Артем Роганов

Как слышно

© Ляля Буланова, иллюстрация на обложке, 2023

© Артем Роганов, текст, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2023

Вместо предисловия

Молодой автор пишет роман, разговаривает со своим героем. Где-то я уже это слышала[1]. Звук как метафора. Тоже. Хорошо, что я твердо знаю одно: Артем не читал моего «Творогова», пока писал. Это совсем другая книга. Однако некоторые точки, где Глеб и Иван сходятся, пугают. Видимо, это не мы с Артемом оказались похожи и вошли в резонанс. Это время такое.

Глеб старше. Сначала не сильно, а потом сильно, резко. И автор не так расположен к своему герою, как я. Взгляд автора холоден, как пустая бутылка из-под кефира, как кафельная плитка, как стылый трамвай. Сначала вроде бы ничего, даже тепло. Потом замерзаешь. Потому что вообще-то у нас холодная страна.

Глеб несовершеннолетний, это важно с самого начала, при этом книга отчетливо взрослая. На книгах ставят маркировку, на жизни ее никто не ставит.

Глеб не знал, где он окажется совершеннолетним. Автор не знал. Читатель знает.

Глеб просто медленно идет вперед, кажется, он знает куда, но будущее выскользает из рук, просыпается сквозь пальцы. Все оборачивается иным, каждый раз – не тем. Не то, не туда, не здесь. Почва уходит из-под ног, несмотря на очень точную географию.

Казалось бы, это классический роман взросления. Глеб – 2004 года рождения. Точно. Не раньше, не позже. Именно это поколение угодило в вязкий клейстер: ты вроде бы делаешь все правильно, но ноги увязают все сильнее.

И вроде бы все хорошо. Исходные данные – выше среднего: у мальчика хорошая голова, хорошая школа, мама – сильная женщина со связями. Папа – тоже сильный, интересный человек. Да, между ними разрыв, россошь. Но они же цивилизованные люди. Или нет? Что это такое вообще – цивилизованный человек? Друзья. По крайней мере, из троих – двое хороших. Немало.

И потом, Аня.

Все хорошо. Все хорошо.

Лучше некуда.

Так хорошо, что Глеба выворачивает зеленым в унитаз. Нет, не от тонких переживаний, от вполне себе толстых обстоятельств.

…я читаю роман через год после его окончания. Я не знаю, где Глеб. Хочется ли мне, по авторской привычке, уберечь его и отправить в теплые страны? Или все с той же холодной ясностью продолжать следить за ним – не подсказывать, самим бы кто подсказал.

Единственное место, которое ощущается точкой спокойствия, – это трамвай в тумане, заблудившийся в рукаве времени. Там – не здесь. Там спокойно. Но оттуда очень быстро выныриваешь: туман недолговечен; снова наступают очень внятные, резкие до боли в глазах дни.

До боли в ушах; но это уже спойлер, не будем.

Глеб? Где ты?

Нина Дашевская

Они чокнулись пивом и расцеловались. Немного погодя и уже собираясь уходить, Александров спросил, можно ли ему будет написать впереди сюиты маленький эпиграф. Не сочтут ли это за ломание?

А. И. Куприн. Юнкера

Часть первая

Эффект отсутствия

Бабушка моя, по профессии учительница рисования, говорила: «Толку ноль от красивых жестов, если тебя в кино не снимают. С умом поступай, наблюдай и решай, как выгодней». Но я потом, хоть и не были мы близки, все равно поехал в другой город на ее похороны. Отменил из-за них важное собеседование, разлаялся с невестой до соплей и глухой разлуки. Жалею? Бывает, что и жалею, а до сих пор люблю иногда совершить бесполезный маневр. Это освежает, прям как зубная паста подставить-нужную-марку.

Так и здесь. Я сунулся поглазеть, хотя торопился жутко. Конечно, от магазина часов ждешь пыльных полок и продавца с мудрым прищуром. Либо наоборот: лоск, блеск, за стеклами шестизначные ценники. Встречает девушка в деловом костюме, темные волосы убраны в хвост, тонкий и длинный, как минутная стрелка. Меня встретили ядовито-зеленые обои. Прилавки вроде чистые, а товары навалены вразнобой. Будильники стоят рядом с настенными домиками. Из домиков торчат кукушки, похожие на мокрых куриц. Наручные браслеты лежат около песочных колб. На колбы-то я и залип. Есть в песочных часах какой-то безусловный приговор, которого не найти в обычных. Наверное, потому что циферблат – круговое движение, а песок стекает строго сверху вниз и, закончившись, продолжает свой ход, если только перевернуть сосуд. Я перевернул один, просто так.

Именно тогда этот парень сказал:

– Я приеду на ваше Рождество точно. Прилечу, потом на поезде. Но если ты сможешь умереть, будет вообще прекрасно. Покажу, как воняют пластинки, и познакомлю с Еленой.

Парень стоял слева от меня, напротив бардачной кучи будильников, совсем близко. Он болтал с кем-то через беспроводные наушники, и я слышал, как из них ему отвечал женский голос. Разборчиво доносилось лишь имя: «Глеб! Глеб!»

Раньше на моем районе была одна шаурмечная. Сизая квадратная будка через дорогу от школы. Неподалеку постоянно ошивался тип без возраста на лице. В драном пуховике на рыжую майку, он бродил кругами и тоже словно разговаривал с кем-то через беспроводные наушники. «Эй, погоди! Оставь лучше, слышишь? Завтра проверю бригаду, ага!» – звучали его реплики на всю улицу. На самом деле у него не было беспроводных наушников. Как и телефона. Когда мы с пацанами ели шаурму, тип к нам подваливал и просил десять рублей со словами: «Вы меня только не бейте». Мы давали ему по полтиннику каждый. Не потому, что добрые. Бродяга считал, будто мы способны его избить, и нам это льстило.

Парень по имени Глеб был без возраста на лице, когда говорил кому-то про пластинки, смерть и знакомство с Еленой. Кажется, такое со всеми случается: секунда, может быть, две – черты точно каменеют, и вот ты одновременно и старик, и ребенок, и кто-то еще, без вчера и завтра. Похожее лицо было у моей бабушки-учительницы. В церкви, когда ее отпевали.

Я заметил Глеба еще около входа в магазин часов и даже позавидовал. Во-первых, синеглазый брюнет – редкое сочетание. Во-вторых, спортивный малый, спина ровная, сухопарость легкоатлета, на вид лет шестнадцать-восемнадцать. В шестнадцать я, помню, жутко горбился и носил очки. Сейчас зрение, пожалуй, единственное, что в моей внешности со школы изменилось к лучшему, спасибо офтальмологам. Благодаря им разглядеть Глеба удалось прекрасно. А вот заговорить с ним я не успел. Он ушел из магазина, продолжая о чем-то трепаться по телефону. И я просто стоял минут пять перед пустеющей песочной колбой, пока не подоспел заспанный мужик в худи – видимо, консультант. Он спросил, нужно ли чем-то помочь.

– Спасибо, уже не надо, – ответил я, а потом навсегда ушел из магазина часов.

Время для самурая

Полдня Глеб носился по центру города, искал подарок значительный и недорогой. Скопленные деньги нужно было беречь – снова брать у отца не хотелось. Как назло, попадались либо верные обещания пустых карманов, либо невнятный отстой. Захудалый на вид магазинчик часов грозил оставить без налика, и пришлось уйти ни с чем. После духоты ноги приятно твердели на морозе. Не чесались, не зудели. Оно и ясно, что в помещении чешутся: джинсы зауженные, под ними термобелье, да еще волосы на ногах разрослись.

В этот раз Глебу казалось, что его ждет по-настоящему важная смена года. В спешке он срезал через дворы на большую освещенную улицу. Он любил зиму, хоть она и напрягала ранней темнотой. Ожидание темноты иногда закрадывалось и самым солнечным утром, уже за чисткой зубов. Казалось, скорые сумерки гнездятся где-то среди пустых шампуней, скученных в углу ванной на полке-решетке.

– Эй!

Глеб обернулся. В мармеладную лавку зазывала ростовая кукла червя.

– Заморишь меня? Заморишь меня, молодой человек? – спрашивала она мужским голосом, волоча по снежному тротуару кислотно-фиолетовый хвост. Из куклы торчали длинные ноги в серых валенках.

– Я конкретно против, чтобы кто-то кого-то морил, – пробормотал Глеб, но листовку взял. Акция: скидка пятьдесят процентов на лакричные палочки.

«Замори. Кто им лепит такие лозунги? Или сами? А еще меня не взяли тогда…» – негодовал он, вспоминая гоповатого менеджера, который доставал его летом на собеседовании.

Ветер на улице был сильный, и снег забирался под капюшон, накинутый на меховую шапку. Еще Глеба морозило от звуков. Зазывания на распродажи, хруст снега под ногами, крикливые разговоры. «Эй, а ты знаешь, Игорек в Тай на праздники рванет, сказал». – «В наше-то время? Буржуй!» – «Один?» – «Один». – «Понятно, что ему вздумалось. Извращенец. Юля же бросила». – «А зря. Поехали бы вместе». – «А что ей с ним? Висеть на массажах для пенсов?»

Листовку Глеб выкинул в мусорку на углу. Из бачка воняли кислым пустые упаковки пивных закусок. Названия как у кишечных паразитов: желтый полосатик, свиной солонец, кольца кальмара.

Кольца. Их она не носила, да и выглядело бы чересчур пафосно. Варианты были разные: украшение на шею, гель для волос. Последнее – слишком практично, первое – перебор с романтикой. Глеб решил, что часы прокатят идеально.

– Постой, джигит, нож хочешь? Хороший, раскладной! Вино даме открыть, брата-дурака напугать. А?! – сипло кричал мужичок в шапке-ушанке, хилый, совсем непохожий на того, кто продает ножи джигитам. Уже этим он вызывал недоверие. А еще тем, что торговал в уличной палатке сувениров: хохлома, футболки с медведями, магнитики с собором Василия Блаженного и прочие вещички, которые втридорога впаривают туристам.

Нож был точно не нужен. Глеб собрался лететь без багажа, и, даже если нож окажется беспонтовой точилкой для карандашей, на таможне могут как минимум задержать. Но к мужичку Глеб все же подошел. Отчасти чтобы скрыться от усиливающейся метели.

– А если я не джигит? Если я самурай? – попробовал Глеб ввести продавца в ступор.

– А если самурай, – не растерялся тот, – тебе вот чего есть!

Продавец достал две короткие серые палки, соединенные цепью. «Нунчаки» – не сразу понял Глеб. Палки, судя по всему, были обтесаны рубанком в сарае где-нибудь в Балашихе. Самодел.

– Нунчаки больше для ниндзя. А ниндзя – враги самураев.

– Ты, братец, не брезгуй пользоваться оружием врага, – кашлянул паром продавец. – Только в сказках паршивых герои всегда по-геройски поступают. А по натуре – нет. Герои поступают так, что потом про них пишут сказки. И все.

Глеб пожал плечами. Задумался.

– Мне часы нужны.

– Зачем самураю часы? – просипел продавец. Никто больше не подходил, и его тоже, видимо, тянуло болтать. – Самураю не следует торопиться, даже если начался дождь.

– Ну… – Глеб снял капюшон, сочиняя ответ поостроумнее. – По Хогакурэ, не нужно торопиться, чтобы не выглядеть глупо. А глупо выглядит и тот, кто торопится, и тот, кто опаздывает. То есть мониторить время для самурая очень важно.

Продавец вынул из-под прилавка картонную коробочку, постарался по-доброму улыбнуться, но на подрагивающем от холода лице улыбка вышла кривой и нелепой:

– Что ж. Тогда к вашим услугам есть они. Антиквариат-с! Стоят четыре куска, но знатоку бусидо отдам за три.

– Можно? – Глеб наклонился и открыл незамысловатый футляр. Деревянный корпус, похоже, был обтесан там же, где и нунчаки. Зато циферблат блестел, металлический, укрытый прочным стеклом. Две стрелки, двенадцать черных римских цифр. И цепочка железная тоже. И мизерный ключик. – Неплохо. Только у меня с собой две тысячи.

Продавец тут же стал серьезным: упер красные ладони в бока, отчего его дубленка пошла пузырями.

– За две с половиной могу, иначе убыток, айм сорри. И шапками махнемся. А то я в своей ушанке не греюсь по натуре, а твоя что надо.

– Ладно, – кивнул Глеб. – Тогда покажите конкретно, как они заводятся.

Заводились часы без проблем. Никакой, конечно, не «антиквариат». Однако ручная работа, по крайней мере, чинили явно не раз. Должно понравиться.

– Угу. Спасибо. – Глеб отсчитал пять пятисотрублевок и, взлохмаченный, положил рядом свою шапку.

Уходя, Глеб забыл, что продавец обещал взамен ушанку. Ушанка была бы велика, но хотя бы согрела по пути домой. А капюшон от метели не защищал, и Глеб на бегу закрывал лицо руками в перчатках. «Заболеть не хватало», – злился он. Было понятно, что покупка не самая надежная.

После холода чуть не вырубило в душном вагоне. Тепло, мерное покачиванье и запах горячего железа мигом напомнили: ты устал. Как собака. И по-собачьи хочешь высунуть язык, чтобы поймать капли освежающего дождя, которого нет. К счастью, от «Савеловской» топать недалеко. Минут пять всего, если через дворы. А там уже набираешь код, затем три кратких ноющих писка и «Добро пожаловать» – впускает электропривратник. Мама не дома и не прицепится, почему поздно.

Глеб жил в обычной панельке, что многих удивляло. Далеко не последний человек в администрации города, мама могла бы намутить квартиру чуть ли не на Патриарших. С отцом она давно развелась, а так он – бывший военный, теперь владелец прибыльной качалки – мог бы подсобить им на совсем роскошную хату. Но на самом деле трешка в брежневке устраивала и маму, и Глеба. Ремонт в стиле хай-тек, просторная гостиная и кухня, икеевская мебель вперемешку с дорогой итальянской. При этом особенно Глеб любил свой падик с облупленными ступеньками и пятнистыми, словно в угрях, стенами. Любил по трем причинам. Во-первых, Глеб дважды целовался здесь при встрече, во-вторых, один, но самый важный раз целовался на прощание, а в-третьих, в детстве ловил возле лифта тараканов и мокриц. Придумывал для них ловушки, на которые вдохновила легенда о Троянском коне, рассказанная перед сном кем-то из родителей в далеком, почти беспамятном возрасте.

Возвращаясь домой с часами, Глеб вспоминал о мокрицах. Он улыбался, подходя к лифту, и уже почти нажал кнопку вызова, когда услышал сопение за спиной.

Глеб обернулся. Никого не было. «Показалось?» – подумал он, а вслух просто выругался, полушепотом, как привык наедине с собой.

Сверху загремели шаги, зашумело прерывистое дыхание.

– Эй! Что там у вас?

Вместо ответа погас свет. Сопение вернулось. Глеб ринулся назад, к подъездному электропривратнику, будто тот и правда был верным стражем, а не автоответчиком. Но кто-то толкнул кулаками в спину возле ступенек. Глеб ударился плечом о стену. Не очень больно, парка смягчила. Глеб попробовал ударить на сдачу – в сопящую темноту хуком слева – попал по воздуху. И почти сразу стукнули сзади по голове.

– Что происходит?! Вы с какого района? Меня тут знают, – выдал Глеб от растерянности банальную отговорку.

– Тихо. Тихонечко, – прошептал чей-то молодой голос.

Толкнули еще раз, упал. В ушах разлилась маринадом боль. «Руки испачкал», – подумал Глеб, пока чьи-то чужие руки его обыскивали. «Драться? Вдруг у них нож? Если одежду начнут снимать, плевать, буду драться». Ничего не видно. Одни звуки – шуршание, кряхтение, перетаптывание. Сливаются в «шшш-шшшш» сплошное.

«Надо было, наверное, закричать».

Маринад в голове густел. Темнота тоже густела, наступала. Глеб различил перед глазами столб грубой ткани, похожей на наждачную бумагу. Валенок, показалось. Чья-то нога в валенке. «Замори меня, замори меня, червячка».

Отцы и братья

А началось это еще летом. Никто меня, ясное дело, не уговаривал. Просто позвонил бывший сокурсник Андрей и предложил:

– Давай ты напишешь книжку. Янг-эдалт там… или подростковое.

Андрей работал редактором в одном издательстве, и мы с ним по старой дружбе иногда виделись. Таких предложений я от него не ждал. Да и любых предложений, кроме как вместе сходить в бар.

Говорю:

– Я не пишу художку. И к тому же отвратительный педагог.

– Но ты пишешь про книги. Часто шутишь, как школьник. Думаю, у тебя получится.

– Может, по-твоему, и ресторанные критики – повара, каких поискать?

Подкол про школьника я тактично не комментирую.

– Чувак, я помню, ты когда-то сочинял прозу. – Обычно вкрадчивый, низкий голос Андрея звучит торопливо. – Почему бы снова не попробовать? Твоя профессия все равно довольно бесперспективна.

Я соглашаюсь. Вернуться к творчеству – хоть какая-то перемена. Перемены мне нужны.

Андрей говорит, что ждет роман через девять месяцев. Он, конечно, не учитывает, что у меня две работы. Я же вдобавок батрачу контент-менеджером на удаленке. В одной фирме, которая торгует сантехникой. Пишу им релизы, статьи на сайт, веду соцсети. Торговцы унитазами берегут меня от нищеты.

На календаре воскресенье – единственный день, когда можно ничего не делать. Куковать в своей однушке на Речном вокзале, гулять по району и планировать следующую неделю. Я мою линолеум, протираю с рабочего стола перхотоподобную пыль. Потом пытаюсь очистить духовку, всю в желтоватых наростах от запекания курицы, хотя заранее знаю, что без корейского жироудалителя, на который тупо жалко денег, это не удастся. Наконец я включаю ноут, перевожу смартфон в авиарежим, беру ежедневник и пишу. Разумеется, не роман, а свой график – как его нужно поменять, чтобы успеть с книгой за девять месяцев. С начала пандемии работа везде удаленная. В конторе что-то требуют присылать каждый будний день. Литературные сайты просят по три заметки в неделю. Раз в месяц – рецензия для журнала. Получается, что заниматься романом я могу либо в ущерб сну, либо по выходным.

«Ладно, – думаю, – по крайней мере, есть выходные. Хоть что-то интересное поделаешь».

В следующую субботу стоит дикая жара и писать не хочется совсем. Тем более еще до предложения от Андрея я планировал съездить на родную окраину навестить родителей. Почему-то кажется, что это полезно для творчества. Дескать, пообщаешься с братом, которому как раз четырнадцать.

Брат занят школьным проектом, и батя сразу усаживает меня ужинать. На знакомой с детства кухне: поролон дремлет в оконных щелях, угловые шкафчики грозят набить шишку. Тесный уют. Уже сытый, батя накладывает мне картошки с котлетами, а себе наливает самодельный бурый квас. Весь обросший жесткой бородой, похожий на худощавого лесоруба, батя садится напротив с полной кружкой бурды и смотрит на меня так, будто мы должны обсудить, почему не успели за день спилить в чертовой тайге все деревья. Но спрашивает:

– Чихуахуа – прекрасная собачка, как думаешь?

– Это та лупоглазая и мелкая, которая все время дрожит и писается?

– Да, – невозмутимо кивает батя. – По-моему, очень крутая. Ты был бы рад такой собачке?

– Хочешь на днюху мне подарить? – настораживаюсь я.

– Не, ты бы с ней не справился. Я мать и Витю уговариваю завести.

– Понятно. Думаю, чихуахуа просто чудесные. Надо, само собой, заводить.

Мать, оказалось, уехала в Самару выступать с лекцией. Не предупредила. Она – топовый биолог, часто бывает в командировках, а вот батя работает в нотариальной конторе, так что его график куда размеренней.

Пока батя расписывает повадки чихуахуа, брат выходит со мной поздороваться и тут же сваливает назад к себе. Он одет в серое худи. Мы с батей в тоненьких футболках, которые и то тянет снять. К вечеру за окном градусов двадцать восемь.

– У Виктора в комнате кондей? – спрашиваю я.

– Нет, мы же больше по вентиляторам, – отвечает батя.

– Он болеет?

– Витя? С чего ты взял?

– Он в толстовке. А сейчас так печет, что у меня есть мысль потратиться на кондей. Ну, или на вентилятор.

Батя хмурится. Я на секунду верю, что намек помочь мне с деньгами услышан. Но батя не мать, тонкие материи не чует. Он просто вздыхает и произносит вполголоса:

– Витя стесняется, якобы он толстый. Ты только не выдавай ему, что я тебе сказал.

– Толстый?

Брат действительно выглядит жирнее, чем я в его возрасте. Пухлые щеки на чуть смуглом лице – в маму, мясистые ляхи – непонятно в кого.

– Да, толстый, – почти шепчет батя. – И Витя злится, если касаешься этой темы.

– Ему надо объяснить, что все в порядке. Поговорить с ним.

Батя фыркает:

– Думаешь, если убеждать: «Не стесняйся, ты не толстый», то он перестанет стесняться? Не смеши.

– Нет, я имею в виду, объяснить, что стесняться – нормально.

– Что значит объяснить? Конечно, мы с ним обсуждали. Но это без толку. Ты меня вот слушал в четырнадцать? Нет. Я тоже отца не слушал. Я, кстати, тоже стеснялся, но стеснялся, что я тощий.

– То есть, по-твоему, советов папа давать не должен?

– Должен, но в конкретных вещах. Как, например, бить грушу, чтобы не сломать пальчики. Или готовить омлет. Или – чем питаться, если хочешь сбросить вес. А глобально советовать на хрен надо. Только грузить.

Я чувствую, что батя не совсем прав, но контраргументы в голову не лезут.

После ужина заглядываю к брату. Тот валяется с айпадом на кровати. В комнате несет чем-то химозно-перченым – видимо, опять заныкал чипсы в бельевом шкафу. Родители разрешают их ему только по воскресеньям.

– Привет еще раз, – начинаю я настолько беззаботно, насколько могу, но получается все равно наигранно. – Как жизнь?

– Нормально, – отвечает брат, не отрываясь от айпада.

На стенах висят глянцевые аниме-постеры, календарь с хоккеистами. Крошки под столом – точно чипсы. Мои старые плакаты с рокерами давно пылятся на балконе. Я не стал их забирать, когда съезжал десять лет назад в общагу.

– Часто вижу его в мемах, но не знаю, кто он, – тычу я в кудрявого блондина на одном из постеров.

– Это Джоджо. – Брат откладывает планшет. – Есть целая вселенная про его семью. Несколько поколений.

– У них там ведь у каждого своя суперспособность? Я просто не помню.

– Не-а. Там стенды. Такие боевые воплощения.

– А ты бы какую хотел себе суперспособность? Я вот в детстве мечтал читать мысли.

Брат потянулся.

– Наверное, я тоже, – выдает он, зевая.

Ясно, болтать не в настроении. Мы оба молчим. Я разглядываю книжки на полке. В основном неизвестную мне мангу.

– Слушай, а сколько тебе платят в месяц? – вдруг спрашивает брат.

– У меня… – опешил я на секунду, – несколько работ.

– А всего в месяц сколько? Или, например, за статью сколько?

В тот момент я меньше всего на свете хочу писать янг-эдалт. Тут лучше, рассуждаю я уже дома за вечерним чаем, реально сочинять про суперспособности. То есть про боевые воплощения. И почему нет книг в жанре, допустим, олд-эдалт? Есть романы взросления, но нет романов старения – о людях, которые переживают надвигающуюся немощь. Смириться со своей конечностью по серьезке, когда чувствуешь, как с каждым днем постепенно превращаешься в развалину, – вот что сложно. А взросление? Если хватило ума не спиться и не сторчаться, если нашел работу по душе и приятных друзей, прикидываю я, злясь, по сути, на себя за творческое уныние, ты, считай, выполнил миссию.

Симптомы неопределенной этиологии

У Глеба приятные друзья были. Родители его особо ни в чем не ограничивали. Глеб нравился девушкам, хоть и сомневался в этом. А еще он не курил, не вейпил и за редкими исключениями не бухал. Летом гребля, зимой лыжи, по утрам частенько пробежки. Когда-то Глеб мечтал стать военным, как отец, но отец же его и убедил, что лучше пойти в дипломаты. Поступить в МГИМО ему хотелось, Глеб старался подготовиться, его хвалили и репетиторы по языкам, и преподы на подготовительных курсах. Отмечали, что он, конечно, не гений, зато трудолюбия побольше, чем у иных гениев: всегда выполняет все четко к срокам. Короче, правильный тип, аж противно. И вовсе не стоил бы он внимания, если бы в начале четвертой четверти своего десятого класса не пришел к врачу. К третьему врачу за неделю. Подобно многим относительно здоровым людям, Глеб опасался, что у него рак.

Кушетка в кабинете оказалась жутко неудобной, твердой. Стены матово-белые, стерильные. Платная клиника. В углу за столом сидел дядька с физиономией как у мопса. Сидел и долго печатал что-то на компе, прежде чем заговорить.

– Анализы в порядке, Глеб Андреевич. Разве что шейный отдел позвоночника с мизерными изменениями, но это сейчас сплошь и рядом. По заключению ЛОРа, сами видите, идеально.

Глеб рассматривал свои ботинки в бахилах, прячущих налипшую на подошвы уличную грязь. Накануне шел снег с дождем – эдакий прощальный плевок зимы, отчасти карантинной, домашней, нудной.

– Пока не вижу смысла прописывать серьезные лекарства, – продолжил доктор. – У вас же нет выраженных болей? Занимайтесь спортом, лучше на свежем воздухе. Лыжи, допустим, бег. Бросайте курить, если курите.

Секунду Глеб вспоминал отчество доктора.

– Михаил Александрович, я соблюдаю все, о чем вы говорите. Поливитамины вообще пью. Откуда чувствительность?

– Судя по всему, гиперакузия идиопатическая.

– В смысле? Я норм соображаю.

– Идиотизм тут ни при чем, – усмехнулся доктор. – Это симптомы неопределенной этиологии.

– То есть вы ничего не знаете? – не вытерпел Глеб.

– Я не могу назвать гарантированную причину. Вы сдайте на всякий случай генетический тест, который вам рекомендовал отоларинголог. Шанс маленький, но есть вероятность, что тест что-то прояснит. И скажите, у вас бывают перепады настроения?

– Нет. Просыпаюсь как надо. Засыпаю тоже. Школьный психолог допрашивал меня две недели назад и вынес вердикт, что я ок. Так что не надо валить все на мои беды с башкой.

Доктор нахмурился, отчего стал еще сильнее похож на мопса.

– Глеб Андреевич, вы жаловались на звуки школьному психологу?

– Тогда я надеялся, что они сами пройдут.

– И что же, оставили надежду, всяк сюда входящий?

Глебу стало стыдно. Правда, не за себя, а за врачебное остроумие. Доктор мог бы и понять его раздражение, все-таки профи. «Частная клиника, называется». Глеб сдержанно поблагодарил врача, сказал, что сдаст генетический тест, и вышел в прохладный коридор. После Глеба следующей на прием была конопатая девочка в инвалидном кресле. Она управляла креслом сама, каталась взад-вперед по белому полу с таким же будничным спокойствием, с каким ездили по улицам курьеры на самокатах. Провожавшие девочку пожилые родственники – то ли родители, то ли бабушка с дедом – перекрестились, когда закрыли за ней дверь с табличкой «Кабинет невролога». Глеб подумал, что, вероятно, его жалобы кажутся глупыми капризами.

«И все-таки мои проблемы – тоже проблемы».

Двор клиники встретил светлой свежестью. Не осталось уже никакой слякоти, молчаливые люди в ярких комбинезонах незаметно навели чистоту. Поодаль эвакуировали чей-то неправильно припаркованный дряхлый «мерседес», и машина периодически орала сигнализацией. От сигнализации мигом прожгло. Глеб поморщился. Ему казалось, что в затылке, между ушами, завязывается узлом колючая проволока. Тут не было четкой системы, не было толком боли, а было, как описывал сам себе Глеб, краткое слуховое удушье. Чаще напрягали резкие звуки в тишине, но и они могли по-разному слышаться в разных ситуациях. Разве что утренние часы почти всегда проходили спокойно. Днем же начиналось по мелочи, и порой Глебу хотелось лечь на землю и закрыться руками, как при угрозе взрыва учили делать на ОБЖ.

Мама успела прислать три сообщения и две эсэмэски. «Ну и что там?», «Как ты?», «Ау! что доктор сказал».

Глеб 12:22

ничего. Все анализы в норме. Мрт тоже. Осталось на генетику. но там вероятность говорят маленькая чего-то найти. Так что думаю я псих

Мама 12:23

Да ладно паясничать. что прописали? диагноз?

Глеб 12:24

поставили какую-то гиперакузию. Прописали аминокислоты и витамины

Мама 12:24

Мда. слушай, судя по ерундовым лекарствам, все с тобой в порядке похоже

Глеб 12:24

нет. Сейчас рядом сигналит машина, и мне хочется провалиться под асфальт. К бомжам, в канализацию. И там с ними собирать бутылки Прибыльный бизнес, как считаешь?

Мама 12:25

Глеб, ну перестань. может, записать тебя к моему психологу?

Глеб 12:26

ага. Я же говорю, я псих.

Они переписывались, когда Глеб ехал в электробусе, полупустом и деликатном, в отличие от грохочущего метро. За окном – церкви и высотки, в ушах – подаренные отцом наушники. Две холодные белые капли без проводов. Музыка на удивление не раздражала слух. Наоборот. Последнее время Глеб чаще, чем любимых рэперов, слушал инструменталы, и они гипнотизировали, отвлекали. Группы с трудными названиями, трубачи и саксофонисты с хрустящими именами и фамилиями. Скотт, Бренсон, Майлз, Чарли, Теренс. Монотонные басы и барабаны – как топот нескольких пар сапог по лесной дороге. Медленный смерч духовых, будто дребезжание тетивы и лязганье топоров. Люди длинной воли идут искать добычу.

Мама не стала дальше допытываться. Просто спросила, едет ли Глеб домой. Он ответил, что хочет сначала словиться с друзьями. Мама спросила, с какими. Глеб ответил, что она их знает: это его лучшие друзья из летней гребной команды, Володя и Надя.

Вступили клавишные. Дождь заливает пыль, стучит по земле. Бас продолжает ухать сычами. Небольшая крепость близко. Там у надменных землевладельцев вкусная снедь, а их отряду нужно запастись на зиму.

Мама написала Глебу, что не так давно лучшими друзьями были Мишаня и Саша. «Ты что-то путаешь», – ответил Глеб.

Соло барабанов. Внезапный налет, обстрел из луков. Деревянный замок обнесен хилым частоколом. Наконечники стрел горят. Гулкие бочки – кто-то швыряет камни из пращи. Острыми камнями прилетает и в ответ попадает в кого-то рядом. Но Глеб жив, вот он уже идет по горящему опустевшему городу, заткнув секиру за пояс. Впереди желанный амбар. Недруги убежали, никого в деревянной крепости нет. Только огонь жжет дерево.

«Во сколько тебя ждать?» – спросила мама. Уточнила: «Я заканчиваю работать сегодня в шесть а потом у меня массаж а потом домой. На ужин креветки. Будешь?» Глеб написал ей, что собирается домой примерно в то же время, что и она. И что креветки будет. Мама спросила, когда он сделает уроки. Глеб ответил, что уроков немного, они непрофильные, он вывезет после ужина. Мама прислала: «Понятно. Значит до встречи».

Соло барабанов кончилось. Остались только клавишные и саксофон. Вечер. Отряд Глеба готовит пир и собирает раненых. Стоны, тихий кашель, немые стоны. Серое облако повисло над лежбищем людей у развалин, но как слышно это странное облако, Глеб вообразить не успел. Подъезжали к нужной остановке, и он заранее встал у дверей. Старушка с ярко накрашенными губами спросила, выходит ли он. Глеб выключил наушники, чтобы ответить: «Да, выхожу». И писк открывания дверей соединил в голове две части колючей проволоки. Уши снова свело изнутри.

Третье колесо

Надя и Володя были двумя гномами-богатырями по сравнению с поджарым Глебом. Они походили друг на друга широкими плечами и веснушчатыми круглыми лицами. Когда они целовались, Глеб усматривал в этом что-то инцестуозное. Хотя, по сути, его просто бесило, что при нем целуются. «Не можете подождать, пока я сольюсь? – бывало, злился про себя Глеб. – Я и так понимаю, что вы пара». Встречались Надя и Володя уже год. Не то что Глеб с Викой тогда, когда познакомились все вчетвером на сплаве по Клязьме: две недели робких прогулок – и прощай.

– Прощай, прощай! Но помни обо мне, – пропел Володя, поправляя челку. Ее сбивал на глаза ветер, свободно гулявший по скверу Цветного бульвара, где они удачно оккупировали сухую скамейку.

– Ты к чему «прощай»? – спросил Глеб. – У меня вообще еще минут двадцать.

– Из «Гамлета» отрывок. Мы сейчас репетируем в театралке.

Надя поддакнула. Она в учебном театре не играла, но была почти на всех открытых репетициях, где восхищалась Володиным талантом. Глеб втайне подозревал, что восхищение – главное, что Володе нужно от Нади. А главное, что нужно отличнице Наде, – восхищаться кем-то. Например, мажористым спортсменом с нетипичным для подобных ребят актерским увлечением. Володей то есть. Такие мысли у Глеба возникали не со зла, наоборот, скорее в порыве понять чувства своих друзей. И хотя друзьями они стали считаться относительно недавно, Глеб в тот момент действительно не чувствовал никого из ровесников себе ближе, чем Володя и Надя. И никому не рассказывал о своем странном недуге подробнее, чем им.

– Угу, знаю. А почему ты вспомнил именно эту строчку? Хоронишь меня уже? – то ли шутил, то ли всерьез огрызался Глеб.

– Ты сам себя хоронишь. Надо пробовать что-то делать, пусть и не знаешь ты причины. Пробовать всякое. А у тебя все беготня да языки. В дисциплине твоей загнуться как нех. – Володя жестом показал Наде на бумажный стаканчик с кофе, который держал в руке: будешь еще? Надя замотала головой.

– И что ты предлагаешь? Мне, может, в театралку тоже записаться? Гамлета играть напудренным?

– Сейчас тебе бы подошла роль Офелии, – съехидничал Володя.

И Надя, видимо, попыталась разрядить обстановку. Она почти прокричала, так что Глебу стало неловко:

– Я бы посмотрела, как вы сосетесь!

– Еще б не посмотрела… – парировал Володя ей, а Глебу сказал: – Гамлета сразу не дадут играть. Вот на начальные актерские бы тебя взяли, но тебе ж впадлу будет.

– Нет, погоди. – Глеб успокоился. – Допустим, мне не впадлу. А польза какая? У меня со звуками проблемы. И главное, я не могу понять, откуда они.

– Я думаю, это нервы, – сказала Надя. – Эмоции. А что у нас учит управлять эмоциями? Как раз театр.

– О, да ты у нас мудрая! – Володя состроил восхищенную гримасу и чмокнул Надю в губы. Надя ответила ему и губами, и языком.

Глеб заставил себя притвориться, что ничего особенного не происходит. Он смотрел в сторону, на пестрящую вывесками улицу, где росла вечерняя пробка, а когда его друзья закончили, спросил:

– Куда конкретно записаться? Я бы попробовал.

Володя вздохнул:

– Я не хочу тебя брать на слабо. Заставлять – не сработает. Кайфовать надо.

– Блин, мне кажется, ты циклишься на пользе, – кивнула Надя, – прям как мои родители. Их послушать, бесполезные занятия людям просто не нужны. Если развлекаться, то читать книжки или смотреть познавательный ютуб. По-моему, жутко так жить.

– Угу. Я просто думаю все время о пользе из-за… ну, из-за неизвестности.

– Короче, тебе скинуть ссылку на подготовительный? Или боишься? – спросил Володя, который только что уверял, что не хочет брать на слабо.

Глеб рассмеялся:

– Давай! Может быть, схожу на бесплатное пробное.

– Вот, пробовать – правильно.

Они добрели втроем до дешевой кофейни напротив торгового центра, взяли еще по бумажному пол-литровому стаканчику и даже чокнулись за выздоровление Глеба. Надя вместо кофе купила пиво, у нее почему-то никогда не спрашивали паспорт. Глеб заказал модный кофе с апельсиновым соком – бамбл. Горячая жидкость расслабляла. Даже сигналящие на дороге водители не мешали. Потом Глеб уловил, что Надя и Володя хотят остаться вдвоем, – он всегда это чувствовал очень верно, по их долгим взглядам себе под ноги, – и заторопился домой, тем более что мама уже наверняка пришла.

Мама Глеба будто бы не очень любила Володю и Надю. Она не выказывала неприязни, но часто делала вид, что не помнит, кто они. Когда Глеб впервые объяснил ей, дескать, его лучшие друзья встречаются, она вроде как пошутила: «О, да ты третье колесо». Глеб не понял, о чем речь, но ему стало стремно, хотя мама сразу оговорилась: «Не переживай, такая дружба сто процентов нормальна, бывает у каждого». Глеб загуглил: третье колесо – человек, который часто проводит время с парой. Что ж. Ни прибавить, ни убавить. Так и есть.

Глеба не напрягало общаться с Надей и Володей. Его напрягало, как их общение воспринимают другие. И он жалел немного, что расстался с Викой, хотя она в любом случае не была бы колесом четвертым. Володю с Надей Вика не выносила. Взаимно. Она считалась в их сплаве залетной, туристкой, как однажды презрительно выразился Володя. Зато очень красивая: подтянутая, чуть смуглая. После расставания Глеб в беседах с пацанами принижал достоинства Вики, якобы у нее маленькая грудь. На самом деле маленькая грудь ему нравилась. Не нравилось Глебу то, что внешности не касалось. Вика все делила на «круто» и «некруто». Дорогая одежда, про которую делают мемы в интернете, – круто. Дизайнерская – круто, но чуть менее круто, потому что не на слуху. Стоковые вещи – некруто. С едой похожая история. Круто, когда белые скатерти в ресторане. Или хипстерский рынок с устрицами, как на Трубной. Сплав по Клязьме – не очень круто, потому что круто – где-нибудь не в России и лучше на каноэ, просто вирус чертов закрыл границы, ладно хоть тут можно по справке…

«Но круто, что есть симпатичные гребцы, как ты», – сказала Вика при знакомстве. Тогда, на берегу куцых сосен, где разбили палатки для ночевки, Глеба от ее комплимента накрыло румянцем. Позднее Глеб смекнул, что числился лишь одним из симпатичных гребцов, вероятно наиболее доступным. А если бы оказался единственным, Вике было бы, наверное, некруто. Разошлись они, когда Вика гостила у Глеба и на прощание заявила, презрительно осматривая подъезд: «Чего-то тут у тебя некруто». Глеб не вытерпел, послал Вику. Тем более что дома у него они просто целовались и смотрели сериал. Даже грудь, впоследствии мстительно обсуждаемую, Вика не оголяла.

Потом Глеб мутил с белобрысой лыжницей, которую позвал гулять вскоре после расставания с Викой. Лыжница уговорила его купить вина, и все смеялась, что им не продают. В итоге продали – в ларьке около полицейского участка. Разгоралось лето, недавно разрешили бродить по городу. Кончился вирусный карантин. С бутылкой красного полусухого они шарахались по Тимирязевскому лесопарку. Вино кончилось – начались поцелуи, начались как-то сами собой, будто автоматические, игрушечные. Глеб не успел встретиться с лыжницей второй раз, хотя она казалась ему прикольной. Но именно что прикольной – и все. В августе она уехала на Кавказ тренироваться ради большого горного спорта. У Глеба тоже стало туго со временем. Мама сказала: пора готовиться к ЕГЭ и к поступлению, тренить языки, историю. Отец подтвердил: пора посвятить себя учебе. Когда оба родителя говорили одно и то же, Глеб склонен был думать, что они правы. Недаром учительница общаги, старушка с гнусавым голосом, часто повторяла: «Всегда старайтесь смотреть как минимум два, а лучше три источника».

Ее правилу последовал Глеб и теперь. Источник под кодовым названием «Володя и Надя» рекомендовал двигать в театралку, чтобы как минимум развеяться. Вечером, когда мама варила креветки, Глеб резал салат. Убирая огуречную кожуру в мусорку под раковиной, он спросил:

– Как думаешь, если я запишусь на курсы актерского мастерства для начинающих, мне поможет?

Мама вытерла салфеткой помидорный сок, оставшийся на длинных и бледных пальцах. Она сложила салфетку ровным квадратом, прежде чем отправить ее в мусорку вслед за ошметками огурцов, и ответила, что идея знатная, но лучше пойти к психологу, тем более что времени на лишнее хобби пока нет. Минуло минут пятнадцать обычной суеты перед ужином. Они сели за стол, и мама вдруг посмотрела на Глеба испуганными глазами.

– Уж не хочешь ли ты стать актером?

– Нет.

– Режиссером?

– Нет.

– Ура. Тогда зачем? Дело твое, но подумай, театр наверняка будет в ущерб учебе.

Так источник номер два под кодовым названием «мама» дал отрицательную рекомендацию.

На следующий день Глеб позвонил отцу и между делом задал тот же вопрос.

– К психологу? Глеб, зачем тебе к психологу? – удивился хриплый, кашляющий голос. Вероятно, отец был после бассейна: в собственном фитнес-центре он плавал чуть ли не каждое утро. – Конечно, лучше в актерский кружок свой иди, Глеб, чем к психологу. Это полезная штука, научат контролировать эмоции. А то нервничаешь, наверное, ЕГЭ через год, – вторил отец Наде.

Глеб из вежливости поинтересовался, как у отца дела на работе. Отец ответил, что все путем, пообещал встретиться в воскресенье, а на прощание спросил:

– Глеб, ты что, хочешь стать актером?

– Нет, – успокоил Глеб.

– Режиссером?

– Нет.

– Ну слава богу. Тогда попробуй в кружок театра, да, развлекись. Только смотри, чтобы не в ущерб учебе.

Родители развелись будто бы из-за политических вкусов, но временами Глеб в этом сомневался, например наблюдая, как, живущие порознь больше пяти лет, они произносят одинаковые фразы, несмотря на разницу во мнениях почти по любому поводу. Закрадывалось подозрение: уж не был ли он третьим колесом и для них?

Что было ясно без подозрений: источник под кодовым названием «отец» дал положительную рекомендацию. Итого: два-один в пользу курсов.

«Спасибо за метод, Тамара Васильевна. Приятной вам пенсии. И поскорее на нее уйти».

Куклы

Здание учебного театра напоминало большую трансформаторную будку. Серые кирпичи, строгая прямоугольность. Правда, внутри сделали красиво: длинные коридоры, стены под мрамор, высокие потолки. Портили интерьер уродские афиши: на «Вишневый сад» зазывало какое-то болото с волчьими ягодами, а «В ожидании Годо» анонсировала фотка Хатико. В учебном актовом зале, где все ждали препода, стояла духота и пахло, как в деревенском доме, откуда недавно съехали старики. Кроме Глеба на креслах в первом ряду сидели еще пять девиц и два долговязых парня. Все молчали и выглядели оттого настолько серьезными, что заговорить с кем-то Глеб не решился – отправился назад в коридор посмотреть соседние залы. Но двери оказались везде заперты, а когда он вернулся, занятие уже началось.

Возможно, поэтому у Глеба сразу не заладилось с Карабасом, как он окрестил препода. Никакой бороды тот, правда, не носил. Носил он сальную рокерскую косичку и металлическое кольцо в ухе, а вел себя настолько высокомерно, что Глеб сразу вспомнил хозяина цирка из «Буратино».

Первым делом Карабас раздал всем по ручке с бейджами и велел написать на бейджах имена.

– Так вы лучше друг друга запо-омните, – пояснил он, растягивая гласные. Пока выполняли, Карабас молчал, пялился в окна с подчеркнутым безразличием. «Когда какая-нибудь восьмиклассница ведет себя отмороженно, бывает забавно. Когда взрослый мужик – отвратительно», – злился Глеб, стараясь уместить бейдж на узком подлокотнике кресла, чтобы было удобно писать.

– Теперь я прошу на сце-ену. Встаньте полумесяцем, да, вот так. Прошу ка-аждого рассказать о себе. Все, что вы хотите, но не больше и не меньше двух мину-ут. Тут секундомер. – Карабас вынул из сумки планшет и первый поднялся по ступенькам на деревянные подмостки.

Упражнение на знакомство было несложным. Глеб всего-навсего перевел в уме монолог по английскому про хобби: люблю гулять с друзьями, слушать музыку и кататься на лыжах.

– Хорошо. О-очень даже неплохо. Только вы еще не познакомились по-настоящему, – заявил Карабас, когда кончились довольно однотипные монологи.

– Да ладно! – не выдержал Глеб.

– Предлагаю обратить внимание друг на друга, – продолжил Карабас, сам не обратив никакого внимания на Глебову реплику. – У кого какой цвет гла-аз? Давайте вста-анем в линию по цвету гла-а-аз, слева – светлейший, справа – темнейший.

Глеб встал сначала вторым, но тут же выяснилось, что у дредастой, крашенной под салатный листик девчонки глаза светлее, и Глеб отодвинулся на третье место в шеренге. Карабас потребовал поочередно хлопать в ладоши, то в одну, то в другую сторону, так, чтобы звук усиливался. Получалось нарастающее, зловещее хлюпанье. Слух оно не резало, но казалось нелепым. И каждое последующее задание все сильнее напоминало Глебу детскую игру с элементами муштры. Он прикинул, что вряд ли заплатит за полный курс.

«Реально как куклы. Интересно, Володя знает Карабаса?» Глеб вдруг вообразил, что все люди вокруг него – муляжи, манекены. Или почти все. Может, кроме него. А может, и не кроме… От этой фантазии стало не по себе, и он зажмурился, вставая в слепой хоровод, как вынуждало тягучим голосом Карабаса новое актерское упражнение.

Под конец тренировались друг друга копировать. Карабас пафосно обозвал упражнение «зеркалом». Надо было разбиться по двое и сесть на пол, чтобы повторять жесты и мимику. Глеб затупил – отвлекся, так как эсэмэска оповестила, что готовы результаты генетических тестов. Тесты были в порядке, никаких проблем. «И что? И откуда у меня это?»

Незанятой осталась как раз та девчонка, у которой были глаза чуть светлее. Примерно ровесница, напудренная до бледноты, она то и дело мотала своими зеленоватыми дредами, которые смахивали на маленьких змеек.

«Вера» – значилось на ее бейдже.

Сели по-турецки. Глеб удивился, какой холодный на дощатой сцене пол. Первые минуты Глеб машинально повторял Верины гримасы, вспоминая, сколько именно времени отвел Карабас на упражнение. Такое бывает: кто-то что-то сказал, а сразу забываешь. Тем более если думаешь о другом. Глеб думал о том, как поскорее свалить и как теперь ему лечиться. Забивалась в ноздри мелкая пыль, хотелось чихнуть. Он терпел, сосредоточившись на дыхании, пока не заметил, что дрожат пальцы – волнуется. Вот Вера чешет ухо, перекинув через голову руку в пластиковых перстнях. И ржет гиеной. И приходится тоже ржать, но гиеной Глеб не умеет, а Вера ржет уже не специально, чуть ли не делает перед ним шпагат, автоматически заставляя Глеба делать так же. Глебу совсем не смешно. Вера очень близко, по правилам надо смотреть ей в глаза, от нее несет апельсиновыми духами, немножко потом, но потом на удивление приятным. Глеб волнуется еще сильнее. Вера смотрит с беззаботной, морозной улыбкой. Глебу Вера не очень нравится, но Верино присутствие очень нравится его телу. Как ни странно, возможно, поэтому сама Вера и не нравится.

Когда в окна быстрым заколачиванием гвоздей застучал дождь, Карабас объявил, что «зеркало» кончилось. Весь красный, Глеб заковылял затекшими ногами в сторону Карабаса, наскоро извинился и пробормотал, что ему срочно нужно уйти. Карабас равнодушно кивнул и принялся объяснять остальным последнее задание, на рефлексию. Участвовать в нем Глебу не хотелось. Хотелось домой, а завтра поскорее в парк, на пробежку, чтобы никаких мыслей и рефлексий. Глеб даже не заметил, что за весь театральный час хлопков, чиханий и вскриков уши ни разу не прожгло.

Запертая молния

В пустынном вестибюле сидели только два худощавых студента, но они так обсуждали футбольный матч, что их голоса отзывались эхом еще на лестнице.

– Ты видел, как распластался? Это красная карточка, Валер, красная. За такую симуляцию.

– Слушай, ведь ему ногу задели…

Глеб прошел мимо них в гардероб – пыльный недолабиринт из квадратных решетчатых отделений-кабинок, каждая крючков на двадцать. В углу на входе кемарил вахтер с распухшим лицом. Он держал в руках пульт от выключенного телевизора, сжимая его обеими руками, как слиток золота.

– Да ладно, чутка задели. Это по-любому не повод корчиться.

Глеб надел ветровку и, вздохнув, собрался было на улицу, когда услышал странный жужжащий звук по соседству. Тихий, но резкий. Наподобие приглушенной бензопилы.

– Правильно все сделал арбитр. Канадец он, кстати.

– Вот и судил бы свой хоккей мудацкий, канадец.

Глеб обернулся на жужжание. Какая-то девчонка воевала с молнией бомбера. Она пыталась застегнуться двумя руками, возила замком туда-сюда, и черная ткань бомбера пузырилась, будто была неподатливым тестом. Глеба порадовало, что не он один не в настроении.

– Бомберы часто клинят, особенно если паленые брать, – заметил Глеб вслух.

– У меня фирменный, – выругалась девчонка и подняла голову. Никакая не девчонка – минимум девушка. Ростом почти с Глеба, каре обрамляет острое, немного вытянутое лицо. «А ты еще кто?» – читался вопрос на этом лице, по-честному суровом и оттого приятном.

– Я Глеб, – ответил Глеб и тут же подумал, что немой вопрос ему, вероятно, почудился. – Тебе помочь?

– Давай. – Девушка бросила недоверчивый взгляд. – Но вряд ли ты справишься. Тут адилище.

Глеб осторожно подошел, чуть наклонился. Девушка выпрямилась, словно ей измеряли рост. У нее был на редкость высокий лоб, а посреди лба – коричневая родинка. Маленькая, но все равно – как у актрисы индийского кино. «Специально сделала? Или, может, вообще ворсинка какая-то…» Ткань бомбера неприятно шуршала. Глеб взял и потянул замок на себя, чтобы разошлись металлические зубчики-звенья. Иногда помогало. Не теперь. Он медленно провел замок до упора вниз, а затем вверх, попробовал заранее соединить молнию пальцами, но замок все равно застревал на середине. Одного зубчика не хватало.

– Да ладно, спасибо, пойду так. – Девушка с досадой махнула рукой. – На улице вроде тепло, главное, что не сломался капюшон.

– У тебя зубчик отлетел. Только в ремонт если сдавать, там залепят, – посоветовал Глеб, будто бы компенсируя советом бестолковую помощь.

– Да ну еще, выкинуть пора куртку, ей три года. – Девушка зашагала к дверям.

– Ты после репетиции? – Глеб не спеша двинул в ту же сторону.

– После репетиции. Правда, я не играю, а костюмами занимаюсь. По шмоткам мой профиль, а здесь типа первой практики. Последний день, слава богам.

Они вышли на крыльцо. В отличие от пафосного вестибюля, крыльцо было простецкое, с узкими ступеньками. Дождь уже угомонился, лишь стекали с козырька длинные мутные капли.

– На дизайнера учишься? – спросил Глеб.

– Заканчиваю первый курс.

– Я как раз планирую, может, поступать на дизайнера. Ты в каком универе?

Девушка назвала вуз, но не то чтобы совсем крутой.

– А, я и туда рассматривал вариант, – сказал Глеб. – Можно у тебя узнать будет про поступление?

– Я сейчас тороплюсь, ты добавься потом ко мне в вэка или в инсту. Если захочешь, расскажу про портфолио. Я – Аня Мостина. С одной «н».

– Было бы здорово. Но я толком не шарю, просто размышляю еще, – пожал плечами Глеб. – Тебе в какую сторону?

– К метро.

– Угу. А мне на автобус. Я тогда напишу на днях.

– Давай! – На суровом лице девушки впервые за разговор мелькнула улыбка.

Глеб заметил это, помахал рукой, тоже заулыбался, но Аня уже развернулась к шоссе, туда, где виднелась за деревьями буква «М».

Он быстро добрался до остановки у перекрестка, томного от светофоров, мигающих среди мороси желтым светом. Под навесом нашлась пустая и сухая скамейка, только на месте не сиделось. Глеб слонялся от светофора до светофора и разглядывал едва зазеленевший парк напротив, пока не подоспел нужный электробус.

«Костюмами занимается, а ходит в сломанном бомбере трехлетней давности», – съязвил про себя Глеб, когда сел в кресло. И тут же в голове пронеслось: «К черту, к черту, может, искать причины. Буду дальше витаминки жрать, как невролог сказал. Подожду, вдруг пройдет. Вдруг права Надя и дело в нервах».

Последнее время Глеб старался не думать о девушках. Или о женщинах, или о девчонках? Как лучше называть их в своей голове, чтобы звучало не по-дебильному, Глеб не знал. «Сконцентрируйся на учебе», – говорили отец и мама. И от мыслей, которые мешали концентрации сильнее всего, Глеб действительно пробовал держаться подальше. «Вот поступлю, там разгуляюсь. Тем более кому я нужен с ранимым слухом?» – убеждал он себя, когда держаться подальше не удавалось, то есть почти каждый день. Какая-то непримиримая часть его спорила: «До поступления целый год, не рано ли закрываться от мира? И так со старыми компаниями перестал гулять». На самом деле Глеб, конечно, хотел – хотел не просто заняться сексом, а влюбиться. С начала года были только курсы и уроки, репетиторы и спорт, редкие встречи с друзьями. А где-то между возникало напряжение сродни электрическому. Оно проявлялось мыслями о третьем колесе, частыми воспоминаниями о Вике и лыжнице. После неловкого «зеркала» со светлоглазой Верой Глеб злился на все подряд. Подмывало вырвать у вахтера кирпичеобразный пульт и растоптать его. Нельзя. Зато можно познакомиться с первой попавшейся, доказать себе, что ты – не глухой отшельник, а все тот же симпатичный гребец, ахахах. И за секунду до того, как спросить у Ани: «Ты после репетиции?» – Глеб решил с ней замутить. Он даже приврал на ходу, что якобы поступает на дизайнера. Поэтому глупо делать вид, что их встреча была случайной бурей чувств, взрывом или шаровой молнией – о чем там еще поют в песнях или пишут в стихах? Глеб выучился продумывать заранее расписание на неделю, лыжный маршрут или лабораторную работу. И здесь он так же сочинял план: снова пересечься с Аней вживую. Его подталкивала никакая не волшебная вспышка, а напряжение надоевшей рутины – можно сказать, да, электричество, но молния запертая. Застрявшая, прям как у Аниного бомбера.

Бомбер Аня, кстати, реально выкинула, тем же вечером.

Пространство идей

Мама Глеба привилась от коронавируса в конце марта. Когда прошло две недели после второго компонента вакцины, она записалась на анализы. Выяснить, появились ли антитела. Заодно она предложила сдать тест Глебу.

– У меня в это время школа, – бурчал тот в ответ, разглядывая темно-синюю рубашку, которую мама сунула ему в руки. Уже больше часа они бродили вдвоем по торговому центру, покупали одежду на весну-лето. Воротничок рубашки напоминал на ощупь фанеру, а пуговицы выглядели чьими-то маленькими слепыми глазками.

– Тогда зайди и сдай без меня, после школы. К психологу моему ты все равно не хочешь, хоть за физическим здоровьем следи. Вдруг у тебя есть джишка и можно не париться?

Глеб и так не парился. Носил маску только при сильной давке в электробусе или в метро, но маме об этом, естественно, не говорил.

– После школы репетитор по немецкому.

– Давай отменим его разок. Но только разок. Я позвоню Олегу Палычу.

Немецкий последнее время изматывал, и Глеб тут же согласился. Чтобы закончить шопинг, он сделал вид, что рубашка ему нравится. С отцом вещи покупались гораздо быстрее, но тот магазины не очень жаловал. Разве что пуховик зимний подарил, а так предпочитал смотреть с Глебом фильмы, кататься на лыжах или хавать в ресторанах. Рестораны, впрочем, любила и мама. После торгового центра они как раз собирались в тратторию, где готовили годную карбонару. Правда, мама еще искала себе духи, не торопилась, и Глеб терпеливо следовал за ней, кудрявой, не по годам стройной дамой, возраст которой выдавали синяки под глазами и немного нервный, блуждающий взгляд. Товарно-денежный рай вокруг блестел и шумел, шумел монотонно и потому безболезненно, роем освобожденных граждан. Статистика заболеваемости была самой низкой с начала эпидемии коронавируса. Даже опасливые интеллигенты расслаблялись, аккуратно стаскивая маску с носа и протирая ею запотевшие очки. Казалось, история с пандемией на финише. Где-то в Европе пока объявляли локдауны, а в России уже всех звали на прививку. И необязательно в поликлинике. Можно тут, в закутке на последнем этаже, записаться по паспорту и кольнуться, если ты совершеннолетний.

Когда рядом проходили молодые компании, Глеб отворачивался, притворяясь, что изучает наряженные пакетами гроздья людей на эскалаторах. Не то чтобы ему было стыдно гулять с мамой. Он боялся случайно, без подготовки, столкнуться с Аней, пусть и понимал, насколько это глупо. Дурацкий страх, дистанционное стеснение. «Она старше почти на два года», – искал оправдание Глеб. После их знакомства в гардеробе минуло девять дней, за это время он пересекся с Аней пока всего один раз, но беспрерывно думал и чуть ли не репетировал, что скажет ей по тому или иному поводу, если они увидятся снова.

Сначала Глеб изучал Анины странички в соцсетях, подписки. «Она, похоже, из умников-позеров», – заключил он, посетив пару пабликов с несмешными мемами про современное искусство и философию. Аня публиковала два вида фоток. Ее собственные были черно-белыми: вот она в музее стоит перед какими-то кляксами, вот загорает на море с родителями. Фотки одежды были в цвете. По большей части рваные шмотки, несимметричные или с металлическими заклепками. Кое-что подписывалось, например: «Моя новая работа, тут пытаюсь подражать Марку Джейкобсу». Парня у Ани то ли не было, то ли он попросту не афишировался. «Уже нормальные шансы, раз парня на фотках нет», – радовался Глеб, пока гуглил, кто такой Майк Джейкобс.

В итоге Глеб написал Ане, что послушал бы советы о поступлении вживую. Якобы по сети он общаться не любит. «За рассказ с меня кофе», – добавил, припечатав побольше смайлов.

Аня кофе не захотела, предложила погулять по старому району около своего универа и почему-то сочла, что Глеб в одиннадцатом классе. При встрече напрямую докопалась: «А не поздно тебе выбирать, куда поступать? Пора бы определиться». Она торопливо вещала про презентации, мотивационные письма, DIY-проекты. Глеб ничего не мог запомнить. Осмелев, сделал заготовленный комплимент: «Не думала на радио работать пойти? У тебя очень музыкальная речь». Аня произнесла сдержанное: «Спасибо, нет, никогда не думала». Глеб шагал рядом с ней в горку по узкому солнечному переулку и слушал, чувствуя себя под прицелом коричневой родинки. Дома вокруг тоже были коричневые, старые. На Глеба они давили не ветхостью даже, а нарочитой умудренностью покатых крыш и облупленной лепнины. Аня чуть ли не читала лекцию. «Угу, она хочет возрождать моду на гранж, – пытался Глеб уловить суть ее монолога. – Стоп, гранж… вроде это группа “Нирвана”? При чем тут одежда?»

Вскоре Глебу стало казаться, что у него с Аней нет ничего общего и затея в целом вышла тупая. Он в конце концов не выдержал – признался, что не будет поступать на дизайнера, а попробует в МГИМО, как родители советуют.

Аня, которая, по идее, могла обозлиться за впустую потраченный час, рассмеялась:

– Слава богам, идет кто-то в дипломаты! А то вокруг либо программисты, либо филологи с мечтой стать рэперами. Ну или как я, по моде. Какой у тебя, кстати, язык?

– Вообще их два. Английский и немецкий.

– Прекрасно! У меня папа тоже по-немецки шарит. У него много друзей из Германии. И коллег. А я знаю только bitte[2] и schneller[3].

– Это самые главные слова, – усмехнулся Глеб и выдал первую ненадуманную фразу: – Почему ты говоришь все время «слава богам»?

Аня уставилась в искусанный тротуар возле очередного особняка.

– Да ну, я не родноверка, нет, конечно. Но политеистка, – сказала она вполголоса.

– Что?

– Считай, язычница. – Она встряхнула волосами, так что ее каре превратилось в подобие темного гнезда, и добавила: – «Язычник» – уничижительное слово, поэтому я говорю «политеизм».

– Погоди, ты веришь, там… в Перуна?

– Не совсем. У меня мама еврейка, а отец православный. А я как бы между двумя религиями. Поклоняюсь и тем, и тем. И еще Афине Палладе. Я все уговариваю родителей слетать в Афины в отпуск, а они ломаются. Хочу в Парфенон, чтобы принести Афине жертву.

Глеб гадал, шутит Аня над ним или нет.

– Угу, я знаю, кто такая Афина, – протянул он. – Помню, читал мифы Древней Греции, во время Троянской войны…

– Она помогала ахейцам, да! Здесь я, кстати, с ней не согласна. Ахейцы устроили позорище, а не войну. И Ахиллес – мудак. Зато потом она спасла Одиссея, единственного нормального из ахейской ОПГ.

– Вообще… – недоумение Глеба пробивалось длинными паузами, – про иудаизм и христианство понимаю, только там же, наверное, заповеди…

– Я не соблюдаю все обряды. Иногда отдельные вещи – например, не ем свинину. Библию читаю, а крестик не ношу. Иисус для меня типа бог любви. Так что не, я не двинутая, просто у меня такая культура. Вот.

– Стоп-стоп. – Глеб не мог дальше сдерживаться. – Ты реально считаешь, что Афина существует? С копьем и в шлеме, живет на горе?

Аня взглянула с хитрецой, исподлобья.

– Я не считаю, а верю. Чувствую ее. И что значит «существует»? И она, и Христос, и Элохим есть в пространстве идей. А значит, в каком-то смысле они подлинней, чем вот этот шлагбаум. – Аня ткнула указательным пальцем в перекладину, загородившую проход во двор, где среди роскошных коричневых зданий одиноко торчал покосившийся гриб песочницы. Анин палец был длинный, с острым бежевым ногтем, похожий на стрелу.

Глебу захотелось дотронуться до пальца, но он лишь остановился рядом. Спросил:

– Что за пространство идей?

– Долгая история. Если вкратце, этот шлагбаум – воплощение идеи шлагбаумов, один из миллионов шлагбаумов, сделанных по шаблону. Так же существует Афина как идея. Ее воплощение – и храм в Парфеноне, и когда ты, допустим, ругаешься с челом в школе, но не ловишь его толпищей, а зовешь раз на раз драться по боксерским правилам. Или ты что-то изучаешь по своей дипломатии и тебя грузит вроде, а приятно. Для меня это все Афина.

– Так, погоди, у тебя идея и бог – одно и то же?

– Близко, но нет. Боги – целый набор идей, их не всегда объяснить словами.

– А зачем тогда жертвы?

– Чтобы Афина мне помогла. Ваш кэп. Я не буду резать баранов, если что. Найду на рынке украшение, которое мне действительно понравится, оставлю там… Погоди, время полтретьего, мне уже на пару…

Они развернулись назад. Хотя услышанное казалось Глебу изрядной мутью, его тянуло побыть с Аней еще немного, будто от нее исходила невидимая теплая волна. Уже около грязно-белого исполинского здания универа Глеб вспомнил, что забыл самое главное – пригласить Аню в музей.

– Я тут собирался на выставку Дюрера на следующей неделе. Пойдем вместе? – выпалил он, когда они прощались.

Аня покачала головой, и было непонятно, размышляет она над его предложением или соображает, как протиснуться сквозь толпу студентов, спешащую с перекура на пары.

– Можно, наверное, – ответила после паузы. – Только на следующей неделе плотный график. А там надо понять, когда я могу.

– Ты напиши, как определишься.

– Хорошо.

Спустя неделю Аня молчала, и Глеб понимал, что она могла забыть про свое обещание.

«Да и какое обещание? Наверняка сказала, что напишет, лишь бы отвязался», – объяснял себе Глеб, но никак не мог перестать думать о новой встрече. Слишком классной Аня выглядела, слишком непривычные говорила вещи. Напомнить? Как навязчивый поклонник?

С мамой в тратторию так и не добрались, после долгого шопинга заказали пиццу на дом. Пора уже было ложиться. Глеб медлил. Он стоял перед зеркалом в ванной, побрив до красных царапин и прежде почти гладкий подбородок. Затем полчаса успокаивал кожу холодной водой. Вечер перетекал в ночь с тем солоноватым привкусом убитого дня, когда кажется, что время неотвратимо уплывает, а ты просто пялишься на его течение. Сам не участвуешь ни в чем, ни на что не влияешь. Делаешь то, что должен. И точка. «Всю жизнь буду закрывать уши», – думал Глеб, выключая свет в комнате. Черный скат икеевского письменного стола, розоватые коралловые рифы шкафа, шершавые стены, как в гроте, – помещение представлялось унылым схроном обитателя морского дна. И, кутаясь в широкое одеяло, как в панцирь, Глеб решил, что терять нечего. Он открыл инсту[4] на смартфоне, нашел Анин профиль, посмотрел – свежих постов ноль. И написал ей: «Ну как, пойдем на выставку? Я планирую заглянуть на неделе».

Гранж

Знакомство с Глебом в гардеробе Аня почти не запомнила. Она спешила – ждали школьные подруги. Весенний сбор, традиция. Встретиться в супермаркете, купить вина, сыра и мармеладных зверушек. Зависнуть на квартире, гадать потом, когда посадила красное пятно на юбку. Когда Женя канючила и все лежали на полу? Или когда курили в подъезде? Там еще сосед орал на жену за дверью, слышно было, как тарелка вдребезги бьется о ламинат.

Но прежде задержали дела. Режиссер-кретин потребовал остаться посмотреть, как щавелевые мундиры сидят на актерах во время генеральной репы. Подруги уже затарились и, скорее всего, забили на ее любимый салат из водорослей. Хотя Аня напоминала им про салат, но она опоздала и будет сама виновата. Заставят пить штрафную, нальют «Апсны» доверху в пластиковый стаканчик. Ух.

Свалила от режиссера наконец, а бомбер не застегивался. Видно, идея дресс-кода а-ля старье из девятого класса была напрасная. Аня пыталась разорвать нерадивую куртку в клочья. Какой-то пацан помочь хотел, не тут-то было. Уж если Аня не справилась, то ни один криворукий пацан не спасет. К черту застегивать, ладно. Пробежка до метро, на метро к Альке на район. Аня жалела, что у себя на хате не разрешила вписки, она теперь тоже ведь самостоятельная. Живет в Ясеневе. Так бы точно все ждали и помнили про салат. Спрашивали бы: «А какое вино ты хочешь, дорогуша?» Но мама с папой внушили: чти память покойного дедушки, соседи гнусные и ранимые. Никаких гулянок.

У Альки не ложились до пяти утра, а в три часа ночи Аня поняла, что имеется великий смысл блевать. Пошла в туалет прямо из подъезда, где курили, не разуваясь. В туалете колени морозила плитка и улыбался младенец с упаковки от туалетной бумаги. Аня блевала салатом из водорослей, который, оказалось, купили. И роллы, какие она любит, – с угрем. Подруги знали, что у Ани мутки, заботились. То этот Антон зовет на свидание, то непонятно чего. Типичный пофигист. Но что толку, проговорили правду-матку, а никого интереснее все равно нет. Антон – фигура икс, рисует граффити, заканчивает учебу. Он подошел к Ане на сессии. «Нужна помощь?» Аня не устояла, попросила подсказок, хотя предмет вызубрила до второпях не почищенных зубов. У Антона соломенные кудри на очень широких плечах. И пахнет краской. Или это слухи бегут вперед запаха? Кстати, насчет запаха – где тут освежитель? Запачканный бомбер сунула в мусорку.

Утром в Ясенево домой от Измайлова пилить где-то семьдесят минут вечности. Душно в подземке, мелкая пыль от мраморных колонн забивается в горло. Горло дрожит в такт качке вагона и просит влаги. Айфон вибрирует. Может, вернулось оно? Приглашение от Антона в кино, которое отменилось за день до? Оправдание тогда было стремнейшее из возможных – болеет собака. «Ага. Ты просто нашел себе дуру с сиськами, потому что в курсе, что ей, дурой с сиськами, будет управлять легко, а мной нет. Мне ты не разобьешь тарелку о ламинат, как тот неизвестный сосед». Соседскую ругань Аня слышала прекрасно, когда у Альки курили в пролете падика и град шел такой, что из-за стекольной дрожи кадка с цветами рухнула с подоконника. Земля из кадки рассыпалась по бетону, а Женька сказала: «Земля – это черный снег. Просто мы не замечаем, как она тает». Получается, метро – тоннели под снегом. Вагон загромыхал возле «Курской». Вытирая пот со лба, Аня открыла уведомление: в вотсапе мама напомнила про показания счетчиков. «Точно, надо снять. На Госуслугах ЖКХ найти и дальше… так, подожди…»

Сегодня воскресенье. Значит, потом. Сегодня пора думать о другом, о большом. О фланелевых рубашках, о майках с принтами. На конкурс нужно новое слово и новый протест – воротник на воротник. Два воротника, рубашка поверх поло – крик и кринж. Такой контркультуры не видали в подвалах Бронкса, но надо сделать ее красивой. Секонды надоели хуже Баленсиаги, однако рубашка, специально рваная на локте, вышла из обихода чересчур давно. Что ж, Аня воскресла от иван-чая, и за дело. Вот а что, если у рубашки отрезанный воротник с нарочитой каймой, нет пуговиц, а вместо пуговиц и петель – крючки, как рыбки и с удочками рыбаки? Аня до ночи сидела за компом, изматывала себя и трахала фотошоп, рисовала, как сочетать несочетаемое, потом встала, огляделась. В углу сервант с рюмками. Рядом ворсистый диван, кусала ныне мертвая собака, выделывая дивану по краям две хищные разинутые пасти. Аня подошла к серванту и обратилась к себе, ища отражение в рядах рюмок: «Милая, забей на Антона-гондона, твори, не отвлекайся. Хорошо бывало, значит, будет и прекрасно». Всю ночь она нарочно слушала старые альбомы. Размышляла, что все-таки Nirvana – второй сорт, для нормисов, а настоящий гранж придумали Pearl Jam, записав «Десятку». «У них раскатистый вокал, грязь поэнергичней», – так Аня решила. (Я с ней не согласен. Для меня, наверное, вершина гранжа – ранний Tool, опийный и потный.)

Утром понедельника был в разгаре апрель, вернее, был он в разливе талых ручьев вдоль бордюров. Апрель провоцировал Аню прогулять пары и читать Библию. Если вдруг забыли, Христос для Ани – бог любви. А стирать вещи в пожилой машинке – игра в рулетку. Заклинит ли снова дверцу до боев с отверткой? Какие тут Антоны, когда считаешь, сколько чистых трусов, а месячные скоро и надо чекнуть, остались ли дорогущие, но крутые прокладки на четыре капли. Ане хотелось экономить, а не просить у мамы денег. Пусть и понятно, что пока рановато студентке вовсю работать.

Пацан из гардероба театрального просил узнать про поступление, встретиться. Без проблем. Всю неделю и так ленилась, как Емеля, по щучьему велению закончился глупый проект, спасибо команде, безделье Анино не спалила. Великовозрастная рисовальщица на семинаре ковыряла герпесную губу и учила, как стать конвейером. Аня была против, она стремится идти другим путем, нести бревно художника, а не иллюстратора. Ладно. Пацан много спрашивал про язычество, едва ли не интервью брал. Глеб зовут, симпатичный, как козленок. Зеленый, правда. Пригласил на Дюрера, но на Дюрере Аня уже скучала с мамой и не успела Глебу это объяснить, потому что торопилась на пару, на презентацию глупого проекта. Аня думала потом Глебу отписать, но за день вымоталась и прикинула, что, если Глеб реально хочет именно с ней идти, сам напомнит. Тем более Антон позвонил, договорились погулять в среду. Тут уж не до Глеба – борьба с пофигизмом.

Снова вечер, снова Аня склонилась над ноутом. После пар купила фланелевой ткани и сожгла на балконе кусок для Афины. Чтобы та помогла увидеть путь. Аня протупила час, высматривала путь, пока глаза не высохли. Спасла этимология: гранж равняется чему-то неприятному, грязному, вызывающему пренебрежение. Что сегодня подобный протест? Тут повеяло старым бомбером, сломанной молнией. «Без замчища! – хлопнула в ладоши Аня, чуть не опрокинув чашку чая. – Маски кругом, закрывающее. А я, наоборот, сделаю то, что нельзя закрыть».

Мама отвлекла звонком. Аня, как дела? Аня, как еда? Аня, ты одна? После разговора Аня обновляла чай на кухне, шумела вытяжка, чайник на газу бухтел, грозный, как металлическая подводная лодка. Дежурные вопросы хранили мамин страх, ежу по имени Аня это будет понятно, сколько ему ни цепляй на иголки листочков из «как дела?». Аню как будто и отселили, чтобы она замечала поменьше страха. Папа говорит: уехать. Мама спорит: бороться. Оба шутят: настоящий русский камикадзе – успешный русский предприниматель без опричной крыши. Банзай.

Аня и раньше замечала: у мамы любовь к родине, и она злится, когда читает комментарии про жидов. Как-то мама сказала: «Невесту Ивана изнасилуют печенеги из Мытищ, а Иван все равно будет винить пархатых». Папа в ответ негодовал: «Печенеги тоже разные бывают, ты просто меняешь один шовинизм на другой». Мама: «Просто я хочу, чтобы от моего народа отстали, в конце концов. Я в школе делилась последней столовской пиццей и слушала про жадных евреев». Папа тогда промолчал, просто обнял маму. А теперь Аня думала: у ее мамы любовь к России, но она бы не хотела играть роль настоящего русского камикадзе.

Однажды, еще в девятом классе, Аня вернулась домой после школы, а там неизвестные дядьки в опрятных классических пиджаках разбирали ее компьютер. Папа уехал в центр города вместе с адвокатом и следователем. На кожаном диване, уткнувшись кулаком в щеку, сидела мама. «Кто это?» – «У нас обыск». Кончилось легко: продали машину, белый «фольксваген». Позднее Аня поймала за собой тогдашней кое-что странное: больше всего она переживала насчет компьютера. Что прочтут матерные переписки с подругами и увидят историю браузера, где яой. То ли она пряталась от угрозы реально свирепой, то ли не успела сообразить, что к чему, то ли и правда – в тихом омуте притаилась эгоистичная натура-дура. Родители не объясняли Ане, в чем причина обыска. Лишь общие слова про повод, про ложное обвинение в махинациях с налогами, чтобы устроить захват их бизнеса.

Апрель требует читать Библию, но все без толку. Иисус, видимо, ревнивый, недоволен, что Аня много поклоняется остальным богам. Аня открывает Библию наугад. «Иди и полюби женщину», – бросается в глаза строчка. Аня горько смеется.

Выходные выдались молниеносные – в субботу Аня наносила молнии на фланелевую рубашку. Везде, где обычно пуговицы. Ткань была блеклая и мягкая, как перья постаревшей жар-птицы. До ночи Аня просидела за швейным станком. Древняя машинка пахла подсолнухом, прабабушкина, а строчила ровно, гладко, без пяти минуточек 3D-принтер. Рубашку Аня обшила черными полосками-швами, под мишень. Сделала описание проекта: «Смотрите, я – мишень. Я просто живу, а в меня целятся с двух сторон, с одной – небесный суд вируса, с другой – земной суд прокураторов. Новый гранж – это мишень, которая смирилась и безумно открыта, на ней молнии, которые не застегиваются, висят». Потом Аня перечитала описание проекта и стерла.

Воскресенье – задания по учебе. Куча всякой теории. Не дизайн – сплошной дазайн. Освоив текст по философии, Аня смотрела на ютубе стендапы, когда Антон написал, что не может в среду. Заболел коронавирусом.

«Надеюсь, не врет и сдохнет».

Чтобы успокоиться, Аня курила в вытяжку, дым стелился пеной под потолком вокруг зеленого колчаноподобного абажура. Главное – не подсесть на никотин. Женька говорила, для этого важно не курить айкосы каждый день и не курить всегда в одно и то же время. На часах полночь. Аня задумалась: нет, она никогда не курила в полночь. Забыла позвонить маме. «Завтра обязательно». Аня зашла в интернет посмотреть мамин соцсеточный профиль: нет ли чего резкого про политику? Она ведь может. В профиле ждало свежее сообщение от Глеба: «Ну как, пойдем на выставку? Я планирую заглянуть на неделе». Аня вспомнила, что Глеб очень симпатичный, но не очень харизматичный. «Смотрите, я – мишень. Я просто живу, а в меня целятся со всех сторон», – пронеслось в голове. Ответила: «Привет! Я на Дюрере была с мамой, забыла сказать, сорян. Можем просто пересечься на неделе, если хочешь».

Положительные вопросы

Глеб, конечно, хотел, но старался звать будто бы невзначай: «А давай на “Флакон” в субботу? Играют гаражные группы, я планировал заглянуть. Заодно можем поке поесть, там он, мне кажется, лучший в городе ». Аня согласилась, поспорив, что самый крутой поке делают на Цветном, и весь урок истории Глеб переписывался с ней об оттенках стрит-фуда.

Повторяли эпоху Ивана Грозного. Учительница забыла флешку с презентацией и по старинке корябала мелом на доске. Вычерчиваясь, слова «опричнина» и «земщина» жгли уши. Глеб чесал мочки, как нарик, но радовался, что Аня отвлекает, можно сказать, от пытки шестнадцатого века. Он сидел за последней партой. Раньше последняя парта была его частым пристанищем из-за высокого роста, а теперь стала им вдобавок из-за гиперакузии. Глеб сидел один, потому что после осенней дистанционки соседа Мишаню – тощую конопатую жердь с математическими способностями – родители-врачи перевели на домашнее обучение. «Пока школа опасная, а мы бываем в красной зоне», – говорили они. Глеб не сильно скучал без Мишани. Тот иногда прямо на уроках смотрел порно без звука, чем люто раздражал. Но не жаловаться же на соседа, который дает скатывать алгебру? Мишаня утверждал, якобы он так лучше концентрируется. И все равно Глеб не понимал, зачем смотреть секс-ролики с маленького экрана, на нулевой громкости, да еще и без варианта подрочить.

Сейчас Мишанин странный допинг, может, и возбудил бы. После первой встречи с Аней Глеб запретил себе мастурбацию. Причем не из романтических побуждений. Позапрошлой зимой тренер-лыжник, мужичок не по-спортивному топовой корпулентности, заявил Глебовой команде перед соревнованиями: «Ребята, за неделю до забега – никакого онанизма! Да, возраст, но потерпите малек. А то запорете мотивацию, дофамин поберегите». Пацаны ржали потом в раздевалке, дескать, у тренера жена потому и печальная ходит, что он бережет мотивацию. Глеба же наставления странным образом убедили, и он с тех пор иногда включал режим аскета – перед важными экзаменами, тренировками или свиданиями. Поэтому на девятый день возбуждало все подряд, даже Анины безобидные сообщения из разряда: «Мне тоже нравится суп фо бо, но только пока он горячий». Все шесть уроков Глеб просидел с телом-пилой, как если бы под кожей повсеместно выросли зубы и требовали что-то кусать. Глеб тупил на простейших уравнениях с дискриминантом. Неизвестные путались с другими неизвестными, переменные намекали на скорую перемену, где встанешь-походишь. Главное ожидание: вечером с Володей в пинг-понг сыграть, пар выпустить. Да и сдать анализы после школы – хоть какое-то приключение.

Отечественная история продолжала преследовать в лаборатории: медсестра удивительно напоминала боярыню Морозову с картины Репина – острый нос, отрешенный взгляд. Место укола она забинтовала по-боярски крепко, бинт наложила на ватку в два слоя. Правая рука еле двигалась, и Глеб остался пересидеть положенные двадцать минут на креслах возле стойки ресепшена. Парень-администратор, прихлебывая чай, смотрел телик. К экрану Глеб не повернулся, но по репликам уяснил, что показывают какую-то многосерийную мелодраму.

– Цветы подарил? – спрашивала одна девушка у другой.

– Гиацинты. Ароматные! Как чурчхела! Поставила в бабушкин хрусталь. Теперь он зовет в театр на второе свидание.

– Пойдешь?

– Может быть… но он по разряду друзей. Ничего не сделал! Даже за руку не держал, а на улице лед, между прочим, и скользко… я таких робких отметаю.

Глеб попрощался с администратором и вышел наружу. Мусорный контейнер напротив лаборатории точно махал ему, приветствуя, – стылый ветер трепал из стороны в сторону фанерно-целлофановый хлам. Сериальная девушка съела все недолгое спокойствие. Напомнила о вопросах, которые Глеб откладывал как пошлые, но волнующие. Раньше начиналось легко, сразу с поцелуев. И с Викой, и с лыжницей. Они явно демонстрировали, чего хотят. Аня была другой. Не давала знаков.

Сыграть в настольный теннис Глеб и Володя договорились в спортзале Володиной школы на «Марьиной Роще». Володе дали ключи. Глеб немного завидовал такому доверию, учитывая, что его друг, как стандартный спортсмен, прыгал с троек на четверки, исправляя оценки в последние дни нытьем и упрямством. То ли вопреки, то ли благодаря этому, а может, и по причине богатого папы, но Володю все особенно уважали. Даже охранник пожал им руки, улыбаясь похмельными, собачьими глазами:

– Парни, ракетки под турниками валяются, если что.

– Благодарю! – по-свойски отчеканил Володя.

Вылизанная лестница, пластиковые окна и диодные лампы – блатной дружок из блатной школы должен был огрести сразу крученые подачи. Еще и Аня ответила скобками на последнее сообщение. «Кто вообще ставит скобки! Есть же нормальные смайлы, она что, с кнопочного печатает?» – кочегарился Глеб перед поединком.

Спортзал тоже оказался мажористый и просторный. Маты были сложены карточной колодой возле окна. Элегантный черный велотренажер рядом с допотопным козлом – преемственность поколений. Ракетки действительно лежали под турником, дескать, если хочешь развлечься пинг-понгом, то подтянись. Глеб подтянулся трижды, разминки и устрашения ради.

– Смотри мышцы не забей, а то ракетку не удержишь. И свалишь всяких баб клеить в гардеробе, – съязвил Володя, которому было подробно рассказано о приключениях с Аней. Последнее время Володя был какой-то непривычно едкий, нервный. Глеб списывал это на слишком большую загруженность театром.

Глеб встал у стола, перебрасывая ракетку из ладони в ладонь. Начал с простой подачи на правый угол. Темп трусцы, прямой удар. Володя спокойно отбился, и Глеб крутанул в левый угол, через сетку, так что мячик задержался на ней, но перевалился и запрыгал вдоль границы, на Володиной половине.

– Сопли вешаешь…

– А чего бы нет? Сейчас на следующую мою.

Во время второй подачи удары мяча о стол стали сворачиваться колючей проволокой в ушах. Глеб силился не обращать внимания на предательское цоканье, но оно упрямо проникало в затылок. Так и продолжалось: играя проворнее и хитрее Володи, Глеб не выдерживал долгих перебрасываний. Либо он сразу прицельно глушил, либо в итоге мазал. Под конец первой партии шли впритык, по десять очков у каждого. Глеб чувствовал, что Володя скорее возьмет у него два розыгрыша подряд, чем наоборот, и уже смирялся с поражением, когда в двери спортзала постучали.

– Так. – Володя прервал подготовку к своей подаче. – Пойти надо спросить кто, а то вдруг директор проверяет, не бухаем ли.

Глеб согласно закивал. Голова гудела. Разгоряченная ракетка плашмя рухнула на стол. Володя тем временем застыл у приоткрытой двери в коридор, шепотом кому-то что-то втолковывая.

– Кто там? – спросил Глеб, откашлявшись.

Вместо ответа дверь распахнулась настежь. На пороге стояла Надя. Она опиралась о косяк, будто была готова вот-вот упасть. Длинный хлопковый шарф свисал с расстегнутой беговой куртки и доставал до пола.

– Ты чего встала-то, проходи! Может, чай? Есть кулер в этой мажорной школе? – пустился Глеб в гостеприимство, лишь бы не возвращаться к игре. Володя молча провел Надю под руку к окну, чтобы усадить на маты. То, что Надя зареванная, пусть и тщательно вытерла слезы, было понятно сразу – по ее скованным движениям и красноватым глазам.

– Мне бы просто воды, – выдавила она по пути в сторону Глеба.

– Кулер внизу, под лестницей, – уточнил Володя, желая, видимо, остаться с Надей наедине.

Глеб послушно выбежал в коридор, а затем спустился на один пролет к площадке, где стоял во мраке кулер, отчего-то булькающий. Электронные часы над кулером показывали красными точками ровно семь вечера и почему-то внушали страх. Набрав опустевшую литровую бутылку и отдельный стаканчик для Нади, Глеб ринулся назад и едва не пролил на темной лестнице воду.

– Я не в истерике. Я просто охренела немножко. Ой, ладно… – объясняла через виноватые паузы Надя, когда Глеб вернулся. Она раскинулась на матах, утомленно прислонившись к стене, и ее глаза притворялись стеклом. Володя восседал на козле, как судья, вид у него был совсем не утешительный.

– Родители? – спросил Глеб, протягивая стакан.

– Просто, блин! – Надя принялась жадно пить и тереть свободной рукой глаза. – Они сказали, если я не пойду на кодерку, выселят меня к бабушке. Железно. Работать либо жить на ее пенсию. А там собаки и воняет.

– С компами ты вообще не хочешь? – уточнил Глеб.

– Программисткой – точно нет! – крикнула Надя. Она согнула колени, собираясь в комок. – Я не знаю. Наверное, хочу на лодке кататься. Катать людей. И получать от них бабки. Или на катере. Хочу в мореходство, короче, капитанкой.

– И еще скандалить, – добавил Володя.

– Да, – сказала Надя. – А образование… пошло оно.

– Ты же отличница, – заметил Глеб.

– И что? И физику знаю, и литературу. Только очень скучно. Неживое либо старье какое-то.

Надино веснушчатое лицо покраснело еще сильнее, съежилось, и, чтобы не дать ей опять заплакать, Глеб решил сменить тему.

– Бывает. Я вот не понимаю, как понравиться новой знакомой. У нас то ли свидание, то ли дружеская встреча.

– В смысле? – встрепенулся Володя.

– В смысле она себя ведет мутно, вроде без намеков, но согласилась погулять. А я не пойму, мне флиртовать пока или сразу действовать, а то вообще перегорит.

– Понаблюдай за ней, – произнесла Надя, которая резко успокоилась и сосредоточенно затеребила шарф. – Если она совсем застенчивая, так и скажи, что она тебе нравится. Но, блин, без пафосных признаний. Просто. Посмотришь на реакцию.

– То есть лучше прям словами говорить?

– Конечно! – Надя допила воду. – Ты же не в курсе, может, она не готова к прикосновениям. Тем более на втором свидании. Мой совет: говори, а не лезь лизаться. Но круто, что ты такими вопросами задаешься, между прочим. Ты чуткий чувак.

– Меня тупо волнует, как будет больше шансов, – сказал Глеб, не до конца понимая, честен он или рисуется.

– Ну что за пикап-тренинг! – Володя слез с козла. – Все по ситуации ясно будет. И надо валить отсюда. Скоро уже восемь, пора проветриться.

Глеб и Володя проводили Надю до дома, в основном разглагольствуя по пути о том, что Наде есть смысл сдавать географию и пробоваться на туризм. Лодка, вода, путешествия, эмоции – крутая тема. Надя ворчала: «Какой туризм! Границы закрыты». Володя успокаивал: «Наверняка откроют к осени, сейчас болеют мало и вакцины колют». Глеб все больше молчал, смакуя в уме Надин совет. Он вспомнил, что отец, наоборот, издавна рекомендовал не трепаться о чувствах. «В момент признания, – говорил он, – ты должен показать, Глеб, а не рассказать, чего тебе нужно. Если разводить болтологию, дама неосознанно решит, что ты болтать с ней и намерен. А ты ведь хочешь не только этого, правда? Так что ловишь момент и берешь за руку. Если нет протеста, то медленно целуешь». Звучало по-своему логично, но как-то странно. Или просто стремно.

Когда Надя одарила прощальной улыбкой и скрылась в подъезде дряхлой пятиэтажки, Володя и Глеб мрачно переглянулись.

– К метро?

– Пошли. А ты правда загнался из-за свидания? – спросил Володя. – По ходу пьесы поймешь наверняка.

– Опять у тебя везде пьесы…

Надя жила в неказистом квартале. Фонари превращали темную улицу в подобие галереи, высвечивали желтоватыми островками то кусок неровного тротуара с лужей, посреди которой тонула газета, то брошенный кем-то дырявый ботинок у полуголого дерева. За поворотом маячил длинный торговый центр с пестрыми окнами, круглосуточными ресторанами и банкоматами, но до него, казалось, топать целую цивилизацию.

– Запал я на эту Анну вообще. Вот и волнуюсь.

– Так оно и великолепно. Мне кажется, ты просто планируешь до кучи. Живешь в будущем постоянно.

– А мне и настоящее не очень. – Глеб вспомнил, как мешало цоканье мячика играть в теннис.

– Планы по дрисне мешают в том числе будущему.

– Чего? – не понял Глеб.

– Ты тушуешься от всякой мелочи: ой, а целовать ли мне ее на свиданке? Надо соображать, чего хочешь от жизни. А то станешь, как Надя, потерянным парусником. Я вот не понимаю, что с Надей делать. Она второй раз за неделю в слезах.

– В смысле, стану потерянным? Я в МГИМО хочу.

– Почему? – оскалился Володя раздраженно.

– Потому что там круто! И дипломатом быть прикольно. Сто раз обсуждали.

– В том-то и фишка: ты просто хочешь, чтобы круто и прикольно. Помнишь, как Вика про все говорила: круто-некруто? Вы поэтому, наверное, и сошлись.

– Вот сейчас обидно было, – сказал Глеб.

– Надо понять свое «круто». Я, например, не скрываю, я – властное тщеславное дерьмо. Мне нравится, что меня знают всякие люди, которых я не знаю. Люблю внимание. И быть главным.

– И поэтому ты ведешь сраный тик ток, где открываешь рот под мудацкие песни.

– И поэтому я веду сраный тик ток, где открываю рот под мудацкие песни. И тебе надо. Я там недавно с отличными чуваками познакомился. Они вроде как из окраин совсем, но, знаешь, заценили. Надо расширять границы.

– Слушай, забей. Все со мной ок.

Они замолчали, освобождая место для злой немоты позднего вечера, которая, казалось, поселилась у Глеба где-то внутри. Она была рядом и в полупустом вагоне метро, и дома, в дурманящей гуталином прихожей, куда не сразу вышла поздороваться засевшая за отчет мама. Надя написала в мессенджере: «Володя гонит на меня, а сам пускается во все тяжкие похлеще нас. ты не знаешь». Глеб ответил: «и что же не знаю?» Надя: «пусть он расскажет».

«Угу, – говорила внутри злая тишина. – И наплевать. И спать. Пора спать».

Ночью разбудила эсэмэска. Глеб вскочил, подумал: может, что-то случилось? Подразумевал – у Ани. Ага, конечно. Экран ослепил, заставил помассировать глаза ладонями. Сообщение из лаборатории: анализы готовы. Глеб шепотом выругался, но ссылку открыл. Ослепило второй раз – цифрой. Две тысячи с лишним антител. Положительный результат. В четыре раза больше, чем у мамы после двух прививок. «Что значит? Болен? Вот уж вопрос». Спать расхотелось. Глеб сходил в туалет и на кухню попить воды, погуглил смысл своего результата. Переболевшие. Сильный ответ. Изредка и у бессимптомных.

Трамваи в тумане

Рельсы тонули в глинистой почве, как хлеб в известной сказке Андерсена, где девочка провалилась к болотнице. Глеб в детстве подозревал, что болотница живет как раз в этих местах. Дворовое футбольное поле с поломанным забором. Два тополя срослись усталыми опекунами груды пластиковых бутылок. Мало кто определил бы трамвайную остановку как часть Москвы: так тут было тихо и вечно. Даже сами жители ближайших домов, спроси их, разве что буркнут название района.

К десятому классу Глеб давно забыл о болотнице, но иногда после пробежки ему хотелось навсегда остаться на скамейке около выцветшей таблички с расписанием. Он пригонял сюда по асфальтированной тропинке. Пять километров от дома. Подташнивает, сопли текут, кожа красная. Зато внутри сквозняк, от которого текстуры мира вокруг становятся максимально четкими. Назад сил бежать нет, а пешком стыдно, решат, дескать, утомился слабак и топает в спортивном прикиде. Так что Глеб катался обратно на трамвае. Трамвай и правда часто ходил здесь, замирал у скамейки с табличкой, приглашая пассажиров. Новый, цвета морского горизонта, он бесшумно скользил по ржавым рельсам. В туманное воскресное утро Глеб сел в трамвай еще и потому, что боялся заболеть, если потный двинет назад пешком. Накануне он был у терапевта.

– Ты уже второй у меня, кто жалуется на звукочувствительность после коронавируса. – Врач, грузная женщина, говорила медленно, в духе крутого сыщика. Только вместо трубки или сигары она, стянув до подбородка маску, грызла шариковую ручку.

– И что это вообще значит?

– А ничего. – Врач улыбнулась. – Мы пока, дружок, много про корону не понимаем. На что она влияет, какие последствия. Запахи пропадают, а со слухом, мол, в порядке. Но в моей практике, видишь, бывает и со слухом. Странно, что у тебя бессимптомная форма. Тот страдал температурой три дня, в легкой, но с проявлениями. И у него выраженный шейный остеохондроз. А у тебя нет никакой органики. Сосуды нормальные, строго говоря, судя по МРТ…

– Что мне нужно принимать? – не выдержал и перебил Глеб, но сделал это, наученный горьким опытом, тихо, едва ли не одними губами.

– Я назначу мексидол и пантокальцин. К психотерапевту пока не вижу строгого показания. Смотри сам, по самочувствию. Будет ли улучшение.

Глеб кивнул. По крайней мере, он узнал причину. Врач перестала грызть ручку, швырнула ее в кипу бумаг на столе и добавила:

– Некоторые болезни… с ними надо научиться жить, чтобы вылечить. Как перестанешь их бояться, они сами проходят.

Глеб не то чтобы удовлетворился таким напутствием, но лучшего он, впрочем, и не ждал. Идти к психологу или психотерапевту все равно не хотелось. Мама из-за дальнейших врачей, скорее всего, сократила бы карманные деньги с пяти тысяч в неделю как минимум до трех. Она уже так делала, когда ему понадобился репетитор по химии в прошлом году. «Ты должен понимать: все услуги – расходы». Сейчас деньги были нужнее, например, чтобы сгонять в магазин за добротными шмотками. И на свидание с Аней Глеб на всякий случай отложил три тысячи.

«Свидание? Или дружеская прогулка?» – снова гадал он, остывая на задних сиденьях в абсолютно пустом вагоне. «Концерт вечером». Глеб назначил себе пробежку на воскресное утро специально, чтобы сбавить волнение. И вроде Аня пару раз писала сама, даже прислала мем в тему про горе-рокеров. С другой стороны, она любила отвечать одними смайлами и тем самым резко обрывала беседу. Например, когда Глеб упомянул, что увлекается лыжами, последовала скобка. Просто очередная скобка. Видимо, лыжи не вызывали у Ани энтузиазма. А Глеб уже скучал по снегу. И туман за окнами напоминал ему плотную метель, которая зависла в воздухе, точно мир снаружи был зимний, но встал на паузу.

Трамвай выехал на проспект. Выплывающие из белизны магистрали и тротуары поражали непривычной пустотой. Настоящее человеческое затмение в городе, который врет, что никогда не спит, а сам дрыхнет утром по воскресеньям. Глеб наблюдал воскресную пустоту с нежностью. Слева – брежневские ульи-панельки, впереди – лужковский аляпистый торговый центр, а справа – дореволюционная, заново отреставрированная церковь Святой… э-э-э, как ее? Вот уж реально бес попутал забыть. Глеб ненавидел учить архитектуру для подготовки к ЕГЭ по истории. Там требовали сплошные факты безо всякого анализа. Но сочетание разных эпох в притихшей столице порой пробивало на мурашки. Город был чудо-музеем, а люди – материалом для экспонатов. Кто посетитель, кто ценитель эклектики? Трамвай свернул с проспекта, издали обогнул минималистично северный рынок, где покупатели по-западному не торгуются с восточными продавцами. Сквозь туман Глеб различил знакомый скверик с табличкой в честь видного коммуниста, но только сейчас понял, что совсем рядом – купеческий особняк. Увядшая лепнина, широкие окна слезятся, как глаза алкаша, желтизной от плохого водоотвода. Зданием госконторы особняк стал в тридцатых, да так им и остался. Одни названия менялись. Купца – училка обмолвилась как-то на краеведении – расстреляли в двадцать первом. То есть ровно сто лет назад. Раскулачили, наверное. Отец, помнил Глеб, выговаривал маме:

– Света, что ты несешь? Какое наследие? Твои дедушки раскулачены. Я в девяностых, Света, на чистой дури пошел служить, я думал, защищать буду страну новую! А они здесь, вот они, тут, приказывают мне тем же чекистским тоном. Церкви для виду строят, а так – скотские морды!

Глеб не помнил, что это был за год. Кажется, шестнадцатый. Май. Отец уже к тому моменту уволился. После Крыма решил уволиться. Он пришел забрать чемодан с одеждой, а мама зачем-то предложила ему остаться на обед. И он остался, но за едой мама заикнулась, что водила Глеба на парад Победы.

– М-да. Получается, твоя бывшая жена тоже скотская морда? – отвечала мама.

Позже до Глеба дойдет, насколько они сплелись, срослись за десять лет брака. И два душащих друг друга тополя у дикой трамвайной остановки будут всю жизнь напоминать ему о маме с отцом. Но тогда родители пугали:

– Какую, милый человек, какую на хрен страну ты так рвался защищать? Которая обманула бабусек ваучерами? Которая торчала и квасила дни напролет? В эту демократию ты верил? Я рада, что мы в соседних странах защищаем русских людей, которые не хотят жить среди кретинов и олигархов. Между прочим, у нас снова социальные льготы, например, мне за второго ребенка дадут денег, а я ведь еще могу, могу родить, но вот сто процентов не от тебя!

Второго ребенка мама так и не родила, зато спустя пару лет получила повышение. Отец же спустя пару лет кидал Глебу ссылки на пенсионную реформу и злорадно спрашивал: «Как там мамины социальные льготы себя чувствуют?» Мама заочно парировала: «Я о пенсии и не заикалась. Это вынужденная мера по вине папиных реформаторов, которые разбазарили промышленность. Учись, сынок, будешь понимать».

Глеб не хотел понимать. Его профилем была история, но, копаясь в прошлом, он ускользал от оценок, говорил по каждому поводу, что есть плюсы и минусы. Учителя не корили за такую бесстрастность. Глеб навострился выдавать двоякие формулировки, в иные почти верил. «Репрессии были излишни, зато жесткое руководство Сталина помогло победить в войне». «Реформы Горбачева привели к обнищанию и центробежным тенденциям, зато появились свобода слова и плодотворное сотрудничество с Европой». Конечно, иногда мрачные новости озадачивали вопросом, у кого все-таки больше правды. У красных? Белых? Консерваторов? Либералов? Так и теперь, проезжая старый купеческий особняк, Глеб на секунду впал в ступор, а потом в голове возник абсурдный лозунг, который ему последнее время особенно нравился. «Всех простить. За все наказать. От меня отъебаться». Володя смеялся на это, что у Глеба позиция прирожденного дипломата.

Маршрут, видимо, обновился, и Глеб не заметил, как вместо магазина возле дома приехал чуть ли не к Петровскому парку, сделав полукруг. «Странно, – подумал Глеб, выскакивая в спешке из вагона. – Похоже, тут раньше не было колеи».

Знакомый перекресток трех маленьких улиц чем-то тяготил. То ли туманом с его травянистым запахом, то ли деревьями, будто накрытыми низкими облаками. Топать до дома где-то минут двадцать. Глеб настроился опять пробежаться, но тут подоспел другой трамвай в нужную сторону. Трамвай словно подкрался, вынырнул из белой пучины – точно такая же обтекаемая выдра, как и предыдущий. Глеб запрыгнул внутрь. В вагоне сидели две старушки, укутанные в розовые платки. Они вязали спицами какие-то ворсистые тряпки.

– Доедет до «Савеловской»? – уточнил у них Глеб на всякий случай.

– Доедет, молодой человек, – ответили хором почти одинаковые морщинистые бабки. «Сестры», – смекнул Глеб и сел, как обычно, в хвосте, возле дышащего баней обогревателя.

Обычно сразу после пробежки Глеб не надевал наушники, потому что слушал в процессе бодрые, подгоняющие треки и хотелось пооткипать в тишине. Но тут обратная поездка затянулась. Глеб включил размеренно-веселый альбом джазовой группы, название которой всегда переводил про себя как нелепое «Плохой плюс». Вступительный треск перкуссии мигом навеял картину: на корабле высаживаются викинги – колонизировать почти безлюдную, щедрую золотом землю.

Глеб до конца не понимал, почему порой представляет всякие баталии, когда слушает музыку. И не то чтобы он хотел служить в армии. Тем более отец подарил ему военник на шестнадцатилетие. Без предупреждения. Намутил красную книжечку вразрез всем правилам, через многочисленных бывших коллег. Сказал: «Держи и пока ничего не спрашивай». Они тогда отмечали днюху Глеба вдвоем во вьетнамском ресторане. Отец ковырял том ям угловатой металлической ложкой, стараясь не запачкать фиолетовый пиджак с дорогими запонками, и Глеб, глядя на него, внезапно зарыдал.

– Ты чего ревешь? – обалдело уставился отец. – Сортиры мыть хочешь, Глеб? Так там за рев моментально…

– Да нет. Остро очень, – выдавил Глеб сквозь набившиеся в горло сопли.

– Странная, конечно, у вьетнамцев еда. Имбирь вон в суп кладут.

– Это тайский суп.

– А не все ли равно?

Дело было действительно не в армии. А в самом отце, в его запонках и в повадках. Глеб лишь подумал, что отец так хорохорится, поскольку пропустил гламурные, искрящие изобилием нулевые за портянками, сборами и отчетами. И вдруг нашло. Глеб не ждал слез. Нулевые виделись ему колхозным временем с плохим интернетом и вульгарными секс-иконами, но, казалось, даже в основе отцовской нелюбви к правительству лежала щемящая утрата прошлого.

Тем вечером Глеб остался у отца на ночь, в двушке на шестнадцатом этаже новостройки. Отец всегда показывал фильмы. В зале, где сетью ловушек из колонок и шнуров располагался домашний кинотеатр, стояли два кресла. Безупречно угольные, как и небоскребы, на которые открывался вид из окна. Отец смотрел исключительно авторское кино. Никаких сериалов, тут он по-армейски следовал интеллигентским правилам. Скорсезе, Тарантино, Серебренников, Кубрик, Муратова, Звягинцев – на некоторых фильмах Глеб начинал тупить в смартфоне уже спустя десять минут. В тот вечер он следил за экраном, не отрываясь. Выбрали «Заводной апельсин» Кубрика. «Название дебильное», – сказал Глеб. «Ты по одежке не суди», – ответил отец и щелкнул пультом, зажигая иконку «Смотреть».

Когда пошли титры, они принялись обсуждать сюжет. Глеб поддакивал отцу, говорившему о насилии, которое поощряется тиранией. А сам думал, что да,

Алекс делал стремные вещи, но хочется быть Алексом. Вернее, Глеб чувствовал то же глобальное желание: брать все, творить беспредел. Глеб с упоением читал о войнах, еще с детства. И в идеальном мире он бы хотел быть воином. Но не солдатом. Сражаться ради себя, ради трофеев. Как Алекс. Но служить, размышлял теперь, не Аресу. Афине. Аня, поклоняясь богине мудрой войны, в Глебовой фантазии с ней сливалась. И в том числе поэтому ее облик, слова и повадки так прочно засели где-то в легких – Аня-Афина будто бы обещала даже не любовь, а заветную мечту.

Глеб между тем прекрасно понимал, что воином он быть не может. Слишком много побочек, как выразилась бы грузная терапевтка. Тюрьма, мамина истерика, ранняя см… да какой ты воин, если от звона в ушах загоняешься? Эй! Проснись. Но Глеб не мог ничего с собой поделать. Он скачал в интернете «Бусидо», после того как отец показал ему джармушевского «Пса-призрака», и продолжал воображать себя то крестоносцем, то снова самураем, испытывая одновременно и тоску, и облегчение, и странную растерянность от того, что никем подобным не станет. Бороться будет в лучшем случае за столом переговоров в посольстве. В худшем – как все, сидеть в офисе с «Экселем», зарабатывая простатит к сорока годам.

Еще до гиперакузии Глеб постепенно начал слушать инструментальную музыку, отчасти подражая Алексу. Созвучные герою Кубрика кровавые фантазии давали странный кайф. Разве что Бетховен и прочие композиторы наводили скуку, поэтому в плейлисте обосновались жанры пофамильярней, чем классика. Джаз, фанк.

Когда трамвай довез до родной остановки, было половина десятого. Туман рассеивался. Глеб выскочил на углу, где яркой вывеской уже приманивал отъявленных забулдыг алкомаркет. Опаздывая к традиционному воскресному завтраку, Глеб оббежал выдру-капсулу и, пропуская на переходе фуру, мимоходом обернулся, заглянул в кабинку трамвайного водителя. Сквозь помутневшие от сырости стекла едва различимо просматривалась неподвижная мужская фигура – матовая, стертая, точно манекен укутали в служебный комбез.

Шумы и мелодии

Встретились на «Савеловской» у вокзала. Уже по дороге на «Флакон» было заметно, что Аня нервничает. То она озиралась по сторонам, то разглядывала свою одежду, стряхивая невидимую пыль с кричаще-бирюзовой косухи и зауженных джинсов. Глеб обрадовался: «Раз волнуется, значит, словилась не только ради концерта». И тут же возникло предположение, что, может быть, Аня просто всегда такая. В кафешке она торопилась на пару, в учебном театре спешила к метро.

С прошлой встречи Аня будто бы исхудала: скулы торчали, а губы обветрились рваной полоской. Глеб вдруг подумал, что, наверное, объективно Аня не очень-то и красива. Высокая и какая-то вся заостренная – не девушка, а готическая церковь.

– Ты не боишься темноты в городе? – спросила она, когда свернули на безлюдную улицу.

– Нет, – ответил Глеб. – Вообще, район спокойный. Разок одному парню ногу прострелили. Но я тогда мелкий был.

– Мне иногда кажется, что в подвалах таких домов живет гигантское чудище. И ночью оно выходит. И может забрать. Меня, например.

– Если чудище живет в подвале, оно слабое, – ухмыльнулся Глеб, косясь на самые обычные серые многоэтажки. – Там ведь темно, сыро и нет витамина D. Тебя оно не уделает.

– Я думаю, чудище позаботится, чтобы на мне были наручники.

– А как оно выглядит?

Аня не ответила. Возможно, отвлеклась, потому что как раз пришли. Теплый сухой день сливался в бежевый закат, обещая холодную ночь, и в сумерках «Флакон» походил на военный форт из какой-нибудь игры. Только в железных фургончиках вместо боеприпасов была еда. Например, тот же поке. А в краснокирпичном штабе стояли вешалки и стеллажи с одеждой. Собственно, Глеб зазвал Аню именно в это место, потому что считал его обителью всяческой моды.

– Круто, что народу мало.

– Сюда у меня мама однажды выступать ходила. – Аня остановилась возле логотипа из трех розовых штрихов. – Говорят, их теперь закрыть могут.

Она рассматривала темную стеклянную дверь рядом с логотипом телеканала, словно за ней была не лестница, а шифр, древние письмена-подсказки, которые стоило разгадать.

– Ты был зимой? – спросила Аня куда-то в пустоту, застопорившись на полуслове, но так, что Глеб все равно понял, о чем идет речь. – Меня не пустили.

– Меня бы тоже не пустили. Я, если честно, и не рвался митинговать.

– Почему?

– Политических разборок я конкретно насмотрелся дома. Еще и на улице смотреть?

– Резонно. Только там не разборки, а русское рулетище. Типа с болью и унижением вместо патрона.

– Тогда вообще странный прикол.

Аня стала молчаливой, будто бы потерянной, и Глеб поторопился увести ее на концертную площадку. Компания там собралась попугаистая: стареющие хипстеры с холеными бородками, стройные студенты со скейтами и сутулые студенты с наплечными сумками, печальные девушки с блестками на лице и нарочито веселые девушки с дымящимися айкосами. Встречались и явные Глебовы ровесники, и динозавры-говнари, чьи шипастые напульсники в сумерках легко было спутать с кастетами.

Чуть ли не единственная из всех, Аня надела респиратор с красным пятачком-фильтром. Глеб тоже принялся шарить по карманам в поисках маски – обычной, по сути, медицинской тряпки на лямках. Ладони потели, не чувствовали, где проездной, а где просто ткань джинсов. Аня встала чуть поодаль и уткнулась в смартфон. «Сейчас она решит, что я верю в чипирование, – подумал Глеб. – Или, наоборот, может, лучше не позориться с мятой маской?» Пока Глеб копошился в карманах, Аня изучала что-то в смартфоне и вдруг подпрыгнула в своем респираторе, как поросенок.

– В номинации! Сразу в двух! – Она радостно приобняла Глеба, отчего тот невольно отстранился и тотчас мысленно себя за это обругал.

– Что такое?

– Давай встанем вон, где потише, объясню. – Аня стянула респиратор на подбородок.

Они отошли к длинной одноэтажке, в дальнем углу которой зияла яма, раскопанная ремонтниками. Аня снова и снова заглядывала в смартфон, набирала кому-то краткие торжествующие сообщения.

– Мой проект с одеждой а-ля гранж получил номинашки на хорошем конкурсе. У меня «Дебют» и, слава богам, «Альтернатива». Там топовые перспективы могут быть для номинантов. Если лауреатство, еще и бабки.

– Я гранж в основном как музыку слушал, – сказал Глеб.

– И кто, по-твоему, круче всех?

Вопрос был, очевидно, с подвохом. Но «Нирвану» Глеб и так бы не выбрал. Кобейн казался ему неопрятным торчком. А из остального гранжа он знал только одну группу.

– Pearl Jam, – произнес Глеб с натренированным на курсах британским акцентом.

– Точно! – Аня отвлеклась от чтения сайта, где выложили список номинантов. – У них мелодика грубая, как надо, но при этом Веддер умеет в нормальное пение.

– Вообще, мне показалось, что их альбом первый… – Пытаясь объяснить, что имеет в виду, Глеб рыскал глазами в поисках подсказки, но взгляд упирался то в толпу, то в дорожную яму. – Как такой карьер… песчаный и глубокий. Похожее бывает от некоторых треков «Бульвара». Пока слушаешь, ты вроде карабкаешься из карьера, с трудом карабкаешься, тонешь в песке, но поднимаешься наверх. Или как будто в яме разгребаешь дерьмо лопатой. Но разгребаешь. Не закапываешься в нем.

Аня посмотрела на Глеба, будто последнюю фразу сказал не он, а какая-то деталь его одежды или, допустим, нос.

– Да ты прям чувствуешь. Мое уважение. – Губы сжались в полуулыбке. – Нет, я серьезно.

Концерт был ужасен. Небритый мужик мотался по сцене пельменем, будто не знал, куда положить микрофон. Он орал не в ритм, причем орал всякую лирику, то про расставание, то про какую-то «золотую крошку». «Главное, самому не наговорить ничего такого», – стыдился Глеб, как если бы группа выступала от его имени. И хотя гитаристы с барабанщиком играли сносно, а соседи-скейтеры умудрялись даже дрыгаться под нехитрые запилы, после третьего трека Глеб наклонился к Аниному уху и сказал: «Если хочешь, уйдем». Она согласно кивнула.

– Шум реально, а не музыка, – заметила Аня по дороге. – Правда, иногда шум бывает искусством. Типа там нойз, например.

– Не. – Среди многоцветья бутиков Глеб ощутил странную уверенность; о жанре нойза он только слышал от Нади, и в целом слово ассоциировалось у него с олдскульным рэпером. – Я думаю, нойз и есть как раз музыка. Просто музыка, которую слепили из шума, переделав его в мелодии. А сам по себе шум – противоположность музыки. Он всегда нелогичный и тупой. Головная боль.

– От нойза, – Аня недоверчиво прищурилась, – башка может болеть, что дай боги. Там скрежет и свист.

– Но ты ждешь это. И звуки упорядочены уже конкретно тем, что их запихнули в трек. А шум – незваный гость.

Аня остановилась. Они снова проходили студию с розовым логотипом.

– Вот, – указал Глеб в сторону офиса телеканала, – и всю политику я игнорю, потому что их споры вечные для меня как шум.

Он резко замолчал, испугался, что тирада получилась чересчур лихая. Но Аня ответила скорее сочувственно:

– Я бы поделилась кое-чем по этому поводу. Только давай решим сначала, куда пойдем. Ты ведь хотел поке?

Глеб обратил внимание, что Аня кутается в косуху. Ближе к ночи заметно похолодало, а поке бы пришлось жевать на улице.

– Наверное, погода не для поке. А ты бы куда хотела?

Аня вздрогнула, будто не желала отвечать:

– В киэфси. Тут есть рядом?

– Прямо через дорогу. Может, застегнешься?

– Нет. Мне нормально.

– Могу вообще дать пальто.

– А сам в чем останешься?

Курицу в панировке Глеб на деле терпеть не мог. Зато идти туда действительно было близко, и уже через пять минут капиталистическая версия Троцкого приветствовала ехидной улыбкой. По пути Глеб ломал голову, уместно ли платить за двоих. Мама и отец называли это хорошим тоном, да и Вика, он помнил, убеждала, что раздельный счет на свиданиях – некруто. А вот Надя, несмотря на вечное безденежье, башляла принципиально сама и однажды при Глебе окрестила Володины попытки угостить ее раменом «сраным одолжением». Глеб не жалел денег, но спрашивать Аню напрямую стеснялся, как если бы такой вопрос был официальным заявлением: «Коллега, в данный момент я намерен к вам клеиться. Что скажете?»

– Надо, чтобы кто-то последил за вещами, пока заказываем, – пробормотала Аня, швырнув косуху на диван у единственного свободного столика. О каких вещах идет речь, кроме той же Аниной косухи, которую спокойно можно было бы пока не снимать, Глеб не понял. Но повод избежать неловкостей с оплатой нарисовался отличный, поэтому он согласился:

– Давай сгоняю и возьму, а ты посторожи. Ты что будешь?

– Твистер. Неострый. И чай. Зеленый, если есть.

Небольшое помещение строило из себя американский салун, но среди ковбойского интерьера сплошь и рядом проскальзывала слепящая, фастфудная краснота логотипов и объявлений. Отстояв очередь, Глеб так и не придумал, что взять, кроме такого же стаканчика чая, как у Ани. Колу он, как подобает зожнику, презирал.

«Наверное, странно, что я не ем ничего, а она ест», – мелькнула идея в духе маминых назиданий. И испарилась. Ане было все равно. Она жевала свое подобие шаурмы с неподдельным аппетитом и одновременно трепалась, измазываясь в майонезном соусе, роняя крошки на стол и себе на джинсы. «Вот она и есть мелодия, не шум», – думал Глеб, чувствуя, как что-то требует действовать уже сегодня. Но поцеловать Аню значило прыгнуть с вышки. Прыгнуть в мутную воду, температура которой сродни коту Шредингера – одновременно и теплая, и обжигающе ледяная, словом, она неизвестна, пока не прыгнешь.

– Я тоже устаю иногда от споров. – Аня откусила разом чуть ли не четверть ролла. – У нас же сейчас постправда, и мы носимся… не со своими правдами даже, а с идеальными моделями мира из головы.

– Мне кажется, дело вообще в интернете, – сказал Глеб. – Много людей сразу слышно. А у меня и дома раньше…

– Да ну, не в технологиях дело. Они – всего лишь огромное результатище чьих-то идей.

Глеб хмыкнул:

– Угу, а по цивилизационной теории – у нас на курсах рассказывали, – какие технологии, такое и общество.

– Одно другому не мешает. Проблема во взгляде. Мы приучили себя, что мы центр Вселенной. С эпохи Возрождения. Ты, как историк будущий, должен знать.

– Дипломат, – поправил Глеб.

– Ну или да. По-любому наша проблема в том, что мы считаем себя пупом земли. Ценим субъективность и смотрим из себя типа, снизу. А надо опять сверху попробовать. Или лучше сбоку.

– Ты же политеистка, – подколол Глеб. – В Ренессанс возрождали античность твою любимую.

– Там по-христиански ее возрождали, – спокойно объяснила Аня. – У христиан же все либо высокое, либо низкое. Либо ад, либо рай. Либо палач, либо жертва. И центр – либо человек, либо Бог. По-политеистски на мир смотреть – это именно сбоку.

– Как?

Аня взяла сразу четыре салфетки. Вытерла руки и лицо, достала из кармана антибактериальные влажки и стала драить ими стол, распространяя мыльно-озоновый запах.

– Наверное, это когда в центре и люди, и боги. Тру политеисты умерли давно. Но я стараюсь понять. Ладно, чего гружу тебя. Расскажи лучше, как в театралке дела. Вы сейчас что-то ставите?

Пока убирали подносы и выходили, Глеб объяснял, почему ему не понравилось на актерских курсах, стараясь не показать себя неженкой. Улица обдала автомобильным гулом и холодным, трясучим ветром. Вечер будто поторапливал машины, отблески фар высвечивали цветомузыкой уже совсем зеленые кроны деревьев.

– Не знаю, – сказала Аня. – Я думаю, тебе бы пошло играть в театре. А лучше в кино. Ты фактурный – для актера идеально.

Она затормозила, видимо соображая, где метро, хотя проход в подземку маячил снующими людьми совсем близко.

– А ты тоже… – выдавил Глеб, потерявшись на середине фразы.

– Чего я тоже? – Аня повернулась к нему с веселым любопытством, и стало ясно, что пора решать, прыгать с вышки или не прыгать. Глеб мысленно разбежался и прыгнул. Получился скорее не поцелуй, а касание сухих губ почти такими же сухими губами. Похожим аккуратным движением иногда убирают застрявшее в чьих-то волосах подушечное перо.

– А ты молодец, – сказала Аня.

– Тебя проводить? – спросил Глеб и услышал утвердительное угуканье.

Обещание

Приглашение. Вот уж чего Глеб не ждал. Так обычно в сериалах делают, после того как в баре наклюкаются. Взрослые делают. Хотя постойте. Ане восемнадцать. Неужели настолько быстро все легчает, когда год рождения вычитается из текущего года, оставляя палочку с вертикальной бесконечностью?

Бесконечно долго ехали в вагоне, сидели полуобнявшись, и было даже жарко. Болтали про преподов, о насущном. Аня сказала, что живет в квартире покойного дедушки. Глеб сказал, что у него тоже оба деда умерли, давно, оба от инсульта. Потом опять говорили про учебу, смешливо жаловались. На «Теплом Стане» народ из вагонов посваливал, Аня сняла респиратор, и поцеловались наконец нормально, с языком. «Вот он, оказывается, какой, “Теплый Стан”», – радовался Глеб. Говорят обычно: заводит. Заводит она или он. Но человек – не заводной апельсин. Завести его нельзя. Зажечь можно, как звезду у Маяковского. Глеб зажегся. До «Ясенево» пара минут осталась, а он думал, упадет в обморок на креслах драных, под свист состава. Думал, что все, допрыгался – готическая церковь. В ней, как водится, свежо и кружится голова. И вроде Аня курицы тошной поела недавно, а не скажешь. Свято место всегда чисто. Почти как улицы в Ясеневе. По улицам они шли мимо длинной стены из плотно стоящих подряд высоток. Шли за руку, и некоторые высотки тоже друг за друга держались арками. В одну такую арку Аня увела спустя пару кварталов – три одинаковых двора замелькали чередой. В Ясеневе Глебу все казалось одинаковым, как будто строители в реальности овладели копипастом. На четвертом дворе Аня махнула рукой в сторону подъезда, который Глеб вроде уже пару раз видел за последние минут пять. «Вот мой дом». Ничего особенного. Островерхая крыша навеса, скалится кодовый замок. Глеб тут погнал прощальную мантру: «Встретимся на неделе, как приду, обязательно напишу». Аня театрально зевнула: «Зайти ко мне ненадолго не хочешь?» Глеб учуял, что отказываться не стоит. Согласился.

Лифт был в допотопном стиле, тросами и балками наружу. Коробка на виселице. Внутри не целовались, потому что банально. Целовались уже в прихожей. Квартира – двушка на советский лад. Лакированный стол в гостиной, на столе серебристый макбук уснул пришельцем из будущего. Помыли руки по очереди, а потом заварили на кухне чай. Черный чай Аня не пила, предложила на выбор: зеленый или иван. Глеб выбрал иван, как выяснилось, не зря – тот отдавал кислинкой и свежим сеном. Потом, как сено несвежее, хрустели красные пуфики. На них переместились, когда Аня показывала свою комнату. Полулежали, целиком обнимались. Глеба поразила люстра – уменьшенная модель хрустального архипелага. Он пытался на люстру смотреть, но слепило. Немудрено – восемь ламп светятся.

– Трудно смотреть на солнце, – сказал. И добавил: – Сегодня вообще как-то трудно. Кажется, кругом солнце.

Аня ответила матерной рифмой к «солнцу» и начала опять про гранж:

– Надо написать старшекурснице одной, она обещала пригласить, если что. Мы сделаем коллекцию, может, и для «Енота». А то «Енот» загибается. Это дизайнеры такие питерские, типа профсоюзище у них топ, кооперация… по крайней мере, стоит попробовать. И мне еще зачет должны, я надеюсь.

Глебу нравилось, как она говорит. Нравилось, как Аня делает паузы, как звучит голос, как двигается лицо: рот, скулы, брови. Это зажигало его не меньше, чем Анина внешность. Глеб слышал как-то, что женская красота в первую очередь считается визуальной. Тут эта гипотеза рушилась на глазах, вернее на ушах. Едва Глеб напомнил, что метро закрывается через полчаса, но он может вызвать такси, Аня ответила: «Хочешь, оставайся у меня до утра». И Глеб опять поцеловал ее, и Аня погасила большой свет, оставив ночник. В полумраке раздевались одновременно, косились друг на друга – следили, как бы не перегнать визави. Все изменилось, как только упали на плед, и ночник Аня тоже выключила. Глеб чувствовал колючее, потом алкогольно-ягодное, хотя никто не пил, потом началось гладкое с теплым, потом секунду он гадал, правильно ли зажал резервуар, а то вдруг воздух не выпустил, но сразу забыл об этом – осталось гладкое, потом туманное острое морское, потом ненадолго возникло шершавое холодное, он чувствовал горькое-кислое-сладкое-соленое разом, чувствовал ветер, какой-то пыльный чулан, даже каштаны чувствовал почему-то пятками.

Не чувствовал он, правда, при этом толком ни себя как такового, ни Ани.

Когда Глеб вернул свет, чтобы найти разбросанную по комнате свою и Анину одежду, ему показалось, что все видимое бесстрастно и скучно, а по-настоящему сексуальна темнота. Была только что. Глеб выкинул презерватив в мусорку, собрал одежду и снова лег, натягивая трусы. Вспомнил, что смартфон в джинсах вибрировал, когда доставать его было неуместно. Аня прильнула задумчивым эмбрионом. Глеб в тот момент подумал, что никакая перед ним, конечно, не Афина Паллада, а нежная девочка, может быть, в чем-то даже младше него. Он вдруг пообещал себе, что не бросит Аню первый. Пообещал с той кинжальной ясностью, с какой дают клятвы, хотя слова «клятва» в голове не звучало. Он спросил:

– У тебя получилось?

– Никогда так не интересуйся, – поморщилась Аня. – Если не любишь вранье слушать. Но раз уж мы с тобой два человека в поисках истины, скажу вот что: в целом было прекрасно, хотя в следующий раз можно помедленней.

– Я просто девственник. Был, – признался Глеб.

– Я тоже была. Год назад.

Глеб смутился и решил сменить тему:

– Мне, видимо, родители звонили. Надо им набрать.

– Ага, я слышала, как жужжит. Мне тоже, кстати, надо отписаться, добралась ли до дома. Я же типа праздную свои номинации и рискую напиться в дуплище. А ты можешь пока на кухне со своими поболтать.

Звонил отец. Четыре сообщения и три пропущенных. Глеб должен был ночевать у него, якобы после встречи с друзьями. Рассказывать родителям о свидании не хотелось, так как было опасение устать от расспросов.

– Привет, пап. У меня все в порядке. – Глеб сидел в одних трусах на жестком табурете около вытяжки.

– Ты живой? Еще пару часов, Глеб, и я бы звонил Василичу из ментовки, чтобы тебя искать. А ты знаешь, как я не люблю возиться со знакомыми из ментовки.

Отец говорил сердито, но спокойно. Видимо, не волновался, понимая, что Глеб скорее всего тупо загулял на вписке.

– Угу. Вообще я не думал, что так получится… просто… у меня появилась девушка, и я у нее сегодня.

– Какая девушка, Глеб, ты бухой, что ли? Скажи адрес, я за тобой заеду. Или вызывай такси и сам приезжай. Мигом.

Глеб оторопело сглотнул слюну. Покидать Аню почти сразу после секса казалось чем-то ужасно неправильным.

– Извини. Я не могу от нее уехать прямо сейчас. Некрасиво будет.

– А то, что ты обещал ко мне прийти в одиннадцать, Глеб, а уже час ночи, красиво? – не отступал отец.

– Нет, извини, просто…

– Дуй ко мне без разговоров. Если барышня твоя реальная, не обидится. План был, что ты сегодня у меня.

Глеб ощутил невыносимую, давнюю тяжесть, будто у него на плечах лежал гигантский мешок с картошкой, который он раньше отчего-то не замечал. Мешок хотелось скинуть. Помолчав в трубку несколько секунд, Глеб сказал:

– Нельзя всегда по плану. Может, сделаем исключение?

Отец продолжал ругаться, доказывать свою правоту и, вероятно, добился бы результата, но Глеб ему больше не ответил. Он сбросил вызов, потому что за стеной раздался краткий выкрик и громкий треск. Уши дернуло давней знакомой – колючей проволокой. Глеб оставил смартфон на кухне и побежал к Ане.

– Что случилось?

Аня сидела у стены на полу. В расстегнутой рубашке, она вытянула вперед голые ноги и сверлила немигающим взглядом потолок.

– Что случилось?

Вокруг были разбросаны стеклянные ошметки смартфона. Не оборачиваясь, Аня выговорила будто бы небрежно, но с явным усилием:

– Да маму, похоже, в тюрьму хотят посадить.

Интерлюдия

Светлана уже могла бы позволить себе личного водителя, но любила метро и прогулки пешком. Выходя с работы, она проезжала по прямой пять станций на север. Две из них специально, чтобы вернуться домой через парк. Она жила в квартире, купленной еще вместе с бывшим мужем. Иногда каталась на дачу, где росло немного клубники. Дачу Светлана выбрала себе тоже относительно скромную, не то что некоторые коллеги, каждый уик-энд откипавшие в роскошных коттеджах, – она любила это невзначай подчеркивать в разговорах с вышестоящими. Светлана нанимала для дачи сторожа на зиму и помощницу на лето, ухаживать за ягодами.

На что Светлана тратила остальные деньги? Салоны красоты, допобразование для сына, дорогая одежда, доставка – стандартный набор человека и с куда меньшим доходом. Что-то она откладывала на валютный счет, который де-юре принадлежал не ей, но в целом предпочитала сиюминутные траты. Например, дизайнерские очки с линзами, делающими предмайскую Москву темно-розовой. Розовая свежевыросшая зелень, розовые мостовые и розовое одиночество в розовой толпе, семенящей прочь из подземки.

Раньше Светлана розовый ненавидела. Это был цвет людей, которые корчили из себя властителей мира – корчили в клубах, ресторанах, на выставках, по телевизору и в культурных центрах. Она сразу замечала их – по розовому блеску кожи. Неважно, будь то стареющая интеллектуалка на радио, которая самодовольно посылает всех налево и направо, или молодой коммерс на «мерседесе», который тебя, секретутку, желает склеить за обед в суши-баре. Приятельницы намекали Светлане, что следует нравиться подобным людям. Что коммерс на «мерседесе» – принц на белом коне. Светлана кивала, а про себя думала сломать систему. Стать королевой без принца.

Правда, принц вскоре появился, причем почти такой, какого Светлана хотела в школе. Не на коне, а в военной форме и со служебным оружием в сейфе. Оружие нравилось Светлане больше, чем долларовые банкноты. В оружии была драконья красота. В банкнотах – змеиная фальшь.

Считается, что змий в русской традиции – синоним дракона. Светлана видела разницу. С красивыми драконами боролись рыцари из европейских легенд, по факту либо неприкаянные полуразбойники, либо облапошенные идеалисты. Неуклюже длинного змия побеждали богатыри: либо талантливые рекруты из простого люда, как Никита Кожемяка, либо святые вроде Георгия Победоносца. В мире Светланы, полном символизма, банкиры и дельцы поклонялись противным змеям, военные – крутым драконам.

Герб Москвы неслучайно вызывал у Светланы чувства сродни тем, какие некогда она испытывала, проходя мимо сталинки аспиранта РГГУ, в которого была влюблена до знакомства с принцем. Аспирант водил на свидания, окрестил «эльфийкой», целовал в шею три раза на прощание, а потом тупо надоел. Надоел разговорами о единении с народом, нездоровой любовью к противным устрицам и кожей, подернутой розовым блеском. Именно тогда Светлана стала этот блеск различать.

Принц из драконьей касты появился после аспиранта. Первые пару лет он был могуч, свиреп и прекрасен. Потом у них родился сын, синеглазый и крикливый младенец. У Светланы появились бессонные ночи и два седых волоса. У принца все чаще появлялись командировки и какая-то печаль вместо былой свирепости. Вскоре оказалось, что принц фанатеет по змеям сильнее, чем по драконам. И даже якшается тайком с иными гадюками. Светлане оставалось только пожимать плечами. Сын уже учился в школе, когда она поняла, что ей нужен какой-нибудь Федот-стрелец, а не особа благородных кровей. Благородные сплошь предавали драконов в пользу змей. И принц, считала она, предал ее во всех смыслах, предал непростительно. А вот Георгий Победоносец ни за что не предаст, Светлана точно знала. Едва она увидела флаг с гербом города, развевающийся около пруда в парке, то решила подойти поближе, к берегу.

Она искренне гордилась, что была частью команды, которая сделала город по-настоящему клевым. Например, снесла под корень прыщи-ларьки чуть ли не за одну ночь – лихо, по-богатырски очистила улицы от ужей и медянок. В этом парке возле дома тоже чувствовалась рука команды: ровные тротуары, элегантная металлическая оградка, ухоженный пруд.

Светлана часто бродила здесь после рабочего дня и представляла, что рассказывает какой-нибудь молодой журналистке о своей жизни, дает интервью и справедливо костерит розовых людей-змеепоклонников. Она видела себя в ряду хозяев страны, видела, как одним фактом своего успеха унизит всех обидчиков и вероломного принца, сделает это без прямой мести, о которой тоже порой мечталось, но которая пока казалась совсем уж крайним вариантом.

От подобных фантазий отвлекло совпадение. Светлана даже сняла очки. На берегу, у раскидистого дерева, сидел сын. Прямо на траве, растрепанный, в школьной форме. Вместе с девушкой. О девушке сын упоминал вскользь, дескать, из-за нее поругался с папашей-принцем. Что ж, поделом папаше.

Да какое совпадение? Все логично: сын и Светлана, понятно, живут недалеко, тут ближайший к их квартире красивый парк. Куда еще вести девушку, если тусишь с ней на районе? Девушка Светлане понравилась: остроугольная, не слишком красивая, но и не уродина. Усталые глаза выдавали усердную натуру. Парочка разглядывала уток, которые клевали что-то в воде посреди пруда.

– Я рад, что обошлось, – сказал девушке сын.

– Не обошлось, – ответила та. – Просто пока не так серьезно, как мне казалось. Есть пространство для маневра, и то ладно.

– Опять у тебя пространства… – Сын робко приобнял девушку. Она сидела мрачная, чуть нахохлившись. На горке поодаль стояла открытая беседка с колоннами, и оттого пруд, переливаясь ртутной белизной, напоминал озеро при древнем святилище.

– Что за утки? Оранжевые какие-то…

– Огари, ты не знаешь?

– Нет. – Девушка придвинулась к воде. – Они здоровые, выглядят как сказочные лебедища… или фениксы.

– Значит, – сын заискивающе улыбнулся, – утки-фениксы. Зимой замерзают, превращаются вообще в снег, а по весне возрождаются. Ну, из растаявшей воды.

Глаза девушки вдруг зажмурились. Так Светлане показалось. Она не стала подходить, смущать. У сына, похоже, первая серьезная пассия. Очки Светлана надела обратно, вернула презираемый розовый оттенок. Вздохнула и зашагала в сторону дома. Воображаемый журналист спрашивал: «Ваш сын – атташе в нашем посольстве в Германии. Помогла ли ему в карьере очевидная связь с вами?»

«Нет, никаких связей. Моя поддержка всегда была – отправить на подготовительные курсы, накормить, поделиться советом. Оплатить репетитора, если требуется. Но сто процентов ничего больше. Мы не продаемся за деньги и не покупаем никого, кумовством не страдаем. Мы служим».

Часть вторая

Arroganz ist ein Fehler[5]

Согласно золоченой табличке на входе, гимназия, где учился Глеб, отличалась углубленным изучением иностранных языков. Престижная, как трюфельная паста, – не каждому по вкусу, но вроде круто, деликатесно, и некоторые давятся через силу. Мишане, например, Глеб советовал перевестись в математическую школу. Тот отнекивался, что разделение на технарей и гуманитариев устаревшее, языки нужны любому и чего ты, в конце концов, пристал. Мишаня часто хватал тройки на устных экзаменах, потел перед ними в коридоре, повторяя монологи, и тряс рыжей башкой, словно шаман в экстазе.

В конце десятого класса, кроме английского, сдавали второй язык, в случае Глеба и Мишани немецкий. В темном коридоре около экзаменационного кабинета не было ни стульев, ни свежего воздуха. Матово-бежевые стены, казалось, поглощали весь кислород. Еще и болталась по коридору чертова дюжина сдающих с ноутбуками вместо тетрадок: старинную традицию проверять знания зубрежкой монологов учителя не нарушили, а дополнили – потребовали придумать ко всякой теме оригинальную презентацию, и повторяли ученики по слайдам. У Мишани, как обычно, дергалась от волнения голова. Глеб стоял с ним рядом. Он сдавал первым, но результаты объявляли в самом конце – пришлось маяться вместе с остальными. Мишаня, наоборот, хотел последним. Правда, когда завуч по языкам пригласила пятого, Мишаню легонько подтолкнули в сторону кабинета.

– Давай ты, а то после тебя одни девочки, – сказала очкастая блондинка из параллели, отличница, которая тем не менее всегда до упора учила в коридоре.

Мишаня пробормотал булькающим голосом:

– Я бы еще почитал минутку. Можно следующим?

– Михаил, перед смертью не надышишься, – ответила завуч с ласковой улыбкой.

Она вела у Глеба немецкий – маленькая седая женщина, почти старушка, но на редкость бодрая. Она ездила на русско-немецкие форумы, писала статьи и однажды посвятила целый урок экологической реформе в Европейском союзе. Обычно мягкая в общении, принимая экзамены, завуч лютовала эскападами из разряда: «Kannst du mir etwas von Goethe jetzt vorlesen? Ein paar Zeilen reichen erstmal. Nein? Warum nicht? Wozu lernst du denn diese Sprache, wenn du dich für die Kultur nicht interessierst? Für den Biertourismus ist der Google-Übersetzer schon genug»[6].

Глебу, как и ей, претила манера одноклассников зубрить прямо перед сдачей. Иногда он подкалывал какого-нибудь обеспокоенного хорошиста: «Что у тебя за тема? Sehenswürdigkeiten?[7] Обязательно расскажи про буковый лес рядом с Веймаром. Убийственно красивое место. И не забудь, что раньше там была суперская биржа труда, где башляли каждому свое».

В этот раз Глеба ничего не веселило.

– Может, лучше наша звезда пойдет? – Он бросил взгляд в сторону отличницы. – Почему Миша вперед нее должен, у нас какой-то закон есть?

Отличница покраснела и уставилась в пол. Глеб ей нравился, но она никогда не давала ему повода догадаться.

– Не закон, – покачала головой завуч. – Хороший тон.

– Хороший для кого? Для стервы-пятерочницы? – Глеб цыкнул зубами, как будто собирался плюнуть себе под ноги.

Одногруппники молчали и смотрели куда угодно, только не на него.

– Да ладно, ладно… – согласился Мишаня. – Я пойду.

Видимо, Мишаня решил, что, если Глеб, который последнее время стал какой-то бешеный, замутит скандал, настроение экзаменаторов снизится не к добру.

– Вот, правильно. – Завуч вздохнула и покосилась на Глеба. – А ты лучше в столовую прогуляйся, борец за правду. Михаил тебе позвонит, когда все сдадут.

Глеб, кивнув, зашагал прочь, но не добрался до столовой. Он вышел к пустынной лестнице изучать ступеньки. Вниз – двенадцать. Двенадцать – вверх. Будто эхо шагов чеканит по часам сутки. Сквозь окна пробивался свет, уже по-летнему накаляющий железные перила до белого блеска. Май кончался, и тем яснее становилось, какой, несмотря на все проблемы, он был счастливый. Именно был. И привел к нулю. Вверх – плюс двенадцать. Минус двенадцать – вниз.

В их первую ночь Аня ни о каком нуле не заикалась. Да и не было никакой «их первой ночи». Это Шахерезада наверняка исчисляла ночи, которые были чьи угодно – не ее. Арабская Жанна д’Арк, спасающая народ от безумного тирана, или, может, просто бедная девица, проданная отцом-визирем. Что ей оставалось? Глеб и Аня ночи не считали, не думали о том, кому ночи принадлежат, потому что темнота – не однушка в Бибирево и нет ее ни в одном реестре собственности. Считали они тогда осколки стекла на полу, собирали их порой носками, не страшась пораниться трупом айфона. Гудели пылесосом за уборкой, варили картошку в мундире под гудение вытяжки и гудели неслышимо, друг от друга – благостно, от новостей – тревожно. Глеб, конечно, опасался, что отец его за нарушенное обещание как-то накажет, но виду не показывал, не тот случай. Первый раз ослушался родителя, о, страдалец! Аня вот боялась, что накажут не ее, а маму. Глеб рассыпался в неловких предложениях помощи. «Я спрошу отца, может, у него есть хорошие юристы». Аня: «Мои родители сами хорошие юристы. Слишком хорошие».

В чем заключалось дело Аниных родителей, Глеб так толком и не разобрался. Деталей Аня то ли не знала, то ли не говорила. И вся история представлялась ему задачкой с переменными, где вместо конкретных чисел сплошные n, a, b…

Дано: отель, которым владеют преуспевающие муж и жена – двухметровый сын питерского профессора и черноглазая внучка раввина. Гордо стареющая пара, много посещают вдвоем театры. У мужа кандидатская степень по праву, публикации в иностранных журналах. У жены – предпринимательская карьера, меценатство, интервью опальной прессе. Да, их бизнес помогал тем, кого не увидишь по телику. Гостиничный бизнес непростой. Особенно непростой, если бесплатно даешь публичную площадку организации, которую правительство терпеть не может. И вот весной эта организация проводит большую встречу. Можно сказать, свое Учредительное собрание. В конференц-зале отеля Аниных родителей. Туда, пока Глеб и Аня слушали дерьмовый концерт на «Флаконе», пришло много людей. В том числе полиция, которая потребовала разойтись. Вопрос: если встреча и ее главные участники накрылись медным голосом капитана, то что и кто накроется следом? Ответ: площадка для встречи и ее владельцы – Анины мама с папой.

Поначалу Аня паниковала, думала, угроза совсем близко, но спустя пару дней успокоилась: уверяла, что иски на маму канительные, что шиш, не заберут ее родичей в царство решеток. Пронесет. Но и от коронавируса может пронести, а все же логичней обезопаситься и сделать прививку. Здесь была актуальна прививка в виде забугорного подданства. Такое решение: пока никого не заключили под стражу, пока только проблемы у бизнеса, уехать в Германию, ведь среди немцев у Аниного папы много приятелей и партнеров. «Deutschland ist ein Bundesstaat, der in Mitteleuropa liegt»[8], – отвечал Глеб на экзамене свой монолог. Неслучайно он был готов идеально, сдавал первым.

Правда, из решения одной задачи вытекал вопрос для другой, посложнее. Нужно ли уезжать Ане? Глеб осознавал: если Аня свалит с родителями, то для него она окажется царевной-лягушкой, испарившейся в тридевятые дали.

Аня совершеннолетняя. Ей досталась собственная квартира. Она талантлива: проект с фланелевой рубашкой не победил на конкурсе, но претендовал на победу в двух номинациях и был отмечен как перспективный. Некоторые члены жюри пророчили Ане карьеру еще до окончания универа. Один дизайнер сказал, что, пусть Аня соорудила велосипед и презентовала свое детище чересчур пафосно, стиль у нее есть. Кроме того, у Ани есть Глеб. Вернее, Глебу хотелось думать, что он у нее есть.

Ушедший май эту принадлежность подтверждал.

Мама Глеба часто заказывала на завтрак багет из пекарни. Теплый и сытный, багет не съедался до конца двуротой семейкой, а к следующему утру, подобно толкиновскому троллю, обращался в камень. Воспитание обязывало маму Глеба не выкидывать хлеб, так что окаменелые багеты копились в кухонном ящике. Когда первого мая Аня и Глеб сели в электричку до станции «Покровское-Стрешнево», специально, чтобы покормить в большом парке отчего-то невиданных Аней прежде уток-огарей, Глеб взял черствые остатки багетов. Аня взяла плед, металлический термос и две кружки. Кружки – не только чтобы пить чай, но и чтобы размягчить хлебный камень в горячей воде, превратив его в скользкий мякиш. Мякиш Аня с Глебом кидали в пруд, наблюдая, с каким искренним азартом жуют кряжистые клювы.

– Да ну, я не хочу в агентство, – сказала Аня, замачивая очередной кусок. – Не хочу кормиться от кого-то, как эти утки. Я хочу делать свое. Ни от кого не зависеть.

И так серьезно прозвучали ее слова, так при вежливом пока что, весеннем солнце сверкнула индийская родинка, что и Глеб ей точно бы весь в ответ засверкал: вот же она, свобода, вот он же он и есть, тот самый реалистичный вариант его фантазии быть воином – делать свое, ни от кого не зависеть, бороться за успех.

– Может, мне на продюсерский поступить вообще? Могли бы вместе что-то срежиссировать, – произнес Глеб.

Они еще час обсуждали магазин одежды, бренд, кто чем займется. Им было наплевать, насколько идея близка к реальности. Казалось, все уже сотворено их словами, рождено по методу божьему где-то в любимом Аней пространстве идей. Нужно лишь вытащить оттуда готовую мечту.

Назад из парка возвращались в наступающей темноте, лезли напролом сквозь кусты. В самой гуще остановились и начали целоваться.

– Пойдем, а то ветки колются, как шприцы, – сказала Аня.

Как раз тогда Глеб сравнил эмиграцию ее родителей с прививкой от коронавируса. Аня спросила:

– Думаешь, мне такая прививка показана?

– Думаю, не показана. Тебе-то зачем вообще уезжать?

– А я делала, кстати, вакцину два месяца назад. Настоящую.

– И все равно ты везде в респираторе.

– Респище – дополнительная защита. Не каждый, как ты, везучий – переболеть и не заметить.

Глеб не рассказывал Ане, что кое-какие симптомы он заметил. Тем более с мая колючая проволока в ушах возникала куда реже – видимо, действовали лекарства, назначенные терапевткой. Скрывал он и некоторые другие вещи. Когда мама требовала приходить домой к одиннадцати вечера, Глеб изображал, что якобы у него много домашки. Впрочем, мама требовала ранних возвращений нечасто, порой отпускала с ночевкой и радовалась, что у сына кто-то появился. Глеба пугало, что́ мама скажет, узнав об Аниной семье. Противно было бы угодить в роль Ромео. Правда, и таить историю Аниных родителей Глеб тоже не стал. Хоть крошечный, а все же шанс, что мама войдет в положение и как-то со своими связями поддержит, стоило использовать. Иначе к чему тогда его заверительные «помогу чем смогу»?

В первый день после майских праздников мама проснулась пораньше, положила себе бурого риса из пароварки и спросила Глеба:

– Ну, как твоя девушка?

Глеб обрисовал ситуацию осторожно и без эмоций, чтобы не выдать стыдной надежды на помощь.

– М-да, как бывает… – Мама ковырялась в миске круглыми костяными палочками, уничтожая надежду. – Девочка-то ни в чем не виновата… Ты, главное, не вздумай подставляться из-за нее. И отговаривай от идиотских поступков. Она родителей своих любит, что справедливо, да только они не пушистые. Этими штуками такие ведомства занимаются, что я тебя, случись чего, сто процентов не вытащу. Не лезь, бога ради, ни в какие пикеты.

До пикетов не дошло. На День Победы Глеб отпросился ночевать у Ани. Она встретила его в дверях, одетая в спортивный костюм. Пряча под капюшоном лицо с красными глазами и потекшей тушью, она предложила купить водки. Глеб сообразил, что повод весомый. Водку глушили всю ночь, сидя на обкусанном диване, используя вместо стола табуретку. Накладывали на бородинский хлеб липкие комья квашеной капусты и запивали каждую рюмку капустным же рассолом, отчего рот немел, словно заболоченный. Аня много, сбивчиво говорила, и чем дальше, тем яснее было Глебу, что лично он девятого мая Германии проиграл.

– Отеля уже у нас фактически нет. Если я останусь, они могут мне тут устроить, чтобы родителей шантажировать… Или просто из мести. Мне надо ехать через неделю, – призналась Аня после четвертой рюмки.

– Кто «они»? – морщился Глеб то ли от непривычной химозной горечи, то ли от грустной новости.

– Ты не понял, у кого теперь дело? Они родителям ничего не простят.

– А тебе?

– А мне зачем прощать?

– Стоп, – сказал Глеб. Комната напоминала ему надувную лодку, раскачиваемую на речных порогах. – Откуда ты берешь инфу? Есть конкретно угрозы, что тебя станут преследовать?

Аня бросила вилку в пластиковую банку с рассолом. В лицо Глебу угодила кислая капелька.

– Да я просто живу в реальном мире, в отличие от тебя.

– Я тоже читаю новости.

– Тебе же на все похер, – гнула Аня свое. – Похер на коронавирус, на тысячи смертей в больницах. Ты маску носишь только при мне, думаешь, незаметно? На репрессии тебе еще больше похер, тебя волнует исключительно, уеду ли я. И я тебя не виню. Тебе повезло, что можно на все наплевать. Мне так не повезло.

Глеб готов был парировать, что его жизнью Аня не интересуется вовсе, что все их общение вертится вокруг ее проблем, что его безразличие к политоте берется от усталости, от желания заняться чем-то осязаемым, созидательно-простым, не как у родаков… но не хотелось наезжать на Аню, печальную и пьяную. Глеб встал с дивана и прижался своим лбом к Аниному, как иногда делал с партнерами по байдарочной гонке перед стартом:

– Извини. Поступай как надо.

Аня потерлась о его лоб щекой, дохнула в ухо спиртом и солью. У нее была сухая кожа на щеке. Глеб вдруг понял, что эта сухость – страх. Страх ему недоступный, но абсолютно твердый. Страх, одновременно принадлежащий и загадочной мелодии, и грозной Афине, и слабой девочке.

– Ты можешь приехать летом ко мне в Дюссельдорф, – сказала она.

– Обещаю. Обещаю, что приеду к тебе, – подтвердил Глеб. – Не летом, так осенью.

– Надеюсь, адилище с вирусом кончится и границы откроют для всех.

Однако адилище на то и адилище, чтобы не кончаться. Уже в последней декаде мая стало ясно, что число заболевших в России растет, привитых мало, а значит, никакие границы Германия для туристов летом не откроет.

«Die Landeshauptstadt von Nordrhein-Westfalen ist Düsseldorf»[9], – добавил Глеб в свой монолог на экзамене ненужную реплику, стремясь очередной раз напомнить себе о своем обещании. Учительская комиссия на излишнюю подробность внимания не обратила. Завуч же, когда наконец объявляли результаты, снизила балл за дерзости в коридоре:

– Herr Koromyslow kriegt vier von fünf Punkten. Denn die Arroganz ist ein Fehler, besonders für einen künftigen Diplomaten[10].

Оценка была Глебу безразлична. В темном экзаменационном кабинете он таращился на портрет Гете и думал, что, пожалуй, училка права и высокомерие действительно будет ошибкой. Ошибкой, которая помешает приехать к Ане. Чтобы получить визу в Германию, стоило отбросить и гордость, и стеснение, и прочие «себе дороже». Стоило просить о помощи у родителей. В конце концов, им и так пришлось бы давать согласие на выезд несовершеннолетнего.

Будущее тотально

Анна 20:21

я поговорила с папой

он сказал простую визу оформить пока без шансов. тебе как знающему язык лучше сварганить заявку на обучение в Германии. выбрать колледж, чтобы отучиться 12 класс

это кстати реально почему нет. поступишь и у нас поживешь первое время. У нас отличное местечко завтра сфоткаю какой тут рейн

Глеб 20:22

я не успею так быстро 11 класс придется заканчивать в рф

мне бы для начала просто к тебе съездить

Анна 20:33

что делать если обстоятельства

но я буду рада если ты прилетишь

все не так сложно как кажется. Я учу уже немецкий вовсю

– Тебе бедро или мякоть? – спросила мама.

– Да, – ответил Глеб, не отвлекаясь от переписки.

– Что – да?

Глеб 20:41

вообще если помощь нужна с немецким, я к вашим услугам мадмуазель

а то по видео давно не созванивались

– Наверно, бедро.

– А салат?

– Немного.

Анна 20:44

ахаха

ты король дойча но у меня и так тут полно учителей просто с тобой наоборот хочется на русском

папа меня тренирует) по видео давай завтра?

Глеб 20:44

можно

после шести

Курицу мариновали в меду и соевом соусе, прежде обсыпав розмарином и поперчив. Сладковатая, с блестящей корочкой, издалека она смахивала на гигантскую переспелую ягоду.

Глеб вернулся от репетитора, который вежливо чморил его за четверку на экзамене. Ужинать не хотелось совсем: репетитор хоть и сердился, но в честь конца учебного года солеными галетами угостил. Мама же торопилась сесть за стол – резала курицу так, что бронзового цвета сок брызгал на поднос. Кудри на маминой голове намекали: она провела выходной день в салоне, а значит, как обычно после процедур, была голодна.

– Ты с Аней переписываешься? – спросила она, пока накладывала себе и Глебу салат. Моцарелла, пучки рукколы, томаты черри и никаких огурцов. Все как любит Глеб.

– Да. Спасибо, мне хватит. Думаю, что делать, чтобы к ней скататься. Границы для туристов почти везде в Шенгене закрыты. Через Грецию добираться далеко и дорого…

– А ты уверен, что тебе нужно скататься? – спросила мама.

– Уверен.

– Сейчас подъем короны снова. – Она отрезала столовым ножом кусок мякоти и стала жевать. – Ничего не откроют. Только Венгрию для привитых, в которые ты пока даже по возрасту не годишься. А в Германию нужна либо родственная, либо другая серьезная виза. Как ты собираешься ее получить?

Глеб ткнул куриное бедро вилкой. От одного запаха пряной еды подташнивало.

– Вообще… я хотел спросить, может, ты знаешь какой-то способ.

– Вообще, – передразнила мама, – тебе не кажется, что ты многого хочешь? Может, погулял и хватит?

– Я обещал, – сказал Глеб. – А учебу я и не бросал. У меня все профильные – пятерки. Даже по немецкому годовая пять вышла, хоть и четверка за экзамен.

– М-да… – Мама перестала жевать и развернулась к окну, словно увидела там подтверждение своим мыслям. – Все плохо, да?

Глеб молчал. За окном просигналила скорая. Он прислушался, как если бы по звуку можно было определить, насколько серьезно состояние больного, к которому едут.

– Знаешь… – мама покосилась на нетронутую тарелку Глеба, – с Германией у меня связей нет. Но я могу попробовать достать тебе годовую мультивизу в Бельгию, один мой приятель работает в нашем бельгийском дипкорпусе. Бельгия рядом с Германией. Из Брюсселя доберешься на поезде, там, по сути, и границы-то нет. Но ты должен понимать, что билеты, гостиница… немаленькие деньги сейчас.

– Я могу пожить у Ани, она сказала. На неделю всего.

– И на неделю тебе нужны сбережения! Тысяча евро – сто процентов. Мало ли что случится. Иначе не отпущу. Плюс расходы на дорогу и жилье. Вот считай, сколько выйдет в рублях.

– Сто тысяч? – вполголоса спросил Глеб, наблюдая, как мама начинает сердиться. Такое бывало не очень часто, но в ее недовольстве Глеб всегда видел скрытую судорогу, жуткую настолько, что она передавалась ему. Будто от мамы к нему шел невидимый провод или катетер.

– Сто пятьдесят минимум. Раз ты уже взрослый, раз имеешь право на взрослую любовь и поездки черт знает куда, ты должен их заработать сам. Докажи мне, что ты достаточно ответственный парень, чтобы я отпустила тебя в другую страну.

– Угу… понимаю. Я уже начал копить.

– Копить! – Мама нервно рассмеялась. – Сто процентов не накопишь. Дело не в том, что мне жалко. У меня, конечно, есть тысяча евро. Просто я не хочу, чтобы ты превратился в мажорного увальня. Я видела таких. И в админке у себя видела по блату устроенных. Тебе нужно потрудиться, если хочешь сдержать свое обещание.

Собравшись было притронуться к еде, Глеб с вилкой и ножом в руках застыл над тарелкой.

– Но я же несовершеннолетний, я не знаю…

– А надо узнать! – перебила мама и ударила звонко ладонью по столу. Она хотела добавить, что тоже раньше ничего не знала, что работала и продавщицей в магазине косметики, и секретаршей, но осеклась на полуслове, когда заметила, что из руки у Глеба идет кровь.

От маминого удара по столу Глеб вздрогнул, его рука с вилкой дернулась – зубчики уперлись в ладонь, державшую нож. Врезались на мгновение в тыльную сторону, чуть ниже костяшек. Не задержались, но оставили четыре короткие красные черточки. Четыре маленькие течи.

– Извини. Сейчас, – сказала мама и потянулась к шкафчику за аптечкой.

Боли Глеб не чувствовал, только в первую секунду неуклюжего самопореза было подобие комариного укуса. Из ранок медленно сочилось. Похоже, вилка задела капилляры.

– М-да. Что ж ты такой робкий у меня. – Мама шуршала лекарствами в пакете. – Чуть что, шарахаешься.

– Да ерунда, – бодрился Глеб в пику замечанию. – Я правильно понял, ты обещаешь мне бельгийскую визу, но конкретно все деньги на поездку я должен заработать сам?

– И устраивайся сам. Тепличного местечка от меня не жди. Видела я таких по блату устроенных. Жалкое зрелище. Давай по-честному делать. Не получится – не беда, помни, потом все равно найдешь новую любовь. А если устроишься куда, нам с отцом надо будет подписать согласие на выезд.

Глеб вытянул руку над столом, и мама облила его ранки йодом, отчего те заныли назойливым жжением. Перед мамой Глеб временами терялся. Бывало, он, как и теперь, пытался увидеть ее со стороны, представить, что она не его мама, но ничего не получалось. Что-то в ней постоянно ускользало, пряталось, и в итоге она была просто мамой, и все.

– Не думай, что я зла на тебя, – сказала она. – Конечно, мне не нравится, что ты влюбился в дочку двух беглых коммерсов. Но романтика есть романтика, и я лояльна, пока ты сам не одурел, как твой папаша.

Мама раздербанила бинт в ленту и принялась накручивать на Глебову ладонь, залихватски, словно фейсер у клуба, спьяну одаривающий посетителя трехслойным входным браслетом.

– Пойми, бога ради, все, кто сегодня у нас вопит о правах человека, сами готовы их нарушать, – продолжала она говорить. – Посмотри на Европу, Америку, вспомни Ассанжа и Трампа. Я не пытаюсь тебе внушить, что у нас суперсвободная страна, это не так, но их дутые флагманы свободы ничем не лучше. После ковида кирдык пришел хваленой демократии. Взгляни на Китай – цифровой контроль эффективен. Кто от него откажется, тот в итоге проиграет. Будущее тотально. Вот в чем дело.

– Тотально? – переспросил Глеб, осматривая забинтованную руку. Мамины политические проповеди его утомляли не меньше отцовских.

– Тоталитарно, ну ты понял… Курицу я убираю?

Вместо ответа Глеб свободной от бинта рукой взял бедро с тарелки и начал есть. Ел, вгрызаясь, откусывая сразу помногу. Жир стекал на подбородок, и Глеб вытирал его лежавшими на столе салфетками, которые пачкались и становились темно-бежевыми. Пальцы тоже становились темно-бежевыми и заметно дрожали. Глеб доел с бедра все мясо, а после еще долго пожевывал кость то с одной стороны, то с другой, выдавливая зубами сок.

Хорошее отношение к роботам

Как в жизни древнего кочевника всегда были лошадь или верблюд, так и в жизни Глеба всегда был компьютер. Сначала компьютер был светом и гулом. Отец пропадал в командировке где-то на границе с Грузией, а мама до поздней ночи батрачила из дома, заполняя икселевские таблицы. Глеб лежал в кровати и ждал ее. Глеб не мог заснуть в одиночестве, но чувствовал, что, пока из противоположного конца спальни доносится жужжание процессора, пока блики от экрана расползаются синью по потолку, мама рядом. Маленький Глеб знал, что скоро гул и свет исчезнут, а мама придет к нему, погладит по волосам, прежде чем лечь по соседству, завернувшись в свое тяжелое одеяло.

Потом компьютер стал кем-то вроде дальнего родственника. Случалось, после завтрака Глеб, раздосадованный отстойной овсянкой, тихарился в спальне и, сидя там на мамином рабочем стуле, рассматривал монитор. Громоздкий монитор выглядел упавшей на бок серой пирамидкой, экран – ее дном. Утром отец показывал, как пользоваться мышкой и открывать меню «Пуск», а вечером мама учила говорить взрослым «здравствуйте» и «спасибо». Постепенно компьютер привлекал Глеба все больше, привлекал таившимся внутри миром игры и отдыха. Да и теперь мечталось найти летом какой-нибудь никчемный день, чтобы зарубиться с Володей по Сети в доту. К десятому классу игры сменились соцсетями, а домашний компьютер – плоским и легким ноутбуком. Ноут был для Глеба средневековой базарной площадью, шумным, подчас бесящим местом, где можно и потрепаться со знакомыми, и позырить на разных шутов-паяцев, и решить насущные проблемы, например найти перевод нужного слова.

Поиск работы резко превратил ноут в личное бюро. Глеб оставлял отклики на сайтах с вакансиями и слал письма по электронной почте, которая раньше казалась бестолковой. Он сделал резюме – грубый винегрет из достижений: второе место на лыжных соревнованиях, участие в районных олимпиадах, заверения в коммуникабельности. Приветственный сигнал ноута напрягал теперь едва ли не так же, как звонок на урок.

Даже общение с друзьями в соцсетях стало какое-то деловое. Надя сразу вызвалась помогать. Она каждый день бомбила личку ссылками: работа курьером, работа промоутером, работа продавцом-консультантом. Володя наоборот – либо подшучивал, либо загадочно отмалчивался. Первого июня, вернувшись с пробежки, Глеб написал ему: «Что ты думаешь о крипте?» Володя ответил ночью: «Если ты хочешь быстрых денег, это не варик… Эфир подразумевает вложение долгосрочное. У меня есть идея покруче для тебя». Глеб: «Какая?» Володя: «Надо не здесь… как встретимся вдвоем без Нади, расскажу».

Встретиться, правда, не удавалось уже две недели, причем по Володиной вине. Он зачем-то удалил тик-ток и теперь мог не выходить в интернет несколько дней подряд, нес что-то про репетиции с труппой. Надя тоже на Володю жаловалась, но и ее жалобы были мутные, дескать, Володя стал другой, а его новые друзья ей не нравятся. В чем дело и что за друзья, Надя нормально не объясняла. Вместо объяснений она подкинула Глебу первую многообещающую вакансию. Промоутер за четыреста пятьдесят рублей в час. Раздавать листовки. Как раз от шестнадцати лет. И мигом откликнулись, позвали на собеседование в пятницу. Глеб сосчитал, что, если он будет пахать по пять дней в неделю до середины августа, денег на поездку к осени хватит. Ждать, конечно, долго, только ничего лучше пока не предлагали. Можно было еще курьером, но курьером Глебу совсем не хотелось устраиваться: раздражала униформа, стыдила безумная, прочно засевшая в мыслях перспектива получить заказ в собственный дом, к маме, которая часто пользовалась доставкой.

Офис был на шестом этаже высотного здания около железнодорожной платформы Каланчевская. Оставив снаружи умеренную жару, Глеб очутился в прохладном и чистом вестибюле. За стойкой ресепшена сидела высокая девушка, слегка похожая на рыбу-меч. Она улыбнулась Глебу и спросила, куда он собирается. Глеб сказал ей номер офиса и уточнил, что идет на собеседование. Девушка протянула белый прямоугольник, объяснила, что это пропуск, который нужно приложить к турникету.

– Удачи вам! – пожелала она.

Добравшись на лифте до шестого этажа, Глеб отыскал нужный кабинет, посмотрел время на смартфоне – убедиться, что пришел точно к сроку, – выключил смартфон и нажал на блестящую кнопку звонка. Заиграла мелодия, отрывок из «К Элизе» Бетховена. Затем послышался писк, открыли массивную металлическую дверь, и Глеб оказался в светлом зале. Там было три рабочих места возле трех широких пластиковых окон. По центру же, на крутящемся стуле, сидел коротко стриженный паренек в костюме-тройке и остроносых лакированных туфлях.

– Здравствуйте, – сказал Глеб.

Паренек молча указал на стул рядом. Глеб затараторил:

– Я по поводу вакансии промоутера… это будет мой первый опыт, но я очень хочу поработать с людьми на улице, потренировать навыки общения, так как в будущем собираюсь стать дипломатом. Вообще, я участвовал в дебатах, и для меня это не проблема, я ездил автостопом и умею знакомиться с людьми на улице, однажды даже…

– Да харэ уже, – перебил паренек и шепотом выругался. – Ты мне лучше вот что скажи. Вот смари, стоишь ты в одной футболке на трех вокзалах с тремя кэгэ бумажек, кругом бомжи, бляди и колхозники, ну, как обычно. И тут ливень зарядил, гроза. Такая, что и бабка твоя вся за секунду взмокнет. Капюшон униформой не предусмотрен. Что делать будешь, понимаешь?

Глеб уставился в пол.

– Надену на голову пакет, а флаеры возьму в руки.

– Гондон себе на голову надень! – заржал паренек. – Флаеры же у тебя взмокнут в руках!

– А какой тогда правильный ответ? – Глеб чуть повысил голос.

– А никакого… Ничего не надо делать. Просто стоять и дальше работать. Типа дождя и нет.

– Угу. Как самурай.

– Что? Короче. Ты если сюда к нам идешь, ты как робот, понимаешь? А роботы не сахарные – не мокнут. Понимаешь?

Глеб хотел бы возразить, что от влаги как раз роботы первые сломаются, но вслух сказал:

– За четыреста пятьдесят рублей в час вполне понимаю.

– Что? Четыреста – это если ты до третьего месяца дотянешь. А так двести для начинающих. За четыреста пятьдесят надо ваще кабанчиком все раскидать, такое раз на раз не приходится… – Паренек встал, отряхивая полы пиджака. – Что ж вы не читаете, что оплата до четырехсот пятидесяти рублей в час, до! До!

Глеб готов был поклясться, что в объявлении, которое прислала Надя, не было никаких «до».

– Можешь, короче, проваливать, – заключил паренек, направляясь к автомату с кофе и сникерсами в углу зала.

Глеб думал догнать паренька и ударить в челюсть. Но драка в офисе, куда и попасть можно лишь с пропуском, грозила кончиться плачевно. Поэтому он просто вышел и постарался хлопнуть громоздкой дверью как можно сильнее. Но у двери был механический доводчик. У самого порога она затормозила, закрывшись в итоге бесшумно и плавно.

Глеб спускался назад лестницей, бегом, громко топая по ступенькам. И на робкое «до свидания» девушки с ресепшена он тоже не ответил, выплюнув себя навстречу яркому июньскому солнцу.

Опомнился Глеб уже на светофоре, собирающем потных пешеходов красной минутой. В ожидании Глеб включил смартфон, зашел в соцсети и написал Наде: «Что-то конторка разводом оказалась». Тут же пожалел – Надя просто увидела вакансию и знала не больше него. На иконке приложения «Вконтакте» красовался пузырчатый нарост уведомления. Там с Глебом переписывалась только Аня.

Анна 13:04

знаешь мне стыдно и странно

что ты потратишь последнее лето чтобы работать из-за меня

а у тебя же потом одиннадцатый класс и егэ

ты конечно и так подготовлен уже слава богам, но все-таки последнее школьное лето

я его помню как лучшие каникулы из всех. мы ездили в португалию. И как будто после того океана закончилось детство

наступила осень

а теперь зима

хотя тут у нас плюс девятнадцать

мне утром показалось я тебя видела в очереди в газетный киоск около убана

может мне наплевать на все и приехать

но я боюсь. маму в рф ждет суд а может и меня тоже кто знает. Еще раз прости что так вышло

Глеб 13:23

это мое решение. Если бы мне было реально трудно, я бы забил сто раз уже. Работать начать полезно тем более . Но если честно, мне кажется, ты приехать можешь спокойно

Анна 13:37

я подумаю. пока обещать не могу(

вот говорят иногда типа болит душа. иногда говорят: страдает душа и тело

а я как политеистка считала всегда что это разделение для лохов

что нет никакого тела и души нет

человек неделим и с миром богов он связан и левой лодыжкой и мыслями

когда что-то страдает – страдает все сразу

а что будет за смертью просто неважно потому что смерти не существует пока есть человек

Эпикур так сказал и не знаю чего ему не верить))

а теперь я ловлю себя что мечтаю чтоб из меня улетела я как бы но я основная

улетела вот в тебя

Последние сообщения Глеб увидел, когда поднимался на эскалаторе.

– Тело… душа… Мне для начала денег надо просто.

– А кому их сейчас не надо, молодой человек! – усмехнулся позади ехидный голос. Видимо, Глеб, увлекшись, прокомментировал сообщения вслух.

Он обернулся. Старушка в теплом не по погоде, крупной вязки берете облокотилась на поручень и щурилась так, что почти не было видно ее глаз. Глеб не стал отвечать ей. Заметил, Надя написала: «Извини, я не знала, что там мошенники. А в баре пивном поработать не хочешь? Никакого договора, но все проверено. Мой знакомый бармена ищет. Две штуки за смену». Глеб честно ответил Наде, что пока ему подойдет любой вариант, хотя по деньгам маловато. Затем он ответил Ане, что рано или поздно они обязательно увидятся, нужно лишь пару-тройку месяцев потерпеть. И понял, что, вероятно, испытывал ощущение, похожее на Анину пространную мечту. Испытывал в их прощальную встречу.

Аня и ее родители уезжали через Минск, поездом. Боялись лишних проверок и лишнего внимания, хотя никаких подписок с них не брали. Аня не захотела, чтобы Глеб провожал ее до вагона. Мама Глеба свинтила как раз в командировку в Суздаль, и Аня предложила: «Давай просто я от тебя на вокзал?» Глеб согласился, и она приехала к нему, одетая в собственную рубашку на молниях, вела за собой оранжевый чемодан, словно палицу. Глеб впервые в жизни зажарил стейк из лосося, кисловатый от выжатых лаймов. Аня долго хвалила Глеба за ужин, а Глеб отвечал, что просто внимательно смотрел рецепт. У него высушились руки, то ли от лаймового сока, то ли от нервяка: подушечки пальцев затвердели. Вдобавок накануне Глеб спал плохо, ощущал себя странно и половины разговоров не запомнил. Зато он запомнил, как около полуночи, когда Аня бодрствовала под ним на узкой кровати, остановился и почувствовал, что тело живет будто отдельно, будто он им управляет из полярной метеостанции или вроде того, но и член, и губы, и руки, и голова – все не он, а инструмент, нужный, чтобы связаться с Аней на другой такой же станции. Тут я мог бы, наверное, дописать, что Глеб чувствовал себя роботом, но это его состояние было, конечно, одушевленным.

Утром он провожал Аню до такси. Лифт сломался, спускались по пропахшей бычками лестнице, и чемодан с оскорбленным грохотом спотыкался на ступеньках. На первом этаже Аня решила, что пора прощаться. Отметила: «У тебя падик типа барочной башни». Глеб отмолчался, думая, что надо будет Аню вернуть обратно, из той башни, куда она едет. «Может, если я прилечу летом, уговорю ее назад вместе? Скажу: я к тебе смог, а тебе ко мне теперь как, слабо?»

Наследник

С Надиной помощью Глеб устроился в бар к одному усатому мужичку, ее старому знакомцу по речным сплавам. Насчет оформления мужичок не парился и пообещал платить наликом в конце недели. Мужичок был увлечен бутлегерским подпольным романтизмом, да и Наде, буквально вытащившей его на позапрошлогоднем кавказском сплаве из-под коряги, куда байдарку засосало горным течением, считал себя должным, поэтому на свой смягченный авосем страх согласился взять не совсем совершеннолетнего Глеба. От Глеба требовалось носить маску и работать строго до одиннадцати вечера. Глеб не возражал. Пиво он не любил, шумные посиделки не любил тоже, а потому и сверхурочные налей-подай его нисколько не привлекали.

Бар находился во дворике на «Менделеевской», хотя, согласно стереотипам, больше бы ему пошло находиться в древней Спарте. Квадратное подвальное помещение, крошечная подсобка с раковиной для мытья бокалов, холодный вечножурчащий туалет. Кроме стойки, высоких стульев и длинного холодильника, ничего толком не было. И быть не могло – по вечерам, когда набивался народ, теснота становилась удушливой. Работа напоминала Глебу очень долгие уроки физры с элементами простейшей математики: таскать кеги, носиться с бокалами, а по вечерам забивать в таблицу хозяйского ноута, какое пиво за сколько продано, и подсчитывать выручку.

Первую неделю Глеб должен был учиться у сменщика. Выглядел тот каноничным барменом: хипстерская бородка, тучное телосложение, низкий голос. Только сменщик тоже не любил пиво. Он любил залипать в интернете. Приходил Глеб, когда его напарник уже сидел за стойкой и пялился в свой андроид, широкий и темный, как библия среднего формата. Ассоциация с библией возникала у Глеба неспроста. От сменщика несло странным запахом, напоминавшим разом и мяту, и церковный ладан. «Помоешь со вчера посудку? Я пока кеги проверю…» – говорил напарник. Никакие кеги он, естественно, не проверял, а записывал на свой счет одну из пестрых бутылок лимонада и цедил ее часами, продолжая листать ленты соцсетей. Пока народу было мало, Глеб действительно чему-то учился, методом тыка. Например, к третьему дню выяснилось, что до шести вечера следует протереть все бокалы и проверить последний, популярнейший пятый кран, куда ставили пшеничные лагеры, – хватает ли пойла. После шести пригоняло много клиентов. Вернее, не клиентов, а гостей, как в первый же день поправил Глеба сменщик. «Клиенты у проституток», – заявил он презрительно.

С наплывом гостей сменщик становился нервный и материл Глеба по любому поводу. То Глеб слишком медленно льет, то бокал-пинту схватил не за основание, а сверху, пальцами за края. «Ты что, сдурел? Гости после твоих культяпок пить будут?» – ругался сменщик. Глеб нес бокалы, чтобы помыть, но напарник никаких объяснений не слушал.

Владелец приходил редко. Сверял бухгалтерию, оценивал чистоту и почти не задавал вопросов, но и не придирался. Как следовало из его скупых реплик, бар он открыл за месяц до первого локдауна. Усатый мужичок был трудовой лошадкой с расхожей мечтой трудовых лошадок: топ-менеджер в крупной фирме, который хотел намутить свое уютное местечко с литрболом и вакханками, бросив занудный офис. Однако из-за карантина убытки оказались лютые, так что через год усач вернулся в родную корпоративную гавань. Вернулся не без облегчения. Бдить за стойкой его задолбало, а продавать пивную, признав поражение своей мечты, было стыдно. Он стал искать барменов, причем как можно более непритязательных.

По дороге на работу Глеб изучал ассортимент напитков, которые продавал, официально не имея права покупать, и чей дрожжевой, гниловатый запах не торкал вопреки мифической сладости запретного плода. Запрета для Глеба на деле не существовало. По легенде ему было восемнадцать, и гости иногда предлагали глотнуть то эля, то лагера. Глеб научился различать сорта по запаху и цвету, а сам пробовал что-то редко, когда очередной дотошный пиволюб говорил, надеясь на скидку: «Бражкой отдает, реально, хлебни вот сам». Какие-то тонкости Глеб так и не понял. Например, разницу между портером и стаутом.

– У вас есть стаут, некрепкий и несладкий? – спросил однажды сутулый тихоня, пришедший с компанией таких же тихих, а потому приятных парней. Глеб работал самостоятельно первую неделю.

– Стаута нет, но могу порекомендовать портер. Он с ячменной горчинкой, вообще очень питкий, – щеголял Глеб заученной терминологией.

– Портер не катит. Мне нужен стаут. Овсяный, – настаивал на своем сутулый гость.

– К сожалению, ничем не могу помочь. Все стауты сейчас от восьми градусов, обычные разобрали.

– Да отстань ты от него! Не варят больше у нас нормальной овсянки… – с грустью объяснил сутулому его приятель, видимо знаток, из так называемых биргиков.

Биргики не были основной аудиторией маленькой пивной точки. Чаще всего наведывались непривередливые офисные мужики под сорок. Они заскакивали на пару часов, чтобы застрять между экраном компьютера и экраном домашнего телевизора за литром-другим. Когда литр-другой кончался, их глаза увлажнялись и смотрели на холодильники, будто те тоже превратились в экраны. И тогда Глеб думал, что на самом деле эти мужики мечтают остаться здесь навсегда, и если бы изобрели для них рай, то бар послужил бы его тизером. В какой момент получилось, что вокруг не оказалось ничего лучше пива? Скрашивало оно им душнилу-жену или путану-работу, или нет, конечно, сложнее – не скрашивало, не было вовсе дополнением, а было единственным прочным фундаментом? Многие из гостей ведь не смахивали на алкоголиков. Не все могли похвастаться пузом или одутловатостью, но перед уходом из бара и те бросали взгляд пожилой собаки, которая пронюхала, что ее ведут на прививку. В хорошем настроении Глеб воображал себя жрецом, передающим пастве заветный кусочек рая. Потом церемония закруглялась, он сосчитывал денежные дары, снимал фартук-рясу, приводил в порядок храм, запирал его на сигнализацию и выходил через переулок навстречу ночной Новослободской.

После смены правую руку постоянно хотелось держать разогнутой, иначе она, отяжелелая, чесалась на сгибе. Сильнее всего ныли ноги, от одежды пахло хмелем, а от свежего воздуха кружилась башка. Глеб садился на последний электробус и включал рэп: слушать инструменталы в таком состоянии не тянуло. «Бульвар Депо» читал, что за ним едет катафалк. За Глебом ехали следом чьи-то голоса, догоняли неразборчивым пчелиным роем. Звуки, правда, больше не били в голову, напротив, десятичасовая смена в душном баре притупляла слух, словно погружала под воду. Бубнеж гостей не запоминался. Впрочем, и гости попадались разные.

Один был очень высокий и румяный. Пришел, чтобы надраться, просидел до закрытия и под конец чуть ли не дремал. Глеб даже помогал ему вызвать такси.

– Ты молодой. Наливаешь тут, а тебе бы сейчас, друг, на площадь… – вываливались из румяного слова, когда он пытался застегнуть рубашку.

– Зачем на площадь? – устало спросил Глеб.

– Этих фашистов свергать. Слышал, скоро специальные коды? Коды введут на каждого, друг. Чтоб следить…

Глеб слышал. QR-коды обещали ввести в ближайший понедельник.

– Я переболевший, мне все равно.

– А ну и что? Переболевший! – Хотя такси румяного уже подъехало, он стоял у двери, не спеша уходить. – Тебе с этим жить еще, друг. Ты этого дерьма наследник. Как один священник в Германии… сначала за коммунистами, потом за евреями, а потом…

– Потом за мной. Да-да. – Известную цитату Глеб знал от Ани. – Но что бы конкретно случилось, если он бы не молчал?

– Что? – спросил румяный куда-то в пустоту.

– Этого пастора расстреляли бы сразу. Вместе с коммунистами. И все. И вся разница.

– Так ведь каждый должен не бояться… Не кто-то один.

– Если бы еще что-то сказать хотел действительно каждый, – грустно улыбнулся Глеб и открыл дверь, намекая, что беседа завершилась.

Добрался домой Глеб чуть позже обычного. На столе ждала пицца с анчоусами, заказанная мамой перед отъездом в загородный дом. К пицце был приклеен салатовый листочек из кубарика. Мама нарисовала на нем сердечко шариковой ручкой. Глеб кое-как почистил зубы и уснул, едва коснулся кровати.

Разбудил звонок от отца.

– Ты сдурел? – спросил отец, как еще недавно спрашивал наставник-сменщик.

– В смысле? – опешил Глеб. После внезапной ночевки у Ани он редко общался с отцом.

– Глеб, мама сказала, ты работаешь в баре.

– Да. Ты можешь заехать, и я тебе все объясню. Это лучше, чем грубить мне по телефону.

– Грубить! – передразнил хриплый отцовский голос. – Какой ты строгий. Давай через час тогда заеду? Мы, как я помню, хотели с тобой поплавать.

– Вообще сначала лучше позавтракать. Я еще с кровати не встал.

– Перед бассейном не завтракают, Глеб. Забыл?

Отец ездил на черной икс-шестой «бэхе» девятнадцатого года выпуска. Третье поколение, кожаные сиденья, скоростной шик. Глеба, вопреки его русской национальности, быстрая езда напрягала. Во время обгонов он вжимался в кресло и, стараясь не закрыть глаза, смотрел себе под ноги.

– Ты пойми, Глеб, я не против твоих отношений с этой дамой. Просто где эта дама? – спросил отец.

Мчались по Садовому, мимо Триумфальной площади с ее лощеными качелями и барами, дрыхнувшими в ожидании субботней гулянки.

– Аня в Германии.

– Вот именно. Если бы ты был ей нужен, она была бы в Германии? Подумай.

– Она уехала, потому что ее родителей прессовали за оппозицию, – кое-как складывал слова еще не до конца пробудившийся Глеб. Он надеялся, что упоминание протестного движа отца смягчит.

– Я слышал, – закашлялся отец, крутанув руль. – Все хреново, конечно, но ты тут при чем?

– Я хочу быть с Аней. А она – со мной.

– Что-то непохоже, что она с тобой. Глеб, вы бы все равно расстались. Молодая девушка рано или поздно рискнет попробовать нового. Да и ты… ты вот неужели готов всю жизнь быть с одной Аней?

Глеб никогда об этом не думал, но на всякий случай кивнул:

– Угу.

– Это потому что она далеко-о… – саркастично протянул отец.

– Я обещал приехать. Обещал и ей, и конкретно себе. Ты сам говорил, что обещания сдерживать важно.

– Важно… когда тебе в ответ тоже что-то обещают. Тебе она что-то обещала?

Глеб молчал.

– Не бери на себя ответственность за всякую эфемерную чушь, – пустился отец в рассуждения. – Сказки про долг обычно рассказывают люди, которые хотят использовать… Я, Глеб, как человек, дававший присягу, в курсе, о чем говорю. Сначала трындят, мол, защищай родину, а потом, оказывается, защищай мракобесие и чьи-то чужие бабки. Когда навязывают ответственность за абстрактные штуки – вроде любви, родины, чести, – всегда обманывают.

– В смысле?!

– Глеб, любовь к даме, которая далеко, – абстрактная штука. Очень-очень абстрактная. Мама твоя такие уважает, потому что ей поэтом надо было быть, а не чиновницей. Но я никакое согласие подписывать не буду! Я прямо скажу, как думаю: тебе надо учиться, заниматься спортом и трахать красивых барышень, которые тебя ценят, а не работать, Глеб, мальчиком на побегушках у алкашей и ныть по какой-то забугорной девице. При всем уважении к беде ее родителей.

Снова открыть фитнес-центр для посетителей отец планировал с понедельника, чтобы впускать уже по QR-кодам. А пока небольшой бассейн на втором этаже был безлюдный и светлый. Четыре дорожки выглядели издалека как четыре сапфировых слитка в керамическом ящике.

Плавать Глебу все равно не хотелось.

Он встал у края. Мышцы после вчерашней смены деревенели и звали домой, в кровать. Пятка дотронулась до водной глади. Холодно – отдернулся, как в детстве.

– Давай ныряй, чего ты! – смеялся отец, доплыв на спине до середины соседней дорожки. – Жизнь – праздник, который всегда с тобой. Читал ты уже Хемингуэя?

– У Хемингуэя было про Париж, а не про жизнь, – ответил Глеб и начал спускаться, подрагивая. Мокрый холод окружил, обжег и постепенно оттаял. Глеб толкнулся ногами от бортика и поплыл, догоняя отца. Кролем. Рука вылезает из воды под прямым углом, так учили. И главное – ноги. Ноги как мотор.

– Хорошо же?

Глеб ускорился, у финиша нырнул неглубоко, перешел на брасс. Когда вынырнул у другого края бассейна, где пахло сауной, вода стала, как всегда, теплой и понятной. Сквозь полупрозрачный потолок било солнце.

– В баню пойдем, Глеб?

– Какая баня, на улице вообще жара…

– Везде тебя надо уговаривать.

После бассейна исчезла не только усталость, но и что-то еще. Как будто не было вчерашней смены, людей с пивными бокалами, вони перебродивших растений. Поплавав, они двинули завтракать в ресторанчик неподалеку. Глеб заказал пашот с лососем, грейпфрутовый салат и черный кофе. В баре он обычно обедал успевшими отсыреть за полдня сэндвичами, поэтому тут налегал на все разом, заедал розовую рыбу цитрусовыми дольками.

Утренний разговор вспомнился уже дома. Глеб сел за ноут, открыл биржу авиабилетов. Бело-голубая страница напоминала отцовский бассейн. Она тоже, казалось, могла снять накопившуюся усталость, снять раз и навсегда. Стоило лишь перейти по ссылке и ввести нужный номер карты. Но на юниорской карте не хватало даже на билеты. И дошло, что, раз отец не даст согласия на выезд, в Бельгию не пустят. А он ведь не шутил. Отец запорол его поездку.

Глеб захлопнул ноут, так что чуть не сломал пару клавиш.

Вечером вернулась мама и привезла ящик ранней клубники.

– Век бы не видеть этих ягод, честно говоря. Поможешь, пожалуйста?

– Я папу сегодня видел. Он сказал, не будет ничего подписывать, – пожаловался Глеб.

– Не переживай, – отмахнулась мама. – Я его уговорю. Он сделает.

– Он заезжал к тебе? – спросил Глеб, раскладывая ягоды из ящика по пластиковым коробочкам, чтобы они поместились в холодильник.

Мама ответила не сразу, взглянула искоса.

– Нет, не заезжал. Друзья были. А что?

– Ничего.

Когда Глеб разложил все ягоды, мама стояла в дверях ванной и с каменным лицом смотрела в айфон. Видимо, ей писал кто-то по работе. Или отец? Бесполезно его уговаривать. Глеб шепотом выругался и прошаркал к себе в комнату. Он хотел было сесть за ноут, но руки были липкие. Измазались ягодным соком и землей. «Дерьмо. Какое дерьмо», – думал Глеб, изучая ладони в клубничных разводах. Вспомнился вчерашний посетитель: «Ты этого дерьма наследник».

Глеб, кстати, не знал, что по одной из теорий его имя – древнескандинавского происхождения – толкуется как «наследник» или «наследник бога».

Трип-хоп

Наследник бога вытирал со стойки крошки сухариков. Их оставил пока единственный за сегодня гость, притащил в кармане желтую пачку, а написано на ней было: багет. С виду самый обычный мужик, гость хрустел на весь бар и так сорил, что сомнений не возникало: тоже явно какого-то бога наследник. Глеб следил за его лягушачьим ртом, вспоминая, как трупы багетов бросали уткам. Как водой из термоса их размягчали, а теперь Глеб словно и сам багет. В пятом классе шутили: Глеб-хлеб. Зачерствеет, когда надолго оставишь у сухой батареи. И вот крохоборство. Если два штукаря башляют за десять часов, оно неизбежно. Всего в месяц примерно тысяч тридцать выходит. Это Глеб на них не живет еще. Кто живет, получает панкреатит, язву, ГЭРБ или просто хеликобактер. На такие бабосы, размышлял Глеб, не купишь нормальную хавку. Если раньше фантазии были о красивых трофеях, то последнее время он представлял, как бутылкой бьет по башке наследников бога, от амброзии громко орущих, роняющих крошки на стойку.

Но сегодня бар пустой, потому что куаркоды ввели. Но сегодня каждый второй ругался либо канючил: «Пусти по-братски, родной», – а Глеб головой качал и мысленно посылал. «Может, послать разок реально?» – себя несерьезно спрашивал. «Все равно работать бесполезно, – серьезно рассуждал. – Все равно отец не отпустит. Может, мама права, может, и взгляды его мудацкие? Лепит про мракобесие, про свободы… а тут за десять часов две штуки, на которые нихрена вообще не купишь, никакой продуктовой корзины, не то что билет на самолет. Вот где мракобесие». Гоняя в перерыв до универсама за перекусом, Глеб замечал, что каждый третий ищет глазами акции на полках. И мысль закрадывалась, что именно так, постепенно, будто змеиные пасти, цены капают ядовитой влагой на мозги. Что именно так постепенно становится взрослым каждый первый: от наблюдения цифр на ценниках, встречая житуху по-особому цифровую. Но зато скоро день рождения. Но зато Аня в личку прислала альбом старой британской группы и сказала, что стиль называется трип-хоп, что она хочет придумать одежду в стиле трип-хоп. Она все-таки угорает по девяностым. Глеб открыл трек-лист альбома. На обложке силуэт женщины в синем. Отдаленно женщина чем-то похожа на Аню. Или не очень? Глеб достал смартфон, зашел на Анину страницу. Глянул на аватарку, написал, что, видать, приедет позже, чем хотел, что проблемы случились, но он их решит обязательно.

Пока нет никого, Глеб упрятал в уши твердые белые запятые. Голос женщины звучал железным дрожанием, а перкуссия… типа пресс или поршень. Хоть нескучно стало дежурить у входа. Там подобие шлагбаума состряпали: два стула высоких и доска, как мост, между ними. На доске стоял пол-литровый пульверизатор с антисептиком. На самом деле внутрь налили мыльную воду. Пять часов продежурить еще наследнику бога, привратнику бара.

Люди спрашивают: у вас QR-коды? Фашистский режим? Глеб кивает. Они уходят. Занавес, то есть шумное закрытие входной двери. Раньше похожим тоном голосили залетные мужички: че как дорого! Пиво за триста! Потом брали фисташки, шутили за триста. А сейчас и ценник выше, завсегдатай один стенал: «Если это инфляция, почему мне никак не повысят зарплату в конторе? Уже год обещают». Глеб в ответ пожимал плечами. Никогда в ответ свое не стенал. Рассказал бы им все, получил бы: ты, друг, занят блажью. Да, пусть блажью, пусть мама накормит, пригреет. Пусть отец… что отец, он испортил. Что теперь? Ты же должен был доказать себе, что ты можешь. Что не просто наследник двух шишек. Что достоин, вы встретитесь – так решили и мойры, и норны, ведь правда? Так решили, но, чтобы нити сошлись, нужно взять в руки нити – вот правдивый линейный намек в духе мемов с волками. А родной отец своей занят блажью, и в итоге нити скользят между пальцев. У вас тоже фашистский режим? Да. У вас? У нас тоже. У вас? И у нас. Где найти нефашистский, леди моя, скажи?

Глеб чуть не задремал, облокотившись на доску-шлагбаум. Вернули к реальности знакомые шаги, заухали сверху. Титан пестрых бутылок и жестяных кегов снизошел в свой неудавшийся, подвальный Олимп. Владелец. Сегодня обещал пораньше отпустить ради встречи с Володей. «Куаркод показать?» – засмеялся владелец, в усы зафыркал. Глеб махнул рукой, дал знать улыбкой, что шутку вкурил, а затем предложил ему дорогую бельгийскую вишню. «Себе тоже налей, – ответил усатый титан. – Мы закрываемся. Невозможно так дальше, держаться за мальчишечьи игры, соряныч».

Норны, парки, мойры, доля-недоля – видимо, вторят отцу, считают, у Глеба, подобно пивному титану с усами, мальчишечьи игры? Зачесались руки, грудь и пах. Зазудели, как утром до душа. Режутся волосы, шепчут: на чувства пора забивать, пора пальцы гнуть и считать, как набрать через год бы побольше баллов. Или что, богини судьбы намекают ему прорываться через границу? Дескать, хочешь крутым быть героем – значит, надо быть полным дебилом. Глеб в безумство каких-то там храбрых не верил. Их для галочки почитают, ну а подлинный герой бессмысленно не рискует. Так история на уроках гласила, отец учил так.

«Понимаю». Глеб не знал, что ответить на жалобы усатого мужичка. Пить Глеб не стал, владелец в одиночку почти залпом пол-литра осушил. Ударил пустым стаканом о стойку. Усы в лиловой пене. Вспомнился классик: вишня – ягода летнего заката, когда лето в разгаре у кого-то другого, а у тебя наступила осень. Чаша сия не миновала, чаша подгнившей вишни, увядания, смерти. Послезавтра у Глеба день рождения. Неписаный завет гласит: отмечать заранее днюху нельзя. Отмечать никто и не собирался, просто друзья послезавтра будут не в городе. Не будут рядом, к реке отправятся. Год назад сплавлялись втроем, а сейчас Глеб не смог… или смог бы уже, он свободен, все, баста, только вот на отплытие поздно регаться. Так что в силе встреча в бильярдной с наследником бога. Этот уж точно наследник. Вдобавок талантище. Может, скоро Глеб станет гордиться знатным знакомством? Придет брать интервью, даст Володя, не черт же, бесплатно, по старой дружбе.

А пока что к другу главный вопрос у Глеба простой был: где Надя? В темном зале противно несло кальяном, искусственной грушей и толикой жути. Приходили сюда мужички за сорок, катали белые шары. Зачастую сами были похожи кто на шары, кто на груши. Топ-наследник молчал, натирал тревожно мелом кий, глазами рыскал. Глеб повторил вопрос, ведь когда берешь интервью у звезды, пристало проявить упорство. Эй, скажи, театрал, отчего ты на кипеше? Роль не дали? Закрыли подмостки?

Казалось бы, вот он, знакомый Володя, в знакомой бильярдной, где пестрые люстры, где все будто бы по вкусу Глебова отца-немудреца шито детской роскошью, где взяли чипсов – хрустеть перед ударом соперника самое то, заказали американку. А слова у Володи, как скрежет:

– Надя? С ней порядок. Мы хотели вдвоем же, ты помнишь, надо про дело? Знаешь… короче… ты в своем баре паришься? Без толку. Ты же к ней, к своей Аннет, как нех так поехать не сможешь – не заработаешь.

Глеб в ответ признался, что больше нет бара. И поездки тоже, по ходу, не будет. Уничтожены планы суровым родителем и ковидом. Из-за дельта-штамма засуха в дельте Нила. Володя-фараон – к мелу. Кий портить, чтобы лучше пирамиду разбить. Говорит, предложение есть у него, но сначала секретный бонус-подарок. Только вот за ним отойти надо в туалет.

Глеб нахмурился, но послушно проследовал за Володей. Он уже догадался, вспомнил Надины намеки. Но когда в туалете Володя показал две маленьких белых горки порошка с бирюзовым отливом, все равно удивился. Правда, сводилось удивление Глеба, по сути, к мантре: на слабо меня брать не вздумай, я без того здоровье поправлял всю весну, не вздумай, понял? Володя и не собирался, реагировал неожиданно робко.

– Да не хочешь – не надо. Я сам редко. Ты не быкуй, понимаю, штука опасная. Я-то дилетант, это пацаны мои нехило так убиваются.

– Какие пацаны?

– Просто я подумал, может, тебе надо развеяться разок. Ты вон какой напряженный.

Глеб старался не злиться. Перевести тему. Вспомнил сразу про предложение, а и здесь получился наезд:

– Что, по наркоте твоя работа? Тогда я пас, извини, конкретно пас.

Рука друга хлопает по плечу, утешает: ой, ладно, какие закладки. Ты же гнать горазд на мрачняк – судачит взъерошенный порошком топ-наследник. Предложение, правда, звучало не меньшим бредом:

– В Думу выборы скоро, ты в курсе? Там нужны люди. Приятель знакомый побатрачить зовет в кампанию депутата. Депутат победить обязан, хоть рейтинг никчемный. Нужна, знаешь, такая агитка, по-черному как бы. Ну, допустим, против соперника вешать листовки, ходить по квартирам. Точно я не скажу, но оплата будет большая.

В кабинке журчало тихо. Услышит кто про наркоту – будет стремно. Стремней, чем если увидят вдвоем выходящими из кабинки. Мнется Глеб, сокрушается:

– И когда ты успел. И когда ты успел.

Володя басит, не стесняется громкости:

– Театральная туса велика и обильна, но любит маму-анархию. Ты прости, если слишком гружу. Го поиграем.

Не игра получалась – сырая лепешка. Глеб орудовал кием, как будто бы месил тесто. Проиграл и спросил невзначай: эй, мой братик, что там по бабкам? Топ-наследник влупил со всей дури.

– Сотку тысяч за все про все обещали на руки точно. Говорят, что и больше, если его ждет победа. Ты, наверное, сам понимаешь – из рулевых депутат наш.

Подпрыгнув, белый шар разбил цветную пирамиду. Глеб вздохнул; сказал, надо подумать, рассудив про себя, что «нет» вероятней.

На прощание Володя пообещал после сплава встретиться втроем и отметить семнадцатилетие Глеба. «Без веществ, не быкуй, без веществ». Кому позволено гонять старый альбом на репите, не позволено быковать. Глеб с облегчением достал наушники, когда Володя скрылся в метро. Сто метров по летнему проспекту до остановки. Ветер к ночи стих, полный штиль. Глеб ощущал прошедший день как полное дно. Глеб водился в тихом омуте. Довольно страшном. Только Анины сообщения все немного скрашивали.

Анна 23:35

хочется самой теперь как-то решить, так бесит, что ты отдуваешься из-за меня перед всеми, перед отцом, в этом баре

но в голову ничего не лезет, один сплошной немецкий кругом

хотя в целом тут неплохо, но я как будто оторвана и ты там мучаешься

вчера на блошином рынке подошел то ли турок то ли араб не знаю. предложил дурь купить и сказал может сделать фальшивые документы. вот было бы круто наверное мне достать паспорт на новое имя и как-то по нему приехать. сменить фамилию, прическу, типа знаешь умереть. умереть и приехать. Как другая персона, а не дочь политэмигрантов. шутка конечно – умереть и приехать. Но я прям серьезно задумалась

Глеб 23:44

Вообще гуд пойнт

Только давай пжлст не грусти и так с ковидом этим. Скоро разберусь

Согласие раздора

Если бы Глебу сказали, что в жаркий июльский день своего семнадцатилетия он будет мчаться вслед за отцом по родному дворику, перескакивая через кочки, то он… да поверил бы, на самом деле. Ситуации разные бывают. Чему бы Глеб не поверил, так это причинам, по которым отца пришлось догонять, причем догонять в попытке прежде всего выяснить, что именно случилось.

– Пап, стой! – заорал Глеб, тормознув на углу, где кольцо панелек расступалось перед узким тротуаром. Черная «бэха» была припаркована около березы, в ста метрах. Отец уже открывал переднюю дверь. Он оглянулся. Лицо красное, мятое. – Поехали покатаемся? И ты мне объяснишь.

– Я?! – крикнул отец на весь двор. Пиджак на нем был расстегнут, запонки отражали солнце крошечными светлячками. – Пусть она объяснит. Ты дурью пока только маешься, а она с ней далеко и надолго. Вот и спрашивай, спрашивай у нее!

Сказав это, отец сел в «бэху» и уехал. Глеб даже не пытался добежать до тачки и постучать, например, в окно. Бесполезно. Упрямство. Он развернулся назад. Во время догонялок по дворовому бездорожью кеды подняли пыльный след, которым теперь приходилось дышать – немного песочным, но отнюдь не сахарным, а наоборот, отдававшим горечью. «Надо потом папу расспросить, – успокаивал себя Глеб, – когда остынет».

Странности начались еще утром. Первой поздравила Надя, прислав огромное сообщение. Она писала, что второй день сплава выдался муторный, что Володя простудился и толку от него за веслом никакого. Глеб чуял, непростой была Володина простуда. Он думал: «Ну ладно, Володя отвыкнет на сплаве, раздуплится». Смутило другое. Надя писала: «Жаль, ты не смог с нами встретиться перед отъездом. Но я все понимаю, столько работы…» «В смысле? С Володей я виделся позавчера», – захотелось напечатать Глебу, но он осекся. Подставлять друга не стоило, хотя скрывать что-то от Нади Глебу тоже не нравилось. «Почему он ей не сказал? Ладно, хер с ним, наркошей, почему меня не предупредил, что она не знает?»

Разумеется, сильнее всего Глеб ждал поздравлений от Ани. Он, конечно, надеялся, что она осмелится приехать, это был бы лучший вариант – получить в подарок благую весть. Мама подарила дорогущие осенне-зимние сапоги и сотку евро. Похвалила за упорство. Сказала, что Глеб ведет себя неразумно, но достойно. Глеб так и не признался маме, что бар закрылся. Хотя куаркоды вроде собрались отменять, усатый мужичок вряд ли мог передумать. Тем более в одном Володя был прав: денег в баре не поднимешь. А главное – смысл стараться, раз в Бельгию не полетишь без отцовского нотариально заверенного согласия. Глеб решил, если Аня не приедет, потратить заработанное как-нибудь по-дурацки. Например, скопить чуть-чуть и купить к осени электросамокат. Вдруг тротуарный болид избавит от уныния, от нежелания что-либо делать. Когда Глеб думал о сентябре, о школьной предъегэшной колее, хотелось лечь на кровать и просто лежать.

Около полудня Аня мелькнула ненадолго онлайн, но ничего не написала. Поздравили Володя, Мишаня, еще несколько парней и девчонок со школы. Мама постучалась в комнату, предложила Глебу прогуляться до магазина за разрыхлителем и мукой. Она пекла пирог. Естественно, клубничный. Ягоды же надо куда-то девать. И съесть огромный пирог предстояло имениннику в одиночку, потому что он внезапно никого не позвал. Глебу не хотелось видеть одноклассников, а отец и его сестра, тетя Вита, планировали поздравить Глеба потом, в ресторане. Спасибо, что в другой день: не заставили разрываться, как четыре года назад.

В супермаркете работали две кассы, и в обе была одинаково длинная очередь. Стоять с пакетиком разрыхлителя и пластиковой банкой муки в руках было муторно настолько, что ноги невольно начали пританцовывать. Впереди парочки брали по три-четыре пачки шашлыка, чуть ли не ящиками пива затаривались компании студентов. Глеб ненавидел пиво, ненавидел парочки. Ненавидел запах кленового сиропа, бутылку которого разбил пухлый ребенок. Разбил, и ни тени испуга на личике. А родительница, крашенная в рыжий сударыня с вываливающимися из блузки грудями, спокойно ему сказала: «Ничего, оплатим». Глеб мысленно поблагодарил маму, что она всегда корила его за проступки, пусть порой и перегибала.

Дома наконец ждало сообщение от Ани. Поздравления, правда, оказались дежурные, будто и не совсем Анины, даже фраза «Пусть боги тебе помогут» сопровождалась чередой скобочек, словно Аня уже не относилась к своему политеизму серьезно. Зато она написала, что заказала Глебу домой подарок, который скоро привезут.

Через час действительно позвонил курьер. Вручил тяжеленную коробку и пакет. Мама, поставив тесто побродить, срулила на педикюр, так что Глеб, не опасаясь лишних комментариев, распаковал Анин подарок прямо в гостиной. Вернее, даже не распаковал, а порвал упаковку. Возиться с трехслойным картоном терпения не хватило. Внутри был черный ящик с полупрозрачной пластиковой крышкой, за которой угадывалась круглая платформа, напоминавшая киношные аэродромы для летающих тарелок. В недоумении Глеб отложил ящик, заглянул в пакет и все понял. Виниловый проигрыватель. С пластинкой в пакете. Группа уже знакомая, трип-хоп, конечно.

Аня прислала в мессенджере: «Мне пишут, что ты получил. У тебя же есть колонки? Вот их надо подключить. Я увидела на блошином базаре один такой старый и подумала, тебе понравится. Что бы с нами ни случилось, пусть будет радовать».

Пусть будет радовать. Ага. Как на нее непохоже. И еще – что бы с нами ни случилось… Глеб устанавливал проигрыватель раздраженно, как если бы получил откуп, дорогую игрушку вместо чего-то по-настоящему важного. Он провозился целый час, настраивая звук, разбираясь в кнопках, подыскивая подходящее место в комнате. В итоге ящик поместился на письменном столе, рядом с ноутом. Глеб включил уже знакомый альбом, убедился, что звук настроен как надо, и сел на кровать.

Черный диск вращался водоворотом, засасывал в себя, одновременно наполняя комнату монотонной музыкой. Глеб не знал, сколько времени он провел, пялясь на пластинку. Музыка кончилась, а он все сидел. И вроде бы слышал, как вернулась мама, вроде бы ответил на поздравительную эсэмэску какой-то дальней родственницы. Или даже двух дальних родственников. Счастья, здоровья. Удачи, благополучия. Успеха во всех делах. Чтобы учеба была в удовольствие. Любви, тепла, радости. Гармонии, взаимопонимания. Успехов, братан. Всего тебе несбыточного. Свершений! Здорачи, благовья! Люспехов, счабви!

В чувство привела мама, крикнула из прихожей:

– Пойдем пирог есть!

Глеб тут же вскочил, убрал пластинку в бумажный чехол и вышел в гостиную.

Там было теплее, чем обычно, и в нос бил сахарно-кисловатый дух. Огромный пухлый пирог лежал на тарелке в центре стола. Вокруг стояли хрустальные рожки на длинных ножках – любимые мамины фужеры.

– Ну что, именинник, откупоришь игристое? Бутылка в холодильнике.

– Угу, – согласился Глеб без особого энтузиазма.

– Спал, что ли?

– Нет.

Едва Глеб снял мюзле с бутылки, в прихожей раздалась протяжная монотонная трель.

– Это, наверное, к тебе гости, – сказала мама. – Кто-то из школы поздравить явился.

Глеб заковылял к двери, глянул на экраны видеонаблюдения.

– Там отец.

Мама сморщилась, но почти сразу изобразила улыбку:

– Так открой. Не удержался он до своего ресторана.

Глеб открыл. Правда, впустил будто не отца. А кого-то… нет, даже что-то другое. Сначала Аня, теперь вот – сплошные метаморфозы. В руках у отца была прозрачная папка. На шее галстук, на пиджаке запонки. Даже по собственным пижонским стандартам отец оделся как на парад. И говорил он по-генеральски, но как генерал проигравшей армии.

– Подарочек! – Отец положил на стол папку, где было несколько бумажных листов. – Довольны? Там, помимо прочего, пара доков с отчетности моей, специально для Светланы Игоревны… а то чего через посредников, которые фактически с обыском…

Он стоял посреди гостиной, смотрел на маму, и Глеб старался не замечать его взгляд. Но говорил отец скорее с Глебом.

– Умница Света у нас. Она ведь повода давно ждала. Так ей хотелось меня нагнуть.

– Не все ж тебе нагибать. – Мама с нарочитым безразличием пожала плечами.

– Ты взрослый, Глеб, должен знать. Ты получил от меня, Глеб, что хотел. Благодаря маме. А мама – благодаря товарищу подполковнику. Ты спроси ее! Спроси! Кого и как! И куда! И почему обязательно через это все надо, да?

Отец срывался не на ор, а на шепот, но шепот громкий, переходивший в гневное бормотание.

– Пап, успокойся.

– Успокоиться? – Отец махнул рукой, словно отогнал невидимую муху, подлетевшую на сладкий аромат клубничного пирога. – Да вы два сапога пара!

Он развернулся и вышел назад, в коридор, так же молниеносно, как вошел. Глеб цепенел посреди гостиной, держа в руке мюзле. Потом он услышал мамин голос:

– М-да. Истерика – что-то невиданное. Я за другого выходила.

Глеб швырнул мюзле на стол, понесся в прихожую, на бегу надел кеды и затопал вниз по лестнице, силясь опередить лифт, на котором уже успел уехать отец. Оставшись одна, мама открыла игристое – глухим, кратким звуком. Из горлышка не вылилось ни капли, лишь дохнуло спиртным дымком. Она спокойно налила вино в рожки-фужеры себе и Глебу. Затем осушила залпом оба и наполнила их снова, вдобавок сделав три глотка прямо из бутылки.

Глеб вернулся минут через пять. Громко хлопнул дверью, взъерошенный, запыхавшийся. Спросил как-то буднично, невпопад:

– Ты угрожала ему?

Мама взяла в руки фужер и посмотрела на Глеба чуть окосевшими, но серьезными глазами.

– Не-а. Просто я отказалась дальше прикрывать его качалочку от проверок, раз он отказался тебе подмахнуть.

– Что? – Глеб рухнул на стул, на место именинника, где остывал пирог. – Прикрывать? Он же честно вел…

– Сто процентов. Ну, был момент, я ему помогала по старой любви обойти бумажную волокиту и возможные осмотры его качалочки. А теперь придется без меня.

– Но ты напомнила, что он теперь без тебя… конкретно этим… кто делает проверки?

Мама молча отхлебнула игристого и села на диван, не ответила. Глеб взглянул на папку. Согласие на выезд несовершеннолетнего. Как и просили.

– Он подписал?

– Ага, – подтвердила мама. – Теперь уедешь к своей Ане, если заработаешь достаточно. Мой друг из консульства обещал уладить с визой. Тебе со мной повезло.

Глеб вздохнул. То ли от страха перед своим везением, то ли от абсолютной ясности, что мама угрожала отцу. Угрожала и была этим явно довольна.

– Ты думаешь, он-то открыл тогда все честно? Откуда он брал шиши на такую квартиру себе одному, на такую аренду? Мужик из органов… в общем, с днем рождения, – сказала она Глебу и подняла фужер. – Будешь пирог?

– Пирог не буду. Может, мне тоже не играть по правилам? Раз все по ним не играют?

– М-да… Ну смотри, в любой игре без правил всегда есть правила другие. Неправильные.

Глеб взял фужер со стола, приблизился к маме, чокнулся. Звон хрусталя ударил в уши знакомой болью. Глеб скривился и поставил фужер обратно.

Утром он написал Володе, что согласен поработать на депутата.

Избирательная история браузера

ПОНЕДЕЛЬНИК, 26 ИЮЛЯ

09:12. GISMETEO: ПОГОДА В МОСКВЕ СЕГОДНЯ, ПРОГНОЗ ПОГОДЫ МОСКВА НА СЕГОДНЯ, МОСКВА (ГОРОД ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ), РОССИЯ

Отец Глеба считал, что это поколенческая привычка – узнавать, какая сейчас погода, в интернете, хотя вот же окно и видно в нем: день, как впервые использованный электрочайник, теплый и без осадков. Глеб с отцом не соглашался: «Фишка вообще не в годах рождения. Фишка в характере». И новый начальник – не сам депутат, конечно, а руководитель избирательной кампании, дальний знакомый Володиного папы, – тоже был явно из тех, кто цифрам доверяет, не пейзажам. Глеб воображал, как этот мужик под сорок, низкорослый, щуплый, просыпается дома в огромной пустой кровати и первым делом тычет в экран: какие новости, сколько градусов, сколько зараженных. Экран спасает мужика под сорок от вида утренней пустой кровати, мокрой скомканной простыни, еще накануне кипенно-белой. Несмотря на тщедушность, начальник обладал низким красивым голосом. Он звал подчиненных бойцами. Глебу такое обращение неприятно нравилось – звучало оно пошло, а внутри что-то умоляло: согласись, классно же быть бойцом, ну, в каком-то смысле так же оно и есть… В каком-то смысле Глеб теперь ощущал себя предателем: Аня свинтила, боясь людей из правительства, а он стал работать на человека, с людьми из правительства как минимум официально солидарного. Причем работать стал, чтобы к Ане поехать. Получалась неловкая пищевая цепочка – круговорот то ли страха и любви, то ли просто страха.

10:14. РОССОШАНСКАЯ УЛ., 4 – GOOGLE КАРТЫ

Россошь со старославянского означает фактически расселину: овраг, долину либо развилку реки, что тоже в определенном ключе земная неровность. Глеб в неровностях шарил. Ему и думать о них было впадлу: с отцом глухо, тот злится, не хочет видеть, а мама – сама милота, заботливая, только буйствует куда хлеще в своей заботе. Последнее время она все больше Глебу улыбалась, но улыбалась как-то не по-матерински. «Не стоило оно того, не стоило», – думал Глеб и нет-нет да и спрашивал себя: может, надо было забить? Забить на Аню. И тут же сводила шею упрямая тоска, как будто признавал он, что маленький мальчик и не дорос еще девочку любить как взрослые: поплачь, поканючь, может, кто сопли вытрет, ахахах, это ведь на самом деле тебя увозят, далеко-далеко в страну серости. Нет уж, достал нож – режь.

10:43. КАК МЕЛЬДОНИЙ ПОПАЛ В ОРГАНИЗМЫ ГРЕБЦОВ СБОРНОЙ РОССИИ МОРГАЧЕВА И СОРИНА ПЕРЕД ОЛИМПИАДОЙ. ИНТЕРВЬЮ ТРЕНЕРА. СПОРТ-ЭКСПРЕСС

После завтрака Глеб сел пооткипать немного, полистать в телефоне новости и заодно написал Ане, что ему сделают визу. Аня обрадовалась: «Ура, будет дико круто тебя увидеть!» Глеб уточнил, что возьмет билеты на даты ближе к зиме. Оказалось, мамин знакомый из консульства с документами раньше ноября не управится. «А когда точно управится?» – был вопрос Глеба. «Не знаю», – был улыбчивый ответ мамы. Кругом вырастали неточности, неровности, еще и звуки снова забирались бешеными лисицами в ушные овраги. «Тут не то что люди, боги доконают», – размышлял Глеб, научившись от Ани думать о высших силах во множественном числе, хотя толком не верил в них ни в какой ипостаси, а просто по приколу воображал, что они существуют, как феи или подземные карлики. Глеб долго ехал по серой ветке на новую работу, потом долго плутал среди знойных загазованных улиц, искал по навигатору нужный дом. Рядом с помещением скромного депутатского офиса располагались МФЦ и – какая кондовая ирония – магазин слуховых аппаратов.

12:01. АРМИЯ ИЗРАИЛЯ НАНЕСЛА УДАР ПО ВОЕННОЙ БАЗЕ ХАМАС В СЕКТОРЕ ГАЗА

Начальник сразу сказал: «Тебе, боец, сперва придется попредлагать наши брошюрки о реформе ЖКХ. Задания посерьезней и поденежней нагонят, не тушуйся! Но потом, когда себя проявишь». Так и стал Глеб раздавать флаеры, как изначально собирался. Из офиса он с переполненной сумкой двинул на автобусе в людный парк, где ждал в палатке угреватый студент из Печатников, его напарник. Странным казалось, что находится офис в одном округе, а избирается депутат от другого. Но начальник предупреждал на собеседовании, что им категорически не нужны хлопцы, «задающие много запросов», что у них надо поступать по-буддистски: делать как можно больше, а знать как можно меньше. Следуя этому наказу, Глеб решил не читать брошюры дальше первых строк. Не очень-то интересны были пространные обещания на розоватой бумаге.

14:07. ВАФЛИ БЕЛЬГИЙСКИЕ – ПОИСК В GOOGLE

– А ты обед чего не взял? – спросил напарник-промоутер, освобождая пластиковую тарелку жареной картошки от целлофана.

– Ступил, перетерплю, – ответил Глеб.

Подумал про себя: «Вот когда в Брюссель приеду, сразу пойду за их хваленой выпечкой». Есть хотелось уже сильно, а единственный рестик неподалеку продавал еду по ценам совершенно мегаломанским. Хлоп! – Глеб залип в смартфоне и, выходя из палатки с новой партией флаеров, споткнулся о сосновую шишку. Их маленький штаб, сине-белый шатер с эмблемой медведя, стоял возле шеренги высоких сосен, и шишки с иголками валялись на земле повсюду. Жаль, несъедобные.

14:08. ЧТО ТАКОЕ ВАФЛИ И С ЧЕМ ИХ ЕДЯТ? ВИДЫ ВАФЕЛЬ

– Здравствуйте, ознакомьтесь с новой программой по улучшению…

Молчание. Мужчина с дипломатом ускорил шаг. Так поступали многие. Вовсю светило солнце, а мамочки с колясками пасмурно качали головами, жалели: «Бедные вы бедные, угораздило горбатиться на чинарей». Глеб развернулся к противоположной скамейке. Там пожилая дама кормила голубей батоном.

– Здравствуйте, ознакомьтесь с новой программой по улучшению…

– Спасибо, молодой человек, – она взяла листовку, – ознакомлюсь.

Главное было совать флаеры тем, кто идет уже от шатра. Чтобы прохожие выбрасывали брошюры в урны подальше. А то ведь проверяют, говорят, убеждайте читать, а не выкидывать.

– Ознакомьтесь, это важно для вашего района.

Лысый паренек взглянул на партийную униформу Глеба и процедил: «Сука». Напарник успокаивал:

– Не самое страшное. В меня один раз перцухой пшикнули. Повезло, что не попали. Криворукие они. Будешь яблоко? Я не хочу такую кислятину.

– Буду.

ВТОРНИК, 3 АВГУСТА

16:20. КНИГА «КАК ЗАВОЕВЫВАТЬ ДРУЗЕЙ И ОКАЗЫВАТЬ ВЛИЯНИЕ НА ЛЮДЕЙ» КАРНЕГИ ДЕЙЛ КУПИТЬ КНИГУ С БЫСТРОЙ ДОСТАВКОЙ В ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИНЕ…

Глеб сомневался, что в книге есть реальная польза, просто решил хоть как-то бороться с молчанием. Отец не отвечал на звонки. Флаеры не брали, немотой открещивались. Оказалось, в парке люди еще добрые, а вот где-нибудь в сутолоке возле торгового центра за день разлеталась в лучшем случае треть от нормы. Руки прохожих впивались в пакеты и сумки, глаза косились на асфальт, жирневший пыльным кляром. «Извините, тороплюсь». Начальник сказал: «Прояви смекалку! В молоко трудишься». Глеб готов был хоть орать на всю улицу, что за листовки скидку дают на те же ужины-завтраки, но лозунги застревали в горле – там поселилось молчание Ани, которое не проглотишь. Аня не появлялась нигде пятый день. Не отвечала. Глеб думал, может, ее смутили его шуточные уговоры про инсценированную смерть и приезд под чужим именем… но она ведь сама начала эту тему? Он подозревал, что дело в другом. Что его банально забывают. Как забывала князя Болконского Наташа Ростова из «Войны и мира» – он смотрел сериал. Только Аня – не Наташа, умнее, «Войну и мир» читала целиком. И все же списывать ее молчание на обиду за неосторожные слова было проще. Даже на несчастный случай Глеб валил охотнее. Вдруг у нее украли телефон? Противные мысли, конечно. Но они настигали, стоило отойти в палатку отдохнуть, съесть сэндвич да хлебнуть воды.

ПЯТНИЦА, 6 АВГУСТА

20:51. ПРОМОКОДЫ ТАКСИ ДЛЯ КЛИЕНТОВ, ВОДИТЕЛЕЙ АВГУСТ 2021

Бывают изящные дни, когда сразу все немного налаживается. Тогда и такси с работы до дома вызвать не грех. Тем более поездка на метро после смены утомляла настолько, что и листья во дворе скрежетали, не шелестели. Отгораживаясь от шумов, Глеб снова слушал джаз, как в марте, и утром щелчок в наушниках прервал вальяжное соло на саксофоне. Щелкнуло уведомление от Ани: «Извини, что не могла долго ответить. Я в языковом лагере, тут, оказывается, тормозной интернет. Как ты?» Глеб сообщение перечитал три раза. Прочел бы и в четвертый, но залаяла слева тачка, синяя «киа». Он переходил дорогу и не заметил, что включился красный. «Вообще-то я имею право завершить маневр!» – крикнул Глеб водителю, а шепотом обматерил, но так, что по губам послание с лихвой читалось. Водитель показал фак. Потом, в метро, щелкнуло еще одно приятное уведомление: отец предлагал встретиться. Наконец-то. Оказалось, он в отпуск гонял, в Будапешт. «Мне срочно пришлось развеяться, а то навалилось много всего. Ты прости, что я тогда навел шороху, сам понимаешь, думаю». Глеб ответил: «Понимаю, да. Встретимся на выходных?» – «Я пока не в городе. Лучше через две недели оставайся у меня в субботу-воскресенье просто».

20:54. ЯНДЕКС GO – ЗАКАЗ ТАКСИ ОНЛАЙН

Флаеры второй день брали охотно. Начальник заметил, как он выразился, положительное сдвижение и вроде бы обещал задачки подороже, строго секретные. Конечно, не Карнеги помог. В среду Глеб так задолбался, что начал упрашивать: «Пожалуйста, возьмите, надо очень. Выкиньте только подальше, прошу вас». Ход был отчаянный, но действенный. Коробка с брошюрами к вечеру опустела. Начальник похвалил, признаваясь: норма завышена, редко ее выполняют. А Глеб смог выполнить. Да, надавил на жалость, боец. Но в пятницу, накануне выходных после успешной трехдневки, стыдливые мысли гасли, как гасли стеклянные цилиндры офисных зданий, мелькавших за поворотами. «В жопу правила, сам же решил». Глеб ехал домой на заднем сиденье желтого фольксвагена. Темнеющий город мелькал цементной плотью, переливался вывесками контор и едален.

ВТОРНИК, 17 АВГУСТА

10:13. КАК ВЕСТИ СЕБЯ НА НЕСОГЛАСОВАННОЙ ПУБЛИЧНОЙ АКЦИИ

Надя отвлекла от подготовки к заданию, написала, что вернулась со сплава, что на сплаве было и гадко, и клево – она потом расскажет; писала еще, что соскучилась и хочет встретиться. Володя Глебу ничего не писал, лишь накануне лаконично ответил в мессенджере, что все у него путем и он думает, ехать ли с родителями на море.

10:49. 14/88 – ВИКИПЕДИЯ

Спешка лютая, а хочется в переписке ответить. Надя предложила словиться в их любимом сквере на следующей неделе. Глеб согласился. Надя швырнула смайлов и стикеров. В комнату зашла мама. Глеб свернул браузер. Мама позвала на выставку в субботу. Глеб сказал, что устал и ему не до выставок. Мама сказала, что улетает через неделю в Сибирь и что у нее туда сейчас будут частые командировки. Глеб сказал, что тогда да, стоит сходить на выставку. Он заметил про себя, что мама в пиджаке и в дизайнерском белом платье – видимо, собралась на важную встречу. Мама заметила вслух, что Глеб в одних трусах и в майке. Глеб заныл, что времени не было одеваться – работа. Мама знала исключительно официальную часть его работы, была ей довольна. Она напомнила, что трудиться в полную силу всегда нелегко: «Давай привыкай, давай одевайся».

11:15. ЛОЗУНГИ И КРИЧАЛКИ ДЛЯ РУССКОГО МАРША

11:21. ВЫ ПРОДАЕТЕ РЫБОВ? – РАССКАЗЫВАЕМ, ОТКУДА ВЗЯЛСЯ МЕМ НЕДЕЛИ. КРАСИВОЕ…

11:28. КАК ПРАВИЛЬНО ОДЕТЬСЯ НА МИТИНГ? 7 СОВЕТОВ ОТ ВЛАДИМИРА РАМИНСКОГО – YOUTUBE

12:51. ЧИСТЫЕ ПРУДЫ – GOOGLE КАРТЫ

12:57. ВЫ ПРОДОЕТЕ РЫБОВ – GOOGLE ПОИСК

13:33. ДВОРОВАЯ ТЕРРИТОРИЯ ПО АДРЕСУ УЛИЦА СРЕТЕНКА – НАШ ГОРОД МОСКВА

«Вон он!» – прокричал кто-то сзади. Глеб сунул в карман смартфон и продолжил бежать, перескакивая через рытвины меж мусорных контейнеров. Срочно перелезть забор. Срочно. Дворы напоминали виселицы – всюду маячили петлями арок. Лицо потело от ворсистой балаклавы, варилось. Уже на Садовом Глеб вспомнил, что после третьей кричалки пухлый парень в гавайской рубашке, из восторженных сторонников оппонента Глебовского депутата, успел несильно, но ощутимо заехать ему локтем по щеке.

15:07. СИНЯК-OFF ГЕЛЬ С ТОНИРУЮЩИМ ЭФФЕКТОМ 30 Г КУПИТЬ ПО ЦЕНЕ ОТ 132 РУБ В МОСКВЕ, ЗАКАЗАТЬ С ДОСТАВКОЙ, ИНСТРУКЦИЯ ПО ПРИМЕНЕНИЮ, АНАЛОГИ, ОТЗЫВЫ

15:08. ГЕПАРИНОВАЯ МАЗЬ ДЛЯ НАРУЖНОГО ПРИМЕНЕНИЯ ТУБА 25 Г КУПИТЬ ПО ЦЕНЕ 102,0 РУБ. В ИНТЕРНЕТ-АПТЕКЕ В МОСКВЕ – ЛЕКАРСТВА В НАЛИЧИИ, СТОИМОСТЬ ГЕПАРИНОВАЯ МАЗЬ

18:41. ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ФЮРЕР: НАЦИСТСКИЕ ЛОЗУНГИ НА ВСТРЕЧЕ С ИЗБИРАТЕЛЯМИ «ОППОЗИЦИОННОГО» ДЕПУТАТА – АГЕНТСТВО «АРФА»

Глеб перечитал статью трижды, третий раз уже ночью, потея под одеялом. Хотелось пить, а идти на кухню за водой было лень. Начальник в секретном чате пообещал, что следующее задание будет легче. Ухо ныло, ныло еще где-то в коленях, но больше всего бесила голова. Она трещала о невнятной опасности, отказывалась отдыхать.

01:14. ПОРНО ВИДЕО ОНЛАЙН БЕСПЛАТНО – РУССКОЕ ПОРНО, ПОРНОФИЛЬМЫ, XXX – ПОПУЛЯРНОЕ РОССИЯ

ПЯТНИЦА, 20 АВГУСТА

12:01. «ОНИ НЕ БОЯТСЯ ПРАВОСУДИЯ» АРАБСКАЯ МАФИЯ ЗАХВАТИЛА ГЕРМАНИЮ. ПОЧЕМУ ПРОТИВ КРИМИНАЛЬНЫХ КЛАНОВ БЕССИЛЬНЫ ВСЕ ЗАКОНЫ? ПОЛИТИКА: МИР: LENTA.RU

«Нет, Ане кидать не буду. Вообще лучше про Германию не смотреть». Но чем-то же надо себя занять, когда вокруг не выставка, а художественные промыслы. Ложки-матрешки нарисованные. Мемы листать Глебу надоело быстро, наушники надевать было бы неприлично, а книжка, которую Аня советовала, про музыку, «Эпоха распада», казалась мутной. «Сдалась маме двухмерная хохлома», – вздыхал про себя Глеб.

СУББОТА, 21 АВГУСТА

19:40. ТЕХНИКА ПЛАВАНИЯ БАТТЕРФЛЯЕМ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ – КАК ПРАВИЛЬНО ПЛАВАТЬ ДЕЛЬФИНОМ, ДВИЖЕНИЯ НОГ И РУК, ОСОБЕННОСТИ СТИЛЯ

Отец стоял на подоконнике. Внизу валялись его кроссовки, топорщились непослушными усами их развязанные шнурки. Глеб сказал: «Да ладно тебе, пошли». Отец ответил, размахивая руками: «Нет, встань сюда, где свет. Видишь, Глеб, техника какая. Сгибаешься кругло… а дальше корпусом». Глебу в тот день чудилось, что у отца есть что-то общее с одним старым французским комиком, чьего имени он и не помнил. Отец изъяснялся байками, рассказывал, посмеиваясь, о венгерском аквапарке на катамаране. И дураку, которым Глеб себя не считал, ясно: отец нарочно делает вид, будто ничего не было. Он хотел показать Глебу какой-то черно-белый фильм с Венсаном Касселем, обещал наутро бассейн, подучить плавать баттерфляем. Лифт не работал либо просто медлил на одном из этажей. Глеб уже не первый раз удивлялся, что почему-то в их с мамой брежневке никогда ничего не ломается, а в отцовском небоскребе постоянно приходится то звать вахтера, то звонить в жэк. Они пошли пешком. И вот спустя три пролета отец забрался на подоконник, чтобы показать, как из прыжка с вышки переходить сразу в баттерфляй. И вот отец стоял босиком на холодном бетоне, собирался прыгать в сторону Глеба, но от пропасти позади, пропасти в ухоженный двор, отца отделяло лишь коричневое стекло окна. Прочное, а все-таки стекло.

20:04. ДИСПЕТЧЕРСКАЯ ЖКХ Г. МОСКВЫ: ЕДИНЫЙ ТЕЛЕФОН ГОРЯЧЕЙ ЛИНИИ ПО АДРЕСУ ДОМА

– Давай фильм попозже, – предложил Глеб уже в квартире. – Я хочу, чтобы ты мне объяснил все-таки…

Отец и Глеб устроились на диване перед экраном с диагональю сто тридцать дюймов. Выключенный экран отражал их самих, тонущих в кожаной ткани, отражал кривыми черными силуэтами.

– С проверкой, Глеб, история простая. Учти, тебе неприятно будет слышать.

Шершавая кожа дивана заскрипела. Глеб ерзал.

– Неважно.

– О’кей. – Отец произносил «о’кей» растянуто, якобы по-английски. – Тут нечего объяснять особо. Твоя мама мне позвонила и сказала, чтобы я все тебе подписал, иначе сам пожалею. Я ответил: прекрати, Света, страдать фигней. Она не отреагировала. А через четыре дня у меня внеплановая проверка. С осмотром. Фактически с обыском то есть на работе. При клиентах. Ничего не нашли, конечно. Но мне звонил потом знакомый твоей мамы… он и мой тоже немного знакомый, ну, из прошлого… Спрашивал, не грубили ли ребята. Намекнул, как они любят намекать, со всей сволочизмой, чтобы я отцовские обязательства соблюдал. А тебе мама что говорила?

Глеб сидел неподвижно.

– Что она тебя прикрывала по какому-то старому уговору и просто перестала. Прикрывать.

Отец заржал. Слишком звонко, слишком по-лошадиному, так что чуть задрожали огромные колонки по углам гостиной.

– Какому уговору? Я этот бизнес начал, когда мы уже развелись.

Глеб мельком взглянул на отца – тот был снова красный, как тогда.

– Если серьезно… тебе уже восемнадцатый год, может, ты у меня поживешь какое-то время? У мамы вон командировки… – затараторил отец. – Про согласие забей, решил и решил ты ехать. Как хочешь, я не против. Полная свобода, Глеб.

Глеб молчал.

– Ладно, делай как знаешь, я просто… Хочешь, кстати, я тебе на поездку денег подкину?

Глеб пожал плечами, уставившись в пустой экран на свое и отцовское отражение: неправильное отражение, прерывистое, нарушающее законы обычной геометрии.

СРЕДА, 25 АВГУСТА

17:55. ВИЗЫ – ПОСОЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ В КОРОЛЕВСТВЕ БЕЛЬГИЯ

В долгожданный выходной Глеб изучал документы для визы, а потом наконец-то словился с Надей. Надя была в легкой футболке с логотипом ЦСКА, из-за сильного ветра быстро замерзла, и Глеб позвал ее домой. Он и сам озяб: Цветной бульвар с севера продувался, как всегда, лихо. Мама еще куковала в командировке. Глеб налаживал быт по-своему: покупал обычный нарезной батон вместо багета, к нему копченой колбасы, готовил яичницу и ловил себя на мысли, что ему нравится такая жизнь. «С папой в его фешенебельной двушке было бы тесно», – рассуждал Глеб. Ему не верилось до конца в отцовскую версию. Последнее время мало кому верилось. Разве что Наде почему-то. Она пришла загорелая, с отросшими волосами, зеленовато-соломенными, как у русалки. В таких случаях обычно говорят: вся светится. И Глеб мигом понял, что с Надей можно беседовать начистоту, но все равно выждал, пока они доберутся до дома.

– Что за игры с Вованом у вас? То он меня просил словиться вдвоем, то ты просишь его не звать? Хотя, вообще, я догадываюсь.

– Догадываешься, – повторила Надя, садясь за стол.

Глеб отправился делать бутерброды. Он вынимал по Надиной просьбе из колбасы сальные прожилки и складывал их в рюмку для яиц – решил после пожарить с картошкой. Колбаса ведь в магазе попалась отменная, брауншвейгская сырокопченая – карамель с белой глазурью, только мясная.

– Ты давно знала, что Вован заряжается? – спросил Глеб.

– Весной он мне признался, что попробовал. Я тогда тебе еще написала, помнишь? Он требовал не говорить. Хэзэ, я не очень-то контролировала и не отдупляла сама, что с ним за трансформация психики… в июле где-то пришла к нему… он так затопал по полу… по полу затопал, не знаю.

Глеб сел напротив Нади и поставил перед ней тарелку с двумя бутербродами. Надя не трогала бутерброды, смотрела на них, словно пыталась прочитать какую-то надпись, которая складывалась из дырок в кружках колбасы. Глеб спросил, нюхает ли Володя сейчас, после сплава. Надя сказала, что не знает, что они расстались, так как на пятый день сплава Володя устроил дебош. Докопался до смазливого новичка, якобы тот к Наде подкатывал. Володя носился за парнишкой дерганый и грозил, что у него связи, что засадит в тюрьму.

– А ты знаешь, как я это ненавижу. Когда угрожают своими привилегиями. Я же сама… – Надя осеклась.

Глеб только и ответил:

– Угу. Грустно.

– Да нет, я уже ок. Это он мне писал потом и нес дичь. Ему в клинику надо, в рехаб, а он скрывает, родители же занятые, не замечают. Стучать им, я прикидывала, может, и стоит, но пока не хочу.

– Стучать всегда дерьмово, – согласился Глеб. Он потягивал чай, раздумывая о предстоящем задании от начальника.

Надя пробормотала:

– Родаки наседают, но я по-любому пойду в водное училище, пусть убьются, а буду капитанкой хоть катера.

Глеб сделал большой глоток.

– Как твоя Аня, кстати? Созваниваетесь? Ты стал молчаливый.

– Может, посмотрим что-нибудь забавное?

СУББОТА, 28 АВГУСТА.

15:02. КЛЕЙ МОМЕНТ ОСОБО ПРОЧНЫЙ, 30 МЛ – КУПИТЬ С ДОСТАВКОЙ, ЦЕНА 98,0 РУБ. – ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН В МОСКВЕ И ОБЛАСТИ

19:54. ГОСРУСЛАКСТАНДАРТ – КАК ПРАВИЛЬНО КРАСИТЬ АЭРОЗОЛЬНЫМИ КРАСКАМИ – ТЕХНИКА И НЮАНСЫ ПРИМЕНЕНИЯ

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 29 АВГУСТА

11:03. КОДЫ ОТ ДОМОФОНОВ (МОСКВА) ПО АДРЕСУ ДОМА И РАЙОНАМ 2021

Начальник наставлял так в секретном чате: «Листовки только на вид в духе желтой газеты. Ты для избирателей – навигатор, обзорщик! Ты не просто расклеиваешь антиагитацию по подъездам, ты открываешь суть нашего конкурента. И на баннерах пару надписей краской намажь, координаты около парка у тебя есть. Принял?» Глеб ответил: «Принял. Вообще, там написано, что еврей он. Он же был фашистом?» Начальник: «Во-первых, иные евреи и нацистам служили охотно. Погугли. Во-вторых, боец, разные аудитории! Политтехнология – штука мудрая. Она, считай, есть наша политстратегия и политтактика».

12:22. ЕВРЕЙСКИЙ КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ – ВИКИПЕДИЯ

Глеб ехал из офиса с полным рюкзаком листовок и с двумя баллончиками красной краски во внутренних карманах куртки. Жара была уже умеренная, но в автобусе не работал кондиционер, и от духоты, а может, и от волнения кружилась голова. Глебу казалось, что людей стало мало вокруг, что они вдруг резко поисчезали, что происходит странное опустошение города. Потом он вспомнил: воскресенье, август – по дачам и отпускам разбежались. Он уткнулся в смартфон, хотел почитать про музыку, чтобы отвлечься.

13:16. JAZZ IS DEAD: КТО И ЗАЧЕМ ХОРОНИТ И СРАЗУ ЖЕ ВОЗРОЖДАЕТ ДЖАЗ? KARMAPOLITAN

Листовки были еще теплые, недавно отпечатанные на принтерах в подвале офиса. Шрифт грубый, словно чутка готический. На доведенной до кричащей яркости фотографии конкурент сидел за столом, похожим на парту. Обычный парень с виду, хипстерская борода, круглое личико. Глеб не питал иллюзий: никакой перед ним, конечно, не фашист и не шпион. Просто такая политстратегия. А у него – такой путь к деньгам для поездки к Ане. Путь успеха без оглядки и без лишних вопросов, путь самурая без хозяина. Все как хотел ведь.

14:16. БИТЦЕВСКИЙ ПАРК – GOOGLE КАРТЫ

Красить баннеры оказалось трудно, хотя они стояли невысоко. Чтобы вывести «Масон», следовало встать на припасенную в кустах деревянную колоду, а затем на цыпочки и, еле удерживая равновесие, распылять вонючую краску на вытянутой руке, будто вкручиваешь лампочку под высоким потолком, стоя на табурете. Глебу предлагали взять раскладную стремянку, но он посчитал, что таскать ее с собой – привлекать лишнее внимание. С баннерами нужно было управиться быстро, пока цепкие глаза какого-нибудь зеваки не засекли. Другое дело – падик. Тихий, пыльный, уютный. Почти как родной, но подревнее и победнее. Глеб как вошел, тут же чихнул. Почтовые ящики стояли в ряд железной панелью. Они были наполовину раскурочены и приветствовали, бросив заранее под ноги, точно цветы, буклеты парикмахерской и наркологии. Первая листовка прилипла у лифта. Вторые две – у ящиков. Дальше по одной на этаж, чтобы сэкономить. Глеб увлекся, не услышал сперва, как на четвертом этаже к нему обратились с лестницы: «Здравствуйте». Следом окликнул грудной женский голос: «Скажите, как вас зовут? Сколько вам платят?» Вторил голос мужской и звонкий: «Ты звездой станешь, пац». И только тогда, наклеив очередную листовку, Глеб наконец развернулся: пара, он и она, в куртках легких, на вид лет по тридцать, видимо, домой идут. Оба снимали Глеба на смартфоны. У Глеба была инструкция на подобные случаи. Разворачиваться и уходить, молча, прикрывая лицо руками. Так он и сделал. За ним не погнались, просто закричали вдогонку. Мужской звонкий голос: «Куда же ты! Стой! Ты закон о клевете нарушаешь, в курсе?» Женский грудной вслед: «Вы работаете на бандита. Вы знаете, что у него судимость?» Глеб шагал прочь, по двору, через квартал, через парк, медленно, тяжело ступая ногами. Пот на лбу выступил, покатился. Хоть и август и вроде нежарко, а душно, душно, несмотря на ветер.

16:49. ВИДЕО БЕЗ СОГЛАСИЯ – 2038 СОВЕТОВ АДВОКАТОВ И ЮРИСТОВ

«Пошло на хуй!» Не разувшись, Глеб глотал воду прямо из домашнего кулера. На полу, на отремонтированном год назад серебристом паркете, растеклась лужа – растоптанная медуза. «Денег и так норм уже, попрошу у отца остаток. Он же предлагал. А начальнику скажу, что увольняюсь». Напившись, Глеб нырнул в свою комнату и напечатал Ане: «С деньгами все ок теперь. Отец спас как только с визой решится дата я скажу. Мы обязательно увидимся!» Сообщение мигом пометилось как прочитанное. Аня давно не отвечала так быстро. О том, что работает на выборах, Глеб ей ничего не рассказывал. Взъерошенный, он тупил в экран, наблюдал за движущимся многоточием в бело-голубом окне диалога. Аня что-то печатала. Потом появились буквы, долго не желавшие складываться в слова, в осмысленные предложения. Черные буквы на бело-голубом фоне.

Анна 18:11

я буду рада конечно тебя всегда увидеть но наверное тебе лучше потратить эти деньги на что-то другое. просто я как раз сегодня хотела предложить тебе созвониться но ты сказал вчера у тебя работа. хорошо что ты работаешь так много судя по всему тебе нравится это круто правда я рада. И рада буду тебя принять. но если честно просто я не вижу перспектив у нас как у пары потому что ты приедешь потом уедешь какой смысл? нет. правда. Я очень ценю наши дни. ты мне дорог. но давай исходить из того как есть. делать вид ни к чему. рано или поздно ты найдешь кого-то или я. В школу немецкую ты я так поняла не хочешь пробовать или не можешь. перспектив не вижу их нет ведь правда. не обижайся. Я очень скучаю по тебе и хочу поскорее встретиться, но думаю вот что честно будет – давай перейдем в свободные отношения?

Рукава времени

Москва к осени понежнела: панельки и высотки по утрам отсвечивали бежевым так, словно были измазаны детским кремом. Глеб ходил в школу и ни во что там не врубался. Он делал домашние задания, посещал дополнительные курсы, но учеба превратилась в какую-то мобильную игру, которую нужно было пройти ради пустопорожних очков. Вот пример, вот упражнение на пунктуацию, вот реферат про генетические цепочки; толстая тетрадь, тесты егэшные, пауэр пойнт и скачанные картинки из гугла…

Мама вернулась в Москву и каждый день долго разговаривала с кем-то по видеосвязи. Глеб часто слышал, как из соседней комнаты доносились ее тирады, то сердитые, то восторженные, но всегда неразборчивые. Одним пасмурным утром Глеб застал маму, видимо, после бессонной ночи, сидящей на кухне в длинной майке. Мама не заметила Глеба, не пожелала доброго утра. Глеб спросил ее, как дела.

– Меня могут назначить губернатором, – призналась она. – Круто, да?

– Круто, – ответил Глеб без энтузиазма.

Мама спросила:

– Ты виделся с папашей?

– Да.

– И что он, злится?

– Не очень. Предлагал пожить у него.

– Вот сволочь, переманивает.

Глеб поморщился. Отец дал ему денег, подобрел как будто, но Глеб не знал теперь, лететь ли после Аниного объяснения, на которое толком не нашлось вразумительных реплик. Аня писала. Интересовалась, как жизнь, как уроки, но вела переписку уже как-то иначе. Почти без скобок. Свободные отношения – всю привязанность к Глебу Аня за скобки вынесла.

«Я всегда буду рада тебя видеть», – повторяла она. Ладно хоть не называла другом. Глеб все время размышлял, что с этим делать.

«Раз уж собрался, надо…»

«А смысл какой…»

«Она иудушка, залепила…»

«Хоть страну увидишь…»

«Вообще, она права же, по сути…»

«Тебя так-то унизили, где самоуважение?»

Бывало, Глеб утром твердил себе: «Хватит париться, напишу Ане вечером, что беру билеты на католическое Рождество. Визу с двадцатого декабря обещали сделать». Вечером же продирало обидой, вспоминалось потраченное на… да просто потраченное лето. «Нет, пока не буду ничего конкретного говорить, еще подумаю до октября». В итоге Глеб лишь печатал Ане дежурные ответы наподобие «Все ок. Ты как?», а в остальном молчал.

Когда октябрь кончился и пришла пора что-то решать, взбесился Володя. Сначала он прислал эсэмэску: «Ты самая мерзкая мразь, которую я когда-либо встречал в жизни. удач».

Глеб в тот момент делал физику и выронил карандаш. Карандаш упал на тетрадь – зачеркнул F, фокусное расстояние линзы, – прокатился по столу и упал уже на пол, звякнув о батарею так, что в очередной раз резануло уши. Глеб хотел было написать Володе в мессенджере, но понял, что заблокирован, позвонил – гудки и только. Тетрадь свалилась следом, зашелестела. Володя прислал новую эсэмэску: «Думаешь, я не знаю че у вас там с Надей было? Я вас видел на Цветном вместе, как вы за ручку гуляли».

Глеб действительно иногда виделся с Надей. И они действительно иногда гуляли на Цветном, как раньше гуляли втроем, пока Володя не пропал, но «за ручку»? Может, думал Глеб, он помогал ей переступить через лужу?

«Ну нет, это же Надя, она ненавидит любую галантность».

Тетрадку с доконавшей физикой нога пнула глубже под письменный стол. Глеб втайне рад был отвлечься от задачки про точечный источник, хотя планировал решить ее до ночи кровь из носу – и так все медленно идет, любой паршивый пример не лезет, еще и ливень за окном, и никто нигде не ждет на самом деле, даже мама хочет улететь снова в Сибирь. Он отправил Володе: «Харэ! Мы гуляли просто так. Вдвоем – потому что ты сам на связь не выходишь сто лет. Мы вообще думали, ты на Кипре песни поешь».

Володя: «Не пытайся лечить мне. Я вас больше знать не хочу. Два неудачника».

Надя была удивлена не меньше Глеба. Ей Володя ничего не написал. Наоборот, как оказалось, он ее месяц назад везде заблокировал. «Ревность?» – спрашивал Глеб у Нади по телефону. «Думаю, не ревность. Думаю, психоз», – отвечала Надя. «Он заряжается?» – «Не знаю. Но догадываюсь». – «Догадываешься?» – «Догадываюсь».

Надя испугалась, что Володя начнет ее донимать. Глеб кое-как успокоил ее. Сколько они общались втроем с ним, как можно было скатиться в такую дичь?

Физика осталась лежать под столом. Ночью Глеб ворочался и дремал от силы четыре часа, а утром собрался на пробежку. Он был в той сонной тревоге, какая случается в аэропорту в чужой стране после объявления об отмене долгожданного рейса. В пять утра Глеб умылся холодной водой, нацепил сизые шипованные кроссовки и отправился по любимому маршруту. Он помчался к остановке, где срослись два тополя.

Осенний туман всегда казался ему холоднее и гуще весеннего. Но в то утро туман стоял даже по меркам осени аномально плотный, и некоторые машины, как потом сообщали в новостях, поворачивали не туда и врезались в уже безлистые деревья. Трамвай подъехал, как раз когда Глеб добежал. Он запрыгнул внутрь, не обращая внимания на номер. Чувствовал, что подъехал тот трамвай, который нужен. Внутри пахло чем-то сырым и древесным. Глеб кашлянул, огляделся: в вагоне сидели две старушки, укутанные в толстые розовые платки. Лица смутно знакомые.

Из окон трамвая ничего нельзя было разглядеть. Сплошная облачность. Зато уже спустя две минуты легко различались ее оттенки. Бело-серый уступал дымному, темноватому, а где-то в глубине, чудилось, маячила пористая лазурь. Глеб надел наушники, хотел включить что-то из рэпа, но связь пропала. Тогда он поставил единственный скачанный альбом. Старый джаз: гигантские музыкальные шаги, тонущие среди рваного ритма. Сперва Глеб воображал привычные картины средневековых баталий, но они почему-то получались декоративные, состоящие из киношных жестов, и вскоре он просто повернулся к окну, уставившись в оттенки пелены. Когда последняя композиция стихла, трамвай замер. Двери открылись, Глеб огляделся – старушек уже не было. Конечная. Пора выходить.

Я пишу это в конце января пока еще не наступившего для Глеба года, печатаю на стареньком ноуте. Среди коллег болеет очередным штаммом вируса каждый третий, и все чаще мне по работе присылают письма, которые начинаются: «Извините, что долго не отвечала, слегла». Стоит приятная, в меру морозная зима. Я никуда почти не высовываюсь. Работа съедает процентов семьдесят времени, а не работать я не могу. На кухне бардак, посуда не мыта третий день, на карточке десять тысяч, на которые необходимо прожить до середины февраля. Когда последний раз я беседовал с кем-то вживую? Точной даты не назвать.

Летом я сказал брату, что в детстве хотел уметь читать мысли. Сейчас я хотел бы обладать суперспособностью останавливать время на несколько дней. Чтобы ничего никуда не двигалось – чтобы замирали часы, люди и небесные светила. В застывшем мире я пошел бы в магазин за продуктами, оплатил бы их на кассе самообслуживания, прибрался бы дома, поменял постельное белье, приготовил ужин, почитал книжку и выспался. А на следующий день прогулялся бы вдоль канала, а затем поработал бы над книгой в охотку часов эдак пять. Классно было бы запрыгивать в подобные рукава времени, восстанавливать там силы, выбираться из потока сообщений и рабочих задач в чистое, пустое поле. Кто-то скажет: это выходной. Нет, в выходные неизменно что-то да настигает. Мне нужно, чтобы мир стопорился вместе со мной. Впадал в спячку. Интересно, что бы сказал мой брат о такой сверхспособности? О такой мечте? Я с ним не виделся с новогодних праздников.

Отвлекает звонок в дверь. Я пугаюсь, вскакиваю и бросаю взгляд на часы. Полдвенадцатого ночи. Кто может прийти? Все друзья пишут сначала, предупреждают, а если что-то срочное, то звонят. Я закрываю ноут. Крадучись подхожу к двери и смотрю в глазок. Там стоит Глеб, одетый совсем не по погоде, закоченевший.

– Ты чего в одной майке? – я щелкаю замком, впускаю его, хотя немного стесняюсь бедлама: на диване валяется дырявый пакет с витаминами, лежат пестрой горкой кофты и рубашки.

– Откуда я знал, какая у тебя погода? – Глеб разувается, швыряет кроссовки рядом с моими сапогами.

– Но ты же как-то понял, где я живу. Будешь чай?

Глеб кивает.

– Понял точно так же, как ты якобы просекаешь иногда, что я думаю.

Мы идем на кухню. Я беру с полки молочный улун, вижу, что надо помыть стеклянный заварник, где тухнут остатки позавчерашнего чая.

– Лучше пакетик завари. Любой, – хмурится Глеб. – Или вообще воды дай. Я же с пробежки. Пить хочу.

– Ты на трамвае приехал?

– Угу. Через туман.

– То есть у тебя в некотором смысле рукава нашлись…

– Чего? – Глеб снова хмурится, садится на табурет у плиты.

Я заливаю кипятком подаренный родителями матэ. Других пакетиков у меня нет. Протягиваю чашку. Лицо Глеба, правильное, прямолинейное, выражает что-то среднее между грустью и злостью.

– Ты сразу объясни, зачем пришел, – говорю. – А то у меня работа на сегодня не до конца сделана. Надо еще аннотации допилить на сайт.

Глеб отхлебывает матэ. Ему бы, конечно, пошло пить из нормального калебаса, через бомбилью, но ничего подобного у меня нет.

– Я хочу, чтобы ты выкинул эту гадость.

– Да, матэ горьковат, так задумано.

– Я про твою байку обо мне. Удали.

– Почему байку? Я же вроде не вру.

– Даже в мелочах? Короче, мне не нравится.

– Не нравится что? История о твоей замечательной работе на выборах? – усмехаюсь.

– В том числе. Это я вообще вспоминать не хочу.

– Ладно, я могу написать об этом не напрямую, раз ты просишь. Придумаю какой-нибудь ход, чтобы оставить суть без подробностей.

– Да мне и остальная моя жизнь не нравится. Все идет через жопу. А тебя послушать, там вообще адок.

– Не сгущай краски. Я тоже не очень доволен своей жизнью.

Глеб с громким стуком ставит чашку на стол. Матэ проливается, течет салатово-желтой лужей.

– Я не просил тебя обо мне писать! И просто хочу решить… у меня везде проблемы какие-то. Родители, Аня, даже Володя…

– Ты у меня совета, что ли, просишь?

– Ты же пишешь обо мне. И что-то наверняка понимаешь.

Я выдвигаю табурет из-под стола и сажусь напротив Глеба.

– Во-первых, я ничего не понимаю. Во-вторых, если ты думаешь, что я как-то могу повлиять… Скажи, ты хотел бы что? Послушаться отца и забить на все?

– Не знаю.

– Ты сам и сделал этот выбор. Зато теперь ты даже с гиперакузией не особо заморачиваешься. Кстати, вот где точно могу дать совет: начни снова принимать пилюли, которые прописывала терапевтка.

Глеб кладет чашку в раковину, к холмику грязных тарелок и стаканов.

– Ладно, короче, ты – зануда, – говорит он. – Нет, правда. Пиши вон про Аню лучше. У нее наверняка жизнь покруче и поярче.

– Думаешь, мне интересна та жизнь, которая покруче и поярче?

Глеб ничего не отвечает. Он молча шагает в прихожую и надевает кроссовки.

– Может, тебе теплое чего накинуть? Там зима.

– Спасибо, не надо. Мой трамвай недалеко, – отвечает Глеб и уходит не прощаясь.

Утка

Под утро Глебу приснилось, что у него на лбу появилась коричневая родинка. Как у Ани, по центру, над переносицей. Глеб еще подумал во сне, что превратился в Аню, и почему-то обрадовался почти до слез. Сон быстро вылетел из головы – мама разбудила, предложила пройтись до «Флакона» и закупиться шмотьем на зиму.

– Как дела у папы? – поинтересовалась она, когда выдвинулись из подъезда навстречу снегу с дождем.

– Норм.

– Ты не куришь? У тебя нет сигареты? – спросила она вдруг, пряча руки в карманы.

– С чего бы? – фыркнул Глеб.

– Не знаю… Папа ничего не говорил про меня? Не предлагал снова к нему переехать?

– Последний раз, когда мы виделись, ничего не предлагал.

– М-да…

– Что-то случилось?

– Пока нет. Про меня пустили слухи на новой работе. Есть подозрение, что твой папаша подкладывает свинью.

– Какую свинью?

Мама замедлила шаг. Вздохнула – изо рта вылетел снежный пар.

– Когда мы в двухтысячном году познакомились, я работала в банке консультантшей, это всем известно. Банки в то время другие немного были… Иногда, знаешь, приходили люди, которым давали кредиты или вклады на выгодных условиях, или… просто им нельзя было отказать. Я сама ни в чем таком не участвовала, но мой банк, в общем, попал в историю с отмыванием валюты. Его давно закрыли. Теперь кто-то настучал, что я там не просто девочкой на побегушках полгода скакала, а была замешана…

– А ты была? Я никому не скажу, – наивничал Глеб, по давней традиции придерживая маму за локоть на лестнице. Они спускались в подземный переход, где мужик в военной форме пытался бренчать что-то грустное на расстроенной балалайке.

– Полная утка. Меня бы и не подпустили к такому. Я уже после свадьбы в серьезные вещи вникала… но чисто по госслужбе, не с их финансами, – брезгливо нахмурилась мама.

– Ясно, – соврал Глеб, не осмеливаясь продолжать расспросы.

На «Флаконе» мама купила себе зимние сапоги, а Глебу асимметричную черную парку от итальянских дизайнеров. Парка приглянулась ему вычурной кривоватостью и большим капюшоном. Погода стояла мерзотная, с неба падали едва ли не сопли. Заняв руки нескладными крафтовыми пакетами, решили не возвращаться домой сразу, а сделать перерыв на кофе. Глеб уговорил маму заглянуть в израильскую шаурмечную, которую она заранее презирала как место с самообслуживанием и сарайным интерьером. Однако предубеждения быстро развеялись.

– Здесь вкусно. Спасибо, что показал, – одобрила мама.

Она с удовольствием жевала рыжий фалафель, ковыряясь вилкой в маринованных перцах и баклажанах. Место заняли возле окна, где не так несло куркумой и откуда открывался вид на здания бывших цехов.

– Как твоя Аня? Ждет? Когда билеты брать будешь?

– На днях.

– Я смотрю, ты несильно рвешься к ней. А какая была любовь.

– Почему была? Кстати, о любви. – Глеб набрался храбрости. – Ты вот мне никогда толком не объясняла, почему вы разругались с отцом.

– В смысле? Ты сам был свидетелем. Он ушел в отставку, сделал себе липовые справки о здоровье. Ныл постоянно про то, что власть плохая. От меня требо…

– У тебя был кто-то?

Мама резко перестала жевать.

– Нет. Тут проблема с ценностями. Знаешь, как Сталин говорил: «Личное – это политическое»[11].

– У него кто-то был?

– Двое детей от второго брака и один приемный.

– Нет, я не про Сталина. Про отца.

Мама на секунду отвернулась в сторону кухни, открытой, чадившей жареной курицей. Глеб заметил, что мама давно не делала маникюр и коротко обстригла ногти.

– Была одна девчушка в тринадцатом году сто процентов. Про других не знаю. Елена ее звали, фитнес-тренер. Такая дамочка с гитлеровских плакатов про арийских женщин, грудастая и белобрысая. Она потом слиняла в Чехию вроде, там пристраивать свои дырки. Но его интрижка мальчишеская кончилась быстро. Я твоего папашу почти не ревновала.

– Почти.

– Ревновала к его дурацкой промотанной жизни. Как он профукал свое призвание…

– И сейчас ревнуешь?

– Я что, на допросе? – Мама спрятала усмешки и улыбки, взглянула исподлобья с холодным прищуром.

Глеб отнес грязные тарелки в угол, на стойку возле раковины. Сказал:

– Пойдем домой. Мне надо к контрольной готовиться. Больше не буду спрашивать, не злись.

– Да я и не злюсь.

У отца о Елене Глеб тоже не спросил. Да и волновали его больше мамины подозрения. Глеб снова задумался, а не остаться ли с отцом, раз мама навострилась в Сибирь, но если мама бывала то загадочно веселой, то агрессивной, отец напрягал иначе: общение с ним иногда наводило скуку.

Впрочем, скука преследовала и так. Глеб каждый будний день готовился к ЕГЭ. Учил правила по русскому, даты по истории и даже запомнил ненавистную архитектуру: памятники, аляпистые дворцы, чем принципиально отличается Покрова на Нерли от Кирилловской церкви. Он ходил на дополнительные занятия и возвращался домой уже после ранних ноябрьских закатов. Безразлично мял подошвами первый снег и вслушивался в новый, вроде бы чересчур заумный мини-альбом «Бульвара Депо».

Спустя несколько дней после разговора с мамой Глеб совершал одну из таких меланхоличных прогулок и тупил на ходу в смартфон. Уведомлений не было, лента состояла из однотипного спортивного бахвальства. По старой привычке Глеб заглянул к Володе на страницу. Володя снова выкладывал фотки: море, пляж, потом какие-то совсем не театральные парни и девчонки в барах. На последней выложенной фотографии Володя стоял во дворе, на фоне кирпичной стены, в обнимку с двумя пацанами в расстегнутых пиджаках. У одного пацана из-под пиджака торчали спортивки. Другой, абсолютно лысый, с блестящими глазами, держал в зубах самокрутку. Подпись гласила: «Моя команда, мои шутеры. Grey steel mafia. Be afraid y’all faggots ».

«Интересно, его родители знают о его новых друзьях?» Глебу стало не по себе. Все-таки с Володей они много общались, все-таки Володя ему был близок, пусть и наговорил глупостей и свернул в мутную, недобрую сторону. Может, получится помириться? Все объяснить наконец?

«Привет! Откипел, Отелло? Не хочешь встретиться поговорить?» – написал Глеб Володе в директ, памятуя о его любви к шекспировским пьесам.

Ответ последовал моментально: «Ты охренел? Отелло нашел! Смотри, прилетит за навязчивость».

И бан. Теперь уже во всех соцсетях.

«Прилетит, свинью подложит. Что со всеми?» Глеб убрал смартфон в карман и вдруг подумал, что окружен какими-то мстительно-обидчивыми людьми. И что раз так, сам на Аню он обижаться не будет. И злиться не будет – приедет, попробует быть мудрым как самурай. «Как самурай без хозяина, который служит себе. И своим идеалам. Своим правилам. Например, правилу не быть злопамятным идиотом», – прикидывал Глеб, сам не понимая, насколько тут серьезен.

«Приеду, может, снова будем парой. Снова замучу с ней, если понадобится».

Около дома Глеб заметил, как возле голого дерева сверкнуло что-то рыжее. Сверкнуло среди снега и исчезло за толстым рифленым стволом. Глеб сошел с тротуара. Стояло безветрие, с неба изредка падали седые крошки. Глеб обошел дерево и увидел, что у подмерзшего водостока пасется утка. Огарь с рыжим оперением.

– Ты, смотрю, конкретно не по погоде! – окликнул Глеб птицу.

Огарь невозмутимо продолжал выискивать что-то клювом среди снега, переминаясь на тонких лапках. Судя по белым щекам, это была самка.

– А ты здесь обосновалась… – заключил Глеб и почему-то добавил: – Елена. Давай ты будешь Еленой.

Забрать к себе дикую птицу Глеб не мог, но в последующие дни не раз встречал ее во дворе и подкармливал, отламывая крошки от сухого багета, который всю оставшуюся осень носил с собой, во внутреннем кармане парки.

Часть третья

Разговор по мобильному телефону незадолго до темноты

– Я приеду на ваше Рождество точно. Прилечу, потом на поезде. Но если ты сможешь умереть, будет вообще прекрасно…

– Глеб?

– …Покажу, как воняют пластинки, и познакомлю с Еленой.

– Глеб! Глеб! Ты, что ли?

– Угу.

– Погоди! Номер не определился. В смысле – умереть? Фу, ты чего?!

– Не помнишь? Это твой прикол, ты хотела исчезнуть и вернуться в Россию под чужим именем.

– Ах зо…[12] Ты сам, кстати, не думал? Исчезнуть и поменять жизнь?

– Я?

– У вас там обстановка хреновая, если что.

– Когда и где она была норм?

– Сейчас даже «Мемориал»[13] банят, я читала вчера.

– «Мемориал»? Не помню, что это…

– Ты смотри сам, конечно. Я в любом случае буду рада. Предупрежу родителей, чтобы не звали на твои даты гостей с ночевкой. У нас к Вайнахтену[14] соберется толпень, но ты, я так понимаю, планируешь позже? Мы, в принципе, можем тебя и подольше оставить. Есть свободная комната в домике. Мало ли, ты захочешь узнать, как поступить здесь в колледж, ты же шаришь за язык. Я готова помочь. И, думаю, папа будет не против.

– Я еду именно к тебе.

– Хорошо. Если что, ты не обязан…

– Ты все время повторяешь, что я не обязан, но я сам так решил. У нас тут, кстати, топовая снежная зима и валит снег.

– Представляю. Как валит. В Дюсселе тепло, можно гулять без перчаток. Давай еще созвонимся, может, по зуму на днях? Сейчас я не совсем дома. На гриллинге. Ну типа на шашлыках.

– Зимой?

– Говорю же, тут не очень холодно. И веранда отапливаемая.

– Угу.

– До встречи в зуме тогда?

– Да. Пока.

– Bis bald![15]

«Про Елену так и не спросила, кто это», – подумал Глеб. Уже почти полдня он носился по центру города, искал подарок значительный и недорогой. Скопленные деньги нужно было беречь – снова брать у отца не хотелось. Как назло, попадались либо верные обещания пустых карманов, либо невнятный отстой…

С наступающим Рождеством!

Потерю сознания любят приукрашивать. Пророческие видения, тоннели со светом в конце или без него. Герой просыпается в ослепительно белой больничной палате и, обманув медсестру, сбегает навстречу новым свершениям, почти здоровый и бодрый. С Глебом, конечно, было не так.

Как было с Глебом? Его избили в подъезде, когда он возвращался домой, купив часы. Глеб вырубился, когда его, уже лежачего, ударили ногой в голову. Нога незнакомца была обута в плотный валенок, и удар вышел не то чтобы сильный. Ушиб мозга не случился, только сотряс. Потеря сознания длилась всего пару минут. Мгновение до этого Глеб запомнил как черную вспышку, резкое загустение темноты подъезда, где и без того не горело ни одной лампы.

Глеб очнулся быстро, хоть и не сразу понял, что очнулся. Избивавшие его люди еще не успели покинуть двор. Глеб об этом не знал, да и не смог бы за ними погнаться. У него о нападавших и мысли не было. Мысль была одна, свернутая в цепочку кратких сигналов: ты в своем падике, тебя били, теперь не бьют, надо встать и дойти до квартиры.

Глеб чувствовал боль? Ему казалось, что не чувствовал. Разве что губа ныла. Еще одеревенели ноги и поселился туман в голове. Глеб встал, держась за стену, неровную и бугристую, как его собственная свернутая в цепочку мысль. Кое-как Глеб добрался до дверей лифта. Нащупал кнопку. Нажал кнопку. Лифт приехал и отвез на этаж.

Глебу приходилось постоянно держаться за что-то, чтобы не упасть. Его засасывала вниз пропасть – пропастью стало все пространство. У дверей тамбура он долго искал ключи. Ощупывал дрожащими ладонями карманы. Карманы сообщали: исчез оставшийся налик, но не исчезло ни смартфона, ни часов. Даже футляр с наушниками не взяли.

Зайдя в квартиру, Глеб достал часы и увидел, что они сломаны. Стекло треснуло, минутная стрелка отвалилась, часовую стрелку сильно скосило влево. Только деревянный корпус сохранился невредимым. Осмотрев часы, Глеб разом почувствовал и боль, и тошноту. Он дошел до туалета, поблевал чем-то зеленым, долго кашляя в унитаз, затем умылся холодной водой из крана и вернулся назад. Он подумал, что надо вызвать скорую, но сил не было. Маме звонить Глеб не хотел.

Как мама могла помочь из Сибири? Глеб рассудил, что дергать ее – зря расстраивать. Он заставил себя встать и налить воды из кулера. Он выпил половину стакана, а половину пролил на пол. Затем снова лег на диван, свесил ноги и таким образом заземлился, уняв головокружение. Глеб так бы и уснул, но позвонила Надя.

– Алло.

– У тебя все в порядке?

– Нет. – Глеб выдавил хриплый смешок.

– Ты где?

– Дома. Можешь прийти?

– Прямо сейчас?

– Чем раньше, тем лучше.

– Блин. Все так плохо?

– Нет. Ты когда сможешь?

– Соберусь вот сейчас.

Глеб сбросил вызов, потому что рука заледенела.

Что он делал, пока Надя шла? Он долго искал аптечку, потом наконец увидел ее на холодильнике, взял диклофенак в таблетках, съел две штуки, нечаянно разжевал, скривился от горечи, выпил два стакана воды и продремал десять минут на диване. Когда Надя пришла, она увидела Глеба хромающим, с разбитой губой и затуманенным взглядом. Надя сразу предложила позвонить в скорую. Глеб в больницу не хотел и начал вызывать врача на дом. В диспетчерской долго мурыжили, говорили, идите в травмпункт или обращайтесь в неотложку, температуры у вас нет, ковидом вы не болеете… Потом все же спросили номер полиса и пообещали, что утром врач придет. Был уже поздний вечер.

Диклофенак подействовал, когда Глеб лежал у себя в комнате, положив голову на середину кровати и свесив ноги на пол. Пространство начало обретать объем и цвет: письменный стол чернел, шкаф в углу розовел, торшер будто бы отделился от стены и перестал напоминать странный барельеф. Надя, сидевшая за столом в крутящемся кресле со стаканом воды в одной руке и Глебовым смартфоном в другой, казалась на редкость красивой. Все в ней выглядело спасительным и теплым: пухлые щеки, веснушки и некогда ржачная коренастость. Глеб даже прикинул, а не стоит ли замутить с Надей, если Аня пошлет, – зря Володя ревновал, что ли. И тут же дернулся, повернулся к стене на бок. Что за шум? В ушах раздавалось монотонное шуршание, как если бы колючая проволока, которая прежде сворачивалась от резких звуков, теперь медленно, но непрерывно елозила. Вшш-пшш. Вшш-пшш. Белый шум, прерывистый и тихий, но ощутимый.

– Тебе мама написала, – сказала Надя, глядя в смартфон.

Глеб сел на кровати, подобрал ноги, обнял колени.

– Какая же все-таки хорошая.

– Кто хорошая, мама? – не поняла Надя.

– Нет, ты, – признался Глеб.

– А, – Надя засмеялась. – Я – да. Но тебе и с родителями везет. Мои опять гонят. Узнали, что я хочу в Академию водного транспорта. Батек перестал давать карманные деньги и каждый вечер покупает себе пиво – по пять бутылок светлого нефильтрованного.

– Пшеничный индийский эль? Летом часто брали, ягодный такой, – вспомнил Глеб о своей работе в баре.

– Блин, какой эль. Магазинное обычное. Я останусь у тебя сегодня? Мне и домой неохота, и тебе, наверное, одному не очень будет.

– Конечно. – Глеб выставил руку вперед, и Надя протянула ему стакан с водой. – Что мама пишет?

Надя приняла почти опустошенный стакан обратно и поставила на стол.

– Спрашивает, как дела.

– Напиши ей, что я херово покатался на лыжах. Что упал, разбил нос и жду завтра врача. А так все ок.

Надя нахмурилась и секунду смотрела на Глеба с недоумением.

– Окей. А как же твоя поездка к Ане? Тебе ж надо будет восстанавливаться.

– За неделю заживет.

– Ты ходить не можешь. Сам говоришь, голова вертится.

– За неделю заживет.

– Вряд ли. – Надя закончила набирать ответ маме Глеба с его аккаунта в мессенджере и отложила смартфон.

– Хорошо, что завтра в школу не надо.

– Забудь про школу, на дистанте полугодие закроешь.

– За неделю заживет. Через неделю Рождество.

– Католическое.

– Да. С наступающим Рождеством! Хочу тебе подарить штоллен.

– Штоллен?

– Да, это творожный кекс немецкий. У нас такие продаются, но стоят дорого. Рублей четыреста, по-моему.

– Наверное, из-за эмбарго. Их возят, слышала, как-то через Китай. И они там гниют, эти пирожные, пока едут. Лучше купи мне оливье из рестика.

Так они и перебрасывались малозначащими фразами, пока Глеб не уснул, не провалился в темноту, обволакивающую и приятную, совсем не густую, а наполненную водянистыми видениями, впрочем, к утру абсолютно забытыми.

Надя разбудила. Глеб дрых в одежде, смяв под собой взмокшее от пота покрывало в затхлый ком. За окном светило солнце и свисали с крыш домов, грозя вот-вот упасть, подтаявшие глыбы снега.

– Уже одиннадцать утра. Скоро врач может прийти, да и мне пора на курсы. – Надя стояла в дверях, одетая в короткую болоньевую куртку.

– На курсы? – Голова у Глеба болела, зато в остальном он чувствовал себя гораздо свежей. Разве что в ушах периодически все так же шуршало. Вшш-пшш. Вшш-пшш.

– У меня по воскресеньям подготовительное. А родаки думают, я на йогу хожу.

– Угу… Погоди. – Глеб протер глаза. – Ты позавтракать не хочешь?

– Поздно уже. Скоро врач придет. Слушай. – Надя резко замолчала и, сделав глубокий вдох, продолжила: – Ты так и не спросил вчера, почему я тебе позвонила и сразу на измене, такая: блин, все ли в порядке.

– Да, я не спросил. Извини.

Надя фыркнула. Глеб заметил, как беспокойно бегает по комнате ее взгляд.

– Чего извиняться! Я о другом. О том, почему я позвонила.

– Почему? – Глеб сел на кровати и начал потихоньку вспоминать подробности вчерашнего вечера: как пил воду, искал диклофенак, как его вытошнило в унитаз чем-то зеленым.

– Потому что я что-то подозревала, кэп! – рассердилась Надя. – Мне Володя написал, вот.

Она достала свой мобильник и показала эсэмэску.

Владимир. 20:49

За себя не беспокойся, но знай, что Глебу прилетело твоя вина ты. Ты в первую очередь. Больше от меня ничего не будет. Но просто стерпеться с вашим предательством я не мог!

– Предательство? – Глеб непонимающе замотал головой. – Он иногда так разговаривает…

– Вот. Переслать тебе?

– Конечно. Стоп, а что это значит? Получается, он меня избил? То есть скорее его друзья?

Надя пожала плечами так, что было абсолютно ясно: да, он, и да, скорее даже не сам, а новые друзья по его указке.

Глеб сел на кровати, махнул Наде:

– Ладно, ты иди.

– Твоей маме нужно сказать все. Он опасный. И сам в опасности. Он, помню, рассказывал, как в клубах поил этих гопников, с которыми общался. Вот и возомнил себя, видимо, главарем банды. Думает, приручил их.

– Разберусь.

Врач, молодая смуглая женщина, пришла через полчаса. Глеб не успел почистить зубы. Он сидел в одной рубашке, грязный от ночного пота, показывал язык, следил за палочкой, послушно давал померить себе давление и беспрерывно стеснялся, что у него может пахнуть изо рта вчерашней рвотой.

– …Принимайте три раза в день после еды. И надо сходить на МРТ.

– Я делал год назад примерно.

– И что? Я выпишу вам направление. И две недельки как минимум домашний режим, старайтесь поменьше пользоваться компьютером. Много покоя, много сна, много таблеток. Рецепт на столе оставлю, – говорила женщина с акцентом и улыбалась.

Таблетки она прописала не те же самые, что прописывала весной терапевтка: в основном сосудорасширяющие препараты и анальгетики.

– А в школу мне когда?

– Я выпишу справку, не волнуйтесь. Неделю лучше совсем избегать нагрузок. Сдадите все дистанционно под конец года. А там уже посмотрите.

Глеб собрался было спросить, можно ли хотя бы первого января будет лететь на самолете, но вдруг ясно почувствовал: поездку придется отложить на месяц, не меньше. Вшш-пшш. Ничего не поделаешь. Вшш-пшш. Не зря билеты он брал с возвратом, остерегаясь Аниной переменчивости. Лететь к ней Глеб хотел бодрым, здоровым и без распухшей рожи, чтобы по максимуму проявить обаяние: не уговорить вернуться, так хоть переспать. «Поменяю билеты на конец января», – решил Глеб, провожая врача, которая успела, обуваясь, дважды напомнить о том, как важно сделать МРТ и сдать другие анализы.

Стоило закрыть за врачом дверь, телефон в комнате прозвенел двумя короткими уведомлениями. Глеб побежал посмотреть их, чуть не упав от накатившей волны головокружения.

Мама 15:01

Завтра я вернусь, на день раньше. Что врач?

Мама 15:02

Не волнуйся, мы разберемся, кто это был. И всех накажем.

Кого она собралась наказывать опять? Как узнала? Глеб отлистал переписку. Там, где Надя должна была объяснить, что он неудачно упал, катаясь на лыжах, оказалось другое сообщение.

Глеб 23:34

Меня сегодня ограбили и побили в подъезде. Я догадываюсь кто. По состоянию вполне ок, дома отдыхаю. Завтра придет врач, спишемся. Сейчас хочу просто поспать. Спокойной ночи.

…и Новым годом!

Надя хотела как лучше, Глеб это понимал. И все-таки прекратил с ней общаться. «Трудно дружить с тем, кто говорит за тебя вещи, которые ты просил не говорить», – сочинил он для Нади вежливую формулу следующим вечером, после чтения параграфа из потрепанного учебника истории. Проходили Гражданскую войну. Глеб изучал комментарии ее ветеранов о великом расколе, мужестве, которое рождается в борьбе, и голова у него раскалывалась от усталости и борьбы за выздоровление. Надя оправдывалась: Глеб тогда валялся в неадеквате, а мало ли что Володя мог задумать, и потом, она ведь сама испугалась, увидев его избитого.

«Цель отравливают средства» – напечатал Глеб Наде фразу по мотивам прочитанного параграфа. Он действительно не планировал жаловаться маме. Даже не потому, что боялся выглядеть сосунком. Просто мама и так загонялась по каждому поводу.

Две недели подряд Глеб каждое утро стоял посреди своей комнаты на одной ноге, по очереди на каждой. Он закрывал глаза и отсчитывал тридцать секунд, после менял ногу и повторял так пять раз – восстанавливал вестибулярный аппарат, как посоветовал невролог из поликлиники. Голая ступня впивалась в теплый, с подогревом, паркет. Сначала левая, потом правая. Потом опять левая.

«Если кажется, что вот-вот упадете, прежде всего расслабьтесь. Настройтесь на тишину», – гласили инструкции по реабилитации. И Глеб расслаблялся. Он отгонял обиду на Надю, пытался встать на ее место: «Надя родилась на севере Москвы в начале нулевых. Ее отец хотел стать певцом и писал бардовские песни, но не сложилось. Он стал охранником в департаменте образования. Надина мать хотела стать преподом, и у нее сложилось. Она стала учительницей начальных классов. Надя выросла в квартире, где на балконе стояла огромная ванна с картошкой. В детстве она часто хотела в ней искупаться, но было непонятно, как это сделать. В школе Надя всегда училась на отлично. Мама-учительница помогала, направляла. Мечтала о лучшей жизни для дочери, не как у нее самой, не как у отца, который пьет пиво каждый вечер. И теперь Надина мама мечтает, чтобы дочь стала программисткой. Но Надя влюблена в байдарки, в корабли, в лодки. До девятого класса у нее не было друзей ни в школе, ни в кружках, ни в лагерях. Были только приятели по гребле, там к ней с уважением относились, а в школе называли Гномихой. Некоторым Надя давала сдачи, потому что была спортивная. Она вообще смелая. Боится только мамы и отца. На сплаве после девятого класса Надя познакомилась с Володей. Володю все любили. Надя тоже стала любить, но ей было важно сохранить независимость. Разве что хотела, чтобы Володя защитил ее от родительских наездов. Он вроде бы даже намекал, что снимет квартиру и Надя вообще переедет к нему. Надя гордая, но родители сводили с ума. А потом с ума начал сводить еще и Володя. Наде хотелось защиты, пусть косвенной, пусть для меня как бы, лишь заодно для себя. Вот она так и сделала».

После подобных внутренних монологов Глеб иногда порывался простить подругу, но, уже стоя под душем, по совету врачей контрастным, то обжигающе холодным, то обжигающе горячим, решал, что писать Наде не будет. Дальше дневная суета отвлекала: закрывать школьные пропуски, гонять на процедуры, следить за приемом таблов.

По маминому веленью Глеб сделал полное обследование. МРТ, анализы крови и УЗИ сосудов показали, что он тот еще бык. Никаких нарушений. Все повторялось, как в прошлом году, чертово колесо. Только теперь Глеб не запаривался, даже жалобу на «вшш-пшш» в ушах высказывал далеко не каждому врачу. Глеба радовало, что мама приехала, озабоченная его здоровьем, а не его обидчиками. Она о них не спрашивала. Наверное, размышлял Глеб, маме тоже претит стукачество, и подозрения с подлянкой на работе лишь укрепили ее нелюбовь. Мама призналась, что перспективы с губернаторством пока туманные, но выглядела успокоенной. Глеб надеялся, что они никуда не переедут. Он вдруг понял, что ему не хочется перемен, что ему на самом деле безумно нравится сидеть дома, как на карантине сидели иные одноклассники: читать книжки, учить историю, тренить здоровье, смотреть, как за окном крепчают морозы. Зима расцветала, холодная и сверкающая, и Глеб впервые поймал себя на мысли, что к Ане он ехать не очень рвется.

Не то чтобы он забил на нее. При воспоминании об Ане по-прежнему накатывала тяжелая и приятная волна. Однако отдавала эта волна теперь какой-то мутной водой. Аня стала как силуэт, посуливший свежей и яркой жизни, после чего сваливший в закат. Если летом Глеб стремился быть с Аней, то теперь он об этом мечтал. А мечту можно откладывать.

Когда Глеб не вышел в зум с Аней, чтобы не палить разбитое лицо, и написал ей о переносе поездки на месяц, та стала возбухать: «Да ты меня разыгрываешь». Глеб тут же принялся доказывать обратное, даже пересилил стесняшки и отправил селфи, но Аня реагировала холодно: «Ок, ок. Я буду рада и в феврале, но мне уже, если честно, не верится». И Глеб вдруг понял, что да, конечно, он точно приедет, приедет нарочно, лишь бы доказать Ане, что она неверящая дура. И подарка нового не купит, обойдется она, раз так.

Он купил новые билеты на февраль в последний день года, когда на карточку капнул возврат за старые, сданные. Главный семейный праздник Глеб отмечал у Мишани. Вместе с Мишаней и с его двоюродным братом рубились до утра в приставку, Глеб терзал кнопки и джойстики, то побеждая приятелей в симуляторе ММА, то проигрывая им в цифровом хоккее. С Надей так и не помирились. Знакомые лыжники приглашали на своп-вечеринку, но с ними тусить не тянуло. Мама была уверена, что Глеб отпразднует с лыжниками или с Надей, поэтому договорилась о «сатурналиях с подругами» в коктейльной. Правда, когда Глеб вернулся домой, он встретил маму сидящей на кухне вместе с каким-то типом лет сорока, похожим на Коннора Макгрегора из симулятора ММА. Такой же светлобородый и светлоусый, только не с бешеными глазами, а с абсолютно спокойным, стылым лицом.

– У нас гость, Глеб, знакомься… – Мама назвала имя-отчество типа и добавила, что это ее старый друг, подполковник.

Сонный Глеб заозирался по сторонам в поисках формы. Но нет, на вешалке была длинная кожаная дубленка, а на самом госте – обычная белая рубашка.

– Я в штатском, – улыбнулся гость, заметив Глебово удивление. – Праздник же. И у меня такое ведомство, что нет обязанности ходить в форме даже на работе. Но я правда подполковник. Могу показать удостоверение, если хочешь.

– Спасибо, не надо, – ответил Глеб.

– Я вас оставлю ненадолго? Мне нужно дописать один имэйл. – Мама вскочила со стула.

Глеб удивился еще сильнее. Подполковник кивнул, и мама засеменила в спальню.

– Смотрю, ты первого января тоже трезвый. Похвально, – сказал подполковник Глебу. В его ровном тоне не было ни капли сарказма, скорее он сделал искренний комплимент, но Глебу захотелось ответить: «хуяльно». Обычный на вид дядька, подполковник бесил не столько манерами, сколько самим фактом внезапного появления и маминым внезапным подобострастием.

Глеб сел напротив за стол.

– Вы с мамой встречаетесь? – Он изобразил зевок.

– Какие жесткие вопросы. Я хотел бы сначала с тобой о другом.

– Я нарушил закон? – спросил Глеб.

– Нет. Наоборот.

– Закон меня нарушил?

– Что?

– Что?

– Это как? – Подполковник невозмутимо отхлебнул кофе из маленькой чашки для эспрессо. Таких чашек было всего две среди домашней посуды, одна Глеба и вторая мамина, которая, недопитая, покрытая изнутри бурой гущей, стояла тут же, возле сахарницы.

– Вам виднее.

Подполковник с усмешкой поперхнулся:

– Ты говорил маме, что тебя избили в подъезде и что ты догадываешься, кто это.

– Да. Но я вообще не…

– Сейчас участились случаи, – тихим голосом перебил он. – Я понимаю, что остаться в терпилах – твое право.

Глеба покоробило слово «терпила».

– Угу.

– Коллеги с вашего района мне сказали, у них рекорд за две недели – четыре нападения.

– Вы же не из полиции.

– Нет, но я заинтересован в том, чтобы люди не страдали.

После бессонной ночи Глебу казалось, что от него что-то постоянно ускользает. Иные услышанные слова будто бы сразу вылетали из головы, в ушах усилилось уже почти привычное: вшш-пшш. Вшш-пшш.

– Там было темно. Я ничего не запомнил, кроме ноги в валенке.

– Ноги в валенке?

– Так точно.

Подполковник скривился:

– Мы не на допросе, Глеб Андреич. Я интересуюсь, делов-то. Я знаю, ты свой, проверенный человек. На выборах подрабатывал у моего коллеги.

– Коллеги? – Глеб взял мамину грязную чашку, потрогал гладкий фарфор и поставил назад.

– В некотором смысле. У тебя, кстати, замечательное будущее.

– Кроме валенка я реально ничего не помню.

– У тебя есть враги?

Вшш-пшш. Вшш-пшш.

– Тебе звонила подруга Надежда, – продолжил подполковник. – Именно она пришла к тебе первой, не врач.

– И что? Я сегодня вообще-то всю ночь не спал. Может, потом это все? Заявление напишу и так далее…

Подполковник встал со стула и навис над Глебом. Заявил:

– Я не настаиваю и не давлю. Не надо говорить, если не хочешь. Но вот. – Он вынул из кармана рубашки маленькую фотографию. На ней сперва ничего нельзя было разглядеть. Потом Глеб прищурился и разобрал: какая-то женщина лежала в платье в темноте на каких-то ступеньках.

– Это убийство, Глеб Андреич, ты понимаешь? Особый случай. И поскольку ты свой, я хочу как своего спросить, были ли у тебя…

– Я не думаю, что Вован мог кого-то убить, – буркнул Глеб. – Думаю, это разные дела.

– Твой товарищ Владимир?

Вшш-пшш. Вшш-пшш.

– Он писал всякую дичь. Но Вован точно не по убийствам. Он ревнивый и нюхает, его в рехаб надо, а не в тюрячку…

Подполковник заулыбался.

– Так. И чего ж ты отнекивался сначала?

Вшш-пшш.

– Чтобы не обвинять бездоказательно, нет? – Глеб начинал злиться и злился уже скорее на себя за то, что рассказал про Володю, клюнув на фотку с непонятным «убийством».

– Он тебе угрожал.

Глебу хотелось спать.

– Вов… Владимиру надо тупо в рехаб. Я не уверен, что это его пацаны вообще напали на меня.

– Пацаны его, значит. Понятно, – сказал подполковник, положив руки на колени. – Ты не переживай. Мы с твоей мамой давно знакомы и просто дружим. Ну, мы близкие, конечно, давние друзья.

– Я не переживаю… Извините, я вообще не хочу, чтобы вы как-то помогали… – Выпалив это, Глеб встал, дошел до маминой спальни и приоткрыл дверь. Подполковник остался невозмутимо сидеть на кухне.

Мама сидела перед монитором компьютера, набирая какой-то текст, смотрела в одну точку. Кудри сбились в птичье гнездо.

– Я прогуляюсь. Надеюсь поговорить с тобой наедине, как вернусь, – сказал Глеб, но мама не услышала.

Оказавшись на улице, он дошел до ближайшей остановки и сел в трамвай. Было на удивление людно: студенты и гуляки разъезжались по домам с тусовочных квартир и клубов. Похмельные, они прикрывали глаза, упираясь лбами в заледенелые окна. Глеб желал уехать на трамвае куда-нибудь в прошлое или в другой мир, но ничего подобного в тот ясный день не могло случиться. Никакого тумана. Трамвай сделал круг и привез Глеба, продремавшего несколько остановок, назад. Когда Глеб снова зашел в квартиру, подполковника уже не было. У раковины стояли две вымытые чашки для эспрессо. Мама спала у себя, в одежде, завернувшись в клетчатое покрывало, и компьютер едва слышно гудел в спящем режиме.

Смещение

Глеб, конечно, подозревал, к чему может привести его разговор с маминым «давним другом», с этим внезапным новогодним пришельцем, который тем сильнее выглядел пришельцем, что был спокоен и вежлив. Пришелец заглядывал еще пару раз на ужин, докапывался невзначай, чем Глеб занимается на каникулах и восстановился ли после сотряса. Подполковник вел себя учтиво, как положено другу семьи, и, казалось, целиком был соткан из разных «как положено», от выглаженной рубашки до тесаной бороденки. И все равно чувствовалось, будто у него из плеч торчат незримые инопланетные рожки – в тех местах, где были бы погоны, носи он форму. «Предупредить Володю? – думал Глеб. – Решит, что я ему угрожаю. И потом, Володя ведь меня не предупреждал, когда его эта компания в подъезде накинулась».

В конце концов, Глеб высказал подполковнику свое истинное мнение: Володе нужен рехаб. Да и мама пожелание забыть про нападавших вроде бы учла, ответила буквально: «Лично я никуда больше лезть в этом деле не собираюсь». Меж тем началось новое полугодие – темная утренняя дорога в школу, непроглядная бетонная мерзлота, на фоне которой замаячила на горизонте будущего уже совсем близкими всполохами егэшная канитель. Подготовка к экзаменам отвлекала, и мало-помалу Глеб уверил себя: подполковник просто перед мамой выпендривался, а ловить какого-то малолетнего торчка Володю, раз никто не настаивает, ему совсем не нужно. Кто вообще Володю достать может с такими родителями?

А потом наступила пятница, когда даже прилежно чищенные в обычные дни тротуары успели стать скользкими, непригодными для безнапряжной прогулки. Забив на гололед, после уроков Глеб чуть ли не бегом отправился в квартал близ Марьиной Рощи. По-щенячьи розовые элитные новостройки, возведенные лет пять назад, приветствовали детскими криками. На игровой площадке во дворе не было ни единой льдинки. Среди каруселей, словно привезенных тайком на вертолетах из «Диснейленда», мелькали пестрые шапки и глянцевые куртки. Худощавые мамы стояли поодаль, кто с коляской, кто без, и тупили в смартфоны, почти не переговариваясь. Глеб двинулся мимо них к дальнему подъезду. Остановился в пяти шагах. Дверь была открыта настежь, металлическая, серебристая. Внутри блестели среди полутьмы лакированные ступеньки. Глеб заметил, что слева, возле подземной парковки, дремлет полицейская машина. Прошлой зимой он дважды наведывался сюда в гости. К Володе. Володя живет здесь… или жил?

Новость застала на шестом уроке, на литре, где, как обычно, никто толком не слушал гундосящую учительницу. Мишаня кинул ссылку на статью с желтушного новостного агрегатора. Там писали, что задержан топ-менеджер нефтяной компании. Глеб не сразу понял, зачем ему Мишаня это шлет. Сидит опять на своем домашнем обучении, совсем делать нечего, стал криминальную хронику читать? Когда буквы перед глазами сложились в текст, наконец дошло. У топ-менеджера была фамилия как у Володи, имя почти как отчество у Володи, а задержали его за хранение и сбыт наркотиков. Как, похоже, и Володю. Одна строчка в статье была посвящена бывшему другу Глеба: «По словам очевидцев, старший сын задержанного также участвовал в распространении наркотических веществ среди одноклассников». Мишаня знал, что Глеб с Володей общался.

Ну вот и все.

Что будет с героями статьи дальше, Глеб мог бы и сам рассказать в общих чертах кому угодно. Почему, спрашивал он себя, ерзая за партой, до конца не верилось? Ведь была опасность, ведь к этому и шло. Школа с ее звонками и досками выглядела игрушечной, нелепой, точно в голове случилось какое-то резкое смещение. Школа гнала от себя прочь, удостовериться, что не ошибка случилась, не морок.

Шумная детская площадка осталась позади. Напротив падика возникла мертвая зона тишины, и только в ушах раздавалось: «Вшш. Пшш. Вшш. Пшш».

Глеб хотел было зайти внутрь, отыскать по памяти дверь четырехкомнатной квартиры, позвонить, спросить. Что спросить? У кого? Зачем он пришел? Он бы не ответил. «Как там училка цитировала? Вы и убились?» – вспомнилась минувшая литра.

«Нет, ну он же сам виноват, нарушил конкретный закон – и получай теперь, и батя твой тоже наверняка был со всем этим…» Глеб направился к полицейской машине. Внутри сидел за рулем человек, похожий на манекен полицейского. Постучать ему, спросить? Страшно почему-то.

«А на Вована стучать не страшно было, угу».

Постучал. Темное стекло медленно опустилось.

– Здравствуйте. Не подскажете, что здесь произошло? Дверь открыта…

– Не подскажу, – сиплый голос. – Притон накрыли, не подлежит разглашению. Ты сам из какой хаты, любопытный?

– Я вообще из соседнего дома. Что, уже и спросить нельзя?

– А ты меня козлить не вздумай. Иди себе.

Глеб стиснул зубы, молча развернулся назад к подъезду.

«Ладно, это ведь точно из-за Володиного бати. Из-за его дел. Не из-за меня. Пойду домой».

Вывод Глеба, что вряд ли он был главной причиной облавы на влиятельную семейку, успокаивал только по пути и дома обернулся темной стороной. Глеб чувствовал себя уликой, инструментом. Снова лишь инструментом – либо, того хуже, деталькой механизма, которая работала на общую картину. Пусть и не желая. Как и Надя. Но в большей степени, чем Надя. Посадить отца Володи. Выиграть выборы. Что там еще? Может, и к Ане съездить, чтобы… Нет! Деталькам тоже ведь свойственно ломаться, смещаться в сторону и протяжно скрипеть!

В своей комнате Глеб мигом упал на кровать, отчего та скрипнула. Он достал из кармана новый айфон, подаренный мамой на Рождество, и принялся листать ленту.

Андрей 14:48

Привет, Глеб. Как жизнь? Пойдем в бассейн в пятницу вечером? Я насколько понимаю, ты уже оправился. Неделю назад вон румяный икру трескал, я в сторис видел. Пора жир подразогнать, как считаешь?

Глеб силился ответить отцу дежурным согласием, но нужные слова не лезли, к тому же автозамена на необжитом еще устройстве выдавала «а у тебя кадиллак» вместо «а у тебя как дела». Вшш-пшш. «Феррари» Глебу всегда больше нравились. Он вспомнил, как мечтал о спорткаре, и внутри дернулась обида. Обида непонятно на что, зато совершенно ясно из-за чего. Никакие планы не клеились. Все расползалось, покрывалось шумом. Глеб вскочил с кровати, отшвырнул айфон, огляделся. За окном валил снег. Что-то в собственной комнате его смущало. Он встал, сгреб в кучу тетрадки, ноут, маркеры и ручки, старые учебники, заданную книжку того же Достоевского. Как Володя тогда сказал? «Я всего лишь балуюсь, это пацаны мои нехило так убиваются». Глеб открыл шкаф, вывалил одежду на пол: кардиган, купленную весной рубашку с твердым воротником. Он искал глазами пакет. В желтый чемоданчик, пылившийся на балконе с доковидных времен, вещи полностью бы не влезли. Затем Глеб взял айфон и напечатал отцу четыре слова.

Глеб 16:13

К тебе можно переехать?

Андрей 16:18

Ух ты ж

Насовсем? Когда?

Глеб 16:18

Сейчас. Случилось кое-что

Андрей 16:20

Давай через два часа? Я с работы вернусь

Через два часа с работы могла вернуться и мама, а перспектива видеться с ней пугала, поэтому Глеб свалил раньше. Он проехал душный круг по кольцевой, стоял в заднице вагона, нагруженный чемоданчиком и двумя икеевскими сумками, ловил на себе то недоверчивые, то понимающие взгляды: студентик, прибыл покорять стольный град. Потом пришлось еще потусить в подъезде. К счастью, Глеб знал код, иначе бы замерз до колкостей в адрес неторопливого отца, который, как назло, пропал из онлайна. Сидя на ступеньках того самого лестничного пролета, где отец учил его по-особенному нырять, Глеб ощущал, как от сумок начинает болеть спина. Размышлял, что скажет маме, когда она его хватится. Предъявить ей, что она тайком спит с подполковником? Или сказать, что угробила жизнь его бывшему другу, мудаку, конечно, но тем не менее? Или самую правдивую обиду высказать – что мама сделала его стукачом? А может, еще правдивей – что она как будто с ума сходит с этим назначением?

Когда отец все же явился, Глеб решил, пусть отец сначала с мамой и говорит. Он обещал помочь, в конце концов. Только к Ане по-любому нужно ехать, из принципа. Визу же мама не отберет… Или?

Возле белой стены

Две вытянутые лампы мерцали на потолке, шальные в общей скупой иллюминации. Два человека стояли рядом с Глебом и время от времени цедили горечь сквозь зубы.

– Четвертый гейт. Наверх через парфюмерию?

– Нет. Наоборот, это надо спуститься. Он под лестницей, где еще белая такая стена. Ты просто ни черта, Свет, не помнишь.

– Белая стена? В Шарике в зоне вылета? М-да. Ты слышишь, о чем говоришь? Там сто процентов нет никакой белой стены.

Здесь Глебу нравилось больше, чем в других московских аэропортах. В Жуковском он не был, Домодедово на его памяти пахло картошкой по-деревенски и базарным зноем, а Внуково прочно ассоциировалось с очередями и сарайным интерьером. Зато Шереметьево, откуда Глеб примерно через два часа должен был вылететь в Брюссель, казалось теплым и спокойным городком с кучей заманчивых лавочек и закутков.

– Папаше твоему бесполезно объяснять, – вздохнула мама, повернувшись в сторону Глеба. – Он только и умеет по мелочи пакостить. Справку про тест взял?

– Взял.

– Кто еще кому пакостит… – не забыл вставить отец.

Вид у него был мрачный, какой-то усталый, невыспавшийся. Собирались в спешке, одежду погладить не успели, долго прогревали машину. Потом еще мама сразу наехала на отца за то, что тот забронил Глебу из Бельгии автобус. Европейскими автобусами было, по ее мнению, путешествовать невозможно, особенно теперь, когда там из-за омикрона вроде бы нужны не просто маски, а респираторы.

– Ты помнишь, как мы договорились?

– Угу. Я прилетаю, подключаю роуминг и пишу вам обоим. Потом пишу с вокзала в Дюссельдорфе. Потом, когда буду у Ани, звоню, – пробурчал Глеб заколебавшую инструкцию.

– Мне можешь не звонить, просто отпиши, – сказал отец, на что мама беззвучно ухмыльнулась: вот видишь, зря ты с ним связался, он о тебе не заботится.

«Это твой выбор. Неправильный выбор», – произнесла она, когда узнала, что Глеб насовсем свалил к отцу. Никаких скандалов. Следовало уже вызубрить: мама не ругается, если от нее ругани ждешь. На тяжкие новости и экстремальные ситуации она всегда реагирует как будто на расслабоне. Глеб еще трижды наведывался к ней за некоторыми вещами, и мама, работавшая из дома, даже не особо докапывалась, почему он решил переехать. Она то ли изображала благородство, то ли действительно его проявляла – а может, и все сразу. «Не буду скрывать, что мне грустно. Очень грустно. Но я думаю, ты еще сам ко мне вернешься. Я делаю как надо, ты рано или поздно поймешь», – сказала она, когда Глеб отдал ей ключи. Он решил оставить проигрыватель и пластинку, Анин подарок. И перед мамой не пускался в объяснения. Она, в черном пиджаке на бирюзовое платье, с воспаленными от компа глазами и идеальным макияжем, снова от него ускользала. Глеб устал гадать, что и как она усваивает из его слов. Он просто крепко обнял ее на прощание. «Надеюсь, это ты поймешь, как надо было. А с папой пожить вообще тоже справедливо», – не выдержал. «Ты из-за Димы?» – спросила мама, и Глеб не осмелился уточнить, из-за какого Димы, лишь отрицательно мотнул головой и вышел прочь, к такси.

У отца Глебу жилось не плохо и не хорошо, а никак. Отец его выслушал, сочувственно похлопал по плечу и сказал, что Глеб молодец, что сделал все правильно и от мамы с ее друзьями-гэбистами лучше держаться подальше. Глеб и раньше много раз ночевал у отца, а теперь типичный выходной день с отцом точно бы растянулся до размеров рутины. Глеб не обращал внимания на долгий путь от метро, на то, что отец иногда приходил поздно и с какими-то, видимо всегда разными, барышнями, которые потом больше не появлялись, а лишь будили его небрежным смехом из кухни. Не обращал он внимания и на ворчливого консьержа, и даже на потрясающе удобную, квадратную ортопедическую подушку. Он вовсю готовился к поездке: сдал заранее тест на подготовительных курсах и сварганил рефераты по трем предметам, поскольку не попадал на уроки в пятницу и понедельник. Глеб заканчивал с врачебной морокой, радуясь, что головокружение наконец-то исчезло, а звуки… к звукам он, видимо, привык. И в аэропорту шум звучал фоном, неблизким прибоем океана, который прерывали разве что родительские бла-бла-бла…

– Тебе тоже взял капучино. – Отец вернулся. Он отлучался в туалет, пока Глеб при помощи автомата упаковывал чемоданчик с вещами, в основном с одеждой.

– Отравить меня решил? – Мама стояла, опершись на инфостенд.

– Господи, Света! Ты ведь и не шутишь.

Глеб выругался, не стесняясь родителей. Сегодня они оба его бесили. Бесил и автомат-упаковщик. Пленка топорщилась, сворачивалась по краям в белесые катышки, отчего чемоданчик походил на треснутое яйцо, у которого из-под бледно-желтой скорлупы торчат сгустки белка.

– Полтора часа до начала посадки. Мне идти на паспортный контроль, наверно, пора.

– Да, – кивнул отец. – Будь осторожней, главное, смотри внимательно все в навигаторе и не ругайся там с… ни с кем не ругайся.

– Если что случится, пиши мне, а я подключу дядю Гришу из посольства…

– Да уж, ты горазда своих друзей подключать! – оскалился отец.

– По крайней мере, они мне не врут и детей у меня не воруют. Дядя Гриша, между прочим, не ныл, а сразу все сделал.

– Что же это за волшебник такой…

Глеб обнял отца, а после маму, чтобы поскорее прервать очередной сеанс боевого трепа. Оглянулся он единожды, у линии, за которой ждал таможенник. Отец и мама стояли по разные стороны зала. Две лампы на потолке все моргали белым светом, непохожие своей судорогой на остальные, соседние лампы.

– Вы к родственникам? – спросил молодой парень за стеклом.

– Да, – ответил Глеб по выученной легенде. – Надо навестить по состоянию здоровья.

– Проходите.

Как здоровье у Ани, Глеб не знал. Она ничего у него не спрашивала, и он старательно отвечал ей тем же уровнем безразличия, чтобы не опускаться до роли поклонника-собачонки. Он только напоминал ей даты своего приезда. Аня только напоминала ему в ответ свой адрес и номер немецкой симки. Она раз за разом выдавала излюбленную мантру: всегда будет рада видеть. И всегда в этом слышалось: видеть больше не рада. Но пусть Аня перестала верить, перестала ценить, она торкала, стоило вспомнить лицо, зайти на страничку. Она была майским теплым прошлым, не той частью липкой московской житухи, которая с лета началась и чем дальше, тем сильнее воняла чем-то вроде канализации. О том, что бывает липкое в канализации, Глеб знал прекрасно.

Отец ошибся: стена в зоне вылета была не белой, а коричневой, как приторная шоколадка, которую Глеб взял из автомата. Взял не потому, что хотел есть или нервничал перед полетом, а потому, что ему банально надоело ждать.

Ждал он много чего. С начала десятого класса обещались неблизкие, но желанные перемены: конец ранних утренних подъемов, конец изучения неинтересных предметов, высокомерного тыканья от учителей.

Потом и Аня что-то обещала. Не вышло.

Володя обещал. Не получилось.

Мама обещала. Не смогла.

А Глеб, кстати, тоже обещал: Ане – приехать именно на Рождество, Наде – не быть мудаком, отцу – подумать насчет очень разных вещей. Он дохрена всего обещал себе и другим и дохрена всего не смог.

Так размышлял Глеб, взлетая в «боинге». Он любил самолеты, их отлаженность, четкое распределение по местам и педантичную учтивость стюардесс и стюардов. На взлете он всегда ловил от перепада давления кайф, который в фантазиях почему-то увязывал с кайфом героинщиков. Оторвались от земли – бах – вошла игла – бах – трясет – бах – тепло по телу, приход – бах – заложило уши – бах, тяга. Это было странно – вероятно, образы из каких-то фильмов. В реальности Глеб наркоту скорее презирал. Но как же иногда далеки фантазии от реальности.

Когда звякнуло кратко и разрешили отстегнуться, Глеб открыл овальное окошко. Снаружи стелилась плотная ткань облаков.

«Так вот она, белая стена. Вот она где. И никакого мусора, чистота».

Умники и дороги

Чистота улиц и всевозможных казенных домов, за которую так часто и порой оправданно нахваливают Западную Европу, была далеко не совершенной уже в аэропорту. Забрав на ленте чемоданчик, Глеб отыскал туалет и, едва ступил в узкий коридор между писсуарами и кабинками, как услышал под ногами хруст. Кто-то разбил стеклянную бутылку газировки. На белом кафеле пузырилась оранжевая жидкость. Как в меме: пол – это лава. Глеб наскоро умылся, высморкался. После короткого сна в полете постоянно хотелось зевать. Одноразовых полотенец не было, и грибообразная сушилка бесполезно обдула руки. Глеб снова проверил документы. Загранпаспорт, шестьсот евро наликом, медстраховка и справка об отрицательном ПЦР-тесте на коронавирус – все аккуратно рассовано по карманам.

Он не раз путешествовал вместе с родителями: был и во Франции с мамой, и в Мюнхене с отцом, и даже скучал две недели на вилле в южной Португалии, которую в его далеком, но осознанном детстве снимали втроем, еще мало-мальски дружной семьей. За предыдущие поездки Глеб успел смекнуть, что ни одно место не идеально, что такого доступного интернета, как в Москве, нет ни в Париже, ни в Лиссабоне, что еда в московских супермаркетах проигрывает по соотношению «цена – качество» чахлому магазу во французской деревне, а немецкий транспорт бывает катастрофически непунктуален: поезда опаздывают из-за машинистских забастовок, автобусы ломаются из-за водительской удали. Чего Глеб, судя по всему, не успел выкупить – так это что почти во всех выводах, порожденных личным опытом, обобщение обобщением погоняет, а вычисление средней температуры по больнице чревато если не смертным грехом, то смертельной погрешностью. Хотя, конечно, совсем без обобщений человек жить не может, иначе впадет в такую неуверенность и тревожность, что просто наглухо отобьет себе охоту не только открывать рот, но и закрывать по ночам глаза.

В такси до северной железнодорожной станции Брюсселя, где останавливался дневной автобус в Дюссельдорф, Глеб высматривал знаменитые бельгийские церкви и средневековые здания. Кроме парочки симпатичных строений, словно вельветовых, словно рюшем у крыш обшитых, ничего не виднелось. Зато почему-то попадалось много людей с собаками. Глеб насчитал пять странных бельгийских дворняжек с угловатыми мордами и еще несколько гончих, кудрястых и флегматично задумчивых. Чем-то здешние псины отличались, вид у них был унылый, и Глебу тоже передавалось это уныние. Вдобавок белые капли в ушах, как нарочно, разрезая на части привычный шум, играли «Сучий вой» – так переводил Глеб на русский композицию Майлза Дэвиса.

Разумеется, причина уныния заключалась не только в странных собаках, не только в суровом джазе, знании о недостатках Европы и разбитой на полу туалета бутылке. Глеб наконец был один на один с чужбиной, которая забрала Анину любовь. Казалось почему-то, что не родная политота Аню выгнала, а именно чужбина втянула, щедрая на зарплаты и свободы, но жадная до пролитой в душевой воды, жадная до излитой одиночеством души небогатого мигранта, будь то сириец, русский или китаец. Глеб много читал о Германии с того момента, как туда уехала Аня, многое слышал и от самой Ани. О больших счетах за электричество, о беженцах – она говорила, что настоящий политеист не должен быть ксенофобом. Что он обязан соблюдать законы гостеприимства, обязан не замечать цвета кожи, но и гостям в ответ следует уважать твоих богов и твой цвет, а иначе не гости они – враги. Глеб говорил Ане: «То есть небелые обязаны уважать белых? осторожней, по-моему у вас за такое банят». Аня отвечала: «не обязаны. И это на родине ничего нельзя сказать а в гермашке целые партии призывают не принимать беженцев, и я кстати таких не лайк. Я просто за то чтобы все было честно здесь и сейчас, без всякой там ответственности за прадедовские грешища. В конце концов мой прадедушка тоже был крепостной, а не носил пробковый шлем».

Такая переписка случалась в июле, когда Аня с Глебом были максимально удалены друг от друга без особой надежды на скорую встречу. Сейчас, когда разделяло где-то двести километров, переписки не было совсем. Не в первую очередь, но в том числе и по технической причине: Глеб запорол все попытки настроить роуминг. В аэропорту он отправил родителям сообщения, подключившись через вай-фай. Айфон борзо выдавал отсутствие Сети, сколько Глеб ни тыкался на сайте и в приложении. Уже потом, вернувшись, Глеб разберется, что у симки отошел контакт, пока он спал в самолете, потому что телефон оказался чересчур сильно ужат в кармане между ногой и креслом.

Впрочем, автобусная точка легко нашлась и без интернета. Прямоугольное слоеное здание. Холодный ветер, яркое солнце, велосипедная стоянка рядом, выстроены зигзагами навороченные лясики. Так могли бы выглядеть окрестности обычного московского бизнес-лягушатника в начале апреля. Но стоял февраль, и попугаистые, оранжево-салатовые автобусы напоминали Глебу, где он очутился.

– Thank you, come in and take your sit[16], – пробормотал с акцентом, похожим на русский, темнокожий водитель. Он не глядя прочекал куаркод и даже не спросил паспорт.

От кресел в салоне исходил душок то ли жира, то ли фритюра. Место Глебу досталось возле окна, недалеко от водителя. А вот сосед попался странный. Щуплый, чуть облысевший мужчина с очень бледным, почти прозрачным лицом, он разместил у себя в ногах целый ящик пива. Пил, стягивая респиратор для каждого глотка. Вдобавок сосед слушал с мобильника какую-то немецкую техно-попсу, слушал тихо, но раздражала она оттого не меньше. Глеб уже продумывал в голове вежливую просьбу надеть наушники, когда дуболомная музыка сменилась стандартной мелодией звонка.

– Hallo… Oh… Nee… – ответил сосед кому-то нарочито бодро. – Warum so traurig? Ja… Bald bin ich da… Hey!? Weißt du noch? Hey… Wir feiern die ganze Nacht! Die ganze Nacht![17]

За время разговора сосед допил первую бутылку, а когда автобус выехал на шоссе, уже откупоривал вторую и в течение всего пути пил не переставая. Он даже не вышел в туалет в Рурмонде. Глеб косился с удивлением: как столько помещается в худом теле! И не то чтобы типок этот пьянел, он оставался таким же спокойным и бледным, разве что густел вокруг него аромат хмеля. У Глеба засело в голове: «Wir feiern die ganze Nacht! Die ganze Nacht!» Автобус гнал с огромной скоростью. Глеб перекусил добытым еще в аэропорту клаб-сэндвичем и, отвернувшись к окну, наобум включал музыку из плейлиста, следил, как мелькают вдоль асфальта ровно посаженные деревья. В какой-то момент среди сероватых еще полей заблестели долговязые серебристые ветряки – наконец что-то, чего почти нигде не встретить на родине, наконец ясно: действительно сделал то, что обещал. Вшш-пшш. Die ganze Nacht! Как, в конце концов, воспринимать поездку, если не как праздник? «Когда я последний раз вообще что-то праздновал? – размышлял Глеб. – Прошлый Новый год с Володей и Надей? Или раньше, финалку сплава летом перед десятым классом?»

Стоило водителю объявить, что въехали в Дюссельдорф, Глеб перешагнул соседа, допивавшего последнюю бутылку, заранее встал у дверей и выскочил первым – даже чуть не забыл взять чемоданчик из нижнего отсека. Он чувствовал, как просыпается давно, казалось, спящее возбуждение. Хотелось поскорее сесть в местное надземно-подземное метро, в у-бан, двинуть по намеченному маршруту в район под названием Кайзерсверт и встретить Аню, отписаться родителям, а там уже повести ее гулять на Рейн, в ночь, выложить все: что до сих пор хочет быть с ней, что домашний бедлам и школьная рутина доконали, что, если она за, готов хоть нелегалом, гори все пламенем желто-рыжим, как огари, которых они в мае подкармливали.

На главном вокзале, который был совсем рядом, Глеб купил билет, довольный, что его поняла девушка в инфоцентре. Он изучил схему поездов, где какой «гляйс», запрыгнул в подоспевший состав, и в уютном вагоне быстро накрыла приятная усталость. Когда подземка сменилась колеей, по сути типично трамвайной, за окном замелькал город – чуть холмистый и речной, состоящий будто бы сплошь из вывесок и не слишком примечательных, но каких-то особенно плотных домов. Глеб не замечал ничего стереотипно немецкого. Замечал просто непривычное: баннеры мелькали в том числе иероглифами и арабской вязью, где-то вдали высилась башня с пестрой шапкой огней, наподобие Останкинской, но пониже и пожирнее. Он едва не задремал, когда знакомое, заветное слово «Кайзерсверт», произнесенное ласковым женским голосом, заставило вздрогнуть.

Глеб, конечно, как истинный планировщик, скачивал карты с маршрутами, и Анин адрес тоже сохранился в сообщениях: улица, дом, квартира – все это было выучено наизусть. Но вот где именно располагалась улица на районе и как вырулить на нее от остановки, Глеб заранее не посмотрел. Так часто Аня упоминала адрес, так часто рассказывала, что складывалось обманчивое ощущение, будто Кайзерсверт впитался в мозг до каждого квартала, если не до каждого мусорного бака. На кураже Глеб не сообразил сразу, что ничего тут не знает. Он шел за другими пассажирами мимо крытой веранды под логотипом улыбчивой лисы. Спустя метров триста, на тихом перекрестке, пассажиры – невольные Сусанины – рассосались: кто запрыгнул в машину, кто взял велосипед на стоянке, а кто просто растворился, свернув за угол во двор. Глеб огляделся. Люди вокруг или сидели в забегаловках, или сновали в многочисленных незанавешенных окнах. Айфон был вне сети, показывал семь с половиной вечера. Разило холодом – градуса три максимум. Глеб перешел дорогу на светофоре с непривычным, четвертым значком велосипедиста и решил спросить нужную улицу в первом же попавшемся магазине. Им стал азиатский супермаркет.

– Tut mir leid, aber wir schliessen[18], – заявил с порога продавец и, вежливо улыбнувшись, свинтил куда-то в подсобку.

Глеб не раз слышал от мамы, что магазины в Европе закрываются рано, и не удивился. Он пожал плечами, повел дальше за собой чемоданчик, стараясь читать все указатели и таблички.

На повороте под горку улица едва заметно сужалась. Глеб тормознул и достал айфон. Сетей с открытым доступом, как назло, не было – единственная незапароленная сеть вела на регистрацию через эсэмэс. Вшш-пшш. Глеб откашлялся, махнул рукой и снова зашагал вперед. Отчасти его радовало, что он плутает. Возможно, он подспудно и мечтал так заплутать, затеряться далеко от дома, где никто ему не позвонит и ничего не напишет, потому что больше нет связи.

Метров через пятьсот улица утонула в парке, похожем на исполинскую клумбу, посреди которой, словно главный мраморный цветок, стоял бюст какого-то мужика то ли в чепчике, то ли в пилотке. Мимо бюста топал с рюкзаком за спиной паренек. Глеб пересилил стеснение, окликнул его, поздоровался и спросил дорогу, назвав улицу, где жила Аня.

– Watt? Oh… da muss ich auch hin. Gehen wir zusammen[19].

– Danke, – ответил Глеб, на что паренек выдал крякающий смешок, дескать, благодарность тут неуместна.

На вид незнакомец был приятный, с немного вытянутым, веснушчатым лицом, худой и высокий, чуть старше Глеба. Разве что из-за школьнического зеленого рюкзака – Глеб такие перестал носить еще в седьмом классе – выглядел немного нелепо.

– Hier ist es leicht sich zu verlaufen. Handy ausgegangen?[20] – спросил он, когда вышли из парка назад и свернули влево, в сторону черно-белых теремков. На уроках немецкого рассказывали, что такие дома называются фахверковые.

– Fast. Kein Netz[21].

– …Und kein WLAN[22].

– Угу. Und kein WLAN, – подтвердил Глеб.

– WLAN müsste für alle kostenlos sein, – сказал спутник, видимо, съезжая на излюбленную тему. Впрочем, пустился в рассуждения он без напора, в мягком голосе звучала веселая бравада, а не серьезная духота. – Medien als Waren… das bedeutet keine Warheit. Kann man wirkliche Warheit kaufen? Schätze doch mal! Ne, für Kohle kauft man nur Lügen, Populismus und neoliberlaer Schaum… Sorry, ich bin Alex, Alexander[23].

– Ich heiße Gleb. Student, internationale Beziehungen. Hier habe ich meine Verwandt zu besuchen[24].

– Ach so… Woher kommst du? Poland?[25]

– Fast Poland[26].

– Du siehst wie ein Pole aus, geflügelter Husar, weisst du?[27] – театрально развел руками Алекс, и Глеб не понял, это комплимент или загадочная поддевка.

– Ja, ich weiß. Aber nein, ich bin aus Russland[28].

Алекс ненадолго замолчал. Глеб спросил, чем тот занимается, – выяснилось, что Алекс изучает историю в Университете Гейне, как раз увлекается Польшей, поэтому и пошутил так. «Сорри, я много болтаю», – постоянно вставлял он оправдание, точно междометие. Глеб никогда не понимал, в чем прикол трепаться с людьми, которых видишь первый и последний раз в жизни, но решил, что ему все-таки повезло с попутчиком: добрый пацан, неглупый. Фахверковый квартал сменился грядой матово-белых теремков, которые ярко освещались розоватыми фонарями. Судя по табличкам, это была Анина улица. Пока Алекс рассказывал, как поступил в университет, как много приходилось возиться с бумажками, какая в Германии дурацкая бюрократия и как он мечтает перевестись в Варшаву, Глеб поглядывал на номера домов, выискивая нужный. Двадцать пять, двадцать семь…

– Und dann kommt meine Schwesti mit ihren ausgezeichneten Zeugnissen und Eltern sagen…[29] – начал Алекс новую историю, когда Глеб оставил чемоданчик у бордюра и рванул вперед. Он подбежал к очередному терему с высоким крутым крыльцом. На крыльце виднелась сутулая птичья фигура.

Глеб как-то узнал ее издали, понял, что именно она – дымящий силуэт в толстовке с капюшоном. Пар электронной сигареты в свете фонарей тоже казался кислотно-розовым. Глеб встал напротив, в тени, и облокотился на перила. Он ждал, пока Аня его заметит. Секунда, две – силуэт выдохнул пар и поднял голову. Все та же родинка на лбу, хотя лицо как будто круглее… или отсвет меняет? Глеб молчал. Аня вскочила, чуть не споткнувшись, спрыгнула со ступенек.

Пробежала мимо.

– Alex! – выкрикнула она, обняла и поцеловала кратко в губы попутчика Глеба, который стоял, добродушно щурясь. – Ich dachte, du werde schon heute nichts kommen[30].

И только сказав это, она заметила Глеба.

Планка выросла

«Паршивый комп, как в детстве. Глючит».

– …Так что все норм. Зарядка сломалась, вот и не отвечал. Я не задержусь, решил, не буду сдавать билеты. Назад вылечу послезавтра, по плану, конкретно как ты советовал. Маме уже сказал.

Отец по ту сторону экрана, облаченного в голубоватую рамку видеосвязи, снова завис. Лицо его чуть расплылось, увяз в ненарочном стоп-кадре приоткрытый большой рот.

– А я давно предупреждал, Глеб, что никто тебя не ждет, – донесся наконец отцовский голос, как будто из-за помех присвистывающий.

– Ты был прав. Ты вообще прав. Но съездить я должен был. – Глеб теснился на пластиковом табурете. На втором этаже дома, где Аня жила с родителями, в отличие от обустроенного со вкусом первого, многое было сделано из пластика. Матово-белый, будто игрушечный, он скрывал дощатые стены, заполнял пространство навесными шкафчиками, столами и стульями, даже мусорным ведром, куда в отдельный отсек сортировали отходы из опять же пластика.

– Хоть попутешествовал. Сейчас, Глеб, путешествовать атас как тяжко. Я вот что-то простудился, видимо. Надеюсь, не вирус. – Отец кашлянул в кулак специально, так, что ясно было: именно кашлем он как раз не страдает.

– Вирус уже нестрашный, говорят.

– Тем более что я привитый, – произнес отец и замолчал, о чем-то задумался.

Глеб выдержал паузу, вздохнул:

– Ладно, я пойду к ним, а то приехал – и сразу с тобой на полчаса, некрасиво…

– Глеб! Ты не переживай о том, что остальные подумают. – Губы отца сжались, а глаза смотрели грустно. Глаза – Глеб впервые за долгое время обратил внимание – как у него самого, синие.

Попрощались. Глеб вышел из аккаунта, закрыл программу видеосвязи. Старый компьютер мерно трещал. Приятно трещали и липы за окном, буднично моросил треск в ушах. Вшш-пшш.

«Остальные» собрались ужинать на отапливаемой веранде во дворе, ждали Глеба. Аня представила его гостем, старым приятелем из России. Хотя родители смутились, очевидно знали, что это не так. Алекс сидел тут же, за столом со всеми.

Как ни странно, Глеба не особо раздражал Алекс. Тот ведь так и не понял, что произошло. Или понял, но благородно не подал виду. Он налегал на глинтвейн, сидя рядом с Аней. Рюкзак валялся рядом, у ножки стула. Колбаски пожарили на мангале, еще дымящем в углу веранды. Родители Ани устроились в центре стола: высоченный отец чуть не задевал люстру лысиной, а мать, кудрявая дама с такими же птичьими чертами, как у дочери, расхваливала карривурст, то и дело украдкой заглядывая Глебу в глаза – как-то грустно, сочувственно.

– Будете вот эту подлиннее, Глеб? – спросила она по-русски.

Аня их явно не предупредила о его приезде.

– Спасибо, мне лучше бублик, – Глеб указал на тарелку, где лежали здоровенные крендельки. Есть он действительно не хотел, сел поближе к мангалу.

– Das ist das Bretzel[31], – поправила Аня.

– Bretzel ist cool! – подал голос Алекс, отхлебывая глинтвейн. – Einige finden Bretzel muss man mit Bier essen, aber am besten schmeckt es wirklich mit Glühwein. Probiere mal[32].

С глинтвейном Глеб тоже пасанул, зато выпил вкусной, отдающей углем газировки. Она приятно жгла горло, пока Алекс опять болтал, спрашивал, и Глеб, сглатывая жжение, вещал ему, как занимался греблей, а сам все больше пялился в темный двор, куда выходила веранда. Заболоченная земля вела в еловые кустарники, за которыми проглядывался низкий заборчик, едва освещенный фонарем с улицы. Глеб между делом спросил, почему фонари ярко-розовые. Родители Ани пожали плечами. Алекс выдвинул теорию, что это как улица красных фонарей, только здесь все не за деньги, а по любви, поэтому и свет розовый. Посмеялся один Глеб.

После ужина он вызвался помочь отнести тарелки и улучил наконец момент, когда словился с Аней наедине – на лестнице, крутой и тоже как будто пластиковой. Глеб спускался за стаканами, а Аня несла наверх посудину со стопкой вилок. Увидев Глеба, она застопорилась, смутилась.

– Прости, я правда не верила, что ты приедешь. Думала, типа приколы твои, ты тогда ведь не смог… Но ты крутой, ты очень крутой, что смог. В моих глазах твоя планка выросла… – Аня бурно зажестикулировала свободной рукой, видимо, пытаясь изобразить некую «выросшую планку». От этого чуть не выронила на ступеньки вилки из посудины. Глеб сделал шаг навстречу, подхватил – почувствовал запах гвоздики и гнилых ягод. Глинтвейном Аня за ужином залилась нехило. – Ну правда… – повторила она.

Глеб прикинул, а не перепутал ли он все-таки адрес дома.

Нет. Не перепутал. Человек перед ним стоял тот же. Просто изменился. На Ане была широченная домашняя футболка Converse, под которой просвечивал стальной крестик. Вот тебе и гранж.

– Мне кажется, нам надо поговорить наедине где-нибудь, – произнес наконец он.

– Да, давай через десять минут в прихожей. – Аня закивала, засуетилась, ускользнула наверх.

Когда Глеб забирал стаканы, на веранде сидел один только Анин отец. Он курил трубку, как настоящий великан из северных сказок. Выпустил дым в потухший окончательно мангал и тихо, почти шепотом сказал Глебу:

– Ты прости нас. И Аню тоже попробуй. Она нам сообщила незадолго до Рождества, что ты не приедешь. Что вы больше не пара. – Он улыбнулся с каким-то вызовом, но не Глебу, как если бы улыбался в лицо самим обстоятельствам, смеялся, намекая, что они не такие проблемные, какими, может быть, хотят казаться.

– Да я не в обиде на нее, – соврал Глеб и добавил уже правдивое: – А на вас тем более.

– Это хорошо. – Анин отец закусил кончик трубки. – Если хочешь пожить у нас какое-то время, мы не против. И, думаю, тебе было бы лучше сюда насовсем перебраться.

– Почему мне?

– Да не только тебе. Подумай сам, я же не знаю, какие у тебя обстоятельства. Но можешь оставаться хоть на месяц, если решишь куда-то здесь поступать.

Уже в прихожей под лестницей Глеб, одеваясь, вдруг понял, что сказать ему Ане особо нечего. В маленькой гардеробной было штук двадцать пустых металлических крючков. Они торчали из черной стены, прибитые сплошняком слишком убористо, и оттого походили на рыбьи зубы. Аня ухватилась за один такой крючок, надевая сапог, потом стала застегивать куртку – не с первого раза справилась с молнией. Глеб вспомнил, как они познакомились, и вроде бы завертелись на языке какие-то нужные слова, но тут спустился, топая, Алекс, и они сдулись напрочь.

– Ich komme mit?[33] – спросил он с беззаботной улыбкой.

– Nein, – отчеканил Глеб. – Wir müssen der einigen Dingen zuzweit besprechen[34].

Лицо Алекса покраснело.

– Leider haben Eltern mir nicht beigebracht, so leicht andere Meinungen zu ignorieren. Beneide diese Fähigkeit[35], – сказал Алекс, и прозвучало это так дебильно, что Глеб даже не стал ничего отвечать. Он посмотрел Алексу в глаза, убеждая себя: если сейчас тот примется настаивать, надо врезать, прям взять за волосы и о крючки, и побоку, ничего личного, просто сколько можно уже препятствий. Алекс, похоже, уловил настрой. Смиряться не спешил, но застыл на месте, выдерживая паузу.

– Пойдем, – дернула Аня Глеба за рукав и бросила Алексу вполголоса, что все ок, что они быстро вернутся.

Алекс вроде успокоился. Глеб мысленно его поблагодарил за это, чему сам удивился.

Долго гулять они и не планировали – всего-то хотели надежно скрыться от лишних ушей.

– На Рейн далеко?

– Далековато, – буркнула Аня.

Вид у нее был деловой, но не суровый, как раньше, а затюканный. Они срезали по диагонали приснопамятный квартал розовых фонарей и очутились на площади, в центр идеального круга которой был вписан немой фонтан. Напротив фонтана стояли в темном безветрии деревянные скамейки. Фонарей не было, только качались те же еловые кустарники, что и во дворе дома, и поблескивала табличка с рисунком пернатой тени. Achtung! Füttern verboten[36].

– На самом деле у меня вообще нет к тебе претензий, – начал Глеб. – Кроме того, что ты не поверила моему приезду, хотя я предупреждал.

Аня села на лавку и скрестила руки, укутавшись покрепче в меховую куртку.

– Ты и раньше предупреждал, что приедешь, а потом…

– Меня же избили. – Глеб сел рядом. Оба вперились в табличку. – Я присылал тебе фотку, в конце концов.

– Прости. Казалось, типа из той жизни ничего в эту не попадает. И попасть не должно. Не верилось.

– Ну вот, попало. Не знаю, почему ты не говорила конкретно. Я бы понял.

– Что? Про Алекса?

– Допустим.

Аня прищурилась. Спросила:

– Сам-то догадываешься, в какой момент я решила, что хватит?

– Нет.

– Я же в курсе, кем ты работал летом. На кого.

– В баре.

– Не только в баре.

– Угу.

Глеб накинул капюшон парки. Февраль и есть февраль, нигде не приветливый, везде по-своему быкует, даже если без мороза и лишь слякотью грохочет, как по тому стародавнему календарю, на который ориентировался классик.

– Маякнули обо мне отцу твоему? – поинтересовался Глеб, хотя уже чувствовал, что бессмысленно, что сам по-любому крайний.

– Нет. Твой дружище сообщил, Володя. Мы с ним в конце августа переписывались, потому что я переживала, типа тебя заставляю… ты понимаешь. И вот он похвастался мило так, что пристроил.

– Володя… Да. И снова ты мне ничего не сказала.

– А что выяснять в переписке? Ты бы оправдывался: все ради тебя и так далее.

Глеб усмехнулся, хотя ему было совсем не смешно. Автоматом хохотнул, рефлекторно.

– Так оно и было ради тебя. И сейчас так же.

– Но! – Аня встала со скамейки, вся раскрасневшаяся. – Что это за дерьмо – ради меня помогать тем, от кого я свалила?

– Это наверняка были разные люди.

– Разные? Одни и те же люди, твою-то мать! Которых не должно быть никогда и нигде у власти.

– И моей мамы тоже. Угу. – Глеб поднялся вслед за Аней.

Аня замолчала, у нее чуть заслезились глаза, то ли от холода, то ли от гнева. Глеб и вправду последнее время склонялся к тому, что его мама не должна. Мечтал, что ее уволят или она уволится.

– Тогда, – продолжил он, – я просто решил приехать к тебе любой ценой, реально, не вру.

– Да ну, не бывает никакой любой цены. Цена – она всегда определенная: либо приемлемая, либо нет. Идеи вон у всех прекрасные, если послушать. Все строят город-сад. А если посмотреть, какими инструментами на стройке пользуются, – сразу понятно, где маньячище.

– А что, если я сам как инструмент последнее время? – невольно вырвалось у Глеба.

– Мы все инструменты. Кто не слуги – те рабы, как говорится. Вопрос, чему служить. Должен быть у каждого выбор, каким богам. В этом суть.

– Еще, видимо, суть в том, чтобы быть язычницей и крестик носить, – съехидничал Глеб.

– Да. Чтобы и крестик носить, если хочется. И позерством не заниматься…

Глеб закатил глаза.

– Позерство – писать как бот, что ты рада видеть, когда на самом деле хер там, – процедил он.

– Слушай, я устала, но мне правда приятно, что ты приехал. На Рейн можем завтра сходить уже, не против?

– Завтра?

– А у тебя планы?

– Не думаю, что останусь ночевать, – сказал Глеб, осознавая: да, не останется. Сольется в ночь, в никуда, блуждать по извилистому прирейнскому полису, но ночевать в одном доме с Аней и ее новым парнем себе не позволит.

И он действительно ушел спустя час, после того как они ненадолго вернулись за его вещами. Он еще скачал несколько карт, спешно выпил пахучего лавандового чая с бретцелями. Чая, естественно, из пластиковой кружки. «Вшш-пшш», – зудело в ушах громко, подначивало торопиться. Аня дала в дорогу свитер крупной вязки со словами: «Раз ты такой упрямый, хоть не мерзни». Глеб спросил:

– Сама связала?

И Аня призналась, что больше модой не увлекается, не шьет, а планирует поступать на финансовый, и до Глеба вдруг дошло, что вся злость на нее, которая вскипела там, на площади с фонтаном, бестолковая, что из друзей он ее удалять не будет, и на день рождения напишет поздравления с туповатыми смайлами-рожицами, и получит в ответ допотопные смайлы-скобки, и еще пару раз ей что-то напишет, может быть, даже важное, а может, и пару раз обругает ее в сердцах, утром, стоя в душе, прифантазирует, как бы объяснил ей, что она неправа была и почему вела себя сущей шизой, но потом забудет, скажет: харэ, она ведь в целом-то хорошая, тем более как тогда в мае было прекрасно!

– Спасибо, – произнес Глеб, прежде чем отвернуться от крыльца и зашагать с чемоданчиком в сторону фахверкового квартала.

Аня ответила:

– Не за что.

Дарквейв

Пока Алекс посапывает на краю дивана в мансарде, Аня ложится рядом и включает в наушниках гранж. Низкая громкость. Тяжелое теплое одеяло.

Пока Аня слушает гранж, засыпая, мама Глеба врубает пластинку: у нее то ли свирепый праздник, то ли горе веселое, и хочется танцевать, пусть под скорбный трип-хоп – других пластинок, увы, не нашлось. Пустовата детская в московской хате. Да уже и не детская.

Пока мама Глеба, вскинув руки, танцует одна под пластинку, Глеб выходит к берегу Рейна, травянистому и похожему на сельский пейзаж второкурсника-живописца. Ищет Глеб глазами, где бы отлить, но неловко, запускает в наушниках джаз и топает дальше. Медленно течет густая вода. Качаются у берега подснежники.

Пока Глеб опять слушает свой джаз… он меня, если честно, им задрал. Лучше бы «Бульвара Депо» включил, ей-богу. Так вот, Глеб, как дурак, блуждает, а я ставлю музыку холодную, словно тот же февральский Рейн. Низкий женский вокал, электронщина, швейцарская меланхолия. Жанр – дарквейв или постпанк, но скорее все же дарквейв. Сейчас только такое слушать и тянет. У меня примерно на пару недель позже, чем у Глеба. Я дома на Речном. Еле-еле пишу. Из окна видно трубы котельных. Снег на соседней крыше подтаивает. Последние дни зимы. Ботинки сохнут на батарее. Хочется тоже целиком покрыться панцирем из батарей. Стать эдакой бетонной грелкой. Не до писанины. Я выпросил сдвинуть дедлайны, а у многих, по ходу, сейчас буквальные линии смерти. Знания о них возвращаются каждый день противоречивыми сообщениями. Еще запахи – то ли крови, то ли промокшей крупы-овсянки. Может быть, они долетают через экран, через осознание того, что, видимо, где-то на земной изнанке сдвигаются тектонические плиты. Из-за странных запахов я стал много времени проводить под душем, драить с мылом лицо, спиртовать руки, несмотря на уже полнейшее бесстрашие перед вирусами, и какие вирусы, какие книги, будет ли вовсе о книгах не стремно вякать, будут в падиках тюрьмы или на улицах танки, будут ли нормальные слова хотя бы в этом абзаце?

Точно неясно, вдобавок больше нет никакого чувства рутины, хотя я бы никогда не желал так ее победить и вполне согласен на нудную жизнь, лишь бы не бояться… Вот бы куда спрятаться, кажется, герметичность недооценена, и круто писать про насосы либо, как те мужики в баре, назначиться завсегдатаем одной пивной, но теперь ведь потому и страшно, что всю дорогу прятался. За окном друг другу что-то кричат школьники. Даже их бодрое утро звучит визгливо и жалобно.

Ясно неточно: Глеб тоже будет обескуражен, мы оба с ним любим всякую герметичность, хоть и в разной степени, из нас никто подобного не предполагал, разве что мама Глеба, но, кстати, и она не верила, а вот Анины родители, пожалуй, верили, тем не менее о них многое неизвестно, и в целом пора что-то делать, нельзя просто тупить в душе и торчать перед экраном… Как говорится, сколько таких по весне оттаяло, правда, с нынешними заморозками, похоже, и это вряд ли. Сайт авиабилетов еле грузится. Красные иконки скидок где-то затихарились.

Точно ясно: Глеба надо спасать, и хорошо, что есть у меня еще открытая виза, которая ни разу не пригодилась за пару лет карантинов, отложенных встреч, полетов, поездок, заказанных на дом продуктов и роллов из ресторанов, когда по деньгам фартило. Сайт неподатлив, встал в позу. В смартфоне последний исходящий звонок был родителям, два дня назад.

– Алло! Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, у вас есть билеты на двенадцатое февраля? Меня интересует рейс Москва – Дюссельдорф! – говорю я.

– Добрый вечер. Знаете, я бы на вашем месте не планировал так сильно вперед, – говорит незнакомец из службы поддержки.

– Мне не вперед, а назад. На двенадцатое февраля двадцать второго! – говорю я.

– Это прошедшая дата. Как вы себе это представляете? – говорит незнакомец из службы поддержки.

– Прекрасно представляю. Мне надо попасть к чуваку, о котором я пишу книгу. То есть у меня в книге двенадцатое февраля вот прямо сейчас идет.

– Так, подож… вы что, сумасшедший?

Гудки.

Сестры и братья! Прошу, нарулите мне кругленькую сумму в бизнес-класс, потому что сегодня поездки в прошлое популярны, особенно у писателей, а я и не совсем писатель, просто Глеб уже с берега реки ушел и бродит в квартале ястребов, где тусуется у мусорки стая крыс, где синькой растеклись граффити на стенах, предупреждают: крысам приелся мусор, в рационе люди желательны, а мы с Глебом старались как можно дольше этого не знать. Вай-фай около денерной требует пароль. За Кайзерсвертом охровая заря занимается, высвечивает изумрудность города.

О, сила краудфандинга! Ты не по душу тех, кто забивает болт лишних часов спокойствия на личный бренд, поэтому ссуды в моем случае, равно как и любви, достойна только мама; но самолетов в прошлое, увы, нет, и я просто иду на трамвай к туману. Выхожу и сразу ловлю такси, прямиком в район крысиных улочек. Несет жареным из лавки индийских специй. Задувает шафраном в открытую форточку дряхлой тачки.

Глеб, мой герой! Едва ли, конечно, есть в тебе изрядная доля героического, но так уж сложилось, что по-русски главный персонаж и совершающий подвиги человек называются одинаково; твой утренний подвиг был купить батон и сок, уломать еще сонного продавца-баварца разменять сотенную купюру, и ты жуешь теперь, аккуратно стягивая бумажный пакет, чтобы не запачкать пыльными руками булку, сидишь на чемодане между спортивной площадкой и старой многоэтажкой, откуда вот-вот выйдут немцы в первом поколении изучать немецкий, оттачивать сленг, разгребать вчерашние шабаши в альтштадте, водить «у-баны», которые ты так надеялся найти, прежде чем нужда заставила справить себя в кустах неподалеку от речки. Я выхожу из такси. Ты отряхиваешься от хлебных крошек.

– Давай хоть позавтракаем нормально, – говорю я.

– Поздно. У них тут очень сытное чесночное тесто, – говорит Глеб.

– Тебе лучше остаться пока у Ани. С твоим знанием языка тебя могут принять в колледж. Потом уговоришь отца переехать, у него мультивиза, и на его сбережения можно снимать квартиру хоть несколько лет.

– Нет. К Ане я не вернусь.

– Если ты вернешься не к Ане, а домой, тебя ждут проблемы.

– Почему?

– Поехали объясню. Раз уж я здесь, хочу выпить чудесный альт и съесть мерзкий колбасный салат. Последний раз я был в Дюсселе семь лет назад, когда проходил стажировку в Кельне…

Мы садимся в машину. Улицы, скользкие гладкие полости, постепенно заполняются другими машинами. Мы едем в старый город, в альтштадт. Глеб спрашивает, но я ему ничего не объясняю. Чувствую, что не нужно. Вместо этого рассказываю про свою стажировку, как работал менеджером в международном сервисе доставки, болтал каждый день с заказчиками на английском по телефону, уставал как черт и вечерами размышлял, что хочу заниматься чем-то другим.

– Заявиться к Ане и сделать вид, что все ок, будет вообще не по-мужски, – говорит Глеб.

– А что значит – по-мужски? – говорю я.

– Это значит не передумывать по сто раз.

– Когда Алекс передумал навязываться пойти с вами, он поступил не по-мужски?

– Нет. Конкретно он как раз очень правильно сделал. Другая ситуация.

– Какая – другая?

– Короче, по-мужски – значит не нуждаться. Не нуждаться в тех, кто не нуждается в тебе.

– То есть мужественность – безразличие? Ну-ну.

– Нет, не безразличие. Независимость.

– А что, женщинам она не свойственна?

– Да чего ты пристал!

Мы выходим из машины. На маленькой площади все тот же красноватый булыжник. Разве что чуть помельче… Или это щели по-черепашьи пухнут между камнями. Того ресторанчика давно нет. А я и не подумал. Сворачиваю за угол, покупаю пиво в киоске. Альт, как всегда, пахнет финиками. Глеб хочет к воде – не насмотрелся, что ли, за ночь? Ладно, идем, садимся на ступеньки. Солнечно и прохладно. Еще по-зимнему одетые люди, в основном парочки, тоже сидят вокруг. Тоже смотрят на воду, все в одну сторону. Никто даже башкой не вертит.

– Я на самом деле думал об этом ночью, – говорит Глеб.

– О чем? Что значит быть мужиком, по-настоящему, а не как в мемах? Мне кажется, нечего об этом и думать, – говорю я.

– Нет, вообще я ночью думал, вернуться ли к Ане. И понял, что мне надо назад в Москву. Точно надо.

– О’кей. Чего я буду тут вмешиваться как бог из машины. В гостиницу тебя подкинуть? На Ке есть хорошая.

– Нет. Лучше сразу в аэропорт. Потуплю там.

– Только учти, что скоро произойдет некоторое дерьмо. Я не знаю пока, чем оно кончится, но вряд ли чем-то хорошим.

Мы садимся в машину. Глеб отрубается, голова откинута к окну, смешно клацает на поворотах его полуоткрытый рот. Дюссельдорф мелькает, напоминает мне цветущий пруд домами-кувшинками. В целом город зеленый, но, если присмотреться, в нем полно пестроты. Поезда скользят водомерками по рельсам. Таксист слушает радио на испанском, какие-то новости, пару раз в бурном обсуждении звучит слово Rusia. Я не знаю испанского, разве что представляю себе перевернутый восклицательный знак рядом с этим словом. Въезжаем в тоннель – накатывает волна темноты. Я достаю наушники, свитые в гнездо, проводные, подходящие только для старых моделей айфона.

– С добрым утром, приехали, – говорю я.

– Который час? – говорит Глеб.

– Ты никуда не опаздываешь. Тебя проводить?

– Угу, можно.

Мы выходим из машины. Глебу вылетать ровно через сутки. Обратный билет он взял отсюда. Дюссельдорфский аэропорт чуть поменьше и поскромнее бельгийского. Я хочу покурить, идем сначала в специальную зону. Там жуткая вонь и душно. Глеб ловит первым делом вай-фай, нетерпеливо шарится в айфоне. Я прикуриваю. Давно не курил. Сейчас уже все равно, что бросил. Дым абсолютно поганый: забытый, слишком пахучий. Рассматриваю салатовые указатели за стеклом, ищу глазами нужный терминал. От сигареты кружится голова. Глеб зачем-то толкает меня в плечо. Я не понимаю, что происходит. Глеб тычет больно кулаком в мою грудь, кричит, ругается.

– Ты это имел в виду? Сука, и ты думал, что я из-за этого останусь! Серьезно? Ну ты мудак, – говорит Глеб.

– Что? Погоди… Объясни, что случилось. Еще только двенадцатое, – говорю я.

– Что случилось! Ты спрашиваешь! Мой папа в больнице с сердечным приступом! – говорит Глеб.

– Этого я не знал. Не знал, – говорю я.

Белый шум

Вшш-пшш.

Вшш-пшш.

Вшш-пшшшшшш

шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

– Будешь пирожки? – спрашивает тетя Вита, сестра отца. – Вот, с грибами. Постные.

шшшшшшш

Глеб кукует у нее на кухне. Выставленные в ряд на подоконнике фиалки и фикусы мешают проникнуть внутрь февральскому солнцу, тихо подтапливающему переспелые сугробы в чужом районе. Глебу не нравятся пирожки с грибами. Он только воду глотает, очень много простой воды, постоянно. Последний раз он нормально хавал в аэропорту в Дюссельдорфе. Когда еще казалось почему-то, что ничего страшного не случилось и отца выпишут. Почему?

– Завтра, – уточняет Глеб.

– Да.

– В День всех влюбленных.

– Да. Получается, так.

Тетя Вита напоминает Глебу домовенка Кузю из олдскульного мультика. Ее прическа похожа на веник, но именно с этой, почти незнакомой лохматой женщиной, среди рассады и запаха сырой земли, Глебу спокойно настолько, насколько может быть спокойно человеку, у которого умер отец. Если честно, как такового горя Глеб не чувствует. Он просто не понимает, что должен чувствовать, и не до конца верит в то, что с ним происходит. Часы с маятником бьют семь вечера, прерывают ненадолго монотонный шум в ушах. Шум – сломанный телик, не иначе.

– Я останусь у вас сегодня? – спрашивает Глеб, обнимая стакан с водой липкими, до белесой красноты обмороженными ладонями.

– Что мама сказала?

– Чтобы я шел домой. Но я ответил ей, что мы увидимся после похорон. Мне уже скоро восемнадцать, в конце концов.

шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

Утро наступает резко. После выпитого по настоянию тети Виты корвалола Глеб просыпается раньше, чем хочется. День всех влюбленных мигом становится днем раздражения и брезгливости. Не скорби. Бегом в душ: ванна слишком скользкая, а полотенце слишком тонкое, как тряпка. Потом во рту зубная паста самой похабной марки, и уже до завтрака в дверях появляются силуэты, на вешалках – шапки, и снова заволакивает шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

– А покрывало есть у вас?

– А вот брошюрка…

– Черенок, не забудь, поточи, завтра на рыбалку!

Деловитые агенты и могильщики гундосят, без толку суетятся. Снаружи ждет маршрутка-катафалк. «Теперь едет не за мной, а со мной», – думает Глеб. И родственники не лучше похоронщиков. «Ой, а тебе, может, шарфик? Ветер сильный». Или, наоборот, кто-то в кожаной кепке, ехидно: «Чего мамка-то, не пришла, да?»

Глеба тянет улыбаться назло всему. И даже смеяться. Даже рассказать анекдот, как перед экзаменами, когда одноклассники трясутся, словно куски холодца. Вот и у него противный экзамен впереди. Надо будет отмолчаться, не дать психа, надо будет после что-то съесть так, чтобы не вырвало. Пустырь кладбищенский на повороте возникает резко, как если бы снежную лесополосу, маячившую за окном добрых полчаса до этого, вырвало с корнем

шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

Глеб, стоя на хрустком снегу с подмороженными гвоздиками в руках, думает, что смерть не страшная совсем, а просто очень противная. Боль и сыровяленое что-то.

Потом, во время трапезы, Глеб честно старается заплакать, но не может. Внутри копошится только желание травить матерные анекдоты. Только безостановочно материться. Чужие, по-крестьянски сохлые старухи – Глеб их первый раз в жизни видит – орут навзрыд после двух рюмок, а он сам не может пустить и рептильной одинокой слезы, давится пирогом на углу стола.

– Семь лет не женишься, – басит сзади кто-то, видимо, очень умный.

Ответить сил не нашлось. Одно отвращение, и все ненастоящие. Манекены. И он тоже, но хотя бы понимает это. Мама пишет уже без наезда, спрашивает, где да как, волнуется. Глеб сморкается в салфетку. Похоже, ноги на кладбище промочил не зря. Надо к маме пойти, думает. Не в пустой же квартире отсиживаться. Не у тети Виты же куковать, прятаться от шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

Мама бродит одна, шатается кругами в треугольном скверике возле дома, как будто гуляет с невидимой собакой на невидимом поводке. Я не знаю точно, почему они встретились именно там, но предполагаю, что так захотел Глеб.

Обнялись молча, кратко.

– Когда ты ел последний раз? – звучит самый банальный из арсенала маминых вопросов.

Несмотря на идеально уложенные кудри, она выглядит старше, чем обычно. Дело не в темных морщинах, которые и прежде давали о себе знать, собрались однажды на бессрочный митинг по обоим флангам переносицы, игнорируя всевозможные спа-процедуры. Мама недавно плакала, точно плакала, но Глеб уверен, что плакала не совсем из-за отца.

– Час назад ел. А ты?

Она кивает. Просто кивает. Глеб смотрит на новенькую ярко-зеленую урну возле грязного сугроба. Чистый изумруд. Для мусора. Маленький скверик, пусть и с яркими урнами, насыщен ветром и пустотой неотличимо от кладбища. Мама рассказывает про камин, который заказала в гостиную, но Глеб молчит. Потом она спрашивает, как все прошло, но Глеб молчит. Потом она говорит, что ей тоже грустно. Глеб косится на нее. Глаза – да, заплаканные.

– Вообще у него не было до последнего проблем с сердцем. Никаких.

Мамина очередь молчать. Глеб говорит спокойно, тихо:

– Ты тогда летом его шантажировала. С этим согласием.

шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

– И еще недавно боялась от него компромата…

– Так, похоже, у тебя паранойя, – отвечает. – Надо на кого-то свалить?

– …а твои друзья…

– А мои друзья – что?

– Из таких людей, которые что угодно могут. Мне кажется, ты виновата в том, что он умер. «Вы и убились». Или как там?

– Глеб! Глеб, ты что, милый

шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

нашел, на кого бочку катить. Я же не дура, да, мы ругались, только это не значит…

Мама, тормознув на полуслове, корчит недовольную гримасу.

– Пойдем домой, – вздыхает она.

шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

Я думаю, это особенность места, которое ты считаешь домом, – в нем не так очевидны перемены, как бросается в глаза все, что было и раньше, и давно, все, что словно бы навсегда. В своей детской – той, которая уже не совсем детская, – Глеб смотрит на бельевую сушилку. Он вспоминает, как впервые сам постирал и развесил вещи. Тогда тоже стояли февральские морозы и чудилось, что из-за холода белая майка со значком ордена тамплиеров никогда не высохнет. Она и сейчас в шкафу висит, хотя пора отдать или выкинуть – Глеб давно из нее вырос. Отсутствие пластинок и проигрывателя он вовсе не замечает, взгляд цепляется за чуть посеревшую от времени поверхность икеевского стола, за его бежевые сколы, точно от якоря: да, опять уютно-одинокое морское дно, рифленый торшер. Торшер тогда отец покупал. Он стоял с торшером в обнимку, довольный мужик, чуть округлый, вылитый физрук, а не бывший военный. Военный с аляпистым шиком – не дружите с ним, говорили, наверное, про него когда-то коллеги, этот безвкусный транжира сдаст вас, случись чего, потому что врать не умеет. Но как можно без него? Теперь Глебу правда хочется зарыдать. Но он все равно не может.

– Иди сюда! – зовет мама на кухню. – Утку будешь?

– Нет, не буду.

И кухня навсегда. Мама когда-то давно гоняла здесь в отцовской футболке, фиолетовой, которая была ей велика. Отец же тем временем варил кофе, на старой еще, газовой плите с четырьмя свинцовыми глазами-конфорками. Смутные воспоминания, но у Глеба дрожат руки, когда он садится напротив мамы, вдруг неожиданно повеселевшей. Она заказала утку по-пекински. У нее теперь кругом палочки вместо вилок.

– Итак, новости! – Она вскидывает победно руки. – Мы сто процентов останемся здесь. У меня повышение выйдет скоро. И без губернаторства. Лучше. Я перевожусь в отдел, скажем так, федерального курирования науки.

– Науки? Но ты же и в универе не доучилась. – Глеб пожимает плечами.

Мама как будто пританцовывает возле микроволновки в такт мерному жужжанию, в такт вращению нарезанной утки внутри печи.

– Зато ты выучишься! Будешь мне помогать! – Она смеется. Почти ржет. На лице-маске закатываются блестящие глаза. – Я министром скоро, может, стану, годика через два. Ты не понимаешь, что ли? Мы будем главные! Главные, Глеб! И все у нас будет! Министром!

Отец однажды, подвыпив, сказал Глебу, когда ему было уже двенадцать и первые волосы на лобке удивляли не меньше новых предметов в школе: «Главное – мой как следует промежность, яйца. И вытирай тщательно. Следи за гигиеной. И все у тебя будет».

– Мама! – Глеб резко встает из-за стола, прерывает ее поток восторга. Она замолкает, улыбаясь. – Ты понимаешь, что ты сука?

– Но я в любом случае твоя мама, – отвечает она абсолютно спокойно, без удивления или ярости.

Глеб шагает в прихожую, одеревенелый, торопливо одевается и уходит. Мама что-то кричит вслед, но он не слышит

шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

Вечерняя пробка на проспекте рычит, перебивает шум в ушах. Беспроводные наушники Глеб взять не успел. Да и не нужны они, не слушается музыка, попадает куда-то мимо нервов. Город встречает радостным предвкушением весны, кустами рябины, светом всех оттенков, таким вездесущим, каким лыбится только Москва. Слоняясь, Глеб рассматривает лицо района, который – опять же – баюкает, будто ничего не изменилось и никогда не изменится. Мелькает зеленое платье невесты у Дворца бракосочетания, нищие высматривают в толпе пассажиров метро мимолетное счастье, спят собаки возле церкви. Мама надрывается в сообщениях, то сердится, то оправдывается, что не обязана скорбеть по бывшему мужу так же, как он по покойному отцу. Но она пишет, не звонит, и Глеб отвечает, что у него отныне есть собственная квартира. Мама напоминает ему, что он пока несовершеннолетний. Глеб парирует, что несовершеннолетним осталось быть меньше полугода. Он сворачивает с проспекта, город все так же лыбится, и за кварталом панелек стонет уходящая электричка.

Через час Глеб пришел на Тимирязевскую, к Мишане. Как обычно пишут: «ноги сами привели его». Но нет, конечно нет. Прогуливаясь, Глеб рассуждал педантично и долго: если все мы оказались манекенами, то, пожалуй, стоит вышибать клин клином? Стоит пойти туда, где много игрушечного? Плойка, комп с кожаным креслом-троном… Родители-врачи уехали на передовую борьбы с вирусами куда-то на Урал…

– Алло, Михаил, вы заняты, сударь? Можно к вам с ночевкой сегодня? – изображает Глеб хорошее настроение нарочитой манерностью. – Погамаем, чипсов куплю, если изволите.

– Ко мне?.. – застрял в динамике айфона удивленный голос. – Можно. Чипсы у меня есть. Купи лучше пива светлого, если найдешь где.

– Ладно.

Мама прислала сообщение: «Существуют, знаешь, вещи, которые нужно делать, даже если они мучительны. Потому что так будет лучше. Для тебя сейчас будет лучше идти домой».

шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш

Глеб прочитал сообщение. И удалил.

Что хотел сказать автор

В марте я навещаю родителей. Еду к ним на автобусах с пересадками, через весь город, так как ходят слухи, что в метро людей иногда заставляют открывать смартфоны и показывать переписку. Я еду долго, в Замоскворечье застаю закат. Розовеющие облака слиты сплошной пеленой, как будто грива сказочной Сивки-Бурки подрумянилась и зависла над старомосковскими домиками. После я миную панельки где-то за Шаболовкой, и там пелена густеет, делается почти вишневой.

На этот раз они оба дома. Батя угощает пармезаном, который притаранила с юга мама. Мама рассказывает о поездке в Краснодар, сидя тут же, на табурете у окна, теребит рыжие волосы. Гундосит вытяжка, втягивая котлетный пар.

– Где брат? – спрашиваю.

– В секции по водному поло, – отвечает батя. – Мы решили его занять чем-то, а то нервничает.

– Не он один.

– А ты как, нервничаешь?

– А я… вы же знаете. Мы созваниваемся чуть ли не каждый день.

Это правда. С первого дня новостей о бомбежках и обстрелах, с того утра, которое началось со слова «пиздец» в иных уважаемых новостных каналах и в иных сообщениях от вежливых друзей, я стал общаться с родителями чаще.

– Ты не хочешь свалить на пару месяцев в Ташкент к тете Алле? – спрашивает мама, когда пармезан съеден, а брат уже вернулся и залипает в тик-токе, усевшись рядом.

– Нет. Не хочу. Хотя, конечно, тревожно. Просто не вижу смысла. Даже если объявят военное положение, торчать неизвестно сколько в Ташкенте мне все равно будет хуже, чем в России. Представьте меня в армии – это смешно.

– Теперь что угодно может случиться, – качает головой батя. – Мы сами думаем переехать в Ташкент, попробовать пожить. Специальность у мамы вполне востребованная. А твой план… так себе.

Я обвожу взглядом свою семью. Родные лица – пухлое брата, очкастое мамино и бородатое батино – требуют солнца после долгой зимы. Но пока солнце холодное, несмотря на красивые закаты. Мама достает из шкафчика над плитой глянцевый пакет. Мы все берем из него по очереди плоские сушеные картофелины. Хрустим. Я тоже беру одну чипсину. Невкусно. Видимо, краб.

– Помню, ты планировал завести чихуахуа, – говорю я отцу.

– Сейчас не до этого, – бурчит он.

Я киваю, хотя неожиданно для себя понимаю: нет же, нет. Сейчас именно самое время.

Чтобы Иван-дурак обернулся прекрасным молодцем, ему нужно несколько ночей посторожить могилу отца, а затем поймать Сивку-Бурку и залезть ему в правое ухо. Потом вылезти через левое. Во время семейного ужина я хочу обернуться необязательно прекрасным и необязательно молодцем. Просто кем-то, кого не касаются взрывающиеся снаряды по ту сторону западной границы. На западном фронте перемены, а влезть в правое ухо Сивки-Бурки способен лишь Иван-дурак.

В комнате брата висит боксерская груша-цилиндр. Поле ужина мы с ним сидим на кровати и смотрим, как она мерно качается, – я толкнул грушу, входя в комнату, кулаком, для прикола.

– Ты работаешь, как раньше? Обозревателем и копирайтером? – спрашивает он.

– Пока да. Скоро, видать, меня ждет карьерный рост.

Брат ржет, думает, что я странно шучу про возможную мобилизацию. Шутки здесь нет. Мне действительно в конце февраля предложили новую работу на удаленке в одном издательстве. Очень денежно, хотя придется прочитывать кучу слабых стихов. Ничего. Будут бабки, будет пища. И можно было бы наконец купить знатный кондиционер, только он больше не нужен. Я не хочу оставаться в Москве, как не хочу и за границу. Я попробую остаться собой – где-нибудь, где поменьше шума.

После ужина с родителями я возвращаюсь домой на такси. Закат кончился, чернота. Мелькают в черноте логотипы брендов, которые исчезнут в ближайшие полгода. Бренды не жалко, жалко прожитого времени. Я убеждаю себя, что неучастие – мое право, моя попытка сохранить отстраненный взгляд книжника, взгляд, который понадобится после, когда утихнет огонь. Убеждать получается плохо.

Дома я открываю ноутбук, затем папку с файлом про Глеба. И удаляю безвозвратно. Надеюсь, Андрей меня простит. Не вышло. Хоть Глеб порадуется. У него выйдет. Пролезть через ухо Сивки-Бурки – он же в каком-то смысле посторожил могилу отца, пусть не совсем дурак, совсем не Иван, но, по сути, младший. Он сделает выбор – выбор, в котором будут виноваты исключительно те, в чью пользу этот выбор не будет сделан.

На следующий день я складываю манатки в рюкзак. Минимум необходимых вещей. Мебель еще позавчера забрал грузовик к родителям на дачу. Они не одобрили мой план, но знают, что я поступлю исключительно по-своему. Ключи для хозяина квартиры кладу под коврик. Квартирка пуста, и очищенный от писанины ноутбук в сумке тоже тянет плечо пустотой. Я вызываю такси на Курский вокзал, а там электричка довезет меня за два часа до станции возле реки. Нет, не в Петушки. Не в рай, а в лимб, и не взят в дорогу одеколон в качестве химического Харона. Я сажусь в пустой вагон, он спешно покидает город, и вскоре за окном уже тянется бетонная стена с мелькающими граффити. Среди тегов нет ни одного пацифика, ни одного лозунга, ни одной латинской «з». Исковерканные буквы, мутные аббревиатуры, изредка классические заборные дразнилки.

Почему я удалил все? Путь моего героя едва начался, а последние дедлайны просрочены. К тому же он просил меня, это важно. Я хотел написать о примирении, но, похоже, о примирении говорить и поздно, и рано. Я должен был написать повесть в категории янг-эдалт, но история Глеба полна неканоничных для жанра ситуаций и моментов. Возможно, написать ее должен кто-то другой. Там меня слишком много, в том удаленном тексте. Чем больше мы пишем о себе, тем сильнее врем. Мы ведь знаем себя хуже других, что и спорить – без пары зеркал не увидеть собственной спины полностью. Просто так сложилось. Что хотел сказать автор? Автор, увы, не я.

Тетрадь с заметками и синопсисом, завернутая в нагруженный камнями пакет, выбрасывается в реку. Река у берегов еще не до конца растаяла, хотя по центру поток на редкость быстрый, громыхает на поворотах железной цепью бежавшего узника. На высоком берегу, покрытом рыжеватыми иголками, кое-где лежит снег. Я кутаюсь поглубже в курточку грибника, крепче затягиваю шарф на шее и спускаюсь вниз по склону. Там ждет лодка, похожая на каноэ, но чуть шире, выдолбленная из грубого среднерусского дерева. В лодке сидит знакомая девушка.

– Приветствую! – Язык не поворачивается сказать «добрый день».

– Здравствуйте. Что, как договаривались? – улыбается девушка и тут же осекается. – Блин, мне бы еще один звонок сначала.

– Без проблем. Конечно. Кому?

– Своему бывшему. Он сейчас в клинике, принудительно лечится.

– Торчал?

– Серьезно баловался. Чудом от тюрьмы слился. А теперь ему предлагают выписаться досрочно, но цена за это…

– Ему вот-вот исполнится восемнадцать.

– Вот-вот. Я попробую отговорить.

– Вряд ли выгорит. А наш общий знакомый общается с вами?

– Глеб? Нет, не знаю… он куда-то пропал. Я приходила к нему домой, но его мама сказала, что он там почти не появляется. Может, соврала мне.

– Что ж. Ладно. Тогда по плану?

– Да, в ту деревню. Там еще интернет ловит только по воскресеньям.

– Прям как надо.

Надя берет весло, и больше мы не говорим друг другу ни слова за все время, что она гребет, а я рассматриваю весенние сизые сосны. Надя спокойна, ничуть не удивилась моим вопросам. И в ее кривоватой улыбке я вижу искреннюю радость.

В лодке немного подташнивает, и от темного течения накатывают воспоминания. Как мотало весь месяц. То одно думаешь, то другое, почти противоположное. Я был там в первый день, на Пушкинской площади. Ошпаренный новостями, отправился сказать свое «нет». В кармане валялся смятый листок с голубем, нарисованным ручкой от руки и смахивающим на пеликана. Выйдя из подземного перехода к роскошным зданиям Тверской, я увидел, как люди в форме скручивают и валят на землю тех, кто пришел без формы. Я учился в школе, когда не было обязательной формы. И, наверное, поэтому сейчас уплываю. Меня воспитал период без четких форм и твердых позиций, период, который заканчивается отныне везде и по которому я буду всегда скучать, как старшие скучают по СССР, как скучают многие по потерянному раю детства или юности. В моем детстве, где фоном звучали песни группы «Тату», считалось правильным поступать рационально, а далеко не всякая твердость рациональна. Как и протест против диктатуры, как и борьба за какие-либо идеалы. Бабушка, учительница рисования, недаром наставляла – ее слова укоренились во мне, сколько бы я ни мечтал вырваться к миру героических, самоотверженных или просто идейно цельных людей. Увидев, как пришедших вяжут, я развернулся и ушел прочь, обратно в подземку. Спокойным шагом сел в метро и поехал домой варить спагетти, тереть на терке сыр и раздражаться, что порезал указательный палец. Бесполезного маневра не получилось. И сейчас я уплываю, чтобы поменьше знать о сотнях и тысячах погибших мирных, военных, старых и молодых, чтобы не окончательно быть стертым наждачкой новостей и законов военного времени до совсем уж глухой и тупой рациональности.

Огари слышат

Глеб тоже был там. И его тоже не повязали.

Проснулся он у Мишани. Оставшись без родительского контроля, Глеб и Мишаня прогуливали школу. Они резались в ММА и новый «Мортал Комбат» на приставке, по очереди проходили вторую часть The Last of Us на компьютере. Аккуратная квартира врачей пропахла нестираной одеждой и майонезом. Пластиковые тарелки с остатками готовых салатов уютной горкой копились на журнальном столике в гостиной. Пиво нигде не продавали, да не очень-то и хотелось. Большой плоский экран увлекал сильнее любого пива. Родители Мишани должны были вернуться в субботу. Дважды Глеб наведывался к маме, пытался с ней поужинать и поговорить, но еда не лезла в рот, а слова – изо рта. Мама списывала поведение Глеба на стресс из-за утраты и не докапывалась. Еще Глеб дважды съездил к отцу на могилу, а разок заночевал у него в теперь уже практически своей квартире, но там тяжело и тревожно спалось, правда, без сновидений. У Мишани же Глеб нашел некоторые из прописанных ему весной таблов и глотал их перед сном, толком не считаясь с дозировкой. Хотя очевидного снотворного эффекта они не давали, так отрубало вроде бы резче.

В отличие от Глеба, забросившего историю и немецкий, Мишаня каждое утро отводил час на математику. Он отсылал решенные задачки родителям, чем их успокаивал. Ему, олимпиаднику, порой разрешали пропускать уроки. После возни со сборником задачек Мишаня где-то на час запирался в туалете. Однажды он вернулся оттуда утром после краснокалендарной, оттого особенно измучившей киберспортом среды и увидел в прихожей одетого Глеба.

– Ты куда собрался?

– Хочу дойти до своей хаты. Надо зарядить сдохший айфон, шнур там забыл… А тебе советую прибраться, – говорит Глеб. Его геймерский запой на первый взгляд выдают разве что мешки под глазами и отросшие темные усики.

– Чего сам не приберешься, раз такой умный? – раздражается Мишаня.

– Я – гость, – отвечает Глеб с неясной горечью в голосе. Общается он последние дни отрывисто, едко, словно его мучит головная боль, и потому Мишаня не удивляется. – Ты-то прогуляться не хочешь? – спрашивает Глеб, выуживая откуда-то из глубины души толику вежливости.

– Нет. Побыть один хочу.

– Пора вообще тормозить. Бутафория на экранах ничуть не лучше бутафории в реале. Тут манекены хотя бы не плоские…

– Меня все устраивает, – кривится Мишаня.

– Угу, – говорит Глеб вместо «пока», прикрывая за собой входную дверь.

Глеб ничего не замечает. Ни тающего снега, ни торопливых прохожих, упорото взирающих куда-то в одну точку перед собой. В голове сплошной шум. Айфон с утра не включается, и Глеб с удовольствием не читает сообщения от мамы, хотя там три уведомления только за минувший час. Не скучает он и по сообщениям от тети Виты – перед ней почему-то стыдно. Глеб даже Аню почти не вспоминает. Он просто шагает от улицы к проспекту, от проспекта к переулку. Рассматривает машины. Вот «опель» неказистый, вот новенький «мустанг», ого. Глеб мечтает пешком добраться до Крылатского, так вымотаться за время прогулки, чтобы надолго там заснуть. Нужно все-таки, решает он, вернуться в школу, а для этого сперва восстановить силы. «Нужно, – думает Глеб, – посмотреть, какие есть курсы для звукорежиссеров. Вот чем бы всерьез заняться, конечно. Музыкой, пластинками. К черту это МГИМО».

Электробусы тихо плывут вдоль тротуаров, манят, но Глеб заставляет себя в них не садиться. Он смотрит на черный памятник Калашникову и слышит: «Шшшшш». Он переходит Садовое кольцо, наблюдает ворон, летящих низко над Малой Дмитровкой, и думает: почему их не было на кладбище, как в кино? В конце улицы у тротуара припарковано несколько черно-белых микроавтобусов. Среди «фольксвагенов» и «опелей» немало полицейских «УАЗов». Глеб озирается, но продолжает идти. Сегодня что? Какой-то план-перехват?

Сердце почему-то стучит быстро – видимо, сказываются кофе и недосып. Тверская площадь по-февральски талая, какая-то онемевшая. Напротив театра мюзикла ковыляет человек, похожий на персонажа немого фильма. На Чаплина: кривоватый, расхлябанный. Вместо котелка – меховая шапка; вместо тросточки он в руках держит ватман, свернутый в трубочку. Человек что-то кратко кричит, но что именно, Глеб разобрать не успевает. Он видит слева бег трусцой двух людей в пятнистой форме. Они кладут «Чаплина» на асфальт. Подваливают к нему с двух сторон, «Чаплин» вырывается скорее инстинктивно, пойманной на блесну рыбой. Дрожат полы пальто, как плавники. Глеб, обернувшись, секунды три просто глазеет. Он вспоминает почему-то отца. Совсем другого, высокого и статного, но тоже смешного, тоже как будто иногда нелепого и за нелепость незаслуженно презираемого.

– Эй! – орет Глеб. – Вы чего, охренели? Он просто по улице идет. А вы его мордой в лед! Слышь, козлы, отстаньте от старика!

Никакого льда на асфальте нет. Чуть инистая влага, может быть, даже смягчает «Чаплину» удар. Его приложили лицом в бетон. Ссадины будут две, одна – над глазом, другая – на левой щеке. Но их «Чаплин» залечит перекисью спустя два часа, дома.

Потому что Глеб заморожен и засолен последними неделями. Он толком не пугается, когда оба «козла» на него оборачиваются. Оборачиваются резко, синхронно. Впереди, с другой стороны – несколько стражей порядка, в масках, в черном. Космодесант. Вчера подобный воевал на экране с пришельцами. Сегодня вот…

Они движутся трусцой в сторону Глеба. «Может, не ко мне», – мелькает на долю секунды глупая мысль, но ноги уже несут. Во дворы, туда, где вроде бы никого нет. Глебу не впервой бегать здесь, в центре. Летом почти так же бегал, но было в разы стремнее.

Дом с покатой крышей. За ним желтый торец пятиэтажки, маленький дом, кофейня – в широких окнах сидят люди, пьют на исходе зимы летний бамбл, эспрессо-тоник. Налево! Арка с искусственными цветами в горшках по бокам. Видимо, тут заранее готовятся к Восьмому марта. Поворот в сторону «Маяковской». Деревенеют колени. У манекена так могут? Очередной особнячок позади. Сзади окрики. Слова, которые больше не трогают. Главное – оторваться. Прыжком через бордюр, через трубу, глубже во дворы и… следующая улица, молчаливая.

Мокрый, расстегивая куртку на бегу, Глеб мчится вперед и чувствует нутряным зрением или, говоря по-простому, задницей чует, что еще не оторвался. Он слышит – он вдруг прекрасно без помех слышит, – где-то там топочут берцы, хотят скрутить за неосторожное. Нет, не манекены, не куклы, не големы. Настоящие, потные, азартные. Как и он.

– Эй! – чей-то клич впереди. Окружают? Нет, девчачий голос.

Глеб останавливается. Из груди рвется ежом кашель.

Узкая дорога, ведущая к перекрестку; ступеньки крыльца; неприметное прямоугольное здание. Учебный театр. На крыльце стоит дредастая девчонка, машет ему рукой. Она была с ним на первом и единственном занятии. Глеб не помнит, как ее зовут.

– Сюда заныривай!

Он перескакивает через две ступеньки, потом через три. Дверь хлопает. От бега пелена перед глазами. Зато слышно отлично. Девчонка жестом показывает путь.

– Там если и внутрь нагрянут, не найдут. Отсидишься.

Глеб здесь был без малого год назад. У спутницы взгляд прямой, пронзительный. Как ее зовут?

В подсобке он снова кашляет, но не от пыли, которой тут полно, а от перегоревших легких.

– Ты с митинга? – дредастая спрашивает.

Они садятся на скамейку за дверью. Помещение треугольное, с облезлыми обоями в серый цветочек, занято горой хлама: одежда, сапоги, ширмы, ящики. Возле единственной розетки вьет паутину маленькое восьминогое существо. В углу тощий шкаф. Ад из «Преступления и наказания», но почему-то уютно.

– Нет. С какого митинга? Что вообще происходит?

– Как что, война, – объясняет дредастая, запрокинув ногу на ногу.

– Да ладно, – нервно смеется Глеб. – Кто на нас напал?

– На нас? – дредастая косится подозрительно. – Ну, от кого ты сейчас прячешься?

– Попить есть?

– За тобой гнались? – Она достает из кислотно-зеленого рюкзака бутылку минералки.

– Типа того. Они повалили какого-то мужика, который шел по улице с ватманом.

– Видимо, пикетчика. Ты… Глеб, да?

– Угу. Я тебя, походу, знаю.

– Да, меня зовут Вера. Мы ходили сюда разок вместе. Сегодня занятия отменили. Только я и приперлась, как дура, думала отвлечься. А тут никого. Пусто, настежь открыто, и аж вахтер куда-то слился.

– Понятно.

У Веры холодная, но дружелюбная улыбка – новогодний каток.

– Я окликнул, когда того мужика винтили… вот за мной и… Короче, чего тут рассказывать, – добавляет Глеб, напившись минералки.

– Нет, ты давай расскажи подробно, что случилось. Отдышись – и по порядку.

– Сейчас, погоди…

– Теперь главное, чтобы тебя камеры не сцапали.

Глеб замолкает, потому что видит виниловый проигрыватель среди кучи барахла. Рядом лежит стопка старых пластинок. Проигрыватель с трещиной. Будто бы кто-то съезжал, давно, когда и никакого театра не было, и второпях забыл.

– Я музыку поставлю, погоди… Сто лет не слушал, а у меня тоже пластинки… – Глеб удивляется своему желанию.

– Давай. Поставь. Новости я читать все равно не могу больше.

Проигрыватель грузный, поднимает пыль, и Глеб кашляет опять. На пол с грохотом валятся пакеты. Но Глеб не ощущает проволоки в ушах. Не слышит шипения. Он слышит ясно. В ушах точно образовался просвет. Глеб садится на корточки и подключает проигрыватель к розетке. Ставит случайный виниловый диск. Настраивает иглу. Игла скрипит о пластинку, потом тихо-тихо начинает играть музыка. Барабаны трещат, гудит труба.

Под этот слабый аккомпанемент Глеб рассказывает. Обо всем. Что именно он говорит, не слышит никто, кроме Веры. Она время от времени с любопытством кивает. А за стеной подсобки, снаружи, среди хилых сугробов, то ли прилетели самые ранние, то ли возродились из оттаявшего снега самые первые утки-огари.

Сентябрь 2021 – сентябрь 2022

Москва – Нижний Новгород

Благодарности

Спасибо

Татьяне Аксеновой, без которой бы просто ничего не было.

Майе Кучерской и Марине Степновой – за два года самой полезной учебы.

Тем, кто помогал с нюансами и советовал, – Александре Горбовой и Арсению Лукьяненко.

Тем, без кого писалось бы гораздо грустнее и труднее – Владимиру Бакалдину, Маше Орловой, Егору Губернаторову.

И, конечно, тем, без кого не было бы книги, – Насте Пономаревой-Липиной, Татьяне Тимаковой, Ире Балахоновой и всему издательству «Самокат».

Примечания

1

Здесь и далее Нина Дашевская имеет в виду свою повесть «Поиск звука. Творогов», которая вышла в издательстве «Самокат» в 2021 году.

2

Пожалуйста (нем.).

3

Быстрее (нем.).

4

Социальная сеть, признанная в России экстремистской.

5

Самонадеянность – это ошибка (нем.).

6

Сможешь прочитать мне вслух что-нибудь из Гете? Пары строчек хватит для начала. Нет? Почему нет? Зачем ты тогда учишь этот язык, если не интересуешься культурой? Для пивного туризма достаточно гугл-переводчика (нем.).

7

Достопримечательности (нем.).

8

Германия – федеративное государство, которое находится в центре Европы (нем.).

9

Столица земли Северный Рейн – Вестфалия – Дюссельдорф (нем.).

10

Господин Коромыслов получает четыре балла из пяти. Потому что высокомерие – это ошибка. Особенно для будущего дипломата (нем.).

11

На самом деле лозунг «Личное – это политическое» придумала активистка Кэрол Ханиш.

12

Ach so – «ах так» (нем.).

13

«Международный Мемориал» – организация, созданная для исследования политический репрессий в СССР. Решением суда ликвидирована в России 29 декабря 2021 года.

14

От нем. Weihnachten – Рождество.

15

До скорого (нем.).

16

Спасибо, проходите и занимайте место (англ.).

17

Ой… не… Почему такой грустный? Да… скоро буду… Эй! Помнишь? Эй… Мы веселимся всю ночь! Всю ночь! (нем.; в конце произносится строчка из песни Die Atzen «Das geht ab» 2009 года).

18

Извините, мы закрываемся (нем.).

19

Что? О… мне тоже туда надо. Пошли вместе (нем.).

20

Здесь легко заблудиться. Телефон сел? (нем.)

21

Почти. Никакой сети (косн. нем.).

22

И вая-фая тоже нет (нем.).

23

Вай-фай должен быть для всех бесплатный. Связь в качестве товара – это значит полное отсутствие правды. Покупать правду, прикинь? Не, за бабло – только ложь, популизм и неолиберальная накипь… Сорри, я Алекс, Александр (нем.).

24

Меня зовут Глеб. Студент, международные отношения. Здесь мне следует посетить мои родственники (косн. нем.).

25

А, вот оно что. Ты откуда? Польша? (нем.)

26

Почти Польша (нем.).

27

Ты выглядишь как поляк. Крылатые гусары, знаешь? (нем.)

28

Да, знаю. Но нет, я из России (косн. нем.).

29

И потом объявляется моя сестренка со своими отличными аттестатами, и родители говорят… (нем.)

30

Алекс! Я думала, ты уже сегодня не придешь (косн. нем.).

31

Это бретцель (нем.).

32

Бретцель – классная штука! Некоторые считают, его надо есть с пивом, но лучше всего на самом деле с красным вином. Попробуй (нем.).

33

Я пойду с вами? (нем.)

34

Нет. Нам надо некоторых вещей обсудить вдвоем (косн. нем.).

35

К сожалению, родители не научили меня так легко игнорировать чужие мнения. Завидую этому качеству (нем.).

36

Внимание! Кормить запрещено (нем.).

Content

Артем Роганов
Как слышно

Вместо предисловия

Часть первая

Эффект отсутствия

Время для самурая

Отцы и братья

Симптомы неопределенной этиологии

Третье колесо

Куклы

Запертая молния

Пространство идей

Гранж

Положительные вопросы

Трамваи в тумане

Шумы и мелодии

Обещание

Интерлюдия

Часть вторая

Arroganz ist ein Fehler

Будущее тотально

Хорошее отношение к роботам

Наследник

Трип-хоп

Согласие раздора

Избирательная история браузера

Рукава времени

Утка

Часть третья

Разговор по мобильному телефону незадолго до темноты

С наступающим Рождеством!

…и Новым годом!

Смещение

Возле белой стены

Умники и дороги

Планка выросла

Дарквейв

Белый шум

Что хотел сказать автор

Огари слышат

Благодарности

Примечания