидамбараме (Тамилнаду)

Для скульптора, как и для живописца, умение передать динамику движения всегда считалось одним из важнейших показателей его мастерства. Нужно зафиксировать в твердой неподвижной материи лишь один-единственный миг, но так, чтобы этот миг воспринимался именно как продолжение движения, а не как его прекращение или остановка. Хотя сам танец или какой-то его фрагмент (карана, ангахара, чари, хаста) начинается с исходного положения, скульптор редко изображает именно эту начальную позицию. Обычно при изображении танцующей фигуры мастер выбирает какую-либо промежуточную точку движения. Поэтому одна и та же единица танца в разных храмах и у разных мастеров может выглядеть по-разному. Кроме того, скульптуры, как и живописные картины, всегда находятся под влиянием определенной региональной традиции и особенностей конкретного исторического периода.

В отличие от живописи в скульптуре присутствует та же объемность, которая свойственна и человеческому телу. Человек и скульптура во многом сходно взаимодействуют с пространством, и объемный образ, особенно раскрашенный, в прошлом должен был производить сильное впечатление на смотрящего. Отсюда появление и культивирование в индийском искусстве философии сакральной телесности, с которой связано учение кшая-вриддхи и учение о стханах, описанные в «Читрасутре».

«Читрасутра» содержит правила, касающиеся различных аспектов живописи, и основным объектом, на который ориентированы эти правила, служит, конечно же, человеческое тело, шарира (sarira). Именно через показ тела формируются различные теоретические построения. И пример тому – учение кшая-вриддхи (ksayavrddhi). Само название буквально означает «сокращение-увеличение» и указывает на восприятие объемной фигуры в движении: когда тело вращается, то при малейшем повороте одна его часть уходит в тень и не воспринимается глазом, а другая высвечивается, то есть увеличивается. Об этом уже говорилось в главе, посвященной живописи.

Главный объект описания в «Читрасутре» – рисованное тело, и его важнейшей характеристикой при этом является целостность (krtsna). Тело соединяется со стеной – бхитти (bhitti), которая представляет собой вместилище, особый вид пространства – акаша (ākāsa). При повороте – вритти (vrtti) – происходит изменение (vikāra) в восприятии тела. Описание этого изменения и есть цель данного учения.

С точки зрения древнеиндийского мастера, при повороте происходит разъединение – вибхага (vibhdga) – некоторых элементов тела с основой, то есть с пространством стены, и таким образом разрушается изначальная связь, или самйога (samyoga). Следовательно, происходит разрушение существовавшей до этого момента устойчивости, статики, которая выражается в неподвижной позе. Такая поза обозначается термином «стхана» (sthāna) и понимается как состояние покоя. Однако в процессе движения возникают новые связи (samyoga) изображаемого тела с пространством стены, и так появляется новое целое (krtsna) и, соответственно, новое состояние покоя, то есть стхана.

Как видим, учение кшаявриддхи очень тесно связано с учением о стханах. В обоих случаях ключевым моментом являются стадии поворота тела в пространстве, начиная с легкого поворота. Постепенно тело как бы закручивается, достигая той стадии, когда верхняя часть видна спереди, а нижняя – сзади, затем фигура видна только со спины, и т. д. Учение о стаханахучитывает все промежуточные варианты, включая горизонтальное расположение тела – лежащее навзничь, удаляющееся, приближающееся, а также его изгибы.

При вращении тела в пространстве учитывается центральная вертикаль – брахмасутра, то есть линия Брахмы, а также две крайние вертикали, которые касаются линии плеча – пакшасутра (paksasūtra). Таким образом, есть три параллельные линии. При мысленном повороте тела брахмасутра смещается в сторону, вплоть до полного совмещения с одной из пакшасутр. Полученные «стоп-кадры» и есть основные стханы.

Построение стхан являлось предметом специального обучения. Скульптор должен был уметь «писать на стене телами» (Вертоградова, 2014: 48). А по поводу нерадивого мастера, который в действительности не являлся мастером, еще Хала в «Саттасаи» иронизировал:

Схожденья цветов не знаешь

И стханы, мастер, тебе неизвестны.

И ты решился расписывать

Стену дома (нашего) старосты?

(Цит. по: Вертоградова, 2014: 48)

Изначально учение включало девять стхан[294], но впоследствии их количество увеличилось. Так, тексты, относящиеся к различным историческим периодам, описывают разное количество стхан (обычно от 9 до 39). «Читрасутра» (39.2–4) сначала говорит о девяти стханах:

… Первая стхана – «прямая»,

За ней следует «непрямая»,

Потом – (стхана) «с телом, обращенным (к стене)»,

И стхана «с половиной глаза (сокращенной части)»,

После нее – (стхана), называемая «показанная сбоку»,

Затем (стхана) «идущего вперед»,

За ней стхана «показанная со спины»,

Потом – (стхана) «обращенного назад» и (стхана)

«полностью повернутого к стене».

Этих стхан, о владыка земли,

Имеющих множество разновидностей, – девять.

(Цит. по: Вертоградова, 2014:122)

В оригинале эти девять стхан именуются следующим образом:

1) риджвагата (rjvdgata) – прямая;

2) анриджу (anrju) – непрямая;

3) сачикриташарира (sāelkrtasarira) – с повернутым

в сторону телом;

4) ардхави лоч ah a (ardhavilocana) – с половиной глаза [на сокращаемой части тела];

5) паршвагата (pārsvāgata) – в профиль, то есть вид сбоку;

6) пуравритта (purāvrtta) – повернутая вперед [видимая сзади][295];

7) приштхагата (prsthāgata) – тыльная,

то есть вид со спины;

8) паравритта (parāvrtta) или паривритта (parivrtta) – повернутая головой назад, то есть скрученная;

9) сам ан ата (samānata) – стхана оборотной стороны (Вертоградова, 2014: 40).

Дав описание каждой из девяти стхан, текст (39. 33) сообщает, что знаток может произвести из них множество разновидностей. Кроме того, настоящий мастер должен уяснить, что кроме этих девяти стхан других не существует (39. 36):

Постоянно бродя по миру,

Населенному живыми существами, движущимися

и неподвижными,

(Поймешь): нет больше никаких стхан,

Кроме этих.

(Цит. по: Вертоградова, 2014:127)

Но чуть далее, в той же самой главе (39.40–42), рассказывая о кшая-вриддхи, «Читрасутра» называет уже тринадцать стхан, добавляя к девяти еще четыре – восходящую (ullepa), стхану удаляющегося (calita), стхану лежащего навзничь (uttāna) и стхану приближающегося, или возвращающегося домой (valita):

Первая стхана – «прямая»,

За ней следует – «непрямая».

Затем «(списана с сокращением) на одну восьмую»,

Затем «(с сокращением) на одну четверть»,

Потом – «(списана) с чуть повернутым лицом»,

потом – «с более повернутым лицом».

Потом – «повернутая щекой»,

потом – «представленная со спины».

Затем (стхана), известная как «представленная сбоку»,

затем – «восходящая»,

Потом «(стхана) удаляющегося»,

Потом «(стхана) лежащего навзничь», потом «(стхана)

приближающегося».

Таковы эти тринадцать списан.

(Цит. по: Вертоградова, 2014:127–128)

В. Вертоградова пришла к выводу, что часть «Читрасутры» (1-32) представляет собой контаминацию старого учения о стханах (когда фиксировать надлежало лишь видимую часть изображения) с новым учением кшая-вриддхи (которое устанавливало с помощью брахмасутры изменения на сокращаемой части). Эта контаминация дала возможность составителю главы представить старое учение о стханах как поставленное в зависимость от центральной вертикали, а также как фиксацию изменений на сокращаемой части (ksayabhaga) (Вертоградова, 2014:42).

Согласно «Читрасутре» (39. 6), у прямой стханы изображаются все части тела и лица, а вот при изображении последующих стхан те или иные части тела начинают понемногу уменьшаться (39.7-32):

Другая стхана, (представленная изображением),

У которого лицо почти не сокращено,

Так же, как грудь и живот,

Есть сокращение в области кати, плеч и бедер,

У которого крылья носа, верхняя и нижняя губа

Сокращены на одну четверть,

А (остальные) члены, о знаток, —

На три четверти,

(Которое имеет) приятную рупу,

Соответствующую живописному пространству

этой стханы,

Называется «непрямая»… и т. д.

(Цит. по: Вертоградова, 2014:123)

При этом подчеркивается, что непрямая стхана сочетается со многими каранами[296] (39. 9), которые являются танцевальными единицами. Согласно «Читрасутре», только в прямой стхане (rju) изображение полностью освещено светом, идущим из глаз смотрящего, а не охвачено тьмой (tamas). Поэтому прямая стхана считается пригодной для изображения богов. Возможность сочетания непрямой стханы (anrju) с каранами свидетельствует об исходном противопоставлении двух типов стхан, то есть прямой и непрямой (rju и anrju) (Вертоградова, 2014:169). При изображении прямой стханы караны невозможны, поскольку она не передает никакого движения, а значит, в данном случае не происходит трансформации изображаемого тела. В то время как второй тип стханы представляет тело в движении.

Далее, «Читрасутра» указывает на то, что стханы предназначены для использования как в живописи, так и в рельефе (39.26), тем самым в очередной раз демонстрируя тесную связь между живописью, скульптурой и танцем, в том числе и через определенные положения ног, характерные для «классического»[297] танца. Таким образом, в рамках учения кшая-вриддхи актуализируется такой важный элемент, как мандала (mandala), под которым понимается одна из базовых позиций ног – они описаны в различных текстах, посвященных танцевальному искусству. Но порой описание мандал содержится в текстах, посвященных живописи и скульптуре. И примером тому может служить все та же «Читрасутра». В последующие века, уже после «Читрасутры», связь между танцем и изобразительным искусством разрабатывалась и в других текстах. В итоге образовалось устойчивое сочетание стхан с мандалами и каранами, а также с фиксированными соотношениями положений рук. И с этой точки зрения утверждение «Читрасутры», что мастер, создающий картину или скульптуру, должен знать танец и прочие виды искусства, кажется вполне обоснованным и логичным. Как и то, что в состав «Читрасутры» входит «Нриттасутра» – текст, посвященный танцевальному искусству.

Положения ног в виде чари (виды шагов), гати (походки различных существ и персонажей) и мандал (основные позиции ног) описаны в «Натьяшастре» Бхараты, в «Абхиная-дарпане» Нандикешвары и в некоторых других сочинениях. Однако они по-разному понимают и описывают мандалы. К примеру, Нандикешвара (шлоки 260–261) описывает десять мандал (sthānaka, ayata, alidha, pratyalldha, prerikhana, prerita, svastika, motita, samasūei, pārsvasūei), и при этом мандала рассматривается как один из четырех базовых элементов (pāda-bheda), относящихся к работе ног в танце – наряду с прыжками (utplavana), поворотами (lohraman) и шагами (eān). Но в «Натьяшастре» мандала – это две группы шагов (наземные и воздушные), а также сложные композиции, состоящие из трех или четырех более простых композиций (khanda). В «Читрасутре», как и в шильпашастрах вообще, под мандалой понимаются фиксированные положения ног. Такие позиции в «Натьяшастре» (XI, 51) называются стханами (sthāna), и их всего шесть (vaisnava, samapdda, vaisākha, mandala, alidha, pratyalidha). Согласно В. Вертоградовой, термин sthana, который используется в «Читрасутре» в значении фиксированного положения вертикально стоящей фигуры, можно соотнести с танцевальными позами (sthanaka), о которых говорит «Натьяшастра». Хотя в учении о живописи эти стханы составляют основной набор инвариантов изображения фигуры на плоскости стены (Вертоградова, 2014:169).

Бханги в изображении человеческой фигуры

«Читрасутра» (39.43–51) говорит о положении ног в связи с учением кшая-вриддхи следующее:

Комбинации позиций ног связаны с выполнением

движений лучников:

Вайшакха и пратьялидха.

Ноги бывают показаны как «равные»,

«Полуравные», «твердо стоящие» и «движущиеся».

Позиции ног бывают двух видов:

«(Позиция) стояния на двух ногах» и «стояния

на одной ноге».

Позиция с прямыми ногами

Известна как «равноногая».

Затем следует комбинация движений ног мандала.

Что касается других позиций,

То это позиции с одной ногой прямой,

(А другой) – в различных движениях.

Таковы позиции лучников:

Вайшакха, алидха, пратьялидха.

Движение разнообразное, нерегулярное, подобное

движению коровьей мочи,

Бывает у меченосцев и щитоносцев.

Движение дрожащее, трясущееся, напряженное,

Или с одной ногой в позиции алидха,

Бывает у (воинов), несущих копья, дротики,

Пращи и арбалеты.

Движение вприпрыжку – у несущих диски, пики, палицы

И копья кунапа.

Бег должен быть (показан) с одной ногой прямой,

А другой – в движении,

С телом текучим,

Иногда касающимся земли.

Искусный мастер должен изображать женскую фигуру

Широкобедрой,

Твердо опирающейся на одну ногу,

Исполненной прелести и игривости.

Много есть людей на земле с неправильными

пропорциями,

Либо от долгого жизненного срока, либо от состояния

чувств.

Но сведущий мастер, промыслив это своим умом,

Пусть устанавливает пропорции в сочетании

с кшаявриддхи.

(Цит. по: Вертоградова, 2014:128–129)

Кроме того, у индийцев было собственное и в чем-то даже уникальное представление о красоте. Многие тексты говорят о том, что скульптурные образы должны быть изготовлены из долговечных материалов. Кроме того, они должны быть красивыми. Тогда созданный образ будет приносить успех и благополучие – как заказчику, так и исполнителю заказа.

Но прежде всего, красивое – это благоприятное, а значит, изображение должно соответствовать предписанным шильпашастрами для каждого персонажа и божества пропорциям и нормам благоприятности, которые также выражены в образе махапуруши[298]. Иными словами, скульптор должен был уметь создать такой образ, который бы отвечал требованиям, предьявляемых конкретной традицией и религией, и который бы относился к категории благоприятных. Следовательно, точное соблюдение всех предписаний гарантировало благоприятность изображения. Только так можно создать красоту. Неправильное не может считаться благоприятным, а значит, не может быть красивым. То есть мастер должен знать, как создать такой образ, чтобы он излучал энергию благоприятности и не вредил миру своим существованием.

Кстати, «Читрасутра» (1. 8–0,12) предупреждает о создании и почитании неправильного:

Кто почитает образы,

Лишенные необходимых признаков,

У того возрастают несчастья.

Поэтому пусть избегает подобных (образов),

А почитающий те, что имеют собственную форму,

И необходимые признаки,

Достигает исполнения всех желаний.

Тут не должно быть сомнений.

Такой (человек) всегда будет счастлив

И в этом, и в ином мире…

Потому со всяческим тщанием

Сведущий мастер пусть изготавливает и почитает

Образы суров, имеющие необходимые признаки,

И пусть не почитает лишенных признаков.

(Цит. по: Вертоградова, 2014: 98)

Опасность не учесть все необходимые нюансы, ошибиться и создать неблагоприятный образ, достаточно велика. Например, когда речь идет о стхане, показанной со спины (prsthāgata), то есть когда изображение представляет вид сзади. При этом обязательно должны быть видны незначительные части передней половины тела (часть живота и уголок глаза) – чтобы стхана считалась благоприятной, передняя половина не должна быть совсем скрытой. Хотя и есть отдельная стхана, которая показывает тело сзади, причем в данном случае отсутствуют элементы, относящиеся к передней части тела. В данном случае тело показано без лица и без глаз. Это так называемая абхаянака-даршана (abhayanaka-darsana) стхана, то есть не вызывающая страха своим видом. В Индии такого рода изображения считались опасными. Поэтому в тех случаях, когда фигуру нужно было показать со спины, полагалось изобразить хотя бы крохотную часть щеки или глаза (ассоциация глаз с излучающим свет солнцем). Вероятно, акцент на целостности и симметричности этой стханы компенсировал опасность отсутствия лица (Вертоградова, 2014:174–175).

Мы уже знаем, что индийская эстетика тесно связана с учением о расах. И, конечно же, мастера, создавая то или иное изображение, особенно изображение божества, должны были понимать, как сделать так, чтобы проявить необходимую расу. Р. Мукхерджи в одной из своих работ дает интересный перечень соответствий иконографического образа божества с девятью расами, опираясь на «Натьяшастру» и еще на один известный текст под названием Samarānganasūtra (Mukerjee, 1965:95). Причем каждому образу соответствует определенное положение тела (āsana) и взгляд (rasa-drsti) божества:

– Шрингара ~

Шрингара-раса подходит для образов Вишну-Лакшми, Шивы-Парвати, Кришны-Радхи, а также для тантрических яб-юм; для этой расы характерно положение сидя с одной опущенной ногой – лалита или ардхапарьянка (lalita, ardhaparyanka), и, согласно «Натьяшастре», взгляд кантха (kantha).

– Хасья ~

Раса хасья предназначается для изображения танцующего Шивы, танцующих Ганеши, Кришны, Деви, Сарасвати, Сурасундари и некоторых других божеств; положение тела должно быть в танце; «Натьяшастра» предписывает взгляд хасья (hdsya), а «Samarānganasūtra» — викасита (vikasitā).

– Каруна ~

Раса каруна связана Аннапурной, Тарой, Буддой, Бодхисаттвой, а также с парой Хара-Парвати и другими божествами; их следует изображать в положении сидя – бхадра (bhadra); взгляд, согласно «Натьяшастре», – каруна (karunā), а согласно тексту «Samarānganasūtra» — дина (dina).

– Раудра ~

Раса раудра связана с Рудрой, Кали, Чанди, Чамундой, Апараджитой; тело должно быть в положении стоя – алидха (dlidha); «Натьяшастра» предписывает взгляд раудра (raudra).

– Вира ~

Раса вира характерна для таких образов как Гаджасура-самхара, Дурга-Махишасурамардини, Адивараха, Вамана, Маричи; положение тела, как и в предыдущем случае, должно быть алидха (dlidha); а взгляд, согласно тексту Ndtyasdstra, – вира (vira).

– Бхаянака ~

Раса бхаянака связана с Махакалой, Херукой, Ямантакой, Вигхнантакой, Тарой, Чиннамастой, Курукуллой и некоторыми другими божествами; предписанное положение тела стоя, но с одной согнутой в колене ногой – пратьялидха (praty dlidha); взгляд в отношении этой расы неуказан.

– Бибхатса ~

Раса бибхатса связана с Хаягривой, Шиталой и пр.; положение то же самое – пратьялидха (pratydlidha); взгляд по тексту «Натьяшастра» – бибхатса (bibhatsa), а по Samarānganasūtra — кунчита (kuhcita).

– Адбхута ~

Раса адбхута связана с Бхайравой, Ганешей, Трайлокья-виджаей; положение тела должно быть в танце – ардха-парьянка или тандава (ardhaparyanka, tandava); «Натьяшастра» предписывает взгляд адбхута (adbhuta), а Samarānganasūtra говорит о взгляде джихма (jihma).

– Шанта ~

Образы Брахмы, Шивы, Вишну, Умы, Сарасвати, Прад-жняпарамиты, Тары, Будды, Тиртханкарам – все связаны с расой шанта, для них характерно положение сидя со скрещенными ногами – ваджрапарьянка (vajraparyanka); согласно тексту Samarānganasūtra, предписывается взгляд стхира-йогини (sthira-yogini), а «Натьяшастра» взгляд не предусматривает.

Еще один любопытный момент, на который хотелось бы обратить внимание. Считается, что для ведийского периода не характерны иконические изображения. Это могло бы означать, у скульпторов не должно быть точек соприкосновения с ведийской ритуалистикой. Тем не менее, это не совсем так. «Читрасутра» (1.2–3) предписывает мастеру (живописцу и скульптору) знать особенности не только пуджи, но и ведийского ритуала:

Человек, постигший, что значит «на алтаре веди»,

А что «вне алтаря веди»,

Желая достичь обоих миров,

Пусть богам совершает пуджу.

Принесение жертвы во время яджни

Называют «то, что на алтаре веди»,

Упаваса, врата и прочее

Называют «то, что вне алтаря веди».

(Цит. по: Вертоградова, 2014: 97)

По сути, переход от аниконической культуры ведизма к иконической культуре индуизма означал переход к визуальному восприятию божественной формы. Смена аниконизма в ритуале иконическим культом требовала включения в культ пуджи антропоморфных изображений – как живописных, так и скульптурных. Да, мастера создавали тела богов. И не случайно многие термины, которые используются для обозначения ритуального образа божества, указывают на то, что такое объемное изображение воспринималось именно как божественное тело. Например, слова tanu, гйра или area (восходящее к глаголу аге—«сиять», «восхвалять») среди прочих имеют значение «тело». И если изображение божества начинает восприниматься как его «тело», то, как и всякому телу, ему необходимо подходящее жилище – храм, который понимался как дом бога – девагриха (devagrha), как обитель бога – девалая (devalaya), как дворец – прасада (prdsdda), и т. д.

В культуре индуизма с определенного времени как возведение храмов, так и создание материального образа божества с дальнейшим поклонением ему стало относиться к благим действиям, приносящим положительные плоды и улучшающим карму человеку. «Читрасутра» (1.11) говорит об этом предельно ясно:

Возведение храма – пунья,

Изготовление изображений – пунья,

Пуджа образам суров – пунья,

Поклонение им – пунья.

(Цит. по: Вертоградова, 2014: 98)

Поскольку скульпторы создавали мурти (которые использовались как для богослужений, так и для украшения храмовых стен и колонн), то они обязательно должны были иметь представление о храмовой ритуалистике, и при создании божественного образа должны были учитывать тот контекст, в котором в дальнейшем будет находиться мурти. Скульптор понимал, что создает «тело» божества.

Нужно понимать, что для скульптора его ремесло является духовной практикой. В идеале создание образцов религиозного искусства предполагает ментальную чистоту и сосредоточенность (ekāgratā). Прежде чем приступить к созданию того или иного образа, мастеру необходимо пройти через подготовительный этап, через определенного рода аскезу. В шильпа-шастрах говорится, что перед тем как приступить к работе мастер, или шильпин, должен поститься и соблюдать безмолвие, он должен медитировать – совершать дхьяну (dhyana) (Baumer, 2003:464). Чтобы увидеть в уме божественный образ, мастеру следует повторять так называемые дхьянашлоки (dhydnasloka), содержащиеся в агамах и других текстах, которые имеют отношение к иконографии (Rao, 1993: 274). Для каждого божества или его ипостаси предписана своя собственная дхьянашлока. То есть, божественный образ проявляется в материи через медитацию[299].

Повторяя дхьянашлоку, скульптор таким образом настраивает свой разум на нужную волну, а затем вызывает в своем воображении необходимый образ. С этим образом в голове и перед глазами он живет какое-то время – так он ест и спит. Только когда образ окончательно сформируется в уме, со всеми мельчайшими подробностями, скульптор приступает к работе, начиная проявлять ментальный образ в материи (Rao, 1993: 273). В терминологии «Читрасутры» (1. 8) возникший в воображении и воплощенный в материи образ следует «собрать»:

Сведущий мастер пусть совершит пуджу сварупе.

Потом изображение должно быть собрано.

(Цит. по: Вертоградова, 2014: 98)

Кроме того, скульптор должен провести ритуальное очищение и оказать уважение инструментам и материалам, с которыми собирается работать (например, долото, камень, краска).

Подобный подход при создании мурти не является особенностью лишь прошлых веков. По словам X. Элгуда, и современные мастера, работающие над созданием божественного образа, сначала с помощью медитации входят в состояние повышенной концентрации или измененного состояния сознания, и только потом приступают к воплощению в жизнь своего замысла. Ученый отмечает, что скульпторы считают себя не столько создателями и новаторами, сколько проявителями уже существующего порядка (savam), частью которого являются и они сами (Elgood, 2000: 29).

Считается, что благодаря процессу самоочищения, аскезе и мантрам мурти получает особую энергию, которая затем поддерживается. Вероятно, отсюда и представление, что установленное в храме материальное (каменное, бронзовое и т. д.) изображение божества наполнено живой энергией (Elgood, 2000:18). То есть во время ритуала мурти являются живыми. Их можно сравнить с сосудом, который периодически наполняется духовной сущностью того или иного божества[300].

Как сказал К. М. Мунши, каждый мастер был живым звеном в цепи традиции, берущей свое начало от Вишвакармана (Munshi, 1957: 4). Но это вовсе не означает, что в рамках данной традиции искусство не могло развиваться. Конечно, теоретики, составляя свои трактаты, разрабатывали новые учения и модели, соотносили прежние с новейшими философскими учениями. Но мастера, как правило, обучали своихучеников по старинке, то есть так, как учили их, пытаясь при этом учитывать новшества и приспосабливать свои знания к тем задачам, которые ставили перед ними заказчики.

материальное тело с помощью ритуальных действий. Сначала проводится процедура открытия глаз (caksu unmilana, nayanonmllanam, kannatharakaradu) – это важная стадия «оживления» мурти, которая совершается только тогда, когда вся скульптура уже завершена. По словам К. Джаякришнан, открытие глаз означает, что отныне в материи обитает божественный дух (Jayakrishnan, 2011:14–15). После изготовления мурти его выносят из мастерской и устанавливают в храме, а затем жрецы призывают божество войти в материальное тело бога или богини. Подробнее об этом рассказывается в предыдущих двух книгах – «Рождение храма» и «Жизнь храма», в соответствующих главах.

Глава 5

Символы воды и плодородия

Река-богиня

Когда мы смотрим на индуистский храм, в первую очередь наш взор останавливается на скульптурах величественных богов и богинь, изящных красавиц и танцовщиц, смиренных бхактов и изнуренных аскетов, а затем на многоярусных панелях, разворачивающих сюжетные ленты, которые можно читать, как книги. Однако помимо впечатляющих и масштабных объектов убранство храма составляют и более мелкие детали, часто остающиеся почти незаметными для невнимательных или торопящихся наблюдателей. К таким не очень заметным и вместе с тем примелькавшимся элементам, по которым обычно взгляд просто скользит, но не задерживается, относятся образы, мотивы и сюжеты, так или иначе связанные с водной стихией и с культом плодородия.

Среди множества элементов, присутствующих в храмовой архитектуре и символизирующих воду и плодородие, можно выделить несколько наиболее важных – это река, лотос, сосуд изобилия, макара, киртимукха, слон и лев, вьяла и змея. Все они встречаются в индийской храмовой архитектуре. Наверное, это самые священные символы, значения которых, с одной стороны, известны каждому, но, с другой стороны, они будто скрывают еще что-то очень важное, будто хранят какую-то тайну, недоступную большинству.

Присутствие воды во все времена считалось необходимым условием для существования храма. Издавна было принято при храмах сооружать искусственные водоемы в виде колодца или бассейна[301], если поблизости не было водоема естественного. При этом водоемы воспринимались как место обитания вполне живой субстанции, то есть воды.

Согласно археологическим данным, первые прихрамовые водоемы в Южной Индии сооружались уже в первой половине I тысячелетия н. э. К примеру, известно, что такой водоем соорудил один из правителей династии Кадамба, Какустхаварман (405–430), правивший на территории современного штата Карнатака[302] (Rao, 1994:126). Вместе с тем священные храмовые водоемы были известны в Индии уже до нашей эры – имеются все основания полагать, что обнаруженные археологами на территории Индской цивилизации общественные купальни использовались с этой же целью.

Вода, которой наполнены храмовые пруды, является олицетворением первозданных вод, добытийности. В храмовой архитектуре в виде различных символов и образов широко представлены как первичные воды – небесные, или космические, так и земные – речные и дождевые.

По словам X. Элгуда, самой яркой особенностью южноиндийского храмового искусства было использование символики воды (Elgood, 2000: 157). И это проявляется не только в наиболее известных архитектурных памятниках, относящихся, например, ко времени правления династии Чола, но и в более ранние периоды, к примеру, во времена династий Икшваку или Паллава.

Если внимательно присмотреться, то практически в каждом храме можно увидеть какие-либо элементы декора, указывающие на водную стихию – наиважнейшую составляющую жизни. Даже некоторые абстрактные геометрические фигуры и линии изначально представляли тот или иной образ, связанный с водой и выражающий идею плодородия. Речь идет, прежде всего, о волнах, каплях, струях или лотосах, которые зачастую входят в общую систему водных мотивов в храмовом убранстве[303].

Стоящая на макаре богиня Ганга (Джайпур, XVIII в.)

В индийской культуре с водой связана идея очищения и идея плодородия. Физическая чистота должна предшествовать совершению любого ритуала. Индуист никогда не начинает пуджу или поклонение божеству, не совершив омовение. Помимо ритуальных омовений и обрядов очищения водоемы в прошлом играли важную роль при посвящении жрецов и при возведении на престол местных царей, над которыми совершался обряд окропления, а не помазания, как это было принято в Европе.

Во многих традициях посещение источников священных вод (реки, озера, колодцы, ключи и даже искусственные водоемы при некоторых храмах) является важным видом паломничества. В Индии такие места называются тиртхами (tirtha). Слово tirtha происходит от санскритского глагольного корня tr и означает «пересекать, переходить, переправляться». Этот термин встречается уже в ведийской литературе и в упанишадах, и предполагает особую способность рек очищать от загрязнения – как физически, так и ритуально, а также наделять плодородной силой, способной вызывать к жизни все организмы.

Для Индии, где преобладает муссонный климат и где уже в древности было развито земледелие, регулярность выпадения дождей – это вопрос жизненной важности. Об актуальности своевременных осадков свидетельствуют многочисленные упоминания в литературных памятниках и присутствие дождевой тематики на стенах храмов. Например, тема «моления о дожде», развернутая на фасадах некоторых храмов. Немалая часть храмовой ритуалистики направлена на обеспечение регулярных дождей и на почитание речных богинь.

Шива в образе Бхайравы с Гангой. Центральная Индия, VIII–IX вв.

По всей Индии почитаются реки[304], и отношение к ним прекрасно иллюстрирует мантра из «Шукла-Яджурведы» (āhnika sūtrāvali, 106), в которой перечисляются семь главных рек страны, известные как сапта синдху (sapta sindhu)[305]: Ганга, Ямуна, Годавари, Сарасвати, Нармада, Инд (Синдху), Кавери.

gaṅge ca yamune caiva godāvari sarasvati ।

narmade sindhu kāveri jale’smin saṃnidhiṃ kuru।।

Ганга, Ямуна, а также Годавари, Сарасвати,

Нармада, Синдху, Кавери – в этой воде пусть [все они]

присутствуют[306].

Как видим, в самом начале упоминается Ганга. Именно она считается самой священной рекой в Индии. Это одновременно богиня и река, текущая в трех мирах и являющаяся центром индуистской цивилизации.

В Индии воду, и особенно воду из Ганги, используют во время всевозможных ритуалов. Вода присутствует в торжественные моменты, связанные с рождением и смертью, а также с поклонением божеству[307]. А в конце жизни каждый благочестивый индуист желает умереть в Варанаси, и чтобы его останки были погружены в священную реку. Река символизирует поток Времени и в каком-то смысле является образом Истории. Ее устье (уста) – это место выхода в океан бытия[308].

Редкое изображение Шивы-Гангадхары с рыбками

в речном потоке. 16 век, прорисовка, Лепакши (Карнатака)

Именем Ганги называют храмовые пруды (например, в Чидамбараме, в храме Натараджи, или в Мадурае, в храме Минакши, пруд называется Шиваганга) и города (например, Гангейкондачолапурам, построенный одним из правителей династии Чола – Раджендрой I, сыном Раджараджи I), к ней взывают во время засухи[309], а ее образ встречает посетителей многих храмов (например, в храме Вирабхадры в Биччаволу, Андхра Прадеш, IX в.). Даже при создании пещерного храма было принято украшать вход изображением речной богини в виде красивой женщины, стоящей на вахане – на макаре (например, в Эллоре, у входа в пещеру под номером 21). Кроме того, изображения женских фигур, стоящих на макарах и держащих извилистые лианы, были характерны для храмов Декана, построенных в начале XV века на территории Виджаянагара. Такие скульптуры обычно располагались на входе гопурама. По мнению К. Бэнфута, к середине XVI века они уже были распространены по всему Югу (Branfoot, 2015: 97).

Иногда по обеим сторонам от входа в индуистский храм могут располагаться изображения сразу двух богинь великих рек Индии – Ганги и Ямуны – или же их символы, что характерно в основном для североиндийских средневековых храмов. Однако изображения сразу двух богинь иногда можно встретить и на Юге, например, в шиваитском храме (Huchappaya matha temple) в Айхоле, в Карнатаке (VII–VIII вв.). Узнать богинь можно по их ваханам: у Ганги— макара, ауЯмуны – черепаха. Человек, пришедший на встречу с Богом, проходя мимо изображения реки, как бы совершает символическое омовение (Elgood, 2000:104), а значит, и ритуальное очищение.

Обычно течение реки ассоциируется с горизонтальным движением, но оно может быть и вертикальным – в виде водопада или дождя. В Махабалипураме среди барельефов, вырезанных на каменных монолитах, есть сюжет (VII в.) нисхождения с небес Ганги – она спускается вниз на землю в сопровождении Бхагиратхи[310]. Согласно пуранической мифологии, земля не могла выдержать напор потока небесной реки, поэтому Шива согласился принять Гангу на свои волосы. В иконографии индуизма Ганга неизменно изображается в прическе Шивы – этот момент присутствует в скульптуре и в живописи, в танце и в песне.

Богиня Ганга. Горельеф. Время правления династии Гуптов (Барейли, Уттар-Прадеш), V–VI вв.

В различных религиозных и локальных традициях существуют свои варианты истории отношений Шивы и Ганги[311]. По одной версии считается, что река-богиня обитает в спутанных волосах Шивы, однако при виде Парвати, которая является женой Шивы и родной сестрой Ганги, она убегает. И тогда все священные водоемы наполняются водами Ганги, становясь ее обителью, и, следовательно, становятся священными[312]. Когда приходит время, речную богиню с помощью ритуала возвращают в прическу Шивы – ее просят войти в сосуд, наполненный речной водой, а затем его украшают и в сопровождении музыкантов несут на голове слона или служителя храма к месту назначения – к Шива-лингаму. Вода, стекающая на лингам и омывающая его, собирается в йони, а оттуда вытекает за пределы храма через небольшой канал, который иногда заканчивается макарой или коровьей головой (гомукха). На стене над водостоком тоже может быть изображена фигура Ганги, и ей поклоняются во время храмовых ритуалов (Darian, 1978: 111).

Как сообщает С. Дариан, на первых изображениях Ганга, охраняющая вход, стояла под кроной дерева. Именно такой образ Ганги встречается в Удаягири (вероятно, впервые): здесь она стоит под деревом на своей вахане. Однако с течением времени дерево превратилось в чхатру (chatra) – зонтик, который может символизировать божественный статус реки (Darian, 1978:130). Дело в том, что в индийской культуре зонт издавна считался символом царской власти и являлся атрибутом Варуны[313] – ведийского божества, которое в индуизме связано с водой. Кстати, у Варуны, как и у Ганги, ваханой тоже является макара.

По словам С. Дариана, зонтик над Гангой появляется с VII века, а потом постепенно он превращается в лотос. Такой вариант лотоса-зонта, изображенного над Гангой, можно увидеть в храме Шивы (X или XI в.), который находится в Пали, недалеко от Сагара, что в Центральной Индии (Darian, 1978: 130–131). Очень часто Ганга изображается у входа в храм держащей в руке лотос (например, в Эллоре). Этот образ, по-видимому, возник под влиянием буддизма, потому что в раннебуддийской иконографии с лотосом в руках изображались якши, являвшиеся два-рапалами и выполнявшие функцию охраны входа, как, например, в Санчи. Согласно А. Кумарасвами, иконография древнеиндийских якшини послужила образцом для трех мотивов: рождение Будды; изображение связанного с деревом ашока ритуала дохада, который часто фигурирует в классической литературе; а также образ речных богинь, которых стали изображать в средневековых храмах (Coomaraswamy, 2001: 30, 33).

Но богини-реки могли присутствовать в храме не только в виде изображений, но и в виде водной субстанции, необходимой для некоторых ритуалов, связанных с культом плодородия. К примеру, в некоторых частях Индии во время засухи принято наполнять речной водой алтарную часть храма. Считается, что благодаря этой процедуре обязательно придет долгожданный дождь. Он обрушится на исстрадавшуюся землю и увлажнит иссушенную почву, в результате чего появитсят пышная растительность и исчезнет угроза голода. В связи с этим хотелось бы привести один замечательный пример, который приводит в своей книге Э. Фелдхаус “Water and Womanhood. Religious Meanings of Rivers in Maharashtra”. В Ваи, когда долго не приходит дождь, мужчины (40–50 человек) приносят воду из реки Кришна и наполняют ею алтарь храма Умамахешвары. Считается, что если гарбхагриху наполнить водой утром, то уже к вечеру пойдет дождь. Как, например, и случилось 15 августа 1987 года (Фелдхаус, 1997:73).

Лотос и растительные мотивы

Лотос – не только декоративный элемент, но и важный символ индийского искусства и мифологии. Традиционно лотос считается символом духовной чистоты и духовного роста: находясь своими корнями в иле, он тянется к свету и поднимается к нему сквозь толщу воды. К нему не пристает грязь, и на его листах и лепестках не задерживаются капли воды. Тем не менее, лотос непосредственно связан с водой и с культом плодородия. Не случайно этот цветок является местом рождения Шри, или Лакшми, – богини процветания и материального благополучия.

В древности одним из основных названий для священных водоемов было слово puskara—термин, указывающий на присутствие лотосов. И сегодня в центре прихрамового водоема можно встретить искусственный лотос – уже расцветший или же в виде бутона, что символизирует раскрытие вселенной. Например, в Мадурае в храме Минакши в самом центре пруда стоит колонна, рядом с которой установлен золотой лотос.

Украшение в виде лотоса на потолке одного из залов в храме Натараджи (Чидамбарам, Тамилнаду)

В храмовой архитектуре некоторые элементы в виде лотоса могут называться словом padmakosa. Впервые падмакоша встречается на буддийских ступах (например, в Амаравати), а затем становится излюбленным мотивом с изображением Брахмы на лотосе (Южная Индия) и для создателей индуистских храмов, которые вслед за буддистами начали использовать этот мотив еще со времени поздних Паллавов (Srinivasan, 1959:18). В храмах лотос является важным элементом и для украшения основания гарбхагрихи. Изображение лотоса встречается также в виде составной части разного рода колонн, в том числе жертвенного алтаря (бали-питха), и как элемент орнамента, который украшает стены, потолки и колонны храма.

Рисунок колонны с изображением Брахмы на лотосе (Южная Индия)

Кроме того, лотос является важным элементом индуистской иконографии: на сиденье в виде лотоса располагаются различные боги и богини индуизма – они могут стоять или сидеть на нем. Такое сиденье чаще всего обозначается словом padmasana, а иногда – padmapitha, что буквально означает «лотосовое сиденье» или «лотосовая подставка». При этом лотос может быть максимально стилизованным (например, в виде круга, в который вписаны расходящиеся от центра лепестки) либо иметь относительно реалистичный вид.

Поскольку помимо Лакшми из лотоса появился еще и Брахма, то, по мнению Д. Десаи, лотос с образом может пониматься как матка универсума (Desai, 1975: 81). А шри-ланкийский философ и искусствовед А. Кумарасвами утверждает, что лотос символизирует Древо Жизни, то есть космическое дерево, которое первоначально возникло из пупка Варуны и которое вмещало на своих ветвях божеств (Coomaraswamy, 1931:57)[314]. Поэтому части строения, увенчанные лотосом, или же все строение целиком, мыслятся как появившиеся из космического лотоса.

Нередко на пьедесталах в виде лотоса изображались эротические мотивы и сцены оргий (Desai, 1975:80). Такие изображения можно встретить на храмах Одиши и Раджастхана – в Бхубанешваре, Пури, Конарке и Нагды. Кроме того, любовные пары (митхуны) порой описывались появляющимися из дерева желаний, или из кальпа-врик-ши (kalpa-vrksa)[315] (Agrawala, 1983: 20). Это очень древний символ достатка и благополучия, как, собственно, и лиана желаний – кальпа-лата (kalpa-latā). Его изображение часто встречаются на стенах, колоннах и других частях храмов[316].

Наряду с лотосом в храмовом искусстве широко представлены различные виды деревьев и растительные мотивы[317]. Согласно древним текстам, имеющим отношение к храмовому строительству, место, где располагается храм, обязательно должно ассоциироваться с плодородными силами. Согласно тексту Matsya-purana (270,28–29), к востоку от мандапы храма должны произрастать плодовые деревья, к югу – деревья, содержащие молочный сок, к западу должен располагаться лотосовый пруд, а к северу – цветочный сад, а также деревья сарала и тала (Desai, 1975:109). A Brhatsamhitd (56,3) утверждает, что в местах, где есть вода и сады естественного или искусственного происхождения, обитают божества (devatd).

О символике деревьев и растений в связи с культом плодородия говорилось уже неоднократно. Здесь лишь напомним, что в индуистской мифологии и религии, а также в религиозном искусстве Индии деревья и растения занимают исключительно важное место. По той причине, что на протяжении многих тысячелетий являются чрезвычайно благоприятными символами, связанными в сознании людей с достатком, благополучием, материальным успехом, ростом и процветанием, а также с получением желанного потомства.

Пурна-калаша, или сосуд изобилия

На некоторых изображениях река-богиня Ганга помимо лотоса держит сосуд с водой, со всходами или с различными растениями. Это так называемый «сосуд изобилия». Он может называться по-разному: пурна-калаша (pūrna-kalasa), пурна-гхата (pūrna-ghata), пурна-кумбха (рйгпа- kumbha), кумбха-панджара (kumbha-panjara), мангала-калаша (mangala-kalasa), бхадра-гхата (bhadra-ghata), чандана-калаша (candana-kalasa) и др. В целом все эти названия указывают на полноту (рйгпа) и на благоприятность (mangala).

Пурна-калаша символизирует плодородие и изобилие, выражает идею полноты[318]. Это очень древний символ, который фигурирует в древнеиндийской литературе[319], широко представлен в искусстве и присутствует в жизни. Он встречается не только на территории Индии, но также на Шри-Ланке, в Индонезии, в древнем Вавилоне и т. д.

По мнению С. Дариана, «сосуд изобилия» является (после макары) наиболее характерной особенностью скульптурного изображения Ганги (Darian, 1978:125). Кроме того, с глубокой древности в иконографии и в ритуалах сосуд выступает символом любой богини, а не только Ганги.

П. Р. Сринивасан сообщает, что пурна-калаша (pūrṇakumbha, kumbha-paсjara) не встречается в храмах ранне-паллавского времени, он начинает появляться только в храмах, относящихся ко времени поздних Паллавов (Srinivasan, 1959:16). Однако до этого времени данный элемент уже присутствовал в буддийской архитектуре. Самые ранние изображения его встречаются в Бхархуте, Санчи, Амаравати, а также в Матхуре. В Бхархуте есть один интересный рельеф в виде медальона, в нижней части которого находится сосуд, а из его горлышка выходят три стебля с цветками лотоса и два опущенных книзу листа. На центральном лотосе сидит богиня Лакшми, а на двух других по обеим сторонам от нее – слоны. Этот образ в иконографии индуизма известен как Гаджа-Лакшми, то есть Лакшми [в окружении] слонов. Изображение пурна-калаши встречается и на так называемых камнях героев (там. vlrakal), например, в Мантуре (Agrawala, 1965: 32).

Образцы иурна-калашей из Амараваши (прорисовка)

Пурна-калаша используется во многих ритуалах[320] по всей Индии и может быть сделан из металла (обычно медь или латунь) или глины. Его наполняют водой, покрывают листьями манго[321], сверху украшают кокосом, а затем горлышко перевязывают красной нитью (иногда белой). Очень часто на сосуд наносится какой-нибудь символ – свастика, знак Ом или синдура-путтали («бенгальская свастика»). Вода в сосуде символизирует изначальные воды, из которых возник мир и все живые существа, представленные листьями и кокосом, а нить «связывает» все это воедино.

Таким образом, сосуд представляет собой плодородное вместилище, из которого появляется все живое и все то, что может служить питанием, то есть землю и женское чрево. Вода в сосуде символизирует плодородие и способность матери природы порождать жизнь. Но поскольку пурна-калаша тесно связан с культом плодородия, то не удивительно, что в зависимости от традиции и ритуала помимо воды, зелени и растений сосуд может быть наполнен рисом, золотом или драгоценными камнями.

Пурна-калаша (прорисовка) из храма Хазара-Рамы (Хампи, Виджаянагар)

Использование всевозможных сосудов в ритуальных целях являлось важной особенностью культа плодородия, и было характерно как для глубокой древности, так и для современности. Весьма примечательно, что сосуды самых разнообразных форм, размеров и назначений занимают заметное место среди памятников протоиндийской культуры, в том числе и сосуды с надписями, содержащими имена божеств в именительном падеже. Это указывает на культовый характер таких сосудов и, по мнению Б. Я. Волчок, на восприятие их в качестве символа божества

(Волчок, 1975: 36). И сегодня в Индии сосуды выполняют подобные функции, представляя то или иное божество, а также широко используются во многих ритуалах. Например, в Тамилнаду сосуд, наполненный рисовой кашей, является главным символом знаменитого праздника Пон-галь (pōnkal)[322]. А в первый день трехдневного праздника, посвященного богам-покровителям деревни, сосуд (кагакат), символизирующий божество, наполняют водой и украшают листьями манго. Подготовив сосуд, его проносят в процессии, исполняя при этом ритуальный танец, который так и называется – Карагаттам (karakāttam), то есть Танец [с сосудом] карагам. После окончания праздника сосуд погружают в воду.

Кроме того, использование сосудов характерно для свадебных ритуалов. Например, при отправлении тамильского свадебного ритуала палихей в сосуд высаживается девять видов зерен для прорастания – рис, чечевица и др., а потом сосуд несут в процессии, сопровождаемой песнями и танцами, к реке, чтобы погрузить молодые побеги в ее воды. Данный ритуал символизирует плодородие. В поэме «Шилаппадикарам», при описании свадьбы Каннахи и Ковалана, упоминаются женщины, которые несут сосуды с водой и горшки с зазеленевшими всходами: «Женщины со сверкающими умащенными телами разбрасывали вокруг зерна риса и цветы, провозглашали счастливые пожелания, пели, бросая украдкой взгляды на жениха. Украшенные гирляндами с трепещущими цветами, они разбрызгивали ароматные жидкости и наполняли воздух благовонным курением. Красавицы с упругими юными грудями разбрасывали истертый в пыль благоуханный сандаловый порошок; женщины, чьи лица озарены улыбкой, несли горящие лампы, сосуды, наполненные водой, горшки с только что зазеленевшими всходами»[323] (Повесть о браслете, 1966: 37).

В контексте символизма пурна-калаши устанавливается связь между водой, растениями, плодородием и женщиной, которая в древних культурах понималась как источник материального благосостояния. Не случайно в тантрических по своей сути ритуалах в янтре половые органы женщины изображают в виде лотоса (и треугольников). Например, в шри-янтре. По словам Д. Чаттопадхьяи, в тантрической традиции лотос символизирует женский половой орган[324] (Чаттопадхьяя, 1961: 338). Отсюда и соответствующее значение сосуда на янтре.

Пурна-калаша воспринимается индуистами как благоприятный символ. Считается, что этот сосуд вместе с другими ценными предметами появился из молочного океана во время его пахтания, поэтому является одной из четырнадцати драгоценностей. Он также известен под названием кама-кумбха (kāma-kumbha) (Rao, 1993:87), то есть сосуд желания. И храм как место, предназначенное для обитания божества, должен содержать как можно больше благоприятных символов, потому что божественная энергия, присутствующая в храме, усиливает их и транслирует эту энергию на всю округу.

С этой точки зрения нет ничего странного в том, что перед возведением храма «сосуд изобилия» закладывается в его основание, а после завершения строительства пурна-калаша венчает виману храма[325]. Кстати, по словам С. К. Р. Рао, пурна-калаша на вимане храма символизирует древо жизни (Rao, 1993: 87). Также изображение сосуда очень часто встречается на храмовых колоннах, в том числе на их верхней части. В этом случае сосуд бывает наполнен букетом из цветов лотоса – расцветших или в виде еще не раскрывшихся бутонов. Такие сосуды с лотосами можно увидеть даже в пещерных храмах. Например, в Аджанте (пещера № 24), где часть каменной колонны украшает сосуд с растениями, в Бадами (возле Варуна с макарой) или в Эллоре (в Индра-сабхе). Кроме того, на многих изображениях рядом с сосудом находятся эротические фигуры (Desai, 1975:81). Особенно это характерно для храмов Гуджарата, которые расположены в Бавке, Сунаке, Галтешваре, Дварке.

Пурна-калаша – важнейший элемент храмовой архитектуры и храмовой ритуалистики. В пурна-калашу призываются воды всех священных рек, знание Вед и благословения всех божеств, после чего вода может использоваться для ритуалов, включая абхишеку. К примеру, для ритуала освящения храма (kumbhabhiseka), который обычно происходит торжественно и включает изливание из одного или из нескольких сосудов освященной воды, льющейся на вершину храма. Кроме того, считается, что вода, в которой было освящено изображение храмового божества, содержит его духовную сущность и божественную силу. Она собирается в сосуды и заворачивается в ткань, чтобы сохранить таким образом драгоценную субстанцию. Через какое-то время эта вода будет использоваться для освящения очередного изображения, чтобы передать силу предыдущего образа новому (Elgood, 2000:172–173).

В некоторых традициях считается, что вода, находящаяся в пурна-калаше, символизирует Вишну и содержит сущность этого божества. В качестве примера можно привести канчипурамский храм Варадараджасвами (XVI в.). Здесь в рамках ритуала деревянное изображение божества помещается в храмовый пруд на двенадцать лет. После завершения этого срока в благоприятное время его вынимают оттуда и приносят в храмовую мандапу, где оно находится полтора месяца (сорок пять дней), а затем снова возвращают обратно в пруд (Elgood, 2000:173). Вместе с тем пурна-калаша рассматривается и как символ Тримурти. Считается, что основание сосуда (дно) символизирует Брахму, средняя часть (живот) – Вишну, а верхняя часть (горлышко) – Шиву (Agrawala, 1965:7).

Таким образом, пурна-калаша, повсеместно присутствующий в индийских культовых постройках, в индуистской иконографии и в ритуалистике, а также в религиозном искусстве, всякий раз как бы напоминает, что вода по своей природе божественна. Кроме того, вода связана не только с божественным и растительным миром, но и с животным. Причем животные, символизирующие водную стихию, могут быть как реальными, так и мифическими.

Чудесный зверь макара

Мы уже знаем, что река-богиня Ганга изображается стоящей на вахане, представленной необычным животным, лишь отдаленно похожим то ли на крокодила, то ли на рыбу. Это макара, образ которого довольно широко представлен в храмовом искусстве. При этом следует обратить внимание на то, что если Ганга изображена в прическе Шивы, то она представлена без ваханы, иногда в виде русалочки, как в Эллоре. Такой образ Ганги называется Гангаватарана (gangāvatamna) – Спускающаяся [с небес] Ганга.

Похоже, что прототипом богини-реки, стоящей на макаре, были якшини. Очень часто якши и якшини изображались именно стоящими на какой-нибудь вахане, которой служили человеческие фигуры и различные животные – макары, слоны и др. Такие изображения можно встретить в Бхархуте, в Бодхгае, в Беснагаре, в Матхуре.

Принято считать, что образ Ганги, стоящей на макаре и держащей в одной руке сосуд или лотос, является «классическим». Однако порой встречаются изображения, отличающиеся от этого стандарта. Например, в Баранагаре, что в Муршидабаде (Западная Бенгалия), на стенах терракотового храма, относящегося к XVIII веку, Ганга изображена лежащей на макаре. Есть еще один необычный образ Ганги, оседлавшей макару и держащей над пастью животного сосуд с растениями – это североиндийское изображение, относящееся к V веку, которое сейчас находится в берлинском музее (Museum of Asian Art). Также изображения Ганги встречаются на деревянных храмовых колесницах. На одной из них, сделанной в Тамилнаду, сидящая на макаре (у него из пасти пышно растут растения) Ганга в одной руке держит прямоугольное зеркало, а другой рукой прихорашивается, дотрагиваясь до своего лба.

Варуна и Варуни на макаре (Халебиду, Карнатака)

По словам А. Кумарасвами, в Эллоре изображения стоящих на макаре женских фигур якобы представляют богиню Парвати – жену Шивы (Coomaraswamy, 1931:70). Также стоящей на макаре изображается и река-богиня Нармада (Coomaraswamy, 1931: 69), входящая в семерку самых священных рек индуизма. И еще макара является ваханой Варуны – одного из ведийских божеств, который в далеком прошлом был связан с космическим океаном, сохранив эту связь с водами и в индуизме, выполняя при этом функцию стража западного направления. На стенах некоторых храмов Варуна изображается сидящим на макаре вместе со своей супругой – Варуни. Например, в храме Хойсалешвары в Халебиду (Карнатака).

Кроме того, образ макара присутствует на флаге Кама-девы (makara-dhvaja) – бога любви и страсти в индуизме. Как отмечает А. Кумарасвами, поскольку макара связан с водой и с жидкостью вообще (раса в ее различных проявлениях, сок, семя и пр., в том числе и мужское семя – virya, согласно пуране «Visnudharmottara», III, 52), то связь макары с Камадевой или любым божеством плодородия вполне уместна (Coomaraswamy, 1931:55) и даже предсказуема. Также в виде макары изображают серьги в обоих ушах Вишну и в одном ухе – у Шивы. Такие серьги называются макара-кундала (makara-kmdala)[326]. Таким образом, не стоит связывать образ макары исключительно с иконографией реки-богини Ганги.

Макара в виде фантастического морского животного-чудовища— довольно древний образ. Изображения, напоминающие макару, были обнаружены на печатях древних городов долины Инда (Меренкова, 2009: 143). Макара известен не только в Индии, но также в ряде стран, испытавших влияние индийской культуры (Китай, Тибет, Ява). О нем говорят как о существе больших размеров, в котором соединены черты сразу нескольких животных, рептилий и рыб, а порой можно разглядеть и элементы растений. И несомненно, каждый элемент имеет свое символическое значение, которое для нас не всегда очевидно. Встречаются изображения макары в виде соединенных частей сухопутных животных и водных (слона, льва, крокодила, рыбы) с элементами растений (корневище лотоса). Голова макары бывает похожа на слоновью, с поднятым кверху хоботом, а также на крокодилью или рыбью – с открытой пастью. Тело макары покрыто чешуей, как у рыбы. Иногда макару считают дельфином (Rao, 1991: 5; makara).

Тем не менее, не существует единого образа макары, в зависимости от места и времени он постоянно видоизменялся. При изучении множества образцов храмового искусства каждый раз в изображении макары обнаруживаются новые элементы и их сочетания. Где-то выделяется рыбий хвост, напоминающий хвост дельфина, где-то змеиный хвост закручен спиралью, а где-то хвост, сделанный в виде букета из вьющихся растений, поднимается кверху. В одном регионе у макары явно просматривается широко открытая крокодилья пасть, а в другом месте животное изображено с длинным носом, который запрокинут вверх и закручен на концах, как волюта, или же с хоботом слона, набравшего воду и собирающегося вылить ее себе на спину. В определенный период принято было изображать макару в горизонтальном положении, а в другое время тело макары делали изогнутым, особенно волнообразный хвост, который плавно переходит в кольца морской пучины.

Несмотря на то, что макара объединяет в себе черты многих животных и растений, представляя собой все разнообразие жизни[327], в его образе явно доминирует водная стихия. По словам Н. Л. Павлова, макара – суть земные истоки священных рек, устремленных на небо. Это животное будто извергает наверх извивающихся богинь, которые самими своими фигурами персонифицируют устремленные на небо реки (Павлов, 2001: 269).

Если внимательно всмотреться в каменное кружево храмов, то окажется, что в изображении макары почти всегда присутствуют волнистые линии и завитки, символизирующие воду. Его тело может находиться в окружении волн, из его рта могут выходить волнистые струйки с завитками, образующие устремленное вверх течение. Не случайно одно из наименований макары – джала-рупа (jala-rupa), то есть «водная форма» (Меренкова, 2009: 143). Поэтому вполне естественно, что это животное изображается вместе с теми божествами, которые теснейшим образом связаны с водой, плодородием, вегетативными и жизненными силами.

Киртимукха, или лик славы

В декоре индуистского (и джайнского) храма присутствует еще один необычный элемент – это устрашающий лик зверя или чудовища, который располагается обычно на самом верху центральной части гопурама или над дверным проемом, хотя нередко встречается на храмовых стенах и на колоннах. Этот элемент называется кирти-мукха (kirtimukha) – буквально «славный лик», или «лик славы»[328]. Его характерными чертами являются шарообразные глаза, открытая пасть с огромными зубами в виде клыков и струи воды, выходящие из пасти. Пасть кирти-мукхи широко растянута по горизонтали, но при этом акцент делается на верхней челюсти, в то время как нижняя почти не просматривается либо совсем не изображается.

Киртимукха

Пасть четко делится на две части маленьким язычком (порой едва заметным), изображенным по центру, и из каждой части выходит по струйке. В некоторых случаях водный поток представлен множеством струй, которые волнистыми линиями спускаются вниз, но все равно две боковые струи являются основными. Иногда вместо струй или водного потока из пасти в разные стороны выходят два змееподобных существа, похожих на макару, которые изгибают свои тела и поднимают кверху головы, будто снова стремятся вернуться в пасть киртимукхи (как в Шрирангаме на гопураме храма Джамбукешвары). А порой из пасти выходят две большие змеи, которых киртимукха поддерживает своими же руками (как в Бхактапуре, в Непале).

Он как бы вбирает их и воды, которые, возможно, являются паром, поднимающимся от земли (Павлов, 2001: 269). Так устанавливается связь киртимукхи со стихией воды, которая подчеркивается еще и тем, что киртимукха может располагаться под ложными водосливами (как, например, в непальских храмах).

В некоторых храмах над входом изображен не один киртимукха, а несколько, которые располагаются на каждом уровне многоярусного строения, образуя вертикальную цепь устрашающих ликов, поднимающихся вверх, к самой верхней точке (например, в храмах Амритешвары в Амри-тапуре или Кашивишвешвары в Лаккунди, в Карнатаке). Так киртимукха отмечает наивысшую точку передней части строения. Кроме того, изображения киртимукхи могут опоясывать строение храма по всему периметру карниза и украшать какую-либо часть храмовой колонны (как, например, в храме Хазара-Рамы, где киртимукха вместе с выходящими из его пасти струями создает арку, под которой изображены Рама, Сита и лакшман). Тем не менее, самое частое расположение киртимукхи – на верхней части строения, что связывает его с небом, в то время как струи воды и змеи/макары, выходящие из его пасти, – с водой. В итоге киртимукха объединяет небо и воду.

Как отмечает Н.Л. Павлов, киртимукха выполняет функцию водомета, направляя земные воды обратно на небо[329]. Он всасывает поднявшиеся кверху земные воды, а также направляет небесные воды обратно на землю (Павлов, 2001:272,278). Следовательно, киртимукха играет ключевую роль в процессе круговорота воды в природе. Движение воды снизу вверх изображается в виде волнистых струек, завитков пара, извивающихся змеек, змееногих богинь и макар с изогнутыми в кольца носами, то есть в виде волюты[330].

Для человека древности было очевидно, что вода как основа жизни поступает сверху, с неба, а навстречу ей развивается жизнь, устремляясь вверх по вертикали. Сначала растения тянутся кверху, к небу, а после расцвета сбрасывают листву вниз, снова касаясь земли и уходя в нее обратно. Как и человек, который первую часть своей жизни растет вверх, а к старости все больше начинает клониться к земле, пока, наконец, его тело не забирает земля[331].

Ряд образов киртимукхи в храме Кашивишвешвары в Лаккунди (Карнатака)

Интересно, что Н. Л. Павлов связывает с образом киртимукхи мифологический сюжет о живой и мертвой воде, который нам хорошо известен по народным сказкам. Эти два вида воды нужны для того, чтобы оживить погибшего героя – мертвая вода придает телу целостность, а живая – оживляет его. Обычно за этой водой летает ворон – он знает особое место, сокрытое от других существ. Оно находится «в зените небосвода, у небесного клапана, через который жизнетворная небесная (живая) вода поступает на землю, а утратившая свою живительную силу земная (мертвая) вода возвращается на небо. Не случайна и сама фигура посланника за живой и мертвой водой – ворон, птица, которая поднимается в небо по спирали, при подъеме повторяя своим полетом форму небосвода, а при спуске – форму чаши небесных вод. Ворон – один из древнейших мифологических персонажей, восходящий к глубоко архаичной культуре охотников и собирателей. Он вещая птица, птица-вестник верховного божества и в этом качестве мог быть прямо связан с богом неба, богом небесных вод, Варуной. Не исключено, что и само имя птицы – „ворон“ – этимологически родственно имени божества – „Варуна“, „Уран“ (ср. др. рус. „вранъ“), а однокоренной термин „воронка“ определяет характерное спиральное движение этой сакральной птицы в небе» (Павлов, 2001: 272).

Киртимукха иногда ассоциируется с отрубленной и бессмертной головой демона Раху[332], который периодически проглатывает Солнце и Луну, из-за чего случаются солнечные и лунные затмения[333] (Березкин, 2009: 19).

В данном случае сложно связать киртимукху-Раху с водой напрямую, разве что опосредованно, через приливы и отливы, которые являются результатом воздействия приливных сил Солнца и Луны[334].

В связи с этим представляется интересной точка зрения X. Элгуда, согласно которой Луна связана с водой и с культом плодородия в целом через женские образы. Он говорит, что хотя в храмовом искусстве очень часто женские фигуры изображаются с полными сосудами, рядом с цветущими или плодоносящими деревьями, в окружении вьющихся растений или лотосов, что, конечно же, символизирует плодородие (через связь с водой и растительностью), здесь также присутствует связь с Луной. По его мнению, на это указывает женская грудь – у этих образов идеальные лунообразные груди. Кроме того, женщина порой изображается держащей зеркало, которое тоже может пониматься как Луна (Elgood, 2000:112). С такой точкой зрения можно согласиться, а вот связь Раху и киртимукхи через воду и даже через Луну не выглядит такой же убедительной.

Происхождение киртимукхи связывают еще и с Шивой. Когда Джаландхара через своего посланника Раху потребовал у Шивы его супругу Парвати, то из гнева Шивы появилось демоническое существо, которое чуть не убило Раху. Это был киртимукха. Шива вовремя его остановил, заставив уничтожить себя же самого, и киртимукха съел себя, оставив лишь свою голову. Шива все же нашел ему применение, поставив стражем у входа в свои покои. Эта история по-разному пересказывается в разных текстах, фильмах и даже мультфильмах (например, в тамильском мультфильме Civaperumdn kataikal. Lord Shiva Tamil Stories, в части под названием Kirtti тикат). Однако в данном случае не совсем ясна связь между киртимукхой (учитывая контекст его появления и частичного исчезновения) и водной стихией, которая присутствует в храмовом искусстве и очевидна с точки зрения иконографии. Тем не менее, в Индии уже в глубокой древности такие функции, как прием вод на небо и подача их на землю возлагались на одного и того же персонажа, то есть на киртимукху. И, судя по всему, он мыслился находящимся на небе.

Киртимукха также может пониматься как лик или маска смерти, являясь символом Времени. Считается, что отсутствие у него нижней челюсти (на большинстве изображений) указывает на отсутствие смерти как таковой и символизирует циклическое развитие жизни (Elgood, 2000:104). Отсюда еще одно его наименование – кала-макара (kāla-makara), где слово kāla указывает на время[335].

Наверное, сложно встретить в Индии храм, который бы не был украшен киртимукхой – это образ присутствует как в североиндийской архитектуре, так и в южноиндийской. Согласно X. Элгуду, данный мотив становится общепринятым в начале IV века н. э. (Elgood, 2000:104). Но помимо Индии он также широко распространен в архитектуре стран Юго-Восточной Азии, например, в Боро-будуре[336]. Кроме того, место расположения киртимукхи в индуистских храмах Индии и Юго-Восточной Азии, как, собственно, и его образ, находит точные параллели в искусстве Центральных Анд, в Мезоамерике, у индейцев квакиутль[337], на Сахалине, в Китае и т. д. (Березкин, 2009:18)[338]. Также существует иконографическое и функциональное сходство киртимукхи с древнегреческой Горгоной[339] и китайским таоте.

К сожалению, до сих пор никто не предложил удовлетворительного обьяснения связи индийского киртимукхи с похожими образами, существующими в других культурах. Можно предположить, что данный образ восходит к первобытной традиции, которая могла быть общей для всех тихоокеанских народов. По мнению Ю. Е. Березкина, данный образ мог возникнуть в результате относительно позднего южноазиатско-средиземноморского культурного обмена либо же его связь с искусством индо-тихоокеанского мира уходит в палеолит.

Храм Хазара Рама. Киртимукха над Рамой, Ситой и Лакшманом (Хампи, Карнатака)

И он вынужден констатировать: «…складывается впечатление, что дожившая до исторического времени иконографическая традиция по обе стороны Тихого океана утратила связь с породившими ее представлениями, актуальное бытование которых следует относить к очень отдаленной эпохе. Ни в Азии, ни в Америке образ личины с отростками не находит ясных истолкований в дошедших текстах, свойственные ему иконографические детали обьяснений не имеют» (Березкин, 2009:19,21). В любом случае, киртимукха, этот загадочный персонаж, который в индийской культуре, несомненно, связан с водой, не является исключительно индийским явлением.

Слон и мотив гаджа-симха

Помимо макары с водой также связываются (хотя и несколько реже) и другие животные. Например, водяной рыбохвостый конь (jala-turaga), водяной слон (jalebha) и даже лев (Coomaraswamy, 1931:66). Про рыбохвостого коня мало что известно. В отличие от макары, киртимукхи, слона или льва он не столь популярен в религиозном искусстве. Про макару и киртимукху мы уже кое-что знаем. Но если макара и киртимукха – существа мифические, то слон и лев – вполне реальные животные, которые являются неотъемлемой частью индийской жизни и индийской культуры. При этом связь льва с водой не столь очевидна, она проявляется опосредованно, через слона. Поэтому поговорим о слонах.

Итак, слон. Он присутствует везде – в религии и мифологии, в различных видах ремесел и архитектуре, в литературе и искусстве. Образ слона полисемантичен и может трактоваться по-разному, что и находит отражение в храмовом искусстве, где это животное широко представлено. К примеру, в эпической и пуранической космологии на слонов, появившихся из яйца Брахмы, была возложена функция стражей восьми сторон света. Они известны как диггаджи (diggaja, dikpala)[340], которые удерживают на своих спинах мир богов, не пропуская туда никакие злые силы[341]. Эту же функцию слоны выполняют и в храме, являясь космическими стражами. Их изображения часто высекались на фризах нижних уровней храмов – цоколи храмов (aāhisthāna) могут быть украшены фризами с изображениями небольших слонов (gajapattika) или же крупными слоновьими фигурами (gajathara)[342]. Кроме того, часто каменные фигуры слонов располагаются у входа в храм, как бы охраняя границу между профанным и сакральным[343]. Однако для нас особый интерес слон представляет в связи с водой. Причем, в паре с другим животным – со львом.

Мотив гаджа-симха в храме Сурьи в Конарке (Одиша)

Согласно индийской мифологии, в голове слона, точнее, внутри выступов на его лбу, сокрыты блестящие и прекрасные гаджамауктики (gajamauktika) – слоновьи жемчужины (от санскр. gaja — слон и mauktika — жемчужина), которые также могут называться гаджамукта (gajamuktd) или кунджарамани (kunjaramani) – слоновья драгоценность (от санскр. kuiajara — слон и тат — драгоценность). Эти жемчужины хранятся в голове слона, словно в закрытом сосуде (kumbha). По этой причине их еще называют ибха-мукта-кумбха-пхала (ibhakumbhamuktaphala), кари-кумбха-мукта-пхала (karikumbhamuktaphala) или же гаджа-кумбха-мукта-пхала (gajakumbhamuktdphala). Все эти термины указывают на слоновий лоб как источник жемчуга.

Однако высвободить гаджамауктики из слоновьей головы не легко, ибо слон не позволит просто так опустошить свои «кумбхи». Поэтому остается только один способ – победить слона в схватке. И сделать это может только лев.

В некоторых храмах можно увидеть странные скульптуры и барельефы – животное, похожее на льва, побеждающее и раздирающее слона. Этот мотив встречается не так часто и называется гаджа-симха (gaja-simha), буквально «слон и лев». Название указывает на схватку слона со львом. Суть этой схватки заключается в том, что только в случае победы лев получит из головы слона желанные гаджамауктики[344].

Изображения, воплощающие мотив гаджа-симха, можно встретить, например, в Эллоре (Махараштра), в Индра-сабхе джайнского храма (пещера № 32), или в Бхубанешваре (Одиша), на основании колонны в храме Раджарани. Но классический пример гаджа-симхи находится в Одише, в храме Сурьи в Конарке (XIII в.), где на входе с обеих сторон лестницы расположены скульптуры львов, попирающие слонов. Изображения сражающегося льва со слоном встречается и за пределами Индии – на Шри-Ланке, а также в странах Юго-Восточной Азии.

Гаджа-симха в храме Сурьи в Конарке (Одиша)

В данном случае важно понять символику мотива гаджа-симха. Гаджамауктика, или слоновий жемчуг, является символом дождя и града, слон – дождевой тучи, а лев – грома. То есть, мотив гаджа-симха является отражением образа дождевых туч, грома и ливня с градом. В соответствии с древними представлениями голова слона является источником воды, который берет свое начало в океане – в месте рождения жемчуга (Pradhan, Sumant, 2016:243,250). Но, по сути, речь идет о связи слона с водной стихией.

По мнению Г. Циммера, связь слона с дождем относится к ведийскому периоду, когда слоны, как, кстати, и змеи, ассоциировались с тучами (см. Zimmer, 1946). Однако нельзя исключать и того, что слоны, имевшие статус священных животных уже в глубокой древности, еще раньше могли быть связаны с водой и плодородием, а в ведизме нашла отражение уже существовавшая связь.

На территории Южной Азии слоны часто сравниваются с дождевыми тучами, которые передвигаются не по небу, а по земле. Это как бы земные тучи – такие же большие и серые, как и небесные тучи. Слонам приписывается способность привлекать своих сородичей – небесные тучи, которые приносят муссонные дожди – необходимое условие существования не только растительности, но и любой жизни[345].

Интересно, что одним из синонимов слона является мадамбара (maddmbara), где санскритское слово mada означает «опьянение, желание, страсть, эмоциональное возбуждение» и т. д. Оно может также означать жидкость, которая выделяется из висков слона во время течки. Примечательно, что этот термин указывает на культ Индры, который напрямую связан с дождем, как, собственно, и его слон Айравата. Согласно индийской мифологии, Айравата помогает Индре выполнять дождевые задачи[346]. К примеру, в «Махабхарате» («Удйогапарва») при описании города Патала говорится, что Айравата берет воду из этого города и хранит ее в тучах, а затем Индра изливает эту прохладную воду (Pradhan, Sumant, 2016: 250–251).

Имя слона Индры (Airāvata, или Airāvana) происходит от санскритского irāvat, которое означает питающую тучу, буквально «обладающий жидкостью» (irā)[347]. Кроме того, airāvata может означать радугу, которая опять-таки связана с дождем. Еще слона Индры называют Абхраматанга (abhramdtanga), буквально «Облачный слон», или «Слон тучи» (Gonda, 1965:91; Pradhan, Sumant, 2016:251). Считается, что именно небесный слон Айравата является прародителем всех земных слонов, поэтому их иногда называют «сыновьями Айраваты» (Zimmer, 1946:109). Возможно, не в последнюю очередь именно благодаря этой связи земные слоны оказались связанными с дождем.

Иногда можно встретить точку зрения, согласно которой образы слонов, изображенные на стенах храмов, могут быть истолкованы как символы дождя или туч. Например, X. Элгуд говорит о возможности интерпретировать слонов, изображенных на фризах храмов, как дождевые облака

Индры (хотя в то же время он отмечает, что слоны могут также пониматься как хранители тьмы, которая выступает символом невежества) (Elgood, 2000:115).

Гаджа-симха в живописи (Индия, XIX в.)

Таким образом, слоны, с точки зрения индийской мифологии, – это те же тучи, но только не плывущие по небу, а шествующие по земле. Уже одним своим присутствием они вызывают появление небесных туч, своих собратьев. Отсюда широкое распространение образа слона в религии и ритуалистике. Когда слону должным образом поклоняются, его небесные родственники испытывают удовлетворение и благодарность, которую они проявляют особым образом – проливая на страну благодатный дождь (Zimmer, 1946:109). Не случайно слоны очень часто фигурируют в ритуалах, связанных с вызыванием дождя и с водой[348].

Кстати, о связи слона с водой свидетельствует и такой важный эпитет как мегха (megha), что буквально означает «облако, туча». Получается, в восприятии древних индийцев слон – это земная туча, которая, как и небесная, наполнена благотворной жидкостью. И она обязательно должна разразиться дождем, а для этого нужно ее пронзить – тогда из нее просыплется драгоценный «жемчуг». Что и отражает мотив «гаджа-симха»[349].

В Южной Индии изображения битвы между слоном и львом в таком исполнении, как это представлено в Конарке, крайне редки, а на территории штатов Тамилнаду или Кералы, вероятно, совсем не встречаются. Но каменные фигуры огромных львов, попирающих заметно меньших по размеру слонов, присутствуют на колоннах внутри храмовых павильонов. Именно такие скульптуры можно увидеть, например, в храме Минакши в Мадурае, в Тамилнаду. Но, похоже, особой популярностью они пользуются в Карнатаке (в храме Рамешвары в Келади, в храме Агхо-решвары, в храме Кришны в Хампи и т. д.).

Иногда на фризах можно видеть лишь изображения отдельно стоящих львов, которые соединены между собой ожерельем из жемчуга. Изображения слонов при этом отсутствуют. Такие львы с жемчугами наверняка могут рассматриваться как еще один вариант воплощения мотива «гаджа-симха». По мнению X. Элгуда, это может относиться к легенде, согласно которой львы врываются в хранилище, которое охраняют слоны, и разбрасывают сокрытые там жемчужины мудрости. В данном случае львы выступают помощниками в процессе постижения божественной мудрости и способствуют появлению озарения (Elgood, 2000:115).

Есть еще один вариант воплощения мотива «гаджа-симха» – это изображения, представляющие собой сочетание льва и слона, когда передняя часть туловища животного слоновья, а задняя – львиная, или когда голова слона приставлена к телу льва. Такой образ слоно-льва можно встретить, к примеру, в храме Тришунд-Ганапати в Пуне (Махараштра), а также на Шри-Ланке. Считается, что в данном случае лев символизирует землю, а слон – воду.

дракон низвергает вниз струи воды, а океанский дракон устремляет вверх клубы пара (Павлов, 2001: 278).

Но, возможно, данный образ и не всегда можно рассматривать как отражение мотива битвы льва со слоном за гаджамауктики, хотя он и называется «гаджа-симха». Дело в том, что в таких скульптурах лишь иногда голова слона просматривается довольно отчетливо, но иногда она стилизована и больше напоминает голову макары. И тогда этого слоно-льва следует относить к категории мифических животных с неопределенной внешностью, которых называют яли, или вьяла. Кстати, образ льва, попирающего слона, который изображается на колоннах (особенно в Карнатаке), тоже порой называют яли. Отчасти по причине максимальной стилизации образа, из-за которой внешность животного узнается с большим трудом.

Загадочный вьяла

В храмах очень часто встречаются изображения одного чудесного животного, которого не существует в реальном мире. Это так называемый вьяла (vydla), но он также может называться видала (vidala) или яли (yāli).

Вьяла – существо загадочное. В его образе сочетаются элементы сразу нескольких животных, включая птиц, например, попугая. Чаще всего присутствуют черты льва, слона, коня и некоторых других животных[350]. Несмотря на такое разнообразие, основополагающей частью вьялы является тело льва[351]. В большинстве случаев львиноподобное тело вьялы по-кошачьи изящно изогнуто и заканчивается витиевато закрученным хвостом, обычно тоже львиным. Если у него львиная голова, то она почти всегда снабжена шикарной гривой и иногда слоновьими бивнями или выступающими рогами, что делает его похожим на киртимукху. Его пасть с устрашающим оскалом и острыми зубами всегда открыта, а глаза выпучены. Также у него может быть длинная морда, похожая на слоновий хобот, который свисает вниз или закручивается кольцом.

Вьяла (Тамилнаду, VIII в.)

В зависимости от того, от какого животного ему досталась голова, вьялы подразделяются на несколько видов: образ с головой слона – это гаджа-вьяла (gaja-vyāla), с головой льва – симха-вьяла (simha-vyāla), с головой коня – ашва-вьяла (asva-vyāla), с головой собаки – швана-вьяла (svāna-vyāla), с головой быка – вриша-вьяла (vrsa-vyāla), с головой козла – аджа-вьяла (aja-vyāla), с головой барана – меша-вьяла (mesa-vyala), и т. д. Ну а если у вьялы голова человека (и такое бывает), то он называется наравьяла (nara-vyāla).

Изображения вьялы встречаются во многих южноиндийских храмах и находятся они, как правило, в наиболее важных местах храмового пространства. Чаще всего скульптуры, изображающие вьялу, защищают вход в храм и украшают колонны храмовых павильонов. Каменные колонны, богато украшенные образами реальных или мифических животных, занимают видное место в религиозном искусстве Южной Индии. На них вьялы изображены вертикально стоящими на задних когтистых лапах, часто на спине макары, слона или какого-либо другого существа. Как макара, так и слон связывают вьялу со стихией воды.

Кроме того, вьялу отличает одна особенность – итифаллизм, которая наряду с растительными мотивами указывает на связь вьялы с культом плодородия. В некоторых случаях под ногами льва или между его ног находится макара с крюкообразным носом, и от головы макары кверху устремляется лиана, поднимающаяся прямо в львиную пасть, при этом у льва отчетливо просматривается эрегированный фаллос. Довольно часто вьяла держит во рту стебель вьющегося растения, который опускается извивающимися листочками к самому низу, прямо к его лапам. Иногда стебель, уходя вниз, переплетается с закрученным хоботом находящегося внизу слона и с фаллосом самого льва, образуя таким образом единую волнообразную линию. А на некоторых изображениях хобот, выходящий из головы льва, опускается вниз и на уровне живота сцепляется с хоботом слона, который направлен вверх. Так образуется непрерывная линия, соединяющая голову нижнего животного и голову вьялы.

Примерно с IX века н. э. становится популярным образ почти вертикально стоящего вьялы, на котором верхом восседает человеческая фигура (Elgood, 2000: 104). Возможно, этот человек, пытающийся оседлать вьялу или приручить его, является воином-кшатрием. По мнению X. Элгуда, такой образ вьялы можно интерпретировать как попытку человека обуздать свою животную природу, свои инстинкты и эмоции, поставив их под контроль (Elgood, 2000:105).

В североиндийских храмах вьялу было принято изображать вместе с двумя мужскими фигурами: один восседает на нем верхом, а другой сидит на корточках под приподнятой лапой животного. Иногда эти мужские фигуры держат меч и щит. В храмах X века, которые были построены еще при Чанделах[352], изображения человека, оседлавшего вьялу, чередуются с изображениями апсар и других богинь. А к XI веку в Северной Индии образы вьялы начали замещать изображениями аскетов (Elgood, 2000:105). Зато в Южной Индии интерес к этим чудесным животным не угасал.

Изображения вьялы очень популярны в храмовом искусстве телугуязычного региона, они украшают храмы западной части Карнатаки и широко представлены в храмах Тамилнаду. Особое распространение образы вьялы получили примерно с XVI века, хотя о них было известно задолго до этого времени. Очень часто вьялы изображались в тех храмах, которые возводились в XVI и в начале XVII века. В качестве примера можно привести потрясающую по своей красоте мандапу в шиваитском храме Джалакантешвары в Веллоре (виртуозность резьбы по камню впечатляет), где есть вьялы.

Вертикально стоящий вьяла (Центральная Индия, XII в.)

В Тамилнаду фризы с животными принято называть яла-вари (yala-vari) (Srinivasan, 1959:11,13). Согласно П. Р. Сринивасану, традиция создавать такие фризы сохранилась только на территории Тамилнаду, в то время как в других частях Южной Индии она не встречается. Отличительной особенностью тамильских храмов являются фундаменты с фризами, на которых изображены различные животные, а в храмах, построенных Хойсалами, на молдингах представлены ряды, состоящие из одного или нескольких животных, изображенных в разных положениях. Ученый полагает, что начало использования данного мотива в тамильских храмах восходит к буддийским ступам, на которых изображались различные животные (Srinivasan, 1959:14).

Вьялу иногда называют шардулой (sardula) (Elgood, 2000:104). Однако под шардулой, как правило, подразумевается лев, который может быть стилизован до неузнаваемости и наделен чертами других животных, что делает его образ похожим на вьялу. Кроме того, оба животных – вьяла и шардула – имеют большое сходство с существом, известным как шарабха (sarabha). Это животное может быть представлено как сочетание льва и птицы, у него может быть две головы и восемь бивней, и восемь ног – четыре из нижней части туловища, а четыре – на спине. По одной из версий шарабха – это один из аспектов Шивы, который принял этот образ для того, чтобы остановить обезумевшего Вишну-Нарасимху. Но в то же время sarabha считается одним из эпитетов Вишну (Rao, 1991:200; sarabha). Мурти шарабхи (Шарабхешвары) поклоняются в храме Кампаха-решвары в Тирубуванаме (XII в.), что в районе Танджавура, а также в Дарасураме, в Викрамсолишвараме и в других местах.

В общем, как шардулу, так и шарабху не стоит путать с вьялами[353] – у них разное происхождение и они выполняют разные функции. Их объединяет лишь сочетание в едином образе черт различных животных, причем нередко с явной доминантой льва. После слона, пожалуй, именно лев является самым популярным животным в храмовом искусстве. Хотя, в большинстве случаев, не в виде реально существующего животного, а в виде синкретического образа мифического существа.

Змеи и термитники

Мифические животные занимают видное место в каменном убранстве храмов. Однако здание храма нередко украшают изображения вполне реальных животных – быков[354], коней[355], змей и пр. Вместе с тем особой популярностью пользуются змеиные образы, которые зачастую представляют не только реальных змей, которые существуют в природе – они, как макара или киртимукха, относятся к другому миру и в то же время особым образом присутствуют в сакральном пространстве мира людей. Их часто называют нагами (nāga). Это существа с человеческой головой и человеческим туловищем, у которых вместо ног змеиный хвост.

В южноиндийских храмах почти повсюду можно встретить изображения змей. Каменные плиты с высеченными змеями обычно устанавливают под священными деревьями либо на маленьких каменных платформах, специально возведенных для них. Такие змеиные алтари могут находиться как на территории храма, так и за его пределами. Они известны как змеиные камни (nāga-silā). На них змеи изображены по-разному: в виде двух переплетенных по вертикали тел; в виде изогнутого вертикальной волной змеиного тела с пятью или семью капюшонами; в виде сплетенного в сложный узел одного змеиного тела или нескольких тел; в виде уложенного спиралью змеиного тела, над которым возвышается вертикально поднятый и раскрытый капюшон. И есть изображения мифических нагов – в виде стоящей человеческой фигуры со сложенными перед грудью руками (в приветственном жесте анджали), но со змеиной нижней частью. Кроме того, порой можно встретить весьма необычные изображения змей, например, с петушиными головами на капюшонах[356].

Змеиный алтарь

Змеиные образы высечены также на храмовых стенах, колоннах и дверях. Образы примерно такие же, как и на змеиных камнях. Но, наверное, самое частое изображение, которое можно увидеть в храме, – это нага-мандала, представляющая собой довольно сложный узор, образованный телом змеи, который сверху венчается капюшоном. Многочисленные варианты этого узора встречаются по всей Индии. Если с помощью змеиного тела образуется четыре петли, расположенные по углам в виде квадрата, то такая мандала указывает на четыре основные стороны света. В том случае, если образуется восемь петель, то это означает восемь сторон света. То есть к основным четырем сторонам добавлены четыре промежуточные. Но бывают также мандалы с двенадцатью и шестнадцатью петлями (Rao, 1993: 243–244). В Индии змеи издревле были связаны со сторонами света и наряду с некоторыми божествами и слонами выполняли функцию стражей, являясь дик-палами.

Кроме того, в индийской культуре змеи связывались с богатством, особенно с драгоценными камнями. Поэтому не удивительно, что образы змеи часто присутствуют в тех частях храма, где находится храмовая сокровищница. Считается, что с помощью змеиного замка или змеиной печати (ndga-bandha), а также с помощью мантр можно запечатывать вход в сокровищницу. Такие печати могут выглядеть как сложный узел, образованный змеиным телом. Их еще иногда называют змеиными петлями (nāga-pāsa), которые, судя по пураническим текстам, используются в качестве оружия с целью запутать врага[357].

Змеиный алтарь в храме Видурашватхи (дистрикт Чиккабаллапур, Карнатака)

Змеиные образы присутствуют в храмах практически всех религиозных направлений. Например, в вишнуитских храмах у Вишну ложе сделано в виде змеи (это змей Шеша). У Ганеши в качестве яджнопавита и в качестве пояска используется змея. Змеиные образы не чужды и шактизму. В Керале и Тулунаду у древних деревянных изображений Дурги на лбу и короне есть изображение змеи (Rao, 1993: 241). Также существует немало богинь, имеющих отношение к культу змей. Особенно много изображений змей бывает в храмах Шивы – связь этого божества с культом змей общеизвестна. Помимо изображений на различных частях храма образ змеи также присутствует на мурти Шивы и на Шива-лингаме. Очень часто змеиное тело обвивается вокруг каменного лингама, нависая над ним змеиным капюшоном в виде веера.

Но если оставить в стороне эзотерическую символику змеи (кундалини), то обнаружится еще один важный аспект змеиного культа – связь с водой и с репродуктивной стороной природы. Чтобы понять всю важность змеиной символики на стенах и колоннах храмов, рассмотрим эту тему подробнее.

Змеи – символ очень древний, и они, по словам С. К. Р. Рао, являются символом плодородия (Rao, 1993:240). А значит, должны быть связаны с водной стихией. Еще более ста лет тому назад на связь змей с водой обратили внимание западные исследователи, которые усматривали в нагах духов воды (Vogel, 1926: 3). Связь змеи с водой присутствует уже в «Ригведе». К примеру, Вритра в этом тексте обозначается словом ahi, то есть «змей», при этом он связан с водой, контролирует воду (Cozad, 1999:11). Здесь же, в «Ригведе» (VII. 34,16), упоминается еще один змеиный персонаж – Ахи Будхнья, о котором говорится, что он рожден в небесных водах (Cozad, 1999:13).

Связь змей с водоемами существовала издавна. Считалось, что змеи обитают в озерах, прудах и реках. Кроме того, змеи рассматривались как податели дождя. К нагам возводили свои родословные многие династии древней и средневековой Индии. Интересно, что в китайском переводе сказания о Ришьяшринге вместо Индры подателями дождя выступают именно наги (Васильков, 1979:111). Однако змеи могли не только даровать драгоценный дождь, но за серьезные проступки устроить шторм, уничтожающий все посевы на полях (Vogel, 1926: 4). Подобно слонам, змеи сравнивались с извилистыми дождевыми тучами. С точки зрения древнего человека, они действительно напоминали змей, испускающих во время грозы вспышки света (Vogel, 1926: 3).

Нагини из Теленганы, 12 век.

В Индии даже сегодня культ змей представлен очень широко. Существует множество ритуалов и праздников, связанных с почитанием змей. Змеям посвящено немало храмов и бесчисленное количество святилищ, устроенных под деревьями, в рощах и просто в укромных местах. Но, прежде всего, поклонение змеям связано с одним важным моментом – с желанием получить потомство. Поэтому не удивительно, что с особым рвением во всех полагающихся ритуалах и праздниках участвуют бездетные, желающие родить ребенка (Rao, 1916:555–556).

Э. Тарстон еще в начале прошлого столетия писал, что люди, у которых нет сыновей, но которые хотят их иметь, поклоняются змеиным камням (Thurston, 1912:124), а бездетные женщины дают обет установить змеиный камень (нагапратиштей) в том случае, если они будут благословлены потомством. Суть церемонии состоит в том, что на каменной плите высекается изображение змеи, а затем она на шесть месяцев помещается в колодец. Так ей «дают жизнь» (пранапратиштей), читая над ней мантры и совершая полагающиеся ритуальные действия. После этого змеиный камень устанавливают под деревом пипал. При этом пипал (Ficus Religiosa) должен сочетаться браком смаргозой (Melia Azadirachta). Процесс поклонения состоит, главным образом, в обходе вокруг дерева. Сначала нужно совершить 108 кругов, а затем такие обходы следует повторять в течение последующих сорока пяти дней (Thurston, 1912:133).

В Тамилнаду дети, которые родились (как считается) у до этого бездетных матерей благодаря ритуалу поклонения змеям, в том числе и в виде установления змеиного камня, иногда носят имя, указывающее на связь со змеиным культом. Это может быть, например, имя Сешачалам, Сешамма, Нагаппа или Нагамма (Thurston, 1912:133–134).

Хотелось бы обратить внимание еще на один важный аспект змеиного культа, существующий в рамках храмовой культуры. Это связь змеи с горой и муравейником-термитником, который создают «белые муравьи». Люди знают, что в муравейниках, которые похожи на холмы, живут змеи (ведь эта рептилия любит воду и не любит сухость), поэтому приходят сюда, чтобы поклониться им. На связь муравейника со змеями указывает, к примеру, одно из широкоупотребительных слов в языке телугу, которое используется для обозначения муравейника – это pamba-purru, что буквально означает «змеиный холм». Даже в этнологии культ муравейника изучается как составная часть культа змей (Irwin, 1982: 351).

Муравейник – место поклонения

Культ муравейника очень древний. Он сохранился во многих частях Индии вплоть до наших дней. Хотя в настоящее время священные муравейники сосредоточены в основном в южной части Индии, имеется достаточно свидетельств того, что когда-то они были обычным явлением для всей территории Индийского субконтинента (Irwin, 1982: 339). В глубокой древности этот культ играл важнейшую роль в ритуалах, связанных со всеми значительными событиями в жизни отдельного человека и всего общества, включая рождение, брак, смерть, болезни, избавление от злых сил, а также освящение храмов, ритуальное уничтожении врага, призывание божества в качестве свидетеля и обеспечение материального благополучия. Например, в ритуалах, которые совершаются при строительстве храма, в фундамент здания встраивается кусок глины, взятый из муравейника. Он называется «зародышем». Этот обычай соблюдался и при возведении ведийского алтаря. Кроме того, муравейник являлся необходимым элементом в древнеиндийском царском ритуале раджасуя (Irwin, 1982: 343). Интересно, что в «Яджурведе» (37. 4), отражающей древнюю религиозную практику, существовавшую не позднее середины I тыс. до н. э., к муравьям обращаются как к «первому из творений» (Irwin, 1982: 346).

Ритуалы поклонения муравейнику, который изначально сам по себе считался священным местом и объектом, сегодня сосредоточены на фигурах антропоморфных божеств, установленных в каменных храмах и находящихся в непосредственной близости от какого-нибудь муравейника. В некоторых случаях муравейник оказался перенесенным прямо на территорию храма. Например, «рожденная из муравейника» богиня Бхавани, мурти которой находится в храме Бхавани Амман в Перияпалаяме (Тамилнаду), когда-то была муравейником, но теперь она превратилась в женщину-богиню, хотя ее пропорции все еще намекают на форму холма. Связь со змеями тоже присутствует в ее культе: теперь змея как бы выходит из ее макушки, нависая над ней в виде капюшона или балдахина (Irwin, 1982:359–360). А у ног богини размещены подношения, состоящие из цветов, яиц, бананов и молока – все то, что обычно принято предлагать змеям.

Еще один пример – храм Гомати Амман, или Шанка-ранковиль, находящийся в Тенкаси (Тамилнаду), который был построен почти 900 лет тому назад одним из правителей династии Пандья. Как гласит местная легенда, однажды крестьянин, обрабатывая поле, обнаружил муравейник. Когда он ударил по нему топором, оттуда пошла кровь. Как потом оказалось, внутри муравейника находился Шива-лингам, который охраняли две змеи и который затем перенесли в ныне существующий храм. Считается, что земля из муравейника может излечивать самые тяжелые болезни[358].

Нужно сказать, что в индуистской мифологии существует множество сюжетов, где Шива-лингам оказывается связанным с муравейником и со змеями, и такие истории являются неотъемлемой частью храмовой культуры. В некоторых храмах Юга даже Шива-лингам бывает представлен в виде муравейника. Например, в Тамилнаду, в храме Ерумбешвары, что в Тиручирапалли, в районе Тируверумбур (от там. eruwibu — муравей).

Как заметил С. К. Р. Рао, каменные плиты с изображениями змей, установленные под деревом, часто бывают сделаны в виде горы, или же змея скручена таким образом, что напоминает гору (Rao, 1993:242). Несомненно, муравейник символизировал гору (и таковым он, кстати, и выглядит). Точно так же, как и Шива-лингам, который в Южной Индии считается олицетворением не только горы, но и вертикали в целом[359].

Как отмечает Дж. Ирвин, муравейник – это и есть божество, а божество – это муравейник, то есть муравьиный холм и божество считаются единым целым (Irwin, 1982: 340). В некоторых южноиндийских храмах, в святилищах, есть огромные муравейники, которые почитаются как божество Вальмикешвара (Valmikesvara), то есть Господин муравейника (Rao, 1993: 241). В Индии существует множество рассказов о богах и богинях, которые выходят из муравейника или возвращаются в него (Irwin, 1982: 342). Также считается, что ходы внутри муравейника ведут в царство предков (питри), поэтому их часто используют в качестве алтаря для жертвоприношения предкам (Irwin, 1982: 342). Кстати, поклонение муравейникам, как и в случае с любым сакральным предметом, состоит в ритуальном обходе по часовой стрелке (посолонь), то есть так, чтобы холм оставался все время справа.

Считается, что муравейники являются мощным проводником плодородной силы, поэтому в некоторых частях Индии до сих пор существует поверие, что вызвать беременность можно с помощью танцев вокруг муравейника (то есть без вмешательства мужчины). По той же самой причине девушек, желающих сохранить свою девственность, предупреждают, чтобы они держались подальше от муравейников[360] (Irwin, 1982: 342).

Э. Тарстон еще в 1912 году в своей книге, посвященной тамильским обычаям, описывал эпизод поклонения змее у муравейника. Речь идет о телугуязычном регионе, о Раджамандри, где на обочине обычной дороги располагался старый муравейник, а рядом был установлен змеиный камень. Сюда люди приносили свои подношения (яйца, топленое масло и т. д.), и их съедала старая змея. Особенно частыми посетителями этого места были женщины, приходившие сюда помолиться и попросить о рождении малыша. Если кому-то из них доводилось увидеть кобру, то это воспринималось как счастливое предзнаменование, это означало, что их молитва была услышана и просьба о получении потомства обязательно будет удовлетворена (Thurston, 1912:132).

Люди приходят к муравейнику, чтобы оставить для змей подношения – молоко, фрукты, цветы и др. В основном, вегетарианскую пищу. Например, на свадьбе у кочевников ламбади принято, что жених и невеста наливают в муравейник молоко и предлагают для обитающей там змеи кокосовые орехи и другие продукты. Но в некоторых случаях приносят в жертву животных и птиц. В Ганджаме (Одиша) у касты дандаси во время бракосочетания на муравейнике жертвуют птиц. Змеев чтят и представители касты палли[361], которые во время специальных ритуалов поливают молоком муравейник и тоже приносят в жертву птиц. А у представителей касты бедар (Каннада) на свадьбе на муравейнике разбрасывают неочищенный рис и семена дала, и через определенное время их приходят проверить. Предполагается, что они должны прорасти (Thurston, 1912:133,134,136). Если это произойдет и семена дадут хорошие всходы, то молодые могут ожидать многочисленное потомство. Но если всходов не будет, то это может указывать на то, что в будущем у этой пары не будет детей.

О важности культа змей свидетельствует и тот факт, что символика змеи присутствует также в социальной сфере и в украшениях. Например, у тамильской касты палли одна из подкаст носит название нагавадам, что буквально означает «капюшон кобры». Так же называются и массивные серьги, сделанные в виде капюшона кобры, которые еще в начале XX века носили представители этой касты (Thurston, 1912:134). Этим словом называется и ожерелье, части которого напоминают змеиный капюшон. Кроме того, еще в XX веке тамильские женщины (большей частью шудрянки) носили тяжелые серьги, которые оттягивали мочку уха чуть ли не до плеча. Такие серьги сейчас встречаются очень редко. Они называются памбадам. Само название говорит о связи со змеиным культом (от там. pāmpu — змея). Их форма необычная, в них с трудом угадывается змеиный лик, а многочисленные детали в виде шариков разной величины символизируют змеиные яйца. Когда-то это было модным и считалось признаком респектабельности.

Однако не стоит думать, что змеям поклоняются исключительно представители низших каст. Э. Тарстон еще в начале прошлого столетия писал: «Брахманы и высшие веллала думают, что детей можно получить, поклоняясь кобре» (Thurston, 1912:133). И заключает: «До тех пор, пока для индийских людей желание иметь потомство будет важнейшей их характеристикой, поклонение змеям или змеиным камням будет оставаться популярным культом» (Thurston, 1912:132).

Как видим, у индийцев имеется достаточно причин для того, чтобы почитать змей и высекать их изображения на различных частях храма или устанавливать на его территории змеиные камни. Ведь змеи – дарители потомства и податели воды, а значит, источник благополучия, достатка, процветания. Поэтому не удивительно, что традиция почитания змей и змеиных образов – очень давняя, и она сохраняется в религиозном искусстве на протяжении многих и многих веков.

Как было показано выше, наряду со змеями в храмовом искусстве широко представлены и другие образы, связанные с водой и воплощающие идею плодородия – богиня-река, макара, киртимукха, вьяла, слон и лев, сосуд изобилия и лотос, а также любые растительные мотивы, включая деревья. Благодаря всем этим образам храм не просто выглядит богато украшенным, но и приобретает полноту убранства, содержательную завершенность, став локусом, изливающим в окружающее пространство энергию достатка и благополучия.

Глава 6

Инструментальная и вокальная музыка

Истоки инструментальной музыки

Под музыкой в Индии традиционно понимается инструментальная музыка (vadya), пение (glta) и танец (nrtya). То есть область музыки объединяет в себе три вида искусства. Обычно музыка обозначается словом samgita[362], хотя встречается также термин gandharva, который отсылает нас к гандхарвам – небесным музыкантам и певцам, проживающим при дворе Индры. Это слово может быть составной частью более сложных названий, таких как gandharva-vidya или gand-harva-samgita[363]. Вместе с тем для обозначения музыки уже в древности использовались названия, в состав которых входило санскритское слово veda, указывающее на высокий статус музыки как области знания. Например, samgita-veda, или gandharva-veda.

В Южной Индии на протяжении многих веков музыка являлась важной частью храмовой и царской ритуалистики. Именно здесь, в этих двух пространствах, сформировалась музыка, которая сегодня известна как классическая (sdstriya). Казалось бы, если придворные музыканты средневековых царств создавали композиции, в которых прославляли действующих правителей, то данный факт не позволяет классифицировать такую музыку как религиозную[364]. Однако царь – фигура сакральная. Он практически всегда рассматривался как наместник Бога на земле, а во многих случаях и как воплощение главного божества, который считался покровителем всего царства. Поэтому музыканты нередко использовали в своих произведениях титулы, которые в равной степени могли быть отнесены как к правителю, так и к храмовому божеству[365].

Особое отношение к музыке и включение ее в ритуальную сферу было присуще уже древним культурам. В частности, древнетамильской культуре. Здесь считалось, что на все объекты, в которых присутствует сакральная энергия анангу, музыка оказывает положительное воздействие, блокируя опасные ее проявления и активизируя благоприятные. По этой причине в сфере древнетамильского ритуала были задействованы различные категории музыкантов.

Согласно мировоззрению древних тамилов, музыканты при помощи гармонии звуков и ритмов своих инструментов могли контролировать анангу, не позволяя этой амбивалентной энергии проявлять разрушительные свойства[366]. Кроме того, анангусодержащими считались и сами музыкальные инструменты, как, впрочем, и места исполнения ритуальных танцев. Таким образом, музыкальное искусство как минимум две тысячи лет является неотъемлемой частью религиозных ритуалов, в том числе храмовых.

Уже в древности музыкальная система была привязана к зодиакальному кругу и каждому знаку зодиака соответствовала какая-нибудь музыкальная нота. В древнетамильской музыкальной культуре семь нот назывались курал, туттам, кайккилей, улей, или, вилари, тарам[367].

Т.К. Венкатасубраманьян в своей работе, посвященной музыкальной системе Тамилнаду, приводит таблицу соответствий нот и знаков зодиака[368] (Venkatasubramanian, 2010: 21).

Существуют также данные, свидетельствующие об использовании музыки в местах поклонения божествам, отправления культов и совершения ритуалов, относящиеся к еще более древним временам. Например, в Купгале (Карнатака) есть так называемые «звучащие камни», или «поющие камни». Местные жители называют их «музыкальными». Эти камни представляют собой своеобразные углубления в валунах – при ударе по ним другим камнем они издают громкие звуки, напоминающие звук гонга. Некоторые специалисты полагают, что древние жители Купгала вполне могли использовать «музыкальные камни» в ритуальных целях[369]. По мнению Н. Бойвен, Купгал мог быть местом, куда шаманы либо иные представители неолитического общества (например, пастухи или молодые инициированные мужчины) приходили для совершения каких-либо ритуалов, «подключаясь к месту силы» (Boivin, 2004: 48).

Уже в древние времена практически во всем мире музыка считалась важной частью духовной жизни. Особенно звуки ударных инструментов. Они способствовали перевоплощению шаманов (или иных участников ритуала), общавшихся с духами и прочими существами из других миров. И в наши дни такого рода перкуссия играет важную роль во многих культурах. Речь идет о сфере ритуала. К примеру, в Раджастхане в рамках деревенских культов шаман – бхопа – входит в измененное состояние сознания благодаря размеренным звукам барабанов (Boivin, 2004: 48). А в Керале (в северной части штата, в округе Кожикоде, современный Каликут) и в Тулу до сих пор существует ритуальный танец тейям, во время которого под звуки песнопений и музыкальных инструментов – духовых и ударных – призываются духи и боги[370]. В Бенгалии до наших дней сохранился обычай играть во время Дурга-пуджи на специальном барабане под названием дхак (dhāk), используя для разных этапов ритуала определенный ритмический рисунок.

Связь между перкуссией и ритуалами, имеющими отношение к образцам наскальной живописи, была зафиксирована этнографами и археологами. Они неоднократно высказывали предположения, согласно которым перкуссия и/или другие музыкальные звуки способствовали появлению необходимого духовного и эмоционального настроя, который требовался для создания наскального искусства или даже для его восприятия в ритуальном контексте (Boivin, 2004:48). Интересно, что и в более поздние времена во многих каменных храмах Южной Индии строители создавали так называемые музыкальные колонны или ступени. Пожалуй, самым известным примером является храм Виттхаля, относящийся к XV веку и находящийся на территории бывшей империи Виджаянагар (ныне Хампи). Храм славится своими музыкальными колоннами, которые сделаны из одного и того же камня, но при постукивании по ним издают различные звуки. И примечательно, что храм расположен в той же самой области, что и упоминавшийся выше Купгал.

Секреты музыкальных камней индийские мастера использовали при строительстве храмов и в других частях Южной Индии – в Андхра Прадеш, в Керале, в Тамилнаду. В храме Минакши (Мадурай, Тамилнаду), как и в храме Виттхаля, тоже имеются музыкальные колонны, издающие приятные мелодичные звуки, а в храме Айраватеш-вары (Дарасурам, Тамилнаду) есть необычная каменная лестница с музыкальными ступеньками. Причем чисто функционально в таких элементах давно уже нет надобности, поскольку в каждом храме имеются все необходимые музыкальные инструменты и целые группы музыкантов.

По словам Б. Чайтаньи Девы, индийская музыкальная система считается одной из самых древних, являясь при этом крупнейшей мелодической системой в мире. Она складывалась на протяжении многих веков и на сегодняшний день существует в двух традициях – в североиндийской и южноиндийской, которые известны как хиндустани и карнатик соответственно. По сути, хиндустани и карнатик – это два стиля, имеющих единую основу, и оба подчинены закономерностям, характерным для раги (rāga) и тала(tāla)[371] (Дева, 1980:41).

Музыкальные колонны в храме Виттхаля (Хампи, Карнатака)

Рага и тала, или талам[372] – это важнейшие понятия, без знания которых невозможно понимание индийской музыки[373]. Рага обычно определется как мелодическая модель, подчиненная определенным правилам, но в то же время предполагающая свободу импровизации. При этом следует учитывать тот факт, что мелодия всегда одноголосая, которая подобна звуковой нити, разворачивающейся во времени. А тала можно определить как организацию временных единиц счета по ритмическим циклам – замкнутым и повторяющимся. Время является такой же базовой субстанцией для музыки, как пространство для скульптуры или живописи.

По словам Б. Чайтаньи Девы, каждая рага представляет собой своего рода ментальный конструкт, имеющий собственную форму (рупа), и может рассматриваться как одушевленное существо[374] (Дева, 1980:63). Более того, раги считаются одушевленными сущностями и мыслятся как мужчины (rāga) и женщины (rāgim), у которых есть сыновья (rāgi) и невестки (rāgim)[375]. И у каждой раги есть свое название (например, рага шанкарабхаранам, рага бхайрави, рага васанта, рага малкаунс, рага шри и т. д.), как, впрочем, и у ритмических рисунков.

У par есть еще пара интересных особенностей. Во-первых, они имеют свою иконографию. Так, каждой pare мастера придали образ, который можно использовать во время медитации. Это так называемые дхьянамурти (dhyānamūrti). Кроме того, художественные образы par и рагинь организованы в систему рагамала (rāgamālā), что означает «гирлянды раг». До сих пор существует традиция изображать мелодии в виде человеческих фигур[376].

Во-вторых, каждая рага связана с определенным временем года и временем суток. Одни раги полагается играть в сезон дождей, а другие, скажем, в холодный период. Одни исполняются рано утром, а другие, к примеру, глубокой ночью или в полдень[377]. Источником такой примечательной во всех отношениях связи par со временем могло послужить использование конкретных мелодий и ритмов в ритуалах. Ведь проведение ритуалов или их отдельных частей всегда было строго привязано ко времени года и ко времени суток, а также связано с движением светил и планет. Кроме того, в данном контексте немаловажным является и психологический аспект, а именно воздействие определенных мелодий и ритмов на человеческую психику. В связи с этим интересным кажется замечание П. В. Дж. Айяра о том, что музыка в храме призвана успокоить верующих, чтобы они могли почувствовать присутствие Бога (Аууаг, 1992:41).

На формирование индийской классической музыки оказывали влияние музыкальные традиции многочисленных культур, существовавших на п-ве Индостан, а также ведийские песнопения.

Еще в глубокой древности во время ведийских жертвоприношений в зависимости от цели и разновидности ритуала использовались мантры и гимны, написанные в определенном поэтическом размере. А в последующие века в рамках храмовой культуры и конкретного религиозного культа каждое божество стало связываться с определенным музыкальным инструментом, мелодией, ритмом.

Рассказывая о храме Тирумалы, М. Рамеш сообщает, что во время религиозных праздников (брахмотсава) для призывания божеств используются не только мантры с соответствующим ритмом (тала) и мелодией (рага), но и музыкальные инструменты, а также танец. Сначала ачарья рецитирует мантры в определенном ритме, потом начинает свою партию барабанщик (барабан бхери), который подхватывает ритм ачарьи, а затем – музыкант, играющий на духовом инструменте под названием нагасварам (Ramesh, 2000:106). В своей работе The Festivals and Rituals at Tirumala Temple (p. 106) M. Рамеш приводит даже таблицу соответствий божества, ритмического рисунка, мелодии, музыкального инструмента и танца.

Основная концепция раги сформировалась примерно к V веку н. э. (Дева, 1980: 55), а в последующие века музыкальная система продолжила свое развитие. О рагах и о ритме говорится еще в «Натьяшастре», а также в сочинении Даттилы Dattilam (не позже IV века н. э.). Кроме того, важным текстом по музыке считается Sangitaratnākara Шарнгадевы (XIII в.)[378]. Уже в раннее средневековье в Индии появилось большое количество сочинений, посвященных музыке, и тех, в которых так или иначе затрагивалась эта тема. Причем музыкальные трактаты сочиняли не только профессиональные музыканты, но и царствующие знатоки музыкального искусства, многие из которых считались хорошими музыкантами (но, возможно, им просто льстили).

После знакомства Индии с западной культурой музыкальный стиль, культивировавшийся в храмах и во дворцах и описанный в шастрах, стал называться классическим (букв, «шастрическим»).

Рагадипак.

Миниатюрная живопись из серии Рагамала

Музыкальные инструменты

Стены индийских храмов обильно украшены изображениями музыкантов, играющих на всевозможных музыкальных инструментах. Среди них есть люди, боги и прочие существа, держащие в руках барабаны, вины, караталы, флейты. Такие изображения – скульптурные и живописные – встречаются чуть ли не по всей Индии (к примеру, в храме Ранганатхасвами в тамильском Шрирангаме в Тамилнаду, в храме Сурьи в орисском Конарке, в храме Хойсалешвары в карнатакском Халебиду и т. д.), а также в индуистских храмах, расположенных на территории Бангладеш и в странах ЮВА. Все они свидетельствуют о той важной роли, которую играла музыка в рамках храмовой культуры и ритуала.

Эпиграфические надписи сведетельствуют о том, что в средние века в южноиндийских храмах служили различные категории музыкантов, игравшие на струнных, духовых и ударных музыкальных инструментах. Все они были так же важны для полноценной жизни храма, как и другие работники, например, садовники, прачки, уборщики, счетоводы и пр. И южноиндийские цари делали щедрые пожертвования для содержания отдельных музыкантов и целых групп.

Более того, правители, активно покровительствующие храмам, сами очень часто владели каким-либо искусством или играли на каком-либо инструменте. К примеру, Кришнадеварая из династии Тулува (1471–1529), правивший в Виджаянагаре, прекрасно играл на вине (Каппап, 2013: 104). Любовь виджаянагарских правителей к искусству проявлялась и в виде многочисленных даров земли, драгоценностей и титулов музыкантам, поэтам, художникам, танцовщицам. В этом они были схожи с правителями Танджавура, которые чрезмерно увлекались изящными искусствами, превратив Танджавур в культурную столицу Тамилнаду. Но еще задолго до правителей Виджаянагара и Танджавура особый интерес к музыке в храме проявляли цари древних тамильских династий – Чолы, Пандьи, Паллавы.

Согласно надписям, на начало XI века в новый танджавурский храм Брихадишвары, который только начинал свою жизнь благодаря инициативе и усилиям Раджараджи I из династии Чола, было доставлено несколько десятков музыкантов. Среди них три человека, дующих в раковину; пара музыкантов, играющих на вине; семь флейтистов и т. д. Но больше всего было барабанщиков: два барабанщика, бьющих в малый барабан; два барабанщика, бьющих в большой барабан; семнадцать барабанщиков, бьющих в другие виды барабанов; а также еще шесть групп, по одиннадцать барабанщиков в каждой (Алаев, 2011:263). То есть, в общей сложности получается около сотни музыкантов. При этом самым тщательнейшим образом были продуманы их функции, права, оплата и т. д. К примеру, надписи сообщают, что если кто-либо из этих музыкантов умрет или перейдет в другой храм, то его место должен занять ближайший родственник. А если вдруг выяснится, что этот родственник не обладает необходимой квалификацией, то в таком случае освободившееся место может занять кто-либо другой.

Судя по храмовым надписям, из всех категорий музыкантов самыми востребованными всегда были барабанщики – без них не обходился ни один ритуал[379]. Причем видов барабанов было довольно много, поскольку для каждого случая (в зависимости от религиозного праздника, культа, традиции и т. д.) нужен особый инструмент. Кроме того, различные виды барабанов имели разную степень распространенности. Одни барабаны были известны на относительно большой территории Индии, в то время как другие использовались лишь в некоторых местах. Например, бочкообразный барабан тавил (tavil) до сих пор широко применяется практически по всей Южной Индии – в Карнатаке, в Андхра Прадеш, в Теленгане, в Керале и в Тамилнаду, хотя его родиной считается Танджавур[380]. Именно в танджавурских храмах этот вид барабана издавна являлся главным музыкальным инструментом.

Традиционно тавил делается из древесины джекфрута, а его бока – из кожи козы или буйвола. Одна сторона его заметно шире, а другая – уже. Обычно барабанщик выбивает ритм, надев на пальцы специальные приспособления, или с помощью специальной палочки. Тавил используется не только во время храмовых ритуалов, но также на свадьбах и на других мероприятиях, являясь важным инструментом как в классической южноиндийской музыке карнатик, так и в народной.

У мридангама (mirutankam) на сегодняшний день ареал распространения еще шире, чем у тавила – он используется чуть ли не на всей территории Индии. Мридангам имеет много общего с тавилом: как и тавил, он двусторонний, то есть имеет мембраны с двух сторон, при этом одна сторона его корпуса иногда бывает уже, а другая – шире, и точно так же его корпус делается, как правило, из древесины джекфрута. Но в прежние времена мридангам изготавливался из глины, о чем, собственно, и говорит его название (санскр. mrd— глина).

Старый мридангам из Кералы. Его возраст 200 лет

Мридангам – древний инструмент, который как минимум две тысячи лет тому назад был хорошо известен и в северной части Индии, и в южной. В Тамилнаду он назывался таннумей (tamumai). Упоминания о нем содержатся еще в классической литературе эпохи Санги, например, в антологии «Курунтохей» (стих 390) (Wilden, 2006: 216). Здесь говорится, что с помощью этого барабана древние тамилы оповещали о начале войны[381]. Также считалось, что звук таннумей обладает способностью отражать вражеские стрелы и защищать правителя.

Мридангам всегда был важным инструментом для южноиндийской классической музыки карнатик, а также для храмовой культуры девадаси. Традиционно учителя танца, или наттуванары, должны были уметь играть на мридангаме[382].

Судя по средневековым надписям, мридангисты нередко отождествлялись с барабанщиками-уваччарами (uvaccar)[383], которые иногда назывались оччарами (ōeehar)[384]. По мнению Л. Орр, наттуванары переняли некоторые из функций уваччаров, вытеснив их из больших храмов (Orr, 2000:107). Со временем социальный статус уваччаров стал заметно ниже, что сблизило эту категорию музыкантов с барабанщиками и жрецами, обслуживающими храмы деревенских богинь. Кстати, знаменитый тамильский поэт Камбан, живший во время правления Чолов, был членом общины уваччаров (Огг, 2000: 237). Его высокий статус как автора тамильской «Рамаяны» составляет контраст более чем скромному положению оччаров последующего периода.[385]

Кроме того, мридангам считается божественным инструментом, ведь на нем, судя по различным мифологическим историям, играли многие небожители. Может, поэтому так часто мридангам можно видеть в руках Ганеши или Нандина, изображенных на многочисленных барельефах индуистских храмов.

Наряду с универсальными и широко распространенными барабанами, к которым можно отнести мридангам и тавил, использовались уникальные инструменты, характерные только для конкретной местности или даже для отдельных храмов. К числу таких довольно редких видов барабанов (особенно на сегодняшний день) принадлежит, например, кудамужа (kutamulā), который известен еще как панчамукха-вадьям (panca-muka-vāttiyam), то есть пятиликий инструмент. Он представляет собой большой округлый бочкообразный сосуд, к верхней части которого крепятся пять барабанчиков меньшего размера. Такой барабан есть в храме Тьягараджи в Тируваруре[386], в храме Натараджи в Чидамбараме и в немногих других шиваитских храмах. К сожалению, панчамукха-вадьям в последнее время почти вышел из употребеления, так что некоторые интересные экземпляры сейчас можно увидеть разве что в индийских музеях или в храмовых хранилищах.

Панчамукха-вадьям связан с шиваитскими культами, поэтому и символика у него соответствующая: пять маленьких барабанчиков, расположенные на едином «теле», олицетворяют пять ликов Шивы, который иногда изображается с пятью головами. Это так называемый Панчабрахма. Согласно индуистской мифологии, в самом начале творения Шива проявился в образе пятиликого Панчабрахмы (Pancabrahma), из которого затем появился весь мир.

Пятиликим изображается и Шива-лингам. Хотя очень часто пятый лик отсутствует, поскольку он считается невидимым, символизируя элемент акашу, который невозможно увидеть обычным зрением. По этой причине на Шива-лингаме принято изображать лишь четыре лика – по одному лику с каждой из четырех сторон.

Пятиглавый барабан кудамужа

Каждый лик, представляющий какой-либо аспект божества, имеет собственное наименование и наделен определенными функциями. Садйоджата (Sadyojata) обращен на Восток и символизирует творение, Вамадева (Vdmadeva) обращен на Юг и символизирует сохранение, Агхора (Aghora) обращен на Запад и символизирует разрушение, Татпуруша (Tatpurusa) обращен на Север и символизирует скрытую милость, а Ишана (isāna) обращен ввысь и символизирует проявленную милость.

Также с каждым из пяти ликов связан определенный цвет, один из пяти элементов/принципов и особая акшара[387]. У Садйоджаты – зеленый цвет, элемент земли и акшара па, у Вамадевы – красный цвет, элемент воды и акшара та, у Агхоры – синий цвет, элемент огня и акшара si, у Татпуруши – белый цвет, элемент воздуха и акшара va, а у Ишаны – желтый цвет, элемент акаши и акшара у а. Таким образом, каждый слог является частью известной пятислоговой мантры, или панчакшара-мантры (paneāksara-mantra), которая целиком выглядит так: namah sivaya.

Очень часто кудамужа бывает украшен шиваитскими символами, когда на основную часть барабана, а иногда на каждый из пяти маленьких барабанчиков нанесен соответствующий рисунок. К примеру, у тируварурского экземпляра центральная часть украшена головой антилопы, а на трех боковых барабанчиках просматриваются изображения змеи, свастики и лотоса. На двух барабанах-ликах какие-либо изображения отсутствуют. Возможно, когда-то они и были, но со временем стерлись.

Во многих храмах наряду с барабанами большой популярностью пользуются духовые инструменты. Согласно С. К. Р. Рао, в храмах Карнатаки очень популярны мохари, шрути и саммела – наряду с такими ударными, как бхери, нагари, халаге, джагате, шанкха, чиннамгале, даване и кайтала (Rao, 1994: 202). Но, пожалуй, самым распространенным духовым инструментом на всей территории Южной Индии является нагасварам (nāgasvaram), или надасварам (nāāasvaram), имеющий вид прямой длинной трубы и издающий довольно резкие звуки. Он широко используется в храмах Карнатаки, Андхра Прадеш, Кералы и Тамилнаду. В Южной Индии нагасварамы играют во время религиозных праздников, когда из святилища в торжественной процессии выносят утсава-мурти. Музыканты (нагасвара-видваны или надасвара-видваны) в это время исполняют соответсвующую рагу (маллари).

Надасварам

Традиционно нагасварам делается из дерева ачча, хотя в последнее время используются и другие виды древесины – бамбук, сандал и др., а также металл[388]. На одной стороне трубки находится мундштук из тростника, а другая сторона расширяется (как у трубы).

Вероятно, нагасварам был хорошо известен уже в древности, потому что в поэме «Шилаппадикарам» упоминается похожий инструмент, хотя и под другим названием – вангиям (vankiyam)[389]. А в Тамилнаду уже в средние века существовало несколько разновидностей духового инструмента типа нагасварама. Это отту (ottu), который напоминает двойной нагасварам, эккалам (ekkālam)[390], состоящий из трех или четырех частей и имеющий длину порядка двух метров, каттейккужаль (kattaikkulal), который немного короче нагасварама, комбу (котри), напоминающий рог, синам (стат), пиначчи (pmāeei), мукавиней (mukavmai) и др.

Из-за резкого и громкого звука, а также из-за длинной трубы нагасварам обычно используется на открытом воздухе и очень редко в закрытых помещениях. Этот инструмент является неотъемлемой частью храмовых процессий, свадеб и иных торжеств и относится к типу мангала-вадьям (mangala vadyam), или мангала-исей (mankafa icai), то есть к тому типу музыкальных инструментов, чьи звуки считаются благоприятными. До сих пор в Южной Индии, а также на Шри-Ланке и в Сингапуре на мероприятия религиозного и светского характера принято приглашать музыкантов, играющих на нагасвараме и барабане тавил. Считается, что звуки этих инструментов способны привлекать благоприятные энергии и нейтрализовать воздействие неблагоприятных.

В Индии музыкальные инструменты традиционно делятся на четыре категории: тата (tata) – струнные, сушира (susira) – духовые, анаддха (anaddha или avanaddha) – покрытые кожей, то есть ударные, и гхана (ghana) – инструменты, сделанные из металла, дерева, камня или глины, с помощью которых подчеркивается ритм.

К струнным относятся такие инструменты, как различные виды вины и ее предшественники типа яля. А с XIX века большое распространение в Южной Индии получила скрипка, которая стала важным инструментом в музыке карнатик. К духовым инструментам относятся упоминавшиеся выше нагасварамы и его многочисленные «родичи», а также различные флейты и раковины. Под инструментами категории анаддха подразумеваются всевозможные ударные, как правило, барабаны разной формы и величины, включая плоские бубноподобные или маленькие барабанчики в виде песочных часов. То есть те инструменты, у которых ударная часть сделана из кожи животного. Категория гхана включает инструменты, которые сегодня принято относить к перкуссии. Это большие и маленькие металлические тарелочки (например, талам), колокольчики, глиняные кувшины (например, гхатам), трещетки и пр.

Все эти инструменты очень важны для храмовой культуры. И не только для праздничных процессий. Даже во время арати принято трубить в раковину и звонить в колокольчик. А иногда в этот торжественный момент подключаются и другие инструменты. Звон колокольчика считается звуком благоприятным. Некоторым слышится, будто он «произносит» священный звук Ом.

Интересную классификацию приводит С. Вайтилингам, распределив музыкальные инструменты по трем группам. К первой группе он относит инструменты, которые используются во время праздничных процессий, шествующих по улице. Вторую группу составляют инструменты, которые предназначаются для внутрихрамовых ритуалов. В третью группу входят особые или необычные в чем-то музыкальные инструменты – они используются только в некоторых храмах (Vaithilingam, 1985: 228).

Обычно в южноиндийских храмах звучат такие музыкальные инструменты, какнадасварам, мукхавина, тавил, тируччиннам, тутти, эккалам, намари, сварнамандали. Но иногда в том или ином храме принято использовать весьма своеобразные или редкие музыкальные инструменты. Как сообщает С. Вайтилингам, в храме Вайдишвары некогда был музыкант (сварамандали-пандарам), который играл на сварамандали, причем только во время ночных ритуалов (Vaithilingam, 1985:229). Сварамандали, или сварамандал (svaramandal) – это музыкальный инструмент, напоминающий гусли или арфу, который характерен в основном для Северной Индии.

В идеале каждый храм должен обладать полным набором музыкальных инструментов, необходимых для ежедневных и праздничных ритуалов. Для этого храмовые власти должны предоставить соответствующим музыкантам рабочие места, жалованье и полагающиеся льготы. Однако не всем храмам это удается, потому что количество музыкантов напрямую зависит от экономических возможностей храма. Чем больше и богаче храм, тем больше музыкантов в нем служит. Некоторые храмы не могут позволить себе содержать большое количество музыкантов. В таких случаях храмовая администрация принимает решение оставить, например, лишь одного барабанщика, а в праздничные дни приглашает музыкантов со стороны.

Бывает и так, что со временем ритуальное использование того или иного инструмента становится неактуальным, потому что изменился ритуальный репертуар данного храма или же сценарий проведения отдельного ритуала[391]. Именно такая ситуация сложилась, например, в храме Каньякумари. Согласно храмовым записям (падиведу)[392] от 1921 года, на начало XX века здесь было одиннадцать музыкальных инструментов. Но к 1980-м годам пять инструментов стали лишними. В их числе оказались шрути, каймани, ераттачиннам (Singh, 1985:119). Шрути, или шрути-бокс (shruti/sruti box, surpeti), – это инструмент, напоминающий фисгармонию, который используется, как и тампура, для создания звукового фона, или гула. Каймани (kaimani) представляет собой пару маленьких металлических тарелочек, имеющих форму колокольчиков, к которым прикреплены деревянные ручки или шнуры.

Что касается ераттачиннам, или, возможно, ираттейчиннам (irattaiccinnam), то можно предположить, что это вид духового инструмента[393].

Во многих храмах, расположенных в разных частях Индии, имеются специальные помещения для хранения музыкальных инструментов. Например, в храме Маюреш-вары, что в Моргаоне (Махараштра), есть так называемая нагара-хана – комнаты, где хранятся барабаны нагара. В некоторых случаях инструменты могут «уходить на заслуженный отдых», отправившись в храмовое хранилище (как это произошло с барабанами кудамужа). Иногда в таких хранилищах наряду с драгоценными предметами (сосуды для воды, лампы, курильницы, наряды для божеств и пр.) хранятся музыкальные инструменты, насчитывающие несколько сотен лет.

Храмовые оркестры

В каждом регионе с течением времени сложились свои варианты храмовой культуры и сформировались свои музыкальные традиции. Но независимо от местности практически в каждом южноиндийском храме есть собственные оркестры, в состав которых входят музыкальные инструменты, характерные для конкретного города или деревни, для конкретного религиозного культа и для конкретной касты или социальной группы. У каждого инструмента своя история, своя роль, свое наименование. И чем больше храм, тем больше храмовый оркестр.

Считается, что в Тамилнаду традицию иметь в каждом храме собственных музыкантов заложили правители династии Чола. Возможно, это и так. Но скорее всего, Чолы просто интенсифицировали уже наметившуюся или существующую тенденцию содержать храмами собственные оркестры и придали этому явлению большие масштабы. Для Юга была характерна ситуация, когда правители одаривали храм с целью поддержания храмовых музыкантов или других категорий служащих[394].

Храмовые музыканты настраивают инструменты перед процессией в деревне Адур (возле Чидамбарама, Тамилнаду)

Храмовые оркестры состоят главным образом из мужчин, которые являются храмовыми служащими и получают от храма соответствующее жалованье. Эти музыканты играют в основном на религиозных праздниках, хотя в некоторых храмах они принимают участие в ежедневных ритуалах и небольших процессиях, которые проходят внутри храма или храмовго комплекса. Поскольку оркестр состоит из музыкальных инструментов, относящихся к группе мангала-вадья, то звучание этих инструментов сопровождает все благоприятные события, на которые приглашаются музыканты. Помимо храмовых праздников чаще всего оркестр играет на свадьбах.

Оркестры деревенских храмов, как правило, образуют выходцы из нижних слоев населения, которые могут совмещать несколько профессиональных занятий одновременно. К примеру, М. Филлипс еще в самом начале прошлого столетия отмечал, что деревенские цирюльники тесно связаны с религиозной и общественной жизнью и образуют группу музыкантов, играя в местных храмах во время ежедневных богослужений и на праздниках, во время шествия религиозных процессий, а также на свадьбах и похоронах (Phillips, 1903:119).

В средневековых надписях упоминаются группы храмовых музыкантов, так называемые падей (patai), состоящие чаще всего из пяти или семи человек. А в некоторых надписях говорится о более крупных объединениях, насчитывающих более двадцати человек (Огг, 2000: 92–93). Такие группы отличались по разным критериям, например, по виду музыкального инструмента. В отдельные группы могли объединяться барабанщики и другие музыканты, к примеру, «имеющие право играть на вине», «дующие в раковину» и т. д.

В Керале до сих пор существуют традиционные храмовые оркестры, которые называются панчавадьям (санскр. рапса — пять, vadya — инструментальная музыка). Как следует из названия, такого рода оркестр должен включать пять видов инструментов[395]. Но это в идеале. В действительности это условие не всегда соблюдается. Ибо не существует строгой регламентации относительно наличия в оркестре конкретных инструментов, как нет четких предписаний и незыблемых правил относительно количества музыкантов. Но зато имеются ограничения, касающиеся численности каждого вида инструмента в соотношении с другими видами. Но это зависит от каждого отдельного мероприятия.

Храмовый оркестр из храма Муругана в деревне Адур (возле Чидамбарама, Тамилнаду)

Конечно, в рамках одной главы мы не сможем рассказать обо всех храмовых оркестрах. Поэтому ограничимся территорией современного штата Тамилнаду, где уже в раннем средневековье сложилась уникальная храмовая культура с очень развитой музыкальной традицией и сформировалась довольно интересная община профессиональных музыкантов. По сути, речь идет о двух независимых группах музыкантов, которые на протяжении многих веков существовали почти параллельно друг другу, так как были заняты в различных ритуальных сферах.

Храмовый оркестр на панели храма Хойсалешвары (Халебиду, Карнатака). XII век

В первую группу входили музыканты, связанные тесными узами – как кровными, так и профессиональными – с девадаси. Эти музыканты аккомпанировали храмовым танцовщицам во время их выступлений. А музыканты, задействованные в храмовых ритуалах и на религиозных праздниках, составляли отдельную группу. Так, все храмовые музыканты были организованы в два оркестра и имели соответствующие названия – чиннамелам (ciṉṉamēḷam) и периямелам (periyamēḷam). Слова ciṉṉa и periya на тамильском языке обозначают «малый» и «большой» соответственно, а слово mēḷam указывает на группу людей. Это может быть собрание, ярмарка и т. д. Но в данном случае имеется в виду оркестр.

В оркестр чиннамелам традиционно входил барабанщик, флейтист, музыкант, играющий на каком-либо струнном инструменте (вина или скрипка), и наттуванар, отбивающий ритм на таламе. Таким образом, в оркестре чиннамелам были представлены все четыре типа музыкальных инструментов – ударные, духовые, струнные и перкуссия. Также в группе должен быть певец – мужчина или женщина, а вот наттуванаром мог быть только мужчина.

В центре оркестра периямелам находилась фигура музыканта, играющего на нагасвараме. Кроме него в состав оркестра входили музыканты, отбивающие ритм на барабане тавил и на металлических тарелочках – талам. Нередко здесь был и музыкант, играющий на духовом инструменте отту, напоминающем двойной нагасварам.

Периямелам и чиннамелам представляли собой индуистскую общину музыкантов, проживающих, главным образом, в районе Танджавура, Тричи и Тируварура. Историю этой общины можно проследить примерно с XI века, то есть с того времени, когда ее представители обучали танцу принцесс династии Чола.

Довольно часто встречается точка зрения, согласно которой слова cinna и periya указывают на количество музыкантов в каждом оркестре. Но данная трактовка весьма сомнительна, потому что по количеству музыкантов группа чиннамелам нередко превосходит периямелам. Если же исходить из количества музыкальных инструментов, которые используются в каждом оркестре, то их число примерно одинаково: в чиннамелам обычно четыре музыкальных инструмента, а в периямелам – три или четыре. Хотя в периямелам на нагасвараме могут играть одновременно два человека или даже больше двух, а отту при этом может вовсе не использоваться. Также в оркестр периямелам может входить более одного барабанщика. В то же время в чиннамелам может быть не один, а несколько певцов. И поскольку не существует строгого правила относительно точного количества музыкантов в каждой группе, то и их названия не стоит привязывать к количеству человек.

Существует еще один вариант трактовки названия оркестров, когда слово periya понимается как указание на большой барабан тавил, а слово cinna — как указание на меньший по величине мридангам. Данная версия очень распространенная, но спорная. Несмотря на то, что оркестры периямелам и чиннамелам действительно используют разные по величине барабаны, обьяснение лежит в иной плоскости – в социальной.

Дело в том, что деятельность музыкантов группы чиннамелам была связана исключительно с выступлением девадаси. Следовательно, заработок этих мужчин во многом зависел от доходов танцовщиц. У музыкантов группы периямелам ситуация сложилась иначе. Они были задействованы в тех храмовых ритуалах и торжествах, которые позволяли им не контактировать напрямую с женщинами. Их заработок зависел в основном от землевладельцев-покровителей (впрочем, как и заработок самих девадаси). В патриархальном обществе этот момент – зависимость дохода от женщины – был минусом для социального статуса целой группы мужчин.

Далее, мужчины чиннамелам – это, как правило, сыновья, братья и дядья девадаси. Это дети, которых девадаси рожали от своих покровителей, с которыми они не состояли в законном браке. Потому что в законном браке эти женщины состояли с храмовым божеством[396]. Напротив, мужчины периямелам появлялись на свет от родителей, состоявших в законных отношениях, то есть были в браке. Музыканты нагасварама, к примеру, гордились своим социальным превосходством, ведь они носили имя отца (we take our father's initials…) (Srinivasan, 1988:185). Это давало право членам группы периямелам считать себя «чистым» подразделением общины, следовательно, иметь более высокий социальный статус. К тому же в чиннамелам право на службу в храме передавалось по женской линии, так как община девадаси была матриархальной, а в периямелам такие права передавалсиь по мужской линии, ибо данное подразделение было патриархальным[397]. Таким образом, названия двух храмовых оркестров отражают различие в социальной иерархии их участников.

Изначально члены групп чиннамелам и периямелам не являлись кастой, как, собственно, и девадаси. Данная категория храмовых музыкантов только в середине прошлого века обрела статус касты, встроившись в кастовую структуру индуизма. И обретение нового социального статуса было связано с отменой института девадаси. С одной стороны, мужчины чиннамелам и периямелам веками жили и работали бок о бок с храмовыми танцовщицами и певицами, их связывали родственные отношения и профессиональные интересы, они имели общую культуру, вместе работали, жили, заключали браки. С другой стороны, во время гонений на девадаси эти мужчины отреклись от них.

«Крестовый поход» против девадаси длился около полувека, и храмовые музыканты обоих оркестров заняли позицию «по другую сторону баррикад»[398]. Активнее всего выступали против девадаси представители периямелам, во всеуслышание заявляя, что не имеют с этими женщинами ничего общего. Ведь девадаси были более успешными, нежели их коллеги-мужчины, и зарабатывали больше, в отличие от музыкантов, чья профессия приносила более скромный доход. У музыкантов периямелам не было возможности выступать столь часто, как девадаси, а музыканты чиннамелам не являлись самодостаточной группой и обслуживали выступления женщин. Не удивительно, что с течением времени у мужчин накопилось много недовольства и раздражения. Они хотели сами контролировать сферу музыки – как в храме, так и вне храма.

Ситуация усугублялась и тем, что у девадаси было большие привилегий, они имели право находиться в гарбхагрихе, в чем было отказано мужчинам-музыкантам. Очевидно, что девадаси как артистки были действительно успешными, в то время как, например, музыканты нагасварама вплоть до 1940-х годов играли только под открытым небом. Высокое положение девадаси многим мужчинам не давало покоя. Им завидовали. Некоторые из них позже признавались, что храмовые власти во время религиозных праздников давали танцовщицам больше возможностей для выступления, зная, что на женщин придут смотреть целые толпы людей (Srinivasan, 1988:185).

К счастью для храмовых музыкантов, конкурент был устранен – институт девадаси отменили.

Храмовый оркестр

Женщинам было запрещено заниматься своей профессиональной деятельностью, в то время как мужчины продолжали выступать и в храмах, и в частных домах. Когда концерты девадаси стали вне закона, музыканты нагасварама получили возможность регулярно устраивать собственные выступления и продвигать свое искусство[399]. Более того, в 1948 году музыканты обоих оркестров стали именоваться «исей веллалар» (ieai vellālar), то есть «возделыватели музыкального искусства»[400]. Это название было официально принято общиной музыкантов в качестве кастового наименования на конференции в Кумба-конаме (Srinivasan, 1988:176). Так мужчины периямелам и чиннамелам обрели статус касты и официально вошли в кастовую структуру индуизма.

Священное слово

В Индии отношение к слову, к речи, особенное, трепетное. Уже в «Ригведе» (X. 125,5) речь обожествлялась и считалась могущественной богиней – Вач:

Кого возлюблю, того делаю могучим,

Того – брахманом, того – риши, того – мудрым.

По словам Н. В. Исаевой, речь понимается не только и не столько как способ передачи содержания слов, но больше как звуковаая энергия, которая способна воспроизводить процесс сотворения мира (Исаева, 2014: 8). Например, в кашмирском шиваизме за каждой акшарой санскритского алфавита закреплена одна из стадий появления мира из Абсолюта, который представлен в виде Шивы-Бхайравы[401].

В области музыки самым высшим из трех искусств считается пение, то есть человеческий голос. Обьяснение этому следующее: танец следует за мелодией и ритмом музыкальных инструментов, а музыкальные инструменты всего лишь подражают человеческому голосу. Вместе с тем вокальная музыка предполагает, в отличие от инструментальной, наличие литературного текста, как правило, поэтического. Бхарата в «Натьяшастре» обьяснял, что если в каком-то месте звучат благоприятные слова, произносимые с надлежащей интонацией в сопровождении музыки, то там исчезнет все зло и наступит процветание. В пространстве, наполненном звуками музыкальных инструментов, не будет никаких злобных существ (ракшасов или винаяков). А услышав во время брачных церемоний и жертвоприношений, которые совершаются для процветания правителей, благоприятные песнопения (нанди), рецитацию священных текстов, песни или звуки музыкальных инструментов, злобные существа исчезнут. Таким образом, благоприятные песнопения (нанди) считаются равными ведийским мантрам. И далее автор «Натьяшастры» говорит, что слышал от Индры и от самого Шанкары (Шивы), будто инструментальная и вокальная музыка в тысячу раз превосходит омовение [в священных водах] и даже джапу (36. 23–27)[402].

Но поскольку нас интересует искусство, существующее в пространстве храмовой культуры, то и тексты, которые мы рассматриваем, имеют религиозный характер. При этом необходимо принять во внимание один немаловажный факт: не всегда можно провести четкую грань между литературным произведением и музыкальным, так как поэтические тексты издавна было принято исполнять на определенную мелодию. Именно такую ситуацию мы наблюдаем в отношении гимнов тамильских бхактов, которые звучат во многих храмах Тамилнаду.

Кроме того, зачастую текст, звучащий в храме, нельзя отнести к литературе, потому что изначально он не задумывался как литературное произведение, но с самого начала являлся частью религиозного ритуала. По сути, это устное слово, произносимое в рамках храмового богослужения. Прежде всего, речь идет о санскритских гимнах и мантрах, которые веками звучат в южноиндийских храмах.

Хотя индуистские храмы руководствуются агамическими текстами, в некоторых случаях брахманы рецитируют также фрагменты текстов ведийских. При этом ведийские гимны редко воспринимаются как поэзия. В отличие, скажем, от гимнов бхактов, где действительно оказались соединенными воедино поэзия и религия. Дело в том, что Веды принадлежат к другой эпохе, слишком отдаленной от индуизма, и изначально обслуживали совершенно иную ритуальную модель (яджня), нежели та, которая используется в индуистских храмах (пуджа). К тому же Веды долгое время существовали в виде устной традиции и были записаны довольно поздно, не ранее конца I тысячелетия н. э. Поэтому слово «тексты» по отношению к Ведам следует применять с большой осторожностью, учитывая условность данного понятия.

К XI веку назрела необходимость в письменной фиксации Вед, так как к этому времени они уже перестали быть понятными. Абу Рейхан Бируни (973-1048) в своем сочинении «Индия» сообщал, что впервые Веды были записаны кашмирским брахманом по имени Васукра с целью сохранить их, ибо сами брахманы их давно уже перестали понимать[403]. С тех пор ситуация в целом не изменилась, и Веды по-прежнему для большинства индийцев остаются непонятными, а их изучение – недоступно. Хотя сегодня интересующиеся могут при необходимости обратиться к изданным оригиналам, переводам и комментариям, чтобы ознакомиться с содержанием Вед, пусть даже поверхностно[404].

Тем не менее, несмотря на незнание подавляющим большинством индийцев ведийских текстов, Веды пользуются в Индии большим уважением. Возможно, потому, что в этой стране очень ценится древность, а сам факт принадлежности некоего объекта к «незапамятным временам» оказывается гораздо важнее его содержания и придает ему ореол сакральности, значимость, авторитетность[405]. Поэтому не удивительно, что для современных индуистов Веды представляют важность и ценность почти исключительно как символ древности их религии.

С одной стороны, индуизм во многом основывается на авторитете Вед[406], а с другой стороны, Веды вовсе не являются руководством к ритуальным действиям в индуистских храмах. Эту функцию выполняют агамические (āgama, upāgama) и пуранические тексты (purāna)[407], которые обслуживают в основном культы Вишну, Шивы и Деви, но не культы ведийских богов (Митра, Варуна, Тваштар, Агни, Индра, Ушас, Синивали и др.). Вот как описывал сложившуюся ситуацию в начале последней трети прошлого столетия Д. Збавител: «Сегодня индуист охотно и с благоговением говорит о ведах, но в действительности знает их очень плохо… Как по времени происхождения, так и по содержанию произведения ведийской литературы не принадлежат собственно индуизму. Тем не менее индуистская ортодоксия ставит их у самых истоков своей традиции…» (Збавител 1,1969:140–142).

При глубоком почтении к Ведам не все понимают, что именно они из себя представляют. Веды – это не нечто абстрактное, но вполне конкретные тексты, объединенные между собой логикой ритуала и определенными идеями. В прямом смысле слова к Ведам относятся четыре самхиты (samhitā), то есть четыре сборника, в которые входят гимны, мантры, заклинания, жертвенные формулы и т. д. Это «Ригведа», «Яджурведа», «Самаведа» и «Атхарваведа». При этом не все ортодоксы признают «Атхарваведу» – для многих брахманов авторитет имеют лишь первые три самхиты, которые известны как «тройное знание» (trayi vidyd). Причем «Яджурведа» существует в двух вариантах. Есть Белая (svtkla), в которой отсутствуют прозаические комментарии, и Черная (krsna), «затемненная» вставками обьяснений.

В широком смысле слова к Ведам относят еще и примыкающий к самхитам корпус текстов, состоящий из брахман (brdhmana), араньяк (drcmyaka) и упанишад (upanisad), и у каждой самхиты имеются свои собственные вполне конкретные брахманы, араньяки и упанишады (только у «Атхарваведы» нет араньяки)[408]. Также к Ведам примыкают пратишакхьи – пособия с правилами рецитации ведийских гимнов, и у каждой самхиты оно свое: у «Ригведы» – это «Рик-пратишакхья», у «Самаведы» – «Рик-тантра-вьякарана», у «Черной Яджурведы» – «Тайттирия-пратишакхья», и т. д. Причем существует важная взаимосвязь всех этих текстов между собой. Кроме того, к Ведам может быть отнесена группа дисциплин под общим названием веданга (veddhga), то есть части Вед. К ним относится фонетика (siksā), метрика и просодия (chandas), грамматика (vydkarana), этимология (nirukta), астрономия и астрология (jyotisa) и ритуалистика (kalpa). Таким образом, каждая самхита веками развивалась в собственном направлении, образуя отдельную ветвь, которая вместе с другими самхитами произрастает из единого ствола дерева. Также Веды можно сравнить с сетью, которая образована сложным переплетением нитей в виде традиций, текстов, идей, ритуалов. И это единое поле, где все элементы взаимосвязаны между собой.

С учетом всего вышесказанного не должно удивлять то, что ведийские напевы не так часто звучат в современных индуистских храмах, как это принято считать. Гораздо чаще можно услышать эпические и пуранические истории, которые рецитируют в храмах сказители, особенно по праздникам. Эпосы «Рамаяна» и «Махабхарата» интересны и важны для современных индийцев так же, как и для их предков, живших столетия тому назад. А многочисленные гимны, сочиненные средневековыми музыкантами (в основном на санскрите), содержат эпитеты богов, воспевают божественные подвиги и обыгрывают истории, содержащиеся в пуранах.

Пураны получили широкую распространенность примерно со 2-й половины I тыс. н. э. Эти тексты записывались не только на санскрите, но и на местных языках. В Тамилнаду, например, использовался санскрит или тамильский язык. С помощью пуран фиксировались местные легенды. Поскольку в каждой местности принято возводить храм для конкретного аспекта какого-либо божества, то отсюда уникальные образы храмовых божеств и неповторимые эпитеты, собственные версии какой-либо известной мифологической истории и свои легенды, зафиксированные в местных стхалапуранах (санскр. sthalapurāna, там. talapurānam)[409]. Так, практически у каждого храма имеется своя стхалапурана, а у каждого храмового божества – собственная биография, изложенная в стхалапуране[410].

Если Веды (понимаемые в узком смысле слова) призваны были обслуживать культы ведийских богов, то пураны – культы индуистских богов. Именно о богах индуизма рассказывают эти тексты, именно их культам они посвящены и именно пуранические истории в различных обработках и пересказах составляют важнейший пласт индийской культуры. Вот как писал об этом Д. Збавител:

«В них описываются создание мира, приключения богов и их борьба с демонами, дается генеалогия священных царских династий и приводятся различные случаи вмешательства богов в дела мира. В определенном смысле пураны являются чем-то вроде энциклопедии мифологии индуизма… пураны продолжают жить и в первоначальных вариантах и в различных обработках, созданных для простых верующих. Пуранические истории широко распространены в народе в форме сказок и стихотворных гимнов, и матери рассказывают их своим детям» (Збавител, 1969:144–145).

Священное слово в индийских храмах не только звучит, но и присутствует в материальном виде. Тексты, которые являются особенно важными для того или иного культа, нередко вырезают на стенах храма. Например, в Тируванмиюре (Тамилнаду) на одной из храмовых стен можно увидеть гимн Аппара, включенный в сборник «Деварам» (Appar V. 196). А в Ранджангаоне (Махараштра) на храме Махаганапати выгравирован текст «Атхарваширша-упанишады».

Кроме того, в некоторых случаях надписи, вырезанные на колоннах и стенах южноиндийских храмов, тоже воспринимаются как священные[411]. Часто они бывают составлены по всем правилам стихотворного жанра и даже напоминают заклинание. Эпиграфические надписи призваны увековечить важное сообщение, поэтому они должны были обладать как силой, так и красотой. Надписи составлялись на санскрите и на других местных языках. Например, полководец по имени Наралокавира, служивший царям династии Чола, на третьей стене (пракара) храма Натараджи в Чидамбараме оставил стихотворную надпись, в которой тридцать один стих сделан на санскрите и тридцать шесть – на тамильском языке (в форме венба) (Balasubrahmanyam, 1979: 23–26). Перечисляя все свои благочестивые деяния (установка уличных светильников – витхи-дипа, обеспечение улиц водой во время праздничной процессии, выращивание пяти тысяч арековых пальм и т. д.), Наралокавира прославляет Шиву-Натараджу и его космический танец.

На протяжении многих веков храм в Индии был центром важных культурных мероприятий. Он был местом, где развивалась и сохранялась традиционная культура. Здесь веками взращивалась музыка, которую мы сейчас называем классической, и развивались такие музыкальные и литературные формы, как бхаджан, киртаны, крити, харикатха и др. Все произведения были пронизаны любовью к Богу. И один из самых ярких примеров – это движение харидасов, которое сформировалось в Карнатаке XIII–XIV века, то есть во время существования империи Виджаянагар, и было частью всеиндийского движения бхакти.

Тьягараджа, Муттусвами Дикшитар и Шьяма Шастри – знаменитая троица музыки карнатик

Музыканты-харидасы сочиняли композиции, основываясь на философии Мадхвачарьи (мадхва-сиддханта), и использовали свое творчество, в частности, литературное (даса-сахитья), для распространения вишнуитской философии. Среди харидасов было много по-настоящему знаменитых людей, чьи имена и чьи произведения дошли до наших дней: Пурандарадаса, Канакадаса, Шрипадарая, Вьясатиртха и др.

Храмы и храмовые мурти очень часто вдохновляли самых обычных людей на создание произведений, которые ценились как образцы высокого искусства и благочестия. Их слово становилось священным и впоследствии было востребовано храмами в качестве важного элемента богослужения или праздника. Например, источником для написания многих литературных произведений стал храм Каньякумари[412], а такой знаменитый композитор, как Шьяма Шастри (1762–1827) писал тексты к своим музыкальным произведениям, вдохновившись посещением храмов богини. Большинство своих произведений он посвятил богине Минакши. Шьяма Шастри был человеком религиозным и часто совершал паломничества по святым местам. Известно, что он посещал храмы богини в Мадурае, Пудуккоттее, Танджавуре.

В Индии считается, что литература бывает трех видов: откровения (divya), сочинения мудрецов (muni-prokta) и сочинения людей (paurusa) (Rao, 1993:100). Откровения практически всегда связаны с глубокой древностью – чем дальше вглубь веков и тысячелетий протянута нить повествования, тем большим авторитетом обладает текст. Сочинения мудрецов воспринимаются как оригинальные тексты, которые действительно были написаны когда-то тем или иным мудрецом и основаны на его духовном опыте. Такие тексты и сегодня доступны, но очень часто лишь в виде фрагментов и цитат. А вот сочинения людей – вещь совершенно обычная. Но именно простые люди способны превращать простые слова в священные, одухотворяя их своими устремлениями к божественному.

Религиозная сфера имеет дело со всеми тремя видами литературы, которые взаимосвязаны между собой, а в некоторых случаях представляют почти единое целое, так как зачастую сюжеты, идеи, метафоры и приемы, содержащиеся в откровениях, присутствуют в сочинениях мудрецов и используются людьми в своем творчестве. И все это богатство живет и звучит в храме.

Бхакти и понятие дравидаведы

Несмотря на то, что в процессе нашего повествования мы то и дело обращаемся к истории и культуре самых разных регионов Индийского субконтинента, приоритетным направлением для нас по-прежнему остается Юг. В больших и средних южноиндийских храмах литературный текст (в устном или письменном виде) всегда был важной частью ежедневных богослужений и праздников, являлся необходимым компонентом храмового пространства и выступал в качестве сакрального объекта.

В Тамилнаду есть такое понятие, как дравидийская Веда, или дравидаведа[413] (там. tirāvitaveta), под которой понимаются произведения вишнуитских и шиваитских святых, то есть альваров и наянаров[414]. Вишнуиты возвели в статус Веды сборник «Дивья прабандхам», составленный в IX–X веках Натхамуни и содержащий более четырех тысяч гимнов, принадлежащих разным авторам. Особым уважением пользуется часть под названием «Тируваймоли», куда включено 1100 гимнов, сочиненных Наммальваром[415].

Для шиваитов дравидаведой является сборник гимнов «Деварам», или «Теварам», который представляет лишь часть (первые семь разделов) более обширного сборника «Тирумурей». Гимны, входящие в «Деварам», были составлены тремя бхактами-шиваитами – Самбандаром, Аппаром и Сундараром, которые жили в VII–VIII веках. Самбандара, Аппара и Сундарара часто называют словом mūvar — троица, тройка. Наверное, каждому тамилу известны имена, скрывающиеся за этим термином. «Деварам» включает 383 гимна Самбандара, 313 гимнов Аппара и 100 гимнов Сундарара[416] (Prentiss, 1999:43).

Несмотря на то, что оба сборника – «Тируваймоли» и «Деварам» – считаются Ведами, в их статусе имеется некоторое отличие. Для вишнуитов «Тируваймоли» обладает такой же ценностью, как и североиндийские Веды. То есть вишнуиты ставят гимны Наммальвара в один ряд с гимнами, например, «Ригведы». Но для шиваитов именно «Деварам» является настоящей Ведой, в то время как североиндийские Веды с их точки зрения такой ценности не имеют.

Южноиндийские Веды, или дравидийские, были составлены местными бхактами – в отличие от североиндийских, составленных древними риши. Бхакты слагали гимны на тамильском языке или на смеси тамильского и санскрита, то есть на маниправалам, а риши сочиняли гимны на ведийском санскрите. И в отличие от творчества риши поэзия альваров и наянаров была всецело пропитана духом бхакти.

Принцип бхакти обычно ассоциируется с учением «Бхагавадгиты», ибо впервые он был провозглашен именно в этом тексте[417]. Тем не менее, распространение бхакти в виде целого комплекса мистических учений начинается с VI века с территории Тамилнаду. При этом нужно иметь в виду, что: 1) среди широких групп населения «Гита» стала известной примерно с IX века н. э., то есть после того, как текст стали комментировать; 2) бхакти тамилов существенно отличается от бхакти «Гиты». После VI века из Тамилнаду бхакти начинает распространяться по всей территории Индии – сначала в северном направлении, прежде всего, на территории Карнатаки, а затем доходит до Бенгалии.

В «Бхагавадгите» бхакти – это любовь слуги к своему Господину, некий нравственный долг, а в центре тамильского бхакти – страсть и эмоциональное потрясение. Бхакти «Гиты» лишено такой эмоциональной окраски, экстатичности и интенсивности, какую мы видим у тамильских бхактов. Такой неистовой любви, как у бхактов, нет и в ведийских гимнах. В этом как раз и состоит одно из отличий гимнов альваров и наянаров от гимнов ведийских риши. Гимны риши сдержанны в проявлении любви к богам и довольно прагматичны, в них очень часто содержатся просьбы о материальных благах и о наказании противников (хотя в отдельных случаях можно почувствовать нотки привязанности к богам). Давайте сравним гимны двух традиций. Вот гимн (вполне типичный) из «Ригведы» (III. 52.1–3), посвященный Индре:

(Сомой) вместе с жареными зернами, кашей,

Хлебцем, гимном, о Индра,

Наслаждайся у нас рано утром!

Печеной лепешкой,

Наслаждайся, о Индра, и одобряй (ее)!

Для тебя струятся жертвенные возлияния.

Ешь нашу лепешку

И наслаждайся нашими хвалебными песнями,

Словно тот, кто хочет женщину, – молодой

женщиной!

Или вот такой фрагмент из гимна (III. 37. 1–5), тоже адресованного Индре:

Для силы, способной к убийству врагов,

И для победы в сражениях,

О Индра, мы привлекаем тебя (сюда).

О Индра, пусть жрецы сделают

Обращенными только сюда мысль твою,

А также взор, о стоумный!

Имена твои, о стоумный,

Мы произносим с мольбою во всех песнях,

О Индра, чтобы одолеть преследователей!

За сотню проявлений

Многопрославленного Индры,

Поддерживающего народы, мы возвеличиваем (его).

К Индре, много (раз) призванному, я обращаюсь,

Чтобы он убил Вритру,

Чтобы он добыл награду в битвах…

А такими словами заканчиваются многие гимны в честь Индры (III. 36,38,39,43,48,49,50 и др.):

Мы хотим призвать на счастье щедрого Индру,

Самого мужественного, для захвата добычи

в этой битве,

(Бога), слышащего (нас), грозного – для поддержки

в сражениях,

Убивающего врагов, завоевывающего награды![418]

А вот гимн (вполне типичный) Маниккавасагара, адресованный Шиве:

Расплавилась душа, как воск,

Я плакал и склонялся перед ним,

Я танцевал, кричал я громко и молился…

В слезах, взволнованному был подобен океану,

И вот душа утихомирилась, но тело все дрожало.

Или вот этот гимн Аппара[419], тоже обращенный к Шиве:

О Господи, ведь я не вхож в круги поэтов просвещенных,

Но вот осмелился тебя воспеть, хотя не знаю,

что и как сказать,

А если я начну кому-то подражать, то вызову

негодование ученых знатоков.

Мурти альвара в одном из брахманских центров Тамилнаду

И все ж, подобно червячку, что тщится в темноте

светить,

Я создал для Тебя немного строк, о Господин!

Ты принял как-то даже яд,

Будь милостив, прими теперь мой скромный дар![420]

Как видим, в гимнах тамильских бхактов совершенно иные настроения, нежели в гимнах ведийских риши. Обращаясь к Богу, альвары и наянары говорили на языке сердца. Во всем они видели лишь многочисленные проявления своего любимого Господина. Их сознание было всецело переключено на объект почитания, поэтому и любовь к Богу была всепоглощающей.

Санскритский термин bhakti происходит от глагольного корня bhaj, который имеет широкий спектр значений и может означать «делить, разделять, служить, предпочитать, желать, любить». Бхакти обычно связывается с последним значением или с двумя первыми, и тогда понимается как «соучастие, сопричастность».

В Южной Индии термин «бхакти» вошел в употребление довольно поздно, когда течение, которое обозначалось этим словом, уже достигло своего расцвета и распространилось по всей территории Индии. В Тамилнаду первые бхакты не знали, что они «бхакты». Здесь для их обозначения использовались слова, имеющие значения «любовь», «влечение», «рабство», что должно было подчеркивать эмоциональную связь с божеством и смирение перед ним. Мужчины называли себя адиян (atiyan), а женщины – адияль (atiyal)[421]. Оба термина происходят от тамильского слова ati, что означает «стопа», и являются эквивалентом санскритского dāsa – «раб» или «слуга» – и dāsl— «рабыня», «служанка». Таким образом, адиян и адияль – это преданный слуга или верный раб, готовый смиренно занять место у божественных стоп.

Сундарар со своей женой – храмовой танцовщицей по имени Паравей

Необходимо понимать, что в данном случае речь идет о добровольном статусе раба/слуги, который распространялся лишь на религиозную сферу, касаясь исключительно отношений человека с его божеством. Ведь рабство предполагает состояние, когда человек лишен всякой свободы выбора и не имеет никакой возможности действовать по собственному желанию, не может самостоятельно принимать решения. Но если присутствует момент добровольности, то в таком случае ключевую роль играет желание самого человека, здесь проявляется его собственная воля, а это в корне противоречит идее рабства. Поэтому в ситуации с бхактами добровольный статус раба следует рассматривать как наивысшее проявление смирения и духовное возвышение, поскольку в данном случае происходит добровольный отказ от своего «Я» и полная отдача себя воле Всевышнего.

Несмотря на уничижительный оттенок, термины atiydn или atiyal в контексте тамильского бхакти являлись почетными, и даже привилегированными, подчеркивая смирение и покорность по отношению к объекту поклонения. Поэтому не должен вызывать удивление тот факт, что некоторые бхакты имели царское происхождение (как, например, Чераман Перумаль из династии Чера), но при этом называли себя слугами и рабами того или иного божества[422]. В надписях, относящихся ко времени правления династии Чола, термины atiyan и atiydl прилагались не столько к слугам и рабам, сколько к верующим, среди которых были люди с высоким ритуальным статусом, имевшие право получать храмовую пищу (Огг, 2000:53). Во время Чолов религиозное содержание терминов atiydn и atiydl (а также некоторых других) еще больше усилилось.

Концепция бхакта как человека, находящегося у стоп любимого божества, характерна для тамильской религиозной культуры. Эта концепция развивалась в поэзии вишнуитских и шиваитских бхактов, чьи произведения оказали глубокое влияние на богослужение и теологию индуизма. В своей поэзии бхакты неоднократно упоминают «стопы божества», которым они поклоняются, служат им и украшают, ищут прибежища у этих стоп[423]. Поэты-бхакты как бы состязались друг с другом в преданности своему божеству, и каждый из них старался доказать, что именно он является самым смиренным, самым покорным и самым преданным.

С распространением бхакти начал переосмысливаться и приобретать оттенок возвышенности социальный статус людей, выполняющих для храма тяжелую и непрестижную работу. Дай сама работа на храм стала пониматься как важное религиозное служение. Альвары и наянары при описании своих отношений с божеством использовали образ слуги, называя при этом себя и других верующих словом «тондар» (tontar — слуга, слуги), или применяли слово «атчейвом» (ātceyvōm), что буквально означает «мы будем служить» (Огг, 2000:216). В их произведениях, когда речь шла об идеальном верующем, выполняющем для своего божества какую-либо работу, встречаются слова pani и panicey, имеющие религиозную окраску и означающие «работа/труд», «работать/трудиться»[424]. То есть, бхакты практически с самого начала рассматривали низкий труд, труд прислуги, в качестве пути, ведущего к Богу.

Первые века I тысячелетия н. э. были отмечены расцветом джайнизма и буддизма, а индуизм все это время находился в тени. И лишь с VI века в Тамилнаду происходит поворот в сторону индуизма, который занимал утраченные некогда позиции постепенно: он укреплялся, усиливался, расширялся и к VIII–IX векам стал доминирующей религией. И произошло это во многом благодаря первым бхактам, которые являлись своего рода религиозными борцами, защищая традиционные ценности индуизма[425]. Среди них было немало тех, кто имел довольно высокий социальный статус – купцы, цари, брахманы, в то время как людей с низким статусом были единицы. Однако позже, когда движение уже вышло за пределы Тамилнаду и распространилось на территории других регионов, социальная база бхакти существенно изменилась, что неминуемо привело к изменению идеологии. Новые бхакты начали выступать за иные ценности, а это зачастую подразумевало отрицание жречества и даже Вед, при этом основной упор делался на провозглашение равенства всех людей перед Богом[426].

Тем не менее, как для альваров, так и для наянаров путь бхакти – это путь любви, и для них он являлся единственно верным и единственно возможным. Именно этот путь, по их мнению, может привести человека к Богу, в отличие от многочисленных религиозных ритуалов, аскетических практик и пустых знаний брахманов – все это лишено смысла. Для бхактов особую ценность имел личный опыт. Поэтому в своих гимнах поэты описывали личные отношения с божеством и мистические переживания.

В контексте бхакти некоторые термины не просто приобрели религиозную окраску, но еще окраску интимности и близких отношений с божеством. Альвары и наянары описывали взаимоотношения с ним в терминах человеческих отношений[427]. Для них религиозное чувство – это не только восхищение, умиление, преклонение и преданное служение, но, прежде всего, страстная любовь. Они воспринимали Бога крайне эмоционально, а их сердца буквально «плавились от любви». Они неимоверно страдали от разлуки с любимым божеством и испытывали неземное блаженство от его обретения. Поразительно, конечно, но перед ними никогда не вставал вопрос о существовании Бога – для них он был самой настоящей реальностью.

Они не столько верили в него, сколько стремились к нему всем своим естеством и бесконечно любили его. Вне зависимости от того, мужчина это был или женщина. Что касается женщин, то во многих случаях они разрывали узы брака, прекращали вести супружескую жизнь, отказывались от семейных отношений. Вместо почитания в качестве божества своего супруга, в бхакти у женщины появлялась возможность поклоняться «настоящему» Богу[428].

Просьбы, обращенные к божеству, были не о материальном благополучии и даже не об освобождении от цепи перерождений, а о возможности видеть его, любить его, рождаться снова и снова, чтобы снова и снова любить. Ради того, чтобы увидеть образ любимого божества в каком-нибудь храме, бхакт был готов на все. Даже войти в огонь, как это сделал по настоянию брахманов далит Нанданар, чтобы войти в чидамбарамский храм и получить даршан Натараджи. Но в основном до крайностей не доходило, и многие святые поэты путешествовали, переходя от храма к храму и воспевая Бога[429]. Полная сосредоточенность на любимом божестве нередко приводила к вхождению в мифологическую реальность, к визуальному восприятию божественных образов. Например, Карейккаль Аммейяр в своих произведениях говорила о танце Шивы, который она наблюдала воочию.

Гимны альваров и наянаров пронизаны одними и теми же идеями. Среди них можно выделить следующие:

1) Шива или Вишну представлен в образе божественного Господина, которому поклоняются все остальные боги;

2) Бог находится одновременно близко и далеко, он в равной степени доступен и недостижим;

3) Каждый из двух главных богов описывается охватывающим и пронизывающим весь мир, находящимся как в самой мельчайшей частичке (в атоме), так и в огромной вселенной, являясь при этом причиной мира и причиной его конца;

4) Господь живет в каждом бхакте – в его сердце и в его разуме;

5) Бхакт и его божество составляют особого рода единство, и, несмотря на то, что Всевышний вездесущ, для бхакта оказывается важнее всего тот факт, что Бог присутствует в нем самом;

6) Бог находится за пределами человеческого понимания, он непостижимым, его невозможно увидеть обычным зрением и невозможно описать;

7) Шива и Вишну способен разрушить карму своих бхактов, освободить своих почитателей от их прошлых поступков, спасти их от последующих рождений;

8) Бог защищает своих бхактов, и при необходимости оказывает своим почитателям-слугам разного рода услуги, которые зачастую воспринимаются как чудеса, и заботится о них так, как родитель заботится о своих детях;

9) Бог очень часто предстает в гимнах как царь, воин и в других образах[430].

Карейккаль Амман. Бронзовая статуэтка времен династии Чола (Полоннарува, Шри Ланка)

Изначально ни альвары, ни наянары не были связаны с религиозными учреждениями, однако со временем их мистический опыт и их личности стали важной частью храмовой культуры. Бхакты, среди которых были и поэты, слагавшие гимны индуистским богам, еще в средние века были причислены к лику святых. Они до сих пор глубоко почитаются в народе, а их изображения установлены во многих храмах. Это уникальная традиция: люди, почитающие Бога, тоже являются почитаемыми. Всего было канонизированы 12 альваров и 63 наянара. По словам Н. Катлера, именно в Тамилнаду на протяжении долгого времени бхакти оставалось основной силой, влиявшей на религиозную жизнь (Cutler, 1987: 111?).

Период расцвета бхакти – это еще и период роста храмового строительства, когда появлялось множество каменных храмов и возводились великолепные храмовые ансамбли. При этом многие храмы становились центрами культуры, притягивавшими не только множество прихожан и паломников, но также святых людей, ученых, поэтов, певцов, музыкантов, танцовщиц и великихучителей. Творчество бхактов оказало мощное влияние на развитие храмовой культуры и на развитие всей культуры индуизма.

Дравидаведа и храмовый ритуал

Совершенно справедливо считается, что с возникновением и распространением бхакти в истории индуизма начался новый период. Но также справедливо и то, что со времени использования в богослужениях гимнов бхактов новый период начался и в истории южноиндийских храмов. В этом отношении тамильские храмы уникальны – здесь по сей день можно услышать «поэзию бхакти», что создавалась святыми альварами и наянарами еще в VI–IX веках. Это и есть та самая дравидаведа, которая, как и в случае с гимнами ведийских провидцев, является отражением отношений авторов с богами.

При этом необходимо иметь в виду, что мы имеем дело не просто с поэтическими текстами, но с текстами, которые исполнялись на определенную мелодию. Об этом свидетельствуют некоторые термины, которыми сами поэты называли свои произведения. Например, среди терминов типа «патту» (pattu) — «десятка стихов» – встречаются такие обозначения, как «патту» (pāttu) — «песнь» – или «падигам» (patikam, от санскр. padya — стих) в значении «стих, поэма, песня» (Peterson, 2007: 22). Кроме того, некоторые особенности сборника «Деварам» указывают на музыкальное исполнение патигамов. Прежде всего, речь идет о традиционном расположении гимнов в рукописях и печатных изданиях в соответствии с музыкальными порядком, который обозначается термином «панмурей» (panmurai), где pan — это мелодия, a vnurai — порядок[431].

В древнетамильской культуре насчитывалось 103 пана-мелодии, но для исполнения поэзии бхактов использовалось 23 пана[432] (Peterson, 2007: 23). Некоторые исследователи отмечают, что пан – это аналог североиндийского термина гада. Следовательно, мелодии, на которые пелись гимны «Деварам», соответствуют определенным рагам. К примеру, известно, что гимн «Nattārpatai nānan» следует исполнять на пан-мелодию наттападей (nattapātai), а она соответствует pare наттей (nāttai).

Причем паны, как и раги, были привязаны к определенному времени суток. Т. К. Венкатасубраманиян приводит список дневных и ночных панов-раг, ссылаясь на манускрипт из матха Тирувадутурей. Эти древние паны и их современные соответствия в виде par были записаны на пальмовых листьях (Venkatasubramanian, 2010: x-xi). В перечне фигурируют десять дневных панов, восемь ночных и три «обычных», которые, видимо, следует понимать как общие, которые не привязаны ко времени суток.

Итак, десять дневных панов:

Название пана – название раги

puranirmai – srikanti,

gandharam – hejjujji,

kausika – bhairavi,

indalam – lalitapanchami,

takkesi – kambhodhi,

nattaraga/sadari – pantuvarali,

nattapaadai – naataikurinji,

pazhampanchuram – sankarabharanam,

gandharapanchamam – kedaragaulam,

panchamam – ahiri [433].

Восемь панов для ночи:

Название пана – название раги

takkaraga – kannadakambodhi,

pazhamtakkaraga – suddhasaveri,

sikaamaram – naadanamaakriya,

tiruvirattam – sindhukannada,

vyazha-kurinchi – saurashtra,

megaragakurinchi – neelambari,

kurinji – malahari,

aandhalikurinji – sailadesaki.

И три обычных пана:

Название пана – название раги

sevvazhi – yedukulakambhodhi,

senturuthi – madhyamavati,

tiruttandakam – begada.

А вот список соответствий панов и par, которые используются для исполнения гимнов «Деварам»[434]:

Название пана – название раги

kolli – navarōs

intaḷam – māyāmāḷavakauḷa

kuṟiсci – harikāmpōti

centurutti – matyamāvati

yāḻmuṟi – aṭāṉā

cīkāmaram – nātanāmakkiriyā

naṭṭarākam – pantuvarāḷi

takkarākam – kāmpōti

paḻantakkarākam – cuttacāvēri

paḻampaсcuram – caṅkarāparaṇam

takkēci – kāmpōti

cevvaḻi – yatukula kāmpōti

piyantaik kāntāram – navarōs

kāntāram – navarōs

kāntāra paсcamam – kētārakauḷai

kollikkauvāṉam – navarōs

kaucikam – pairavi

paсcamam – ākiri

cātāri – pantuvarāḷi

puṟanīrmai – pūpāḷam

antāḷakkuṟinci – cāmā

mēkarākak kuṟiсci – nīlāmpari

viyāḻak kuṟiсci – caurāṣṭiram

Как правило, гимны исполняли под аккомпанемент струнного инструмента под названием «яль», или «яж» (yāl), который сейчас практически забыт, но был характерен для древнетамильской музыкальной культуры. Это один из самых распространенных музыкальных инструментов, существовавших в древнем Тамилнаду. Он неоднократно упоминался в древнетамильской поэзии эпохи Санги:

Музыканты, приятного лада струны задев,

На яле выводят марудама напев…

Или:

О панар, с маленьким ялем, медовострунным,

сладостногласным,

С барабанчиком киней на тонкой ручке[435]…

Было известно несколько разновидностей яля, которые различались между собой формой каркаса и количеством струн. При этом у каждой струны имелось свое наименование. В целом яль напоминает арфу или вину, но древние мастера могли придавать этому инструменту самые разнообразные формы. В современных музеях можно увидеть яль в виде лука, в виде рыбы и т. д.

Некоторые бхакты, путешествуя по Южной Индии и переходя от храма к храму, по пути слагали гимны и пели их в честь божества того храма, в который они приходили[436]. Существует даже особый перечень священных мест, которые воспели наянары. Одна группа, в которую входят 274 шиваитских храма (или из 275), известна под названием «падальпетраталангаль» (pātal-perra-talankal), а вторая группа, состоящая из 237 храмов, известна как «вайппу-талангаль» (vaipput-talankal)[437]. Если храмы первой группы были воспеты наянарами, то храмы, относящиеся ко второй группе, связаны исключительно с именами Аппара, Самбандара и Сундарара, которые, как считается, лично посетили эти места[438].

Основоположником традиции сопровождать исполнение гимнов бхактов на яле считается Тирунилаканта Яльппанар (VII в.) – музыкант, принадлежавший к касте панаров, о чем свидетельствует его имя. Известно, что вместе со своей сестрой, которая была вирали[439] (Ghose, 1996:207), он сопровождал в странствиях молодого Самбандара, сочиняя к его гимнам музыку и аккомпанируя ему на своем яле[440] (Sivananda, 1962:177,120). Так они посетили множество священных мест – Чидамбарам, Эрукаттан-пулиюр и др.[441]

Вероятно, изначально традиция альваров и наянаров базировалась исключительно на вокальном исполнении, без музыкального сопровождения[442]. Как сообщает Т. К. Венкатасубраманиян, даже сегодня вишнуитские гимны принято исполнять без музыкального сопровождения, в то время как шиваиты до сих пор исполняют произведения из сборника «Деварам» под музыку (Venka-tasubramanian, 2010: х). По сути, Тирунилаканта Яльппанар создал прецедент, начав исполнять гимны «Деварам» под музыку яля (Cutler, 1987:193).

Яль в виде макары – морского чудесного зверя

К сожалению, в определенный момент произошел сбой в исполнительской традиции произведений муваров, поэтому на рубеже X–XI веков тамилам пришлось вновь открывать для себя гимны трех поэтов-наянаров – Самбандара, Сундарара, Аппара. До наших дней дошла одна любопытная история, повествующая об открытии поэзии муваров жрецом из Тирунарейюра по имени Намби Андар Намби. Открытие произошло при вмешательстве польского правителя Раджараджи I. Как гласит предание, услышав однажды прекрасный гимн, царь решил узнать имя автора и пожелал познакомиться и с другими его произведениями. Так Раджараджа I Чола узнал о творчестве муваров. Это по его просьбе Намби Андар Намби приступил к поиску рукописи, которую обнаружил в храме Натараджи в Чидамбараме.

Гимны были записаны на пальмовых листьях и, видимо, хранились в святилище храма долгое время. Когда Намби Андар Намби нашел рукопись, она была изъедена муравьями, поэтому ему пришлось восстанавливать и сами тексты [443], и мелодии, на которые они исполнялись. Для этого он посетил родину Тирунилаканты Яльппанара, местечко под названием Эругаттанпулиюр, которое располагалось в пределах царства Чолов. Там женщина из касты панаров помогла Намби Андару Намби разобраться с мелодиями-панами, после чего вернулась с ним в Чидамбарам, где пела и танцевала в честь Шивы (Cutler, 1987:192).

Интересно, что у вишнуитов существует практически такая же история, обьясняющая обретение гимнов альваров знаменитым Натхамуни. Однажды в Кумбаконаме он услышал прекрасные гимны, определил их авторство, а потом с большим трудом и с помощью чуда, совершенного Наммальваром (покойным к тому времени), отыскал затерявшиеся гимны, которые были оформлены в виде сборника Nālāyiram. Причем произошло эта чудесная история примерно в то же самое время, что и у шиваитов, то есть примерно в X веке.

Как отмечает Л. Орр, история восстановления гимнов и мелодий, а также учреждение профессиональных групп для их исполнения, в шиваитской и вишнуитской традициях очень схожи. В обоих случаях данные события происходили в X или XI веке. Шиваитская версия встречается в сочинении Умапати Tirumuraikanta purānam и относится к XIV веку, а вишнуитская версия описана в Koyil oluku – хронике, составленной между XII и XVIII веками. Согласно этим текстам, обязанность исполнять гимны была возложена на определенную семью или общину. По мнению исследовательницы, такие истории должны были узаконить права преемников тех людей, которым во время правления Чолов удалось заполучить в храме место исполнителя гимнов (Огг, 2000: 238).

Что касается шиваитских гимнов, то восстановить их удалось лишь частично. И вполне вероятно, что некоторые гимны отличаются от своей первоначальной версии. В любом случае, творчество муваров тамилы чтут, а их гимны, как и гимны других наянаров и альваров, составляют важную часть в храмовой литургии.

Ритуальное исполнение гимнов «Деварам» в храмах Тамилнаду известно как тируппадиям (tiruppatiyam). Принято считаеть, что в шиваитских храмах поэзия наянаров стала звучать во время правления Раджараджи I, то есть примерно с XI века, а к XIII веку такое исполнение стало общепринятым[444]. К этому времени вошел в обиход и термин «дравидаведа». Конечно же, это произошло не в одночасье, в каких-то храмах гимны стали частью пуджи раньше, а в каких-то – позже. Но импульс якобы был задан именно Танджавурским столичным храмом, и инициатором явился польский правитель. Произведения муваров там начали исполнять практически сразу после строительства храма Брихадишвары.

Однако имеются свидетельства того, что гимны «Деварам» в тамильских храмах звучали задолго до Раджараджи I. Об этом сообщают надписи, относящиеся ко времени поздних Паллавов. Таких надписей не так уж и много. К тому же ряд исследователей-эпиграфистов полагает, что часть из них была сделана при Чолах. Тем не менее, доподлинно известно, что несколько надписей точно относятся ко времени правления Нандивармана Паллава-маллы (около 731 г.), и в них упоминаются храмовые «певцы тируппадиям» (Prentiss, 1999:88). Доказательств, конечно, мало, но они весьма значимы.

Одна из паллавских надписей, в которой упоминаются певцы тируппадиям, позволяет предположить, что при Паллавах Шива-бхакти ялялось частью имперской храмовой культуры. Надпись была обнаружена в храме Бильванатхешвары, что в Тирувалламе, городке, который находится неподалеку от Веллора (область Северного Аркота). Датировать ее несколько проблематично, ибо в самом тексте говорится, что данная надпись представляет собой копию более ранней записи, фиксирующей акт дарения[445]. То есть изначальный вариант надписи был сделан еще до того, как один из храмовых павильонов (мандапа), где она была обнаружена, подвергся полной реконструкции. Здесь проводились серьезные ремонтно-строительные работы (вероятно, при Чолах), а на южной стороне храма Бильванатхешвары был возведен храм Тирувайя-Ишварам. В ходе таких работ многие надписи Паллавов могли быть утеряны[446].

Но в любом случае, надпись из храма Бильванатхешвары относится именно ко времени правления династии Паллава[447]. Певцы тируппадиям упоминаются здесь вместе с другими категориями храмовых служащих в связи с оплатой, которая полагается им за работу[448]. В тексте говорится, что определенное количество риса выделяется для проведения жертвоприношений, а также барабанщикам, собирателям цветов для гирлянд, исполнителям тируппадиям и др. Вместе с тем на нужды храма выделяется двадцать кажанджу золота – для ламп, которые должны гореть постоянно, для ухаживания за мурти, для ремонта и пр. (Prentiss, 1999: 89). Таким образом, данная надпись наглядно демонстрирует, что ко времени поздних Паллавов уже существовала категория исполнителей священных гимнов муваров, и их работа была внесена в список ежегодных расходов храма.

Обращает внимание тот факт, что речь идет об исполнителях, которые представляли собой профессиональную группу певцов, падуваров (pātuvār), связанных между собой, возможно, еще и семейными узами. Наряду с барабанщиками они предстают в надписях как важные участники храмового богослужения, проводящегося в честь Шивы (Prentiss, 1999: 89). Вместе с тем перед нами пример одного храма, и на его основе довольно сложно судить о положении дел на остальной территории Тамилнаду, то есть о том, насколько распространенным был обычай исполнять гимны муваров во времена Паллавов в других шиваитских храмах.

Но как бы там ни было, именно Раджараджа I придал обычаю исполнять в храмах гимны «Деварам» невиданный ранее размах. Судя по эпиграфическим надписям, в построенном им храме Брихадишвары, или Раджарад-жешварам, были тщательнейшим образом продуманы все детали исполнения гимнов наянаров. Об этом очень подробно рассказывает надпись, относящаяся к двадцать девятому году правления польского царя. Согласно этой надписи, было нанято порядка пятидесяти человек, которые за свою работу должны были регулярно получать жалованье рисом. Сорок восемь человек были певцами, а двое – барабанщиками: один играл на маленьком барабане (utukkai), а другой – на большом барабане (kotti-mattalam). В случае смерти или переезда одного из них его место должен был занять кто-либо из родственников. Но если у родственника вдруг не окажется соответствующей квалификации, то члены группы (nyāyattār) имеют право выбрать другого человека, имеющего необходимую квалификацию. При этом в надписи указано имя каждого певца, в состав которого могло входить название храма и местности, откуда человек был переведен в столичный храм, или имя одного из муваров (Самбандар, Тирунавуккараян, Намби Аруран). Однако после прибытия в новый храм им всем было дано второе имя, оканчивающееся на «Сиван» (там. Civan), то есть Шива. К.П. Прентисс видит в этом попытку создания особой профессиональной группы исполнителей гимнов муваров – певцов и аккомпаниаторов, участвующих в храмовых ритуалах. К тому же члены этой группы объединены единым наименованием и правом исполнять тируппадиям, что уже напоминает джати, или касту (Prentiss, 1999:101).

Конечно, вот уже на протяжении многих веков рецитация гимнов муваров является важной частью богослужения в шиваитских храмах Тамилнаду. Однако наряду с гимнами Самбандара, Аппара и Сундарара принято исполнять произведения и других наянаров. Например, Маниккавасахара, Карувурдевара, Тирумалихейдевараи др. Даже сегодня в тамильских храмах звучат гимны, созданные более тысячи лет тому назад бхактами Шивы.

Например, в главном святилище храма Капалешвары во время пяти богослужений исполняют гимны из сборника «Тирумурей». Как правило, это происходит в конце пуджи. Сначала жрецы-гуруккали (kurukkal), которые принадлежат к варне брахманов, читают ведийские мантры, и только после этого одувар-небрахман может исполнять дравидаведу. В данном случае дравидаведа – это пять произведений, называемых панча-пуранам (pancapurāṇa, букв.: «пять пуран»), к которым относятся гимны из сборника «Деварам», из «Тирувасахам», из «Тирувисейппа», из «Тируппалланду» и из «Перияпуранам»[449] (Cutler, 1987: 190). В других храмах существует собственный репертуар, поскольку выбор произведений для ритуального исполнения обычно зависит от местных традиций, культа и мифологии.

В вишнуитских храмах Тамилнаду важным элементом поклонения и богослужения является исполнение произведений альваров. Например, в храме Адинатара в Альвартирунагари дважды в день (в первой половине дня и во второй) звучат гимны из антологии Nālāyirat tivviyap pirapantam[450], или Nālāyiram[451]. Вся антология делится на двадцать семь частей, которые соотносятся с двадцатью семью накшатрами. Ежедневно рецитируется одна из двадцати семи частей и, таким образом, в течение лунного месяца озвучиваются все гимны. При этом гимны подобраны так, чтобы соответствовать основным ритуальным действиям. К примеру, во время утреннего омовения и умащения мурти певец арейяр (araiyar) исполняет десять стихов из Periyālvārtirumoli Перияльвара, в которых рассказывается о том, как Яшода купает маленького Кришну. Когда на божество надевают украшения (alankāram), группа мужчин-шривайшнавов, которые называются гоштхи (gosthi), рецитируют Kanmnuneiruttāmpu Мадуракави, Tiruppāvai Андаль и часть Naldyiram, которая соответствует текущей накшатре. При этом арейяр без какого-либо сопровождения исполняет первый и последний стих каждого текста. А вечером в храме Адинатара принято исполнять Nityānucantānam. При этом девять гимнов рецитируют перед изображением Вишну и еще три – перед изображением Наммальвара (Cutler, 1987:189). Ведь поклонение бхактам является важной частью храмовой ритуалистики.

По праздникам в храмах тоже рецитируются гимны бхактов, но в другом порядке (Cutler, 1987:189), ведь праздничное богослужение существенно отличается от ежедневного. Адхьяянотсава – праздник, который можно назвать праздником рецитации. Он проводится во многих вишнуитских храмах Тамилнаду, однако лишь в Шрирангаме, в Шривиллипуттуре и в Альвартирунагари продолжается давняя традиция «арейяр севей» (araiyar cevai) – «поклонение арейяра», то есть храмового исполнителя тамильских гимнов.

Как сообщает С. Венкатараман, представление арей-яров, являющееся важной частью храмовых праздников, состоит из двух частей – пагальпатту (букв, «десять дней») и ирапатту (букв, «десять ночей»). Это означает, что гимны альваров исполняются на протяжении двадцати дней, и этот процесс приравнивается к рецитации ведийских гимнов. При этом представление делится на пять основных частей: восхваление божеств с использованием фрагментов из гимнов альваров, музыкальное исполнение гимнов, представление гимнов с использованием абхинаи, рассказ с разьяснением, повторение первой части. Часть, которая исполняется в начале и в конце, называется кондаттам (kontāttam). Она бывает двух видов – для бога (perumāl kontāttam) и для богини (nacciyar kontāttam). Это искусство относится к типу дриштика-вья, что можно понимать как «видимая поэзия». И его целью является донесение смысла гимнов альваров до необразованных людей и до женщин (Venkataraman, 1994: 36–37).

Адхьяянотсава – далеко не единственный храмовый праздник, когда исполняются гимны альваров. Почитатели Вишну также отмечают джанма-накшатры – дни рождения альваров – и некоторые другие праздники, во время которых праздничные изображения божества провозят по улицам населенного пункта под пение старинных гимнов. А шиваиты ежегодно отмечают дни, связанные с достижением мокши (там. mōteam atainta nateattiram) тем или иным святым, то есть годовщину его смерти. В эти праздничные дни воссоздаются важные события из мифической биографии храмового божества.

В Тамилнаду месяц маркажи особым образом связан с религиозной жизнью. Люди просыпаются под звуки религиозной музыки, которая начинает звучать из громкоговорителей чуть ли не с четырех утра. Обычно в таких случаях звучат стихи из «Тирувембавей» (Tiruvempāvai) и Тируванандальпусей (Tiruvaṉantalpūcai). Маниккавасахара[452]. Причем верующие читают стихи Маниккавасахара и в храмах, и домах, и в других местах (Waldock, 1995: 177). Ведь исполнение гимнов альваров и наянаров являются важной частью не только храмовых богослужений (ежедневных и праздничных), но и домашних.

Но «Тируппаллиежуччи» может исполняться и в течение всего года, как это бывает в храме Минакши в Мадурае. Здесь «Тируппаллиежуччи» поют ежедневно как часть утреннего ритуала Тируванандальпусей (Tiruvanantal-pūeai). Исполнение одуваром этих стихов является составной частью процесса пробуждения главных божеств храма (Waldock, 1995:178–180), то есть Шивы-Сундарешвары и богини Минакши.

Как и в случае с праздничным исполнением «Тирувембавей» (в месяц маркажи), главными исполнителями «Тируппаллиежуччи» являются исключительно мужчины. А вот что касается деревенских храмов, то здесь тоже ежегодно звучат стихи из «Тируппаллиежуччи» и из «Тирувембавей» Маниккавасахара, а также из «Тируппавей» Андаль. Однако в этом случае почти всегда основными (но не единственными) исполнителями являются женщины (Waldock, 1995:178).

Ритуальное исполнение поэтических произведений – это зачастую вопрос толкования текста. В рамках ритуала стихи располагаются в определенной последовательности, подчеркивая символику тех или иных событий. К примеру, в храме Минакши исполнение «Тирувембавей», которое совершается в рамках праздника с таким же названием – «Тирувембавей», может быть своего рода иллюстрацией биографии Маниккавасахара. А в соседних храмах стихи из «Тируппаллиежуччи» и «Тирувембавей» могут звучать в рамках поклонения отдельных верующих, следовательно, трактовка стихов будет иной, как, собственно, и порядок их исполнения (Waldock, 1995:178–179).

Гимны бхактов могут звучать как в самом святилище, так и за его пределами. Исполнение одуварами гимнов наянаров в музыкальном сопровождении в одном из храмовых павильонов (mandapa) называется тирумурей-параянам (tirumurai-pdrdyanam), то есть чтение гимнов из «Тиру-мурей». Такой формат предполагает гораздо большую свободу в исполнении гимнов и меньшую ритуализацию по сравнению с исполнением тех же гимнов во время богослужения. Это касается и храмовых процессий, которые шествуют по улицам, расположенным вокруг храма (Cutler, 1987:191). Во время таких процессий одувары, заняв вместе с музыкантами свои места в хвосте шествия, поют произведения шиваитских бхактов – дравидаведу.

Если в вишнуитских храмах поклоняются альварам[453], то в шиваитских – наянарам. В храме Капалешвары два раза в день (после полуденной пуджи и после вечерней) процессия, которую возглавляют местные жрецы и другие служители храма, обходят все второстепенные святилища, и в каждом из этих святилищ жрец-брахман совершает дипарадхану, а одувар исполняет какой-нибудь гимн из сборника «Деварам». Процессия посещает и святилище, в котором установлены изображения наянаров. При этом мурти образуют две группы. К первой группе относится Маниккавасахар и трое муваров, то есть Самбандар, Аппар и Сундарар, которые обозначаются термином «нальвар» (там. nālvar), то есть «четверка». А во вторую группу входят все шестидесят три наянара.

Одувар перед наянарами исполняет два гимна – один, написанный поэтом по имени Сайва Еллаппа Навалар[454], прославляет нальваров, а второй, сочиненный Сундараром, прославляет всех наянаров. Кажется, Сундарар был первым, кто в своих стихах воспел наянаров. Так, традиция почитать тех, кто почитает Бога, была заложена альварами и наянарами еще много веков тому назад, что нашло отражение в храмовой ритуалистике[455]. И по сей день во многих храмах Тамилнаду почитание альваров и наянаров является необходимой частью ежедневного богослужения. Им поклоняются по той же модели, что и храмовому божеству, с той лишь разницей, что пуджи в их честь бывают несколько скромнее.

В вишнуитских храмах существуют свои особенности относительно мурти святых. В одних храмах могут быть установлены изображения всех двенадцати альваров, в других – кого-то одного, кто связан с данной местностью или с конкретным храмом, а в третьих можно увидеть мурти Андаль (VIII–IX вв.) – единственной женщины среди альваров, которая выбрала себе в мужья Кришну.

В некоторых случаях после богослужения масляную лампу (ārati), с помощью которой перед мурти божества совершалась дипарадхана, переносят к альварам. Хотя в каждом храме есть свои способы, чтобы выразить уважение альварам. Например, существует интересный обычай: после совершения пуджи в главном святилище жрец в знак особого почтения дотрагивается до головы прихожанина металлической короной, которая носит одно из имен Наммальвара – Садагопан (Catakopan). Эта корона символизирует ноги Вишну. Для бхакта прикоснуться к ногам Господа – великая честь. Поскольку Наммалвар был величайшим почитателем Вишну, то считается, что он вечно пребывает у ног своего Бога. Поэтому и корону, символизирующую стопы божества, назвали именем этого святого (Cutler, 1987:188).

Иногда тому или иному альвару особое внимание уделяется в какое-то определенное время. К примеру, когда наступает месяц маркажи (декабрь-январь), в центре внимания оказывается фигура Андаль. В это время в святилище Андаль исполняют гимны из ее произведения «Тируппавей».

Как видим, поклонение бхактам – как альварам, так и наянарам, включенное в состав ежедневных и праздничных богослужений, является одной из самых ярких особенностей южноиндийских храмов. Эти святые, как и боги, тоже являются обитателями высших миров, поскольку благодаря своим духовным заслугам они заняли место «у стоп» возлюбленного Господина. В индийской культуре бхакты считаются идеальными почитателями Бога, поэтому и прославляются. И хотя с точки зрения современной морали поступки некоторых из них порой имеют мало общего с благочестием[456], тем не менее, все неприглядные детали отходят на последний план и кажутся совершенно незначительными в сравнении с той великой любовью и преданностью Богу, которую демонстрировали бхакты при жизни и которая вошла в историю.

Знакомые нам образы бхактов создавались не одномоментно, а постепенно, и с течением времени история каждого из них проходила через призму интерпретаций. Что-то в истории убавлялось, что-то прибавлялось, что-то переосмысливалось. Поэтому можно говорить о том, что образ бхактов – это сконструированный образ, представляющий собой результат синтеза истории реального человека и коллективного воображения. Зачастую перед нами предстает не такой человек, каким он в действительности был, а такой, каким он должен быть с точки зрения традиции бхакти.

Иногда поднимается вопрос о том, можно ли рассматривать гимны альваров и наянаров в качестве мантр, как, например, ведийские гимны[457]. Однозначного ответа до сих пор нет, но нельзя не отметить серьезное отличие поэзии бхактов от ведийских гимнов. Хотя звучание тамильских гимнов приятно для слуха и «охлаждает ум», в них на первый план выступает определенное состояние сознания, зафиксированное или воплощенное в тексте. Именно оно, а также чувство преданности и любовь к божеству является в данном случае самым важным. В этом и заключается самая главная ценность поэзии бхакти. И каждый раз, исполняя в рамках ритуала поэтические строки того или иного святого, певец как бы воспроизводит опыт общения бхакта с любимым Богом.

Храмовые певцы

В многочисленных храмах Южной Индии ежедневно звучит священная речь, без которой невозможны никакие ритуалы и богослужения. За исполнение различных текстов отвечают различные группы людей. Некоторые из них являются самыми настоящими профессионалами, потратившими на освоение своей специальности немало времени, хотя во многих случаях для исполнения в храме того или иного священного текста быть профессионалом вовсе не обязательно. И поскольку в Южной Индии существуют самые разнообразные религиозные культы и традиции, то и в среде исполнителей существует такое же разнообразие.

В данном случае мы не говорим о жрецах, которые совершают храмовые пуджи. Сейчас мы говорим о людях, которые исполняют разного рода священные тексты, имеющие отношение к музыкальной культуре и считающиеся обязательной частью храмовой ритуалистики. Безусловно, мы не сможем рассказать обо всех значимых и широко распространенных категориях исполнителей, но мы попытаемся вкратце рассмотреть некоторые из них, чтобы представить картину жизни южноиндийского храма наиболее полной.

Несмотря на разнообразие исполнительских традиций, между ними существует довольно много общего. Например, тексты. Еще в начале прошлого века практически в каждой части Южной Индии можно было встретить представителей особой профессии – рецитаторов «Махабхараты» или «Рамаяны», которые по праздникам ходили из храма в храм либо были прикреплены к одному конкретному храму[458]. Наряду с эпическими сюжетами большой популярностью пользовались и пуранические истории. Рецитаторы этих текстов всегда были желанны в храме, и всегда были окружены слушателями всех возрастов, с интересом внимавших рассказчику (несмотря на то, что каждый из них с самого детства был хорошо знаком с этими историями). Такие мероприятия известны как пурана-шравана (purāna-sravana), то есть «слушание пураны».

Для различных категорий исполнителей предписан конкретный репертуар, и все они связаны с определенными ритуалами. При этом как произведения, так и время исполнения в каждом храме строго регламентированы. К примеру, есть певцы, исполняющие те или иные произведения только по определенным праздникам. В то время как репертуар других исполнителей предназначен исключительно для ежедневных богослужений.

Музыкант вайшнав (нач. XX в.)

Эпиграфические надписи неоднократно упоминают о различных категориях храмовых исполнителей, сообщая при этом об их обязанностях и о размерах вознаграждения. По этим надписям можно составить представление о том, какие произведения были наиболее важными для конкретных храмов. К примеру, в надписи из Тадиккомбу (возле Мадурая), которая датируется XVI веком, говорится о чтении (и изучении) в храме священных текстов, таких как «Рамаяна», «Шри Бхагавата» и «Тируваймоли»[459]. Так мы узнаем, что несколько веков тому назад были востребованы чтецы, рецитаторы и исполнители, специализирующиеся на этих текстах.

Последний текст, «Тируваймоли», был важным и для храма Варадараджи Перумаля[460], расположенном в городке Трибхуваней (около Пондичерри). Надпись из этого храма, относящаяся к 1048 году, сообщает о пожертвовании семидесяти двух вели земли, предназначавшейся для благотворительных целей и для кормления шривайшнавов, в обязанность которых входило исполнение «Тируваймоли». Об этом же говорит и надпись, обнаруженная в Эннайираме и относящаяся к 1023 году. Согласно надписи, в матхе при местном вишнуитском храме кормили двадцать пять шривайшнавов, рецитировавших «Тируваймоли»[461].

Как видим, уже тысячу лет тому назад для тамильских храмов особую важность представляли произведения бхактов, и многочисленные надписи сообщают о рецитации гимнов «Деварам», «Тируппадиям» и т. д. Несмотря на то, что произведения бхактов существовали в письменном виде, с XI века основным способом их сохранения и передачи стала именно устная традиция, носителями которой как раз и выступали профессиональные исполнители (Peterson, 2007: 23). С этого времени исполнение в тамильских храмах гимнов бхактов становится неотъемлемой частью богослужений, сформировав уникальную традицию, сугцествугцую и по сей день.

Одной из интересных категорий храмовых исполнителей, берущих начало в далеком прошлом, являются арейяры, о которых уже упоминалось выше. Арейяр – это певец, исполняющий в вишнуитских храмах гимны альваров из сборника «Дивья прабандхам», который в конце IX или начале X века составил известный вишнуитский гуру Натхамуни. В сборник входит порядка четырех тысяч гимнов, при этом более тысячи гимнов, составляющих раздел «Тируваймоли», принадлежит Наммальвару. Сборник «Дивья прабандхам» еще называют «Налайирам» – по количеству входящих в него гимнов (четыре тысячи)[462].

Основной обязанностью арейяров является часть храмового богослужения под названием арейяр севей (или арейяр севвай) – служба арейяра, когда арейяр исполняет гимны перед мурти Вишну. Стоя перед процессионным изображением божества (utcavar), он во время пения передает значение стихов с помощью абхинаи[463] – жестов рук и мимики (как это делают танцовщицы классического танца), а затем читает фрагменты традиционного комментария к некоторым стихам. Во время некоторых частей своего выступления арейяр держит в руках таламы, отбивая простой ритм.

Арейяр выступает в специальном облачении (рапса-кассат), которое состоит из вешти (или дхоти) и высокого головного убора (kulldy) с двумя кисточками по бокам, прикрывающими уши. На головном уборе изображены вишнуитские символы – раковина, диск и тилак. Ткань, которой обернута нижняя часть головного убора, и пышная гирлянда, наброшенная на шею и украшающая грудь и живот певца, свидетельствует о его высоком социальном статусе. Оба предмета – ткань и гирлянда – были сняты с мурти божества. А получить вещь, составлявшую часть божественного облачения, всегда считалось и считается до сих пор очень почетным.

Еще несколько веков тому назад традиция арейяр севей была характерна для многих вишнуитских храмов Тамилнаду, но в последнее время она сохраняется лишь в нескольких больших храмах. Хотя гимны альваров в той или иной форме по-прежнему актуальны для Юга. В одних храмах эти гимны являются частью ежедневных богослужений (например, в Шрирангаме), а в других – частью праздничных. Причем звучат они не только на Юге[464], но и на Севере, к примеру, в храме Бадринараяны, или Бадринатхе, который находится в североиндийском штате Уттаракханд.

Для обозначения арейяров могут использоваться и другие термины, указывающие на связь с музыкальным искусством – виннаппам сейвар (vimappam ceyvdr), падуван (pātuvān), исейккарар (ieaikkārar), намбатуван (nampatuvan) или тамби ранмар (tampi rānmār). Кроме того, искусство арейяров известно как девагана (devagdna), то есть «божественная песнь». Использование термина devagdna не случайно. Это слово должно подчеркивать высокий статус дравидаведы, приравнивая гимны тамильских бхактов к североиндийским Ведам, поскольку слово gāna обозначает еще и просодическую/музыкальную единицу «Самаведы» (Cutler, 1987:187).

Арейяры – храмовые певцы-вишнуиты

Арейярами могут быть только мужчины. Искусство всегда передавалось от отца к сыну, но если не было своего ребенка, который мог бы унаследовать дело отца, то усыновляли чужого мальчика (Venkataraman, 1994: 45). Женщин в традицию арейяров никогда не допускали.

Принято считать, что арейяр действует согласно правилам, установленным самим Натхамуни еще в X веке.

Согласно традиции, Натхамуни сначала обучил искусству исполнять определенным образом гимны альваров своих двух племянников, а те, в свою очередь, обучили своих потомков. Кроме того, считается, что именно Натхамуни подобрал к гимнам альваров танцевальные движения, которые до сих пор используют арейяры[465].

По сути, Натхамуни заложил основы особой исполнительской традиции. Подобные традиции появлялись в Южной Индии и позже. Например, на территории современного штата Андхра Прадеш, в храме Венкатеши. В период расцвета империи Виджаянагар правители оказывали покровительство многим талантливым поэтам и музыкантам. Однажды Кришнадеварая подарил вишнуитскому храму Венкатешвары в Тирупати [466] деревню под названием Талапакам, а в XV–XVI веках музыканты этой деревни прославились на весь Юг. Одним из таких прославленных музыкантов был Аннамачарья, а затем добились известности и его потомки – сын и внук, Педда Тирумала Айенгар и Чинна Тирумала Айенгар, создававшие произведения в духе вишнуитского бхакти, которые исполнялись в храме Венкатеши. Они были брахманами, принадлежащими к готре Бхарадваджи (Vasudevar, 2008:67). В скором времени талапакамцам удалось занять в храме достойное место и даже сформировать собственную традицию. Даже сегодня их потомки удерживают позиции, на которых удалось закрепиться их предкам: они отвечают за исполнение перед мурти бхаджанов, составленных преимущественно талапакамцами, и до сих пор пользуются землей, подаренной несколько веков тому назад виджаянагарскими правителями (Vasudevar, 2008:72).

Гимны бхактов, точно так же как и пураны, эпосы и др., воспринимаются исполнителями и слушателями как священные, которые способны пробуждать и усиливать веру, оказывать благотворное воздействие на душевное состояние человека и на его карму.

Сегодня, как столетия тому назад, в шиваитских храмах Тамилнаду гимны бхактов исполняют одувары (ōtuvār). Они служат не только в храмах Шивы, но также в храмах, посвященных членам его семьи. Например, в храмах Ганапати или Муругана. Это традиционные исполнители, специализирующиеся чаще всего на исполнении гимнов из сборника «Тирумурей»[467]. Но наряду с гимнами муваров в храмах Южной Индии ежедневно по утрам и вечерам звучат и другие тамильские произведения. Например, гимны Карейккаль Аммейяр (VI в.), Tiruppukal Аруна-гиринатара (XV в.) или Apirāmi antāti Абирами Бхаттара (он же Субраманья Айер, XVIII в.) (Singh, 1985:119).

В отдельных храмах по несколько раз в день звучат произведения наянаров, формирующие поэтический комплекс Paneapurānam (букв. «Пять пуран»). И это не только гимны «Деварам», но также «Тирувасахам», «Тирувисейппа», «Тируппалланду» (из XI книги сборника «Тирумурей») и «Перияпуранам»[468] (Peterson, 2007: 60). Так, например, обстоит дело в храме Сундарешвары в Мадурае (Waldock, 1995:195).

Некоторые должности одуваров являются наследственными и насчитывают несколько сотен лет. Но таких, судя по всему, не так уж и много. К примеру, в храме Минакши-Сундарешвары на 1993–1994 гг. из шести одуваров только у одного была наследственная должность. Этот одувар считался стала-одуваром (Stala Otuvar), то есть постоянным. Его семья получила право передавать по наследству должность еще в XVII веке, во времена Тирумалейнаяккара (Тирумала Наяка), о чем свидетельствует соответствующая запись, сделанная на медной пластине (Waldock, 1995: 195–196).

Выступление одувара

На положение одуваров оказали влияние преобразования, начавшиеся в сфере храмового управления примерно в 1940-х годах. В немалой степени это было связано с запрещением института девадаси. В это время в храме Минакши-Сундарешвары были упразднены должности храмовых танцовщиц, и некоторые их функции перешли к одуварам. А чуть позже одуваров, как и рецитаторов ведийских гимнов, в тамильские храмы стал назначать особый орган (The Hindu Religious and Charitable Endowments Department), контролировавший работу индуистских храмов[469]. Подобное положение вещей не могло не привести к разрушению системы наследственных должностей.

Сегодня статус стала-одувара выше, чем у обычного одувара, который просто назначается на соответствующую должность в каком-либо храме. Наследственный одувар получает все полагающиеся ему почести первым, и только потом идет очередь наемных одуваров. Например, так обстоит дело в том случае, если речь идет о получении париваттама[470] (parivattam) – ткани, которая повязывается на голову. Но когда в храме присутствует отец действующего стала-одувара, то именно он получает париваттам или другие знаки внимания, в то время как его сын занимает последнее место в ряду одуваров и получает почести после наемных одуваров. При этом старший из наемных одуваров занимает место рядом с наследственным и получает почести вторым (Waldock, 1995: 218). Несмотря на существующую иерархию, всех одуваров чествуют одинаково.

Как правило, выступление одувара длится не долго, несмотря на декларирование важности исполнения дравидаведы в тамильских храмах. В храме Натараджи в Чидамбараме после богослужения одувар поет всего несколько минут. А в храме Сундарешвары, где пуджа (tiruvanantal pūeai)[471] занимает от пятидесяти до шестидесяти минут, участие одувара длится минут десять от силы (Waldock, 1995:196). На празднике одувары обычно шествуют в конце процессии (Peterson, 2007: 56)[472]. А если речь идет о концерте одуваров, то тогда выступление может длиться несколько часов.

Еще в начале прошлого века неравнодушные тамильские патриоты сетовали на недостаточность внимания и уважения к искусству одуваров по сравнению с брахманами. Они отмечали, что во многих храмах еще до завершения пения одуваром гимнов «Деварам» начинается распределение прасада среди брахманов, что приводит к суете и мешает как исполнителям, так и слушателям (Revolt, 2010: 363). Возможно, не последнюю роль в такой ситуации играет разница в статусе. К примеру, в отличие от брахманов-арейяров, одувары имеют более скромный статус и нередко являются выходцами из касты веллала, то есть из касты землевладельцев. При этом фактически они образуют отдельную фракцию внутри данного сообщества (Ghose, 1996:239).

В эпиграфике первые упоминания об одуварах относятся к XIII веку, а история их происхождения в связи с исполнением гимнов не вполне ясна. Согласно одной надписи, относящейся ко времени правления Сундара Пандьи II[473], в храме Неллейяппара группа, состоящая из одиннадцати аскетов, получила от храма землю за исполнение тирупадигамов. Эти исполнители были известны как тирунянам-одумпер, и, по мнению У. Махешвари, такое название со временем могло превратиться в «одувар» (Maheswari, 1985:151). Что вполне вероятно. Судя по храмовым надписям, одувары могли быть связаны с категорией аскетов, которые в средние века по какой-то причине занялись исполнением гимнов наянаров.

Тем не менее, из надписей польского времени известно, что вплоть до XIII века в тамильских храмах гимны бхактов исполняли самые разные категории певцов. Среди них были, например, мужчины, имевшие высокий социальный статус, такие как брахманы-паттары (pattar, от санскр. bhattar) или адихальмары (atikalmār) – аскеты или святые люди, а также исполнители с более низким статусом – уваччары и панары[474]. Были и женщины, которые являлись храмовыми рабынями (Огг, 2000:109). В Тамилнаду они обычно назывались деварадияр (tevara-tiyār) или другими терминами.

Согласно исследованиям Л. Орр, изначально панары принимали довольно активное участие в храмовой жизни и даже получали от храма жалованье. Их основной обязанностью было пение гимнов перед мурти храмового божества. Но со временем статус панаров заметно снизился, и уже в XIII веке право исполнять в храме гимны постепенно перешло к брахманам и другим представителям высших каст, включая новые категории храмовых служащих (Огг, 2000: ПО). Напомним, что панары упоминаются еще в литературе Санги в качестве странствующих бардов, которые играли на яле и исполняли гимны в честь своего покровителя, обычно царя.

Во время правления династии Чола для обозначения исполнителей священных гимнов использовалось два вида терминов. Во-первых, это общие термины, в основе которых лежит тамильский глагол pātu, означающий «петь». Например, «тируппадийам падувар» (tiruppatiyam pātuvar) — «певец тамильских гимнов». Во-вторых, термины, происходящие от санскритского слова gandharva, которое обозначает небесных музыкантов, живущих при дворе Индры. К таким терминам относится, например «виннаппан сейвар» (vinnappan ceyvdr) – «тот, кто поет священные гимны в присутствии божества» (Огг, 2000:108). Причем такие термины очень редко относились к женщинам[475]. Тем не менее, известна пара надписей, в которых речь идет именно о певицах[476].

Во многих случаях статус музыкантов и исполнителей, как, собственно, и некоторых других служагциххрама, не являлся раз и навсегда установленным и мог со временем меняться. Нередко прежние категории исполнителей вытеснялись новыми, которые выходили на первый план и перенимали функции уходящих.

Уже в средние века храм был серьезной экономической и политической силой, влиявшей на приобретение или утрату социального статуса. По мере того как это учреждение крепло, оно включало в свою орбиту все большее количество различных служащих. Со временем новые профессиональные или высокостатусные группы начинали доминировать, получив право на выполнение в храме определенных функций. К таким функциям как раз и относится пение гимнов[477] (а также садоводство, и пр.) (Огг, 2000:167). Служащие храма существовали и продолжают существовать в условиях конкуренции, а храм не существует изолированно от реальности.

Изучение южноиндийской терминологии, связанной с храмовыми исполнителями, позволило говорить о серьезных переменах, которые имели место в период правления династии Чола, когда со сцены уходили прежние действующие лица и на первый план выдвигались новые. Это могло быть связано с канонизацией бхактов, проходившей на протяжении всего польского периода, а также с введением их произведений в ткань храмового богослужения. К тому же, ритуальное песнопение традиционно являлось прерогативой брахманов, и поскольку тамильские гимны были приравнены к Ведам, то у низкокастовых исполнителей (например, у панаров) было мало шансов сделать их исполнение своей специализацией (Огг, 2000: ПО). И еще: в Южной Индии так и не сложилась классическая четырехварновая система и, тем не менее, некоторые касты, не будучи брахманами, имели довольно высокий статус (некоторые цари были шудрами). Поэтому веллалы хоть и не брахманы, все же их статус был гораздо выше, нежели статус исполнителей прошлого (тех же панаров). Так что нельзя сказать, что одувары, не являясь брахманами, занимают низкие позиции в социальной иерархии. Хотя статус брахманов-арейяров, конечно, выше.

Существует еще одно любопытное отличие между вишнуитскими и шиваитскими исполнителями. Конечно, альвары и наянары близки по своему положению, их статус одинаково высок, однако что касается статуса храмовых исполнителей их гимнов, то здесь имеются нюансы. Как отмечает Н. Катлер, вишнуитский арейяр отождествляется с альварами, а вот шиваистский одувар с наянарами не отождествляется (Cutler, 1987:191). Кроме того, в вишнуизме чаще всего исполнение гимнов альваров – это прерогатива именно брахманов, а в шиваизме певцы-одува-ры брахманами не являются и принадлежат, как правило, к более низким кастам.

Считается, что раньше одуварами становились исключительно мужчины. Судя по надписям польского периода, в качестве исполнителей гимнов в храмах Чола-мандалама преобладали именно мужчины. Тем не менее, эпиграфические данные свидетельствуют о том, что в некоторых случаях гимны в храме могли исполнять и женщины. Так было, например, в Наллуре (Южный Аркот), где деваради-яр заключили с храмом договор, согласно которому, каждая из женщин подарила храму определенное количество золота, за что получила право петь гимны из «Тирувембавей» Маниккавасахара (Огг, 2000:108). Об этом произведении говорится также в надписи XI века из Тирувотриюра (дистрикт Чинглепут), где сообщается, что исполнение гимнов Маниккавасахара во время храмового богослужения входит в обязанность шестнадцати деварадияр. При этом вишнуитские гимны, например, из «Тируваймоли», похоже, исполняли исключительно мужчины (Огг, 2000: 109). И кстати, очень часто именно с помощью одаривания храмов женщины получали право исполнять гимны или танцы, а также принимать участие в религиозных праздниках, где они выступали.

По мнению Л. Орр, еще в средние века мужчины начали вытеснять женщин из сферы пения и изготовления гирлянд для божества, в то время как женщины вытесняли мужчин из сферы танца, особенно праздничного. Не случайно в польских надписях девадаси чрезвычайно редко упоминаются в качестве певиц (Огг, 2000:107). В отличие от мужчин.

Вместе с тем очень часто, особенно в деревенских храмах, те или иные гимны могут исполнять сами прихожане, в том числе и женщины. Причем такая традиция сохранилась до сегодняшнего дня. К примеру, в храме Ганеши (Citti Vinayakar Temple), где гимны исполняют певцы-непрофессионалы, преимущественно женщины (около двух третей замужние и порядка одной трети незамужние молодые девушки), усевшись перед изображением божества полукругом. А в храме Муругана (Nagamalai Murugan Temple) певцы рассаживаются иначе, образуя ряды с обеих сторон от мурти (Waldock, 1995: 250). Обычно в храмах во время исполнения гимна певец стоит перед божеством, сложа перед грудью руки в жесте анджали, иногда при этом жестикулируя. Как это делает одувар.

Арейяры, как и одувары, являются профессиональными исполнителями гимнов. Они проходят специальную подготовку. Как правило, приобщение к специальности происходит в совсем юном возрасте. У одуваров, к примеру, обучение начинается в семь-восемь лет. Искусству пения гимнов мальчики обучаются под руководством учителя в одном из шиваитских матхов (Peterson, 2007: 60) или в специальной школе. Одной из таких школ является Tevara Patacalai, которая расположена недалеко от Маяварама, в районе Танджавура. Как явствует из самого названия, эта школа заточена на изучение гимнов «Деварам». На 1978 год здесь преподавал отставной одувар, обучавший пятнадцать мальчиков в возрасте от пяти до четырнадцати лет. Мальчики в школе одуваров заучивали наизусть и учились правильно исполнять тамильские гимны[478].

С самого начала будущим одуварам обьясняют, что «Деварам» – это тоже Веда (marai), что они тоже являются посвященными, как и изучащие Веды. Не удивительно, что процесс заучивания и повторения дравидаведы очень похож на процесс запоминания ведийских текстов, с применением особой техники адхьяяны (adhyayana) (Peterson, 2007: 57). При этом школой одуваров была заимствована не только техника обучения, но и модель гурукулавасы (gurukulavāsa) – жизни ученика рядом с гуру во время обучения. Делался акцент на запоминании гимнов и на устной традиции, хотя перед учителем всегда была открыта книга с гимнами наянаров. Как сообщает И. Петерсон, в день мальчики запоминали слова и мелодию двух-трех гимнов (Peterson, 2007:57).

Фотография Дхармаиурама П. Сваминатхана в храме Ниллейаппара в Тирунельвели (Тамилнаду)

Еще в прошлом веке как для самих тамилов, так и для исследователей стало ясно, что институт одуваров находится под угрозой исчезновения. В течение почти всего XX века и в последние десятилетия усилиями различных организаций и просто неравнодушных людей искусство одуваров пытались реанимировать, вдохнув в него новую жизнь. Для этого открывали специальные учебные заведения и поддерживали уже существующие, в которых можно получить соответствующую квалификацию и стать одуваром, а также устраивали выступления одуваров и записывали их концерты.

Пожалуй, самым ярким примером популяризатора гимнов муваров является Дхармапурам П. Сваминатхан (1923–2009). Его еще мальчиком отправили в Дхармапу-рамский адинам[479] изучать «Деварам», и через шесть лет он получил диплом по специальности «Музыка Деварам» (Tevāra icaimani). На этом обучение Раджагопала (так звали юношу) не закончилось, и он еще четыре года изучал музыку в Аннамалайском университете, а также обучался у известных учителей музыки. Дхармапурам П. Сваминатхан сыграл важную роль в распространении гимнов «Деварам», которые стали известны по всему миру благодаря его неустанному труду и преданности искусству. С 1952 года он работал на Всеиндийском радио, а в 1960-х обучал молодых ребят исполнять гимны наянаров. Но с 1968 года он оставил преподавание в Дхармапураме и занялся концертной деятельностью, выступая на различных сценах и в храмах.

При поддержке правительства штата Тамилнаду было выпущено несколько дисков и кассет с записями выступлений Дхармапурама П. Сваминатхана. За свою деятельность в популяризации наследия наянаров он получил несколько престижных премий, благодаря чему у него появилась возможность поддержать школу в Дхармапу-раме[480], в которой когда-то сам учился. Он пожертвовал на ее развитие целый лакх рупий[481]. На 2000 год в школе одуваров в Дхармапураме, или Тарумапураме, был один преподаватель и всего двенадцать учеников (самому старшему был 21 год, а самому младшему —12). Программа рассчитана на пять лет обучения. В течение этого времени учащиеся должны изучить 211 гимнов, или падигамов[482].

Одним из способов продлить жизнь традиции одуваров явилось разрешение исполнять гимны муваров женщинам. Сегодня женщины могут исполнять и ведийские гимны, и тамильские, хотя такие случаи все еще чрезвычайно редки. И не удивительно, ведь исполнение гимнов в храмах почти всегда было прерогативой мужчин. Тем не менее, в последнее время все чаще появляются сообщения о женщинах, которые решили заняться «мужским делом». Недавно в сети появилось сообщение о Сухан-джане – «единственной женщине-одуваре»[483], которая исполнила гимны «Деварама» в одном из храмов Ченная (Dhenupureeswarar Temple).

Суханджана Гоиинатх – женщина-одувар

Суханджана – двадцативосьми летняя замужняя женщина, у которой есть муж и маленький ребенок. Несмотря на свою семейную жизнь, она смогла профессионально изучить все тонкости исполнительского искусства в Каруре[484] и поет «Деварам» и «Тирувасахам» не хуже любого одувара. Накануне Дня Независимости она получила от министра штата Тамилнаду М. К. Сталина документ об официальном назначении ее одуваром храма. Да, в наши дни женщина может стать самым настоящим одуваром.

Помимо арейяров и одуваров почти вплоть до середины XX века в храмах Южной Индии служили и женщины – деварадияр, или девадаси, в обязанность которых входило исполнение вокальных композиций разных жанров. Как правило, свое пение девадаси сопровождали абхинаей, передавая содержание композиции с помощью мимики и жестов рук. С одной стороны, использование этого приема роднит их искусство с искусством арейяров, а с другой стороны, такое исполнение традиционно рассматривается как вид танца. Тем не менее, в данном случае доминирующим является не столько танец, сколько вокал, поэтому имеет смысл сказать хотя бы несколько слов об искусстве девадаси в этой главе.

Судя по эпиграфическим надписям, среди девадаси были профессиональные певицы и музыкантши, хотя обычно эти женщины специализировались на танце. Часто песню исполнял учитель танца – наттуванар, в то время как сама девадаси танцевала. Иногда эти женщины пели гимны, исполнение которых было прерогативой мужчин. Но в основном они исполняли композиции, входившие в их традиционный репертуар – падамы, джавали, прабандхи.

Такой жанр как прабандха оказал большое влияние на репертуар девадаси. Прабандхи получили развитие еще в период Виджаянагара: если в предшествующий период насчитывалось тридцать шесть видов прабандх, то к концу виджаянагарского периода их было уже девяносто шесть (Kersenboom-Story, 1987: 33). Прабандхи являются неотъемлемой частью вишнуитской храмовой культуры, так же как «Деварам» – неотъемлемая часть культуры шиваитской.

В обязанность этих женщин входило исполнение утренних песен – тируппалиежучи (tiruppalliyelucci). Эти песни еще в начале прошлого века были важной частью храмового поклонения. В южноиндийских храмах богов принято пробуждать примерно в четыре часа утра, следовательно, тируппалиежучи должны были исполняться еще до начала первой пуджи. После отмены института девадаси в некоторых храмах обязанность пробуждать богов по утрам была возложена на мужской персонал.

Девадаси пели богам и колыбельные песни. К примеру, в шиваитском храме важной идеей, заложенной в ритуальной практике, является идея ритуального единения Шивы и Шакти, то есть мужского и женского начала. Эта идея нашла отражение в таких ритуальных действиях, как качание на качелях божественных супругов, укладывание их на ночь на супружеское ложе, укачивание, чтобы они уснули, под звуки колыбельных песен в исполнении девадаси.

Репертуар девадаси состоял главным образом из композиций на религиозную тематику, и все песни были пронизаны духом бхакти. Женщины исполняли их в различных частях храма в зависимости от своего статуса. Одним полагалось петь в гарбхагрихе перед главным божеством, другим – перед алтарями второстепенных богов, третьим – перед прихожанами. Без выступления девадаси не обходились и праздничные процессии. Кроме того, в некоторых случаях они выступали за пределами храма – во дворцах правителей и аристократов, в особняках богатых и влиятельных людей. Поэтому традиционный репертуар включал композиции как для исполнения в храме, так и для исполнения в домах знати или в салонах[485].

Еще в XVIII веке в Танджавуре, который был культурной столицей Тамилнаду, происходил интересный процесс слияния двух культур – дворцовой и храмовой. Здесь не только придворные поэты и музыканты, но и сами правители сочиняли литературные и музыкальные произведения, которые исполняли девадаси[486]. Стоит ли удивляться, что в роли главного героя нередко выступали не боги, а сами правители, которых девадаси вынуждены были прославлять в своих композициях.

При дворе (кстати, не только танджавурских правителей) процветал эклектизм, представлявший собой странное сочетание музыки южноиндийской, североиндийской[487] и западной[488]. Конечно же, такое положение дел не могло не отражаться на состоянии храмовой культуры, куда активно и практически беспрепятственно проникали веяния придворной жизни[489]. А если учесть, что некоторые танджавурские раджи были очень большими поклонниками западной истории и культуры[490], то не удивительно, что девадаси в качестве приветствия английским чиновникам исполняли «Боже, храни короля» («God save the King») (Kersenboom-Story, 1987: 45).

Кроме того, в репертуар девадаси танджавурского периода входили композиции, созданные выдающимися южноиндийскими музыкантами, жившими в XV–XIX веках— Аннамачарьей (XV в.), Кшетрайей (XVII в.), Саранга-пани (XVIII в.) или Муттусвами Дикшитаром (1775–1834).

Но если Аннамачарья, Кшетрайя и Сарангапани создавали свои произведения, руководствуясь чувством бхакти и музыкальной традицией, то в случае Муттусвами Дикшитара присутствует иностранное влияние.

Произведения этого музыканта считаются «классическими», однако мало кто знает, что он, как и многие его коллеги из числа традиционных музыкантов и наттуванаров, испытал на себе влияние западной музыкальной культуры. Муттусвами Дикшитар еще в молодом возрасте серьезно увлекся музыкой чужеземцев и овладел европейской музыкальной грамотой, а его младший брат, Балусвами Дикшитар, стал прекрасным скрипачом, как и Вадивелу – один из четырех братьев «танджавурской четверки» (Vasudevar, 2008:210). Несколько десятков песен Муттусвами Дикшитара основаны на западных мелодиях, главным образом, на шотландских и ирландских, которые южноиндийский музыкант интегрировал в раги[491]. Эти композиции принято называть ноттусвара, или ноттусвара сахитья (nottusvara sahitya), то есть «йотированные свары»[492]. На созданную мелодию налагается вполне традиционный индийский текст, написанный, как правило, на санскрите или на телугу. Согласно исследованиям Д. Сонеджи, этот уникальный гибридный жанр, созданный Муттусвами Дикшитаром, тоже был частью репертуара девадаси[493] (Soneji, 2012: 53).

Итак, репертуар девадаси отличался разнообразием. Несмотря на его традиционность, он постоянно развивался, обновлялся и подвергался влиянию различных культур. Но в любом случае, он на 99,9 % состоял из любовных песен, которые были написаны мужчинами. Тем не менее, некоторые девадаси, обладающие литературным даром, сами сочиняли стихи, а в некоторых случаях они даже подбирали к ним мелодии и исполняли их. До нас дошло всего несколько имен девадаси, прославившихся как поэтессы. Одной из них является Рангаджамма, ставшая женой Виджаярагхавы Наяки (1590–1673) – последнего наяки Танджавура[494].0 ней мало что известно. Вторая – знаменитая девадаси XVIII века по имени Муддупалани, которая выступала при дворе Пратапа Сингха (1739–1763) в Танджавуре. Муддупалани написала целую поэму под названием «Умиротворение Радхики» (Radhika-santvanamu), составленную якобы по просьбе самого Кришны[495].

Обращает внимание тот факт, что подавляющее большинство композиций, входивших в храмовый репертуар девадаси, носили эротический характер и были пронизаны откровенной сексуальностью. За это с конца XIX века, и особенно в первые десятилетия XX века, они подвергались не только критике, но самым настоящим гонениям. Их часто обвиняли в том, что они исполняют пошлые песни и развращают молодежь. Чрезмерный эротизм песен девадаси отталкивал многих людей. Даже тем, кто пытался приобщиться к искусству девадаси и изьять из их рук древнее культурное наследие, приходилось действовать весьма избирательно в вопросе выбора композиций, достойных быть в прекрасном индийском будущем. В число таких недостойных будущего попали падамы и джавали.

Все падамы говорят о любви героини (ndyika) к герою (ndyaka) и пропитаны шрингара-расой. Но это религиозный вид любви, когда чувство обращено к Богу. В Южной Индии падамы известны со второй половины XV века, когда Аннамачарья сочинял на телугу песни, посвященные Венкатешваре и его божественной супруге Аламелуманге из Тирупати. Традиция создания падамов продолжалась и после Аннамачарьи. И всегда герой, в качестве которого выступал кто-либо из богов индуистского пантеона, изображался в образе любовника, а повествование велось от лица влюбленной женщины – любовницы, куртизанки или жены, с которой отождествлялся сам автор.

Эротизм всегда был свойствен искусству девадаси, являясь неотъемлемой частью бхакти и храмовой культуры. Традиция эмоциональной любви к Богу досталась в наследство девадаси и авторам падамов от альваров и наянаров, а тем – от более древней культуры, основанной на культе плодородия. Тем не менее, некоторые авторы падамов в описании любовных отношений женщины (символ человеческой души, разлученной с Абсолютом) с божеством действительно чрезмерно увлекались процессом и заходили слишком далеко. Особенно это характерно для вишнуизма. К примеру, ситуация, когда после ссоры любовников наступает примерение с описанием оргазма, является вполне себе типичной (When God is a Customer, 1994:17).

Именно такой откровенностью отличаются падамы Кшетрайи, составлявшие важную часть репертуара многих девадаси. Некоторые его падамы настолько откровенны, что порой в образе и поведении божественного героя угадывается не столько поведение пылкого любовника, сколько поведение клиента.

Ты говоришь: «Девочка моя, твое тело нежное,

как лист»,

И прежде чем ты смог ослабить свои крепкие объятия,

Наступило утро!

Слыша мои стоны, когда ты касаешься к определенным

местам,

Попугай повторяет за мной, и мы так смеемся

в постели!

Ты говоришь: «Придвинься ближе, моя девочка»,

И занимаешься со мной любовью, как дикарь,

Мувва Гопала…

Или:

… Он держит меня так крепко,

Он теряет себя во мне.

Как всегда опасный, он заявляет:

«Я твой Муввагопала!»

И он касается меня умело

И занимается со мной любовью…

Или:

Неважно, если он не может заплатить.

Пусть он придет.

Когда он был богат,

Он давал мне все, о чем я мечтала.

Иногда есть деньги,

Иногда их нет.

Время течет неравномерно.

Неважно, если он не может заплатить…

(Цит. по: When God is a Customer, 1994: 33, 40, 42)

Ситуация, когда отношение к девадаси было крайне негативным, усугублялась тем, что в некоторых песнях действительно могли содержаться слова, обозначающие проститутку, из-за чего происходило отождествление исполнителя и персонажа[496]. К тому же деятельность девадаси имела некоторую специфику: некоторые женщины выступали на свадьбах и других мероприятиях, где, согласно давней традиции, они исполняли песни с таким содержанием, что заставляли присутствовавших краснеть[497].

Несомненно, эротичность песен девадаси являлась серьезным аргументом против них. Они пытались защищаться, справедливо отмечая, что если считать девадаси проститутками только из-за их песен, то тогда и мужчин, создававших эротические произведения, следует считать такими же[498]. А это означает, что запретить следует творчество множества поэтов и музыкантов прошлого, и прежде всего Халу, Видьяпати, Аннамачарью, Кшетрайю, а также сочинения таких правителей, как Кришнадеварайя, Шахаджи и т. д. Получается, что люди, осуждающие девадаси, предлагают перечеркнуть огромный пласт индийской культуры. Тем не менее, институт девадаси был запрещен[499].

К сожалению, мы вынуждены ограничиться рассмотрением лишь трех категорий храмовых исполнителей – девадаси, одуваров и арейяров, причем некоторые аспекты их деятельности и образа жизни свелись к общим замечаниям. Несомненно, многочисленные категории исполнителей, о которых мы даже не упомянули здесь, заслуживают самого пристального внимания со стороны исследователей.

Глава 7

Танец

Появление танца в храме

Искусство танца занимает важнейшее место в индийской культуре, и особенно в храмовой. Судя по эпиграфике и литературным источникам, к концу I тысячелетия н. э. в Южной Индии танец уже был частью храмовой ритуалистики.

В самом начале II тысячелетия по распоряжению Раджараджи I из династии Чола в танджавурский в храм Брихадишвары было доставлено порядка четырех сот танцовщиц (talicceri pentukal). Многие из них не просто прибыли из других мест, но были взяты из других храмов. Согласно данным эпиграфики, девушки были привезены из пятидесяти четырех городов, находящихся в центре польского региона: сорок шесть были из пяти храмов Тируварура, тридцать одна – из Палайяру, двадцать одна – из четырех храмов в Ниямаме, двадцать – из трех храмов в Амбаре, девятнадцать – из Тирувайяру (известно, что девять девушек принадлежали храму Локамахадеви-Ишвары), семнадцать – из Тирувидаймарудура, шестнадцать – из Айираттали (три девушки были взяты из храма Маллишвары) и еще восемнадцать танцовщиц были жительницами Танджавура, которых набрали из четырех разныххрамов (Orr, 2000:246). А это свидетельствует о том, что до того как оказаться в Танджавуре все эти девушки уже получили профессиональную подготовку и были посвящены храмовому божеству.

В разные исторические периоды и в разных местах храмовые танцовщицы назывались по-разному, но в последнее время их принято называть девадаси (devadasi). Вместе с тем девадаси – это не всегда танцовщицы[500]. Но мы под девадаси будем понимать именно тех женщин, которые были посвящены в услужение храмовому божеству, прошли под руководством наттуванара (традиционного учителя танца) профессиональное обучение танцу (садир, садир-качери, даси-аттам) и обряд инициации в виде брака с божеством (кальянам), а также принимающие участие в храмовом богослужении и в других религиозных ритуалах.

Но если в Тамилнаду первые конкретные эпиграфические данные, говорящие о существовании в храмах танцовщиц, относятся ко времени строительства больших каменных храмов, а точнее, ко времени правления имперских Чолов, столицей которых был Танджавур, то данные литературных источников содержат сведения о более раннем этапе появления танца в южноиндийском храме. К примеру, древнетамильская поэма «Шилаппадикарам» (III–VII вв.)[501] упоминает о девадаси, которые здесь называются деварадияль, или деварадияр (tevaratiyar). О них говорится следующее: «По базарной площади, от которой расходились улицы, изобилующие дворцами, где в нагромождении хранилось великое множество сокровищ, шествовали девадаси, держа убранные цветами и драгоценностями светильники, звеня своими украшениями, разбрасывая вокруг себя цветы, травы и рисовые зерна. Они шествовали мимо тех мест в обеих частях города, где словно восседает сама богиня Шри» (Повесть о браслете, 1966: 57). Если принять во внимание датировку данного произведения и время жизни автора, Иланго Адихаля, то получится, что примерно в середине I тысячелетия н. э. в Тамилнаду уже существовала такая категория женщин, как девадаси. Наверное, это одно из первых упоминаний о них в тамильской литературе. Но поскольку автор ничего не сообщает о том, что эти женщины были хоть как-то связаны с храмовым танцем, то можно предположить, что в их обязанность исполнение танца не входило.

Вместе с тем, в поэме много рассказывается о танцовщицах и танцах, в частности, о танцовщице Мадави. Автор довольно подробно говорит о ее обучении, о первом выступлении перед царем Чола, о репертуаре, об образе жизни, и эта описанная Иланго Адихалем танцевальная традиция очень похожа на традицию девадаси, как она нам известна по XIX–XX векам. Похоже, что храмовые танцовщицы последующих веков действительно были связаны с традицией Мадави, и именно эта танцевальная традиция могла послужить источником для института девадаси в Тамилнаду либо оказала заметное влияние на его становление. В пользу этой точки зрения свидетельствует и тот факт, что храмовые танцовщицы XX века были уверены в происхождении своей общины от танцовщицы Мадави[502].

С. Керсенбом-Стори полагает, что образ жизни главной героини поэмы «Шилаппадикарам» схож с образом жизни девадаси (Kersenboom-Story, 1987:180–181). Примечательно, что танцовщицу Мадави Иланго Адихаль называет ганикой (ganikā), то есть куртизанкой. Санскритский термин ganikā, как и термин vesyā, служил в древней Индии для обозначения образованной куртизанки, которая часто было еще и танцовщицей[503]. Интересно, что одна из категорий средневековых девадаси называлась рудраганика (ruāraganikā), то есть куртизанка Рудры-Шивы.

О ганикахупоминается как в санскритской литературе, так и в тамильской, причем говорится о них чаще всего именно как о талантливых красавицах, умеющих петь, танцевать и играть на музыкальных инструментах. Например, в поэмах «Шилаппадикарам»[504] и «Манимехалей». Здесь сообщается, что в семье ганик профессия (и родство тоже) передается по материнской линии, то есть от матери к дочери. Точно так же, как и в семье храмовых танцовщиц вплоть до середины XX века, то есть вплоть до запрещения института девадаси.

Многие ганики славились своей ученостью и изучали сочинения известных теоретиков своего времени. Именно такой образ ганики рисует, к примеру, в своем сочинении «Куттанимата» Дамодарагупта (VIII в.). Он рассказывает о ганике по имени Малати, которая изучала такие тексты, как «Натьяшастра» Бхараты, «Даттилам» (один из ранних трактатов по музыке) Даттилы и «Читрасутру» (Вертоградова, 2014:11). «Натьяшастру» Малати читала, чтобы освоить искусство танца, трактат Даттилы – чтобы освоить вокальное искусство, а «Читрасутру» – чтобы изучить живопись. Образованные ганики пользовались большим уважением в обществе и являлись украшением города или даже царства. Как, к примеру, знаменитая Амрапали[505].

Служение девадаси храмовому божеству заключалось в участии в храмовых ритуалах и в исполнении танцев. С. Керсенбом-Стори полагает, что такая особенность профессиональной деятельности храмовых танцовщиц впервые оформилась в последние столетия Паллаво-Пандий-ского правления (Kersenboom-Story, 1987:22). Это означает, что складываться институт девадаси начал еще до масштабного проекта Раджараджи I, связанного со строительством храма Брихадишвары, то есть задолго до возвышения имперских Чолов. Хотя, похоже, что именно при Чолах музыкально-танцевальное искусство стало важнейшей частью храмовой культуры.

Вполне вероятно, что наряду с профессиями, которые являлись необходимыми в храмовом хозяйстве, на волне распространения бхакти в храм постепенно проникали и артистки, решившие посвятить свою жизнь Богу. Они предлагали свое искусство уже не царю, а храмовому божеству. В истории Индии были случаи, когда танцовщицы отказывались от танца и посвящали себя духовной жизни. Например, буддистки Амрапали и Манимехалей[506]. Но можно предположить, что в индуизме у танцовщиц была возможность служить Богу посредством своего искусства, не отказываясь от него.

Вместе с тем в первые века строительства каменных храмов наряду с женщинами танец в храмах представляли также мужчины. Причем исполнение танцев во время храмовых праздников являлось прерогативой мужчин, а не женщин. Конечно, в раннечольский период праздничные танцы наряду с мужчинами исполняли и женщины, однако преобладали именно мужчины, как правило, сантикуттары (eāntikkūttar).

По словам Л. Орр, в начале чольского периода праздничное исполнение танцев еще не являлось главной функцией девадаси, а их танец не был столь важен для храмовых праздников (Огг, 2000:106). Но уже в середине польского периода ситуация начала изменяться и женщины все больше вовлекались в сферу праздничного исполнения танцев, о чем, по мнению Л. Орр, свидетельствуют агамические тексты, которые говорят о девадаси как о танцовщицах, выступающих на религиозных праздниках. К концу правления Чолов первенство в исполнении праздничных танцев окончательно перешло к женщинам (Огг, 2000:236,107). Однако для них это было не столько профессией, сколько привилегией. Дело в том, что женщины получали право танцевать в храме в результате соглашения с храмовым руководством (Огг, 2000:106). Их участие в храмовой службе вместе с праздничным исполнением танцев являлось не столько работой, за которую полагалась оплата, сколько привилегией и маркировкой статуса.

Девадаси начала XX века (Тамилнаду)

То есть в отличие от мужчин-сантиккуттаров исполнение танцев не являлось изначальной функцией девадаси (Огг, 2000:107), в период правления Чолов функции девадаси еще не были важной частью храмовой ритуалистики. И тексты Агам, по мнению Л. Орр, лишь подтверждают это (Огг, 2000:103). Хотя Агамы (и другие ритуальные тексты) и называют в числе 8,16, 21 или 32 упачар песни и танцы, они не говорят о том, что музыкальное искусство является предметом первой необходимости с точки зрения ритуала. При этом танец, как правило, упоминается в контексте религиозных праздников, а не в связи с ежедневным богослужением (Огг, 2000:234). То есть даже в праздники танец не рассматривался как обязательный ритуальный элемент.

Агамы вообще дают очень мало информации о том, какие именно танцы должны исполняться в каждом конкретном случае, и обычно говорят о танце в общих терминах. Л. Орр убеждена в том, что если бы танцы по-настоящему были обязательны для богослужений, то Агамы рассказывали о них так же подробно, как и о других аспектах пуджи (Огг, 2000:234). Но текстовые предписания и действительность не обязательно должны совпадать.

В любом случае, согласно результатам, полученными Л. Орр в ходе ее исследования средневековой эпиграфики, во время правления династии Чола функции девадаси в храме маркировали их высокий социальный статус и носили необязательный, вспомогательный характер. В целом в это время участие женщин в храмовой деятельности еще не было упорядоченным и систематизированным. Исходя из этого, возможность проникновения в храм «традиции Мадави» на волне бхакти и дальнейшее закрепление в храме носительниц данной традиции кажется вполне вероятной и правдоподобной. Результатом процесса появления ганик в храме стало постепенное вытеснение ими из сферы храмового танца исполнителей мужского пола.

Мадави поет для Ковалана.

Панель из музея Пумпухара в Тамилнаду

Кроме того, помимо мужчин-сантиккуттаров и ганик уже в раннее средневековье храмом были задействованы и другие категории исполнителей. Причем деятельность храмовых исполнителей была связана с более древней музыкальной традицией, с культурой, в основе которой лежит понятие анангу.

Представление об анангу как об особого рода сакральной энергии на протяжении многих веков оказывало сильнейшее влияние на формирование не только тамильской культуры, но и, возможно, всей дравидийской. Мы уже знаем, что анангу преимущественно ассоциировалась с нагреванием, жаром, страстью, а музыка, пение и танцы, впрочем, как и половой акт, в представлении тамилов обладали охлаждающим эффектом[507]. Считается, что выходя из-под контроля, эта энергия становится опасной, по этой причине со всеми анангусодержащими объектами следует обращаться крайне осторожно. И в этом случае используется благотворное воздействие музыки и танца.

Хорошо известно, что еще задолго до начала нашей эры во всем мире повсеместно существовала практика включения танца в сферу ритуала и использование танцевальных движений для достижения измененных состояний сознания. В древнетамильской литературе эпохи Санги содержится немало упоминаний о танцах, которые были связаны с каким-либо религиозным культом. Известно, к примеру, что ритуальные танцы являлись важной частью поклонения Муругану, Майону или богине Коттравей, которая ассоциируется с Кали-Дургой[508]. Трудно сказать, что представляли собой все эти танцы в те далекие времена. Известно лишь, что в некоторых случаях они предполагали вхождение в экстатическое состояние.

По мнению В. Рамасвами, танец, который в наши дни понимается как классический, начал эволюционировать и оформляться в период Санги (III в. до н. э. – III в. н. э.) (Ramaswamy, 2007: 56). Под классическим В. Рамасвами понимает бхаратанатьям – современный южноиндийский танцевальный стиль, в основу которого был положен танец тамильских храмовых танцовщиц. Речь идет о танце дасиаттам (он же садир).

Примечательно, что в древнетамильских произведениях искусство танца обозначалось, как правило, терминами кутту (kūttu)[509] или аттам (āttam), хотя иногда встречаются и другие термины. Оба термина – куту и аттам – в последующие столетия использовались для обозначения именно храмовых танцев, связанных с ритуальной сферой[510]. При этом последний термин фигурирует в названии стиля танца, который исполняли девадаси XIX–XX веков – дасиаттам.

Натьяшастра

С первой половины XX века в Тамилнаду (и не только) параллельно с целенаправленным сворачиванием института девадаси шел процесс «очищения» храмового танца и передача его другим категориям исполнителей. Танец уходил из храма. Этот процесс сопровождался определенными изменениями, которые касались техники танца дасиаттам и его репертуара. Также было изменено название – танец стал называться «бхаратанатьям». В 1932 году на шестой конференции, которую проводила Музыкальная Академия, Кришна Айер предложил переименовать садир, или даси-аттам, в бхаратанатьям, что должно было указывать на его связь с «Натьяшастрой» Бхараты (Sruti, 2011:43). Ныне бхаратанатьям, как и танцы других штатов Индии, относится к категории классических.

Помимо бхаратанатьяма на сегодняшний день существует еще семь стилей танца, которые соответствующим учреждением (Sangeet Natak Akademi) официально были признаны классическими. Это одисси (Одиша), кучипуди (Андхра Прадеш), мохини-аттам (Керала), катхакали (Керала), катхак (Северная Индия), манипури (Манипур), саттрия (Ассам)[511]. При этом классичность определяется степенью соответствия танца тем принципам, которые изложены в древних и средневековых танцевальных трактатах. Прежде всего, имеется в виду сочинение Бхараты «Натьяшастра». Таким образом, танец может претендовать на звание классического лишь в том случае, если он соответствует канонам, провозглашенным мудрецом Бхаратой.

Хотя помимо «Натьяшастры» существует множество танцевальных трактатов, созданных в средние века и в новое время, именно «Натьяшастра» представляет собой самое древнее описание техники и принципов танцевального искусства, долгое время существовавшего в пространстве натьи, или драматического представления[512]. Но когда мы говорим «самое древнее», то имеем в виду, что это самое древнее из тех сочинений, которые каким-то чудом сумели сохраниться до наших дней. Ведь «Натьяшастра» – это далеко не первое и уж тем более не единственное сочинение, созданное древними мудрецами на тему танца. До нас дошли сведения о трактатах, существовавших еще до «Натьяшастры». К примеру, в сочинении Astddhydyl (Vol. IV, 3, ПО) Панини упоминает некие ната-сутры, или афоризмы для артистов, составленные Шилалином и Кришашвой (Shankar, 2004:47–48). Да и сам Бхарата указывает на существование других сочинений, относящихся к сфере музыки и танца (к примеру, «Утта-ратантра» Кохалы[513]).

«Трактат о театральном искусстве» или «Наставление в искусстве театра» – именно так следует понимать название «Натьяшастра» (nātya — представление, sāstra – наука, учение, трактат). Встречаются разные датировки этого текста, хотя чаще всего его датируют II веком до н. э. – II веком н. э. (Ватсьяян, 2009: 35). Несмотря на отсутствие в вопросе датировки полной ясности, анализ текста позволяет выявить некоторые особенности, позволяющие поместить его в более-менее определенный культурноисторический контекст. Во-первых, текст написан до появления самых ранних пуран и философских школ, являясь в то же время «поступанишадским текстом». Во-вторых, текст был создан до того как возникли специальные сочинения по архитектуре, поэзии и различным видам искусства. В-третьих, текст появился уже после рождения Будды и Махавиры (Ватсьяян, 2009: 34–35). И, наконец, в-четвертых, отсутствие в тексте каких бы то ни было упоминаний о Тримурти как о едином целом свидетельствует о том, что складывался он в начальный период формирования индуизма, когда Брахма, Вишну и Шива еще не составляли иконографическое и религиозное единство[514].

Также в «Натьяшастре» нет упоминаний о Ганеше[515], в то время как Индра в этом тексте занимает важное место[516], в частности, в области сценического ритуала. В тексте фигурируют Картикея, Ума, Чандика, Сарасвати, Вишну и т. д., а также боги, характерные для ведийского периода— Медха, Смрити, Мати и др. (то есть те божества, которые не были востребованы индуизмом). Но на первом плане находятся Брахма и Шива.

Итак, все вышесказанное позволяет заключить, что трактат был составлен не позже II века н. э.[517] А вот что касается нижней границы, то ее сложнее определить, поскольку отдельный материал, содержащийся в тексте, может относиться к более древним временам, нежели основная часть. По словам Н.Р. Лидовой, «Натьяшастра» вообще не имеет определенной даты создания, хотя значительная часть памятника появилась еще до начала нашей эры (Лидова, 1992: 6).

Кроме того, все обнаруженные рукописи «Натьяшастры» относятся к периоду между XII и XVIII веками (Ватсьяян, 2009:37). А это означает, что с момента составления текста до времени его письменной фиксации прошла целая тысяча лет, а то и больше[518]. И мы до сих пор не знаем, существовали ли еще какие-нибудь более ранние рукописи, сделанные до XII века, или же все это время текст существовал только в устной форме и не был записан, что для Индии, в общем-то, не редкость.

Катхак в исполнении Бирджу Махараджа

Конечно, для большей ясности можно было бы обратиться к комментариям, ведь «Натьяшастра» имеет довольно долгую комментаторскую традицию. Например, одним из ранних и важных комментариев на «Натьяшастру» является «Абхинавабхарати» – текст, написанный кашмирским философом Абхинавагуптой, жившем в конце X – начале XI века[519]. Но и здесь есть определенные сложности – сама рукопись тоже относится к более позднему времени (Ватсьяян, 2009:37), а не к рубежу X–XI веков. В Индии время создания текста и время его письменной фиксации обычно не совпадают, и такая ситуация характерна не только для древности или для средневековья, но и для более позднего времени, вплоть до XIV или до XVI века[520]. Ситуация осложняется еще и тем, что в распоряжении исследователей чаще всего имеются неполные и сильно поврежденные тексты. Это относится как к самой «Натьяшастре», так и к комментарию Абхинавагупты[521].

Почти ничего не известно и о самом авторе «Натьяшастры». Известно лишь, что это был Бхарата – однозначный авторитет в области натьи и, возможно, наставник в каком-либо учреждении, у которого были сыновья и/или ученики. Но и в этом вопросе у многих исследователей имеются вполне обоснованные сомнения. Одни считают, что автором действительно был некий Бхарата – вполне реальный человек, другие полагают, что Бхарата – мифический персонаж, а третьи уверены в том, что авторов было несколько. Несмотря на то, что текст почти на протяжении двухсот лет изучают как индийские, так и зарубежные специалисты, единой точки зрения до сих пор не было выработано. Мы же вслед за Капилой Ватсьяян придерживаемся мнения, что «Натьяшастра» является работой одного автора[522] (Ватсьяян, 2009:19).

В XX веке имя Бхарата стали трактовать как состоящее из первых слогов трех важных для исполнительского искусства терминов: бхава (bhdva) – эмоция, рага (rāga) – мелодия, тала (tāla) – ритм. 22 декабря 1933 года в Ченнае состоялась седьмая конференция, которую организовала Музыкальная Академия. На этой конференции выступил известный в то время гуру Бхаратам Наллур Нараянасвами Айер, прочитавший лекцию на тему «Искусство Бхараты – индийский танец». Он «обьяснил» значение термина bharata как часть наименования нового танца. Оказывается, он состоит из трех санскритских слов: bhāva, rāga и tāla (Sruti, 2011:14). Эти три слова позволили связать бхаратанатьям с именем мудреца Бхараты. И сегодня каждый учитель танца обьясняет своим ученикам, что название «бхаратанатьям» означает совокупность трех терминов: бхава, рага, тала – чувство, мелодия, ритм.

Однако сам автор «Натьяшастры» обьясняет, что бхарата – это человек, который руководит представлением, исполняет роли, играет на музыкальных инструментах и участвует в разных [театральных] делах (35.21–41)[523]. Такое обьяснение дало основание считать, что бхарата – это категория исполнителей. Но также этот термин мог означать наименование особого рода артистического занятия или должности либо быть своеобразным титулом. Но в любом случае, Бхарата уже давно воспринимается как имя мудреца, создавшего «Натьяшастру» – трактат, ставший источником для многих сочинений, написанных в более поздние периоды и посвященных различным видам искусства.

«Натьяшастра» состоит из тридцати шести глав[524], в которых материал изложен в виде сутр, то есть в виде сжатых афоризмов. Они зачастую сложны для понимания, но удобны для запоминания и для устной передачи. В тексте рассказывается о технике танца, в частности, о положении ног и жестах рук, о мимике и взглядах, о способах достижения расы и различных эмоциональных состояниях, о музыке и музыкальных инструментах, о песнях и сценической речи, о правилах построения театрального здания и декорациях, о костюме и макияже, о видах натьи и истории ее появления. Таким образом, текст довольно большой по объему и носит мультидисциплинарный характер.

Что касается непосредственно танца, который описан Бхаратой, то по стилю он ближе всего к южноиндийским танцам, но ни в коем случае не равен им. Ибо танец «Натьяшастры» – это, прежде всего, сочетания каран, а не адаву, как, например, в современном бхаратанатьяме или дасиаттаме храмовых танцовщиц. Карана (кагапа) – это синхронизированное движение корпуса, ног и рук. Карана состоит из стханы (sthāna) – положения тела, чари (cārī) – движения ног и нриттахасты (nṛttahasta) – особых жестов рук. Две караны составляют сочетание под названием матрика (mātrkā), а матрики в количестве от двух до четырех составляют ангахару (angahāra). Так, танец состоит из ангахар, а карана при этом является основной единицей танца.

Танец в стиле кучипуди в исполнении Ямини Редди

«Натьяшастра» описывает одиннадцать наиважнейших аспектов сценического искусства, которые перечислены в одной шлоке (6. 10): раса (rasa), бхава (bhāva), абхиная (abhinaya), дхарми (dharmī), вритти (vṛtti), правритти (pravṛtti), сиддхи (siddhi), свара (svara), атодья (ātodya), гана (gāna) и ранга (raṅga)[525]. По большому счету, весь трактат целиком представляет собой подробный комментарий к вышеупомянутому стиху, а также является ответом на несколько важных вопросов, которые были заданы Бхарате мудрецами во главе с муни Атрейей. Эти вопросы содержатся в самом начале текста (1.4–5):

1) Как возникла Натьяведа?

2) Для кого она предназначена?

3) Сколько в ней частей?

4) Какого она объема (pramāna)?

5) Что представляет собой ее исполнение?

Автор уравнивает свое сочинение с Ведами, называя его Натьяведой и говоря о нем как о пятой Веде (1. 4,12). Отвечая на первый вопрос, Бхарата обьясняет, что Натьяведа была создана Брахмой из элементов остальных четырех Вед: из «Ригведы» творец позаимствовал рецитацию (pdthya), из песнопений-саманов, то есть из «Самаведы», – пение (дПа), из «Яджурведы» – пантомиму, или абхинаю (abhinaya), а из «Атхарваведы» – расы (1.17). Так появилась в мире натья.

Танцевальный стиль одисси

Сначала Брахма хотел передать натью богам (deva). Однако практически сразу же Индра (Sakra) обьяснил создателю, что боги не смогут натью ни усвоить, ни сохранить, ни исполнить, ни познать, ибо не пригодны они для этого. А вот риши – другое дело. Они, являясь знатоками Вед и специалистами в области ритуала (vrata), способны ее усвоить, исполнить, сохранить (1. 22–23). И тогда Брахма поведал Натьяведу Бхарате, а тот обучил сотню своих сыновей (1. 24–25). Из чего можно сделать вывод, что автор «Натьяшастры» был мудрецом-риши, который хорошо знал Веды и разбирался в ритуалистике.

Как следует из самого текста, впервые натья была представлена на празднике знамени Индры, который был устроен по случаю разгрома асуров. По сути, сюжет первого представления являл собой инсценировку битвы богов со своими вечными противниками, поэтому на сцене присутствовали поединки, бои, нанесение ударов, суматоха. На премьере присутствовали как боги, так и демоны. Первые пришли в восхищение от натьи, вторым она по известным причинам не понравилась, и они решили сорвать представление. Подойдя поближе к сцене, они с помощью магии обездвижили артистов, лишив при этом их памяти и речи. Ситуацию разрешил Индра. Поняв, что происходит что-то неладное, он погрузился в медитацию и увидел, что сцена окружена неприятелем. Тогда он установил на сцене свое волшебное знамя. От силы знамени тела пробравшихся на сцену недоброжелателей разорвало на мелкие кусочки. Так и пошла традиция ради защиты натьи и артистов устанавливать на сцене защитное знамя Индры – джарджару. А чтобы защита была полной, то для представлений стали строить специальное здание – натья-мандапу.

На упреки асуров в том, что натья была создана исключительно для богов, Брахма объяснил (1.105–117):

Я создал Натьяведу,

Чтобы у богов и у вас

Различались хорошее и дурное,

Чтобы не упускались из виду последствия

состояний и дел.

В ней не одно только ваше

И не одних только богов существовании.

Натья повествует о бытии

Всего этого Троемирья.

Где-то в ней дхарма, где-то игра,

Где-то артха, где-то отрешение,

Где-то шутка, где-то сражение,

Где-то кама, где-то убийство.

Дхарма для приверженных дхарме,

Кама для склонных к камее,

Укрощение для дурно воспитанных,

Для воспитанных – действия по самообузданию.

Трусам она придает смелость,

Мнящим себя героями – отвагу,

Неразумных вразумляет,

Ученым дарует ученость;

Для властителей она развлечение,

В измученных страданием рождает стойкость,

Живущие артхой обретают в ней артху,

Пребывающие в смятении – решительность…

Нет такого знания, нет такого умения,

Нет такой науки, нет такого искусства,

Нет такой сноровки, нет такого деяния,

Которого не было бы в этой натье.

Все шастры и умения,

Разнообразные деяния

Соединены в этой натье —

Поэтому я ее создал.[526]

Отвечая на второй вопрос, автор «Натьяшастры» говорит, что натья предназначена для нужд всех четырех варн, как средство спасения человечества от падения нравов. А текст был составлен как для поэтов, так и для артистов. Что же касается практического исполнения натьи, то в качестве ее основных аспектов Бхарата указал следующие: раса, бхава, абхиная, дхарми, вритти, правритти, сиддхи, свара, атодья, гана и ранга.

Танцевальный стиль манипури

Раса – это переживание эстетического наслаждения, которое рождается в результате появления чувств (бхава). Бхаву можно определить как психологическое состояние ума, в то время как вибхавы выступают причиной, ануб-хавы – следствием, а вьябхичари являются преходящими, временными настроениями. Все вместе они призваны усиливать стхайи-бхавы – постоянные состояния, которые, собственно, и превращаются на определенном этапе в расу, и она, в свою очередь, передается зрителю. А выражается все это разнообразие чувственного опыта посредством абхинаи – мимики и жестов. Но абхиная как способ выражения может быть более реалистичной или более стилизованной. И эти два способа выражения известны как дхарми – локадхарми и натьядхарми соответственно[527].

Если понятие вритти тесно связано с общим стилем сценических действий[528], то правритти – понятие, имеющее более узкую специфику. Оно связано с действиями, словами и мыслями, относящимися к региональным моделям поведения, к речи и диалектам, к занятиям, характерным для определенной местности, и к окружающей среде, к локальным образцам одежды, к местным традициям и т. д.[529]

Сиддхи (букв, достижение, успех) указывает на качество состояния, в котором пребывает зритель на определенном этапе просмотра представления. Бхарата говорит о двух видах сиддхи – мануши (mānusi) и дайвики (daiviki). Если зритель громко аплодирует и бурно выражает свои эмоции, то это считается проявлением мануши-сиддхи, а если зритель пребывает в трансе, то это дайвики-сиддхи.

Последние несколько понятий относятся непосредственно к музыке. Атодьям понимается как четыре вида музыкальных инструментов[530], свара – это музыкальные ноты[531], а гана – вокальная музыка. Завершает перечень – ранга, то есть театральное помещение, где разыгрывается натья и находятся зрители. В «Натьяшастре» ранга понимается как специально обустроенное место, включающее три части: непатхья (nepathya) – гримерная комната, ран-гапитха или рангаширша (rangapitha, rangasirsa) – сцена и рангамандала (rangamandala) – зрительный зал[532].

Следует также обратить внимание еще на один важный вопрос, о котором упоминает в тексте Бхарата. Это вопрос о нравственной ответственности артиста за свое искусство. Дело в том, что первые артисты – бхараты, получив знание натьи, начали злоупотреблять своим искусством, высмеивая праведных риши и ведя себя на сцене грубо и непристойно. В какой-то момент риши не выдержали и прокляли их. Проклятие заключалось в том, что все бхараты воплотятся в земном мире и станут при этом шудрами (36. 32–43)[533]. Соответствующему поведению – соответствующий образ жизни.

Тем не менее, «Натьяшастра» утверждает особую способность артистов и музыкального искусства оказывать благоприятное воздействие на окружающее пространство. Согласно Бхарате, где дается драматическое представление (натья), где звучит инструментальная музыка и поются песни, там будет благополучие (subha), и в такой стране никогда не случится ничего неблагоприятного (asubha). И для этого были разработаны специальные ритуалы поклонения божествам (pūrvaranga), включающие хвалебные гимны (36. 27–28). Это может служить обьяснением присутствия в индуистскиххрамах музыки, песни, танца и драмы.

Божественный танец

В Индии покровителем танца и танцовщиц/танцоров является Шива. Он и сам великий танцор. В Чидамбараме существует храм, посвященный Натарадже – танцующему Шиве, который исполняет танец Ананда-тандава, или Танец Блаженства. Но он танцует и в других местах, даже на кремационной площадке[534]. Его чудесные танцы упоминаются не только в санскритской и тамильской литературе, но и в сочинениях современных западных интеллектуалов (к примеру, у Ф. Капры, у О. Хаксли и у др.).

Вместе с тем помимо Шивы в индуизме принято изображать танцующими и других богов. Например, Кришну, который исполняет с пастушками-гопи танец рас-лилу или танцует на демоне-змее по имени Калия свой победный танец[535]. Или Ганешу, чей танец так ярко описан Сомадевой в «Океане сказаний» и чье изображение встречается на многих индийских храмах. Кроме того, даже правитель Ланки, Равана, радовал своими танцами Шиву. В «Рамаяне» (Сундара кханда, 10. 36) говорится, что и сам Равана, и его жены прекрасно владели искусством танца (согласно Б. Шанкар, в эпосе для обозначения танца используется термин ahgahāra). Один из героев «Махабхараты» (Вирата Парва, гл. 11), Арджуна, тоже выступает как великолепный танцор. Скрываясь, он говорит царю и царице, что является мастером в пении (дПа), игре на музыкальных инструментах (vddya) и в танце (nrtya) (Shankar, 2004: 46–47).

Танцы богов упоминаются уже в ведийской литературе. Так или иначе с танцем оказываются связаны Маруты, Ашвины и другие небожители, включая апсар. К примеру, в одном из гимнов «Ригведы» (I. 92, стих 4.) богиня Ушас сравнивается с прекрасной танцовщицей, которая «увешивает себя украшениями». В индуизме танцует также Индра и его супруга Индрани, Дурга и Сарасвати[536], не говоря уже о ганах, составляющих разношерстную свиту Шивы.

Впервые о танце Шивы упоминает «Натьяшастра», где описываются 108 каран. Именно Шива является их первым исполнителем и создателем. Кроме того, в этом тексте Шива представил такой стиль танца, который впоследствии стали исполнять женщины. Дело в том, что когда натья уже была создана, Брахма решил придать ей изящества и посоветовал добавить кайшики, для которой характерны мягкие телодвижения и которая рождается шрингара-расой. А вот кайшики впервые исполнил не кто иной, как Нилакантха (Шива) (1. 45). Поскольку для других исполнителей такое изящество было невозможно, то Брахма в помощь артистам натьи силой мысли создал апсар – Маньджукеши, Сукеши, Мишракеши, Сулочану, Саудамини, Девадатту, Девасену, Манораму и др. (1.46–50). Таким образом, характер танца Шивы повлиял на дальнейшее танцевальное искусство, явившись, по сути, для него образцом и источником.

В Индии танец считается божественным по происхождению. Подобная точка зрения на танцевальное искусство, наверное, была присуща всем древним культурам. По словам М. Элиаде, изначально все танцы были сакральными и имели внечеловеческое происхождение, так как были созданы и исполнялись божеством или каким-либо другим существом в мифическое время. Кроме того, танец всегда имитирует архетипический жест или знаменует мифический момент (Элиаде, 1987:50–51). Не случайно сюжетной основой храмовых танцев изначально являлись мифологические истории, связанные с различными богами индуизма – сих героическими деяниями, с описанием великолепия их внешнего облика, с перечислением их замечательных качеств, с их отношениями между собой и с людьми, и пр.

Хотелось бы отметить одну интересную мысль, которая содержится в тексте «Айтарея-брахмана» (6.27). Здесь говорится о том, что человеческое искусство представляет собой имитацию искусства божественного, являясь повторением чего-то, что происходило в давние времена, то есть в мифологическом прошлом[537]. По большому счету, такое представление лежит в основе любого ритуала: человек совершает нечто потому, что так когда-то делали боги. А натья, включая танец, является ритуалом. Более того, ритуалистика натьи и агамическая ритуалистика – обе основаны на общей схеме[538].

«Натьяшастры» подробно описывает сценический ритуал, который называется пурваранга (purvaranga). Этот ритуал бывает двух типов – шуддха (suddha) и читра (citra) (IV. 15–16). Если в ритуале участвуют только мужчины, то он относится к типу шуддха, то есть является «чистым». Если же ритуал совершается с участием танцовщиц, то тогда он считается «украшенным» – читра. Похоже, этаже идея присутствует и в храмовой ритуалистике – в том случае, когда в богослужении принимала участие танцовщица, оно считалось «украшенным». В пользу данной точки зрения имеются некоторые свидетельства, хотя и косвенные. К примеру, в тексте «Койиль Олуку», который представляет собой хронику храма Шрирангама, говорится, что храмовая танцовщица (emperumdnatiyal) должна быть нарядной и находиться возле божества. По сути, ей предписывается быть украшением храмового пространства: «На рассвете она должна совершить омовение, украсить себя, пойти в храм и предстать перед богом». По мнению Л. Орр, этот пассаж указывает на то, что служба танцовщицы носила декоративный характер. На это же может указывать и термин камбхада сулеяр (kambhada suleydr), то есть «колонная сулеяр» (от санскр. skambha — столб, колонна), который использовался в средневековой Карнатаке для обозначения храмовых танцовщиц (Огг, 2000: 239). Есть еще один термин, указывающий на функцию девадаси служить украшением храма или храмового ритуала – это аланкара даси (alankāra dāsl), где санскритское слово alahkāra означает «украшение». В последние десятилетия существования института девадаси данный термин использовался в храме Тьягараджи (Тируварур) для обозначения одной из шести групп девадаси (Kersenboom-Story, 1987:183). У Э. Терстон и К. Рангачари также упоминают такую категорию девадаси, как аланкара (alankārā) (Thurston, Rangachari, 1987:125).

Но изначально в средневековых храмах исполнителями танца были не только женщины, но и мужчины. Собственно, как и при дворе индийских правителей. Интересные сведения на этот счет предоставляет древнетамильская поэма «Шилаппадикарам». Здесь упоминается любопытная категория исполнителей, которые были связаны с танцем Шивы и принадлежали к группе дворцовых и храмовых танцоров. Это саккеяны (cakkaiyan), или чакьяры (cākyār), которые также могут быть известны как намбьяры (патру ār)[539]. Иланго Адихаль довольно красочно описывает танец саккеяна перед царем: «И вот позабавить царя своим искусством вышел саккеян из Парайура, славного своими постигшими четыре веды брахманами. С великим возбуждением он исполнял бурный танец Того обладателя чудесного века, частью которого является Ума. Звенело кольцо на ноге саккеяна, громко звучал барабан в его красивых руках, его глаза с покрасневшими белками метали тысячу выразительных взглядов, разлетались рыжие волосы. Но у танцующей Умы не звенели ее ножные кольца, ни единого звука не издавали браслеты на ее

Танцующий трехглавый и десятирукий Шива.

Бронзовая статуэтка (Бали, Индонезия) руках и драгоценности на поясе, неподвижны были нежные груди, безмолвны были длинные серьги и ни разу не пошевельнулись усыпанные рубинами локоны. Когда саккеян вознес похвалы царю обширной земли, тот вошел в тронный зал» (Повесть о браслете, 1966:173).

Выступление саккеяна представляло собой сюжетный танец, что сближает его с драматическим представлением. И если принять во внимание тот факт, что выход царя в тронный зал и появление его перед публикой является своего рода ритуалом, то можно предположить, что танец саккеяна носил не толькои не столько развлекательный характер, сколько ритуальный. Кроме того, из приведенного выше фрагмента ясно, что саккеян исполнял танец, сочетавший две разновидности – тандава (tandava), который ассоциируется с Шивой, и ласья (lāsya), который ассоциируется с Парвати, или Умой. Об этом упоминает не только «Натьяшастра», но и более поздние сочинения.

К примеру, о танце Шивы говорит такой известный трактат, как «Абхиная-дарпана», автором которого считается Нандикешвара. Здесь речь идет о двух видах танца – о мужском – тандава, который исполнил Шива, и о женском – ласья, который исполнила Парвати. Вот как говорит об этом текст в разделе о происхождении натьи (2–7):

Вначале Четырехликий дал Бхарате натьяведу.

И потом Бхарата вместе с группами гандхарвов

и апсар

перед Шамбху представил натью, нритту и нритью.

Затем Хара вспомнил им самим исполненный

первый танец

и показал Бхарате с помощью предводителя

своих ганов Танду.

А нежной Парвати в его [Бхараты?] присутствии

был показан [танец] ласья.

Мудрецы, узнав от Танду тандавам, поведали [о нем]

смертным.

А Парвати наставила в ласье дочь Баны Ушу.

Ею – гопи Двараки, ими – женщины Саураштры,

А теми женщины других стран были обучены [ласье].

Таким образом, в этом мире было установлено начало

парампары.

Как видим, у Нандикешвары Шива выступает как изначальный танцор. Именно к нему обращается Брахма с просьбой посмотреть первое представление. По сути, история появления натьи и танца у Нандикешвары дублирует историю, рассказанную Бхаратой в начале четвертой главы. Здесь Шива играет роль эксперта. Просмотрев представление на тему пахтания молочного океана (amrta-manthana), Брахма решил продемонстрировать Трехокому (Шиве) эту пьесу, или самавакару (samavakāra). Прибыв с другими небожителями в обитель Шивы, Брахма попросил его оказать милость: «О, лучший из суров[540] (surottama), окажи милость (prasdda), послушай и посмотри созданную мной самавакару» (4. 7). И Шива с удовольствием согласился. Так перед ним в Гималаях было представлено два сюжета, или две пьесы, – самавакара «Пахтание океана» и дима «Сожжение Трипуры» (tripuraddha) (4.10).

Сам термин tdndava тоже впервые встречается в «Натьяшастре», где обозначает энергичный танец или стиль исполнения. Когда Брахма обратился к Шиве с просьбой рассказать о технике танца, то Шива переадресовал эту просьбу некоему Танду: «Брахма попросил: «О лучший из суров, расскажи об использовании ангахар», – и тогда Бхуванешвар позвал Танду и сказал: «Поговори с Бхаратой об использовании ангахар» (4.16–17). И Танду все подробно обьяснил и показал, продемонстрировав ангахары (angahāra), речаки (гесака) и пинди (pindi) и сопроводив танец песнопениями. При этом автор «Натьяшастры» обьясняет, что танец тандава используется главным образом для прославления богов (4. 268). Также Бхарата сообщает, что существует более мягкий вариант (ргауода) этого танца – сукумара (sukumāra), который наполнен расой шрингара (4. 269), что можно понимать как указание на эротический характер.

Термин tdndava чрезвычайно важен для самого индийского танцевального искусства и для его понимания, а также для индуистской религиозной культуры в целом. Даже четвертая глава «Натьяшастры» так и называется – Tdndava-laksanam, что можно перевести как «Определение тандавы», и это одна из самых важных частей трактата, касающаяся техники танца. Различные упоминания Шива-тандавы (Сандхья-тандавам, или Вечерний танец, Самхара-тандавам, или Танец разрушения, Кали-тандавам, и т. д.) часто фигурируют в религиозной и шастрической литературе, как, собственно, и разновидности самого тандава, который рассматривается с точки зрения танцевальной техники. К примеру, Шарадатаная в своем сочинении Bhdvaprakdsana выделяет три вида танца тандава – чанда (canda), прачанда (pracanda) и уччханда (ucchanda), и все они отличаются использованием определенных технических приемов (караны, прыжки, вращения) (Hegde, 2010:19).

Шива, танцующий на демоне.

Храм Вирупакши в Паттадакале (Карнатака)

Идея тандава не исчезла со временем, а напротив, активно развивалась, главным образом, в средневековом Тамилнаду. Разные тексты называют разное число танцев тандава, которые исполнял Шива в той или иной ситуации. Обычно фигурирует число сто восемь, но оно символическое. Реально описываются всего несколько танцев и соответственно иконографические образы Шивы, исполняющего эти танцы. Как правило, в текстах говорится о семи, девяти, двенадцати и редко о шестнадцати танцах-тандава. К примеру, в своей книге, посвященной классическим танцам Индии, Кришна Рао и Чандрабхага Деви говорят о двенадцати тандавах и сообщают о происхождении каждого из них (Rao, Devi, 1993: 21–22):

1. Танец Ананда-тандава Шива танцевал после создания трех миров и всех живых существ.

2. Исполнение танца Сандхья-тандава связано с созданием музыкальных инструментов.

3. Шрингара-тандава исполнила сама Парвати, когда демонстрировала нава-раса – девять настроений.

4. Трипура-тандава Шива станцевал после создания земли и неба.

5. Что касается Урдхва-тандава, то авторы ничего не сообщают об условиях, приведших к его исполнению, а просто называют его.

6. Муни-тандава – этот танец был представлен в Чидамбараме и основан на ритмических движениях ног Патанджали.

7. Самхара-тандава – этот танец Шива исполнил, чтобы спасти Маркандею от петли бога смерти Ямы.

8. Танец Уграва-тандава Шива исполнил, чтобы защитить богов от Гаджасуры.

9. Бхута-тандава Шива танцевал после того, как снял одежду и облачился в шкуру животного.

10. Пралая-тандава Шива танцевал во время пралаи – процесса растворения мира.

11. Выпив яд, который появился в процессе пахтания океана, Шива исполнил танец Бхуджангатандава.

12. Шуддха-тандава Шива станцевал в присутствии риши.

Считается, что свое название тандава получил от имени Танду. Однако есть и иная точка зрения на данный термин. К примеру, западный индолог Камил Звелебил предлагает трактовать его исходя из тамильского культурного контекста и опираясь на тамильский язык. Ведь в тамильском языке имеется слово tāntavam, которое означает «прыгание», и происходит от глагола tāntu — «прыгать, танцевать»[541]. Поэтому ученый полагает, что концепция танца тандава (который исполнял Шива) имеет южноиндийское происхождение (Shankar, 2004:57–58), так как развивалась в культурно-интеллектуальном пространстве Южной Индии.

Подобная точка зрения вполне оправдана, поскольку о танцах Шивы много говорится не только в санскритской традиции, но и в тамильской. К примеру, древнетамильская антология «Калиттохей» упоминает такие танцы (kuttu) Шивы, как кодукотти и пандарагам[542] (Kalittogai, Ch. 1, т. 5–9 и 15–17) (Shankar, 2004:54). Эти же танцы Шивы упоминаются и в поэме «Шилаппадикарам», причем наряду с другими танцами – кутту[543].

Кроме того, танец-кутту встречается в названии тамильского танцевального трактата «Куттануль» (Kūttanūl), который посвящен многочисленным аспектам танцевального искусства и по богатству материала не уступает «Натьяшастре». Есть точка зрения, согласно которой он относится к более позднему времени, нежели сочинение Бхараты. Считается, что «Куттануль» был написан около XII века (но не позже). Об этом трактате упоминает известный комментатор поэмы «Шилаппадикарам» Адияркун-налар.

Стоит отметить, что история появления «Куттануль» во многом туманна и загадочна. Трактат был найден и отредактирован Тиру С. Д. С. Йогияром в Тамилнаду. Он обнаружил копию этого текста, сделанную на пальмовых листьях, или ола. Несколько частей трактата были настолько повреждены, что восстановить их не было никакой возможности, однако основная часть труда сохранилась. Йогияр перевел несколько глав, которые впоследствии были изданы с его комментариями. Из шести глав первые две содержат обширные комментарии, но к оставшимся четырем комментарии были утеряны. Йогияр не успел прокомментировать оставшиеся главы и издать их по причине смерти. Согласно одной из версий, после кончины Йогияра его слуга посчитал пальмовые листья с текстом ненужным мусором и выбросил их, а другие шесть тысяч книг его домашней библиотеки сдали старьевщику. С такой сомнительной историей происхождения, конечно же, возникает вопрос: насколько можно доверять данному тексту? Очевидно, что он нуждается в тщательном изучении палеографов. Тем не менее, на «Куттануль» ссылаются многие специалисты в области классического танца[544].

«Куттануль» состоит из пайирам (payiram), или введения, и девяти глав, или книг (nūl). В трактате рассматриваются самые разнообразные вопросы, относящиеся к танцу. Здесь говорится о разновидностях танца, о музыкальных ритмах и мелодиях (пан), об архитектуре театральных помещений и правилах освещения сценического пространства, о костюмах и макияже артистов, о строении человеческого тела и поддержании физического тела в хорошем состоянии, о йоге танца и медитации для артистов, о цели и назначении танцевального искусства, о мокше и о ста восьми танцах Шивы (Kersenboom-Story, 1987:30), которые следует понимать как тандава (tandava).

Понятие «тандава» обычно дополняется понятием «ласья» в значении нежного, изящного, грациозного танцевального стиля. Именно в таком ключе чаще всего понимаются оба стиля танца в различных средневековых трактатах, а также в более поздних сочинениях и в работах современных исследователей. Типичный пример – это Шарадатаная, который в своем сочинении Bhdvaprakdsana определяет ласью как кайшики-вритти (Hegde, 2010: 20). Кроме того, спокойный танец ласья нередко противопоставляется энергичному и яростному танцу, который исполняет Шива в аспекте разрушителя невежества и защитника знания (Shankar, 2004: 3).

Но порой тандава понимается просто как мужской танец, а термин ласья – как женский танец. Этой точки зрения придерживается, к примеру, Шарнгадева, который в трактате Sangitaratnākara говорит, что тандава – танец мужской, ибо в нем доминируют расы раудра и вира. Дамодара же в своем сочинении Samgltadarpana отмечает, что ласья – это танец соблазнительницы, выражающей страсть (Hegde, 2010:18,19,20). Поэтому ласью иногда трактуют как танец, который исполняли исключительно женщины (или женские персонажи). Ибо его исполняла сама Парвати, о чем сообщал, к примеру, тот же Нандикешвара[545]. Хотя ласья не обязательно предназначался исключительно для женщин-танцовщиц (Bose, 1989:156).

Вместе с тем для современных индийских артистов ласья означает «женский танец, описанный в «Натьяшастре» Бхаратой». Тем не менее, некоторые исследователи утверждают, что нет никаких оснований понимать термин ласья именно в таком значении. М. Бос, проанализировав некоторые фрагменты «Натьяшастры» и других текстов, пришла к выводу, что ласью следует понимать как художественную форму, сочетающую в себе черты танца и драмы[546]. На присутствие элементов драмы (lohāna)[547]указывает, по мнению М. Бос, сам текст (19.117–118). Точнее, Бхарата сравнивает ласью с драмой (Bose, 1989:133,156). Таким образом, с точки зрения М. Бос, из «Натьяшастры» связь ласьи с женским танцем не очевидна. Ведь согласно Бхарате (4. 261), то, что не вписывается в определение таких понятий, как тандава и нритта, не может считаться танцем. И если ласья сравнивается с натакой, бханой и пракараной, то она не может быть нриттой. То есть, изначально ласья – это разновидность драматического искусства. Однако в последующие века ласья стала пониматься иначе.

Кроме того, в некоторых случаях тандава и ласья описываются с точки зрения технических приемов – как танцы, состоящие из каран и ангахар (см. Hegde, 2010). Таким образом, тандава и ласья могут пониматься по-разному – в зависимости от конкретных трактатов, которые создавались в разных частях Индии в разное время и разными авторами, а также от трактовки отдельных исследователей и учителей танца в рамках живой традиции.

И еще один важный момент: практически все танцы богов, упомянутые и описанные в древней и средневековой индийской литературе, основаны на технике каран. И именно караны вплоть до XV века изображались на стенах и колоннах южноиндийских храмов в качестве основной танцевальной единицы и в качестве основного образа танцующей фигуры.

Караны: техническая характеристика

Согласно Бхарате, истоки индийской танцевальной традиции уходят в глубокую древность, а в основе танцевальной техники лежат караны, представляющие собой довольно сложную систему. Как утверждает сам автор «Натьяшастры», он лишь описал караны, но не создал их. То есть Бхарата просто зафиксировал существовавшую задолго до него традицию. Давайте посмотрим, что же представляют из себя эти караны.

Итак, санскритское слово кагапа происходит от глагольного корня кг, который имеет значение «делать, создавать». В танце кагапа понимается как основная единица движения[548], а не просто как статическая поза. Хотя на протяжении чуть ли не всего прошлого столетия, когда шел процесс возрождения танцевального искусства, караны понимались именно как статические позы[549]. Но известная танцовщица Падма Субраманиям, внимательно изучив источники, обнаружила, что караны – это динамика, а не статика.

В главе, посвященной описанию танца тандава, Бхарата дает определение и перечень каран, а также описание ста восьми каран. Вот перечень каран, согласно «Натьяшастре»:

1. talapuṣpapuṭa

2. vartita

3. valitoru

4. apaviddha

5. samanakha

6. līna

7. svastikarecita

8. maṇḍalasvastika

9. nikuṭṭaka

10. ardhanikuṭṭaka

11. kaṭicchinna

12. ardharecita

13. vakṣaḥsvastika

14. unmatta

15. svastika

16. pṛṣṭhasvastika

17. diksvastika

18. alāta

19. kaṭisama

20. ākṣiptarecita

21. vikṣiptākṣipta

22. ardhasvastika

23. aсcita

24. bhujaṅgatrāsita

25. ūrdhvajānu

26. nikuсcita

27. matalli

28. ardhamatalli

29. recakanikuṭṭita (Recita-)

30. padāpaviddhaka

31. valita

32. ghūrṇita

33. lalita

34. daṇḍapakṣa

35. bhujaṅgatrastarecita

36. nūpura

37. vaiśākharecita

38. bhramaraka

39. catura

40. bhujaṅgāncita (ka)

41. daṇḍakarecita

42. vṛścikakuṭṭita

43. kaṭibhrānta

44. latāvṛścika

45. chinna

46. vṛścikarecita

47. vṛścika

48. vyaṃsita

49. pārśvanikuṭṭana(-kuṭṭaka)

50. lalāṭatilaka

51. krāntaka

52. kuсcita

53. cakramaṇḍala

54. uromaṇḍala

55. ākṣipta

56. talavilāsita

57. argala

58. vikṣipta

59. āvṛtta (āvarta)

60. dolapāda

61. nivṛtta

62. vinivṛtta

63. parśvakrānta

64. niśumbhita

65. vidyudbhrānta

66. ātikrānta

67. vivartitaka

68. gajakrīḍita

69. talasaṃsphoṭita

70. garuḍaplutaka

71. gaṇḍasūcī

72. parivṛtta

73. pārśvajānu

74. gṛdhrāvalīnaka

75. saṃnata (sannata)

76. sūcī

77. ardhasūci

78. sūcīviddha

79. apakrānta

80. mayūralalita

81. sarpita

82. daṇḍapāda

83. hariṇapluta

84. preṅkholita

85. nitamba

86. skhalita

87. karihasta

88. prasarpita (-pitaka)

89. siṃhāvikrīḍita

90. siṃhākarṣita

91. udvṛtta

92. upasṛta

93. talasaṃghaṭṭita

94. janita

95. avahitthaka

96. niveśa

97. elakākrīḍita

98. urūdvṛtta

99. madaskhalita

100. viṣṇukrānta

101. saṃbhrānta

102. viṣkambha

103. udghaṭṭita (udghaṭṭa)

104. vṛṣabhakrīḍita

105. lolitaka (lolita)

106. nāgāpasarpita

107. śakaṭāsya

108. gaṅgāvataraṇa.

Согласно Бхарате (4.30), карана – это сочетание жестов рук и движений ног в танце (hasta-pāda-samāyogo nrtyasya karanam bhavet). При этом Падма Субраманиям каждый раз подчеркивает, что речь идет об одновременном движении рук и ног. Абхинавагупта же уточняет, что слова pāda и hasta означают соответственно не только ногу и руку: термин hasta следует понимать как действия, относящиеся к верхней части тела, a pāda — как действия, относящиеся к нижней части тела (бока, талия, бедра, голени и ступни)[550]. Иными словами, речь идет о согласованном движении частей тела, расположенных выше и ниже уровня талии.

Кроме того, карану можно рассматривать как сочетание неподвижной позы, или стхити (sthiti), и движения, или гати (gati). Под стхити понимается танцевальная поза – стхана (sthāna), а под гати – шаги, или чари (eāri)[551], а также жесты рук, или нритта-хаста (nrtta-hasta)[552]. Стхана формирует исходное положение тела, а чари создает движение[553]. Карана постепенно разворачивается в пространстве из исходного положения, будто из семени-биджи. Таким образом, карана объединяет две противоположности – статику и динамику. Статика и динамика, покой и движение – оба эти компонента присутствуют в танце.

В каране во время движения тела стхана доминирует, так как чари и нритта-хаста выполняются в рамках, которые задает стхана. То есть именно стхана определяет движение караны. Так, сочетание стханы, чари и нритта-хасты порождает полноценное движение, а не просто застывшую позу.

Бхарата приводит наименования 108 каран, а затем обьясняет, что все они используются в танце, при изображении битвы, сражения, прогулки (4.34–59). При этом названия каран указывают на характер и особенности движения (вартита – поворот тела, урдхва джану – поднятое кверху колено), на ритуальный и иной контекст (талапуш-папута – подношение цветов для божества, лалата-тилака – знак на лбу), на мифологические образы и действия богов (гангаватаранам – нисхождение Ганги), на названия животных и способы их движений (вришчика – скорпион, симхакрида – львиная игра, гаджакрида – игра слонов), на те или иные ментальные, психологические и телесные состояния (матталли – опьянение, лолита – возбуждение, санната – уныние или депрессия). Поэтому можно предположить, что карана – не просто геометрия движений (с точки зрения техники танца), но еще и способ повествования, инструмент для передачи смыслов и настроений[554].

Кроме того, караны иногда соотносят с определенными персонажами, которые фигурируют в натье. Иными словами, караны могут передавать ту или иную идею. Вместе с тем, как подчеркивают некоторые специалисты, использование каран остается на усмотрение самого исполнителя, ибо караны – это очень подвижная система, и подвижность во многом зависит от индивидуального опыта и восприятия мира.

Как было сказано выше, карана является лишь первичной танцевальной единицей. По определенным правилам на основе каран могут образовываться более сложные сочетания. Две караны образуют одну матрику (mātrkā), а две, три или четыре матрики образуют ангахару (ahgahāra). Причем матрика должна состоять из двух разных каран, а в каждой отдельной ангахаре важен порядок выполнения каран. Три караны – это уже калапака (kalāpaka), четыре караны – шандака (sandaka), а пять – сангхатака (samghātaka). Получается, ангахара может состоять из шести[555], семи, восьми или девяти карай (4. 31–33). Всего существует тридцать две ангахары[556]:

1. sthirahasta

2. paryastaka

3. sūcividdha

4. apaviddha

5. ākṣiptaka

6. udghaṭṭita

7. viṣkambha

8. aparājita

9. viṣkambhāpasṛta

10. mattākrīḍa

11. svastikarecita

12. pārśvasvastika

13. vṛścika, (vṛścikāpasṛta)

14. bhramara

15. mattaskhalitaka

16. madavilasita

17. gatimaṇḍala

18. paricchinna

19. parivṛttarecita

20. vaiśākharecita

21. parāvṛtta

22. alātaka

23. pārśvaccheda

24. vidyudbhrānta

25. uddhṛtaka, (udvṛttaka)

26. alīḍha

27. recita

28. ācchurita

29. ākṣiptarecita

30. saṃbhrānta

31. apasarpita

32. ardhanikuṭṭaka

Таким образом, с одной стороны, карана представляет собой начальное движение, первичную активность, а с другой – выступает источником для более сложных движений.

Термин karaṇa не используется для обозначения танца или драмы в ведийских текстах. Для этого существовали иные термины. Как правило, это слова, образованные от корня nṛt, который имеет значение «танцевать, выступать» (nṛti – представление, nṛtu – танец). Именно такие слова фигурируют при упоминании Индры, Ашвинов или Марутов, когда речь заходит о танце (Shankar, 2004: 45–46). В «Натьяшастре» для обозначения танца Бхарата тоже использует термин, образованный от корня nṛt – nṛtta (наряду с термином natya). И у Бхараты тандава и нритта выступают синонимами, которые он использует для обозначения так называемого «чистого» танца (то есть технической композиции, построенной на движениях, которые просто красиво смотрятся и доставляют удовольствие, но не имеют никакого смыслового содержания). При этом nrtta рассматривается в свете ангика-абхинаи (āngika-alohinaya), которую можно определить как выражение смысла или идеи посредством движений тела.

Ангика-абхиная состоит из трех частей – шакха (śākhā), анкура (aṅkura), нритта (nṛtta). Слово śākhā буквально означает «ветвь», но в танце используется для обозначения всевозможных движений рук. То есть все жесты и движения рук – это шакха. Слово апкига имеет значение «росток», а в танце это любое движение руки, которое уточняет или дополняет выражение какой-либо идеи. И поскольку танец (nrtta) состоит из каран и ангахар, то термины hasta и pāda подразумевают анги (апда) и упанги (upānga), то есть участвующие в танце главные и вспомогательные части тела соответственно. К главным частям тела в танце принято относить голову, кисти рук, грудь, бока, бедра, ноги, иногда шею, а к вспомогательным – все остальные части тела (глаза, брови, подбородок, пятки, щиколотки и т. д.).

В танце движения рук и ног должны быть согласованы с движением туловища, бедер, груди и спины[557]. То есть, поток движений должен быть таким, чтобы в него было вовлечено все тело. Комментируя главу IV «Натьяшастры», Абхинавагупта обьясняет, что действие начинается в определенной точке, продолжается в заданном направлении и заканчивается в нужном моменте[558].

Движения частей тела при выполнении каран, в отличие от обычных движений тела, должны отличаться изяществом и красотой. Но чтобы они действительно были изящными и красивыми, необходимо понимать, как правильно совершать движения, предписанные для анг и упанг. Речь идет о правильных движениях глаз и бровей, шеи и головы, груди и талии, рук и пальцев, ног и ступней. В данном случае важны линии и траектории, изгибы и углы, которые преобразуют человеческое тело в уникальный иероглиф.

У каждой части тела есть свои траектории, и правильное их выполнение придает танцу определенный стиль и своеобразие. Линии и траектории обозначаются специальным термином – речака (гесака). Согласно Бхарате (4. 248–249), существует четыре вида речаки[559]: для ног (pdda), для талии (kati), для рук (кага) и для шеи (kavitha)[560]. Например, речака ног – это движения из стороны в сторону, а также разнообразные движения ступнями; речака талии – это повороты и прочие движения; речака рук – это движение вверх и вниз, в стороны, движение пальцами и т. д.; речака шеи – движения из стороны в сторону, верх и вниз и пр.

Важный элемент караны – чари, или танцевальный шаг. В «Натьяшастре» (11. 2–3) чари определяется как движение одной ногой, в то время как движение двумя ногами – это карана (кагапа)[561]. Комбинация из трех карай – будет кханда (khavida), а три или четыре кханды составляют мандалу (mandala). Чари бывают наземные, или бхауми-чари (bhauml-carl), и воздушные, или акашики-чари (ākāsikl-eārl). Наземные шаги выполняются путем ударов различными частями ступни о землю, в то время как воздушные шаги совершаются движением ноги в воздухе. Бхарата говорит о шестнадцати наземных шагах и о шестнадцати воздушных шагах. То есть, всего существует тридцать два вида шагов, которые участвуют в образовании каран.

Бхауми-чари (XI. 7–9):

1. samapādā,

2. sthitāvartā,

3. śakaṭāsyā,

4. adhyardhikā,

5. cāṣagati,

6. vicyavā,

7. eḍakākrīḍitā,

8. baddhā,

9. ūrūdvṛttā,

10. aḍḍitā,

11. utsyanditā,

12. janitā,

13. syanditā,

14. apasyanditā,

15. samotsaritamatalli,

16. matalli.

Акашики-чари (XL 10–12):

1. atikrāntā,

2. apakrāntā,

3. pārśvakrāntā,

4. ūrdhvajānu,

5. sūcī,

6. nūpurapādika,

7. dolapādā,

8. ākṣiptā,

9. āviddhā,

10. udvṛttā,

11. vidyudbhrāntā,

12. alātā,

13. bhujaṅgatrasitā,

14. hariṇaplutā,

15. daṇḍā,

16. bhramarī

Описание чари дается по изданию: The Nātyasāstra ascribed to Bharata-muni. Traslated by Manomohan Ghosh. Vol. I. (Chapters I–XXVII). Calcutta, 1951. P. 197–198.

Жесты – это наиважнейший элемент и танцевального, и иконографического образа, поэтому мастера, работая с камнем, глиной или с деревом, всегда уделяли пристальное внимание изображению рук. Индийские ценители прекрасного во все времена были крайне восприимчивы к изящной жестикуляции – ив хореографии, и в драме, и в скульптуре. Даже сегодня индийское искусство невозможно представить без этих специфических жестов рук. Этот выразительный язык позволяет облечь в символическую форму душевные переживания отдельной личности или передать зрителю высокие идеи[562].

В «Натьяшастре» (9.4-16) Бхарата дает описание шестидесяти четырех жестов, распределенных по трем группам: двадцать четыре жеста, которые выполняются одной рукой (asamyuta-hasta); тринадцать жестов, которые выполняются двумя руками (samyuta-hasta); тридцать жестов (nrtta-hasta), которые используются непосредственно в каранах[563]. Все эти жесты применяются не только для создания визуально привлекательной геометрии танца, но и для передачи содержания вокальных композиций, сопровождающих танец. То есть, для абхинаи. Перечислив все жесты, Бхарата дает их описание и смысловые обозначения для каждого из них.

Матрики и ангахары, состоящие из каран, используются для постановки групповых композиций, которые называются пинди (pindi), или пинди-бандха (pindi-bandha). То есть, пинди могут состоять даже из двух каран. По сути, пиндибандха – это танец, который исполняется несколькими участниками (более одного), формируя символ, относящийся к тому или иному индуистскому божеству. Как правило, это вахана либо какой-нибудь атрибут. Например, для Вишну полагается изображать Гаруду, для Сканды – павлина, для Брахмы – лотос, и т. д. Это своего рода рисунок из тел.

Итак, приводим названия жестов для каран (нритта-хаста), согласно «Натьяшастре»[564]:

1. caturasra,

2. udvṛtta,

3. talamukha,

4. svastika,

5. viprakīrṇa,

6. arālakhaṭakāmukha,

7. āviddhavakra,

8. sūcyāsya,

9. recita,

10. ardharecita,

11. uttānavancita,

12. pallava,

13. nitamba,

14. keśabandha,

15. latā,

16. karihasta,

17. pakṣavaсcitaka,

18. pakṣapradyotaka,

19. garuḍapakṣa,

20. daṇḍapakṣa,

21. ūrdhvamaṇḍalī,

22. pārśvamaṇḍalī,

23. uromaṇḍalī,

24. uraḥpārśvārdhamaṇḍalī,

25. muṣṭikasvastika,

26. nalinīpadmakośa,

27. alapallava,

28. ulbaṇa,

29. lalita,

30. valita.

Бхарата приводит следующий список пинди[565] (4. 253–258):

1. īśvara piṇḍī – для Ишвары (Шива),

2. paṭṭasi piṇḍī – для Нанди,

3. siṁhavāhinī piṇḍī – для Чандики,

4. tarkṣya (Гаруда) piṇḍī – для Вишну,

5. padma (лотос) piṇḍī – для Сваямбху (Брахма),

6. airāvatī piṇḍī – для Шакры (Индра),

7. jhaṣa (рыба) piṇḍī – для Манматхи (Кама),

8. śikhī piṇḍī (павлин) – для Кумары (Картикея),

9. rūpa piṇḍī – для Шри (Лакшми),

10. dhārā (поток воды) piṇḍī – для Джахнави (Ганга),

11. pāśa piṇḍī – для Ямы,

12. nadī (река) piṇḍī – для Варуны,

13. yakṣī – для Дханады (Кубера),

14. hala (плуг) piṇḍī – для Балы (Баларама),

15. sarpa piṇḍī – для бхоги (змеи),

16. mahāpiṇḍi – для Ганешвары, разрушителя жертвоприношения Дакши,

17. triśūlākṛti – для Рудры, уничтожившего (демона) Андхаку.

1. isvara pindi—для Ишвары (Шива),

2. pattasi pindi — для Нанди,

3. simhavāhini pindi – для Чандики,

4. tarksya (Гаруда) pindi – для Вишну,

5. padma (лотос) pindi – для Сваямбху (Брахма),

6. airāvati pindi – для Шакры (Индра),

7. jhasa (рыба) pindi – для Манматхи (Кама),

8. sikhi pindi (павлин) – для Кумары (Картикея),

9. гйра pindi — для Шри (Лакшми),

10. dhārā (поток воды) pindi – для Джахнави (Ганга),

11. pāsa pindi – для Ямы,

12. nadi (река) pindi — для Варуны,

13. yaksi — для Дханады (Кубера),

14. hala (плуг) pindi – для Балы (Валарама),

15. sarpa pindi – для бхоги (змеи),

16. mahdpindi — для Ганешвары, разрушителя жертвоприношения Дакши,

17. trisūlākrti – для Рудры, уничтожившего (демона) Андхаку.

Четвертая глава «Натьяшастры» Tandava-laksanam, в которой дается описание каран, чрезвычайно важна для понимания древнеиндийской техники танца. Однако понимание это несколько проблематично, поскольку не всегда возможна верная трактовка тех или иных фрагментов текста – из-за многочисленных ошибок, допущенных писцами, или из-за лакун, присутствующих в тексте. К тому же, афоризмы Бхараты зачастую настолько кратки, что практически невозможно понять нюансы, необходимые для реконструкции каран, а также ангахар, пиндибандх и речак. Ситуация усугубляется тем, что танцевальная техника, описанная Бхаратой в «Натьяшастре», еще пять веков тому назад вышла из употребления[566]. Поэтому Падме Субраманиям, занимавшейся изучением каран, чтобы прояснить некоторые моменты, приходилось обращаться к другим текстам. К примеру, к седьмой главе трактата Шарнгадевы Sangitaratnākara (XII в.).

Разнообразие традиций: марта, деши и адаву

Хотя «Натьяшастра» описывает сто восемь каран, другие источники нередко указывают иное количество каран – одни менее ста восьми, а другие – более ста восьми. «Читрасутра», к примеру, говорит о девяноста каранах (Вертоградова, 2014:171), а джайн Судха Калаша (Вачаначарья Шри Судхакалаша) в тексте Sangitopamsat-Sdroddhdra наряду со ста восемью каранами из «Натьяшастры» приводит еще двадцать[567]. Не так все однозначно и с последовательностью каран. Некоторые авторы приводят наименования каран в обратном порядке, как это встречается у Шубхан-кары в сочинении Sangita-Damodara, где в разделе, посвященном ангахарам (гл. IV), перечень начинается с караны gangāvatarana[568], далее идет sakatdsya и т. д. Таким образом, и количество каран, и их последовательность варьируются от текста к тексту.

Все вышесказанное говорит о том, что уже в средние века существовало несколько вариантов танцевальной традиции, описанной Бхаратой две тысячи лет тому назад. Возможно, такого рода вариативность была присуща данной традиции изначально, и уже во времена Бхараты параллельно существовало несколько школ. Либо подобная вариативность явилась результатом развития в последующие века традиции, которая была зафиксирована в «Натьяшастре». Возможно, верно и то и другое. В любом случае в разных частях Индии в средние века было широко распространено танцевальное искусство, основанное на каранах или сходных с каранами танцевальными единицами. Об этом свидетельствуют многочисленные индуистские храмы, особенно южноиндийские, сохранившие для нас великое множество застывших в камне танцующих фигур.

Наряду с письменными текстами важным источником является храмовая скульптура, предоставляющая ценнейший материал по танцевальному искусству. И как оказалось, весьма богатый. Традиция, описанная Бхаратой в «Натьяшастре», называется марга (mārga) и считается классической. Но она долгое время сосуществовала параллельно с локальными традциями, которые обозначались термином деши (desi)[569]. Также существовали переходные варианты, сочетающие в себе элементы обеих традиций, но они тоже относились к деши. Следовательно, наряду с каранами традиции марга существовали региональные разновидности каран – деши-караны (desi-karana). Так они назывались в сочинениях, появившихся после «Натьяшастры».

Считается, что деши-караны появились позже марга-каран и были созданы на их основе (Subrahmanyam, 1978: 109). Традиция марга была популярна по всей Индии примерно до X века, а после X века начала доминировать традиция деши (Kumari, 2015:1), которая постепенно вытеснила первую. В результате где-то с IX века (возможно, начиная с Brhaddesi Матанги[570]) элементы традиции деши, имеющие отношение к танцу, музыке и драме, начинают фиксироваться в сочинениях средневековых авторов. Особенно в тех, которые были созданы после XII века (Kumari, 2015:2).

После некоторого расцвета танцевальной техники, основанной на каранах, деши-караны, как, собственно, и марга-караны, постепенно уходят в тень. И только в прошлом столетии обе традиции усилиями немногих энтузиастов были представлены миру вновь. Как показали исследования последних десятилетий, одним из важнейших центров обеих традиций была территория, находившаяся под управлением династии Чалукья[571]. Это южные и центральные области Декана, расположенные между реками Кавери и Нармада. То есть, земли, находящиеся, главным образом, на территории современных штатов Махараштра и Карнатака[572].

Похоже, к началу правления Чалукьев танцевальная традиция, описанная в «Натьяшастре», была довольно популярной и привлекала внимание как царей, которые нередко сами являлись знатоками танцевального искусства, так и внимание скульпторов. Ориентировочно к IX–X векам танец Бхараты вобрал в себя другие техники, бытовавшие в то время, и уже к периоду правления поздних Чалукьев скульптура отражала танец во всем его разнообразии. Танцующие фигуры в построенных Чалукьями храмах в Бадами, Айхоле, Паттадакалле и Алампуре представляют традицию марга, в то время как более поздние храмы в Хавери, Лаккунди, Дамбале, Гадаге, Лаксмешваре и в других местах демонстрируют обе традиции – марга и деши (Kumari, 2015:1).

А вот Тамилнаду, похоже, был центром традиции марга – в некоторых храмах караны представлены в строгом соответствии с текстом «Натьяшастры». Возрождением каран традиции марга долгие годы занималась Падма Субраманиям, которая за свою деятельность была удостоена множества наград, включая наивысшие – Падма Шри (1981) и Падма Бхушан (2003). Более того, она начала преподавать караны в своей школе танца «Нритйодая», опираясь на традицию «Натьяшастры», и даже установила парампару – линию ученической преемственности, включающую богов и мудрецов. Полная гуру-парампара выглядит следующим образом: Брахма – Вишну – Шива – Бхарата – Абхинавагупта – Падма Субраманиям[573].

Кроме того, Падма Субраманиям по просьбе Махасвами[574] приняла участие в создании серии из ста восьми каран для храма Натараджи в Сатаре (Махараштра). Строительство храма началось в 1981 году, а в 1984 году храм был освящен (была проведена кумбхабхишека). Храм в Сатаре призван был продемонстрировать преемственность с тамильским храмом в Чидамбараме, отсюда и соответствующее название – Северочидамбарамский храм Натараджи (Uttara Chidambaram Sri Nataraj Mandir). И поскольку храм в Чидамбараме украшают караны (на гопурамах), то и храм в Сатаре должен быть украшен каранами. На проектирование каран у Падмы Субраманиям ушло полтора года, а у Мутайи Стхапати на их создание из черного гранита – более десяти лет[575].

В отличие от Чидамбарама, в Сатаре панели с каранами расположены во внешней пракаре, на уровне глаз. Здесь каждая карана представлена двумя фигурами – четырехруким Шивой и двурукой Парвати. Получается, что динамика каждой караны представлена тремя парами рук. Так обозначены три стадии в выполнении той или иной караны. При этом каждая карана сопровождается цитатой из «Натьяшастры» в письменности деванагари.

Так танцевальная традиция марга продолжает свой земной путь в рамках храмовой культуры. Оживает и традиция деши: не так давно вышла в свет книга Neo Desi Karanas. A Sequential Link, автором которой является Сундари Сантанам[576]. В своей книге она описала воссозданных семьдесят шесть деши-каран, к которым добавила тридцать две караны из трактата Шарнгадевы Sangltaratnākara.

Танцовщица на храме Ченнакешавы в Белуре (Карнатака)

Всего получилось сто восемь деши-каран, воссозданных на основе храмовой скульптуры Карнатаки. Сундари Сантанам технически соединила три основных аспекта караны – стханы, чари и нритта-хасты, а знаменитый Шата-вадхани Р. Ганеш[577] создал для каждой из каран описание в виде санскритской шлоки.

Число сто восемь – дань уважения традиции, ведь Бхарата описал именно сто восемь марга-каран. К тому же, в индуизме это число считается священным. Поэтому не исключено, что уже в средние века предпринимались попытки создать систему, подобную той, которая была описана в «Натьяшастре». То есть систему, состоящую из ста восьми региональных разновидностей каран. К примеру, в храме Кедарешвары, в Баллигаве (Карнатака), есть танцевальные скульптуры, относящиеся к XI веку, которые отдаленно напоминают марга-караны. Здесь же была обнаружена надпись, в которой прославлялся новый танцевальный стиль – Рани Лаччала Деви (Rani Laccala Devi), которая слыла великой танцовщицей, объединила технику марга и деши, придав танцу новое измерение[578].

Падма Субрамашлям

Не исключено, что система, созданная царицей, включала именно сто восемь деши-каран, по аналогии с традицией марга.

По сути, Сундари Сантанам, следуя примеру Падмы Субраманиям, возродила огромный и важный пласт древнего танцевального искусства. Однако не следует понимать «возрождение» или «восстановление» буквально, поскольку в данном случае исследователь вынужден руководствоваться не столько точными сведениями, сколько собственным воображением. Но если для ста восьми марга-каран все же имеется письменное описание, пусть даже трудное для понимания, то для ста восьми деши-каран такого описания не существует. Хотя Сундари Сантанам полагала, что живший в Махараштре кашмирец Шарнгадева, написавший в XIII веке трактат Sangltaratnākara, мог быть знаком со скульптурами в храме Кедарешвары и надписью царицы Лаччала Деви, сделанной в XI веке. Даже если это и так, то Шарнгадева описал всего лишь тридцать шесть деши-каран.

Известно, что в средние века танец (нритта) подразделялся на три вида: 1) лагху – легкий изящный танец; 2) виката – танец шутов; 3) вишама – танец с элементами акробатики. Некоторые из описанных деши-каран явно относятся к третьему виду и носят акробатический характер. Поэтому Сундари Сантанам пришлось смягчить их, чтобы приблизить их к танцу лагху. Созданные ею варианты деши-каран тоже были ориентированы на вид лагху и полностью построены на принципах индийской эстетики.

Но не следует скептически относиться к попыткам воссоздания древней техники танца и считать «ожившие» караны результатом разыгравшейся фантазии отдельных личностей. Дело в том, что в процессе восстановления каран важную роль играет практический опыт. А он как раз позволяет представить движение в камне. Поэтому речь должна идти не о «придуманных» или «созданных» каранах, а о возможных вариантах этих каран. По большому счету, Сундари Сантанам представила авторскую версию деши-каран, добросовестно собрав и обработав имеющийся в средневековых храмах танцевальный материал.

Есть еще один момент, который требует обсуждения. Это связь каран и адаву. В последние несколько веков в южноиндийских храмах и дворцах процветала техника танца, основанная не на каранах, а на адаву (там. atavu)[579]. Возможно, данный термин происходит от тамильского глагола ātu, имеющего значение «танцевать», или от слова adu, которое в языке телугу указывает на шаг или на удар ногой.

В некоторых случаях термин atavu/adavu произносится как adaivu, обозначая комбинацию танцевальных движений. Самое первое упоминание слова adaivu встречается в одной надписи, относящейся ко времени правления династии Чола и принадлежащей Паракесари Куллотунге III (1178–1223). Надпись была обнаружена в разрушенном храме Шивы в Кулаттуре. В ней говорится, что царь выделил храмовым танцовщицам жалованье за исполнение танцев (tiruppattadaivu, meikdttadaivu, tiruvālatti, tirueeūlam), и в названии некоторых из этих танцев присутствует слово adaivu.

Проанализировав названия упомянутых в надписи танцев, Падма Субраманиям пришла к выводу, что термин adaivu использовался сразу в двух значениях, указывая на чисто технический танец (нритта) и на смысловой (нритья)[580]. При этом может иметься в виду как техника танца, основанная на каранах, так и техника танца, основанная на адаву (Subrahmanyam, 1978: 111).

Оба термина – atavu и adaivu — встречаются в таких трактатах, как Kūttanūl, Mahābharatacūdāmam, Bhara-tasangraham, Sangltasārāmrta. При этом термин atavu выступает синонимом слова кагана, а термин adaivu означает сочетание адаву, являясь, по сути, эквивалентом санскритского термина angahāra (Subrahmanyam, 1978: 111).

Несомненно, между каранами и адаву имеется определенное сходство: и те и другие представляют собой первичные базовые движения, которые могут объединяться в более сложные образования – несколько каран объединяются в ангахары, а адаву – в корвей[581] (Shankar, 2004:175). При этом адаву, как и караны, воспринимаются как некий танцевальный алфавит[582]. Кроме того, адаву, как и карана, является сочетанием трех базовых элементов, а именно: положение тела, движение ног и жесты рук (sthāna, eāri, nrtta-hasta). Поэтому Падма Субраманиям и утверждает, что дравидийский термин atavu можно рассматривать как синоним санскритского термина karana, который, согласно «Натьяшастре», тоже сочетает в себе те же самые три элемента (Subrahmanyam, 1978:109).

Танцевальная техника южноиндийских девадаси последних веков и современного стиля бхаратанатьям основана на системе адаву, которые описаны в санскритском трактате Sangitasārāmrta. Автором этого сочинения является танджавурский правитель из династии маратхов – Туладжа, который подробно описал около двадцати пяти адаву с указанием их названий, данных на трех языках – на санскрите, тамильском и телугу. Очевидно, что это несколько иная техника, во многом отличная от той, которую описывал Бхарата, но в то же время основанная на принципах, изложенных еще Бхаратой в «Натьяшастре». И не стоит исключать вероятности того, что адаву, как и деши-караны, возникли на основе традиции марга[583].

На сегодняшний день существует порядка ста двадцати адаву, которые распределены по тринадцати группам (Subrahmanyam, 1978:116). Падма Субраманиям называет следующие группы: tattadavu, ndttadavu, tattimettadavu, mdrdita-adavu, sarika, kudiccumettu-adavu, kuttadavu, sarukkal-adavu, mandi-adavu, pdical-adavu, surradavu, kōrvai-adavu, makuta-adavu (Subrahmanyam, 1978:116–117). Однако различные школы танца придерживаются собственной классификации и группировки адаву. По этой причине названия отдельных групп и количество адаву в каждой группе может не совпадать. Варьируется от учителя к учителю способ преподавания адаву, а также манера их исполнения. Отсюда и вариативность стилей, подстилей (vali) и традиций (paddhati) (Subrahmanyam, 1978: 112). Адаву группируются в основном по типам шагов и движениям ног[584], что влечет за собой ритмическое своеобразие и, следовательно, речитатива.

Примечательно, что многие адаву, которые сегодня составляют основу танцевального стиля бхаратанатьям, в трактате Sangitasārāmrta совсем не упоминаются (Subrahmanyam, 1978:112). Это доказательство и прекрасная иллюстрация того, что техника танца постоянно развивается и стремительно меняется.

Караны: танец, застывший в камне

В Индии издавна существовала тесная связь между религией и различными видами искусства, в том числе между танцем и скульптурой. Здесь практически каждый храм обладает уникальными изображениями танцующих богов, мужчин и женщин. Благодаря старинным храмам, специалисты сегодня располагают богатейшим материалом для изучения древнего и средневекового искусства.

Карана в храме Брихадишвары (Танджавур, Тамилнаду)

Капила Ватсьяян (Vatsyayan, 1977:169), изучив относящиеся к танцу скульптурные изображения, распределила их по четырем категориям:

1) изображения шалабханьджик, якшини или речных богинь, относящиеся к довольно продолжительному периоду – начиная с ранних Маурьев и вплоть до позднего средневековья (как правило, область Гуджарата и Раджпутаны), а также образы парящих гандхарвов и видьядхаров;

2) танцующие фигуры и сцены, так или иначе относящиеся к танцу и музыке (как правило, встречаются на рельефах южноиндийских храмов)[585];

3) иллюстрации к «Натьяшастре» (в частности, храм Брихадишвары в Танджавуре, храм Натараджи в Чидамбараме, храм Шарангапани в Кумбаконаме и др.);

4) изображения танцующих богов и богинь – так называемые нритта-мурти.

Как отмечает К. Садасиван, изображения, относящиеся к первой категории, практически не встречаются в Тамилнаду. Зато в этом регионе довольно много изображений, относящихся ко второй категории (Sadasivan, 1985: 394). Собственно, как и к третьей. И действительно, на стенах отдельных храмов можно встретить целые группы танцующих мужчин и женщин, в том числе и танцующих богов, в руках которых находятся музыкальные инструменты (чаще всего различные виды барабанов). Но особенно интересны образы танцующих богов и танцовщиц, демонстрирующих караны.

В Тамилнаду есть несколько храмов, где представлены практически все караны, описанные Бхаратой. Это пять главных храмов, относящихся к периоду с XI по XVII век: храм Брихадишвары (или Раджараджи) в Танджавуре (985-1015 гг.), храм Шарангапани в Кумбаконаме (XII–XIII вв.), храм Натараджи в Чидамбараме (XII–XVI вв.), храм Аруначалешвары в Тируваннамалае (XVI в.) и храм Вриддхагиришвары во Вриддхачаламе (XVI–XVII вв.). В других храмах тоже могут присутствовать изображения отдельных каран, но не весь ряд (например, в храме Минакши в Мадурае или в Дарасураме). Кроме того, изображения каран встречаются и за пределами Индии. Например, в храмовом комплексе Прамбанан в Индонезии.

Караны мастера обычно вырезали на квадратных каменных панелях, которые напоминают кадры, запечатлевшие миг во время движения человеческого тела. Некоторые современные исполнители изображают караны как статичные позы, ориентируясь на эти застывшие в танце фигуры. Но они ведь просто фиксируют определенный момент во время движения, запечатлев всего лишь какой-то один этап в процессе выполнения караны. Это может быть начальная, промежуточная или конечная точка. И мастер, создавая карану в камне, мог выбирать любую из них. Таким образом, каждая карана сокращалась до одной-единственной позы. Следовательно, одна и та же карана в разных храмах может выглядеть по-разному.

Казалось бы, какое отношение караны имеют к храму? Исследователей, занимавшихся изучением храмовой культуры и в частности, танцевального искусства, всегда интересовал этот вопрос. Пожалуй, самым распространенным ответом на него является точка зрения, согласно которой караны, как и танцевальные скульптуры вообще, создавались исключительно для украшения архитектурного сооружения, чтобы доставлять прихожанам и богам эстетическое наслаждение. Никакого иного значения у каран нет. Однако существует и другое мнение: карана – это не столько декоративный элемент, сколько необходимая часть культового строения и религиозного пространства, которая функционирует как особый инструмент коммуникации и транслирует поколениям прихожан важные для религиозного культа идеи. Такой точки зрения придерживается, к примеру, Б. С. Шанкар[586].

Для лучшего понимания данного феномена следует обратить внимание на два немаловажных момента. Во-первых, караны создавались в храмах Южной Индии в средневековый период. И первыми начали создавать в храмах караны представители династии Чола. В период правления этой династии храмы превратились из обычного места поклонения божеству в грандиозное культурное учреждение. Во-вторых, поскольку автором каран и изначальным их исполнителем считается Шива, то вполне логично, что караны создавались именно в шиваитских храмах (за исключением храма Шарангапани). И да, Чолы были ярыми приверженцами Шивы. Именно они задали тот импульс, который привел к расцвету танцевального искусства в рамках храмовой культуры. Не случайно один из важнейших центров классического танца, Танджавур, был столицей польского царства.

Хотя в тамильских храмах танцевальные скульптуры и барельефы появились еще при Паллавах (примерно VII–VIII вв.), впервые караны из «Натьяшастры» были созданы в храме Брихадишвары, построенном Раджараджей I – самым выдающимся правителем из династии Чола. Панели с изображением каран, расположенных внутри виманы, в коридоре, и как бы опоясывающих святилище, были обнаружены только в 1950-х[587]. К этому времени уже было известно о каранах в Чидамбараме (с 1914 года), но танджавурские, похоже, представляли собой самый первый пример иллюстрации к «Натьяшастре».

Последовательность, в которой расположены караны на панелях, в целом соответствуют той, которая представлена Бхаратой в его сочинении. Ряд барельефов начинается с караны № 1 под названием талапушпапута и заканчивается караной под № 81, то есть караной сарпитам. Таким образом, в храме Брихадишвары было создано не сто восемь каран, а только восемьдесят одна. Однако пустые панели, находящиеся тут же на стене, свидетельствуют о том, что целью было как раз создание ста восьми каран. Вскоре после того, как караны были обнаружены, их аккуратно сняли и перенесли в другое место, снабдив каждую соответствующей надписью с указанием номера и названия караны[588]. Это было сделано Археологической службой Индии (Archaeological Survey of India).

Примечательно, что караны на панелях демонстрирует мужская фигура с четырьмя руками и с высоким головным убором на голове. Это танцующий Шива[589]. Вообще в храме Брихадишвары почитается не просто Шива, но танцующий Шива. Здесь Шива известен под именем Адаваллан

(Ātavallān), то есть Танцор (от там. глагола ātu — танцевать). По сути, это слово является синонимом санскритского эпитета Натараджи. Конечно, образы танцующего Шивы хорошо известны в индийской культуре и литературе (нритта-мурти), но изображений Шивы, исполняющего караны, не так уж и много. Поэтому с этой точки зрения особенно ценны танджавурские панели в храме Брихадишвары.

Карана карихаста (№ 87) на гоиураме храма Натараджи (Чидамбарам, Тамилнаду)

Караны ассоциируются с танцующим Шивой на горе Кайлас/Кайлаш, которая считается его домом. И караны, находящиеся в храме, напоминают прихожанам историю происхождения каран, описанную Бхаратой в «Натьяшастре». Более того, созерцая исполнение Шивой каран, верующий и сам как бы оказывался включенным в круг зрителей, которым выпалаудача лицезреть божественный танец. Так происходит приобщение человека к мифологической истории, к жизни небожителей, к жизни любимого божества. Можно предположить, что именно с этой целью и создавались в храме панели с каранами. Неспроста они располагались на уровне глаз прихожан, обходивших виману по часовой стрелке. Таким образом, опоясывающие гарбхагриху караны – это воссоздание танца Шивы на горе Кайлас.

Создатели каран руководствовались не только эстетическими соображениями – караны должны были указывать на мифологические события, произошедшие в незапамятные времена. Здесь ясно просматривается мифологическая символика: вимана в данном случае символизирует Кайлас – священную гору и место исполнения Шивой мистических танцев. То есть вимана – это одновременно гора и дом Шивы, а обитающий в храме Шива – Махамеру Видангар, или Владыка Великой Меру[590]. Согласно надписям, Раджараджа I чуть ли не самолично установил в храме этот образ Шивы – Махамеру Видангар. Собственно, в надписях Шива так и называется – Владыка Южной [горы] Меру (Tatcinameru-vitankar). Так, Шива рассматривался не только как Владыка Южной Меру, но еще и как Владыка польской столицы, что указывает на попытку Раджараджи I возвысить Танджавур и сделать его местом расположения «Южной Меру». Отсюда и та масштабность, которая была придана созданию столичного храма[591].

И еще: существует определенная связь между Шивой-Тирипурантакой и каранами. Напомним, что, согласно «Натьяшастре», Брахма и Бхарата отправились на Кайлас с целью представить Шиве и его свите свою постановку – натью под названием «Сожжение Трипуры». Увидев пьесу, Шива предложил включить караны в натью. Поэтому наличие каран в танджавурском храме наряду с изображением Трипурантаки может служить демонстрацией истории, изложенной в «Натьяшастре», указывая на связь каран с сюжетом первой пьесы.

Если в Танджавуре находится восемьдесят одна карана, то в Чидамбараме – все сто восемь. Храм Натараджи древнее храма Брихадишвары. Уже в VII веке Аппар, Сундарар, Самбандар и Маниккавасагар прославляли в своих гимнах Тиллей и танцующего там бога (kūttātum-tevar). В отличие от храма Брихадишвары, в храме Натараджи караны располагаются внутри гопурамов. А гопурамов там четыре, и все они были построены в разное время. Похоже, восточный гопурам является самым старым. Именно здесь находятся сто восемь каран, которые располагаются вертикальными рядами на небольших панелях. Каждая карана сопровождается подписью с указанием названия согласно «Натьяшастре»[592]. Эти караны были обнаружены в 1914 году, и вскоре Эпиграфический отдел (Epigraphic Department) приступил к копированию надписей.

Караны в восточном гопураме относятся ко времени правления династии Чола, возможно к XII–XIII векам, а по сообщению К. Садасивана, Падма Субраманиям датирует их ХIII-XVI веками (Sadasivan, 1985: 407). В любом случае, чидамбарамские караны были созданы позже танджавурских. Да и стиль изображений отличается от танджавурского. Каждую карану здесь демонстрирует женская двурукая фигурка, иногда в сопровождении других фигур меньшего размера (и это не ганы). Падма Субраманиям полагает, что прическа указывает на Парвати, а К. Садасиван, сравнив чидамбарамские изображения с изображениями танцовщиц в других храмах, пришел к выводу, что это девадаси (Sadasivan, 1985: 410). Но как бы там ни было, эти караны знаменуют собой своего рода веху – после Чидамбарама во всех остальных храмах караны будут демонстрировать исключительно женщины.

Храм Аруначалешвары в Аннамалее – это целый храмовый комплекс. Он посвящен Шиве, которому поклоняются как властелину горы Аннамалей, или Тируваннамалей. Этот храм является одним из пяти мест, известных как панчабхута стхала (pancabhuta-sthala) – буквально «место пяти элементов». Считается, что именно здесь Шива принял вид огненного лингама, поэтому данное место связано с элементом огня.

Гора Тируваннамалей ассоциируется со священной горой Меру, а обход вокруг нее приравнивается к обходу вокруг мировой оси. Здесь сама гора символизирует Меру, в то время как в Танджавуре символом Меру является рукотворный храм. Вообще для культа Шивы и для его образа связь с горой – дело обычное: высокая прическа джата-мукута, лингам и гора как место его обитания – все является олицетворением вертикали, оси мира. Не случайно одним из его эпитетов является Скамбха/Стамбха (skambha, stambha), что означает «Колонна» или «Столб».

В Аннамалее, в храме Аруначалешвары (XVI век), расположение каран на внутренней стене гопурама практически копирует караны Чидамбарама. На восточном гопураме (так называемый раджа-гопурам) имеется сто восемьдесят рельефных панелей, на которых изображены все сто восемь каран. На северном гопураме панелей меньше – всего сто сорок четыре, а на западном и южном еще меньше. Причем здесь появляются изображения Шивы, Ганеши, Картикеи.

За все предыдущие века храмовый комплекс несколько раз ремонтировали и перестраивали, но караны мастера сумели сохранить в первозданном виде. По всей видимости, для данного места искусство танца имело большое значение. И здесь некогда служили храмовые танцовщицы, о чем свидетельствуют надписи.

Во Вриддхачаламе находится храм Вриддхагиришвары (XVI–XVII вв.), храм Повелителя древней горы, которая служит еще одним домом для Шивы. В гимнах муваров Вриддхачалам упоминается как старый холм (mutukunru)[593]. Это означает, что в те далекие времена храм уже существовал. Как сообщают надписи, польская царица Сембиян Махадеви воссоздала в камне главный храм, что подразумевает наличие до этого времени более древнего строения, не каменного. Здешний бронзовый Натараджа, которому поклоняются и сегодня, считается одним из самых древних изображений танцующего Шивы.

Как и в Чидамбараме, в храме Вриддхагиришвары представлены все сто восемь каран, которые находятся внутри гопурамов. Панели с каранами представлены в двух вариантах: на одних панелях караны демонстрируют две танцовщицы, а на других панелях – одна танцовщица. Караны, которые изображаются двумя фигурами, представлены как бы в динамике.

Караны в храме Брихадишвары (Танджавур, Тамилнаду)

Итак, все четыре вышеупомянутых храма посвящены Шиве. Напомним, что способ расположения каран внутри гопурама в храмах Аруначалешвары (XVI в.) и Вриддхагиришвары (XVI–XVII вв.), по большому счету, копирует способ расположения каран в храме Натараджи в Чидамбараме (XII–XIII вв.). При этом караны в танджавурском и чидамбарамском храмах относятся ко времени Чолов, в то время как караны в храмах Аннамалея и Вриддхача-лама – ко времени Виджаянагара. Особняком стоит храм Шарангапани, который находится в самом сердце Чола-наду – в Кумбаконаме, и посвящен Вишну в аспекте Шарангапани (букв. «Держащий в руке лук шарнга»). Храм был построен во время правления Викрамы Чолы (ок. 1118–1135 гг.) и является единственным вишнуитским храмом, в котором находятся караны. К. Ватсьяян полагает, что эти караны старше чидамбарамских или же современны им.

Судя по всему, долгое время никто особо не обращал внимания на внутренние стены гопурама, где вырезаны девяносто три караны (из ста восьми). Караны демонстрирует двурукая фигура с четкими чертами лица и в головном уборе. Верхняя часть тела изображена без одежды, но зато с обилием украшений – на шее, на предплечьях, на запястьях, на груди. На некоторых рельефных панелях присутствуют ганы (один или двое), играющие на музыкальных инструментах – одни на мридангаме, а другие наталаме.

Эти танцующие фигурки попали в поле зрения исследователей только в середине прошлого века. И сразу же после того, как в 1964 году караны были опубликованы в местном журнале, началось их горячее обсуждение. Дискуссии велись по трем основным направлениям: прояснение некоторых моментов, связанных с историей храма и его датировкой; споры об актуальности каран в вишнуитском храме; внесение ясности в отношении идентификации танцующей фигуры.

Поскольку караны находятся в храме Вишну, то некоторые склонны видеть в танцующей фигурке Кришну (Р. R. Srinivasan, С. Sivaramamurti). Но, скорее всего, это Шива. Например, Падма Субраманиям полагает, что здесь изображен именно Шива, так как танцующую фигуру окружают ганы (Sadasivan, 1985:406). Этого же мнения придерживаются и другие серьезные исследователи – А. Айер, К. Ватсьяян[594].

Некоторые специалисты отмечают, что караны в храме Шарангапани слишком живые, яркие, и не соответствуют тексту «Натьяшастры». По мнению Б. С. Шанкар, это может свидетельствовать о том, что мастера руководствовались не столько текстом, сколько живой традицией. Несомненно, скульпторы работали в тесном сотрудничестве с учителями танца и артистами. Изображая караны, средневековые скульпторы могли фиксировать любой момент в процессе движения исполнителя, они были свободны в выборе сочетания отдельных поз и могли пользоваться любым доступным источником – текстом либо непосредственно наблюдая за исполнением танца. И не исключено, что между теорией и практикой существовал некоторый разрыв, ибо живая традиция всегда богаче любых предписаний.

Кроме того, до сих пор нет удовлетворительного ответа на вопрос, как оказались шиваитские караны в вишнуитском храме. Падма Субраманиям, внимательно изучив изображения в храме Шарангапани, пришла к выводу, что эти караны были доставлены сюда из разрушенного храма Шивы. А П.Р. Сринивасан обратил внимание на то, что фигурка, исполняющая Урдхва-тандавам, расположена в северо-восточной стороне гопурама, которая считается направлением Шивы. Кроме того, нарушена последовательность каран. Все это, действительно, может быть свидетельством того, что изображения каран

были перенесены сюда из другого места, из какого-то шиваитского храма, и первым заговорил об этом Т. Н. Рамачандран (Sadasivan, 1985: 406). В свою очередь, Б. С. Шанкар допускает вероятность того, что караны предназначались для известного храма в Гангейконда-чолапураме, который построил Раджендра I (1014–1044 гг.), сын Раджараджи I. Однако по неизвестным причинам караны оказались в Кумбаконаме (Shankar, 2004:271). Конечно, такой ход событий нельзя исключать, и данная версия не выглядит неправдоподобной. Ведь храм в Гангейкон-дачолапураме задумывался как двойник танджавурского храма. И если в храме Раджараджи I были караны, то вполне логично, что они должны были быть и в храме Раджендры I. В любом случае, караны Танджавура явились своеобразной отправной точкой для последующих строителей храмов.

В Кумбаконаме есть еще один известный храм, который посвящен Шиве в образе Кумбхешвары. Здесь тоже имеются караны, но не вырезанные в камне, а нарисованные на потолке мандапы. Каждая карана вписана в квадрат и подписана – тамильской письменностью указано ее наименование и номер. Здесь изображены все сто восемь каран, которые представляет мужская четырехрукая фигура в высоком головном уборе и увенчанная полумесяцем – Шива. Трудно сказать, когда именно были сделаны эти рисунки, но они выглядят свежими и яркими. Вероятно, это результат творчества более или менее современных мастеров. Скорее всего, XX века.

Итак, мы видим, что со временем место расположения каран изменилось – из центральной части храма (Танджа-вур) они переместились на периферию – в гопурам. Такое перемещение совпадает со сменой фигуры исполнителя: если в центре храма Брихадишвары караны демонстрирует Шива, то в Чидамбараме – танцовщица.

Карана сучивидха в храме Кумбаконама (Тамилнаду)

Весьма примечательно, что во всех рассмотренных нами случаях караны располагаются исключительно во внутренней части строения – виманы или гопурама. По сути, гопурамы подражают виманам – архитектурно и иконометрически, и проход внутри гопурама как бы символизирует гарбхагриху. Этот феномен можно обьяснить следующим образом: поскольку к моменту создания и размещения каран основные храмы с точки зрения архитектуры были уже укомплектованы, то в распоряжение царей и покровителей попадали лишь внешние части (ведь виманы нельзя трогать). Только здесь можно было развернуться и отличиться, поэтому они возводили гопурамы и размещали в них караны (Shankar, 2004: 259).

В размещении каран внутри гопурамов был особый смысл. Дело в том, что караны связаны с пурварангой – ритуалом, который описан в «Натьяшастре». Суть его заключается в том, что перед началом представления необходимо защитить натью и артистов, а также почтить и умилостивить богов и прочих существ, и только тогда представление будет иметь успех. В данном случае просматривается такая аналогия: пурваранга выступает введением к драме, а гопурам – введением к вимане. В обоих случаях происходит движение от внешнего к внутреннему, от периферии к центру. И прихожанин движется к центру, к алтарю, от гопурама и через гопурам. Это начало его духовного путешествия, которое он предпринимает в пространстве храма.

Несмотря на то, что танцевальные сюжеты и скульптуры присутствуют в храмовом искусстве со времен Паллавов (VIII в.), а в некоторых храмах Южной Индии могут находиться изображения отдельных марга-каран[595], более или менее полная система, включаяющая все сто восемь каран Бхараты, нашла свое воплощение лишь в пяти тамильских храмах, о которых было сказано выше. И впервые эта идея была осуществлена во время правления Раджараджи I Чолы.

Караны, представлявшие собой основную единицу танца и ассоциировавшиеся с традицией Бхараты, были распространены практически на всей территории Индии и даже за ее пределами. Например, в Индонезии, в Прамбанане, где в храме-чанди было обнаружено шестьдесят каран, которые относятся к IX или началу X века[596]. Получается, что они древнее южноиндийских каран, созданных при Чолах.

Комплекс Прамбанан состоит из 224 храмов, установленных на трех платформах. В центральной верхней части находятся храмы Тримурти, а самый высокий храм (высотой 47 метров), расположенный по центру, посвящен Шиве. В этом храме установлены четыре мурти – в центре мурти Шивы, в северной части – мурти Дурги, в западной части – мурти Ганеши и в южной части – мурти мудреца Агастьи. С северной стороны от храма Шивы находится храм Брахмы, а с южной стороны – храм Вишну. Рядом располагаются три храма поменьше, которые предназначены для почитания вахан трех главных богов индуизма – для бычка Нанди, принадлежащего Шиве, для орла Гаруды, принадлежащего Вишну, и для гуся Брахмы.

Танцующие фигуры на внешней балюстраде храма Шивы в Прамбанане

На внешней балюстраде храма Шивы расположена серия танцующих фигур (возможно, изначально их здесь и не было), предположительно демонстрирующих караны. Если это иллюстрация к «Натьяшастре», то знакомство с текстом, судя по всему, у яванцев было фрагментарным, к тому же караны Прамбанана не отражают последовательность каран «Натьяшастры». Можно предположить, что здесь изображены лишь те караны, которые были актуальны для местных исполнителей. И их всего около шестидесяти (называют разные числа – пятьдесят три, шестьдесят, шестьдесят четыре)[597]. Но ведь и в индийской традиции из ста восьми каран наиболее важными и широкоупотребительными считались шестьдесят четыре, о чем упоминалось выше.

Хорошо известно, что индийская культура оказала серьзное влияние на соседние страны и регионы, включая ЮВА. Но элементы индийской культуры и искусства, выходя за пределы индийских царств, претерпевали определенные изменения. Поэтому не удивительно, что в Прамбанане караны отличаются от тех, с которыми исследователи привыкли иметь дело в Южной Индии. И это не что-то уникальное – схожая ситуация сложилась в Бирме и в Тайланде, где число каран примерно такое же. А. Д. Бурман говорит о шестидесяти шести каранах, которые в пространстве местной культуры получили новое толкование. Да и жесты рук бирманцы позаимствовали из «Натьяшастры» не все, а лишь несколько. И те со временем потеряли свою прежнюю семантику (Бурман, 1987: 215–216).

В Прамбанане на некоторых панелях изображены три фигуры: главный исполнитель в центре, а по сторонам аккомпаниаторы. Некоторые исследователи в центральной фигуре склонны видеть Шиву. В искусстве кхмеров и чамов он не всегда имеет четыре руки и не всегда снабжен атрибутами, поэтому идентифицировать его бывает сложно (к тому же третий глаз мог быть просто нарисован, а следы краски могли не сохраниться). К тому же необходимо принимать во внимание, что караны за пределами Индии и называются и выполняются несколько иначе[598].

Можно говорить о том, что техника каран является не только индийской, но и азиатской, поскольку индийская культура оказала колоссальное влияние на многие азиатские страны. В самой Индии танец, описанный Бхаратой, исчез, скорее всего, в результате религиозных и политических беспорядков, связанных с вторжением мусульман. В Северной Индии танцевальная традиция, основанная на каранах, исчезла примерно в XIII веке, а в Южной Индии она начала сворачиваться где-то с XIV века. После создания империи Виджаянагар отдельные энтузиасты наверняка пытались возродить некоторые элементы индуистской культуры, но, похоже, не очень успешно – многое оказалось забытым. То есть, возрождение в Виджаянагаре музыки и танца было успешным лишь отчасти.

Танец и ритуал

Во многих культурах издавна существует представление о том, что все происходящее в мире земном – проявление происходящего в мире небесном, а земная культура имеет свой прототип на Небесах. Соответствующие представления имеются и у индийцев. Здесь можно вспомнить о таких понятиях, как бимба (bimba) и пратибимба (pratibimba), которые тесно связаны между собой. Санскритское слово bimba буквально означает «зеркало, оригинал» и указывает на прототип, исходник, первообраз или первоначальный образец, существующий на Небесах, а словом pratibimba обозначается отраженный первообраз, который вторичен по отношению к исходнику. Термин bimba может также пониматься как Абсолют, как изначальный образ мира или его прообраз, а термин pratibimba выступает в таком случае как мир, который является отражением Абсолюта. И отражение (пратибимба) столь же реально, как и сам оригинал (бимба).

А в иранской космологии земной вариант любого явления, который называется «гетик», считается вторичным по отношению к небесному оригиналу, который обозначается термином «менок». То есть все, что происходит на земле, на уровне гетик, имеет свой небесный прообраз, который и представляет собой истинную реальность. Таким образом, сначала появляется уровень менок, и только затем – гетик (см.: Элиаде, 1987: 34).

Небесный оригинал существует у городов и даже у храмов – у них тоже есть свои исходные образцы на Небесах. В Вавилоне, к примеру, земные города считались отражением небесных, которые располагались в тех или иных созвездиях: прообраз Сиппара находился в созвездии Рака, Ниневия – в созвездии Большой Медведицы, Ашшур (столица древней Ассирии) – в звезде Арктур (Низаметдинова, 2011:117). Та же идея встречается у Платона, и ту же самую идею мы находим в трудах Августина, где он говорит о Граде Земном и Граде Небесном.

Даже лекарственные или священные растения во многих случаях считаются таковыми лишь потому, что когда-то были причастны к каким-либо мифологическим событиям либо являются воплощением какого-то небесного растения или даже божества.

Свой изначальный прообраз имеют и ритуалы: изначально нечто совершали боги, а затем это же надлежало повторять в мире людей. Поэтому авторы «Шатапатха-брахманы» (7. 2.1.4) и говорили, что люди должны делать то, что вначале делали боги (Элиаде, 1987: 52). А в древней Индии существовало такое понятие, как «бандху» (bandhu). Оно лежало в основе ведийского ритуала и указывало на тождественность внешнего и внутреннего, на их связь[599].

Как отмечал М. Элиаде, для человека традиционного общества жить означает следовать архетипическим моделям (Элиаде, 1987:93). То же самое справедливо и в отношении брака, олицетворяющего священный союз неба и земли, духа и материи. Ведь супружеский союз – это тоже ритуал. И на этой идее было основано посвящение храмовых танцовщиц божеству, которые считались его женами или дочерьми (в зависимости от конкретной традиции)[600].

Брак с божеством превращал обычную женщину в нитья-сумангали (nityasumangall) – женщину с постоянно благоприятной энергией. Поскольку она никогда не могла стать вдовой, то уподоблялась богине, самой Шакти.

Согласно тексту Aitareya-brdhmana (VI. 27), человеческое искусство явлется имитацией божественного, ведь человек в своем творчестве подражает деятельности богов. Поэтому, когда мы говорим о танце, то должны помнить, что согласно традиции, зафиксированной в «Натьяшастре» (и в некоторых других текстах), в мир людей танец пришел из мира небесного. И человек уже в древности знал, что танцуя, он повторяет то, что изначально совершалось богами в мифологические времена и что он имеет дело с божественным искусством. Таким образом, все земные явления и события являются отражением небесных. И даже переживание блаженства, религиозного экстаза, тоже представляет собой имитацию изначального божественного состояния (Элиаде, 1987:52,53), то есть полноты Абсолюта.

Уже во время Бхараты танец (как и натья в целом) существовал в рамках ритуала. Очевидно, что «Натьяшастра» не закладывала основы танцевальной традиции, но задокументировала уже существующую традицию. Не случайно Бхарата, рассказывая о технике танца земных артистов, говорит о происхождении каран в тесной связи с небесными событиями и с ритуалом. И говоря об истоках танцевального искусства, возводит его к Шиве и мифологическим событиям.

Да и Панини упоминает некий текст под названием «Ната-сутры», представляющий собой афоризмы для артистов. При этом грамматист называет два имени – Шилалин и Кришашва, которые, скорее всего, были известными учителями, а также упоминает неких шайлалинов (sailalina) – учеников или представителей «театральной школы», связанной, вероятно, с именем Шилалина. Примечательно, что и Бхарата в «Натьяшастре» называет актеров-натов словом sailalaka — термином, который соответствует sailalina Панини. Вполне возможно, что оба термина обозначают учеников школы Шилалина. И поскольку сутры считаются старше шастр, то не исключено, что «Ната-сутра» древнее «Натьяшастры», и даже можно предположить, что Бхарата является выходцем школы Шилалина.

При этом sailalina как наименование учеников школы Шилалина созвучно термину sailala, которым обозначается специалист по ритуалу, брахман, связанный с ведийской ритуалистикой. Это действительно интересное сближение терминологии – ученики театрального искусства и ведийского ритуала носят схожие названия. Кроме того, согласно «Натьяшастре», Бхарата для создания натьи взял элементы из четырех Вед – рецитацию из «Ригведы», пение из «Самаведы», жесты из «Яджурведы», расу из «Атхарваведы». Но описанный в «Натьяшастре» ритуал пурваранга построен на модели пуджи, а не на модели яджни. Это может означать, что в действительности ритуалистика традиции «Натьяшастры» и ритуалистика индуистских агамических храмов основаны на единой модели[601].

Согласно «Натьяшастре», танец – это часть представления (натьи), целью которого является достижение расы. Само же представление по своей сути является ритуалом, как и отдельные элементы танца. Даже жесты рук, фиксированные положения тела или танцевальные шаги могут быть важными частями ритуала.

В индийской культуре издревле существовала тесная связь между жестом и ритуалом, ибо жесты используются не только в танце в качестве составляющей абхинаи, но и в йоге, а также в тантрической, ведийской и агамической ритуалистике[602]. Вероятно, абхиная с ее языком жестов явилась результатом проникновения в танцевальную ритуалистику элементов более древних ритуалов. Нередко в текстах религиозного характера встречаются сведения о том, что во время ритуала речь должна сопровождаться жестами (например, в тексте Vājasaneyi-samhitā, который относится к традиции Белой «Яджурведы»), усиливая ее воздействие. О том же говорит и «Натьяшстра»: жестом должно передаваться только содержание песни-текста, но если танец представляет собой чисто техническую композицию, то есть текст отсутствует, то использовать жесты для передачи какого-либо содержания не следует[603].

Как отмечает Н. Р. Лидова, почитание богов с помощью поз[604], жестов, песнопений, музыки и танца принадлежит к числу общих признаков агамической и сценической обрядности (Лидова, 1992:59). Иными словами, пение, музыка и танец вместе с языком жестов относятся не только к области религиозного искусства, но и к области храмовой ритуалистики.

Н. Р. Лидова обратила внимание на то, что в процессе совершения ритуала пурваранга, описанного Бхаратой, сутрадхара в определенный момент принимал позы-стханы (sthāna), о которых говорится в XI главе трактата (Лидова, 1992: 56). При этом почти каждая [605] стхана ассоциировалась с тем или иным божеством: самапада (sampdda) – с Брахмой, алидха (dlldha) – с Шивой, вайшнава (vaisnava) – с Вишну, вайшакха (vaisākha) – со Скандой, мандала (mandala) – с Индрой.

Далее, во время пурваранги демонстрировались чари и махачари, которые связывались с энергиями Умы и Шивы, а три вида шагов символизировали энергии трех богов – Брахмы, Упендры/Вишну и Шивы. Выше уже говорилось о том, что во время этого сценического ритуала руководитель театральной труппы (sutradhdra) должен был почтить трех главных богов индуизма, чтобы сценическое пространство стало сакральным. Для этого он поворачивался лицом на восток и выполнял шаги – каждому божеству соответствовал особый вид шагов. Согласно «Натьяшастре», первый шаг был «мужским» (purusa) и предназначался для поклонения Рудре-Шиве. Сутрад-хара совершал его высоко поднятой правой ногой, то есть «мужской». Следующий шаг предназначался для Брахмы, и сутрадхара совершал его невысоко поднятой правой ногой. Такой шаг считался «средним» (napumsaka). А вот третий шаг в честь Упендры/Вишну выполнялся левой ногой, «женской» (stri) (5. 96).

Кроме того, большинство каран тоже связывались с теми или иными богами и с культовой практикой. Так, карана вакшасвастика (vaksasvastika) или приштхасвастика (prsthasvastika) ассоциируются с молитвой и медитацией, карана талапушпапута (talapuspaputa) – с подношением божеству цветов[606], карана скхалита (skhalita) – с царем нагов, вишнукранта (visnukrānta) – с Вишну, аварта (āvrtta или āvarta) – с Куберой, и т. д.

Карана лалататилакам в храме Кумбаконама (Тамилнаду)

Довольно много каран использовалось для изображения различных аспектов и образов Шивы. Например, карана таласамспхотита (talasamsphotita) ассоциировалась с благостным и умиротворенным аспектом Шивы, нишумбхита (nisumbhita) – с неистовым Шивой в момент танца разрушения вселенной (Лидова, 1992: 56), лалататилака (lalātatilaka) – с грациозным движением, когда Шива большим пальцем ноги наносил тилак на свой лоб, и т. д.

Еще одна интересная и выразительная карана – бхуджангатрасита (bhujangatrasita) – ассоциируется с Шивой-Натараджей. Эта карана и этот иконографический образ требуют отдельного разговора.

Образ танцующего Шивы, исполняющего Танец Радости, или Ананда-тандавам, хорошо знаком всем любителям индийской культуры и искусства. Данный образ неизменно ассоциируется с Натараджей, которому поклоняются в Чидамбараме. Натараджа как Царь танца изображается в характерной позе: приподнятая левая нога вытянута по горизонтали вправо и располагается перед правой ногой, две (верхние) чуть согнутые в локтях руки расставлены в стороны и держат пламя (агни-патра) и барабанчик дамару, правая рука застыла в жесте абхая-мудра, а левая указывает вниз. Такой образ, основанный на каране бхуджангатрасита, можно встретить не только в Чидамбараме, но и в других местах. Например, в Кумба-конаме или Танджавуре.

Образ Натараджи неоднократно был описан и проанализирован выдающимися мыслителями Востока и Запада[607]. Судя по этим описаниям, Ананда-тандавам понимается как великий космический танец, когда божественный исполнитель демонстрирует или проявляет пять важнейших функций: создание мира, его сохранение, разрушение (как воссоздание), сокрытие сущности мира и дарование своей милости, которая проявляется как мокша – избавление от последующих воплощений в земном мире. Однако, как заметила Падма Субраманиям, в таких текстах, как Rauravāgama, Sakalāāhikāra, Ajitdgama или Karanāgama, «поза Натараджи» упоминается не как ананда-тандавам, но исключительно как бхуджангатрасита. Более того, все эти тексты, включая Silparatna, используют для описания танца Шивы термин nrtta, а не tānāava.

Sakalāāhikāra по-своему обьясняет происхождение танца, который мы привыкли называть Ананда-тандавам. В тексте рассказывается, что однажды, еще в начале времен, Шива исполнял один из своих танцев. Танцевал он под баньяновым деревом, а зрителями были небожители. И когда во время танца его попыталась ужалить змея, он поднял одну ногу и исполнил бхуджангатраситу (bhujangatrāsitā-nrtta), после чего продолжил танец, украсив себя змеей[608].

Эта история обьясняет не столько возможное происхождение и сущность танца Ананда-тандавам (и иконографического образа Натараджи), сколько название самой караны. Название ее состоит из двух слов – bhujahga (змея) и trāsa (от глагольного корня tras, означающего «бояться, дрожать»). Похоже на то, что данная карана изначально могла использоваться для изображения опасности (когда рядом с ногой Шивы проползала змея, он поднял одну ногу).

Скульптурное изображение Шивы, застывшего в танце Ананда-тандава, появилось не раньше IX века. Считается, что этот великолепный образ был создан при Пал лавах или при ранних Чолах. Как сообщает О. П. Вечерина, согласно данным радиоизотопного анализа, первые изображения Натараджи, сделанные из бронзы, датирутся 800–850 гг. (Вечерина, 2022: 71–72). Имя мастера, обессмертившего образ танцующего бога, история не сохранила. Еще до появления «позы Натараджи» было известно множество скульптур, изображающих танцующего Шиву в различных позах. Даже Вирабхадра иногда представлен с изящными изгибами тела, которые называются термином бханга (bhanga) (Santhanam, 2013:21)[609]. Однако бхужангатрасита вплоть до конца I тысячелетия н. э. не встречается.

Существует точка зрения, согласно которой «поза Натараджи» основана на деши-каранах. К примеру, К. Дамодаран в одной из своих статей упоминал о бронзовой статуэтке Натараджи из Тирувенгаду, находящейся в Музее Ченная. Она относится ко времени правления Раджараджи I, то есть датируется рубежом X–XI веков. На основании статуэтки имеется любопытная надпись[610], из которой К. Дамодаран выводит неожиданное заключение: поза Натараджи в танце Анандатандавам не имеет никакого отношения к каранам «Натьяшастры» и связана с традицией деши (Damodaran, 1978:152–153). Данная точка зрения, несомненно, представляет большой интерес для исследователей танцевального искусства, но, кажется, она до сих пор не нашла особой поддержки у специалистов – как у теоретиков, так и у исполнителей.

Как бы там ни было, необходимо понимать, что все в этом мире подвержено изменению, включая технику танца и иконографию. Поэтому не удивительно, что и идея танца Шивы, и образ Натараджи на протяжении веков развивались и по-разному осмысливались. Но с момента появления в Южной Индии каменных храмов неизменным оставалось одно – присутствие в доме Бога танца. При этом важнейшей частью храмовой культуры было регулярное выступление танцовщиц и осмысление отдельных храмов как особого места, где когда-то танцевал сам Шива.

Наиболее полно идея места, освященного танцем Шивы, оказалась воплощена в Тамилнаду. Здесь существует уникальная группа храмов, объединенных между собой танцевальной тематикой. Называются они тандава-стхала, то есть места танца тандавам. Считается, что в незапамятные времена в каждом из этих шести мест Шива исполнил один из своих танцев. В Чидамбараме и в Пукколиюре он танцевал Урдхва-тандавам, в Перуре – Ананда-тандавам, в Тируваруре – Аджапа-тандавам, в Мадуре – Джнянасундара-тандавам, а в Тирумуруганпонди – Брахма-тандавам[611].

Существует еще одна группа храмов, известных как панча-сабха, или пять залов. Имеется в виду особое храмовое помещение, в котором, согласно местной легенде, когда-то танцевал Шива. У каждого зала есть свое название: в Тирувалангаду находится Ратна-сабха, или Драгоценный Зал, в Чидамбараме – Канака-сабха, то есть Золотой зал, в Мадурае – Раджата-сабха (или веллиамбалам), Серебряный зал, в Тирунельвели – Тамра-сабха, Медный зал, в Кутраламе – Читра-сабха, Цветной зал. По одной версии в Чидамбараме, в Золотом зале, Шива танцевал Ананда-тандавам, в Тирувалангаду он исполнил Урдхва-тандавам, в Мадурае – Сандхья-тандавам, в Тирунельвели – Муни-тандавам, а в Кутраламе – Трипура-тандавам.

Как видим, у разных авторов и в разных источниках названия танцев, как и привязка каждого из них к конкретному храму, могут не совпадать. Тем не менее, такое разнообразие никого не смущает, и каждый храм считает себя уникальным, поскольку уникальны его отношения с Шивой.

Возможно, изначально не только бхуджангатрасита, но и остальные караны были связаны с какими-либо конкретными мифологическими историями, которые были хорошо известны как исполнителям, так и зрителям. И, скорее всего, эти истории относились к шиваитскому культу, как и сами караны. Можно предположить, что поначалу танцевальное искусство было востребовано именно шиваитскими храмами, а в дальнейшем стало культивироваться в храмах, обслуживающих другие культы.

В Тамилнаду в период правления династии Чола стали появляться надписи, в которых упоминаются храмовые танцовщицы. Проанализировав эти надписи, Л. Орр обнаружила, что только 26 из 304 сообщений (а это всего 9 % от общего числа) приходятся на культы Вишну. Половина из них принадлежит различным храмам в Чинглепуте, и только одна надпись происходит из центральной части. Л. Орр полагает, что такое малое количество сообщений о девадаси в вишнуитских храмах можно объяснять тем, что при Чолах в Тамилнаду было больше шиваитских храмов, нежели вишнуитских. По этой причине данный показатель отнюдь не означает, что в вишнуизме женщины были менее активны (Огг, 2000: 45). Но такой расклад позволяет предположить, что на территории Тамилнаду становление института девадаси началось, как и в случае с бхакти, именно в рамках шиваизма[612].

Карана ардхасучи (Кумбаконам)

И еще: не только в «Натьяшастре», но и в ранней средневековой храмовой культуре Южной Индии танец был связан с шиваитским содержанием. И только после появления поэмы Джаядевы «Гита Говинда», примерно с XIII века, начала формироваться традиция, основанная на поклонении Вишну в аспекте Кришны. Этот переход от шиваитских героических сюжетов к кришнаитским, где доминирует «сладостный» эротизм, оказал влияние на все религиозное искусство, изменив характер музыкальных композиций, произведений изобразительного искусства и литературы[613]. Эти настроения постепенно проникли и в шиваизм, став общими для обоих культов. Менялся и репертуар[614]. Уже в XVIII–XIX веках ритуальное содержание танца постепенно начало вытесняться эстетической составляющей – на первый план вышли художественные задачи, что было связано с процессом слияния храмовой культуры с придворной. И это несмотря на то, что придворная культура, как и храмовая, в основе своей глубоко ритуализирована.

Еще столетие тому назад храмовые танцовщицы были неотъемлемой частью жизни храма. Многие из них прекрасно играли на музыкальных инструментах, были великолепными певицами и танцовщицами, ведь танец и музыка на протяжении многих веков являлись важным элементом храмового богослужения[615]. Дж. Шортт сообщал, что в XIX веке южноиндийским танцовщицам вменялось в обязанность танцевать перед храмовым божеством шесть раз в день (Shortt, 1870:183). А С. Керсенбом-Стори, опираясь на данные средневековых ритуальных текстов и бесед с храмовыми музыкантами и танцовщицами, смогла определить функции девадаси в рамках ежедневного храмового богослужения (nityapuja).

Итак, тируппалиежучи (tiruppadiyelcci) – поднятие со священного ложа, когда в четыре часа утра богов вхраме пробуждали специальными песнями и танцами. Вилапуджа (vilāpūjā) – первая пуджа, которая совершается в шесть утра. Иногда вместе с калейшанти пуджей (kālaieanti pūjā) и чирукалейшанти (eiru kālaieanti pūjā), которые проводятся в девять утра, составляют единый ритуальный блок. В это время проводится абхишека (abhiseka) и иногда устраивается небольшая процессия – утсава (utsava). При проведении уччикалам (ueeikālam), или полуденной пуджи, которая проводится с одиннадцати до двенадцати дня, активного участия девадаси не требовалось. Вот чайаратчей (cdyaratcai pūjā) – сумеречная пуджа, которая совершается в период с четырех до шести часов вечера, для девадаси была важной. Именно эта пуджа отмечала опасный рубеж – сандхи[616], и поэтому считалась очень важной (как и утренние пуджи). В это время девадаси должны были совершать кумбхарати перед изображением храмового божества, чтобы отогнать от него злые силы, или сглаз – дришти (drsti), и танцевать пушпанджали – танец, в котором представлена единственная шлока, вплетенная в чисто техническую хореографию.

Арттачамам (arttaeāvnavn) и паллиярей чевай (palliyarai cevai) совершаются с восьми вечера и следуют друг за другом. После дипарадханы богов отправляют в спальню – паллиярей (palliyarai) – отсюда и название ритуала. В этом случае божество бывает представлено небольшим скульптурным изображением или же его сандалиями (paduka). В спальне божество помещают на качели и осторожно укачивают под звуки колыбельной песни лали (lāli) и качельной песни унджаль (unjal), которые исполняли девадаси. После этого двери спальни закрываются, чтобы открыться только на следующее утро под благостные звуки мелуколупу – песни пробуждения (Kersenboom-Story, 1987:111–115). Когда, например, в шиваитском храме наступает ночь, нарядное и украшенное изображение богини выносят из ее покоев и переносят в другое святилище, разместив мурти Деви слева от Шива-Лингама. Эта процессия, как и ритуальное очищение священных сандалий – падука-радхана (pādukārādhanā), сопровождается песней и танцем, звуками раковины и литавр.

Имеются и другие данные, иллюстрирующие тот факт, что танцовщицы были задействованы в храмовых ритуалах. К примеру, в Пудуккоттей и Тируваруре во время дипарадханы девадаси имитировали ритуальные действия жрецов для тех прихожан, которым не позволялось входить в храм. С подобного рода ритуальной имитацией связаны такие виды танца, как suddha nrttam (чисто технический танец) и kaikāttum murai (танец, в котором широко используется абхиная). Согласно показаниям музыканта, который играл на нагасвараме в тируварурском храме Тьягараджи, во время вечерней пуджи (чаяратчей) девадаси из группы периямурей[617] стояла перед главным святилищем[618] и воспроизводила жесты и действия, которые совершали жрецы во время дипарадханы. После этого девадаси, наттуванар (учитель танца) и барабанщик-мридангист обходили вокруг храма, останавливаясь возле святилищ других божеств и исполняя соответствующий танец.

В данном случае важно то, что каждому ритуалу соответствовала своя музыка и ритм, песня и танец. При этом репертуар девадаси XVIII, XIX и начала XX века состоял уже исключительно из композиций, основанных не на каранах, а на адаву[619].

Таким образом, танец изначально не просто был связан со сферой ритуала, но функционировал в рамках ритуала. И именно в ритуле находятся корни танца.

Духовный аспект танца

Будучи высокоупорядоченной структурой, музыка, включая песнопение и танец, с самых древних времен была важной частью ритуалистики. Не случайно танец на протяжении многих веков развивался в рамках храмовой культуры. Именно на стенах южноиндийских храмов еще тысячу лет тому назад средневековые мастера начали изображать караны – символ древнего танцевального искусства. Это должно было продемонстрировать историческую и культурную преемственность поколений. Но чтобы лучше понять назначение таких изображений, следует рассмотривать их не только с точки зрения ритуала, но и с точки зрения йоги, как это сделала в своей диссертации Б. Шанкар.

Легендарная танцовщица-девадаси Баласарасвати

Итак, мы уже знаем, что виманы южноиндийских храмов символизируют священную гору, а гора является важным символом в шиваизме. У Шивы связь с горами проявлена даже на уровне мифологии, иконографии[620] и эпитетов (Кайласаваса – Обитающий на Кайласе, Кайласадхипати – Господин Кайласа, Кайласанатха – Повелитель Кайласа, Аруначалешвара – Господин Аруна-чалы, Вриддхагиришвара – Господин старой горы, и др.). Не удивительно, что многие шиваитские храмы либо расположены на горах и холмах, либо в них особым образом обыгрывается горная символика. Идея горы уже много веков присутствует в храмовой архитектуре в виде особой надстройки, которая напоминает горную вершину[621]. Речь идет, конечно же, о вимане, которая, как и гопурам, имеет многоуровневую пирамидоподобную форму, постепенно сужаясь кверху – чем ближе к небу, тем тоньше и мельче детали.

Б. Шанкар обратила внимание на то, что вимана символизирует позвоночный столб с расположенными на нем чакрами (Shankar, 2004: 210–231), отождествляясь с телом медитирующего йогина[622]. Но если на вимане символически воспроизводится вертикальное расположение чакр, то гарбхагриха, расположенная на уровне нижней части виманы, представляет сферу муладхары. Эта чакра, находящаяся у основания позвоночника, является местом, где покоится кундалини-шакти, свернувшись в три с половиной витка. Именно здесь сосредоточен основной источник непробужденной энергии, являющийся тем потенциалом, который однажды должен быть активизирован. Это тот самый энергетический ресурс, который необходим для духовной реализации.

Напомним, что в танджавурском храме Брихадишвары, построенном польским императором Раджараджей I, барельефы с изображением каран изначально располагались во внутренней части виманы. То есть, в той части храма, которая относится к области муладхара-чакры. И если караны рассматривать в качестве основной и первичной единицы танцевального движения, а значит, движения в высшей степени упорядоченного, то получается, что основной источник такого движения сосредоточен внутри виманы, или в области муладхары. Именно из муладхара-чакры во время пробуждения кундалини-шакти эта энергия поднимается вверх вдоль позвоночного столба, пока не достигает аджня-чакры, где объединяется с энергией Шивы. Если данная аналогия верна, то тогда тот же процесс должен происходить и на уровне храма, когда энергия активизируется с помощью ритуалов, чтобы, в конечном счете, объединиться с энергией храмового божества.

А вот в Чидамбараме и в других храмах, где караны создавались уже после того, как святилище было построено и долгое время функционировало, идея активизированной энергии в храмовой архитектуре воплощалась, вероятно, несколько иначе. В храме Натараджи, к примеру, панели с каранами расположены не внутри виманы, а внутри гопурамов. И хотя ряды каран здесь выстроены не в горизонтальной плоскости, а в вертикальной, такое расположение танцевальных единиц, тем не менее, все равно символизирует движение энергии по вертикали.

По сути, карана, как и адаву, подчиняясь ритму, выступает источником для формирования упорядоченного движения, которое, в отличие от движения неупорядоченного, то есть от хаоса, является условием и основной движущей силой для возникновения мира и жизни. Ведь чтобы возник мир, необходимо, чтобы каждый элемент в нем подчинялся определенным правилам и законам, двигаясь в соответствии с заданным ритмом и скоростью, по заданным тректориям. Так, как это делают гигантские планеты или мельчайшие частички, движущиеся по своим орбитам[623].

То же и в танце: движения, уложенные на ритмический рисунок, выполняются с необходимой скоростью, когда различные части тела (анги, упанги, пратьянги) движутся в строго заданных направлениях и по тем линиям и траекториям, которые единственно возможны в рамках конкретного стиля.

У танца много общего с йогой – обе дисциплины требуют, чтобы тело стало инструментом для пробуждения духа[624]. Баласарасвати – известная южноиндийская танцовщица из семьи девадаси – считала бхаратанатьям йогой, а исполнителя классического танца уподобляла йогину. Но в то же время она указывала на разницу их опыта: йогин, практикуя асаны и дхьяну, переживает опыт безмятежности, в то время как танцовщица, преобразуя танцевальные движения (ног, рук, глаз), мелодию и ритм в единый поток красоты, растворяется в нем и вовлекает в этот поток зрителя[625] (Balasarasvati, 1982:43). Кроме того, приравнивая бхаратанатьям к йоге, Баласарасвати уподобляла структуру танцевальной программы посещению верующим храма. Она описывала классический порядок танцевальных номеров (алариппу, джатисварам, шабдам, варнам, падам, тиллана и шлока) как путь, который преодолевал верующий, придя в храм, к Богу – начиная с внешней части, с гопурама, и заканчивая святилищем, где он получает даршан (Balasarasvati, 1982: 38–42).

Тело в танце служит для выражения высоких идей, для передачи самых сокровенных смыслов, для того, чтобы зритель смог пережить расу – то есть, пережить эстетический опыт, который невозможен в обыденной жизни. Согласно Бхарате, раса – это конечная цель натьи, а значит, и танца. Понятие расы сравнивается с понятием катарсиса, характерным для античной культуры. Его переживание оказывает очищающее и трансформирующее воздействие на личность, которое сходно с мистическим переживаниям человека, занимающегося йогическими и другими духовными практиками. Таким образом, и караны, и адаву являются инструментом для трансформации личности. А это, по сути, и есть конечная цель как танца, так и йоги. С этой точки зрения занятие танцем может считаться сад-ханой (sārihanā)[626]— духовной практикой.

Вместе с тем караны и адаву могут рассматриваться несколько иначе, с другой точки зрения: они могут быть инструментом для преобразования пространства – как внешнего, так и внутреннего. Дело в том, что обе техники представляют собой уникальную структуру, которая проявляется в двух направлениях одновременно – вовнутрь и вовне. С одной стороны, танец преобразует самого человека – его тело и его личность, а с другой стороны, исполнение танца влечет за собой преобразование внешнего пространства. Иными словами, преобразование окружающего пространства с помощью танцевальных единиц невозможно без преобразования самого танцующего тела, которое превращается в сакральную геометрическую фигуру, в своего рода янтру.

Однако не только караны и адаву можно рассматривать в качестве янтры, но и их производные – ангахары, пинди, корвай и т. д. По сути, пинди – это символ божества, его биджа, или семя, содержащее в себе божественную энергию, на которую следует медитировать, или совершать дхьяну. Не случайно Бхарата сравнивает пинди с янтрой (yantra), бхадрасаной (bhadrdsana) и шикшайогой (siksdyoga) (4. 290–291), устанавливая, таким образом, взаимосвязь танца с йогой и дхьяной. И если янтра – инструмент для дхьяны, или медитации, бхадрасана – йогическая поза, которую йогин принимает для совершения дхьяны, а шикшайога – практика контроля над телом путем повторного выполнения йогических асан, то караны и ангахары вполне могут рассматриваться как шикшайога.

Караны и адаву представляют собой физические упражнения для выполнения высокоупрядоченных движений, которые требуют осознанности и контроля над телом. Регулярное повторение этих танцевальных единиц, а также их составляющих (шаги, жесты, стханы), как и в случае с йогическими асанами, формируют новое человеческое тело – как физическое (shthūla-sarira), так и тонкое (sūksma-sarira). Поэтому индийский классический (sastriya) танец, или как его еще называют, храмовый, можно рассматривать также как особый вид психотехники[627].

Регулярная практика каран, адаву и йогических асан – это источник энергии и в то же время условие, при котором возможно достижение важного для садханы результата – единение с божеством. И не столь важно, что это за божество, ибо в зависимости от конкретной традиции оно может пониматься по-разному – как безличный Абсолют или как вполне антропоморфный образ, существующий в рамках какого-нибудь локального культа. И в данном случае важно вспомнить, что санскритское слово yoga происходит от глагольного корня yuj, который имеет значения «соединять, запрягать, вводить, объединять» и т. д. Соответственно, существительное yoga буквально означает «соединение, ярмо, упряжка, связь» и др. Имеется в виду соединение души человека, которая является частичкой божества, со своим Источником, став с ним снова единым целым.

Танцовщица, как и йогин, получает доступ к тонким энергиям двумя основными путями. Во-первых, благодаря тотальной сосредоточенности на образе какого-нибудь божества, например, иштадеваты. В случае с храмовой танцовщицей таким божеством может выступать «Хозяин храма», которому девушка была посвящена, а в случае йогина, практикующего какую-либо духовную дисциплину, это могут быть конкретные боги или богини, поклонение которым является необходимой частью садханы. Во-вторых, благодаря повторению точных, предписанных традицией физических действий/движений и упражнений, составляющих наряду с теоретическими выкладками основу той или иной традиции – религиозной, йогической, танцевальной.

Фигура Натараджи, вписанная в шестиугольник

Йогин вступает на духовный путь, оставив позади семейные и дружеские отношения, все социальные обязательства, привычные занятия и даже свое мирское имя, данное ему при рождении. Для мира он умер. Не случайно во многих традициях инициация включает в себя элементы похоронных обрядов, которые совершает сам человек или его гуру, после чего будущий адепт какой-либо духовной традиции получает новое имя. Инициация храмовой танцовщицы включает сходные элементы – девушка тоже умирает для мирской жизни, становясь женой храмового божества, и получает новое имя.

И у йогина, и у танцовщицы образ жизни кардинально отличается от образа жизни простого человека – на протяжении чуть ли не всей жизни они выполняют такие действия, которые трансформируют их личность и преобразуют тонкое тело. Весьма примечательно, что в культуре индуизма обе дисциплины – танец и йога – являются сферой влияния Шивы. Этот танцующий йогин как бы гармонизирует основные аспекты обеих систем. Он танцует не только Танец радости (Ананда-тандавам) или Сумеречный танец (Сандхья-тандавам) перед небожителями, но и Танец разрушения (Самхара-тандавам) на шмашане – площадке для сожжения мертвых тел. Йога с ее идеей слияния с Абсолютом и смерть сходны в одном ключевом моменте – оказываясь внутри того или иного процесса, человек переходит черту, отделяющую мир живых от мира мертвых. Но в случае с йогой переход добровольный, а в случае со смертью – вынужденный. Потому что йога – это репетиция смерти: человек еще при жизни прокладывает и осваивает путь, по которому в момент смерти покинет этот мир. Осознанно. Ибо к моменту смерти йогин уже на собственном опыте знает, что, перейдя черту, он остается живым. У обычного человека такого опыта обычно нет – умирая, он умирает.

По большому счету, йога – это преодоление страха смерти и самой смерти: совершая переход из «земного» мира в мир «небесный», йогин сохраняет непрерывность сознания и осознает себя живым, не отождествляя себя с физическим телом. Таким образом, он не умирает, а переходит из одного пространства в другое. В отличие от обычного человека с мирским сознанием, который отождествляет себя со своим телом и, покидая его, действительно умирает.

Если слияние с божестом понимается как конечная цель йоги, то и посвящение девадаси, когда девушка становится женой храмового божества, тоже предполагает такое слияние. Пусть даже поначалу или в большинстве случаев символическое, но которое, тем не менее, может со временем стать вполне реальным опытом. В любом случае, девадаси в индийской культуре была не просто танцовщицей, но самым настоящим религиозным символом – будучи женой самого Бога, она является его Шакти. А в шиваизме Шакти считается единой с Шивой.

Танец тоже работает на прекращение отождествления себя с физическим телом. В индийской культуре душа – это вечная и неизменная субстанция, которая периодически облачается в материальную оболочку и принимает различные воплощения в разных мирах. Йогические практики предполагают получение такого опыта, когда становится возможным осознание себя как вечной души, а своего физического тела – как временного облика, которых может быть очень много. Такие параметры, как этническая и половая принадлежность, каста и окружение, возраст, внешность, характер, и пр., меняются из жизни в жизнь, из воплощения в воплощение. Точно так же, как роли и костюмы артистов, выступающих на театральной сцене или в натья-мандапе храма. Ведь во время представления танцовщица становится различными существами, изображая в рамках одной композиции множество персонажей – царя, возлюбленную, озорного ребенка, мудреца, животное, бога или богиню[628].

Создание того или иного образа с использованием абхинаи позволяет исполнителю приобрести такой опыт и пережить такие состояния и ситуации, которых в реальной жизни не было. Например, танец Var ид alamo Аууа, основанный на тексте Nantanār carittiram[629], который исполняет Камалини Датт, представляет собой трагедию маленького человека, неприкасаемого по имени Нанданар. Он жил в средневековом Тамилнаду и был бхактом Шивы. Он желал получить даршан Натараджи, но не имел права входить в храм. И танцовщица в танце переживает то, что мог переживать Нанданар, не имея возможности переступить порог заветного храма.

Танцовщица не просто передает содержание стихотворного текста, рассказывая с помощью жестов и мимики какую-нибудь историю, но переживает всю гамму чувств, доступную конкретному человеку. Она демонстрирует способность «быть многими» и сохранять при этом свой внутренний стержень. Во время танца она может несколько раз перемещать свое «Я» между мужскими и женскими персонажами, без какого-либо труда перенастраиваясь и возвышаясь над изображаемыми ею образами. Она испытывает и выражает чувства своих персонажей так, как если бы они были ее собственными. Изображая все разнообразие живых существ и весь спектр отношений, многообразие мира и самой жизни, танцовщица как бы демонстрирует тот потенциал, который свойствен самому Творцу.

Исполняя танец, танцовщица выходит за пределы своей личности[630] и в некоторых случаях входит в измененное состояние сознания. Ее энергия, наполняющая и преобразующая окружающее пространство, так же священна, как и энергия в храме. Согласно некоторым исследованиям, во время танца девадаси излучалась особая энергия, необходимая для благополучия и процветания всего общества[631].

Танец (а мы в данном случае имеем в виду исключительно классические варианты) можно рассматривать с разных точек зрения – как искусство, как ритуал, как психотехнику, как вид йоги, как способ взаимодействия с божеством и т. д. Но каждый раз мы неизбежно сталкиваемся с тем, что этот вид искусства не сводится к набору красивых и изящных движений, но представляет собой трансформирующую пространство энергию.

Храмовый танец и танец «Натьяшастры» выстраиваются из первичных движений – каран и адаву, которые формируют более сложные структуры. Причем последовательность таких первичных танцевальных единиц в целом строго кодифицирована. У каждой караны и у каждого адаву, у каждого жеста и у каждой позы – собственный энергетический «окрас». Энергия последовательно протекает через каждое танцевальное движение, изменяя энергетический баланс тела исполнителя и в то же время трансформируя окружающее пространство. Таким образом, танец можно рассматривать как процесс изменения энергетической структуры пространства. С этой точки зрения любой танец представляет собой уникальный энергетический код. Собственно, как и мантра.

Пятиярусная вимана южноиндийского храма

Семиярусная вимана южноиндийского храма

Если мантру можно определить как последовательность звукоэнергии, то танец тоже может рассматриваться с этой точки зрения и определяться как последовательность формоэнергии. Мантра состоит из акшар (aksara), а слово aksara буквально означает «неделимое, нерушимое, вечное». Вместе с тем каждая акшара может быть самостоятельной мантрой, состоящей из единственного слога, то есть биджа-мантрой (bija), где слово bija означает «семя, зерно, сущность». И как акшара, представляющая собой слог[632], является базовой единицей речи, так и биджа, представляющае собой семя, является базовой единицей жизни, из которого вырастают целые леса и живые организмы. Но акшара сравнима также с караной или с адаву, которые являются базовыми единицами танца. И как нельзя разрушать структуру мантры, которая определяется строгой последовательностью акшар, точно так же нельзя разрушать структуру танца (или отдельных его фрагментов), который определяется строгой последовательностью базовых элементов[633].

Если за акшарами не стоит высшая реальность (выраженная в виде идеи и образа божества, настроя на сакральный объект, возвышенного состояния сознания), то мантра не может состояться, ибо в мантре должна присутствовать божественная энергия, связывающая сознание адепта с божеством. Поэтому и говорят, что мантра – это звуковое тело того или иного божества, его звуковое воплощение. Так же и храмовый/ритуальный танец не может быть таковым, если за ним не стоит высшая реальность, если в него не встроена идея Бога, а иначе танец будет считаться простым набором движений. Поэтому храмовый танец – это всегда танец о Боге[634].

Синтез таких составляющих танца как тело (айда), речь (vāeika), ментальный настрой (sāttvika) и внешний вид (āhārya) действует как своего рода генератор энергии[635]. Но если генератором этой преобразующей энергии является так называемый чистый танец, или нритта, то абхиная – это уже несколько иной уровень, где происходит взаимодействие со зрителем, которым может быть не только человек, но и божество. Именно поэтому в храмовой культуре было возможным танцевать непосредственно перед изображением божества, когда танцовщица посвящала ему и свой танец, и саму себя.

Предложить танец – это значит предложить целую историю с ожившими персонажами (богами, героями, аскетами, мудрецами, чудесными животными и демонами) и их переживаниями, что подразумевает отказ от своей собственной индивидуальности, полную отдачу своего тела (deha), ума (manas) и праны (prāna) и посвящение себя Богу.

Сложный процесс пробуждения расы, как и сложность самой техники танца, – все это подчинено единственной цели, которая заключается в том, чтобы произвести трансформацию личности – личности самого исполнителя и личности зрителя[636].

Как мир существует временно, появляясь из Абсолюта и исчезая в нем, так и танец вместе с музыкой существует определенный период времени. Танец наряду с музыкой, театром, пением, декламацией создается и обретает форму на наших глазах, живя лишь столько, сколько выступает исполнитель. Танец, который создает танцовщица, изображая богов, можно сравнить с мурти, глядя на которое зритель испытывает то же благоговение, что и во время пуджи, стоя перед алтарем.

Танец – это целый мир смыслов, которые транслируются с помощью символического языка жестов. Жесты, как и танцевальные движения, подчиняются единому стилю. Напомним, что, согласно «Натьяшастре», жесты пришли в танец из «Яджурведы», то есть из сферы сакрального – из ведийского ритуала, и продолжают использоваться в индуизме, тантризме, йоге[637]. По словам Н. Лидовой, жестам (nyasa, mudra) придавалось особое значение в агамических ритуалах. Считалось, что, демонстрируя их, участник ритуального действа абстрагировался от своей человеческой сущности и воспринимал сакральную энергию (шакти), возвышаясь тем самым до божественной сущности. В Агамах жесты были осмыслены как специфические формы приобщения к божеству, которые позволяли перевоплощаться в него. Такие жесты не похожи на жесты, которые люди используют в обыденной жизни. Это «емкие знаковые манифестации божественного начала», и в агамических трактатах описанию ньяс и мудр обычно посвящается специальный раздел (Лидова, 1992: 55).

Танцовщица всю историю вместе с изображаемыми ею существами словно пропускает через трансформирующую сеть символики, чтобы из будничного, обыденного материала получилось одухотворенное произведение искусства с ожившими персонажами. При этом важно понимать, что жесты как некие символы указывают не на присутствующую, а на отсутствующую реальность. И дело не столько в том, что жест (hasta) представляет собой имитацию или стилизацию какого-либо объекта, но в том, что он наполнен энергией.

Учителя танца часто обращают внимание на то, что жесты в танце наполнены силой и праной, то есть жизненной энергией[638]. Находясь в пределах танца и изображая того или иного персонажа, тот или иной объект, танцовщица наделяет все это определенными качествами. Она сообщает особый вид энергии создаваемым ею мыслеформам и образам, включая иконографические атрибуты богов и особенности их внешнего вида.

Жестам присущи особая сила и особое качество – объединение, слияние со всем тем, о чем рассказывает в своем танце танцовщица. На уровне энергии жест связывает ее с любым изображаемым ею объектом – будь то человек или животное, демон или бог, цветок или целый мир[639]. Кроме того, танцовщица, а через нее и зритель, получает ту энергию, образ чего она создает руками и вызывает в своем воображении[640]. И если речь идет о жесте, который связан с мощью (например, выражает какой-либо аспект божества или демонического существа), то в таком случае умение контролировать полученную энергию приобретает исключительную важность[641].

Вишеаруиа, олицетворяющий три сферы: Небо (Сатья-лока – Бхувар-лока), Землю (Бхулока) и нижние миры (от Аталы до Паталы)

Древняя танцовщица выступала на сцене, которая была освящена с помощью ритуала и преобразована в сакральное пространство, а средневековая танцовщица, пройдя через посвящения и став женой Бога, танцевала в пределах храма. В обоих случаях сцена (реальная или условная) мыслилась как преобразованное пространство, которое было отделено от мирского и обладало определенной степенью святости.

Преображалась и личность самого исполнителя. И этот процесс преображения начинался еще за кулисами. Именно здесь, согласно «Натьяшастре», совершалась первая часть пурваранги, включавшая религиозное поклонение. Даже подготовка артистов к выходу на сцену, настройка музыкальных инструментов и их почитание – все эти действия считались важной частью ритуала и посвящались богам и различным существам из разных миров, включая демонов. «Натьяшастра» (5.17–21) перечисляет основные стадии «закулисного» ритуала. В их число входят: расстановка музыкальных инструментов и расположение музыкантов – пратьяхара (pratyāhāra), расположение певцов – аватарана (avatarana), распевка – арамбха (drambha), настройка музыкальных инструментов – ашравана (āsrāvana), репетиция различных способов песнопения – вактрапани (vaktrapāni), подтягивание струн у струнных инструментов – паригхаттана (parighattanā), обозначение ритма с помощью ладоней – самгхотана (samghotanā), объединенное звучание струнных музыкальных инструментов с ритмом барабанов – маргасарита (mārgāsārita), работа с ритмом – асарита (āsārita), исполнение песнопений во славу богов – гитавидхи (gitavidhi).

Все эти технические моменты, согласно Бхарате, наделены сакральным значением и представляют собой способ поклонения богам, небожителям, низшим существам и демонам: с помощью ашраваны почитаются дайтьи, с помощью вактрапани – данавы, с помощью паригхатта-ны – сонмы ракшасов, с помощью самгхотаны – гухьяки, с помощью маргасариты – якши, а с помощью гитаки – боги[642] (5. 45–47).

В процессе преображения храмовой танцовщицы, как, собственно, и других категорий исполнителей, важным этапом является смена внешнего облика. Девадаси, прежде чем предстать перед зрителем, должна была облачиться в соответствующее одеяние, которое изменялось в зависимости от исторического периода и от региона, и надеть на себя все необходимые украшения. А их было много. В последние пару столетий облачение храмовой танцовщицы, в частности, тамильской, практически дублировало облачение брахманской невесты. Причем украшения представляли собой символы основных элементов тонкого тела, обозначая места расположения верхних чакр и энергетических каналов.

Даже если обратиться к другим или к более древним исполнительским традициям, то окажется, что процесс переодевания, проходивший за кулисами, в гримерке, воспринимался как чрезвычайно важная часть процесса преображения артиста. Даже в относительно поздней традиции катхакали артисты не разговаривают за кулисами, а переодеваются и гримируются молча, ибо они уже не простые люди, но боги, демоны и прочие необычные существа[643]. И если переодетый артист в ожидании своего выхода на сцену вынужден стоять за кулисами долгое время, то он стоит молча и не общается с другими артистами.

Так, гримерка – это не столько место для переодевания, сколько место для перевоплощения. Здесь начинается вход в другой мир, в другую реальность. Еще до того как поднимется занавес артист начинает жить другой жизнью. Именно в гримерке происходит внутренняя трансформация исполнителя через определенный настрой на нужный образ, на другую сущность, и этому внутреннему процессу помогает внешняя трансформация тела через сложное костюмирование и нанесение грима.

Для артиста надеть костюм означает принять другую внешность, погрузиться в другую сущность, стать кем-то другим, и зачастую существом из другого мира. При этом костюм должен не усиливать личную индивидуальность артиста, но должен помогать создавать другую личность (как правило, это боги и богини, аскеты и мудрецы, небожители и демоны). Согласно «Натьяшастре», уже в древности артисты выходили на сцену в костюмах, масках, гриме, а во время представлений широко использовались декорации и бутафория (этой теме посвящена практически вся 23 глава).

От облачения в сценический костюм и вплоть до окончания представления или единственного танца – лишь углубление интенсивности процесса преображения. Костюмы и украшения – неотъемлемая часть трансформации личности, пространства и времени. Костюмы и украшения создают не только визуальный эффект, но и переносят зрителя и артиста в другое время и место.

На сцене танцовщицы или артисты изображают высший мир, который невидим и недоступен для обычного человека, не обладающего мистическим видением[644]. Зритель становится свидетелем событий, в которых участвуют боги и сверхестественные существа. Для эпохи «Натьяшастры» была характерна тема извечной битвы добра и зла, представленная богами и демонами, а в период средневековья на первый план вышла тема любви человека к Богу, что было связано с распространением бхакти. Именно такого типа композиции доминировали в репертуаре храмовых танцовщиц.

Йога в камне.

Связь храмовой архитектуры с телом человека

После завершения представления грим смывается, костюм снимается, и человек танцующий снова становится самим собой. Это возвращение к себе, которое тоже происходит в гримерке. Или развоплощение, которое является последним этапом ритуала, его заключительной стадией. Таким образом, преобразование личности исполнителя происходит в одном и том же месте – в гримерке. Преображение артиста схоже с преображением человека, попавшим после смерти в потусторонний мир – в бхувар-локу (bhuvar-loka), где он получает очередную роль и снова выходит на земную сцену, воплотившись в мире людей – в бхурлоке (bhūr-loka).

Храм-театр

О том, что для средневековой храмовой культуры танец был чрезвычайно важен, свидетельствует не только бесчисленное множество танцевальных сюжетов и образов, но также созданные на территории храмовых комплексов специальные танцевальные павильоны и помещения, которые известны как нритта-мандапа (nrtta-mandapa), натья-мандапа (ndtya-mandapa), ната-мандапа (nātā-mandapa), нат-мандир (nat-mandir) и др. Такие каменные павильоны или залы были известны на всей территории Индии. Они и сегодня есть в Одише, Тамилнаду, Карнатаке и т. д.

Трудно сказать, когда именно стали возводить такие танцевальные павильоны, но, похоже, что при Чолах они уже строились. Такой павильон имеется, к примеру, в танджавурском храме Брихадишвары. Хотя он мог быть возведен гораздо позже основных построек. Напомним, что средние и большие храмы (особенно южноиндийские), как правило, состоят из нескольких строений, которые возводились в разное время.

Танцевальный павильон имеется и в Карнатаке, например, в Лепакши, в храме Вирабхадры, который был очень знаменит во время Виджаянагара. Здешняя натья-мандапа украшена резными колоннами, на которых изображены фигурки небесных танцовщиц и музыкантов. Здесь представлен сюжет известного гимна «Прадоша-стотра».

Н. Р. Лидова, проанализировав «Натьяшастру», пришла к неожиданному выводу, что источником индуистского храма современного типа явился древнеиндийский театр-храм, или «дом для натьи». По ее мнению, ритуалы, описанные в Агамах и в «Натьяшастре», относятся к единой системе ритуального мышления, определившей основы теологии и конкретные черты богослужебной практики.

То есть, сценическое и агамическое поклонение основано на архетипе пуджи (Лидова, 1992: 60). Также Н.Р. Лидова обратила внимание на то, что предписания Бхараты касательно возведения театральных зданий напоминают предписания, относящиеся к возведению индуистских храмов и содержащиеся в шильпа-шастрах и Агамах[645].

Куттамбалам в Гуруваюре.

Внутреннее оформление (Керала)

Театр, согласно «Натьяшастре», представлял собой особый тип храма, предназначенный для представления натьи, которая, по мнению Н. Р. Лидовой, рассматривалась как своеобразное дополнение к богослужению. Идея храма-театра довольно долго существовала в индийской культуре, и танцевальные павильоны средневековых храмов являются поздним воплощением этой идеи. Именно в натья-мандапах определенные категории девадаси исполняли храмовые танцы. А что касается изображений танцовщиц и музыкантов, апсар и гандхарвов, украшающих стены и колонны индуистских храмов, то они могут быть отголоском древней практики, описанной Бхаратой в «Натьяшастре» (Лидова, 1992:109). Подтверждением этой точки зрения можно считать существование куттумбалама (kuttampalarh) – храмового театра, являющегося характерной особенностью храмовой архитектуры Кералы[646].

Куттумбалам как особого рода театральное помещение вот уже на протяжении многих веков является органичной и чрезвычайно важной частью некоторых керальских храмов. Принято считать, что в таких помещениях вплоть до настоящего времени разыгрывалась региональная санскритская драма – кудияттам. Однако куттумбалам используется и для других целей. Например, для совершения ритуального омовения храмового божества (abhiseka), для дикши (ālksā), для жертвоприношения (уада) или же служит площадкой для исполнения ритуальных танцев (nrtta-sthāna) (Unni, 2006:384).

Основание куттамбалама обычно прямоугольной формы[647], хотя порой встречаются и другие варианты. Например, в Ченганнуре у куттамбалама основание овальное, напоминающее куриное яйцо. Правда, от него сейчас остался только каменный фундамент, а само строение уже разрушено. Но деревянную модель этого куттамбалама можно увидеть в музее Тривандрума.

Куттамбалам состоит из трех главных частей: 1) каменное основание (aāhisthāna), 2) само строение, которое покоится на этом основании, 3) массивная черепичная крыша, покрывающая строение. Именно крыша является наиболее характерной чертой куттамбалама. Она имеет крутой наклон вниз и часто бывает четырехскатная, хотя может иметь и более сложную структуру. Во многом форма крыши зависит от основания. У ченганнурского куттумбалама крыша, как и основание, тоже имеет яйцевидную форму. Венчают обычно крышу три шпилевидных детали (kalasa). Хотя у крыши того же ченганнурского куттумбалама всего один шпиль, расположенный в центральной точке.

Внутреннее пространство куттумбалама разделено на несколько частей. Одна его половина предназначена для зрителей, а вторая – для артистов. И эта вторая часть включает сцену и гримерку (nepathya). Сцена считается такой же священной, как и святилище храма. Интересно, что при проведении некоторых ритуалов важную роль играют отдельные части сцены, имеющие особое значение (это важно для понимания принципов санскритского театра). Согласно «Натьяшастре», сцена в таких случаях делится на участки – какши (kaksa), которые могут идентифицироваться как дом, город, река, лес, земля и пр. (13.4–6 и т. д.) (Vatsyayan, 1997: 45). В задней части сцены установлены деревянные подставки (mizhdvcma), предназначенные для фиксации ритуальных барабанов мижаву (mizhavu).

Гримерка располагается в глубине сцены. Здесь переодеваются и гримируются артисты, а источником света им служит пламя металлической лампы. Пол гримерки всегда ниже пола сцены, часто на одном уровне с полом зрительного зала. В него зрители попадают через два главных входа, поднимаясь по небольшой лестнице, которая состоит обычно из четырех или пяти каменных ступенек. Один вход предназначен для мужчин, а другой – для женщин. Есть еще два более узких входа, которыми пользуются артисты до и во время выступлений. Таким образом, куттумбалам бывает снабжен четырьмя дверьми, хотя в некоторых случаях их может быть и больше.

В былые времена авансцена, которая могла быть немного поднятой (но не обязательно), предназначалась для брахманов, а остальную часть занимали простые люди – они могли сидеть или стоять[648]. Однако в наши дни таких строгих правил не существует, и все зрители располагаются где угодно, независимо от касты. Хотя, как и прежде, действует одно незыблемое правило: в зрительном зале мужчины занимают места с одной стороны, а женщины – с другой.

С четырех сторон сцены высятся колонны, поддерживающие потолок. Таких колонн в каждом углу может быть несколько или всего одна. Например, в Тричуре (Триссуре) в каждом углу установлены три колонны. Колонны в куттамбаламе могут быть покрыты ярко-красным лаком и резными узорами, а во время представления их украшают пучками растений и молодыми кокосами. Украшают и саму сцену – плодами бананов, гроздьями кокосов, листьями кокосовой пальмы.

Между прочим, конструкция колонн, установленных на сцене, отличается от конструкции колонн зрительного зала. Это может обьясняться тем, что у них совершенно разные функции. Колонны на сцене чаще всего округлые, а их глянцевая поверхность направляет взоры зрителей (сидящих под разными углами) на сцену. Кроме того, у сцены имеется собственная крыша, которая вместе с колоннами обрамляет фигуры артистов и подчеркивает их действия. Так, выходя на сцену, артист оказывается как бы в рамке и воспринимается зрителями как живая картинка. Его освещает пламя металлической лампы (нилавилакку), возвышающейся на высокой ножке. Это единственный источник света на сцене. Все, что находится за пределами сцены, за пределами рамки, скрывает темнота. Видна лишь картинка, на которой происходит нечто из далекого мира богов, а стилизованные жесты и движения артистов, их костюмы и грим, их эмоциональный настрой и санскритская речь создают у зрителя ощущение реальности мира богов.

Согласно специальным текстам, храмовый театр должен располагаться рядом с гарбхагрихой, с правой стороны от нее. Обычно куттамбалам располагается к югу от флагштока (а иногда для представления сооружается временная сцена) (Unni, 2006: 388–389). Божество в керальских храмах чаще всего обращено на восток или запад, хотя в некоторых случаях может быть обращено и на юг. Но в любом случае куттамбалам всегда находится с правой стороны от него. Поэтому выступающий на сцене артист всегда стоит лицом к божеству.

Акустика в куттамбаламе превосходная. Строители наверняка учитывали многочисленные нюансы, влияющие на восприятие звука в помещении (пещерный тип помещения и его параметры, маленькие окна, создающий помехи боковой ветер и т. д.), о которых говорил еще Бхарата.

Многие исследователи обращают внимание на то, что строители храма-театра могли быть знакомы с созданием «дома натьи», описанного в «Натьяшастре». По словам К. Ватсьяян, устройство керальских куттамбаламов в некоторых аспектах сходно с театром, описанном в трактате Бхараты (Vatsyayan, 1997:44). В связи с этим кажется весьма примечательным, что, согласно Н. П. Унни, частью освящения куттумбалама была джарджарапуджа (jarjarapūjā) (Unni, 2006:330). Получается, что в ритуале освящения куттумбалама использовалась джарджара – знамя Индры, история появления в натье которого описана в «Натьяшастре».

Вместе с тем специалисты иногда отмечают, что в некоторых существенных деталях мастера, проектировавшие и возводившие куттамбаламы, не следовали Бхарате. А Г. Панчал полагает, что керальский куттамбалам является региональным вариантом театра Бхараты, в то время как кудияттам – региональной формой традиционной санскритской драмы[649]. И это не удивительно, ведь североиндийская культура оказала огромное влияние на культуру Южной Индии[650].

Согласно тексту Ndradasilpa, театры (nātaka-sālā) делятся на три типа: дайва (daiva), гандхарва (gandharva) и шатра (ksātra). Первые должны располагаться в пределах храма, вторые должны быть ориентированы на широкую публику, а третьи следует устраивать во дворцах. Первый тип театра призван затрагивать духовные струны, божественные эмоции, второй тип должен работать со всеми эмоциями, а третий должен вызывать героические эмоции (Ananth, 2019: 221). Так вот куттамбалам, как и остальные храмовые площадки для представлений (натьямандиры и др.), относятся к первому типу – дайва. Отсюда и соответствующий репертуар. Обычно ставились драмы на пуранические сюжеты.

Стоколонная натья-мандапа в храме Лепакши, (бывшая империя Виджаянагар, XVI век, Карнатака)

Конечно же, в рамках религиозного искусства главными действующими лицами являются боги и небожители, а представление, которое разыгрывается в храме, является ритуалом. Действо, которое разыгрывают на сцене артисты, направлено, прежде всего, на то, чтобы доставить удовольствие храмовому божеству, умилостивить его. И поскольку на сцене представлены божественные персонажи, а значит, и сама сцена, и находящиеся на ней артисты, и наблюдающие за всем зрители – все наполнено божественной энергией, все освящено[651].

Чтобы подчеркнуть сакральный характер пространства, оно украшалось образами богов и богинь, чьи изображения располагались даже на потолке. Помимо богов здесь могли быть изображены хранители восьми сторон света, цветочные мотивы и пр., что считалось весьма благоприятным. Возможно, это связано с тем, что, согласно «Натьяшастре», Бхарата поручил различным божествам охранять сцену от враждебных существ. Не исключено, что именно эта идея оказала влияние на художественное оформление храмового театра. В любом случае божественное присутствие, хотя бы в виде символа, считалось необходимым во время представления.

Куттамбалам в Триссуре.

Занятие по танцу мохини-аттам

Таким образом, образы небожителей вырезались на только и не столько для красоты, сколько для практических, ритуальных целей. На это указывает и то, что даже днем в храмовом театре темновато и пещерообразный интерьер затемнен – красивую резьбу на потолке без дополнительного освещения с трудом можно различить. Если исключить ритуальный характер этих изображений, то в них тогда нет никакой необходимости: зачем они нужны, если их все равно никто не может увидеть?

Некоторые куттамбаламы и сегодня исправно функционируют и находят достойное применение. Куттумбаламы Кералы, имеющие важное значение как для сохранения традиции, так и для развития современной культуры, находятся в Тричуре, Иринджалаккуде, Кидангуре, Триппунитуре, Харипаде, Гаюваюре. Предположительно все они были возведены в период между XII и XVII веками (Unni, 2006:398), и, несмотря на такой почтенный возраст, неплохо сохранились. Кроме того, эти куттумбаламы сами по себе красивые – они украшены скульптурой и живописью.

Вместе с тем многие куттамбаламы давно заброшены и очень быстро разрушаются – о них не заботятся ни люди, ни представители храмовой администрации. В прежние времена были периоды, когда людям было не до представлений, и в такие периоды храмовые постройки находились в весьма плачевном состоянии. Иногда это было связано с войной или со сменой власти, иногда – со стихийными бедствиями или с эпидемиями. Порой какие-то части храма просто разрушались от времени или от несчастного случая (например, от пожара). Но проходило какое-то время и храмы восстанавливали. Восстанавливали и куттамбаламы. Об этом свидетельствуют многие тексты, рассказывающие о ремонтных работах и о случаях восстановления того или иного храмового театра[652].

В храме различные категории исполнителей были задействованы на различных мероприятиях и специализировались в различных жанрах. Кто-то был исполнителем драмы кураваньджи, кто-то принимал участие в представлениях в рамках процессии с паланкином (паллаки), кто-то исполнял сольные танцы, и т. д. Артисты, выступающие в куттамбаламе или натья-мандапе, являлись храмовыми служащими и в зависимости от вида своей деятельности и от региона имели различные названия. Храмовые танцовщицы в Тамилнаду часто назывались деварадияль (tevaratiyal), а актеры в Керале могли называться амбалаваси (ampalavāsi). Храмовые хроники нередко упоминают целые семьи, которые на протяжении нескольких поколений выступали в храмовом театре (Unni, 2006:391). За эту работу они получали определенное жалованье, в том числе и в виде земли. Такие наделы тоже имели разные названия – в зависимости от региона. К примеру, в Тирунельвели (Тамилнаду) для исполнения ритуальной драмы (tirunātakam) пожалованная артистам земля называлась куттукани (Maheswari, 1985:159), то есть кани[653] для артистов.

Одни категории исполнителей выступали на территории храма – в натья-мандапах или в куттамбаламах, а другие имели право находиться в непосредственной близости от божества и даже в святилище. К примеру, девадаси, которые пели религиозные гимны и танцевали перед мурти храмового божества. Исполнять перед божеством танец или песню считалось высочайшей честью и величайшей привилегией.

Артисты, которые являлись храмовыми служащими, имели высокий социальный статус – в отличие от простых исполнителей, участвовавших в народных представлениях. Различие между этими двумя категориями исполнителей (с учетом их многообразия) основывалось на таких факторах, как продолжительность обучения, посвящение в профессию, место и повод для выступления, социальный статус зрителей. Иными словами, есть существенная разница между исполнением и исполнителем танца в храме (или во дворце) и на деревенской площади.

Натья-мандапа в храме Вирабхадры в Лепакши (бывшая империя Виджаянагар, Карнатака)

Со временем почти все категории храмовых исполнителей утратили свой высокий статус[654]. И особенно пострадали храмовые танцовщицы.

Глава 8

Иконография

Особенности иконографии индуизма

Иконографию (от древнегреческого εἰκών – «изображение, образ» и γράφω – «пишу») можно определить как строго регламентированную систему изображения образов и сюжетов в религиозном искусстве[655]. Данная система включает пропорции, атрибутику, цветовую и прочую символику, использование особых элементов и приемов как указание на конкретную мифологическую историю, и т. д.

Однако иконография, являясь системой правил, не может существовать сама по себе и должна выражаться в материи и через материю, в том числе через человеческое тело, а также через литературный текст. То есть через художественную организацию объема, плоскости, частей тела и жестов и даже речи. Так иконография оказывается тесно связанной с различными видами искусства – как с изобразительными (скульптура, живопись), так и с исполнительскими (прежде всего, танец). Иными словами, иконография, проявляясь через различные виды искусства и литературу, сама служит для них своего рода фундаментом.

В Агамах и шильпа-шастрах подробно излагаются не только правила возведения храмов, но и правила создания различных изображений, правила пропорций, правила использования надлежащих материалов и правила установки мурти в храмовом святилище. Однако индийский храм имеет одну интересную особенность – божества изображаются не только в святилищах, но также на внешних и внутренних стенах каменных павильонов, на многочисленных колоннах, на гопурамах. При этом в отношении образов, размещенных на различных участках храмового строения, существуют определенные нюансы. К примеру, в шиваитских храмах Шива-лингамы принято устанавливать в святилище, а вот всевозможные антропоморфные образы можно размещать за пределами гарбхагрихи, в том числе в центре храмового пруда.

Конечно, обилие религиозных образов делает храм невероятно красивым и величественным, но данный феномен обьясняется еще и тем, что в былые времена внутреннее пространство святилища, в котором находится мурти храмового божества, было недоступно не только для обычных верующих, но и для некоторых категорий священнослужителей. В некоторых случаях человек низкой касты, пришедший в храм, чтобы получить даршан божества, мог пройти едва ли дальше гопурама[656].

При строительстве и оформлении храма всегда учитывается и используется символика, которая характерна для конкретного религиозного культа. Она присутствует уже на внешних частях храма, поэтому сразу можно понять, какому божеству посвящен тот или иной храм. Если мы видим бычка Нанди и символ трезубца, то перед нами храм, посвященный Шиве; если видим Гаруду либо изображение морской раковины (шанкха) и диска (чакра), то храм посвящен Вишну; если храм украшен изображениями павлина, то значит, этот храм принадлежит Муругану; если есть изображения мыши, то это храм Ганеши, и т. д.

Практически каждый индуистский храм связан с теми или иными мифологическими событиями, о чем сообщают местные стхалапураны и на что указывает художественное оформление самого строения[657]. Главный образ храмового божества, находящийся в святилище, является уникальной манифестацией одного из индуистских богов, и получить его даршан возможно только в конкретном храме. Отсюда и уникальные элементы в его иконографии или ритуалистике.

Иконографический образ божества нередко отражал особенности политики, которую проводили местные правители. Даже мифологические события могли трактоваться по-разному, когда в угоду текущей политической ситуации переставлялись сюжетные акценты. Отсюда, кстати, и вариативность многих мифологических сюжетов. Иными словами, иконография как визуальное воплощение религиозного культа была тесно связана с политикой.

Похоже, поиск параллелей между какими-нибудь текущими событиями и мифологическими историями, имеющими отношение к деятельности отдельных богов, стал особенно актуальным в период правления династии Гупта. С этого времени довольно широко начинают использоваться религиозно-мифологические сюжеты, которые применялись для оправдания политических действий того или иного правителя, что, по мнению М. Уиллиса, оказывало серьезное влияние на развитие литературы и визуальной культуры Индии. Получается, индуистская мифология была тем материалом, который способствовал развитию политизированных двойных смыслов – как в иконографии, так и в литературе (Willis, 2009: 38).

Правители, которые были ориентированы на строительство империи, особое внимание уделяли воинственным культам, включая культ богини-воительницы. И ярким примером может служить Виджаянагар[658], где важную роль играл культ Дурги[659]. А несколькими столетиями позже, на фоне борьбы за независимость, эта же богиня стала символом Индии, превратившись в Бхарата-Мату, храмы и скульптуры которой установлены во многих частях страны. Самый первый храм, посвященный Бхарата-Мате, или Матери Индии, появился в 1936 году в Варанаси, а в 1983 году был построен храм в Хардваре.

Изменилась политическая ситуация и изменилось восприятие богини, что повлекло за собой появление нового иконографического образа Дурги. Сегодня это не только Махишасурамардини, но и Мать Индия с трезубцем в руке и со львом у ее ног, облаченная в трехцветное сари (цвета индийского флага), а ее силуэт повторяет контур карты Индии. Рядом с Матерью Индией часто изображаются известные исторические личности, которые считаются великими патриотами и сыновьями своей страны. Например, Субхас Чандра Бос, Бхагат Сингх, Махатма Ганди и т. д. Они предлагают в жертву богине свою жизнь в виде отрубленной головы либо сидят у нее на коленях, словно маленькие дети.

Помимо общеиндийского образа Бхарата-Маты в течение прошлого столетия появились и региональные варианты богини. Например, в Тамилнаду появилась «Мать тамилов» – Тамилтай, в Керале – Керала-Матаву, в Андхра Прадеш – Телугу-Талли, в Теленгане – Теленгана-Талли. Но иконография всех этих богинь основана на образе Дурги и Бхарата-Маты. Разве что вместо трезубца каждая региональная «Матушка» держит предметы, так или иначе имеющие отношение к плодородию и процветаю нации – наполненный сосуд, блюдо с кукурузой, связку колосьев, цветы, музыкальный инструмент или книгу в виде стопки пальмовых листьев, и т. д. Эти образы являются ярким свидетельством того, что иконография продолжается развиваться.

Говоря об индуистской иконографии, следует принимать во внимание и степень распространенности того или иного культа, того или иного иконографического образа. Особенно в тех случаях, когда речь идет о прошлых веках. Дело в том, что в прежние времена почитание какого-нибудь бога или богини (или же конкретного их аспекта) почти всегда было связано с определенной местностью[660] и/ или с определенным историческим периодом[661]. Только с XIX века ситуация стала изменяться – поначалу на волне борьбы за независимость, а затем на фоне строительства единого государства, когда был запущен процесс унификации индуизма. Но это дело не быстрое, и даже в наши дни сохраняется религиозная специфика регионов. Сегодня, к примеру, культ Муругана распространен в основном на территории современного штата Тамилнаду, а вот в северной части Индии храмы, посвященные этому божеству, как и его иконографические изображения, встречаются крайне редко.

Несмотря на постоянное развитие религиозных культов и иконографии, одни элементы давно уже стали общеиндийскими, в то время как другие до сих пор являются типичными для определенной местности. К примеру, для Чола-мандалама при изображении танцующего Шивы была характерна поза с поднятой одной ногой, а в Одише у танцующего Шивы чаще всего нога лишь слегка изображалась приподнятой – приподнималась лишь пятка, а носочек оставался на земле.

Иконография отражает процесс постоянного взаимодействия и даже противостояния отдельных культов. Примером может служить образ Харихары, сочетающего в себе черты двух главных богов индуизма – Вишну (Хари) и Шивы (Хара) – или образ Ардханаришвары, сочетающего черты Шивы и Парвати. В первом случае иконографический образ является скорее компромиссом и представляет собой результат примирения двух культов[662], в то время как во втором случае образ передает идею божественного единства, слияние мужской и женской энергии. Также можно упомянуть синкретический образ Кали-Кришны, сочетающий в себе черты и элементы двух богов.

Нередко в процессе противостояния и взаимодействия религиозных течений какой-то один образ «захватывает» другой либо «овладевает» чертами другого. Очень часто иконографический образ богини, которая рассматривается как часть Шивы, дублирует образ божественного супруга. Например, мурти богини Дурги, которые делаются современными мастерами (особенно в Западной Бенгалии) специально к празднику Дурга-пуджа, часто выглядят как женский вариант Шивы – богиня изображается с джата-мукутой, с полумесяцем в волосах, в тигриной шкуре на бедрах[663].

Индуистская иконография имеет еще одну характерную черту – связь с танцем. Особенно это заметно в храмах Тамилнаду, где веками развивался танцевальный стиль, известный сегодня как бхаратанатьям. Известно, что индийский классический танец оказал серьезное влияние на средневековых скульпторов и живописцев, которые стремились запечатлеть на стенах многочисленных храмов динамику движений. Сейчас уже ни для кого не секрет, что правила иконографии (pratimā laksana) и каноны шильпа-шастры имеют много общего с материалом, изложенным в «Натьяшастре». Средневековым скульпторам были хорошо известны принципы, изложенные Бхаратой и позже включенные в разного рода танцевальные трактаты. Так в течение веков в Индии сформировался удивительный синтез изобразительного искусства и танца. Поэтому в религиозном искусстве мы встречаем, с одной стороны, скульптурные и живописные изображения танцующих богов и прочих существ, а с другой стороны, девадаси в своих танцах изображали небожителей, описывая со всеми подробностями их иконографические образы. Именно в храме оказались теснейшим образом связаны повествовательный аспект танца (dhgikdbhinaya) и иконография (pratimā laksana).

Однако говоря об иконографии, следует сказать хотя бы несколько слов и о жестах рук (mudrd). В общем-то, в иконографии индуизма используется стандартный набор жестов, основу которого составляют абхая-мудра (abhaya-mudrd)[664] и варада-мудра (varada-mudrd)[665]. Абхая-мудра представляет собой жест, когда все пальцы выпрямлены и сложены вместе, а кончики пальцев направлены вверх, при этом ладошка обращена внутренней стороной к смотрящему. Варада-мудра складывается так же, как и предыдущий жест, но кончики пальцев направлены вниз. Абхая-мудра символизирует покровительство и защиту своих почитателей, рассеивает сомнения и страхи верующего, а варада-мудра символизирует щедрость и способность божества исполнять желания своих почитателей, которые обращаются к нему с различными просьбами. При этом первый жест принято изображать правой рукой, а второй— левой.

Обычно бывает так, что если у какого-либо божества одна рука оказывается свободной от атрибутов, то она изображается в так называемом благославляющем жесте (абхая-мудра). Если оказываются свободны две руки, то добавляется «дарующий» жест (варада-мудра). Это самые распространенные жесты, характерные для иконографии практически всех богов и богинь.

В то же время в религиозном искусстве используются и другие жесты, которые встречаются не так часто: кродха-мудра (krodha-mudrā), гаджа-хаста (gaja-hasta), катака-хаста (kaṭaka-hasta), висмая-хаста (vismaya-hasta) и др. Всегошильпашастры описывают двадцать четыре жеста для одной руки, которые применяются при создании иконографических изображений – живописных или скульптурных[666]. К примеру, при изображении Ганеши в аспекте Харидра-Ганапати используется кродха-мудра – жест в виде сжатого кулака (musti), который символизирует силу, мощь. Жест под названием гаджа-хаста, когда рука со свисающей свободно кистью расположена перед туловищем и опущена вниз, встречается в основном в изображениях танцующих богов, например, у танцующего Ганеши или у танцующего Шивы (а вторая рука при этом сложена в жесте абхая-мудра). Жест катака, имитирующий держание цветка, характерен для изящных и утонченных образов, особенно для женских (но не только), в то время как висмая в виде приподнятой кверху руки в жесте алападма символизирует удивление божества[667].

Однажды знаток индийского искусства К. М. Мунши сказал, что скульптура – это своего рода синоним иконографии (Munshi, 1957: 2). Наверное, так оно и есть. Но в то же время иконография всегда была тесно связана с живописью и танцем, для которых она являлась чем-то вроде фундамента. Кроме того, иконография присутствует в литературных произведениях и музыкальных композициях. Разумеется, речь идет о вокальных композициях, в основе которых лежит текст религиозного характера. Примером такого рода текста могут служить гимны «Деварам», которые были созданы более тысячи лет тому назад в Тамилнаду.

Современному человеку порой бывает сложно понять и осознать реалии прошлого. Еще несколько веков тому назад не было типографий, фотоаппаратов, кинематографа, плакатов, календарей и открыток. Следовательно, увидеть желанный образ божества можно было только самолично, придя в конкретный храм, который посвящен тому или иному аспекту какого-либо бога или богини. Поэтому многие люди совершали паломничества.

Тамильские бхакты средневековья не просто так странствовали от храма к храму, но шли в другие места, чтобы увидеть объект своей любви, получить даршан. Увидев драгоценный образ, они слагали в его честь очередной гимн, описывая иконографические подробности мурти. Иногда они описывали образ, явившийся перед ними во сне или в их воображении. Затем эти описания оживали в танце храмовых танцовщиц, в стихах других поэтов, в изображениях скульпторов и живописцев. Вот что говорила об этом О. П. Вечерина: «При поздних Паллавах и ранних Чолах (IX–X вв.) визионерские видения бхактов начали воплощаться в бронзовых статуях-мурти, в изобилии начавших появляться в многочисленных храмовых ансамблях, воздвигаемых тамильскими правителями» (Вечерина, 2021:195). А по словам И. Петерсон, иконографические описания Шивы являются отличительной чертой гимнов «Деварам» (Peterson, 2007: 95). Не случайно наследие наянаров впоследствии было интегрировано в культуру и ритуалистику агамических храмов.

Но между иконографическими описаниями Агам и «Деварама» есть некоторые отличия. К примеру, в Агамах представлены иконографические каноны для изображения двадцати пяти антропоморфных образов Шивы (Peterson, 2007: 95). При этом для каждого образа дается описание позы, одежды, украшений, атрибутов, оружия и пр. В гимнах «Деварам» иконографические элементы подчиняются не столько канонам храмовой скульптуры, сколько «эстетике бхакти», по выражению И. Петерсон (Peterson, 2007:96). Поэты не стремились дать полный портрет божества, но указывали лишь на некоторые детали конкретного образа. Как правило, они обращали внимание на стопы, лицо, шею, уши, волосы. Эти же части божественного тела доминировали и в описаниях санскритских авторов.

В тамильских гимнах волосы Шивы практически всегда изображаются в движении – они развеваются, когда он исполняет один из своих танцев или когда мчится на бычке Нанди. Еще он может бродить, словно бездомный нищий, и тогда его волосы бывают распущены. Очень часто его прическа украшена полумесяцем (mati, piraimati), Гангой, одним или несколькими черепами (talai, ventalai), змеями (aravu) и цветами. Обычно Шива носит в своих волосах золотой кондрей, ванни и маттам (дурман). Нередко наянары описывают прическу Шивы в виде джата-мукуты (catai, cataimuti), скрученной из прядей волос огненного цвета (Peterson, 2007:96–98).

Лоб Шивы украшают три горизонтальных линии белого цвета – это трипундра, которая символизирует три мира[668]. Третий глаз, вертикально расположенный на его лбу, символизирует всеведение, а также гнев и разрушительную силу, которая может проявиться в виде огненного потока. Но в целом Шива ведет себя спокойно и проявляет безграничную милость по отношению к своим бхактам и ко всему творению. Он может даже пожертвовать своим комфортом ради благополучия мира. Однажды ему пришлось выпить опасный яд, который он задержал в горле, и от этого оно потемнело[669]. Поэтому Шиву называют Нилакантхой – Синегорлым и изображают с синим, голубым или темным пятном в области горла. И еще довольно часто встречаются описания Шивы в образе аскета, и они довольно подробны.

С особой любовью изображают поэты украшения Шивы. Украшений у него, кстати, не так много, как, например, у Вишну. В Индии говорят, что Вишну любит украшения, а Шива – омовения (Sastri, 1916:74). Тем не менее, на Шиве всегда есть серьги и бусы из рудракши (aksa, rudraksa). При этом в левом ухе у него женская серьга (там. eurul, tōtu или санскр. lamba-patra), а в правом – мужская (там. kuntalam или санскр. makara-kundala), включая те случаи, когда он изображается в образе Ардханаришва-ры – наполовину Шива, наполовину Парвати. А помимо бусин рудракши его грудь и шею украшает обвившийся кольцом змей или связка черепов. Также является обязательным упавит, или яджнопавит (upavita, yajnopavlta, там. pūnūl), – брахманский шнур.

Шива и Ума. Бронзовые статуэтки

Тело Шивы описывается как кораллово-красное (pava-lavamam) или огненно-золотистое (Peterson, 2007:98), что может указывать на яростный аспект божества, каковым является, к примеру, ведийский Рудра. Вместе с тем некоторые ученые выводят имя «Шива» не от санскритского siva, что означает «благой, благостный, милостивый», а от тамильского слова civan, что означает «красный»[670]. В пользу данной точки зрения свидетельствует и то, что в тамильском языке есть глагол civa, который имеет значения «краснеть, приходить в ярость».

Нередко Шива описывается как жасминно-белый или просто белый, так как его тело покрыто белым вибхути (nīṟu, pūti, vīpūti) – пеплом, взятом с площадки для сожжения трупов (kātu, ittukatu), где он танцует по ночам. Поэтому вибхути – символ отрешенности от мира, которая постигается и культивируется на шмашане. Иногда вибхути трактуется как последняя стадия материи, как указание на вечность: в конце каждой кальпы Шива сжигает все миры и покрывает себя пеплом.

В руках у Шивы (обычно от четырех до восьми, но может быть и более) – трезубец, барабанчик дамару (utukkai, takkai), антилопа/лань, огонь, боевой топор и другие виды оружия. Почти все эти атрибуты Шива приобрел в ходе конфликта с заносчивыми мудрецами или в сражении с демонами[671]. Как, собственно, и свое одеяние. Его бедра покрывает шкура растерзанного им тигра (vyaghra-camara) или же слоновья шкура (gaja-camara). Обе части божественного гардероба были когда-то частью злобных и опасных существ, имевших облик тигра и слона.

Но особенно часто наянары описывали стопы любимого божества[672]. Для бхактов стопы Шивы – это сакральный объект, объект почитания. У этих стоп верующие находят прибежище. И это те самые стопы, которые когда-то отбросили прочь саму Смерть[673]. Бхакты даже обращались к ним, призывали их, считая символом божественной благодати. Они называли их «прекрасными стопами» (cevati), «золотыми стопами» (pormati), «священными стопами» (tiruvati), «цветочными ногами» (pūnkalal) и т. д.

Кроме того, ноги Шивы украшены «звенящими ножными браслетами» или же браслетами кажаль (kalal), которые традиционно носили тамильские воины. По мнению И. Петерсон, такого рода описания свидетельствуют о том, что Шива воспринимался наянарами как танцор и как тамильский герой (Peterson, 2007:98). Наличие браслета кажаль действительно примечательно, ведь в древнетамильской культуре герои и великие воины в качестве награды за одержанную победу и за доблесть получали именно кажаль. Об этом нередко упоминается в произведениях эпохи Санги. Таким образом, браслет на ноге Шивы может восприниматься как свидетельство того, что для бхактов он не просто любимый и всемогущий Господь, но также воин, герой и защитник. И еще кажаль являлся практически обязательным элементом в средневековой тамильской иконографии, включая бронзовую и каменную скульптуру, особенно относящуюся ко времени правления династии Чола.

Деревянная статуэтка Рамы с абхая-мудрой (XX в.)

Иконография Шивы отражает богатство и синтез мифологических и художественных традиций, которые на протяжении многих веков развивались в различных частях п-ва Индостан, взаимодействуя между собой. И такая ситуация характерна для большинства индуистских божеств. И наибольшим разнообразием отличается иконография вишнуизма, поскольку вишнуизм включает в себя огромное разнообразие культов, которые прежде были независимыми. Прежде всего, это касается аватар Вишну.

Иконография Шивы

Агамы упоминают двадцать пять образов Шивы – это так называемые лила-мурти, которые являются антропоморфными. Тем не менее, Агамы не всегда описывают все двадцать пять. К примеру, Р. Рао в иконографической энциклопедии Pratima-kosha указывает, что Ajitdgama содержит описание лишь семи образов, Rauravāgama (25.1–3) говорит о восьми, Suprabheddgama (1. 34. 72–75) рассказывает о двенадцати, и т. д. (Rao, 1991:75; [lilā-mūrti]). Г. Рао в своем фундаментальном труде, посвященном иконографии индуизма, дает следующий перечень лила-мурти (Rao, 1916: 369–370):

1. Чандрашекхара-мурти

2. Умасахита-мурти

3. Вришабхарудха-мурти

4. Нритта-мурти

5. Кальянасундара-мурти

6. Бхикшатана-мурти

7. Камадахана-мурти

8. Калантака-мурти

9. Трипурантака-мурти

10. Джаландхаравадха-мурти

11. Гаджари-мурти

12. Вирабхадра-мурти

13. Шанкара-Нараяна-мурти

14. Ардханаришвара-мурти

15. Китрата-мурти

16. Канкала-мурти

17. Чандешануграха-мурти

18. Вишапахарана-мурти

19. Чакрадана-мурти

20. Вигхнешварануграха-мурти

21. Срмасканда-мурти

22. Экапада-мурти

23. Сукхасана-мурти

24. Дакшина-мурти

15. Лингодбхава-мурти

К. Састри утверждает, что практически все эти лиламурти можно встретить в южноиндийских храмах (Sastri, 1916: 89). Но существуют они либо в виде металлических фигур, которые используются в процессии[674], либо в виде каменных скульптур, горельефов и барельефов, которые находятся за пределами святилища, потому что в самом святилище традиционно устанавливается лингам. Именно ему совершается поклонение и именно ему посвящена вся ритуалистика шиваитского храма. У лингамов, установленных в главном святилище, или в муластхане, есть имена. К примеру, в Чидамбараме такой лингам называется Ратнасабхапати (Sastri, 1916:76).

Уже в древности Шива-лингам считался символом космической оси и источником мира одновременно. Согласно «Сканда-пуране», в лингаме обитают все боги. Более того, именно из лингама проявляются существа всех миров и в лингам же они возвращаются в конце времен. К. Састри, ссылаясь на «Сканда-пурану», говорит о лингаме не просто как о колонне или оси, но как о самом Небе, в то время как йони-питха, или пьедестал, на который помещен лингам, представляет землю (Sastri, 1916: 72–73). Лингам обычно закрепляется на круглом или квадратном основании, которое называется йони (санскр. yoni, там. āvutaiyār).

Примечательно, что К. М. Мунши усматривал в шиваизме чуть ли не истоки иконографии и скульптуры. По его словам, индийская скульптура неразрывно связана с культом Шивы и Шакти, и данный культ берет свое начало в глубокой древности – в образах йони и лингама (Munshi, 1956: 50). Несмотря на кажущуюся простоту, Шива-линга-мы и йони-лингамы весьма разнообразны по своей форме. К. Састри, ссылаясь на текст Silparatna, говорит, что верхняя часть лингама может быть сделана в виде огурца, зонта, полумесяца, яйца или пузыря, и каждый из этих варинтов связан с одной из четырех варн. При этом высота лингама варьируется от семи до девяти локтей и на нем могут быть нанесены какие-нибудь символы (Sastri, 1916:74).

Тем не менее, именно антропоморфные образы Шивы представляют для нас наибольший интерес. Они всегда снабжены специфическими атрибутами и любопытной символикой. А вот трактовка всего этого богатства не всегда однозначна и часто зависит от конкретной традиции или даже от конкретной личности. Например, присутствие бычка Нанди рядом с Шива-лингамом или с каким-нибудь антропоморфным образом Шивы олицетворяет дхарму – вселенский закон, в основе которого лежит нравственный принцип и которому подчиняется все мироздание.

Уникальный Шива-лингам в храме Тришунд-Маюрешвары в Пуне (Махараштра)

В руках Шива держит трезубец, который также может быть установлен в непосредственной близости от него зубцами вверх. Эти три зубца понимаются как три гуны – нити, пронизывающие и формирующие все мироздание. На трезубце можно увидеть закрепленный фрукт, напоминающий лайм. Это плод дерева джамбхара, являющийся символом семени мира. Всевозможные виды оружия, которое Шивы держит в своих многочисленных руках (часто восемь или десять рук), например, меч, дубина, копье, щит и т. д., свидетельствуют о защите дхармы. А вот барабанчик дамару является символом созидания – с помощью его звука Шива творит миры. Две равные половинки этого барабанчика олицетворяют мужское и женское начала, без которых невозможно никакое творение. Нередко Шиву изображают с кольколь-чиками (на ноге, к примеру) – это символ непривязанности к миру. Будучи источником всего на свете, он словно нищий, у которого ничего нет[675]. Змеи, обвивающие его тело, свидетельствуют о подчинении опасностей, а черепа иногда трактуются как символ бренности любой формы жизни[676]. Волосы у Шивы собраны в высокую прическу джата-мукута, символизирующую вертикаль, порядок, собранность и способность структурировать сложные системы, а также указывают на сложность и многообразие мира. Прическа с левой стороны украшена полумесяцем, который воплощает пятый день растущей луны, поэтому Шива известен как Чандрашекхара (candra — месяц, луна, a sekhara — вершина). Справа его голову нередко украшает цветок аркапушпа (arkapuspa).

Каждый из многочисленных аспектов Шивы, как и любого другого божества, основан на предписаниях, касающихся не только жестов, символов и атрибутов, находящихся в его руках, но еще и положения тела, количества рук и голов, а также нюансов, связанных с различными частями тела (закрытый или открытый третий глаз, широко ли открыты два глаза или лишь едва приоткрыты, распущены волосы или же собраны в прическу, и т. д.).

Еще в древности была разработана строго регламентированная система, позволяющая безошибочно придавать тому или иному божественному образу соответствующее положение тела в пространстве. Например, фигура Шивы может изображаться стоящей, сидящей или танцующей. А вот фигуру Вишну можно изображать и лежащей в горизонтальной плоскости[677]. Именно такой образ можно видеть в знаменитом храме Падманабхасвами, который находится в Керале.

Кроме того, все иконографические образы, или мурти, распределены мастерами прошлого и современными специалистами по группам, и в зависимости от источника и от способа классификации таких групп может быть разное количество. Часто выделяют следующие группы: ануграха-мурти (anugraha-mūrti), самхара-мурти (saṁhāra-mūrti), нритта-мурти (nṛtta-mūrti), дакшина-мурти (dakṣiṇā-mūrti) и садхарана-мурти (sādhāraṇa-mūrti)[678] Первая группа включает милостивые образы, когда Шива демонстрирует милость (anugraha) по отношению к своим бхактам или к каким-нибудь отдельным подвижникам. Во вторую группу входят образы, которые являются устрашающими, гневными, яростными и имеют страшный и отталкивающий вид. Образы третьей группы связаны с танцем, а в четвертую группу входят образы, связанные, в основном, с медитирующим или обучающим Шивой. Пятая группа объединяет нейтральные, или «простые, обычные», образы, при этом некоторые из них считаются второстепенными.

При рассмотрении каждого иконографического образа следует учитывать тот факт, что все они связаны с какой-либо мифологической историей. Рассмотрим несколько примеров.

Итак, ануграха-мурти, или милостивые образы Шивы.

1. Чандешануграха-мурти

Это образ Шивы, представшего перед юношей по имени Вичарашарман. Этот юноша был пастухом и присматривал за стадом коров, которых до него пас какой-то жестокий мальчишка. Вичарашарман, в отличие от своего предшественника, хорошо заботился о коровах, и они стали давать много молока – так много, что их вымя не выдерживало такой тяжести и молоко проливалось на землю. Поэтому Вичарашарман собирал молоко в кувшины и омывал сделанный из песка лингам. Когда об этом узнал его отец (брахман Яджнядатта из готры Кашьяпы), то рассердился и в гневе ударил по лингаму ногой. В ответ сын проклял отца за содеянное им святотатство и отсек ударившую лингам ногу[679]. Но

Шива остался доволен такой преданностью юноши и предстал перед ним вместе с Парвати, предложив награду: Вичарашарман получил новое имя – Чандеша, новый статус и новую должность – стал главой ганов и управляющим домашним хозяйством Шивы[680] (Rao, 1968: 205–207).

Иконография образа Чандешануграха-мурти вариативна. Например, Шива сидит с Парвати, а одна его рука просто покоится на голове мальчика, или же Шива изображен надевающим цветочную гирлянду на голову мальчика, который стоит со сложенными перед грудью руками[681].

Именно такое изображение находится в шиваитском храме в Гангейкондачолапураме. Здесь четырехрукий Шива сидит с подогнутой ногой (sukhāsana), двумя нижними руками закручивает спиралью гирлянду, формируя на голове Чандеши высокий конус, а в двух других держит оленя и топорик. В Тирувотриюре Чандеша изображен с высокой конусообразной прической, сидящим, опустив вниз одну ногу и поджав вторую, в одной руке держит предмет в виде булавы, а вторая покоится на бедре (Sastri, 1916:163; фото 103). Также изображение Чандеши можно увидеть в храме Брихадишвары в Танджавуре, в одном из гопурамов храма Натараджи в Чидамбараме, на одной из колонн в храме Минакши-Сундарешвары в Мадурае, и т. д.

2. Вишнувануграха-мурти

Это образ, основанный на одной мифологической истории. А дело было так. Как-то в мире богов возникла очень непростая ситуация и Вишну вынужден был сражаться с демонами. Время шло, но Вишну никак не удавалось победить врагов, поэтому он начал поклоняться Шиве, чтобы получить такое оружие, которое помогло бы ему одержать победу. С этой целью он ежедневно предлагал Шиве тысячу прекрасных лотосов. Однажды Шива решил подшутить над своим почитателем и припрятал один из тех лотосов, которые приготовил Вишну для очередного подношения. Но отсутствие одного цветка Вишну обнаружил только в процессе поклонения. А поскольку ритуал прерывать нельзя, то ему пришлось предложить Шиве вместо лотоса собственный глаз. Шиву удовлетворила такая преданность и он наградил Вишну желанной чакрой. Благодаря этому оружию Вишну смог одержать победу над злыми силами.

Иконография данного образа, в общем-то, стандартна. Вишну изображается стоящим или сидящим перед Шивой, а его руки сложены перед грудью в приветственном жесте анджали. Либо как вариант: Вишну протягивает к Шиве руку, чтобы принять чакру или чтобы предложить свой глаз.

3. Вигхнешвануграха-мурти

Этот образ связан с историей Ганеши, который поначалу имел человеческую голову, но которую Шива вынужден был отсечь и затем приставить к телу голову слона. В этом образе у Шивы стандартная прическа – джата-мукута, три глаза и четыре руки, в двух верхних руках он держит боевой топорик и антилопу/лань, одной правой он благославляет голову Ганеши-Вигхнешвары, а левая рука сложена в жесте варада. Шива сидит, свесив вниз одну ногу, а вторую расположив на сиденье, слева от него сидит Парвати, тоже свесив одну ногу, в правой руке у нее голубой лотос, а левая рука сложена в жесте варада. Ганеша-Вигхнешвара стоит перед родителями в почтительной позе, у него четыре руки – две сложены в приветственном жесте анджали, а в двух других он держит петлю и стрекало.

4. Киратарджуна-мурти

Источником данного образа является известный эпизод из «Махабхараты», имеющий отношение к Арджуне – одному из пяти братьев пандавов. Одержать победу над противниками возможно лишь с помощью грозного оружия – пашупатастры, ради обретения которого Арджуна совершает в гималайском лесу аскезу. Через какое-то время удовлетворенный аскезой Шива появляется перед ним в образе охотника кираты, но аскет его не узнает. В этот же момент на Арджуну нападает асура, обратившийся в вепря, и тот выпускает в него стрелу. Одновременно с Арджуной выстрелил в вепря и охотник. Между киратой и подвижником начинается конфликт, перерастающий в сражение.

В какой-то момент Шива поднимается над землей и Арджуна касается его ног, оказываясь в роли смиренного просителя. Шива, убедившись в мастерстве Арджуны как воина, открывает ему свою сущность и дарит пашупатастру.

Иконографический образ узнаваем: Шива как охотник кирата, вручающий Арджуне оружие, изображается стоящим прямо, с прической джата-мукута, с тремя глазами и четырьмя руками, в которых он держит лук, стрелу, топорик и антилопу. Слева от него находится Парвати, а справа— Арджуна.

5. Раванануграха-мурти

Данный образ основан на сюжете из «Рамаяны» и связан с одним из главных героев – царем Ланки. Речь идет о Раване, который прославился как великий бхакт Шивы и в то же время как мятежное существо, идущее на поводу у своей гордыни. Решив поднять гору, где обитал Шива, Равана повел себя отнюдь не как преданный почитатель, за что и поплатился – гора прижала его руки. Испытывая муки, он осознает свою ошибку и тут же слагает в честь Шивы прекрасный гимн. Шива удовлетворен и дарит Раване меч.

Иконография данного образа такова: Шива и Парвати сидят на вершине горы, а десятиглавый Равана стоит перед ними со сложенными руками в жесте анджали, якобы прося прощение. Встречается и такой варинт: божественная пара сидит на горе, а внизу изображен сидящий или стоящий Равана, пытающийся поднять руками гору.

6. Нандишануграха-мурти

Этот образ имеет отношение к риши Нанди, который занимался подвижничеством на горе Мандара. Шива, удовлетворившись его аскезой, появился перед мудрецом, и тот попросил сделать его главой ганов. Шива даровал ему такую милость.

Но существует и другая версия происхождения данного образа. История такая. Слепой мудрец по имени Шилада предавался аскезе с целью получить сына, и Шива, представший перед ним, пообещал мудрецу, что сам родится его сыном. Так появился на свет Нанди, который очень был похож на Шиву, и даже имел некоторые из его атрибутов – трезубец и т. д. Поначалу Нанди жил со своим отцом в ашраме и добился больших успехов в изучении Вед. Но когда узнал, что смертен, то приступил к поклонению Шиве. Удовлетворенный Шива появился перед ним, обнял и надел на шею гирлянду – теперь мальчик стал просто копией Шивы: у него, как и у Шивы, было три глаза, десять рук и т. д. Таким образом, в качестве награды за аскезу Шива благословил Нанди обликом, подобным себе, сделал его бессмертным и назначил главой части ганов. Потом Нанди женился на Суясу, дочери Марутов.

Есть еще одна версия[682]: у мудреца Шаланкаяна не было сына, поэтому он решил предаться асезе, чтобы получить желанного ребенка. Но аскеза его была посвящена Вишну, который и предстал перед ним, удовлетворившись аскезой мудреца. Он даровал Шаланкаяну сына – мальчик появился справа от Вишну и как две капли воды был похож на Шиву. Мальчик получил имя Нандикешвара[683].

Во многих храмах Южной Индии Нанди изображен так, что представляет собой копию Шивы, но отличить от Шивы его можно по жесту анджали. Обычно в двух других руках он держит боевой топорик и черную антилопу, а рядом находится его жена Суясу.

Согласно К. Састри, иконография этого образа может быть следующей: Нанди изображается облаченным в шкуру тигра, с тремя глазами и четырьмя руками, в двух руках он держит трезубец и короткое копье (бхиндивала), третья рука сложена в грозящем жесте (tarjam), а четвертая поднята над головой. Он как бы наблюдает за прихожанами, присматривает за ними. Известна одна любопытная фигурка из Валувура, сделанная из металла, когда Нанди изображен в виде человека с четырьмя руками: в верхних руках он держит боевой опорик и антилопу, а нижние сложены перед грудью в приветственном жесте анджали. Рядом стоит жена – женская фигурка с двумя руками (Sastri, 1916:162; фото 104).

Далее идет группа самхара-мурти, для которой характерны грозные образы с клыками, с вытаращенными глазами, с различным оружием.

1. Камантака-мурти

Это образ Шивы, испепелившего своим третьим глазом бога любви Каму. Как сообщает Гопинатха Рао, текст под названием «Pūrvakāranāgama» предписывает изображать Шиву-Камантаку с высокой прической, сидящим в йогической позе (yoga-daksināmūrti), трехглазым, четырех- или двуруким; правая рука сложена в жесте патака, левая – в сучи-мудре, а в двух других руках он держит змею и четки; его взгляд должен быть устрашающим (Rao, 1968:149). При этом высота Шивы должна быть примерно вдвое больше, чем высота Камы.

Далее, Каму предписывается расположить на пьедестале или в колеснице, с обращенным к Шиве лицом. Он должен быть нарядным и красивым, с цветочной стрелой в правой руке и с луком из сахарного тростника в левой, на его знамени нужно изобразить рыбу, а в качестве сопровождающих его спутников – Опьянение, Страсть, Весну и Прохладу. Всего у Камы должно быть пять цветочных стрел, и у них есть свои названия: Мучительная, Жгучая, Чарующая, Пьянящая, Всесокрушающая. И если изображение цветное, то тело Камы рекомендуется покрыть краской золотисто-желтого цвета (Rao, 1968:148).

Этот образ может называться по-другому, например, Камари (kāmāri — букв.: «враг или уничтожитель Камы») или Камадахана-мурти (kāmaāahana — букв.: «сожжение Камы»). Согласно тексту Kāranāgama, Шиву в образе Камадаханы следует изображать со строгим взглядом, сидящим на лотосе, с четырьмя руками – в двух руках он держит топорик и антилопу, а остальные две руки сложены в жестах абхая и варада.

2. Гаджасурасамхара-мурти, или Гаджасуравадва-мурти

Это обьяснение того, каким образом у Шивы появилась шкура слона, служащая ему одеянием. Согласно тексту Kūrma-purāna, дело было в городе Каши (Бенарес, Варанаси): когда брахманы расселись вокруг лингама, чтобы почтить его, перед ними неожиданно появился демон в образе слона. Но Шива сразу же убил демона, а снятую с него шкуру сделал своей одеждой. Согласно тексту Suprabhedagama, у царя демонов по имени Андхака, который решил похитить Парвати, был сообщник по имени Нила. Этот Нила принял образ слона, чтобы убить Шиву. Но об этом узнал бычок Нанди и результат был следующий: Вирабхадра как часть Шивы принял образ льва, убил Нилу-слона, а шкуру вручил Шиве, которую тот приспособил для одежды. После этого Шива отправился сражаться с Андхакой и, естественно, одержал победу (Rao, 1968:150). Другие тексты рассказывают иные версии[684].

Иконография данного образа следующая: Шива опорной левой ногой стоит на голове убитого слона, а правая нога приподнята; количество рук может быть разным, разные источники обычно называют четыре, восемь или десять рук. Если у Шивы четыре руки, то в двух правых он держит петлю и слоновий бивень, а в левых – бивень и слоновью шкуру. Если у него восемь рук, то в трех правых он держит трезубец, барабанчик дамару и петлю, в трех левых – чашу в виде черепа и бивень, и еще одна сложена в жесте висмая, что указывает на изумление; двумя оставшимися руками, правой и левой, он держит шкуру слона. На Шиве, убившего демона, довольно много украшений, и рядом с ним стоит богиня с маленьким Скандой на руках. Либо такой вариант для восьмирукого образа: в правых руках Шива держит трезубец, меч, бивень и шкуру, а в левых – чашу-череп, щит, колокольчик и шкуру слона (Rao, 1968:151–156). Конечно же, могут быть и другие варианты Гаджасурасамхара-мурти.

3. Калари-мурти

Само название говорит о том, что данный образ имеет отношение к победе Шивы над Калой, или Ямой, который в мифологии индуизма считается богом смерти. Это довольно известная история о Маркандее, попросившего Шиву о защите. По одной из самых распространенных версий, риши Мриканди попросил у Шивы сына, и Шива дал ему возможность самому выбрать судьбу для своего будущего ребенка: либо это будет один ребенок с выдающимися качествами, который проживет всего шестнадцать лет, либо риши станет отцом многих, но ничем не примечательных сыновей, которые, тем не менее, проживут долгие жизни. Мриканди выбрал первый вариант. Так у него родился сын, известный под именем Маркандея, то есть, происходящий от Мриканди.

Став взрослым, Маркандея узнал о приближающейся смерти и стал просить Шиву продлить ему жизнь. Он регулярно совершал пуджу лингаму. Но однажды наступил «тот самый» момент, и Яма пришел забрать юношу с собой. Как только он начал связывать Маркандею, из лингама появился Шива и ударил Яму ногой прямо в грудь. От такого удара Яма исчез, а Шива наделил Маркандею вечной юностью и даровал ему бессмертие.

В этом аспекте Шива изображается появляющимся из лингама. В правых руках у него находится трезубец и боевой топорик или же вторая правая рука просто сложена в жесте варада. Левые руки тоже сложены в жестах – одна изображается в указывающем жесте – сучи, а вторая поднята кверху в жесте висмая и ладонь находится на уровне прически. Если Шива изображается восьмируким, то в правых руках он держит трезубец, топорик, ваджру и меч, а в левых – щит и петлю, а еще две левые руки сложены в жестах висмая и сучи. Тут же изображается Яма, которого Шива бьет ногой. У Ямы две руки и в одной он держит петлю, на голове у него высокий головной убор, его клыкастое лицо охвачено ужасом, из тела течет кровь, а руки при этом сложены в приветственном жесте анджали. Иногда картина более мирная: Шива появляется из лингама, перед которым сидит Маркандея и предлагает божеству цветы.

Калари-мурти – очень распространенный образ, который встречается во многих храмах, как в скульптурном варианте, так и в живописном.

4. Трипурантака-мурти

Это образ Шивы, который уничтожает три города асуров. Данная история была хорошо известна уже в древности, а «Натьяшастра» упоминает одну из первых пьес, которая носила название «Сожжение Трипуры». Эта история рассказывается и в «Махабхарате». У Андхакасуры было три сына – Видьюнмали, Таракакша и Камалакша, которые совершали аскезу в честь Брахмы, а в качестве награды пожелали стать обладателями трех неприступных городов-крепостей. Одни город был из золота и находился высоко в небе, серебряный город был в воздухе, а стальной – на земле. Вместе три города образовывали гигантский дворец, который включал небо, воздух и землю, и был совершенно неприступным. Такая неприступность привела к тому, что асуры начали творить зло в еще больших масштабах, оставаясь при этом безнаказанными. Однако раз в тысячу лет на одно мгновение все три города выстраивались в одну линию, и в этот самый миг их можно было уничтожить, пустив единственную стрелу. Сделать это мог только Шива, и боги попросили его об этом. Шива согласился, но выдвинул условие: все они должны дать ему часть своей силы. Так, у Вишну Шива взял стрелу, у Агни, Ямы и у Вед взял лук, у Савитри – тетиву, а Брахма стал его колесничим (Rao, 1968:164–165).

Иконография этого образа отличается вариативностью, особенно в изображении рук. Их может быть две, четыре, восемь или целых шестнадцать. Если Шива изображается шестнадцатируким, то у него в руках находится в основном разного рода оружие – несколько мечей и копий, стрела, чакра, булава, лук, а также щит, жезл, чаша-череп, колокольчик, раковина, змея, четки, а одна рука сложена в жесте варада. Многорукий Шива стоит на колеснице, а Брахма управляет ею – в одной руке он держит хлыст, а в другой – сосуд. Неподалеку находится богиня Парвати. Могут быть и другие варианты оформления композиции.

Образ Трипурантаки широко используется в храмовом искусстве. Его можно видеть в Эллоре (например, в пещере Десяти Аватар), в Канчипураме, в Мадурае, в Танджавуре и т. д.

5. Шарабхеша-мурти, или Шарабха-мурти[685]

Очень интересный образ, который отличается необыкновенной вариантивностью, как в плане сюжетной основы, так и в плане самой иконографии. Шива принял образ мифического животного, которое в индийской культуре известно как сарабха или шарабха (sarabha). Считается, что именно в этом образе он убил Вишну, который, в свою очередь, принял образ человекольва Нарасимхи, чтобы уничтожить злодея Хираньякашипу. Нарасимха с Хираньякашипу расправился, но сам стал представлять опасность для мира. Поэтому боги попросили Шиву вмешаться и разрешить ситуацию. Так Шива стал Шарабхой и разорвал Нарасимху, а его шкуру, как водится, взял себе[686].

Изображается Шарабха в виде существа, напоминающего льва, с львиным хвостом, с четырьмя когтистыми лапами и с двумя крыльями, а верхняя часть его тела похожа на человеческую, только с львиной головой. Часто встречаются изображения Шарабхи с шестью львиными лапами и парой человеческих рук. Также может иметь запасную пару лап, расположенную на спине, и птичью голову. Как вариант, он может даже иметь тридцать две руки, в которых держит различные атрибуты (разного вида оружие, плуг, книга, лотос и т. д.), а одной рукой обнимает богиню Дургу. Рядом с ним часто располагается Нарасимха со сложенными перед грудью руками в жесте анджали.

6. Брахмаширсаччхедака-мурти

Это Шива, отсекающий пятую голову Брахмы. Существует несколько версий того, что именно послужило причиной такого шага и как дальше развивались события. Согласно тексту «Kūrma-purāna», поводом послужил спор между Шивой и Брахмой, который возомнил себя единственным создателем универсума. Согласно другой пуране, Varāha-purāna, Брахма назвал Шиву Капали, то есть носителем чаши, сделанной из черепа. Шива якобы обиделся на это и отсек Брахме голову (Rao, 1968:174–175). Но какова бы ни была причина такого поступка Шивы, он совершил страшный грех – убийство брахмана (брахмахатья). Более того, отрубленная голова Брахмы прилипла к его рукам и ему пришлось искупать грех, скитаясь с черепом Брахмы в течение двенадцати лет. Ровно через двенадцать лет Шива пришел в город Каши и здесь чаша-череп сама отделилась от его рук. После этого Шива совершил омовение в священных водах Ганги и вернулся к себе на гору Кайлас.

Шива в образе Брахмаширсаччхедаки изображается с прической джата-мукута, с тремя глазами, с серьгами в ушах – в левом ухе серьга в виде макары (makara-kundala или nakra-kundala), а в правом ухе – в виде листа (patra-kundala), и с четырьмя руками – в двух правых он держит ваджру и боевой топорик, а в левых – череп Брахмы и оружие (sūla)[687]. Одеждой ему служит шкура тигра (Rao, 1968: 176).

7. Бхайрава

Согласно описанию текста Visnudharmottara-purdna, должен изображаться с телом темного цвета, обнаженным, с отвислым животом, с круглыми желтыми глазами, с широкими ноздрями, с клыками, украшенным гирляндой из черепов и с оружием в руках (Rao, 1968:177). Другие тексты могут описывать Бхайраву иначе.

Образ Бхайравы сам по себе имеет множество вариаций, таких как Батука-Бхайрава, Сварнакаршана-Бхайра-ва, Панчавактра-Бхайрава, Говинда-Бхайраваит.д. Кроме того, существует группа божеств, состоящая из восьми Бхайрав. В эту группу входят такие аспекты, как Аситанга, Руру, Чанда, Кродха, Унматта-Бхайрава, Капала/Капалин, Бхишана и Самхара[688]. Есть и другая группа, куда более многочисленная, которая включает шестьдесят четыре Бхайравы, но она, в свою очередь, подразделяется еще на восемь подгрупп. Каждая из этих подгрупп называется по имени одного из восьми Бхайравов, составляющих базовую восьмерку. Описание шестидесяти четырех Бхайравов содержится в тексте «Rudrayamala».

Рассмотрим лишь несколько образов Бхайравы. К примеру, Батука-Бхайрава изображается с темным телом, с восемью руками, в которых он держит меч кхатвангу, петлю, копье, барабанчик дамару, череп, змею и кусок мяса, а последняя рука сложена в жесте абхая. Рядом с ним находится собака темного цвета. А вот Сварнакаршана-Бхай-рава имеет тело желтого цвета, у него три глаза и четыре руки, одним из его атрибутов является сосуд, наполненный золотом и драгценными камнями. Кала-Бхайрава носит на теле пояс из маленьких колокольчиков и украшен гирляндой из черепов, у него взлохмаченные волосы и выступающие зубы, в руках он держит меч, трезубец, барабанчик и чашу, и еще его сопровождает собака. У Самхара-Бхайравы очень грозный вид – у него пять ликов и целых десять рук, в которых находится разного вида оружие, а также раковина, диск и т. д. Очень интересный образ Говинда-Бхайравы – он перенял множество элементов вишнуитской иконографии и, по сути, представляет грозный аспект Вишну. Согласно тексту Silpasāra, Говинда-Бхайрава изображается в виде молодого мужчины, сидящим на Гаруде; он спокоен и обнажен, у него три глаза и четыре руки, в которых он держит раковину, диск, булаву и чашу. Рядом с ним изображена богиня Вайшнави-Шакти (Sastri, 1916:151).

Махакала – еще один аспект Бхайравы. Он изображается многоруким и с оружием (но вместо петли держит змею). Согласно тексту Lalitopākhyāna, он пятилик, и каждый из его ликов ужасен, готовый поглотить всю Вселенную. Часто его сопровождает богиня Кали, которую он обнимает и пьет с ней из чаши вино. В данном случае чаша трактуется как мировое яйцо, а вино – как сущность мира (Sastri, 1916:151,155).

Существует еще один интересный образ Шивы – это Канкала-мурти Бхайрава, или Канкала-Бхайрава-мурти. История его происхождения частично дублирует историю предыдущего образа, Брахмаширсаччхедака-мурти: когда Брахма назвал себя единственным создателем мира, Шива, придя в ярость, принял форму Бхайравы и отсек ему голову. Так Шива совершил грех брахмахатьи, потому что отсечение одной из пяти голов Брахмы рассматривается как смерть, пусть даже временная или частичная. И мы уже знаем, что ради искупления греха Шиве пришлось скитаться двенадцать лет, прося милостыню, используя для сбора подаяний череп Брахмы – капалу. Но у этой истории есть еще один важный эпизод. Когда Шива отправился за советом к Вишну, то привратник-брахман Вишваксена не впустил его. Шива убил и его, совершив, таким образом, еще одну брахмахатью. Вишну же посоветовал Шиве отправиться в Варанаси, вместе с телом Вишваксены. Так он и поступил. Со временем Шива очистился от своего греха и вернулся на Кайлас.

Шива в образе Канкала-Бхайравы может изображаться с четырьмя, восемью, двенадцатью руками или даже с большим количеством рук. Его темное тело обнажено или обернуто шкурой (тигра или слона). Грудь украшает гирлянда из черепов, а вокруг шеи и вокруг рук обиты змеи. У Канкала-Бхайравы страшный лик, во рту торчат клыки. А рядом изображается покойник или скелет (kankāla). Хотя может находиться в окружении демонов или красавиц, быть облаченным в нарядные одежды, а в одной из рук держать павлинье перо.

Образ Калагни-Рудры близок к образу Бхайравы. Не случайно К. Састри рассматривает Калагни-Рудру в главе, посвященной Бхайраве. A Rudraydmala называет имя Калагни-Рудры в числе шестьдесяти четырех Бхайравов. Согласно тексту Kdsyapa-silpa, Калагни-Рудра – это ужасный, огненный Рудра, и носит он красную одежду, в руках у него меч, щит, лук и стрела (Sastri, 1916:155).

8. Вирабхадра

Представляет аспект Шивы, разрушившего жертвоприношение Дакши. Он появился из локона Шива, когда тот узнал о гибели Сати, наказал Дакшу, а затем обратно стал частью Шивы[689]. Вирабхадра известен и другими разрушительными действиями, целью которых было наказание преступников, защита невиновных и предотвращение злодеяний. Об этом рассказывают различные тексты (например, Varāha-purāna, Kūrma-purāna и др.), и многие описывают его иконографический образ (Pāneharātrāgama, Silpasamgraha и т. д.).

Вирабхадра, как правило, изображается темнотелым или краснотелым, трехглазым, многоруким, в руках он держит оружие, а его грудь украшает гирлянда из черепов.

Если у него четыре руки, то в них обычно изображаются меч, лук, стрела и дубинка или так: меч, щит, барабанчик дамару и огонь. Хотя могут быть и другие варианты. Если у Вирабхадры восемь рук, то в них он держит больше оружия. Согласно тексту Pāneharātrāgama, на ногах у Вирабхадры надеты сандалии (Sastri, 1916:155). Часто он изображается в окружении своих ганов, а рядом стоит Дакша с козлиной головой, сложив перед грудью руки в приветственном жесте. Ваханой Вирабхадре может служить ветала (призрак).

Текст Silpasamgraha выделяет три типа Вирабхадры – саттвический (sāttvik), тамасический (tāmasik) и раджасический (rdjasik). Каждому типу соответствует определенное количество рук – две, четыре или восемь. Вместе с тем, нередко встречаются изображения Вирабхадры с шестью или десятью руками. Также каждый из трех типов связан с определенным положением тела. Сидящий Вирабхадра известен как Йога-Вира. Он сидит, подогнув одну ногу, а другую опустив вниз. В руках он держит меч и щит. Стоящий Вирабхадра известен как Бхога-Вира. Он изображается держащим лук, стрелу, меч, и еще одна рука сложена в жесте катака; на ноге у него надет браслет героя, на шее – гирлянда из черепов, а на голове – корона, в центре которой находится небольшой лингам. Справа от него изображен Дакша со сложенными в жесте анджали руками. Идущий Вирабхадра известен как Вира-Вира. Он держит в правых руках трезубец, меч, стрелу и олень, а в левых – череп, щит, лук и стрекало (Sastri, 1916:159).

Во многих южноиндийских храмах присутствует образ Вирабхадры. Например, в танджавурском храме Брихадишвары на одной из панелей он изображен держащим над пламенем за волосы голову Дакши. Как сообщает К. Састри, культ Вирабхадры особенно широко распространен на территории Карнатаки, Андхра Прадеш и Теленганы. Здесь есть немало храмов, посвященных непосредственно этому аспекту Шивы: в Бангалоре (Sri Pralayakalada Veera-bhadra Swamy Temple), в Хумнабаде (Veerbhadreshwar Temple), в Халкатти (Halkatti Veerabhadreshwara Temple), в Паттисиме (Veerabhadra Temple, возле Раджамандри) и т. д. А вот в соседнем Тамилнаду храмы, посвященных именно Вирабхадре, встречаются не так часто (Sastri, 1916: 159). Есть, к примеру, храм Вирабхадры в Мадурае, в Ченнае (Virabhadra Swami Temple, в Майлапуре), в Меттупалаяме (Sri Virabhadra Swami Temple, в Коимбаторе) и в некоторых других местах.

Есть и другие образы Шивы, относящиеся к группе самхара-мурти. Гопинатха Рао описывает, к примеру, Джалан-дхара-мурти и Маллари. Также к этой группе примыкает еще одна группа или подгруппа, которая называется угра (идга). Она объединяет грозные, яростные аспекты Шивы. К ним относятся Агхора-мурти, Дашабхуджа-агхора-мурти, Махакала и Махакали, Рудра, Пашупатамурти, Ракшогхна-мурти и некоторые другие. Рассмотрим всего несколько образов, входящих в группу угра, для удобства продолжив перечень примеров самхара-мурти.

9. Пашупатамурти

Представляет собой образ, которому поклоняются пашу-паты. Эта секта была известна в Индии еще более двух тысяч лет тому назад. Silpasāra описывает Пашупатамурти десятируким и пятиликим, хотя другие тексты рисуют его четырехруким. В одной руке он может держать трезубец, опущенный зубцами вниз, а в других – череп, топорик, меч. Также его руки могут быть сложены в жестах абхая и варада, хотя не обязательно. У Пашупатамурти свирепые лица и торчащие кверху красные волосы, которые подобны пламени; характерная черта – лохматые брови, нависающие над тремя глазами, и выступающие зубы, а яджнопавит из змеи обвивает его тело[690] (Sastri, 1916:148). Изображение Пашупатамурти можно увидеть в Чидамбараме.

10. Ракшогхна-мурти

Это образ Шивы, который обитает на кремационной площадке и который постоянно находится в окружении бхутов, пишачей и претов. Его волосы сплетены, тело посыпано пеплом, а в руках – пронзающий Яму трезубец, череп с огнем, боевой топорик и барабанчик дамару. Как сообщает К. Састри, ему не приходилось встречать изображение Ракшогхна-мурти в южноиндийских храмах (Sastri, 1916: 148). Автору настоящего исследования тоже.

11. Агхора-мурти

Еще один грозный образ Шивы. Его изображают чаще всего четырехликим и восьмируким, хотя такие тексты, как Pānearātrāgama и Sivatattvaratnākara говорят о двенадцатируком образе и тридцатидвухруком. Темное и сияющее тело Агхоры украшено гирляндой из черепов, на его лице – выступающие страшные зубы, а в руках он держит Веды, топорик, петлю, стрекало, барабан, четки, трезубец и череп (Sastri, 1916:148,151). При этом следует учесть, что разные источники называют не только разное количество ликов и рук, но и различные атрибуты, находящиеся в руках Агхоры. Поэтому вместо Вед, четок, стрекала и других предметов может изображаться, к примеру, антилопа, книга, чакра, меч, палица, булава, лук и стрела и т. д. Еще одна интересная деталь образа Агхоры – это змея, которой перевязаны его волосы (Rao, 1968:198–200).

Нередко Агхора-мурти упоминается в связи с ритуалами черной магии, которые практиковали некоторые цари для успешной борьбы с врагами. К примеру, Liiaga-purāna описывает специальный ритуал, который совершается жрецом, являющимся экспертом в области использования мантр (владеющий мантра-сиддхи). Начало ритуала жертвоприношения для Агхора-мурти приходится на четырнадцатый день темной половины лунного месяца и продолжается до восьмого дня светлой половины следующего месяца. По сути, это жертвоприношение Шиве-Агхоре, которое совершается там, где находится труп, или в храме, посвященном сапта-матриккам. Именно такое место должен найти жрец вместе с четырьмя своими помощниками, тоже специалистами по мантрам, и соорудить там пять огненных алтарей – кунд, расположив их по четырем сторонам света и один в центре.

Примечательно, что важной частью данного ритуала является создание деревянной фигурки правителя вражеского царства. Эту фигурку следует поместить в кунду головой вниз и сжечь ее в огне, принесенном с места кремации покойников (Rao, 1968:197–198).

12. Бхикшатана

С одной стороны, имеет прямое отношение к группе самхара-мурти или угра и тесно связан с мифологическими историями, послужившими основой сразу для нескольких образов, а с другой стороны, он как бы стоит особняком, поскольку в данном случае явно акцентируется внимание на образе нищего аскета. Первая история хорошо известна – она явилась источником для Брахмаширсаччхедака-мурти, и о ней уже говорилось. После отсечения пятой головы Брахмы Шива искупал грех убийства, бродя по земле в образе нагого нищего (bhiksatana) до тех пор, пока, наконец, не достиг места, расположенного на склонах Гималаев и известного как Брахма-капалам. Здесь он был освобожден от греха – череп сам отвалился от его руки.

Иногда образ Бхакшатаны возводят к другой истории, которая тоже упоминалась выше. Это история о том, как Шива появился в лесу Дарукаванам в образе красивого обнаженного аскета (нагасадху), которого сопровождал Вишну в образе красавицы Мохини. Целью обоих богов было проучить возгордившихся риши, обитавших в этом лесу.

Кроме того, Г. Рао, ссылаясь на текст Suprabheddgama, говорит о том, что череп в руке Бхикшатаны символизирует Брахму, а скелет (kankāla) – Вишну, поскольку, согласно пуранам, Шива как бы убил обоих – и Брахму, отрубив ему голову, и Вишну, убив Вишваксену, который рассматривается как его ипостась (Rao, 1968:307). Таким образом, налицо отсылка еще к одной мифологической истории и связь с еще одним иконографическим образом – с Канкала-Бхайравой.

Складывается впечатление, что привязка к какой-нибудь конкретной истории в данном случае не очень-то и важна – она нужна лишь для того, чтобы обьяснить происхождение образа Шивы-аскета. Здесь более важным оказывается само обьяснение, а не источник происхождения образа. Получается, не столь уж и важно, какая именно история служит обьяснением.

Как бы там ни было, иконографический образ Бхикшатаны очень выразителен, поскольку подчеркивает наготу и нищету божественного аскета. Обычно он изображается четырехруким, хотя может иметь шесть или восемь рук (к примеру, в Перуре Бхикшатана изображен с восемью руками). В правых руках у него антилопа и барабанчик дамару, а в левых – трезубец (перекинут через плечо) и чаша из черепа или другие предметы. Также одна рука может быть сложена в абхая-мудре. Его талию или бедра обвивает змея, на предплечье – браслеты с павлиньим пером, на ногах – традиционные деревянные сандалии (pāāukā), правая нога слегка согнута в колене[691], а чуть ниже под коленом привязан колокольчик (bhringipdda), который оповещает о приближении нищего. Бхикшатана может изображаться с разными украшениями, включая яджнопавитам, но при этом на нем не должно быть никакой одежды.

Что касается прически Бхикшатаны, то его волосы в виде жгутов обычно собраны на макушке или распущены, образуя вокруг головы круг, то есть прическа сделана в виде джата-мукуты или в виде джата-мандалы и украшена полумесяцем (Rao, 1968:306). Слева от Шивы находится демон Кундодара с выступающими зубами и несет на своей голове блюдо.

Бхикшатана – довольно распространенный образ в Тамилнаду. По словам Г. Рао, этот образ, как и Канкала-мурти, встречается только в Южной Индии, а в северной части Индии не встречается (Rao, 1968:307). Скульптурные изображения Бхикшатаны можно встретить в храмах Чидамбарама, Тируваннамалая, Гангейкондачолампурама, Канчипурама и т. д. Кроме того, образ Бхикшатаны воплощен южноиндийскими мастерами в металле, обычно в бронзе, а живописцами – в красочных картинах и настенной росписи.

Группа нритта-мурти объединяет образы танцующего Шивы. Самым известным из них является, конечно же, Натараджа. Об этом аспекте Шивы уже говорилось выше, но теперь уделим больше внимания иконографическим деталям. Существуют и другие изображения танцующего Шивы. Но мы рассмотрим несколько основных образов. Итак,

1. Натараджа

Это образ Шивы, исполняющего танец Ананда-тандавам. Образ Натараджи хорошо узнаваем, но вместе с тем вариативен. «Классический» вариант обычно таков: Шива стоит на правой полусогнутой ноге, а левая нога приподнята и направлена вправо таким образом, что бедро оказывается перед нижней частью туловища; правая нога Шивы стоит на спине карлика по имени Муялака или Апасмара[692], голова которого повернута вправо, а ноги оказываются расположенными слева; нижняя правая рука Шивы сложена в жесте абхая-мудра, а левая опущена в нижний правый угол и находится перед туловищем (dandahasta или gajahasta), верхняя правая рука слегка согнута в локте и держит барабанчик (санскр. damaru, там. utukkai), а левая, находясь в таком же положении, держит в ладони пламя (agni-pātra); в ушах у него вдеты серьги – справа макара-кундала (makara-kundala), сделанная в виде макары, а слева – патра-кундала (patra-kundala) в виде листа; волосы на голове собраны в прическу джата-мукута, в которую могут быть вплетены цветочные гирлянды; слева прическу украшает полумесяц, а справа – река Ганга; в прядях закреплены череп и кобра; также змеи украшают руки, шею и грудь Шивы; на лице у Натараджи играет легкая улыбка и у него изображены все три глаза.

Таковы основные элементы образа Натараджи, но в их изображении могут быть и небольшие отличия, ведь разные мастера следуют своей традиции или опираются на собственные источники. Вот несколько примеров. Иногда в прическе присутствует элемент, напоминающий перо павлина (Sastri, 1916: 79), а саму прическу дополняют разметавшиеся с обеих сторон от головы пряди волос, в среднем от пяти до тридцати с каждой стороны. Змея, обвивающая правую руку Шивы, может иметь разное количество капюшонов – обычно один, три, пять или семь. Карлик, на котором вращается Натараджа, держит в руке змею или же змея лежит слева от него – она упала во время танца с левой руки танцора, и карлик правой рукой указывает на нее (vydla-mudrd)[693].

Далее, Натараджу рекомендуется изображать с украшениями, поэтому помимо сережек, змей и головных украшений на нем должны быть надеты ручные и ножные браслеты, ожерелье, кольца на пальцах (кроме среднего), а также яджнопавитам. Причем яджнопавитам может быть изображен по-разному – в виде обычного шнура, перекинутого через левое плечо и спускающегося до уровня талии, или в виде тройного украшения, две нижние части которого, идущие от узла, закрепляются на деталях, напоминающих повязку под грудью и на талии (urassūtra и stanasūtra).

Важным элементом в иконографии Натараджи, особенно для металлических статуэток, является так называемая огненная арка, или прабха (prabhd, prabhd-mandala, prabhdvali). Эта арка представляет собой контур с язычками пламени, который выходит из пьедестала и проходит дугой над танцующей фигуркой. Прабха по форме бывает круглой или продолговатой, вытянутой по вертикали. Согласно тексту Silparatna, данный элемент символизирует солнечный диск (ravimandala), хотя, как отмечает К. Састри, некоторые люди считают, что это колесо сансары (Sastri, 1916: 79). Также встречается мение, что язычки пламени символизируют тридцать шесть таттв (Rao, Devi, 1993:17). Хотя редко встречаются изображения Натараджи, где бы на арке было действительно тридцать шесть язычков пламени.

Вся фигура Натараджи вместе с карликом покоится на пьедестале, сделанном в виде лотоса (padmapltha, padmasana), когда два лотоса присоединяются друг к другу спинками. Такой пьедестал может быть двухьярусным или четырехьярусным. В последнем случае верхняя пара лосов образует пьедестал круглой формы, а нижняя пара— пьедестал прямоугольной формы. Иногда встречается четырехьярусная конструкция, где второй и четвертый ярусы сделаны в виде лотоса с опущенными вниз лепестками. Встречаются и другие варианты, конечно же.

Иконографию образа Натараджи описывают такие тексты, как Amsumadbheddgama, Uttara-Kāmikāgama, Pūrva-Kāranāgama и др., при этом каждый текст предлагает свою версию, которая считается канонической в конкретной традиции. Согласно одним источникам, слева от Натараджи должно находиться изображение его жены – Парвати (Rao, 1968:225), но другие источники предписывают справа размещать богиню Бхадракали или риши Бхринги (Rao, 1968: 227). В Чидамбараме богиня, всегда находящаяся рядом с Натараджей, известна как Шивакамасундари.

Ананда-тандавам, хотя и трактуется как «космический танец», по сути, это изображение караны бхуджангатрасита. Этот образ установлен в главном святилище чидам-брамского храма[694]. За многие годы существования у образа Натараджи появилась интересная символика, которая отличается глубиной и притягательностью. Рассмотрим некоторые моменты.

Исполняя танец Ананда-тандавам (или его варианты, например, Наданта), Шива демонстрирует пять свои наиважнейших функций (panca-krtya, panca-kriyā), проявляя таким образом энергию самой Вечности. К этим пяти функциям относятся создание мира – сришти (srsti), его сохранение и постоянное поддерживание – стхити (sthiti), разрушение в конце времен или воссоздание, обновление – самхара (samhāra), сокрытие и удаление – тиробхава (tirobhava) и милость освобождения – ануграха (anugraha). Так через упорядоченные движения Шива генерирует процессы созидания, сохранения и разрушения мира.

Стекающие вниз воды Ганги, занявшей место с правой стороны на прическе Шивы, олицетворяют вечное течение жизни, а полумесяц, расположенный слева, указывает на мудрость и на благоприятный аспект бытия, а также на сома-чакру. Сама же высокая прическа с уложенными в замысловатую фигуру дредами, является символом упорядоченного знания, а развивающиеся волосы олицетворяют бесконечное пространство космоса (не случайно одним из эпитетов Шивы является Вйомакеши). Третий глаз – символ истинного знания, свободного от желаний. Разные серьги в ушах, символизирующие Пурушу и Пракрити, говорят об объединении в его сущности мужского и женского начала.

Звук барабанчика дамару, символизирующий сришти, проявляет и сопровождает весь процесс творения; огонь как пралая-агни (pralayagni), которым Шива разрушает мир, является символом разрушения; левая рука (gaja-hasta), указывающая вниз на поднятую ногу, как бы напоминает о необходимости и возможности освобождения от незнания (avidya), а благославляющий жест правой руки (abhaya-mudrd), символизирующий стхити, уверяет, что бояться нечего, ибо Шива всегда со своим бхактом. Правая нога, попирающая карлика, символизирует силу, способную подавить и подчинить зло, удерживать под контролем опасные негативные энергии, а поднятая левая нога, символизирующая ануграху и направленная в правую сторону, указывает на движение по часовой стрелке, которое считается благоприятным, как, собственно, и вообще правая сторона. При этом колено левой ноги должно находиться на уровне талии или линии пупка (nābhi-sūtra), ибо активизировать следует высшие энергии.

Образ Натараджи часто рассматривают через призму шестиконечной звезды, представляющей собой сочетание наложенных друг на друга двух треугольников – один вершиной вверх, а другой вершиной вниз. В первом треугольнике, который расположен вершиной вверх, верхней точке соответствует корона Шивы, а двум крайним точкам, отмечающим линию основания, соответствует стопа левой приподнятой ноги и развевающийся край пояса. Нижняя точка второго треугольника – это стопа правой ноги, расположенной на карлике, а две боковые точки – это барабанчик в правой руке и огонь в левой. Эти два треугольника представляют мужскую (вершиной вверх) и женскую (вершиной вниз) энергию – восходящую и нисходящую. Наложенные друг на друга, они являются символом анахата-чакры.

С образом Натараджи связана так называемая мула-мантра – главная мантра шиваитов, состоящая из пяти акшар-слогов: na-ma-si-vā-ya. Первый слог па – это его стопы, второй слог та — его пупок, слог si — его плечи, vā – лицо, а последний слог у а — голова. Такая интерпретация содержится в тамильском тексте Unmai vilakkam (Rao, Devi, 1993:19). Но это не единственный вариант, и другие тексты могут предлагать собственные интерпретации и свое понимание образа Натараджи.

Существуют и другие образы танцующего Шивы, также широко распространенные, но которые чуть менее известны. Многие из них основаны на иконографии Натараджи, которая является для них базовой – некоторые изображения почти копируют образ Натараджи, хотя отличаются тем, что имеют разное количество рук (и даже глаз), положением одной ноги либо отсутствием карлика под ногами. Приведем пару примеров.

1. Образ Натараджи также известен как Сабхапати (Sabhdpati) – Господин собрания. Под собранием (sabhā) имеются в виду боги, обитатели горы Кайлас и другие небожители, которые являются зрителями танцев Шивы. Изображение Сабхапати выглядит зеркальным по отношению к исходному варианту Натараджи, то есть Сабхапати стоит не на правой ноге, а на левой; в жесте абхая-мудра не правая рука, а левая; и, соответственно, вниз опущена правая рука вместо левой.

2. Образ Натеши практически идентичен образу Натараджи, за исключением одной детали: вокруг Натеши нет огненной арки, то есть отсутствует прабха-мандала.

В религиозном искусстве индуизма за последние полторы тысячи лет появилось большое количество изображений танцующего Шивы. Все эти образы весьма условно можно распределить по трем группам. Во-первых, это образы, которые действительно являются вариантами Натараджи. К примеру, известен образ десятирукого танцующего Шивы, в которых он держит оружие. Он стоит на одной ноге, а пятка второй ноги слегка приподнята и касается земли лишь носочек. Именно такой образ особенно часто встречается в средневековых храмах Одиши. И его тоже называют Натараджей. Вместе с тем некоторые образы могут называться иначе, хотя их иконография основана на иконографии Натараджи. Например, образ Шивы в танце Наданта, который схож с образом Сабхапати. Он описывается как Ананда-тандавам-мурти, но, в отличие от «классического» Натараджи, здесь Шива стоит на левой ноге, в то время как его правая нога поднята[695].

Во-вторых, это многочисленные изображения Шивы, исполняющего караны. Такие изображения обычно делаются из камня или металла и могут называться по названию той или иной караны. Например, в шиваитском храме Ирейвана, построенном на о-ве Кауаи (Гавайи), находится сто восемь бронзовых статуэток, изображающие все караны в исполнении Шивы. Каждая фигурка сделана в танцевальной позе, которая представляет конкретную карану. Отсюда такое невероятное разнообразие положений тела – есть даже позы, где Шива танцует на руках, подняв кверху ноги.

В-третьих, это изображения Шивы, исполняющего один из своих танцев – тандавам. Согласно К. Састри, который ссылается на Агамы, существует описание всего семи таких танцев [696]. Так, помимо Ананда-тандавам есть еще шесть: Сандхья-тандавам, Уматандавам, Гаури-тандавам, Калика-тандавам, Трипура-тандавам и Самхара-тандавам (Sastri, 1916: 84). Следовательно, существуют соответствующие каждому танцу иконографические образы: Анандатандава-мурти, Уматандава-мурти, Трипура-тандава-мурти, Урдхватандава-мурти и т. д. По сути, речь идет об иконографических образах этих танцев Шивы. Итак, дадим их краткую характеристику.

Образ Сандхья-тандавам характеризуется отсутствием карлика и символикой рук: в одной левой руке Шива держит павлинье перья, а другая левая изображена в жесте висмая.

Образ Уматандавам отличается большим количеством рук – их не четыре, а шесть: в дополнительной правой руке у Шивы трезубец, а в левой – череп. Кроме того, две руки изображены в жесте висмая и гаджа-хаста. Левая нога божества расположена на карлике, а правая направлена влево. И слева стоит богиня Ума.

Образ Гаури-тандавам копирует образ Ананда-тандава, но при этом в одной из левых рук Шива держит змею[697]. Слева от него стоит богиня Гаури, а справа – Нанди.

Образ Калика-тандавам примечателен тем, что здесь у Шивы только два глаза, а это встречается довольно редко. Но при этом у него восемь рук: в трех правых он держит трезубец, петлю и барабанчик, а в левых – череп, огонь и колокольчик; еще одна правая демонстрирует абхая-мудру, а левая опущена вниз в гаджа-хасте. Он стоит на карлике на правой присогнутой ноге, а левая приподнята так, что пространство между ногами образует прямоугольник, две вершины которого направлены вверх и вниз. Именно такой образ находится в Наллуре (Sastri, 1916: 87, фото 53).

Образ Трипура-тандавам отличается наибольшим количеством рук – их шестнадцать, и в них Шива держит разное оружие. При этом слева от него находится Гаури, а справа – Сканда.

И, наконец, Самхара-тандавам – это образ Шивы, который исполняет танец разрушения. Левой ногой Шива стоит на карлике, а правая нога приподнята; у него три глаза и восемь рук: в трех правых руках он держит трезубец, петлю и барабан, и еще одна правая находится в абхая-мудре, в двух левых у него череп и огонь, а еще две демонстрируют жест висмая и гаджа-хасту. Слева от Шивы находится Гаури, а справа – Нанди.

Есть еще один интересный образ – Урдхва-танда-вам, который встречается во многих тамильских храмах. Как следует из самого названия (санскр. urdhva указывает на «верх»), в этом танце Шива поднимает ногу высоко вверх. Считается, что этот танец был впервые исполнен в Тирувалангаду (возле Арконама), где Шива и Кали соревновались в танцевальном мастерстве. Кали проиграла и признала превосходство Шивы. Но проиграла она исключительно из-за своей скромности, которая не позволила ей поднять ногу так же высоко, как сделал это Шива. Этот образ тоже фигурирует во многих перечнях.

Кришна Рао и Чандрабхага Деви рассказывают о различных концепциях, трактующих образ Натараджи. Согласно одной из них, каждой из пяти функций Шивы соответствует какой-нибудь тандава. Так,

1. Функции создания, или сришти, соответствует танец Калика-тандава или Муни-тандава, который связывается с залом Тамра-сабха, находящимся в Тирунельвели.

2. Функции сохранения, или стхити, соответствует танец Гаури-тандава, который связывается с залом Чит-сабха, находящимся в Тирупутуре.

3. Функции разрушения, или самхара, соответствует Самхара-тандава, связанный с храмом Кайласанатхи в Канчипураме.

4. Функции завуалирования, или тиробхава, соответствует танец Трипура-тандава, который связан с залом Ратна-сабха, что в Тирувакурталаме.

5. И, наконец, функции освобождения, или ануграха, соответствует Урдхва-тандава, который тоже соотносится с залом Ратна-сабха, находящимся в Тирувалангаду, что в Северном Аркоте.

И все эти функции сосредоточены в танце Ананда-тандава, который связан с Чидамбарамом, с Золотым Залом – Канака-сабха (Rao, Devi, 1993:15).

Хотелось бы обратить внимание еще на один момент. С одной стороны, мы имеем великое множество и разнообразие танцевальных образов Шивы, описание которых не встречается в каких-либо текстах. С другой стороны, имеются упоминания или даже краткие описания иконографических образов или танцев Шивы, изображение которых либо вовсе не встречаются, либо их трудно идентифицировать. Взять, к примеру, Адаваллана. К. Састри, ссылаясь на танджавурские надписи, дает следующее описание этого образа: он четырехрукий, с прической из девяти «косичек» (jatā), в волосах находится Ганга (Gangā-bhattārakl) и семь цветочных гирлянд, а богиня Умапарамешвари стоит на отдельном пьедестале, но тоже включена в композицию (Sastri, 1916: 82). Как, собственно, в случае с Натараджей и богиней Шивакамасундари.

По вышеприведенному описанию сложно опознать именно образ Адаваллана в каких-либо конкретных танцевальных фигурах, украшающих многочисленные храмы Южной Индии. Обычно он связываеся исключительно с храмом Брихадишвары, который расположен в Танджавуре. Да и чаще всего Адаваллан, или Адаваллар (Ātavallān, Ātavallār), понимается просто как синоним санскритского эпитета Натараджа (Nataraja)[698]. И этому есть обьяснение. Дело в том, что перед тем, как появился танджавурский храм, главным божеством Чолов был Натараджа, находящийся в храме Чидамбараме. Там обычно и короновались правители этой династии. Следовательно, Адаваллан храма Брихадишвары может быть преемником Натараджи, и его, возможно, следует рассматривать не как отдельный образ, а как синоним Натараджи.

В индуизме Шива выступает не только как прекрасный танцор, но и как искусный музыкант, совершенный мудрец и изначальный йогин, являясь при этом величайшим в мире наставником. Эту идею выражает образ Дакшинамурти – обращенного лицом к Югу Шивы, наставляющего мудрецов в музыке, истинном знании и йоге. Дакшинамурти считается покровителем южноиндийских брахманов.

Шива-Дакшинамурти изображается в виде вечно молодого учителя, сидящего под баньяном, который обучает взрослых и умудренных опытом риши, ищущих знания и разместившихся у его ног. Справа – Нарада, Джамадагни, Васиштха, Бхригу, а слева – Бхарадваджа, Шаунака, Агастья, Бхаргава (Sastri, 1916: 90). Но число риши может быть другим, чаще всего четыре или семь. Лицо Шивы выражает спокойствие, а тело покрыто пеплом. Он сидит так, что правая нога опущена вниз и стопа покоится на земле либо на карлике, а левая нога согнута в колене и стопа лежит на правом бедре (lalitāsana). У него четыре руки: правая рука сложена в абхая-мудре или в джняна-мудре, что указывает на передачу знания, в пальцах этой руки могут быть четки, а левая рука сложена в жесте варада (здесь возможны варианты), верхняя левая держит огонь (как вариант: змею или лотос), а верхняя правая – барабанчик.

Вариативность относительно положения ног или рук связана с тем, что образ Дакшинамурти не отличается многообразием. К примеру, иногда отдельно выделяют образ Джняна-дакшинамурти – еще один аспект Шивы, передающего знания. Характерной чертой этого образа является джняна-мудра, сложенная правой рукой на уровне сердца, в левой руке – Веды, а также своеобразное положение ног, когда одна нога опущена вниз, а вторая согнута в колене и ступня стоит на сиденье (utkutikāsana). А Дхармавьякхьяна-дакшинамурти – это образ Шивы, обучающего дхарме. Согласно К. Састри, Шива, передающий философские и йогические знания (Sastri, 1916: 89).

Тем не менее, существует отдельный аспект Шивы – наставника в йоге. Это Йога-мурти или Йога-дакшина-мурти. Он изображается в виде аскета, сидящего в падмасане, в уткутикасане или же его ноги скрещены и связаны ремнем йогапатта (yogapatta). Правая рука обычно располагается на уровне груди и демонстрирует жест джняна-мудра[699], часто с четками, а левая рука опущена вниз и покоится на левом колене, иногда касаясь его локтем, или же располагается перед животом, чуть выше пупка, внутренней стороной ладони кверху[700]. В одной из правых рук он держит четки, а в левой – лотос. Также может держать камандалу (kamandalu) – металлический сосуд, который является непременным атрибутом аскетов. Взгляд Шивы направлен на кончик носа. И, конечно же, Йога-дакшина-мурти находится в окружении риши.

Есть еще один интересный вариант Дакшинамурти – это Винадхара-дакшинамурти, то есть Шива, держащий вину (vlnā) – древнеиндийский струнный музыкальный инструмент, который до сих пор является важным в музыкальной культуре Индии. Шива, держащий в руках вину, изображается в положении сидя или стоя. Если он сидит, то его левая нога, согнутая в колене, покоится на бедре правой ноги, которая опущена с сиденья вниз и расположена на карлике. Вообще ноги могут изображаться по-разному. Существуют как минимум три главных варинта положения ног: уткутикасана – с опущенной вниз одной ногой, скрещенные и связанные ремнем йогапатта, а также положение стоя, когда одна нога немного присогнута в колене, при этом тело может быть изогнуто в триб-ханге.

У Винадхара-дакшинамурти четыре руки: двумя он держит музыкальный инструмент, в верхней левой – лотос, а в правой – четки. Иногда вину он удерживает одной рукой, правой, и тогда в левой свободной руке, которая опущена вниз, изображаются Веды. Встречаются также изображения, когда Дакшинамурти в приподнятой левой руке двумя пальцами за задние ноги держит миниатюрную фигурку вертикально стоящей антилопы[701]. Или же такой вариант: левой рукой он держит вину, а правой перебирает струны. Вина располагается на правом бедре. В некоторых случаях вина может отсутствовать, и руки Шивы изображены в жесте катака так, будто он держит инструмент и перебирает струны. Руки и пальцы всегда изображаются изящными.

В одной из танджавурских надписей содержится любопытное описание Дакшинамурти: гора, на которой сидит Шива, имеет два пика; дерево баньян, под которым он расположился, имеет девять больших ветвей и сорок две поменьше; здесь же, рядом с Шивой, помимо четырех риши находятся киннары и киннари, змея, тигр и карнаправриты (karnaprāvrta)[702]; под ногой Шивы изображен карлик; с дерева свисает котомка; и данный образ дополняют павлиньи перья (Sastri, 1916: 90).

Особенностью иконографического образа Дакшинамурти является его шикарная прическа – волосы изящно и витиевато уложены в высокую и объемную прическу, олицетворяя высшую степень упорядоченности, и перевязанные змеей. Прическа может быть украшена короной, черепом (в центре), солнцем (справа), луной (слева) и Гангой. А пряди красиво ниспадают на плечи.

Существуют и другие варианты Дакшнамурти, которые хорошо известны в Южной Индии. Например, Шакти-дакшинамурти, когда рядом с Шивой изображается его супруга, сидящая на его правом бедре; Самхара-Дакшина-мурти, попирающий коленом правой ноги карлика; Самба-дакшинамурти, который обучает земледелию и сельскому хозяйству; Видья-дакшинамурти, передающий знания, необходимые как брахмачарину, так и домохозяину (полумесяц в данном случае указывает на плодородие и медицинские знания); Ватамула-дакшинамурти, сидящий под баньяном (вата-врикша) – дерево символизирует расширяющуюся вселенную, а Шива является источником всех знаний, и т. д. Эти и другие образы Дакшинамурти (всего десять) находятся в Нанджангуде (Карнатака), в знаменитом храме Шрикантешвары (Srikanteshwara Swamy Temple).

Есть немало образов Шивы, которые довольно широко распространены в религиозном искусстве индуизма и которые можно отнести к группе садхарана-мурти или же к каким-то другим группам, существующим в рамках иной классификации. Приведем просто несколько примеров таких образов.

Чандрашекхара-мурти – это благостный аспект Шивы, милостивый. Как следует из самого названия, основным элементом этого иконографического образа является полумесяц (candra), которым украшена прическа Шивы. Шива-Чандрашекхара изображается попирающим ногой карлика, облаченным в тигриную шкуру (или же шкуру другого животного), украшенным змеями, с мягкой улыбкой на лице, трехглазым и четырехруким, в которых он держит боевой топорик, антилопу, четки, трезубец и другие атрибуты в зависимости от конкретного варианта. Дело в том, что древнеиндийские мастера разработали подробную иконографию Чандрашекхара-мурти, выделив несколько вариантов этого образа – когда фигура изображается в положении стоя и варианты с фигурой в положении сидя. Итак, среди образов в положении стоя можно выделить пять основных вариантов:

Кевалачандрашекхара-мурти – это образ божества с вполне традиционными атрибутами в руках, прежде всего, с топориком и черной антилопой, которые он держит жестом картари-хаста[703], а две другие руки сложены в жесте абхая и варада. Фигуру Кевалачандрашекхары следует изображатьть прямо стоящей, ровной, без каких бы то ни было изломов (самабханга)[704], облаченной в желтые одежды (pitdmbara) и украшенной различными видами драгоценностей – серьгами, ожерельями (muktāhāra, ratnahāra), браслетами (keyura, kataka), яджнопавитом и декоративными повязками (channavira, udarabandhana). Его прическа джата-мукута должна быть украшена полумесяцем, который может располагаться с левой или с правой стороны прически. Согласно тексту Amsumadbheddgama, тело у Шивы – красного цвета (Rao, 1968:118,119), лицо – прекрасное, с мягкой улыбкой, а на лбу следует изобразить третий глаз. Важным элементом Чандрашекхары является арка – прабхамандала.

Умасахита-мурти – это Шива, рядом с которым стоит его божественная супруга – Ума. При этом прабхамандала обрамляет обе фигурки, помещая их в единое поле, хотя каждый из супругов может стоять на собственном пьедестале. Фигурка богини изображена с изломами тела (трибханга), а в правой руке у нее цветок голубого лотоса – нилотпала.

Алингана-мурти (или Алинга-мурти) – это Шива, обнимающий Парвати. Его фигура изображена с изломами в двух точках (двибханга), в руках он держит антилопу и топорик, а левой рукой обнимает Парвати, держащую в передней левой руке цветок.

Пашупатамурти считается разновидностью образа Чандрашекхары, как, собственно, и следующий образ, о котором будет сказано чуть ниже. В образе Пашупаты Шива изображается прямо стоящим (самабханга), трехглазым и четырехруким, держащим в двух руках четки и трезубец, а две другие демонстрируют варада-мудру и абхая-мудру. Иногда вместо четок в его руку помещают череп. Волосы у Шивы собраны в высокую прическу, на губах – нежная улыбка. Примечательно, что Amsumadbheddgama предписывает изображать Пашупатамурти как в положении стоя, так и в положении сидя, в то время как Silparatna говорит лишь о положении стоя. И согласно тексту Amsumadbheddgama, Пашупатамурти может использоваться для ежедневного храмового богослужения (Rao, 1968:125–126).

Рудрапашупата-мурти – это относительно редкий образ. Шива здесь изображен в положении стоя, с серьезным выражением лица, а в руках у него меч, топорик, череп и трезубец. Его тело, как и глаза, огненно-красного цвета, а голова в виде пламени. Этому образу поклоняются, как правило, с целью уничтожения врагов (Rao, 1968:126).

Далее, четыре варианта Чандрашекхары в положении сидя[705] – эти изображения встречаются во многих южноиндийских храмах:

Сукхасана-мурти – это изображение Шивы, который сидит в позе сукхасана. Его тело кораллово-красного цвета, что символизирует раджогуну (Rao, 1968:129). У него привлекательная внешность и он нарядно одет – помимо шкуры тигра может быть облачен в шелка и украшен множеством драгоценностей. Он трехглазый и четырехрукий – в двух верхних держит топорик и антилопу, а две нижние демонстрируют жесты абхая и варада.

Умасахита-мурти – это, по сути, предыдущий образ, Сукхасана-мурти, но только вместе с Парвати-Умой, которая сидит слева от Шивы. Она двурукая, в правой руке держит цветок лотоса, а левая может быть сложена в жесте варада или симхакарна либо покоиться на сиденье. Ее левая нога опущена вниз, а правая согнута и тоже размещена на сиденье.

Сомасканда-мурти – это целая композиция, когда рядом с Шивой изображается его супруга и один из сыновей. Все трое размещены на одном и том же пьедестале и украшены разными видами украшений. При этом Шива и Парвати сидят, а Картикея, или Сканда, стоит между ними, обычно с цветами в обеих руках. Он также может быть изображен танцующим либо сидящим на сиденье или на коленях у Парвати. У него один лик и две руки.

Умамахешвара-мурти – здесь Шива сидит в позе сукхасана, а на его левом бедре сидит Парвати, которую он нежно обнимает. При этом число рук у Шивы может быть разным. Например, если образ четырехрукий, то одной рукой он обнимает свою божественную супругу, а в остальных держит трезубец, цитрус (mātulunga)[706] и змею. Именно так рекомендует изображать Умамахешвара-мурти «Rūpamandana». Также данный образ могут дополнять и другие персонажи: бычок Нанди, Ганеша, Сканда и истощенный риши Бхринги, который, тем не менее, танцует (Rao, 1968:133). Если у него две руки, то в правой он держит голубой лотос – нилотпала, а другой обнимает Парвати. Парвати же в левой руке держит зеркало, а свою правую руку положила на правое плечо Шивы, приобняв его.

Иногда рука Шивы располагается практически на ее груди, однако не все Агамы одобряют такую откровенность и рекомендуют располагать руку супруга на плече Парвати или возле ее руки. Богиня тоже обнимает мужа за талию. Вообще такие образы, когда божественные супруги обнимают друг друга или один из них обнимает другого, довольно широко распространены. Они обычно называются алинга-мурти или прадоша-мурти (Sastri, 1916:114). К ним относятся такие образы, как Умасахита, Умамахешвара или Сомасканда.

2. Образ Гангадхара-мурти

Связан с историей царя Сагары, у которого было шестьдесят тысяч сыновей. Все они появились от второй жены. А вот от первой жены родился всего один сын – Асамань-джа, который дурно влиял на остальных братьев. Как-то раз царь Сагара решил провести ашвамедху. Он выбрал жертвенного коня, отпустил его и отправил за ним своих сыновей. Но в какой-то момент они потеряли из виду коня, так как Индра спрятал его в хижине мудреца Капилы. Сыновья Сагары подумали, что коня украл Капила и попытались его убить. Но не тут-то было: мудрец всех их превратил в пепел. Поскольку сыновья долго не возвращались, то Сагара послал своего внука Амшумата (сын Асаманьджи) на их поиски. Амшумат пришел к Капиле и, обнаружив там коня, попросил вернуть животное. Молодой человек вел себя вежливо, что, конечно же, понравилось мудрецу, и он вернул коня. Капила также рассказал Амшумату как все случилось, и пообещал, что сыновья Сагары отправятся на небо при его внуке, когда священные воды Ганги омоют их. Прошло время, и на свет появился тот самый внук, которого звали Бхагиратха. Он знал, что на нем лежит ответственность за предков, поэтому совершал аскезу ради того, чтобы на землю сошла Ганга (Rao, 1968:313–315). Но поскольку земля не могла выдержать мощный поток Ганги, то Шива принял его на себя. Так Шива получил эпитет Гангадхара – Поддерживающий Гангу, или Удерживающий Гангу.

Иконографический образ Шивы-Гангадхары широко распространен в Индии, особенно в Южной. Он встречается в пещерном храме на о-ве Элефанта, в Тричинополи, в Тарамангаламе и т. д. Шива изображен стоящим, при этом ноги слегка расставлены, или же правая нога прямая, а левая слегка согнута в колене. У него четыре руки, в двух он держит топорик и антилопу, а еще две сложены в жесте абхая и катака. Или как вариант: правой рукой он касается подбородка Умы, а левой рукой обнимает ее. Правая нога богини присогнута, а левая прямая, в левой руке она держит цветок, а правая опущена вниз. Слева с группой риши изображается Бхагиратха. А вообще данный образ достаточно вариативен.

3. Ардханаришвара, или Ардханари

Это образ Шивы, сочетающий в себе женское начало и мужское. Историю его появления излагают разные тексты. По одной из версий, Брахма в самом начале творения создал Праджапатьев, но поскольку все они все были мужчинами, то процесс дальше не развивался. Тогда было принято решение обратиться за помощью к Шиве, и тот предстал перед творцом в образе Ардханаришвары. Так пришло осознание того, что для продолжения процесса творения и развития мира нужна женщина.

По другой версии образ Ардханаришвары связан с именем риши Бхринги (Бхрингиша или Бхрингирити), который был пылким почитателем Шивы. Поклоняясь Шиве, он всецело игнорировал богиню – женскую часть любимого им божества. Он даже пообещал себе совершать обход исключительно вокруг Шива-лингама. И когда Шива предстал перед ним в виде Ардханаришвары, то Бхринги превратился в пчелу и облетел только вокруг мужской половины Шивы. В ответ на такое непочтительное поведение по отношению к ней богиня прокляла риши, лишив его тела как материального проявления Шивы, воплощением которого является Шакти, природа. В результате проклятия Бхринги начал таять, с каждым днем он все больше и больше истончался, лишаясь плоти и крови, пока, наконец, не обестелился, превратившись в обтянутый кожей скелет. Как гласит легенда, чтобы хоть как-то поддержать Бхринги и придать хоть какую-то устойчивость его телесности, Шива из милости дал ему третью ногу. Так он и изображается часто – с тремя ногами, и даже с тремя руками (Rao, 1968: 322–323; Sastri, 1916:165). Именно такой образ Бхринги – трехрукого и трехногого – украшает, к примеру, храм Брихадишвары в Танджавуре.

Образ Ардханаришвары хорошо известен и широко распространен на всей территории Южной Индии. Например, в Бадами, в Махабалипураме, в Канчипураме, в Танджавуре, Тиручченгоду, Кумбаконаме, Мадурае и т. д. Он изображается с телом, правая сторона которого представляет Шиву, а левая – Парвати. Соответственно, правая часть тела облачена в тигриную шкуру (от талии до уровня колен) и обвита змеями, в правом ухе – мужская серьга, а высокая прическая украшена полумесяцем; левая часть тела с выступающей женской грудью красиво задрапирована муслином (āukūla) (до уровня щиколотки) и обильно украшена драгоценностями, какие обычно носят женщины.

У Ардханаришвары может быть две, четыре или три руки (Rao, 1968: 324). Если образ четырехрукий, то в двух руках у него топорик и трезубец, а другие две демонстрируют жесты абхая и варада. Если две руки, то одна изображена в жесте варада, а во второй руке он держит чашу в виде черепа. Если три руки, то левая может держать зеркало, цветок, либо попугая, который сидит на запястье Парвати. Но, как и во многих других случаях, для иконографии этого образа характерна вариативность. Поэтому и количество рук, и предметы в них могут варьироваться.

Порой встречаются не совсем обычные образы, когда правая часть тела изображена женской, а левая – мужской. Такой образ был создан, к примеру, в Тирувади, что находится неподалеку от Танджавура (Sastri, 1916:127, иллюстрация 80). Также необычный образ Ардханаришвары находится в Дарасураме. Необычность его в том, что он трехглавый и восьмирукий (Sastri, 1916:127, иллюстрация 79). Возможно, у него не три головы, а четыре или пять, но их невозможно разглядеть.

Известно, что в главном святилище Шива находится и почитается в виде лингама. Однако в некоторых гимнах «Деварам» говорится о том, что иногда Шива в гарбхагрихе призывается как Ардханаришвара (Venkataraman, 1973:22).

4. Харихара-мурти, или Шаикара-Нараяиа

Это синтетический образ, как и предыдущий. Но если образ Ардханаришвары объединяет Шиву и Парвати, то образ Харихара – это сочетание Шивы и Вишну. Соответственно, правая часть тела изображается в виде Шивы, а левая часть – в виде Вишну. В данном случае Вишну заменяет собой Парвати, то есть женский аспект Шивы. Вишну часто замещает собой Шакти и представляет пра-крити-таттву, что позволяет ему выполнять функции Парвати. Не случайно в индуизме Парвати часто фигурирует в качестве сестры Вишну, а Дурга, в свою очередь, нередко изображается с атрибутами Вишну, например, с чакрой. А Г. Рао добавляет, что Дурга, Ума или Деви считаются женским аспектом Вишну (Rao, 1968: 332–333).

Фигура Харихары обычно прямостоящая, правая сторона тела облачена в шкуру тигра и украшена змеями, а левая облачена в желтые шелка и украшена драгоценностями. У Харихары, как правило, четыре руки, в левых руках у него находятся атрибуты Вишну – чакра, иногда раковина или жезл, а также одна рука может быть сложена в жесте катака и расположена на уровне бедра; в правых руках изображаются атрибуты Шивы – трезубец и пр. Правая сторона прически представляет собой джата-мукуту с полумесяцем, а левая сторона прически изображена в виде короны кирита. Также с правой и с левой стороны изображены разные серьги – правое ухо украшено змеиной серьгой, а левое ухо – серьгой в виде макары. Образ Харихары дополняют ваханы двух богов и/или их супруги: слева располагается Гаруда и Лакшми, а справа – бычок Нандин и Парвати. И, как всегда, возможны варианты.

Образ Харихары был известен уже в I тысячелетии н. э., о чем свидетельствует изображение, обнаруженное в одной из пещер Бадами (Rao, 1968: 335, фото XCIX).

5. Кальянасундара-мурти, или Вайвахика-мурти

Это очень интересный образ, представляющий Шиву в качестве жениха, который женится на Парвати. Этому торжеству предшествовали известные события, которые описаны во многих текстах. Первая супруга Шивы, Сати, вновь возродилась как Парвати, появившись в семье царя гор. Чтобы выйти замуж за Шиву, она длительное время предавалась аскезе. Причем, согласно Varāha-purāna, сам Шива подвергал ее проверкам. Например, однажды он принял облик старика, просящего подаяние, и во время омовения его якобы схватил крокодил. Старик стал звать на помощь Парвати, но она не сразу решилась прервать медитацию, чтобы спасти его. Дело в том, что она дала обет не прикасаться ни к какому мужчине, кроме Шивы. Но и погибнуть человеку она не могла позволить. Поэтому, мысленно попросив у Шивы прощение, Парвати спасла старика. Шива остался доволен поступком Парвати и явил себя (Rao, 1968: 337–338).

В образе Кальянасундары Шива находится в положении стоя – он стоит, слегка переместив центр тяжести на левую или на правую ногу, и его фигура изображается с тремя изломами (трибханга). Он молод и красив. У него четыре руки: в двух руках он держит топорик и антилопу, третья демонстрирует жест варада, а четвертой он держит руку Парвати. Возможны варианты, когда в двух руках находятся четки и сосуд с водой, а другие две сложены в жесте абхая и варада.

Обычно данный образ составляет композицию, в которую включены и другие персонажи, как правило, боги. Если Шива и Парвати представлены как жених и невеста, то их фигуры являются центром всей композиции и обращены на восток. Парвати может стоять справа или слева от жениха, одна ее рука находится в руке Шивы, а в другой она держит голубой лотос. У нее две руки и два глаза. Ее голова немного наклонена вниз, что говорит о застенчивости. Жених и невеста стоят, держа друг друга за руки, как принято во время брачной церемонии. Обычно Парвати изображается справа от Шивы, и тогда ее рука находится в его руке. Но если Парвати стоит слева, то в этом случае правая рука Шивы проходит перед его телом, чтобы встретиться с рукой Парвати.

Напротив Шивы изображен Брахма, который наклонился к огню, горящему в жертвеннике (кунда). К северу от огня, за женихом и невестой, стоит Вишну, держа в руках чакру, морскую раковину и золотой сосуд с водой. Его жены, богини Шри и Бху, располагаются позади Парвати и касаются руками ее талии, как бы передавая невесту Шиве. Позади них изображены якши, сиддхи, риши, аштадикпалы, гандхарвы, сапта-матрики и другие необычные существа. Вишну и две его жены считаются посаженными родителями.

В бронзе обычно бывают представлены только Шива и Парвати. Но в любом случае Шива изображается богато украшенным разными видами драгоценностей: на талии – изящный пояс (katibandha), на животе и груди – утонченная повязка (udarabandha), на шее – ожерелье с камнями, состоящее из нескольких нитей (hāra), на руках— браслеты (keyuranvalaya), на лодыжках – декоративная цепочка. Даже джата-мукута вся унизана драгоценностями и увенчана полумесяцем, и к тому же, она очень высокая. На Парвати тоже очень много украшений. Обе фигуры стоят на общем пьедестале, который сделан в виде лотоса.

Образ Шивы-жениха можно увидеть во многих местах— в Ратанпуре (Биласпур), в Эллоре, на о-ве Элефанта, в Чидамбараме и т. д., но, пожалуй, самый известный Кальяна-сундара-мурти находится в Мадурае, в храме Минакши. Это очень известная и невероятно красивая композиция, на которой изображен Вишну, передающий богиню Минакши в жены Шиве.

6. Вришабхарудха-мурти, или Вришарудха-мурти

Это Шива, который изображен сидящим на своем бычке или стоящим возле него. Как правило, у него четыре руки, в которых он держит трезубец, топорик и антилопу. Если Шива просто стоит перед бычком, облокотившись на его голову, то этот образ называется Вришавахана. Двурукий Вришавахана – это, в общем-то, редкий образ. Он стоит в трибханге, облокотившись правой рукой на быка, а его ноги скрещены, как у Кришны-Венугопалы (передняя свастика). Кисть левой руки с горизонтально расположенными пальцами слегка опирается на бедро (katisama), а бедра обернуты легкой повязкой. Украшений у Шивы мало, разве что через плечо перекинут священный шнур. Его волосы дредами уложены в форме тюрбана (jatābhāra).

Если у Шивы четыре руки, то в двух правых он держит пастушеский посох (vakra-dandayudha) и топорик, одна левая расположена на голове быка (стоит позади Шивы), а в другой находится антилопа. Справа от него изображен Ганеша, а слева – Гаури (Парвати).

7. Вишапахарана-мурти

Это образ Шивы, пьющего яд. Источником данного образа послужила хорошо известная история, рассказывающая о пахтании Молочного океана (samudra-wi anthan а) богами (deva) и демонами (ddnava). В результате этого процесса наряду с полезными и прекрасными объектами из океана появился и опасный яд (visa), что грозило уничтожением мира. Шива ради сохранения жизни и мира выпил яд. Но не проглотил его, а задержал в горле. От этого оно потемнело. Так и появился эпитет Нилакантха – Сине-горлый.

Шива-Вишапахарана изображается с высокой прической джата-мукута, облаченным в шкуру тигра и украшенным различными драгоценностями, в том числе и гирляндой из маленьких колокольчиков, трехглазым и четырехруким: одна рука сложена в жесте варада, а в остальных он держит топорик, антилопу и чашу с ядом. Или другие предметы, к примеру, трезубец, сосуд с носиком (докагпа), в котором содержится яд, и череп. Слева от Шивы изображена Парвати, которая стоит в трибханге и обнимает своего мужа правой рукой. Ее лицо должно выражать страдание. В некоторых случаях Шива и Парвати могут изображаться сидящими на бычке Нанди (Rao, 1968: 357–358). Также следует сказать, что Вишапахарана-мурти иногда относится к группе ануграха-мурти.

8. Махайоги, или Махеша-мурти

Это образ Шивы-йогина, находящегося в состоянии глубокой медитации. Однако его присутствие необходимо для нормального функционирования мира, и из-за его частичного отсутствия локапалам – божествам, выступающим хранителями сторон света, немного тревожно. Поэтому они приходят к нему и просят выйти из медитации, вернуться, чтобы защитить мир от злых сил.

Шива в образе Махайоги изображается в положении сидя и десятируким: две руки сложены в жесте варада и абхая, а в остальных восьми он держит копье или трезубец, топорик, ваджру, меч, щит, стрекало, петлю и колокольчик. У него пять трехглазых ликов, но видны только четыре. На нем белые одежды, и даже яджнопавит белого цвета, а его тело – светлое (кристально чистое). Рядом с ним изображается Парвати – трехглазая и четырехрукая, в двух руках она держит четки и голубой лотос, а две другие руки сложены в жесте абхая и варада. На голове у нее высокий головной убор (karanda-mukuta) в виде многоярусного конуса.

Поскольку данный образ Шивы связан с историей проявления милости по отношению к другим существам и к миру в целом, то он, вероятно, тоже может быть отнесен некоторыми специалистами к группе ануграха-мурти. Хотя, например, Гопинатха Рао относит его к группе смешанных образов (Rao, 1916: 379–380). Сюда же он относит и групповые образы Шивы, такие как Экадашарудра, включающий одиннадцать Рудр, или Муртьяштака, состоящий из восьми образов.

Есть еще много других интересных иконографических образов Шивы, о которых мы не рассказали. Например, изображения Шивы с большим количеством голов и рук. Некоторые из них упоминаются в письменных источниках, а некоторые встречаются в существующих ныне храмах. К примеру, «Skanda-purāna» говорит о Шиве в образе Махакайласа, или Махасадашива, который изображается с двадцатью пятью головами и пятидесятью руками (Sastri, 1916:77). Такой образ Шивы можно увидеть на одном из гопурамов храма Минакши в Мадурае, в храме Паньчаварнешвары в Тируналлуре, в храме Танума-лаяна (Стханамалаяна) в Сучиндраме и во многих других храмах.

Некоторые образы окутаны ореолом таинственности, как, например, Панчадеха-мурти – пятителый Шива, который хоть и упоминается в отдельных источниках, однако его изображения до сих пор так и не были обнаружены. Но когда-то они точно существовали. Так, согласно К. Састри, изображение Панчадеха-мурти раньше было в танджавурском храме Брихадишвары. Об этом сообщают местные надписи. Данный образ составляли четыре фигуры, которые были ориентированы по четырем сторонам света, пятая фигура находилась как бы в центре, и над ней возвышалась пятая голова (Sastri, 1916:77). Эквивалентом пятителого Шивы может служить пятиликий лингам – паньчамукха-лингам.

Также существует интересное изображение Шивы, где объединены лингам и антропоморфный образ. Это Лингодбхава – лингам с проявленной фигурой Шивы. К нему примыкает схожий образ Экапада-тримурти, когда по обеим сторонам от единого тела Шивы ответвляются Брахма (справа) и Вишну (слева). Такое изображение можно увидеть во многих храмах, расположенных на всей территории Индии – в Одише, в Тамилнаду и в других местах.

Помимо лингамов и антропоморфных лила-мурти в шиваитских храмах принято размещать образы других богов и тех существ, которые составляют ближайшее окружение Шивы, то есть обитателей Кайласа. Это, прежде всего, члены семьи (супруга[707] и дети), ганы, дварапалы, наянары, великие бхакты Шивы, знаменитые религиозные наставники, арупаттумуверы (там. букв.: «[группа из] шестидесяти трех») – группа лиц, получивших милость Шивы, и самым почитаемым среди них является Тандешвара (Ziegenbalg, 1869: 49). Еще встречаются изображения отдельных личностей и мудрецов, фигурирующих в какой-нибудь мифологической истории, которая считается важной для конкретного храма. Например, Кундодара – почитатель Шивы, в обязанность которого входит держать зонт и быть его посланником (Ziegenbalg, 1869:48), или Бхринги – пылкий почитатель Шивы, долгое время игнорировавший богиню.

Порой в храмах встречаются такие образы, которые занимают пограничное положение между божеством и его служителем. Примером может служить Кшетра-пала – важный персонаж шиваитских храмов. С одной стороны, он является второстепенным божеством и выполняет функцию хранителя сакрального пространства, а с другой стороны, он представляет собой аспект Шивы-Бхайравы[708]. По сути, Кшетрапала – это функция, поэтому изображений таких персонажей в одном храме может быть несколько[709]. К. Састри сообщает, что в шиваитском храме принято сначала вознести молитвы Кшетрапале, и только после совершать пуджу другим божествам храма. А текст «Prayogasara» говорит о важности Кшетрапалы следующее: «Если кто-либо будет совершать какие-либо церемонии, не почтив сначала Кшетрапалу, то результат этой церемонии, несомненно, будет уничтожен Кшетра-палой» (Sastri, 1916:161).

Выделяют три иконографических образа Кшетрапалы, которые соотносятся с тремя Гунами: саттвик, раджасик и тамасик. Саттвик изображается с двумя или четырьмя руками, раджасик – с шестью, а тамасик – с восемью (Sastri, 1916:159). Но остальные иконографические элементы в целом общие: клыкастый рот, три круглых и выпученных глаза, торчащие на голове волосы, украшенное змеями обнаженное тело, пояс из колокольчиков вокруг талии и гирлянда из черепов.

Иконография Ганеши

Обязательными элементами образа Ганеши являются, прежде всего, голова слона с веерообразными ушами и хоботом, тело карлика с большим животом и короткими конечностями, мышь в качестве ваханы и некоторые предметы, находящиеся в его руках.

Одно из первых описаний (а возможно, что и самое первое) образа Ганеши содержится в тексте Visnudharmottara-purāna (71,13–16), который датируется примерно IV–VIII веками н. э.[710] Согласно этому тексту, Ганеша должен быть с большим животом, с головой слона без одного бивня и с четырьмя руками. В двух правых руках он должен держать трезубец и четки, а в двух левых – топорик и горшочек со сладостями, размещенный у конца хобота. Он должен быть облачен в тигровую шкуру, опоясан змеей и украшен яджнопавитом, и одна его нога должна стоять на низенькой скамеечке. «Padma-purāna» (Srsti-khanda: 64.2–3) приводит другое описание Ганеши: у него один бивень, большой живот и большие глаза, на голове его полумесяц, цвет его тела подобен раскаленному золоту, облачен он в шкуру черной антилопы, а яджнопавитом ему служит змея.

Танцующий Ганеша из песчаника (Уттар Прадеш. X в.)

Ганеша чаще всего изображается двуглазым, но некоторые образы – трехглазые. В зависимости от распространенного культа, в разных частях Индии и в разных храмах поклоняются различным образам Ганеши, которые различаются между собой количеством рук и предметами в них, количеством голов, цветом тела, а также наличием или отсутствием Шакти. В Махараштре, к примеру, чаще всего почитаются четырехрукие мурти Ганеши, хотя иногда встречаются и десятирукие. Считается, что четыре руки Ганеши символизируют четыре варны или четыре Веды. Самый распространенный образ Ганеши, который встречается по всей Индии, – четырехрукий и одноголовый, хотя практически все древние изображения – двурукие. Ганеша с шестью или восемью руками характерен для тантризма, как, впрочем, и десятирукий. А вот двенадцатирукие, шестнадцатирукие и восемнадцатирукие образы Ганеши достаточно редки.

Ганеша может изображаться прямостоящим (самаб-ханга) или с изломами фигуры, в положении сидя или же танцующим. В положении сидя его левая нога, как правило, бывает согнута в колене и покоится на сиденье, а правая – согнута и лежит поверх левой. Иногда он сидит так, что ноги согнуты в коленях, а ступни соединены подошвами вместе. При этом из-за большого живота его короткие ноги часто не просматриваются. Такой образ известен как Гудхагульпха.

Письменные источники говорят о шестнадцати качествах образа Ганеши, которые отражены в иконографии: тело карлика (kharva), большое тело (mahākāya), отвислый живот (lambodara), необычная внешность (vikata), изогнутый хобот (vakratvmda), облик слона (gajamukha), скрытые лодыжки (gudhagulpha), лысый (khalvāta), большие хлопающие уши в виде корзинки-веялки (sūrpakarna), маленькие глазки (hrasvanetra), длинный нос (lambandsa), черный бивень (syamadcmta), тело дымчатого цвета (dhūmravarna), любитель поесть (earvanalālasa), обнаженный (digambara), держащий в руке сосуд камандала (kamandaludhara) (Grimes, 1995: 60).

Хотя характерной особенностью образа Ганеши является голова слона, тем не менее, существуют мурти с человеческой головой. Они немногочисленны и находятся в храмах, расположенных на территории штата Тамилнаду— в шиваитском храме Уттрапатишвары, что в местечке Тирученгаттанкуди (Ghurye, 1962:81), и в храме Ади Винаягар (возле главного храма Муктешвары), в городе Тилатар-панапури. Еще одно изображение Ганеши с человеческим лицом находится в Камбодже (Brown, 1991:10).

Образ Ганеши с человеческой головой известен как Нарамукха-Ганапати, или Нарамукха Пиллеяр, и у него нормальные пропорции тела, а не как у толстячка с короткими конечностями. Но именно плотное телосложение делает Ганешу не похожим на других богов и свидетельствует о его близости к якшам[711]. В древности якши были связаны с культом плодородия и изображались в виде толстых карликов. Имеются данные, согласно которым якши могли изображаться с ушами слона (Coomaraswamy, 1931: 32) или же стоящими на слоне[712] (Gonda, 1965:86). Вместе с тем сохранилось немало изображений якшей в виде молодых мужчин со стройной фигурой (Rao, 1991:147 [yaksha]). Как правило, они имеют красивую внешность, облачены в нарядные одежды и украшены множеством драгоценностей.

Образ четырехрукого и двуликого Ганеши известен как Двимукхи-Ганеша и встречается довольно редко. У Ганеши, как следует из самого названия, есть две головы, которые развернуты в противоложных направлениях. Одна из них, смотрящая вправо, – голова слона, а вторая, смотрящая влево, – голова человека. Возможно, таким образом мастера пытались передать двойственность образа: сначала Парвати создала мальчика с головой человека, а затем Шива отрубил ему голову и приставил голову слона[713]. Интересно, что в перечне, включающем тридцать два образа Ганеши, образ Двимукхи-Ганапати тоже присутствует, однако обе головы – слоновьи. Известен еще один Янус, как и Ганеша, почитался в качестве божества мудрости, начинаний и проходов, а позже он считался богом дверей. Поскольку Янус считался самым старшим божеством у римлян, то поклонение богам начиналось именно с него и именно ему сначала предлагали подношения. Лишь после удовлетворения бога начинаний и дверей можно достичь успеха в отношении с другими богами (Штаерман, 2008: 1138). Однако древнеримский Янус был связан с войной. Во время войны храм Януса открывался и перед двумя ликами божества шли солдаты. До окончания войны двери храма оставались открытыми, чтобы солдаты вернулись обратно. А когда приходил мир, двери храма снова закрывались, сохраняя таким образом мир. А в праздничные дни в храм Януса люди несли деньги и сладости. Но ведь и Ганеша считается предводителем войска Шивы, о чем свидетельствуют многие его эпитеты. Также Ганеша является любителем сладостей.

Известно, что Януса порой называли миром (mundus): когда из первобытного хаоса возник упорядоченный космос, то Янус из бесформенного шара превратился в бога (Штаерман, 2008: 1138). И у почитателей Ганеши, у ганапатьев, большой живот их божества понимается как вселенная, заполненная множеством различных существ, которые символизируют модаки. двуглавый образ Ганеши – Двимукха-Винаяка, который входит в группу пятидесяти шести Винаяков, окружающих город Каши, но он не соответствует каноническому описанию[714].

Существует также образ трехликого Ганеши – Тримукха-Ганапати, или Тримукха-Винаяка, три головы которого ориентированы по трем направлениям – влево, вправо и прямо[715]. Он изображается с шестью руками, а его тело – красного цвета. Данный образ сравнивается с Тримурти, включающим Брахму, Вишну и Шиву, чьи головы расположены точно так же. Образ Ганеши с тремя слоновьими головами встречается не часто. Но бывают и совсем редкие образы. Например, изображение Ганеши с кабаньей головой[716] или с головой льва[717]. Последний известен как Симхатунда-Винаяка и находится в храме Брахмешвары в Кхалиспуре (Bermijn, 1999:148).

Херамба Ганапати

Важная деталь иконографии Ганеши – его хобот. Во многих текстах подчеркивается, что хобот изогнут. Такая изогнутость понимается как способность обходить препятствия, хотя могут быть и другие трактовки. Обычно хобот повернут влево, и лишь в очень редких случаях – вправо[718]. Иногда он лишь слегка изогнут в одну сторону, а иногда закручен почти спиралью. Хобот, повернутый влево, связан с исполнением мирских желаний. Поэтому такой образ чаще всего встречается как в храмах, так и на домашних алтарях. Ганеша с закрученным вправо хоботом связан исключительно с духовным аспектом бытия и символизирует высшее проявление божества. Он является символом духовного роста и может вывести своего бхакта из состояния авидьи – незнания, чтобы перевести в состояние видьи – знания[719]. Считается, что хоботом Ганеша может убирать препятствия с пути своих последователей – участвуя в мирских делах, которые символизирует левая сторона, или в духовных, которые символизирует правая сторона.

На некоторых изображениях он держит тот или иной атрибут хоботом, поэтому хобот называют его пятой рукой. Обычно хоботом он держит модаки – сладости, которыми кормила его богиня Парвати. Или же кончик его хобота неизменно напрален на горшочек со сладостями – модакапатру[720]. Модакапатра встречается уже на терракотовых скульптурах, относящихся к V веку.

Согласно текстам «Сканда-пуране» (VI, 60.13) и «Бауд-хаянагрихьясутра» («Винаяка-кальпа»: 111.10.1) поклонение Ганеше должно сопровождаться подношением модак (Dange, 1987:576). Уже в период правления династии Гупта Ганеша изображался держащим в левой руке горшочек сладостей и с повернутым влево хоботом (Dhavalikar, 1991: 50). Таким образом, модака как минимум уже две тысячи лет является необходимым элементом иконографии Ганеши. Почитатели обычно предлагают ему двадцать одну модаку[721]. Хотя считается, что чем больше предложить модак, тем большей помощи в устранении препятствий следует ожидать от божества.

Слово modaka происходит от санскритского корня mud — «радоваться», и может иметь значение «радующий, опьяняющий». Такими словами характеризуется и божественный напиток – сома. П. Кортрайт предположил, что модаки усиливают Ганешу точно так же, как сома некогда усиливала Индру (Courtright, 1985:113). То есть, модака может пониматься как своеобразный эквивалент сомы. Но иногда модака, находящаяся в руке или в хоботе Ганеши, понимается как символ плодородия (Cohen, 1991: 121) или как символ Высшей Мудрости – Махабуддхи (Rao, 1914: 61). Также модака символизирует ананду – блаженство, которое Ганеша дарует своим почитателям.

Считается, что большой живот Ганеши наполнен бесчисленными модаками, и это символизирует вселенную, наполненную многочисленными вещами и существами, плавающими в океане акаши[722]. Кроме того, живот

Ганеши – это символ материального благополучия[723]. Вместе с тем встречаются и исключения, когда Ганеша изображается с плоским животом. Такой образ находится, например, в храме Полла Пиллеяра, что в Тирунарейюре (возле Канчипурама).

Еще одна важная деталь иконографического облика Ганеши, о которой упоминалось выше, – это единственный бивень. Хотя текст «Нарасимха-пурана» утверждает, что у Ганеши может быть до четырех бивней (Bermijn, 1999: 46, 68). Образ Ганеши с четырьмя бивнями – Чатурданта-Винаяка – входит в группу пятидесяти шести Винаяков Каши. Однако самым распространенным образом является Ганеша с одним бивнем.

Существует несколько версий, рассказывающих о том, как Ганеша лишился своего бивня. Согласно одной из них, Ганеша съел слишком много модак и верхом на мыше отправился в путь. И тут на дороге оказалась змея. Но поскольку мышь к тому времени успела подустать, то не сразу заметила в сумерках змею и резко затормозила, отчего Ганеша упал. Его живот порвался и все модаки высыпались. Он бросился их собирать и снова складывать в живот, но они высыпались снова и снова. Тогда он взял змею, ставшую виновницей происшествия, и перевязал ею свой живот. Свидетелем всего этого стал Чандра, Месяц, и ситуация ему показалась забавной, поэтому он рассмеялся. Это рассердило Ганешу и он, вырвав в гневе свой бивень, бросил его в Чандру, заодно подкрепив бросок проклятием. В результате Месяц начал терять свой блеск и ночи стали темными. А спустя некоторое время к Ганеше пришли боги и попросили вернуть все как было. Ганеша вернул Месяцу блеск, но не полностью, а частично, поэтому он убывает, а потом вновь увеличивается (Rao, 1914: 50–51)[724].

На самых ранних изображениях в руках у Ганеши изображен плод, напоминающий по форме редис. Это так называемый луковичный корень – мулакаканда (mūla-kakanda), который растет под землей и по этой причине считается нежелательным продуктом для брахманов. Мулаканда был широко распространенным атрибутом в иконографии Ганеши. О нем упоминает еще в VI веке Варахамихира в тексте Brhatsamhitd (LVIII, 58), где в числе главных признаков Ганеши называется слоновий лик, большой живот, один бивень, три глаза, топорик в руке и мулакаканда (Bhat, 2003: 563).

В руках у Ганеши чаще всего находятся такие предметы, как топорик, аркан, стрекало, модаки, бивень, стрелы, лук, цитрон, лотос, сахарный тростник, лиана желаний, четки, сосуд с драгоценностями, мридангам, различные музыкальные инструменты и т. д. Также Ганеша может держать в руках оружие. Считается, что оно предназначено для уничтожения негативных проявлений в мире. У каждого предмета есть свое значение, которое часто зависит от конкретной традиции и учения. Вот несколько примеров интерпретации тех атрибутов, которые используются в иконографии Ганеши, в том числе в тантрической:

– Аркан (pāsa, дипа) – петля, чтобы связывать неприятеля. Наряду со стрекалом аркан является наиболее характерным атрибутом Ганеши. Если в одной руке у него изображен аркан, то в другой – стрекало. Петля в верхней левой руке указывает, что Ганеша управляет страстью.

– Бивень (danta, rada) – это тот самый бивень Ганеши, которым он записывал «Махабхарату» под диктовку Вьясы. Бивень символизирует сансару, вечный цикл перерождений.

– Булава (gada, mudgara) – символ разрушения и силы.

– Диск (сакга) – символ солнца, воплощает силу; обычно это атрибут Вишну и Дурги.

– Копье (sakti) – символ воина; обычно является атрибутом Сканды – брата Ганеши.

– Лиана желаний (kalpalatā) – символизирует исполнение всех желаний.

– Лотос (padma, abja, utpala) – важный символ в индуизме, связан с духовным ростом и совершенством, также является символом чистоты и творения; красный лотос ассоциируется с солнцем, а голубой— слуной.

– Лук из сахарного тростника ([iksu]kārmuka, dhanus, eāpa) – символ царской власти, обычно изображается вместе со стрелой, которую держит божество в противоположной руке.

– Раковина (sankha) – ассоциируется с долголетием, славой, процветанием; в раковину трубят во время ритуалов и на поле боя перед началом битвы. Она связана с водой, поэтому ассоциируется с плодородием. Также входит в группу из восьми благоприятных предметов – аштамангала (astamangala)[725].

– Рисовый побег (vnhyagra, sdlimanjari) – символ плодородия и обильных урожаев в сельском хозяйстве.

– Сахарный тростник [стебель] (iksudanda) – как и рисовый побег, является символом плодородия, связанного с сельским хозяйством. Символизирует огонь желания (нижняя часть стебля очень сладкая, в то время как верхняя часть менее сладкая) или истину (внешне скрытая, но внутри сладкая).

– Сладость (modaka, laddu, ladduka) – любимая сладость Ганеши, которую ему предлагают в больших количествах, что может указывать на его силу. В разных частях Индии существуют свои варианты сладостей для Ганеши. Говорят, что изображений Ганеши без модак не бывает.

– Сосуд с водой (kalasa, kamandalu) – символизирует чистоту или благодать.

– Сосуд с драгоценностями (ratna-kalasa) – символизирует способность божества даровать материальное и духовное богатство. Обычно считается атрибутом Куберы, хотя и Ганеша в некоторых аспектах изображен с таким же сосудом – он держит его хоботом или в руке.

– Стрекало (ankusa) – традиционный инструмент погонщика слона в виде багра с короткой рукояткой; с помощью точечных уколов в области головы погонщик управляет направлением и скоростью движения слона. Стрекало-анкуша является неизменным атрибутом Ганеши, обычно в другой руке, противоположной, изображается аркан. Оба предмета являются символами подчинения и контроля[726].

– Стрела (sara, bāna, visikha) – обычно в противоположной руке Ганеша держит лук, и оба предмета являются символом царской власти.

– Топорик (parasu, tanka) – считается оружием разрушения; изначально топорик-парашу имел форму реального топора, однако со временем лезвие стало непропорционально маленьким, что сблизило его с другим видом топора – танка, который, представляет собой долото каменотесов, резчиков по камню. Топор считается одним из древнейших атрибутов божества и являлся атрибутом Ганеши уже в V веке н. э.

– Трезубец (trisūla, trisikha, rujā) – это оружие используется для уничтожения злых сил, применяется в дальнем бою как копье, отсюда еще одно его название – шула (sūla). Трезубец обычно является оружием Шивы и Дурги.

– Цитрон, гранат (bTjapūra, bijāpūra, bljapuraka, dddima, mātulunga) – считается символом всепроникающего сознания и созидательной энергии (kriydsakti), жизненной силы; этот плод также является атрибутом Шивы.

– Череп (kapāla) – часто череп имеет вид чаши, из которой божества в устрашающей форме пьют кровь; череп является атрибутом многих аспектов Шивы, а также традиционным предметом у тантриков левой руки. У Ганеши череп изображается только в его тантрических аспектах.

– Четки (aksamālā, mālā, japavati, aksasūtra) – обычно является атрибутом Брахмы, Сарасвати, Шивы; символизирует молитву или акшары санскритского алфавита – от «а» до «кша». Также акшамала символизирует сто восемь имен божества.

– Яблоко слона (kapittha) – общее название для нескольких видов деревьев [727], имеющих съедобные кисло-сладкие плоды. Символизирует то, что не имеет ни начала, ни конца.

Ганеша с Шакти из Тикамгарха (Мадхья Прадеш, IX век)

Согласно М. Аруначаламу, голова слона указывает на проницательность Ганеши, а его четыре руки символизируют мощь и готовность помогать людям. Петля и стрекало – это символ всепроникновения божества и его милости; сломанный бивень, который он держит в правой руке, говорит об утешении всех существ; большой живот понимается как вместилище всего мироздания; его ступни – дар сиддхи и буддхи, то есть дар достижения желаний и мудрости; модака в руке – символ знания, дарующего блаженство (Arunachalam, 1980:112)[728].

Как известно, многочисленные украшения являются обязательным элементом иконографии индуистских богов. Боги и богини индуизма носят короны, усыпанные драгоценностями, различные бусы и ожерелья, цепочки и медальоны, серьги и кольца, ручные и ножные браслеты. Мурти храмовых божеств принято украшать разными видами драгоценностей и облачать в новые одежды. Пожертвовать драгоценности в храм для божества всегда считалось благочестивым поступком.

Изображения Ганеши в различных коронах начинают появляться только с VIII века. Как правило, это каранда-мукута в виде конуса, украшенная драгоценными камнями ратна-мукута, а также прическа джата-мукута с уложенными в высокую пирамиду волосами (Bermijn, 1999: 69). Кроме того, Ганешу, как и других божеств, украшают цветами. Но у него есть и специфические украшения для хобота. И, несмотря на форму его слоновьих ушей, он тоже носит серьги. Одеждой Ганеши служит дхоти или шкура тигра.

Иконографические образы Ганеши, согласно одной из классификаций, делятся на две группы – Кевала-Ганеша и Шакти-Ганеша. Как следует из самих названий, в первую группу входят изображения самого Ганеши, в то время как вторая группа характеризуется присутствием женского образа. Как правило, выделяют шесть видов Кевала-Ганеши, или Кевала-Ганапати: ребенок (Bdl-Ganapati), юноша (Taruna-Ganapati), бхакт (Bhakti-Vighnesvara), герой (Vira-Vighnesa), милостивый Ганапати (Prasanna-Ganapati) и танцующий (Nrtya-Ganapati). Группа Шакти-Ганеша включает в себя пять видов изображений: Лакшми-Ганапати (Laksmi-Ganapati), Уччхишта-Ганапати (Ucchista-Ganapati), Махаганапати (Mahāganapati), Урдхва-Ганапати (Urdhva-Ganapati) и Пингала-Ганапати (Pingala-Ganapati) (Sinhā, Candra, 1990: 69–70).

Однако Ганеша может быть представлен не только вместе с Шакти, но также в компании других божеств. Это супружеские пары богов, десять хранителей сторон света (dikpdla) со своим оружием (dyudha), различные группы матрик – их может быть семь, восемь, девять или шестнадцать (sapta-mātrkā; asta-mātrkā; nava-mdtrkd; sodasa-mdtrkd), девять планет (nava-graha). Связь Ганеши со всеми этими группами божеств широко представлена в иконографии и отражена в храмовом искусстве.

Согласно тексту Vidydrnav a-tantra, если окружение Ганеши составляет какая-либо божественная пара, то обычно это один из главных богов индуизма со своей женой: Вишну и Лакшми, Гаурипати и Гаури, Ратипати и Рати, Кола и Махи, Гананаяка и Лакшми (Biihnemann, 2008: 29).

Если Ганеша находится в компании десяти хранителей сторон света, то они изображаются вместе со своим оружием. Каждый из божеств данной группы отвечает за определенное направление. При некоторой вариативности схема обычно следующая: за восток отвечает Индра, юго-восток числится за Агни, юг – за Ямой, юго-запад – за Нирритти, запад – за Варуной, северо-запад – за Ваю, север – за Сомой или Куберой, северо-восток – за Ишаной, за нижнее направление ответственен змей Ананта, а за верхнее – Брахма.

Изображения Ганеши в компании семи матрик можно встретить в храмах Ченнакешавы в Белуре, Каши-Виш-вешвары в Лаккунди, в пещерном храме Эллоры и т. д. Кажется, чаще всего Ганеша изображается с семью или восьмью матриками. Такие группы матрик известны уже с гуптского времени (ко времени Гуптов Ганеша прочно утвердился в культе мартик), и самое раннее изображение Ганеши с ними датируется VI веком нашей эры[729]. Текст Padma-purdna (Srsti-khanda: 64. 5б-6а), описывая Ганешу, сообщает, что он окружен матриками[730].

Кроме того, в некоторых храмах рядом с изображением Ганеши может находиться группа из девяти планет. Как, например, в Канкандигхи и в некоторых храмах Одиши (Karmarkar, 1950:143). Но чаще Ганеша изображается вместе со своими женами – с одной или с двумя. Обычно это стоящая слева от него фигура (или по обеим сторонам от него) либо сидящая на его ноге. Изображения Ганеши с Шакти, сидящей на его бедре, известны уже с VI века. Иногда на ногах Ганеши сидят сразу две женских фигурки – одна справа, а другая слева, и он их обнимает. При этом Шакти изображается в несколько раз меньше, чем сам Ганеша. Собственно, это правило распространяется на иконографию всех индуистских божеств. В некоторых случаях Ганеша изображается в кругу семьи – с Парвати, Шивой и братом Скандой.

Г. Рао в своей книге, посвященной иконографии индуистских богов, приводит огромный перечень иконографических образов Ганеши. Вот некоторые из них (Rao, 1914: 52–60):

Бала-Ганапати – это образ Ганеши-ребенка с телом цвета восходящего солнца. У него голова слона и четыре руки, в которых он держит манго, подорожник, джекфрут (индийское хлебное дерево) и сахарный тростник, а в хоботе – яблоко слона, или деревянное яблоко (Limonia acidissima/Feronia limonia).

Таруна-Ганапати – это юноша с телом красного цвета, в руках которого аркан, стрекало, яблоко слона и фрукт джамбу, а также кунжут и бамбуковый шест.

Бхакти-Вигхнешвара – этот образ Ганеши отличается тем, что имеет тело белого цвета – цвета «осенней луны». В своих четырех руках он держит кокос, манго, кусочек сахара и чашу со сладкой кашкой паясам, приготовленной из риса и молока.

Вира-Вигхнеша – это образ шестнадцатирукого Ганеши с оружием в руках. Он держит призрака (vetala), оружие шакти (sakti), лук, стрелы, меч, щит, молот, дубинку, стрекало, аркан, копье, кунду[731], топорик и знамя.

Шакти-Ганеша – это собирательное название для образов Ганеши, когда рядом с ним изображается шакти. Ее тело обычно зеленого цвета, а цвет тела Ганеши – малиновый, или цвет «заходящего солнца». Ганеша находится в положении сидя и обнимает одной рукой за талию свою шакти, при этом они не соприкасаются друг с другом бедрами. В руках Ганеши держит оружие – аркан и ваджра, и у него устрашающий вид[732].

Херамба – это образ пятиглавого Ганеши с телом золотисто-желтого цвета. Его четыре головы ориентированы по четырем сторонам света, а пятая, расположенная поверх четырех, обращена лицом кверху. При этом Ганеша сидит на льве, а в руках у него аркан, бивень, четки, топорик и трехглавый молот, а также модака; две руки, свободные от атрибутов, сложены в варада-мудру и абхая-мудру.

Прасанна-Ганапати – это Ганеша цвета восходящего солнца, который облачен в красные одежды. Он изображается стоящим прямо либо его тело слегка изогнуто. Его стопы располагаются на лотосе, а в двух руках у него аркан и стрекало, в то время как две другие руки сложены в варада-мудре и абхая-мудре.

Дхваджа-Ганапати – это четырехрукий Ганеша, который держит в руках книгу, четки, посох и камандалу. Его вид должен быть грозным.

Бхуванеша-Ганапати – образ Ганеши, в руках которого находятся главные атрибуты Камадевы и Вишну – лук из сахарного тростника вместе с цветочными стрелами и раковина соответственно. В остальных руках он держит сломанный бивень, аркан, стрекало и рисовый росток.

Нритта-Ганапати – это образ танцующего Ганеши с телом золотисто-желтого цвета. Его опорная левая нога чуть согнута и размещена на лотосе (падмасана), а правая нога с присогутым коленом приподнята кверху. Обычно у Танцующего Ганеши всего четыре руки, но встречаются и восьмирукие изображения. В своих руках он может держать аркан, стрекало, сладости, топорик, бивень и т. д., при этом одна рука опущена вниз (гаджа-хаста).

Бхалачандра – это образ Ганеши, чей лоб украшен полумесяцем. Согласно тексту «Brahmānda-purāna», когда месяц начал терять свой блеск, Ганеша поместил его на свой лоб в качестве тилака, и таким образом спас его.

Сурпакарна, или Шурпакарна, – это изображение Ганеши с ушами в виде корзинки-веялки (sūrpa). Согласно легенде, в результате проклятия бог огня, Агни, должен был погаснуть, а потом и вообще исчезнуть. И когда Агни стал терять силу, Ганеша сжалился над ним и раздул его.

Ганеша широко почитается не только в индуизме, но и в тантризме, поэтому в некоторых тантрических текстах содержится иконографическое описание тех или иных его образов, а также особенности ритуалистики. Одним из таких текстов является Vidydrnavatantra, где говорится о четырнадцати образах Ганапати: Экакшара-Ганапати, Вири-Ганапати, Лакшми-Ганапати, Уччхишта-Ганапати, Кшипрапрасадана-Ганапати, Херамба, Субрахманья-Гана-пати, Маха-Ганапати, Трайлокьямохана-Ганапати, Бхога-лола-Ганапати, ХаридраТанапати, ВакратундаТанапати и два Шакти-Ганапати. Каждый образ сопровождается описанием субстанций, необходимых для поклонения, указанием целей и результатов, которых следует ожидать от проведения ритуала, сообщается имя мудреца, связанного с конкретным иконографическим образом, и даются мантры. Причем у каждого из четырнадцати Ганапати разное количество мантр. У Ганеши есть своя биджа-мантра – gam[733].

Четырнадцать образов Ганеши согласно тексту Vidyrnavatantra[734]

1. Экакшара-Ганапати

Образ Ганапати, чья мантра состоит из одной акшары дат[735].

Биджа-мантра предваряется священным слогом От, во время пуджи она заканчивается словом namah, а во время огненного жертвоприношения – словом svāhā:

Oṁ gaṁ namaḥ и Oṁ gaṁ svāhā.

Мудрец: Ганака.

Иконография: у Экакшара-Ганапати тело красного цвета, и он облачен в красные одежды, у него три глаза, украшением ему служат змеи и полумесяц, он сидит на голубом лотосе, в двух левых руках держит аркан и бивень, в одной правой руке – стрекало, а другая сложена в варада-мудре, в то время как в хоботе у него изображен цитрус.

2. Вири-Ганапати

Это образ Ганапати, чья мантра содержит слово viri[736].

У него три мантры:

1) Hrīṁ viri viri gaṇapati varavarada sarvalokaṁ me vaśam ānaya svāhā (Hrīṁ viri viri, о Ганапати, лучший благодетель, приведи весь мир под мой контроль, svāhā);

2) Hrīṁ viri viri gaṇapati sarvaṁ me vaśam ānaya svāhā;

3) Gaṁ glauṁ klīṁ hrīṁ śrīṁ oṁ hrīṁ viri viri gaṇapati varavarada sarvalokaṁ me vaśam ānaya svāhā. Пурас-чарана[737] предполагает 400 000 повторений мантры Вири-Ганапати.

Мудрец: Ганака.

Иконография: тело Ганапати красного цвета; он трехглазый и украшен полумесяцем; в одной правой руке он держит стрекало, а другой правой рукой касается йони своей жены Пушти, в левых руках держит аркан и чашу из черепа с напитком, а в хоботе – сосуд с драгоценностями; Пушти обнимает его одной правой рукой, а левой касается кончика лингама Ганапати, в других двух руках она держит лотосы.

Во время хомы, посвященной данному аспекту Ганеши, должно использоваться восемь субстанций, в том числе три сладкие.

3. Лакшми-Ганапати

Это образ Ганапати, находящегося в компании Лакшми.

Его мантра состоит из 29 акшар: Śrīṁ gaṁ saumyāya mahāgaṇapataye varavarada sarvajanam me vaśam ānaya svāhā (Śrīṁ gaṁ, о лучший благодетель, приведи всех под мой контроль, svāhā доброму Маха-Ганапати).

Данная мантра содержит биджи, указывающие на связь с именами Лакшми и Ганеши – srirh и дат.

Мудрец: Антарьямин.

Иконография: тело Лакшми-Ганапати золотистого цвета и облачен он в желтые одежды; у него три глаза; он сидит на голубом лотосе; в одной правой руке держит диск, а другая правая сложена в абхая-мудре, в левых руках держит раковину и бивень, а в хоботе – золотой сосуд. Тело Лакшми тоже золотистого цвета; она сидит на левом колене Ганапати, обнимая его правой рукой, а в левой руке держит лотос.

В южноиндийском варианте Лакшми изображается просто держащей лотосы в двух руках, а две другие руки сложены в жестах абхая и варада.

4. Шакти-Ганапати

Это образ Ганапати, рядом с которым изображена его Шакти.

У этого образа несколько мантр. Одна мантра состоит из трех акшар: Hrīṁ grīṁ hrīṁ.

У другой мантры четыре акшары: Om hrīṁ grīṁ hrīṁ.

Мудрец: Бхаргава.

Иконография: у этого Ганапати золотое тело; он одет в золотистые одежды; у него три глаза; в правых руках у него аркан и четки, в левых – стрекало и бивень, а в хоботе— модака.

5. Кшипрапрасадана-Ганапати

Это Ганапати, которого можно быстро удовлетворить, поскольку он быстро откликается на призыв о помощи.

Его мантра состоит из десяти акшар: Gam ksipraprasā-dandya namah (Gam, слава быстроудовлетворимому).

Мудрец: Ганака.

Иконография: тело Кшипрапрасадана-Ганапати красного цвета; у него три глаза; он украшен полумесяцем; в правых руках у него находится стрекало и лиана желаний, в левых – аркан и бивень, а в хоботе – цитрус.

6. Херамба-Ганапати

Это образ Ганеши, который считается защитником слабых.

Его мантра состоит из четырех акшар: От gum namah.

Мудрец: Ганака.

Иконография: у Херамба-Ганапати пять голов и, соответственно, пять хоботов, при этом все они разного цвета: жемчужный (белый), желтый, темно-синий (цвет дождевой тучи), молочный и шафрановый[738]; у него десять рук – в четырех правых руках он держит стрекало, четки, топорик, модаку, и еще одна правая рука сложена в варада-мудре, в четырех левых руках у него находится трезубец, булава, череп, бивень, а пятая рука сложена в абхая-мудре. Херамба-Ганапати изображается сидящем на льве.

Пятиликие образы известны как Херамба, или Пан-чамукха-Ганапати, хотя их атрибуты могут различаться. Подобные образы Ганапати представлены не только в индийском, но также в непальском и тибетском искусстве. Пятиглавый Херамба-Ганапати, восседающий на льве, очень популярен в Непале.

7. Субрахманья-Ганапати

Данный образ совмещает в себе аспект Ганеши и Субрахманьи.

У него три мантры, состоящие из семи и восьми акшар:

Oṁ bacatbhuve namaḥ[739];

Oṁ bacatbhuve namaḥ Oṁ;

Oṁ hrīṁ bacatbhuve namaḥ.

Мудрец: Агни.

Иконография: Субрахманья-Ганапати красного цвета и в красных одеждах, он обмазан красной мазью и на нем красный шнур; он украшен полумесяцем; у него четыре руки – в правых руках он держит копье и лотос, в одной левой – петуха, а вторая сложена в абхая-мудре.

Как видим, данный образ содержит атрибуты, характерные для иконографии брата Ганеши – Субрахманьи[740].

8. Маха-Ганапати

Образ Великого Ганапати, чья мантра состоит из двадцати восьми акшар:

Oṁ śrīṁ hrīṁ klīṁ glauṁ gaṁ gaṇapataye varavarada sarvajanaṁ me vaśam ānaya svāhā.

В тексте утверждается, что эта мантра особенно эффективна для подчинения, наваждения, приворота, отворота, уничтожения, обездвижения, гарантирует успех в изготовлении эликсиров и мазей, помогает обрести сверхъестественную силу и поставить под свой контроль якшини. Мантру следует повторять 1008 раз, а для определенных ритуалов —100 000 раз, причем делать это предписывается в шиваитском храме.

Мудрец: Ганака.

Иконография: Маха-Ганапати красный, с тремя глазами, украшенный полумесяцем; он находится в обьятиях своей супруги, которая держит в одной руке лотос; у него десять рук – в правых он держит лотос или раковину, аркан, красный лотос, рисовый росток, бивень, а в левых – диск, трезубец, лук из сахарного тростника, булаву и цитрус; в хоботе у него сосуд, из которого, как считается, он проливает на своих почитателей дождь из драгоценностей, жемчугов и кораллов; большими слоновьми ушами он отгоняет назойливых пчел; ему служат боги и демоны. Ганеша находится на острове с девятью драгоценностями, в океане, состоящем из сока сахарного тростника; он сидит на львином троне из девяти драгоценностей, под деревом желаний париджата, на троне в виде алфавитного лотоса; внутри этого трона находится шестиугольник, а в нем – треугольник, и в центре треугольника находится сам Маха-Ганапати.

В тексте перечисляются субстанции, необходимые для проведения ритуала (kdmyahoma), и в зависимости от использованных субстанций называется ожидаемый результат. Он может быть в виде получения золота, коров, богатства, денег, одежды, достижение успеха, а также подчинения женщин, царя или царицы, министров и представите лей всех каст. Кроме того, результатом может быть дождь (Biihnemann, 2008: 68).

Сегодня данный образ наиболее почитаем, причем не только тантристами, но и индуистами. Мурти Маха-Ганапати встречаются по всей Индии в виде скульптурных и живописных изображений. Особенно в Махараштре, Керале и Тамилнаду. При этом необходимо иметь в виду, что наименование МахаТанапати используется для обозначения любых десятируких образов Ганеши.

9. Трайлокьямохана-Ганапати

Это образ Ганапати, который способен очаровать все три мира[741].

Его мантра состоит из тридцати трех акшар:

Vakratuṇḍaikadaṁṣṭrāya klīṁ hrīṁ śrīṁ gaṁ gaṇapate varavarada sarvajanaṁ me vaśam ānaya svāhā (klīṁ hrīṁ śrīṁ gaṁ, о Ганапати, благодетель, приведи всех под мой контроль, изогнутохоботовому и однобивневому svāhā).

Мудрец: Ганака.

Иконография такая же, как и у Маха-Ганапати (см. № 8).

10. Шакти-Ганапати

Это образ Ганапати, рядом с которым находится его Шакти.

Его мантра состоит из двеннадцати акшар:

Hrīṁ gaṁ hrīṁ mahāgaṇapataye svāhā (Hrīṁ gaṁ hrīṁ svāhā Великому Ганапати).

Мудрец: Ганака.

Иконография: тело Ганапати жемчужного цвета; он трехглазый; украшением ему служит полумесяц; рядом с ним изображена супруга, держащая в своей руке его лингам; в правых руках Ганапати держит стрекало и лотос, в одной левой руке – сосуд с драгоценностями, а второй рукой касается йони супруги.

В качестве результата от поклонения текст обещает получение царства, богатства, денег, подчинение царя и браминов.

11. Бхогалола-Ганапати

Это образ Ганапати, стремящегося к сексуальному соединению.

Его мантра состоит из одиннадцати акшар:

Oṁ hrīṁ gaṁ hrīṁ vaśam ānaya svāhā (Oṁ hrīṁ gaṁ hrīṁ приведи под мой контроль svāhā).

Мудрец: Ганака.

Иконография: тело Бхогалола-Ганапати красного цвета, трехглазым; он украшен полумесяцем; рядом с ним изображена жена, которая держит в руке его лингам; у него четыре руки – в правой он держит стрекало, а вторая правая сложена в варада-мудре, в левых у него находится аркан и стебель сахарного тростника.

В качестве результата от почитания данного образа текст обещает подчинение любимого человека или даже царя, а также получение царства и процветание.

12. Харидра-Ганапати

Это образ куркумового Ганапати[742].

Его мантра состоит из тридцати двух акшар:

Oṁ hūṁ (или huṁ) gaṁ glauṁ haridrāgaṇapataye varavarada sarvajanahṛdayaṁ stambhaya stambhaya svāha. При этом биджа hūṁ указывает на гневный аспект (krodha).

Данная мантра используется во время ритуала, составной частью которого является натирание тела порошком куркумы, после чего совершается омовение, а затем следует поклонение тому наставнику, от которого практикующий получает эту мантру. Результатом поклонения образу Харидра-Ганапати является обретение мирских удовольствий, свободы, поэтического искусства, процветания, богатства, долгой жизни, а также подчинение своей воли других людей.

Мудрец: Мадана.

Иконография: тело Харидра-Ганапати желтого цвета, как и его одежда; он трехглазый и шестирукий – в одной правой руке он держит стрекало, а две другие сложены в кродха-мудре (krodhamudra) и абхая-мудре, в то время как в двух левых руках он держит аркан и топорик, а третья сложена в варада-мудре; сидит Харидра-Ганапати на львином троне.

Согласно тексту Amaresvara-mdhdtmya, Харидра-Ганапати поклонялись паломники, направляющиеся к Амарнатху, в Кашмир (1.7–8). Происхождение данного образа связывают с одной историей. Однажды Парвати сделала из куркумы фигурку мальчика и оживила ее – так у нее появился сын. Это был Харидра-Ганапати, воспитанием которого занимался Шива. Куркумовый сын следовал всем наставлениям своего божественного отца и, чтобы получить милость богини Камакхьи, практиковал в горах Камарупы повторение пятислоговой мантры Угратары. После успешного завершения практики Ганеша вернулся домой и Шива наделил его силой даровать своим почитателям плоды четырех целей человеческой жизни (Biihnemann, 2008: 84–85).

13. Вакратунда-Ганапати

Это образ Ганапати с изогнутым хоботом.

У данного аспекта Ганапати четыре мантры:

1) Vakratuṇḍāya huṁ (или hūṁ);

2) Megholkāya svāhā;

3) Rāyaspoṣasya dayitā nidhido ratnado vadam rakṣohaṇovo valagahano vakratuṇḍāya hūṁ;

4) гаятри-мантра: Tatpuruṣāya vidmahe vakratuṇḍāya dhīmahi tan no dantī pracodayāt.

Считается, что все эти мантры помогают уничтожить зло и даруют удачу. Даже бесплодные женщины могут обрести желанного сына.

Мудрец: Бхаргава.

Иконография: тело Ганапати красно-золотое; у него три глаза; он сидит на лотосе; в правой руке держит стрекало, а вторая правая сложена в варада-мудре, в одной его левой руке находится аркан, а вторая левая сложена в абхая-мудре.

14. Уччхишта-Ганапати

Это образ Ганапати, который связан с уччхиштой, то есть с ритуальным загрязнением.

У него девять мантр:

1) Hastipiśācilikhe svāhā (svāhā Общающемуся с хастипишачами[743]);

2) Oṁ krīṁ krīṁ hrīṁ hrīṁ huṁ ghe ghe phaṭ svāhā;

3) Ekadaṁṣṭrāya hastimukhalambodarāya ucchiṣṭātmane kroṁ glūṁ hrīṁ huṁ ghe ghe svāhā;

4) Oṁ namo bhagavate ekadaṁṣṭrāya hastimukhalambodarāya ucchiṣṭamahātmane kroṁ glūṁ hrīṁ huṁ ghe ghe svāhā;

5) Oṁ gaṁ haṁ klauṁ glauṁ ucchiṣṭagaṇeśāya mahāyakṣāyāyaṁ baliḥ;

6) Oṁ hrīṁ gaṁ hastipiśācilikhe svāhā;

7) Oṁ namaḥ ucchiṣṭagaṇeśāya hastipiśācilikhe svāhā;

8) Oṁ namo bhagavate ekadaṁṣṭrāya hastimukhāya lambodarāya ucchiṣṭamahātmane āṁ kroṁ hrīṁ gaṁ ghe ghe svāhā;

9) Oṁ hastimukhāya lambodarāya ucchiṣṭamahātmane āṁ kroṁ hrīṁ klīṁ hrīṁ huṁ ghe ghe ucchiṣṭāya svāhā.

Мудрец: Канкола.

Иконография сходна с иконографией образа Вакратунда-Ганапати (см. № 13). Нередко почитатели данного образа являются тантристами левой руки. Херамбы рассматривают Уччхишта-Ганапати как высшее божество, в то время как другие боги с точки зрения их традиции являются всего лишь проявлениями Уччхишта-Ганапати.

У Ганеши есть образы, объединенные в группы. Известны группы из пяти образов, шести, восьми, четырнадцати, шестнадцати, тридцати двух, пятидесяти одного и пятидесяти шести. При этом каждый из них представляет конкретный аспект божества. Каждая группа в чем-то уникальна. В качестве примера можно привести группу из восьми образов Ганеши – в данном случае каждому образу соответсвует одна из сторон света[744]. А есть группы, которые привязаны к определенной местности. К примеру, группа из шести Винаяков связана с городом Уджайном, группа из восьми Винаяков связана с Пуной, группа из пятидесяти шести Винаяков – с Каши, а группа из шестнадцати Ганапати – с территорией Южной Индии.

При этом некоторые группы образов не принято устанавливать в храмах, такого рода изображения больше используются в тантрических практиках для визуализации и медитации. В то время как другие групповые образы устанавливаются в храмах. Например, группа из тридцати двух Ганапати можно увидеть в храме Шивы-Нанджун-дешвары, или Шрикантешвары, в городе Нанджангуд, расположенном недалеко от Майсора (штат Карнатака). В этом отношении интересна группа восьми Винаяков, известная как аштавинаяка[745]. Изображения восьми образов Ганеши находятся в храмах Махараштры, которые составляют единый централизованный комплекс. Храмы располагаются вокруг Пуны в таких местечках, как Моргаон, Сиддхатек, Пали, Махад, Тхеур, Леньядри, Одзхар, Ранджангаон. В каждом из этих храмов установлен один из восьми Винаяков. Эти храмы с мурти Винаяков как бы образуют защитную мандалу вокруг Пуны, которая некогда была столицей государства маратхов.

Похожую функцию выполняет группа из пятидесяти шести образов Ганеши, которые расположены вокруг города Каши по семи условным концентрическим кругам, по восьми направлениям в каждом круге. Хотя Винаяки и соответствуют всем критериям мандалы, тем не менее, единственная мандала – это сам Каши, который они охраняют[746]. Так Шива защищает свой город посредством Винаяков во всех семи мирах (локах)[747]. Каши является микрокосмом, представляя собой пример воплощения идеи тождества макрокосма и микрокосма.

Не все изображения Ганеши наполнены иконографическими деталями. У некоторых образов присутствуют лишь самые основные элементы, да и те едва различимы. К таким изображениям можно отнести сваямбху – так называемые самовозникшие образы, имеющие вид простого камня, в котором едва угадываются очертания хобота. Этим окрашенным красным порошком камням поклоняются, как правило, деревенские жители и случайные прохожие. Жрецы не совершают над ними ежедневные пуджи, но в праздничные дни им оказывают все необходимые почести. Также наряду с иконической формой Ганеша почитается в образе лингама, который напоминает цитрон, огурец или плод джамбу (Глушкова, 1999: 297). Например, в традиции ганапатья, которая представляет собой явление уникальное и малоизученное.

С Ганешей, прежде всего, ассоциируется красный цвет. Хотя для каждого образа характерна своя цветовая символика. Говоря об индуизме, мы должны все время помнить, что здесь не существует единой традиции поклонения Ганеше или любому другому божеству, и любому иконографическому образу присуща вариативность. Ведь в каждой традиции существуют свои предписания относительно иконографии, ритуалистики, изготовления мурти и пр.

Иконография Сканды

Сканда – еще один сын Шивы и Парвати. В настоящее время особенно почитается на Юге, хотя в более древние времена его культ был широко распространен и в северной части Индии, где его изображения встречались даже на монетах. Сегодня на Севере Индии храмов, посвященных Сканде, чрезвычайно мало, поэтому иконография этого божества относится, главным образом, к Южной Индии.

В Тамилнаду на протяжении многих веков Сканда был известен под именем Муруган, или Муруга, и почитался здесь еще на рубеже I тысячелетия до н. э. – I тысячелетия н. э., о чем свидетельствует древнетамильская литература. К примеру, поэма «Тирумуругаттруппадей», автором которой является Наккирар (VI–VII вв. н. э.), полностью посвящена Муругану[748]. А в одной хорошо известной легенде о трех Сангах, или о трех Поэтических Академиях, говорится, что наряду с Шивой, Куберой, мудрецом Агастьей и другими важными персонами и поэтами к первой Санге принадлежал также Муруган – тамильский бог гор, любви и юности[749]. О связи этого божества с горами говорит и тот факт, что в системе пяти темтиней, характерных для древнетамильской поэзии, Муруган является ответственным за куриньджи, которая, в свою очередь связывается с горным районом.

Сканда (Северная Индия, VIII в.)

Для тамилов Муруган уже в древности был не просто богом гор, любви и юности, но еще и богом войны, а в мифологии индуизма он является главнокомандующим армии богов. Обычно Муруган изображается как прекрасный юноша, восседающий на павлине и держащий вель – волшебное копье с алым наконечником, которое подарила ему Парвати. Оно считается важным элементом в его иконографии. В этом оружии содержится сила его матери. С помощью этого копья некогда Муруган одержал победу над демоном Сурападмой, разделив его на две части. Из одной части была создана вахана в виде павлина, а вторая часть превратилась в боевое знамя с изображением петуха. Считается, что поставив себе на службу сущность Сурападмы, Муруган таким образом проявил к демону милость. О важности веля в культе Муругана свидетельствует тот факт, что в Палани, в храме Тандаюдапани, абхишека совершается не над изображением Муругана, а над его оружием – над велем.

Помимо Сурападмана Муруган расправился также с его братьями – Таракой и Симхамукханом. А вообще этот божественный воин сражался со многими демонами. Одно из ранних изображений Муругана, восседающего на павлине и убивающего демона Тараку, находится в храме Хуччималли-Гуди, в Айхоле (Карнатака). Этот образ называется Таракари-Субрахманья, и датируется VI–VIII веком н. э.

У Муругана есть две жены – Девасена (или Деваяна) и Валли. Сначала Муруган женился на Девасене (devasena, букв.: «армия богов»), которая считается дочерью Индры (хотя в некоторых версиях может выступать дочерью Дакши). Валли же (valli, букв.: вьющееся растение, вьюнок, лиана), ставшая второй женой Муругана, – тамильская девушка из горного племени кураваров. Очень часто Муруган изображается с одной из двух жен или вместе с двумя женами. Обычно они восседают вместе с ним на павлине, располагаясь по обе стороны от своего мужа. Или просто стоят с обеих строн от сидящего верхом на павлине Муругана. Также по обеим сторонам от Муругана могут располагаться его слуги – Джая и Виджая (Sastri, 1916:178). Как, например, в случае с образом Шаданана-Субрахманья (эпитет, указывающий на то, что у Муругана шесть ликов). Однако самым распространенным является образ Муругана без Шакти, когда он изображается в виде молодого воина, восседающего на павлине или стоящего перед ним.

Сканда со свитой (Карнатака, VII в.)

В иконографии этого божества существует три варианта положения тела: стоя, сидя на сиденье и сидя на павлине. Мурти, изображающие Муругана стоя, относятся к категории бхога-бера (bhoga-bera), или утсава-бера (utsava-bera), и используются во время праздничных процессий. Мурти, изображающие Муругана в положении сидя, относятся к категории йога-бера (yoga-bera), или дхрува-бера (dhruva-bera)[750]. Такие изображения считаются неподвижными, их нельзя переносить с места на место. Они освящаются и устанавливаются в храмовых святилищах – в гарбхагрихах. А вот изображения Муругана верхом на павлине относятся к категории дхьяна-бера (dhyāna-bera). Их используют для медитации (dhydna) (Rao, 1916:424–425).

Сканда в храме Парашурамешвара в Бхубанешваре (Одиша, VII в.)

Муруган может быть с одной головой или с шестью, иконографически воплощая свой эпитет Шанмукха или Шаданана – Шестиликий. Такие изображения встречаются во многих тамильских храмах. Например, в шиваитском храме в Паттишвараме, в Наллуре и т. д.[751] Согласно легенде, его воспитывали шесть богинь, которые олицетворяют созвездие Криттика. По этой причине он получил эпитет Картикея. Чтобы каждая богиня могла почувствовать себя полноценной матерью, младенец явил себя в шести формах. При этом обычно изображают только три видимых лика/головы (как в Чидамбараме в храме Натараджи или Мадурае в храме Минакши-Сундарешвары) или пять (как в Мадурае, в храме Минакши-Сундарешвары). Кроме того, встречаются изображения Муругана с одиннадцатью, двенадцатью и даже с двадцатью пятью головами. Например, в мадурайском храме на Раджаго-пураме изображен Вишварупа-Муруган с двенадцатью головами и тридцатью двумя руками.

Количество рук у Муругана может быть разным. Чаще всего встречаются образы с двумя руками и четырьмя, хотя может быть шесть, десять, двенадцать и более. Двурукий образ называется сатвик, а четырехрукий – раджасик. Но если у него более четырех рук, тогда он относится к категории тамасик (Rao, 1916: 425) и связывается с воинственным аспектом, поэтому держит в руках преимущественно оружие.

Выделяют пять вариантов двурукого образа Муругана, которые различаются между собой расположением рук по отношению к телу и атрибутами. Например, в одних случаях в правой руке он может держать лотос (padma), в то время как левая рука опирается на бедро (katyavalambita). Второй вариант: правая рука изображена в жесте абхая, а левая, как и в предыдущем случае, располагается на бедре. Третий вариант: правая рука обхватывает шест (danda), а левая так же находится на бедре. Четвертый вариант: правая рука держит копье (saktyayudha), а левая – ваджру (vajra). И, наконец, в пятом варианте в правой руке у Муругана находится такое же копье (saktyayudha), а вот в левой руке у него петух (kukkuta).

Гравюра с изображением Сканды из Чидамбарама (Тамилнаду, 1916 г.)

Также существует несколько вариантов образа четырехрукого Муругана. Если у него четыре руки, то одна правая рука сложена в жесте абхая, а в другой находится какой-либо атрибут – как правило, оружие шакти (sakti) или четки (aksamālā). Далее, одна левая рука демонстрирует жест варада или покоится на бедре, либо сложена в жесте кетака или держит четки, а в другой левой может быть ваджра, камандала или петух. Возможны и другие варианты.

К примеру, с четырьмя руками изображается Муруган, берущий в жены Валли. Такой образ называется Валликальянасундара-мурти. Здесь Муруган изображен нарядным, его тело, как и одежды, красного цвета. Одна его правая рука сложена в жесте абхаямала (abhayamala), а во второй – акшамала (aksamālā), одна левая рука опущена на бедро, а в другой он держит камандалу. Рядом изображен Брахма, расположившийся перед кундой (kunda)[752]с огнем и держащий в руках сруву (sruva)[753]. Это означает, что он проводит официальную церемонию бракосочетания. Тут же находится Вишну, держащий в руках сосуд с водой, и тут же находятся другие божества.

Есть, конечно же, и образ Муругана, который женится на Девасене. Такой образ называется Девасенакальяна-сундара-мурти. Его можно видеть в Тируппаранкундраме, в храме Арульмигу Субраманьясвами.

Если Муруган изображен шестируким, то в двух правых руках он держит меч (khadga) и оружие шакти (sakti), и еще одна сложена в жесте абхая, а в левых руках у него щит (khetaka), четки (aksamālā) и петух. Если у него восемь рук, то в них он держит оружие, включая лук (dhanus) и стрелу (bdna), и еще две руки демонстрируют жесты абхая и варада. Двенадцатирукий Муруган, как правило, держит флаг (dhvaja), чакру (сакга), петлю, или аркан (pāsa), стрекало (ankusa), булаву (gadd), копье (sūla), раковину (sankha), плуг (hala), лотос (padma) и т. д. Однако не существует твердых правил касательно того, какой именно набор предметов должен быть в руках того или иного аспекта божества. Поэтому один и тот же образ с одинаковым количеством рук в разных храмах может быть изображен с несколькими отличными атрибутами.

Обычно Мурагана изображают с двумя глазами, хотя так же нередки образы с тремя глазами. Например, текст Sritattvanidhi[754] говорит, что иконографический образ Картикеи должен быть с одной головой, десятью руками и тремя глазами. А такой образ Муругана, как Брахмачари-Субрахманья-мурти, то есть Субрахманья в роли брахма-чарина, должен иметь два глаза. Также у него должно быть две руки – в правой руке он держит шест (danda), а в левой – ваджру. Его следует изображать стоящим на лотосе, с телом красного цвета, облаченным в набедренную повязку (каирта) и с янджнопавитом. Этот священный шнур указывает на то, что Муруган был инициирован, то есть прошел через обряд упанаяна. Вместе с тем существуют образы, когда он изображается без священного шнура, то есть не прошедшим инициацию (Rao, 1916: 424).

Есть еще один интересный образ, который стоит упомянуть – это Дешика-Субрахманья-мурти. Здесь Муруган выступает учителем по отношению к своему божественному отцу – открывает Шиве секрет слога Ом. Данный аспект Шивы называется Шишьябхава-мурти, то есть Шива в образе ученика: он сидит перед своим «учителем» со скрещенными ногами, в руках у него топорик и антилопа, одна рука сложена в джняна-мудре и еще одна располагается у лица. Дешика-Субрахманья изображается сидящим на павлине, у него одна голова и шесть рук. Рядом стоит Парвати.

Практически все иконографические образы Муругана представляют собой воплощение какого-нибудь имени этого божества. Пожалуй, самыми известными являются Сканда, Кумара, Шанмукха, Шаданана, Субрахманья, Шараванабхава, Картикея, Сенани, Гуха, Валликальянасундара и некоторые другие. Во многих текстах содержатся разные перечни эпитетов и разное описание иконографических образов. В качестве примера приведем лишь несколько из них (Rao, 1916: 433–434, 436–437).

Итак, Сканда. Kumāra-tantra предписывает изображать Сканду с одним ликом, с телом цвета лотоса, в набедренной повязке, с двумя руками – в одной он держит шест (danda), а другая размещена на бедре (katyavalambita). А вот Sritattvanidhi дает несколько иное описание Сканды. Он одноликий, двуглазый и четырехрукий, на нем изящные украшения, на его голове корона – каранда-мукута (karanda-mukuta) с цветами, а вокруг головы – прабха-мандала (prabha-mandala), символизирующая сияние. У него в двух руках петух и ваджра, а две другие демонстрируют жесты абхая и варада. Сидит Сканда на сиденье в виде лотоса (падмасана).

Этот же текст, Srltattvanidhi, образ Картикеи описывает следующим образом. Он одноликий, трехглазый и десятирукий. На его голове изображен плод или лист дерева би льва, а в руках у него находятся различные атрибуты – копье, чакра, раковина, стрекало, петля и т. д. Также две руки сложены в жестах абхая и варада. Рядом с ним располагается его вахана – павлин.

Баласвами – это образ Муругана-ребенка. Если он изображается отдельно от своих родителей, то есть без Шивы и Парвати (образ Сомасканда[755]), то в правой руке у него следует изобразить лотос, а левая должна опираться на бедро (katyavalambita). Если же он изображается вместе с родителями, то в каждой руке он должен держать цветок лотоса.

К тому же у каждого образа Муругана – свой цвет. К примеру, согласно Srltattvanidhi, Сканда должен быть дымчатого цвета, Картикея – цвета восходящего солнца, Баласвами – красный, Девасенапати – черного цвета, Субрахманья – шафранового (кипкшпа), Шараванабхава— желтого, и т. д.[756] Когда же Муруган изображается с обеими своими женами, то Валли должна быть темного цвета, а Девасена – красного (Rao, 1916:445).

Интересно, что Агамы предьявляют определенные требования к мурти в зависимости от категории населенного пункта. Оказывается важным то, где именно находится храм – в столице, в брахманском поселении, в деревне и т. д. К примеру, Агамы предписывают для столичных храмов устанавливать мурти Муругана с шестью ликами, с двенадцатью глазами, с шестью ушами (или двенадцатью) и с шестью руками, в которых он должен держать необходимый набор предметов. А для деревни предписан образ Муругана с двенадцатью руками и т. д. (Rao, 1916:428–429).

Хотелось бы обратить внимание еще на один момент. В рамках культа Муругана существует шесть образов, объединенных в группу арупадей-виду (ārupatai vltu), что можно перевести как «шесть военных лагерей». Речь идет о шести священных местах, где установлены храмы в честь разных аспектов Муругана. Эти места следующие: Тируп-паранкундрам, Тируччендур, Палани, Свамималей, Тируттани и Пажамудирчолей. Все они упоминаются в поэме Наккирара «Тирумуругаттруппадей» (между III и VIII вв.) и в более позднем произведении «Тируппугаж», автором которого является Арунагиринатар (XIV или XV в.). Поэма Наккирара состоит из шести частей, которые посвящены одному из священных мест[757].

Так, первая часть называется «Тируппаранкундрам» – это название священной горы, которая расположена возле Мадурая; считается, что здесь обитает Муруган; в этом месте находится храм Арульмигу Субраманиясвами. Вторая часть называется «Тируччиралейвай», или «Тируччендур», – это приморское поселение в округе Тирунельвели; здешний храм тоже известен как Арульмигу Субраманиясвами. Третья часть под названием «Тирувавинангуди» посвящена небольшому селению, расположенному в горах Палани, где на вершине холма Шивагири возвышается храм Арульмигу Тандаюдапанисвами. Четвертая часть называется «Тируверагам», и в ней речь идет о селении, которое, возможно, располагалось в дельте Кавери, недалеко от Кумбаконама; здесь находится храм Арульмигу Сваминатасвами. В пятой части под названием «Пажаму-дирсолей» рассказывается о роще, расположенной в горах, около Мадурая; здешний храм известен как Арульмигу Солеймалей Муруган. В последней части речь идет о Тируттани, точнее, о местечке Кундруторадаль, где находится храм Арульмигу Субраманиясвами.

В каждом из этих храмов, которые были построены на древних священных местах, установлен соответствующий образ Муругана. Например, в Палани находится Паланйандавар, или Палани Андавар. Он изображается в положении стоя, с одной головой и двумя руками – в правой руке у него шест (danda), а левая располагается на бедре (katyavalambita). В Тируттани и Пажамудирсолей Муруган изображается вместе со своими двумя женами – с Девасеной и Валли, которые стоят с обеих сторон от своего мужа. А в Тируппаранкундраме Муруган изображен в положении сидя: его левая нога нога согнута в колене и покоится на сиденье, а правая нога опущена вниз.

Изображения Муругана встречаются во многиххрамах Тамилнаду – в Чидамбараме, в Танджавуре и т. д. Особенно часто его можно видеть в шиваитских храмах Южной Индии, поскольку он, кроме прочего, является одним из предводителей ганов Шивы и божественным стражем (Sastri, 1916:183). Скульптурные изображения Муругана сделаны в основном в металле и в камне, а живописные можно увидеть в настенной росписи храмов и на религиозных картинах. Эти образы расположены в святилищах, на гопурамах, на колоннах и на каменных стенах храмовых павильонов.

Стражи сторон света, оружие и планеты

Согласно индуистской мифологии[758], все стороны света находятся под охраной божественных стражей – дик-палов (dikpala, dikpalaka), или локапалов (lokapāla). Они формируют группу (astadikpala, astalokapāla), состоящую из восьми божеств: Индра, Агни, Яма, Ниррити, Варуна, Ваю, Кубера, Ишана[759]. Все эти божества имеют собственное оружие, собственную вахану и соответствующую мантру, и за каждым из них закреплено определенное направление. Так, Индра отвечает за восток, Агни – за юго-восток, Яма – за юг, Ниррити – за юго-запад, Варуна – за запад, Ваю – за северо-запад, Кубера – за север, Ишана – за северо-восток[760]. Именно такой порядок локапал приводится в «Амаракоше» (I, ii. 6)[761].

Кроме того, к основным восьми сторонам света добавляются еще два направления – верхнее (ūrdhva-loka) и нижнее (adho-loka). За верхнее направление ответственным считается Брахма, а за нижнее – змей Ананта[762], обитающий в одном из нижних миров – в патале. Таким образом, всего получается десять направлений (dasa-dik) и, соответственно, десять стражей мира (dasa-lokapāla)[763]. Часто они описываются в текстах как помощники богов и богинь – паршады (parsada) (Rao, 1991:105; [dikpala]).

Как сообщает К. Састри, очень часто восемь стражей мира изображаются в махамандапахюжноиндийскиххра-мов (Sastri, 1916: 241). Хотя их изображения также встречаются на гопурамах. Например, в Чидамбараме на восточном гопураме есть изображение восседающего на слоне Индры (Jouveau-Dubreuil, 1937:109; фото LXVIII).

С одной стороны, у каждого локапалы есть свое ездовое животное, вахана, и у Индры таким животным как раз является слон Айравата. С другой стороны, в мифологии индуизма существует особая группа из восьми «космических» слонов (astadiggaja), которые тоже выполняют функцию хранителей сторон света и называются диггаджами или дигнагами (diggaja, digndga) (либо для их обозначения могут использоваться другие термины). По сути, каждый такой слон является локапалой и в то же время играет роль ваханы для божественных стражей мира.

Считается, что диггаджи поддерживают мир с четырех или с восьми сторон света. Согласно эпической и пуранической космологии, слоны появились из яйца Брахмы и заняли свои места по восьми сторонам света, выполняя функцию стражей[764]. Таким образом они поддерживают мир на своих спинах, не пропуская в пространство богов посторонние разрушительные и опасные силы. При этом каждый слон-диггаджа стал соотноситься с определенной стороной света и с определенным локапалой. Согласно тексту «Amarakosa» (I, ii. 8), Индре достался Айравата, Агни – Пундарика, Яме – Вамана, Найррите – Кумуда, Варуне – Аньджана, Ваю – Пушпаданта, Кубере – Сарвабхаума, Ишане – Супратика[765].

Слоны-стражи довольно широко представлены в храмовой архитектуре – наряду с нагами и якшами они изображаются на нижних уровнях каменных храмов. Но нас интересуют, прежде всего, божества-локапалы. Поэтому рассмотрим их иконографию.

Индра – важный ведийский бог, которому в «Ригведе» посвящено множество гимнов[766]. Он описывается большим любителем сомы, которую ему предлагали во время жертвоприношений. Этот напиток придавал Индре силу. Согласно индийской мифологии, Индра обитает на Небесах – в Сварге, в небесном городе Амаравати[767].

Индра изображается в основном с двумя глазами, хотя в некоторых случаях у него может быть и три глаза, и даже «тысяча». Третий глаз располагается на лбу по горизонтали, а вот «тысяча» глаз – по всему телу[768]. Тело у него может быть светлого или темного цвета, желтого или золотистого, а одежда – красная. На нем стандартные украшения – корона, серьги, ожерелье и т. д. Количество рук варьируется от двух до четырех. В руках он может держать ваджру (vajra), стрекало (ankusa), лотос, камандалу (kamandalu) и оружие под названием шакти (sakti) или же может демонстрировать жесты абхая и варада. В Чидамбараме, к примеру, Индра изображен держащим стрекало и ваджру, а две другие руки сложены в жесте абхая и варада.

Что касается положения тела, то Индра, как правило, изображается стоящим или сидящим на слоне, у которого, согласно тексту Rupamandcma, может быть семь бивней (Rao, 1991:102; [dikpdla]). Слева от него может находиться его супруга Шачи, или Индрани. Также она может изображаться восседающей вместе со своим супругом на слоне. Именно такое изображение можно увидеть в храме Ченна-кешавы, который находится в Соманатхпуре, в Карнатаке, и относится к XIII веку. В данном случае слон изображен всего с двумя бивнями, но зато с изящными украшениями; на его спине сидит Индра, а позади него – Шачи.

Агни – тоже важное божество в ведийской культуре, которому в «Ригведе» посвящено много гимнов. Агни считается домашним жрецом (hotar/hotr) богов, а также богом жертвенного костра и домашнего очага. Он выступает посредником между богами и людьми, так как с его помощью люди переправляют богам жертвенные субстанции. Агни считается живущим в трех мирах: на небе он присутствует в виде солнца, в атмосфере – в виде молнии, а в мире людей – в виде огня. Иногда Агни понимается как сын воды, живущий в дождевых тучах, который вместе с дождем уходит в растения. Следовательно, Агни находится в деревьях – именно поэтому он является еще сыном двух арани – палочек для добывания огня. Таким образом, с точки зрения человека ведийской культуры, в природе существует своеобразный круговорот огня. Кроме того, Агни иногда отождествляется с Рудрой-Шивой и считается отцом Сканды.

Агни изображается в виде старика, с телом красножелтых цветов. У него две головы три глаза (или шесть), семь языков, четыре рога, три ноги (Rao, 1991:104; [dikpdla]). Его высокая прическа бывает украшена короной и часто напоминает золотистые языки пламени. Его глаза желтого цвета. У него может быть две руки, четыре или семь, а в числе атрибутов, которые он держит в руках, обычно изображаются срук (sruk)[769], оружие шакти (sakti), четки (aksamālā), камандалу (kamandalu), трезубец (trisūla), меч, огонь и т. д. Его знаменем является дым от огня, а ваханой служит баран. Также Агни может изображаться находящимся в колеснице, в которую запряжен Ваю. Рядом с Агни иногда находится его супруга Сваха (персонификация ритуального восклицания), которую он обнимает одной рукой.

Яма – это первый умерший, который первым попал в другой мир, отказавшись от бессмертия.

Он также известен под именами Дхармараджа – Царь дхармы, и Вайвасвата, то есть сын Вивасвата – Рассвета-ющего дня. Его матерью была Саранью – Убегающая ночь.

Изначально Яма был солнечным божеством, а позже превратился в мрачного царя подземного мира, которого сопровождают две собаки. Женой Ямы считается Дхуморна (Dhumornd, а также Dhūmrornā, Dhūmraurnā) – пелена дыма, поднимающаяся от погребального костра. Но у него есть и сестра-близняшка по имени Ями. В «Ригведе» (X. 10) содержится гимн, представляющий собой диалог между братом и сестрой: Ями признается в любви Яме, а тот отвергает ее из-за родственных связей и советует ей найти другого мужа.

Яма в индуизме почитается как божество смерти. Он изображается огненноглазым, с острыми клыками, с телом темного цвета (цвет тучи дождевой), обмазанным сандаловой мазью, облаченным в одежды красного и желтозолотистого цвета. У него две или четыре руки, в которых могут находиться такие атрибуты, как щит (khetaka) и меч (khadga), палка (danda) и петля (pāsa), трезубец (trisūla) и четки (aksamālā), а также фрукт и листья[770]. Его голову украшает корона (kirita-makuta), а шею и грудь – гирлянда из красных цветов. Ваханой ему служит черный буйвол.

Яма часто изображаете в окружении других персонажей. Например, по обеим сторонам от него могут находиться Мритью (Смерть) и Самхара (Разрушение), с ужасными лицами, синего и красного цвета соответственно, а также опахалыцицы, обмахивающие Яму опахалами. Перед ним могут располагаться два брахмана – Дхарма (Благочестие) и Адхарма (Неправедность). Также часто изображается его помощник Читрагупта, записывающий все поступки людей в специальную книгу.

Ниррити, или Найррита – это божество, известное еще в ведийской культуре. В индуизме отвечает за юго-западное направление. Об этом божестве известно не так много, оно постоянно находится как бы в тени. Имя Ниррити указывает на отсутствие риты (rta). Это ведийский термин, означающий «космический порядок», «вселенский закон». В ведийской религии была известна богиня по имени Ниррити – она считалась богиней смерти и разложения. В «Ригведе» ее просят покинуть место яджни и ищут от нее защиты. Но в индуизме Ниррити – это мужское божество, которое выполняет функцию локапалы и отвечает за юго-западное направление. Часто понимается как повелитель ракшасов, демонов и прочих существ, а иногда отождествляется с Кшетрапалой и Бхайравой (Rao, 1991: 104; [dikpdla]). Кроме того, мужское имя Ниррита может относиться к Шиве.

Ниррити изображается с большим телом темно-дымчатого, темного или синего цвета, облаченным в темные или желтые одежды и украшенным цветочной гирляндой. Его золотистые волосы стоят торчком, лицо страшное – с пастью, клыками и некрасивыми глазами. У него может быть две или четыре руки. Если Ниррити изображается с двумя руками, то в них обычно находятся меч (khadga) и щит (khetaka), а если рук больше, то в них может быть палка (danda), кинжал (kartrka) и голова врага (v air i-mas taka). Ваханой ему служит лев, осел, собака, человек или труп (Rao, 1991:104; [dikpdla]). Рядом с Ниррити могут находиться ракшасы и семь красавиц-апсар, одетых в шелка. Согласно тексту Visnudharmottara-purdna, у Ниррити есть четыре жены – Деви, Кришнанги, Кришнавадана и Кришнапаша, которые тоже изображаются вместе с ним (Rao, 1916:528).

Варуна – это асура, старший Адитья. Как и Индра, в ведизме он считался вседержителем и вместе с Индрой и Агни составлял важную триаду богов. Кроме того, в ведийской религии Варуна выступал космическим судьей, а в «Ригведе» часто упоминался в паре с Митрой (как Митра-Варуна). И хотя оба бога считались хранители риты, ответственными за договоры и соглашения, у каждого из них была своя приоритетная сфера: Митра больше отвечал за отношения между людьми, а Варуна – за отношения между человеком и богом. Со временем функции Варуны перешли несколько в иную плоскость, и он стал больше ассоциироваться не с космическими водами, а с земными, превратившись в индуизме в бога дождя, воды, морей и вообще мировых вод. В древнетамильской литературной традиции в рамках пяти темтиней Варуна (Kadalon) считался покровителем темы нейдаль, которая ассоциировалась с морем и рыбаками[771]. Также считается, что Варуна управляет нагами, а наги в индийской культуре связаны с выпадением дождя. Даже сегодня в Южной Индии он призывается во время вызывания дождя.

Варуна (VI–VIII ев.)

Изображается Варуна с умиротворенным ликом, с телом белого цвета или цвета тучи (megha-varna), в белых или желтых одеждах, с яджнопавитом через плечо, увенчанным короной (karanda-makuta), украшенным жемчугом. У него может быть две руки или четыре, в которых он может держать змею, камандалу (kamandalu), лотос (kamala), петлю (pāsa), раковину (saiakha) или сосуд с драгоценными камнями (ratna-pātra). Также одна рука может демонстрировать жест варада. Ваханой ему служит макара, рыба, олень или гусь (Rao, 1991:104; [dikpala]). Также он может восседать в колеснице, запряженной семью гусями. Над головой у него раскрыт белый зонт, а слева развивается флаг, на котором изображена рыба. Тут же, с левой стороны, находится его жена – Варуни, держащая в руке синий лотос (mlotpala). Она сидит на левом бедре Варуны и обнимает его. Также рядом могут быть изображены в виде прекрасныхженщин две реки – Ганга, стоящая на крокодиле, и Ямуна, стоящая на черепахе.

Ваю, или Вата, – ведийский бог ветра, обитающий в воздухе. Он появился из дыхания Пуруши и представляет собой дыхание (prāna) мира. Считается, что Ваю является отцом Марутов.

Изображается Ваю в виде молодого мужчины с телом белого, дымчатого или синего цвета, хотя некоторые тексты говорят даже о зеленом (harid-varna) цвете (Rao, 1991:104; [dikpdla]). Он облачен в белые или голубые одежды, на нем богатые украшения. У него «тысячи» красных глаз, брови волной и всегда открытый рот. У него может быть две или четыре руки, в которых находится знамя (dhvaja), стрекало (ankusa), петля (pāsa), палка (danda), лотос (padma), камандалу (kamandalu), и одна рука демонстрирует жест варада. Хотя встречаются и другие варианты. Например, в Чидамбараме Ваю изображен с двумя руками – в одной руке у него находится знамя, а другая рука расположена Наталии.

Ваханой Ваю служит антилопа. Также он может находиться в сияющей колеснице, запряженной конями или буйволами. При этом колесничим у него является сам Индра, который иногда изображается находящимся вместе с Ваю в колеснице. Слева от Ваю иногда изображается его супруга Шила.

Кубера, или Дханада, почитается в индуизме как бог богатства и хранитель сокрытых в земле сокровищ. Он считается внуком риши Пуластьи, сыном риши Вишра-васа (отсюда его имя Вайшравана) и старшим братом Гаваны. У Куберы есть жена Риддхи (Rddhi), чье имя означает «успех, процветание». Он также является царем якшей.

Согласно индуистской мифологии, Кубера долгое время предавался аскезе и в награду Брахма даровал ему бессмертие, а также передал для проживания известный остров Ланку и подарил не менее известную летающую колесницу (виману) под названием «Пушпака», которая управлялась с помощью мысли. Когда Равана захватил Ланку и прогнал Куберу с острова, тот перебрался в город Алакапури, расположенный возле горы Кайласа.

Имя Кубера указывает на деформированное тело. В данном случае имеется в виду тело толстого карлика, в образе которого обычно его изображают[772]. Как и в случае с Ганешей, толстое тело божества символизирует достаток и материальное благополучие, на что указывает большой живот. Не случайно функции Ганеши сходны с функциями Куберы (см. Андреева, 2020: 82–92).

Согласно тексту Visnudharmottara-purana, Куберу следует изображать с клыками (Rao, 1916: 536). Его тело должно быть коротким и толстым, желтого или малинового цвета, глаза – желто-коричневые, а одежды – красные и белые. Поскольку он связан с материальным достатком и богатством, то на нем должно быть много украшений: на голове – корона с драгоценными камнями, в ушах – серьги, на груди – бусы из золотых монет, и т. д.

У Куберы должно быть две или четыре руки, в которых он держит кое-какое оружие и другие предметы – булаву (gadā), оружие шакти (sakti), сосуд с монетами (ratna-pātra) или драгоценности (nidhi), фрукт (bija-pūra, phala) и камандалу (kamandalu). Также он может демонстрировать жест варада и абхая. В некоторых случаях рядом с Куберой изображают его жену Риддхи либо Харити (Rao, 1991:104; [dikpala]), или же двух его жен – Вибхава и Вриддхи, которые сидят у него на коленях, а он их обнимает.

Ваханой Куберы является человек, держащий толстячка на своих плечах. Иногда встречается изображение Куберы, находящимся в небесной колеснице с запряженным или управляющим ею человеком (nara-vimāna). В некоторых случаях ваханой ему служит слон, баран (Rao, 1916:536, 537) либо конь (Sastri, 1916: 248).

Ишана – это один из аспектов Шивы, точнее, пятиликого Садашивы[773]. Его четыре лика (Садйоджата, Вамадева, Агхора, Татпуруша) обращены в одну из сторон света, а пятый лик, Ишана, связан с верхним направлением или с северо-восточным.

Ишана изображается со спокойным и умиротворенным выражением лица, с тремя глазами, с прической джата-мукута и с полумесяцем в волосах. Его тело должно быть белого цвета, как и яджнопавитам, свисающий с левого плеча (либо яджнопавитам в виде змеи – нага-яд-жнопавитам), а в качестве одежды – шкура тигра. У него может быть две руки или четыре, в которых находятся трезубец (trisūla) и череп (kapāla) или же он может держать (одной либо двумя руками) струнный музыкальный инструмент – вину (vmā) (Rao, 1916: 538). Иногда в числе атрибутов, которые в руках держит Ишана, называют четки (aksa-sūtra), змею (nāga), фрукт (blja-puraka) (Rao, 1991: 104; [dikpdla]). Также некоторые источники сообщают, что в руке у Ишаны может быть барабанчик (санскр. damaru, там. utukkai) (Jouveau-Dubreuil, 1937:109). Кроме того, он может демонстрировать жесты варада и абхая. Ваханой ему служит белый бык.

Ананта, или Шеша, который ответствен за нижнее направление, изображается, согласно тексту Rupamandana, наполовину человеком и наполовину змеем: верхняя часть его тела имеет человеческие черты, а нижнюю часть тела следует изобразить змеиной. Тело Ананты должно быть белого или черного цвета, а лицо – круглое (cakrdsya). У него четыре руки: в двух верхних руках он держит по трезубцу (trisūla), в одной нижней – четки (aksamālā), и еще одна сложена в жесте варада. Могут быть, конечно же, и другие варианты. Согласно тексту Visnudharmottara-purdna (3. 65, 4), в руках у Ананты находятся лотос (padma), раковина (sankha), дубина (musala) и плуг (slra). Кроме того, его следует изображать в окружении других змей (Rao, 1991: 105; [dikpdla]).

Брахма как божество, ответственное в системе десяти стражей мира за верхнее направление, изображается с золотистым телом (svarna-varna), облаченным в шкуру черной антилопы (krsndjina), четырехликим и четырехруким. В руках у него должны находиться книга (pustaka), четки (mālā), раковина (sankha) и камандалу (kamandalu).

Все эти хранители сторон света призываются и почитаются во время храмовой пуджи, совершаемой в честь какого-либо божества, в том порядке, в каком они представлены в данной книге. То есть, начиная с восточного направления и заканчивая северным и северо-восточным. Это так называемая локапала-пуджа, в основе которой лежит схема в виде десятилепесткового лотоса (dasa-dala-padma)[774].

Наряду с самими локапалами почитается и их оружие, составляющее отдельную группу дашаюддха (daśāyudha), в которую входит десять видов оружия. Согласно тексту Vidyārņavatantra, главным оружием Индры является ваджра (vajra), у Агни – копье (śakti), у Ямы – посох или палица (daṇḍa), у Нирритти – меч (khaḍga), у Варуны – петля (pāśa), у Ваю – стрекало (aṅkuśa), у Куберы (или Сомы) – булава (gadā), у Ишаны – трезубец (triśūla), у Ананты – диск (cakra), у Брахмы – лотос (padma) (Bühnemann, 2008: 29). При этом каждому из десяти видов оружия свойственен свой цвет. Р. Рао, опираясь на текст Krama-dīpikā, называет следующие цвета (в том порядке, в котором были представлены локапалы, то есть, начиная с Индры и его важды): зотолой (kanaka), серебристо-белый (rajata), цвет дождевой тучи (toyada), небесный (abhra), белой раковины (śaṅkha), красноватый (aruṇa), белоснежный (hima), синий (nīla), красный как гибискус (jabā), кораллово-красный \(pravāla) (Rao, 1991: 106; [dikpāla]).

Кроме того, группа из десяти видов оружия иконографически может быть представлена в антропоморфном виде (dyudha-purusa), как правило, в виде мужчины. Хотя некоторые виды оружия относятся к женскому роду (sakti, gadd) и даже к среднему (сакга, padma), что продиктовано в основном грамматическим родом конкретного слова в санскрите (Rao, 2014: 288). Часто аюдха-пуруша понимается как антропоморфная персонификация того оружия, которым пользуются Вишну и Шива.

Все десять видов оружия изображаются в образе человека – мужчины или женщины, с одним лицом, с двумя глазами и двумя руками, сложенными перед грудью в приветственном жесте анджали. Их следует изобразить в украшениях, а на голове у каждого из них должна быть корона (karanda-makuta). Иногда между руками у них находится оружие, персонификацией которого является конкретная фигура. Приведем несколько примеров.

Итак, диск (cakra-purusa), согласно тексту Visnudharmo-ttara-purāna, должен быть представлен в виде мужчины с круглыми глазами, с отвисшим животом и в богатых украшениях, держащим в руках опахало (сатага). Палицу (danda-purusa) следует изображать черного цвета с красными глазами и с пугающим взглядом, а петлю (pāsa-purusa) – в образе змееподобного мужчины с семью капюшонами. Оружие шакти (sakti) должно быть представлено в образе восседающей на волке женщины красного цвета, а булава (gadā) – в образе женщины желтого цвета (Rao, 1914: 289–290), и т. д. Скульптурные изображения аюдха-пуруш встречаются во многих храмах, и они почитаются точно так же, как и другие божественные существа.

К группе локапалов и аюдха-пуруш функционально близки дварапалы (dvdrapdla, dvdrapalaka) – охраняющие вход вооруженные стражи, которых принято изображать в индийских храмах – индуистских, джайнских, буддийских. Они обычно размещаются зеркально по обеим сторонам от дверного проема, на гопурамах и при входе в храмовые павильоны. Также во многих случаях дварапалы размещались по сторонам света, выполняя, таким образом, функции локапал.

Дварапалы могут быть в образе мужчин или в образе женщин – дварапалик (āvārapālikā), но стражи-мужчины встречаются гораздо чаще. В северной части Индии стоящие на входе в храм стражи известны как пратихары (pratihāra), а стражницы – как пратихари (pratihāri). Женщины охраняют, как правило, вход в храмы богини Гаури, Чанди, Лакшми и др.[775]

Дварапалы являются не только защитниками дома Бога и его обитателей, но и посредниками между богами и верующими. Они входят в группу ближнего окружения божеств, известную как паривара-девата, и сами являются божественными существами[776]. Поэтому они снабжены нимбами (sirascakra) и дополнительной парой рук, в которых держат оружие и атрибуты либо изображают какой-либо жест[777]. Чаще всего в качестве оружия уд варапал бывает меч, трезубец либо палица. Вид оружия стражей зависит от иконографических особенностей главного храмового божества. К примеру, дварапалы шиваитских храмов, скорее всего, будут изображены с трезубцами.

Из-за вооружения дварапалы иногда считаются аюдха-пурушами – антропоморфными изображениями божественного оружия. Их иконографической особенностью является мускулистое сильное тело, широкие плечи, высокий рост. Высокие и мощнотелые дварапалы изображались в храмах, построенных Чалукьями, Паллавами или Чолами еще в VI–XII веках, в то время как в храмах Одиши и Андхры они были гораздо меньше. Интересно, что в средние века во время войн между двумя царствами дварапалы нередко становились трофеями, которые увозили к себе более успешные победители. Это считалось проявлением силы и власти.

Помимо оружия и хранителей сторон света в храмах Южной Индии устанавливают антропоморфные образы девяти планет (nava-graha). В эту группу входят Сурья (Солнце), Чандра (Луна), Бхаума[778] (Марс), Будха (Меркурий), Гуру (Юпитер), Шукра (Венера), Шани (Сатурн), Раху и Кету.

У каждой планеты тоже есть свой иконографический образ. Так, Сурья должен быть красного цвета или белого, как и Чандра, Бхаума – красного цвета, Будха и Гуру – желтого, Шукра – белого, Шани – черного, Раху и Кету – дымчатого. Каждому из богов-планет полагаются определенные атрибуты: Сурья в двух своих руках должен держать по лотосу (padma), Чандра – кумуду (kumuda), Бхаума – шест (danda) и камандалу (kamandalu), у Будхи руки должны быть сложены в йога-мудре (yoga-mudrd), а у Раху и Кету – в анджали, Гуру следует изображать с четками (aksamālā) и камандалу в руках, и т. д. Кроме того, у некоторых планет имеется своя вахана, а для некоторых предписано определенное положение тела или поза. Например, у Бхаумы ваханой служит козел, у Гуру – гусь, у Шукры – лягушка, у Раху – кун да для жертвенного огня, Сурья и Чандра перемещаются в колесницах, Будха должен изображаться в позе сарпасана (sarpāsana), а Кету с змеиной нижней частью (Rao, 1914: 322–323).

Потолочная часть с изображением дикпалов в храме Мадиян Кулам в Канхангаде (Керала)

Тем не менее, в мурти божеств-планет разных храмов имеются некоторые отличия. К примеру, Сурья в Кумба-конаме изображен с одной головой и двумя руками (Sastri, 1916: 237; фото 143), а Сурья в Чидамбараме – с тремя головами и шестью руками (Sastri, 1916: 238; фото 144).

Помимо мурти главных и второстепенных божеств в индуистских храмах находятся изображения различных мудрецов, святых людей и праведников, дварапалов – стражей на входе, змей, видьядхаров, якшей и других существ.

Влияние других культур на иконографию и мифологию* Матсья-аватара

Важной частью культа Вишну являются его аватары (avatāra — букв.: «нисхождение, явление»), представлявшие некогда вполне самостоятельные культы, которые со временем были включены в вишнуизм. По словам А. М. Дубянского, вместе с аватарами «к вишнуизму примкнул громадный мифологический и культовый материал, имевший самое разное происхождение, в частности аборигенное, вследствие чего вишнуизм обрел корни в древних, глубинных пластах индийской культуры, сильно окреп и смог вырасти до уровня мощной общеиндийской религии» (Дубянский, 1999:143). И хотя у других богов индуизма тоже имеются свои аватары[779], именно в вишнуизме данная система является доминирующей.

Считается, что количество аватар Вишну неисчислимо, хотя обычно тексты упоминают не более двадцати девяти аватар (Дубянский, 1999:143). Самыми известными и широко почитаемыми являются десять аватар, которые объединяются в группу дашаватара (dasdvatdra)[780]. В эту группу входят следующие образы: Матсья (Рыба), Курма (Черепаха), Вараха (Вепрь), Нарасимха (Человеколев), Вамана (Карлик), Парашурама (Рама с топором парашу), Рама (царь Айодхьи – герой эпоса «Рамаяна»), Кришна, Будда, Калки (будущая аватара).

По мнению многих исследователей, некоторые аватары Вишну когда-то были связаны с культом других божеств. А. М. Дубянский, ссылаясь на С. Л. Невелеву, сообщает, что такие зооморфные воплощения, как рыба, черепаха и вепрь изначально относились к Праджапати или к Брахме и лишь позже стали ассоциироваться с Вишну (Дубянский, 1999: 143)[781]. Более того, как показали исследования последних десятилетий, происхождение и развитие тех или иных индуистских культов и иконографических образов могло быть связано с влиянием других культур. Похоже, именно так обстоит дело с одной из аватар Вишну – Матсьей.

Мифологический сюжет, связанный с Вишну-рыбой, широко представлен в индийских литературе и искусстве. В одних текстах содержится история появления Матсья-аватары (например, Matsya-purdna (1.1), Bhdgavat (8. 24), Agm-purāna (2)), а в других дается иконографическое описание этого образа (Vimdndrcand-kalpa (patala 21), Visnudharmottara-purdna (85. 59), и тд.) (Rao, 1991: 29, 31, 32; [matsya]).

Матсья-аватара в храме Нрисингхадевы

В Муршидабаде (Западная Бенгалия)

В некоторых случаях Вишну в образе Матсья-аватары изображается просто в виде рыбы. Именно такой вариант Матсьи, вырезанной в камне, можно увидеть на местах древних разрушенных храмов (Гархва, дистрикт Аллахабад), а также в некоторых музеях – как в самой Индии (Gujari Mahal Museum, Gwalior Fort), так и за ее пределами (British Museum – здесь находится барельеф из Центральной Индии, относящийся к IX–X вв.). В живописи Матсья-аватара иногда изображается в виде рыбы, плавающей среди лотосов. Кроме того, у рыбы иногда присутствует рог. Однако чаще всего встречается такой образ Матсья-аватары, когда нижняя часть тела представляет собой рыбу, а верхняя часть – Вишну с четырьмя руками, в которых он держит раковину, диск, лотос и булаву.

Похоже, изображения Вишну, представленного в образе получеловека и полурыбы, больше характерны для памятников, построенных после X века. Как, например, в Шрирангаме в храме Ранганатхасвами (Тамилнаду), в Хампи в храме Виттхаля (Карнатака), в Нагалапураме в храме Веданараяны (Андхра Прадеш), в Муршидабаде в храме Нрисингхадевы (Западная Бенгалия) и т. д. Обычно Матсья-аватара располагается на храмовых стенах, колоннах и гопурамах, которые обильно украшены горельефами и барельфами, хотя нередки и скульптурные изображения, установленные на гопураме либо на территории храмового комплекса.

Самая ранняя письменная фиксация[782] мифа о потопе, где фигурирует божественная рыба, содержится в поздневедийском тексте Satapatha-brdhmana, который датируется приблизительно VII веком до н. э.[783] (Васильков, 2016:176).

В руки Ману, совершавшего утреннее жертвоприношение, вместе с водой попала рыбка, которая попросила спасти ее от больших рыб, пообещав при этом спасти от будущего потопа самого Ману. Сначала Ману поместил рыбку в кувшин с водой, затем в пруд, а когда она стала совсем большой, выпустил ее в море. Через какое-то время рыба предупредила своего спасителя о надвигающейся беде, повелев ему построить корабль. Когда случился потоп, Ману привязал кораболь к рогу рыбы, и она доставила его к северной горе (uttara giri). Там рыба посоветовала ему привязать корабль к дереву: по мере того как вода уходила, корабль плавно опускался вниз. Но вскоре Ману обнаружил, что он единственный переживший потоп человек. Для обретения потомства он совершил жертвоприношение, бросив в воду топленое масло, кислое молоко, сметану и творог. Через год из этого приношения появилась женщина – дочь Ману по имени Ида, или Ила[784]. Когда она ступала по земле, то ее следы сразу же наполнялись топленым маслом. А когда Митра и Варуна пожелали взять ее в дочери, она отказалась – ведь породил ее Ману, а значит, она его дочь. Так Ману создал себе потомство, став прородителем нового человечества.

В «Махабхарате» версия данного мифа несколько отличается. Велев царю Ману построить корабль, рыба также сказала ему взять с собой Семерых мудрецов (saptarsayah) и семя всяких живых существ (byām… sarvāni). Во время потопа рыба, к рогу которой был привязан корабль, доставила его к высокой горе в Гималаях. Здесь рыба предстала перед Ману в образе Праджапати Брахмы, проявив свою истинную сущность. Потом Ману силой своего тапаса (tapas) сотворил новый вид людей.

Матсья-аватара, Гархва (дистрикт Аллахабад), фото сделано Joseph David Beglar в 1875 г.

А вот в тексте Matsya-purdna Ману представлен в виде бхакта Вишну. Перенеся уже выросшую рыбу в океан, он понял, что это был сам Вишну, поскольку рыба заполнила собой весь океан. Матсья-аватара повелела взойти Ману на построенный богами «корабль Вед» и взять с собой семя всех живых существ (sattvabljani sarvasah). Согласно данному тексту, катастрофа происходила следующим образом: семь палящих лучей солнца сожгли все живое и семь грозовых облаков залили водой землю. Во время потопа рыба повлекла за собой привязанный к ее рогу корабль (о какой-либо горе ничего не говорится), а после потопа Вишну передал Ману мудрость Вед. Таким образом, ценности исчезнувшей цивилизации были сохранены и переданы будущему человечеству, а Ману стал творцом нового мира.

Отечественный индолог Я. В. Васильков в работе «Месопотамский и древнеиндийский мифы о потопе: случайны ли сходства?» говорит о возможных месопотамских корнях образа Матсья-аватары и привлекает в своем исследовании ближневосточный материал, касающийся темы «всемирного потопа». Хотя тема потопа была знакома многим древним культурам, человек западной культуры знает о ней, прежде всего, из Библии[785]. Тем не менее, существует и более древняя версия этой истории, месопотамская[786]. Она была записана на глиняных табличках, откуда, скорее всего, и попала в Библию.

Самая древняя версия месопотамской истории о потопе датируется XVIII веком до н. э. Имя главного героя – Зиусудра, который является правителем города Шуруппака, его царем и жрецом. Когда боги задумали «уничтожить семя человеков» с помощью потопа, владыка вод бог Энки решил предупредить Зиусудру о намечающейся катастрофе. Но так как боги поклялись не разглашать эту тайну людям, то Энки поведал о потопе стене тростниковой хижины, попросив заранее Зиусудру прийти к этому месту. Потоп длился семь дней и ночей. Настал момент, когда Зиусудра пробил окно и внутрь корабля попали солнечные лучи[787]. Он вышел на сушу и поклонился богу солнца Уту, принеся в жертву овец и быков, а также почтил Ану и Энлиля. За спасение животных и «семя человеков» боги даровали Зиусудре вечную жизнь и поселили его в стране Дильмун, где восходит солнце.

Примерно через тысячу лет была записана другая версия мифа о потопе, ассиро-вавилонская, которая дошла до нас в составе знаменитого эпоса о Гильгамеше. В этой версии героя зовут Утнапишти[788], и он является правителем Шуруппака. Один из богов, Эа (так по-аккадски именуют Энки), обращаясь к стене тростниковой хижины, предупреждает Утнапишти о потопе и велит ему строить корабль, взяв с собой для сохранения «семя душ всякое». Утнапишти так и сделал: построил большой корабль и спасся на нем, прихватив с собой свою родню, ремесленников и разных животных. На седьмой день ливень и буря прекратились, земля к этому времени была уже затоплена, кругом была одна вода. Только одна горная вершина возвышалась над водной равниной – это была вершина горы Ницир. Здесь и остановился корабль. Сначала Утна-пишти выпустил голубя, но он вернулся, не найдя суши. Затем вернулась и выпущенная ласточка. Последним был выпущен ворон – он не вернулся. Так Утнапишти понял, что где-то появилась суша. На вершине горы он установил «семь и семь» курильниц и совершил жертвоприношение богам. Они почуяли запах благовоний и слетелись к месту жертвоприношения, даровав Утнапишти и его жене бессмертие и поселив их в блаженной стране у края земли.

Согласно следующей версии, главным героем в мифе о потопе являлся Атрахасис (второе имя Утнапишти). Данная версия была записана на трех глиняных табличках в 1625 году до н. э. в городе Сиппар (Васильков, 2016: 174)[789]. Здесь рассказывается о том, как боги трижды, через каждые 1200 лет, пытались истребить человечество, насылая последовательно чуму, голод и засуху. Все из-за того, что людей стало слишком много, и, соответственно, от них было слишком много шума. Однако все три пытки богов покончить с людьми не увенчались успехом, ибо Энки каждый раз помогал людям выжить. Боги решили предпринять еще одну попытку, четвертую, использовав потоп. И Энки снова предупреждает героя, Атрахасиса, но не прямо, а обращаясь к стене дома. За семь дней Атрахасис по совету Энки строит корабль, берет на него родню и всех животных (домашних и диких) и запечатывает битумом вход. Потоп длится семь дней, а после Атрахасис совершает богам жертвоприношение[790]. К этому времени боги успели изголодаться, поэтому поспешили на запах благовоний. Удовлетворенный Энлиль согласился на существование людей, но при одном условии: люди не будут размножаться слишком быстро, а поспособствуют этому болезни и целомудренный образ жизни некоторых категорий жриц.

Четвертая версия мифа была изложена вавилонским жрецом Беросом, жившим в IV–III веках до н. э.[791] Герой данной версии – десятый допотопный царь Ксисутр (шумерский Зиусудра), которого бог Кронос предупредил о скором потопе и повелел спрятать в священном городе Сиппаре (город бога Солнца) таблички, содержащие тайные знания вавилонских жрецов. Ксиутр построил корабль и поместил туда свих близких, а также всякого рода животных и птиц. Когда вода начала спадать, он выпустил на поиски суши три птицы. Корабль остановился на вершине горы Кордуэна (территория современной Армении) и, выйдя на сушу, Ксиутр со своей женой, дочерьми и кормчим совершили жертвоприношение, после чего исчезли – боги их сразу же взяли к себе. Через какое-то время остававшиеся на корабле люди тоже вышли на сушу, где услышали голос Неба, и отправились в Сиппар. Там они отыскали спрятанные таблички и восстановили Вавилонскую цивилизацию.

По словам Я. В. Василькова, шумеро-вавилонский миф существовал в Месопотамии в письменной форме на протяжении полутора тысяч лет, сохраняя при этом практически неизменной последовательность основных мотивов. Такая же неизменность в последовательности основных мотивов характерна и для индийского мифа, хотя его интерпретация неоднократно менялась в процессе перехода от ведийского ритуализма к раннему индуизму эпоса и бхакти вишнуизма (Васильков, 2016:175,178,183).

Уже на начальных этапах развития индологии ученые отмечали сходство обеих версий мифа – индийской и ближневосточной, а современные исследователи считают источником индийского мифа месопотамскую (семитскую) версию либо говорят о поразительном сходстве между индийским и ближневосточным мифами, предполагая их генетическую связь[792]. Хотя индийские ученые склонны видеть обратное заимствование, подразумевая, что именно индийский вариант мифа явился источником для месопотамского (Васильков, 2016:179–180). Но в каком бы направлении ни шло заимствование (этот вопрос оставим на усмотрение тех специалистов, которые занимаются непосредственно данной темой), в данном случае важно указать на некоторые элементы, представляющие собой главные точки пересечения двух традиций – индийской и месопотамской.

Во-первых, это главный герой, который является не просто праведным человеком, но царем-жрецом. Хотя образ царя, выполняющего жреческие функции, противоречит установкам ведизма-брахманизма, где брахманы являются монополистами на совершение ритуала[793], тем не менее, совмещение функций правителя и жреца вполне было в духе и шумерийцев и, вероятно, представителей Индской цивилизации.

Шумерские боги (слева направо):

Инанна, Шамаил (Ушу), Энки, Исимуд

Во-вторых, семена всех животных и растений, которые следовало взять на корабль, чтобы сохранить их и обеспечить дальнейшее существование всего разнообразия животного и растительного мира.

В-третьих, фигурирование числа «семь». В месопотамских источниках: семь дней и семь ночей длилась непогода, семь дней Атрахасис строил корабль, семь и семь курильниц установил Утнапишти; а библейский Ной берет на корабль по семь пар животных и птиц и через семь дней после его предупреждения Богом начинается потоп, через семь месяцев Ной достигает горы Арарат и через каждые семь дней отправляет птиц на поиски суши. В индийских источниках: потоп начинается на седьмой день после предупреждения (Bhāgavata-purāna VIII. 24.32), перед потопом все живое уничтожается семью яростными лучами, семижды семь лучей осыпают землю раскаленными углями, семь туч заливают землю водами (Matsya-purana II. 4, 8); спутниками Ману являются Семь Мудрецов, воплощающие ведийскую мудрость, которая должна быть передана будущему человечеству[794].

И, наконец, в-четвертых, божественный помощник. В индийском мифе он появляется в виде рыбы, а в месопотамском – сразу в виде бога Энки/Эа. Но Энки/Эа – это бог воды, символом которого является рыба. Его постоянным спутником выступает Кулулу, имеющий образ получеловека и полурыбы, а помощниками и жрецами – семь мудрецов апкаллу, которые на ассиро-вавилонских рельефах изображались в виде людей, облаченных в рыбьи наряды (или же как полулюди-полурыбы). Согласно легенде, апкаллу были созданы богом Энки и вышли к людям из мирового океана. Подобно индийским Семи Мудрецам, апкаллу считались наставниками человечества и хранителями знаний, передавшими это знание постпотопному человечеству. В месопотамской культуре они являются основателями первых семи шумерских городов. И хотя в месопотамских версиях мифа о потопе апкаллу не упоминаются, не вызывает сомнений, что они представляют параллель индийским Семи Мудрецам.

Эта история схожа с историей Оанна – получеловека-полурыбы, который вышел к первым людям из океана и обучил их ремеслам и наукам. Вызывает также интерес тот факт, что упоминавшийся выше Берос описывал Оанна в образе рыбы. Я. В. Васильков полагает, что нововавилонский Оанн может быть продолжением более древнего образа Кулулу (Васильков, 2016:184,187).

В числе общих мотивов/элементов мифа о потопе Я. В. Васильков называет также спасение высших ценностей, остановку корабля у северной горы и заключительное жертвоприношение. Причем последний мотив является уникальным среди множества мифов о потопе и сближает месопотамский и индийский мифы. Существует еще одна любопытная особенность: в отличие от библейской истории, где Ной жертвы сжигал, шумеры и восточные семиты-вавилоняне пищу просто помещали перед образом божества, и он ел, глядя на нее; а затем эту пищу ели цари или жрецы (Васильков, 2016:188–189). Именно так обстоит дело и в индуизме, когда предлагаемая божеству пища располагается непосредственно перед мурти, а после пуджи считается прасадом и распределяется среди верующих. Также и в ведизме пожертвованная пища поглощалась участниками ритуала.

По мнению Я. В. Василькова, общая последовательность основных мотивов «не может быть результатом случайного совпадения» (Васильков, 2016:190), хотя в месопотамской версии присутствуют два момента, которых нет в индийском мифе – обращение к стене тростниковой хижины и отправка птиц на поиски суши. При этом последний мотив явно отражает реальную навигационную практику, когда находящиеся в открытом море мореплаватели использовали «высматривающих берег» птиц[795]. Известно, что такая практика бытовала в середине I тысячелетия до н. э. среди индийских мореплавателей и примерно в это же время среди цейлонских (Васильков, 2016:191–192). Плиний Старший сообщал в «Естественной истории» (VI. 83), что во время плавания моряки не пользовались наблюдением по звездам, но возили с собой птиц, которых время от времени выпускали и следовали за ними.

Также имеются свидетельства, относящиеся к более древней эпохе – ко времени существования Индской цивилизации. В Мохенджо-Даро археологами была обнаружена терракотовая табличка, на которой изображен корабль с двумя птицами. Табличка датируется 2100–2000 годами до н. э. Такие же изображения встречаются в культуре Дильмуна (Персидский залив) и Шумера, в том числе в древнем Шуруппаке – родном городе Зиусудры. Я. В. Васильков пришел к выводу, что «миф о потопе с мотивом птиц-разведчиков возник где-то на путях морской торговли, связывавших во второй половине III тысячелетия до н. э. Индскую цивилизацию с островами Персидского залива и древним Двуречьем». И если миф о потопе был известен представителям протоиндийской культуры, то его могли заимствовать индоарии. Утрата же мотива «берег-смотрящих» птиц может обьясняться тем, что ведийская культура на протяжении многих веков развивалась в удаленных от побережья районах (Васильков, 2016:193). Тем не менее, несколько важных исследований позволили Я. В. Василькову сделать вывод о том, что «миф о потопе был известен индоариям на самой ранней стадии развития ведийской культуры» (Васильков, 2016:194)[796].

Таким образом, имеется достаточно оснований полагать, что месопотамская версия мифа о потопе и индийская версия связаны между собой. Это означает, что Матсья-аватара может представлять результат заимствования из месопотамской культуры образа божественного персонажа в виде рыбы. Иными словами, иконографический образ Матсья-аватары, представленный наполовину рыбой и наполовину Вишну, может свидетельствовать о влиянии месопотамских изображений Кулулу, Оанна и/ или апкуллу. Если учесть, что в древности между Индской и Месопотамской цивилизациями действительно существовали тесные и продолжительные связи[797]’ то влияние месопотамской культуры на индийскую кажется вполне вероятным. Тем более что заимствование иконографических элементов и целых образов разными культурами и религиями не является чем-то необычным[798].

Протоиндийская печать с надписью, которая включает знак рыбы в виде стоящего человека

Тем не менее, нельзя исключать и того, что как минимум в области иконографии заимствование было обратным – из протоиндийской культуры в ближневосточую, ибо на артефактах (печати, сосуды), относящихся к протоиндийской цивилизации, изображения рыб встречается довольно часто. Хотя все они представляют собой весьма условные и схематичные изображения рыб, но на некоторых печатях среди немногочисленных знаков, формирующих надписи, при большом желании можно усмотреть в вертикально стоящих «двуруких» и «четырехруких» рыбах фигуру стоящего на двух ногах человека. Именно такие фигуры, но явно в рыбьих шкурах, изображены на ближневосточных барельефах, и совсем не схематично. Поэтому можно предположить, что образ Матсья-аватары был заимствован все-таки индийцами либо образ бога-рыбы (условно) обеих культур восходит к какому-то другому источнику, к третьему и пока неизвестному. В любом случае, данная тема требует дополнительного изучения и ждет своих исследователей.

Глава 9

Храм как центр образования и обучения

Язык священных текстов и богослужений

Одной из интереснейших особенностей южноиндийской храмовой культуры является огромный массив литературы, сформировавшийся вокруг отдельных храмов и религиозных культов. Это тексты, написанные на санскрите и на местных языках. Возьмем, к примеру, территорию современного штата Тамилнаду. Здесь наряду с санскритом широко использовался тамильский язык, а в определенные исторические периоды и язык телугу. Но в целом на протяжении многих веков здесь доминировали лишь два языка – санскрит и тамильский. Именно они использовались в храмовой ритуалистике.

Начиная с VII века, с гимнов альваров и наянаров, и вплоть до XIX века с храмом так или иначе была связана почти вся тамильская литература. Произведения бхактов явились связующим звеном между двумя культурно-историческими периодами – с почти ушедшим классическим периодом, или эпохой Санги, и средневековьем. Язык гимнов «Деварам» занимает промежуточное положение между литературным языком классического периода и современным литературным тамильским. Он содержит много архаичных слов и лексику, свойственную литературе Санги.

Что касается стилистических особенностей, то язык бхактов более прост. К тому же он более близок к современному литературному языку, поэтому обычный тамилоязычный читатель или слушатель, в общем-то, в состоянии понять общий смысл гимнов.

Для языка бхактов было характерно использование как тамильской религиозной терминологии, так и санскритской. Довольно часто в гимнах встречаются, к примеру, такие санскритские слова: lean (санскр. Isa — Господь), vnūrtti (санскр. mūrti — образ, форма), vetavn (санскр. veda), pātavn (санскр. pāda — стопа), kltam (санскр. glta — песня) и др. Вместе с тем бхакты широко использовали их тамильские аналоги: iraivan (Господь, царь), marai (веда), ati (стопа) и pāttu, pātal (песня), и т. д.

Во многих случаях, даже если речь идет о брахманическом контексте, поэты предпочитали обращаться к исконно тамильским словам, имевшим знакомую для них смысловую нагрузку и привычные ассоциации. Например, слово vinai использовалось для обозначения кармы (вместо санскр. кагтап/кагта), слово vnāl — для обозначения Вишну (вместо санскр. visnu), слово vltu — для освобождения (вместо санскр. moksa), или vennlru — для обозначения пепла (вместо санскр. bhasvna, vibhuti) (Peterson, 2007:83)[799].

Помимо гимнов бхактов на тамильском языке существовала и философско-религиозная литература. К примеру, в конце XIII века философы брахманы и веллалы приступили к созданию текстов по шайва-сиддханте[800]. Тексты записывались на тамильском языке, хотя многие из этих авторов наряду с тамильским свободно владели и санскритом. Причем эти тексты были не просто переводом на тамильский язык санскритских источников, но являлись оригинальными сочинениями (Prentiss, 1999:117–118).

Санскрит, вскормивший поколения индийских интеллектуалов, по праву считается языком всеиндийской образованной элиты. Поэтому и на Юге на протяжении почти двух тысяч лет создавалась богатейшая литература на санскрите, не только имевшая широкое хождение среди образованных южан, но и созданная в основном самими южанами. В частности, тамилами. Когда тамилы писали на санскрите, то они пользовались не письменностью нагари, или деванагари, а письменностью грантха[801], которая применяется для записи тамильских текстов.

Важное место среди санскритских сочинений занимают тексты, связанные с различными религиозными культами, с жизнью храмов и монастырей. На санскрите создавали свои сочинения представители практически всех религиозных течений индуизма – шиваиты, вишнуиты, шакты, ганапатьи и пр. Также в сфере храмовой ритуалистики используются фрагменты текстов, созданных на ведийском языке, который часто рассматривается как разновидность санскрита.

Шиваиты предпочитали писать на тамильском языке и прибегали к санскриту не часто, в то время как вишнуиты с удовольствием использовали санскрит. Примерно в самом начале II тысячелетия н. э. появился даже особый санскритизированный тамильский, который получил название «маниправалам» (maṇipravāḷam)[802]. Название состоит из двух санскритских слов – mani и pravāla, означающих «рубин» (или «драгоценный камень») и «коралл» соответственно. Считается, что в этом языке тамильский и санскрит представляют столь гармоничное сочетание, что их можно сравнить с рубинами и кораллами, имеющими одинаково прекрасный красный цвет. Уже в XV–XVI веках маниправалам стал общеупотребительным языком для вишнуитских брахманов, писавших произведения на религиозно-философские темы.

В период Виджаянагара санскрит пользовался большой популярностью в южноиндийских образованных и придворных кругах, а предпочтения центра неизбежно оказывали влияние на предпочтения периферии. В свою очередь, в Тамилнаду образцом для подражания в языковом отношении являлись местные центры власти, которыми были дворцы наяков. Особенно после падения империи Виджаянагар в 1565 году. Здесь наряду с санскритом популярным был телугу – язык наяков. Например, в Танджавуре еще с XIV века, то есть со времени первого наяки, телугу стал придворным языком (Kersenboom-Story, 1987: 39). И он не просто был языком общения, но еще языком поэтов и композиторов.

Натараджа и Шиваками в процессии.

Рисунок на бумаге сделан в Тричи ок. 1820–1830 гг. (Британский музей)

В XVII–XVIII веках, когда наяков у власти сменила династия Бхосле, то при дворе прочное положение занял маратхи. Но телугу по-прежнему сохранял при дворе прочные позиции. Как и санскрит, любовь к которому новые правители унаследовали от Виджаянагара. И хотя свои сочинения правители Танджавура писали и на маратхи, и на телугу, которыми они отлично владели, долгое время доминировали санскрит и телугу. Однако телугу, как и маратхи, никогда не использовался в качестве языка богослужений и на нем не создавались произведения, которые бы в Тамилнаду считались важными с точки зрения храмового ритуала. Хотя, например, в репертуар девадаси входили композиции на языке телугу. Тем не менее, главную роль в храмовой ритуалистике играли все же санскрит и тамильский, который при дворе уже долгое время находился на положении второстепенного языка.

Священный знак Ом в тамильской письменности грантха

Но и в тамильских храмах тамильскому языку жилось не всегда привольно. Даже в XX веке во время ежедневных богослужений исполнители тамильских гимнов, которые, как правило, не являются брахманами, стояли немного дальше от божества, нежели жрецы-брахманы, рецитировавшие в процессе пуджи ведийские гимны. В праздничных процессиях шиваиты-одувары, как и музыканты, занимали места в хвосте процессии. А вот пирабандары (pirapantar) – вишнуиты, исполняющие прабандхи, напротив, располагались в непосредственной близости от божества.

Следует отметить, что в вишнуитских храмах, где сохраняется традиция арейяров, оба языка – санскрит и тамильский – занимают равное положение. За тамильский элемент здесь отвечают арейяры, а за ведийский санскрит – паттары (санскр. бхаттар). В праздничные дни принято исполнять как тамильские прабандхи, так и ведийские гимны. При этом во время шествия процессий по улицам города исполнители прабандх занимают место перед божеством, а чтецы ведийских гимнов следуют сразу за ним (Cutler, 1987:192,194). Таким образом, находясь во время движения процессии на одинаковом расстоянии от мурти, обе категории служащих имеют возможность получать полагающиеся им почести в равной степени.

В целом создается впечатление, что трепетное отношение к дравидаведе носит декларативный характер. Несмотря на достаточно высокий статус тамильских текстов, в течение последней тысячи лет (а может, и на всем протяжении существования каменных храмов и храмовой культуры) во многих храмах тамильский язык занимал более скромное положение, нежели санскрит. И возможно даже, что в храмовом ритуале тамильский элемент всегда подчинялся санскритскому.

Есть один любопытный момент, на который хотелось бы обратить внимание. В целом в вишнуитских храмах ритуал организован таким образом, чтобы подчеркнуть преемственность, связывающую санскритские и тамильские элементы в единую систему. А вот в храмовом ритуале шиваитов такая связь выражена значительно слабее (Cutler, 1987:193). Здесь санскритские и тамильские элементы кажутся связанными между собой не столь тесно. Организация ритуальной деятельности в шиваитских храмах Тамилнаду является отражением неполного слияния двух традиций – санскритской, представленной брахманским жречеством, и тамильской, представленной, главным образом, небрахманами – как служителями храма, так и властями монастырей.

Н. Катлер предлагает следующее обьяснение сложившейся ситуации. Причина кроется в том, что изучение и передача этих двух традиций следующим поколениям должны были происходить в разных социальных сферах. К примеру, шривайшнавы, будучи брахманами, знали ведийскую литературу, и, взяв в оборот наследие альваров, сумели разработать учение, объединившее обе традиции. Но поскольку небрахманам доступ к Ведам был строго запрещен, то шиваиты, не будучи брахманами, зачастую рассматривали тамильскую традицию как автономную и самодостаточную область, даже несмотря на то, что тамильский язык не был доминирующим в храмовой ритуалистике (Cutler, 1987:194). Поэтому в спорных вопросах они обратятся, скорее, не к брахманам, а к главам шиваитских монастырей (матхов), то есть к небрахманам. Тем более что часто храмы управляются этими учреждениями.

В конце XIX и в начале XX века тамильские националисты горячо обсуждали унизительное положение тамильского языка в храме, довольно резко высказываясь о существующих порядках. XIX век – это время переоткрытия дравидийской культуры, и важными участниками этого процесса были ученые, работавшие над переводами древнетамильских текстов и над восстановлением классического литературного наследия. Их с энтузиазмом поддерживало местное правительство и местное население[803]. Практически весь Тамилнаду был настроен на переоткрытие, как выяснилось, древней дравидийской культуры, которая составляла конкуренцию североиндийской культуре, основанной на санскрите.

Неотъемлемой частью процесса возрождения тамильской культуры в первой половине XX века были выступления особо рьяных националистов, активно ратовавших против «брахманского засилья», за сворачивание «арийской культуры» и за отмену санскрита в тамильских храмах, вплоть до призывов закрыть храмы. Умеренные говорили о равенстве санскрита и тамильского, но для радикально настороенных националистов тамильский язык превосходил по всем параметрам санскрит. Если в поле зрения националистов попадал какой-либо храм, где широко применялся и изучался санскрит, то брахманов этого храма обьявляли чуть ли не в целенаправленном вредительстве[804].

Радикалы испытывали откровенную вражду к санскриту и вообще ко всему, что так или иначе было связано с Севером Индии. Они доказывали, что у брахманов нет никакого уважения к тамильскому языку и к тамильской культуре в целом, и настойчиво призывали заменить санскрит тамильским языком. И надо сказать, что их усилия увенчалась успехом: уже несколько десятилетий во время богослужений в тамильскиххрамах используется тамильский язык, а санскрит получил статус дополнительного языка.

Текст Вед, записанный на пальмовых листах тамильской письменностью грантха

Храмовые библиотеки и музеи

Трепетное отношение индийцев к священным текстам проявляется и в том, что многие храмы выступают хранителями различных рукописей, написанных на пальмовых листьях, на металлических пластинах, на бумаге. В Тамилнаду хорошо известна история открытия Намби Андаром Намби гимнов Аппара, Сундарара и Самбандара, которые хранились в храме Натараджи в Чидамбараме. Благодаря этой находке гимны тамильских святых вновь были открыты и введены в храмовое богослужение. А крити Аннамачарьи, выгравированные на медных пластинах, долгое время находились в хранилище храма в Тирупати и были обнаружены лишь совсем недавно (Nandakumar, 2003:426).

Причем рукописи, которые почитаются как священные, могут храниться не только в храмах, но также в монастырях[805] ина домашних алтарях. Они являются объектами пуджи, их почитают на домашнем алтаре, проносят вокруг поселения или города во время процессий, а иногда сжигают или бросают в реку, руководствуясь религиозными соображениями (Ebeling, 2010: 81). Д. Збавител писал по этому поводу следующее: «Собиратели индийских рукописей хорошо знают, какие бесконечные препятствия приходится преодолевать в поисках старинных литературных памятников. Прежде всего сталкиваешься с нежеланием хозяев расстаться со своими сокровищами, независимо от того, идет ли речь о подлинниках действительно древних и редких документов или копиях, сделанных профессиональным переписчиком в позднейшие времена. Часто рукописи лежат в домашних алтарях, заменяя изображение бога, и правоверные индуисты каждое утро поклоняются им, принося цветы и читая молитвы. Порой хозяин дома не разрешает даже взглянуть на них, говоря, что они являются его «домашним богом». Такое почтительное отношение к рукописям древних и средневековых произведений, без сомнения, обьясняется тем, что правоверные индуисты считают всю индийскую классическую литературу священной и видят в рукописях нечто вроде материализованного святого слова. Неважно, будет ли это небольшой отрывок из эпоса, не вызывающий у непосвященного никаких религиозных представлений, миф, сказка либо источник действительно священного содержания. Индийцы понимают текст как часть индуистского вероисповедания. Если оставить в стороне буддийскую и джайнскую литературу, то любое произведение на санскрите или на одном из новоиндийских языков, связанное с религией, верой, считается священным и входит в общую индуистскую традицию» (Збавител 1,1969:139).

Манускрипты в библиотеке Сарасвати Махал в Танджавуре (Тамилнаду)

Многие храмы и монастыри уже в средние века являлись обладателями самых настоящих библиотек[806], в которых хранились сотни книг и манускриптов, написанных на самых разных языках. Как на индийских, так и на европейских. Некоторым из них за время своего существования удалось собрать богатые и ценные коллекции. Известно, что на 1984 год библиотека, обустроенная в вишнуитском храме в Шрирангаме, насчитывала 684 манускрипта (на пальмовых листьях): 462 из них записаны письменностью грантха, 5 – письменностью деванагари, 14 – на телугу, 137 – на тамильском, остальные 66 – это календари (панчанга). В числе манускриптов есть произведения самых разных жанров – эпос, натака, поэзия и пр. Например, драмы Калидасы «Абхиджняна Шакунтала» и «Викраморваши»[807], «Рамаяна», «Шриранга-махатмьям» и др. Кроме того, в библиотеке было 737 книг, написанных на тамильском языке и 391 на английском (Gopinath, 1985:189–190).

Так хранятся в Тамилнаду тексты на пальмовых листьях

Знаменитая библиотека Сарасвати Махал, расположенная неподалеку от храма Брихадишвары в Танджавуре (Тамилнаду)

Помимо библиотек в некоторых храмах созданы самые настоящие музеи, в которых тоже могут храниться особо интересные и древние манускрипты. Например, в Шрирангаме в храмовом музее хранится «Рамаяна», записанная на пальмовых листьях на языке телугу[808] (Gopinath, 1985:190). Однако не все храмы выставляют на всеобщее обозрение свои сокровища. В некоторых храмах тексты, считающиеся священными, могут храниться десятилетиями или даже веками. И часто, к сожалению, в неподходящих условиях и без должного внимания, как это было в случае с гимнами Аппара, Сундарара и Самбандара – когда рукопись была обнаружена, то оказалось, что она изъедена муравьями.

Храм как центр обучения

Храмы Южной Индии не только служили социальным и религиозным целям, но еще и образовательным. В одних храмах устраивались школы, гдеученики собирались вокруг учителя для изучения как религиозных, так и светских дисциплин (таких как грамматика, медицина, логика, философия и т. д.), а в других храмах были школы для получения традиционного обучения, ориентированного на изучение Вед. Такие школы в зависимости от региона, а также от специфики задач и функций могли называться по-разному. Например, патхашала (pāthasālā), видья-стхана (vidyā-sthāna) или, как в Карнатаке, гхатика-стхана (ghatikā-sthāna) (Rao, 1993: 11). Кроме того, некоторые храмы являлись центрами изучения различных видов искусств – поэтических, танцевальных, музыкальных. Там изучалось и исследовалось традиционное литературное наследие, например, сборник гимнов альваров «Дивья-прабандхам» или гимнов наянаров «Деварам»[809], а также обустраивались соответствующие помещения, включая танцевальные и концертные залы – натакашалы (nātakasālā) или куттамбаламы (kūttampalam).

Причем во многих местах храмовые школы и монастыри имели прилегающие общежития (а некоторых храмы также управляли больницами и другими благотворительными учреждениями). К примеру, Кодия-матх, располагающийся в Баллигаме[810] и относящийся к храму Кедарешвары, был в свое время центром разностороннего обучения и предоставлял ученикам бесплатное жилье. Здесь преподавали все четыре Веды, шесть классических даршан, пураны, санскритскую литературу и даже буддизм.

Вообще этот город уже в средние века был известным образовательным центром и был просто усеян аграхарами, которые тоже являлись центрами обучения[811]. Поэтому не удивительно, что порой вблизи храма селились ученые мужи, образуя целые поселения, известные как брахма-пура. Вот эти ученые как раз и преподавали в храме Кедарешвары в Баллигаме. А в Талагунде, в храме Пранавеш-вары, шесть знатоков преподавали Веды, веданги (кальпа и вьякарана), ньяю, мимансу, веданту (Rao, 1994:192–193). Часто тот или иной храм становился известным центром образования по той причине, что с этим местом было связано имя какого-нибудь знаменитого учителя или даже нескольких учителей.

Следует отметить, что иногда храмы были не просто центрами обучения, но превращались в своего рода университеты, в которых преподавались, как правило, религиозные дисциплины. В Карнатаке такие учебные заведения часто назывались махагхатика-стхана (mahā-ghatikā-sthāna). Особенно это справедливо в отношении храмов каламукхов, например, в Баллигаме, Хенджеру (Хемавати, ныне в Андхра-Прадеш), Дхармапури, Нанди и Авани. Кроме того, некоторые храмовые школы принимали учеников из разных частей страны, как это было в случае с Сатголи (Карнатака). Здесь царский министр по имени Нараяна в 945 году организовал при храме Трай-пуруши школу и выделил двадцать семь домов для бесплатного проживания примерно двухсот учеников[812].

Урок в религиозной школе (Sri Sri Ravishankar Vidya Mandir)

Что касается Тамилнаду, то здесь возле Пондичерри, в Бахуре, уже в древности при храме Шивы существовало учебное заведение, видья-стхана, где преподавалось четырнадцать различных дисциплин (чатурдаша-видья), о чем сообщает храмовая надпись времен правления династии Паллава[813], сделанная на двух языках – на санскрите и на тамильском. В число этих дисциплин входили четыре Веды, шесть веданг, миманса, ньяя, дхарма-шастры и пураны. А для того, чтобы видья-стхана и в дальнейшем существовала и функционировала, обеспеченные прихожане совершали храму дары. В надписи говорится об одном таком даре, сделанном царским министром по имени Мартандан, или Нилейтанги. Этот человек пожертвовал храму три деревни, доход от которых предназначался специально для видья-стханы.

Интересно, что надпись была выгравирована на медной пластине. Она датируется 877 годом и относится к восьмому году правления Нрипатунги Вармана, одного из последних царей династии Паллава, правивших в Канчипураме. В надписи говорится, что стихи сочинил на санскрите поэт Нагая, который являлся сотрудником видья-стханы, а человек, записавший текст на медной пластине, был ювелиром и звали его Нрипатунга, в честь паллавского царя[814].

В некоторых учебных заведениях, организованных при храмах, давалось общее традиционное образование, а некоторые школы специализировались на определенной отрасли знания или каком-нибудь отдельном предмете. Как это было, например, в храме Адипуришвары в Тирувотриюре (около Мадраса), где существовала школа санскритской грамматики (вьякарана) и где преподавались сутры Панини. В XIII веке храм уже был известен как центр лингвистических исследований. Для занятий грамматикой здесь даже была особая мандапа, которая называлась Вьякарана-дана-вьякхьяна-мандапа. А в Ануре (округ Чинглепут) примерно в 1000 году была школа (санскр. sālā, там. eālai), которая специализировалась на преподавании Вед, грамматики Панини, поэтики (аланкара), мимансы и т. д.[815] Кроме того, важными центрами изучения санскрита и тамильского языка в Тамилнаду были Эннайирам и Трибхуванам, а в Канчипураме в храме Варадараджи обучали «убхая-веданте», то есть санскритским и тамильским священным писаниям.

Как правило, храмовые надписи довольно подробно сообщают о количестве учителей и учеников, о дисциплинах, которые преподавались, о жаловании, которое получали учителя и ученики. Так, известно, что в Тиру-муккудале в 1067 году при храме Вишну было организовано учебное заведение (наряду с больницей), где учителя и ученики получали специальное жалование – 1 учитель и 10 учеников, изучавших «Ригведу» и «Яджурведу», и 1 учитель и 20 учеников, изучавших грамматику. В Эн-найираме было подобного рода учебное заведение, где обучались 270 младших и 70 старших учеников, и преподавали 14 учителей. А в Перувелуре в 1121 году специально были выделены земли на нужды десяти бхатт, являвшихся знатоками Вед и шастр, и на нужды одного вайдьи, то есть врача. Все эти специалисты были обеспечены домами «к северу и к западу от храма»[816].

Согласно многочисленным надписям, храмовые школы начали приобретать важное значение начиная с X века, хотя существовали задолго до этого. В XIX веке на Юге снова начинается оживление, связанное с учебными заведениями, но при этом их основатели старались учитывать требования времени. Например, храм Каньякумари наряду с другими храмами поддерживал учебное учреждение для девушек в городе Кулитурей – Sri Devi Kumari Women’s College. В прошлом здесь существовала библиотека и читальный зал, но к 1985 году библиотека была закрыта, а книги были отправлены в Нагаркоил, в библиотеку организации, отвечающей за функционирование храмов (Hindu Endowment). Вскоре в здании, которое принадлежало храму, был открыт читальный зал (Singh, 1985:115–116). Так, множество людей получили возможность приходить сюда и получать знания.

Арангетрам для поэтов

Можно сказать, что южноиндийские храмы являются центрами дхармического образования и традиционной культуры, пропагандируя ценности индуизма – как культурные, так и духовные.

Здесь сочиняли, читали и исполняли литературные произведения, обучали наукам и грамоте и даже устраивали выступления поэтов. Известно, что некоторые храмы устраивали арангетрамы[817] (araṅkēṟṟam) – первое выступление поэта или писателя перед большой аудиторией. Согласно определению С. Эбелинга, арангетрам – это ритуализированное первое публичное представление литературного произведения (Ebeling, 2010: 75). Нередко такого рода мероприятия длились не один день, как это было, например, в случае Минакшисундарама Пиллея[818], арангетрам которого проходил на протяжении нескольких дней в шиваитском храме (Piramapurecar) города Чикажи, в Валампуримандапаме (Ebeling, 2010: 70).

Арангетрам обычно назначался на благоприятный день. Новость о предстоящем событии заблаговременно передавалась местным жителям и важным лицам, проживающим в другой местности. Для заказчика-покровителя этот день тоже был знаменательным, поскольку он прилюдно заявлял о своей причастности к произведению, что считалось весьма престижным. Следовательно, такое событие часто проходило с большой помпой, как правило, в общественном месте, и чаще всего в местном храме. Таким вот образом поэт и покровитель как бы заручались поддержкой божества, придавая религиозную значимость как самому тексту, так и мероприятию.

Начиналось мероприятие в благоприятное время (в определенную мухурту). Мандапам для этого события украшали согласно традиции гирляндами цветов. Текст, записанный на пальмовых листьях, сначала помещался перед мурти храмового божества, а затем совершалась пуджа. После этого текст передавался в руки автору, который принимал также и прасад (обычно священный пепел и цветочные гирлянды). По завершении богослужебной части арангетрам продолжался. Теперь наступало время познакомить присутствующих с новым произведением. Обычно кто-либо из учеников поэта зачитывал текст, а сам автор объяснял все необходимые нюансы. Иногда это делал ученик. На арангетраме присутствовали не только ученики и коллеги поэта, но и его конкуренты.

Минакшисундарам Пиллей (1815 -876)

Продолжительность мероприятия зависела от объема текста – чем объемнее было произведение, тем дольше длился арангетрам. Во время перерывов играли музыканты. Как правило, люди собирались в храме по вечерам, в конце дня. Такого рода публичные мероприятия почти всегда привлекали большие толпы народа. В заключительный день, который называется пурттивижа (pūrttivilā), поэт официально принимал полагающееся ему вознаграждение. Оно могло быть в виде денег, одежды, цветочных гирлянд или даже паланкина.

В 1866 году, когда Минакшисундарам Пиллей представлял свое произведение под названием Tirukkutantaip-purānam, пальмовые листья, на которых был записан текст, положили на спину слона и провели его в процессии вокруг города. А в 1874 году другое сочинение Минакшисундарама Пиллея, Tirupperunturaippurānam, перемещалось уже в паланкине, в еще более пышной процессии, которая была сравнима разве что со свадебной процессией самого царя (обычно в процессии вокруг города торжественно шествовали боги или цари). Это давало возможность оповестить о появлении на свет нового произведения и о предстоящем событии большое количество людей. Ведь чем большему числу людей было известно об этом, тем большей популярностью пользовался поэт и его покровитель. Таким образом, целью подобного шествия является распространение важной новости. Для получения общественного признания необходимо было оповестить максимальное количество людей.

Хотя такого рода публичные выступления привлекали много людей, данный факт ни в коем случае нельзя рассматривать как свидетельство массовой культуры и образования. Сложность и научный характер литературной деятельности предполагали по-настоящему образованную аудиторию, которая должна была хорошо знать поэтическое дело и поэтические традиции, чтобы иметь возможность полноценно насладиться услышанным. Поскольку такие глубокие познания были, в общем-то, невозможны для непрофессионалов[819], то существовала необходимость в комментировании текста, в обьяснении его особенностей, в обращении внимания на интересные нюансы. Однако эти действия все равно были ориентированы, главным образом, на знатоков литературы. Следовательно, арангетрам и другие подобные мероприятия носили элитарный характер (Ebeling, 2010:77–79). Простые люди, по большому счету, оставались сторонними наблюдателями, которые не имели возможности по достоинству оценить все тонкости конкретного литературного произведения. Тем не менее, они имели возможность насладиться общей праздничной атмосферой и музыкой.

Как видим, многие храмы по-настоящему заботились о том, чтобы развивать искусство и литературу, чтобы слыть культурными и образовательными центрами, чтобы сохранить индуистские ценности. Для этого храмовые власти поддерживали образованных людей и артистов, находившихся на службе в храме, а также устраивали различные мероприятия. Как справедливо отметил Ч. С. Рангараджан, ключевую роль в таких делах играли арчаки, которые самолично проводят многие из этих мероприятий, привлекая в храмы тысячи или даже миллионы учеников, взращивая и укрепляя веру в Бога (Rangarajan, 2015:11). Как говорится в одном известном афоризме, достоинствами арчака и камень становится Шанкарой: arcakasya prabhavena silā bhavati sankarah.

Глава 10

Сохраняя наследие прошлого

Когда мы говорим о традиции и о необходимости ее сохранения, то должны понимать, что традиция – это то, что способно изменяться и приспосабливаться к постоянно меняющимся условиям, не теряя при этом своей сущности и своей направленности. Традиция – продукт человеческих усилий. Любая традиция создается людьми, сумевшими в определенный период времени правильно почувствовать ситуацию, адекватно отреагировать на вызов времени и приспособить основные идеи, технологии, техники и опыт поколений к изменившимся условиям, к своей современности. Собственно, во многом благодаря пластичности и гибкости нечто имеет шанс просуществовать столь долгое время, чтобы стать традицией. А то, что не обладает такой жизнеспособностью, прекращает свое существование, и значит, перестает быть традицией или вообще не успевает ею стать.

Придерживаться канонов важно и необходимо. Но это не означает, что традиция не должна развиваться. С одной стороны, у каждой эпохи есть свое лицо, свой стиль, свой почерк, что хорошо просматривается на примере храмовой архитектуры. С другой стороны, происходит постоянное воспроизведение тех или иных образов, сюжетов, форм и даже целых строений.

Ганеша на мышке. Настенная роспись храма Брихадишвары в Танджавуре (Тамилнаду)

Так было, например, в случае с шиваитским храмом в Гангейкондачолапураме, который строился по модели танджавурского храма Брихадишвары. Особенно часто воспроизводятся образы божеств, красавиц, животных и т. д. Но это не столько подражание или копирование, сколько цитирование, и оно продиктовано необходимостью следовать традиции. С каждым таким воспроизведением, или цитированием, один и тот же образ, одна и та же форма оказываются в разной культурно-исторической среде. Образ, который многократно цитируется все новыми поколениями мастеров, как бы перемещается в пространстве и времени, преодолевая каждый раз сопротивление материи с помощью творческой энергии человека. И каждый раз он приобретает нечто новое, порой едва уловимое – новые детали, новые смыслы, новые интерпретации, новые прочтения…

Несмотря на существование строгих правил в религиозном искусстве, порой мастера позволяли себе немного отходить от канона и вводили определенные новшества, которые со временем становились отличительной чертой той или иной местности и даже формировали особый стиль. К примеру, в период Паллавов Шиву было принято изображать в позе алидха (dlidha), а во времена Чолов его начали изображать стоящим, как, собственно, и в последующий период Виджаянагара. Кроме того, если художники, творившие в период правления династии Чола, следовали классической традиции изображать богов в образе безусых могучих юношей, то виджаянагарцы, чтобы подчеркнуть божественный гнев или величие какого-либо персонажа, рисовали ему усы. Особенно часто Шива изображался сусами в образе Трипурантаки (Sivaramamurti, 1985: 30), хотя в раннем искусстве Виджаянагара Шива с усами не встречается вовсе либо встречается крайне редко. Виджаянагарские мастера изображали Трипурантаку с нахмуренным лбом, горящими глазами и с усами, что должно было указывать на его грозный характер, на яростный настрой. Считалось, что усатый бог выглядел более мужественно. Таким образом, в религиозном искусстве Виджаянагара произошел некоторый отход от классической традиции.

Для виджаянагарского периода характерно появление еще одного новшества: именно в это время в храмовом искусстве распространенным сюжетом стала свадьба небожителей – Рамы и Ситы, Шивы и Парвати, Арджуны и Драупади, и т. д. Причем вместе с детализацией непосредственно момента совершения брачной церемонии появились элементы, которые почти сразу же стали обязательными для свадебной иконографии. Если внимательно посмотреть на свадебные сцены, то окажется, что практически всегда между богом и богиней мастер помещал дерево желаний – кальпа-врикшу, которое было символом благополучной совместной жизни супругов (Sivaramamurti, 1985: 37).

Порой новшества, вводимые тем или иным мастером (или мастерами), были настолько узнаваемыми, что со временем становились визитной карточкой конкретной школы. Так, например, произошло с довольно известной в свое время школой живописи Чуддаппы (Cuddappa)[820]. Здесь по-особенному изображалось одеяние различных персонажей. У сидящих фигур очень характерные сборки в нижней части одежды – они почти лотосоподобные. Также специфически изображался способ ношения верхней одежды, когда один край перекидывался через левое плечо наподобие яджнопавита. Здешние мастера совсем иначе рисовали украшения, особенно круглые (такие как чуттипатта, чандра, сурья, нага – украшения для головы и носа). Отличалась по своей форме и корона. Даже зонт здесь слишком своеобразный.

Нередко нововведения являлись результатом влияния других культур. Например, на местные традиции Кералы оказало сильное влияние искусство Чалукьев-Хойсалов (Sivaramamurti, 1985:56). В целом образы керальской школы живописи весьма своеобразны и хорошо узнаваемы, поскольку очень напоминают персонажей танцевального стиля катхакали, оттантуллал[821] и других видов драматического танца, для которых характерен пышный красочный костюм и крупные украшения. Свои отличия были у майсурской школы, как и у множества других. Не удивительно, что иконографические образы многочисленных индуистских богов и богинь, созданные в разных частях Индии, отличаются своеобразием.

Раскадровка настенной живописи в храме Рамасвами в Кумбаконаме (Тамилнаду)

Следует также обратить внимание на роспись храмовых потолков, где стилистические особенности проявлены в наибольшей степени. Потолочные росписи являются самой обширной и сложной живописной композицией и зачастую представляют собой целые серии картин, объединенных какой-нибудь религиозной темой. По сути, здесь представлены популярные мифы и местные легенды, которые приобрели зримую форму. Если говорить о территории Тамилнаду, то на сегодняшний день наибольшее количество сохранившихся на потолках росписей приходится на храмы, расположенные в дельте реки Кавери (Michell, 2008:249). Однако у потолочной росписи есть одна любопытная деталь – так называемая раскадровка, когда различные сцены помещаются в отдельные квадраты. Этот прием используется также при оформлении композиций, размещенных на стенах и на некоторых других частях храмового строения.

Источником раскадровки является народное творчество, которое неизбежно оказывает влияние на формирование традиционных канонов религиозного искусства (хотя нельзя исключать и обратного влияния). Речь идет о больших полотнах или свитках, особым образом разбитых на квадраты, в которых последовательно изображены различные эпизоды какой-либо религиозно-мифологической истории[822]. Такая раскадровка уже много веков является хорошим подспорьем для традиционных рассказчиков и долгое время служила отличной иллюстрацией к любой истории.

В прошлом создание иллюстраций и рассказывание историй было исключительно мужским занятием[823]. На протяжении многих веков люди, принадлежавшие к определенной касте и специализировавшиеся на рассказах, путешествовали из деревни в деревню, рассказывая истории, проиллюстрированные красочными картинками в виде свитков, которые достигали порой десятков метров. Профессиональные рассказчики пересказывали сюжеты из хорошо известных эпосов – «Махабхараты» и «Рамаяны», а также излагали пуранические истории об индуистских богах. В этих рассказах присутствовали элементы фольклора и героических сказаний, а также танец, диалоги, декламация, пантомима, песни, барабанная дробь и акробатические номера.

Раскадровки могли быть как горизонтальными, так и вертикальными. Эта древняя традиция жива и поныне – как в городах, так и в деревнях. Что касается вертикальных свитков, то их создание характерно для Западной Бенгалии и Бихара[824], в то время как большие картины с горизонтальной раскадровкой встречаются в основном в Раджастхане[825].

В Южной Индии продолжением повествовательной традиции являются настенные росписи, которые сохранились во многих храмах Тамилнаду. Наиболее ярким примером могут служить канчипурамские фрески времен Паллавов или танджавурские фрески времен Чолов. В Танджавуре, в храме Брихадишвары, особый интерес представляет способ оформления сюжетных сцен с помощью горизонтальной раскадровки, расположенной вдоль длинной стены, где каждая композиция представлена в отдельном квадрате.

Живопись с использованием раскадровки не только оказала влияние на храмовую роспись, но применяется во многих храмах Индии в виде отдельных раскадрованных полотен. К примеру, такие священные полотна создаются в Натхдваре в храме Шри Натхи (Раджастхан). Это так называемые пичхваи (piehvāi), на которых изображен Кришна в окружении своих бхактов. При этом пичхваи регулярно обновляются.

В последнее время все чаще поднимаются вопросы, касающиеся взаимоотношений традиционных и инновационных подходов при изображении божеств, взаимовлияния старых и новых видов искусства, использования современных технологий. Но такие вопросы вставали перед людьми и прежде, когда возникала ситуация возможности утраты тех или иных знаний, какого-либо ценного и важного опыта, да и всего того, что так или иначе ассоциируется с древностью и относится к конкретной традиции. Что касается живописи, то в средние века старые приемы и древние технологии во многих случаях удавалось сохранить, хотя время от времени и вводились какие-либо новшества. Порой секреты древних мастеров утрачивались, а воссоздать все тонкости искусства прошлых веков не всегда получалось.

Тем не менее, многие школы живописи сумели дожить чуть ли не до конца XIX – начала XX веков, а некоторые существуют и по сей день. Хотя современным мастерам часто по тем или иным причинам приходится отказываться от отдельных приемов и элементов, которые являются важной частью традиции. К примеру, сегодня знания о древней системе получения пигментов из натуральных веществ, которые применялись в Керале для создания фресок, находятся на грани исчезновения. Давно уже искусствоведы и просто неравнодушные люди бьют тревогу по этому поводу, сожалея о том, что богатейшее наследие прошлых веков может быть безвозвратно утеряно. По мнению ученых, если не будут предприняты решительные меры по возрождению этой древней традиции, культурное наследие, которое насчитывает два тысячелетия (начиная со II века до нашей эры), вскоре может быть утрачено в стране своего происхождения из-за увлечения модернизмом, который оказывает влияние на стиль, метод и технологию (Nayar, 1999:47).

Или, например, ситуация, связанная с танджавурскими картинами, изображающие индуистских богов. Из-за покрытия золотом и использования инкрустации драгоценными камнями они немного напоминают наши православные иконы. Такие картины были популярны во время правления маратхов, но за пределами Тамилнаду были известны мало. Да и в самом Тамилнаду они находились вдали от посторонних глаз – в основном их приобретали обеспеченные тамилы и вешали в специальных комнатах для пуджи, где они постепенно темнели и покрывались пылью. Но со временем отношение к картинам менялось: если изначально их приобретали по религиозным соображениям, то с конца прошлого века – больше из-за их эстетической ценности. Поэтому еще с прошлого века из комнаты для пуджи картины с изображением какого-либо индуистского бога или богини стали перемещаться в гостиные. Сегодня в домах многих богатых людей можно увидеть как минимум одну танджавурскую картину, которая просто украшает гостиную.

Танджавурская живопись: богиня Сарасвати (XX век)

Современные мастера проявляют большой интерес к созданию картин в танджавурском стиле, пытаясь поддерживать традицию. Однако трудоемкость техники[826]и недоступность традиционных материалов вынуждают современныххудожников обходиться тем, что есть, и идти на компромиссы. Если в недавнем прошлом для создания знаменитых ныне танджавурских картин использовались исключительно натуральные ингредиенты, то сегодня при сохранении технических основ современные мастера предпочитают использовать вместо натуральных веществ искусственные.

Следование традициям – дорогое удовольствие. Как минимум потому, что часто бывает не по карману, является трудоемким процессом и слишком энергозатратным, и при этом у реставраторов и художников нередко отсутствует необходимый опыт и знания. Что касается танджавурских картин, то, с одной стороны, уже сформировался слой современныххудожников, старающихся работать в рамках традиции, но с другой стороны, уходящее поколение традиционных мастеров не горит желанием раскрывать секреты семейного искусства посторонним людям. Кроме того, постоянно увеличивающийся спрос на танджавурские картины привел к наводнению рынка подделками. К сожалению, подобная ситуация существует и в отношении других образцов традиционного искусства.

Однако несмотря на все трудности в сохранении древнего наследия, специалисты и энтузиасты добиваются определенных успехов в этом деле. В качестве примера можно привести керальские фрески, находящиеся в Тирунандиккаре. После обретения Индией независимости встала задача сохранить древнее наследие, поэтому местные мастера взялись за работу. Мастера Центра изучения настенной живописи (школа, основанная руководством богатого храма Гуруваюр в Тришуре), работавшие под руководством Маммиюра Кришнана Кутти Наира, строго действовали в рамках традиции, к которой принадлежали создатели фресок XVI века, и использовали только натуральные продукты, полученные из растений либо из минералов (Nayar, 1999:42).

Интересный пример восстановления древних образцов храмового искусства представляет Танджавур. Как выяснилось, во внутренней части шиваитского храма Брихадишвары было два слоя фресок, нанесенных один на другой. Надпись на телугу, упоминающая имя последнего танджавурского правителя – Наяка Виджаярагхава (1633–1673), относится к 1646–1647 годам (или 1706–1707 годам)[827]. Значит, к этому времени относится и весь верхний слой фресок (Paramasivan, 1936: 363–364). На первом слое фресок изображены некоторые важные сцены из шиваитской мифологии, а также сцены придворной жизни Раджараджи I. Но Виджаярагхава, будучи почитателем Вишну, решил скрыть более древние шиваитские сюжеты и поверх приказал нанести новый слой фресок, иллюстрирующих вишнуитскую мифологию. По мнению специалистов, первый слой, более искусный, был создан не позже XII века[828] (Paramasivan, 1936: 367), а значит, в X или в XI веке, в то время как вишнуитские фрески обычно датируются XVII или XVIII веком.

Фрески, относящиеся к польскому периоду, были обнаружены еще в первой половине прошлого века, совершенно случайно, при чистке верхнего слоя. Это открытие (возможно, 9 апреля 1931 года) связывают с именем профессора С.К. Говиндасвами, который обнаружил фрески в темном коридоре, проходящем вокруг святилища храма Брихадишвары. Практически сразу же после открытия фрески привлекли внимание как искусствоведов, так и простых людей. Однако из-за нехватки места и света задокументировать сразу все образцы было проблематично. Только в 1950-е годы была предпринята первая попытка сделать это, но качественно проделать такую работу специалисты смогли только через семьдесят лет после открытия фресок. Первоначальная роспись была восстановлена совсем недавно. Также полностью была восстановлена роспись, украшающая потолки знаменитого храма Вирабхадры в Лепакши.

В богатых храмах Южной Индии принято регулярно обновлять росписи. Причем рисунки и даже надписи нередко полностью закрашиваются, а поверх первоначального слоя наносится новый слой картин. Так происходит и в наши дни. Например, в Чидамбараме иллюстрации к тексту Devlmāhātmya, которые были сделаны на потолке одного из залов храма Шивакамасундари еще в XVII веке, в 1972 году были полностью удалены, чтобы освободить место для совершенно нового цикла картин (Michell, 2008: 221). Но обычно, если есть необходимость и хоть какая-то возможность, стараются сохранить наследие прошлых веков.

В Южной Индии есть сотни храмов, про которые можно сказать, что они являются сокровищницей искусств и ремесел. Во многих из них сохранились фрески, изображающие эпические и пуранические сюжеты или сцены придворной жизни, которые были созданы в период с VII по XVIII век. Например, в Лепакши (Карнатака) можно увидеть впечатляющие образцы храмовой живописи, которые позволяют составить представление об искусстве Виджаянагара XVI века.

Тем не менее, с сожалением приходится констатировать, что сохранилась лишь малая часть живописного наследия прошлых веков. Главным образом, из-за хрупкости материала, точнее, самой поверхности, на которой создавались картины[829], и из-за негативного воздействия таких факторов, как свет, тепло, влажность.

Обычно росписи на храмовых потолках сохраняются частично, да и эти уцелевшие фрагменты находятся порой в очень плохом состоянии. Известно, к примеру, что храм Варадараджи в Канчипураме когда-то был обильно украшен росписью, от которой на сегодняшний день мало что осталось. На верхней части небольшого павильона (Andal-unjal-mandapa) изображены игры Кришны, в частности, кража одежды у пастушек (гопикавастрахарана) и убийство змееподобного демона Калии (Калиямардана), а также Вишну, сидящий со своими супругами. Здесь же можно увидеть танцующие фигурки, герб Виджаянагара (состоящий из кабана и кинжала) и др. (Sivaramamurti, 1985: 42). В Мадурае в храме Минакши тоже сохранились лишь отдельные фрагменты картин, которые были созданы в XVII и XVIII веках (Michell, 2008: 249). А в Ситтанавасале, что неподалеку от Пудуккоттея, до наших дней сохранились фрески, относящиеся к VII веку н. э. Несмотря на то, что от них остались лишь небольшие части, специалисты относят их к лучшим образцам древней живописи[830]. Археологической службой Индии пещерный храм Ситтанавасал внесен в список памятников, которые являются национальной достопримечательностью (Adarsh Smarak).

К великому сожалению, большинство образцов храмовой живописи утеряно для нас навсегда. Так, например, произошло с живописью храма Ганеши, расположенном в Тируваланджули, что в пяти километрах к западу от Кумбаконама. Здешние росписи полностью исчезли за последние пару-тройку десятилетий, и следы их существования остались только на старых фотографиях.

Многое оказалось утраченным и из наследия скульпторов прошлых веков. Вследствие войн, стихийных бедствий, осквернения и других причин некоторые храмы опустели и через какое-то время превратились в руины. Время и стихии окончательно разрушили остатки каменной красоты. Тем не менее, многие произведения искусства удалось спасти, и теперь они находятся в индийских музеях[831]. А в некоторых случаях возвращенными к жизни оказались и сами храмы, ставшие музейным экспонатом и существующие под открытым небом. Это храм Сурьи в Конарке (Одиша), храмы Кхаджурахо (Мадхья Прадеш) и Эллоры (Махараштра) и другие. Причем многие из них были причислены к объектам всемирного наследия ЮНЕСКО.

Очень часто то, что сейчас нам кажется сохранившейся древностью, в действительности не является ею. Например, яркие фигуры из полихромного гипса (polychrome plaster), расположенные на верхних частях виман и гопурамов и составляющие контраст каменным скульптурам внизу. К сожалению, гипс – слишком хрупкий материал. Следовательно, большинство скульптур, созданных во время империи Виджаянагар или во время правления Наяков, под воздействием дождя и солнечных лучей постепенно разрушались либо полностью переделывались (причем неоднократно), обновлялись и перекрашивались. И это тоже означает сохранение старины. Получается, что у современного человека шансы увидеть «настоящую древность» крайне малы.

Гигантская статуя Ганеши в Тайланде

Созданное однажды произведение искусства через определенное время претерпевает некоторые изменения и воспринимается иначе, в том числе и за счет изменения пространства, в которое оно было изначально помещено. Изменяется цвет картин, формы объемных изображений, ландшафт, окружающий архитектурное сооружение. Если сегодня посмотреть на какой-нибудь храм и сравнить его с изображением на фотографии столетней давности, то во многих случаях храм будет восприниматься как совершенно иной именно за счет изменения окружающего пространства. К тому же само здание храма постепенно меняется, так как время от времени перестраиваются и обновляются некоторые его части. И отделка храма сегодня воспринимается иначе. Как минимум из-за использования во многих храмах искусственного освещения – как внутреннего, так и внешнего. А ведь настенные и потолочные росписи, к примеру, создавались для восприятия их в условиях освещения масляными светильниками. И краска со временем приобретает иные оттенки.

Для восприятия архитектуры необходимо пространство, для восприятия картины или скульптуры нужен определенный свет, а восприятие песни и музыки требует соответствующей акустики[832]. И танец, изгнанный живой, как греющий душу, как из храма, вынужден был измениться, чтобы жить на сцене. Изменилась техника, репертуар, ритм, костюм и состав исполнителей.

Для современности характерно обмирщение искусства, развитие реализма и творческой индивидуальности художников, и как результат – практически полная свобода в истолковании старых канонов и иконографических схем, а также появление новых, менее строго регламентированных. Да и регламентация тоже понятие относительное: что является обязательным или возможным для одной традиции или для целой культуры, для одного исторического периода, может быть недопустимым для другой традиции, для другой культуры и для другого исторического периода[833]. И это касается не только религиозной живописи или скульптуры.

Раньше мастера изображали индуистских богов, согласуясь с местными канонами, в то время как современные мастера испытывают сильное влияние Запада и других культур. Поэтому традиционные сюжеты в изобразительном искусстве стали трактоваться по-новому, в них стали появляться новые элементы. Примером может служить изображение Кришны, Субрахманьи или Ганеши в виде малыша, которого держит на руках мать – Яшода или Парвати соответственно. В Индии данный образ явно возник под влиянием христианской иконографии.

Особенно часто образ Ганеши-малыша, которого держит на руках Парвати, встречается у бенгальских художников (Джамини Рой, Стути Лаха, Субрата Гхош, Субрата Гангопадхьяя, Рамананда Бандхйопадхьяя, Джаяшри Бурман). При этом нередки изображения, когда Дурга держит Ганешу на коленях, ведет его за собой, держа за руку, либо играет с ним. Такое видение богов совсем не характерно для мастеров, творивших еще в XVIII веке и ранее.

Также есть изображения, на которых Ганеша представлен вместе со своим отцом – Шивой (Джамини Рой, Субрата Гхош, Бхаскар Читракар). К примеру, у бенгальского художника Субуддхи Гхоша есть серия очень интересных картин, где воспитанием маленького Ганеши занимается Шива. На одной картине Шива прилег отдохнуть, положив голову на своего быка, а малыш Ганеша в это время лежит на коленях отца и играет с его змеей. На другой картине Шива стоит, укутавшись в покрывало-чадар, и смотрит вдаль, а в это время маленький Ганеша стоит на ступнях отца, ухватившись за края чадара. Еще на одной картине Шива сидит (на невидимом стуле), на коленях у него сидит Ганеша и угощает отца модакой. На остальных картинах Шива учит малыша ходить, держа аккуратно за обе ручки, учит его танцевать, ездить на быке.

Когда мы говорим о скульптуре, то, как правило, имеем в виду религиозные образцы, существующие в пространстве храма: каменные и металлические мурти, которые используются для богослужений[834], многочисленные горельефы и барельефы с изображением мифологических сюжетов. Такого рода образцы создаются в соответствии с иконографическими канонами.

Отдельным видом искусства можно считать скульптуры и целые скульптурные композиции, созданные специально для религиозных праздников и установленные во временно сооруженных павильонах – пандалах. Это, прежде всего, праздник Ганеша-чатуртхи и Дурга-пуджа. После праздника пандалы разбираются, а скульптуры торжественно погружаются в ближайший водоем. Это как раз такой случай, когда скульптуры-мурти отличаются стилистическим разнообразием и создаются не только и не столько в соответствии с канонами, сколько в соответствии с фантазией заказчика или мастера. Эта тенденция с особой интенсивностью проявилась в пост-независимой Индии.

Так, богиня Дурга в таких праздничных композициях может предстать и в образе египетской царицы, и в образе женщины из африканского племени, и в образе куклы Барби, и т. д. Соответственно, и окружение Дурги (муж – Шива, сыновья – Ганеша и Сканда, спутницы – Лакшми и Сарасвати) тоже изображается в таком же духе. А для ежегодного празднования Ганеша-чатуртхи, который с особой пышностью проходит в Махараштре, Ганеша может быть изображен в образе национального героя Шиваджи, восседающем на белом коне, в образе киногероя Бахубали, несущего огромный Шива-лингам на плече, в образе Супермена, Спайдермена или просто джентельмена в европейском строгом костюме черного цвета. Он может быть представлен также в образе какого-нибудь индийского или западного киногероя или героя мультфильма, в образе известного артиста или спортсмена и даже в окружении политических лидеров.

Кроме того, в соответствии с современным ослаблением канонов тот или иной индуистский бог или богиня может изображаться с атрибутами других богов. Например, Ганешу можно увидеть с флейтой Кришны, с трезубцем Шивы, с диском Вишну и пр. Причем дублируется поза этих же богов и какие-либо иконографические детали: подобно Вишну Ганеша лежит на змее Шеше, подобно Кришне он танцует на змее Калия, подобно Шиве исполняет танец Ананда-тандава. И хотя подобные приемы часто используются для выражения идеи присутствующего в единстве разнообразия, такая вольница в иконографии и в религиозном искусстве не всем по душе. По словам Д. Н. Воробьевой, «В искусстве возможна почти любая трансформация образов индуистских божеств, но это не значит, что любая трансформация будет поддержана индуистскими традиционалистами» (Воробьева, 2017: 351).

Уже с 1980-х годов стали все громче раздаваться голоса тех, кто не желал мириться с таким положением дел, особенно на празднике Ганеша-чатуртхи[835]. Например, многим не нравилось изображение Ганеши в образе актеров, политиков, общественных деятелей и т. д. С 1986-го года при организации праздников начали поощряться идеи национализма, а при создании мурти – ориентация на религиозные предписания. Также в зависимости от категорий и оценок вручались призы. А категории были следующие:

а) традиционность и красота мурти (murtice paramparik svarupva saundriya);

б) инновации (navinyata);

в) пропорции (pramanvaddhta);

г) сочетание цветов (rang sang ati);

д) оответствие мурти и декораций (dekhava va murti yamadhil vishyavya).

Как видим, в данном перечне указаны как инновации, так и традиционность, и особенно важным является правильное и гармоничное сочетание того и другого. При этом инновационные элементы приобретают большую ценность в том случае, если опираются на пуранические тексты. Также мурти должны соответствовать эстетическим и иконографическим требованиям с точки зрения цвета, дизайна и пропорций (Kaur, 2002:93). Тем не менее, наметившаяся еще в прошлом столетии тенденция отхода от канонов продолжается. Сегодня при изображении богов ценится мужественность и красивое тело с развитой мускулатурой, а богини часто бывают представлены в соответствии с эстетическими критериями красоты с точки зрения западной культуры. Но это касается, прежде всего, создания временных мурти, которые устанавливаются в праздничных пандалах. Мурти, которые должны быть установлены в гарбхагрихе, по-прежнему создаются в соответствии со строгими правилами шильпашастр.

Политизированный образ Дурги, созданный для праздника Дурга-пуджа. Колкатта, 2021 (Западная Бенгалия)

В отношении исполнительского искусства тоже предпринимаются попытки сохранения образцов и жанров, возникших ранее XX века и представляющих ценность для индийской культуры и ее будущего. Почти сто лет прошло с тех пор, как исполнение танца в индуистских храмах было запрещено, а самих девадаси, танцевавших в тамильских храмах садир, или даси-аттам, приравняли к проституткам, отобрав у них источник дохода[836]. В течение нескольких лет из городской элиты был создан новый класс исполнителей даси-аттама[837], при этом сам танец стал называться бхаратанатьям и, в конце концов, был обьявлен национальным достоянием. Новые исполнители, занявшие место девадаси, преобразовали храмовый танец, приспособив его для сцены и внеся существенные изменения в хореографию, репертуар, костюм и т. д.[838] Так в 1930-х и 1940-х годах танец был изьят из храма и перемещен на городскую концертную сцену.

Поначалу создатели бхаратанатьяма торопились избавиться от всего, что хоть как-то напоминало о девадаси, но вскоре настроения изменились: начался процесс идеализации и романтизации храмовых танцовщиц, и этот процесс проходил параллельно с легализацией и возрождением танцевальной ритуалистики. Прежде всего, изменения касались тех аспектов танца, которые были связаны с посвящением в профессию танцовщицы (гаджджей-пуджа и арангетрам) и ритуальной символикой некоторых номеров (алариппу, маллари).

С одной стороны, за последние десятилетия в бхара-танатьяме появились новые номера, новые темы, новые технические приемы, новые мелодии и ритмы, новые костюмы, и в отличие от даси-аттама, появился массовый зритель и массовый ученик. Кроме того, наряду с женщинами этот стиль танца стали исполнять мужчины[839]. С другой стороны, исполнители бхаратанатьяма явно желали хотя бы частично направить танец обратно в русло традиции, придав ему большую религиозность[840]. Об этом свидетельствует такое новшество как появление на сцене изображение Натараджи[841].

Новые исполнители желали хоть каким-нибудь образом быть причастными к храмовой танцевальной традиции, создавая в своем воображении идеальный образ девадаси и гордясь своим знакомством с какой-нибудь бывшей храмовой танцовщицей[842]. Эта «ностальгия по девадаси», в общем-то, обьяснима. Переход из храма на сцену не прошел бесследно – как заметила Капила Ватсьяян, из танца ушла прана (prāna) – жизненная энергия. Это почувствовали и сами исполнители, и зрители. А главная причина сводится к тому, что танец, который веками жил и развивался в условиях храмовой ритуалистики, оказался вырванным из своей привычной среды обитания, попав к тому же «в чужие руки»[843].

Юные танцовщицы бхаратанатьяма на праздновании 1000-летия храма Брихадишвары в Танджавуре (Тамилнаду)

В прежние времена даси-аттам «жил» в храмах и во дворцах местных правителей, где регулярно устраивались религиозные праздники, а современный бхаратанатьям «поселился» в крупных городах, таких как Ченнай, Дели, Мумбай, Колката или Бангалор. Здесь тоже ежегодно устраиваются сотни выступлений – на городских сценах, где установлен образ танцующего Шивы. Но сцену в храм не превратить. Это многие поняли еще тогда, во второй половине прошлого века. Но поскольку вернуть танец в храм не представлялось возможным, то было найдено компромиссное решение, позволявшее хотя бы частично вернуть древнее искусство в его родное окружение. Речь идет о музыкальных и танцевальных фестивалях, которые проводятся в древних центрах культуры и религии – в Чидамбараме, Гангейкондачолапураме, Конарке, Кхаджурахо, Халебиде, Хампи и в некоторых других местах.

Говорят, идея проводить ежегодный танцевальный фестиваль в Чидамбараме принадлежит Р. Нагасвами. Чидамбарам был выбран не случайно, ведь именно здесь находится всемирно известный храм Натараджи. Сюда, начиная с 1981 года, каждый год в одно и то же время съезжаются сотни артистов со всех уголков Индии. Причем не только исполнители бхаратанатьяма, но и других танцевальных стилей. Фестиваль называется «Натьянджали»[844], или «Чидамбарам Натьянджали», и был задуман как жертвоприношение танца Натарадже. Он длится несколько дней и проходит во время религиозного праздника Махашиваратри (февраль – март) при участии храмовой администрации, Департамента туризма штата Тамилнаду и других организаций и учреждений. Сегодня «Натьянджали» имеет статус национального фестиваля.

Стартовав в Чидамбараме, постепенно «Нритьянджа-ли» распространился и на другие религиозные центры. В последние годы он проводится в Кумбаконаме, Танджавуре, Нагапаттинаме, Ченнае, Гангейкондачолапураме и в других городах. Однако «Нритьянджали» не единственный праздник танца, который проводится на территории храма. С каждым годом энтузиасты находят все больше поводов привязать танец к храму, приурочив выступление артистов стиля бхаратанатьям (и не только) к какому-нибудь значимому событию. Пожалуй, самым ярким примером может служить праздник, который состоялся в танджавурском храме Брихадишвары в честь тысячелетия этого памятника – как дань уважения величию самого памятника и его основателю.

Храм Брихадишвары, или по-тамильски храм Перуву-дейяра, был построен в начале XI века императором Раджараджей I из династии Чола. Поэтому его еще называют храмом Раджараджешвары – храмом Господа Раджарад-жешвары. В 1010 году храм был освящен, и в честь тысячелетия этого события 25 сентября 2010 года был устроен большой праздник, инициатором которого стала Падма Субраманиям. Она обеспечила выступление тысячи артистов бхаратанатьяма, синхронно исполнивших несколько танцев. Это грандиозное мероприятие было организовано Associacion of Bharatanatyam Artistes of India (ABHAI) и Brihan Natyanjali Foundation при участии правительства Тамилнаду. На мероприятии присутствовал главный министр штата М. Карунаниди вместе со своими коллегами.

Во дворе храма Брихадишвары вокруг мандапы, где находится бычок Нандин, расположилась тысяча танцовщиц и танцоров, приехавших в Танджавур из разных уголков Индии. Они исполнили такие композиции, как «Ганапати-каутувам», «Тирувисейппа» Карувура Девара[845]и «Шива-панчакшара-стути» Ади Шанкарачарьи. Вместе со всеми танцевала и Падма Субраманиям, а рядом с ней – ее ученик Винит. Перед танцевальной программой выступили сто восемь одуваров, которые хором в унисон исполнили произведения тамильских бхактов[846]. В честь этого события по просьбе Падмы Субраманиям на храме была выгравирована надпись, которая увековечила данное событие.

Вероятно, масштабы танджавурского мероприятия и выступление на одной площадке сразу тысячи исполнителей произвели сильное впечатлили на индийцев, потому что уже в 2015 году на религиозном празднике Годавари-махапушкаралу, который проходил в местечке под названием Раджамандри, тысяча танцовщиц исполняла танец в стиле кучипуди. Праздник был посвящен важнейшему для индуистов событию – поклонению реке Годавари, которое совершается раз в двенадцать лет и называется Годавари-пушкаралу (Годавари-пушкар). А раз в сто сорок четыре года проводится великое поклонение – Годавари-махапушкаралу. Такая цикличность связана с особым расположением планеты Юпитер, входящей в созвездие льва через каждые двенадцать лет. Двенадцать двенадцатилетних циклов составляют период в сто сорок четыре года. Именно это великое и редкое событие отмечалось в 2015 году с 14 по 25 июля. А тысяча исполнителей кучипуди придали данному мероприятию еще большую грандиозность.

Современные исполнители используют любую возможность, чтобы подчеркнуть религиозный характер классического танца. Но не всех устраивают такие разовые и ежегодные акции – некоторым людям хотелось бы, чтобы танец снова вернулся в храм, ибо нельзя лишать богов удовольствия лицезреть прекрасное искусство. Сад-гуру Шивайя Субрамуниясвами писал, что в 1980-х годах предпринимались попытки организовать исполнение танца в чидамбарамском храме[847], а Камил Звелебил в одной из своих работ сообщал, что уже в независимой Индии видел танец девадаси в мадурайском храме Минакши[848](Звелебил, 1969:304). Можно предположить, что и в других храмах время от времени нелегально появлялись и продолжают появляться танцовщицы, чтобы почтить Всевышнего и предложить ему свое искусство.

Что касается классической музыки – инструментальной и вокальной, то ее из храмов не выселяли, как танец. Музыка по-прежнему занимает достойное место в храмовой культуре Южной Индии, а музыканты являются желанными участниками на различных церемониях и религиозных праздниках. Даже свои концерты музыканты и певцы часто организовывают на храмовых площадках. Став полноценной кастой, музыканты чиннамелам и перия-мелам значительно укрепили свое положение в обществе.

Даршан Вишну (1710 г., Раджастхан)

Возможно, в последнее время классическая музыка еще больше стала востребованной храмом, отчасти заместив собой танцы девадаси. По крайней мере, это справедливо в отношении музыкантов, играющих на нагасвараме – после отмены института девадаси ситуация для них изменилась в лучшую сторону. Им удалось сохранить свои прежние функции, но теперь они еще устраивают концерты, записывают альбомы и довольно часто появляются в южноиндийских фильмах. Различные категории исполнителей религиозных гимнов тоже остались в храме, выступая при этом хранителями древних традиций и пользуясь поддержкой государства.

Конечно, в Индии проводится колоссальная работа по сохранению древнего наследия храмовой культуры. Однако не всегда желание и намерение сохранить красоту храма воплощаются надлежащим образом и приводят к положительным результатам. Иногда восстановительные работы неумелых мастеров лишь ухудшают ситуацию. Ибо в большинстве случаев произведения искусства, составляющие красоту индийских храмов, могут существовать лишь в полноте породивших их и необходимых для их существования условий, поэтому даже частичное устранение этихусловий лишают образцы живописи или скульптуры, музыки или танца не только смысла, стиля, но и самой жизни[849].

Взять любую картину или скульптуру, какой-либо сюжет или образ – все это не случайно оказалось помещенным в сакральное пространство храма. Следовательно, ко всем элементам, составляющим храмовое убранство, нужно относиться с почтением. И тем более к изображениям богов и разных существ. Подавляющее большинство представителей индуизма действительно чтят священную красоту своих храмов.

Показательно также отношение индийцев к заброшенным, но превращенным в музеи святыням. В глазах посетителей те памятники сакральной архитектуры, которые превращены в музеи, не утрачивают полностью свою сакральность. Как заметила Д. Н. Воробьева, в Индии полное превращение храма в музей невозможно (Воробьева, 2012: 15O)[850]. Можно заметить, что сохранившиеся мурти даже самых незначительных божественных существ обычно бывают украшены каким-нибудь цветочком или травкой, отмечены точкой или знаком из красного либо желтого порошка, уважены благовонной палочкой или пламенем маленького масляного светильника. Всюду видны следы почитания – масляные пятна, разлитая вода, лепестки цветов…

Великолепные индийские храмы на протяжении многих веков являлись средоточием различных видов искусств. В их архитектуре и убранстве запечатлены высшие ценности и представления о прекрасном, что были характерны для разных эпох. Они являются свидетельством того, что прошлое никуда не ушло, а продолжает жить в настоящем, преломляясь через исторические периоды, существующие в живом потоке времени. И к каждому храму, даже самому маленькому и скромному, следует относиться как к единственному и неповторимому чуду, которое должно оберегать всеми доступными средствами и способами.

Глава 11

Предназначение искусства

Пространство храма условно делится на две главные части – внутреннюю, представленную центральной точкой в виде мурти в гарбхагрихе, и внешнюю, расходящуюся вовне от центра концентрическими кругами. Внутренняя часть символизирует точку покоя и Абсолют, из которого проявляется мир, а внешняя – динамику и проявленный мир, который снова возвращается в Абсолют. Так, мир существует в виде пульсации – то проявляясь, то растворяясь, в виде постоянного чередования процессов творения (сришти) и разрушения (самхара).

Убранство внешнего пространства храма символизирует пестроту жизни, и по этой причине гопурамы, храмовые стены, потолки и колонны так обильно украшены скульптурными и живописными изображениями, в том числе такими, которые относятся не только к религиозной сфере, но и к мирской – сценами сражений, охоты, быта, любви. Напротив, внутреннее пространство храма, представленное гарбхагрихой, пустынно и темно, там время будто не движется. Чем ближе к центру, тем меньше света и меньше форм, то есть меньше проявлений жизни, и, соответственно, чем дальше от центра, тем ярче и многообразнее представлена жизнь. Таким образом, убранство храма представляет собой творческую энергию Бога и указывает на процесс разворачивания Абсолюта из центральной точки, являясь при этом отражением жизни.

К. Ватсьяян во многих своих работах подчеркивала идею множества форм, вытекающих из единого центра и втекающих в него. В своей статье «Идейная основа культурного наследия» она писала: «Начало неизменно заложено в некоем средоточии, которое затем проявляется в многообразии форм, рождающих в свою очередь ощущение гармонии и покоя. Первое и самое важное – центр. Этот центр увеличивается до огромного построения в виде круга или квадрата, наполненного бурным кипением жизни во всех ее проявлениях. Орнаменты и украшения, конкретные и абстрактные, подчеркивают восходящее единство по вертикали и замыкают и направляют все активные элементы по горизонтали от периферии внутрь. Кирпич за кирпичом, камень за камнем создается грандиозная эпическая поэма бесконечности. Каждую деталь можно выделить, но ни одна из них не существует отдельно: каждый элемент составляет часть сложного целого»[851](Ватсьяян, 1984:14–15).

Человек, пришедший в храм, движется от периферии к центру – по внешним кругам, от пракары к пракаре, и, наконец, оказывается в центральной точке, в гарбхагрихе, где встречается с храмовым божеством. Это такое же паломничество, как восхождение на гору. Не случайно идея храма связывается с горой. Движение от внешнего к внутреннему является тем направлением, которое ведет верующего от мирской суеты к Богу, йогина – от цепи перерождений к освобождению, к мокше.

Храм – это созданное человеком пространство, до краев наполненное присутствием Бога. В Индии говорят, что Бога нельзя увидеть, но зато можно почувствовать. И для этого верующие приходят в храм, поскольку именно здесь они ощущают присутствие божественного. При этом почти все, с чем человек соприкасается в храме, является выражением прекрасного – великолепная храмовая архитектура, строение, украшенное священными образами богов и богинь, изящными изображениями небожителей и прочих существ из других миров, которые представлены в скульптуре и в живописи; мелодии и ритмы музыкальных инструментов, через которые проявляется гармония мира; мистические звуки гимнов и мантр, наполняющие собой пространство обители богов; изысканные и наполненные энергией жесты танцовщиц и упорядоченные ритуальные жесты жрецов…

И к какому бы архитектурному стилю ни относился храм, он говорит с человеком на языке «запредельности и высшей духовности». По словам К. Ватсьяян, индийское изобразительное искусство не запечатлевает конкретность (Ватсьяян, 1984:15). Скорее, каждый образ и каждая поза представляет собой абстрактное, обезличенное состояние, выражая при этом покой и динамику одновременно. И каждая фигура, каждый элемент, являясь конкретным образцом искусства, является также безликой формой, в которой заключена космическая бесконечность. В храме абстрактное и конкретное действуют сообща.

С одной стороны, в индуизме религиозное искусство было неотъемлемой частью храмовой ритуалистики. С другой стороны, индуизм как религия помимо духовной и интеллектуальной составляющей содержит еще одну, которую можно обозначить как чувственно-эмоциональную. И эта составляющая имеет два измерения – внешнее и внутреннее, которые неразрывно связаны между собой. Внешнее воздействует на внутреннее. Это проявляется через прикосновение к мурти во время ритуального растирания его маслом или порошком, через вдыхание ароматов и благовоний во время пуджи, через восприятие на слух священных формул и мелодий, через лицезрение во время арати священного лика божества, появляющегося в свете пламени, рассеивающего тьму гарбхагрихи. Такая атмосфера способствует тому, что верующий видит мурти не просто как материальный объект, а как образ, который является вместилищем божественной энергии, оттого обладающий великой святостью. И не случайно даршан (darsana), за которым верующий приходит в храм, осуществляется через визуальный контакт с мурти. При соприкосновении с внешним, внутри рождается ощущение Бога.

Искусное оформление храма Брихадишвары в Танджавуре (Тамилнаду)

Храм порой мыслится как упорядоченный Космос, вызванный к жизни и проявленный посредством божественного в нем присутствия, или как помещенный в земном мире мир божественный, который создан как бы в миниатюре и является помещенной на Земле уменьшенной моделью Неба. Этот непостижимый для подавляющего большинства людей мир представлен во всей полноте, выраженной через идею троемирья. И эта идея пронизывает собой все искусство. Например, «Читрасутра» (35. 5) прямо провозглашает, что цель живописи – представить все три мира (trailokyam), то есть представить полноту бытия. В тексте об этом говорится следующее:

Как в танце, так и в живописи

Предписывается воссоздание трех миров.

(Вертоградова, 2014: ПО)

Это справедливо и в отношении других видов религиозного по своей сути индийского искусства, а не только в отношении живописи. Именно поэтому в храме присутствуют изображения самых разных существ, а не только обитателей небес. Но это означает, что художники и скульпторы должны изображать не только мир видимый (drsta), земной, но и мир невидимый (adrsta), в котором действуют скрытые для человеческого глаза силы (Вертоградова, 2014: 52–53). При этом изображать представителей невидимого мира следует, опираясь на каноны, на традицию, а не на собственную фантазию. Согласно индийской традиции, все, что изображается, должно соответствовать строго установленным канонам. Но откуда берутся каноны и кто их создает? Конечно, на появление и закрепление определенных правил в искусстве влияют эталоны красоты, которые различаются в зависимости от территории и изменяются со временем, мнение авторитетов и опыт мастеров прошлого. Но хотелось бы обратить внимание еще на один источник формирования канонов – это мистический опыт, опыт запредельного.

Если задать вопрос, откуда же древние мастера знали, как должны выглядеть боги, то, как минимум, можно выделить два источника – первичный и вторичный. К первичному источнику относится личный опыт восприятия другой реальности отдельными людьми, как правило, мудрецами и аскетами. Такой опыт они получали в измененных состояниях сознания, в медитациях и во сне. Во многих религиозных традициях существовали практики, предполагающие обретение такого опыта – как пассивного, так и активного, когда какой-либо образ либо пассивно воспринимался, либо более или менее активно конструировался ментальным усилием. Так, визуализацию можно определить как внутреннее созерцание другой реальности – сугубо пассивное или же относительно активное, так как грань между ними может быть крайне тонкая и едва заметная.

Вторичный источник – это фиксация опыта тех немногих людей, которые могли воспринимать другие миры. Данный источник представлен многочисленными описаниями богов и других необычных существ, которые содержатся в различных текстах – в ведийских и индуистских гимнах, в частности, в гимнах тамильских бхактов, в агамической, пуранической и тантрической литературе, в шильпашастрах и музыкальных композициях и т. д.

Как говорилось выше, в очень далеком прошлом определенные изображения создавались для того, чтобы установить и/или проявить связь с миром богов. Значит, живопись уже тогда носила ритуальный характер, а художник в некоторой степени являлся посредником между мирами. Мистическое отношение к искусству, присущее древним людям, сохранялось и в дальнейшем, о чем свидетельствует использование дхьянашлок (dhydna-sloka) и существование такого приема, как визуализация.

Дхьянашлока представляет собой мантру в виде шлоки (sloka) для введения в медитативное состояние (dhyana) и/ или служит инструментом для визуализации. Существует множество дхьянашлок, предназначенных для связи с различными богами. К примеру, своя дхьянашлока имеется для Сарасвати, для Ганеши, для Нараяни, для Субрахманьи и т. д. Дхьянашлока призвана создать определенный настрой и изменить уровень вибраций человека, чтобы помочь ему войти в измененное состояние сознания и создать в уме иконографический образ божества.

Некоторые тексты, имеющие отношение к иконографии, содержат дхьянашлоки для различных богов или различных аспектов того или иного божества. Как правило, это тантрические и индуистские тексты. В качестве примера можно привести буддийский тантрический текст Sāāhanamālā, который описывает четырехэтапный процесс происхождения божества из пустоты (шуньята): непосредственное восприятие пустоты, установление связи с биджа-мантрой, появление иконографического образа, проецирование этого образа на внешнюю реальность (Элиаде, 2013: 344). Такими дхьянашлоками пользовались индийские художники, скульпторы и прочие специалисты в области искусства и ремесла. Известно, что на дхьянаш-локах основана иконография фресок Кералы (Mini, 2010: 636).

Важнейшим этапом в процессе создания художественных изображений является визуализация.

«Читрасутра» рассказывает, что перед тем как приступить к созданию произведения искусства, необходима соответствующая настройка. Если речь идет о создании образа божества, то, прежде всего, следует почтить его, то есть тот образ, который является объектом поклонения.

Такой образ, представляющий собой «исходник», обозначается словом «сварупа» (svarūpa), а изображение, которое сначала нужно «собрать в уме» и потом проявить = создать, текст называет «анурупа» (апигйра). Итак, согласно тексту, существует два варианта образа – сварупа и анурупа. Если сварупа существует независимо от художника, то анурупу художник создает сам, опираясь на сварупу. При этом процесс создания в действительности представляет собой процесс проявления того, что мастер уже видел в уме и затем «собрал» (svarūpām pūjayetvidvāmstatra sannihitā bhavet). Текст об этом говорит прямо (1. 8):

Сведущий мастер пусть почтит сварупу.

Потом (изображение) должно быть собрано.

(Вертоградова, 2014: 52)

Имеется в виду, что перед работой мастер должен быть «полностью сосредоточенным… на исполнении живописной работы» (citrayоде… ātmavat), то есть он должен мысленно сосредоточиться на божестве (devatddhydyl) или на ином образе, который собирается создавать. Во время визуализации (dhl)[852] мастер выходит за пределы обычного сознания, чтобы «видеть» – так сначала появляется «тонкое» изображение, или замысел (citrddhydya, citra-samjnd). И вот этой исходной форме (гйра), которую художник «увидел» во время медитации и которую он выстроил и рассмотрел во всех деталях, он должен совершить пуджу.

Для того, чтобы творческий процесс проходил успешно и чтобы изображение получилось благоприятным, необходимо правильно выбрать время для начала работы и почтить наставника[853]. И «Читрасутра» (40.11–13) наставляет:

В один из дней лунного месяца, когда созвездие

благоприятно,

Он, полностью сосредоточенный

На исполнении живописной работы,

Обладающей необходимыми свойствами,

Одетый в белую одежду, почтив брахманов

И произнеся благословение свасти,

Поклонившись знающим правила наставникам,

Преданный (своему) учителю,

Обратившись лицом к востоку, мысленно

сосредоточившись на божестве,

Пусть начинает живописную работу на стене сухой,

Рисуя (контуры), как установлено,

Белой, (красновато-)коричневой или черной вартикой.

(Вертоградова, 2014:131)

Рекомендацию сосредоточиться на образе нужного божества следует понимать как визуализацию, а произнести «благословение свасти» (svastivacya) – означает обычай произносить перед началом какого-либо ритуального действия разного рода благословения, в том числе svasti – «успех!». Для индийской традиции характерно отношение к процессу создания произведения искусства как к ритуалу, что, в общем-то, закономерно, ведь искусство в Индии веками развивалось в сфере религии. Следует отметить, что в рамках индийской традиционной культуры любое начало ритуализировано.

Таким образом, трактат «Читрасутра» сохранил сведения, касающиеся техники визуализации, на основе которой проявлялись и создавались произведения искусства. В данном случае имеется в виду конструирование образа в соответствии с канонами, которые (хотя бы отчасти) могли сформироваться в процессе визуализации или под влиянием восприятия образов богов (и не только) в измененном состоянии сознания.

В любом случае при создании того или иного изображения для мастера оказывается чрезвычайно важным соблюдение канонов. Только в этом случае появившееся изображение может считаться благоприятным и выполнять свою функцию – гармонизировать пространство и служить проводником между миром людей и другими мирами. Не случайно одним из элементов, формирующим понятие живописи, является лаванья-йоджанам (lauanya-yojanam) – вливание благодати в художественное изображение.

Считается, что в созданном по всем правилам произведении религиозного искусства проявляется божество, и только правильная форма способна вместить в себя божественное. Но если материальное изображение создавалось не по правилам и без соблюдения канонов, то оно не может принять божественную энергию, ибо нет необходимых соответствий. Следовательно, появившееся в материальном мире место, представленное произведением искусства, займет другая энергия, другое существо, причем не всегда дружелюбное по отношению к человеку. Иными словами, насколько велико отклонение линий, пропорций, форм, материала[854] и т. д. от предписываемого традицией канона, настолько велико несоответствие между создаваемой формой, или вместилищем, и предполагаемым содержимым. Считается, что в такой ситуации не помогут даже мантры, которые произносят брахманы для того, чтобы призвать божество. В неправильные изображения боги не приходят. «Читрасутра» (22–24) говорит об этом так:

В изображения, сделанные без соблюдения меры

И лишенные необходимых признаков,

Небожители не проникают,

Даже призываемые лучшими из брахманов,

А всегда проникают пишачи, Дайтьи и данавы.

Поэтому с особым старанием следует избегать

Искажения установленных мер.

(Вертоградова, 2014:121)

Точно такие же требования и к танцу – он тоже носит ритуальный характер и в нем все движения должны соответствовать канону: линии, траектории, жесты, ритм – все должно быть точным и четким. Потому что танец, так же как песня или инструментальная музыка, является формой, которую должно занять божество, а значит, форма эта должна быть подходящей. В противном случае боги не смогут войти в нее.

Не только исполнители, но также скульпторы и живописцы, создавая образы богов и прочих существ, в какой-то степени создают жизнь, одухотворяют эти образы. Поэтому строгие правила и каноны просто необходимы, дабы уберечь самих творцов и мир в целом от опасности появления нежелательных сущностей. О силе живописного изображения свидетельствует, к примеру, история создания апсары Урваши. «Читрасутра» (35.2–4) сообщает, что Урваши была создана

Подвижником Нараяной

Ради блага для миров.

Великий подвижник, желая провести

Докучавших ему божественных жен,

Взяв сок мангового дерева,

Изобразил на земле совершеннейшую в мире женщину.

Обретя с помощью живописи форму,

Она явилась на свет, став лучшей из апсар.

Увидав ее, устыженные,

Разбежались все небесные жены…

(Вертоградова, 2014: ПО)

Создавая произведение искусства, художник должен руководствоваться теми принципами и правилами, которые каждая конкретная традиция считает для себя обязательными. Именно следование традиции обеспечивает присутствие божественной энергии в произведении искусства. По сути, с этой целью оно создается. И, конечно же, данное требование обязательно не только для живописных изображений, создаваемых для храма или для домашнего поклонения, но и для других образцов. К примеру, по сообщению X. Элгуда, рассказы, сопровождавшиеся показом картин, призваны были умилостивить богов, а значит,

боги должны были послать на землю дождь, следовательно, гарантировать плодородие и процветание (Elgood, 2000: 213). Таким образом, любой образчик храмового искусства, как и храм в целом, представляет собой изысканный сосуд с сакральным содержимым.

Говоря о храмовом искусстве, необходимо сказать хотя бы несколько слов о важности взгляда и глаз в индийском искусстве. Одним из интереснейших аспектов при создании живописного или скульптурного образа божества является именно изображение глаз. Этому вопросу уделяет внимание и «Читрасутра» (38. 2–3,13–14):

Глаз, изображенный у божества, способствует

благополучию людей.

Глаза небожителей должны быть ласковы и всегда

одинаковы,

(С белками) цвета коровьего молока,

С загнутыми концами ресниц.

Пусть будут они благосклонными,

С уголками, как кончики лепестков лотоса падма,

С черной радужкой, широкими, приятными

и приветливыми,

Приносящими высшее счастье.

Изображая богов, взгляды вверх, в сторону, вниз следует

исключить.

Нельзя представлять божество

С уменьшенными или увеличенными глазами,

Скорбным, гневным, суровым.

(Взгляд божества), устремленный вверх, ведет к гибели,

(Опущенный) вниз – приводит к печали,

(Обращенный) в сторону – к потере богатства.

Слишком уменьшенные (глаза) ведут к смерти.

(Вертоградова, 2014:119)

У художников существует даже особая стадия создания образа, которая называется «открытие глаз» – унмилана (unmilana). Это действо является заключительным этапом работы мастера и представляет собой ритуал наполнения жизнью живописное или скульптурное изображение. Если фигуры, нарисованные, например, на стенах, оставлены с незакрашенными глазами, то они не считаются завершенными, ибо в них не вливается жизнь. Таким образом, «открытие глаз» мастером – это последний шаг к тому, чтобы изображение наполнилось жизнью, ожило (Sivaramamurti, 1994: 31).

Особенно важной данная практика является при изготовлении мурти, ведь боги, обитающие в многочисленных индийских храмах, должны видеть своих почитателей, приходящих к ним за даршаном. Получить даршан означает получить благословение через зрительный контакт с божеством или святым человеком (санскритское слово darsana имеет значение «взгляд, глаз, зрение, точка зрения, видение, учение»). Очень часто под даршаном понимается именно духовное видение, внутреннее, подразумевающее прозрение. И для того, чтобы божество и пришедший в храм его почитатель смогли увидеть друг друга, глаза мурти должны быть выразительными и видимыми издалека. Поэтому художники стараются как можно заметнее изобразить «взгляд» бога или богини, подчеркивая форму их глаз (даже у Шива-лингама порой прорисовывают глаза).

Глаза издавна считались мистической частью человеческого тела, и в некоторых индийских культурах до сих пор существуют особые ритуалы, связанные с изображением глаз. В качестве примера можно привести интересный обычай, бытующий у санталов. У представителей этого племени принято создавать мистические картины под названием чакшудана-пата – «картины, дарующие глаза/ зрение». Такую картину рисуют местные художники, которые одновременно являются колдунами, о чем красноречиво свидетельствует их название – джадупатуа[855]. Художник, создав изображение недавно умершего человека, приносит картину в семью покойного и требует выкуп за наделение умершего зрением. Дело в том, что джадупатуа, полностью нарисовав и раскрасив образ человека, вместо глаз оставляет пустое пространство. Лишь получив плату, он дорисовывает зрачки и завершает рисовать глаза. Считается, что только после этого покойник обретает способность видеть в потустороннем мире и перестает блуждать в потемках[856] (Das (Saha), 2001:100–101). Как отмечает, X. Элгуд, данная практика представляет особый интерес тем, что связывает племенную традицию с ортодоксальными индуистскими представлениями о даршане, включая «оживление» статуй путем ритуала «открытия глаз» (Elgood, 2000: 214).

Взгляд и движение глаз важны и для танцевального искусства. У исполнителей классических танцев Индии для создания акцента на взгляде принято обводить глаза специальной черной краской, удлиняя их, придавая им продолговатую форму, часто в виде рыбки, делая, таким образом, взгляд более выразительными. Кроме того, во время танца исполнитель всегда следует важному правилу – взгляд должен следовать за рукой, за жестом[857].

И Нандикешвара в своем сочинении «Абхиная-дарпана» (37) формулирует это замечательное правило так:

Где жест – там взгляд, где взгляд – там мысль,

Где мысль – там эмоция, где эмоция – там раса.

«Где жест – там взгляд, где взгляд – там мысль»

И точно так же как скульптор или живописец воспринимает в своем уме божественный образ перед его воплощением в материи, так и танцовщица видит перед собой божественные образы, о которых она рассказывает в своем танце, оживляя взглядом жесты рук.

Во время визуализации божественные образы, как правило, возникают в виде точки света из чернильно-черной темноты, воспринимаются на темном фоне. Темнота – это совершенно мистическая субстанция, в которой будто бы ничего нет, но в то же время из нее может проявиться все что угодно. Отсюда, кстати, и идея театрального представления, происходящего в темноте, поскольку в соответствии с древнеиндийской традицией такого рода мероприятия должны проводиться только после захода солнца, обычно после девяти вечера. При этом представление может длиться всю ночь, до самого утра[858], а иногда в течение нескольких ночей.

У сценического пространства своя символика. Первое и необходимое условие представления – это присутствие на сцене огня и света, то есть светильника. С одной стороны, огонь – это то, что позволяет видеть в темноте все происходящее, а с другой стороны, он создает мистическую атмосферу, в которой человек оказывается как бы на границе сна и яви, в промежуточном состоянии. Кроме того, огонь и свет – это символ присутствие божественного. Именно поэтому в храмах постоянно горят лампы и светильники.

В некоторых традициях во время представления обязательным элементом является занавес, который крепится к каким-либо элементам сцены либо поддерживается специальными людьми. Иногда манипуляции с занавесом являются составной частью танцевальной композиции[859]. Занавес – это покров Майи, который необходимо убрать, чтобы появилась возможность созерцать другую реальность.

Выход на сцену артиста или сутрадхары, как, собственно, и жреца у алтаря, означает появление фигуры посредника, который проведет зрителя в другой мир через образы и смыслы. При этом образы, которые зритель видит на сцене, должны быть узнаваемыми – такими же, что и в храме: у Шивы – трезубец в руке и полумесяц в волосах, у Кришны – флейта, у Муругана – копье, а Ганеша – с головой слона и с большим животом.

И древняя натья, и средневековый храмовый танец – это не столько номер, который исполнялся на освященной сцене или в храме, сколько номер, изображавший и представлявший богов. А боги должны «жить» в священном месте[860]. Именно поэтому после отмены института девадаси новая категория исполнителей поспешила превратить сцену в храм, учредив обычай устанавливать на сцене мурти божества.

И не важно, о ком идет речь – об исполнителях древних мистерий, об артистах натьи времен Бхарата-муни или о храмовых танцовщицах средневековья, ибо все они на сцене представляют другую реальность, которую воспринимают зрители. Так, зритель ставится в положение воспринимающей стороны, наблюдая в темноте часть освещенного пространства, в котором появляются «небожители». Таким образом, традиционное индийское представление в любой его форме (натья, кураваньджи и т. д.) может пониматься как имитация восприятия обычными людьми (которые не способны созерцать другие миры) мистического, духовного опыта людей, и в то же время как передача знания о других мирах. Это и есть цель исполнительского искусства – наряду с переживанием расы, о которой говорил Бхарата. В таком случае целью исполнителя является представить зрителю с помощью своего искусства невидимый мир (adrsta), поведать о богах и их деяниях, а также об отношении между людьми и богами. Цель – приобщение к миру богов.

Религиозное искусство создавалось не только ради удовлетворения эстетических потребностей, но и ради духовных. Кроме того, считалось, что оно обеспечивает защиту от недружелюбных к человеку представителей невидимого мира. Таким образом, у произведений искусства есть одна важная функция – защитная, а художники и заказчики, украшая храм, руководствовались желанием защитить себя и свое пространство, умилостивить богов и других существ, а также обеспечить исполнение своих желаний.

Являясь воплощением красоты (так, как ее понимали в разные исторические периоды), многочисленные образы богов и небожителей наполняли окружающее пространство благоприятной энергией, а также способствовали процветанию всей территории, благополучию ее народа и самого правителя.

В пуранах и шильпашастрах говорится, что украшения, или аланкары, размещенные на домах богов и людей, приносят удачу (Elgood, 2000:121). То же справедливо и в отношении исполнительского искусства – танцев, драм и различных постановок, которые из века в век разыгрывались на территории индийских храмов[861].

Практически одновременно с появлением храмов различные произведения религиозного искусства начали выполнять защитную функцию. Храмовые двери, стены, ниши, колонны и прочие части украшались всевозможными символами, среди которых встречаются изображения реальных и мифических животных (слоны, быки, кони, львы, киртимукхи, вьялы), ритуальных предметов (сосуды изобилия) и растительных мотивов (чаще всего лотосы, вьюнки, деревья). Все эти изображения призваны защищать и усиливать те или иные части храма.

Например, считается, что вьялы обладают невероятной силой, превосходящей силу каждого отдельного животного, представленного в его образе. Следовательно, вьялы сильнее льва и сильнее слона. По этой причине, несмотря на явную связь с культом плодородия, они выполняют функцию защитников храма и охраняют как сам дом Бога, так и вход в него. Ведь вход и порог отмечают границу между двумя мирами – между сакральным и профанным. И вполне закономерно, что вход в сакральное пространство должен охраняться.

Функцию стражей храма выполняют не только вьялы, но также реки и другие существа, особенно якши и двара-палы. Двери храма могут пониматься как граница, пролегающая между обыденным и духовным миром, и войти в храм означает пересечь эту границу. Пройдя через порог, человек как бы преобразуется и возрождается. Поэтому изображения рек, расположенных у входа в храм, символизируют не только ритуальное омовение, но и преображение.

В период со II по V век н. э. функция охранять вход была возложена на якшей и якшини – древних божеств, связанных с культом плодородия. Но уже с V века по VI их начинают заменять речные богини, которые в VII веке переместились с верхней части дверного проема в нижнюю часть. Затем, примерно с X века, женские образы постепенно вытесняются вьялами, а в XI веке вместо вьялов стали создавать изображения аскетов (Elgood, 2000:112). Потом в южноиндийских храмах начали устанавливать изображения дварапал, охраняющих на входе с обеих сторон дверной проем.

Кроме того, мощным средством защиты от злых сил считаются эротические мотивы, в частности, изображение половых органов (Desai, 1975: 77). К примеру, в храме Гарбхаракшамбикей, который находится в Тируккарук-кавуре, на одной из внешних стен в нише есть не совсем обычное изображение йони. Оно явно не было запланировано при строительстве, но появилось позже – для этого специально стерли слой голубой краски и частично окрасили в красный цвет[862].

Эротические мотивы, украшающие храмовое строение, выполняют две важные функции – защищают храм от злых сил, служа оберегом, и являются благоприятным символом, обеспечивая процветание определенной местности. И Skanda-purdna (Utkalakhanda) указывает на защитную функцию эротических изображений, используя при этом выражение vāranārtham, что означает «для сдерживания, для отражения, для изгнания, для противостояния». Об этой функции упоминает также Silpaprakdsa (Desai, 1975: 98).

В целях защиты храма митхуны (эротические пары) часто размещались в тех местах, которые с точки зрения архитектуры считались наиболее уязвимыми и слабыми, например, на стыке двух частей. На это обращали внимание многие исследователи. По словам Э. Раддок, размещение произведений искусства в слабых точках (тагта) храмовой постройки, как, например, в Кхаджурахо, является примером защитной функции искусства (Raddock, 2011:226). Об этом говорил и X. Элгуд: митхуны наряду с сурасундари и дикпалами охраняют храм от враждебных сил (Elgood, 2000:112). А согласно Д. Десаи, многие тексты в качестве цели, с которой используются эротические мотивы, наряду с процветанием (pusti) и спокойствием (sānti) называют также защиту храмов (raksārtham-vāranārtham) (Desai, 1975:196).

Также хотелось бы отметить еще один важный момент, касающийся предназначения религиозного искусства.

Оно служит средством поклонения божеству и способом увеличения благочестия. Особенно когда речь идет о создании божественных образов. Так, создавая скульптуру или живописное произведение, исполняя танец или песню, человек тем самым совершает служение Богу. В индийской культуре исполнительская и художественная деятельность издавна рассматривалась с религиозной точки зрения и считалась одним из видов религиозной жертвы[863].

В каком-то смысле религиозное искусство служит инструментом преобразования личности – личности многочисленных безымянных мастеров, возводивших великолепные храмы; личности исполнителей, рассказывающих о богах и их подвигах, об их милости по отношению к своим почитателям и о той безмерной любви и преданности, которую испытывают к ним бхакты; личности различных авторов, создававших литературные и музыкальные произведения в честь богов, прославляя их, описывая их качества и облик, заверяя их в своей любви; личности верующих, приходящих в дом Бога, чтобы получить желанный даршан. Для всех этих людей преобразуется не только собственное психофизическое состояние, но и окружающая реальность.

Храм – это упорядоченный Космос, представленный на земле, и он способен привести человека в состояние необьяснимого восторга, заставить пережить захватывающее ощущение чуда – адбхута-расы. Он сам, являясь произведением искусства, уводит верующего от мирской обыденности и погружает в воссозданный в материи мир божественной красоты, которая создана руками человека и служит пробуждению неземного блаженства.

Согласно Анандавардхане и Абхинавагупте, раса не сводится к «вкушению» или «удовольствию». Это не просто эмоциональный отклик, но нечто большее, что сближает ее со знанием, с познанием, а также с катарсисом. А Кшемараджа в комментарии на «Сердце узнавания» говорит, что сосредоточенность (dhdrand) на эстетическом наслаждении приводит человека к высшему блаженству (ananda), которое тождественно Атману. И речь не только о пении и музыке, но и о словесных искусствах. Для Абхинавагупты поэзия, литература, драма – не развлечение (vinoda) и не удовольствие (prliti), но вещи, имеющие прямое отношение к состоянию блаженства (ananda), которое сопровождает переживание Брахмана, или Абсолюта. Словесные искусства тоже порождают расу блаженства – ананда-расу (Исаева, 2014:129,133). Хотя такой расы и не существует.

Тем не менее, в индуизме конечной целью человеческой жизни прямо провозглашается освобождение – мокша (moksa), и искусство считается одним из важнейших средств достижения этой цели. По словам Н.В. Исаевой, в индийской философской традиции, особенно в кашмирском шиваизме, искусство приводит человека к целям, которые находятся далеко за пределами чисто эстетического употребления. Оно подобно вахане – ездовому животному богов, но им нужно уметь правильно управлять. И тогда оно непременно домчит до цели. А цель эта располагается в сфере религии и является высшим религиозным благом – мокшей. Кроме того, искусство в определенных условиях может стать равноценным заместителем религиозной аскезы, «духовной практикой, принимаемой полностью и всерьез» (Исаева, 2014: 3–4).

Если понимать и принимать такой взгляд на искусство, то в какой-то момент для верующего, пришедшего в дом Бога, храм перестает быть просто местом отправления культа, ибо переживание красоты переводит его на другой уровень, открывая путь к мокше. И окажется, что путь в храм за даршаном – это также путь к Истоку.

Заключение

Вот уже на протяжении более чем полутора тысяч лет индийский храм является средоточием не только религиозной, но и общественной жизни, а его функции выходят далеко за рамки богослужения. До недавнего времени он функционировал одновременно как экономический институт, как политическая сила, как общественная организация, как крепость, как трапезная, как учебное заведение, как сообщество ремесленников и художников, как сцена для выступления музыкантов, певцов, танцовщиц и поэтов, и, наконец, как обитель искусств, являясь при этом своеобразным музеем, существующим под открытым небом.

Любой храм, прежде всего, создается как особое место, предназначенное для прославления Всевышнего и общения с ним, поэтому здесь проводятся регулярные богослужения и возносятся молитвы. Для храма крайне важна ритуальная чистота, и для этого здесь регулярно совершаются очистительные обряды, со всей строгостью соблюдаются религиозные предписания. В этой священной обители верующие должны ощущать благодать, чувствовать заботу любимого божества и сохранять уверенность в том, что всегда могут рассчитывать на его помощь, и потому в храме принято бесплатно раздавать пищу и прасад (цветы, священный пепел, кумкум и др.). И, конечно, из дома Бога должна изливаться энергия достатка и благополучия, следовательно, храмы стремились создать собственное крепкое хозяйство, выступая самодостаточной экономической единицей и крупным работодателем. Также храм должен укреплять в людях веру в том, что их божество обладает силой, могуществом и властью, по этой причине храмовые власти всегда занимались политической деятельностью, устанавливали тесные контакты с правителями и всячески демонстрировали, что им ведома воля Небес. А еще на протяжении многих веков храмы разделяли с брахманами монополию на знание, для чего на территории храма устраивались встречи с религиозными учителями, организовывались чтения священных текстов, учреждались школы, хранились рукописи и манускрипты.

Для верующего человека храм – это дом Бога, но это также место, где можно оставаться самим собой. Поэтому здесь можно увидеть не только людей, которые стоят со сложенными перед грудью ладонями или медитируют, произносят мантры или поют гимны, но также людей, которые, устроившись где-нибудь в уголочке, читают книгу или делают уроки, принимают пищу или с кем-то общаются, спят или отдыхают. А еще созерцают красоту.

В храме, который представляет собой сочетание религии и различных видов искусства, должна царить красота. Поэтому индийские мастера не просто строят здание, но еще создают роскошное убранство, облачая внешние и внутренние части храма в великолепные, изумительные наряды и кружева – каменные, терракотовые, деревянные.

Храм создается как воплощение совершенства, а храмостроительство всегда основывалось на совершенстве пропорций, что справедливо считается залогом гармонии и красоты. В Индии уже в древности красота предполагала блеск и обилие украшений, а также связывалась с расой шрингара, которая означала блестящее и сверкающее облачение и имела отношение к женским персонажам, как правило, небожительницам.

Примечательно, что в одной из своих работ С. К. Паркер, ссылаясь на тамильских зодчих, сравнивает храм с красавицей. Как женщина, облаченная в яркое блестящее сари, украшенная мерцающими драгоценностями и косметикой, становится особенно прекрасной, так и красота храма создается его убранством, изобилием декоративных элементов. И если женщина не выглядит красивой, то в этом виноват только муж, который пренебрегает своим долгом и не дарит жене украшения. Точно так же и храм: если он не выглядит эстетически привлекательным, достаточно красивым, то виноваты в этом скупые заказчики и покровители, а в современных реалиях – правительство конкретного штата (Parker, 2008:164).

Если тело является храмом для души, то и храм может рассматриваться в качестве тела, которое создавалось для того, чтобы служить обителью для божественной энергии. И такое тело должно быть максимально нарядным, украшенным, ибо форма должна соответствовать содержанию. Дом Бога должен быть настоящим дворцом, который будет вместилищем для сакральной энергии «небесного царя» и будет ассоциироваться с благоприятностью, благополучием, могуществом, богатством, плодородием и со всем прекрасным.

Храмовая архитектура хранит в себе культурные коды разных эпох, ведь в каждом храме воплощены представления об истине и красоте, которые характерны для того или иного исторического периода. Также храм – это своего рода театр памяти, где вечные ценности воплощены и зафиксированы так, как это было актуально для конкретного времени.

В храмовой культуре используется единый образный язык и сложная система символов, которые характерны как для изобразительного искусства, так и для исполнительского. Являясь важной частью духовной культуры Индии, искусство способно фиксировать и сохранять высшие смыслы, раскрывая и передавая их последующим поколениям.

Сначала опытные мастера – архитекторы, скульпторы, художники – своим упорным трудом создают дом Бога и превращают его в шедевр, а затем храмовые власти привлекают сюда певцов, музыкантов, танцовщиц, поэтов, которые наполняют это место священной красотой – день за днем, год за годом, столетие за столетием. И однажды благодаря всем этим людям перед каким-нибудь посетителем, умеющим тонко чувствовать красоту, предстает не просто очередной образец религиозной архитектуры, а памятник Прекрасному, и наступает момент, когда храм становится не только местом поклонения, но и объектом поклонения. Потому что духовное восхождение, постижение вечных истин, переживание Бога и познание себя возможно через искусство, через восприятие прекрасного, воплощением которого и является храм.

Пусть наша книга будет выражением бесконечной благодарности и глубочайшей признательности всем, кто причастен к созданию Неба на Земле, к созданию чуда, которым является индийский храм. Ибо каждому храму, даже самому скромному, есть чем удивить мир.

Библиография

Абхинавагупта. Основы теории мантр: метафизика звука согласно трактату «Паратришика-виварана». М.: Амрита-Русь, 2006.

Авеста «Закон против дэвов» (Видевдат). Адаптированный перевод, исследование и комментарии Э. В. Ртвеладзе, А. X. Саидова, Е.В. Абдуллаева. СПб.: Издательство Политехнического университета, 2008.

Алаев Л. Б. Южная Индия. Социально-экономическая история XIV–XVIII веков. М., 1964.

– Средневековая Индия. СПб.: Алетейя, 2003.

– Южная Индия. Общинно-политический строй VI–XIII веков.

М.: Институт востоковедения РАН, 2011.

– Индусское отношение ко времени и к исторической памяти// Вестник Института востоковедения РАН, 2018, № 6.

Александер, Арти Д. Fashion India. Энциклопедия. М.: Издательство «Ниола-Пресс», «РИПОЛ классик», 2009.

– Танцующие с Богами. Индийская энциклопедия. М.: Издательство «Ниола-Пресс», Рипол классик, 2011.

Алиханова Ю. М. Литература и театр древней Индии: исследования и переводы. ИСАА МГУ им. М. В. Ломоносова. М.: Восточная литература, 2008.

Альбедиль М. Ф. Забытая цивилизация в долине Инда. СПб: Наука, 1991.

– Бык: символика образа в традиционной индийской культуре// Азиатский бестиарий. Образы животных в традициях Южной, Юго-Западной и Центральной Азии. СПб.: МАЭ РАН, 2009.

– О первых христианских миссионерах в Индии //Зографский сборник. Выпуск 2. СПб.: МАЭРАН, 2011.

Андреева Е. Девадаси: Мир, унесенный ветром. М.: Ганга, 2018.

– Ганеша и его культ: происхождение, мифология, иконография. М.: Ганга, 2020.

Антонова К. А. Английское завоевание Индии в XVIII веке. М.: Издательство восточной литературы, 1958.

Антонова К. А., Бонгард-Левин Г. М., Котовский Г. Г. История Индии. М.: Мысль, 1973.

Атхарваведа (Шаунака). Перевод с ведийского языка, вступительная статья, комментарий и приложения Т. Я. Елизаренковой. В 3-хтомах. Том 2. Книги VIII–XII. М.: Вост, лит., 2007.

Ашвагхоша. Жизнь Будды. Калидаса. Драмы. Перевод К. Бальмонта. Введение, вступительная статья, очерки Г. Бонгард-Левина. М.: Худож. лит., 1990.

Бабин А. Н. Мотивы рагамала в живописи XX века: традиция и реинкарнации// Современное искусство Востока. Сборник материалов международной научной конференции. М.: Московский музей современного искусства, Государственный институт искусствознания, 2017.

Барроу Т. Санскрит. Пер. с английского Н. Лариной. Редакция и комм. Т. Я. Елизаренковой. М.: Издательство «Прогресс», 1976.

Березкин Ю. Е. Киртимукха, сисиутль и другие симметричноразвернутые изображения Индо-Тихоокеанского региона // Азиатский бестиарий. Образы животных в традициях Южной, Юго-Западной и Центральной Азии. СПб.: МАЭ РАН, 2009.

Бируни, Абу Рейхан. Индия. Перевод с арабского А. Халидова и Ю. Завадовского. Репринт с изд. 1963. М.: Ладомир, 1995.

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Индия в древности. СПб., 2001.

Бондопаддхай Т. Люди и боги // Люди и боги. Т. Бондопаддхай. Император Яяти. В. С. Кхандекар. М.: Художественная литература, 1991.

Буданова В. П., Горский А. А., Ермолова И. Е. Великое переселение народов: Этнополитические и социальные аспекты.СПб., 2011.

Бурман А. Д. О роли индийской культурной традиции в становлении бирманской драмы //Литература и культура древней и средневековой Индии. М.: Издательство «Наука», 1987.

Бычихина Л. В., Дубянский А. М. Тамильская литература. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1987.

Бэшем А. Чудо, которым была Индия. М., 1977.

В краю белых лилий. Древнетамильская поэзия. Вступительная статья И. Серебрякова. Составление, комментарии и перевод с древнетамильского Алева Ибрагимова. М., Художественная литература, 1986.

Васильков Я. В. Земледельческий миф в древнеиндийском эпосе (Сказание о Ришьяшринге) // Литература и культура древней и средневековой Индии. М., 1979. С. 99–133.

– Месопотамский и древнеиндийский мифы о потопе: случайны ли сходства? // Tamil tantra paricu. Сборник статей в честь Александра Михайловича Дубянского. Серия “Orientalia et Classica”: Труды Института восточных культур и античности. М.: Издательство «Перо», 2016.

Ватман С. В. Бенгальский вайшнавизм. Под ред. С. В. Пахомова. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005.

Ватсьяян К. Идейная основа культурного наследия Индии // Индия, № 3,1984.

– Наставление в искусстве театра: «Натьяшастра» Бхараты. М.: Вост, лит., 2009.

Ватсьяяна Малланага. Камасутра. Перевод, статьи, комментарии А. Я. Сыркина. СПб., М., 2000.

Вертоградова В. В. Архитектура // Культура Древней Индии. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1975.

– Живопись древней Индии по «Читрасутре» из «Вишнудхар-моттар any раны» – теория и технология. М.: Наука – Восточная литература, 2014.

Вечерина О.П. Образы поэтов-бхактов в реальности шиваизма и изобразительного искусства // Tamil tantra paricu. Сборник статей в честь Александра Михайловича Дубянского. Серия “Orientalia et Classica”: Труды Института восточных культур и античности. М.: Издательство «Перо», 2016. -«Унмей вилаккам» и формирование иконологии Шивы Натараджи в традиции шайва-сиддханты // ASIATICA. Труды по философии и культурам Востока. СПб., 2020. Т. 14., № 1. -Тело Шивы как объект желания в культовых практиках тамильского бхакти, мировом арт-рынке и поп-культуре // Индийская философия: избранные труды Москва: ООО «Садра», 2021.

Вигасин А. А. Цари и боги древней Индии // Orientalia et Classica: Труды Института восточных культур и античности. Выпуск LXI. Ya evam veda… Кто так знает… Памяти Владимира Николаевича Романова. М., 2016.

Волчок Б. Я. Изображения на объектах с протоиндийскими надписями // Предварительное сообщение об исследовании протоиндийских текстов. М., 1965.

– Традиции протоиндийского календаря и хронологии в индийской культуре //Сведения о дешифровке протоиндийских текстов. М., 1975.

Воробьева Д. Н. Эллора – от храма к музею. История памятника в индийской действительности // Искусство Востока. Выпуск 4. Сохранность и сакральность. М.: ГИИ, 2012.

– Переосмысление сакральных образов в современном искусстве Индии // Современное искусство Востока. Сборник материалов международной научной конференции. М.: Московский музей современного искусства, Государственный институт искусствознания, 2017.

Гадзви Премчанд. Брахман-трупосжигатель // Смерть в Махараштре. Воображение, восприятие, воплощение. М.: Наталис, 2012.

Гаруда-пурана. Человек и мир. Перевод с санскрита, исследование, комментарии Е.В. Тюлиной. Восточная литература, 2003.

Глушкова И. П. Индийская любовь // Восточная коллекция. 2002, № 3.

– Махараштра: Виттхал // Древо индуизма. М., 1999.

– Общеиндийский бог Ганеша// Древо индуизма. М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1999. С. 283–312.

– Bilohatsa-rasa Бхараты, Mrcchakatika Шу драки и отвращение христианских миссионеров // Ориенталистика. 2020. Т.3,№ 4.

Гордийчук Н. Страсти по языку: Лингвополитика в Тамилнаду в 1890–1970 гг. ЦЯзык до Индии доведет: памяти А. Т. Аксенова. Сост. И. П. Глушкова. М.: Восточная литература, 2008.

Гуров Н. В. Южнодравидийская легенда о прародине // НАА, 1976, № 3.

Дандин. Приключения десяти принцев // Индийский «Декамерон»: Семьдесят рассказов попугая. Перевод с санскрита М. А. Ширяева. Дандин.

– Приключения десяти принцев. Перевод с санскрита Ф. И. Щербатского. М.: Наука. Издательская фирма «Восточная литература», 1993.

Дева, Чайтанья Б. Индийская музыка. М., 1980.

Дубянский А. М., Лобанова И. В. К вопросу о взаимодействии южной и северной литературных традиций в древнетамильской поэме «Повесть о браслете» // Литература и культура древней и средневековой Индии. М., 1987.

Дубянский А.М. Ритуально-мифологические истоки древнетамильской лирики. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1989.

– Гарбхагриха//Индуизм. Джайнизм. Сикхизм: Словарь. Под общ. ред. Альбедиль М. Ф. и Дубянского А. М. М.: Республика, 1996.

– Классическая триада: Брахма, Вишну, Шива // Древо индуизма, М., 1999.

– Протоиндийская религия // Древо индуизма, М., 1999.

– Тамилнад: Сканда-Муруган // Древо индуизма, М., 1999.

– Шкатулка с девятью драгоценностями // Восточная коллекция, весна 2009, № 1 (36).

– Конь и колесница в тамильской лирике // Orientalia et Classical Труды Института восточных культур и античности. Выпуск LXI. Ya evam veda… Кто так знает… Памяти Владимира Николаевича Романова. М., 2016.

Дюмон Луи. Homo hierarchicus: опыт описания системы каст. Перевод с французского и вступительная статья Н. Г. Крас-нодембской. СПб.: Издательская группа «Евразия», 2001.

Законы Ману. М.: Издательство ЭКСМО-Пресс, 2002.

Збавител Д. Индуизм и литература // Боги. Брахманы. Люди. Четыре тысячи лет индуизма. М., 1969.

– Касты //Боги. Брахманы. Люди. Четыре тысячи лет индуизма. М., 1969.

– Романтика баядер //Боги, брахманы, люди. Четыре тысячи лет индуизма. М., 1969.

– Домашние и храмовые обряды // Боги, брахманы, люди. Четыре тысячи лет индуизма. М., 1969.

Иловайский Д. Руководство по всеобщей истории. Средний курс. Москва, 1905.

Исаева Н. В. Искусство как проводник. Кашмирский шиваизм: Абхинавагупта и Кшемараджа. СПб.: Издательство РХГА, 2014.

Каплан А. Б. Путешествие в историю. Французы в Индии. М.: Наука, 1979.

Капра, Фритьоф. Уроки мудрости. Разговоры с замечательными людьми. М.: Изд-во Трансперсонального Института, 1996.

Карлова Е. М. Алтарные статуи храма Джаганнатха в Пури. Земные жизни бога //Искусство Востока. Выпуск 4. Сохранность и сакральность. М.: ГИИ, 2012.

Книжкова Г. Индуистские храмы //Боги, брахманы, люди. Четыре тысячи лет индуизма. М., 1969.

– Индуизм и живопись // Боги, брахманы, люди. Четыре тысячи лет индуизма. М., 1969.

Ковалев А.Н. Символы власти и их интерпретация в различных культурных контекстах // Сакрализация власти в истории цивилизаций. Ч. I–III. Москва: ЦЦРИ РАН, 2005.

Корнеева Н. А. АтиратраАгничаяна: Замещение жертвенных животных в ритуалах // Зографский сборник. Выпуск 5. Отв. ред. М. Ф. Альбедиль, Я. В. Васильков. СПб.: МАЭ РАН, 2016. С. 45–59.

– Атиратра Агничаяна 2015 в Шукапурам (Керала)// Индуизм сегодня. Январь, февраль, март (№ 2). 2018. С. 46–55.

– Брахманы намбудири: некоторые особенности традиции передачи ведийских текстов//Ya evam veda… Кто так знает… Памяти Владимира Николаевича Романова. Orientalia et Classica: Труды Института восточных культур и античности. Выпуск LXIM., 2016. С. 115–132.

– Братьи и мантры в ритуале приема почетного гостя (atithi)// Индия – Тибет: текст и интертекст в культуре: Рериховские чтения 2012–2015 в Институте востоковедения РАН. Сост. В. В. Вертоградова. М.: 2017. С. 128–143.

– Прием почетного гостя-атитхи в традиции санскритских ритуальных текстов // Индия-Тибет: текст и феномены культуры. Рериховские чтения 2006–2010 в Институте востоковедения РАН. Сост. и отв. ред. В. В. Вертоградова; Институт востоковедения. М.: Языки славянской культуры, 2012. С. 115–129.

– Шраута-ритуалы: изучение, традиция, практика// Mitrasampradanam. Сборник научных статей к 75-летию Я. В. Василькова. Отв. ред. М. Ф. Альбедиль, Н. А. Янчевская. СПб.: МАЭ РАН, 2018.

Котин И. Ю. Ислам в Южной Азии: мечом и молитвой. СПб.: Азбука-классика; Петербургское Востоковедение, 2005.

Котовская М. П. Синтез искусств. Зрелищные искусства Индии. М.: Издательство «Наука», 1982.

Котовский Г. Г. Введение: некоторые проблемы каст // Касты в Индии. М., 1965.

Краса М. Самое многолюдное паломничество в мире //Боги, брахманы, люди. Четыре тысячи лет индуизма. М., 1969.

Кудрявцев М.К. Община и каста в Хиндустане: (Из жизни индийской деревни). М.: Наука. Гл. ред. вост, лит., 1971.

– Кастовая система в Индии. М., 1992.

Кулке Г. Орисса: Джаганнатх// Древо индуизма. М., 1999.

Кумаран Велупиллаи. Люди зеленого царства. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1984.

Куценков А.А. Эволюция индийской касты. М., 1983.

Куценков П. А. Рассеивание и конвергенция // Храм земной и небесный. Составитель Ш.М. Шукуров. Том I. М.: Прогресс-Традиция, 2004.

Кхокар М. О религиозном содержании индийских танцев // Индийский этнографический сборник. М., 1961.

Лидова Н. Р. Драма и ритуал в древней Индии. М., 1992.

– К вопросу о трансформации древнеиндийского ритуала // Восток, 1999, № 3.

– Царь и жрец в традиции Натьяшастры // INDOLOGICA: Т. Ya. Elizarenkova Memorial Volume. Book 1. Compiled and edited by L. Kulikov, M. Rusanov. Moscow, 2008.

– Раса в системе эстетических категорий Натьяшастры // Поэтологические памятники Востока. М., 2010.

Луния Б. Н. История индийской культуры с древних веков до наших дней. М., 1960.

Лысенко В. Слог Ом в индийской культуре: от устной традиции к письму// Симболяриум. Труды Русской Антропологической школы. М., 2012.

Льюс Э. Без оглядки на богов. Взлет современной Индии. М.: ИРИ-СЭН, Мысль, 2010.

Маклинн Ф. 1759. Год завоевания Британией мирового господства. М.-.АСТ: ACT МОСКВА, 2009.

Маламуд Ш. Испечь мир: ритуал и мысль в древней Индии. М.: Вост, лит., 2005.

– Отрицание насилия в ведическом ритуале жертвоприношения// ВДИ, № 3,1993.

Маратхе Каумуди. Храмы Индии. Превращение камня. М.: МК-Периодика, 2001.

Марунова И. Б. Древний театр кхмеров. М.: Издательство «Наука», 1980.

Меренкова О. Н. Макара и водное пространство в индийской культуре // Азиатский бестиарий. Образы животных в традициях Южной, Юго-Западной и Центральной Азии. СПб.: МАЭ РАН, 2009.

Музыкальная эстетика стран Востока. М., 1967.

Мутаткар, Сумати. Классическая музыка //Знакомьтесь: Индия. Перевод на русский язык ВИПО «Внешторгиздат», 1987.

Найт Р., Райт Т. Сексуальная символика. Легенды и тайны. М.: ЗАО Издательство Центрополиграф, 2010.

НарайанР.К. Избранное: Сборник. М.: Прогресс, 1981.

Народы мира. Этнографические очерки. Народы Южной Азии. М., 1963.

Низаметдинова Р. Р. Идея космоса в архитектуре древнего Востока: храм как модель вселенной // Восток (Oriens), 2011, № 1.

Носов К. С. Традиционное оружие Индии. М.: Эксмо, 2011.

Павлов Н. Л. Алтарь. Ступа. Храм. Архаическое мироздание в архитектуре индоевропейцев. М.: Олма-Пресс, 2001.

Пандей Р. Б. Древнеиндийские домашние обряды (обычаи). М.: Высшая школа, 1982.

Парибок А. В. Садхана // Индуизм. Джайнизм. Сикхизм: Словарь. Под общ. ред. Альбедиль М. Ф. и Дубянского А. М. М.: Республика, 1996.

Пастуро М. Зеленый. История цвета. Перевод с французского Н. Кулиш. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

– Красный. История цвета. Перевод с французского Н. Кулиш. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

– Синий. История цвета. Перевод с французского Н. Кулиш. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

– Черный. История цвета. Перевод с французского Н. Кулиш. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Повесть о браслете (Шилаппадикарам). Перевод, предисловие и примечания Глазова Ю. А. М., 1966.

Подосинов А. В. Ex Oriente Lux! Ориентация по странам света в архаических культурах Евразии. М.: Языки русской культуры, 1999.

Пятигорский А. М. Материалы по истории индийской философии. М.: Издательство восточной литературы, 1962.

– Сведения о варнах и кастах в древней тамильской эпической поэме «Шилаппадигарам» // Касты в Индии. М., 1965.

Ригведа. Мандалы I–IV. М., 1999.

– Мандалы V–VIII. М., 1999.

– Мандалы IX–X. М., 1999.

Робинов О. Ю. Московская храмовая культура первой трети XIX века. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата культурологи. Москва – 2011.

Романов В. Н. Древнеиндийские представления о царе и царстве// ВДИ, 1978, № 4.сква: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Рукавишникова Н. Ф. Колесница Джаганнатха. М.: Главная редакция восточной литературы «Наука», 1983.

Самсон, Лила. Ритмы радости. Традиции классических индийских танцев. Фестиваль Индии в СССР, 1987.

Свами Шивананда. Господь Шива и Его почитание. М.: Издательская группа «Золотое сечение», 1999.

Сидорова В. С. Скульптура Древней Индии. М.: «Искусство», 1971.

– Художественная культура Древней Индии. М.: «Наука», 1972.

Сомадева. Океан сказаний: Избранные повести и рассказы. Перевод с санскрита, послесловие, примечание и глоссарий И. Серебрякова. М.: Эксмо, 2008.

Стихи на пальмовых листьях. Классическая тамильская лирика. Составление, подстрочный перевод, предисловие и комментарий А. М. Дубянского, перевод А. Найман. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1979.

Стронг Джон. Будда: Краткая биография. М.: ФАИР-ПРЕСС, 2003.

Тамильско-русский словарь. Составители: А.М. Пятигорский, С. Г. Рудин. Под редакцией Пурнама Сомасундарама. М., 1960.

Тарасюк Я. В. Сакральный аспект образа правителя в древнем и раннесредневековом Тамилнаду // Сакрализация власти в истории цивилизаций. Ч. I–III. Москва: ЦЦРИ РАН, 2005.

– Индия (путеводитель). Издательство «Вокруг света», 2009.

Торчинов Е. Религии мира: Опыт запредельного. Психотехника и трансперсональные состояния. СПб.: «Азбука-классика», «Петербургское Востоковедение», 2007.

Тюлина Е.В. Описание обряда освящения статуи в текстах пуран// Индия – Тибет: Текст и вокруг текста. Рериховские чтения 2002 (юбилейные) в Институте Востоковедения РАН. Москва, 2004.

– Храм в строительных главах «Гаруда-пураны» // Храм земной и небесный. Составитель Ш. М. Шукуров. Том II. М.: Прогресс-Традиция, 2009.

– Храм, мир, текст: вастувидья в традиции пуран. Исследование, перевод трактатов по вастувидье, комментарий. М.: Вост, лит., 2010.

– Описание освящения водоемов в «Агни-пуране» // Вестник Института востоковедения РАН, 2018, № 6.

– Пространство, его «испытание» и почитание в обрядах освящения скульптуры и архитектуры (по «строительным» трактатам из пуран) // Индия-Тибет: текст и феномены культуры. М., 2012.

– Особенности описания пространства и измерений в трактатах по архитектуре (вастувидье) в канонических пуринах // Труды Института востоковедения РАН. Вып. 2, М. 2017.

– Растения в строительных трактатах пуран // Индия-Тибет. Текст и интертекст в культуре. М., 2017.

– Священные индийские тексты о сакральных образах и изображениях // Сакральное на традиционном Востоке. М., 2017.

Тюляев С. И. Архитектура Индии. М.: Издательство Всесоюзной Академии Архитектуры, 1939.

– Искусство Индии. Архитектура, изобразительное искусство, художественное ремесло. М.: Издательство «Наука», 1968.

– Искусство Индии: III-е тысячелетие до н. э. – VII в. н. э. М.: Искусство, 1988.

Упанишады. В 3-х книгах. Памятники письменности Востока. Перевод с санскрита, предисловие и комментарии А. Я. Сыркина. КнигаЗ. М., 1992.

Успенская Е. Н. К вопросу об экзогамии касты // Этнографическое обозрение. 2009, № 3. С. 3–19.

– К вопросу о природе индийской касты // Журнал социологии и социальной антропологии. 2009. Т. 12. № 3. С. 150–171.

– Дхарма («закон жизни») женщины высокой касты // Журнал социологии и социальной антропологии. 2010. Т. 13. № 3. С. 180–190.

– Антропология индийской касты. СПб.: Наука, 2010.

– Роль традиции в индийской социальной культуре // Аспекты будущего по этнографическим и фольклорным материалам. Сборник научных статей, отв. ред. Т. Б. Щепанская. СПб, МАЭ РАН, 2012.

Фелдхаус Э. Вода и женское естество. Религиозное значение рек Махараштры. Глава первая. Горы, реки и Шива // ЭО, 1997, № 3.

Фишер Иво. Любовь и самоотречение // Боги, брахманы, люди. Четыре тысячи лет индуизма. М., 1969.

Флоренский, Священник Павел. Избранные труды по искусству. М., Издательство «Изобразительное искусство», 1996.

Фурника В. От рождения до погребального костра. Тамильские этюды. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1985.

Хала Сатавахана. Саттасаи. Антология пракритской лирики. Перевод, предисловие, комментарии и словарь М. А. Русанова / под ред. Н. П. Гринцера и др. М.: РГГУ, 2006.

Хождение за три моря Афанасия Никитина. Предисловие, подготовка текста, перевод и комментарий Н.И. Прокофьева. М.: Советская Россия», 1980.

Храм земной и небесный. Составитель Ш. М. Шукуров. Том I. М.: Прогресс-Традиция, 2004.

– Том II. М.: Прогресс-Традиция, 2009.

Хрущева П. В. Энергийный прагматизм в тамильской культуре// История философии, № 18. М.: Институт философии РАН, 2013.

Худеков С. Н. Всеобщая история танца. М.: Эксмо, 2009.

Чаттопадхьяя Д. Локаята даршана. История индийского материализма. М., 1961.

Шапошникова Л. В. Годы и дни Мадраса. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1971.

Шомахмадов С.Х. Учение о царской власти: теории имперского правления в буддизме. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2007.

Элиаде, Мирча. История веры и религиозных идей. Т. I. От каменного века до элевсинских мистерий. М.: Критерион, 2001.

– Йога. Бессмертие и свобода. Патанджали и йога. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 2013.

– Йога: Свобода и бессмертие. К.: София, 2000.

– Космос и история. Избранные работы. Москва «Прогресс» 1987.

Эрман В. Вишвакарман // Индуизм. Джайнизм. Сикхизм: Словарь. Под общ. ред. Альбедиль М. Ф. и Дубянского А. М. М.: Республика, 1996, с. 130.

Юрлов Ф. Н., Юрлова Е. С. История Индии. XX век. М.: Институт востоковедения РАН, 2010 г.

Acharya, Prasanna Kumar. A Dictionary Of Hindu Architecture. The Oxford University Press. London, New York, Bombay, Calcutta, Madras. 1939.

– Architecture ofMānasāra. Translated from Original Sanskrit. Published by the Oxford University Press, London, New York, Bombay, Calcutta, Madras, China, Japan. 1933.

– Encyclopedia of Hindu Architecture. Oxford University Press. 1946.

– Indian Architecture according to Mānasāra-Silpasāstra. Madras, 1956.

– Principles of Indian Architecture // The Cultural Heritage of India. Sri Ramakrishna Centenary Memorial. Volume III. Belur Math, Calcutta. 1936.

– The Playhouse of the Hindu Period I I Dr. S. Krishnaswami Ai-yangar Commemoration Volume. Published by the Committee, 1936.

Agarwala, Prithvi K. On the Sadanga Canons of Painting. Prithivi Prakashan, Varanasi. 1981.

Agmon, Danna. A Colonial Affair: Commerce, Conversion, and Scandal in French India. Colnell University Press, 2017.

Agrawala, Prithvi K. Mithuna. The Male-Female Symbol in Indian Art and Thought. Munshiram Manoharlal, Publishers Pvt. Ltd. 1983.

Agrawala, Prithvi К. Pūrṇa kalaśa or the Vase of Plenty. Prithivi Prakashan, Varanasi. 1965.

Aitareya Brahmanam of the Rigveda. Ed. by Martin Haug. Bahadur-ganj, Allahabad, 1922.

Aiyangar, Srinivasa. Tamil Studies or Essays on History of the Tamil People, Language, Religion and Literature. Madras, 1914.

Aiyar, K. R. Subrahmanya. The Role of the Brahman in Andhradesa in theEasternChalukyanPeriod//Dr. S. KrishnaswamiAiyangar Commemoration Volume. Published by the Committee, 1936.

Aiyer, V. G. Ramakrishna. The Economy of a South Indian Temple. An-namalainagar, 1946.

Allen, Matthew Harp. Rewriting the Script for South Indian Dance I I TDR (The Drama Review), Journal of Performance Studies, New York Univ., T 155, Volume 41 (3), Autumn 1997 (pp. 63-100).

Anandhi S. Representing Devadasis “Dasigal Mosavalai” as a Radical Text (p. 233–257) // Ideals, Imagines and Real Lives: Women in Literature and History. Edited by Alice Thorner and Maithreyi Krishnaraj. Orient Longman Ltd., Mumbai, 2000.

Ananth, Sashikala. Narada Silpasāstra: Sanskrit Text on Architectural

Civil Engineering by R. N. Iyengar, K. S. Kannan and S. Y. Wa-kankar I I Indian Journal of History of Science, 54. 2 (2019), pp.220–222.

Apffel-Marglin Frederique. Refining the Body: Transformative Emotion in Ritual Dance I I Divine Passions. The Social Construction of Emotion in India. Edited by Owen M. Lynch. University of California Press. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1990. Appadurai Arjun. Worship and Conflict under Colonial Rule. A South Indian Case. Cambridge University Press, 2008.

Aravamuthan T. G. South Indian Portrait in Stone and Metal. Asian Educational Services. New Delhi, Madras, 1988.

Arunachalam M. Elavanasur Inscriptions I I South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy.Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

– Festivals of Tamil Nadu. Gandhi Vidyalayam. Tiruchitram-balam – Tanjavur District. 1980.

– Temples ofTamilnadu I I Temple India. Vivekananda Kendra Patrika.

Ayyar, P. V. Jagadisa. South Indian Customs. Asian Educational Services. New Delhi, Madras, 1992.

Badrinath, Tulsi. Master of Arts: A Life in Dance. Gurgaon, Hachette Book Publishing India Pvt. Ltd. 2013.

Baierlein E.R. Land of Tai/nulians and Its Missions. Translated from the German by J. D. B. Gribble. Madras Civil Service. Higginbotham and Co., 1875.

Balasarasvati, T. Bharata Natyam // The Performing Arts. Marg Publications. Bombay, 1982.

Balasubramanyam S.R. Early Chola Temples. Parantaka I to Rajaraja I (A.D. 907–985). Orient Longman. Bombay, Calcutta, New Delhi, Madras. 1971.

– Later Chola Temples. Kulottunga I to Rajendra III (A. D. 1070–1280). Mudgala Trust, 1979.

– Middle Chola Temple. Rajaraja I to Kulottunga I (A.D. 985 -1070). Thomson Press (India) Limited, 1975.

Balendusekharam, Sri Khandavalli. Nayaks of Tanjore. Andhra Pradesh Sahitya Akademi. Hyderabad, 1975.

Banerjea J. N. The Development of Hindu Iconography. Calcutta, 1956. Bapat, Jayant Bhalchandra. The Yaksini Devi ofMangaon: Appropriation of a Iain Goddess by Brdhminic Hinduism I I Conceiving the Goddess: Transformation and Appropriation in Indic Religions. Edited by Jayant Bhalchandra Bapat and Ian Mabbett. Monash University Publishing. 2017.

Bass, Patricia M. A Gendered Search Through Some West Texas Rock Art// New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Baumer Bettina. The Spiritual Dimension of Indian Art // Hindu Spirituality. Postclassical and Modern. Edited by K. R. Sundararajan and Bithika Mukerji. Vol. II. Motilal Banarsidass Publishers. Private Limited. Delhi, 2003.

Bendrey, Shri V. S. Coronation ofShivaji the Great or the Procedure ofthiv Religious Ceremony performed by Gagabhatta for the Consecration ofShivaji as Hindu King. P.P.H. Bookstall, Bim-bay-4.1960.

Bermijn, Isabelle. An Investigation into the fifty-six Vinayakas in Ba-naras and their Origins. Thesis submitted for the Degree of Doctor of Philosophy of the University of London. September, 1999.

Bhavnani, Enakshi. The Dance in India. Bombay, 1984.

Bhayani H. C. The Basic Modes of Poetic Expression // Some Aspects Of The Rasa Theory. Edited by V. M. Kulkarni. Bhogilal Le-herchand Institute of Indology. Delhi. 1986.

Biswas A. Indian Costumes. Publications Division, Ministry of Information and Broadcasting, Government of India. 2003.

Boivin, Nicole. Rock art and rock music: Petroglyphs of the South Indian Neolithic I I Antiquity, Volume 78, Issue 299, March 2004, pp. 38–53.

Boner Alice. Introduction in: этГс1Ч Silpa Prakāsa. Medieval Orissan Sanskrit Text on Temple Architecture by Ramacandra Mahāpātra Kaula Bhattaraka. Introduction and Translation by Alice Boner and Sadasiva Rath Sarmā. IGNCA, New Delhi, and Motilal Banarsidass Publishers PVT. LTD. Delhi, 2005.

Bor, Joep. Mamia, Ammani and other Bayaderes: Europe’s Portrayal of India’s Temple Dancers I I Music and Orientalism in the British Empire, 1780s-1940s: Portrayal of the East. Edited by Martin Clayton and Bennett Zon. Ashgate Publishing Limited, 2007.

Bose, Mandakranta. The Evolution of Classical Indian Dance Literature: A Study of the Sanskritic Tradition. Thesis submitted for the degree of Doctor of Philosophy. Somerville College, Michaelmas Term. 1989.

"Bouquet of Rasa” & "River of Rasa” by Bhanudatta. Translated by Sheldon Pollock. New York University Press, JJC Foundation. 2009.

Branfoot, Crispin. The Tamil Gopura. From Temple Gateway to Global Icon I I Ars Orientalis 45. Smithsonian Institution, Washington, D.C. 2015.

Brown, W. Norman. The Name of the Goddess Mināksi "Fish-Eye”. Journal of the American Oriental Society. Vol. 67, No. 3 (Jul. – Sep., 1947), pp. 209–214.

Brunner Helene. Mandala and Yantra in the Siddhanta School of Saivism: Definitions, Description and Ritual Use I I Biihnemann, Gudrun. Mandalas and Yantras in the Hindu Tradition. Leiden: Brill, 2003.

Buck С. H. Faiths, Fairs and Festivals of India. Thacker, Spink 8c Co. Calcutta, 1917.

Buchthal, H. Western Aspects ofGandhara Sculpture. Annual Lecture on Aspects of Art, British Academy. 1945.

Biihnemann, Gudrun. Pūjā: A Study in Smārta Ritual. Vienna, 1988. -Mandala, Yantra and Cakra: Some Observations I I Biihnemann, Gudrun. Mandalas and Yantras in the Hindu Tradition. Leiden: Brill, 2003.

– Tantric Forms ofGanesa according to the Vidydrnavatantra. New Delhi, 2008.

Burrow T., Emeneau M. B. A Dravidian Etymological Dictionary. Clarendon Press, Oxford, 1984.

Catlin, Amy. “Vātāpi Ganapatim”: Sculptural, Poetic, and Musical Texts in a Hymn to Ganesa // Ganesh: Studies of an Asian God. Editor Robert L. Brown. State University of New York Press, Albany, 1991.

Chaffee, Scott D.; Human Marian; Rowe, Marvin W. Radiocarbon Dating of Rock Paintings I I New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Champakalakshmi R. The Hindu Temple. Roli Books, New Delhi, 2001. Chanda, Ramaprasad. Medieval Indian Sculpture in the British Museum. With in Introduction by R. L. Hobson. London. 1936.

Chandra, Moti. The History of Indian Costume from the 3rd Century A.D. to the End of the 7th Century A.D. Journal of the Indian Society of Oriental Art, 1944.

Chandra, Pramod. The Sculpture of India, 3000 B.C. -1300 A.D. National Gallery of Art, Washington. 1985.

Chandra, Satish. History of Architecture and Ancient Building Materials in India. Part 18c II (in single volume). Tech Books International. New Delhi, 2003.

Chandramurty M. Dated Pandia Sculptures from Kilmattur I I South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy. Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

Chari T. V.R. The Glorious Temples ofKanchi. Sri Kanchi Kamakshi Ambal Devasthanam. Sarada Navarathri Kalai Nigazhchigal Trust (Regd.). Kancheepuram, 1987.

Chatterjee Roma (Ed.). India. Art and Architecture in Ancient and Medieval Periods. Publications Division. New Delhi, 2017.

Chattopadhyaya, Indrani. Living Tradition: A Study of Prehistoric Rock-paintings and Indigenous Art from District Sonbhadra, Southern Uttar Pradesh, India // Athens Journal of Humanities 8c Arts. Volume 3, Issue 4, October 2016, pp. 251–270.

Chaturvedi В. M. Some Unexplored Aspects of the Rasa Theory. Translated by P. Sri Ramachandrudu. Vidyanidhi Prakashan. 1996.

Chauvelot Robert. Mysterious India: Its Rajahs, Its Brahmans, Its Fakirs. Translated by Eleanor Stimson Brooks. New York. The Century Co. 1921.

Chawla Anil. Devadasis – Sinners or Sinned Against.2002. http:// www.samarthbharat.com/

Choudhury, P. C. Roy. Templess and Legends of Bengal. Gen Ed. К. M. Munshi, R. R. Diwakar. Bharatiya Vidya Bhavan. Bombay, 1967.

Clark-Deces Isabelle. From Wasteland to Bus Stand. The Relocation of Demons in Tamilnadu I I Tamil Geographies. Cultural Constructions of Space and Place in South India. Edited by Martha Ann Selby, Indira Viswanathan Peterson. State University of New York Press, 2008.

Classical Telugu Poetry. An Anthology. Translated, edited and with an Introduction by Velcheru Narayana Rao and David Shulman. University of California Press, Berkeley, Los Angeles, London, 2002.

Clottes, Jean. Who Painted What in Upper Paleolithic European Caves I I New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Cohen, Lawrence. The Wives ofGanesa // Ganesh: Studies of an Asian God. Editor Robert L. Brown. State University of New York Press, Albany, 1991.

Coomaraswamy, Ananda K. The Dance of Shiva. New York: The Sunwise Turn, Inc, 1924 (1st published 1918).

– The Origin and Use of Images in India // Temple India. Vivekananda Kendra Patrika.

– The Transformation of Nature in Art, originally published by Harvard University Press, Cambridge, republished by South Asia Books, 1934/1994.

– Yaksas. Part I. New Delhi, Munshiram Manoharlal Publishers Pvt. Ltd., 2001.

– Yaksas. Part II. Smithsonian Institution. Freer Gallery of Art, Washington D. G., 1931.

Courtright, Paul B. Ganesa: Lord of Obstacles, Lord of the Beginnings. New York, Oxford. Oxford University Press, 1985.

Cozad, Laurie. The Orthodox Roots of Indian Snake Worship: an Examination of the Hindu and Buddhist Textual Traditions. A Dissertation Submitted to the Faculty of the Divinity School in Candidacy for the Degree of Doctor of Philosophy. Chicago, Illinois. 1999.

Cutler, Norman. Songs of Experience: The Poetics of Tamil Devotion. Indiana University Press, 1987.

Dalayan D. The Temples of Kanchipuram // Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Damodaran K. New Light on Thiruvenkadu Nataraja Bronze I I South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy. Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

Dances of the Golden Hall. Bombay, 1979.

Dandekar Sarala. Dance Carved in Stone: An Investigation of the Contemporary Presentation ofOdissi Dance. A thesis submitted to the Faculty of Graduate Studies in partial fulfillment of the requirements for the degree of Master of Arts. York University, Toronto, Ontario. April, 1998.

Darian, Steven G. The Ganges in Myth and History. The University Press of Hawaii, Honolulu, 1978.

Das Gupta, Kalyan Kumar. Iconographical Notes // Hayaslrsa Panearātra (Ādi-kānda). Edited by Kali Kumar Dutta Sastri with Iconographical Notes by Kalyan Kumar Das Gupta. The Asiatic Society, 1976.

Das, Nilanjana (Saha). Jadupata in the Context ofSanthal Culture I I Santhal Worldview. Edited by Nita Mathur. Indira Gandhi National Centre for the Arts, New Delhi. 2001.

Dash G. N. Jagannatha and Oriya Nationalism I I The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Es-chmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– The Evolution of Priestly Power: The Gangavamsa Period// The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– The Evolution of Priestly Power: The Suryavamsa Period // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

David, Ann R. Religious Dogma or Political Agenda? Bharatanatyam and its Reemergence in British Tamil Temples // Journal for the Anthropolo gical Study of Human Movement. Vol. 14, No. 4. January, 2008.

Davis, Richard. Lives of Indian Images. Princeton University Press, Princeton, N.J, 1997.

Davis, Richard H. Worshiping Siva in Medieval India. Ritual in an Oscillating Universe. Motilal Banarsidass Publishers Private Limited. Dehli, 2000.

Daware, Ar. Revati. Orientation of Hindu Temples-India// International Conference on Science and Engineering for Sustainable Development (ICSESD-2017). International Journal of Advanced Engineering, Management and Science (IJAEMS). Special Issue – 3.https://dx.doi.org/10.24001/ijaems.icsesd2017.135

DeCaroli, Robert. Image Problems: The Origin and Development of the Buddha’s Image in Early South Asia. University of Washington Press, Seattle and London. 2015.

Deivanayagam G. Adorning Sculptures ofGopuram with Special Reference to Thanjavur Big Temple // Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S. V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Desai, Devangana. Erotic Sculpture of India. A Socio-Cultural Study. Publishing Company Limited, New Delhi. 1975.

Devasenapathi V. A. Exemplars in the Life of Grace: Mānikkavāeakar and Nammālvār // Hindu Spirituality. Postclassical and Modern. Edited by K. R. Sundararajan and Bithika Muker ji. Vol. II. Motilal Banarsidass Publishers. Private Limited. Delhi, 2003.

Diehl, Carl Gustav. Instrument and Purpose. Studies on Rites and Rituals in South India. Lund, 1956.

Dikshitar, Ramachandra V. R. Studies in Tamil Literature and History. Madras, 1936.

Dorn, Ronald I. Dating Petroglyphs with a Three-Tier Rock Varnish Approach /I New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Douglas M., Knight Jr. Balasaraswati: her Art and Life. Wesleyan University Press. 2010.

Dubois, J. A., Abbe. Description of the Character, Manners, and Customs of the People of India; and of their Institutions, Religious and Civil. London, 1817.

Ebeling S. Colonizing the Realm of Words. The Transformation of Tamil Literature in Nineteenth-Century South India. State University of New York, 2010.

Elgood Heather. Hinduism and the Religious Arts. Cassell. London and New York, 2000.

Encyclopaedia of Indian Temple Architecture. South India: Lower Dravidadesa (200 B.C. – A.D. 1300). Ed. by Michael W. Meister. Vol. I, Part 1: Text. American Institute of Indian Studies. New Delhi, 1999.

Encyclopaedia of Indian Temple Architecture. South India: Upper Dravidadesa. Early Phase (A.D. 500-1075). Ed. by Michael W. Meister.Vol. I, Part 2: Text. American Institute of Indian Studies. University of Pennsylvania Press.New Delhi, 1986.

Encyclopaedia of Indian Temple Architecture. South India: Upper Dravidadesa. Later Phase (A.D. 973-1326). Vol. I, Part3: Text. American Institute of Indian Studies. Indira Gandhi National Centre for the Arts, 1986.

Epp, Linda Joy.“Violating the Sacred"? The Social Reform ofDevadasis among Dalits in Karnataka, India. A thesis submitted to the Faculty of Graduate Studies in partial fulfilment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy. Graduate Programme in Anthropology, York University, North York, Ontario, 1997.

Eschmann A. Hinduization of Tribal Deities in Orissa: The Sākta and Saiva Typology I I The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– Mahimā Dharma: An Autochthonous Hindu Reform Movement I I The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– Prototypes of the Navakalevara Ritual and their Relation to the JaganndthaCult I I The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– The Vaisnava Typology of Hinduization and the Origin of Jaganndtha // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

Farquhar J. N. The Crown of Hinduism. Humphrey Milford. Oxford University Press. London, Edinburgh, Glasgow, New York, Toronto, Melbourne and Bombay, 1913.

Fergusson James, Burgess James. The Cave Temples of India. London, 1880.

Fihl, Esther.Shipwrecked on the Coromandel: The first Indo-Danish contact, 16201I Review of Development 8c Change. Volume XIV, Number 18c2, January-December 2009. Special Issue: Indo-Danish Cultural Encounters in Tranquebar: Past and Present. Guest Editors: Fihl Esther, A. R. Venkatachalapathy.

Francis, Julie. Cation-Ratio Dating and Chronological Variation Within Dinwoody-Tradition Rock Art in Northwestern Wyoming// New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loen-dorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Francis W. Madura. Madras, 1906.

Prison, George C. Prehistoric Rock Art and the Study of Archeology I I New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Fuller C. J. Only Siva can worship Siva: ritual mistakes and their correction in South Indian temple. London: LSE Research Online, 1993.

– The Renewal of the Priesthood: Modernity and Traditionalism in a South Indian Temple. Princeton, 2003.

– Narasimhavi H. Tamil Brahmans. The Making of a Middle-Class Caste. The University of Chicago Press. Chicago and London.

2014.

Gadkari Jayant. Society and Religion: From Rugveda to Puranas. Popular Prakashan Bombay. 1996.

Gan, Pradeep Kumar. Ganapati Cult in Orissa /I Orissa Review. September, 2004.

Gandhi, N. Marxia. Art Treasures ofThiruvadigai // South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy.Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

Ganeshram S. Divine Wives and Social Reforms: Revisiting Devadasi System in Modern Tamil Nadu // Nurturing Tamil Studies in the Era of Globalization. University of Malaya, Kuala Lumpur,

2015, Vol. IV.

Gaston A-M. Dance and the Hindu Woman: Bharatanatyam Re-ritual-ized I I Roles and Rituals for Hindu Women. Edited by Julia Leslie. Delhi, Motilal Banarsidass Publishers PVT. LTD. 1992.

Ghose R. The Lord ofĀrūr. The Tyagaraja Cult in Tamilnadu. A Study in Conflict and Accommodation. Motilal Banarsidass Publishers Private Limited, Delhi. 1996.

Ghosh, Manomohan. Nandikesvara’s Alohinayadarpanam. A Manual of Gesture and Posture used in Hindu Dance and Drama. Calcutta, 1957.

Ghurye G. S. Gods and Men. Popular Book Depot, Bombay. 1962.

Goel, Sita Ram. Islam vis-a-vis Hindu Temples. Voice of India. New Delhi, 2000.

Gonda J. Change and Continuity in Indian Religion. Mouton 8c Co. London. The Hague. Paris. 1965.

Gopinath A. The Holy Shrine ofSrirangam I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Goswami, Bhagabat Kumar. The Bhakti Cult in Ancient India. B. Banerjee 8c Co. Calcutta, 1924.

Goswami, Kali Prasad. Devadasi: Dancing Damsel. Foreword: Kapila Vatsyayan. New Delhi, 2000.

Granoff, Phyllis. The Art of the Philosopher: Painting and Sculpture as Metaphor// Samskrta-sadhuta. Goodness of Sanskrit. Studies in Honour of Professor Ashok Aklujkar. D. K. Printworld (P) LTD. New Delhi, 2012.

Gravely F.H., Ramachandran T. N. The Three Main Styles of Temple Architechture Recognized by the Silpa-Sāstras. Bulletin of the Madras Government Museum. Madras. 1934.

Gupta, Shakti M. Plant Myths and Traditions in India. With a Foreword by Late Dr. C. Sivaramamurti. Munshiram Manoharlal Publishers Pvt. Ltd., New Delhi. 2001.

Hardy Adam. Dravida Temples in the Samaranganasutradhara // South Asian Studies 25 (2009), pp. 41–62.

Hart, George L. The Poems of Ancient Tamil. Their Milieu and Their Sanskrit Counterparts. University of California Press, Berkeley, Los Angeles, London, 1975.

Havell E. B. Indian Sculpture and Painting. Illustrated by Typical Masterpieces with an Explanation of their Motives and Ideals. London. 1908.

Hebbar B. N. The Sn-Krsna Temple at Udupi. The Historical and Spiritual Center of the Madhvite Sect of Hinduism. Bharatiya Granth Niketan. New Delhi, 2005.

Hegde G. S. Concept of Dance in Classical Sanskrit Litarature. Parimal Publications Delhi. 2010.

Hein E. Temple, Town and Hinterland. The Present Network of “Religious Economy” in Puri // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

Hiltebeitel Alf. The Cult of Draupadl. Mithologies: From Gingee to Kuruksetra. Vol. I. The University of Chicago Press. Chicago and London, 1988.

– The Cult of Draupadi. On Hindu Ritual and the Goddess. Vol. II.

The University of Chicago Press. Chicago and London, 1991.

Hudson, D. Dennis. Ruling in the Gaze of God. Thoughts on Kanchipu-rai/n’s Mandala I I Tamil Geographies. Cultural Constructions of Space and Place in South India. Edited by Martha Ann Selby, Indira Viswanathan Peterson. State University of New York Press, 2008.

– The Vaikunta Perumal Temple at Kanchipuram. Prakriti Foundation. Chennai, 2009.

Irwin, J. C. The Sacred Anthill and the Cult of the Primordial Mound. History of Religions, Vol. 21, No. 4 (May, 1982), pp. 339–360.

Iyengar R. N., Kannan K. S., Wakankar S. Y. Ndrada Silpasāstra [Sanskrit Text on Architectural Civil Engineering]. Introduction, Text, Translation and Notes. Jain University Press. 2018.

Iyer A. Dance in Ancient Java The Dance Sculptures of the Siwa Temple at Prambanan // East and West. Vol. 45, No. 1/4 (December 1995), pp. 395–403.

– Karana Sculptures, Dance Practice and the Natyasastra in Indonesia // Sangeet Natak, No. 119, January – March, 1996.

Jafa Navina. Indian Dance through the eyes of a Yogini – Kapila Vat-syayan. (April 18,2019)

Jaisval S. Caste. Origin, Function and Dimensions of Change. New Delhi, 2000.

Jayakrishnan, Kavitha. Dancing Architecture: The parallel evolution of Bharatanatyam and South Indian Architecture. A thesis presented to the University of Waterloo in fulfillment of the thesis requirement for the degree of Master of Architecture. Waterloo, Ontario, Canada, 2011.

Jalli, Indira. «Appeasing Radhika», Muddupalani (India, mid-1700s) I I Feminist Writings from Ancient Times to the Modern World: A Globalsourcebook and history. Editor Tiffany K. Wayne. California, 2011.

Jayalakshmi R. The Art and Architecture of the Temple at Tirunallam// Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S. V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Jeyechandrun A. V. Muruka in Iconography I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

– The Temples of the Madurai District Ц Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Jouveau-Dubreuil G. Iconography of Southern India. Translated from the French by A. C. Martin. Paris, 1937.

– Vedic antiquities. London, Luzac 8c Co.; Pondicherry, Modern Press,1922.

Как, Subhash. Concepts of Space, Time, and Consciousness in Ancient India. February 2,2008.

– Time, Space and Structure in Ancient India. Conference on Sindhu-Sarasvati Valley Civilization: A Reappraisal, Loyola Marymount University, Los Angeles, February 218c22. arXiv:0903.3252

Kalaivani R. Devadasi System in India and Its Legal Initiatives – An Analysis I IIOSR Journal Of Humanities And Social Science (IOSR-JHSS), Volume 20, Issue 2, Ver. II (Feb. 2015), pp. 50–55.

Kamaliah К. C. A Multi-Faceted stydy ofNataraja I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S. V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Kāmasūtram. Jai Krishnadas-Haridas Gupta. The Kāshi Sanskrit Series. № 29. Benares City. 1929.

Kannabiran Kalpana, Kannabiran Vasanth. Muvalur Ramamirtham-mal’s "Web of Deceit: Devadasi Reform in Colonial India.” Kali for Women, New Delhi, 2003.

Kannan, Rajalakshmi Nadadur. Performing "Religious' Music: Interrogating Karnatic Music within a Postcolonial Setting. Division of Literature and Languages. School of Arts and Humanities. University of Stirling. August, 2013.

Kanekar Aarati, Bafna Sonit. Text and Discourse in 19th– and 20th-Century Indian Architectural Studies I IACSA International Conference. 1998.

Kar Chintamoni. Classical Indian Sculpture (300 B.C. to A.D. 500). Alec Tiranti Ltd., London. 1950.

Karmarkar A.P. The Religions of India. Vol. I. The Vratya or Dravidian Systems. Lonavla, Mira Publishing House. 1950.

Kasirajan R. Minakshi Temple I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S. V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Kataoka, Kei. Is Killing Bad? Dispute on Animal Sacrifices between Buddhism and Mimāmsā I I Samskrta-sadhuta. Goodness of Sanskrit. Studies in Honour of Professor Ashok Aklujkar. D. K. Printworld (P) LTD. New Delhi, 2012.

Kelkar D. G. Lamps of India. Publications Division, Ministry of Information and Broadcasting, Government of India. NewDelhi, 2012.

Kersenboom-Story, Saskia C. Nityasumangali. Devadasi Tradition in South India. Motilal Banarsidass, Delhi, 1987.

Kersenboom, Saskia C. The Traditional Repertoire of the Tiruttani Temple Dancers I I Roles and Rituals for Hindu Women. Edited by Julia Leslie. Delhi, Motilal Banarsidass Publishers PVT. LTD. 1992.

Kittel F. A Kannada-English Dictionary. Mangalore. Basel Mission Book 8c Tract Depository. 1894.

Klostermaier, Klaus K. A Survey of Hinduism: Third Edition. State University of New York Press, Albany. 2007.

Kosha or Dictionary of the Sanskrit Language by Amara Singh. With an English Interpretation 8c Annotations by H. T. Colebrooke. Nag Publishers. Delhi, 1990.

Kothari, Sunil. Bharata Natyam. With Contributions from Mulk Raj Anand, RukminiDevi, Padma Subrahmaniam, P. Sambamur-thy. Mumbai, Marg Publications, 2000.

Kramrish Stella. A Survey of Painting in the Deccan. The India Society, London. 1937.

– The Hindu Temple. Vol. I–II. University of Calcutta, 1946.

– The Vishnudharmottara (Part III). A Treatise on Indian Painting and Image-Making. Calcutta University Press, 1928.

Krishna Murthy, K. Hair Styles in Ancient Indian Art. Sundeep Prakashan, Delhi. 1982.

Krishnamoorthi S. Thiruvottur Temple// Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S. V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Krsnamūrti N. S. Andhra Dance Sculpture. Andhra Pradesh Sangeeta Nataka Akademi and Andhra Pradesh Lalit Kala Akademi, 1975.

Kulkarni V. M. Abhinavagupta on the Alaukika Nature of Rasa // Some Aspects OfThe Rasa Theory. Edited by V. M. Kulkarni. Bhogi-lal Leherchand Institute of Indology. Delhi. 1986.

Kulke H. Early Royal Patronage of the Jaganndtha Cult I I The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– Royal Temple Policy and the Structure of Medieval Hindu Kingdom // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

-“Juggernaut” under British Supremacy and the Resurgence of the Khurda Rajas as “Rajas of Puri” //The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

Kumar, Ajit. Ganesha Images from Rock-cutcaves of Kerala II Kalā. The Journal of Indian Art History Congress, Vol XIII (2017–2018). Guwahati, Assam.

Kumaran, M. Senthil Selva. The Temples ofTirunelveli District//Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Kumari, Vidya S. Comparative Study of the Dance Sculptures in Early and Later Chalukya Temples I I Proceedings of the International Symposium on Emerging Trends in Social Science Research (IS15 Chennai Symposium). Chennai, 3–5 April, 2015.

Kunjunni Raja K. Sanskrit and Malayalam References from Ker ala I I Agni: The Vedic Ritual of the Fire Altar. Ed. by Frits Staal. Delhi, 1983. Vol. II.

Lakshmanan S. The Temples ofRamanathapuram District //Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Lakshmi Bai, K. Traditional Root of Bharatanatyam in Tamil Land // Art and Architecture. The Contributions of the Tamils to Indian Culture. Vol. II. Edited by K. Bhagavathi. International Institute of Tamil Studies. Madras, 1994.

Lal, Kanwar. The Cult of Desire. An Interpretation of Erotic Sculpture of India. Asia Press, Delhi. 1966.

Lal S.K. Rivers in Hindu Mythology and Ritual. Bharatiya Kala Pra-kashan, Delhi. 2007.

Leeson, Francis. Kama Shilpa. A Study of Indian Sculptures Depicting Love in Action. D. B. Taraporevala Sons 8c Co. Private Limited, Bombay. 1962.

Liyanage, D. Moral Communications Through Proverbs Related to Elephants and Tuskers //Asian Elephants in Culture & Nature. Centre for Asian Studies, University of Kelaniya, Sri Lanka.

2016.

Lochtefeld, James G. God’s Gateway. Identity and Meaning in a Hindu Pilgrimage Place. Oxford. University Press, 2010.

Loendorf, Lawrence L. Traditional Archeological Methods and Their Applications at Rock Art Sites // New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Longhurst A. H. The Story of the Stūpa. Asian Educational Services. New Delhi, Chennai. 2012.

Lynch, Owen M. The Social Construction of Emotion in India I I Divine Passions. The Social Construction of Emotion in India. Edited by Owen M. Lynch. University of California Press. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1990.

Mahalingam T. V. Administration and Social Life under Vijaynagar. University of Madras, 1940.

Maheswari Uma. The Nellaiappar Temple // Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Mandelbaum G.D. Society in India. Vol.l. Continuity and Change. Vol. 2. Change and Continuity. Berkeley – Los Angeles, 1970.

Manian R. Siva Worship-Its Origin and Significance // Temple India. VivekanandaKendraPatrika.

Mānikkavāeakan. N. Cilappatikaram (telivurai). Cennai, 2016. (на тамильском).

Maragathavalliyar M. The sufferings of the Adi-dravidas (Adidravida-rin Thuyaram)//The Other Half of the Coconut: Women Writing Self-Respect History. Edited 8c translated by K. Srilata. New Delhi. Kali for Women. 2003.

Marglin, F. A. Wives of the God-King: The Rituals of the Devadasis of Puri. Delhi: Oxford University Press, 1985.

Marshall, J. Mohenjo-Daro and the Indus Civilization. London, 1931.

Massey, Reginald. India’s Dances: Their History, Technique & Repertoire. New Delhi, 2004.

Mate M. S. Temples and Legends of Maharashtra. Bombay, 1962.

Meena V. Temples of South India. A Pilgrim’s Guide with distances, accommodation and conducted tours. Hari Kumari Arts. Kan-niyakumari.

Meister, Michael W. Vastupurusamandalas: Planning in the Image of Man //Mandalas and Yantras in the Hindu Tradition. Leiden: Brill, 2003.

– Temples of the Indus. Studies in the Hindu Architecture of Ancient Pakistan. Brill, Leiden, Boston. 2010.

Meyyappan S. Chidambaram Temple. Chennai, 2008.

Michell, George. Architecture and Art ofSoutern India. Vijayanagara and the Successor States. The New Cambridge History of India. Cambridge University Press. 2008.

Mines, Diane P. Waiting for Vellalkantan. Narrative, Movement, and Making Place in a Tamil Village I I TamilGeographies. Cultural Constructions of Space and Place in South India. Edited by Martha Ann Selby, Indira Viswanathan Peterson. StateUni-versityofNewYorkPress, 2008.

Mini P. V. Preparation techniques of pigments for traditional mural paintings of Kerala // Indian Journal of Traditional Knowledge, Vol. 9 (4), 2010.

Misra R. N. Ancient Artists and Art-Activity. Indian Institute of Advanced Study, Simla. 1975.

Misra R.N. A Profile on Ancient Indian Artists (Sootradharas and Silpis)// Temple India. Vivekananda Kendra Patrika.

Moor, Edward. The Hindu Pantheon. Delhi, 1968 (Reprint Edition).

Moovalur A. Ramamirtammal. The Self-Respect Novel “The Dasis’ Wicked Snares Or The Playboy Who Came To His Senses” (1936) (Dasigal MosavalaiAlladu Madipettra Myner) I I The Other Half of the Coconut: Women Writing Self-Respect History. Edited 8c translated by K. Srilata. New Delhi. Kali for Women. 2003.

Mukerjee, Radhakamal. “Rasas” as Springs of Art in Indian Aesthetics// The Journal of Aesthetics and Art Criticism, Vol. 24, No.l, Oriental Aesthetics. Autumn, 1965, pp. 91–96.

Mukher ji Anuradha. The Holy Light: A Study of Natural Light in Hindu Temples in the Southern Region ofTamilnadu, India (7th century AD to 17th century AD). Submitted to the Office of Graduate Studies of Texas A 8c M University in partial fulfillment of the requirements for the degree of Master of Science. August, 2001.

Munshi К. M. Indian Temple Sculpture. With an Introduction by Jawaharlal Nehru. Ed. by A. Goswami. Calcutta, 1956.

Munshi К. M. Saga of Indian Sculpture. Bharatiya Vidya Bhavan. Bombay. 1957.

Munshi К. M. Somanatha: The Shrine Eternal. Bharatiya Vidya Bhavan. Chowpatty: Bombay, 1965.

Murugavel N. R.Temple-Festivals of South India I I Temple India. Vive-kananda Kendra Patrika.

Nagaswamy R. Ganggaikondacholapuram. Tamilnadu State Department of Archaeology. 1970.

Nagaswamy R. New Light on Pallava Pandya Art Links I I South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy. Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

– Gateway to the Gods // The Living Culture of the Tamils. The Unesco Courier. March 1994, № 3.

– Village Gods and Heroes // The Living Culture of the Tamils. The Unesco Courier. March 1994, № 3.

Naidu, В. V. Narayanaswamy. The Temple of Siva Nataraja at Chidambaram /I Dr. S. Krishnaswami Aiyangar Commemoration Volume. Published by the Committee, 1936.

Nandakumar Prema. Hindu Temples and Festivals: Spirituality as Communal Participation I I Hindu Spirituality. Postclassical and Modern. Edited by K. R. Sundararajan and Bithika Mukerji. Vol. II. Motilal Banarsidass Publishers. Private Limited. Delhi, 2003.

Nandi T. S. Worldly Nature of Rasa //Some Aspects Of The Rasa Theory. Edited by V. M. Kulkarni. Bhogilal Leherchand Institute of Indology. Delhi. 1986.

Narasimhan P. R. Philosophical Interpretation of the Temple Architecture I I Art and Architecture. The Contributions of the Tamils to Indian Culture. Vol. II. Edited by K. Bhagavathi. International Institute of Tamil Studies. Madras, 1994.

Narayanan Rama. Popular Gods as seen from Sculpture in the Temples of Tamil Nadu I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Natarajan K. Miss Mayo’s Mother India a Rejoinder. Madras, 1927.

Nāgar, Amrtlāl. Mahabhdrata. Dilll. 2009 (на хинди).

Ndtyasdstra ofBharatamuni with the commentary «Abhinavabhdrati» by Abhinavaguptdcdrya. Vol. I. Edition by K. Krishnamoorthy. Oriental Institute, Vadodara, 1992.

– Volume II (Chapters 8-18). Edited by Late M. Ramakrishna Kavi. Oriental Institute, Vadodara (India), 2001.

– Volume IV (Chapters 28–37). Editedby Late M. Ramakrishna Kavi and Late J. S. Pade. Oriental Institute, Vadodara (India),

2006.

Nayar T. S., Binu S., Pushpangadan P. Uses of Plants and Plant Products in Traditional Indian Mural Paintings. Economic Botany 53 (1), 1999.

Nishanthi, M. Terracotta Elephant Figures Used in Sri Lanka for Rituals and Beliefs // Asian Elephants in Culture 8c Nature. Centre for Asian Studies, University of Kelaniya, Sri Lanka. 2016.

Orr, Leslie C. Women of Medieval South India in Hindu Temple Ritual: Text and Practice I I Annual Review of Women in World Religions. 1993, 3:107–141.

Orr, Leslie C. Donors, Devotees, and Daughters of God. Temple Women in Medieval Tamilnadu. New York, Oxford, Oxford University Press. 2000.

O’Shea, Janet. At Home in the World. Bharata Natyam on the Global Stage. Wesleyan University Press, Middletown, Connecticut. 2007.

Padmanabhan S. Temples in Kanyakumari District // Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S. V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Padmavathy A. Amankudi, the Native Village of Rajaraja’s Commander// South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy. Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research,1978.

Padoux Andre. Mandalas in the Abhinavagupta’s Tantrāloka//Buhne-mann, Gudrun. Mandalas and Yantras in the Hindu Tradition. Leiden: Brill, 2003.

– The Sricakra according to the First Chapter of the Yoginihrdaya// Mandalas and Yantras in the Hindu Tradition. Leiden: Brill, 2003.

Panchai Goverdhan. Koottampalam: Sanskrit Stage of Kerala. Sangeet Natak Silver Jubilee Volume. Ed. by H. K. Ranganath. Delhi: Sangeet Natak Academi. 1981.

Pandither, Abraham. Karunamirtha Sagaram. Extract from The First Book on Srutis. Part I, II 8c III. Asian Educational Services. New Delhi, Madras. 1988.

Pandiyan, Shankar. Rethinking of Saptamatrika Cult of Tamil Nadu. https://www.academia.edu/36789111/RETHINKING_OF_SAPTAMATRIKA_CULT_OF_TAMIL_NADU

Panikkar K.M.A Survey of Indian History. Asia Publishing House, Bombay. 1962.

Paramasivan S. A Note on the Dating of the Frescoes in the Brhadlsvara Temple at Tanjore I I Journal of oriental research. Madras, Vol. IX. 1936.

Parker, Samuel K. Sanctum and Gopuram at Madurai. Aesthetics of Akam and Puram in Tamil Temple Architecture// Tamil Geographies. Cultural Constructions of Space and Place in South India. Edited by Martha Ann Selby, Indira Viswanathan Peterson. State University of New York Press, 2008.

Parry J. Ghosts, Greed and Sin: The Occupational Identity of the Benares Funeral Priests//Man, New Series, Vol. 15, № 1 (Mar., 1980).

Parthasaraty M.N. Parthasarathy Temple // Temple India. Vive-kananda Kendra Patrika.

Parthasarathy T.S. The Music of the Divya Prabandha // The Koyil Olugu (History of the Srirangam Temple). Condensed English Version by T. S. Parthasarathy. Tirumalai-Tirupati Dev-asthanams, Tirupati, 1954.

Patankar R. B. Sankuka: A Defence // Some Aspects Of The Rasa Theory. Editedby V. M. Kulkarni. BhogilalLeherchand Institute of Indology. Delhi. 1986.

Patwardhan M.V. Germs of the Later Rasa Doctrine in Bharata’s Ndtyasdstra // Some Aspects Of The Rasa Theory. Edited by V. M. Kulkarni. Bhogilal Leherchand Institute of Indology. Delhi. 1986.

Peterson, Indira Viswanathan. Poems to Siva. The Hymns of the Tamil Saints. Motilal Banarsidass Publishers. Delhi, 2007.

Peterson, Indira Viswanathan. The Drama of the Kuravanci Fortuneteller. Land, Landscape, and Social Relations in an Eighteenthcentury Tamil Genre // TamilGeographies. Cultural Constructions of Space and Place in South India. Edited by Martha Ann Selby, Indira Viswanathan Peterson. State University of New York Press, 2008.

Pfeffer G. Puri’s Vedic Brahmins: Continuity and Change in their Traditional Institutions I I The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

Phillips Maurice. The Evolution of Hinduism. Madras, 1903.

Pillai, Sivaraja K. N. The Chronology of The Early Tamils. Madras, 1932.

Pillai, Somasundaram. The Great Temple at Tanjore. The Tanjore Palace Devastanams, 1935.

Pillai, J.M. Somasundaram. Tiruchendur. The Sea-shore Temple of Subrahmanyam. Madras, 1948.

Pisharoti, K. Rama. Some Architectural Conventions of South India// The Cultural Heritage of India. Sri Ramakrishna Centenary Memorial. Volume III. Belur Math, Calcutta. 1936.

Prentiss, Karen Pechilis. The Embodiment of Bhakti. New York, Oxford. Oxford University Press, 1999.

Pradhan, S., Sumant, S. Lion and Elephant Motif or Gaja-Simha and the Gajamauktikas I I Asian Elephants in Culture 8c Nature. Centre for Asian Studies, University of Kelaniya, Sri Lanka. 2016.

Raddock, Elisabeth Eva. Listen how the wise one begins construction of a house for Visnu. A dissertation submitted in partial satisfaction of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy in South and Southeast Asian Studies in the Graduate Division of the University of California, Berkeley. 2011.

RaghavanV. The Number of Rasas. With a Foreword by M. Hiriyanna. Adyar. 1940.

Ragini Devi. Dance Dialects of India. Motilal Banarsidass, Delhi, 2002.

Rai Bahadur A. C. Muker ji. Ancient Indian Fasts and Feasts. Macmillan 8c Company, Ltd., 1932.

Raja Serfoji IL S. Babaji Rajah Bhonsle Chattrapathy, Senior Prince, Thanjavur.

Rajagopalan M. Sixteen Saiva Temples ofTamilnadu.

Rajasekaran R. Pattini-k-kōttam [Temple of Kannaki]. Pumpuhār – Taneāvūr Māvattam.

Rajasevasakta. Ancient India and South Indian History and Culture. Vol. II., Poona, 1941.

Rajguru Megha. From Shrine to Plinth: Studying the Dialectics of Hindu Deities Displayed in the Museum through Artworks and their Exhibition. A thesis submitted in Partial Fulfillment of the Requirements of the University of Brighton for the Degree of Doctor of Philosophy. University of Brighton, 2010.

Ramakrishnan S. New Writing in Tamil // The Living Culture of the Tamils. The Unesco Courier. March 1994, № 3.

Raman, G. Sethu. The Ramesvaram Temple I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Raman К. V. Temples As Patrons Of Dance I I Dances of India. Vivekananda Kendra Patrika.

Raman К. V. The Role of Temple in the Socio-Economic Life of the People// Temple India. Vivekananda Kendra Patrika.

Ramanayya, N. Venkata. An Essay on the Origin of the South Indian Temple. Madras. Methodist Publishing House, 1930.

Ramanujan S. R. The Lord ofVengadam. A Historical Perspective. Partridge India, 2014.

Ramaswami N. S. Somapalle Temple // South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy.Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

– Temples of Tadpatri. The Government of Andhra Pradesh. Hyderabad, 1976.

– Tiruvadigai Temple // Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Ramaswamy Sundara. Scenes from everyday life // The Living Culture of the Tamils. The Unesco Courier. March 1994, № 3.

Ramaswamy Vijaya. Historical Dictionary of the Tamils. The Scarecrow Press, Inc. Lanham, Maryland. Toronto. Plymouth, UK. 2007.

Ramesh M.S. The Festivals and Rituals at Tirumala Temple. With Foreword by Prof. M. Narasimhachary. T. R. Publications, Chennai. 2000.

Ranasinghe, N. D. Special Reference to Sri Dhalada Maligawa Pageant I I Asian Elephants in Culture 8c Nature. Centre for Asian Studies, University of Kelaniya, Sri Lanka. 2016.

Rangarajan C.S. Government Rules Hindu Temples. State Control of Religious Denominations – Problems and Perspectives. Hy-darabad, 2015.

Rangarajan C.S. Not Transferable I I VAK [The Voice of Temples]. Vol. 17. July, 2016, № 7.

Rao, Rajnikanta B. Makers of Indian Literature. Kshetrayya. New Delhi, Sahitya Akademi, 1981.

Rao, T. A. Gopinatha. Elements of Hindu Iconography. Vol. I. – Part I. Madras, 1914.

– Elements of Hindu Iconography. Vol. II. – Part I. Motilal Banarsidass, Delhi. 1968.

– Elements of Hindu Iconography. Vol. II. – Part II. Madras, 1916.

Rao, S. K. Ramachandra. Art and Architecture of Indian Temples. Vol. I. Kalpatharu Research Academy. Bangalore, 1993.

– Art and Architecture of Indian Temples. Vol. II. Kalpatharu Research Academy. Bangalore, 1994.

– Art and Architecture of Indian Temples. Vol. III. Kalpatharu Research Academy. Bangalore, 1995.

– Pratima-kosha. Encyclopaedia of Indian Iconography. Vol. 3–6. Kalpatharu Research Academy Publicaion. Bangalore, 1991.

Rao, U.S. Krishna, and Devi, U. K. Chandrabhaga. A Panorama of Indian Dances. Delhi, 1993.

Rao, V. N. Hari. The Srirangam Temple. Art and Architecture. The Sri Venkateswara University. Tirupati, 1967.

Rastelli Marion. Mandalas and Yantras in the Pānearātra Tradition I I Biihnevnann, Gudrun. Mandalas and Yantras in the Hindu Tradition. Leiden: Brill, 2003.

Rawson, Philip S. Indian Painting. Pierre Tisne, Editeur – Paris. 1961. Raz, Ram. Essay on the Architecture of the Hindus. London, 1834.

Rebling, Eberhard. Die Tanzkunst Indiens. Henshelverlag Kunst und Gesellshaft. DDR – Berlin, 1981.

Reddy, Raja 8c Radha. Kuchipudi. New Delhi, 2004.

Revolt – A Radical Weekly in Colonial Madras. Edited by V. Geetha and S. V. Rajadurai. Periyar Dravidar Kazhagam. Chennai. 2010.

Ritter, Eric W. Scratched Rock Art Complexes in the Desert West: Symbols for Socio-Religious Communication I I New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Rowland, Benjamin. Gandhara Sculpture from Pakistan Museums. The Asia Society, New York. 1960.

Rukmini Devi Arundale (1904–1986). A Visionary Architect of Indian Culture and the Performing Arts. Edited by Dr. Avanthi Meduri. Delhi, Motilal Banarsidass Publishers Private Limited. 2005.

Sadasivan K. Bharatanatya Images in the Temples of Tamil Nadu I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S. V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Sahai, Surendar. Temples of South India. Prakash Books. New Delhi. 2010.

Saif-Ul-Haq. Meaning in Architecture: An Investigation of the Indigenous Environment in Bangladesh. Dhaka, 1992.

Sambamoorthy P. Pallaki Seva Prabandham. Telugu Opera ofShahaji, Maharaja ofTanjore (1684–1710 A.D.). With the Songs in Notation in Tamil and Telugu (together with the Text of Vishnu Pallaki Seva Prabandham). Madras, 1955.

Sangita-Ddmodarah ofSubhankara. Ed. by Gaurinath Sastri, Govinda Gopal Mukhopadhyaya. Sanskrit College. Calcutta. 1960.

Santhanam Sundari. Neo Desi Karanas. A Sequential Link. Bharata Nrityasala. 2013.

Sarabhai, Mrinalini V. The Tradition of Dance in Our Temples I I Temple India. VivekanandaKendraPatrika.

Saraswathi G. The Study of Socio-Economic Conditions of the Temple Priests of Southern Mysore. Anthropological Survey of India. Calcutta, 2000.

Sastri, Krishna H. South-Indian Images of Gods and Goddesses. Madras Government Press. 1916.

Sastri, K. A. Nilakanta. The Colas. Second Edition. University of Madras, 1955.

Saxena, Sushil Kumar. Spirituality and the Music of India // Hindu Spirituality. Postclassical and Modern. Edited by K. R. Sund-ararajan and Bithika Mukerji. Vol. II. Motilal Banarsidass Publishers. Private Limited. Delhi, 2003.

Scobie, Claire. The representation of the figure of the devadasi in European travel writing and art from 1770 to 1820 with specific reference to Dutch writer Jacob Haafner: an exegesis and The pagoda tree. Thesis (D.C.A.), University of Western Sydney, 2013.

Seizer Susan. Gender Plays. Socio-spatial Paradigms on the Tamil Popular Stage I I Tamil Geographies. Cultural Constructions of Space and Place in South India. Edited by Martha Ann Selby, Indira Viswanathan Peterson. State University of New York Press, 2008.

Selvakumar V., Darsana S. Genesis and Development of Urban Processes in the Ancient/Early Historic Tamil Country //Archaeology of Early Historic South India. Edited by Gautam Sengupta and Sharmi Chakraborty. Pragati Publications, New Delhi. 2008.

Selvakumar V. Metrological Traditions of South India// Indian Journal of History of Science. 2015,50.2.

Sethuraman N. God’s Inscriptions // South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy. Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

Sewell, Robert. A Forgotten Empire (Vijayanagar). A Contribution to the History of India. London, Swan Sonnenschein 8c Co., Ltd.,1900.

Shah, Umakant Premanand. Sangitopanisat-sdroddhdra. A Work on Indian Music and Dancing by Vacanacarya Sudhakalasa. Ed. by Umakant Premanand Shah. Oriental Institute, Baroda. 1961.

Shaik Saleem. Importance of Scientific Studies in Indian Rock Art: Problems and Future Perspectives // Heritage: Journal of Multidisciplinary Studies in Archaeology, 3 (2015), pp. 665–691.

Shankar, Bindu S. Dance Imagery in South Indian Temples: Study of the 108-karana Sculptures. Dissertation. Presented in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy in the Graduate School of The Ohio State University. The Ohio State University, 2004.

Schmiedchen Annette. The Ceremony ofTulāpurusa: The Puranic Concept and the Epigraphical Evidence // Script and Image: Papers on Art and Epigraphy. Edited by Adalbert J. Gail, Gerd J. R. Mevissen, Richard Salomon. Motilal Banarsidass Publishers. Delhi, 2006.

Shortt, John. The Bayadere or Dancing Girls of Southern India I I Memoirs read before the Anthropological Society of London.1867-8-9. Vol. III. London: Published for the Anthropological Society by Longmans, Green, 8c Co., 1870.

Shri Shankaracharya Swamigal of Kanchi Kamakoti Peeta. Temple Rituals I I Temple India. Vivekananda Kendra Patrika.

Shri Vishnudharmottara (A Text on Ancient Indian Art).Priyabala Shah. The New Order Book Co. Ahmedabad, 1990.

Shulman David. More than Real. A History of the Imagination in South India. Harvard University Press. Cambridge, Massachusetts, London, England, 2012.

Singh, Nagendra Kumar. Divine Prostitution. New Delhi, 1997.

Singh, S. Pratap. Kanydkumari Temple I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. Inter-nationallnstituteofTamilStudies. 1985.

Siva Temples of South India. Moorlidhar Mohanlal Saraf Charitable Trust. Calcutta, 1995.

Sivananda, Sri Swami. Sixty-three Nayanar Saints. Yoga Vedanta Forest Academy, Rishikesh. 1962.

Sivaramamurti C. Indian Sculpture. Allied Publishers. New Delhi, 1961.

Sivaramamurti C. Sanskrit Literature and Art – Mirrors of Indian Culture, Memoirs. Archaeological Survey of India, Janpath, New Delhi. 1999.

– South Indian Paintings. Publications Division, Ministry of Information and Broadcasting, Government of India. 1994.

– The Chola Temples. Thanjavur, Gangaikondacholapuram 8c Darasuram. Archaeological Survey of India, New Delhi, 2004.

– VijayanagaraPaintings. Published by the Director Publications Division, Ministry of Information and Broadcasting, Government of India. 1985.

Sivaraman E. A. Chidambara Mahatmyam (The Greatness of the Supreme Divine Lord Nataraja). Bharatiya Vidya Bhavan. Bombay, 1993.

Smythies, Adrian Greville. The Architecture and Iconography of the Hindu Temple in Eads, Tennessee. A Thesis Submitted to the Faculty of the University of Alabama and the University of Alabama at Birmingham, in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Master of Arts.BIRMINGHAM, ALABAMA, 2006.

Soneji, Davesh. Unfinished Gestures: Devadasis, Memory, and Modernity in South India. The University of Chicago, 2012.

Soundara Rajan, К. V. Karnāta Style, c. A.D. 700–750. Calukyas of Badami: Phase II // Encyclopaedia of Indian Temple Architecture. South India: Upper Dravidadesa. Early Phase (A.D. 500-1075). Ed. by Michael W. Meister. Vol. I, Part 2: Text. American Institute of Indian Studies. University of Pennsylvania Press. New Delhi, 1986.

– EarlyPhndinddu style, c. A.D. 775–800. Pandyas of Madurai: Phase I // Encyclopaedia of Indian Temple Architecture. South India: Lower Dravidadesa (200 B.C. – A.D. 1300). Ed. by Michael W. Meister. Vol. I, Part 1: Text. American Institute of Indian Studies. New Delhi, 1999.

Sources of Indian Tradition. 2nd Revised Ed. New York, 1988.

South Indian Temple Inscriptions. Vol. Ill, Part 1. Government Oriental Series, № CXXXI. Madras, 1955.

Spink, Walter M. Ajanta: History and Development. Volume II. Arguments about Ajanta. Edited by J. Bronkhorst. Brill. Leiden. Boston. 2006.

Sreekantaiya T. N. Indian Poetics. Translated by N. Balasubrahmanya of T. N. Sreekantaiyya’s “Bharatiya Kavyamimamse” in Kannada. Sahitya Akademi, 2001.

Sreeranjini, M. Analysis of the compositions of Sri Muthuswami Dik-shitar with special reference to Lord Siva. Submitted to the partial fulfilment of the requirement for the award of the degree of Doctor of Philosophy in Music. Sree Sankaracha-rya University of Sanskrit, Kalady. 2010. http://hdl.handle.net/10603/136024

Srimad Vālmiki Rdmdyana. A Critical Edition. With the commentary of Sri Govindaraja and Extracts from many other commentaries and Readings. Sundarakānda5. Edited and Published by T. R. Krishnacharya. Bombay. 1912.

Srinivas, Sistla. The Body as Temple. Erotica from Telugu. Visakhapa-tnam, Drusya Kala Dipika, 2007.

Srinivas Tulasi. Divine Enterprise: Hindu Priests and Ritual. Change in Neighbourhood Hindu Temples in Bangalore. South Asia: Journal of South Asian Studies, Vol. XXIX, № 3, December 2006.

Srinivasan, Amrit. Reform or Conformity? Temple Prostitution and the Community in the Madras Presidency// Structures of Patriarchy: State Community and Household in Modernizing Asia. Ed. Bina Agarwal. Delhi: Kali for Women, 1988. (pp. 175–198).

Srinivasan K.R. Middle Colanadu style, c. A.D. 1000–1078. Colas in Taneāvūr: Phase II // Encyclopaedia of Indian Temple Architecture. South India: Lower Dravidadesa (200 B.C. – A.D. 1300). Ed. by Michael W. Meister. Vol. I, Parti: Text. American Institute of Indian Studies. New Delhi, 1999.

Srinivasan K. R. Temple Architecture in South India // Temple India. Vivekananda Kendra Patrika.

Srinivasan, Priya. Sweating Saris: Indian Dance as Transnational Labor. Temple University, Philadelphia, 2012.

Srinivasan P.R. Beginnings of the Traditions of South Indian Temple Architecture. Bulletin of the Madras Government Museum. New Series – General Section, Vol. VII, № 4. Madras, 1959.

Sruti. India’s Premier Magazine for the Performing Arts. The Transfiguration of a Traditional Dance. E – Issue 4, July 2011.

Staal, Fritz. Agni: the Vedic Ritual of the Fire Altar. Volume I. In Collaboration with C. V. Somayajipad and M. Itti Ravi Nambudiri. Asian Humanities Press. Berkeley, 1983.

Stein, Burton. The Economic Function of a Medieval South Indian Temple I I Journal of Asian Studies, № 19 (1960).

Stein, Burton. The New Cambridge History of India. Vijayanagara. Cambridge University Press, New York, Port Chester, Melbourne, Sydney. 1993.

Sthapati, V. Ganapati. Indian Sculpture and Iconography: Forms and Measurements. Pondicherry. Sri Aurobindo Society, 2002.

Stiehl, PamylaA. Bharata Natyam: A Dialogical Interrogation of Feminist Voices in Search of the Divine Dance /I The Journal of Religion and Theatre, Vol. 3, No. 2, Fall 2004.

Stietencron, H. von. The Advent ofVisnuism in Orissa: An Outline of its History according to Archaeological and Epigraphical Sources from the Gupta Period up to 1135 A.D. // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– Early Temples of Jagannatha in Orissa: The Formative Phase // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– The Saiva Component in the Early Evolution of Jagannatha // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– The Jagannatha Temples in Contemporary Orissa // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

Storm Mary. Head and Heart: Valour and Self-Sacrifice in the Art of India. Routledge. London and New York, 2013.

Subramaniam T. N. A Tamil Colony in Mediaeval China // South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy.Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

Subramanyam, Padma. Dance Notation ofAdavus I I Kothari, Sunil. Bharata Natyam. With Contributions from Mulk Raj Anand, Rukmini Devi, Padma Subrahmanyam, P. Sambamurthy. Mumbai, Marg Publications, 2000.

– History, Technique and a Notationfor Adavu System in Dance // South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy. Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

– Paratam Kalai (Kotpadu). Chennai, Vanathi Pathippakam, 2009. (Tamil Language).

– Some Pearls from the Fourth Chapter of Abhinavabhdratl (Karanas and Ahgahāras).

Sudhanthiran, A. Velusami. An Unique Image ofSomaskandamoorthy in Temple Art I I Art and Architecture. The Contributions of the Tamils to Indian Culture. Vol. II. Edited by K. Bhagavathi. International Institute of Tamil Studies. Madras, 1994.

Sundaram J. Land System in Tamilnadu (c. A.D. 800-1200). Bharatiya Kala Prakashan. Delhi, 2009.

Sundararajan, P. T. Saroja. The Spiritual Quest ofĀntāl I I Hindu Spirituality. Postclassical and Modern. Edited by K. R. Sundararajan and Bithika Mukerji. Vol. II. Motilal Banarsidass Publishers. Private Limited. Delhi, 2003.

Slqczka, Anna A. Temple Consecration Rituals in Ancient India. Text and Archaeology. Koninklijke Brill NV, Leiden, 2007.

Srimat Kāmikāgamah. Purva Pada (Part One). Translation Dr. S. P. Sabharathnam Sivacharyar. The Himalayan Academi. Kauai Adheenam, Hawaii, US.

Tagore, Raja Sourindro Mohun. The Eight Principal Rasas of the Hindus with Murtti and Vrindaka, or Tableaux and Dramatic Pieces, Illustrating their Character. Calcutta. 1880.

Talbot Cynthia. Temples, Donors, and Gifts: Patterns of Patronage in Thirteenth-Century South India I I The Journal of Asian Studies, Vol. 50, No. 2 (May, 1991), pp. 308–340.

Talwai, Preeti. Praying through Politics, Ruling Through Religion: The Rajarajeswагат as an Instrument of Economic and Political Unification in the Chola Empire. UC Berkeley. Charlene Conrad Liebau Library Prize for Undergraduate Research, 2010.

Temples of North India. The Publications Division. Ministry of Information and Broadcasting Government of India. Faridabad, 1959.

Terada, Yoshitaka. Tamil Isai as a Challenge to Brahmanical Music Culture in South India // Senri Ethnological Studies, 2008, Vol. 71. Pp. 203–226.

Thanapandian D. A. The Musical System of the Ancient Tamils // Art and Architecture. The Contributions of the Tamils to Indian Culture. Vol. II. Edited by K. Bhagavathi. International Institute of Tamil Studies. Madras, 1994.

The Aitareya Brahmanam of the Rigveda, containing the Earliest Specu-latons of the Brahmans on the Meaning of the Sacrificial Prayers, and on the Origin, Performance, and Sense of the Rites of the Vedic Religion. Edited, Translated and Explained by Martin Haug. Vol I. Bombay: Government Central Book Depot. 1863.

The Complete Works ofKdliddsa. The Text in Sanskrit and Prakrit. Edited with an Introduction V. P. Joshi. E. J. Brill, Leiden, Netherlands. 1976.

The Jdimimya or Talavakāra Upanisad Brdhmana: Text, Translation, and Notes. By Hanns Oertel. Journal of the American Oriental Society, Vol. 16 (1896), 79-260.

The Koyil Olugu (History of the Srirangam Temple). Condensed English Version by T. S. Parthasarathy. Tirumalai-Tirupati Dev-asthanams, Tirupati, 1954.

The Mirror of Gesture. Being the Abhinaya Darpana ofNandikesvara. Translated into English by Ananda Coomaraswamy and Go-pala Kristnayya Duggirala. With Introduction and Illustrations. Cambridge, 1917.

The Ndmalingdnusdsana (Amarakosha) ofAmarasimha. With the Commentary (Amarakosodghatana) of Kshirasvāmin. Edited wit critical Notes, an Essay on the time of Amarasimha and Kshirasvāmin, a list of works and authors quoted, glossary of words, See. See. By Krishnaji Govind Oka. Poona, 1913.

The Ndtyasdstra ascribed to Bharata-muni Traslated by Manomohan Ghosh. Vol. I. (Chapters I–XXVII). Calcutta, 1951.

The Ndtyasdstra by Sri Bharatamuni. Edited by Pandit Kedarnath. Bharatiya Vidya Prakashan. Delhi – Varanasi. 1983.

The Sarva-Darsana-Samgraha or Review of the Different Systems of Hindu Philosophy by by Madhava Acharya. Translated by E. B. Cowell and A. E. Gough. London: Triibner 8c Co. Lud-gate Hill. 1882.

Theory and Practice ofKaldsa Karanas & Sthdnaka-Mandala Bhedd from Kumbhardja’s Nrtya Ratna Kosa. Translated by Dr. Sand-hya Purecha. Bharatiya Vidya Bhavan. 2010.

Thirugnanasambandhan P. Vastu Shastra and Temples /I Temple India. Vivekananda Kendra Patrika.

Thomas, P. Kama Kalpa or the Hindu Ritual of Love. D. B. Taraporevala Sons 8c Co. Private Ltd. Bombay. 1960.

Thurston, Edgar; Rangachari K. 1987 (Rpt. 1909). Castes and Tribes of Southern India. Vol. II–C to J. New Delhi: Asian Educational Services.

– Castes and Tribes of Southern India. Vol. Ill – K. Government Press, Madras, 1909.

– Castes and Tribes of Southern India. Vol. IV-Kto M.Government Press, Madras, 1909.

– Castes and Tribes of Southern India. Vol. V – M to P. Government Press, Madras, 1909.

Thurston, Edgar. Mens and Superstitions of Southern India. New York, 1912.

Ticku, Rohit; Shrivastava, Anand; Iyer, Sriya. Economic Shocks and Temple Desecrations in Medieval India. 2019.

TirukkuraL Thirukkural. Tamil – English Version. Rev. G. U. Pope, W. H. Drew, John Lazarus. Chennai, Kumaran Pathippagam, 2008.

Tivāri, Sasi. Sdraddtanaya kd Bhdvaprakdsana. Vivecanatmaka ad-hyayana. Āgrā, 1984. (хинди)

Torri, Maria Constanza. Abuse of Lower Castes in South India: The Institution ofDevadasi. Journal of International Women’s Studies, 2009, № 11(2), pp. 31–48.

Torzsok Judit. Icons of Inclusivism: Mandalas in Some Early Saiva Tantras I I Biihnemann, Gudrun. Mandalas and Yantras in the Hindu Tradition. Leiden: Brill, 2003.

Trawick Margaret. The Ideology of Love in a Tamil Family I I Divine Passions. The Social Construction of Emotion in India. Edited by Owen M. Lynch. University of California Press. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1990.

Tripathi G.C. Navakalevara: The Unique Ceremony of the 'birth' and the 'death' of the 'Lord of the World' I I The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– The Daily Pūjā Ceremony of the Jagavmatha Temple and its Special Features // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

– Jaganndtha: The Ageless Deity of the Hindus // The Cult of Jagannath and the Regional Tradition of Orissa. Ed. by Anncharlott Eschmann, Hermann Kulke, Gaya Charan Tripathi. Manohar, 1986.

Trouillet, Pierre-Yves. Hindu Temples and Development of Localities in Tamil Nadu (South India) I I Eric Denis 8c Marie-Helene Ze-rah. Subaltern Urbanization in India: An Introduction to the Dynamics of Ordinary Towns, Springer. 2017.

Turpin, Solveig A. The Were-Cougar Theme in Pecos River-Style Art and Its Implications for Traditional Archeology I I New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Unni N. P. Tantra Literature of Kerala. New Bharatiya Book Corporation. Delhi, 2006.

– Tantrapaddhati. A Study. Bharatiya Vidya Prakashan. Delhi, Varanasi, 1987.

Vaidyanathaswamy R. Muthusivami Dikshita’s Art //Dr. S. Krishnas-wami Aiyangar Commemoration Volume. Published by the Committee, 1936.

Vaithilingam S. The Temple ofVaitheesvaram I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

VAK [The Voice of Temples]. Vol. 17. August, 2016, № 8.

VAK [The Voice of Temples]. Vol. 17. September, 2016, № 9.

Vatsyayan K. Classical Indian Dance in Literature and Arts. Sangeet Natak Akademi. Rabindra Bhavan Ferozeshah Road New Delhi, 1977.

Vatsyayan K. The Dance Sculptures ofLara-Djonggrang (Pramloanan). A Comparative Study // Quarterly Journal of the National Centre for the Performing Arts, Vol. VI, 1977.

– Traditional Indian Theatre: Multiple Streams. National Book Trust, India, 1980.

– Die Klassische Tanze // Indien. Kultur, Geschichte, Politik, Wirtschaft, Umwelt. Ein Handbuch. Herausgegeben von Dietmar Rothermund. Verlag С. H. Beck. 1995.

– The Square and the Circle of the Indian Arts. New Delhi, 1997.

– Indian Classical Dance. New Delhi, 1997.

Vasudevar T. S. Carnatic Music Composer. Chennai, 2008.

Vedachalam V. Thiruvellarai Paintings I I South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy. Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

Velusamysvadandaram A. Temples at Puhar I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Venkataraman K. R. Devi Kāmākshi in Kdnchl. Sri Vani Vilas Syndicate Ltd. Srirangam, Tiruchirapalli, 1973.

Venkataraman R. The Sculptures on the Gopuras of Madurai Minakshi-Sundaresvara Temple Complex – A Survey // Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Venkataraman, S. Araiyar Sevai I I Art and Architecture. The Contributions of the Tamils to Indian Culture. Vol. II. Edited by K. Bhagavathi. International Institute of Tamil Studies. Madras, 1994.

Venkataramanyya N. The Early Muslim Expansion in South India. University of Madras, 1942.

Venkatasubramanian T. K. Music as History in Tamilnadu. New Delhi, Primus Books, 2010.

Venugopal R. The Spirituality of Carnatic Music I I Hindu Spirituality. Postclassical and Modern. Edited by K. R. Sundararajan and Bithika Mukerji. Vol. II. Motilal Banarsidass Publishers. Private Limited. Delhi, 2003.

Verma Archana. Performance and Culture: Narrative, Image and Enactment in India. Cambridge Scholars Publishing, 2011.

Vijayabhanu A. K. Temple Arts in Tamilnadu I I Heritage of the Tamils Temple Arts. Ed. S.V. Subramanian, G. Rajendran. Madras. International Institute of Tamil Studies. 1985.

Viji, Chitra. The Bhagavata Purana Paintings at Srirangam I I South Indian Studies. Editor Dr. R. Nagaswamy.Madras. Society for Archaeological, Historical 8c Epigraphical Research, 1978.

Virkar P. N. Rasa Theory in relation to all the Fine Arts // Some Aspects Of The Rasa Theory. Edited by V. M. Kulkarni. Bhogilal Le-herchand Institute of Indology. Delhi. 1986.

Visvanathan, Vidwan R. Society and Religion in the Age of the Tolkap-piyam I I Dr. S. Krishnaswami Aiyangar Commemoration Volume. Published by the Committee, 1936.

Vogel J. Ph. Indian Serpent-Lore or the Nāgas in Hindu Legend and Art. Arthur Probsthain. London. 1926.

– The Woman and Tree or Salabhanjika in Indian Arts and Literature. Acta Orientalia. Vol. 7.1929.

Volwahsen Andreas. Living Architecture: Indian. Oxford 8c IBH Publishing Company. Calcutta, Bombay, New Delhi. 1969.

Vriddhagirisan V. The Nayaks ofTanjore. Edited, with an Introduction, and Supplementary Notes by C.S. Srinivasachariar. Asian Educational Services. New Delhi, Chennai, 2011.

Waldock, Deborah Louise. Text, Interpretation and Ritual Usage of Tamil Saiva Poems. A Thesis Submitted to the School of Graduate Studies in Partial Fulfilment of the Requirements for the Degree Doctorate of Philosophy. McMaster University. Canada. May, 1995.

When God is a Customer. Telugu Courtesan Songs by Ksetrayya and Others. Edited and translated by A. K. Ramanujan, Velche-ru Narayana Rao, David Shulman. University of California Press, Berkeley, Los Angeles, London, 1994.

Whitehead, Judith. Community Honor/Sexual Boundaries: A Discursive Analysis of Devadasi Criminalization in Madras, India, 1920-19471I In Prostitution: On Whores, Hustlers, and Johns. Ed. James E. Elias, Vern L. Bullough, Veronica Elias, and Gwen Brewer. New York: Prometheus Books, 1998. (pp. 91-106).

– Measuring Women’s Value: Continuity and Change in the Regulation of Prostitution in Madras Presidency, 1860–1947. (153–182) // Of Property and Propriety. The Role of Gender and Class in Imperialism and Nationalism. Editad by Himani Banerji, Shahrzad Mojab and Judith Whitehead. University of Toronto Press Incorporated 2001.

Whitley, David S. Ethnography and Rock Art in the Far West: Some Archaeological Implications I I New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

Wilden Eva. Literary Techniques in Old Tamil Cankam Poetry. The Kuruntokai. Harrassowitz Verlag. Wiesbaden. 2006.

Willis Michael. The Archaeology of Hindu Ritual. Temples and the Establishment of the Gods. Cambridge University Press, 2009.

Younger Paul. Playing Host to Deity. Festival Religion in the South Indian Tradition. Oxford. University Press, 2002.

Ziegenbalg B. Genealogy of the South Indian Gods, a Manual of the Mythology and Religion of the People of Southern India. Madras: Higginbotham and CO. Booksellers and Publishers, 1869.

Zimmer, Heinrich. Myths and Symbols in Indian Art and Civilization. Ed. by Joseph Campbell. Copyright by Bollingen Foundation, Washington, D. C. 1946.

Zubko, Katherine C. Embodying Bhakti Rasa in Bharata Nat yam: An Indian-Christian Interpretation ofGayatri Mantra through Dance// Journal of Hindu-Christian Studies: Vol. 19, Article 10,2006.

शि लप् पर् काश: Silpa Prakāsa. Medieval Orissan Sanskrit Text on Temple Architecture by Ramacandra Mahāpātra Kaula Bhattaraka. Introduction and Translation by Alice Boner and Sadasiva Rath Sarmā. IGNCA, New Delhi, and Motilal Banarsidass Publishers PVT. LTD. Delhi, 2005.

Об авторе

Андреева Елена Михайловна – историк, закончила Пермский Государственный Национальный Исследовательский Университет (ПГНИУ), специализируется на истории и культуре Индии, в частности, на южноиндийской храмовой культуре. После окончания университета изучала индийский классический танец – сначала катхак, а затем бхаратанатьям (танджавур-бани) и робиндра-нритья у Чанданы Гхош (ученица Танкамани Кутти, Колкатта). Является руководителем Школы Изящных Искусств «Видья» при Пермском Доме Дружбы, где уже много лет преподает бхаратанатьям, робиндро-нритья и санскрит, а также читает лекции по индийской истории, культуре и искусству.

Книги автора:

1. «История и культура индийского храма.

Книга I: Рождение храма»

2. «История и культура индийского храма.

Книга II: Жизнь храма»

3. «Ганеша и его культ:

Происхождение, иконография, мифология»

4. «Девадаси: Мир, унесенный ветром:

Храмовые танцовщицы в культуре Южной Индии»

Примечания

1

С середины и вплоть до конца I тысячелетия н. э. на Индийском субконтиненте возникло несколько империй: Пандьи и Паллавы на юге, Гупты на севере и востоке, Пратихары на севере, Палы на востоке, Раштракуты на Декане. Обратите внимание, что во второй книге настоящей трилогии во введении указано, что перечисленные выше династии появились к V веку (с. 13). Но эта дата весьма условна и служит лишь ориентиром. В действительности картина выглядела несколько сложнее. Например, Гупты, чье правление вошло в историю Индии как «золотой век», активизировались в III–IV вв. Династия Пандья существовала еще до н. э., и о ней упоминается в древнетамильской литературе. Однако из-за нашествия неких калабхров царство Пандья где-то до середины I тысячелетия н. э. находилось в тени, и только на рубеже V и VI вв. заявило о себе с новой силой. Паллавы известны с III–IV вв., но к VI веку эта династия заметно усилилась, а уже в VII веке достигла пика своего могущества. (В целом история Тамилнаду 1-й половины I тыс. н. э. не достаточно хорошо изучена, в ней много неясного, и до сих пор почти ничего не известно о калабхрах – существует даже точка зрения, согласно которой никаких калабхров-захватчиков не было). Что касается других вышеуказанных династий, то созданные ими империи появились несколько позже южноиндийских, то есть после V века: у Пратихаров – с VI века, а у Раштракутов и Палов – с VIII века.

2

Храм как социально-религиозный институт представляет собой учреждение, деятельность которого направляется и контролируется специально созданными органами управления; оно имеет экономическую базу и имущество, собственником которого официально считается храмовое божество; оно является крупным работодателем, производителем и потребителем сельскохозяйственной и прочей продукции; данное учреждение обслуживается профессиональными служителями культа и другими специалистами, являющимися почитателями храмового божества; деятельность этого учреждения определяется религиозными нормами, соответствующими конкретному религиозному культу; оно часто бывает связано с политической властью, поддерживая на ритуальном уровне тесные отношения с правящими династиями, а также является культиватором различных видов искусств и наук, организатором традиционных учебных центров и благотворительных мероприятий.

3

Санскритское слово sivam как существительное среднего или мужского рода буквально означает «счастье, благо, благополучие, добро, милость», но в данном случае вполне может переводиться словом «любовь» – как оно обычно понимается в религиозном контексте (например, «Бог есть любовь»), и, следовательно, выступать синонимом для всех перечисленных здесь же значений.

4

Данное определение является сугубо авторским, и выводится из личного понимания храмовой культуры. Ибо точного и единого определения храмовой культуры на сегодняшний день не существует. Обычно это понятие исследователи связывают с традицией храмового строительства, с историей возведения того или иного храма, со стилистическими и прочими особенностями памятника. Робинов О. Ю., исследовавший московскую храмовую культуру 1-й трети XIX века, писал о храмовой культуре следующее: «Храмовая культура – это качественный показатель совокупности средств, способов, нравственных и эстетических регулятивов деятельности архитектора; это характеристика уровня его профессионализма и гуманизма определенного исторического типа в сочетании с корректностью и критическим восприятием культурного наследия предшествующих эпох; это процесс, учитывающий понимание места памятника духовной культуры в сложившейся социокультурной и природной среде, а также специфику межличностных отношений в развивающейся приходской жизни» (Робинов, 2011:25).

5

Вот как выразил эту мысль Дж. Н. Фарквэр более сотни лет тому назад: «Интерес людей к своим богам порождает мифологию, которая передается из поколения в поколение и считается священной. Из мифологии проистекает литература. Она может быть эпической, драматической, лирической. Обучение жречества может породить национальную систему образования, как это было в древней Индии. Развитие поклонения богам требует красивых изображений и достойных храмов. Благодаря этим творческим потребностям стало возможным появление скульптуры и архитектуры. С усложнением ритуала появляется живопись, музыка и другие искусства. А из рассуждений о природе богов возникает философия» (Farquhar, 1913: 303).

6

Имеется достаточно свидетельств существования многочисленных связей и регулярных контактов между Севером и Югом уже в древности (в последние века I тысячелетия до н. э. и в первые века I тыс. н. э.), а также свидетельств взаимовлияния между североиндийской и южноиндийской культурами. Например, в своей работе «Индия в древности» Г. М. Бонгард-Левин и Г. Ф. Ильин пишут: «Сопоставление деканских надписей с северными (прежде всего из Матхуры) выявляет связи южноиндийских буддистов со своими единоверцами из района Матхуры и северо-западных областей страны, причем надписи Юга демонстрируют влияние лексических форм северной традиции, хотя можно проследить и обратное направление – с Юга на Север» (Бонгард-Левин, Ильин, 2001: 442).

7

На этот период указывает К. Ватсьяян (Ватсьяян, 2009:37), хотя встречаются и другие датировки.

8

Главным образом, изучались храмы Тамилнаду – в Ченнае, Чидамбараме, Танджавуре, Мадурае, Кумбаконаме, Тирук-каруккавуре, Тричи, а также храмы Андхры, Махараштры, Западной Бенгалии.

9

К сожалению, Южная Индия воспринимается в среде ученых и в среде любителей как своеобразная периферия. Еще в 1960-х годах отечественный индолог Л. Б. Алаев писал об этом следующее: «Раскройте любую “Историю Индии”, и вы увидите главы о ведических ариях, империи Маурья, “золотом веке” Гуптов, государстве Харши, Делийском султанате и Могольской империи, но вам не удастся найти столь же подробных сведений о государствах Южной Индии. Княжествам Вакатаков, Чалукиев, Хойсалов, державе Чолов, Виджаянагару и другим южноиндийским государствам в лучшем случае посвящены небольшие разделы» (Алаев, 1964: 3). То же говорил и индийский историк Паниккар К. М. в своей книге A Survey of Indian History: «Прочитав большинство ранних книг по истории Индии, можно подумать, что Индия южнее гор Виндхья и не существовала, а если и существовала, то только как придаток империй Севера» (Panikkar, 1962: viii). С того времени ситуация не слишком изменилась – исследования, касающиеся дравидийского Юга, до сих пор являются редкостью.

10

Его отчет об этих открытиях был опубликован в 1883 году в виде заметок: Archibald Campbell Carllyle, Notes on lately discovered Sepulchral Mounds, Cairns, Caves, Cave Paintings and Stone Implements, Proceedings of the Asiatic Society of Bengal. 1883.

11

Многопрофильная группа, состоящая из археологов, геологов, геоморфологов, археозоологов, палеоботаников, изучала регион, расположенный к западу от изучаемой местности, чтобы восстановить палеоэкологические условия в долине Мидл Сон. Они допускают палеоклиматический сдвиг от сухого холодного периода в конце плейстоцена к влажному теплому периоду в раннем голоцене, а в дальнейшем, примерно в позднем голоцене, наступил сравнительно сухой и теплый период. Это привело к изменениям в таксономическом составе животных, что отражено в наскальных рисунках региона, которые охватывают период от раннего до позднего голоцена. В этой местности изучена последовательная смена доисторических культур в геостратиграфическом контексте и этапы их трансформации. Вообще в культурном отношении данный район отличается, возможно, самой долгой доисторической непрерывностью в Индии. Полученные археологические данные свидетельствуют о высокой степени адаптации человека здесь и об изменении его образа жизни (Chattopadhyaya, 2016: 252–254).

12

Николь Бойвен сетует на то, что, несмотря на богатство материала, относящегося к южноиндийскому неолиту, он привлекает на удивление мало внимания со стороны южноазиатских археологов. И книга Раймонда Оллчина «Неолитические скотоводы Южной Индии» (Raymond Allchin. Neolithic Cattle-Keepers of South India), опубликованная еще в 1963 году, до сих пор остается крупнейшим исследованием по этому периоду. Тем не менее, в последние годы наблюдается возрастание интереса к южноиндийскому неолиту.

13

В 1983 году пещеры Аджанты были провозглашены ЮНЕСКО объектом всемирного наследия.

14

Еще в 1939 году вышла первая книга С. И. Тюляева, которая называлась «Архитектура Индии». Как следует из названия, она посвящена индийской архитектуре, но, по сути, представляет собой фотоальбом, снабженный предварительным очерком. А в 1948 году С. И. Тюляев защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата искусствоведения по теме «Истоки и древнейший период развития архитектуры и скульптуры Индии».

15

Изучение индийского искусства началось гораздо раньше, еще в XIX веке, но работы, относящиеся к этому времени и к самому началу XX века, в которых говорится о скульптуре, носят в основном описательный характер.

16

Р. Л. Хобсон (1872–1941) был хранителем отдела керамики и этнографии Британского музея, а с 1939 по 1942 год – президентом Восточного керамического общества.

17

Британский музей был создан в 1753 году. Он расположен в Лондоне (Блумсбери). Это был главный историко-археологический музей Британской империи, коллекция которого сейчас состоит из восьми миллионов единиц и считается одной из крупнейших в мире.

18

X. Бактел склоняется к мысли, что классическое влияние в Гандхаре не является результатом похода в Индию Александра Македонского и основанных там греческих царств. Школа Гандхары обязана своим появлением искусству Римской империи (Buchthal, 1945: 4).

19

Кар Чинтамони вошел в историю не как автор книги, а как скульптор, который завоевал серебряную медаль по скульптуре в 1948 году на Олимпийских играх, проходивших в Лондоне. Правда, он выступал в составе команды Великобритании.

20

Ананда Кумарасвами был известным историком и философом, исследователем и популяризатором индийского искусства на Западе, автором множества работ, посвященных как индуистскому, так и буддийскому искусству – живописи, скульптуре, архитектуре, иконографии, музыке.

21

По сути, данный труд представляет собой четырехтомник, так как каждый том состоит из двух достаточно объемных частей, которые издавались отдельными книгами.

22

Процесс создания/творения связан с аспектом Брахмы, сохранение связано с аспектом Вишну, разрушение – с аспектом Рудры, завуалирование – с Махешварой, освобождение – с Садашивой. Об этой стороне образа Натараджи будет рассказано в соответствующей главе.

23

Позже эти иллюстрации послужили основой для других работ, в которых авторы так или иначе затрагивали тему каран. В частности, они были использованы для первого тома «Натьяшастры», который вышел с комментарием Абхинавагупты в “Gaekwad Oriental Series” в 1926 году. Это было первое издание текста, под редакцией Манавалли Рамакришны Кави. Вторая работа называлась Tānāavalaksanam и была опубликована Б. В. Нараянасвами Найду в 1936 году. Далее последовали многочисленные исследования (как популярные, так и научные), посвященные танцевальным скульптурам и четвертой главе «Натьяшастры», где говорится о каранах. К теме каран обращались также специалисты, изучавшие индийскую иконографию. К примеру, такие известные специалисты, как Гопинатха Рао или Дж. Н. Банерджи, которые использовали в своих работах агамические тексты, указывали на влияние «Натьяшастры».

24

Первый перевод этого сочинения на английский язык был осуществлен Анандой Кумарасвами вместе с Гопалой Дуггиралой (Gopala Kristnayya Duggirala). Текст вышел под названием “The Mirror of Gesture. Being the Abhinaya Darpana of Nandikesvara” в 1917 году. По сути, он представлял собой новое произведение, созданное новым автором, поскольку А. Кумарасвами дополнил изначальный вариант текста другим материалом, собранным из других источников.

25

Речь идет о неопубликованной диссертации П. Субраманьям: Padma Subrahmanyam. Karana in Indian Sculpture (Unpublished Ph. D. Dissertation). Chidambaram: Annamalai University, 1978. Некоторые части этой диссертации представлены в некоторых работах, посвященных теме каран. К примеру, см.: Iyer А. Karana Sculptures, Dance Practice and the Natyasastra in Indonesia// Sangeet Natak, No. 119, January-March, 1996; Shankar, Bindu S. Dance Imagery in South Indian Temples: Study of the 108-karana Sculptures. Dissertation. Presented in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy in the Graduate School of The Ohio State University. The Ohio State University, 2004.

26

Среди работ можно указать следующие: History, Technique and а Notation for Adavu System in Dance (1978), Dance Notation ofAdavus (2000), Paratam Kalai (Kotpadu) (2009), Some Pearls from the Fourth Chapter ofAbhinavabhdrati (Karanas andAhgahdras).

27

П. Субраманьям основала собственную школу танца «Нритьйодая», в которой преподает караны. Ее проекты финансирует правительство Тамилнаду.

28

Можно назвать книгу А. Айер Prambanan: Sculpture and Dance in Ancient Java. A Study in Dance Iconography, вышедшую в 1998 году, а также статьи Dance in Ancient Java The Dance Sculptures of the Siwa Temple at Prambanan (1995) и Karana Sculptures, Dance Practice and the Ndtyasdstra in Indonesia (1996). У К. Ватсьяян есть статья The Dance Sculptures of Lara-Djonggrang (Prambanan). A Comparative Study (1977).

29

Например, Traditional Indian Theatre: Multiple Streams (1980), Jay-adeva. Jdur Gita-Govinda: a dated sixteenth century Gita-Govinda from Mewar (1980), Transmissions and Transformations: Learning Through the Arts in Asia (2011) и др.

30

Из тридцати четырех храмов, изученных Б. Шанкар, лишь пять имели изображения каран, которые можно идентифицировать. Девять храмов хранили следы намерения вырезать караны либо были украшены со стороны восточного гопурама танцующими фигурами, которые могли быть каранами. Таким образом, в четырнадцати храмах присутствуют изображения каран, причем тринадцать из них – это храмы Шивы. Кроме того, храмы с каранами расположены всего в нескольких тамильских районах: Южный Аркот, Северный Аркот, Мадурай и Танджавур (Shankar, 2004: 289–290).

31

Седьмое место танца, как отмечает автор диссертации, не имеет определенного местоположения и относится ко всей Вселенной (Shankar, 2004: 9).

32

«Парамартха-сара», или «Сущность высшей истины», представляет собой краткое изложение более объемного тантрического текста «Тантралока», автором которого является Абхинавагупта.

33

«Пратьябхиджня-хридая», или «Сердце узнавания», – это краткий пересказ основных положений учения Абхинавагупты, которое относится в основном к его раннему, или тантрическому, периоду.

34

По этой причине неизбежны незначительные повторы, встречающиеся в некоторых главах.

35

То же можно сказать и в отношении царского дворца, который рассматривался как место обитания правителя, имеющего сакральный статус и выступающего наместником Бога на земле. Между храмом и дворцом в Южной Индии много сходных черт – как минимум науровне ритуалистики и терминологии. Оба вида строений создавались как места, предназначенные для необычных обитателей, связанных с другими мирами. И оба вида строений часто назывались одним и тем же словом (например, санскр. prāsāāa, mandira, Иагтуа, там. kōyil, kōvil).

36

в Индийском музее (Indian Museum) хранится каменная скульптура Ганеши, обнаруженная в Бенгалии и относящаяся к XI веку. Ганеша изображен танцующим на спине мышки, а рядом с ним находятся две танцующие и играющие на музыкальных инструментах фигуры (Religious Beliefs, 1973: 33,34).

37

Согласно Маномохану Гхошу, трактат уже был известен в XIII веке, или даже ранее, а его существование до V века вызывает сомнения. По крайней мере, в таком виде, в котором этот текст дошел до нас. Возможно, его отдельные фрагменты, составляющие ядро учения, могут относиться и к более раннему времени (Ghosh, Manomohan. Nandikesvara’s Abhinayadarpanam. A Manual of Gesture and Posture used in Hindu Dance and Drama. Calcutta, 1957. P. 38).

38

Кудияттам, или кутияттам, – разновидность санскритского театра, существующего в Южной Индии (как правило, в Керале и Тамилнаду) на протяжении двух тысяч лет. Это одна из древнейших театральных традиций Индии. Представление носит сакральный характер, о чем говорят ритуалы, которые совершаются на сцене. Представление может длиться несколько дней, а может растянуться и на более долгое время, вплоть до сорокадней.

39

Куттамбалам – театральное помещение при храмах, которое возводится в соответствии с принципами, изложенными в «Натьяшастре». Сцена такого театра считается священной, как и сам храм.

40

Функция Ганеши как покровителя артистов является, скорее всего, следствием другой его функции – устранять препятствия, обеспечивая благоприятное начало, течение и завершение любой деятельности. Отсюда его многочисленные эпитеты, указывающие на способность создавать и устранять препятствия (vighna), то есть быть их господином: Вигхнеша (Vighnesa), Вигхнешвара (Vighnesvara), Вигхнараджа (Vighnamja), Вигхнанашана (Vighnanāsana), Вигхнакрит (Vighnakrt), Вигхна-харта (Vighnahartā) и др. Иными словами, Ганеша – божество начинаний и гарант успеха, поэтому любое дело и любое мероприятие начинается с поклонения ему. Начало дела, начало пути, начало обучения, начало текста, начало концерта, начало пуджи и даже начало посещения храма – все это связано с именем Ганеши.

41

Перевод дан по изданию: Ghosh, Manomohan. Nandikesvara’s Abhinayadarpanam. A Manual of Gesture and Posture used in Hindu Dance and Drama. Calcutta, 1957.

42

Первые две Санги находились на Южном материке, который затонул в море. В работах по дравидологии этот затонувший материк иногда называется «погибшей Лемурией». Сторонники «лемурийской теории» утверждают, что материк располагался в Индийском океане и простирался от о-ва Мадагаскар на западе до Малайского Архипелага на востоке, соединяя Южную Индию с Африкой и Австралией (Aiyangar, 1914: 21). Тем не менее, подавляющее большинство исследователей считает, что с уверенностью можно говорить лишь о существовании третьей Санги, достоверность которой подтверждается дошедшими до нас конкретными литературными произведениями, а также данными древнетамильской эпиграфики – надписями, сделанными письменностью брахми, и относящимися к I–III вв н. э.

Вместе с тем сведения о первых двух Сангах, содержащиеся в средневековых тамильских комментариях, в основном совпадают. При этом в числе произведений называются и реально существующие, которые дошли до наших дней, а некоторые географические названия, относящиеся к затонувшей территории, упоминаются в различных текстах. Например, автор самого раннего комментария к грамматике «Толькаппиям» Илампуранар, живший в IX–X веках, говорит о реке Кумари и о земле, существовавшей когда-то на юге. О том, как воды поглотили реки Пахрули и Кумари вместе с окружающими горами, упоминается в «Шилаппадикарам» (XI, 18–20). Название реки Пахрули встречается в поэме Мангуди Маруданара «Мадурайкканьджи» («Мудрый совет [правителю] в Мадурае»), в которой прославляется пандийский царь Недуньчежиян и его столица. А в поэтическом сборнике «Калитохей» («Собрание стихов, написанных размером кали») рассказывается об одном пандийском царе, который не пал духом, когда его земли поглотило море, а отправился на Запад, покорил чужую страну и создал новое царство.

43

Автором этого трактата считается Шива, а само имя Иреиянар является его эпитетом и обозначает «Повелитель богов».

44

Это семь стран Кокосовой пальмы; семь стран, находящихся в подчинении города Мадурай; семь стран, расположенных возле Ближней пустыни; семь стран, относящихся к Дальней пустыне; семь Горных стран; семь Восточных стран, где растет колючий кустарник; семь стран Карликовой пальмиры.

45

в ведийский период эпитет Вишвакарман принадлежал сразу нескольким богам, но чаще всего использовался по отношению к Праджапати, а в более позднее время – к Брахме. Вишвакарман во многом наследует функции ведийского Тваштара. См.: Эрман В. Вишвакарман // Индуизм. Джайнизм. Сикхизм: Словарь. Под общ. ред. Альбедиль М. Ф. и Дубянского А. М. М.: Республика, 1996, с. 130.

46

Такой подход проявляется даже в составлении пуранических текстов, которые, несмотря на то, что посвящены религиозной тематике, включают целые разделы, касающиеся различных наук, ремесел и искусств, и даже языкознания. К примеру, «Читрасутра» излагает правила санскритской грамматики, рассказывая о местоимениях, о системе падежей, о глаголах атманепада и парасмайпада и пр.

47

Схема тела в танце и живописи идентична: центром является пупок, а от него должно быть равное расстояние вверх и вниз, сначала до горла и до колен, затем до пальцев ног и до макушки, что возможно при южноиндийской танцевальной посадке с полусогнутыми в колене ногами, то есть арайманди.

48

Поскольку произведение довольно объемное, то для удобства его текст делится на части, которые состоят из восьми двустиший – аштапади (от санскр. asta — восемь).

49

Это одна из версий, которая обьясняет данное название. Согласно другой версии, имеются в виду не каменные ступеньки храма, а способ исполнения, когда структура музыкальной композиции напоминает движение по лестнице – сначала вверх, а потом вниз. Но аштапади в Керале действительно принято исполнять у лестницы.

50

Об этом, к примеру, рассказывает Шашикала Рави в танце Creation of Ganesha и серия танцев, посвященных Ганеше, в исполнении Паршванатха Упадхье. А знаменитый мастер В. П. Дха-нанджаян в своем танце Ganesha-shabdam с помощью абхинайи рассказал историю соревнования между Ганешей и Муруганом за плод манго.

51

Считается, что Нарасимхаварман I является одним из 12 индийских правителей, которые никогда не проигрывали битву. Среди этих славных царей-воинов числятся Аджаташатру, Чандрагупта Маурья, КарикалаЧола, Черан Сенгуттуван, Пандьян Недунчежиян, Раджараджа I Чола и его сын Раджендра Чола, и др.

52

Паранджоти родился в деревне Ченгаттанкуди (ныне Тирученккатукуди), что возле Нагапаттинама, в южной части Тамилнаду, в клане Маматирар. В то время Тамилнаду находился под властью династии Паллава, чья столица располагалась в Канчипураме – средоточии науки и искусства. Паранджоти, который освоил военное искусство, переехал в столицу, чтобы изучать литературу и шиваитские писания. Паллавский царь Махендраварман I, впечатленный мужеством и доблестью молодого человека, назначил его командующим в своей армии, а после смерти Махендравармана I в 630 году Паранджоти стал генералом армии при новом правителе – Нарасимавармане I, став также его близким другом. После победы над Чалукьями Паранджоти отказался от насилия и посвятил себя Шиве, став известен как Чируттондар. Он стал одним из 63 святых наянмаров, или наянаров, и его жизнь описана в «Перия пуранам» Секкижара.

53

Исследователи установили, что среди завоеваний Паранджоти мурти Ганеши не упоминается (Catlin, 1991: 141). Однако отсутствие упоминания его в списке военных трофеев может обьясняться тем, что образ божества не считался трофеем.

54

Появление храма связано с мифологической историей о том, как Ганеша убил демона по имени Гаджамукхасура, а затем на этом самом месте поклонялся своему отцу Шиве.

55

Название раги хамсадхвани обычно переводится как «голос лебедя», но в Индии не водятся лебеди и слово «хамса» означает гуся. Богиня Сарасвати, покровительница музыки, поэзии, искусства и науки, восседает на гусе. Таким образом, гусъ-хамса в индийской культуре связан с искусством музыки и поэзии (Catlin, 1991:144).

56

В самом начале любого концерта принято исполнять какую-либо композицию в честь Ганеши. Это может быть арангетрам или очередное выступление танцовщицы. Обычно первым номером в большинстве случаев идет небольшой танец, посвященный Ганеше какУстранителю препятствий. Часто это бывает крити Муттусвами Дикшитара Mahā Ganapatim manasā smarāmi или шлока Mūsika vāhana modaka hasta. Также популярны в танцевальном репертуаре и другие номера, посвященные Ганеше, которые исполняются в середине или конце программы. Это может быть Ganesa-kautuvam или просто красивая тиллана с небольшим фрагментом поэтического текста.

57

В индийской классической музыкальной системе каждая рага должна звучать в определенное время года и время суток, и за хамсадхвани закреплено ночное время, с 21.00 часа до 24.00.

58

Четыре вида/уровня речи: пара, пашьянти, мадхьяма и вайк-хари.

59

Подобное искусство в различных культурах могло использоваться для передачи разного рода информации. М. П. Котовская в своей книге «Синтез искусств. Зрелищные искусства Индии» приводит еще один интересный пример из Африки. Овусу Аусах, африканский музыковед из Ганы, о говорящих барабанах Северной Африки сообщает, что техника игры позволяет не только передавать на расстояние известия, но и создавать некий ритмический эквивалент древних изречений мудрости и поэтических текстов. «Атумпаны не только сообщают ритмическое сопровождение танцу, но и воспроизводят при помощи своих выразительных средств значения слов, «артикулируя» их произношение. Достигается это техникой, сходной с системой кодов и сигналов, а также своеобразной имитацией человеческой речи на двух барабанах – мужском и женском, копированием специальных древних силлабических моделей, акцентировкой особых слов, паузами, а также отдельными словами, которые сопровождаются особыми жестами рук, движениями головы и ног». А вот пример текста, который могут передать атумпаны:

Путь пересекает река,

И реку пересекает путь.

Кто старше из них?

Мы прошли этот путь

И вышли креке.

К реке, которая ведет свое начало

От творца Вселенной

(Котовская, 1982: 31–32).

60

Ср. слова П. Флоренского: «Тут все подчинено единой цели, верховному эффекту кафарсиса этой музыкальной драмы, и потому все, соподчиненное друг другу, не существует или по крайней мере ложно существует взятое порознь» (Флоренский, 1996: 210).

61

Кстати, возможно, именно по этой причине еще в древности стали появляться списки бхав с подробным перечислением соответствующих им вибхав и анубхав, и эти списки постоянно расширялись и дополнялись.

62

в седьмой главе каждая бхава описывается по определенной схеме. Сначала дается ее название, затем называются вызывающие ее причины – вибхавы, а после этого говорится об ануб-хавах – о формах ее проявления в жестах, походке, мимике и пр. Такое обьяснение бхавы дается в прозе, а затем и в виде стихотворной цитаты (только саттвики даны полностью в стихах). К сожалению, комментарий Абхинавагупты к этой теме безвозвратно утерян.

63

в древнетамильской поэме «Шилаппадикарам» танцовщица

Мадави исполняла танцы тоже во время праздника Индры.

64

Интересно, что в «Натьяшастре» (13.141–142) некоторые характеристики хасьи по внешнему убранству напоминают аборигенное племенное население: одетый в лохмотья, в шкуру, измазан сажей, пеплом или красным мелом.

65

Согласно тексту, видушака – шут, у которого маска должна быть в виде налысо бритой головой (siromuvtda) либо с вороньей лапкой (kdkapada) (глава 23), он должен иметь вид горбатого лысого карлика, с двойным языком, с большими зубами и желтовато-коричневыми глазами (глава 35).

66

Слово adbhuta построено как гиперкоррекция от abbhavati (a+bhu) — «небылица» (ср. пали abbhuta).

67

В искусстве присутствуют не только кулинарные образы, но и другие, например, ботанические и пр., поэтому аналогии такого рода – это нормально. Уже для «Ригведы» была характерна богатая и порой даже несколько неожиданная образность и метафоричность.

68

См.: The Natyasastra by Sri Bharatamuni. Edited by Pandit Kedarnath.

Bharatiya Vidya Prakashan. Delhi – Varanasi. 1983, p. 93.

69

Удбхата – знаменитый индийский теоретик, подвизавшийся при дворе кашмирского правителя Джаяпиды (776–807). Удбхата известен несколькими своими трудами – комментарием Bhdmahavivarana, написанным на произведение Бхамахи Kāvyālankāra, комментарием на «Натьяшастру» Бхараты и трактатом Kāvyālankārasārasangraha. До наших дней сохранился только последний, где упоминаются расы (Sreekantaiya, 2001: 22).

70

Дхананджая – известный средневековый теоретик, писавший на санскрите. Известен он, прежде всего, своим трудом под названием Dasarupakam, в котором перечисляет виды драмы, дает типологию героев, теоретизирует на тему учения о расах.

71

Анандавардхана – знаменитый кашмирский поэт и теоретик средневековья, писавший на санскрите. Известен работой по поэтике Dhvanydloka, где излагает свое учение о дхвани (букв, «отзвук»).

72

На «Натьяшастру» было написано множество комментариев (например, комментарий Бхатты Лоллаты, Шанкуки или Бхатты Наяки), но, к сожалению, на сегодняшний день они все утрачены. Кроме комментария Абхинавагупты «Абхинавабхарати», который является единственным из сохранившихся до наших дней комментариев на сочинение Бхараты. Тем не менее, все эти тексты в свое время значительно обогатили эстетическую мысль Индии.

73

Если основной задачей древнеиндийского театра было провозглашено «обучение» через «развлечение», а также достижение состояния самозабвения через появление у зрителя расы, то для современного театра главное – это самовыражение артиста.

74

Длительность этого состояния зависит от интенсивности самадхи.

75

Маммата – кашмирский теоретик санскритской литературы, написавший свой знаменитый труд по поэтике Kāvyaprakāsa.

76

Внимание на этот текст в связи с учением о расах обратила Ю.М. Алиханова (Алиханова, 2008: 225).

77

Цит. по: Упанишады. В 3-х книгах. Памятники письменности Востока. Перевод с санскрита, предисловие и комментарии А. Я. Сыркина. Книга 3. М., 1992, с. 49.

78

В оригинале фрагмент выглядит следующим образом: esām hhūtānām prthivi rasah prthivyd apo rasah I apdmosadhayo rasa osadhmdm puruso rasah purusasya vāgraso vāea rgrasa rcah sāma rasah sāmna udgitho rasah 11 1.1.2 || (Источник: https://www.wisdomlib.org/hinduism/book/chandogya-upanishad-english/d/doc238711.html)

79

Для культуры индуизма в целом характерно благоговейное отношение к инструментам, с помощью которых человек зарабатывает себе на жизнь. И это не обязательно предметы, имеющие отношение к искусству. Это может быть нож, топор, корзинка, машина, оружие и т. д. Орудия труда или предметы, с помощью которых члены определенной касты добывают средства для пропитания, являются сакральными объектами, над которыми в определенные дни совершается пуджа. Они представляют собой своего рода сакральный символ профессиональной группы – касты или общины. К примеру, для крестьянина таким предметом является плуг, для воина – меч, для музыканта – музыкальный инструмент, для танцоров и танцовщиц – ножные колокольчики. Вот как писал об этом отечественный индолог А. А. Куценков: «Для традиционного индийца орудия труда имели божественное происхождение, были дарованы ему свыше. Не он господствовал над средствами труда, а они властвовали над ним. Их форма, их качества представлялись священными, равно как священными были способы их употребления. В таком виде орудия существовали и должны были существовать, по его представлению, вечно. Когда они изнашивались, их заменяли точно такими же» (Куценков, 1983: 74).

80

Темный может означать как черный, так и темно-синий или темно-зеленый, а светлый – как белый, так и некоторые светлые оттенки.

81

Цвет mla может пониматься как синий, так и темно-синий, а порой и темно-зеленый, а также как очень темный, почти черный.

82

Цвет даига может пониматься по-разному и обозначать целый спектр оттенков: бледно-красный, красноватый, желтоватый, белый, золотистый, а также может означать «блестящий» или просто «красивый».

83

Цвета шьяма соответствуют различным профессиям, варнам, частям Индии и окружающих стран, условиям быта, обитателям разных миров и пр.

84

Под аллитерацией понимается повторение одинаковых или однородных согласных в тексте (как правило, в поэтическом). То есть имеет место быть более высокая частотность определенных звуков на фрагмент текста.

85

Например, расположенный в Сиддхатеке храм Сиддхивина-яки посвящен Ганеше, который, как считается, помог Вишну победить двух демонов – Мадху и Кайтабху. Как гласит одна пураническая история, Вишну долгое время не мог одержать победу, поэтомурешил обратиться за советом к Шиве. И Шива указал причину: перед боем Вишну не призвал Ганешу – устранителя препятствий. Вишну, чтобы исправить свою ошибку, совершает в Сиддхатеке покаяние, и Ганеша в ответ дарует ему необходимые для победы сиддхи.

86

Барельефы были созданы в честь победы Нарасимхавармана I над царем Чалукьев Пулакешином II в 642 году.

87

Время от времени учение о расах рассматривалось с различных точек зрения или наделялось новым смыслом. К примеру, О. М. Линч обращает внимание на тот факт, что в теорию расы была включена известная по аюрведе концепция связанных друг с другом тонкого (linga-sarira) и более грубого физического тела (sthulasanra). Поскольку считается, что манас находится в тонком теле и сосредоточен не в голове, а в сердце, то речь в данном случае идет об отношениях души и тела (Lynch, 1990: 18–19).

88

В Одише, в храме Джаганнатхи, даже посвящение (sddhi bandhana) жрецов-мужчин проходило по модели брака бога-мужчины и женщины-махари. Храмовые служащие мужского пола, по их собственным словам, ощущают себя женщинами, отсюда и соответствующий внешний вид: они подводят глаза и красят губы соком бетеля, чтобы быть похожими наженщин. Для них только Джаганнатха является мужчиной, а все остальные – женщины. Они называют себя словом «любимая», «дорогая» (priya), но не «любимый» или «дорогой» (priya) (Marglin, 1985: 67, 71–72). А в произведении бенгальского писателя Амитава Гхоша «Маковое поле» есть интересный образ мужчины, который носит женскую одежду, чтобы ощущать себя Радхой, и который больше не воспринимает себя мужчиной. И такое преображение связано с религиозными установками в конкретной традиции.

89

В Пури уже в XV веке существовал обычай переодевать мальчиков в девочек для исполнения определенного стиля танцев. Эти мальчики-готипуа выступали на храмовых праздниках и в особняках богачей. То же было и в Андхре, где вишнуитские брахманы переодевались в женскую одежду, надевали парики и накладывали макияж, чтобы превратиться в танцовщиц. Так появился стиль кучипуди.

90

Культ Вишну-Венкатеши стал особенно популярным во времена Виджаянагара. Именно тогда Венкатеша начал фигурировать в образе героя в литературных и музыкальных произведениях, а поэты и музыканты представляли себя в качестве героини.

91

Работы Бханудатты оказали сильнейшее влияние на развитие индийской миниатюры, но о нем самом известно не много.

По его собственным словам, родом он из Видехи (территория современного штата Бихар), а его отцом был известный поэт Ганешвара.

92

Тип мугдха, например, представляет собой очень юную и неопытную девушку, которая слишком стыдливая в делах любви. Это юная девушка, стыдливая, но в то же время охваченная любовью. К типу прагалбха относится взрослая женщина, которая слишком сильно влюблена, но от слепой любви потеряла всякую стыдливость. В группе мадхья, к примеру, героиня дхира— это такой тип женщины, которая не скрывает своего гнева на любимого, но в то же время выражает его намеками, а не напрямую; героиня адхира – это женщина, которая выражает свой гнев «остро»; а героиня дхирадхира предпочитает выражать гнев и обиду не только словами, но и слезами. В группе прагалбха героиня дхира игнорирует мужа и демонстрирует безразличие к его знакам внимания; типу адхира свойственно выражать свое негодование через угрозы и даже через наказания; героиня типа дхирадхира сочетает все эти способы. Кроме того, эти шесть типов еще подразделяются на две категории— джйештха, то есть любимица мужа, и каништха, то есть женщина, которую муж ставит на второе место. Каждый тип и подтип разработан очень подробно.

93

«Натьяшастра» содержит информацию, предназначенную для всех категорий людей, которые так или иначе связаны с натьей – от режиссера до зрителя. То есть, каждый из них связан с драмой на своем уровне.

94

При всей уникальности искусства абхинаи у всех народов человеческие чувства универсальны, и никакой человек не может остаться незатронутым переживанием другого человека.

95

Название эти пещеры получили по названию деревни Аджанта, которая находится в центральной части Махараштры.

96

Практически на всех континентах были обнаружены образцы пещерной живописи. Самые древние образцы первобытной живописи насчитывают примерно 45 тысяч лет. Первая находка была сделана в Испании еще в XIX веке, и сегодня на весь мир известна пещера Альтамира, искусство которой относится к палеолиту.

97

Впервые Бхимбетка была упомянута в научной статье одним из британских чиновников В. Кинкейдом, который получил сведения от местных жителей (адиваси). Поскольку В. Кинкейд сам в том месте не бывал, то ошибочно предположил, что Бхимбетка была освоена буддистами. И только в середине прошлого столетия индийский археолог Вишну Шридхар Ваканкар открыл древность Бхимбетки. Он понял, что рисунки очень похожи нате, которые он видел в Испании и во Франции.

98

ВР (от англ. Before Present) означает, что точкой отсчета служит 1950 год. Данная система летоисчисления, применяющаяся археологами и геологами для записи дат, основана на радиоуглеродном анализе.

99

Наскальные рисунки, изображающие фигуры людей и животных, сцены охоты, танцев и другие стороны племенной жизни, были обнаружены в Мадхья-Прадеше, Уттар-Прадеше и Керале, и датируются они 12000 г. до н. э. – X веком н. э. (Nayar, 1999:41). Но это данные 50-80-х годов прошлого столетия, и что касается датировки, то, скорее всего, здесь требуется уточнение.

100

Источник: https://whc.unesco.org/en/list/925/

101

В далеком прошлом, в период неолита, территория Санганакаллу-Купгала была очень значимым местом, о чем свидетельствует множество находок, обнаруженных здесь с начала 1800-х годов. Следы проживания и активной деятельности местного населения периода неолита находятся на вершинах и склонах гранитных холмов, в то время как следы более позднего времени сосредоточены преимущественно в окружающем пенеплене (Boivin, 2004: 41).

102

Хотя новые методы позволяют довольно точно устанавливать последовательность слоев на некоторых изображениях, тем не менее, каждый метод имеет свои ограничения и в результате исследователям приходится иметь дело с теми или иными несоответствиями. Только после перекрестной проверки с использованием нескольких методов можно добиться более или менее удовлетворительного результата и высокой степени уверенности в отношении времени создания определенной группы рисунков (Clottes, 1994: 7).

103

В случае с Бхимбеткой исследовались рисунки из двух разных мест, и обе группы изображений были сделаны в белом цвете. А в случае с Хатхитолом первые данные (4810 ± 40 лет) относятся к рисункам, нарисованным белой краской, а вторые (1720 ± 310 лет) – красной краской (Shaik, 2015: 672).

104

Считается, что древние люди уже в каменном веке многое знали об астрологии, и некоторые моменты, связанные с астрологическими событиями, потом фиксировали в своихрисунках. Например, некоторые полагают, что изображения в пещере Ласко (Франция) отражают падение на Землю крупного метеорита, которое произошло около 17 тыс. лет назад.

105

Хотя некоторые специалисты утверждают, что ко времени мадлена медведей там уже не было.

106

Этноархеология – вполне сформировавшаяся научная дисциплина, являющаяся частью археологии, которая занимается изучением связей и отношений между поведением членов существующих сообществ (главным образом, племенных) и материальной культурой. Данные этноархеологии помогают интерпретировать археологические находки. Можно сказать, что этноархеология связывает прошлое и настоящее.

107

Набеги из-за скота были обычным делом в Южной Азии с самых древних времен, что нашло отражение в «Ригведе». Об этом также свидетельствуют так называемые «камни героев», которые принято устанавливать в память о людях, погибших во время набегов при защите стад крупного рогатого скота.

108

В Индии некоторым местам, где были обнаружены образцы наскальной и пещерной живописи и некогда считающиеся священными, грозит опасность разрушения. К примеру, крупномасштабная коммерческая разработка гранитных карьеров, которая ведется в Купгале и его окрестностях, разрушает искусство эпохи неолита. Хотя главным образцам пока что не грозит прямо-таки немедленное разрушение, тем не менее, это лишь вопрос времени. Некоторые образцы древнего искусства на граните или на долерите были частично либо полностью разрушены при разработке карьеров в других районах (Boivin, 2004: 50). В то же время отдельные памятники очень тщательно изучаются и документируются. Например, так обстоит дело в Сонбхадре (Уттар Прадеш), где осуществляется проект по идентификации и документированию наскальных рисунков.

109

Наверняка, представители коренных народов многое рассказывали этнографам о наскальном искусстве, но ученые, будучи представителями совершенно другой культуры, могли неправильно понять сказанное. Тем более в тех случаях, когда информанты использовали метафоричекую речь. Но даже когда информацию передавали вполне понятным и простым языком, по каким-то причинам отсылки к наскальному искусству либо просто игнорировались, либо их важность преуменьшалась. См. об этом Whitley, David S. Ethnography and Rock Art in the Far West: Some Archaeological Implications //New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research. Ed. by David S. Whitley and Lawrence L. Loendorf. Institute of Archaeology, Univetsity of California, Los Angeles. 1994.

110

no в оригинальной статье данное слово записано как tutuguuvofpi

111

Подробнее об этом см., например, в сборнике статей разных авторов New Light on Old Art. Recent Advances in Hunter-Gatherer Rock Art Research (1994).

112

Интересную интерпретацию данного сюжета предлагает Ф. Лизон. По его мнению, это очень пьяная куртизанка, которую пытаются поднять любовник и служанка (Leeson, 1962,116).

113

Как выразился А. Бэшем, в Аджанте перед нами предстает панорама всей жизни древней Индии: принцы во дворцах, женщины в гаремах, носильщики с поклажей, крестьяне, нищие, аскеты, а также богатый животный и растительный мир. Так на стенах полутемных пещер руки нескольких поколений мастеров увековечили всю жизнь эпохи. Причем все изображения отличаются изяществом и свидетельствуют об искусном владении художниками рисунком и моделированием (Бэшем, 1977: 407). Традиция покрывать храмы вполне себе мирскими изображениями и сценками из жизни сохранялась и в последующие века.

114

Заслуга в открытии этих фрагментов принадлежит Стелле Крамриш.

115

Согласно Г. Книжковой, образцы храмовой настенной живописи сохранились в основном в Центральной и Южной Индии (Книжкова, 1969:199).

116

В марте 2001 года статуи Будды были взорваны и разрушены талибами как языческие идолы. в марте 2001 года статуи Будды были взорваны и разрушены талибами как языческие идолы.

117

Какими-либо точными сведениями о жизни Дандина наука, в общем-то, не располагает, и все так называемые «факты» являются, по большому счету, предположениями, основанными на косвенных данных. VII–VIII век как время жизни Дандина указан приблизительно, и в различных источниках фигурируют разные даты. В числе мест, где жил и творил Дандин, называется царство Видарбха (северо-восточная часть современного штата Махараштра), царство Паллава и особенно город Канчипурам (северная часть штата Тамилнаду) и Западных Гангов (ныне территория штата Карнатака). На русский язык произведение Dasakumdracaritam было переведено Ф. И. Щербатским и известно под названием «Приключения десяти принцев». Но более всего Дандин прославился своим трактатом по поэтике Kdvyddarsa.

118

Текст цитируется по изданию: Дандин. Приключения десяти принцев // Индийский «Декамерон»: Семьдесят рассказов попугая. Перевод с санскрита М. А. Ширяева. Дандин. Приключения десяти принцев. Перевод с санскрита Ф. И. Щербатского. М.: Наука. Издательская фирма «Восточная литература», 1993.

119

лэ Время жизни Калидасы до сих пор точно не установлено, и каждый исследователь, занимающийся творчеством Калидасы, предлагает свою версию. В итоге верхняя и нижняя границы дают огромный диапазон возможного времени жизни великого литератора – от VIII века до н. э. до XI века н. э. В последнее время ученые все больше сходятся во мнении, что датировать жизнь Калидасы следует примерно V–VII вв. н. э., то есть «золотым веком Гуптов».

120

Текст цитируется в переводе К. Бальмонта. См.: Ашвагхоша.

Жизнь Будды. Калидаса. Драмы. Перевод К. Бальмонта. Введение, вступительная статья, очерки Г. Бонгард-Левина. М.: Худож. лит., 1990, с. 441.

121

Данный текст известен также под названием Mānasollāsa и относится к началу XII века.

122

На русский язык драма Калидасы была переведена К. Бальмонтом и издана под названием «Малявика и Агнимитра». См.: Ашвагхоша. Жизнь Будды. Калидаса. Драмы. Перевод К. Бальмонта. Введение, вступительная статья, очерки Г. Бонгард-Левина. М.: Худож. лит., 1990.

123

См.: Ашвагхоша. Жизнь Будды. Калидаса. Драмы. Перевод К. Бальмонта. Введение, вступительная статья, очерки Г. Бонгард-Левина. М.: Худож. лит., 1990, с. 412.

124

В число 64 искусств у Ватсьяяны входят следующие занятия: 1) пение, 2) игра на музыкальных инструментах, 3) танец, 4) живопись, 5) нанесение отметин на лоб, 6) украшение зернами риса и цветами, 7) составление букетов, 8) окрашивание зубов, одежды, частей тела, 9) создание [изображений] из драгоценных камней, 10) приготовление постели, 11) игра на водяных музыкальных инструментах, 12) брызгание водой и игры в воде, 13) создание картин и их обрамление, 14) плетение различных гирлянд и венков, 15) изготовление и украшение тюрбанов, 16) изготовление нарядов, 17) украшение ушей, 18) приготовление ароматов, 19) использование украшений, 20) колдовство, 21) приемы Кучумары, 22) легкость рук [умение манипулировать руками], 23) приготовление блюд и отваров из различных овощей, 24) приготовление напитков, соков, возбуждающих крепких напитков, 25) умение шить, 26) «игра с нитками» [изготовление кистей, султанов и т. д.], 27) игра на вине и барабанчике дамарука, 28) игра в загадки, 29) игра в стихи, 30) проговаривание труднопроизносимых слов [скороговорки], 31) чтение книг, 32) знание пьес и рассказов, 33) завершение начала стиха, 34) создание различных тканей и циновок, 35) плотничество, 36) резьба, 37) знание васту, 38) определение серебра и драгоценностей, 39) металлургия, 40) знание окраски драгоценных камней, 41) уход за деревьями, 42) устраивание боев баранов, петухов, перепелов, 43) обучение говорить попугаев и скворцов, 44) искусство растирания, массажа и умащения волос, 45) шифровальное дело, 46) владение условным языком, 47) знание местных наречий, 48) украшение повозки цветами, 49) толкование предзнаменований, 50) знание диаграмм, 51) искусство запоминания, 52) совместное чтение, 53) составление в уме стихов, 54) знание словарей и справочников, 55) знание просодии, 56) поэтические приемы, 57) способы введения в заблуждение, 58) обращение с одеждой, 59) азартные игры, 60) игра в кости, 61) детские забавы, 62) знание этикета, 63) искусство побеждать, 64) физические упражнения [гимнастика]. Список дан по изданию: Kāmasūtravn. Jai Krishnadas-Haridas Gupta. The Kāshi Sanskrit Series. № 29. Benares City. 1929, pp. 29–30.

125

Их созданием славятся Калахасти, Нагапаттам и Паллаколу в Андхре.

126

Одним из видов живописи на ткани являются картины, выполненные в стиле каламкари. Их создание – дело довольно сложное, что связано с особой техникой покраски. К тому же, для производства каламкари требуется большое количество проточной воды, а это значит, что текстильные мастерские должны располагаться вдоль крупных рек. К сожалению, почти ничего не известно о заказчиках этих картин. Скорее всего, ими были храмы и дворцы. Самые ранние сведения об этом относятся лишь к середине XVII–XVIII века. И сегодня картины каламкари пользуются большой популярностью – как в самой Индии, так и за ее пределами. Известно, что в XVII–XVIII веках каламкари в больших количествах вывозились в страны Европы и Азии (Michell, 2008: 249).

127

По изданию: The Complete Works ofKdliddsa. The Text in Sanskrit and Prakrit. Edited with an Introduction V. P. Joshi. E. J. Brill, Leiden, Netherlands. 1976. P. 359.

128

На русском языке произведение доступно в переводе В. Г. Эрмана под названием «Род Рагху» (Рагхуванша).

129

Оригинальная версия на санскрите данной части эпоса автору была недоступна, но картинная галерея упоминается в тексте А. Нагара, где используется термин eitrasālā.

130

Пятая книга эпоса под названием Sundarakdnda (букв. «Книга о прекрасном») рассказывает о царстве Раваны, расположенном на острове Ланка, и описывает его прекрасный дворец. См.: Srimad Vālmiki Rdmdyana. A Critical Edition. With the commentary of Sri Govindaraja and Extracts from many other commentaries and Readings. Sundarakanda 5. Edited and Published by T. R. Krishnacharya. Bombay. 1912. P. 35.

131

С. Сиварамамурти дает следующее написание этих слов: chitra-sālai, ehitramāligai, ehitrakūta, elutelilampalam, eluttunilaimanda-pam (Sivaramamurti, 1994: 23).

132

Слово oviyam имеет и ряд других значений, например «статуя», а также «красота», «изящество».

133

Однако в доступных автору версиях текста такие подробности не обнаружены.

134

По мнению Р. Н. Айенгара, текст создан не позднее VI века н. э.

135

Термин vimāna имеет несколько значений, в числе которых и значение «обитель, особняк, дворец».

136

Это напоминает ситуацию с древнеиндийским театром: хотя «Натьяшастра» описывает все подробности строительства конкретных зданий театра, до сих пор так и не было найдено ни одного свидетельства реального существования «дома натьи». См. об этом: Лидова Н. Р. Драма и ритуал в древней Индии. М., 1992.

137

Профессор Р. Н. Айенгар, будучи известным инженером-строителем, с помощью двух известных санскритологов, впервые опубликовал этот уникальный текст. Это критическое издание, основанное на трех рукописях, снабжено введением, переводом, примечаниями и рисунками. Текст предполагает хорошее знание геологии, архитектуры, управления водными ресурсами, каменной кладки и плотницких работ, искусства и скульптуры – то есть всего того, что охватывает термин silpasāstra.

138

Столицей Парамаров был город Дхара-нагара (современный Дхар). Царь Бходжа остался в памяти людей как великий ученый и интеллектуал, покровитель наук и искусств, создавший несколько сочинений, посвященных не только живописи и архитектуре, но также поэтике, драматургии, музыке, астрономии, философии, химии, коневодству, йоге и пр.

139

Не путать с другим средневековым сочинением с таким же названием, которое представляет собой сборник религиозных гимнов.

140

Царство Чалукьев включало территории южной части Махараштры, Карнатаки, Теленганы и Андхра Прадеш.

141

Эти термины в контексте живописи сложно точно перевести.

Приблизительное значение можно передать следующим образом: виддха – изображение, авиддха – набросок или эскиз, бхава – композиция или рисунок, который носит повествовательный характер и передает какое-либо чувство или настроение.

142

Источник: https://peppertrail.com/sivatattva-ratnakara-part-l-introduction/

143

из Помимо Апараджиты другими сыновьями Вишвакармана были Джая, Виджая и Сиддхартха.

144

Известно, что Шрикумара был брахманом, принадлежавшем к роду Бхаргава (Nardi, 2003:24).

145

Иногда данный раздел называют Pratimā-laksana, где слово pratimā имеет значение «изображение, картина, образ, скульптура».

146

Дворец был построен португальцами в качестве дара правителю Кочи около 1545 года, чтобы задобрить царя после того, как они разграбили местный храм.

147

К примеру, несмотря на то, что текст Mānasollāsa был переведен на английский язык, изучен он довольно слабо.

148

Например, плохо сохранился раздел о живописи в тексте Aparajitaprccha.

149

Kuttammata — трактат известного средневекового литератора Дамодарагупты, который был главным советником Лалитадитьи (VIII в.). В своем сочинении Дамодарагупта предостерегает читателей от увлечения куртизанками. Текст изобилует вставками морализаторского характера и анекдотами.

150

Это слово имеет несколько значений и может быть именем существительным или именем прилагательным: «картинка», «изображение», «пестрый», «яркий», «разноцветный» и т. д.

151

Под барельефом обычно понимается фигура, выступающая от основы на половину своего объема, а под горельефом – еще больше выступающая от основы фигура.

152

Источник: Kāmasūtram. Jai Krishnadas-Haridas Gupta. The Kāshi Sanskrit Series. № 29. Benares City. 1929, pp. 29.

153

Яшодхара Пандит (XI–XII вв.) был выдающимся ученым при дворе Раджи Джай Сингха I из Джайпура. Он написал комментарий к «Камасутре» под названием «Джаямангала». В этой книге он дал подробное обьяснение шести частей (sadahga) живописи.

154

П. К. Агравала приводит шлоку полностью (Agrawala, 1981:16):

rūpabhedāh pramānāni bhdvah Idvanya yojanam /

sddrsyam varnikdbhahga iti citram sadahgakam //

155

Обе шлоки выглядят следующим образом (см.: Вертоградова, 2014:25–26):

sthānapramāṇabhūlambo madhuratvaṃ vibhaktatā /

sādṛśyaṃ kṣayavṛddhī ca guṇāścitrasyakīrtitāh // 9//

rekhā са vartanā caiva bhūṣaṇam varṇameva ca /

vijneyām manujaśreṣṭha citrakarmasu bhūṣaṇam //10//

156

Термин purusa впервые встречается в «Ригведе» (X. 90) и в «Атхарваведе» (Х.2), где обозначает первочеловека, из которого произошел мир. Далее мы встречаем этот термин в санкхье и йоге, а также в концепции Пурушоттамы, где он означает Высшее Существо, под которым зачастую понимается Вишну. Кроме того, существует несколько концептов, содержащих в себе слово purusa и формирующих целые области индийской культуры: vāstupurusa — ритуально упорядоченный участок для строительства, salākapurusa—63 великих существа в джайнизме (24 тиртханкара, 12 чакравартинов, 9 балабхадр, 9 нараянов, 9 прати-нараянов), jalapurusa — водное первоначало, служащее основой для устроенного мира, и др.

157

И хотя длина пальцев и, соответственно, фаланг/ангул у всех людей разная, точность при создании храмов, скульптурных и живописных произведений сомнительна. Но это нисколько не беспокоило творцов, поскольку в расчет принимаются не столько фиксированные размеры, сколько пропорции. К примеру, при строительстве храма и при создании мурти для гарбхагрихи в основу расчетной системы закладывались пропорции заказчика – яджаманы (yajamana). Данный термин использовался еще в ведизме, обозначая человека, от имени которого совершалось жертвоприношение (yajna).

158

Несмотря на то, что на место главного махапуруши претендовали правители северо-западных областей (хамса) и западных (малавья), в такого рода классификациях отсутствует этническая составляющая. Здесь, скорее, речь идет о представителях двух варн – о кшатрии (юноша-воин, малавья) и о брахмане (солидный домохозяин, хамса) (Вертоградова, 2014: 35–36).

159

Ср. с древнетамильской системой пяти темтиней (tinai), где каждая тема связана с определенным географическим ландшафтом: куриньджи (kuriiaci) – горы и горные леса, муллей (mullai) – леса и пастбища, нейдаль (neytal) – приморские пески, марудам (marutam) – плодородные речные долины, палей (pālai) – пустынные земли.

160

Статья размещена на сайте Academia.edu.

161

Известно, например, что в хеттских текстах содержались такого рода перечисления: «лицо, нос, язык, зубы», «сердце, пенис, колени, руки» (Вертоградова, 2014: 30).

162

Вполне вероятно, что самое раннее изображение обнаженной мужской фигуры, найденной в Лоханипуре и относящейся к IV в. до н. э., представляет героя маханагну, который впоследствии в джайнизме трансформировался в образ тиртханкары.

163

По аналогии с пуруша-лакшаной (по сути, человековедение) существовали также слоноведение (gaja-laksana), черепаховедение (kurma-laksana) и пр.

164

Правая сторона считается и благоприятной, и чистой в ритуальном отношении. В Индии издавна существовало четкое разделение функций для правой и левой руки. Правая рука используется для приема пищи, ею прикасаются к мурти и любым священным предметам, ею передают и принимают от других лиц какие-либо вещи. А вот левая рука считается нечистой, и ею пользуются для мытья ног, ею снимают и надевают обувь. К тому же в Индии, как и во многих других азиатских странах, традиционно не пользуются туалетной бумагой, а пользуются водой и делают это исключительно левой рукой. Что-либо давать или брать левой рукой расценивается как знак неуважения.

165

Помимо 32 лакшан в буддизме существует и более подробный перечень, включающий 80 пунктов.

166

Эти лакшаны указывали на две возможные судьбы ребенка – либо он станет великим правителем – чакравартином, либо достигнет просветления и станет Буддой.

167

Дж. Стронг обьясняет трансформацию понимания «сети из линий» как «перепонок» приемом скульпторов, которые для укрепления мелких деталей оставляли между пальцами фигуры каменные перепонки (Стронг, 2003: 21–22).

168

Такие знаки, часто нанесенные в виде геометрических фигур, можно увидеть даже на южноиндийских скульптурах богов, на внутренней стороне ладони. У храмовых танцовщиц Южной Индии (особенно во время выступления) тоже было принято наносить на внутреннюю и внешнюю сторону ладони различные фигуры специальной красной краской (альта). Тогда как в Северной Индии женщины наносили хной на руки витиеватые узоры исключительно в качестве украшения, хотя изначально идея могла быть все та же – фиксация благоприятного символа.

169

По словам В. Вертоградовой, в культуре древней Индии махапуруша представлял собой «ценностный антропоморфный ориентир», благодаря которому можно было формировать иерархические схемы (1 = 5) и на который можно было навешивать все то, что в данный момент требовало легитимации как высшей ценности: махапуруша как хранитель сторон света (в составе четырех махапуруш), махапуруша как царь-чакравартин, махапуруша как Великий учитель и т. д. (Вертоградова, 2014: 36).

170

В переводе В. Вертоградовой фрагмент о видах живописи (адхьяя 41), выглядит следующим образом:

Живопись известна четырех видов:

Сатья, вайника, нагара,

А также «смешанная».

Расскажу об их признаках.

Живопись, содержащая подобие какому-либо из миров,

Называется сатья.

Для нее характерны: представление человеческого тела

удлиненным,

Соблюдение пропорций, нежность, хороший грунт.

(Живопись), где человеческое тело представлено

«четырехугольным»,

«обладающим полнотой», не удлиненным,

не деформированным,

Выполненная в соответствии с пропорциями, стханами,

правильно организованной поверхностью,

Называется вайника.

(Живопись), представляющая члены тела прочно

поставленными,

Округленными, но не массивными, не деформированными,

Умеренно украшенная гирляндами,

Называется нагара.

Живопись называется «смешанной», о лучший из людей,

При сочетании (этих трех видов)…

(Вертоградова, 2014:134–135).

171

Для более подробного ознакомления с принципами традиционной индийской живописи рекомендуем обратиться к книге В. Вертоградовой «Живопись древней Индии по „Читрасутре“ из „Вишнудхармоттарапураны“ – теория и технология». М.: Наука – Восточная литература, 2014.

172

Интересно, что пигменты, содержащие оксид железа, использовались также в доисторической живописи в испанских пещерах Альтамиры и Элькастильо и французских пиренейских пещерах Нио (Niaux) (Nayar, 1999: 47).

173

Кстати, в Средние века в Европе люди отождествляли с водой именно зеленый цвет, а не синий. На средневековых географических картах вода (моря и океаны, реки, озера и пруды) довольно медленно меняла свой цвет с зеленого на синий. На это им потребовалось почти два столетия, с XV по XVII (Пастуро, 2018:43,67).

174

Например, в Европе где-то до XIV века черные ткани не были черными. Это были, скорее, серые, коричневые и прочие оттенки темного, потому что было сложно покрасить ткань в настоящий насыщенный черный цвет. Так же редко встречались по-настоящему белые одежды – в основном то были сероватые, желтоватые и другие цвета. Ну а если ткань поначалу и была белой, то очень скоро желтела или серела. Сегодня же для наших глаз видеть настоящий черный цвет или белый – дело привычное.

Как писал М. Пастуро, «В средневековых рукописных книгах чернила никогда не были по-настоящему черными, а пергамент – по-настоящему белым. Только теперь, с появлением печатной книги, читатель впервые увидел угольно-черные буквы на белоснежной бумаге. Это подлинная революция, которая повлечет за собой коренные изменения в восприятии цвета». А благодаря идеологии протестантов усилилось разделение мира на черно-бело-серый и цветной. Когда химическая промышленность уже могла выпускать большой ассортимент красителей, первые предметы бытовой техники, авторучки, пишущие машинки, автомобили были выдержаны в единой цветовой гамме – черно-серо-бело-синей. И Генри Форд долго выпускал только черные автомобили.

Что касается синего цвета, то в Европе он вошел в моду лишь с XII–XIII века, а на древнем Востоке синяя одежда была давно привычной. Только в XVII веке в Европе появляются новые красители и множество новых оттенков («голубиное горлышко», «парижская грязь», «бедро испуганной нимфы», «дождь из роз»). Мир цвета в очередной раз изменился.

175

Не во всех культурах противопоставляется именно белый и черный. Для Азии более характерно противопоставление черного и красного, что нашло отражение даже в шахматах: изначально в индийском варианте на доске сталкивались шахматные фигуры черного и красного цвета.

176

в других языках тоже встречается смешение черного и синего, например, в китайском. Этот факт позволил сделать предположение, что в ранний период истории языков синий еще не распознавался как самостоятельный концепт. А по мнению исследователя Лазаря Гейгера, слова, обозначающие синий цвет в современных европейских языках, происходят из двух источников: в меньшей степени от слов, которые раньше обозначали зеленый цвет, и в большей степени – от слов, прежде обозначавших черный. То есть сначала должны были появиться слова для обозначения зеленого и черного, а уже потом – для обозначения синего.

177

С четверичной цветовой моделью и с делением пространства на четыре стороны света связан древний ритуал почитания сторон света (dis) через змей или лягушек, что имеет отношение к обрядам вызывания дождя. Здесь представлен световой и цветовой охват мира. Подобная модель присутствует и в культе четырех нагов, которые выступали охранителями горизонтальной структуры мира: они особым образом были связаны со спрятанными в земле сокровищами (драгоценные камни разных цветов) – стерегут их, и тем самым господствуют над четырьмя сторонами. И сегодня в непальской культуре сохраняется ритуал вызывания дождя под названием nagasadhana— почитание нагов, хранителей мира.

Сходная взаимосвязь четверичной цветовой системы с пространством присутствовала и в европейском средневековье, где каждый из четырех основных цветов связывался с какой-либо стихией: белый цвет был связан с воздухом, черный – с землей, красный – с огнем, зеленый – с водой (Пастуро, 2018:43).

178

Двоичная цветовая модель не обязательно должна относиться к архаике, ибо она может присутствовать и в более поздних языках. Согласно лингвистическим исследованиям, в некоторых языках есть всего два цвета – темный и светлый. Если в языке три цвета, то, как правило, это черный, белый и красный. В языке с четырьмя цветами выделяется либо желтый, который отпочковывается от белого, либо зеленый, который отпочковывается от черного. А в тех языках, где есть специальные слова для обозначения пяти цветов, присутствует желтый и зеленый. И только потом появляется синий. Вообще количество основных цветов в различных языках варьируется от двух до одиннадцати. Обычно это черный, белый, желтый, зеленый, красный, синий, коричневый, оранжевый, розовый, фиолетовый и серый.

179

Колонна на юго-востоке была связана с брахманами, для которых предписывался белый цвет; колонна юго-запада связывалась с кшатриями и для них предписывался красный цвет; колонна северо-запада – с вайшьями и с желтым цветом, а колонна северо-востока – с шудрами и с темным цветом.

В прошлом практически во всех культурах цвет был категорией социальной и иерархичной. Очень часто покраска тканей и одежды была связана не только с технологией и красителями, но и с определенной идеологией, а также с социальными ограничениями. Некоторые цвета обьявлялись запретными для какой-либо группы населения, потому что для их получения требовались слишком дорогие красители. Следовательно, они использовались лишь для одежды знати. Цветовые разделения и ограничения проходили и на других уровнях.

180

śveto raktastathā pītaḥ kṛṣṇo haritameva ca |

mūlavarṇāḥ samākhyātāḥ раnса pāthivasattama // 81 //

ekadvitrisamāogābhāakalpanayātathā|

saṃhyaivātaravarṇāaṃloke kartuṃna śkyate // 91 //

Перевод В. Вертоградовой этих двух шлок следующий:

«Известны пять основных цветов, о лучший из царей:

Белый, красный, желтый, черный и зеленый.

Число промежуточных цветов в (этом) мире, получаемых от соединения одного (цвета)

С двумя или тремя – по своим склонностям и намерениям – определить невозможно».

181

Своя символика цвета была и в Европе. Например, в средневековой культуре любовь ассоциировалась с зеленым цветом – это цвет юной страсти, бурной и переменчивой. Зеленому противостоял синий цвет – цвет законной и верной любви. А вот серый – это цвет любви несчастной, в то время как красный связывался с христианской любовью и милосердием. Желтый считался цветом ревности, черный – цветом отчаяния от утраты любимого человека, фиолетовый символизировал любовь кровосмесительную или запретную. При этом красный мог иметь совершенно разные значения: это цвет крови, пролитой Христом и за Христа, это также цвет плотского греха и разврата. И художник никогда не использовал один и тот же пигмент для изображения любви божественной и плотской – для второй он непременно возьмет другую краску, даже если на холсте цвет не будет отличаться.

Средневековые моралисты и геральдисты составляли таблицы соответствий цвета и возрастачеловека: зеленый цвет символизировал детство и юность, белый – раннее детство, красный – возраст расцвета сил, синий – зрелость, серый – старость, а черный – дряхлость.

182

В германских языках слова black (черный) и blank (белоснежный) происходят от общегерманского глагола blik-an, что означает «блестеть». То же и в других древних языках (древнееврейском, греческом и латыни): в названии цвета степень его яркости играет более важную роль, чем хроматическая идентификация (Пастуро, 2017 (Черный): 26).

183

Здесь и в дальнейшем текст цитируется в переводе В. Вертоградовой.

184

в 1740-е годы некоторые французские художники (например, Удри) осуждали своих коллег по Королевской Академии Живописи, которые, вместо того чтобы работать с традиционными зелеными пигментами (зеленой глиной, малахитом, искусственными окисями меди), просто смешивают синюю краску с желтой. Этот способ считался слишком легким, противоестественным и недостойным настоящего художника. Возможно, это кажется странным, но чуть ли не до XVIII века для получения в живописи зеленого цвета не смешивали синий и желтый, а в XVIII веке это уже делают почти все.

Кроме того, фламандский натуралист Ансельм Де Боодт (1550–1632) доказывал, что для получения серого цвета не обязательно смешивать все цвета, какие только имеются в красильне, достаточно просто смешать белое и черное – так уже много веков поступают художники.

185

Слово kuaneos, которое встречается у Гомера, позже, конечно, стало обозначать синий цвет. Однако для Гомера это был вовсе не синий цвет, а «темный», который он использовал не для описания моря или неба, а для описания бровей Зевса, волос Гектора и темного облака. Такая же странность у Гомера и с другими цветами: шерсть у овец в пещере циклопа – фиолетовая, море – винноцветное. Странности с восприятием синего цвета продолжались и в раннем средневековье, где синий совсем никак не ассоциировался с небом – небо считалось/изображалось белым, красным или золотистым. Даже в эпоху Возрождения синий цвет считался теплым, порой самым теплым, и только после XVII века он начинает понемногу «охлаждаться». Возможно, охлаждению способствовала усиливающаяся связь с водой (ведь на старых картах вода была зеленая).

186

Авторство трактата De colorilous обычно приписывается Аристотелю, а иногда Стратону и Теофрасту. Согласно этому трактату, все цвета порождены сочетанием черного и белого цвета.

187

При этом фиолетовый считался не смесью красного с синим, как сегодня, а смесью синего с черным.

188

Еще в советских школах и садах детки запоминали семь цветов радуги по мнемонической фразе: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Здесь первая буква каждого слова является начальной буквой одного из семи цветов радуги: каждый = красный, охотник = оранжевый, желает = желтый, знать = зеленый, где = голубой, сидит = синий, фазан = фиолетовый.

189

Римский эрудит-писатель, автор энциклопедического труда «Естественная история» (другие труды не дошли), погиб в результате извержения Везувия. После смерти осталось 160 книг с выписками и заметками, которые были сделаны мельчайшим почерком (не сохранились), и несколько написанных им книг. Когда у его сестры умер муж, Плиний взял ребенка к себе на воспитание и дал ему блестящее образование. Мальчик вырос и стал известен под именем Плиний Младший.

190

у разных культур отличается восприятие цвета. К примеру, сочетание желтого и зеленого для средневекового человека представляет самый резкий контраст, какой только можно себе представить. Для нас же эти два цвета, являющиеся соседями по спектру, не вызывают никакого диссонанса и мы можем плавно скользить взглядом с одного на другой. И наоборот: сочетания красного с зеленым и красного с желтым, которые мы воспринимаем как контрастные, в XII и XIII веках не считались таковыми, и располагались на хроматической шкале у художников и ученых рядом друг с другом.

191

Известно, например, что словом eitrakāra в период Гуптов иногда называли художника и скульптора (Misra, 1975: 52).

192

Kāthak (2.3; 37.9; 48.1); Paippaldda (1.92.2; 4.3.2); Taittiriya (1.2.2.1;

6.1.2.3; 5.5.22.1); Katha (1.15); Mddhyandin, Sukla Yajurveda (4.9; 24.5;

29.58); Maitrayam (1.2.2) (Misra, 1975: 2).

193

Satapatha (14.9.9.33; 1.1.4.3; 3.2.1.5; 14.9.4.32); Aitareya (6.27; 38); Gopatha (2.6.7.9); Sdnkhdyana (25.12; 13; 29.5); Taittiriya (2.7.15.3; 3.33.2.1); Taittiriya Aranyaka (1.7.1); Tdndya (16.4.3; 8; 9.15.2) (Misra, 1975: 2).

194

Аскеты даже занимались возведением храмов. По словам X.

Элгуда, они были вовлечены в процесс храмового строительства в Северной Индии с X по XI век. Имеются свидетельства того, что строительством храма занимались шиваитские аскеты, которые сами нанимали мастеров и оплачивали их работу средствами, полученными от меценатов (Elgood, 2000:167).

195

в. Вертоградова полагает, что появление такого искусства было связано с концепцией сусадришья – абсолютного подобия. Она пишет: «Воплощение ее, первоначально не имевшей ценности для профессионального искусства, и находившейся в разряде технического мастерства («передать языки пламени», «отличие живого от мертвого»), получило признание в связи с трансформацией учения о сварупе…» (Вертоградова, 2014: 205).

196

в знак уважения к царскому наставнику, сыгравшему важную роль в возведении храма, Карувуру Девару посвящен небольшой храм, который находится в пределаххрамового комплекса Брихадишвары.

197

в такую ситуацию попали, например, художники, расписывающие пещеры Аджанты примерно в 480 году. Со смертью правителя Харисены (460–477) вскоре прекратилось и покровительство мастерам. Как полагает В. Спинк, лишившись поддержки, художники уехали из Аджанты, возможно, вернулись в свои деревни или отправились на поиски работы в другом месте, которую во время войн найти было чрезвычайно сложно (Spink, 2006: 93).

198

Упоминание об этом встречается даже в философской литературе (Аппайя Дикшита, XVI век).

199

Источник: https://www.wisdomlib.org/definition/deyadharma

200

Позже работа с камнем стала называться рупакарма (rūpakarma), а выполняющий эту работу мастер стал известен как рупа-дакша или рупакара (rupadaksa или rūpakara). Очевидно, что значение этих слов связано с термином rūpa, то есть «форма, внешний вид, красота» (см. Misra R. N. A Profile on Ancient Indian Artists (Sootradharas and Silpis) I I Temple India. Vivekananda Kendra Patrika. P. 103).

201

Подробнее об этом говорится во второй части трилогии. См.: Андреева Е. История и культура индийского храма. Жизнь храма. М.: Ганга, 2021 (глава 7).

202

При этом большинство ведийских богов на сегодняшний день оказались основательно и давно забытыми (например, Апам Напат, Трита Аптья, Ахи Будхнья, Аджа Экапад, Дьяус, Арьяман, Махи, Синивали, группы богов Садхья, Навагва, Дашагва, Дхишана и др.). Хотя некоторым из них удалось занять свое место в индуизме, пусть даже и не в первых рядах (к примеру, Индре, Митре, Варуне, а также Адити, Пушану, Ашвинам, Ушас, которые периодически упоминаются в каком-нибудь индийском сериале на религиозную тематику).

203

Начальный период буддийской иконографии можно сравнить с таковым в христианстве, когда Иисуса в первые века н. э. изображали в виде ягненка, пеликана, дельфина, рыбы и т. д. И лишь в VII веке такого рода аллегорические изображения были запрещены постановлениями Трулльского собора, который был созван Юстинианом II в Константинополе в 691 году.

204

Арахозия, или Арахосия, – территория, включавшая юго-восточную часть современного Афганистана и северную часть Пакистана (авестийская Харахвати). В I веке до н. э. было отдельным государством.

205

Гедросия – так в древности назывался горный регион, занимающий южную часть современного Ирана и Пакистана.

206

См.: Rowland, Benjamin. Gandhara Sculpture from Pakistan Museums.

The Asia Society, New York. 1960.

207

Для искусства Гандхары характерно изображение Будды в длинных тогах.

208

Возможно, ситуация если не в корне, то существенным образом изменилась после Лондонской выставки, которая прошла зимой в 1947–1948 гг. в Берлингтон-Хаус. Здесь впервые были представлены лучшие образцы искусства Индии и Пакистана. Согласно каталогу, периодизация была следующей:

1. протоисторический период (ок. 3000–1500 до н. э.);

2. III век до н. э.;

3. II -1 века до н. э.;

4.1 – III векан. э.;

5. IV–VI векан. э.;

6. VII веки далее.

Данная периодизация соответствует периодам, которые связывают с (1) Цивилизацией долины Инда, (2) правлением династии Маурья, (3) правлением династий Шунга / Сатава-хана, (4) правлением Кушанов, (5) Гуптов и (6) средневековьем (Chandra, 1985:19–20).

209

К. М. Мунши утверждает, что корни индийского искусства можно проследить вплоть до палеолита и неолита (Munshi, 1957: 4).

210

Цивилизация долины Инда известна и под другими названиями: Индо-Сарасватская цивилизация, Индская цивилизация, Хараппская цивилизация. Ее центр находился в долине реки Инд, отчего она получила свое название. Ее самые значительные центры располагались на месте таких современных городов, как Хараппа, Мохенджо-Даро, Лотхал, Дхолавира и др., а ареал ее распространения был огромен и включал территорию Индии, Пакистана, Афганистана. По этой причине название «Индская цивилизация» кажется не очень удачным, так как территориально ограничено. Мы будем иметь в виду условность этого названия, используя его лишь из-за удобства.

211

Часто за «прото-Шиву» принимают другое рогатое божество – скандинавского Кернунна, или Цернунна, который изображен на ритуальном серебряном котле, найденном в 1891 году в виде отдельных пластин в торфяном болоте около поселка Гунде-струп (округ Орс в провинции Химмерланд, Дания). Котел представляет собой богато декорированный серебряный сосуд, который датируется примерно I веком до н. э. и относится к поздней латенской культуре. Диаметр котла составляет 69 см, высота 42 см. По своим размерам не имеет аналогов среди серебряных предметов, сохранившихся от Европы железного века. Изображения на котле предположительно имеют характер связного повествования и, очевидно, иллюстрируют какой-то кельтский миф (возможно, о Кернунне). Метод изготовления не характерен для кельтской Европы, но находит параллели в искусстве Фракии.

212

Для индийской истории это одна из «больных» тем. С одной стороны, существует большой объем археологических данных, свидетельствующий о существовании на территории Индии и Пакистана развитой цивилизации (огромной по площади!), но при этом о ней нет ни одного письменного упоминания в древнеиндийской или средневековой индийской литературе. С другой стороны, существует огромный пласт ведийских текстов, но нет никаких археологических свидетельств, которые бы недвусмысленно и окончательно позволяли соотнести какую-либо археологическую культуру и территорию с ведизмом. На сегодняшний день в науке имеется несколько точек зрения на Индскую цивилизацию, и среди них превалируют две: согласно первой, Индская цивилизация была ведийской, а согласно второй – дравидийской. Ситуация осложняется еще и тем, что протоиндийская письменность до сих пор не расшифрована. Но в любом случае все указывает на то, что между протоиндийцами и шумерами существовали тесные связи – как экономические, так и культурные.

213

Изображали не только Будду Гаутаму, но и его предшественников, других Будд, среди которых Випашьин, Шикхин, Вишвабху, Кракуччханда, Канакамуни, Кашьяпа (Chanda, 1936:4).

214

Параллельно шел процесс создания образов богов и богинь, которые важны для махаяны. Это, прежде всего, различные аспекты богини Тары и Бодхисаттвы (Chanda, 1936: 29).

215

Датировка времени жизни Калидасы весьма приблизительна.

216

Время правления этой династии считается «золотым веком» индийской культуры.

217

В надписях Ашоки, обнаруженных в разных частях Южной Индии, упоминаются те или иные южноиндийские народы и царства, а в тамильских текстах, относящихся к первым векам н. э., содержатся упоминания о Маурьях. Однако во времена Панини (сер. I тыс. до н. э.) о Юге, возможно, знали гораздо меньше, так как в грамматике Панини нет никаких упоминаний на этот счет, хотя упоминается Калинга (современная Одиша). А чуть позже, в трудах Катьяяны (IV в. до н. э.) уже встречаются названия южноиндийских царств – Чола, Пандья, Керала (Бонгард-Левин, Ильин, 2001: 258–259).

218

Обычно под Чалукьями понимают четыре династии: ранние Чалукьи (ок. 550–642), западные Чалукьи из Бадами/Ватапи (ок. 655–753), восточные Чалукьи из Венги (615-1070) и поздние Чалукьи (913-1187).

219

Южноиндийские царства контактировали не только с государствами Северной Индии, но и с Римом, странами Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока. К примеру, античные источники сообщают о нескольких индийских посольствах, которые прибыли в Рим при императоре Августе. Об этом рассказывает Страбон (XV. 1. 4) (Бонгард-Левин, Ильин, 2001: 439).

220

Нельзя не отметить поразительное сходство между Гангой Эллоры и Гангой Беснагара, которая точно так же стоит на макаре, опираясь одной рукой на фигуру поменьше. Причем большое сходство есть и в изображении макары, в хвостовой части которой изображены вихри волн.

221

в Бхуванешваре пик храмового строительства пришелся на 1100 год, а вершиной его считается храм Лингаражи (ок. 1100). К этому периоду относятся такие архитектурные шедевры, как храм Шатругхнешвары и храм Парашурамешвары (ок. 700 г.), храм Раджарани (ок. 1000 г.), храм Джаганнатхи (ок. 1150 г.), храм Сурьи в Конарке (ок. 1250 г.), а также некоторые другие (Munshi, 1957: 31).

222

Подробнее о классификации мурти говорится в первой книге трилогии «Рождение храма», в главе IX, которая называется «Божественный образ».

223

Считается, что это изображен именно Раджендра, хотя следовало бы говорить о предположении, с чем согласен и X. Элгуд (Elgood, 2000:179). Встречается точка зрения, согласно которой это не Раджендра, а Чандеша, один из бхактов Шивы.

224

Конечно, нам не так уж и много известно об искусстве первых веков н. э., и тем более о домаурийском искусстве. Да, есть археологические находки и есть литературные источники. Но многие знания о том времени основаны на догадках и предположениях, поэтому нельзя быть до конца уверенным в интерпретации того или иного артефакта, нужно быть готовым и открытым для пересмотра своих выводов с учетом появления новых материалов.

225

о. П. Вечерина скульптурные изображения бхактов польского времени подразделяет на три группы:

1) 63 шиваитских бхакта-наянара (семь из них были поэтами);

2) 12 вишнуитских бхактов-альваров;

3) бхакты-донаторы, включающие тамильских царей, членов их семей и придворных (Вечерина, 2016:199).

226

По сообщению О. П. Вечериной, впервые польская бронза была обнаружена еще в 1856 году. А в прошлом веке наиболее известные находки царских даров были сделаны в 1951,1961 и 1979 годах в Тирувенгаду и в Чидамбараме. Речь идет о 87 бронзовых статуях, относящихся ко времени Парантаки (950 г.). В мае 2010 года в Нагапаттинаме было обнаружено еще 13 бронзовых статуй, которые датируются 1053 годом (Вечерина, 2021:199–200).

227

Источник: https://www.timesnownews.com/india/article/har-yana-shiva-temple-panchkula-district-crime-news-today-theft-cctv-footage/200523

228

Например, когда мы говорим о вкладе Виджаянагара в храмовое строительство, то, прежде всего, представляем великолепные павильоны (мандапа) и огромные гопурамы. Хотя в Тамилнаду в довиджаянагарские времена правители династии Пандья тоже возводили большие гопурамы, но императоры Виджаянагара превзошли их – построенные Кришнадевараей гопурамы в Калахасти, Канчи и Тируваннамалее насчитывают одиннадцать уровней (Ramaswami, 1976: 6).

229

Камни героев (там. virakkal) устанавливают на месте гибели доблестного воина, чтобы увековечить его героическую смерть. От чольского периода осталось много таких камней, хотя обычай устанавливать камни героев существовал, вероятно, еще до Чолов.

230

Приходится учитывать параметры заказчика строительства, статус божества, которому посвящается храм, особенности местности и пр.

231

Такие изображения часто создавали и художники.

232

На этой территории велись серьезные бои в 1565 году. Мусульманские войска практически стерли с лица земли столицу Виджаянагара. Уцелело всего несколько зданий, но и они были повреждены. Видимо, тогда и исчезла цепь. Сегодня на этом месте находится деревня Хампи.

233

Как показывает Дж. Фогель, в некоторых версиях этого текста написано не sālabhahjikā, а mālabhahjikā, что, по мнению исследователя, является ошибкой (Vogel, 1929: 208).

234

П.К. Ачарья, говоря о шалабханьджике, ссылается на «Натьяшастру» и встречающееся там слово bhanjikd однозначно отождествляет с термином sdlabhanjikd. При этом он пользовался другим изданием «Натьяшаструы», поэтому нумерация шлок в наших текстах не совпадает. Он указывает 2. 79. См.: Acharya Р. К. Encyclopedia of Hindu Architecture. Oxford University Press. 1946. p. 490.

235

Хала – правитель из династии Сатаваханов, правивший на территории Декана примерно в 20–24 гг. н. э. Писал на пракрите. Ему принадлежит сборник стихов «Сапташатакам», то есть «Семь сотен стихов».

236

Подробнее об этом см.: Дубянский А. М. Ритуально-мифологические истоки древнетамильской лирики. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1989; Андреева Е. Девадаси: Мир, унесенный ветром. М.: Ганга, 2018.

237

Именно эта особенность позволила А. Кумарасвами заключить, что Ганеша представляет собой тип якши. Подробнее о связи Ганеши с якшами и с культом плодородия см.: Андреева Е. Ганеша и его культ: происхождение, мифология, иконография. М.: Ганга, 2020.

238

Дж. Н. Банерджи в своей книге The Development of Hindu Iconography таким существам посвятил IX главу, которая называется Cult Icons. Vyantara Devatas. Кстати, именно к этой группе относится Ганеша, то есть к группе существ, стоящих на более низкой ступеньке, нежели остальные боги (deva).

239

Такие существа есть не только в индуизме, но еще в буддизме и в джайнизме. Например, в джайнской литературе к существам группы vyantara devatd относятся пишачи (pisdca), бхуты (bhuta), якши (yaksa), ракшасы (rdksasa), киннары (kinnara), кимпуруши (kimpurusa), махораги/наги (mahoraga/ndga), гандхарвы (gandharva). В буддийских текстах фигурируют девы (deva), якши (yaksa), наги (nāga), ракшасы (rdksasa), гандхарвы (gandharva), асуры (asura), гаруды (garuda), киннары (kinnara) и махораги (mahoraga). А индуистские тексты упоминают таких существ, как кумбханды (kumbhanda), кабанды (kabanda), дайтьи (daitya), данавы (ddnava), апсары (apsara), сиддхи (siddha), садхьи (sddhya), видьядхары (vidyddhara), праматхи (pramatha), ганы (дапа) и многих других. К этому множеству добавляют также разумныхживотных, рептилий, птиц и некоторые виды растений, называя при этом имена многих из них (Banerjea, 1956: 336).

240

Стихотворный текст Durgd-Saptasatiявляется частью другого текста под названием Devi Mdhatmya, который, в свою очередь, представляет собой часть еще более обширного произведения – Markandeya Purdna.

241

Примером может служить аскет Ришьяшринга, которого по приказу Индры соблазнила апсара Аламбуша. Различные версии этой истории содержатся в «Падма-пуране» (III книга), в «Махабхарате» (III книга) и «Рамаяне» (I книга), а также в буддийских джатаках. Но не всегда апсарам удавалось выполнять задание, поскольку аскеты были порой очень вспыльчивы и, будучи существами серьезными и опытными, не поддавались чарам красавиц и даже проклинали их. К примеру, Вишвамитра в качестве наказания за попытку соблазнить его проклял апсару по имени Рамбха, превратив ее на тысячу лет в камень. Но некоторые апсары хорошо знали свое дело, и за несколько лет им удавалось полностью переключить внимание подвижника на себя. Например, Менака всего за три года соблазнила Вишвамитру и родила от него дочь, которую назвала Шакун-талой. Эта история хорошо известна индийцам благодаря таланту средневекового поэта Калидасы, написавшему драму Abhijhānashākuntala. И апсара Гхритачи добилась своего, соблазнив риши Бхарадваджу и родив от него сына – Дрону, одного из героев «Махабхараты».

242

Эта история была обработана Калидасой в его драме «Викраморваши» («Мужеством обретенная Урваши»).

243

И вот с этого момента в «Ригведе» начинается диалог между Урваши и Пуруравасом, который упрашивает ее вернуться. Урваши хоть и не сразу, но согласилась вернуться к нему, попросив прийти через год. За это время она родила от него сына по имени Аюс. Когда Пуруравас вернулся через год на озеро, то апсара предложила ему стать гандхарвой, чтобы соединиться с ней навсегда. Он согласился пройти через все необходимые ритуалы. Гандхарвы тоже дали свое согласие и вручили ему священный огонь, который он как-то умудрился потерять. Пришлось ему добывать огонь самостоятельно путем трения двух палочек из дерева ашваттха. Так Пуруравас добыл три вида священного огня: огонь для домашних ритуалов, огонь для жертвоприношений и огонь для возлияний. Получив огонь, Пуруравас принес на нем жертвы и стал гандхарвой.

244

Культ плодородия воплощает идею священного брака – Неба и Земли. В представлении древнего земледельца, для того, чтобы пошел дождь, необходимо пробудить половую активность божества: провести борозду на поле, открывая таким жестом лоно земли, готовое принять семя неба, или станцевать в поле обнаженным женщинам перед изображением божества, призывая его соединиться с ними. При этом плуг наделяется фаллическим значением, а борозда, колодец, пруд или какой-либо другой водоем – вагинальным. Для такого мировоззрения характерно отождествление неба с мужским началом, которое с помощью дождя-семени оплодотворяет землю, а самой земли – с женским началом. В каждом регионе существовали свои способы вызывания дождя. Также считалось, что за своевременное выпадение дождя отвечает царь.

245

По этой причине вопросы, связанные с водой и дождем, часто решалась на государственном уровне. Отсюда царский контроль над плотинами и водоемами; участие царя и членов царской семьи в ритуалах, связанных с выпадением дождя; акцент на справедливом правлении – ибо в стране, где правит царь, у которого «искривился скипетр», не выпадают дожди; а также строительство культовых сооружений – чтобы расположить к себе богов и усилить благоприятные энергии. Кстати, в индийской иконографии богатство (как результат) или дождь (как его источник) исходит изо рта или пупка/живота якши, из мифической рыбы макары, из раковины или из какого-либо сосуда, но никогда из какого-либо символа, имеющего прямое отношение к земле (Coomaraswamy, 1931:13).

246

Тема апсар присутствует в некоторых народных индийских танцах, например, в ассамском танце под названием «Апсара-сабах», который исполняют женщины с распущенными волосами, став в круг. Танец представляет собой ритуал призывания апсар.

247

в Индии в каждом регионе имелись свои термины для обозначения храмовых танцовщиц и куртизанок. Причем в разные исторические периоды в одном и том же месте они могли быть разные. Подробнее об этом см.: Андреева Е. Девадаси: Мир, унесенный ветром. М.: Ганга, 2018.

248

Риши Агастья как-то раз проклял сына Индры и апсару Урваши за недостойное поведение – в общественном месте они посмотрели друг на друга слишком заинтересованно. В результате проклятия апсара вынуждена была родиться в мире людей, где вместе со своим возлюбленным показывала искусство танца на театральных подмостках и заслужила прощение. Именно от этой пары произошел род Мадави.

249

Отсюда сопутствующие образы, составляющие фон бога любви – весна, пчелы…

250

См., например, словарь Моньера-Вильямса: Monier-Williams, Sir Monier. A Sanskrit-English Dictionary. Motilal Banarsidass. Delhi, Varanasi, Patna, Madras. 1986, P. 1235.

251

Упоминается в таких текстах, как Kaksaput at antra и Manjusri-mūlakalpa.

252

Считалось, что куртизанки обладали благоприятной энергией, о чем неоднократно упоминается в пуранических текстах. И увидеть куртизанку— к добру. Люди верили, что даже земля, взятая у дома куртизанки, обладает благоприятными свойствами, поэтому в день коронации ею обмазывали тело царя. В «Махабхарате» тоже содержится упоминание о благоприятном взгляде на женщину, а «Рамаяна» называет женщину в числе благоприятных объектов, на которые должен посмотреть Рама во время коронации. Интересные подробности о свадебном обычае сообщает Sānkhāyanagrhyasūtra (V век): четыре или восемь женщин исполняют танец в доме жениха четыре раза, а затем после ритуального омовения жених отправляется в дом девушки в сопровождении молодыхженщин. А Visnu Purāna (XCIX, 14) утверждает, что в теле девушки – как замужней, так и незамужней – обитает богиня Лакшми (Desai, 1975:100).

253

Согласно Википедии, прйтолока – это верхняя горизонтальная перемычка в оконном или дверном проеме, а также стоячий боковой брус дверного проема. В деревянныхзданияхщель между коробкой и стеной могла быть прикрыта наличником. Для обозначения дверной притолоки также используется термин «липень».

254

См.: Desai, Devangana. Erotic Sculpture of India. A Socio-Cultural Study. Publishing Company Limited, New Delhi. 1975, p. 34.

255

Храмы Кхаджурахо и Конарка признаны объектами всемирного наследия ЮНЕСКО (в 1986 и 1984 гг. соответственно), а храмы Бхубанешвара пока являются кандидатами на включение в этот список (с 2014 г.).

256

Источник: https://maduraitourism.co.in/azhagar-kovil-alagar-

koyil-temple-madurai

257

Тем не менее, в Индии полно историй, когда тот или иной аскет, достигший высокой концентрации духовной энергии, или тапаса, был соблазнен какой-нибудь красавицей, и на ее стороне был сам Кама – бог любви. И. Глушкова писала об этом так: «Часто красавиц сопровождает Кама, бог любви, который в подходящий момент натягивает лук с тетивой из жужжащих пчел и пускает в намеченную жертву стрелу из молодого мангового побега. Исход достаточно тривиален – распаленный муж не удерживает в чреслах семя, и оно падает куда ни попадя – в реку, на лист подорожника или оказывается в когтях сокола, который уносит его неизвестно куда. В результате всегда кто-нибудь рождается, но нередко возникают проблемы с установлением материнства (Глушкова, 2002: 67).

258

Когда мужчина наслаждается одновременно двумя женщинами, это называется «совместное совокупление» (sanghātaka); когда со многими женщинами – «совокупление быка со стадом коров» (gauyuthikam), а также «совокупление со стадом коз» (ehāgalam) или «совокупление со стадом антилоп» (aineyam); если это происходит в воде, то называется «совокупление со стадом слоних» (vārikriāitakam). Перевод дан по изданию: Kāmasūtram. Jai Krishnadas-Haridas Gupta. The Kāshi Sanskrit Series. № 29. Benares City. 1929, p. 123.

259

Аупариштака считается низким занятием и противоречит шастрам. Так обьясняет комментарий к шлоке 22 по изданию: Kāmasūtram. Jai Krishnadas-Haridas Gupta. The Kāshi Sanskrit Series. № 29. Benares City. 1929, p. 145.

260

Тем не менее, джайны и буддисты тоже иногда упоминают майтхуну в качестве способа достижения освобождения (мокша, нирвана) (Desai, 1975: 3).

261

Как справедливо заметил Иво Фишер, культ лингама никак не повлиял на развитие древнеиндийской эротики и не является источником эротического возбуждения (Фишер, 1969:108).

262

Ведийский текст, связанный с «Самаведой». Второе название текста Talavakara Upanisad Brdhmana. Часть этого текста составляет «Кена-упанишада». Наряду с «Брихадараньяка-упаниша-дой» и «Чандогья-упанишадой» он, вероятно, был создан ранее VI века до н. э.

263

Цит. по изданию: The Jaiminiya or Talavakāra Upanisad Brahmana: Text, Translation, and Notes. By Hanns Oertel. Journal of the American Oriental Society, Vol. 16 (1896), pp. 223–224.

264

Этот текст относится к традиции «Кришна-Яджурведы» и представляет собой одну из шиваитских упанишад, не входящих в состав 108 главных. Текст прославляет Шиву-Рудру и Уму как Высшую Реальность, делая акцент на их неразделимости, и отражает философию адвайта-веданты. Согласно этому тексту, все боги являются проявлением Шивы, а все богини проявлением Умы.

265

в «Махабхарате» («Ади Парва», глава 117) рассказывается история проклятия царя Панду из Хастинапуры, когда он выпустил по ошибке стрелу в риши по имени Киндама, который совокуплялся с антилопой. В ответ Киндама проклял Панду, пообещав, что тот умрет точно также, во время секса. Обычно этот случай обьясняется тем, что риши Киндама обладал необычными способностями, благодаря чему превратил в антилопу свою жену и сам превратился в оленя. Иногда говорится, что супруги просто были одеты или накрыты шкурами, спасаясь от холода и от укусов комаров. Источник: https:// www.wisdomlib.org/hinduism/essay/animal-kingdom-tiryak-in-epics/d/doc825678.html

266

Подробнее о ведийской ритуалистике рассказывается во второй книге «История и культура индийского храма. Жизнь храма». М.: Ганга, 2021.

267

Махаврата— ритуал, связанный с солнечным культом, в котором сохранились архаичные элементы. Его суть заключалась в предложении Праджапати напитка сомы.

268

Цит. по изданию: Упанишады. В 3-х книгах. Памятники письменности Востока. Перевод с санскрита, предисловие и комментарии А. Я. Сыркина. Книга 1. М., 1992, сс. 153–154.

269

Цит. по изданию: Упанишады. В 3-х книгах. Памятники письменности Востока. Перевод с санскрита, предисловие и комментарии А.Я. Сыркина. КнигаЗ. М., 1992, с. 66.

270

Изначально представителями династии Чандела в Кхаджу-рахо было построено 85 храмов, из которых до наших дней сохранилась лишь треть.

271

Вот как говорит об этом Иво Фишер: «Среда, в которой расцветала классическая индийская культура, достаточно хорошо известна. Богатые дворцы раджей, роскошные резиденции властителей, растущие торговые города становились центрами, где культивировались не показные обряды и умозрительная философия, а искусство и науки, которые обогащают и украшают земную жизнь. Человек, проводивший свою жизнь в роскоши и бездеятельности, превращался в гурмана…» (Фишер, 1969:121).

272

Такой же точки зрения придерживается, например, и X. Элгуд. Появление в убранстве ранних храмов пар важных особ (например, в Айхоле, Бадами и Паттадакале) он обьясняет вовлечением аристократии в храмовый патронаж и их растущей властью (Elgood, 2000:106).

273

Малланга Ватсьяяна, автор «Камасутры», очень ярко описывает образ жизни культурного и обеспеченного горожанина, у которого есть время для наслаждений, развлечений и занятий любовными играми.

274

Отголоском этой идеи может считаться ритуальный брак девадаси с храмовым божеством. Также одним из вариантов мистического союза могут быть свадьбы божеств, которые даже сегодня с большой пышностью празднуют в индийских храмах.

275

Считается, что самое большое количество шилана-гиг сохранилось в Ирландии (101 пример), хотя в других частях Великобритании они тоже есть. Один из самых известных экземпляров находится в англиканской церкви Святой Марии и Святого Давида, что в Киллеке (Херефордшир, Англия). Церковь была построена в XII веке. В некоторых случаях эротические элементы в виде шилана-гиг являлись частью более ранних строений. Они включались в пространство христианских церквей, возводившихся на месте разрушенных построек. По одной из версий, шилана-гиг являются остатками дохристианских религий, в основе которых лежит культ плодородия или культ Матери-богини. И если на территории Великобритании встречаются исключительно женские эротические фигурки, то в континентальной Европе больше мужских фигур, причем в акробатических позах. Источник: https://en.wikipedia.org/ wiki/Sheela_na_gig

В Европе еще в XVIII веке существовали следы культа плодородия, или культа Приапа, как его называл Ричард Найт. В 1781 году он писал, что в Неаполитанском королевстве все еще существует «нечто вроде поклонения Приапу, непристойному божеству древних (хотя и под другим наименованием)…», который почитается под именем святого Косьмы. В Изернии во время праздничной ярмарки у церкви Косьмы и Дамиана еще в 1780 году открыто продавались восковые фигурки, изображающие мужские половые органы. Подробнее об этом см.: Найт Р., Райт Т. Сексуальная символика. Легенды и тайны. М.: ЗАО Издательство Центрополиграф, 2010.

276

В этом месте действительно очень много изображений скота (на вертикальных скалах, на обнажении долеритов), включая сцены угона скота или катание на нем (Boivin, 2004:44).

277

«Пастухи древности не могли видеть в размножении крупного рогатого скота и другихживотных нечто отличное от размножения человека. Но развитие больших растений из невидимого семени, участие в этом процессе солнца и влаги приводили земледельца в состояние ужаса и благоговения перед загадкой плодородия, так как в этих представлениях основную роль играло плодородие, а не сам акт оплодотворения» (Фишер, 1969: 107).

278

Известно, что в средние века праздник Шабаротсава (sāharot-sava), связанный с культом плодородия и с культом Дурги, особенно широко отмечался в восточной части Индии. На десятый день Дурга-пуджи богиню умилостивляли с помощью ритуалов шабаров – аборигенного племени. Празднество в обязательном порядке включало эротические жесты, песнопения о половых органах, половой акт. При этом участники покрывали свое тело листьями, как это принято у шабаров (Desai, 1975:104).

279

К примеру, в Тамилнаду девадаси еще в начале прошлого века исполняли на свадьбах непристойные песни, которые должны были не только создать веселое настроение, но и устранить сглаз. Считается, что смех способен разрушить энергию зла, недоброжелательности и зависти (Kersenboom, 1992:146).

280

Поэтому так много украшений бывает надето на индийских женщинах (а до начала XX века и на мужчинах), на царских особах, на индийских богах и даже на животных в праздничные дни. И поэтому в Индии каждый человек старается по максимуму украсить свой транспорт, свое жилое пространство, свою лавку и свое рабочее место.

281

Украшают даже самые простые дома, расписывая узорами и изображениями богов стены (внутри и снаружи) и различные ниши. А с прошлого века на домах встречаются мотивы и сюжеты, отражающие современные реалии – велосипеды и самолеты, патефоны и граммофоны, и т. д.

282

а «Натьяшастра» (II, 76) советует украшать изображением свивающихся лиан и эротическими мотивами здание театра.

283

Иногда можно встретить информацию, что это шилабалика (silāhālikā, букв, «каменная девушка») или апсара-охотница.

284

Это иллюстрация одного эпизода из «Рамаяны», когда Рама помогал обезьяне Сугриве расправиться с его братом Вали. По плану Рама должен был выстрелить из-за деревьев в Вали во время их поединка, однако обезьяны были так похожи друг на друга, что поначалу Рама растерялся и не смог выстрелить.

285

в зависимости от литературного источника, местности и времени обувь и одежда назывались по-разному. Поэтому здесь мы почти не уделяем внимания названиям конкретных деталей внешнего убранства. Подробнее об этом см.: Chandra, Moti. The History of Indian Costume from the 3rd Century A.D. to the End of the 7th Century A.D. Journal of the Indian Society of Oriental Art, 1944.

286

Блузки европейского типа, которые надевают под сари индийские женщины, первыми начали носить в Бенгалии.

287

Ярким примером, демонстрирующим взаимосвязь социального статуса и одежды, являются так называемые адиваси (āāivāsi) – коренные народы, проживающие на территории Индии с незапамятных времен. В Южной Индии мужчинам адидравидам (ātitirāvitā) еще не так давно было запрещено носить дхоти, рубашку, и талапу (talapa) – ткань, которую оборачивают вокруг головы. Кроме того, им запрещено было пользоваться зонтом и носить шлепанцы, а их женщинам не разрешалось носить блузки и золотые украшения. Также адидравидкам полагалось носить сари так, чтобы оно прикрывало лишь одно плечо, оставляя при этом грудь открытой. Обернутый вокруг талии край сари (мунданей) был маркером низкого социального положения этих женщин.

288

в самом начале XIX века в Мадрасском Президентстве возник серьезный конфликт, который стал известен как «спор о нагрудной повязке» (breast-cloth controversy). Суть в том, что женщины из низкой касты надар пытались носить одежду, которая бы полностью закрывала верхнюю часть тела. В то время надарам, как и остальным представителям низких каст, было запрещено прикрывать грудь. Мужчинам и женщинам полагалось носить одежду не ниже колен и не выше талии. Христианские миссионеры пытались хоть как-то исправить подобное положение и приодеть этих людей. В 1814 году правительство Траванкора издало приказ, позволявший новообращенным христианам из низких каст носить рубахи и кофточки, то есть прикрывать верхнюю часть тела. Со временем надарки стали одеваться так, как обычно одевались женщины из высших каст, что спровоцировало серьезный конфликт: в 1822 году наиры в знак протеста против нарушения традиции начали публично срывать с надарок одежду. Дело закончилось тем, что в 1859 году правительственный указ позволил надаркам, в том числе и нехристианкам, носить одежду, которая прикрывает грудь, но не так, как это делают представительницы высоких каст. В то время для надаров существовали и другие ограничения, например, им было запрещено ношение зонта, обуви и золотыхукрашений, им не разрешалось употреблять в пищу коровье молоко, а женщины не должны были носить сосуды с водой на бедрах. Кроме того, адидравидам не разрешалось использовать латунную посуду и горшки.

289

Термин «санскритизация» был предложен индийским ученым Шринивасом для обозначения методов повышения статуса касты внутри кастовой системы путем создания легенды о своем происхождении от брахманов или кшатриев и имитации их образажизни.

290

Предположительно, это полковникУильямЛэмбтон (1753–1823).

Подробнее об этом см.: Андреева Е. История и культура индий-скогохрама. КнигаII: Жизньхрама. М.: Ганга, 2021, сс. 664–667.

291

о прическах см.: Biswas A. Indian Costumes. Publications Division, Ministry of Information and Broadcasting, Government of India. 2003, c. 94–95. Krishna Murthy, K. Hair Styles in Ancient Indian Art. Sundeep Prakashan, Delhi. 1982.

292

Под барельефом обычно понимается фигура, выступающая от основы на половину своего объема, а под горельефом – еще больше выступающая от основы фигура.

293

Причем это относится не только к Индии, но и к другим культурам – к греческой и римской культуре, к европейскому средневековью и возрождению и даже к европейскому XIX веку. Пожалуй, лишь классицизм и XX век оставались равнодушными к возможностям использования цвета в архитектуре, они в первую очередь старались продемонстрировать красоту чистых линий и форм, а также эстетику материала.

294

Хотя, согласно В. Вертоградовой, для более ранних текстов характерна восьмичастная модель (Вертоградова, 2014:46).

295

Эта стхана изображает идущего вперед человека (purā означает «впереди, прежде, раньше, в прошлом»), которого можно видеть сзади. Есть слово purāgā, которое указывает на идущего впереди и имеет значение «лидер». То есть этот человек воспринимается другими идущими как видимый сзади и частично сбоку. По сообщению В. Вертоградовой, стхана пуравритта в других текстах может именоваться ganāaparāvrtta — «повернутая щекой», то есть видимая сзади и немного сбоку (Вертоградова, 2014:170).

296

Вообще в «Читрасутре» связь с танцем просматривается очень четко. Примером может служить стхана, показанная сбоку (pārsvāgata). В. Вертоградова обратила внимание на то, что сходное выражение есть в «Натьяшастре» (NS XII. 205; XIII. 196) – «голова в профиль» (sirah pārsvāgatam), которое относится к танцевальной стхане. Еще один пример: стхана паравритта (parāvrtta), то есть скрученая, пришла в скульптуру и живопись из танцевального искусства. В «Нриттасутре» (TKh 24), в разделе, посвященном движениям головы, термин parāvrtta-siras указывает на повернутую назад голову (Вертоградова, 2014:170).

297

Понятие «классический» применительно к индийскому танцу более всего связано именно с трактатом Бхараты «Натьяшастра». Если у региональной разновидности танца обнаруживалась связь с «Натьяшастрой», то он обьявляется классическим. По сути, в контексте индийской культуры термин «классический» = «шастрический» (sdstriya), то есть основывающийся на принципах, изложенных в шастрах (sāstra).

298

Концепция махапуруши (подробно об этом рассказывается в главе по живописи) важна и для скульптуры. Образ махапуруши включает 32 признака, формирующих красивую фигуру. В искусстве буддизма 32 признака махапуруши представляются выражением и средоточием буддовости. По сути, указывают на буддовость. Все Будды и Джины обладали признаками махапуруши, как и некоторые другие мудрецы или святые. Например, бенгальский святой XVI века Чайтанья – об этом упоминает текст Caitanyacaritdmrta, содержащий биографические сведения о его жизни (Chanda, 1936:14). Признаки махапуруши приводятся в буддийских текстах, но благоприятные признаки также перечисляются в тексте Варахамихиры (VI в.н. э.) Brhatsamhitd (Ixviii, 2-56). Согласно Варахамихире, эти благоприятные признаки характеризуют ākrti, красивую фигуру, которая не только приносит удачу, но и является источником нравственного совершенства (Chanda, 1936:15–16).

299

По словам С. К. Р. Рао, такой подход справедлив лишь в отношении главных богов индуизма, а для деревенских народных божеств дхьянашлоки не предусмотрены – при создании их образов мастеру следует руководствоваться собственной фантазией (Rao, 1993: 275).

300

Эта божественная сущность не появляется в материальном объекте сама собой – ее нужно туда призывать, подготовив

301

Такие водоемы могут называться по-разному: теппаккулам (teppakkulam), тиртха (tirtha), пушкарани (puskarani), саровар (sarovar), кальяни (kalydni), кунда (kunda) и пр. В наши дни храмовый пруд чаще всего называют английским словом tank. Чаще всего водоемы бывают четырехугольные, хотя изредка встречаются в форме шестиугольника (например, в храме Сатьягиришварара в Тирумаяме), а иногда и в форме свастики. Спуститься к воде можно по каменным ступенькам, которые обычно располагаются по всему периметру водоема. Нередко в центре водоема находится небольшой храмик, как в храме Кумбхешвары в Кумбаконаме.

302

В Индии ритуальные омовения всегда были важной частью религии. Вода являлась неотъемлемой частью культа плодородия. Она связывалась не только с речными богинями, но также с богиней Лакшми и вообще с женской сущностью.

В древности и в средние века цари-мужчины, находящиеся в ритуальном браке с Землей, обязательно совершали ритуальное омовение. Оно рассматривалось в качестве средства, с помощью которого брак царя и земли становился «плодородным», обеспечивая обильные урожаи, увеличение поголовья скота и рост населения. Плодородие, как и выпадение дождей, являлось одной из важнейших функций царя. Первые правители Декана из династии Чалукьев настаивали даже на своем происхождении от богини Харити (Elgood, 2000:165), которая часто описывалась как якшини и была связана с Куберой.

Считалось, что отождествление правителя с божеством, получение им божественной силы через ритуальное омовение, происхождение представителя царствующей династии от того или иного божества – все это придает царю силу и плодородие, а также обеспечивает ему законность правления. Часто цари сравнивали себя с божествами и пытались как бы повторить/ воссоздать благородные деяния богов.

303

а давняя традиция представления в порталах храмов мощных небесных струй с каплями на конце сохраняется и сегодня (Павлов, 2001: 267).

304

Тот факт, что реки являются объектом религиозного почитания, к сожалению, никак не способствует бережному отношению к ним и не мешает их загрязнять.

305

Термин sapta sindhu или sapta sindhavah, означающий «семь рек», был известен еще в древности и встречается в «Ригведе» (II, 12; IV, 28; VIII, 24, 27). Он указывает на семиречье – территорию, по которой протекали семь рек, являвшиеся важными для ведийских ариев. Ведийская семерка рек заметно отличается от индуистской и включает следующие реки: Синдху (современный Инд), Шутудри (современная Сатледж), Витаста (современная Джелам), Випаша (современная Беас), Парушни (современная Рави), Асикни (современная Ченаб), Сарасвати (в одном из гимнов «Ригведы» (X, 75) сообщается, что река Сарасвати расположена между Ямуной и Шутудри). Как видим, для обоих перечней лишь одна река является общей – Синдху, или Инд. Причем если пураническая семерка рек охватывает территорию как Северной, так и Южной Индии, включая восточную часть страны, то ведийский перечень указывает на территорию, лежащую западнее современной Индии, вероятно, вплоть до реки Кабул (в древности Кубха). Примечательно, что в древнеиранской «Авесте» (Вендидад) тоже содержится термин, обозначающий семиречье – хаптахенду (hapta handu), или хаптахинд, под которым понимается «Индия». См: Авеста «Закон против дэвов» (Видевдат). СПб.: Издательство Политехнического университета, 2008, сс. 68, 75.

306

Данная мантра произносится во время ритуалов, где используется вода. Чтобы ее освятить, в нее призываются семь главных рек Индии, воды которых уже являются священными.

307

Речь не только о ежедневной абхишеке. Например, известно, что царица Сембиян Махадеви из династии Чола учредила совершение священного омовения божеств в определенные дни – в дни санкранти. Санскритский термин samkrānti обозначает время перехода Солнца из одного созвездия (rāsi) в другое.

308

зов в русском языке слова «речь» и «река» однокоренные. Примечательно, что во многих мифологических традициях происхождение речи связывается с Небом – именно с Неба проистекает вода, время, жизнь и божественная речь. Примером может служить Сарасвати – ведийская богиня речи и в то же время река.

309

Например, текст «Артхашастра» (примерно конец IV – начало III вв. до н. э.), автором которого является Каутилья, рекомендует во время засухи поклоняться Ганге – наряду с Индрой, горами и морем (IV.3.208).

310

Между двумя валунами есть вертикальная расщелина естественного происхождения, и по ней когда-то стекала вода из расположенного на вершине валуна специального резервуара, который располагался прямо над расщелиной и над рельефом. Эта текущая вниз вода символизировала спускающуюся Гангу.

311

Ганга иногда считается женой Шивы и матерью одного из сыновей Шивы и Парвати – Сканды. Поэтому он известен как Гангапутра, то есть Сын Ганги.

312

Считается, что в определенное время в Хардваре воды Брахмакунда (один из гхатов) превращаются в амриту, в нектар бессмертия. И множество верующих людей стекается сюда, чтобы успеть окунуться в священные воды Ганги. Но желающих очень много, и все они разные. Поэтому здесь существует специальный порядок купания, предполагающий соблюдение очередности. Например, начиная с кульминационного момента в ближайший промежуток времени совершать омовение могут аскетические ахары во главе с Ниранджани Ахарой. Это их время (хотя имеются и другие варианты для омовения как до, так и после этого момента). Люди, специально прибывшие в Хардвар, знают, что в это время энергия данного места усиливается. Также люди приходят в Хардвар за защитой, если наступает неблагоприятный период (например, в момент затмения Солнца или Луны). В такое время совершаются ритуалы, призванные блокировать или свести к минимуму вредоносное воздействие неблагоприятного события (Lochtefeld, 2010:188).

313

в ведизме Варуна представлен как бог справедливости, как верховный судья, и связан с космическим океаном. В индуизме он хотя и считается владыкой вод, но давно утратил статус одного из главных богов и является сейчас одним из локапалов – хранителем сторон света.

314

Позже этот мотив перекочевал в вишнуизм, и сегодня образ лежащего Вишну, из пупка которого произрастает лотос с восседающим на нем Брахмой, считается традиционным. Отсюда соответствующие эпитеты Брахмы – Абджаджа или Абджай-они, которые указывают на его рождение (ja, yoni) из лотоса (abja).

315

При этом в различных текстах кальпа-врикша может встречаться под разными терминами: kalpa-taru, kalpa-druma, kalpa-padapa.

316

Считается неблагоприятным оставлять неукрашенными основные части строения. К примеру, текст Aparajitaprccha говорит, что колонны, дверные проемы и другие части дворцов и храмов следует украшать различными изображениями (Nardi, 2003: 215).

317

Во многих текстах содержатся предписания, согласно которым картины, строения или какие-то объекты следует украшать растительными мотивами – цветами, лепестками, вьюнками, деревьями и т. д. Следование этим предписаниям считается обязательным и сегодня. Например, согласно тексту Aryamanjusrimulakalpa, на каждой стороне картины должны быть изображены цветы – нагакешара, пуннага, бакула, малати, приянгу, куравака, синий лотос и белый лотос (Nardi, 2003: 215). Этого же требования придерживались и средневековые миниатюристы, которые обрамляли основное изображение рамкой из растительных мотивов.

318

Идея полноты присутствует и в упанишадах. Ср. так называемый стих мангалам (mangalam) из «Ишопанишады» (относится к «Шукла Яджурведе»), известный как «мантра полноты»:

oṃ pūrṇamadaḥ pūrṇamidaṃ pūrṇātpūrṇamudacyate |

pūrṇasya pūrṇamādāya pūrṇamevāvaśiṣyate ||

To полнота, и это полнота; то, что выходит из полноты, тоже является полнотой |

И если из полноты взять полноту, то все равно остается полнота ||

319

в некоторых гимнах «Ригведы» упоминается наполненный сосуд. В гимне к Индре (X. 32. 9), к примеру, встречается выражение bhadrd-kalasa:

etāni bhadrā kalaśa kriyāma kuruśravaṇa dadato maghāni |

dāna id vo maghavānaḥ so astvayaṃ ca somo hṛdi yambibharmi ||

Перевод T. Я. Елизаренковой выглядит следующим образом: Эти добрые дела мы хотим совершить, о чаша (с сомой), О Курушравана, давая щедрые дары!

А подарком вашим, о щедрые покровители, пусть будет это И тот сома, которого ношу я в сердце!

320

Сосуд обычно ставят при входе в праздничное или ритуальное помещение либо просто помещают его изображение у входа в жилье или какое-либо другое помещение. Кроме того, пурна-калаша – обязательный элемент на важных мероприятиях: при строительстве нового здания, во время новоселья (гриха-правеша), на свадьбе или религиозном празднике (например, Дурга-пуджа). Глиняный сосуд наполняется водой и устанавливается следующим образом. На глиняном квадрате, который служит подставкой для пурна-калаши, чертится особая диаграмма. Она называется сарватобхадра-мандалам и представляет собой тантрическую янтру. В ее центре изображен восьмилепестковый лотос (аштадалападма). Сначала на глиняном квадрате разбрасываются зерна пяти злаков (панча сасья), а затем сверху ставят сосуд с водой, в который положен рис, смешанный с творогом. Горлышко сосуда повязывают красной ниткой, а его отверстие покрывают листьями пяти видов растений, на которые помещается небольшая глиняная тарелочка с рисом и плодами бетеля. На самый верх кладется еще какой-нибудь плод, чаще всего это бывает незрелый кокосовый орех, окрашенный киноварью. На поверхности сосуда этой же краской чертят фигурку, которая называется синдура-путтали. В данном случае сосуд символизирует женское лоно, а синдура-путтали – его плод, дитя. Это своеобразная инсценировка человеческого воспроизводства. По мнению Д. Чаттопадхьяи, именно в этом и заключался изначальный смысл праздника Дурга-пуджа (Чаттопадхьяя, 1961: 325–326).

321

Листьев должно быть нечетное количество: пять, семь или одиннадцать.

322

Понгаль отмечается в середине января, во время движения солнца на север. Этот трехдневный праздник посвящен сбору урожая риса и сахарного тростника. Во время праздника главными являются ведийские боги Индра и Сурья, которых почитают блюдом из приготовленного в горшках риса – он так и называется: понгаль.

323

В наши дни на индийской свадьбе тоже используются сосуды.

В Западной Бенгалии и в другие частях Индии весь дом внутри и снаружи украшается манговыми листьями и цветочными гирляндами, а по четырем сторонам дома устанавливают маленькие банановые пальмы. Под пальмами ставят заполненные священной водой, накрытые листьями манго и кокосами поверх них глиняные горшки, символизирующие одновременно матку и Вишну.

324

в тантре женские половые органы обычно обозначаются словом bhaga или latā, а соответствующие ритуалы известны как бхага-яджня (bhaga-yajna) или лата-садхана (latā-sāāhana). Бхага понимается как совокупность шести видов материального богатства (sad-aisvarya), а лата – это лиана, вьюнок, ползунок, то есть любое растение со слабым стволом, которое не может самостоятельно держать вертикаль. Кстати, в состав янтры часто входит орнамент из вьющегося по периметру растения – это кальпа-латака (kalpa-latakā), или растение, исполняющее желание (Чаттопадхьяя, 1961: 338).

325

Подробнее об этом рассказано в первом томе. См.: Андреева Е. История и культура индийского храма. Книга I: Рождение храма. М.: Ганга, 2021.

326

Во втором ухе у Шивы продета другая серьга – патра-кундала (patra-kundala) (Rao, 1991:5; makara).

327

Как индийской культуре, так и многим другим культурам древности (Греции, Месопотамии или Китаю) были известны схожие фантастические образы, объединяющие в себе черты нескольких животных. Как полагает О. Н. Меренкова, на формирование образа макары оказали влияние греческие традиции. После похода Александра Македонского в Индию (350 г. до н. э.) сюда стали проникать мифологические представления о морских чудищах. Химера и макара, по мнению О. Н. Меренковой, имеют сходство: в них присутствуют черты льва, козла и рептилии (Меренкова, 2009:144).

328

а с. К. Р. Рао сообщает, что на передней части гопурама принято изображать голову или морду аллигатора либо игуаны (goāhā-mukham) (Rao, 1993:73).

329

н. Л. Павлов о связи киртимукхи с водой говорит следующее: «Мы привыкли воспринимать звериные маски с разверстыми пастями на арках, порталах и завершении зданий как символы власти, как средство устрашения и, наконец, как водометы. В архаическом своем значении они действительно представляют высшую небесную власть, власть над водой и над самой жизнью. В сугубо функциональном смысле, на выступающем конце карниза античного храма – это действительно водометы. Но их ключевое положение и сам характер изображения свидетельствуют о том, что это, прежде всего, водососы в верхнем устье рек, возвращающих воду в небесный океан» (Павлов, 2001: 271).

330

По словам Н. Л. Павлова, испарение воды, которое мы наблюдаем в жизни, позволяет нам рассмотреть в аспекте архаических представлений о движении мировых вод такую сложную и многообразную архитектурную форму, как волюта. Он пишет, что в европейском искусстве кольцевой процесс циркуляции вод во вселенной предьявлен в ритуальных сосудах, светильниках и замках. Речь о дверных ручках храмов, дворцов или частных особняков, когда из львиной пасти (тот же киртимукха) свисает вниз кольцо, являющееся символом незыблемости циркуляции вод во вселенной. Взявшись за него и отворив дверь, мы попадаем в сакрализованное, уподобленное небесам пространство храма (Павлов, 2001: 272, 278).

331

В древности кремация не являлась обязательной для всех. В Индии даже сегодня не принято кремировать некоторые категории людей – йогинов, маленьких детей, трагически погибших женщин и т. д.

332

В некоторых йогических традициях Раху связывается с энергетическими каналами.

333

Параллели встречаются в мифологии айнов, где говорится о некоем чудовище в виде огромной пасти, которая утром и вечером норовит проглотить (и однажды проглотила) солнце. Чтобы отвлечь его от этой затеи, ему бросают лисиц и ворон (Березкин, 2009:19).

334

Хотя приливообразующая сила Луны более чем в два раза (2,17) сильнее приливообразующей силы Солнца, и по этой причине интенсивность прилива зависит от взаимного положения Луны и Земли.

335

В индуизме божество по имени Кала является персонификацией цикличности времени. Калачаще всего отождествляется с Шивой и сЯмой.

336

Буддийский храмовый комплекс Боробудур находится на о-ве Ява в Индонезии. Он относится к традиции махаяна и был построен между 750 и 850 годами правителями государства Матарам из династии Сайлендра.

337

Квакиутль, или квакиутл, – индейцы группы вакашей, которые проживают в северной части острова Ванкувер и провинции Британская Колумбия в Канаде.

338

Например, изображения на барельефе из Ангкора (Камбоджа), на гранитной плите из Яуйя (северная часть горного Перу), на золотой короне из Чонгояпе (север побережья Перу), на известной подвеске, сделанной из сплава золота и меди и относящейся к культуре викус (первые века н. э.), или на головном украшении, сделанном из золота и платины (южная часть побережья Эквадора), а также различные маски таоте из древнего Китая.

339

ззэ Кстати, на самых древних изображениях, относящихся к архаическому периоду, Горгона не совсем змееволосая – от ее головы исходит всего пара змей. Как, например, на одной из аттических амфор (роспись).

340

Согласно «Амаракоше» (I, ii. 6), восьми сторонам света соответствуют восемь божеств, или дикпалов (āikpāla): Индра, Вахни (Агни), Питрипати (Яма), Найррита, Варуна, Марут (Ваю), Кубера, Иша (Ишана). С этими божествами и сторонами света соотносятся и восемь слонов (diggaja), которые являются их ваханами: Айравата, Пундарика, Вамана, Кумуда, Аньджа-на, Пушпаданта, Сарвабхаума, Супратика (I, ii. 8). Но в разных текстах порядок имен может различаться.

341

Согласно П. Кортрайту, точно такая же роль возлагается и на змеиных стражей (dinndga), а также на якшей (yaksa) (Courtright, 1985: 26).

342

О важности слона как космического стража может свидетельствовать и тот факт, что цоколь апсидального храма часто называют спиной слона (gajaprstha). Напомним, что апсидальная форма представляет собой сочетание прямоугольной и круглой планировки, где прямоугольная форма символизирует земной мир с четырьмя сторонами света, а круг – вселенную. Кроме того, сама платформа, на которой стоит храм, тоже может называться слоном (kuhjara). По мнению некоторых исследователей (Burdhan, 2016:33), это может указывать на функцию слона как царской ваханы. То есть, цоколь-слон является ваханой главного божества храма (Вирата-Пуруша), который обитает в гарбхагрихе.

343

Аналогичную роль выполняют и живые слоны, которые благословляют пришедших в дом Бога прихожан. Даже сегодня можно встретить живого слона при входе на территорию южноиндийского храма.

344

Этот мотив чрезвычайно популярен в индийском искусстве, он встречается даже на предметах ремесла и на декоративных украшениях. Большой популярностью он пользовался в средневековом искусстве, особенно в северо-восточной части Индии, но его знали и на Юге. О битве слона со львом даже упоминается в санскритских произведениях (в «Рагхувамше» Калидасы, в «Кадамбари» Банабхатты, в «Шишупалавадхе» Магхи и др.), где рассказывается о том, как лев, одержав победу над слоном, получает необычную драгоценность.

345

Возможно, не последнюю роль в установлении и закреплении связи слона с водой сыграла любовь этих животных к играм в воде. К тому же, слон большой и серый, как туча, и подобно туче он льет из хобота воду. Именно этой картиной мог быть навеян известный иконографический сюжет «Гаджа-Лакшми», который до сих пор так популярен в Индии. Его можно встретить и на древних изображениях, например, на знаменитой ступе в Санчи (II в. до н. э.). «Гаджа-Лакшми» представляет собой изображение богини с двумя или более слонами, расположенными с обеих сторон от нее и омывающими ее водами. Согласно распространенному мифу, когда Лакшми появилась из молочного океана, слоны из золотых сосудов омывали ее водами Ганги и другихсвященныхрек. По мнению И. Бермиджн, данный сюжет является еще одним доказательством символической связи слона с водой и плодородием (Bermijn, 1999:47). При этом обращает на себя внимание тот факт, что Лакшми и слоноликий Ганеша считаются подателями материальных благ, успеха и процветания.

346

Кстати, во времена «Ригведы» у Индры еще не было ваханы в виде слона Айраваты (Narain, 1991:21), он появляется в более поздних источниках.

347

Возможно, с именем небесного слона связано название крупнейшей реки в Бирме – Иравади.

348

Прекрасный пример из Шри-Ланки. Здесь ежегодно проводится праздник Далада Малигава Перахера, в котором задействовано большое количество слонов. Этот праздник связан с поклонением дождевым водам (Ranasinghe, 2016: 271). Также на Шри-Ланке издавна использовали терракотовые фигурки слонов в ритуалах, связанных с культом плодородия – для получения воды на поля, для защиты урожая от диких животных, для процветания местности (Nishanthi, 2016:236). А на Суматре деревенские жители считают, что слоны способны вызывать молнии (Liyanage, 2016: 204).

349

Параллели имеются и в других культурах. Например, один из самых распространенных сюжетов в живописи и прикладном искусстве Китая – это «битва двух драконов». Один дракон находится в земном океане, а другой – в небесной туче. Этот мотив представляет обращение мировых вод. Небесный

350

На санскрите слово vyāla имеет несколько значений – это может быть тигр, лев, слон, леопард, собака, змей и какое-либо другое животное.

351

Как известно, во многих культурах лев выступает символом царской власти. X. Элгуд полагает, что образ вьялы происходит из Ахеменидской Персии, где он символизировал силу и власть царя (Elgood, 2000:104).

352

Династия Чандела правила в центральной Индии с IX по XIII века н. э. Ее правители принадлежали к раджпутам и гур-джарам и поначалу были вассалами Пратихаров. Столицей Чанделов в свое время был Кхаджурахо, который сегодня известен благодаря великолепным храмам. Их построили Чанделы. Во 2-й пол. XIII века Чанделы пали, не выдержав напора Делийского султаната.

353

в храмовом искусстве встречаются и другие схожие образы – киннары, видьядхары, волшебная корова Камадхену и пр. Как и в случае с вьялами и макарами, их внешность бывает весьма неопределенна. Например, киннары имеют человеческие головы и тела лошадей или птиц. Подобно гандхарвам, они считаются небесными музыкантами. Их часто изображают на птичьих ногах и с различными предметами в руках – с музыкальными инструментами, зеркалами и сосудами (Elgood, 2000:112). НаЮгекчислупервыхкаменныхизображенийкин-наров относятся образы, созданные в Махабалипураме на барельефе, где отражен сюжет сошествия Ганги (VII век). Эти барельефы были созданы в честь победы Нарасимхавармана I над царем Чалукьев Пулакешином II в 642 году. А в Канчипураме, в храме Кайласанатхара (VIII в.) киннара изображен играющим на яле – струнном музыкальном инструменте, который известен еще с эпохи санги.

354

Бык – очень древний образ, символизирующий силу и плодородие. В шиваитских храмах он, являясь ваханой Шивы, охраняет вход в святилище. А что касается коровы, то, несмотря на ее статус как наиболее священного животного, ее изображений в храме очень мало.

355

Кони почти всегда бывают изображены в момент сражений, со всей полагающейся конской амуницией, и самая мельчайшая деталь проработана от и до (например, в храме Ранганат-хасвами в Шрирангаме). В общем, все очень реалистично.

356

а в джайнизме есть изображения петуха с змеиной головой – каккутасарпа (kakkutasarpa).

357

Например, в тексте Devi-bhdgavata-purdna (9.20.22–53) говорится, что такое оружие использовалось в битве между богами и Шанкхачудой. О нем также упоминает Dhanurveda-samhitd. Источник: https://www.wisdomlib.org/definition/nagapasha

358

о лечебных свойствах термитников было известно еще в глубокой древности. К примеру, «Атхарваведа» (2.3.3–4) содержит лечебные заклинания, в которых упоминаются муравьи. В заклинании есть слова: «Муравьи извлекают лекарство из океана». Здесь интересно вот что: современная наука подтверждает то, что здесь сказано о муравьях. Как сообщает Дж. Ирвин, французские и британские ученые, проводя независимые эксперименты, обнаружили, что некоторые виды термитов могут опускаться более чем на сорок метров (130 футов) в плотном грунте, чтобы добраться до воды и вынести ее на поверхность. Эту воду они используют для увлажнения внутренней части своих муравейников, влажность которых никогда не бывает ниже 96,2 %, вне зависимости от температуры воздуха (Irwin, 1982: 348).

359

у Шивы особая связь с горами, которая проявлена на уровне мифологии и иконографии, что нашло отражение в его многочисленных эпитетах: Кайласаваса (Kailāsavāsa) – Обитающий на Кайласе, Кайласадхипати (Kailasadhipati) – Господин Кайласа, Кайласанатха (Kailāsanātha) – Повелитель Кайласа, Аруначалешвара (Arunāealesvara) – Господин Аруначалы, Вриддхагиришвара (Vrddhagirisvara) – Господин старой горы, Гириша (Girisa) – Господин горы, и многие другие. Связь с горами присутствует и в эпитетах его супруги: Парвати (Pārvati), Ума-Хаймавати (Umā-Haimāvati), Шайлапутри (Sailaputri). Даже Ганга, которая неизменно присутствует в его иконографии, тоже именуется Хаймавати, поскольку, как и Парвати, считается дочерью царя гор Химавата (Гималаи).

360

и не без основания. Согласно научным данным, термиты-самцы довольно охотно посещают свою королеву, которая производит до 36000 яиц в день, что эквивалентно 13 миллионов в год. Поэтому не удивительно, что эти насекомые иногда рекомендуются в качестве диеты для мужчин со сниженной половой активностью (Irwin, 1982: 352).

361

Сегодня эта каста больше известна как ваннияр.

362

Это слово часто встречается в названиях музыкальных трактатов: Samgitaratnākara Шарнгадевы, Samgitadarpana Дамодары, Samgitamakaranda Нарады, а также Samgltaratnāvall, Samgitaratnamālā, Samgitasiromani, Samgitasāgara, Samgitaeū-ddmanin тд.

363

Б. Чайтанья Дева, справедливо называющий индийскую музыку высокоорганизованной ситемой, уточняет, что термин gandharva, который раньше был синонимом музыки, особенно часто использовался для обозначения вокальной музыки (Дева, 1980:52).

364

Эта тема рассматривается в работе Р. Н. Каннан Performing

'Religious' Music: Interrogating Karnatic Music within a Postcolonial Setting, 2013, p. 157–158.

365

Также многие музыканты и композиторы использовали так называемую мудру, представлявшую собой фразу или термин, по которому можно было бы понять, что произведение создано именно этим человеком. Нередко такие мудры имели отношение к иштадевате (Каппап, 2013:157–158), то есть к избранному божеству, с которым у автора в силу различных причин сформировалась особая связь.

366

В древнетамильской литературе неоднократно упоминаются различные категории музыкантов, например, вайирияры (vayiriyar), играющие на духовых инструментах, как правило, на бамбуковой трубе вайир (vayir); кинеияры (kinaiyar), играющие на барабанах киней (kinai); тудияры (tutiyar) – барабанщики, бьющие во время поклонения камням героев и во время битвы в барабаны туди (tuti), чей звук напоминает крик филина и ассоциируется с опасными ситуациями; вирали (virali) – женщины, которые играли на музыкальных инструментах, пели, танцевали и участвовали в деревенских праздниках, связанных с культом плодородия и вызыванием дождя, и т. д.

367

По сообщению Т. К. Венкатасубраманьяна, древнетамильский танец куравей исполняли на мелодию муллейппан семь девушек, стоящих по кругу. Они олицетворяли собой семь тамильских нот: kural, tuttam, kaikkilai, ulai, Hi, vilari, taram. Этот круг называется ваттаппалей (vattappalai) (Venkatasubramanian, 2010: 20).

368

Тамильские названия знаков зодиака у Т.К. Венкатасубра-маньяна даны в несколько ином написании, нежели те, которые представлены в таблице: Tulam, Vrichchikam, Dhanus, Makaram, Kumbham, Meenam, Medam, Rishabam, Mithunam, Katakam, Simham, Kanni (Venkatasubramanian, 2010: 21).

369

Случаи использования камней в качестве ударных инструментов были зафиксированы и в других регионах, причем, нередко в связи с обнаружением образцов наскального искусства. Такие камни есть в США (Пенсильвания), в Западной Австралии (хребет Белл-Рок), в Северо-Западной Англии (Озерный край), в России (Кандалакша), в Южной Африке, в Океании и т. д. Например, сланцевые валуны, находящиеся в парке Рингинг-Рокс в США (Пенсильвания), имеют углубления в форме чаши, которые явно образованы от ударов камней или молотков при извлечении музыкальных звуков. Следы, оставленные на камнях молотками, были обнаружены в северо-западной провинции Южной Африки, а также во многих местах Америки (на крайнем западе) и в Океании. Здесь удары молотков создавали во время ритуалов звуки, напоминающие барабанную дробь (Boivin, 2004: 48).

370

Тейям – необычайно красочное и яркое зрелище: великолепие костюмов, масок и грима поражает. Особенно если учесть, что существуют сотни разновидностей тейяма. Основной цвет – красный. Тейям можно увидеть, главным образом, с октября по май/июнь. Обычно ритуальный танец продолжается весь день и проходит рядом с домом или вокруг небольшого храма. Основу тейяма составляют чрезвычайно древние элементы, которые можно отнести к самым ранним периодам неолита. Во время танца может использоваться оружие. Тейям исполняют мужчины из низшей касты ваннан, которые считаются весьма уважаемыми членами общества.

371

Санскритское слово rāga буквально означает «краска, окраска, краснота», а также «страсть». Слово tāla имеет такие значения как «ритм, хлопок в ладоши, такт».

372

В Северной Индии обычно используется термин «тал» (tāl), а в Южной Индии – «талам» (tālam).

373

В рамках одной небольшой главы невозможно дать сколько-нибудь подробное описание индийской музыкальной системы, поэтому мы вынуждены ограничиться лишь беглым рассмотрением двух основных категорий – раги и тала. А тем, кто заинтересовался индийской классической музыкой, можно рекомендовать книгу Б. Чайтаньи Девы «Индийская музыка». М.,1980.

374

Есть даже такая легенда, которую приводит в своей книге Чайтанья Дева. Однажды мудрец Нарада возгордился своими музыкальными успехами, а Шива и Парвати в воспитательных целях устроили ему прогулку и провели по заснеженным горам, на склонах которых лежали изуродованные человеческие тела, корчившиеся в страшных муках. Это были семь музыкальных звуков. Пока их пела богиня Сарасвати, они были целы и невредимы, а вот Нарада своим пением их изуродовал (Дева, 1980: 63–64).

375

Как сообщает Б. Чайтанья Дева, поначалу женский аспект обозначался словами, имеющими значение женщина (stri) или жена (yosit), а примерно с XII века стал использоваться термин rāgini (Дева, 1980: 67).

376

По словам А. Н. Бабина, строфы, где раги и рагини предстают как прекрасные мужчины и женщины, встречаются в сборниках, которые больше напоминают поэтические, нежели музыковедческие, и в иллюстрациях каждая рага получает зримую форму (Бабин, 2017: 71).

377

Сегодня связь раги с конкретным временем года и временем суток очень часто игнорируется, для современного мира и современного искусства эта связь становится все менее актуальной.

378

Хотя описание музыкальной системы (в частности, ритма) в этих текстах несколько отличается от современного описания.

379

К примеру, барабанщикам полагается участвовать в ритуале подношения шрибали, который устраивается для главного храмового божества три раза в день (Огг, 2000: 92–93).

380

Тавил издавна является традиционным музыкальным инструментом Танджавура. И сегодня Танджавур является центром производства барабанов тавил. Наряду с другим тамильским городом – Валаяпатти.

381

Этой цели служили и другие инструменты, такие как барабанчик туди (tuti), имевший форму песочных часов, плоский бубнообразный барабан парей (parai), или барабан мурасу (тигаси), напоминающий по форме котел, который барабанщик вешал себе на шею с помощью ремня и извлекал из него звуки двумя палками.

382

Игрой на мридангаме превосходно владеют и современные учителя танца, преподающие южноиндийские стили, так как этот навык традиционно является неотъемлемым условием их квалификации. Красноречивый пример из фильма «Dance Like a Man» (2004): первый концерт (арангетрам) начинающей танцовщицы был на гране срыва из-за того, что барабанщик сломал руку и не мог аккомпанировать девушке, а один из героев в связи с этим заметил, что если бы подобное несчастье случилось с каким-нибудь другим музыкантом, то его можно было бы с легкостью заменить. Но барабанщика так просто заменить нельзя, ибо только он знает все нюансы репертуара танцовщицы и именно он ведет танец, в то время как другие инструменты его лишь сопровождают.

383

Например, надпись, относящаяся к XI веку, сообщает, что одному наттуванару было пожаловано uvaeea-kāni, то есть земля, предназначенная для уваччаров. А в надписи XIII века говорится о наттуванаре как о главе группы уваччаров (Огг, 2000: 107). В раннечольский период упоминания об уваччарах как ключевых специалистах, которые широко были задействованы в храмовых ритуалах, довольно многочисленны.

384

Известно, что в начале XII века в дистрикте Чинглепут оччары, бывшие учителями танца храмовых танцовщиц, нередко назывались наттуванами (Thurston, Rangachari, 1909:419, Occhan).

385

Интересно, что когда-то уваччары сами вытеснили из ритуальной сферы другую категорию барабанщиков – парейяров. Парейяры (paraiyar, англизированное pariah — пария) – это еще один пример утери целой общиной высокого статуса. Барабан парей (parai) часто упоминается в польских надписях в качестве инструмента, который использовался во время храмового богослужения. Но Л. Орр обращает внимание нато, что парейяры не были храмовыми барабанщиками. Но в то же время они неоднократно упоминаются в надписях, особенно в дистрикте Танджавур, где встречается термин «парейччери», который следует понимать как отдельная территория в пределах деревни, где проживали эти самые парейяры. Они фигурируют в проклятиях позднечольских надписей, где нередко содержатся предостережения о нарушении условий дара – если такое случится, то этот человек сравнится с мужчиной, отдавшим свою жену парейяру. А в надписях, которые обнаружены за пределами дистрикта Танджавур, парейяры выступают в качестве храмовых покровителей. Следовательно, они являются людьми экономически обеспеченными и занимающими в обществе вполне достойное положение. Парейяры в период правления династии Чола уже не выполняли ритуальные и профессиональные функции, как это было прежде. Л. Орр высказала предположение, что к этому времени их могли сместить уваччары, которые на тот момент еще не утратили своего высокого статуса – это случится позже (Огг, 2000: 237).

386

Согласно местной легенде, на этом инструменте играл бычок Нандин, когда Шива исполнял один из своих танцев (Vijayabhanu, 1985: xviii).

387

Акшара (aksara) – термин, обозначающий в письменности деванагари один слог. Буквально означает «неделимое», «вечное».

388

Нередко для изготовления нагасварама используют древесину старых домов, уже снесенных, потому что старое дерево считается лучшим материалом для таких инструментов.

389

Тамильское слово vankiyam помимо музыкального духового инструмента вроде гобоя имеет еще значение «бамбук», что может указывать на материал, из которого изначально изготавливался данный инструмент.

390

Эккалам традиционно используется во время религиозных церемоний и храмовых богослужений. Он характерен больше для деревенской местности, являясь одним из пяти инструментов, известных под названием kiramiya рапса vdttiyam (букв, «пятерка деревенских музыкальных инструментов»). В древности звук эккалама возвещал победу.

391

Иногда в каком-либо храме по той или иной причине одни виды богослужений отменяются, а другие вводятся. К примеру, после отмены института девадаси многие храмы вынуждены были отказаться от малых ежедневных процессий, в которых принимали участие девадаси – они исполняли песни и танцы. А вот пример из храма Каньякумари. Согласно храмовому документу от 1921 года, в храме совершались уша-пуджа, етируте-пуджа, пантерати-пуджа, Баламартанда-Куласекара-пуджа, уча-пуджа, чаяратчей-пуджа и атала-пуджа. Но потом етируте-пуджа и Баламартанда-Куласекара-пуджа стали неактуальны и их отменили. Вместе с тем появились новые виды поклонения: пали-унарталь (утреннее пробуждение богини под звуки раковины и нагасварама), вишварупа-даршан (лицезрение богини после утреннего открытия дверей), аланкар-даршан (лицезрение богини во время вечернего открытия дверей), екандам (последнее поклонение с использованием ламп) (Singh, 1985:107–108).

392

Падиведу (pativetu) – вид храмового документа; запись, учет различных сторон храмовой деятельности.

393

Найти какие-либо сведения об этом инструменты не удалось.

394

Многие цари всячески покровительствовали артистам. Особенно это касается правителей Виджаянагара и Танджавура, которые щедро одаривали музыкантов и раздавали им титулы. Например, такие как Абхинавабхаттачарья (Молодой великий ученый брахман или учитель), Тодарамалла (талантливый в музыке) или Сукшма Бхаттачарья (Учитель, уделяющий внимание мельчайшим деталям). Эти титулы были престижны для музыкантов и свидетельствовали о царской расположенности и царском покровительстве. Известно также, что во времена Виджаянагара Веннелаганти Сиддамантри был удостоен высокой награды – царский министр, служивший при дворе Деварайи II, подарил ему чамару (опахало), чхатру (зонт) и паланкин. У Рагхунатхи Наяки и его сына Виджаярагхавы (1643–1673) был свой способ выражать поддержку и расположение музыкантам, поэтам и композиторам – они совершали канака-абхишекам (омовение золотом), одаривая мастера золотыми ювелирными украшениями и награждая громкими титулами. В свою очередь, царь, занимавшийся искусством и литературой, сам получал титулы от ученых и поэтов, которые посещали его дворец, восхваляя его щедрость.

Кроме того, цари покровительствовали музыкальным теоретикам, да и сами порой создавали трактаты на темы, имеющие отношение к искусству. В Виджаянагаре, к примеру, были созданы музыкальные трактаты, которые спустя столетия, в начале XX века, использовались для упорядочивания музыки карнатик. Не удивительно, что музыканты прошлого века усматривали в Виджаянагаре колыбель южноиндийской музыки. В дальнейшем традицию покровительства музыкантам продолжил Танджавур. Интересно, что Р. Н. Каннан видит в этом демонстрацию суверенитета царской власти (Каппап, 2013: 104–107).

395

В эту пятерку могут входить различные инструменты. Например, ченда, курумкужал, тхимила, эдакка, даманам, или вина, вену, мридангам, санку, падаханг и т. д.

396

Подробно данный вопрос освещен в книге «Девадаси: мир, унесенный ветром». М.: Ганга, 2018.

397

Если у музыканта из периямелам не было сына, которому можно было бы передать профессию и место службы, то он мог усыновить зятя, сделав его своим преемником. Обучение и публичная демонстрация своего мастерства после установления ритуальных и социальных отношений с учителем являлось необходимым условием для выстраивания карьеры. Цепь ученической преемственности предполагала передачу знаний и профессии тому, кто имел на это право, и исключала возможность проникновения в профессиональную среду чужаков. Посторонним открывался сюда вход крайне редко и в виде исключения.

398

В первой половине прошлого века организация Madras Rudra-kannikai Sankam, куда входили защитники девадаси, заявляла следующее. Действительно, члены «исей веллала», то есть музыканты чиннамелам и периямелам, поддерживают законопроект, направленный против девадаси, но эти мужчины рождены девадаси, и то, что они выступают против них, кажется странным. Поступать подобным образом их побуждает эгоизм, ведь девадаси имеют полное право на собственность, похоронные почести и пр. Эти мужчины сами хотели бы иметь такие права, поэтому и бьют руку, которая их кормит (Kannabiran, Kannabiran, 2003: 31).

399

В последние десятилетия в Индии стало возможным приобрести диски с записью концертов музыкантов нагасварама.

400

Термин icai, обозначающий музыку, встречается уже в древнетамильской литературе, а vellālar— это название небрахманской касты землевладельцев.

401

К примеру, об этом говорится в сочинении Абхинавагупты Parātrisikāvivarana, которое доступно в переводе на русский язык: Абхинавагупта. Основы теории мантр: метафизика звука согласно трактату «Паратришика-виварана». М.: Амрита-Русь, 2006.

402

Перевод дается по изданию: Nātyasāstra ofBharatamuni. With the Commentary “Abhinavabhdrati” by Abhinavaguptācārya. Volume IV (Chapters 28–37). Edited by Late M. Ramakrishna Kavi and Late J. S. Pade. Oriental Institute, Vadodara (India), 2006.

403

«Брахманы читают Веды, не понимая их смысла, и точно так же обучаются им, перенимая один от другого. Далее, лишь немногие из них обучаются толкованию Вед, и еще меньше [число] тех, кто владеет их содержанием и разьяснением смысла настолько, чтобы рассматривать их умозрительно и вести по ним спор… незадолго до нашего времени один из славных брахманов Васукра Кашмирский ревностно принялся за толкование Вед и передачу их через письмо. Он взял на себя тяжелый труд, от которого все другие воздерживались, опасаясь, что Веды будут забыты и тогда полностью исчезнут из памяти, потому что он видел, как помыслы людей становятся все порочнее и как мало у них рвения не только в свершении добра, но даже в свершении долга». Согласно Бируни (гл. XII), причина в следующем: «Они не считают дозволенным записывать Веды, так как их положено рецитировать на определенные распевы. Они избегают пользоваться пером, поскольку оно бессильно [точно передавать] и может добавить или опустить что-нибудь в написанном» (Бируни, 1963:141–142).

404

Как сообщает Н. Катлер, в настоящее время мало кто из представителей индуизма изучает Веды. Даже в среде тех брахманов, которые стараются дать своим сыновьям традиционное религиозное образование, предполагающее изучение ведийских текстов методом многократного повторения с заучиванием наизусть фрагмента за фрагментом. Потому что при изучении Вед основное внимание уделяется не столько пониманию смысла, сколько правильному произношению (Cutler, 1987: 111). Чуть ранее об этом же говорил и Д. Збавител: «Традиционным изучением ведийских гимнов занимается лишь несколько человек, а интеллигент, желающий познакомиться с древнейшим литературным наследием своей страны, должен обращаться к переводам и пояснениям, чтобы хоть сколько-нибудь понять смысл вед» (Збавител 1,1969:140–141).

405

Хотя ведийский период во многих отношениях значительно отличается от индуизма, все же существует определенная культурно-религиозная преемственность, которая проявляется науровне мифологии, идей и т. д. Такая преемственность оказывается чрезвычайно важной практически для всех религиозных направлений индуизма и каждый раз используется для того, чтобы подчеркнуть древность того или иного божества, какой-либо идеи или конкретной традиции. Например, поклонники Ганеши часто ссылаются на «Ригведу», чтобы указать надревность этого божества через эпитет Ганапати.

406

Юридическое определение индуизма было дано в 1966 г. Верховным судом Индии (а 2 июля в 1995 г. были внесены некоторые поправки) и включает 7 основных признаков, среди которых есть и такой: «почтительное отношение к Ведам как к высшему авторитету в религиозных и философских вопросах».

407

В XIX веке в Индии начали появляться различные реформаторские течения, и в этот период авторитет Вед значительно возрос. Реформаторы призывали индуистов всех религиозных течений объединиться вокруг единого центра, роль которого отводилась Ведам. Пураны при этом рассматривались как разъединяющий элемент (Глушкова, 1999: 291).

408

Например, к «Ригведе» относится «Айтарея-брахмана», к «Яджурведе» – «Шатапатха», к «Самаведе» – «Тандава», «Панчавиша», «Адхибхута», «Джайминия» и др., к «Атхарваведе» – «Гопатха». Кроме того, каждая самхита существует в нескольких редакциях. Например, известны такие редакции «Ригведы» как Вашкала, Ашвалаяна, Шанкхаяна, Мандукаяна, но канонической является Шакала. Так же обстоят дела и с другими самхитами. Согласно «Курма-пуране» (52. 19–20), «Ригведа» имеет 21 редакцию, «Самаведа» – 1000, «Яджурведа» – 100, «Атхарваведа» – 9.

409

Также может использоваться санскритское слово махатмья (mahatmya). Оба термина обозначают храмовый миф, то есть собрание различных историй, имеющих отношение к определенному сакральному месту. Как правило, это сочетание мифологических и реальных историй. Махатмья – один из важных письменных источников, который привлекается специалистами для изучения тиртх. Эти тексты часто создавалась местными брахманами, которые зачастую руководствовались финансовыми мотивами, чтобы «повыситьуровень сакральности места», потому что их средства к существованию во многом зависели от даров паломников. По сути, махатмьи являются видом рекламы, поэтому использование такого рода источников должно быть критическим.

410

Напомним, что большие храмы владели землями, распоряжались огромными доходами, зачастую осуществляли контроль над рынками и кредитами, предоставляли ценные рабочие места и контракты (местным жрецам, администраторам, ремесленникам и т. д.), занимались организацией праздников и благотворительностью, покровительствовали искусству и образованию, влияли на социальный статус различных групп населения и с удовольствием занимались политикой. То есть, храм являлся источником власти и символом престижа. Сосредоточив в своих руках серьезные ресурсы и власть, храмы имели возможность заказывать сочинение стхалапуран. Конечно же, качество патронажа сказывалось на качестве произведения. Чем больше денег платил покровитель за работу, тем качественнее и сложнее был текст. Стхалапураны требовали многих месяцев работы, которая оплачивалась соответствующим образом.

411

Надписям посвящена одна из глав второй книги данной трилогии.

412

Такие как Kanyākumari Talapurānam, Bagavati Nāchiyār Tiruppani Kalavu Mālai, Kanyakumari Bagavati Amman Pillaitamil, Kanydkumari Bagavati Antātimālai, Kanniydlaya Mahattuvam, Tenkanni Kumari VenloāAntāti (Singh, 1985:120) и многие другие.

413

Также встречается название «тамильская веда» (там. tamil vetam).

414

Наименование тамильских бхактов-шиваитов (nāyanār) происходит от санскритского слова nāya, которое имеет значение «лидер, предводитель, вождь, герой», а также «наставник, гуру». А название бхактов-вишнуитов (ālvār) происходит от глагольного корня ōl, что значит «быть глубоким», то есть углубленным в чувство любви к Богу.

415

Наммальвар, живший в IX–X веке, является одним из двенадца\ти альваров, считается воплощением Вишваксены – главнокомандующего Вишну. Помимо «Тируваймоли» у Наммальвара есть и другие произведения.

416

383 гимна Самбандара содержатся в первых трех частях сборника «Тирумурей», 313 гимнов Аппара составляют части IV–VI, а седьмая часть включает 100 гимнов Сундарара.

417

Напомним, что «Гита» не относится к Ведам и является частью эпоса «Махабхарата».

418

Гимны «Ригведы» даны в переводе Т.Я. Елизаренковой по изданию: Ригведа. Мандалы I–IV. М., 1999.

419

Как гласит предание, сестра воспитывала Аппара в духе шиваизма, но тот попал под влияние джайнизма и стал джайном. Однажды он заболел и долго не мог излечиться. После длительного периода страданий Аппар обратился к Шиве с просьбой избавить его от болезни, и Бог ответил на нее: Аппар исцелился и с тех пор стал преданным шиваитом, слагая гимны во славу Шивы.

420

Оба гимна цитируются по изданию: Бычихина Л. В., Дубинский А. М. Тамильская литература. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1987, сс. 50, 58.

421

Есть еще один уважительный термин, который тоже происходит от тамильского ati—это адихальмар (atikalmār). Поначалу он использовался для обозначения бродячих аскетов и бхактов, путешествующих пешком, то есть «стопами». Со временем он превратился в титул или часть имени уважаемого человека (Огг, 2000: 216).

422

Вероятно, аналогичным образом следует рассматривать ситуацию и в христианстве, когда верующий человек именуется «рабом божьим».

423

Эти идеи встречаются впервые в Tirumurukārruppatai и Pari-pātal — двух произведениях, которые относятся к VI веку (Огг, 2000:216).

424

К примеру, это же слово встречается в эпиграфических надписях для обозначения девадаси – paniceyya pentukal, то есть «прислуга», «обслуживающий персонал».

425

Одни рассматривают бхакти как возрождение индуизма, а другие видят в этом реформу (хотя для многих истинная реформа – это все-таки буддизм и стихи Кабира) (Prentiss, 1999: 69).

426

Со времени появления в Тамилнаду бхактов их идеология существенно отдалилась от бхакти «Гиты». Появилась даже идея обезьяньего и кошачьего бхакти. В первом случае активным началом является устремленная к Богу душа в желании избавиться от необходимости постоянных воплощений – так детеныш обезьяны при виде опасности бежит к матери и хватается за нее. Во втором случае активным началом является сам Бог, который вытаскивает душу из колеса сансары – так кошка хватает зубами за загривок котенка и уносит его подальше от опасности (Торчинов, 2007: 292). Кроме того, появились учения о различных типах отношений души и Бога: отношения ребенка и отца, отношения друзей или отношения двух влюбленных, которые считались наивысшими.

427

с течением времени в бхакти все более отчетливо начинают проявляться эротические черты, а мистическая поэзия наполнилась мотивами любовного томления из-за разлуки с Богом и мотивами откровенно сексуального наслаждения от соединения с возлюбленным божеством. Лишь в момент полного соединения с ним адепт мог испытывать экстатическое переживание высшего блаженства. Так привносится в гимн типичный для бхакти эротический аспект взаимоотношений адепта и Бога, а сексуальность переносится в религиозно-мистическую сферу.

В гимнах тамильских бхактов доминируют отношения любовников, хотя широко использовались и другие модели взаимоотношений, например, родитель – дитя, господин – слуга. При этом романтический и духовно-эротический характер отношений в целом не характерен для шиваизма, в отличие от вишнуизма. К Шиве скорее обращаются как к отцу, нежели как к любовнику (Огг, 2000: 59–61).

428

Самыми яркими примерами являются Карейккаль Аммейяр (Тамилнаду), Акка Махадеви (Карнатака), Лал Дед (Кашмир), Мира Баи (Раджастхан).

429

Наянары в основном исполняли гимны в честь Шивы, хотя известно, что некоторые из храмов, которые они посетили, были воздвигнуты в честь богини (Younger, 2002: 67).

430

Подробнее об этом см. Cutler, Norman. Songs of Experience: The Poetics of Tamil Devotion. 1987.

431

Это слово имеет также и другие значения, которые могут помочь составить более полное представление о термине «панмурей». Согласно тамильско-русскому словарю А. М. Пятигорского и С. Г. Рудина (1960), mural— это еще и «последовательность, норма, метод, способ, строй, устройство, трактат, (древнее) сочинение, древность, старина, стиль, образ действия».

432

По некоторым данным, для исполнения гимнов использовалось 24 пана. Такие данные приводит, к примеру, тамилоязычная Википедия: https://ta.wikipedia.org/wiki/%E0%AE%AA%E0 %AE%A3%E0%AF%8D

433

в названии панов сохранено оригинальное написание, которое дает Т. К. Венкатасубраманиян. См.: Venkatasubramanian Т. К. Music as History in Tamilnadu. 2010, p. x-xi.

434

Названия тамильских панов и раг даны на тамильском языке, поэтому санскритские названия раг могут казаться немного непривычными. Например, рага pairavi – это бхайрави, nīlāmpari – это ниламбари, kāmpōti – камбоджи, caṅkarāparaṇam – шанкарабхаранам, и т.д. Источник: https://ta.wikipedia.org/wiki/%E0%AE%AA%E0%AE%A3%E0%AF%8D

435

Цитируется по изданию: Стихи на пальмовых листьях. Классическая тамильская лирика. Составление, подстрочный перевод, предисловие и комментарий А. М. Дубянского, перевод А. Найман. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1979, сс. 42, 23.

436

Бхакты в своих произведениях называли те храмы, которые они посещали во время своих путешествий. Говоря о том или ином храме, чаще всего они упоминали виману, в то время как другие архитектурные детали находились будто бы в тени, не привлекая внимание поэтов. При этом в описании храмов встречаются термины, выражения и словосочетания, которые указывают на какую-либо характерную особенность священного объекта. Например, авторы «Деварама» храм в Мияччуре называли ilankoyil— временным или недавно построенным храмом, храм в Кадандее (Пеннакадаме) – tūnkānaimātam, то есть апсидальным храмом с виманой в виде спины слона (gajaprstha), а для храма в Чидамбараме использовали слово cirrampalam, которое обозначает зал. Кстати, о таких залах (тапги или potiyil) говорилось и в древнетамильской литературе эпохи Санги (Peterson, 2007: 145). Такого рода упоминания свидетельствуют о разнообразии храмов, которые существовали в Тамилнаду при жизни наянаров. Вероятно, многие из них были построены в первой половине I тысячелетия н. э. Одни представляли собой очень скромные святилища, расположенные в отдаленных местах, а другие – впечатляющие сооружения, построенные из кирпича или камня и находящиеся в известных городах – центрах торговли и культуры. К примеру, в Канчипураме, Мадурае или Тируваруре.

437

Почти все эти храмы расположены на территории современного штата Тамилнаду, за исключением всего нескольких: два храма находятся в штате Андхра Прадеш, один – в Керале, один – в Карнатаке, два – в Уттаракханде, два – на Шри-Ланке, один – в Непале и один – на Кайлаше. Подробнее об этом говорилось в первой книге «Рождение храма».

438

По мнению К. П. Прентисс, нет никаких оснований полагать, будто мувары посещали исключительно храмы, поскольку многие термины, присутствующие в их произведениях, обозначают открытую местность. Например, kātu (лес, необработанная земля), turai (порт или убежище), kulam (резервуар с водой) или kalam (поле) (Prentiss, 1999:52). Таким образом, речь идет не всегда о храмах как о культовых строениях, но именно о священных местах.

И еще один важный момент. Поэзия муваров вроде бы свидетельствует о том, что они свободно странствовали по Южной Индии, прославляя Шиву. Однако если учесть религиозную ситуацию в регионе, то их странствия приобретают дополнительный смысл. Стихи Аппара, Самбандара и Сундарара – это своеобразный протест против буддистов и джайнов, которые, по мнению бхактов, захватили тамильские земли. И наянары как бы провозглашают, что им здесь не место, ибо повсюду есть только Шива. Он в тамильских храмах, городах и деревнях, в рассказах о его чудесных деяниях, в сердцах и умах тамилов. С точки зрения наянаров, Шива един и с тамильской землей, и с тамильской культурой (Prentiss, 1999:52). Это проявляется и в структуре некоторых гимнов: одна часть текста подчеркивает красоту Шивы, а вторая часть – красоту тамильских земель. Присутствие Шивы придает земле силу, а плодородная земля, в свою очередь, является привлекательной обителью для него (Prentiss, 1999:61). В этой связи необходимо вспомнить, что в Тамилнаду боги неразрывно связаны с той местностью, где они обитают и где построен для них храм (или установлен алтарь), а храмовое божество считается Господином конкретной местности и обладает всеми юридическими правами нахрамовое имущество. Иными словами, тамильские боги воспринимаются укорененными в каждой конкретной местности. В терминологии А. М. Пятигорского, такое явление именуется генолокотеизмом (Пятигорский, 1962: 95).

439

Бирали – это категория древнетамильских исполнительниц, которые были певицами, музыкантшами и танцовщицами.

440

Cогласно Свами Шивананде, однажды Самбандар сочинил падигам вчесть Ганеши, а у Тирунилаканты Яльпаннара никак не получалось сыграть на яле так, чтобы музыка соответствовала тексту. Тот вариант, что он наигрывал, его не устраивал. Это настолько было тяжело для музыканта, что в сердцах он чуть было не разбил свой музыкальный инструмент. Однако в последний миг Самбандар остановил его, сказав, что музыка к гимну Ганеши очень даже хороша (Sivananda, 1962:122).

441

Для наянаров храм (kōyil) – это место, в котором милостиво проявляет себя божество, его любимая (ukanta, mēviya, nayanta) обитель (iṭam). Бог был подобен царю (ко), поэтому и обитель его мыслилась как дворец (koyil), который должен был иметь внушительные размеры. Хотя храмы времен первых тамильских бхактов вряд ли были похожи на более поздние архитектурные ансамбли, построенные из камня. Скорее всего, это были весьма скромные строения, сделанные из кирпича и дерева.

442

Возможно, в некоторых случаях певец мог использовать таламы – маленькие металлические тарелочки, которыми он отбивал ритм.

443

По мнению И. Петерсон, эта легендарная история могла быть создана с целью зафиксировать подлинность гимнов как вновь «раскрытого» писания (Peterson, 2007:16).

444

Согласно Л. Орр, со времени появления тамильского бхакти и вплоть до конца правления династии Чола, т. е. примерно с VII по XIII век, одной из важных инноваций в храмовом ритуале было исполнение гимнов (Огг, 2000: 232). До X века этот процесс понемногу набирал силу, а после X века стал важной частью храмового богослужения как в шиваитских храмах, так и в вишнуитских.

445

Данная надпись всего лишь одна из многих, которые являются копиями более старых записей. Здесь же имеются надписи, сделанные правителями династии Бана, которые были вассалами Паллавов, а также надписи Чолов (Prentiss, 1999: 88).

446

Известно, что такие надписи рассматривались как своего рода юридический документ, а их создание во многом носило ритуальный характер, поэтому при ремонте или строительстве какой-то части храма надписи по возможности старались сохранить и аккуратно переносили на новые поверхности. Хотя, конечно, бывало всякое.

447

Тем не менее, не совсем ясно, при каком именно правителе была сделана надпись. В самом тексте указан семнадцатый год правления Виджая Нандивикрамавармана, но не совсем понятно, какой правитель понимается под этим именем. Одни считают, что это Нандиварман II (731–796), а другие – Нандиварман III (846–869). Нандиварман III мог бы поместить надпись примерно в 852 году (Prentiss, 1999: 88).

448

В тексте надписи называется имя Маваливанараяна по прозвищу Виккирамадиттаванараян, который, как предполагают некоторые исследователи, является никем иным как правителем Банов. В надписи речь идет об объединении трех деревень в одну – в Виделвидугу-Виккирамадиттачатурведи-мангалам, и сообщается о передаче деревни храму Парамешвары в качестве деваданы. Использование термина caturvedi (букв, «четыре Веды») предполагает, что в состав новой деревни должно входить поселение брахманов. Согласно данной надписи, члены собрания (cavaiydr) нового сообщества обязаны поставлять храму рис и золото (Prentiss, 1999: 88).

449

«Тирувасахам» (Tiruvāeakam) – собрание гимнов бхакта-шиваита Маниккавасахара (IX в.); восьмая часть сборника «Тирумурей» (Tirumurai). В то время как гимны «Деварам» (Tevāram) составляют первые семь частей. «Тирувисейппа» (Tiruvieaippā) и «Тируппалланду» (Tiruppallāntu) – девятая часть сборника «Тирумурей», в которой собраны стихи девяти разных поэтов-наянаров (IX в.): Карувурдевара, Тирумалихейдевара, Сенданара и др. «Перия-пуранам» (Periyapurdnam) Секкижара (XII в.) представляет собой агиографическое произведение, в котором описывается жизнь 63 наянаров – шиваитских святых.

450

Слово «прабандха», или «прабандхам» (prabandha), имеет санскритское происхождение, а его тамильский эквивалент звучит как «пирабандам» (pirapantam). Что мы и видим в названии антологии. Этот жанр известен также под названием пиллейтамил (pillaittamil) — «тамильский (для) детей», поскольку поэт изображает божество в виде ребенка и говорит от имени его матери (Ebeling, 2010: 75).

451

Ndldyirat tivviyap pirapantam — это полное название антологии, а слово ndldyiram указывает на количество стихов – четыре тысячи. Сборник состоит из произведений двенадцати альваров. Он был составлен Натхамуни в IX–X веках. Все гимны данной антологии посвящены различным аспектам Вишну. В абзаце перечислены произведения, входящие в состав Ndldyiram.

452

Tiruvempāvai состоит из двенадцати гимнов, в которых главной героиней выступает женщина, совершающая павей нонбу (pāvai попри) и поклоняющаяся Шиве. Павей нонбу – это особый женский пост, которого придерживаются все незамужние женщины в течение месяца маркажи. Изначально просьбы о счастливом замужестве адресовались богине. Как правило, целью данного поста является счастливое замужество и получение хорошо мужа.

Tiruppalliyelucci включает десять песен, прославляющие Бога и предназначенные для утреннего пробуждения божества.

453

Тем не менее, в некоторых вишнуитских храмах существуют свои порядки. Как сообщает С. К. Р. Рао, если в храме богослужение основано на традиции панчаратра, то, как правило, имеются святилища альваров, а также Рамануджи и Ведан-тадешики, а во время пуджи здесь исполняются прабандхи. Однако в храмах, где придерживаются традиции вайкханаса, этого нет (Rao, 1994: 205).

454

Сайва Еллаппа Навалар (Caivayellappa Nāvalar) – тамильский поэт, живший в XVI веке; является автором многих произведений, написанных на мифологические темы, где использовались пуранические сюжеты, а также нескольких прабандх.

455

Интересно, что Аппар не использует широко распространенный прием, когда автор в конце произведения вводит свое имя, как бы «закрывая» текст. Вместо этого он использует миф о почитателе Шивы – демоне Раване, правившем на Ланке (Peterson, 2007: 22). Так наянар использует в своем творчестве известный мотив в качестве уникального приема для «закрытия» или «подписи» гимна, отдавая дань уважения Раване, который, несмотря на все недостатки, был великим бхактом Шивы.

456

к примеру, альвар Тирумажисей в своем творчестве допускал откровенные нападки на шиваитов, на джайнов и буддистов (Бычихина, Дубянский, 1987: 63), как, собственно и некоторые наянары. Шиваит Чандеша отрубил отцу ногу, которой тот пнул Шива-лингам. Ниланаккар прогнал жену из-за того, что та попыталась прогнать паука, который полз по Шива-линга-му, подув на него, и, по мнению бхакта, этим осквернила Бога. Сируттондар вместе с женой убил своего маленького ребенка, чтобы накормить гостя. Правда, потом чудесным образом все вставало на свои места: у отца Чандеши отрубленная нога отросла, пришедший во сне к Ниланаккару Шива велел вернуть жену обратно, а ребенок Сируттондара оказался живым.

457

Очень часто мантры представляют собой фрагмент из какого-нибудь ведийского гимна.

458

Нередко отдельные части эпоса разыгрывались во время храмовых праздников профессиональными труппами или любителями. К примеру, в некоторых местах деревенские жители сами разыгрывают по праздникам такие представления, при этом все роли традиционно закреплены за каждой семьей (Hiltebeitel, 1991: 9).

459

См. Raman К. V. The Role of Temple in the Socio-Economic Life of the People//Temple India. Vivekananda Kendra Patrika. P. 121.

460

Главное святилище храма раньше называлось Надуваль Вира-нараяна Виннагар, поскольку Виранараяна – это один из титулов Парантаки Чолы I.

461

Источник: https://anudinam.org/2011/ll/15/epigraphical-evi-dence-on-nammalvar-and-other-alvars/

462

Тамильское слово nālāyiram буквально означает «четыре тысячи».

463

Важнейшей особенностью индийского классического танца является абхиная (abhinaya) – передача содержания песни с помощью жестов и мимики. Этот термин происходит от санскритского abhi— «в направлении к», и глагола т — «нести» (Massey, 2004: 35). Его можно перевести как «донесение до зрителя» или «доведение до зрителя», причем не только содержания как такового, но и переживаний, настроений, чувств.

464

По большому счету, эти гимны имеют важное значение для тамильских храмов, хотя в редких случаях они исполняются в храмах, расположенных за пределами Тамилнаду. Например, в Карнатаке.

465

Натхамуни также приписывают учреждение праздников (tiruvattiydyanam), связанных с исполнением гимнов: Понгаль, Пангуни-уттирам, Адипурам.

466

Тирупати уже во времена Виджаянагара был важным культурным центром, куда устремлялись все творческие люди.

467

Tirumurai представляет собой сборник, состоящий из двенадцати книг. В нем содержатся гимны, восхваляющие Шиву, Парвати, Ганеша и Муругана. Он был составлен Намби Андар Намби.

468

«Перияпуранам» большинство ученых датирует началом XII века, 1111 годом, то есть через сто лет после завершения строительства храма Брихадишвары. Данное произведение рассказывает о жизни наянаров в контексте имперской храмовой культуры (Prentiss, 1999:117).

469

об этом сообщается в отчете (Administration Report of the Hindu Religious and Charitable Endowments (Administration) Department) за 1953–1954 гг. (Waldock, 1995:196). Подробнее о храмовом управлении рассказывается во второй книге «Жизнь храма».

470

Париваттам, особенно снятый с мурти божества, считается символом оказанной чести и подчеркивает высокий статус получателя.

471

В этой пудже участвует несколько человек. Жрец проводит пуджу со своими помощниками, одувар поет, музыканты играют на своих инструментах, а носильщики переносят изображение Шивы обратно в главный храм, на его обычное место, где мурти находится в дневное время. В это время прихожане могут видеть божество (tariccmam) и получить благодать (piraeātam) (Waldock, 1995:197–198).

472

Как сообщает И. Петерсон, изучавшая образ жизни одуваров, во время праздника Прадоша-пуджа, который проходил в июле 1978 года, одновременно исполнялись Веды и гимны «Деварам». Она сообщает, что брахманы находились в самом начале процессии, а одувары – в ее хвосте. При этом одувары продолжали петь свои гимны даже тогда, когда брахманы исполняли ведийские тексты (Peterson, 2007: 57).

473

Вероятно, речь идет о царе по имени Маравармана Сундара Пандья II, который жил в XIII веке.

474

М. Аруначалам в своей статье упоминает о группе слепых певцов, которые обучались исполнению гимнов «Деварам» в школе, существовавшей при храме Тируаматтура (или Тируваматтура). Группа включала шестнадцать человек, и все они были слепыми. Им оказывали покровительство специальные фонды (см. М. Arunachalam. Temples of Tamilnadu // Temple India. Vivekananda Kendra Patrika. P. 54). Вероятно, речь идет о времени правления династии Чола.

475

Хотя не всегда возможно достоверно установить пол исполнителя. Дело в том, что во многих случаях форма множественного числа скрывает гендерную принадлежность исполнителя, ведь в тамильском языке слова мужского рода единственного числа и слова женского рода множественного числа могут иметь общее окончание.

476

В одной надписи из траванкорского храма Шивы (Керала) термин naṅkaimār kāntarpikaḷ обозначает певицу. Мужским эквивалентом слова kāntarpikal является gānāharvar, или kāntarpppar, которые встречаются в тамильских надписях польского периода. В надписи из Канчипурама содержится термин pātum pentukal, который обозначает женщину, поющую перед божеством (в данном случае перед Вишну – Варадараджасвами). Это единственный случай, когда термин pātu относится к женщине, поскольку он обычно используется для обозначения мужчин-певцов. Например, термин pātuvar, то есть «певец», практически всегда обозначает мужчину, и не известно ни одного случая, когда бы он обозначал женщину-певицу (Огг, 2000:108).

477

Согласно надписям, определенные категории барабанщиков тоже не сразу заняли свое место в храмовой иерархии, и некоторое время боролись за право участвовать в том или ином ритуале или выполнять ту или иную функцию в храме. Так, одни категории барабанщиков вытеснялись другими.

478

В конце 1970-х Индира Петерсон посетила Tevara Patacalai, где познакомилась с методами преподавания и обучения будущих одуваров.

479

Дхармапурам-адинам (англ. Dharmapuram Aadheenam) – это шиваитский монастырь, который расположен в тамильском городке Майиладутурей. В 2019 году под контролем адинама находилось 27 шиваитских храмов. Считается, что дхармапу-рамский адинам был основан еще в XVI веке как платформа для развития и распространения шайва-сиддханты. Адинам занимается изучением и популяризацией литературного наследия наянаров, в частности, гимнов «Деварам» и «Тирувасахам».

480

У тамилов принято, что название местности, где человек родился или был связан с какой-либо деятельностью, становится частью его имени. Так, частью имени Дхармапурама П. Свами-натхана стало название местечка, в котором он учился.

481

Источник: https://ta.wikipedia.org/wiki/%E0%AE%A4%E0%AE %B0%E0%AF%81%E0%AE%AE%E0%AE%AA%E0%AF%81%E0%A E%B0%E0%AE%AE%E0%AF%8D_%E0%AE%AA._%E0%AE%9A%E 0%AF%81%E0%AE%B5%E0%AE%BE%E0%AE%AE%E0%AE%BF% E0%AE%A8%E0%AE%BE%E0%AE%A4%E0%AE%A9%E0%AF%8D

482

В первый год – 40 гимнов, во второй – 42, в третий, четвертый и пятый – по 43. Источник: https://www.ifpindia.org/digitaldb/ site/digital_tevaram/U_TEV/DH ARMAP0.HTM

483

По некоторым данным, это уже второй случай, когдаженщина стала одуваром. Источник: https://www.indiatoday.in/india-today-insight/story/how-m-k-stalin-is-ringing-in-change-in-tamil-nadu-s-temples-1842663-2021-08-19

484

Источник: https://www.deccanherald.com/national/south/meet-

suhanjana-the-only-female-odhuvar-in-tamil-nadu-1020775.html

485

Так, некоторые девадаси XIX и начала XX века расширяли свой репертуар за счет песен не совсем религиозного характера. Например, в 1940-х годах в дельте Годавари местные девадаси, именуемые калавантулу (kalāvantulu), наряду с падамами и джавали исполняли популярные песни из телужских фильмов. Но, конечно же, это был не храмовый репертуар, а салонный.

486

Танджавурские правители не только покровительствовали артистам, но также считались большими знатоками различных видов искусства. Они слагали стихи и хорошо разбирались в музыке, танце, живописи или архитектуре, писали на эти темы сочинения. Известно, что такие танджавурские раджи как Шахаджи II (1684–1711), Туладжа II (1763–1787) и Серфоджи II (1798–1832) сами писали музыку. Шахаджи II, к примеру, известен как автор пятисот падамов – лирических музыкальных композиций, которые были очень популярны в то время.

487

Например, при танджавурском дворе были популярны салам-даруву (salam-daruvu) – приветственные песни, посвященные Пратапасимхе, Туладже, Серфоджи (Soneji, 2012: 27) и характерные больше для исламской культуры. Д. Сонеджи, изучавший записи моди, обнаружил, что в XIX веке в Танджавуре при дворе было много североиндийских музыкантов (например, Кальян Сингх, Дилдар Али, Лакха Рам и др.), которые обучали придворных девадаси исполнять дхрупад (dhrupdd), кхаял (khaydl) и таппу (tappa) (Soneji, 2012:51).

488

Во дворце часто звучали такие европейские музыкальные инструменты, как кларнет, труба, пианино, арфа, скрипка. Здесь раджи устраивали концерты европейских музыкантов, за что те получали от правителя щедрое вознаграждение. Раджи с удовольствием брали уроки музыки у европейцев. В документах танджавурских правителей от 1855 года среди придворных музыкантов фигурируют имена скрипача Исаака Джонсона, танцовщицы леди Кэтрин, учителя Эдварда, настройщика Джозефа Уайта (Kersenboom-Story, 1987: 45).

489

В танджавурском храме Брихадишвары, к примеру, в одном из павильонов (раджа-мандапа) изображена танцовщица в североиндийском могольском наряде (Soneji, 2012:52).

490

Европейское влияние особенно сильным было во время правления Серфоджи II, который получил европейское образование и использовал западную музыку даже во время царских ритуалов (Soneji, 2012:53). Серфоджи II знал несколько европейских языков – английский, французский, немецкий, датский, голландский, греческий и латынь. После смерти своего учителя-европейца раджа установил ему надгробие возле пруда Шива-ганга, в малой крепости Танджавура (Pillai, 1935: 58). Будучи человеком по-европейски образованным, он тесно общался со многими английскими джентльменами и чиновниками, и даже установил колонны (в Сетубавачатраме и в Паттукотте) в честь победы британской армии и падения Наполеона Бонапарта в 1814 году. В надписях, сделанных на этих колоннах, Серфоджи II называет себя «другом британского правительства». Раджа поддерживал тесные связи с датскими поселенцами в Тарангампади (в 90 км от Танджавура), посещая их школы, присматриваясь к их методу преподавания и примеряя его к местному образованию. Кстати, именно Серфоджи II открыл доступ к образованию девочкам, привлекая к преподаванию женщин.

491

Муттусвами Дикшитар еще в юности вместе со своим братом Балусвами любил посещать концерты европейской музыки. Здесь он слушал кельтские песни и западные марши, сопровождавшиеся звуками волынки, флейты и заморских барабанов. В музыкальном наследии Муттусвами Дикшитара есть порядка сорока композиций, созданных в жанре «ноттусвара сахитья». Тринадцать ранних композиций представляют собой вариации натему известных европейских мелодий. Например, “Vande Minakshi”– это ирландская мелодия “Limerick”, “Vara Shivabalam”—“Castilian Maid” Томаса Мура, “Subramanyam Surasevyam”— марш гренадеров “British Grenadiere”, “Ramachandram Rajeevaksham” — английская песня “Let us lead a life of Pleasure”, и т. д.

492

Под термином svara обычно понимается индийский звукоряд, состоящий из семи музыкальных звуков.

493

Кроме того, такой музыкальный жанр как колаттам (kōlāttam), сочетающий свары с простыми танцевальными шагами, тоже восходит к английским мелодиям, поэтому его хореография напоминает медленный английский вальс. Колаттам тоже входил в репертуар девадаси.

494

Виджаярагхава Наяка еще известен под именем Маннару Даса. Он прославился как покровитель искусства и литературы, а также как поэт, писавший на языке телугу. Его перу принадлежит более тридцати произведений, в числе которых есть одно, посвященное отцу – Raghunāthanāyakābhyudayamu.

495

Кришна в образе маленького мальчугана явился Муддупалани во сне и попросил написать произведение, чтобы умилостивить Радху (Classical Telugu Poetry, 2002: 293). Известно, что мать и бабушка Муддупалани тоже были девадаси и тоже числились в фаворитках танджавурского раджи. В предисловии к своей поэме Муддупалани говорила о бабушке Танджанаяки следующее:

Когда она играла на вине,

Статуи и фигуры на картинах

Качались в такт музыке!

Когда она изящно танцевала,

Небесная Рамбха

Опускала стыдливо голову!

Когда она мелодично пела,

Гирираджа, царь Гималаев,

Моментально таял!

Когда она говорила при дворе,

Ароматная вода окропляла

Каждого, кто находился там.

А в другой поэме она так описывала свою мать Рамавадхути:

Тот, кто видит ее очаровательный лик, —

Царь царей!

Тот, кто держит ее изящную талию, —

Повелитель мира!

Тот, кто обнимает ее высокую грудь, —

Монарх великой и сильной страны!

Тот, кто кладет руки на ее пупок, —

Царь процветающего государства!

Цит. по: Sistla, 2007:135.

496

Так произошло, например, с храмовыми кал авантулу, которых приравнивали к проституткам во многом из-за непристойного содержания их песен.

497

Исполнение на свадьбах песен эротического характера восходит к глубокой древности.

498

Речь идет о позиции Бангалор Нагаратнаммы, девадаси, которая выступала с защитой поэмы Муддупалани «Умиротворение Радхики», о которой упоминалось чуть выше. Поэма относится к жанру шрингара-кавья, то есть к любовной поэзии, и посвящена любви Кришны к новой жене по имени Ила, которую Радха наставляет в науке любви. По своему содержанию поэма не уступает некоторым главам «Камасутры» и насыщена настолько откровенной чувственностью и сексуальностью, что в период колониализма публикация полного текста была абсолютно невозможна. В 1910 году Нагаратнамма решила переиздать поэму, включив в нее те части, которые при первом издании в 1887 году были удалены. Однако это сделать не удалось по очевидной причине. Запрет на издание «Умиротворения Радхики» был снят только в 1952 году, то есть уже в независимой Индии.

Попытка Нагаратнаммы издать текст целиком привела к новым дебатам, в центре которых оказалась фигура Муддупалани. Для Нагаратнаммы и ее сторонников Муддупалани – это образованная и талантливая женщина, владевшая несколькими языками (санскритом, телугу и тамильским), а для оппозиции в лице Вирешалингампантулу Муддупалани – всего лишь проститутка. Отвечая на обвинения оппонента, Нагаратнамма говорила, что если Муддупалани считать проституткой только из-за чрезмерной эротичности ее поэмы, то тогда нужно признать, что и мужчины, создававшие сочинения в таком же духе, являются не лучше Муддупалани и точно так же достойны осуждения (Jalli, 2011:174).

499

Заинтересовавшимся читателям можно порекомендовать книгу Е. Андреевой «Девадаси: мир, унесенный ветром». М.: «Ганга, 2018.

500

Средневековые надписи довольно редко говорят о девадаси как о танцовщицах. По словам Л. Орр, из 304 польских надписей, в которых упоминаются девадаси, лишь в четырех речь идет именно о танцовщицах (Огг, 2000:103). Это могли быть певицы или вообще женщины, выполняющие в храме какую-либо работу – уборку храмовых помещений, рисование на полу узоров и пр. Например, в своих произведениях Маниккавасахар (IX в.) описывал девушек и их работу в храме: они изготавливали к празднику гирлянды, расставляли лампы и благовония, исполняли песни, смазывали коровьим навозом или сандаловой пастой пол, выращивали дерево Индры и т. д. (Kersenboom-Story, 1987: 23). Все эти функции сходны с теми, которые в последующие столетия выполняли в храме девадаси.

501

Датировать «Шилаппадикарам» не так просто, и хронологические рамки данного произведения варьируются в пределах нескольких веков, начиная с III века н. э. и заканчивая VII веком. В поэме упоминается шриланкийский царь Гаджабаху I (173–195 гг. н. э.), или Каябаху, что позволяет отнести произведение к рубежу II и III веков. Тем не менее, существует целый ряд особенностей, которые не позволяют отнести поэму к этому времени. Согласно самому тексту, автор Иланго Адихаль был другом поэта Чаттана, чья поэма «Манимехалей» содержит фрагменты из трактата «Ньяяправеша». А это V век. Также серьезным аргументом в пользу более поздней датировки является наличие в поэме довольно большого количества санскритских слов и отсутствие каких-либо упоминаний о тамильской Санге. Кроме того, язык поэмы близок по своему стилю к шиваитским гимнам VII века. Конечно, все это можно обьяснить позднейшими вставками и последующей обработкой поэмы другими людьми, что, в общем-то, нисколько не противоречит индийской литературной традиции. И еще один момент: на основании астрономических данных, которые приводит как сам автор «Шилаппадикарам», так и комментатор Адияркуналлар, поэму можно датировать 465 г. н. э. (Глазов, 1966: 8). Если принять эту датировку, то под вопросом оказывается авторство Иланго Адихаля – принц из династии Чера не мог жить в это время. Тем не менее, у тамилов существует предание о том, что во время своих странствий Иланго познакомился с поэтом Чаттаном, который прочитал ему свое сочинение «Манимехалей», и под впечатлением этой поэмы черский принц решил тоже создать произведение, где и рассказал о предшествующих событиях (Глазов, 1966:13). Получается, что с учетом всех факторов наиболее вероятным временем написания поэмы можно считать период с III по VII век н. э.

502

Мадави изначально была апсарой.

503

Сейчас трудно сказать, какой смысл вкладывался в эти термины изначально, так как в последние несколько столетий, особенно под влиянием западной культуры, девадаси рассматривались как проститутки. Но в Индии вплоть до XX века существовала поговорка: «Увидеть вешью – благо, и это уничтожает грехи» (Vesya darsanam punyam pāpa nāsanam) (Ker-senboom-Story, 1987: 47).

504

в «Шилаппадикарам» рассказывается, что в славном городе Мадурае был особый квартал, где жили ганики. Жили они во дворцах, на улице, которая находилась неподалеку от места проживания царя и богачей. И правитель с целью развлечься тайно наведывался во дворцы ганик. Здесь жили известные ганики, «постигшие две разновидности танца: одну – для царского двора и другую – для простолюдинов. Они совершенствовались в танцах и пении, в тонкости знали мелодии и свойства музыкальных инструментов». Когда ганика брала высокую ноту, она получала богатые подарки, вплоть до тысячи восьми кажанджу золота (Повесть о браслете, 1966:104).

505

Амрапали – знаменитая куртизанка из царства Вайшали, жившая примерно в середине I тыс. до н. э. Прославилась тем, что подарила Будде манговую рощу, в которой тот давал свои наставления. О ней упоминается в буддийских текстах. Известно, что от правителя царства Магадхау Амрапали родился сын, который стал буддийским монахом. Через какое-то время, послушав проповедь своего сына, она и сама стала монахиней. О ее жизни снято несколько фильмов и сериал.

506

Манимехалей (так называется поясок с драгоценными камнями) – имя героини произведения с таким же названием. По сути, «Манимехалей» – это продолжение поэмы «Шилап-падикарам». Танцовщица Мадави родила дочь, которую назвала Манимехалей. Вскоре после рождения ребенка Мадави остригла свои волосы и ушла жить в буддийскую обитель, став затворницей. Манимехалей выросла среди танцовщиц и тоже стала танцовщицей. Манимехалей получила образование в соответствии с традицией, но ее учитель не спешил устраивать для нее арангетрам, так как ее мать Мадави пожелала, чтобы ее дочь отправилась в буддийскую обитель постигать дхарму…

507

Поэтому барабаны киней и танец куравей древнетамильские поэты называли прохладными (Дубинский, 1989: 61).

508

в поэзии Санги часто фигурирует жрец Муругана велан (velan), который танцует на специальной украшенной поляне. А такие танцы, какверияттам (veriydttam) или веттувавари (vettuvavari) исполняли женщины в состоянии одержимости. Танцовщицы были жрицами из племени мараваров, которые в состоянии одержимости могли предсказывать способы предотвращения надвигающихся бедствий (Ramaswamy, 2007:56). К таким типам танца можно отнести керальский тейям (teyyam) или тамильский кавади (kāvati-āttam), которые и сегодня можно увидеть во время религиозных праздников.

509

Текст «Толькаппиям» упоминает два вида танца кутту – валликкутту (vallikūttu) и каланилейккутту (kalanilaikūttu). По мнению Н. К. Сингха, первый танец исполнялся в честь Валли, супруги Муругана, и пользовался популярностью в среде низких каст, в то время как каланилейккутту был распространен среди элиты (Singh, 1997:35). Есть точка зрения, согласно которой каланилейккутту исполнялся в честь молодых воинов, которые доблестно сражались и вернулись домой с победой. Еще одной разновидностью этого танца был «адаль» (ātal), упоминающийся в разделе «Пураттинайияль» древнетамильской грамматики «Толькаппиям». Ритуальный танец был призван почтить память вождя, погибшего смертью героя. Военачальники собирались в этом танце с мечами, отдавая дань уважения павшему в бою товарищу (Ramaswamy, 2007:56). При этом слово «адаль» (ātal) указывает не только на танец и движение, но также имеет значение «сражаться» (Burrow, Emeneau, 1984: 32). В поэзии Санги довольно часто упоминается еще два вида танца. Во-первых, это танец куравей (kuravai), который танцевали как женщины, так и мужчины. Во время этого танца исполнители двигались по кругу с положенными на плечи друг другу руками. Во-вторых, это экстатический танец тунангей (tunankai), который исполнялся по праздникам, в ознаменование побед, при поклонении богини победы Коттравей.

510

Вот что говорит по этому поводу Бинду Шанкар: «Танец неоднократно упоминается в тамильской литературе периода Санги (обычно в терминах attam, kuthu и kuiaippu), при этом первые упоминания о танце в Южной Индии связаны с ритуалом, царской властью и победой в войне» (Shankar, 2004:53).

511

За право называться классическим боролись и другие стили танца, но пока такого статуса не получили. К таким танца принадлежит, к примеру, бенгальский гаудия-нритья, воссозданный (но, по сути, созданный) Мохуа Мукхерджи.

512

Традиционно индийская драма включала музыку и танец: «Там, где прославляют богов, где есть изящные движения, где мужчины и женщины развлекаются и ведут сладкие речи, вызванные желанием, во всех таких грациозных и эротических эпизодах следует использовать танец» (Jayakrishnan, 2011:25).

513

Если имя Кохалы упоминается в «Натьяшастре» (36.69), то это должно означать, что сочинение Кохалы предшествовало «Натьяшастре». Тем не менее, о Кохале говорится так, будто он был преемником Бхараты. Такая трактовка возможна:

Что осталось, Кохала

Доскажет в «Уттаратантре» —

Применение, карики,

А также нирукты.

514

Вместе с тем, все три божества упоминаются в связи со сценическими шагами. Сделанные сутрадхарой во время пурваранги «мужской», «средний» и «женский» шаги соответствовали Шиве, Брахме и Вишну.

515

В тексте пару раз встречается имя Ганешвара, но относится оно к Шиве.

516

в индуизме Индра имеет статус второстепенного божества-локапалы, отвечающего за выпадение дождя и за восточное направление.

517

Хотя существуют и более поздние датировки. К примеру, Б. Шанкар сообщает, что Адья Рангачарья (Adya Rangachrya) в своей работе The Natyasastra: English Translation with Critical Notes (New Delhi: Munshiram Manoharlal Publishers, 1996) в качестве верхней границы указывает VIII век н. э. (Shankar, 2004:3).

518

Какотмечает Н. Р. Лидова, проблема датировки «Натьяшастры» не может быть сведена к вопросу об эпохе возникновения дошедшего до нас памятника, ибо его текст многослоен, и даты, которые обосновываются историко-культурными сведениями трактата, отстоят друг от друга более чем на тысячелетие – от V века до н. э. до VII века н. э. (Л идова, 1992: 6).

519

Как и «Натьяшастра», текст «Абхинавабхарати» был распространен на большой территории Индостана – в Непале, Махараштре, Бенгалии, Ассаме, Андхра Прадеш, Тамилнаду и т. д., а в 1920-х годах одна из рукописей была обнаружена даже в Керале, в Тривандруме. По определенным причинам именно Южная Индия стала активной преемницей идей «Натьяшаст ры»/«Абхинавабхарати», начиная с начала II тысячелетия н. э.

520

Это означает, что исследователи практически никогда не располагают текстами, написанными самими авторами.

521

По этому поводу один из исследователей написал, что если бы Абхинавагупта увидел свою рукопись, то ему стоило бы немалого труда восстановить ее изначальный смысл (Ватсьяян, 2009:38).

522

Капила Ватсьяян говорит, что «внимательное чтение текста неопровержимо свидетельствует о наличии в труде единства замысла, которое могло быть лишь плодом единого, цельного видения – вероятно, одного автора. В тексте есть сложности, но нет противоречий. Многие темы, рассматриваемые в начальных главах, можно понять лишь из последующих глав, и наоборот. На самом деле автор часто сам предупреждает, что определенная подтема будет рассматриваться позднее или что главы в начале книги в сущности представляют собой сжатое изложение деталей, подробно обсуждаемых в главах последующих». И далее: «Такой текст не мог быть плодом работы нескольких авторов на протяжении долгого времени» (Ватсьяян, 2009:19).

523

Ссылка приводится по изданию: Natyasastra of Bharatamuni. With the Commentary “Abhinavabhdrati” by Abhinavaguptacarya. Volume IV (Chapters 28–37). Edited by Late M. Ramakrishna Kavi and Late J. S. Pade. Oriental Institute, Vadodara (India), 2006.

524

в зависимости от редакции текст может быть разделен и на тридцать семь глав. Но число тридцать шесть является в некоторой степени символическим. Дело в том, что комментаторская традиция «Натьяшастры», а возможно, и исполнительская тоже, связана с кашмирским шиваизмом. Считается, что в «Натьяшастре» отражены принципы религиозно-философского течения, которое известно сейчас как кашмирский шиваизм. Рамасвами Шастри, редактор «Натьяшастры», придерживался точки зрения, согласно которой этот текст был разделен на тридцать шесть глав самим Бхаратой, поскольку данное число символизирует число таттв, или принципов, присутствующих в учении пратьябхиджни (pratyabhijha, букв, «самоузнавание, припоминание»). Тридцать шесть таттв кашмирского шиваизма – это базовые двадцать четыре таттвы санкхьи плюс дополнительные двенадцать таттв, разработанные собственно шиваитскими мыслителями.

Примечательно, что помимо Абхинавагупты основными комментаторами «Натьяшастры», начиная с VIII века, были именно кашмирцы (Bhattodbhatta, Lollata, Matrgupta, Sankuka, Bhattanayaka, Bhattayantra). Также стоит обратить внимание на существование легенды о происхождении культа Натараджи в Чидамбараме и служителей этого культа – дикшитаров, которые пришли на Юг якобы из Кашмира.

525

rasā bhāvā hyabhinaydh dharmi vrttipravrttayah /

siddhih svardstathdtodyam gānam rangasca sangrahah //

526

Цит. по изданию: Ватсьяян К. Наставление в искусстве театра: «Натьяшастра» Бхараты. М.: Вост, лит., 2009. Фрагмент дан в переводе Ю. М. Алихановой.

527

Например, настоящие слезы – это признак локадхарми, а показ слез с помощью жестов и мимики – это признак натьядхарми.

528

Различаются четыре вида вритти: бхарати (hhārati) связан с речью, саттвати (sāttvati) имеет отношение к представлению чудесного и великого, арабхати (ārahhatl) ассоциируется с энергичными героическими действиями, а кайшики (kaisikl) – с изящными движениями (VI. 25).

529

«Натьяшастра» предписывает вритти и правритти для четырех областей Бхаратаварши: для северной области Панчали подходит арабхати и саттвати, для восточной области Одрама-гадхи – саттвати и бхарати, для западной области Аванти – кайшики и саттвати и для южной Дакшинатьи – кайшики.

530

об этом говорилось в предыдущей главе.

531

в индийской классической музыке существует семь нот: са – шадджа (sadja), ри – ришабха (rsabha), га – гандхара (gāndhāra), ма – мадхьяма (madhyama), па – панчама (рапсата), дха – дхайвата (dhaivata), ни – нишада (nisdda).

532

Текст уделяет довольно большое внимание описанию строительства театрального здания и его обустройства, включая ритуальную сторону.

533

Перевод данного фрагмента и последующего дается по изданию: Ndtyasdstra of Bharatamuni. With the Commentary “Abhina-vabhdrati” by Abhinavaguptacarya. Volume IV (Chapters 28–37). Edited by Late M. Ramakrishna Kavi and Late J. S. Pade. Oriental Institute, Vadodara (India), 2006.

534

Считается, что когда Шива танцует вечером, то он облегчает страдания богов. А вообще основная цель его танца, в частности, в образе Натараджи – освобождение бесчисленного количества живых существ от иллюзорных уз (Rao, Devi, 1993:19).

535

Тем не менее, Бхарата совсем не упоминает о танцах Кришны в «Натьяшастре».

536

в индуистской иконографии образы танцующих богов имеют специальные наименования, включающие такие термины, как nrtya, nrtta или nātya, которые относятся к танцу. Например, танцующая Сарасвати известна как ndtya-sarasvati, танцующий Ганеша известен как nrtya-ganapati, и т. д.

537

фрагмент приводится по изданию: Aitareya Brahmanam of the

Rigveda. Ed. by Martin Haug. Bahadurganj, Allahabad, 1922, p. 288.

538

См.: Лидова Н. Р. Драма и ритуал в древней Индии. М., 1992.

539

Чакьяры известны и сегодня. Это артистические семьи, которые принадлежат к касте чакьяр и на протяжении многих веков исполняют в храмовых театрах кудияттам (kūtiyāttam). А с саккеянами связывают пьесы Бхасы – выдающегося древнеиндийского драматурга, жившего примерно в I веке до н. э. – IV веке н. э.

540

Сура (sura) – бог, то же, что и дева (deva) – в противоположность асурам (asura), которые в индуизме считаются демонами. Хотя в более древние времена асуры означали богов, как и девы. Вомногихрелигиозныхтекстах асуром называется, к примеру, Варуна, Агни, Сурья. Примечательно, что в зороастризме эти же термины имеют противоположные значения: асуры (ахуры) считаются богами, а девы – демонами.

541

Тамильское слово tāntu как существительное имеет значения «прыжок, скачок, важничание, высокомерие», а глагол tāntu означает «прыгать, скакать, танцевать, перепрыгивать, преодолевать (препятствия), пересекать, превосходить». Однокоренное слово tāntavam может переводиться как «разгул, неистовство, исступление».

542

Возможно, у автора ошибка и должно быть пандарангам (pānta-гапкат) — «белый» танец, который упоминается в поэме «Шилаппадикарам».

543

в поэме «Шилаппаддикарам» Иланго Адихаль упоминает об одиннадцати танцах-кутту. Один видьядхара вместе со своей супругой отправляется в тамильский портовый город Пухар из Северной Индии, чтобы стать свидетелями праздника Индры. Здесь чета небожителей наблюдает за исполнением танцев-кутту, которыми во всем мире славятся исполнители Пухара. В шестой главе, посвященной городу Пухару, рассказывается, как танцовщица Мадави исполнила на празднике Индры одиннадцать танцев: 1) кодукотти (kotukotti), в котором танцовщица рассказывает о Шиве, разрушившим Трипуру – три города асуров; 2) пандарангам (pāntarankam) — «белый» танец, который исполнил Шива в облике богини Бхарати, или Бхайрави, перед четырехликим Брахмой, стоящим на колеснице; 3) аллияттокуди (alliyattokuti) – танец рассказывает о Кришне, победившем очередного демона в образе слона, который был своеобразным инструментом в руках его дяди Кансы; 4) маль (mal) – танец, который исполнил Кришна, одержав победу над Банасуром; 5) туди (tuti) – этот танец посвящен Картикее (сыну Шивы и Парвати), который в Тамилнаду известен как Муруган; 6) кудей (kutai) – танец с зонтом, который исполнил Муруган, выставив вперед зонт перед поверженными асурами; 7) кудам (kutam) – танец карлика Ваманы, одной из аватар Вишну; 8) педи (peti) – танец бога любви Камы, который принял образ гермафродита, чтобы освободить своего сына Анируддху; 9) мараккаль (marakkāl) – танец богини Дурги на деревянных ногах, когда демоны наслали на нее змей и скорпионов; 10) павей (pāvai) – танец богини Лакшми, принявшей прекрасный облик и околдовавшей асуров; 11) айирани (ayirdni) – танец рассказывает о богине Айирани, или Индрани, супруге Индры, которая танцевала возле северных ворот в столице Банасуры.

544

Например, в связи с историей термина «адаву» этот текст упоминает Сунил Котхари и Падма Субраманиям, которая сообщает, что термин «адаву» встречается в «Куттануль», а также в средневековом тамильском сочинении Bharatasenapatiyam (См.: Kothari, 2000: 44, а также книги, посвященные «Куттануль»: History of Tamizh Dance by Dr. S. Raghuraman, Nandini Pathippagam, Chennai, 2007. А также: Koothanool by Thiru S. Yogiyar, Tamilnadu Sangita Nataka Sangam of Chennai, 1968).

545

Да и вообще, многие индийские мифологические истории говорят о том, что танец существует в земном мире благодаря Парвати – именно она была первым учителем танцевального искусства, которое пришло с небес, и обучила людей (Stiehl, 2004: 276).

546

В данном случае акцент ставится на драматическом аспекте ласьи – ее части могут быть использованы в драматическом представлении. То есть ласья не просто стиль исполнения, но стоит в одном ряду с такими драматическими жанрами, как натака, бхана и пракарана.

Наверное, здесь следует обьяснить, что натака и пракарана являются двумя основными жанрами. Натака – высокий жанр классической драматургии, где используются мифологические темы и превалирует религиозный настрой. Сюжеты в основном берутся из пуран и эпоса, а главными действующими лицами являются наяка (герой) – царь либо небожитель, найика (героиня), пратинаяка (злодей) и видушака (шут). А пракарана ближе к римским комедиям. Здесь события происходят, как правило, в современном для автора городе, а главными героями выступают обычные люди со своими житейскими проблемами – купец, гетера и пр.

547

«Натьяшастра» (20. 2–3) перечисляет десять разновидностей драмы (dasarupa): nātaka, ргакагапа, апка utsrstikānka, vyayoga, bhāna, samavakāra, vithi, prahasana, dima, ihāmrga. Данный перечень приводится согласно изданию: The Ndtyasdstra ascribed to Bharata-muni Traslated by Manomohan Ghosh. Vol. I. (Chapters I–XXVII). Calcutta, 1951.

548

Термин кагапа относится не только к области танца, но и к грамматике, музыке, астрологии, аюрведе, религии и пр. Например, в социальном контексте кагапа обозначает представителя смешанной касты, который занимается перепиской и счетоводством. В астрологии (джйотиш) термином кагапа обозначается половина титхи, то есть половина дня по лунному календарю (так, в месяце получается 60 каран). В грамматике кагапа может указывать на инструмент, на средство, с помощью которого совершается действие, на способ произношения звука. В аюрведе – это причина или орган чувств, в математике – иррациональное число, в музыке – отсчет ритма ладошкой и пальцами, и т. д. Также данный термин означает совершение религиозного действия, ведущего к накоплению заслуг, или пуньи.

549

Такой точки зрения придерживался, например, Рамасвами Шастри (Sadasivan, 1985: 404).

550

Cм. Subrahmanyam, Padma. Some Pearls from the Fourth Chapter of Abhinavalohdrati (Karanas and Ahgahāras).

551

В терминологии Абхинавагупты карану составляют авастхана (avasthāna) и гати (gati). Причем под гати Абхинавагупта понимает исключительно чари. Об этом см. Subrahmanyam, Padma. Some Pearls from the Fourth Chapter ofAbhinavabharatl (Karanas and Angahāras).

552

В девятой главе «Натьяшастры» описаны тридцать жестов для рук (nrtta-hasta).

553

По сути, стхана представляет собой зафиксированную в неподвижном состоянии геометрическую фигуру, образованную линиями и изгибами тела. При этом ноги должны находиться в полусогнутом положении с разведенными в стороны коленями и ступнями так, чтобы между коленями получился ромб.

554

в предисловии к тексту Sangitopanisat-sdroddhdra (XIV в.) У. П. Шах говорит, что каждая карана выражает разные бхавы, или чувства/настроения (Shah, 1961: xxiv).

555

To есть ангахара не может состоять из четырех каран, так как четыре караны составят две матрики, а четыре караны – это уже шандака, но не ангахара.

556

Ангахары иногда сравнивают с такой категорией, как джати в бхаратанатьяме или с тирманам в бхагаватамеле.

Согласно Абхинавагупте, хотя и существует сто восемь каран, лишь шестьдесят четыре из них наиболее важны. При этом Абхинавагупта допускает, что может быть образовано бесчисленное количество ангахар. Но были даны только тридцать две – самые выразительные, зрелищные. По этой причине именно их следует изучать. См. Subrahmanyam, Padma. Some Pearls from the Fourth Chapter ofAhhinavalohāratl (Karanas anāAhgahāras).

557

в каране левая рука обычно располагается у груди, в то время как правая рука следует за [правой] ногой (4. 57–58).

558

purvaksetrasamyogatydgenasamucitaksetrdntaraprdptiparyantatayd ekd kriya tatkaranamityarthah I См.: Natyasastra ofBharatamuni with the commentary “Abhinavabhdrati” by Abhinavaguptdcdrya. Vol. I. Edition by K. Krishnamoorthy. Oriental Institute, Vadodara, 1992. P.90.

559

padarecaka ekah sydt dvitiyah katirecakah /

kararecakastrtiyastu caturtah kantharecakah //(4.248).

560

Другое наименование – речита. Как подчеркивает Н. С. Кришнамурти, термины речака (гесака) и речита (reeita) являются синонимами (Krsnamūrti, 1975: 69).

561

Следует различать караны-шаги и караны как танцевальные движения, о которых говорилось в четвертой главе «Натьяшастры».

562

Это явилось одной из причин того, что зрители никогда не располагались слишком далеко от сцены. Как отмечает К. Джая-кришнан, расстояние между зрителями и артистом не превышало 32 хасты, согласно предписаниям (Jayakrishnan, 2011:37).

563

Описание жестов дается по изданию: Natyasastra ofBharatamuni. With the Commentary “Abhinavabhdrati” by Abhinavaguptdcdrya. Volume II (Chapters 8-18). Edited by Late M. Ramakrishna Kavi. Oriental Institute, Vadodara (India), 2001.

564

Двадцать четыре жеста для одной руки: patāka, tripatāka, kartarīmukha, ardhacandra, arāla, śukatuṇḍa, muṣṭi, śikhara, kapittha, kaṭakāmukha, sūcyāsya (sūcīmukha), padmakośa, sarpaśiras, mṛgaśīrṣa, kāṅgula, alapadma (alapallava), catura, bhramara, haṃsāsya, haṃsapakṣa, sandaṃśa, mukulā, ūrṇanābha, tāmracūḍa.

Тринадцать жестов для двух рук: aсjali, kapota, karkaṭa, svastika, kaṭakāvardhamānaka, utsaṅga, niṣadha, dola, puṣpapuṭa, makara, gajadanta, avahittha, vardhamāna

565

Перечень пинди приводится по изданию: Nāṭyaśāstra of Bharatamuni with the commentary «Abhinavabhārati» by Abhinavaguptācārya. Vol. I. Edition by K. Krishnamoorthy. Oriental Institute, Vadodara, 1992. Однако перечень пинди, который приводится в других изданиях, может отличаться. Например, у М. Гхоша в англоязычной версии «Натьяшастры» (IV. 257–263) для Ишвары предписывается бык (vṛṣa), для Лакшми – сова (ulū), и т. д. См.: The Nāṭyaśāstra ascribed to Bharata-muni. Traslated by Manomohan Ghosh. Vol. I. (Chapters I–XXVII). Calcutta, 1951. P. 67.

566

к примеру, даже само определение Бхаратой караны (hasta-pāda-samāyogo nrtyasya karanam bhavet) довольно расплывчато с практической точки зрения. Данное высказывание буквально означает, что карана – это сочетание рук и ног в танце.

567

Двадцать дополнительных каран по Sangltopanisat-Sdroddhdra (гл. VI): latakuhcita, urusliptakama, parsnisanghatitama, prstakuncita, recita, asahcita, uruksipta, urdhvarecita, katinikuttaka, katirecita, nitambasvastika, nivrtta, patitotpatita, pddakranta, bhramita, vaktra-marecita, vaksorecita, vilolita, sarpavalita, samunnata. В других текстах указывается другое количество дополнительных каран. Подробнее об этом см.: Theory and Practice of Kalāsa Karanas & Sthdnaka-Mandala Bhedd from Kumbhardja’s Nrtya Ratna Kosa. Translated by Dr. Sandhya Purecha. Bharatiya Vidya Bhavan. 2010.

568

В оригинальном тексте на месте караны gaṅgāvataraṇa стоит aṅgāvabharaṇa, а в скобках указана gaṅgāvataraṇa. Возможно, aṅgāvabharaṇa – это ошибка переписчика, а, возможно, это название другой караны. См.: Saṅgīta-Dāmodarah of Śubhankara. Ed. by Gaurinath Sastri, Govinda Gopal Mukhopadhyaya. Sanskrit College. Calcutta. 1960.

Saṅgīta-Dāmodara – довольно известный текст, который посвящен индийской музыке, танцу и драматургии, но до 1958 года было известно только его название. Датировка текста проблематична, ориентировочно текст датируется 1500 годом.

569

Санскритское слово тогда буквально означает «путь, дорога» и может пониматься как «установленный путь», а слово desi означает «местный, региональный» (от слова desa — страна, местность). Иногда эти две традиции сравнивают с санскритом, который имеет общеиндийское значение, но при этом сосуществует с пракритами и местными диалектами (desi vibhdsd).

570

Хотя единого мнения на счет датировки данного текста до сих пор нет. Одни исследователи его датируют VI веком, другие – VIII веком, третьи – IX, и т. д.

571

По сути, это четыре династии, которые известны как Ранние Чалукьи (ок. 550–642), Поздние Чалукьи (913-1187), Западные Чалукьи, или Чалукьи из Бадами/Ватапи (ок. 655–753), и Восточные Чалукьи (615-1070). Чалукьи вошли в историю как покровители храмовой архитектуры и искусства.

572

Не случайно наиболее важными сочинениями, посвященными танцевальной традиции деши, являются те, которые были созданы в областях, прямо или косвенно испытавших влияние Чалукьев: Mānasollāsa Сомешвары (1131 г., период правления династии Кальяна Чалукья, территория современного штата Карнатака); Sangitaratnākara Шарнгадевы (1210–1247 гг., период правления династии Ядава-Девагири, Махараштра); Nrttaratnāvali Джаясенапати (1253 г., период правления династии Какатья, Андхра-Прадеш).

А согласно К. Дамодарану, Sangitaratnākara упоминает два вида паддхати – шуддха-паддхати, или марга (mārga), и деши-паддхати, или гаундали (gaundali). И вот как раз происхождение гаундали (то есть деши-паддхати) связывается с территорией Карнатаки (Damodaran, 1978:153).

573

Именно такая последовательность указана в качестве гуру-парампары «Натьяшастры» в DVD-проектах, относящихся к каранам (например, Karana Viniyoga Mālikā, 2008 г.).

574

Речь идет о Шри Чандрашекхарендре Сарасвати Махасвамиджи, который явился одним из инициаторов и вдохновителей строительства храма Натараджи в Махараштре.

575

Созданием каран занимался Шри Мутайя Стхапати (SriMuthiah Sthapati) – известный тамильский скульптор и архитектор, удостоенный в 1992 году награды Падма Шри. Он спроектировал и построил несколько храмов в Великобритании и США, а также создал на Шри-Ланке (в храме Рамбадагалла Видьясагара) статую Будды (67, 5 футов), которая считается самой большой в мире – эта статуя изображает Будду сидящим в самадхи.

576

Сундари Сантанам (Sundari Santhanam) вместе со своей старшей сестрой Умой была одной из давних учениц Падмы Субраманиям. Обе сестры принадлежали к первой группе учеников, занимавшихся в школе танца «Нритйодая», которая еще в 1942 году была основана отцом Падмы Субраманиям – известным режиссером Кришнасвами Субраманиямом. В 2009 году Сундари Сантанам покинула этот мир.

577

Шатавадхани Р. Ганеш – крупный специалист по санскритской культуре и литературе, также знаток других индийских языков и поэт, родом из Карнатаки. Еще он известный авад-хани, принимавший участие более чем в тысячи авадханамах. Авадханам (avadhanam) – это особого рода литературное представление, где выступающих выполняет одновременно несколько заданий, импровизирует, отвечает на многочисленные вопросы, демонстрируя высочайшее мастерство, превосходную память и блестящие знания в различных областях литературы и искусства. Отсюда его титул – Шатавадхани, то есть «тот, кто участвовал в сотни авадханамах» (от санскр. sata, букв, «сто, сотня»).

578

Подробнее об этом см.: Santhanam Sundari. Neo Desi Karanas. A Sequential Link. Bharata Nrityasala. 2013.

579

Данный термин является общим для классических танцев Тамилнаду, Андхры и Карнатаки, а в Керале он используется в упражнениях каларипаятту.

580

По мнению Падмы Субраманиям, название танца tiruppdttadaivu можно понимать как сочетание слов tiru + pdttu + adaivu, где pdttu означает песню. Следовательно, речь может идти о танцевальной композиции с использованием абхинаи, когда жесты передают содержание танца. Существует два варианта передачи смысла песни – падартха-абхиная (paddrtha abhinaya) и вакьяртха-абхиная (vakyartha abhinaya). В первом варианте передается значение каждого слова, а во втором – значение всей фразы. Как отмечает Падма Субраманиям, первый вариант до сих пор широко распространен, в то время как второй в некоторых танцах перестал использоваться (Subrahmanyam, 1978: ПО). Второй танец, meikāttaāaivu, похоже, представляет собой чисто техническую композицию, так называемый чистый танец (nrtta), и демонстрирующий красоту движений тела (mei). Третий танец, tiruvālatti, как предполагает Падма Субраманьям, может быть связан с ритуалом и имеет отношение к традиции девадаси (kudamurai). Здесь слово ālatti является эквивалентом hārati и не исключено, что этот танец связан с ритуалом девадаси, когда использовался сосуд с зажженным фитилем (kumba hārati) и при этом исполнялся танец, прославляющий божество. Последний же танец – это, судя по всему, пренкхани (prenkhani), характерный для традиции средневекового шиваизма. Об этом свидетельствуютхрамовые скульптуры в Чидамбараме (Subrahmanyam, 1978: 111).

581

Терминология стиля бхаратанатьям в зависимости от танцевальной школы и от конкретного региона может различаться.

582

Именно такое обьяснение относительно адаву получила автор данной книги от своей учительницы по танцу Чанданы Гхош – это «танцевальный алфавит». Кстати, весьма примечательно, что в соседних странах караны, позаимствованные из Индии в средние века, тоже воспринимались как базовые элементы, как своего рода алфавит. Например, в китайских хрониках говорится о бирманских танцорах, которые еще в начале IX века сопровождали посольство пью в Китай, и при китайском дворе исполняли «алфавитные» танцы (Бурман, 1987: 215–216).

583

Но если автором каран является Шива, о чем неоднократно говорится в различных текстах, то на счет адаву такого рода упоминаний нет. По крайней мере, автору подобная информация не встречалась.

584

Особенности работы ног в стиле бхаратанатьям или даси-аттам: удар всей ступней (tattu), удар носком (kuttu), просто удар пяткой (nāttu) и удар пяткой с одновременным расположением носочка на полу (mettu). При этом у некоторых тамильских названий положения тела и движений ног имеются санскритские соответствия: там. tattu — санскр. kuttanam, там. nāttu— санскр. ancitam, там. sarukkal — санскр. skhalita, там. araimandi— санскр. mandala, и т. д. (Subrahmanyam, 1978: 114–115).

585

Интересно, что в пещерных храмах Бадами (V–VI вв.) танцевальных изображений встречается не так уж и много, и в основном они представляют сюжеты на тему пахтания океана – Amrtamanthana и т. п. (Santhanam, 2013:20). А ведь это, согласно Бхарате, название первого представления.

586

См.: Shankar, Bindu S. Dance Imagery in South Indian Temples:

Study of the 108-karana Sculptures. Dissertation. Presented in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy in the Graduate School of The Ohio State University. The Ohio State University, 2004.

587

Танджавурские караны были обнаружены К.Р. Шринивасаном и идентифицированы Т.Н. Рамачандраном (Sadasivan, 1985: 404).

588

Сегодня в храме существует небольшой музей. Именно в нем и находятся панели с каранами.

589

в. Рагхаван полагает, что караны № 61 и № 72 представлены женскими фигурами, но Падма Субраманиям не согласна с этой точкой зрения (Sadasivan, 1985: 405).

590

Меру (Махамеру или Сумеру) в космологии индуизма считается священной горой, которая является центром Вселенной.

591

Порой встречаются сведения о существовании целой сети подземных ходов, соединяющих царский дворец с храмом Брихадишвары и с другими храмами. Говорят, что при строительстве храма было создано более сотни подземных маршрутов, которыми пользовались члены царской семьи и сам Раджараджа I. Якобы эта сеть ходов настолько сложна, что в наши дни во избежание несчастных случаев большую часть переходов запечатали. Поэтому сегодня для археологов и посетителей доступ закрыт.

Источник: https://haribhakt.com/secrets-of-the-tanjore-than-javur-big-temple-built-by-raja-chola/

592

Иногда встречается информация, что только у шестидесяти каран из девяноста трех наименования даны в соответствии с текстом «Натьяшастры» (например, Sadasivan, 1985).

593

в гимнах муваров говорится, что здесь во славу Шивы совершались ритуалы с элементами танцев (например, в праздники под звуки песен и ритмы барабанов женщины исполняли танцы) (Shankar, 2004:120).

594

Алессандра Айер утверждает, что это именно Шива – его «личность» идентифицирована по надписям (см. Subrahmanyam, 1978).

595

в мадурайском храме Минакши в некоторых гопурамах видны пустые квадратные панели, что может свидетельствовать о неосуществленном намерении вырезать все сто восемь каран. То же самое можно видеть и в храме Ведараньешвары в Тирувалангаду. В храме Вираттанешвары в Тирувади в гопураме тоже есть панели с изображением танцовщиц, но и здесь представлены не все караны. Как сообщает Б. С. Шанкар, еще в четырех храмах – Тируккодишвары в Тируккодикавале, Ардхаришвары (вероятно, Ардханаришвары – примеч. автора) в Улагей-наллуре, Кампхахарешвары в Трибхуванаме и Нагешвары в Кумбаконаме – присутствуют изображения каран, и тоже в гопурамах. А в храме Амритагхатешвары в Мелаккадамбуре яркие танцевальные образы расположены на фасаде виманы (Shankar, 2004: 7–8).

596

Алессандра Айер в своей книге Prambanan: Sculpture and Dance in Ancient Java описывает все шестьдесят каран, обнаруженных в храме Шивы (Candi Siwa), и датирует их IX веком (Shankar, 2004: 28). См.: Alessandra Iyer, Prambanan: Sculpture and Dance in Ancient Java-A Study in Dance Iconography. Bangkok: White Lotus Co., 1998.

597

Возможно, некоторые караны были разрушены во время землетрясения, которое произошло в XV веке.

598

Яванский текст «Наванатья», относящийся к XIII–XIV векам, содержит такие термины, как mrdanga, gitanrtta. Но до сих пор в Индонезии не было найдено рукописи трактата «Натьяшастра». Следы танцевальной техники, описанной Бхаратой, и в частности, каран, и сегодня можно увидеть в искусстве ЮВА, хотя исполнители не используют привычные санскритские термины. Например, в тайском, кхмерском или балийском танце танцовщицы сгибают туловище определенным образом (в терминологии «Натьяшастры» такой изгиб известен как двибханга) и танцуют на полусогнутых ногах. Точно так же следы каран можно обнаружить и в различных стилях индийского танца, но в этих стилях не обязательно присутствует терминология Бхараты.

599

Ср. Tabula smardgdina в герметизме: Quod est inferius est sicut id quod est superius — «Что вверху, то и внизу».

600

Идея священного брака и мистической любви с божеством в различных вариантах была известна многим культурам древности и средневековья. Она могла пониматься по-разному и символизировать различные явления. Например, в иудаизме существовала идея союза Бога и его Шехины, хотя изначально к браку приравнивалась связь между Богом и Израилем. Община Израиля (Кнессет Йисраэль) мыслилась как Невеста Всевышнего, а Тора понималась как обручальное кольцо. Бог нуждался в любви человека, Он обещал человеку свою любовь, а Завет, или Верит («союз», «договор»), предполагал взаимную верность.

Идея мистического союза известна и христианству – сначала как любовь между Христом и Церковью, а затем как любовь между Богом и человеческой душой. В христианстве «невестой Христовой» называлась Церковь. Апостол Павел в «Послании к ефесянам» сравнивал Христа с мужем: мужья должны любить своих жен также, как Христос любит Церковь (5.25). В раннем христианстве термин «Христова невеста» использовался для описания связи между душой любого человека и Христом, и поначалу не имел отношения к женщинам. Однако со временем данный термин стал обозначать монахиню. И уже начиная со средних веков мистический союз (unio mystica) понимался как слияние человеческой души с Богом, и это считалось высшей целью человеческой жизни (Синило, 2012:168).

В исламе тоже встречается подобная идея. Мусульманские мистики рассматривают смерть святого человека как соединение (васль) его души с Богом. Причем такое соединение понимается как свадьба. В Индии местные мусульмане у мавзолеев святых в годовщину их смерти отмечают урс. Урс – арабское слово, которое означает свадьбу, а в традиции суфиев относится ко дню смерти святого, поскольку в данной традиции смерть святого является сочетанием его души с Аллахом (Котин, 2005:79).

601

См. об этом: Лидова Н. Р. Драма и ритуал в древней Индии. М., 1992.

602

Боги призываются в ритуалах не только с помощью мантр, но и с помощью жестов. Например, для призывания богини Трипурасундари используются десять жестов – девять из них символизируют девять чакр, или треугольников Шри-янтры, а десятая – всю янтру целиком. Эти же жесты связаны с десятью йогини, создающими препятствия на пути духовного восхождения.

603

Данное правило соблюдается, например, в современном южноиндийском стиле бхаратанатьям, который является производной от храмового танца девадаси (даси-аттам), а вот в катхаке оно не соблюдается – здесь есть такие композиции, которые сопровождаются исключительно инструментальной музыкой, без текста, когда артист с помощью жестов рассказывает какую-либо историю. В качестве примера можно привести танцевальный номер гатбхава/гатбхао. Один из таких номеров исполнял Бирджу Махарадж, рассказывая историю о маленьком озорнике Кришне, который вместе со своими друзьями пытается стащить приготовленное масло, но попадается на этом и получает от мамы нагоняй.

604

Под позами Н. Лидова, скорее всего, имеет в виду ньясы – специальные жесты рук, которые накладываются на различные участки тела во время ритуала.

605

Незадействованной оказалась лишь одна – пратьялидха (ргаtydlldha). Возможно, потому, что в некоторой степени является вариацией стханы алидха.

606

Еще несколько каран связываются с подношением и разбрасыванием цветов – это атикранта (atikrānta), паршвани-куттана (pārsvanikuttana или pārsvanikuttaka), елакакридита (elakdkndita). Как отмечает Н. Р. Лидова, в ритуальном контексте могли появиться и такие караны, как дандапада (dandapdda), указывающая на процесс подношения воды, и мандаласвастика (mandalasvastika), которая использовалась для изображения символического круга-мандалы (Лидова, 1992:56).

607

См. об этом первый том (глава IX, посвященная иконографии) из данной трилогии, который называется «История и культуры индийского храма. Рождение храма». М.: Ганга, 2021.

608

Подробнее об этом см. статью Падмы Субраманиям: https:// www.prekshaa.in/article/national-integration-and-cultural-uni-ty-expressed-through-solo-and-group-presentations

609

Как говорилось выше, бханги бывают разных видов – двойными, или двибханга (dvibhanga), тройными, или трибханга (tribhanga), абханга (abhanga), когда бедро слегка выступает в сторону, атибханга (atibhanga), усиливающая наклон туловища в сторону. Есть еще самабханга (samabhanga) – совершенно прямое положение тела.

610

К. Дамодаран приводит надпись в следующем виде: Desi abha-yanidhi Ydbharana Ndyaka. Здесь слово Ndyaka означает, по мнению К. Дамодарана, Шиву, слово Desi – отличную от каран Бхараты танцевальную традицию, abhayanidhi — указывает на функцию Шива как защитника, dbharana означает украшение, драгоценность (имеется в виду, что Шива является драгоценностью среди богов).

Также автор дает интересный разбор танцевальных терминов и размышляет над двумя танцевальными традициями. К примеру, термин sāntikkūttu из «Шилаппадикарам» указывает на танец, состоящий из каран «Натьяшастры», который является тем же самым танцем, что и шуддха-нритта, а шуддха-нритта отличается от танца деши. Термин ahamdrga, который тоже фигурирует в «Шилаппадикарам», известен и как meykkuttu. Этот танец подразделяется на деши (desi), вадугу (vadugu) и сингалам (singalam), при этом деши относится к локальной традиции, вадугу – к северной, а сингалам – к традиции Цейлона (Damodaran, 1978:152–154).

611

По другой версии Калика-тандавам Шива исполнил в Тирунельвели, Гаури-тандавам – в Тирупуттуре, Сандхья-тандавам – в Мадурае, Трипура-тандавам – в Куттраламе, Урдхва-тандавам – в Тирувалангаду и Ананда-тандавам – в Чидамбараме. Эти шесть танцев известны как сапта-танда-вам, то есть семь танцев тандава. Однако для седьмого танца отдельного места не предусмотрено, поскольку он относится ко всей Вселенной (Shankar, 2004: 9). Еще одна версия гласит, что Урдхва-тандавам был исполнен в Чидамбараме, Ананда-тандавам – в Перуре, Аджапа-тандавам – в Тируваруре, Гнянасундара-тандавам – в Мадурае, Брахма-тандавам – в Тирумуруганпонди, а в Пукколиюре – тоже Урдхва-тандавам. См.: Meena V. Temples of South India. A Pilgrim's Guide with distances, accommodation and conducted tours. Hari Kumari Arts. Kanniyakumari. P. 121. Возможно, то, что в некоторых случаях разные источники указывают различные версии танцев и храмов, связано с невнимательностью составителей справочников и ошибками отдельных авторов.

612

в шиваитских и вишнуитских храмах отличается не только организация храмовой службы и храмового управления – исследователи обращают внимание и на гендерное различие в сфере исполнения. Например, пение и сопровождение песни жестами (абхиная) в вишнуитских храмах считается прерогативой мужчин-брахманов, в то время как в шиваитских храмах этим занимаются женщины и мужчины-небрахманы (Огг, 2000: 214).

613

Похоже, что параллельно с переходом от шиваитской тематики к вишнуитской активизировался процесс замещения традиции «Натьяшастры», основанной на каранах, другой танцевальной традицией, в основе которой лежала техника адаву и иные разновидности региональных танцев. Но этот вопрос требует специального изучения.

614

Например, в Танджавуре во время правления наяков еще не были в ходу такие элементы, как джати и соллукатту, или такие композиции, как джатисварам. Все это начинает широко применяться позже, во время Шахаджи (Venkatasubramanian, 2010: 83).

615

Согласно Л. Орр, ритуальная деятельность женщин, посвященных храму, сводилась к четырем основным функциям: участвовать в храмовых праздниках, находиться в непосредственной близости к храмовому божеству, обмахивать его опахалами, совершать круговые движения горящими и расставленными на блюде лампами (Огг, 2000:112).

616

Сандхи (санскр. sandhi) – буквально: «соединение», «связь», «стык»; означает сумерки – границу тьмы и света; считается опасным временем и требует особого внимания со стороны служителей культа.

617

Во время чаяратчей-пуджи принимали участие три группы девадаси: периямурей (periyamurai) – основная группа, чиннамурей (cinnamurai) – малая группа, а также девадаси богини Камаламбаль.

618

в это время девадаси, облаченная в белые штаны и длинное сари, с завязанными в узел волосами и украшенная рудракшей, стояла перед мурти Тьягараджи, между святилищем Сунда-рамурти – одного из наянаров, который почитается в этом храме, и Нанди.

619

и поскольку традиция каран исчезла (по крайней мере, она прерывалась) и в распряжении исследователей есть только традиция адаву, мы вынуждены опираться на последнюю. Скорее всего, она подвергалась серьезному влиянию традиции «Натьяшастры». Но этот вопрос требует специального изучения.

620

Иконографически Шива является воплощением космической вертикали, оси мира, на что указывают такие детали, как высокая корона или прическа (jatā-mukuta), итифаллизм, а также лингам, который называется дхрува (dhruva), то есть фиксированным и неподвижным, словно гора. А горы, как сообщает С. Г. Дариан, в Южной Индии считаются лингамами (Darian, 1978:102).

621

Названия гор Меру и Кайласа нередко являются синонимами самого храма или входят в его название. Напомним, что в Танджавуре, в храме Брихадишвары, одним из названий лингама является Дакшина-Меру-Видангар, то есть Владыка Южной горы Меру.

622

Здесь слово «йогин», или «йог», понимается в очень широком смысле и, возможно, несколько упрощенно, то есть какчеловек, практикующий какую-либо духовную дисциплину в рамках той или иной традиции или религиозного течения. В таком случае слово «йогин» может выступать синонимом слова «сад-хака», «садху» и др.

623

Не случайно Шива-Натараджа стал символом современной науки, и его огромная скульптура установлена в Европейском Центре Ядерных Исследований (ЦЕРН) возле Женевы. А Фритьоф Капра в своей книге «Уроки мудрости» написал: «Однажды летним вечером я сидел на берегу океана, глядя на набегающие волны и чувствуя ритм своего дыхания, и внезапно ощутил, что все вокруг меня участвует в гигантском космическом танце. Как физик, я знал, что песок, скалы, вода и воздух вокруг меня состоят из вибрирующих молекул и атомов, а последние состоят из частиц, взаимодействующих друг с другом, создавая и разрушая другие частицы. Я знал также, что земная атмосфера постоянно бомбардируется потоками «космических лучей», частиц высокой энергии, проходящих множество превращений, когда они достигают воздуха. Все это было мне знакомо по моим исследованиям в области физики высоких энергий, но до сих пор я знал это лишь в виде графиков, диаграмм и математических теорий. Теперь, когда я сидел на этом берегу, мой предыдущий опыт ожил: я «видел» каскады энергии, опускающиеся из внешнего пространства, в которых частицы создавались и разрушались в ритмической пульсации; я «видел», как атомы элементов, в том числе и атомы моего тела, участвуют в этом космическом танце энергии; я чувствовал его ритм и «слышал», как он звучит, и в этот момент я ЗНАЛ, что это Танец Шивы…» См.: Капра, Фритьоф. Уроки мудрости. Разговоры с замечательными людьми. М.: Изд-во Трансперсонального Института, 1996.

624

Кстати, сходная структура, метод и цели не только у йоги и у танца, но еще и у боевых искусств. Все три дисциплины влекут за собой серьезную трансформацию личности.

625

Но, несмотря на то, что Баласарасвати говорила о йоге танца, ей был ближе путь бхакти. Вернее, понимание ею йоги танца больше напоминало путь бхакти. Она, являясь почитательницей богини Камакши, поняла, что танец возможен благодаря действию Шакти, а танцовщица – всего лишь проводник, через который действует Шакти (Douglas, Knight, 2010: 29). Как и Шакти, которая создает иллюзию, танцовщица своим танцем создает иллюзорный мир, существующий ровно столько, сколько танцует танцовщица. А затем эта хрупкая «реальность» исчезает.

626

в йоге под садханой понимается процесс или средство осуществления духовных целей. А. Парибок дает следующее определение садханы: «Как процесс, обычно мыслится стадиальным, с предсказуемыми успехами и трудностями на каждой стадии. Как средство, С. есть развернутая инструкция с предписанием нравственных, психических, духовных, энергетических упражнений, их очередности, периодичности, интенсивности и пр., указание применяемых средств – мантр, икон, воображаемых персонажей и пр. Как правило, С. лишь отчасти изложена в доступных текстах, ключ же к практике дает гуру. Успех не гарантируется, но при должном рвении весьма вероятен. Интенсивная С. занимает не менее несколь-кихлет. Занимающийся С. называется садхака, а достигнутый результат – сиддхи, частные (паранормальные физические, психические, духовные способности) и окончательные (освобождение и преображение тела)» (Парибок, 1996: 385).

627

Согласно Е. Торчинову, санскритским термином yoga обозначается именно психотехника. То есть йога = психотехника. См.: Торчинов Е. Религии мира: Опыт запредельного. Психотехника и трансперсональные состояния. СПб.: «Азбука-классика», «Петербургское Востоковедение», 2007, с.252.

628

По большому счету, современный классический танцевальный репертуар включает три вида композиций: танцы, в которых танцовщица от своего имени восхваляет божество, поклоняется ему; танцы, в которых она переключается с одной роли на другую, а потом снова возвращается в нейтральный режим, танцуя «от своего имени»; танцы, в которых изображает героев и героинь, походя через всевозможные эмоциональные оттенки.

629

Автором этого произведения является тамильский поэт XIX века Гопалакришна Барати (1810–1896).

630

Одни исполнители считают, что танцовщица должна «стать водой», чтобы принимать различные формы, то есть изображать различные характеры. Другие полагают, что лучше вы

бирать такие образы, которые максимально соответствуют характеру исполнителя. Порой бывает так, что кто-то выбирает роль, исходя из эстетических соображений, но в процессе работы над танцем раскрываются скрытые дотоле грани собственной личности.

Но воплощение на сцене того или иного персонажа зависит от темперамента исполнителя. И поскольку не существует двух совершенно одинаковых людей, то один и тот же сюжет с одними и теми же персонажами каждый артист будет представлять по-разному. Тем не менее, есть вполне конкретные характеристики, заданные образом и сюжетом, которые почти не позволяют исполнителю выйти за рамки характера того или иного персонажа. Например, при изображении Ханумана, Нарасимхи, Нандина.

631

В этой связи кажется интересным сообщение Ф. Марглин, касающееся махари храма Джаганнатхи в Пури. Речь идет о тесной взаимосвязи между танцем и сексом, когда танец в исполнении храмовой танцовщицы символизировал майтхуну – одну из пяти «м» в тантризме (Marglin, 1985: 95). Таким образом, ритуальный танец приравнивался к ритуальному сексу, заменяя собой половой акт. Практически на это указывает и К. Джая-кришнан в своей работе, посвященной параллелям в области танца и архитектуры (Jayakrishnan, 2011:59,73).

632

В санскрите письменность слоговая, то есть каждая акшара является не отдельным звуком, а целым слогом. За каждой акшарой санскритского алфавита закреплена определенная таттва, символизирующая тот или иной этап в процессе создания мира, при этом гласные считаются воплощением энергии Шивы, согласные – воплощением энергии Шакти.

633

Можно обратиться к идее образования мира из единой точки, которой представлен Абсолют, или Брахман. Термин Брахман (brahman — имя существительное среднего рода) образован от санскритского корня brh — «расширяться, пухнуть, расти, звучать». То есть образование мира – это процесс расширения, а значит, движение. На каждом этапе этого процесса происходят качественные изменения – сначала Единый становится двумя, а затем многими. Оставляя в стороне все философские нюансы, с точки зрения шиваизма данный процесс можно выразить следующей формулой: Шива + Шакти = мир (nara, aṇu). Мир постоянно пребывает в движении, потому что жизнь – это и есть движение. В шиваизме Шива является источником мира, а значит, источником движений, источником каран. Поэтому он – Натараджа.

Как из акшар формируются слова, а из слов – фразы и предложения, так из первичных танцевальных движений формируются более крупные танецвальные фрагменты (ангахары, корвай и т. д.), из которых состоит танец. По сути, караны и адаву – это начальные или первичные движения, необходимые для запуска процесса творения, и являющиеся элементами для создания более сложных движений, для формирования более сложных структур. Шива – это та точка, в которой сходятся Речь и Танец: где движение, там и звук. Поэтому мир звучит – все звуки мира сливаются в звуке Ом, и именно из этого священного звука возникла Вселенная.

Кстати, по легенде, именно Шива помог Панини создать первую санскритскую грамматику, которая состоит из четырнадцати так называемых Шива-сутр. А эти сутры представляют не что иное, как акшары-биджи, значение которых Панини раскрывает в восьми главах своего сочинения. Таким образом, Astddhydyi— это разворачивание грамматики санскрита из бидж Шива-сутр.

634

Поэт пишет стихи во славу того или иного божества, музыкант сочиняет к ним музыку, а танцовщица, пропустив через себя стихотворные строки, мелодию и ритм, оживляет это произведение, проявляет его, посвящает Богу как жертву.

635

Эта четверка выражает и подчеркивает целостность всей системы. Дело в том, что караны и адаву могут полноценно функционировать лишь при определенных условиях и в определенном контексте. Только тогда вся эта система будет «работать» и будет иметь смысл. Итак, ангикам – это когда танцовщица превосходно владеет техникой танца, основанной на работе тела. Вачикам – это когда танцевальная техника (движения, жесты и мимика, спомощью которых выражается определенная идея и смысл) вписывается в некий сюжетный контекст. Ахарьям – это когда характеру движения соответствует внешний вид, то есть когда есть соответствие между формой и содержанием. И, наконец, саттвикам – это когда через соответствующий настрой достигается необходимая полнота: если «нечто» почувствует и переживет исполнитель, то это «нечто» почувствует и переживет зритель – это и есть опыт трансформации личности через переживание расы.

636

Во время выступления происходит переключение сознания артиста с уровня обыденности на другой уровень, который в индийской традиции считается источником блаженства – ананды (ānanāa). Танцовщица полностью погружается в стихотворный текст и его эмоциональное содержание, что вызывает у зрителя такой отклик, который изменяет и его внутреннее состояние тоже. Следовательно, танцовщицы и зритель сливаются в одну и ту же эмоциональную реальность – состояние, которое требует от зрителя также превзойти свою личность. Это и есть выход на уровень ананды.

637

И по сей день сохраняется традиция произносить гаятри-мантру в сопровождении жестов. Но мантры не просто сопровождаются жестами – они еще повторяются в особом ритме. Причем изначально мантры – это фрагменты больших стихотворных текстов, гимнов, как, например, гаятри-мантра. Не случайно в индийской поэтике присутствует терминология, относящаяся к барабанным ритмам. А барабаны, напомним, являются наиважнейшим инструментом в храмой ритуалистике – для разных случаев использовались разные виды барабанов.

638

Не случайно в сочинениях, посвященным танцевальному искусству, жесты связываются с таким понятием, какхаста-прана (hasta-prāna).

639

Жест сродни слову, которому присуща неразделимость звуковой или письменной формы с выражаемым ею содержанием. Так, у слова есть тельце в виде звука или написанного знака, и есть смысл. А есть еще и сила, связывающая воедино форму и содержание. Точно так же связывается воедино и символический знак, которым является танцевальный жест вместе с его значением, и сам оригинал, послуживший исходником для символического обозначения.

640

За каждым из пяти пальцев рук закреплена особая символика, имеющая отношение к пяти элементам, или паньча-бхута (panca-bhūta, panca-mahā-bhūta). К этим элементам, или принципам, относятся земля, вода, огонь, воздух и эфир (который понимается как пространство). Так, пять пальцев связываются с пятью видами энергий.

641

Поэтому храмовые танцовщицы вели определенный образ жизни и соблюдали множество религиозных ограничений, которые так или иначе касались ритуальной чистоты.

642

Ниже в комментарии Абхинавагупты говорится, что пратьяха-раприятнадляпаннагов, аватарана – для апсар, арамбха – для гандхарвов. См.: Natyasastra of Bharatamuni with the commentary «Abhinavabhdrati» by Abhinavaguptdcdrya. Vol. I. Edition by K. Krishnamoorthy. Oriental Institute, Vadodara, 1992, p. 222.

643

в этом отношении показателен обычай воспринимать исполнителей некоторых традиционных жанров не как конкретных людей-артистов, а как живые воплощения тех или иных персонажей, как перевоплотившуюся личность. Так, в некоторых исполнительских традициях речь идет не столько об исполнении роли как таковой, сколько о вселении в артиста богов и других сущностей. Отсюда и ограничения в отношении каст, из которых происходит пополнение артистов. Примечательно, что в традиционных жанрах процесс преображения исполнителя начинался с молитвы и поклонению божеству.

644

Можно предположить, что изначально в древнем театре была заложена идея представить мир богов, который могли видеть лишь немногие, получившие эту способность благодаря аскезе либо действию препаратов. Но со временем сюжет становился более разнообразным и на сцене появлялись новые истории и новые герои.

645

Согласно «Натьяшастре», театральное здание подобно горной пещере, поэтому оно называется гуха (guhā, букв, «пещера»). Шильпа-шастры тоже описывают подобный тип здания – так называемый храм-гуха, один из двух основных типов индуистского храма. Совпадают даже их параметры (оба типа зданий основаны на едином строительном модуле в 16 локтей, и оба представляли собой прямоугольное строение с залом, длина которого была в два раза больше ширины). По мнению Н. Р. Лидовой, все вышесказанное может свидетельствовать лишь об одном: храм-театр и храм-гуха являлись одним и тем же культовым сооружением (Лидова, 1992:107–108).

646

Как сообщает Н.П. Унни, куттамбалам может называться по-разному: preksāgrha, nātyasālā, nrttdlaya, nartanaranga или ndtyamandapa (Unni, 2006:384, 389). Вероятно, речь идет о том, что такого рода помещения в других частях Индии известны под другими названиями. В Керале это именно kuttampalarh.

647

Куттамбалам прямоугольной формы часто упоминается в тантрических текстах просто как мандапа (nātya-mandapa) (Unni, 2006:384).

648

Музыкальные представления разыгрывались как в храмах, так и в царских дворцах, и в обоих случаях организация зрительской аудитории характеризовалась четкой иерархией мест.

649

Подробнее о куттамбаламе см.: Panchai Goverdhan. Koottam-palam: Sanskrit Stage of Kerala. Sangeet Natak Silver Jubilee Volume. Ed. by H. K. Ranganath. Delhi: Sangeet Natak Academi. 1981.

650

Как говорил еще столетие тому назад французский ученый Г. Жуво-Дюбрей, специализировавшийся на археологии Южной Индии, колонизация Кералы ведийскими ариями не вызывает сомнений (Jouveau-Dubreuil, 1922: 29).

651

в одной из своих работ А. Верма пишет следущее: долгое время считалось, что в Индии не было юмористической традиции, но, как показали исследования последних лет, это не совсем так. К примеру, в древней Индии существовала особая форма бурлеска— бхана (bhāna), которая высмеивала людей, занимавших высокое положение в обществе. В Южной Индии был известен вид танцевальной драмы (ōttan tullal), где высмеивались и пародировались священные истории. Жанр кудияттам, широко распространенный в Керале, тоже был направлен на критику и высмеивание некоторых известных личностей, которые слишком идеализировались. Причем нередко составлением таких сатирических историй, предназначенных для публичного исполнения, занимались высокоуважаемые представители общества. И если в бхане и оттан-туллале принято, что разные роли исполняет один артист, то в кудияттаме в рамках одного номера обычно задействуется более одного исполнителя (Verma, 2011: 2). Все эти жанры включали элементы танца.

652

Nartanaranganavlkrti Vydkhyd — текст неизвестного автора, где описан ритуал восстановления куттамбалама, который какое-то время находился в полуразрушенном состоянии. Во время одного ритуала нужно было божество сцены захватить с помощью зеркала и перенести в сосуд с водой, и далее передать главному божеству храма. После восстановительных работ божество сцены возвращали на место. В трактате Nrttarangajirnoddhdrakramah, автор которого тоже неизвестен, также описывается восстановление театра. О ремонте и восстановлении куттамбалама в храме богини Бхадракали говорит и такой текст, как Nrttarangajirnoddhdra, автором которого является Кужиккатту Бхаттадири (Kuzhikkattu Bhattatiri) (Unni, 2006: 327–328, 329, 330).

653

Кани (kāni) – в Тамилнаду термин для обозначения нижней собственности на землю, на которой устроено хозяйство; позже – каниятчи (kāniyātci); также термин мог относиться к любому наследственному праву— на налог, на служебные сборы, на должность, на землю, на собственность с условием выполнения определенных обязанностей в селении или в храме.

654

За многими категориями храмовых исполнителей закрепилась плохая репутация. Некоторые исследователи это связывают с тем, что женщины, служившие в храмах, были самостоятельными и сами зарабатывали нажизнь. Как сообщает Н. П. Унни, об этом красноречиво говорят такие термины, как джаяджива и рупаджива (jāyājiva, rūpāfiva). Он напоминает, что и Патанджали в «Махабхашье» говорит об артистках в основном как о непристойных женщинах. К тому же актрисы часто принадлежали к варне вайшьев и шудр, и якобы у них был не высокий статус, хотя, разумеется, были достойные исключения (Unni, 2006: 394–395). Но это слишком упрощенный взгляд.

655

в исторической науке иконография понимается обычно как система приемов и методика определения достоверности изображения какого-либо истинного лица или события, а также их опознания и датировки.

656

Конечно, можно принять утверждение, согласно которому Абсолют не имеет качеств и в принципе непознаваем. Но в таком случае для большинства людей это будет означать исключение Бога из своей жизни, потому что людям в массе своей образование и духовное богатство в виде йоги или шастр было недоступно. Индуизм – это не единственный религиозный культ, священный текст и духовный путь, но великое многообразие культов, идей и путей, подходящих для любого уровня сознанияи для любого образажизни. И постижение Абсолюта для ищущих освобождения людей всегда было доступно лишь единицам.

657

Например, Тиручендур считается священным для почитателей Муругана, потому что именно здесь Субрахманья убил демона Сурападму. Или храм Вишну в Шрирангаме и храм Шивы в Рамешвараме – оба связаны с событиями, описанными в эпосе «Рамаяна». Согласно этой истории, Рама поклонялся Шиве в Рамешвараме, чтобы очиститься от грехаубийства Раваны, который был брахманом. А знаменитый храм Минакши, находящийся в Мадурае, во многом имеет статус священного из-за связи с культом Шивы. Считается, что в этом самом месте Шива совершил шестьдесят четыре чудесных лилы (Nagaswamy 1,1994:14).

658

Империя, образованная в XIV веке на территории современного штата Карнатака, но со временем включившая в себя практически всю Южную Индию, кроме Кералы. Задумывалась как оплот индуистской культуры. Просуществовала всего несколько веков. Столица с одноименным названием пала в 1565 году и была разрушена до основания. На месте некогда цветущего города сегодня находится деревня Хампи.

659

в Виджаянагаре девятидневный религиозный праздник в честь Дурги как богини победы проходил с особым размахом в специально оборудованном месте, которое называлось «Дом Победы». В течение всех девяти дней в жертву богине приносили огромное количество животных, при этом каждый последующий день праздника затмевал предыдущий – как по масштабам, так и по зрелищности. В жертву приносили буйволов и овец, кровь лилась рекой. Только в последний день в жертву было принесено 250 буйволов и 4500 овец (Sewell, 1900: 267, 274).

660

Еще в начале прошлого столетия некоторые индийские исследователи полагали, что в Южной Индии доминирует культ Шивы, а в Северной – культ Вишну (Sastri, 1916:72). Хотя сегодня подобного рода утверждение кажется несколько спорным. Ибо в последние десятилетия на Юге довольно активно распространялись вишнуитские культы, а на Севере – шиваитские.

661

с точки зрения иконографии, образ Махишасурамардини (богини, убивающей демона Махишу), созданный на Юге, несколько отличается от тех образов Махишасурамардини, которые были созданы в восточныхчастях Индии. Но больше всего отличия касаются тех изображений, которые были созданы в средние века и тех, которые создавались на протяжении последней сотни лет.

662

о моментах противостояния вишнуизма и шиваизма говорилось в предыдущих первых двух книгах трилогии. Но вот К. Састри еще в первой половине XX века отмечал, что в храмах Шивы нередко имеется изображение Вишну и других богов, а вот в храмах Вишну изображения Шивы практически не встречаются (Sastri, 1916:72). К примеру, в храме Натараджи в Чидамбараме несколько веков тому назад было устроено святилище Вишну, против чего периодически выступали правители, жрецы или прихожане. Но вот обратную ситуацию, когда в святилище какого-нибудь крупного храма Вишну был бы установлен Шива-лингам, представить сложно. Тем не менее, существует несколько вишнуитских храмов, на территории которых находится Шива-лингам. Например, в Пури, в храме Джаганнатхи, о чем рассказывала Н.Ф. Рукавишникова в своей книге «Колесница Джаганнатха».

663

Также можно вспомнить описание Чалини, которое дается в древнетамильской поэме «Шилаппадикарам». Здесь богиня тоже представлена в образе, который дублирует облик Шивы.

664

Этот жест известен также под названием бхитихара (bhltihara).

665

Жест варада-мудра иногда называется вара (vara), дана (dāna) или иштида (istida).

666

в танцевальном искусстве своя система жестов со своими названиями, хотя некоторые жесты могут быть схожи с теми, которые даются в трактатах по ремеслу.

667

Иногда жест висмая трактуется как удивление, которое испытывает то или иное божество при виде божества, стоящего рангом выше.

668

Три линии трипундры порой трактуются какудаление скверны трех видов: гордыни, греховных действий, агрессии.

669

Яд этот вышел из змея Васуки, которого боги и демоны использовали в качестве веревки во время взбивания Молочного океана.

670

По мнению К.М. Мунши, Шива был известен ведийским арьям как Нилалохита – Синекрасный (Munshi, 1956: 50).

671

Согласно одной мифологической истории, мудрецы, проживавшие в лесу Таракаванам (Дарукаванам), вели себя заносчиво, и Шива явился, чтобы проучить их. Жены мудрецов были без ума от прекрасного аскета, что, конечно же, не понравилось их мужьям. И они с помощью магии стали проявлять различные объекты, которые могли нанести вред аскету. Но Шива справился со всеми неприятностями, обратив их в свою пользу.

672

Воспевание стоп Господа следует понимать в контексте общеиндийской традиции, когда прикосновение к стопам уважаемого человека выражает почтение и любовь. Так в Индии человек проявляет уважение к старшим – к родителям, учителям и даже хозяевам, как бы беря пыль с ног уважаемого человека и символически посыпая ею свою голову как знак милости или благословения.

673

Дословно «пинают» Яму – бога смерти, о чем рассказывается в истории о мудреце по имени Маркандея.

674

Как уже говорилось выше, лингамы из муластханы никогда не выносят, а в процессии используют, как правило, антропоморфные изображения Шивы, металлические. К таким образам относятся Сомасканда, Вришарудха, Гангадхара, Кальянасундара, Ардханари, Бхикшатана, Натараджа и др. В Тричинополи, к примеру, поклоняются нищему Бхикшатане, в Салеме – Ардханари, в Тируворуре – Тьягарадже, или Сомасканде, а в Чидамбараме образ Натараджи даже больше известен, чем каменный лингам Ратнасабхапати, находящийся в муластхане (Sastri, 1916:74,76).

675

В прошлом нищие, входившие в населенный пункт, звуком колокольчика предупреждали о своем приближении.

676

В некоторых источниках говорится, что ожерелье из черепов – это символ прошлых воплощений его Шакти, когда божественным супругам приходилось расставаться.

677

Изображение Шивы в положении лежа возможно лишь в виде исключения, в тантризме, когда на нем стоит богиня.

678

Классификация иконографических образов может существенно отличаться в зависимости от того, на какие источники опирается в своей работе тот или иной автор. Мы в основном придерживаемся той классификации, которую предлагает Гопинатха Рао, а также опираемся на труд Кришны Састри. Гопинатха Рао выделяет пять групп, но четыре группы считает главными: ануграха-мурти, самхара-мурти, нритта-мурти и дакшина-мурти, плюс некоторые второстепенные образы, которые он относит к группе садхарана-мурти (Rao, 1968:146).

Вместе с тем существуют и другие классификации. К примеру, текст Śaivāgama-sāra, который группирует все образы Шивы в зависимости от его основных функций, выделяет такие группы, как сришти-мурти (sṛṣṭi-mūrti), стхити-мурти (sthiṭi-mūrti), тиродхана-мурти (tirodhāna-mūrti), ануграха-мурти (anugrahamūrti) (Rao, 1991: 75; [lilā-mūrti]). Следовательно, в первую группу входят образы, связанные с функцией творения, во вторую группу – образы, связанные с функцией поддержания мира, в третью – образы, связанные с функцией завуалирования, в четвертую – те, которые имеют отношение к проявлению милости.

679

Считается, что Чандеша возник из жестокого аспекта Шивы, поэтому и стал питридрохин (pitrdrohin) – совершившим грех в отношении отца. Тем не менее, он известен как истинный слуга Шивы и поэтому его называют Адидаса-Чандеша.

680

Согласно эпиграфике, Чандеша выполняет в шиваитском храме важную функцию – присматривет за храмовым имуществом, являясь управляющим. Считается, что прихожане, покидая территорию храма, должны сообщить об этом Чандеше, хлопнув в ладоши, продемонстрировав таким образом, что они ничего из храмовой собственности с собой не прихватили (Sastri, 1916:161).

681

Как сообщает Гопинатха Рао, если Чандеша изображается в цвете, то его тело золотисто-желтого цвета (Rao, 1968: 208). А по сообщению К. Састри, в разные юги у Чандеши разные имена и разные символы. В Крита-югу он был проявлен как суровый Прачханда, восседающий на слоне, с прической джата-мукута и с шестнадцатью руками. В Трета-югу он улыбчивый Чанда, его волосы взлохмачены (или закручены в дреды) и у него восемь рук. В Двапара-югу у него было четыре руки, в которых он держал оружие (танка, трезубец, аркан и крюк), и он восседал на льве, его волосы были уложены в прическу джата-мандала, у него были выступающие зубы и страшное лицо. А в Кали-югу он спокойный, его волосы собраны в прическу джата-мукута, джата-мандала или кеша-бандха; он изображается восседающим на быке, стоящим (в абханге или самабханге) либо сидящим с опущенной правой ногой и подогнутой на сиденье левой; в правой руке у него топорик-танка, а левая рука сложена в благожелательном жесте, хотя иногда обе руки могут быть сложены у груди в приветственном жесте анджали (Sastri, 1916:161–162).

682

Подробнее об истории этого образа можно посмотреть здесь: Rao, Т. A. Gopinatha. Elements of Hindu Iconography. Vol. II. Part I. Motilal Banarsidass, Delhi, 1968, pp. 212–213.

683

Нандикешвара также может быть известен под именами Нанди или Нандиша. По сообщению К. Састри, это любимое божество лингаятов и вирашайвов (Sastri, 1916:165).

684

История конфликта Шивы с Андхакой послужила источником для появления и такого образа, как Андхакасуравадха-мурти.

Одна из версий гласит, что битва между Шивой и Андхакой разгорелась из-за Парвати. Во время сражения из каждой капли крови демона тут же возникал очередной демон, поэтому одержать победу было крайне тяжело. Тогда Шива создал группу сапта-матрик, чтобы они выпивали кровь Андхаки, не позволяя появляться новым демонам. Наступил момент, когда богини насытились и не могли больше пить кровь. Тогда Шива попросил помощи у Вишну и в итоге почти уничтожил демона. Однако в последний момент Андхака понял, что проиграл, и, искренне раскаявшись, воздал хвалу Шиве и получил прощение. Он стал главой ганов и получил имя Бхрингириши, или Бхрингиша.

Шива в образе Андхакасуравадхи имеет восемь рук, двумя он держит трезубец, еще в двух – шкуру слона, а в остальных дамару или колокольчик, меч, череп, и одна рука сложена в жесте тарджани (грозящий жест). Рядом с ним сидит худая богиня Йогешвари/Кали, держит в руке чашу для сбора капель крови, которые стекают с демона Андхаки. В другой руке она держит кинжал. Над ее головой парит дакини в виде получеловека-полуптицы, в ожидании человеческого мяса. Справа от нее находится Деви, сидящая в лотосе (Rao, 1968:193).

685

Также этот образ известен как Симхагхна-мурти (simhaghna, букв.: «убивающий льва»).

686

Оба эти образы очень непростые, как и сами культы Сарабхи и Нарасимхи. Так же непросто в течение веков между ними складывались взаимоотношения, что в целом отражает ситуацию противостояния вишнуизма и шиваизма, особенно в средние века. Частично об этом рассказывается в книге Н. Ф. Рукавишниковой «Колесница Джаганнатха».

687

Это может быть как трезубец, так и копье.

688

Особенно данная группа божеств почитается капаликами, при этом некоторые из этих Бхайрав ассоциируется с другими богами индуизма. К примеру, Аситанга представляет Брахму, Кродха – Вишну, Чанда – Сканду, Унматта – Сурью, Капала – Индру, Бхишана – Яму, Руру – Рудру, а Самхара – это сам Бхайрава.

Однако в некоторых религиозных направлениях Бхайрава рассматривается как Абсолют, как Парамашива, объединяющий в себе Шиву и Шакти.

Иногда к Бхайраве возводят происхождение тех или иных гневных и устрашающих образов Шивы. Например, образ Махакалы.

689

Согласно К. Састри, Вирабхадраявляется одним из ганов Шивы (Sastri, 1916:155).

690

А вот для медитации почитатели Пашупатамурти используют более мягкий образ, например, Чандрашекхара, который изображается сидящим или стоящим, на его устах играет едва уловимая улыбка, в двух руках он держит трезубец и четки, а другие две руки сложены в жестах абхая и варада (Sastri, 1916: 148).

691

г. Рао обращает внимание, что это таже самая поза, что и у Канкала-мурти. По его словам, иконография этих двух образов практически идентична (Rao, 1968: 306, 307).

692

По наиболее распространенной версии этот злобный карлик появился из жертвенного огня риши, обитавших в лесу Дару-каванам (Sastri, 1916:79). Они специально проявили его, чтобы уничтожить Шиву. Однако он просто придавил его ногой.

Если изображение Натараджи цветное, то его тело следует делать молочно-белым (Mtara-Kāmikāgama), а вот карлик должен быть темного цвета (Amsumadbheddgama) (Rao, 1968: 227, 225).

693

К. Састри сопровождает название данного жеста знаком вопроса (vyāla-mudrā?) (Sastri, 1916:79). Наверное, это должно указывать на то, что жест может называться как-то иначе или же название может относиться к другому жесту. В общем, полной уверенности в том, что жест карлика называется именно так, у К. Састри, видимо, нет.

694

в светлую половину месяца маркажи (декабрь-январь), который связан с созвездием Ардра, наступает особое время для Натараджи, поэтому многие храмы устраивают праздник. Особенно это важно для Чидамбарама, где Натараджа является главным храмовым божеством. Отличительной особенностью праздника является процессия, в которой проносят либо статуэтку Натараджи, либо какое-то иное изображение Шивы, в зависимости от традиции конкретного храма.

695

Считается, что этот танец впервые Шива исполнил перед богами и риши в Золотом зале Чидамбарама, в центре универсума. Судя по описанию мифологической истории, которая содержится в Kōyilpurāvtam и на которой основан танец, это тот самый сюжет, где Шива в образе аскета пришел в лес, чтобы преподать урок риши. Подробно эту историю рассказывает Г. Рао (Rao, 1968: 234–237).

696

г. Рао говорит о девяти тандава, описание которых встречается в текстах (Rao, 1968: 224), а К. Састри хоть и описывает семь тандава, но потом тоже упоминает о существовании еще двух (Sastri, 1916:84,88). А Кришна Рао и Чандрабхага Деви приводят перечень из двенадцати тандава, хотя и не дают их иконографические описания. Зато они сообщают некоторые подробности о ситуациях, которые послужили причиной исполнения этих танцев. См. главу о танце.

697

Как сообщает К. Састри, текст Mayamata описывает эту же позу как Бхуджангалалита, но на месте Гаури помещает Вишну (Sastri, 1916: 84).

698

Как можно понять из самого имени Ātavallān, оно указывает на мастерство Шивы в области танца и происходит от тамильского глагола ātu — «танцевать».

699

Г. Рао упоминает еще жест йогамудра (Rao, 1968: 284).

700

Именно так изображены руки у Йога-дакшинамурти из Тирувотриюра. Здесь этот образ известен как Гаулишвара (Rao, 1968: 285, иллюстрация LXXVI).

701

Такая статуэтка находится в музее в Ченнае (см. Rao, 1968: 291, иллюстрация LXXX).

702

Састри полагает, что под карнаправритами, возможно, следует понимать почитателей Шивы, которые упоминаются в «Рамаяне» как существа с большими отверстиями в мочках ушей, через которые проходят руки для почитания божества (Sastri, 1916: 90). Иногда встречается определение карнаправритов как людей, у которых очень большие уши – настолько большие, что они могут использовать их в качестве покрывала. Источник: https://www.wisdomlib.org/definition/karnapravrita

703

По сути, эти атрибуты Шива удерживает не всей ладонью, а только двумя прямыми пальцами – указательным и средним, зажав предмет между ними.

704

Как сообщает Г. Рао, в данном случае самабханга соотносится с раджогуной, или гуной раджаса (Rao, 1968:118).

705

Все эти иконографические образы разные тексты могут описывать по-своему, добавляя какие-либо детали, заменяя атрибуты и т. д.

706

Вид цитрона (citrus medica), лимонное дерево (jambira), лекарственное растение из семейства рутовых (rutaceae).

707

Б. Цигенбальг, рассказывая о семье Шивы, говорит о двух женах— Парвати и Ганге, при этом сообщает, что ни в одном храме нет отдельного изображения Ганги (Ziegenbalg, 1869: 57).

708

К. Састри обратил внимание на то, что обнаженный вид Кшетрапалы и имя Махабхайрава свидетельствует о его связи с Бхайравой, а иногда при описании он так и называется – Махакала или Бхайрава (Sastri, 1916:161).

709

в таком случае это слово будет выступать просто обозначением функции стражника и будет писаться с маленькой буквы.

710

С. Крамриш датирует этот текст не ранее 2-й пол. IV века н. э., а В. В. Вертоградова – VII–VIII веками. См.: Kramrish, Stella. The Vishnudharmottara (Part III). A Treatise on Indian Painting and Image-Making. Calcutta University Press, 1928. C. 5; Вертоградова В. В. Живопись древней Индии по «Читрасутре» из «Вишнуд-хармоттарапураны» – теория и технология. М.: Наука – Восточная литература, 2014. С. 10.

711

Якша – класс существ, представляющих собой природных духов, связанных с деревьями, лесами и горами, а также выступающих в качестве хранителей природных богатств. Впервые слово yaksa встречается в «Джайминия-брахмане» и указывает на нечто удивительное и чудесное. В индийском искусстве якши часто изображаются как толстые гномы. Они могут быть совершенно безобидными для людей, но могут и вредить, нападая на путников. Женское существо – якшини, или якши. Изображаются как пышногрудые красавицы, которые в некоторых частях Индии считаются вампирами. Якши встречаются в мифологии индуизма, джайнизма и буддизма. Не только в индуизме, но и в раннем буддизме якшей нередко изображали обнимающими деревья.

712

Бог богатства Кубера, который тоже изображается в виде толстого карлика, считается якшей. Примечательно, что текст XV века Rūpamanāana, посвященный архитектуре и иконографии, говорит, что ваханой Куберы является слон (Rao, 1916:537).

713

В тексте под названием On the Gods of Greece, Italy, and India, написанном еще в 1784 году, Уильям Джонс рассуждал о сходстве Двимукхи-Ганеши с древнеримским Янусом, которого так же изображали с двумя головами (Jones, 1806: 226–227). Ганешу сравнивает с Янусом и Эдвард Мур, явно знакомый с работой Уильяма Джонса. См.: Moor, Edward. The Hindu Pantheon. Delhi, 1968 (Reprint Edition), p. 98.

714

Этот Двимукха-Винаяка находится в Каши/Варанаси, в стене храма у Сурья-кунды, и данный образ не соответствует описанию, которое содержится в тексте «Каши-кханда», где представлены все пятьдесят шесть Винаяков (Bermijn, 1999:156).

715

Трехглавый Ганеша фигурирует в числе пятидесяти шести Винаяков Каши, но «Каши-кханда» (57: 82) утверждает, что данный аспект Ганеши имеет три разных лика – обезьяний, львиный и слоновий. Хотя Тримукха-Винаяка изображается с тремя слоновьими головами. Не исключено, что изначально изображение было именно таким, как его описывает «Каши-кханда», в то время как Тримукха-Винаяка в Каши относится к более позднему времени, возможно, к XIX веку, так как в храме на одной из панелей имеется надпись, сообщающая, что храм был возведен 7 марта 1874 года (Bermijn, 1999:143).

716

В «Ганеша-пуране» (Упасана-кханда: 12. 33–38) сказано, что у него есть кабаний бивень (vamhadamstra) (Bermijn, 1999:65,68).

717

Один из пятидесяти шести Винаяков города Каши должен быть с львиной мордой – это Симхатунда-Винаяка. Возможно, связь со львом предполагается символической (Bermijn, 1999:148).

718

В Тамилнаду Ганешу с повернутым вправо хоботом называют Виламбури Винаяка, а влево – Идамбури Винаяка.

719

По словам И. Глушковой, в отношении такого рода изображений существует жестко регламентированный набор обязательных ритуальных процедур, и малейшая ошибка в их совершении может привести к тяжелым последствиям. По этой причине случайно принесенная в дом фигурка Ганеши с повернутым вправо хоботом подлежит немедленной передаче в храм (Глушкова, 1999: 284).

720

Одним из пятидесяти шести Винаяков города Каши является и Модакаприя-Винаяка, который установлен в храме Адима-хадева, у гхата Трилочана (Bermijn, 1999:124,146).

721

У Ганеши есть эпитеты, указывающие на любовь божества к сладостям. На Юге его называют Модакаприян, то есть Любитель модаки. Однако помимо модак его угощают и ладду, или ладдука. Поэтому он известен еще как Ладдукаприя, то есть Любитель ладду. Именно так называет его «Сканда-пурана» (V, 1.28.25). Этот текст неоднократно предписывает предлагать Ганеше сладости – как модаки и ладдуки.

722

Ганапатьи трактуют живот Ганеши как безграничный Космос, вмещающий бесчисленное количество модак, символизирую-щихразличные существа. В этом огромном животе содержатся все вселенные с их прошлым, настоящим и будущим, а также все космические яйца, из которых появляется жизнь (Rossels, 2015–2016:10).

723

В Индии издревле упитанное тело являлось маркером социального статуса, свидетельством достатка его обладателя. Избыточный вес означал, что у человека есть средства. Огромный живот Ганеши также вызывает ассоциации с сиддхами, которые часто изображаются с большими животами.

724

А текст «Брахмавайварта-пуране» утверждает, что свой бивень Ганеша потерял в битве с Парашурамой. Он попытался остановить великого воина, выполняя приказ Шивы, который приказал никого не пропускать к нему. Между Ганешей и Парашурамой состоялась долгая беседа, которой «Брахмавай-варта-пурана» (Ганапати-кханда, 43) посвящает целую главу. Парашурама в нежелании отступить хотел напасть на Ганешу, и тот в один миг удлинил свой хобот, схватил Парашураму и удалил его от Кайласа, пронеся по всем мирам, и при этом успел окунуть в океан. А когда вернул воина обратно, то оскорбленный Парашурама отсек топором левый бивень Ганеши.

Существуют и другие версии. Например, та, согласно которой Ганеша сам сломал свой бивень, чтобы записать «Махабхарату», которую диктовал ему мудрец Вьяса. Или та, по которой Ганеша лишился бивня во время битвы с демоном Гаджамукхой: бивень обладал магической силой, поэтому от удара Гаджамукха превратился в крысу (Гринцер, 2008:219). Или версия, которая излагается в тексте «Бхавишья-пурана» (Брахмакхан-да: 22. 7), – это Картикея сломал бивень Ганеше (Dange, 1987: 583). А «Сканда-пурана» (1.10, 29–37) говорит, что Ганеша сам вырвал у себя бивень, чтобы сделать из него йогаданду.

725

Набор из восьми благоприятных предметов имеется не только в индуизме, но также в буддизме и джайнизме. В зависимости от религии, в группу аштамангала входят различные предметы.

726

Этот инструмент появился в период использования слонов в бою, в VI–V вв. до н. э., и до сих пор является важным атрибутом погонщиков слонов, ибо без него слон превращается в неуправляемое животное. Есть ритуальные стрекала, с богатой отделкой, а некоторые виды совмещают в себе сразу несколько ритуальных оружий, например, ваджру и топорик. Стрекало тоже входит в группу аштамангала, состоящую из восьми благоприятных предметов.

727

Латинские названия этих деревьев: Limonia acidissima, Feronia elephantum, Feronia limonia, Schinus limonia, Crateva balangas, Anisifolium limonia и другие. Яблоко слона известно также как деревянное яблоко. Плоды широко используются в индийской кухне для приготовления джемов, карри и других продуктов, а также в медицине – применяются как сами плоды, так и цветы, листья, кора. Возможно, в иконографии данный фрукт используется в связи с тем, что эти фрукты очень любят слоны. Также ими питаются обезьяны и олени. А в прошлом, когда в Индии росли целые рощи из этих деревьев, слоновьи яблоки составляли основную пищу для слонов.

728

в некоторых традициях существует даже интерпретация частей тела Ганеши и его атрибутов. К примеру, философский текст XIII века «Днянешвари», написанный на маратхи и представляющий собой комментарий на «Бхагавад-гиту», восхваляет шестирукого Ганешу, и он отождествляется с сакральными текстами и различными областями знаний. Веды – это тело Ганеши, смрити – его конечности, восемнадцать пуран – его украшения, шесть рук – шесть философских систем, и т. д. Символическим значением наделены и атрибуты Ганеши: топорик символизирует искусство полемики, стрекало – логику, модака – философию веданты, сломанный бивень – отрицание учения Будды и тд. (Ghurye, 1962:106).

729

Культ матрик тесно связан с шиваистско-шактийской мифологией, а сами матрики часто упоминаются в текстах этих традиций. О матриках говорит, к примеру, Matsya-purdna (179, 18), которая датируется приблизительно VI веком н. э. Здесь перечисляются две сотни созданных Шивой божественных матерей, предназначеньем которых было пить кровь демона Андхаки.

Обычно считается, что матрики были деревенскими богинями (грама-девата) и в первое время их имена не были стандартизированы, как и их количество. Закрепление за матриками более-менее постоянных имен зафиксировано в период средневековья. Изображения группы из семи матрик довольно часто встречаются в южноиндийских деревнях и храмах Шивы, хотя нередки также группы из восьми матрик. При этом у каждой матрики имеется своя вахана.

Изображения матрик были практически во всех древних пещерных храмах Тамилнаду, которые вырубались в скалах еще во время правления Пандьев. Группы матрик устанавливались в храмах Чолов, вплоть до времени правления Раджендры II. И только после XI века культ матрик начинает постепенно затухать, утрачивая свое значение. Существует вероятность того, что данный культ пришел на территорию Тамилнаду и Одиши из царства Чалукьев, ведь именно здесь матрики были особо почитаемыми богинями, особенно во время ранних Чалукьев. И судя по упоминаниям в древнетамильской литературе (к примеру, в «Шилаппадикарам» (Валаккурейкадей: 11–37) и «Калингатупарани»), культ маатрик бы довольно популярным в Тамилнаду. В Северной Керале встречаются достаточно древние изображения Ганеши (IX век) в компании семи матрик (Kumar, 2017–2018: 24). Во многих храмах, расположенных в районе Бадами, тоже есть панели с изображением матрик, находящихся в компании Шивы и Ганеши. Причем нарельефах Шива-Вирабхадраа и Ганешачасто изображаются в танцевальной позе (Bermijn, 1999: 60–61). По словам Г. Гхурие, Ганеша в компании матрик является храктерной особенностью шиваитских храмов с VII–VIII веков (Ghurye, 1962: 77). Матрики встречаются также в храмах Кали.

730

Восемь матрик, как и божества-дикпалы, тоже связаны со сторонами света. Согласно тексту Vidydrnava-tantra, на востоке присутствует Брахми, на юго-востоке – Махешвари/Махеши, на юге – Каумари, на юго-западе – Вайшнави, на западе – Варахи, на северо-западе – Индрани, на севере – Чамунда, на северо-востоке – Махалакшми (Biihnemann, 2008: 28).

Этот же текст сообщает, что Шакти, составляющие окружение Ганеши, могут олицетворять шесть частей его тела (sadanga): на юго-востоке – шакти сердца (hrdaya sakti), на северо-востоке – шакти головы (sirah sakti), на юго-западе – шакти пучка волос на голове (sikhā sakti), на северо-западе – шакти брони (kavaca sakti), в центре – шакти трех глаз (netratraya sakti), по четырем главным направлениям – шакти оружия (astra sakti) (Biihnemann, 2008: 28).

731

Кунда (kunda) может пониматься как цветок жасмина или как одно из девяти сокровищ Куберы.

732

Существуют варианты в иконографии образа Шакти-Ганеши (как, впрочем, и в отношенении других образов). В качестве примера Г. Рао приводит текст Mantramahārnava, который говорит, что у Ганеши в руках должны быть бивень, стрекало, аркан и четки, а в хоботе – модака. При этом его шакти должна быть в украшениях и блестящих одеждах.

733

В тантре биджа-мантра образуется от первого слога имени божества, и к первой акшаре прибавляется анусвара. Так, у Дурги биджа-мантра будет dum. В тантрических текстах обычно даются списки биджа-мантр с указанием групп людей, принадлежащим кразличным религиозным течениям, которые могут и должны повторять ту или иную мантру. К примеру, «Meru-tantra» (16.10–11) сообщает, что вайдика должны произносить мантру ga, дакшинамная – дат, пурвамная – gah, урдхвамная и паталамная – даит, уттарамная – glaum (Biihnemann, 2008: 39).

734

Описание дается по изданию: Biihnemann G. Tantric Forms of Ganesa. According to the Vidydrnavatantra. New Delhi, 2008.

735

Согласно тексту Tantrasārasamgraha, у Экакшара-Ганапати пять биджа-мантр: gah, дат, gamh, даит, да. Иногда добавляются еще две – glaum и дот (24.32) (Biihnemann, 2008: 35).

736

Данный аспект Ганапати не связан с Вира-Ганапати, который входит в состав 32 формы Ганеши.

737

Пурасчарана (purascarana) – один из приемов многократного повторения определенной мантры, когда мантра повторяется сотни тысяч или даже более миллиона раз (например, 500 00, 700 00,1250 000). Количество повторений зависит от божества, в честь которого совершается пурасчарана, и от цели, которую преследует практикующий.

738

Цвета пяти голов Херамбы могут указывать на близость к пятиликому Шиве (Ишана, Татпуруша, Агхора, Вамадева, Садйоджата): жемчужный, желтый, цвет дождевой тучи, перламутровый, цвет китайской розы (красный). Также у него общие с Шивой атрибуты: трезубец, булава, череп, топорик.

739

bacatbhū/vacatbhū—неправильная грамматическая форма, возможно, архаическая, сохранившаяся в мантре (Biihnemann, 2008:58).

740

Интересны параллели с текстом Kumāra-tantra, где даны шесть мантр Субрахманьи: От jagatbhuve namah, От vacadbhuve namah, От visvabhuve namah, От rudrabhuve namah, От brahmabhuve namah, От bhuvanabhuve namah (Biihnemann, 2008: 61).

741

Трайлокьямохана, или Трайлокьямохани, – эпитет многих богов и богинь индуизма (Вишну, Лакшми, Ханумана).

742

Порошок куркумы (haridrd, rātri) используется в ритуалах, связанных с этим аспектом Ганапати. Отсюда еще одно его имя – Ратри-Ганапати (Rātri-Ganapati). Желтый цвет куркумы важен в ритуалах иммобилизации. «Куларнава-тантра» (16.96) предписывает использование желтых предметы в ритуале иммобилизации (Biihnemann, 2008: 80).

743

Пишачи – в индийской мифологии злобные и вредоносные демонические существа, которые могут нападать на людей и пить их кровь. Вместе с бхутами, веталами и якшами пишачи обитают на шмашанах – специальных площадках для кремации, в пустых домах или на пустынных дорогах. Они способны принимать любой облик и даже становиться невидимыми. Часто пишачи считаются неупокоенными душами умерших людей. В разных текстах пишачам приписывается различное происхождение. Хастипишачи – вид пишачей, имеющих вид слона (или черты слона), или как-то связанные с Ганешей.

744

Согласно тексту Vidydrnavatantra, Вакратунда соотносится с востоком, Экадамштра – с юго-востоком, Маходара – с югом, Гаджанана – с юго-западом, Ламбодара – с западом, Виката – с северо-западом, Вигхнараджа – с севером, Дхумраварнака – с северо-востоком (Biihnemann, 2008: 30).

745

Слово «аштавинаяка» буквально означает «восемь винаяков», от санскр. asta — восемь, и vinayaka — эпитет Ганеши.

746

Вместе с тем основными функциями Винаяков считаются защита священной кшетры, устранение препятствий и помех для верующих, дарование успеха и благополучия.

747

Происхождение этой группы связано с Шивой, который отправил Ганешу в город Каши с определенной миссией. Дело в том, что город был занят буддистами и по этой причине Шива не мог там пребывать. Сначала нужно было избавиться от буддизма, чтобы Шива смог вернуться туда. Для выполнения этой миссии поочередно были отправлены несколько посланников, которые не смогли справиться с заданием – сначала это были 64 йогини, затем 12 адитьев и после этого 8 бхайравов. И тогда Шива доверил это важное дело Винаяке-Ганеше.

В тексте Ganesa-purāna говорится, что во время битвы с ракшасом Ганеша принял пятьдесят шесть образов, которые отличались разным количеством рук и восседали на разных ваханах. Их имена перечислены в Skanāa-purāvta (Kāsi-khanda: 57.43-114) и в Meru-tantra (19.103–500), где также даны мантры, указаны Шакти для каждого образа и описаны некоторые детали ритуала. Полный перечень пятидесяти шести Ганеш-Винаяков содержится и в комментарии Нилакантхи на текст Ganesa-gitā (Biihnemann, 2008:13,15).

748

Поэма состоит из шести частей, при этом каждая посвящена одному из шести древних и священных мест, связанных с поклонением Муругану. В каждом из этих мест Муруган почитается в особом образе, который характерен лишь для определенного места.

749

Всего в первой Санге было 4449 участников, которые сочинили такие произведения, как «Парипадаль», «Мудунарей», «Мудукуруху» и «Калариявирей», а книга, которой они руководствовались, называлась «Агаттиям». Согласно легенде, первая Санга просуществовала 4440 лет и функционировала во время правления 89 царей из династии Пандья, начиная с Кайсинаважуди и заканчивая Кадунгоном. Считается, что среди них семь Пандьев сами были поэтами, а также занимались исследованием тамильского языка в городе Мадурай. Затем Мадурай поглотило море. После этих трагических событий была учреждена вторая Санга, которую постигла та же участь, что и первую, а затем появилась и третья Санга.

В средневековых тамильских комментариях встречаются ссылки на утраченные поэтические и научные труды первой и второй Санги, которые хорошо были известны в древности, а также рассказы об исчезнувших реках, затонувших странах и городах. Причем все эти сведения в основном совпадают. Судя по упоминаниям о трех Сангах в различных произведениях, к середине I тыс. н. э. данная легенда была хорошо известна среди образованных людей Тамилнаду. О Санге упоминают даже некоторые поэты-бхакты, к примеру, Аппар в VII веке (Дубянский, 1989: 49).

750

Данная категория изображений может обозначаться и другими терминами: mulabera, mūlavigraha, sthāvara или mūlavar.

751

А не так давно в Карнатаке, в Бангалоре, был построен несколько необычный храм Сканды, гопурам которого выполнен в виде шести голов божества. Начало строительствахрама относится к 1995 году.

752

Кунда – специальное углубление для священного огня, который зажигается во время ритуала. Текст Mānasāra (XVIII, 178а; XXV, 42) приводит данные о кундах разной формы: четырехугольной, круглой, полукруглой, треугольной, шестиугольной, восьмиугольной, семиугольной, пятиугольной и др.

753

Срува – вид ритуальной ложки, которая используется во время жертвоприношений для извлечения топленого масла из горшка и выливания его на священный огонь.

754

Sritattvanidhi – это трактат, посвященный иконографии и иконометрии богов индуизма. Текст был написан в XIX веке в Карнатаке. Интересно, что один из его разделов содержит описание 122 йогических асан (хатха-йога) и иллюстрации к ним. Sritattvanidhi включает описание образов Шивы, Вишну, Сканды, Ганеши, различных богинь, девяти планет (наваграха) и восьми защитников сторон света (аштадикпала). Текст состоит из девяти частей, которые обозначаются словом nidhi—«сокровище, хранилище»: Шакти-нидхи, Вишну-нидхи, Шива-нидхи, Брахма-нидхи и т. д.

755

Сомасканда (санскр. somaskanda) – буквально означает «Сканда вместе с Умой». Это образ Сканды, который стоит на пьедестале между Шивой и Умой-Парвати или сидит у родителей на ногах (как вариант – все сидят на быке).

756

Подробнее об иконографии Муругана см.: Rao, Т. A. Gopinatha. Elements of Hindu Iconography. Vol. II. – Part II. Madras, 1916.

757

Все шесть частей объединены формой атрупадей (ārruppatai), подразумевающей приглашение адепта к паломничеству по шести святым местам.

758

Свои группы хранителей сторон света имеются и в буддизме.

759

Как отмечает Г. Рао, боги, выполняющие в индуизме функцию хранителей сторон света, в ведийский период находились на положении главных богов (Rao, 1916: 515). Особенно это заметно на примере Индры, который прежде занимал должность царя богов, а уже в средние века считался локапалой, а также божеством, ответственным за выпадение дождя.

760

Не существуют единого перечня божеств-хранителей сторон света. В различных источниках в качестве стража того или иного направления могут быть указаны разные божества. Например, иногда вместо Куберы ответственным за северное направление считается Сома.

761

Amarakosa перечисляет локапал в следующем порядке: Индра, Вахни (Агни), Питрипати (Яма), Найррита, Варуна, Марут (Ваю), Кубера, Иша (Ишана).

762

Подобные системы локапал есть в других традициях. Например, в буддизме. Согласно буддийскому тексту Dharma-samgraha (раздел 9), верхнее направление тоже закреплено за Брахмой, а вот за нижнее направление ответственным является Кришна. Остальные восемь локапалов распределены следующим образом: Индра, Яма, Варуна, Кубера, Ишана, Агни, Найррита, Ваю. Источник: https://www.wisdomlib.org/ definition/dashalokapala

763

Изначально в индуизме было четыре божества, выполняющих функцию стражей мира, а потом их стало восемь.

764

Такую же роль выполняют и змеиные стражи, а также якши (Courtright, 1985: 26).

765

В зависимости от текста, порядок имен может варьироваться. К примеру, в «Рамаяне» указаны другие имена слонов.

766

Судя по всему, культ Индры очень древний и параллели, связанные с его культом, встречаются в других культурах. Например, имя этого божества встречается в «Авесте» («Видэв-дад») и в гиндукушских верованиях, а митаннийским ариям было известно божество по имени Индара. Издревле Индра рассматривался как покровитель кшатриев. Интересно, что в ведийской мифологии он считается убийцей Вритры и является обладателем соответствующего эпитета – Вритрагхна. А в древнеиранской культуре был известен бог войны по имени Веретрагхна.

767

Город с таким названием некогда существовал на территории современного штата Андхра Прадеш и был оплотом буддизма. Древний город Амаравати был основан в III веке до н. э., bkXIV веку пришел в упадок. Его руины были обнаружены только в 1799 году, а найденные артефакты в большинстве своем представляют рельефы и скульптуры, относящиеся к жизни Будды. Ныне на месте Амаравати находится небольшая деревушка.

768

«Тысяча» глаз Индры, изображенные по всему телу, это не столько глаза, сколько женские йони. Как гласит одна легенда, однажды Индра совершил неблаговидный поступок: дождавшись, пока мудрец Готама покинет дом, он принял его облик и соблазнил его жену, красавицу Ахалью. В результате Ахалья была проклята и на тысячу лет превратилась в камень, а тело Индры покрылось «глазами». Существуют разные версии этой истории.

769

Срук – вид специальной жертвенной ложки, которая используется в процессе жертвоприношения.

770

у джайнов Яма тоже почитается, но он держит в своихчетырех руках другиие предметы: в нижниху него палочка для письма (lekham) и книга (pustaka), а в верхних руках – палка (danda) для наказания грешников и петух, служащий для напоминания живым об их неизбежной смерти (Rao, 1991:104; [dikpdla]).

771

В древнетамильском трактате по грамматике и поэтике «Толь-каппиям» (примерно IV–V вв. н. э.) Варуна выступает богом моря и дождя.

772

Несмотря на то, что Кубера часто изображается в виде толстого карлика с короткими конечностями, иногда встречаются изображения, где Кубера представлен в образе стройного высокого мужчины. Например, на ступе в Бхархуте (Rao, 1991:146 [yaksha]).

773

Данный эпитет, имеющий значение «господин, повелитель, хозяин», встречается в «Ригведе», но относится к Индре, Варуне, Митре и к некоторым другим богам. Это имя встречается также в «Брихадараньяка-упанишада», где обозначает верховного бога-творца, и в «Шветашватара-упанишаде», где обозначает Рудру-Шиву.

774

Р. Рао в иконографической энциклопедии Pratima-kosha приводит мантры для призывания десяти локапал (Rao, 1991:105; [dikpdla]).

775

В определенном смысле Ганга и Ямуна, изображенные на входе, тоже являются стражами.

776

К этой категории стражников близки и так называемые двара-девата (dvdra-devatd), к которым относятся как мужские существа, так и женские. Например, Vidydrnavatantra (5 svāsa, Dvāra-pūjā, 1-28) содержит перечень из пятнадцати богинь-два-рапалик и божественных помощников богини: Падма, Бхарати, Дурга, Двара-шри, богини-близняшки Вишва-самкальпа и Кальпака, боги-близняшки Камбука-нидхи и Панкаджа-нидхи с женами, Манобхава (Кама), Васанта, Вира-вигхнеша (аспект Ганапати), Кшетреша, Ганга, Калинди (Ямуна), Дхата (Вишну-хранитель), Видхата (Брахма), Дехали. См.: Rao, S. К. R. Pratima-kosha. Encyclopaedia of Indian Iconography. Vol. 3, p. 142.

777

He всегда дварапалы изображались четырехрукими и антропоморфными. Например, на буддийских торанах и ступах дварапалы часто изображались с двумя руками (как простые смертные), а также в образе нагов и якшей (примерно I в. до н. э. – II в.н. э.). Ведь происхождение дварапал нередко связывают с культом якшей, за которыми в древности была закреплена функция охраны населенного пункта или определенного места.

778

у Марса есть и другие эпитеты, которые используются довольно часто: Мангала или Куджа.

779

Например, в рамках традиции ганапатья известный маратхский святой Морайя Госави считается аватарой Ганеши, как, собственно, и все его потомки во всех семи поколениях (Courtright, 1985: 221). А во второй части «Ганеша-пураны», которая называется «Крида-кханда», рассказывается о четырех аватарах Ганеши в различные периоды (юги): Махотката-Ви-наяка, Маюрешвара, Гаджананаи Дхумракету.

780

Десять аватар перечисляются, к примеру, в таких текстах, как Bhagav ata-pur dna (в первой песне) или Garuda-purana (1.86.10–11). Кроме того, все основные аватары упоминаются и в «Махабхарате», как правило, в более поздних частях памятника, хотя система в целом производит впечатление еще не сформированной окончательно (Дубянский, 1999:143).

781

А в Индонезии, к примеру, Будда считается аватарой Шивы.

782

Не всегда известное время письменной фиксации текста способствует окончательной ясности в вопросе датировки того или иного мотива, сюжета, идеи. Иногда в поздней фиксации могут сохраняться древние мотивы, в то время как ранняя фиксация могла в дальнейшем редактироваться и цензурироваться.

783

Также о потопе и о жертвоприношении Ману упоминается в тексте Kāthaka-samhitā (XI. 2), который древнее текста Satapatha-hrāhmana, но это просто краткое упоминание (Васильков, 2016:193–194).

784

По словам Я. В. Василькова, Ида/Ила (Idā/Ilā) является персонификацией жертвоприношения ида (ida, Ца), которое было составной частью более обширного ведийского обряда дарша-пурнамаса и совершалось с целью обретения потомства. Собственно, данная история и была включена в состав Satapatha-brdhmavta по той причине, что обьясняла происхождение и магическую функцию жертвоприношения ида (Васильков, 2016:177).

785

В мире существует большое многообразие мифов о потопе, которые различаются между собой развитием сюжета и его основными этапами, главными действующими лицами и мотивацией наславших потоп богов, не говоря уже о деталях. Часто встречаются версии, где бог устраивает потоп с целью уничтожения неудачной породы людей или наказания кого-либо за грехи. Иногда причиной бедствия служит движение животных, которые поддерживали землю. И от потопа люди спасаются по-разному.

786

По словам Я. В. Василькова, несмотря на огромное разнообразие мифов о потопе, наибольшее сходство существует между индийской версией и ближневосточной – у них общая последовательность мотивов (Васильков, 2016:172).

787

Текст был поврежден, поэтому можно лишь предполагать, что Энки велел Зиусудре построить корабль, на котором он плавал во время потопа.

788

Имя Утнапишти является переводом на аккадский язык шумерского имени Зиусудра – «[Обретший] жизнь [на] долгие дни (Васильков, 2016:173).

789

Данная версия вписана в рассказ о сотворении мира также, как и в Библии, где в «Книге Бытия» говорится о сотворении мира, а затем следует история о потопе и спасшемся на корабле Ное.

790

Возможно, Атрахасис выпускал птиц на поиски суши, но в тексте отсутствует этот фрагмент – таблички повреждены.

791

Берос, или Беросс, – вавилонский историк и астролог, жрец бога Бела в Вавилоне; известен как автор истории Вавилонии, написанной на греческом языке – «Вавилонская история» в трех томах посвящена Антиоху I Сотеру.

792

Многие исследователи уже давно обратили внимание на сходство индийской версии мифа с авестийской, полагая, что индийский и иранский миф могут восходить к общему индоевропейскому архетипу или же представлять собой заимствование из семитского источника. Согласно авестийскому мифу (Вендидад), во время правления допотопного царя Йимы Вивах-ванта земля трижды через каждые триста лет становилась перенаселенной, но всякий раз Йима, используя магию, расширял землю, и снова места хватало для людей и для их стад. Однажды Ахура Мазда предупредил Йиму о надвигающейся суровой зиме, а таяние снега приведет к потопу. И он велит Йиме построить вару, в которую тот должен собрать семя всех самцов и самок, всех родов скота и всех растений – «по два от каждой породы» (Васильков, 2016:179). Как видим, проблема перенаселения, возникающая трижды, была характерна и для вавилонского мифа об Атрахасисе.

793

с точки зрения брахманов совершение жертвоприношения непосредственно царем рассматривалось как практика варварская и еретическая. Об этом упоминается, например, в «Махабхарате» (VIII. 27. 81; 30. 70–71) (Васильков, 2016:184).

794

По словам Я. В. Василькова, в индуизме Семь Мудрецов прочно увязываются с мифом о потопе, о чем свидетельствуют не только тексты, но также многочисленные миниатюры и лубочные картинки (Васильков, 2016:187).

795

Если из-за туч не было возможности определить направление по звездам. Об этом рассказывается, к примеру, в «Саге о взятии Земли»: норвежский викинг Флоки Вильгердарсон, отправившись на поиски Исландии, в море выпустил трех воронов – один вернулся на Фарерские острова, откуда отплыл Флоки, второй вернулся на корабль и только третий устремился к суше. Так приблизительно в 874 году вторично была открыта Исландия (Васильков, 2016:191).

796

Возможно, отголоски мифа о потопе содержатся в одном из гимнов «Атхарваведы» (XIX. 39. 8), посвященном целебной траве куштха (kustha). Я. В. Васильков, ссылаясь на Д. Бхатта-чарью, говорит о реконструкции мифа о золотой ладье, доставившей куштху с небес в Гималаи. А согласно исследованию Е. Р. Крючковой, использование в «Ригведе» образа лодки/корабля (паи) свидетельствует о его связи с мифом о потопе и ковчеге (Васильков, 2016:194).

797

По словам Т. Барроу, «Самые ранние сведения о следах поселений арийских народов приходят не из Индии и не из Ирана, а с Ближнего Востока. Присутствие арийцев в этом районе засвидетельствовано главным образом в документах Митаннийского царства в северной Месопотамии в течение периода 1500–1300 г. до н. э. Список царских имен, сохранившихся в ряде клинописных памятников, носит явно арийский характер, даже если не во всех случаях их толкование абсолютно точно». Вот несколько примеров: Sutarna – инд. Sutarana, Parsasatar – инд. Prasāstar, Saussatar- инд. Sauksatra, и т. д. (Барроу, 1976:30).

Вот еще один интересный пример. В Индии санскритский термин mudrd связан со сферой танца, иконографии, ритуала и йоги и буквально означает «печать, штамп, клеймо, монета, отпечаток, символ, образ». Иногда это слово переводят как «письменность» и даже как «умение читать». А по мнению некоторых исследователей, mudrd (пали muddd) произошло от вавилонского musarū, которое тоже имеет значения «письменность, печать», посредством древнеперсидского, где изменилась z на d (musarū – muzra – mudrd). Об этом сообщает М. Элиаде, ссылаясь на Ф. Хоммеля (Элиаде, 2013: 345).

Существует также точка зрения, согласно которой идея транспортного животного, то есть ваханы (vahana), имеет не индийское, а месопотамское происхождение (Zimmer, 1946: 70–71).

Кроме того, археологические данные свидетельствуют о явном присутствии индийских колоний на территории Месопотамии и месопотамских колоний натерритории цивилизации, расположившейся в долине реки Инд. См., к примеру: Альбедиль М. Ф. Забытая цивилизация в долине Инда. C-Пб. «Наука». C-Петербургское отделение, 1991. Или: Альбедиль М.Ф. Протоиндийская цивилизация. Очерки культуры. М.: Издательская фирма «Восточная литература», 1994.

798

В мире известно множество примеров такого рода. Приведем несколько примеров. Образы Яшоды с маленьким Кришной или Дурги с маленьким Ганешей, появившиеся в иконографии индуизма в последние несколько десятилетий, представляют собой заимствование из христианства образа Марии, держащей на руках младенца Иисуса. В свою очередь, образ египетской Исиды с Гором на руках послужил некогда образцом для образа Богородицы. Также образ античного Гермеса Криофора, несущего ягненка, стал образчиком для христианского Доброго пастыря.

799

Вместе с тем существует заметная разница между санскритским и тамильским стихосложением. В тамильском стихе основной метрической единицей является acai (букв, движение), который бывает двух типов: пег, простая метрическая единица, один долгий или короткий слог; и nirai, составная метрическая единица, состоящая из двух коротких слогов или короткого слога, за которым следует долгий. Эти метрические единицы объединяются в различные сочетания, образуя стопу (cir). В пределах стопы простые и сложные единицы могут заменять друг друга, что приводит к изменению ритмических схем. Это противоречит стандартам классической санскритской поэзии, где важно число слогов каждой строки (pāda — четверть), долгота каждого слога и его положение в стихе, что делает ритмический рисунок постоянным (Peterson, 2007: 77–78).

800

Если упанишады известны как веданта – конец Вед, то Агамы известны как сиддханта – конец учения. В данном случае имеется в виду шайва-сиддханта (saiva-siāāhānta) – учение, сформировавшееся в Тамилнаду во второй половине I тысячелетия н. э. и основанное, главным образом, на творчестве наянаров и на философии Агам. Для шайва-сиддханты характерен монизм, а главным божеством считается Шива.

801

Шиваитские Агамы были не столь популярны в Северной Индии, как в Южной. В качестве одной из причин обычно указывается специфическая тамильская письменность грантха, которая северянам не была известна и которой на пальмовых листьях тексты записывались вплоть до XX века. Сейчас письменность грантха используется очень редко и южане для записи санскритских текстов повсеместно перешли на деванагари.

802

Происхождение языка маниправалам приписывают средневековому поэту по имени Толан, служившему при дворе Кулашекхара (IX в.). Первое упоминание об этом языке встречается в труде по грамматике «Вирачолиям», автором которого является Вирараджендра Чола, живший в XI веке.

803

В процесс оживления дравидийской культуры вовлекались и сами храмы, зачастую с такими экстравагантными культами, которым нелегко было адаптироваться к современным требованиям. Например, некоторым храмам Муругана или богини Мариямман, культы которых включали экстатические танцы и нанесения себе увечий самими верующими.

804

К примеру, брахманов шиваитского храма в Рамешвараме обвиняли в том, что они занимаются внедрением санскритского образования, от которого храму пользы мало, и делается якобы это исключительно в интересах смартов и брахманов-вишнуитов. И поскольку ведийские гимны простым шиваитам не понятны, то они даже не догадываются, что в храме воспеваются другие мелкие боги, а в ритуалах нет ничего шиваитского (Revolt, 2010: 362–363).

805

Адинам (ātlnam) – это центральное учреждение, контролирующее храмы и монастыри (matam, санскр. matha), находящиеся у него в подчинении. Например, в начале прошлого века адинам в Тирувавадудурае контролировал 130 монастырей. Такие учреждения владели не только землей, но и солидными библиотеками – судя по данным, которые приводит в своей книге Саша Эбелинг (Ebeling, 2010:58).

806

Такие библиотеки в различных частях Южной Индии назывались по-разному. Например, в Карнатаке это могла быть Сарасвати-бхандарам (Sarasvati bhandaram).

807

На русском языке эти произведения известны в переводе К. Бальмонта под названиями «Шакунтала» и «Мужеством добытая Урваши». См.: Ашвагхоша. Жизнь Будды. Калидаса. Драмы. Перевод К. Бальмонта. Введение, вступительная статья, очерки Г. Бонгард-Левина. М.: Худож. лит., 1990.

808

Как сообщает А. Гопинатх, в музее также имеется коллекция монет, дарственных надписей на медных табличках, изделия из слоновой кости и др. (Gopinath, 1985:190).

809

в храмах Шивы изучали «Деварам», а в храмах Вишну – прабандхи. Существует множество эпиграфических надписей, в которых зафиксированы пожертвования и благотворительные взносы для исполнения гимнов «Деварама» в шиваитских храмах и «Дивья-прабхандам» в вишнуитских храмах.

810

Баллигаме (или Баллигам) находится в Карнатаке и известен также под другими названиями: Баллигави, Беллигаве, Белагами, Баллагамве, Баллипура. Город знаменит храмом Кедарешвары, который был центром каламукхов.

811

В период раннего средневековья существовало три основных типа учебных заведений: гурукула, храмовая школа и деревенская аграхара. Считается, что на появление храмовых школ оказали влияние буддийские учебные заведения. Такие школы поддерживались дарами, как правило, в виде земельных наделов, которые жертвовались храму.

812

Источник: https://en.wikipedia.org/wiki/Salotgi

813

Надпись была обнаружена в 1879 году.

814

Источник: https://www.thehindu.com/features/friday-review/ history-and-culture/bahur-seat-of-learning/article5809690.ece См. также: Raman К. V. The Role of Temple in the Socio-Economic Life of the People // Temple India. Vivekananda Kendra Patrika. P. 120.

815

Источник: https://selfstudyhistory.com/2016/06/20/history-op-tional-paper-l-solution-2010-q-8-b/ См. также: Raman К. V. The Role of Temple in the Socio-Economic Life of the People // Temple India. Vivekananda Kendra Patrika. P. 120.

816

Raman К. V. The Role of Temple in the Socio-Economic Life of the People// Temple India. Vivekananda Kendra Patrika. P. 121.

817

Слово «арангетрам» обычно ассоциируется с первым выступлением храмовой танцовщицы, хотя это мероприятие не сводится к области танца.

818

Минакшисундарам Пиллей (Минакши Сундарам Пиллей) – тамильский ученый и учитель, живший в XIX веке (1815–1876). Веданаягам Пиллей, друг Минакшисундарама, в своем панегирике говорил о нем как реинкарнации Маниккавасахара – поэта-бхакта, жившего в IX веке (Ebeling, 2010: 64). Минакшисундарам Пиллей внес огромный вклад в развитие тамильской литературы и сохранение литературного наследия тамилов. Многие из его учеников стали известными литераторами. Считается, что сам Минакшисундарам Пиллей составил девяносто стхалапуран. Хотя, безусловно, его деятельность не сводилась к работе над хрониками храмов.

819

Под профессионалами С. Эбелинг имел в виду пулаваров. Изначально пулавары (pulavar, мн.ч. от pulavan) – это древнетамильские поэты и ученые, которые имели высокий социальный статус и постоянно находились вблизи правителя. Сам термин означает «мудрые», «знающие» (Дубянский, 1989: 79). В средние века и в последующие периоды пулавары продолжали заниматься своей деятельностью. Согласно Т.К. Венка-тасубраманияну, пулаварами были брахманы, члены высших каст и правители (Venkatasubramanian, 2010:17). К пулаварам принадлежал и Минакшисундарам Пиллей.

820

По сообщению С. Сиварамамурти, серия картин, выполненных мастерами этой школы на тему «Рамаяны», находится в хайдарабадском музее (Andhra State Museum) (Sivaramamurti, 1985: 55).

821

Оттантуллал, или оттай туллал (ōttan tullal) – вид танцевально-драматического искусства, появившегося в Керале в XVIII веке. Основателем или популяризатором оттантуллала является Калаккатху Кунчан Намбияр – известный поэт, сатирик, исполнитель. Он владел боевым искусством калариппаятту и хорошо знал санскрит, хотя в своем творчестве предпочитал пользоваться чистым, несанскритизированным, малаялам. Представление оттантуллала основано, как правило, на фольклорных сюжетах, обильно приправлено сатирой и юмором, сопровождается игрой на музыкальных инструментах (мридангам, идакка, илаталам), вокалом и своеобразными танцевальными движениями с использованием жестов. У артиста, исполняющего танец и рецитирующего текст, интересный грим с зеленым лицом, красочные деревянные украшения и очень яркий костюм с пышной юбкой и уложенными на уровне талии бантами из белых широких лент.

Как гласит легенда, поначалу Кунчан Намбияр играл на барабане мижаву для представления чакьяр-кутту, но однажды заснул прямо во время игры, зачто стал подвергаться насмешкам и издевательствам. Якобы в отместку своим обидчикам он создал свой вариант представления, где высмеивал знатных особ (горожан, помещиков, брахманов и даже царя), различные предрассудки, атакже поднимал вопросы на злобу дня и касался социально-политических тем. Доставалось и положительным героям древности. Например, Бхиме из «Махабхараты», который был представлен в неприглядном свете. Умер Кунчан Намбияр в 1770 году в возрасте 65 лет от бешенства. Источник: https://en.wikipedia.org/wiki/Ottan_Thullal

822

Раскадровку можно делать на склеенных между собой в ленту бумажных листах, на больших кускахткани и на деревянных дощечках.

823

Многие рассказчики практиковали магию, астрологию и хиромантию. Кроме того, до нас дошли сведения о существовании в прошлом брахманов-еретиков, которые, нарисовав на ткани все виды наслаждений и страданий, отправлялись с такой картиной в путешествие. А Патанджали еще во II веке до н. э. упоминал неких шаубхиков (saubhika/sobhanika), которые с помощью картин распространяли среди людей моральные ценности и религиозные знания (Elgood, 2000:213). Словарь Моньера-Вильямса определяет оба термина как особую категорию артистов, а под термином saubhika понимается жонглер.

824

С конца XIX века бенгальские художники-патуа создавали картины для продажи паломникам в храме Кали в Колкате. В отличие от них, бихарские джадупатуа (буквально магические художники) – это странствующие маги, мастера-врачеватели и художники, создающие картины для племени санталов, а также для деревенских жителей (Elgood, 2000:213). Санталы считают, что джадупатуа обладают магическими способностями.

825

В Раджастхане странствующие барды-колдуны из племени бхил, называемые бхопа, рассказывают о герое по имени Па-буджи, который был вождем Ратхоров. Его приключения изображены на больших горизонтальных свитках (phad) длиной до 30 футов. Изначально они рисовались на ткани, а впоследствии стала использоваться бумага на тканевой основе. Рассказ историй – это пение или рецитация с демонстрацией картины в виде раскадровки под аккомпанемент музыки и танца. Представление обычно происходит после захода солнца, в темноте, при свете ритуальной масляной лампы. В Раджастхане свиток вешается на специальную бамбуковую раму, показывая лишь ту часть истории, которая рассказывается перед публикой, а остальная часть свитка свернута. Как правило, пока мужчина ведет рассказ, его жена освещает соответствующие сцены с помощью масляной лампы. Считается, что в таких картинах обитает божество, поэтому они не должны продаваться, а отжившие свой век полотна нельзя выбрасывать – с ними расстаются с помощью ритуального погружения в озеро Пушкар, в обитель Брахмы (Elgood, 2000: 214).

826

Процесс изготовления танджавурских картин следующий. Всеукрашения накладываются наспециально подготовленную основу. Сначала нужно нанести шпаклевку, смесь натуральной смолы и мелкого порошка. После этого на доску наклеивают лист картона, потом наносят один-два слоя ткани и специальное покрытие, и, наконец, поверхность разглаживается и протирается полировальным камнем или раковиной. После всех этих процедур доска считается готовой для нанесения рисунка. Сначала рисунок наносится кистью. В тех местах, где предполагаются украшения из драгоценных камней или золотые детали, наносится особая паста (раньше ее называли «суккан»), сделанная из мелкого порошка некалиброванного известняка, смешанного с клеем. И только после этого вставляются камни. А позолотой украшают картину в последнюю очередь. Краски, которые используются для создания танджавурских картин, приготавливаются из натуральных ингредиентов.

827

По мнению С. Парамасивана, маловероятно, что верхний слой фресок был сделан маратхами, поскольку династия начинает свое правление в Танджавуре лишь с 1674 года, да и некоторые стилистические особенности свидетельствуют против маратхского происхождения фресок (Paramasivan, 1936: 364).

828

Как сообщает С. Парамасиван, установить датировку раннего слоя помог сюжет, рассказывающий о путешествии на Кайлас тамильского поэта-бхакта Сундарара, который изображен восседающим на слоне, а находящийся рядом с ним правитель Чераман – на коне. Этот сюжет подробно излагается в тексте «Перияпуранам» (Paramasivan, 1936: 366).

829

Обычно это штукатурка, а также бумага и ткань. Со второй половине XVII века в Южной Индии в качестве поверхности для рисования довольно широко использовалась бумага. Об этом свидетельствуют изображения, сохранившиеся в рукописях и альбомах. А вот доказательств того, что так же часто использовались пальмовые листья, нет (Michell, 2008: 220).

830

При создании фресок использовались растительные и минеральные краски черного, зеленого, желтого, оранжевого, синего и белого цветов. Известно, что краски наносились на тонкую влажную поверхность известковой штукатурки.

831

В течение последних несколько столетий из заброшенных храмов ценители прекрасного успели вывезти за пределы Индии немало скульптур или их отдельные части. Так множество индийских шедевров осело в западных музеях и в частных коллекциях. Нередки случаи воровства и вывоза мурти даже из действующих храмов. Об этом рассказывалось во второй книге данной трилогии.

832

П. Флоренский очень чутко относился к вопросу сохранности и восприятия произведений искусства, которым является и храм. Приведем несколько его цитат, относящихся, правда, к христианству: «Картина, например, должна быть освещена некоторым определенным светом, рассеянным, белым, достаточной силы, однородным, а не цветным, не пятнами и т. д., и вне этого требуемого освещения она как предмет искусства, т. е. как эстетический феномен, не живет. Осветить картину красным светом, если она написана для освещения белым, – это значит убить эстетический феномен как таковой, ибо рама, холст и краски – вовсе не произведение искусства. Подобно сему, поместить архитектурное произведение в пространстве туманном или слушать музыкальное произведение в зале с плохой акустикой – это опять значит исказить или уничтожить эстетический феномен… Возьмем, напр., туже икону. Конечно, далеко не безразличен способ, каким она освещена, и, конечно, для художественного бытия иконы освещение ее должно быть именно то самое, в виду которого она написана. Это освещение в данном случае – отнюдь не есть рассеянный свет художественного ателье или музейной залы, но неровный и неравномерный, колышущийся отчасти, может быть мигающий свет лампады. Рассчитанная на игру трепетного, волнуемого каждым ветерком пламени, заранее учитывающая эффекты цветных рефлексов от пучков света, проходящее через цветное, порою граненое, стекло, икона может созерцаться как таковая только при этом струении, только при этом волнении света, дробящегося, неровного, как бы пульсирующего, богатого теплыми призматическими лучами, – света, который всеми воспринимается как испускающий теплое благоухание. Писанная приблизительно при тех же условиях, в келье полутемной, с узким окном, при смешанном искусственном освещении, икона оживает только в соответственных условиях и, напротив того, мертвеет и искажается в условиях, которые могли бы, отвлеченно и вообще говоря, показаться наиболее благоприятными для произведения кисти, – я говорю о равномерном, спокойном, холодном и сильном освещении музея… Точно так же примитивизм иконы, ее порой яркий, почти невыносимо яркий колорит, ее насыщенность, ее подчеркнутость есть тончайший расчет на эффекты церковного освещения. Тут, во храме, вся эта преувеличенность, смягчаясь, дает силу, недостижимую обычным изобразительным приемам, и в лице святых мы усматриваем тогда, при этом церковном освещении, лики, т. е. горние облики, живые явления иного мира, первоявления… Нужно ли доказывать, что тончайшая голубая завеса фимиама, растворенного в воздухе, вносит в созерцание икон и росписей такое смягчение и углубление воздушной перспективы, о которой не может мечтать и которого не знает музей… Всякий знает, что электрический свет как ожог уничтожает и психическую восприимчивость» (Флоренский, 1996: 207–210).

833

И это касается не только Индии и индуизма. Если сравнить, к примеру, образ Девы Марии в православной культуре и европейской, то увидим, что для европейской культуры было обычным явлением изображать Марию с оголенными плечами и с полуоткрытой грудью, что являлось недопустимым в православии.

834

В некоторых случаях мурти изготавливают из дерева. Пожалуй, самым известным примером является Джаганнатха в Пури. Также в качестве примера можно привести изображение Ганеши, сделанного из корня дерева. Изображение, сделанное из корня растения ерукку, находится в одном из храмов Танджавура, в Тируваланчули. Считается, что ему уже несколько веков (Arunachalam, 1980:117). Такие изображения хоть и почитаются, но абхишека над ними не совершается. Им предлагаются лишь подношения, которые складываются перед божеством, и посыпают камфарой. Почитаются также изображения Ганеши, сделанные самой природой – пни, корни, плоды, напоминающие своей формой Ганешу с хоботом слона.

835

Люди стали жаловаться на чрезмерную коммерциализацию праздника Ганеша-чатуртхи, на частые случаи вымогательства, на непристойное поведение во время погружения мурти в водоем. Поэтому в 1982 году для наблюдения за праздником была создана специальная комиссия (Brihanmumbai Sarvajanik Ganeshotsava Samanvay Samiti).

836

В разных штатах Индии законы, запрещающие институт девадаси, были приняты в разное время. В Тамилнаду такой закон был принят в 1947 году.

837

Уже в 1948 году выступления девадаси были вне закона, в то время как выступления музыкантов, играющих на нагасвараме, устраивались регулярно. Все имущество девадаси оказалось в руках мужчин из их общины или отошло к государству, а танец «спасли» брахманы. Это был беспрецедентный случай, когда людей лишили их наследственного профессионального занятия и передали его другой группе. И это несмотря на то, что в кастовом обществе свято чтут слова Кришны, провозгласившего в «Бхагават-гите»: «Лучше плохо совершать свою дхарму (svadharma), чем в чужой (paradharma) преуспеть» (BGIII. 35).

838

Если девадаси танцевали, как правило, в небольшиххрамовых помещениях и в специально сооруженных для их выступлений павильонах, то новые исполнители приспособили бхаратанатьям для сцены, что, конечно же, отразилось на танцевальной технике.

839

За 2-ю пол. XX века и нач. XXI века среди самых знаменитых исполнителей бхаратанатьяма фигурируют имена десятков мужчин: Чандрашекхар, В. П. Дхананджаян, Анируддха Найт, Камал Хасан, Винит Радхакришнан, ПаршванатхУпадхье и т. д.

840

Примечательно, что в новой хореографии присутствовали жесты, изображающие ритуальную деятельность девадаси в храме: обмахивание мурти опахалом (eāmarai), манипуляции со светильником (dipa, kumbhdrati), подношение божеству цветов в сложенных ладонях (puspapūta) и т. д.

841

Хотя Натараджа к традиции девадаси не имеет прямого отношения.

842

Сегодня некоторые артисты с гордостью говорят, что брали уроки танца у девадаси. Однако до сих пор остается востребованным лишь идеализированный образ храмовой танцовщицы – символ древней традиции, в то время как реальные женщины, веками хранившие искусство танца, к сожалению, так и не смогли интегрироваться в современное общество, оказавшись на обочине жизни. Лишь некоторым из них удалось реализовать себя в качестве учителей танца или певиц. В основном их в качестве консультантов привлекали мужчины, преподававшие бхаратанатьям, кучипуди и другие танцевальные стили. Основная масса девадаси остатокжизни прозябала в нищете.

843

Если в прежние времена профессия и образ жизни танцовщицы составляли единое целое, то для большинства современных исполнителей занятия танцем носят временный характер. Как правило, девушки, изучающие бхаратанатьям, не ставят перед собой цель стать профессиональными танцовщицами и на всю жизнь связать себя с танцем. Обучение танцу и первое выступление (арангетрам) являются большим плюсом для социально успешной и образованной девушки из среднего класса. В основном бхаратанатьям востребован у представителей высших и средних классов, особенно среди брахманов.

844

Санскритский термин nātyānjali состоит из двух слов – nātya и aiajali, что означает «танец» и «приветствие» соответственно. Существуют и другие варианты названия, например, Nātyānjali utsav, Nātyānjali nrtya utsav и др. Тамильский вариант названия фестиваля – Citamparam nāttiyāiacali.

845

Карувур Девар был гуру Раджараджи I Чолы. Считается, что именно он вдохновил императора на строительство этого великолепного храма.

846

Были исполнены гимны из сборника «Тирумурей» (Tōṭuṭaiya ceviyaṉ Тирунянасамбандара, а также Kūṟṟāyiṉa vāṟu vilakkakilīr, Pitta piṟai cūṭi, Mantira māvatu nīṟu, Aсcaṉa vēlviḻi maṭamātar).

847

Садгуру Шивайя Субрамуниясвами в своей книге «Танец с Шивой. Современный катехизис индуизма», в разделе «Бхарата Калачакра. Индуистские хроники», напротив даты «1981 год» пишет, что в этом году впервые после запрета института девадаси (1947 г.) он организовал в Чидамбараме исполнение бхаратанатьяма, и на этом концерте присутствовало сто тысяч зрителей. О подробностях он ничего не сообщает.

848

Вот как писал об этом Камил Звелебил: «В конце богослужения откуда-то из темноты коридоров появились две «нелегальные» танцовщицы (это, повторяем, запрещено законом) и спели колыбельную – красивый тамильский гимн IX века, немного потанцевали, что было необыкновенно прекрасно и производило чарующее впечатление, и исчезли так же быстро и тихо, как появились. Тот, кому посчастливилось хотя бы раз увидеть дэвадаси, пережил несколько незабываемых минут» (Звелебил, 1969: 304).

849

По словам П.А. Флоренского, «… художественное произведение есть центр целого пучка условий, при которых только оно и возможно как художественное, и вне своих конститутивных условий оно как художественное просто не существует» (Флоренский, 1996: 207). И еще: «Художественное произведение живет и требует особливых условий своей жизни, в особенности – своего благоденствия, и вне их, отвлеченно от конкретных условий своего художественного бытия, – именно художественного, – взятое, оно умирает или по крайней мере переходит в состояние анабиоза, перестает восприниматься, а порою – и существовать как художественное» (Флоренский, 1996:202). Все это П. А. Флоренский говорил о церковном искусстве, но это справедливо и в отношении храмового искусства индуизма.

850

Например, в высеченном в скале древнем храме Кайласанатхи (Эллора, VI–IX века), который был открыт только в XIX веке, все равно проводятся пуджи, поэтому в святилище входить в обуви не разрешается.

851

В цитате сохранена орфография оригинала.

852

О категории dhlсм.: ЕлизаренковаТ.Я. «Ригведа» – великое начало индийской литературы и культуры // Ригведа. Мандалы I–IV. М., 1999; Gonda J. The Vision of the Vedic Poets. The Hague, 1963.

853

Такой подход к творчеству актуален и для современных мастеров. К примеру, для Удайраджа Гадниса, который рисует и богов, в том числе и Ганешу, процесс творчества— это тапасья, медитация. И он не считает себя создателем картин, но лишь посредником, проводником божественного замысла. При этом он работает над картинами в наиболее благоприятные моменты (махурат, или мухурта), когда максимально усиливаются духовные вибрации.

854

К примеру, текст Visnusamhitā говорит о семи видах мурти в зависимости от использованного при их создании материала: камни, драгоценные камни, минералы, металлы, глина, дерево и нарисованные изображения на стене или ткани (XIV. 2) (Unni, 2006: 352).

855

Во многих индийских языках слово jādū означает магию, колдовство.

856

О мистическом восприятии искусства, в том числе и искусства живописи, свидетельствуют различные истории. Например, в Индии хорошо известна история о том, как брахман нарисовал своего умершего сына, чтобы таким образом воскресить его.

857

В отличие от танца ЮВА, где взгляд исполнителя остается неподвижным вне зависимости от того, в каком направлении движутся руки, отчего его лицо напоминает неподвижную маску.

858

Конечно, люди не могут всю ночь просто сидеть на одном месте – они то смотрят представление, то спят, то выходят по своим делам и даже уходят домой, а затем снова возвращаются, потом пьют чай… При этом зрителей может быть совсем мало, всего несколько человек, или же их вообще может не быть. Однако выступление артиста или труппы все равно должно состояться – в положенное время в положенном месте, ибо представления, носящие религиозный характер, как правило, бывают приурочены к определенной дате, выбранной в соответствии с храмовым календарем и с учетом астрологических данных. Ведь у каждого храма и у каждого божества есть особенно благоприятное время, когда звезды сходятся таким образом, что Небо оказывается «открыто» и присутствие богов ощущается наиболее явно.

859

У современной индийской танцовщицы Аниты Ратнам, исполняющей танцы в стиле бхаратанатьям, есть номер под названием Andal Kouthuvam, включающий манипуляции с занавесом.

860

По этой причине, кстати, к образу жизни танцовщицы предьявлялись особые требования, касающиеся ритуальной чистоты.

861

Примечательно, что уже «Натьяшастра» подчеркивала: не совершив пуджу, не следует устраивать ни сцену, ни спектакль (1.126). А пуджа, как и сама натья, была необходимой для благополучия царя и всей страны. По этой причине в сценических ритуалах принимал непосредственное участие и сам царь. Во время освящения нового здания театра он присутствовал на сцене вместе со жрецами и жрицами, которые тоже участвовали в ритуалах. При этом основной и единственной целью его присутствия было освящение его собственной персоны и сакрализация царской власти. Н. Р. Лидова обратила внимание на тот факт, что многочисленные молитвословия в ритуалах данного текста содержат просьбы не только о благополучии драмы как таковой, ее заказчиков и исполнителей, но и о благополучии царя, брахманов и даже всего общества (Лидова, 1992: 106).

862

Фактическая скульптура, которую мы видим на стенаххрамов, создается непосредственно при строительстве либо высекается на отдельных плитах, которые устанавливаются на нужном месте уже после строительства.

863

К примеру, считалось, что натья должна соответствовать четырем целям жизни (purusārtha) – дхарме, артхе, каме, мокше, а иначе представление будет просто средством зарабатывания на жизнь. А это уже почти что осквернение искусства. А Калидаса в своей драме Mālavikāgnimitra говорит о том, что драма – вид жертвоприношения (Unni, 2006: 391).

Content

Елена Андреева
История и культура индийского храма. Книга III: Эстетика храма

Правила чтения терминов

Введение

Глава 1 Взаимосвязь видов искусства

Боги-артисты и боги-зрители

Взаимодействие искусств

Глава 2 Раса

Учение о расах

Происхождение и развитие рас

Боги и расы

Расы в искусстве и литературе

Герои и героини

Переживание расы

Глава 3 Живопись

У истоков храмовой живописи

Живопись Древней Индии по данным художественной литературы

Трактаты по живописи

Живопись и ее принципы

Мангалья – принцип благоприятности

Цвет

Создатели и ценители прекрасного

Глава 4 Скульптура

Истоки храмовой скульптуры

Скульптурное разнообразие

Женские образы

Эротические мотивы

Мода и сцены быта

Особенности создания объемных изображений* Связь скульптуры с живописью и танцем

Глава 5 Символы воды и плодородия

Река-богиня

Лотос и растительные мотивы

Пурна-калаша, или сосуд изобилия

Чудесный зверь макара

Киртимукха, или лик славы

Слон и мотив гаджа-симха

Загадочный вьяла

Змеи и термитники

Глава 6 Инструментальная и вокальная музыка

Истоки инструментальной музыки

Музыкальные инструменты

Храмовые оркестры

Священное слово

Бхакти и понятие дравидаведы

Дравидаведа и храмовый ритуал

Храмовые певцы

Глава 7 Танец

Появление танца в храме

Натьяшастра

Божественный танец

Караны: техническая характеристика

Разнообразие традиций: марта, деши и адаву

Караны: танец, застывший в камне

Танец и ритуал

Духовный аспект танца

Храм-театр

Глава 8 Иконография

Особенности иконографии индуизма

Иконография Шивы

Иконография Ганеши

Четырнадцать образов Ганеши согласно тексту Vidyrnavatantra

Иконография Сканды

Стражи сторон света, оружие и планеты

Влияние других культур на иконографию и мифологию* Матсья-аватара

Глава 9 Храм как центр образования и обучения

Язык священных текстов и богослужений

Храмовые библиотеки и музеи

Храм как центр обучения

Арангетрам для поэтов

Глава 10 Сохраняя наследие прошлого

Глава 11 Предназначение искусства

Заключение

Библиография

Об авторе

Примечания