Ребекка Уэст

И близится ночь

Original title:

This Real Night

by Rebecca West

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

THIS REAL NIGHT © Estate of Rebecca West, 1984.

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC.

Translation copyright © 2024, by Liubov Kartsivadze

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Часть первая

Глава 1

День был так чудесен, что я жалела: ну почему нельзя жить так же медленно, как играть музыку? Я сидела с двумя своими сестрами, Корделией и моей близняшкой Мэри, и нашей кузиной Розамундой в гостиной нашего дома в Лавгроуве, южном пригороде Лондона, теплым субботним днем в конце мая, почти пятьдесят лет назад. Было тепло, как в разгар лета, по полу тянулись медовые полосы солнечного света, а воздух над ними искрился пылинками; пчелы с жужжанием кружили над багряной веткой калины в вазе на каминной полке. Мы, четыре девушки, купались в праздности, которой не знали ни раньше, ни впоследствии, так как в конце триместра нам предстояло окончить школу и мы уже сдали все экзамены, которые должны были предоставить в наше распоряжение взрослый мир. Мы чувствовали себя счастливыми, словно беглые заключенные, поскольку все ненавидели быть детьми. В ту пору уже существовал – и с каждым годом крепнет – предрассудок, будто дети не принадлежат к тому же виду, что и взрослые, и обладают иными восприятием и мышлением, которые позволяют им вести отдельную полноценную жизнь. Тогда мне казалось, да и сейчас кажется, что это большая чепуха. Ребенок – тот же взрослый, только временно пребывающий в условиях, исключающих возможность счастья. Маленькие дети страдают от таких же физических и умственных ограничений, какие могут быть вызваны ужасным несчастным случаем или болезнью; но если калек и паралитиков жалеют, потому что они не могут ходить и их необходимо носить на руках, не могут объяснить свои потребности и ясно мыслить, то младенцев не жалеет никто, хотя они всегда громко плачут от бессилия и уязвленной гордости. Правда, каждый год улучшает их положение и дает им больше власти над собой, но это лишь приводит в ловушку. Им приходится жить в мире взрослых в невыгодном положении, как представителям подчиненной расы, которые вынуждены признать, что у их подчиненности есть причина. Ибо взрослые действительно знают больше, чем дети, это невозможно отрицать; но не благодаря какому-то реальному превосходству, выросшие лучше ориентируются в положении вещей только потому, что живут дольше. Это как если бы группу людей бросили в пустыне, одних с компасами, других – без; и те, у кого был компас, обращались бы с теми, у кого его нет, как с неполноценными, ругая и высмеивая их, не вспоминая о несправедливости условий, – и в то же время, часто доброжелательно, вели заплутавших бедняг в безопасное место. Я до сих пор считаю детство ужасным состоянием неуравновешенности и полагаю, что мы, четыре девушки, не без оснований почувствовали огромное облегчение, достигнув края этой пустыни.

Мы сидели в залитой солнцем комнате так непринужденно, словно были не девушками, а цветами. Наши учителя пока еще задавали нам уроки, но наши учебники лежали на столе неоткрытыми. Возможно, мы заглянем в них, когда будем одеваться в понедельник утром, просто чтобы избежать неприятностей. Я откинулась в кресле, положив ноги на кресло напротив, поскольку не уставала созерцать свою новую, длинную и узкую юбку. В тот день Мэри впервые забрала волосы наверх; последние несколько месяцев она, как и я, носила прическу, которую в те времена называли «катоган» – сложенную вдвое косу, завязывавшуюся на затылке бантом из широкой муаровой ленты, – но теперь мы отважились на настоящие взрослые пучки, заколоть которые было гораздо сложнее. Так что она сидела с полным подолом шпилек, держа в одной руке расческу, а в другой – зеркальце, и то и дело встряхивала головой и склоняла длинную белую шею к своему отражению, чтобы посмотреть, не растрепались ли ее черные волосы. Так качают головами лебеди, прежде чем заскользить над своими изображениями на водной глади. Розамунда шила оборчатый подъюбник для магазина на Бонд-стрит, покупавшего изящное белье у нее и ее матери; кузина, которая все делала медленно, – вплоть до того, что говорила заикаясь, – сейчас даже по своим меркам запаздывала. Иногда она откладывала иголку, тянулась к чайному столику, с которого мы поленились убрать, и угощалась куском сахара. С хрустом разжевывая его, Розамунда откидывалась в кресле, выбирала один из тяжелых золотых локонов, спускавшихся ей на плечи, и накручивала его на указательный палец, то ли чтобы затянуть пышную спираль, то ли просто им полюбоваться. Корделия штопала свои чулки, склонив золотисто-рыжую голову с тем же добродетельным и самоотверженным видом, который придавала всему, что делала: посторонний человек подумал бы, будто чулки принадлежат кому-то другому. Впрочем, на самом деле сестра была не так уж плоха. Если бы ее спросили, она бы призналась, что чулки ее. Корделия была притворщицей, но эта ее черта была скорее физической, чем душевной. Что бы она ни делала, ее тело утверждало, что это имеет большое моральное значение.

Сегодня мы, четыре девушки, показались бы пресными до отвращения. Розамунда и Мэри были красивы, бесспорно красивы, словно героини Теннисона, глаза их выглядели необыкновенно большими и блестящими, а все цвета – ослепительными. Волосы Розамунды отливали роскошным золотом, кожа Мэри сияла совершенной белизной; а Корделия с ее короткими золотисто-рыжими кудряшками и кожей, румяной, точно в отсветах розовой лампы, казалась невозможно хорошенькой. Я и сама была не так уж плоха. До остальных мне было далеко, но в последнее время поведение незнакомых мужчин постоянно убеждало меня, что я довольно миловидна. Если я приходила в банк обналичить мамин чек, клерки словно желали, чтобы процесс выдачи денег требовал больших усилий, чем могло показаться, и больше свидетельствовал об их расположении ко мне. Нам это и нравилось, и не нравилось. Хотелось вырасти кем-то другим, нежели женщинами. Хотя наши оформившиеся фигуры делали нас похожими на лучшие статуи, нам не было от них никакого толку, поскольку, где бы мы ни жили, не могли разгуливать нагишом или в древнегреческом одеянии, так что это означало лишь, что наши блузки и корсажи стало сложнее подогнать. Что же до других последствий нашего пола, чаще всего к ним подходило слово «нелепые». Мы все были в ярости, кроме Розамунды, которая могла принять любой физический факт. Благодаря нашему крепкому здоровью они причиняли нам не более чем неудобство, но казалось нелепым – да, нелепым – постоянно терпеть огромные неудобства, потому что когда-нибудь, через много лет, у нас могли родиться дети, что было крайне маловероятно. Мы мрачно полагали, будто знаем, что такое брак. Недавно от нас ушел отец; не умер, а бросил нас, но не из жестокости – в этом мы были уверены, – просто, оставаясь с нами, он не мог принести нам ничего, кроме вреда. Отец был биржевым игроком, и маме приходилось постоянно сражаться, подобно пехотинцам в битвах, которые велись в те времена, чтобы у нас была крыша над головой и пища на столе. Отец Розамунды, злобный эксцентрик, был успешным дельцом, настолько не расположенным тратиться ни на что, кроме поисков медиумов-спиритуалистов, что ей и ее матери, маминой кузине Констанции, приходилось искать приюта у нас. Мы понимали, что наш опыт нетипичен, ведь у некоторых были надежные отцы. Дома наших одноклассниц нередко приятно удивляли нас атмосферой стабильности, явно создававшейся не только их матерями, но и добрыми и здравомыслящими мужчинами, которые возвращались с работы сразу после того, как мы допивали чай. Но мы сомневались, не были ли эти хорошие папы таковыми по умолчанию. Наш играл на бирже, а отец Розамунды впустую тратил время и деньги, сидя в темноте и обращаясь к умершим, которых там нет, потому что оба они не любили этот мир и тянулись в тот, иной, на существование которого указывали полунамеки судьбы и сверхъестественного; и оба они много знали, потому что мой отец был гениальным писателем, а кузен Джок – выдающимся музыкантом. Представлялось возможным, что остальные мужчины оставались хорошими отцами только потому, что знали о мире слишком мало, чтобы против него ожесточиться. Вдобавок, хотя мы и презирали папу Розамунды, но глубоко любили нашего и верили: мама своими страданиями купила несчастное счастье, намного большее, чем обыкновенное. Однако это еще сильнее укрепляло нашу решимость не выходить замуж. Мама посвятила себя этому браку, не зная, чего он будет ей стоить. Если бы мы, видевшие, какую цену она заплатила, обрекли себя на подобные страдания, пусть даже за такую же награду, в этом было бы что-то самоубийственное, противоречащее желанию продолжать жить, которое было ее главной чертой.

Брак представлялся нам спуском в склеп, где при трепетном свете дымящих факелов совершался великий ритуал жертвоприношения. Разумеется, он был прекрасен, мы это видели. Но нам хотелось остаться на солнце, и мы не знали ни одной цели, которой могли бы послужить, принеся себя в жертву. Именно поэтому собирались идти по прямым линиям, которые, казалось, шли от наших тел к горизонту, все время пролегая над землей. У нас с Мэри все складывалось хорошо. Все наше детство мы твердили, что так и будет, и оказались правы. Из нас растили концертирующих пианисток, таких же как наша мама, и вот Мэри получила стипендию в Колледже принца Альберта в южном Кенсингтоне, а я – в «Атенее» на Мэрилебон-роуд. У Розамунды тоже все шло хорошо. После каникул ей предстояло пройти практику в детской больнице в восточном пригороде Лондона, и она хотела стать медсестрой так же сильно, как мы – пианистками. Она сидела и думала о палатах, амбулаториях, бинтах и медицинской форме c той же тихой, задумчивой жадностью, с какой грызла кусочки сахара. Мы не были точно уверены, каким образом все устроится у Корделии, но знали, что за нее можно не беспокоиться. Она с раннего детства хотела стать скрипачкой, но играла не лучше, чем пиликают в чайных, и совершенно ничего не понимала в музыке. Незадолго до этого ей жестоко открыли глаза на ее бездарность, но она выдержала удар так стойко, что сломить ее, очевидно, было невозможно. Всю жизнь нас тошнило от глицеринового потока игры Корделии, но теперь, к нашему изумлению, она вела себя так, как должна была играть, и проявляла не меньше энергии, чем любая из нас; а энергию мы ценили. Мир был полон возможностей, и, чтобы их не упустить, требовалась энергия, но если уж их ухватить, то все будет в порядке, в полном порядке. Наши реакции на жизнь были настолько естественными, что, когда я оглядываюсь назад, мы вовсе не кажемся естественными, а походим на четыре ярко окрашенных робота. Затем произошло нечто очень приятное. Ричард Куин, наш брат-школьник, прибежал из сада и сказал, что посаженные нами тюльпаны наконец-то расцвели и он сейчас приведет маму на них посмотреть. Корделия, которая никогда не верила, что наша семья может в чем-то добиться успеха, воскликнула: «Как, неужели они и впрямь расцвели?» – и мы с Мэри ответили с такой горячностью, словно речь шла не только о тюльпанах: «Разумеется, они расцвели, мы следили за их зелеными бутонами много дней». Розамунда последовала за нами по чугунным ступенькам в сад довольно неуклюже, потому что была очень высокой. Потом вышли мама и Ричард Куин, и мы все встали перед круглой клумбой на лужайке, с глубоким волнением глядя на двадцать четыре тюльпана, двенадцать красных и двенадцать желтых, и тридцать шесть окружающих их лакфиолей. Они были знаком того, что мы разорвали долгие чары. На нас впервые снизошла уверенность, что мы способны делать то же, что запросто удается другим людям. Наш сад всегда был красив благодаря зарослям сирени и чубушника и каштановой роще в конце лужайки, высаженным каким-то покойным владельцем, словно декорации в пьесе; но в клумбах никогда не росли никакие цветы, кроме старых розовых кустов и ирисов, которые представляли собой не более чем пучки листьев. Пока папа жил с нами и проигрывал все на бирже, иначе быть не могло. В ту пору растения и луковицы стоили очень дешево, но мы не решались покупать ничего, кроме самого необходимого. В худшие времена у мамы не оставалось ни шиллинга, а лучшие времена никогда не длились столько, чтобы мы успевали забыть о своем страхе упасть с обрыва. Все деньги, которые нам удавалось скопить, мы тратили на походы на концерты, в театры и прочие места, которые ставили с ними в один ряд, например сады Кью и Хэмптон-корт. Таким образом, у нас в саду не было цветов по очень простой причине: нам не на что было их купить. Но беднякам стыдно признавать, что они рабы своей бедности, и приходится выдумывать своей несвободе мистические объяснения. Вот и мы говорили себе, что, как ни странно, цветы просто не желают расти в нашем саду.

Потом прошлой осенью папа от нас ушел, и мама продала несколько картин, про которые знала, что они ценные, хоть и притворялась, будто это не так, чтобы обеспечить нас как раз на такой крайний случай, который она, разумеется, всегда предвидела. Внезапно с деньгами у нас стало все в порядке, ну или почти. И однажды Корделия, Мэри, Ричард Куин и я пошли в питомник на окраине Лавгроува, заказали доставку комнатных растений к Новому году и купили луковицы гиацинтов и тюльпанов, чтобы сразу же их посадить. Мы держали эту затею в тайне от мамы, и это было к лучшему, потому что гиацинты так и не взошли. Нас это ужасно огорчило, поскольку подлило масла в огонь Корделии. Зато остальные цветы расцвели, что стало пусть и маленькой, но основательной победой. Алые и золотые тюльпаны, выросшие из круга лакфиолей, выглядели намного лучше, чем их современные потомки, потому что садоводы тогда не придавали им красные и желтые оттенки, и цвет их был темно-коричневым и нежным, как карие глаза; и мы стояли, упиваясь удовлетворением.

– Ах, как пахнут, как пахнут эти лакфиоли! – воскликнула девичьим голосом наша старая, худая и измученная мама. Как и всегда в мгновения величайшей радости, она была нам не матерью, а сестрой.

Я обняла ее за талию и в очередной раз поразилась тому, что всем нам казалось странным в наших отношениях с ней. Мы переросли ее и могли покровительственно смотреть на нее сверху вниз так же, как еще недавно смотрела на нас она. Нас это удивляло, словно ничего подобного никогда не случалось ни в одной другой семье. Я была бы очень счастлива, если бы счастье в то время не оборачивалось для меня своей противоположностью. У мамы появилось достаточно денег, у нас, девушек, – уверенность в будущем, а Ричард Куин всегда мог о себе позаботиться. Теперь мы, как и другие люди, могли выращивать цветы и делать все, что удавалось им. Но пока папа не ушел, так не было, и мы как будто променяли его на все эти вещи. Я хотела объяснить Богу, что с готовностью обошлась бы без них, лишь бы отец вернулся. Но мое горе от его утраты уже притупилось. И это стало еще одним горем, поскольку свидетельствовало о моей черствости. И все же я пользовалась своей черствостью, я смотрела на тюльпаны и слушала, что говорили остальные, зная, что скоро забуду думать о папе; так и случилось.

– Давайте всегда дарить друг другу луковицы и растения на Рождество и дни рождения, – сказала Мэри, – тогда мы сможем заполнить и остальные клумбы.

– На это уйдет столько лет, что мы успеем состариться, – возразила Корделия, но она тоже была счастлива, произносила свои горькие слова без горечи.

– Нет, дорогие, – сказала мама, – вам не нужно об этом беспокоиться. Разумеется, мы должны соблюдать осторожность, пока у вас все не устроится, но даже сейчас я могу позволить себе отложить кое-что для сада.

Она так долго была бедна, что даже когда говорила, мол, у нее есть на что-то деньги, то это звучало так, будто мама боялась, что у нее их нет. Мы смутно почувствовали, что Ричард Куин немного жесток, когда он сказал:

– Тогда отложи достаточно, чтобы раз в месяц вызывать приходящего садовника, не дожидаясь, пока торговцам придется прорубать себе дорогу топорами… мачете…

– Францисками, – подсказала я.

– Дети, что за чепуху вы несете? – сказала мама. – Во имя всего святого, что такое франциски?

– Подумай, мама, подумай, – сказала я, – ты ходишь в школу не для того, чтобы тебе забивали голову фактами, ты ходишь в школу, чтобы научиться думать…

– Вот это я ненавижу больше всего, – сказал Ричард Куин.

– А что, в школах для мальчиков тоже так говорят? – спросила Мэри.

– Конечно, это очень грубый, похожий на воровской жаргон, распространенный как среди учителей, так и среди учительниц, не употребляйте его дома, – ответил Ричард Куин.

– Франциска – это боевой топор франков, – объяснила я. – Дорогая мама, если бы ты потрудилась хоть на минуту задуматься…

– Баронги[1], – перебила меня Мэри. – Надеюсь, торговцы пользуются баронгами. Они издают такой приятный звук, когда рассекают сорняки, баронг-г, баронг-г-г.

– Говорю вам, торговцы пользуются мачете, – сказал Ричард Куин. – Они приносят «дюжину мачете, чтобы порубить кита». – Это было в книге о путешествиях елизаветинских времен, которая нам нравилась. – Да, мама, – продолжал он, – я знаю, что, по-твоему, твоих бледных детей полезно выводить на свежий воздух…

– Все взрослые считают, будто детей нужно растить как веселых крестьян, – заметила Мэри.

– Интересно, принадлежит ли это выражение Веберу? – задумалась мама. – Мне всегда нравится видеть его в либретто Der Freischütz[2].

– Мама, – сказал Ричард Куин, – давай придерживаться сути. Я не смогу регулярно косить лужайку, если хочу достаточно часто играть в крикет и теннис да еще и более-менее вовремя сдать на аттестат зрелости, Корделия слишком слаба после болезни, а когда это делают Мэри и Роуз, то мы лишь видим, как выглядит лужайка, когда ее косят две одаренные юные пианистки, которые не думают ни о чем, кроме своего искусства. Право же, попытайся взглянуть на это с точки зрения лужайки.

– Бедная лужайка, – сказала мама, – она словно женщина, которая ходит к неумелому парикмахеру.

Мы смеялись над этой маленькой шуткой дольше, чем она того заслуживала. Но все были очень счастливы. Я стояла между Мэри и Розамундой, и мы, переплетясь руками, покачивались, словно легкие ветви на ветру.

– Боже мой, – вздохнула мама, – я столько лет не ходила к парикмахеру.

– Ну так сходи, – уговаривали ее мы все, очень уверенные в этом вопросе, поскольку сами только что начали ходить в парикмахерскую вместо того, чтобы мыть голову дома. – Тебе ничего не мешает. Глупенькая мама, разумеется, тебе нужно делать прическу у парикмахера, как другим мамам.

– Нет-нет, дети, – возразила она, снова поддавшись страху бедности. – Это было бы пустой тратой денег. Я уже стара, и не важно, как я выгляжу, да и пучок очень просто закрутить самой.

– Мама, это и вполовину не так просто, как ты полагаешь, – заметил Ричард Куин.

– Завтра утром я иду на стрижку, – сказала Корделия. – И тебя запишу.

– Почему мы не подумали об этом раньше? – удивилась Мэри.

– Ты и лужайка, – сказала я, – о вас позаботятся профессионалы, и вы обе станете красивы.

– Нет, в отличие от лужаек, мамы не обновляются, – возразила она.

– Ничего, другие мамы верят, что обновляются, когда ходят в парикмахерскую, и ты тоже сможешь, если постараешься, – сказал Ричард. – Кроме того, ты само совершенство.

– Понс де Леон, придворный парикмахер, – произнесла мама. – О, как сладко пахнут эти лакфиоли, какой чудесный аромат, какой тяжелый и в то же время свежий…

– Какая жалость, что гиацинты не взошли, – произнесла я, – их аромат еще гуще.

– Чего об этом рассуждать! Ясно же, что мы неправильно их посадили, – сказала Корделия. Но и сейчас она говорила без горечи, а просто не могла избавиться от привычки обесценивать все, что мы делаем. Ее голова была запрокинута, и она улыбалась солнечному свету. – Песок. Я где-то читала, что всегда нужно насыпать под луковицы песок.

– Продавец в питомнике ничего не говорил про песок, – возразила Мэри, но без особого запала. Сегодня нам не хотелось ссориться.

– Покупка была такой мелкой, что он не потрудился нам рассказать, – заметила Корделия, но с ее лица не сходила улыбка.

– Я знаю, почему тюльпаны взошли, а гиацинты – нет, – произнес Ричард Куин. – Гиацинты посадили мы, а тюльпаны – Розамунда.

– Конечно! – воскликнули мы. – Так оно и есть.

– Нет-нет, – заикаясь, проговорила Розамунда. – Наверняка дело не в этом. Сажать луковицы очень просто. Надо только зарыть их в землю – и они взойдут.

– Ничто не бывает так просто, – сказала мама. – Ах этот аромат, этот аромат, он расходится волнами.

Тут, помню, мое счастье стало экстатическим; и я снова почувствовала досаду, что жить нельзя так же медленно, как играть музыку. Между тем происходило нечто почти неуловимое, сотканное из слабых улыбок и полутонов нежности. Женщина позднего среднего возраста, четыре юные девушки и школьник любовались двумя обыкновенными видами цветов и не столько разговаривали, сколько обменивались ласковыми словами, подобно детям, передающим по кругу коробку с шоколадными конфетами. Я не могла взять в толк, почему у меня в ушах звенит кровь и я чувствую, что именно в таких вещах заключается дух музыки. Но момент прошел, прежде чем я смогла объяснить себе его важность, потому что кто-то окликнул нас со стороны дома, и мы раздраженно обернулись, злясь, что наш замкнутый круг разорван.

Но это оказался мистер Морпурго, а ему мы, разумеется, всегда радовались. Он был старым другом папы, всегда заботился о нем и даже после того, как отец повел себя с ним так странно, что им стало невозможно видеться, назначил его редактором местной лавгроувской газеты. Мы ни разу не видели мистера Морпурго, пока папа не ушел, но с тех пор он часто навещал маму и очень помог ей привести в порядок дела; бедное детство развило в нас умение разбираться в людях, и мы были благодарны ему за деликатность, с которой он давал понять, что добр к нам не из жалости, а потому, что мы ему нравимся, особенно мама. Мистер Морпурго пересек лужайку с нерешительностью, которую мы привыкли от него ожидать. Сначала он послал нам издали лучезарную улыбку, затем его лицо помрачнело, а походка стала шаткой, как будто он едва превозмогал себя, чтобы явить свое тело людям, которых находила привлекательными его душа. Он и впрямь был на редкость некрасив. Его скорбное лицо было землистым, огромные черные глаза слишком свободно вращались в голубоватых белках, а мешки под глазами свисали на щеки, которые, в свою очередь, свисали на свисающие подбородки; и под красивой опрятной одеждой его маленькое тело обмякло, словно завязанный в узел зонтик со сломанными спицами. Впрочем, мы уже не считали его наружность отклонением от нормы, а воспринимали ее как признак того, что он принадлежал к более кроткому и чувствительному виду, чем обычное человечество: он был не мистером Морпурго, а морпурго, как мог бы быть лосем или муравьедом, и это всех устраивало.

– Как замечательно, что вы вернулись! – воскликнула мама. – Ваш секретарь напугал нас, написав, что ему неизвестно, как долго вы задержитесь на континенте. – Когда он взял ее ладонь, она посмотрела на него с тревогой: мистер Морпурго и вправду выглядел еще более желтым и унылым, чем обычно. – Но какой у вас больной вид! Я знаю, в чем дело. Вы ездили в края, где всё готовят на растительном масле!

– Где всё готовят на растительном масле? – повторил он и на минуту впал в благоговейное молчание. – Как странно, что вы об этом догадались! Да, там и впрямь готовят на растительном масле. Это было суровое побережье, населенное строптивым народом. Даже будь у них все сливочное масло на свете да вдобавок весь смалец, они и тогда послали бы за растительным маслом и, если бы то доставили свежим, хранили бы его, пока оно не прогоркнет, только для того, чтобы из их омерзительных кухонь в их омерзительные проулки валил надлежащий омерзительный чад. Но я несправедлив. Эти простые люди не желали мне зла. Виновато дело, которое меня к ним привело. Оно вселило в мою душу ужас перед этим местом, – признался наш гость, жалобно глядя на маму. – Но по крайней мере оно завершилось быстрее, чем я ожидал, и сейчас с ним покончено. Так что мы о нем забудем. Нет никакого толку в том, чтобы о нем не забывать, – брюзгливо сказал он себе. – Вот я и решил отвлечься и привезти семейству Обри цветов, но обнаружил, что они смотрят на собственные цветы, более красивые, чем любые из тех, которые я мог бы вам привезти.

– Вы над нами смеетесь, – сказала Корделия.

– Нет, я говорю чистую правду, – возразил мистер Морпурго. – Вы не услышите от меня, что черствый хлеб вкуснее черной икры, и тому подобной чепухи относительно любой сферы жизни. Клэр, ваши дети обрекут себя на постоянные разочарования, если не усвоят, что, как правило, дорогие вещи намного, намного лучше дешевых. Будь то в садах или где угодно еще. Превосходство орхидей над приморскими малькольмиями столь велико, что вам пришлось бы унизить свой ум, чтобы его не замечать. И все-таки невозможно принести своим друзьям цветы прекраснее тех, что водятся в их собственном саду, потому что растущий цветок излучает сияние, которое срезанный утрачивает уже через час. Лепестки ваших тюльпанов налиты светом, тогда как цветы, что привез вам я, вероятно, потускнели в пути; и если вы заглянете в них, то увидите на пыльниках и тычинках пыльцу, – мы испугались, что он сорвет один из них для наглядности, но, разумеется, мистер Морпурго этого не сделал, – которую мои растеряли, еще когда садовники заносили их в дом. Вот поэтому-то я и привез вам цветы, уступающие в красоте тем, что у вас уже есть, и это не единственное, в чем я ошибся. Я привез вам слишком много. Взгляните на моего шофера, который стоит у вашего окна с охапкой гвоздик, тюльпанов и орхидей вдвое тяжелее его веса, стараясь не выдать своим гойским лицом своего мнения о моей неумеренности. А в машине еще охапка. Я вечно теряю чувство меры, – пожаловался он, заглядывая нам в глаза в поисках сочувствия.

Мы никогда не слышали от него такой длинной речи, и его ворчание звучало так, будто он говорил, чтобы помешать себе сделать то, что делают мужчины вместо того, чтобы разрыдаться. Мы подошли к нему поближе, и Мэри сказала:

– Но нам это нравится. Вы не можете смириться с тем, что нечто прекрасное существует только в одном-единственном числе, и чем больше вы превышаете это скудное количество, тем больше довольны.

– Но на сей раз от этого сплошные неудобства, – проворчал мистер Морпурго. – Вашей бедной Кейт придется всюду искать цветочные вазы. Я поеду и куплю их.

– Нет-нет, – взмолилась мама. – Вы купите слишком много.

– Вот видите! – сказал мистер Морпурго. – Вы меня знаете.

– Входите, сядьте тихонько и выпейте чаю, а дети пока поищут, куда поставить цветы, – сказала мама. – Право, Эдгар, я за вас беспокоюсь. Переживать из-за того, что вы, по-вашему, привезли слишком много цветов – слишком много цветов! – это совершенный абсурд. Вы, должно быть, заболели. Говорю вам: всему виной готовка на растительном масле. Но мы найдем вам к чаю галеты.

Так что мистер Морпурго с виноватым видом вжался в самое большое кресло, а мы бегали за вазами, графинами и кувшинами и наполняли их пышными букетами, пока мама не сказала:

– Теперь дом похож на волшебное царство.

– Нет, скорее на выставку цветов, – со вздохом отозвался он и достал из кармана конверт.

– Пожалуйста, прочтите это письмо от моей жены, – сказал мистер Морпурго, а когда мама взяла его у него, улыбнулся, словно радуясь, что в одном отношении мир идет ему навстречу.

Но мама вскоре отложила письмо и произнесла:

– Со стороны вашей жены было очень любезно написать, что она желает со мной познакомиться. Необыкновенно любезно, особенно сейчас, ведь она только что вернулась из Пау и у нее, вероятно, множество забот. Но мне бы и в голову не пришло злоупотреблять ее временем. У нее наверняка множество друзей, и она приглашает меня исключительно по своей доброте. Не может быть, чтобы ваша супруга действительно хотела познакомиться с такой неинтересной собеседницей, как я.

– Чепуха, – сказал мистер Морпурго, – вы были знаменитой пианисткой, и вы замечательная женщина. Кроме того, – добавил он, – вы жена моего старого дорогого друга. Конечно, моя супруга хочет с вами познакомиться. Если бы она этого не хотела, то была бы глупой и очень далекой от меня, а жена не такова. Она очень умна, очень красива, очень импульсивна и сердечна.

– Естественно, что ваша жена обладает всеми этими качествами, – сказала мама. – Но как бы там ни было, она слишком любезна. Позвольте, вдобавок ваша жена приглашает нас всех. Да ведь нас целая ватага! А Ричард Куин еще школьник, он слишком мал, чтобы выезжать.

– Нет-нет, – сказал мистер Морпурго, – вы все должны прийти. Прежде всего, никуда не годится, что никто из вас не бывал у меня дома.

– Но мы у вас бывали, – возразила мама.

– Нет, никогда, – сказал мистер Морпурго. – О, я понимаю, о чем вы. Но тот дом на Итон-плейс не мой. Он принадлежал моему дяде, умершему несколько лет назад; и я, мои дяди и кузены посчитали, что, сохранив его, избавим себя от лишних хлопот. Это очень удобно, когда кто-нибудь из нас хочет закрыть свой городской особняк, как это случилось со мной зимой, и если приезжает наша родня из Парижа, Берлина или Танжера. Впрочем, – добавил он с суровым, но самодовольным видом человека, придумавшего способ сэкономить, – новая гостиница «Ритц» настолько хороша, что люкс в ней подойдет им ничуть не хуже. Но мой собственный дом – это совсем другое дело. Взгляните на шапку письма. Я хочу, чтобы вы все его увидели, а о возрасте Ричарда Куина не беспокойтесь. Я хочу, чтобы вся ваша семья познакомилась с нашей; и, кроме того, он младше моей Стефани разве что на пару месяцев. Если на обеде будет она, то почему бы там не присутствовать и ему. Возможно, вашему сыну придется немного поскучать, но я надеюсь, что Ричард Куин потерпит, чтобы доставить мне удовольствие.

Ричард Куин опустился на корточки среди желтых тюльпанов и просиял улыбкой.

– Я готов на все, чтобы доставить вам удовольствие. – Это были не пустые слова. Он любил доставлять людям радость не меньше, чем играть в игры.

– Важно, чтобы он пришел, – с загадочным видом сказал мистер Морпурго маме. – Вы когда-нибудь задумывались, что он единственный сын в обеих наших семьях? О, не смотрите же на меня с таким сомнением. Всё в полном порядке, иначе я бы не принес вам приглашение. Вчера вечером мы с женой все обсудили. Последние полгода она с нашими дочерьми и их гувернанткой провела в отъезде: они навещали ее больную астмой мать, которая нынче живет в Пау. Жена вернулась на двадцать четыре часа, чтобы сообщить мне, что ее матери стало лучше и что через десять дней вся честная компания приедет домой. – Он рассмеялся. – Говорил же вам, что она импульсивна. Ей не терпелось поделиться со мной этой новостью, она сказала, что внезапно почувствовала, что ей необходимо меня увидеть, – и прибыла. А сейчас снова уехала. Как я люблю, когда она и мои девочки возвращаются! Нет ничего лучше, чем быть со своей семьей и принимать в гостях друзей. И вы станете нашими самыми первыми гостями. Что ж, мне пора, увидимся через две недели. Я выбрал субботу, чтобы вам, молодежь, не пришлось пропускать школу. – Он с улыбкой поднялся, как будто его занимали какие-то приятные мысли и ему хотелось поскорее уйти и насладиться ими наедине с собой. Взгляд его черных, таинственно сияющих глаз упал на охапку красных гвоздик, которую Мэри положила на поднос, и он, перебрав их своими пухлыми пальцами, нашел один из самых пышных цветов, сломал его сочный стебель и вставил в петлицу. Однако, взглянув на темную розетку, снова погрустнел. – Когда дела идут хорошо, невольно становится весело, – виновато сказал он маме.

– Что же в этом дурного? – спросила она.

Мистер Морпурго замялся:

– Это какое-то предательство по отношению ко всему тому, что не заладилось.

– Такая нелепая мысль никогда не пришла бы вам в голову, если бы не вся эта готовка на растительном масле, – сказала мама.

Мэри вскоре нашла предлог, чтобы с нами не идти, как мне показалось, довольно беспринципно, превратив неопределенное предложение в твердое обещание и надавив на одну из самых чувствительных точек мамы. Мы все прекрасно знали, в какой день едем к мистеру Морпурго, но мама назвала точную дату только по прошествии некоторого времени, на что Мэри, вздрогнув, воскликнула:

– Десятого!.. Что ж, мама, тебе придется сказать миссис Бейтс, что я не смогу в этот день играть на благотворительном концерте в церкви Святого Иуды.

Как и предвидела Мэри, мама тут же ответила:

– Как! Это в тот же день? Ты успеешь вовремя вернуться? Нет, пожалуй, не успеешь. Что ж, нельзя нарушать обещание выступить на концерте только ради светского визита. Никогда, никогда так не поступайте. Какая жалость! Я немедленно напишу чете Морпурго.

Я сердито пнула Мэри под столом, потому что мы постоянно препирались по поводу выхода во взрослый мир. Мэри думала, что люди, которых мы там встретим, будут такими же занудами, как девочки и учителя в лавгроувской школе, и мы должны решить для себя, что не станем иметь с ними ничего общего, кроме как играть для них на концертах. Среди них наверняка есть и хорошие, такие как наша одноклассница Ида, которая собиралась стать врачом и чья мать довольно сносно играла Брамса, но с ними мы все равно познакомимся, потому что они, как и мы, находятся вне этого мира. И в любом случае, говорила Мэри, мы можем не бояться одиночества, потому что дома нас достаточно, чтобы дать нам все необходимое общение. Мы были сильны числом. Теперь, когда у нас окончательно поселились Розамунда и ее мать Констанция, нас было восемь, включая нашу служанку Кейт, которая, безусловно, стала одной из нас, и девять, если считать мистера Морпурго, который, похоже, к нам примкнул; а если бы вернулся папа, нас набралось бы десять. «На что нам сдался кто-то еще?» – спрашивала Мэри. Но я считала, что стоит исследовать территорию за пределами Лавгроува, потому что там наверняка обитают люди, похожие на персонажей книг и пьес. Не могли же авторы выдумать их на ровном месте.

Предстоящий обед придал этой моей надежде самую привлекательную форму. Казалось несомненным, что миссис Морпурго добра и благородна, ведь муж называл ее красавицей, а ни одна красивая женщина не вышла бы за такого безобразного мужчину, если бы не ценила превыше всего доброту. Мы очень любили романы Джорджа Дюморье[3], особенно «Питера Иббетсона», и я представляла миссис Морпурго в образе праведной великанши герцогини Тауэрской. Только немного другой: поскольку она еврейка, волосы у нее будут черные, а не медно-каштановые, какие, по словам Дюморье, были у герцогини. Но как и Мэри Тауэрская, и все знатные дамы, нарисованные Дюморье, она будет очень высокой и слегка наклоняться вперед, и лоб ее будет омрачен беспокойством, но не раздраженным, а нежным, вызванным страхом, что поскольку она такая высокая, то могла упустить из виду какую-нибудь возможность проявить доброту. Я считала Мэри дурой, раз она упускает шанс познакомиться с этой великолепной женщиной, и сказала ей об этом в день обеда, когда она застегивала пуговицы сзади на моей лучшей блузке. Но когда сестра закончила, я повернулась к ней и увидела, что Мэри выглядит холодной и свирепой, а это означало, что ей страшно. Такой она бывала, когда кто-нибудь из нас заболевал. Так что я просто обозвала ее дурой, чтобы она подумала, будто я ничего не заметила, и спустилась вниз.

В гостиной Корделия сидела на диване полностью одетая, вплоть до перчаток, которые остальные из нас натягивали только в самый последний момент, поскольку не одобряли их из принципиальных соображений, и смотрела, как Ричард Куин и Розамунда играют в шахматы. Сестра хмурилась, хотя брат тоже был готов к выходу, а Розамунда с нами не ехала. Корделию беспокоило, что Ричард Куин вечно играет в игры, и действительно, когда он и Розамунда сидели за шахматной доской, вид у них был беззаботный и роскошный, может быть, только потому, что они оба были белокурыми и на них лился солнечный свет. В последнее время Розамунда носила на выход высокую прическу, но, хотя и выглядела более взрослой, чем мы все, в отличие от нас не любила все делать по-взрослому и, едва вернувшись домой, поднимала свои длинные руки, медленно вынимала шпильки из волос и медленно, локон за локоном, распускала их по плечам. Когда я вошла, Ричард Куин ударил по доске, сшибив с нее красные и белые шахматные фигуры, перегнулся через стол и сильно дернул за один из этих распущенных локонов.

– Ты обыграла меня три раза подряд, – возмутился он. – Это противоестественно. Правило таково, что я обыгрываю тебя, ты обыгрываешь меня, во веки веков, аминь.

– Так и было бы, если бы ты сегодня не думал о чем-то другом, – заикаясь, проговорила Розамунда.

– Ты никогда ни на чем не концентрируешься, – упрекнула его Корделия.

– Розамунда, я никак не пойму, что за фокус у тебя с шахматами, – сказала я. – Ты всегда говоришь, будто не умна, ты ни разу не получала никаких школьных наград, кроме как за рукоделие и за это кошмарное домоводство, и тебя даже не стали экзаменовать на аттестат зрелости. Так вот, шахматы – очень сложная игра, наш папа – гений, а Ричард Куин был бы умен, если бы приложил хоть чуточку стараний, но ты все равно обыгрываешь их обоих. Как тебе это удается, если ты не умна?

– Очень просто, – ответил Ричард Куин, продолжая крутить в пальцах ее длинный ячменно-сахарный локон. – У Розамунды нет ума. Но она прекрасно обходится и без него. Кузина думает кожей. Людям, которые экзаменуют на аттестат зрелости, такое не нравится, им, как выражается Кейт, это не по нутру, но шахматы – дело другое. Пока ты можешь делать ходы, шахматам все равно, что у тебя, как у Розамунды, просто что-то сияющее вместо мозгов.

– Раз уж я такая, то смогу ли стать хорошей медсестрой? – нисколько не обидевшись, спросила его кузина.

Но Ричард Куин смотрел мимо нее на открывающуюся дверь. Мама вошла, молча приблизилась к креслу и села. Мы с Корделией оглядели ее, чтобы убедиться, что она оделась подобающе для званого обеда, но Ричард Куин резко спросил:

– В чем дело? – И мы увидели, что лицо у нее совершенно белое и она вертит в руках клочок бумаги. Мы словно вернулись во времена, когда с нами жил папа.

– Дети, – произнесла она, – произошло нечто ужасное.

– О, только не сегодня! Не сегодня! – воскликнула Корделия. – Мистер Морпурго будет здесь с минуты на минуту.

– Пришел человек, который время от времени являлся сюда за деньгами, – сказала мама. – Таково его ремесло, и, разумеется, подобные люди должны существовать; в них не было бы надобности, если бы все платили по долгам. Ах, дети, всегда платите по своим долгам! В первый раз этот человек явился, чтобы стребовать с нас арендную плату, но не ставьте это в вину вашему кузену Ральфу: клерк из жилищной конторы послал того человека к нам без его ведома. Я написала вашему кузену Ральфу, попросила его больше так не делать и объяснила, что это бесполезно и что я плачу за аренду, если у меня есть деньги. Он очень любезно ответил, что не знал про пристава и позаботится, чтобы нас больше не беспокоили. В другой раз этот человек пришел требовать арендную плату за конторские помещения, которые ваш отец и мистер Лэнгем сняли для компании, как-то связанной со страусиными перьями, но так ее и не основали. Были и другие случаи, но я их уже не помню.

– Ну, сейчас-то он не мог прийти за тем же, – сказал Ричард Куин, сев на подлокотник маминого кресла. – По всем счетам уплатил поверенный.

– Сейчас он в столовой, – сказала мама, – и, по его словам, мы задолжали десять фунтов типографу.

– Ну так давайте с ним расплатимся, – сказала Корделия, вставая. – У нас ведь найдутся десять фунтов? Я сбегаю в банк, если ты выпишешь чек. Но возможно, у нас нет десяти фунтов. Полагаю, у нас все еще очень мало денег.

– Сядь, дорогая, от твоего стояния нет никакого толку, а меня это нервирует, – сказала мама. – Беда в том, что мы не должны ему ни десяти фунтов, ни даже одного. По крайней мере, мне так кажется. Я уверена, что все улажено; и у этого человека нет никаких подтверждений долга, кроме этого листка бумаги: «“Маршан и Ив”, типографы, Кингстон, октябрь, в счет выплаченных десяти фунтов». Никогда о них не слышала, и, насколько я знаю, ваш отец перестал заказывать что-либо в типографиях задолго до своего ухода. Я поняла, что он болен, в том числе потому, что прекратил писать.

– Вдобавок дата – октябрь, – сказал Ричард Куин. – Папа к тому времени уже ушел.

– Это ничего не значит, месяцы, упоминаемые в связи с долгами вашего отца, могут относиться к любому году, будь то минувшему или будущему; ваш отец был воплощением долгов, – заметила мама без всякой горечи, как будто говорила о буре. – Но это какая-то ерунда. Раньше этот человек приходил с официальными документами. Он всегда показывал их мне, хоть я и не смотрела. Но теперь у него нет ничего, кроме этой грязной бумажки.

– В таком случае мы пойдем и скажем ему, что вызовем полицию, если он сейчас же не уйдет, – сказала я, сев на другой подлокотник кресла и поцеловав ее.

– Вы все для меня огромное утешение, – произнесла мама, – но встаньте же, дорогие, никакая мебель не выдержит такой нагрузки, и вы упускаете главное. Видите ли, он всего лишь бедный старик. У него седая борода, раньше она была подстрижена, а теперь всклокочена, и у него грязное пальто. Я помню: когда он приходил раньше, то выглядел очень опрятно. Что же с ним случилось? Впрочем, что за глупый вопрос, с ним могло произойти что угодно. Как бы там ни было, я полагаю, среди таких людей пошла молва, что мы платим по всем своим долгам, и он решил подобным образом подзаработать.

– Давайте его вышвырнем, – сказала я. – Как жаль, что нам нельзя его убить!

– Но почему ты не веришь, что папа действительно задолжал эти деньги? – спросила Корделия. – Он ведь кругом задолжал, так почему не мог этому кингстонскому типографу?

– Я уверена, что это не настоящий долг, – ответила мама. – Войдя в комнату, я увидела, что у него заплаканное лицо. Дело не только в том, что он так себя запустил: бедняга выглядит постаревшим на много лет. Вдобавок после того, как пристав мне нагрубил, он покосился на меня, чтобы убедиться, что я купилась, и глаза у него были как у старого пса. Что мы можем сделать для этого бедолаги? Нельзя же притвориться, будто мы и впрямь должны ему десять фунтов, это слишком безумно, да и пять фунтов тоже немалые деньги.

– А пятерка-то откуда взялась? – спросил Ричард Куин.

– Не представляю, как нам предложить ему меньше пяти фунтов, не дав понять, что мы его раскусили, – сказала мама. – И мне так стыдно: я никогда не задумывалась о том, что подобные люди живут собственной жизнью, мне казалось, что они возникают, чтобы меня донимать, а потом исчезают. Но у этого старика определенно есть собственная жизнь, и, по-моему, она печальна.

– Мама, постарайся говорить по существу, – взмолилась Корделия. – Откуда ты знаешь, что мы ему не должны?

– О, дорогая моя, – нетерпеливо отозвалась мама, – если бы это не ранило его чувства, я бы велела тебе открыть дверь и самой на него посмотреть. Он совершенно несчастен. Как жаль, что в той комнате нет какой-нибудь маленькой, но ценной вещицы, которую он мог бы сунуть под пальто и унести.

– Нет, мама, – сказал Ричард Куин. – Нет. Мы не можем набивать комнаты вещами, которые помещаются под пальто, чтобы воры могли их красть без зазрения совести. Это и впрямь слишком безумно.

– Да, но что же нам делать? – спросила мама. – Говорю вам: он страдает.

– Тетя Клэр, – заикаясь, произнесла Розамунда. Она ставила красные и белые шахматные фигуры на свои места на доске.

– Да какая разница, страдает он или нет, если пристав тебе нагрубил и пытался тебя обмануть! – сказала я.

– Машина вот-вот приедет, – напомнила Корделия. – Надо что-то делать. Неужели ни у кого из вас нет ни капли благоразумия?

– Тетя Клэр, – повторила Розамунда. Неловким жестом она опрокинула шахматные фигуры на пол. – О боже, – выдохнула она.

– Папины любимые шахматы! – воскликнула Корделия. – Роуз, постарайся на них не наступить. О, я не могу встать на колени, чтобы их собрать: у меня слишком узкая юбка, она помнется.

– Тебе незачем их собирать, это сделает Розамунда, – сказала мама. – И она так редко что-то роняет или ломает, что мы можем простить ей этот маленький конфуз, не привлекая к нему внимания. Если бы только знать, что мне делать с этим бедным стариком!

Ричард Куин подмигнул мне. Мы оба понимали, что Розамунда нарочно задела шахматную доску, чтобы прекратить спор и заставить нас себя выслушать, и что маме и Корделии, каждой по своим причинам, это было невдомек.

– Тетя Клэр, – пробормотала Розамунда, – вам не стоит самой разбираться с этим стариком. И никому из нас тоже.

– Но кто, если не мы, этим займется? – спросила мама.

– Ну как же, ведь у вас есть К-к-кейт, – ответила Розамунда, по-детски распахнув глаза. – Дайте мне немного денег, я отнесу их на кухню и попрошу заварить старику чашку чаю, а Кейт отнесет ее наверх, даст ему деньги и скажет что-нибудь, чтобы он понял: мы знаем, что он мошенник. Кейт лучше нас сможет подобрать выражения, чтобы не ранить его чувства.

Она поднялась и теперь стояла с одной стороны маминого кресла, а Ричард Куин – с другой.

– Да, мама, – сказал он, поглаживая ее худое плечо, – Розамунда права, так будет лучше всего.

Маленькая и бледная, она взглянула на них с испугом. Они склонились над ней, сильные и яркие, действуя в полном согласии.

– Если вы дадите мне денег, все уладится до вашего отъезда, – заверила Розамунда, а Ричард Куин сказал: «Твою сумочку, дорогая».

Мама лихорадочно озиралась в поисках решения получше. Она была орлицей, терзаемой совестью.

– Боюсь, не слишком ли многого мы ожидаем от Кейт, – сказала мама. – Она очень добра, иначе ушла бы от нас много лет назад и устроилась в место, где меньше работы и больше платят. Но, возможно, Кейт не увидит необходимости щадить человека, который пытался нам навредить.

– Мама, ты вечно волнуешься по пустякам, – сказал Ричард Куин. – Когда Корделия суетится, она ведет себя как твоя дочь. Кейт справится. Тебе не нужно бояться того, что она сделает со стариком. Если бы на кого-нибудь из нас напала собака, Кейт бы побила ее, но не жестоко. Вот твоя сумочка.

Он отдал ее не маме, а Розамунде, и та с медленной ловкостью открыла сумочку и мгновенно нашла среди ее беспорядочного содержимого кошелек для соверенов.

– Тетя Клэр, сколько денег мне взять? – спросила кузина послушным тоном.

– Он просил десять, – вздохнула мама, – предлагать ему меньше пяти было бы оскорбительно… О, я понимаю, что это нелепо. Скажем, три.

– Не три соверена, а один, – велел Розамунде Ричард Куин, – и пусть молитвенник не вводит тебя в заблуждение, это не то же самое, что «не один соверен, а три».

– Дети, я устала повторять вам, что вы не должны потешаться над Афанасьевским Символом веры, – сказала мама. – Неужели это единственное, к чему вы прислушиваетесь в церкви? Глупо смеяться над Афанасьевским Символом веры, вы поймете, когда вырастете. Впрочем, возможно, это слишком сильно сказано. Но вы увидите, что такое бывает. В целом. Но да, для начала один соверен. О, я должна быть честна, от него пахнет спиртным. Будем надеяться, Кейт придумает какой-нибудь способ потом ему помочь.

– Да, тетя Клэр. – Розамунда взяла монету и вернула маме сумочку, заметив, что на кошельке разошлись швы и следующим утром она отнесет его к шорнику, а потом ушла.

Мама обвела нас взглядом и спросила у нас, словно у старших, все ли будет в порядке. Потом со вздохом сказала, что ее шляпа, вероятно, съехала набекрень, и прошла через комнату к зеркалу. Но она лишь слабо боролась с отсутствием интереса к собственной наружности, и я подошла, чтобы ей помочь. Хотя ее голос звучал ровно, она дрожала; это было все равно что держать в руках птицу. Но, разумеется, приход кредитора напомнил нам все проступки, совершенные против нас папой, о которых теперь, когда его с нами не было, нам удалось забыть. К счастью, Розамунде и Ричарду Куину хватило ума придумать способ, благодаря которому мама могла избавиться от старика, не делая того, что было противно ее природе, и не отказываясь ему помочь. Впрочем, меня это не слишком обрадовало. Когда эти двое стояли по обе стороны от маминого кресла, они не были неподготовлены, в отличие от остальных из нас. Они действовали так слаженно и с такой готовностью подхватывали реплики друг друга, словно разыгрывали сцену, которую часто тайно репетировали; и гладкая и сияющая окраска делала их похожими на актеров в сценическом гриме. Но это сравнение было неудачным, ведь актеры верят, что должны говорить и двигаться так, чтобы смысл пьесы был понятен зрителям. Ричард Куин и Розамунда больше походили на фокусника и его помощницу, изображающих фальшивые потоки вод, которые переливаются в лучах света, но к которым нельзя приглядываться. Я любила Ричарда и Розамунду больше всех на свете, кроме папы и мамы, потому что именно любить Мэри я не могла: она моя близняшка и мы обе пианистки, получается, мы практически один человек. Я не сомневалась, что Ричард Куин и Розамунда любят меня в ответ, но между ними существовало взаимопонимание, к которому я была не допущена, и мне не удавалось увязать его с их любовью ко мне.

– О, как глупо мы все будем выглядеть, когда выяснится, что у этого человека действительно есть предписание! – запальчиво сказала Корделия.

Мама обернулась и раздраженно сказала:

– Чепуха, люди с предписаниями не плачут. – Потом она увидела, что глаза Корделии наполнились слезами, и нежно воскликнула: – О, Корделия, я была глупа! Я думала, что ты капризничаешь по поводу этого человека, а на самом деле ты нервничаешь перед своим первым визитом в большой дом, к богатым людям. Разумеется, ты напугана, это вполне естественно. Но тебе не о чем тревожиться. У меня нет причин, чтобы не говорить с тобой откровенно, ты не тщеславна. Ты хорошенькая, даже необыкновенно хорошенькая, а людям нравятся хорошенькие юные девушки.

– Да, Корди, – вмешался Ричард Куин. – Сейчас я скажу тебе кое-что, чтобы ты не трусила ни сейчас, ни в будущем. После того как ты побывала на крикетном матче, меня спрашивают о тебе не только другие мальчики, но и учителя. Сначала они ходят вокруг да около, особенно те, что постарше, но в конце концов подбираются к этой теме. Понимаешь, это такая проверка. Если ты можешь заинтересовать учителей, то очаруешь кого угодно.

– Если помнишь, твой отец говорил, что ты похожа на его тетю Люси, – продолжала мама. – Так вот, она считалась красавицей. Когда нервничаешь, придя в новое место, просто постой, дай людям на тебя посмотреть, и все захотят быть дружелюбными. У меня никогда не было такого преимущества. Даже в ранней молодости люди с первого взгляда чувствовали, что я странная. Но я часто видела, как хорошенькие девушки приходят и сразу всем нравятся. Это очаровательное зрелище, – сказала она, улыбаясь какому-то воспоминанию.

Корделия застенчиво рассмеялась.

– Я правда ничего? – спросила она нас. Затем повернулась ко мне и, собравшись с духом, повторила: – Я правда ничего?

Я подумала про себя: «Она будто считает, что я всегда была к ней так сурова, что если назову ее хорошенькой, то, значит, это действительно правда» – и удивилась, почему у нее сложилось обо мне такое впечатление.

Вела ли я себя иной раз жестоко? Я полагала себя мягкой, хотя люди часто жестоко со мной обращались. Я также подумала: «Как странно, что она нуждается в заверениях относительно своей наружности, ведь когда Корделия на концертах плохо играла на скрипке, она, как мне казалось, эксплуатировала свою привлекательность c полным пониманием ее воздействия. Неужели Корделия так расстроилась, узнав, что у нее нет музыкального дара, что усомнилась и в существовании тех даров, которыми действительно обладала?»

– Разумеется, Корделия, ты прелесть, – ответила я, но не знаю, слышала ли она меня, потому что в этот момент в комнату вошла наша служанка Кейт, а за ней Розамунда. На лице Кейт застыло внушительное деревянное выражение, означавшее, что, по ее мнению, семейство нанимателей зашло в своих причудах слишком далеко и она намерена положить им конец.

– Кейт, будь к этому бедному старику помягче! – воскликнула мама. Она так и не научилась остерегаться этого деревянного выражения.

– К какому еще бедному старику? – Кейт выдержала паузу, словно ей задавал ритм невидимый дирижер. – Том Партридж – вовсе не бедный старик. Он тесть портомоя и большое горе для всей своей семьи. Но ради вас я обошлась с ним мягко.

– Как, ты уже с ним поговорила? – спросила мама.

– Да, конечно. Я не стала заваривать ему чай. Чай не его напиток. Я поднялась наверх и дала ему денег, как вы и велели, но не всю сумму, что вы доверили мисс Розамунде. Вот пять шиллингов сдачи.

– Как, ты дала ему пятнадцать шиллингов? – воскликнула мама. – Я уверена, что ты поступила правильно, но это такая странная сумма. Никто не говорит себе: «Бедняга, пожалуй, дам ему пятнадцать шиллингов».

– Я не дала ему пятнадцать шиллингов. Пятнадцать шиллингов для старика Тома Партриджа!.. Я дала ему пять шиллингов, – ответила Кейт, деревянная, как старый парусник.

– Я взяла у вас из кошелька не соверен, а полсоверена, – скучным тоном объяснила Розамунда. Я и раньше замечала, что она нередко говорила о своих поступках, словно о чем-то совершенно неинтересном, чему случайно стала свидетельницей.

– О Розамунда! Как это нехорошо, как непохоже на тебя! – воскликнула мама. – А ты, Кейт, ты была к нему жестока! Возможно, он и непутевый старик, но попал в какую-то беду. Кейт, он плакал.

– Да, мэм, – отозвалась Кейт. – Он и впрямь попал в беду. Беда в том, что на нем клейма ставить негде. Если он и плакал, то, верно, с перепоя, и коль скоро вы, мэм, так, так, так… – служанка хотела сказать «безрассудны», но это разрушило бы привычную ей систему взаимоотношений, – …так добры, – произнесла она наконец, – он ушел счастливым. Чего Том хотел, так это обманом вытянуть у кого-нибудь деньги, чтобы спустить их на выпивку и почувствовать себя самым умным. Если бы вы ничего ему не дали, это и вправду было бы сурово, он бы уполз, поджав хвост, и почувствовал бы, что его песенка спета. Но стоит ему заполучить самую ничтожную сумму с помощью своих уловок – и он уходит в прекрасном настроении. Знамо дело, паршивец выпрашивал побольше, но я сказала кое-что, что без лишних слов положило конец нашему разговору.

– О Кейт, Кейт, ты точно не наговорила ему гадостей? – умоляюще спросила мама.

– Нет-нет, никаких гадостей, – заверила ее Кейт. – Я просто сказала, что если он будет кругом расхаживать, прикидываясь, будто собирает долги, которые никто не делал, то и моргнуть не успеет, как снова очутится взаперти.

– Взаперти? – не поняла мама.

– В тюрьме, – пояснила Кейт.

– Бедняга сидел в тюрьме? – спросила мама.

– Шесть месяцев в Уандсворте[4], и по заслугам.

– Но он, наверное, ужасно обиделся, когда ты это сказала! – возмутилась мама.

– Нет, он не может обидеться, если называть это «взаперти», – нетерпеливо ответила Кейт, как будто пусть мама многого и не понимала, но уж это-то должна была понять.

– За что его посадили в тюрьму? – спросила Корделия, содрогнувшись от отвращения.

– Жадность покою не дает, – ответила Кейт. – У него хорошая работа сборщика долгов, но он не может устоять перед крышами пустующих домов.

– Но на что ему крыши пустующих домов? – изумилась мама.

– Он договаривается с пройдохами вроде него самого, которым вам, поди, тоже захотелось бы помочь, – ответила Кейт, едва не утратив почтительного тона, – и они забираются в дом, залезают на крышу, сдирают свинцовую кровлю, уносят и продают скупщикам, которые дают им за нее сущие гроши, потому что знают, откуда она взялась, а это-то больше всего и раздражает портомоя, ведь его имя втаптывают в грязь за жалкие несколько шиллингов. Вдобавок это жестоко. Без свинца крыша начинает протекать, так что несчастные жильцы, которые следующими въедут в дом, промокнут до нитки в собственных кроватях, а бедному домовладельцу придется заменять свинец! И ладно бы еще Том не устоял перед сильным искушением, как бедняк, который, проходя мимо лавки, видит что-нибудь, что по карману только богачам, и удирает с этим. Чтобы забраться в дом и снять с крыши свинец, надо заранее вооружиться инструментами и решимостью. Но какова подлость – прийти к вам и очернить имя несчастного хозяина, приписав ему лишние долги, когда в доме нет ни одного взрослого мужчины, чтобы воздать мерзавцу по заслугам. Не ожидала, что старый негодяй до такого докатится.

– Но он ничего не может с собой поделать, – сказала мама.

– И вы бы его не исправили, если бы послали за полицией, – добавила Кейт.

– Об этом я и говорю, – сказала мама. – Мы все поступаем согласно своей природе.

– Если мы все поступаем согласно своей природе, почему ты уже который год пытаешься обуздать и укротить юных леди и засадить мистера Ричарда Куина за учебники? – спросил Ричард Куин.

– О, воспитание – это совсем другое, – сказала мама. – Но старый Том Партридж, вероятно, не получил достаточного воспитания.

– Воспитывали его точно так же, как портомоя и его жену, – сказала Кейт, – и им до колик надоели его грязные делишки.

– Вопрос не только в том, способны ли люди с собой справиться, – возразила мама. – Нужно быть к ним снисходительными, что бы они ни делали, когда что-то идет не так, это единственный способ все исправить.

– Но было бы намного лучше, если бы вы были добры к портомою и его жене, – сказала Кейт.

– Я буду добра к ним, если они в этом нуждаются и если я смогу дать им то, что необходимо, – сказала мама. – Но им моя помощь, скорее всего, не требуется. Ужасно то, что других людей, таких как Том Партридж, охватывает тяга к неблаговидным поступкам, они загоняют себя в отчаянное положение и пропадут, если им не помочь.

– Но такие люди могут перестать делать все эти глупости, как только захотят, – сказала Кейт. – Старик Том Партридж предпочитает воровать свинцовые кровли, а портомой и его жена – жить порядочно и честно, и это единственное, что отличает их друг от друга.

– Ах, Кейт, не надо думать, что все так просто, – взмолилась мама.

– О чем спор? – осведомился мистер Морпурго. Он довольно долго стучал во входную дверь, но мы слишком увлеклись обсуждением Тома Партриджа, чтобы его услышать. В конце концов Мэри впустила гостя, и сейчас они оба стояли в дверях. – Кто такой старый Том Партридж и чем занимались портомой и его жена? – Когда мистер Морпурго приходил к нам домой, то часто напоминал ребенка, который хочет, чтобы ему рассказали сказку.

– Мама говорит, что люди бывают хорошими и плохими, потому что такими рождаются, – объяснил Ричард Куин, – а Кейт говорит, что они такие по собственному выбору, она думает, что преступники ведут себя так всем назло.

– А, так вот о чем они спорят! – воскликнул мистер Морпурго. – Лично я могу внести в этот спор лишь один небольшой вклад. Сказать вам, что вы вряд ли разрешите его до обеда. Он давным-давно продолжается в другом месте. Идемте, нам пора ехать.

Глава 2

Огромный квадратный автомобиль мистера Морпурго провез нас через Темзу и мимо здания парламента в район Лондона к югу от Гайд-парка, где площади облицованы лепниной, а высокие дома напоминают белые скалы вокруг зеленых садов; и мистер Морпурго стал очень веселым.

– Мы уже недалеко от дома, – сказал он, – и мне не терпится повидаться с женой за обедом. Хотя она два дня как вернулась, я ее почти не видел. К сожалению, путешествие вызвало у нее очередной приступ мучительной головной боли, сущее проклятие ее жизни. Из-за этих приступов она совершенно не может ни с кем разговаривать, и, пока они длятся, ей просто приходится запираться в своей спальне и опускать ставни, чем жена и занималась с самого своего возвращения. Когда она приехала, у нас состоялся долгий разговор, и ее старая боль вдруг вернулась. Нет-нет, о том, чтобы отложить ваш визит, не могло быть и речи. Возникни такая необходимость, я бы без зазрения совести попросил вас приехать в другой день. Но я спросил ее вчера вечером, и она сказала, что если поужинает в постели и примет снотворное, то вполне окрепнет к сегодняшнему обеду.

– В последнее время вам обоим не везет в путешествиях, – сказала мама. – Вы выглядели очень больным, когда вернулись из той поездки на континент, от которой, по вашим словам, не получили никакого удовольствия.

– Ах да, – вздохнул он, помрачнев. – Но, как вы верно заметили, это все из-за готовки на растительном масле. Видите, вот здесь я и живу, в том большом доме, что стоит наискосок на углу площади, очень большом и совершенно несообразном. Тут уж ничего не поделаешь. Как сказал Господь Иову, с бегемотом и левиафаном ничего нельзя поделать. Нет, не вылезайте, лакей откроет вам двери.

При его последних словах меня охватил ужас. Как и все, кто вырос в домах без мужской прислуги, мы считали лакеев непримиримыми врагами рода человеческого, которые могут проявить свою злую волю при помощи сверхъестественных способностей, позволяющих им раскусить притворство гостя, едва впустив его на порог, и без слов изобличить его перед остальными присутствующими. Мы прошмыгнули мимо лакея, опустив глаза в землю, и поэтому, пока не вошли в холл, не замечали, что это не просто огромный дом, каким, как мы ожидали, и должен владеть мистер Морпурго, а огромный как театр или концертный зал. Мы стояли, омываемые ярким светом, лившимся из стеклянного купола высоко над нашими головами, на блестящем мраморном полу с геометрическим узором из черно-белых квадратов, треугольников и полумесяцев; лестница изгибалась, словно широкий, медленный водопад; стены были так огромны, что на одной из них помещался гобелен, на переднем плане которого две армии сошлись на суше вокруг спорного города, а на заднем два флота сражались среди архипелага, лежащего на стыке моря и эстуария реки; а на противоположной стене высокий каминный портал эпохи Возрождения поднимался в каменный лес, испещренный группами охотников. Отдав слуге шляпу и пальто, мистер Морпурго повернулся к нам, раскинув маленькие ручки и широко расставив ноги.

– Разумеется, – степенно сказал он, – нам не нужен такой большой дом, ведь нас всего пятеро. Но мужчине необходимо, чтобы в жилище было где развернуться. – Мы промолчали, и он подошел к маме и поцеловал ей руку. – Клэр, вы прекрасно воспитали своих детей. Ни один из них не рассмеялся. Так что я расскажу вам, что это за дом и почему вы не должны над ним смеяться.

Дворецкий и лакей внезапно обрели такой отстраненный вид, словно приняли наркотик, и начали переминаться с ноги на ногу. Вопреки моим ожиданиям, они походили не на бесов, а, скорее, на шекспировских придворных, столкнувшихся с главной проблемой их жизни – как оставаться в пределах слышимости от своих словоохотливых вышестоящих, не подавая виду, что слушают, и найти удобную позу, в которой смогут простоять на протяжении их монологов.

– По правде говоря, у меня слишком много дома, так как я склонен иметь слишком много всего, – сказал мистер Морпурго. – Но есть причина быть снисходительными к избыточности этого места. Его построил мой отец, потому что был евреем, представителем угнетаемого народа, а моего родителя принимал король Эдуард Седьмой по случаю, который заслуживает того, чтобы его помнили. Недавно, когда он умер, никто не упомянул об этом ни словом; полагаю, это было невозможно, поскольку мы хотим сохранить мир между народами. Но в будущем этот случай, вероятно, запомнят как пример поступка, на который способен только король, настолько остроумного, что его никак нельзя было ожидать от правителя из Ганноверской династии. Как вам, несомненно, известно, русский царь ненавидит своих еврейских подданных. Он стал ярым антисемитом с тех самых пор, как юношей путешествовал по Японии и обезумевший официант ударил его по голове тяжелым подносом; и погромы в России происходят не сами по себе, а с поощрения правительства или, иначе говоря, царя. Так вот, в тысяча восемьсот девяносто четвертом году, когда царь прибыл в Англию, принц Уэльский хорошенько проучил молодого супруга своей племянницы. Он пригласил его провести выходные в Сандрингеме[5], а когда царь туда приехал, оказалось, что почти все остальные гости – евреи. Одним из них был мой отец, и на царя это произвело глубокое впечатление. Надо признать, что многих эта история впечатляет меньше. Они отмечают, что принц Уэльский занял у тех евреев огромные деньги, которые потом так и не вернул. Однако так рассуждают только гои. Мы, евреи, знаем, что многие занимают у нас деньги и не возвращают их, но мало кто из таких заемщиков совершает красивые и любезные жесты в защиту нашего народа. Вот почему мой отец, приглашенный в Сандрингем по этому знаменательному случаю, настолько воодушевился, что построил этот дом, чтобы создать зримый символ того, что наш народ почитается на земле так же, как, по нашему всегдашнему, возможно, слишком сильному убеждению, почитается и на Небесах. Так что, дети, будьте снисходительны к этому дому и забудьте, как стараюсь забыть и я, о том, что моему отцу следовало бы понимать: нелепо строить в стиле ренессанс из фрезерованного камня… – Внезапно хозяин осекся, и его улыбка померкла. – Мэннинг, – сказал он, и дворецкий выступил вперед. Мистер Морпурго показал на фетровую шляпу, лежащую на столике в холле, и спросил: – Значит ли это, что с нами будет обедать еще один гость?

– Да, сэр, – ответил дворецкий. – В гостиной мистер Вайсбах.

– Мистер Вайсбах? – повторил мистер Морпурго. – Но почему он пришел? Я его не приглашал. – Он провел ладонью по лбу. – Должно быть, какое-то недоразумение. Наверное, я позвал его на другой день. Однако же не помню, чтобы делал нечто подобное.

Дворецкий облизнул губы:

– Сэр, мистер Вайсбах позвонил утром, сразу после вашего ухода, и сказал, что только что вернулся из-за границы и ему очень нужно вас увидеть, и я соединил его с мадам, и та после разговора с ним велела ждать к обеду еще одного гостя.

Он говорил со злорадной тактичностью. Услышанное, казалось, ошеломило мистера Морпурго. Атмосфера была такая же, как в школе, когда между собою ссорились учителя. Одна только мама не поняла, что что-то пошло не так. Взгляд ее блуждал между красотой копий и знамен доблестных армий на гобеленах и уменьшенными церквями и дворцами в городе, за который они сражались, и она тихонько напевала какую-то музыку, которая казалась ей подходящей.

Мистер Морпурго продолжал таращиться на фетровую шляпу. Наконец он произнес тоном рассудительного и невозмутимого человека:

– Похоже, моя жена устроила для вас знакомство с мистером Мортимером Вайсбахом. Он торговец искусством, знаменитый торговец искусством. Не чета тем, к которым я водил вас, Клэр, чтобы продать ваши картины. Его профиль – итальянское искусство. Господь посчитал нужным отобрать у моего народа Святую землю, но в последние годы во многом компенсировал это, подарив некоторым из нас возможность культивировать Кватроченто. Идемте, давайте поднимемся по моей лестнице, по моей огромной лестнице.

Он остановил нас на площадке. Между двумя дверьми висела одна-единственная картина в помпезной золоченой раме с резными пилястрами и арочным верхом – мадонна с младенцем, написанная плоскими яркими цветами с большим количеством золота.

– Мой Симоне Мартини[6], – любовно сказал хозяин, рассматривая полотно с таким видом, будто посасывал ириску. – Я часто думаю, что это не совсем картина, скорее мозаика из плиток, взятых с небесного пола. Новых плиток, – застенчиво добавил он. – У меня есть еще одна картина, мой Джентиле да Фабриано[7], который добился того же эффекта с помощью потертых плиток из того же места. Не знаю, которая из них мне больше нравится.

– Прекрасно, прекрасно, – пробормотала мама и впала в транс. Она открыла рот, и мистер Морпурго подошел поближе, чтобы услышать, какое суждение гостья вынесет его сокровищу. – Жаль, что Пирс так мало интересовался картинами, – сказала она. – Это дало бы ему такой хороший отдых от политики, и он полюбил бы живопись, если бы уделил ей больше внимания, Пирс так тонко чувствовал живопись.

– Да, действительно, – сказал Ричард Куин. – Между прочим, у нас много альбомов с акварелями, которые он писал в Ирландии, на Цейлоне и в Южной Африке.

– Где сейчас эти альбомы? – спросила Корделия с внезапной паникой. – Главное – не потерять их, мы вечно всё теряем.

– Дорогая, они у меня, – кротко ответила мама и продолжила: – У него не было музыкального слуха, и так или иначе музыка ему не подошла бы. Но живопись – спокойное искусство, а ему нужен покой.

– Что ж, покоя можно достичь по-разному, – заметил мистер Морпурго. – О, какая у вас семья! – простонал он. – Вы смотрите на картину и оцениваете ее по достоинству; по тому, как вы не отрываете взгляда вот от этой, я вижу, что вы понимаете ее форму и цвета, и однако же все они обращают ваши мысли к Пирсу. Впрочем, для вас все, абсолютно все, превращается в мысли о Пирсе, не так ли?

– Вы должны нас простить, – сказала мама, – мы ничего не можем с собой поделать. И право же… – добавила она раздраженно, но потом осеклась и улыбнулась. На мгновение ей показалось, что мистер Морпурго ведет себя глупо, но он был таким славным, что признать за ним глупость казалось неправильным, даже если на то имелись основания. – И право же, в этом нет ничего дурного. Даже если бы речь шла не о Пирсе, а он, разумеется, неизмеримо превосходит всех прочих людей, разве не естественно, что жена думает о своем муже, а дети – о своем отце?

– Да, – согласился мистер Морпурго, – конечно, естественно. Можно даже сказать, что в этом-то и заключается вся суть природы, – эта мысль, по-видимому, пришлась ему по душе. С минуту он согревался ею, а потом серьезно произнес: – А сейчас идемте, и я познакомлю вас с теми, о ком по естественным причинам думаю сам. Идемте знакомиться с моей женой и дочерьми.

Дворецкий, в соответствии со своим образом шекспировского придворного отошедший на пару шагов от нас с видом человека, удаляющегося в другую часть леса, выступил вперед и в темпе белого стиха открыл дверь. Мы очутились в большой комнате, которая показалась нам сверкающей и обескураживающей. Свет, струившийся из высоких окон, отражался от канделябров, парчовых занавесей, стекол на картинах, шкафов-витрин и бесчисленных хрустальных и серебряных вещиц; а среди стульев и столов в стиле буль[8] стояли несколько гигантских ширм из цветов четырех или пяти футов в высоту. В конце комнаты виднелась темная на фоне окна группа людей, от которой после слишком долгого промедления отделилась высокая округлая фигура. Это оказалась миссис Морпурго, и она была крайне удивлена. На ней красовалась шляпа: в те времена все светские женщины носили шляпы, когда принимали друзей за обедом. Шляпа миссис Морпурго поражала размерами, а густые золотисто-рыжие волосы под ней были высоко уложены в форме фригийского колпака, отчего голова казалась неестественно крупной, так что было ясно видно, что она откинула ее назад, словно столкнувшись с чем-то непостижимым. Тело ее тоже было увеличено рукавами-фонариками и пышной самоподдерживающейся юбкой с оборками, и, таким образом, вопросительное пожатие плечами и нерешительность походки также были увеличены. Поразили ее не мы, на нас ее взгляд не задержался. Казалось, она не ожидала, что кто-нибудь, кто угодно, войдет именно в эту дверь; а поскольку в комнате имелись еще две двери, а три юные девушки за ее спиной улыбались, словно наблюдая до смешного знакомую сцену, я подумала, что мистер Морпурго упрямо вошел в эту комнату через дверь, которой по какой-то причине нельзя было пользоваться, точно так же как папа, уходя спать, вечно забывал погасить газ в своем кабинете. Однако со стороны миссис Морпурго казалось странным раздражаться из-за такого пустяка в этот момент, потому что ее муж был охвачен возвышенным восторгом. Если бы он встретился со мной взглядом, я бы не осмелилась улыбнуться.

Хозяин сказал:

– Эрмини, это моя старая подруга Клэр Обри. – Его голос дрогнул, и он прочистил горло. – Жена того самого Пирса Обри, которым я так восхищаюсь, – объяснил мистер Морпурго. – А это ее дети Корделия, Роуз и Ричард Куин, – медленно произнося наши имена, он развел руками вокруг нас отеческим жестом, выражавшим надежду на то, что его семья и наша навеки сольются воедино под покровом его любви. Но он тут же прервал свой жест. Будь тот завершен, охватил бы и мистера Вайсбаха, который в этот момент выступил из-за пирамиды гладиолусов и роз и встал рядом с девушками. Манера, в которой мистер Морпурго воскликнул: «А, Вайсбах!» – слишком жестоко давала понять, где заканчивается объявленный им план опекунства. Хотя мистер Вайсбах явно не нуждался в усыновлении, поскольку был элегантно одетым седовласым господином средних лет с аккуратной бородкой, очень похожим на короля Эдуарда Седьмого, он вполне мог обидеться.

– Помнишь, Эрмини, я так часто рассказывал об этих молодых людях, – снова начал мистер Морпурго, но его замечание разбилось о стену полнейшего недоумения его жены. Голос хозяина сорвался, руки умоляюще затрепетали, а потом замерли. Он еле слышно выдохнул какую-то любезность.

Я неправильно истолковала причину удивления миссис Морпурго. Мы не вошли не в ту дверь. Но ее муж вошел в комнату и привел с собой нас, и она удивилась этому, потому что все, что делал ее муж, казалось ей необъяснимым. Это я поняла очень скоро, поскольку у миссис Морпурго не было секретов. Она достаточно хорошо контролировала свои слова, произносила те же фразы, что и матери наших школьных товарищей, когда мы приходили к ним на чай, но, когда говорила, правда гремела в интонациях ее властного голоса, выражениях, скользящих по ее лицу, отчетливых, как слова на афише, и ее энергичных движениях.

– Это Маргерит, – сказала она моей матери, – а это Мари-Луиз, – почти взрослые или просто взрослые, как лучше сказать? Прямо как ваши Корделия и Роуз. О да, они ужасно горделивы, – не так ли, мои милочки? А вот наша малышка Стефани. Ваш мальчик того же возраста? – Но ее ясные, выпуклые, ошеломительно яркие серо-зеленые глаза говорили: «Что ж, я делаю то, что он хочет, но почему он хочет, чтобы я это делала? Кто такие эти люди, что он мне их навязывает?» – А значит, между ними разница в три месяца, но он на несколько дюймов выше, – продолжала она, и ее интонации вопрошали: «Что из этого может выйти, если я по его настоянию буду с ними любезничать? У нас с ними нет ничего общего, как мне поддерживать отношения, даже если я их начну?»

Посреди любезного замечания обо мне и Корделии она раздраженно закусила губу и вздрогнула. «Вечно одно и то же, – с тем же успехом могла произнести дама вслух, – он никогда не перестанет делать такие вещи, это невыносимо».

Потом ее глаза сверкнули, и она отвернулась от нас.

– Эдгар, дорогой, – сказала миссис Морпурго, делая вид, будто проясняет по крайней мере одно недоразумение в этом беспорядочном мире, который создается вокруг нее против ее воли, и следя, чтобы муж не предъявил ей одно из своих нелепых обвинений, будто это она вносит неразбериху, – ты, вероятно, удивился, увидев здесь мистера Вайсбаха, но он позвонил сразу после твоего ухода и очень хотел тебя повидать, поскольку только что вернулся из Италии, где накупил всевозможных прелестных вещиц, и я подумала, что, раз уж мы пригласили на обед миссис Обри и ее детей, то будем рады видеть и мистера Вайсбаха.

В благодушной улыбке, которая все время сияла между аккуратно подстриженными усами и остроконечной бородкой мистера Вайсбаха, появилась холодность, а мистер Морпурго склонил голову, как будто слова его жены отозвались эхом и он прислушивался к нему с научным интересом. Крайняя усталость, с которой миссис Морпурго произнесла последнюю фразу, как нельзя яснее давала понять, что раз уж ее муж настаивает, чтобы она попусту тратила время на этот обед, то почему бы мистеру Вайсбаху, который также посягал на ее время, не потратить тот же самый отрезок времени. Мама смотрела на нее с жалостью, которую всегда испытывала к людям с особыми недостатками, одна из дочерей хихикнула, тиканье золоченых бронзовых часов на каминной полке стало очень громким. Миссис Морпурго взглянула на мужа с выражением, которое можно было предсказать. «Опять ты ведешь себя необъяснимо, – удивлялась она про себя, водя твердым пальцем по губам в притворном недоумении. – Как то, что я только что произнесла, могло кого-то задеть?»

– Почему бы вам не присесть? – яростно обратилась она к моей матери, увлекла ее к креслу у камина и осталась стоять рядом, время от времени покачиваясь на каблуках, как если бы странность происходящего буквально выбила ее из равновесия, и раздраженно развлекая гостью легкой беседой. Свет из высоких окон озарял хозяйку во всем великолепии. На ее лице не было ни одной морщинки. Кожа миссис Морпурго была гладкой и сияющей, как тонкий фарфор. Казалось, это как-то связано с ее трудностями в восприятии.

Я осталась с двумя старшими дочерьми и улыбнулась им, поскольку они вызвали у меня уважение. Девушки избежали уродства своего отца, но и не унаследовали красоты матери, которая и впрямь была очаровательна. Хотя миссис Морпурго боролась с непринужденностью каждым своим словом, она обещала покой мягкой упругостью, сиянием своей плоти, глаз, кожи и волос. Но ее дочери, одетые в блузки и юбки-колокола, были безукоризненно опрятны, еще опрятнее, чем Корделия. Мне не пришло в голову, что их одевает горничная, поэтому я приписывала им расторопность, утонченность и аккуратность. Я представляла, как они готовятся к новому дню в изумительно опрятных спальнях, очищенных прохладным утренним светом, стоя перед своими псише[9] и собирая блузки в ровные складки на талиях, а позади них находятся узкие, гладко заправленные кровати, почти не смятые за ночь. Я смутилась, когда они ответили мне несомненно сдержанными и, возможно, насмешливыми улыбками. Корделии повезло больше, потому что мистер Вайсбах беседовал с ней вежливо, как со взрослой; именно этого я и ожидала в доме мистера Морпурго, обитатели которого, как я полагала, считают само собой разумеющимся, что нужно относиться с уважением ко всем, кого они встречают. Ричард Куин спросил мистера Морпурго о миниатюре на одном из столиков, и хозяин ответил:

– Интересно, что тебе захотелось узнать, кто это. Его обожает моя малышка Стефани. Он был баварским маршалом ирландского происхождения. Стефани, иди сюда и расскажи Ричарду Куину все, что о нем знаешь. – Этого я тоже ожидала здесь – его счастливой, безобидной педантичности, его наслаждения знаниями, которые были чисто декоративными, как цветы, в отличие от знаний моего отца, служивших топливом для его воинственных кампаний. Но Маргерит и Мари-Луиз, которые продолжали молчать и делать вид, будто я их забавляю, оказались не такими, как я думала. Приходилось признать, что Мэри, возможно, права. Возможно, мир и впрямь кое в чем походил на школу.

Внезапно миссис Морпурго оборвала беседу с мамой и заметила голосом, полным отчаяния:

– Ах, обед ужасно запаздывает!

– Нет, – холодно ответил мистер Морпурго. – До нашего обычного часа еще три минуты.

– Поверить не могу, – проговорила миссис Морпурго. – Как странно, иногда время проходит так быстро, а иногда – так медленно. Что ж, за обедом, – произнесла хозяйка с видом утопающего, цепляющегося за соломинку, – мы сможем послушать мистера Вайсбаха, который расскажет нам обо всех сокровищах, найденных им в Италии. Это сокровища, – объяснила она нам с легким смешком, – для мистера Вайсбаха и моего мужа, но не для меня. Можете ли вы выносить этих глупых застывших мадонн с уродливыми маленькими иисусиками? И никакой перспективы! Что такое картина без перспективы? – спросили ее поднятые глаза не только у своей семьи и гостей, но и у позолоченного расписного потолка. – Я говорю мужу, что моя Мари-Луиз может написать картину лучше, чем все его флорентийцы и сиенцы. Но он мне не верит. Муж гонится за модой, – поведала она маме. – По моему убеждению, одни вещи прекрасны, а другие безобразны, и ничто этого не изменит. Соловьи и розы, – вдруг сказала миссис Морпурго мужу голосом, резким от ненависти. – Еще немного – и ты станешь уверять меня, будто в них нет красоты.

– А вот и Мэннинг пришел сказать нам, что обед готов на две минуты раньше, – тихо и печально произнес мистер Морпурго.

Когда мы вышли из комнаты, нас провели через лестничную площадку в другое помещение на том же этаже, и он спросил позади нас:

– Разве мы обедаем не в столовой?

Мы все остановились. Дворецкий снова напомнил мне шекспировского придворного.

– Мне и в голову не приходило, что сегодня ты пожелаешь обедать внизу, – ответила миссис Морпурго, в очередной раз демонстрируя свою способность удивляться.

– Я хотел показать миссис Обри и детям комнату, Клодов и Пуссенов, – сказал мистер Морпурго.

– Клодов и Пуссенов – возможно, но комнату-то зачем? Разве в ней есть что-то особенное, кроме огромных размеров? – спросила миссис Морпурго, наморщив нос. – Но боже мой, не вернуться ли нам всем в гостиную и дождаться, пока стол накроют в столовой? Это вполне осуществимо, – сказала она, словно приглашая палача пустить в ход топор. – Если, конечно, вы не против подождать.

– Среди нас шесть человек моложе девятнадцати лет, – любезно сказал мистер Морпурго, – и с ними должно быть что-то не так, если они не настолько голодны, что вырвать обед у них из-под носа было бы чистой жестокостью. – Стефани висела на его руке, и он внезапно привлек ее к себе. Похоже, отец считал ее самой славной из своих дочерей. Возможно, так оно и было. Она хорошо поладила с Ричардом Куином. – Даже у этой худенькой малышки волчий аппетит. А мистер Вайсбах и я достигли того возраста, когда люди становятся привередливы в еде и предпочитают не притрагиваться к обеду, простоявшему двадцать минут. Но в следующий раз, когда к нам придут Обри, мы должны пообедать в столовой. Не забудете, Мэннинг?

Комната, где мы обедали, не была рассчитана на такое количество гостей. Очевидно, хозяева обедали там в семейном кругу. Здесь было довольно красиво; и мы с Корделией и Ричардом Куином с интересом увидели, что стены увешаны фотографиями и картинами, изображавшими не только людей, но и множество лошадей, быков, коров и собак. Стол оказался слишком мал, так как нас теперь было одиннадцать: к нам присоединилась французская гувернантка дочерей, женщина в черном платье, с таким же злорадным выражением лица, как у дворецкого. Она сидела со склоненной головой отчасти потому, что ее, вероятно, пригибал к земле огромный шиньон из каштановых волос, но в то же время гувернантка, похоже, надеялась избежать внимания, чтобы не быть втянутой в разговор и не сказать лишнего. Этот способ был настолько изощренным, что создавалось впечатление, будто она не очень умна. Но умом не отличались и другие домочадцы. Миссис Морпурго, несомненно, предпочла обедать в такой тесноте, чтобы выразить раздражение оттого, что ей приходится принимать мистера Вайсбаха и нас; тем не менее ее ошеломило неудобство, которое она на себя навлекла.

– Мы сидим друг у друга на головах! – сказала хозяйка, недовольно озираясь. – Это довольно неудобно. Миссис Обри, я должна извиниться. Стефани и ваш сын могли бы пообедать вместе в классной комнате, но я об этом не подумала.

– Нет, так бы не сгодилось, – сказал мистер Морпурго, – видите ли, я посадил слева от себя не Корделию, а Ричарда Куина, чтобы Стефани села по другую руку от него и узнала, какими умными бывают ее ровесники, и время от времени я собираюсь перегибаться через него и говорить ей, как я потрясен этой разницей.

Миссис Морпурго, не слушая, продолжала:

– В самом деле, я должна извиниться, у меня была такая мигрень, что все вылетело из головы.

Внезапно она погрузилась в задумчивость, и, когда мистер Вайсбах к ней обращался, отвечала ему односложно, и, возможно, так и не очнулась бы от своих мрачных грез, если бы ее не пробудили странные последствия его интереса к Корделии. Он сидел справа от миссис Морпурго, напротив сестры, и постоянно заговаривал с хозяйкой о ее имуществе и интересах, но перед окончанием каждого высказывания переводил взгляд с нее на Корделию, так что имущество и интересы, казалось, переходили к моей сестре.

– Я провел в Падуе всего день, – сказал он миссис Морпурго, – но воспользовался возможностью посетить вашу очаровательную кузину маркизу Аллегрини. – Его глаза устремились на Корделию задолго до того, как он произнес это итальянское имя, и создалось впечатление, будто моя сестра внезапно обзавелась кузиной-маркизой.

– Вы по-прежнему разводите этих очаровательных маленьких французских пуделей?

В ходе этой короткой фразы право собственности на собак также перешло от миссис Морпурго к Корделии. Поглощенность мистера Вайсбаха моей сестрой была так велика, что Маргерит и Мари-Луиз вскоре заметили ее, переглянулись через стол, вскинули брови и захихикали, а гувернантка-француженка подняла голову и осуждающе зашипела. Ее нельзя было назвать женщиной с легкой рукой. Этот звук вырвал миссис Морпурго из задумчивости, и хозяйка со страхом огляделась по сторонам, опасаясь, что в то время, когда она утратила бдительность, случилось что-то неблагоприятное для нее. Миссис Морпурго подняла голову в полной уверенности, что, стоит ей завладеть вниманием присутствующих, все уладится.

– Что ж, давайте послушаем, какие сокровища мистер Вайсбах отыскал в Италии, чтобы доставить удовольствие моему мужу, но никак не мне, – произнесла она так громко, что все замолчали.

– Панно Лоренцетти, – сказал мистер Вайсбах мистеру Морпурго.

– Какого Лоренцетти? – спросил тот.

– Амброджо, – ответил мистер Вайсбах. – Вы ведь не любитель Пьетро[10].

– Ах вы шельмец, – сказал мистер Морпурго, – вы непременно посчитали бы меня таковым, если бы нашли Пьетро.

– Задумывались ли вы когда-нибудь, насколько тяжело мне вести дела с таким человеком, как вы, который так хорошо меня понимает? – отозвался мистер Вайсбах. – Но, как бы там ни было, это Амброджо, и атрибуция не вызывает сомнений.

– К черту атрибуцию, – сказал мистер Морпурго. – Оно выглядит как Амброджо? Одно должно быть равно другому, но вы, пройдохи, становитесь такими учеными, что часто это не так. Амброджо Лоренцетти! Ну, в любом случае оно будет для меня слишком дорогим.

– Я бы, безусловно, сочла его слишком дорогим, – заявила миссис Морпурго всему столу. – Впрочем, мой муж волен поступать по-своему, ведь это его дом, – с неприязнью проговорила она. – Весь, кроме моей гостиной. Гостиная, где мы только что побывали, как и картины в ней, принадлежит мне, – уведомила она нашу маму, давая понять, что классовые различия ничего не значат и одна женщина всегда поймет другую. – Я бы даже сказала, что мне принадлежит целое столетие, ибо все в гостиной относится к восемнадцатому веку, в котором следовало бы родиться и мне самой. – Хозяйка размашистым жестом подняла бокал, подчеркивая свою утонченность. – В ту эпоху все было идеально, и мои картины не исключение. Миссис Обри, вы должны на них взглянуть. Пара Шарденов[11]. Три прелестных Грёза[12]. Удри[13]. Ларжильер[14]. Фрагонар[15]. Дивная Виже-Лебрён[16], принадлежавшая моей прабабке. И конечно же, Прюдомм[17], хоть и поздний. Весь остальной дом мой муж и мистер Вайсбах вольны заполнять своими святыми и мадоннами с деревянными лицами, а также картонными пейзажами, на которых деревья торчат из земли, будто телеграфные столбы. Их, похоже, не заботит то, что они не смотрятся в этом доме, который, если уж на то пошло, с натяжкой можно отнести к стилю ренессанса.

– Более-менее, – с улыбкой согласился мистер Морпурго.

– О, более! – отозвалась миссис Морпурго. – В этом доме нет ничего менее; всюду более, и более, и более, и даже слишком много. Но мне ли роптать? Ведь я всегда могу запереться среди настоящих картин в своей гостиной, которая была со мной всю мою жизнь. Ибо после смерти отца я перевезла эту комнату в ее нынешнем виде из своего дома во Франкфурте.

– Из Франкфурта! – обрадовалась мама. – Вы из Рейнской области! Так вот почему у вас и ваших дочерей такие очаровательные французские имена. Вы, разумеется, двуязычны. Франкфурт произвел на меня впечатление города, где сливаются французская и немецкая культуры.

– Значит, вы бывали во Франкфурте? – спросила миссис Морпурго.

– Я несколько раз там играла, – ответила мама.

– Играли? Во что? – недоумевающим тоном спросила миссис Морпурго, словно подозревая, что мама – футболистка.

– Я же говорил тебе, дорогая, – вмешался мистер Морпурго, – миссис Обри – та самая Клэр Кит, пианистка.

– Прошу меня простить, – сказала миссис Морпурго. – Я никогда не запоминаю имен музыкантов, за исключением таких, как Падеревский[18]. Так вы говорили, что знаете Франкфурт?

– У меня было там несколько весьма хороших концертов и одно очень душевное частное выступление, – непринужденно ответила мама, полагая, что миссис Морпурго приятно будет услышать теплый отзыв о своем родном городе. – Меня тайно пригласили сыграть фортепианный квинтет на золотой свадьбе банкира и его жены, причем композитором оказался сам банкир, который в молодости был великолепным музыкантом, но предпочел музыке банковское дело. Его сыну и дочерям пришла очаровательная идея нанять профессиональных исполнителей, чтобы те сыграли после семейного банкета его любимое сочинение, и старик был в восторге. Мне навсегда запомнилась та прелестная комната, да-да, очень похожая на вашу гостиную, залитая светом свечей в огромных серебряных бра, отражавшихся в огромных зеркалах. А какие славные люди! Я близко подружилась с одной из дочерей и однажды даже остановилась у нее, когда выступала в Бонне. Ах, вы из Франкфурта, как я вам завидую! Этот мир, не являясь аристократическим, был бесконечно изыскан.

Оглядываясь назад, я вижу, что моя мать с предельным простодушием описывала общество таким, каким его видела; но вполне естественно, что это не понравилось миссис Морпурго. Мама этого не заметила и радостно продолжала:

– Мои дети подтвердят вам, как часто я рассказывала им о Франкфурте. Всюду был такой восхитительный восемнадцатый век, и не только в домах, кажется, я помню один прекрасный банк с чудесной кованой лестницей.

– «Бетманн-банк», – подсказал мистер Морпурго. – Первый Ротшильд когда-то служил там посыльным. Семейный банк моей жены тоже был красив. Ее девичья фамилия – Кроссмайер.

– О, да ведь я хорошо знала Кроссмайеров, – сказала мама. – Я бывала у них всякий раз, как туда приезжала, они жили в…

– Нет, – отрезала миссис Морпурго.

– То были кузены моей жены, – пояснил мистер Морпурго. – Дом, откуда я похитил свою невесту, находился на…

– Значит, я была знакома и с вашими родителями, – сказала мама. – Кроссмайеры однажды взяли меня с собой на прием в дом своего кузена, где подавали вкуснейший крюшон под названием «Лесной чемпион». Как странно, должно быть, я видела там те же прекрасные вещи, которыми мы только что любовались в вашей гостиной! Надо же, среди этих картин и фарфора я играла дуэтом с вашей кузиной Эллой Кроссмайер. Это ведь ваша кузина? Хотя она была старше вас, возможно, приходилась вам тетей.

– Она моя кузина, – ответила миссис Морпурго.

– С ней я сошлась особенно близко, – с ностальгией продолжала мама. – Нас связывала особая симпатия, потому что она любила музыку. Довольно долго Элла даже надеялась, что сможет играть профессионально.

– О, разумеется, непрофессионально, – с улыбкой сказала миссис Морпурго.

– Да-да, хотя это может вас удивить, – продолжила мама, не улавливая сути. – Но любители легко обманываются вежливостью родственников и друзей. – Корделия резко дернула головой. – Но Элла была очаровательной девушкой, и, как я уже сказала, мне навсегда запомнился Франкфурт как один из самых культурных городов Европы.

– Возможно, когда-то так и было, – произнесла миссис Морпурго. – Я покинула его совсем молодой, – с досадой добавила она. – Но в любом случае наши картины выглядели как картины. Я уверена, – обратилась хозяйка к мистеру Вайсбаху, – что в глубине души вы понимаете: картины должны выглядеть как мои, а не как ваши.

Но он не ответил. Взор его был прикован к золотисто-рыжим локонам Корделии, ее ясным глазам цвета моря, ее маленькому прямому носу с крошечным плоским треугольником под самым кончиком, ее мягкому, но упрямому розовому рту, ее округлому подбородку, очерченному изящно, как чаша. Миссис Морпурго проследила за его взглядом и замерла. До тех пор она бросала на нас лишь смутные, рассеянные, мимолетные взгляды, но сейчас пристально уставилась на Корделию и погрустнела; словно гадала на картах и вытащила туз пик. Внезапно присмирев, она оглядела сидящих за столом, словно умоляя кого-нибудь сказать что-то, что могло бы ее отвлечь. При виде дочерей к ней вернулась всегдашняя раздражительность, и она, снова взглянув на мою безупречную и собранную сестру, пробормотала гувернантке:

– Неужели вы не можете приучить девочек сидеть с прямой спиной?

Гувернантка подняла голову с обреченным видом, который не должен был остаться незамеченным. Повисло гнетущее молчание, и миссис Морпурго принялась забрасывать маму вопросами:

– Значит, вы много где побывали? Кажется, ваш муж тоже большой путешественник? Если не ошибаюсь, Эдгар говорил мне, что он отправился в путешествие?

Мамины глаза стали огромными, она открыла рот, но из него не вырвалось ни слова. Я лишилась дара речи от желания убить миссис Морпурго.

– Да, папа уехал, чтобы написать книгу, – подала голос Корделия, чуть нахмурив свои белые брови.

– И куда же он уехал? – спросила миссис Морпурго. – Куда уезжают, чтобы писать книги?

Корделия не нашлась с ответом. Она неопределенно повела ладонью и оглядела нас, словно прося пощады. Ричард Куин наклонился вперед со своего места в конце стола и сказал:

– Мой отец отправился в Тартарию.

– Да, он отправился в Тартарию, – подтвердил мистер Морпурго и на секунду положил руку на запястье моего брата.

– В Тартарию, – повторила мисcис Морпурго, возясь со своим каре ягненка. – Это подходящее место, чтобы написать книгу? – с остроумным видом спросила она.

Ей никто не ответил, и миссис Морпурго подняла глаза и увидела, что ее муж смотрит на нее с неприкрытой яростью. Она отшатнулась, как будто его ненависть обладала определенной дальнобойностью и ей хотелось отступить за ее пределы, и принялась вертеть своей крупной, вздорной, красивой головой. Хозяйка зашла дальше, чем сама того желала; она намеревалась вести себя почти, но не совсем невыносимо. Мы снова увидели, что миссис Морпурго говорит себе, будто не имеет ни малейшего представления, каким образом преступила границы дозволенного. Разве она допустила какую-то вопиющую бестактность? И даже если так, какое это имеет значение, если обидеться могут только эта невзрачная женщина, эта никому не известная миссис Обри, эти скучные девушки да этот школьник? Все это просто очередная блажь ее мужа. Презрение миссис Морпурго к нему вернулось. Она покачала головой, чтобы выбросить из нее весь этот вздор, и вернулась к еде. Но ее руки дрожали.

Вновь наступившую тишину нарушил звон колоколов, и еще раз, и еще.

– Кто-то женится и раздувает из этого большую шумиху, – c отважной жизнерадостностью заметил мистер Вайсбах.

– Не знал, что мы живем так близко к церкви, – сказал мистер Морпурго.

– Ты никогда не замечал, что прямо за углом церковь Святого Иакова? – спросила миссис Морпурго.

Колокола продолжали звонить. Со смеющихся губ Маргерит рвались какие-то слова. Наконец она не удержалась.

– Ах, наверное, это звонят по случаю свадьбы капитана Уэра.

Итак, она это произнесла. Две ее сестры прятали улыбки. Они были точь-в-точь похожи на самых противных девочек из школы.

– Почему это? – рассеянно осведомился мистер Морпурго.

– Маргерит говорит ерунду, – ответила миссис Морпурго. – Этот человек женится в Пау, а не в Лондоне.

– Да, – отозвалась Маргерит, – но разве сегодня не тот самый день?

– Кто такой капитан Уэр? – спросил мистер Морпурго. Такой уж у него был характер. Если он слышал имя, любое имя, ему непременно хотелось узнать все о человеке, который его носил.

Маргерит замялась. Ее сестра подзадоривающе блеснула на нее глазами. Взгляд Маргерит ответил: «А! По-твоему, я не посмею, так вот же тебе!» Она со злобной невозмутимостью продолжала:

– О, это красавец-капитан, который учил нас верховой езде все то время, что мы были в Пау. Мы с ним стали большими друзьями, – бесхитростно закончила она, – и очень удивились, когда две недели назад он сказал нам, что женится на дочери богатого старика, который держал нашу гостиницу. Уэр не упоминал об этом ни словом, пока не разослали приглашения. Нас позвали, – добавила она так, словно в этом и заключалась вся соль шутки.

Гувернантка вскинула голову. Она перестала выглядеть притворщицей; издала звук, но не «тсс», а благородный и вульгарный возглас отвращения, какой я однажды слышала от женщины, увидевшей на улице, как пьяница повалился на испуганного ребенка. До этого момента три девушки смотрели в свои тарелки, подергивая уголками ртов; они не просто наслаждались страданиями своей жертвы, но и демонстрировали это, чтобы ей стало еще больнее. Они действительно были очень похожи на худших девочек из школы. Но презрительное восклицание гувернантки, прозвучавшее так, словно она едва удержалась, чтобы не сплюнуть, напугало девушек до секундного оцепенения. Они повернулись к своему отцу, словно ожидая, что он защитит их от ее гнева, но его взгляд был прикован к лицу Стефани. Думаю, мистер Морпурго ужаснулся, потому что она показала себя ничем не лучше сестер. Потом он взглянул на миссис Морпурго, которая в одно мгновение превратилась из преследовательницы в преследуемую. В ней не осталось ничего грозного. Она попыталась продолжить есть, но не смогла проглотить ни кусочка и вскоре отложила нож и вилку и села совершенно неподвижно, подняв подбородок и опустив веки, как люди, удерживающиеся от слез.

– Хотел бы я, чтобы вы поглядели на мою жену верхом на лошади, – обратился мистер Морпурго к моей матери. – Ни одной женщине так не идет амазонка. Даже самой австрийской императрице. Моя дорогая Эрмини, я так рад, что ты вернулась домой; так что, когда я хвастаюсь тобой, мои друзья видят: я не преувеличиваю. А сейчас, Вайсбах, расскажите нам о своем Лоренцетти.

После обеда показалось, что нам все-таки удастся хорошо провести время. Мы пересекли лестничную площадку и перешли в библиотеку, первую из анфилады маленьких комнат, идущих вдоль той стороны дома. Там мистер Морпурго спросил Ричарда Куина:

– Тебе хочется остаться здесь и полистать книги, не так ли?

Ричард Куин кивнул. Он был совершенно белый, что казалось странным, потому что обычно, когда случалось что-нибудь неприятное, брат проделывал в уме фокус – и оно исчезало. Но, разумеется, аннулировать миссис Морпурго и ее дочек было бы трудно.

– Вон там, на этажерке, стоит часослов с замечательными иллюстрациями, – сказал мистер Морпурго. – Сядь на ту банкетку и погляди на него. Или возьми с полок все, что захочешь, и позвони, если какие-то книги окажутся слишком тяжелыми, чтобы перенести их самому. – Он обнял моего брата за плечи, и на секунду я увидела в них двух мужчин, мужчин из преимущественно женских семей, которые находят утешение друг в друге.

Потом остальные из нас прошли через еще одну комнату, заставленную шкафами-витринами, полными фарфоровых фигурок, в комнату на углу, залитую светом из окон в двух внешних стенах и увешанную шелком, не совсем серым и не совсем голубым. Там стояли несколько очень удобных стульев, и мы сели и выпили черного кофе, который мне совсем не понравился, из очень маленьких и очень красивых рубиново-красных чашечек, инкрустированных золотом. Три девушки сидели в другом конце комнаты в угрюмом и беспокойном молчании. Гувернантки с ними не было. Она убежала от нас на лестничной площадке, и мы увидели, как женщина торопливо поднимается по ступенькам на верхний этаж, подобрав юбки и широко расставив локти с живостью и развязностью базарной торговки, которых никак нельзя было предположить за ней, когда она скользнула в столовую. Миссис Морпурго взяла свой кофе и пила его у окна, двигая головой, словно пыталась разглядеть что-то внизу на улице.

Мистер Морпурго отставил свою чашку и сказал лакею:

– Пожалуйста, поставь мольберт, но сначала спроси мистера Кессла, не будет ли он так любезен к нам присоединиться.

Затем хозяин с радостным самодовольством сообщил нам:

– Вы можете посчитать эту комнату скучной, но она предназначена для особой цели. С севера и востока в нее проникает холодный свет, а стены и ковер не имеют определенного цвета, так что предмет можно видеть совершенно ясно, без отраженных цветов, искажающих его собственный. И я привел вас сюда, потому что хочу, чтобы вы увидели предметы из коллекций, начатых моими родителями. Но кое-какие из вещей, которые вам понравятся больше всего, буду показывать не я, потому что Эрмини знает о них больше меня. Дорогая, будь добра, продемонстрируй им мамину коллекцию фарфора Челси и Боу[19]: ты разбираешься в подобных вещах намного лучше, чем я.

Миссис Морпурго круто развернулась.

– Увы, об этом не может быть и речи! – воскликнула она. К моему изумлению, в ней не осталось ничего жалкого, она снова превратилась в духовой оркестр; отвернувшись к окну, хозяйка не предавалась горю, а восстанавливала свою способность к наглому удивлению. – Нет, об этом и думать нечего! Ах, если бы это было возможно! Но мы с девочками должны ехать на благотворительный праздник в парк Ганнерсбери. Ротшильды, сами понимаете, – пояснила она маме, подразумевая, мол, уверена, что мама не понимает. – Это мероприятие в помощь всем этим бедным лошадям в каких-то краях. Ротшильды очень любят лошадей. Я так давно согласилась прийти, что никак не могу нарушить обещание. – Похоже, она была неспособна скрывать свои тайные мысли, не только когда они оскорбляли других, но и когда они показывали в дурном свете ее саму. По выражению лица миссис Морпурго было ясно: она только что сказала неправду, думала, что ее муж это поймет, и сейчас импровизировала. – По правде говоря, – продолжала она, – я наказана за свою нечестность. Я написала из Пау, что с удовольствием приду на этот проклятый праздник, чтобы показаться любезной, полагая, что у меня нет ни малейших шансов вернуться сюда в ближайшие несколько месяцев из-за болезни моей матери и что, когда придет время, у меня найдется идеальное оправдание, потому что я буду там, в Пиренеях, в сотнях, нет, даже в тысячах миль от Лондона. Но вот я здесь, и леди Ротшильд звонила дважды с тех пор, как увидела в «Таймс», что я вернулась. Я не могу, право же, не могу ее разочаровать. – Она сделала паузу, совершенно расслабившись. Но так как мистер Морпурго не сказал ничего, чтобы нарушить молчание, ее красивые черты снова нарушили свой строй, она выглядела встревоженной. – Надеюсь, ты не станешь уверять, будто мы в том положении, чтобы отказывать Ротшильдам? – желчно спросила миссис Морпурго. – К тому же выехать нужно пораньше, дорога до Ганнерсбери занимает несколько часов. – Она обратилась за сочувствием к моей матери: – Не правда ли, утомительно, когда друзья живут ни в городе, ни в деревне? Приходится отправляться на машине в поездку, которую следовало бы совершить на поезде, но поезда в такие пригородные районы не ходят. Что ж, нам пора. Миссис Обри, я знаю, вы поймете. И ты тоже, Эдгар. – Снова стало видно, что она слегка напугана затянувшимся молчанием мужа. – Я тебя предупреждала. Давным-давно. Да-да, предупреждала. Я сказала тебе, что сегодня днем буду занята. Я всегда, с самого начала, говорила: «Обед, обед – это еще куда ни шло, но сразу после него мне нужно будет уехать».

– Я такого не помню, – любезно ответил мистер Морпурго. – Ну что ж, поезжай. Мы прекрасно обойдемся сами. Я послал за мистером Кесслом, он о нас позаботится, а мистер Вайсбах может заполнить пробелы, – с улыбкой сказал он. – Так что вы с девочками можете попрощаться и уехать, чтобы одарить бедных лошадей тем, что могли бы дать нам.

– Мне не обязательно уезжать сию же минуту, – сказала миссис Морпурго, внезапно оробев.

– О, лучше не затягивай, – посоветовал ей муж. – Как ты верно заметила, до парка Ганнерсбери дорога не ближняя, и если вы уедете позже, то можете помешать семье Обри, когда они начнут смотреть вещи.

Когда она и ее дочери удалились, время и место вновь пришли в порядок. Мы впервые по-настоящему заметили погожий день за окнами и этот огромный, уродливый, подобающе вместительный дом, который притворялся дворцом, но был чем-то лучшим – комплексом кладовых, набитых небесными сортами джема.

– Мои родители коллекционировали самые разные вещи, но среди них почти не было картин, кроме тех, которые они привезли из своих путешествий по континенту; остальные нашел я, – спокойно сказал мистер Морпурго. – Но я сохранил изначальные коллекции и даже пополняю их, мне нравится поддерживать порядок вещей. Необходимо поддерживать порядок вещей, – вздохнул он. – Есть изделия из бронзы, я люблю изделия из бронзы. Они по всему дому. Роуз, когда увидишь изделие из бронзы, подойди и посмотри на него, оно наверняка хорошее. Есть копия классической Андромеды, выполненная человеком по имени Бонакольси[20], известным как Антико, который работал в Мантуе, и это нечто большее, чем оригинал. Еще у меня есть целая комната гравюр, но я сомневаюсь, что они вас заинтересуют, хотя, вероятно, это потому, что они не интересны мне самому. Их любил мой отец, но опять-таки он любил технические тонкости, а я их ненавижу. Первое впечатление, второе впечатление, третье впечатление – все это знакомит с трудностями художника. Меня нравятся предметы, которые притворяются, будто их снесли как яйцо. Вы согласны, Вайсбах?

– Да, разумеется, – отозвался мистер Вайсбах. Но в своем нынешнем состоянии он согласился бы с чем угодно. Как только ему дали чашку кофе, он сел рядом с Корделией и с каждой минутой становился все более румяным и довольным, а та вошла в роль, которую когда-то разыгрывала на эстраде, и превратилась в замкнутую, мечтательную малютку, не сознающую собственной привлекательности и обмирающую от ужаса, как бы ее кто-нибудь не обидел, потому что она не знает за собой никаких прав на доброту этого мира. Он поднялся и сказал маме: – С вашего позволения я отведу мисс Корделию – какое прелестное имя! – в соседнюю комнату и покажу ей английский фарфор. – Мама без энтузиазма согласилась и даже издала слабый стон, когда он, проведя Корделию через порог, масляно произнес:

– Думаю, я делаю нечто в высшей степени подобающее: там есть по крайней мере две очаровательных статуэтки совершенно во вкусе мисс Корделии.

Затем лакей вернулся с мистером Кесслом, маленьким старичком в черном костюме, который подобострастно поклонился мистеру Морпурго, а потом уставился на него тираническим взглядом своих маленьких глазок. Нет, он не принес Джентиле да Фабриано: не был уверен, что требуется именно эта картина. Старик насупился, точно ребенок, которого просят поделиться игрушками. Когда он повернулся, чтобы направиться за картиной, лакей начал устанавливать мольберт и мистер Морпурго спросил, нельзя ли подвинуть его поближе к маме, чтобы ей не пришлось подниматься с дивана, когда принесут полотно. Мистер Кессл замер на пороге и сказал, чтобы лакей ставил мольберт на том самом месте, где, как он определил опытным путем в первые пять лет после постройки дома, картины смотрятся лучше всего, и, если мистер Морпурго имеет основания полагать, будто есть место получше, он, мистер Кессл, с радостью с ними ознакомится. Мистер Морпурго быстро ответил, что не имеет значения, где будет стоять мольберт, а мама сказала, что ей совсем нетрудно пересесть, но молодой лакей, не сдержавшись, раздраженно прищелкнул языком.

Как только мистер Кессл вышел, мистер Морпурго вполголоса сказал лакею:

– Ох, Лоуренс, не забывай, что ты тоже когда-нибудь состаришься. – А когда мы остались одни, вздохнул: – Как мне быть с Кесслом? От него житья нет всему дому, и я не знаю, что с ним делать. Это странная история. Он русский немецкого происхождения, праправнук дрезденского серебряника, оказавшегося в России вместе с группой ремесленников, которых завез туда Петр Великий. Но я не могу отправить его обратно в Россию, ведь с его отъезда прошло сорок лет и все, кого он знал, уже умерли. Кессл занимался своим потомственным ремеслом в «Фаберже», а потом его послали сюда, чтобы он привез русскому посольству новый набор столового серебра, изготовленный для него «Фаберже», и отреставрировал их знаменитый серебряный столовый сервиз, великолепную посуду со слонами. Ему так понравилось в Англии, что он решил здесь остаться, какое-то время работал на «Спинк»[21], увлекся всевозможными произведениями искусства за пределами своей компетенции и наконец попал к моим родителям в качестве смотрителя их коллекций. Тогда мы еще жили в нашем старом доме на Портман-сквер. Как жаль, что мы его покинули! Я уже рассказывал вам, почему мой отец построил этот барак, и это достойно уважения, однако моя жизнь здесь была не слишком счастливой. Но что меня всегда забавляло в истории Кессла, так это то, что он решил остаться в Англии после двух недель, проведенных в Сток-Ньюингтоне, куда русское посольство поместило его, чтобы он был поближе к какой-то специальной мастерской. Полагаю, это единственный случай, когда красоты Сток-Ньюингтона заставили кого-то позабыть о привязанности к родине. Но какой же я дурак! Вероятно, Кессл остался здесь не потому, что ему понравился Лондон, а потому, что с ним произошло что-то такое, что заставило его возненавидеть Санкт-Петербург. Клэр, почему вы разрываетесь надвое, пытаясь одновременно слушать меня и лихорадочно следить за тем, что видите в зеркале?

– Эдгар, вы должны меня простить, – выдохнула мама, – мне жаль этого бедного русского старика, и я рада слышать, что вы так заботитесь обо всех своих людях, но дверь в соседнюю комнату открыта, и мне видно отражение Корделии и мистера Вайсбаха, и я чувствую, что не должна спускать с них глаз; возможно, он очень славный человек, я уверена, что он очень славный, но так поразительно похож на короля Эдуарда.

– Клэр, Клэр, – рассмеялся мистер Морпурго, – вы не понимаете ваших детей. Вы знаете, что Корделия – очень приличная девочка, но вряд ли осознаете, что она еще и профессиональный боксер в юбке. Если мистер Вайсбах оскорбит ее чувство приличия, она отправит его в нокаут точно так же, как поступила бы и с королем Эдуардом, ежели бы он того заслужил. Однако мистер Вайсбах не сделает ничего предосудительного, поскольку надеется продать мне еще уйму картин. Целомудрие Корделии охраняет не только ее собственный бойцовский дух, но и множество давно умерших флорентийцев и сиенцев, которые, будь они живы, могли бы встать по другую сторону ринга. Впрочем, я сяду рядом с вами и понаблюдаю за ними на случай, если бедняга Вайсбах забудется и заработает переломы двух ребер и ключицы.

Он подлил себе кофе и, не переставая смеяться, сел на диван.

– Клэр, как с вами приятно, я забываю все свои беды. Роуз, точно так же случилось и в день, когда я познакомился с твоей матерью. Она подняла мне настроение, когда мне было очень грустно. Твоя мать тебе когда-нибудь об этом рассказывала?

– Нет, прошу вас, расскажите, – с жадностью ответила я, а мама нетерпеливо подалась вперед. Он постоянно упоминал об их первой встрече, тогда как она не сохранила о ней никаких воспоминаний. Но нам суждено было остаться в неведении. К нам вернулась миссис Морпурго.

– Садись, моя дорогая, – сказал мистер Морпурго.

Она осталась стоять.

– Я хотела прояснить кое-что, что, возможно, озадачило тебя за обедом, – нерешительно произнесла миссис Морпурго.

– Не помню, чтобы за обедом происходило что-нибудь такое, чего бы я не вполне понял, – сказал мистер Морпурго.

– Девочки хихикали, – грустно сказала миссис Морпурго.

– Право, Эрмини, тебе не стоило возвращаться, чтобы поговорить об этом! – он нежно взглянул на нее. Муж не мог вынести ее печали. – Да, девочки хихикали, и мне это не понравилось. У них была какая-то шутка, понятная им одним и, как я подозреваю, недобрая. Но тебе незачем забивать себе этим голову.

– Но я хотела объяснить, в чем дело, – возразила его жена. – Я знала, что рассердишься, да и как иначе? Но это был просто девчачий вздор. Маргерит и Мари-Луиз уже несколько месяцев дразнят Стефани за то, что она якобы влюбилась в этого капитана Уэра. Он был недурен собой. По-своему. И они притворяются, будто она огорчилась, когда он вдруг объявил, что женится. Но, разумеется, это полная ерунда. – Мистер Морпурго ничего не ответил, и миссис Морпурго продолжала стоять перед нами, покачиваясь взад-вперед на высоких каблуках. – Я подумала, лучше рассказать тебе, что к чему, – добавила она.

– Эрмини, дорогая моя, почему бы тебе не сесть? – сказал наконец мистер Морпурго. – Мне жаль, что ты из-за этого распереживалась. Ты заблуждаешься, глубоко заблуждаешься, полагая, будто я не понял, что произошло. Красивые учителя верховой езды всегда существовали и всегда будут существовать, они имеют право на существование, поскольку восстанавливают природное равновесие, которое сместилось слишком далеко в другую сторону. В мире слишком много некрасивых мужчин вроде меня, которые не становятся нисколько привлекательнее, когда садятся на лошадь. Уверяю тебя, я не злюсь на Стефани за ее несбыточные мечты. Они вполне естественны. Мне жаль лишь, что она страдала. Ведь я прекрасно знаю, что ты говоришь мне неправду.

Миссис Морпурго уставилась на него выпуклыми глазами.

– Я думаю, что Стефани была влюблена в капитана Уэра, – сказал мистер Морпурго.

– Это ерунда, – повторила она.

– Я тоже так думаю, – с улыбкой сказал мистер Морпурго. – Это ерунда. Но моя бедная девочка влюбилась в своего учителя по верховой езде. А такие вещи ничего не значат.

Она продолжала с сомнением смотреть на него, покачиваясь взад-вперед.

– Эрмини, уверяю тебя, на мой взгляд, тебе больше незачем об этом тревожиться, – медленно, с паузами между словами произнес мистер Морпурго таким же тоном, каким наша учительница математики обращалась к самым отстающим ученицам. – Есть вещи настолько печальные, что, когда они случаются с твоими близкими, на них нельзя сердиться. Я собираюсь забыть о том, что когда-либо слышал имя капитана Уэра, и надеюсь, Стефани тоже вскоре его забудет. Меня огорчает только, что она будет забывать его дольше, чем я. Ведь я знаю, что раны таких разочарований лечит только время.

Его жена промолчала, и он со вздохом продолжил:

– А теперь иди сюда и посиди с нами. Я пошлю Мэннинга, чтобы попросил мадемуазель отвезти девочек в особняк Ганнерсбери без тебя, и получу удовольствие от твоего общества, которого мне так не хватало, когда ты была в Пау.

– Я не могу этого сделать, – сказала миссис Морпурго. Она была озадачена. Несомненно, в его словах крылся какой-то второй смысл. Лучше как можно скорее уйти от него, пока она не увязла в его непостижимости. Миссис Морпурго вернулась к роли светской женщины. – Леди Ротшильд будет ждать меня. Зачем обижать людей? Нам с ними еще жить.

– Люди прекрасно смогут поесть клубнику со сливками со стеклянных тарелок в шатре без тебя, – сказал мистер Морпурго. – Но миссис Обри, Роуз и мне будет очень не хватать твоей компании.

Миссис Морпурго снова прибегла к своему притворному удивлению.

– Я счастлива, что мой муж так страстно желает моего общества, – заявила она маме. – Но мне странно, что его страсть вспыхнула настолько ярко именно сегодня, когда друзья ждут меня за много миль отсюда.

– Дело в том, что сегодня и впрямь особенный день, – сухо произнес мистер Морпурго.

Она опять превратилась в бестолковую ученицу, уставившуюся на доску.

– Не то что бы сегодня произошло что-то, чего не случалось раньше, – сказал он еще более сухо. – Но мы будем вести себя как ни в чем не бывало и сделаем вид, будто Стефани не повела себя безрассуднее, чем я был вправе ожидать.

– Я уже говорила тебе, что это ерунда, – в замешательстве повторила она.

– Да. Да. Пусть так, – ответил он. – А теперь сядь, моя дорогая. Сначала я хочу показать семье Обри некоторые из наших вещей, а потом, будь любезна, покажи им твои картины и твою гостиную, которыми они не успели полюбоваться до обеда. Потом наши гости вернутся домой в Лавгроув, и мы с тобой сможем провести вечер вместе.

По ее лицу пробежал испуг.

– Я уже сказала тебе, что мне несколько раз звонила леди Ротшильд, – возразила миссис Морпурго. – Она хочет, чтобы я сделала на этом проклятом празднике нечто особенное.

– Вечера всегда приятны, – сказал мистер Морпурго, – и мы не станем говорить ни о чем плохом. Будем прекрасно беззаботны, как пара лошадей на лугу.

– Пара лошадей!.. – фыркнула миссис Морпурго. – Бесспорно, это было бы чудесно. И Ротшильды полюбили бы нас за это еще больше. Но мы не лошади, мой дорогой Эдгар, и у нас есть обязанности, которых нет у лошадей.

– Ты не останешься со мной несмотря на то, что я особенно этого хочу? – спросил ее муж.

– Если позволите мне сказать о моих планах, – произнесла мама, пока миссис Морпурго качала головой, – я думаю, что, как ни прекрасен ваш дом и как бы нам здесь ни нравилось, мы не отнимем у вашего мужа столько времени, сколько он предполагает. – Ее лицо озарилось весельем. – Я похожа на леди Ротшильд в одном-единственном отношении. Я тоже живу далеко. Думаю, нам нужно сейчас же ехать домой.

– Нет, только не сейчас, – воспротивился мистер Морпурго. – Ваш дом и в самом деле неблизко, но, Клэр, у вас полно времени. Это у Эрмини оно заканчивается.

– Да, я провожу свои дни в бесконечной суете, – сказала миссис Морпурго. – Всегда на это сетую и не исправлю ситуацию, нарушая свои обязательства.

– В твоем распоряжении еще меньше времени, чем ты думаешь, – сказал мистер Морпурго. – Так останешься ты со мной сегодня или нет?

До тех пор он говорил тихим и ровным тоном, но теперь его голос стал тонким и напряженным, странным для такого толстого маленького человечка. Миссис Морпурго справилась с растерянностью, почувствовав под ногами твердую почву. В просьбах, исходящих из глубины сердца, следовало отказывать.

– Дорогой Эдгар, я уже ясно дала понять, что пообещала провести день в особняке Ганнерсбери, а, как и все хорошие женщины, я не нарушаю своих обещаний, – торжествующе заявила она.

Миссис Морпурго отвернулась от нас, словно удовольствие, которое она испытывала, отказывая мужу в том, чего он хотел, было таким сильным, что даже сама хозяйка признавала его гадким и хотела скрыть. Она направилась к двери, но в этот момент мистер Кессл с важным видом прошаркал обратно, слабо улыбаясь и неся завернутое в холстину панно. Миссис Морпурго отпрянула и насмешливо воскликнула:

– Что это? Одно из сокровищ моего мужа принесли для вашего особого удовольствия, миссис Обри? Надеюсь, вы подберете о нем правильные слова, иначе Эдгар перестанет вас обожать. – «Что он так необъяснимо делает», – добавил ее тон. – Интересно, которое из них вам покажут? – спросила она. – Не терпится посмотреть!

Но сделать это миссис Морпурго смогла не сразу. Старик остановился и покрепче прижал панно к груди, как ребенок, чью игру прервал более сильный и грубый ребенок и который боится за свои игрушки.

– Вы очень расторопны, мистер Кессл, – сказал мистер Морпурго, встал, забрал у него панно, поставил его на мольберт и сдернул холстину. Ростом он был не выше мольберта; и, когда его маленькие ручки раскинулись и поместили панно в лоток, хозяин до смешного походил на перевернутую черепаху.

Внезапно миссис Морпурго передернуло от ярости.

– О, эти ваши флорентийцы, ваши сиенцы, ваши умбрийцы! – воскликнула она, отбросив притворство. Это была искренняя ненависть, стремящаяся уничтожить все, что дорого объекту ее злобы. Но момент прошел. Она стояла, поднимая и опуская брови, пока мистер Морпурго рассказывал о своей картине.

– Не великий шедевр, признаю, хоть мистер Вайсбах со мной и не согласится. Не настолько великий, как Симоне Мартини, которого я показывал вам на лестнице. Слишком счастливое повествование. Но прелестный. Не так ли, Клэр? Взгляните на эту тусклую позолоту, о которой я говорил. Эти мужчины в золоченых коронах, рядом с ними грызут удила кони в золоченой сбруе, в разрушенном доме сидят женщина и дитя с золочеными кругами вокруг голов. А над холмами на заднем плане – ночное небо, а за ним – еще один, чуть позолоченный небосвод. Это изысканный способ подчеркнуть то, что, как мы знаем, действительно важно в сюжете: власть, конскую амуницию, высшую истину над всем этим.

Но нас прервал возглас миссис Морпурго. Руки ее трепетали в жесте, выражающем оскорбленную утонченность, настолько широком, что он включал в свою жалобу картину, ее мужа и весь богато украшенный дом вокруг нас.

– Я полагаю, – сказала она супругу, – я действительно полагаю, что тебе нравятся эти картины только потому, что на них столько золота.

– Нет, тебе пора, – напомнил мистер Морпурго. – Сейчас тебе и правда пора. Необходимо торопиться в парк Ганнерсбери.

– Почему? – спросила она. На этот раз миссис Морпурго искренне удивилась.

– Видимо, навстречу святой бедности, – ответил он.

Миссис Морпурго не поняла.

– Как ты переменчив! – насмешливым тоном произнесла она. – Минуту назад ты едва ли не на коленях умолял меня остаться.

– Но ты исчерпала свое время, – ответил он. – Теперь тебе пора.

Она несколько раз повторила про себя его слова; видно было, как шевелятся ее губы. Да, он не сказал, что злится на нее; но она не могла не подозревать, что муж недоволен. Чтобы ему угодить, миссис Морпурго изобразила кротость, ее лицо стало покорным и мягким, как пушок на персике. Но мистер Морпурго уже устремил взгляд на картину. Его жена покачала головой и пожала плечами, во второй раз рассеянно попрощалась с мамой и со мной и ушла. Двери всех комнат были открыты, и я провожала ее взглядом через комнату с фарфором, через библиотеку, где читал Ричард Куин, через переднюю. Прежде чем выйти на площадку, она остановилась и оглянулась, маленький силуэт в конце длинной полосы сияющего паркета. Издалека виднелись лишь ее огромная шляпа, блестящие волосы под ней и прямая женственная фигура; но и при этом наружность ее, казалось, обещала умиротворяющую легкость и забвение забот; трудно было поверить, что провести с ней час было не так приятно, как плыть под парусом под безоблачным небом по спокойному морю. Но она сделала легкое, но безобразное и вздорное движение головой и плечами, развернулась, волоча за собой пышные юбки, и исчезла за порогом. Я была уверена, что больше никогда ее не увижу. Мама, мистер Морпурго и мистер Кессл молча созерцали итальянскую картину. Мы слышали, как в соседней комнате разговаривают мистер Вайсбах и Корделия: его быстрое вопросительное бормотание и утробные смешки, отрывистые «да» и «нет», с которых она начинала каждый свой ответ. На улице цокали копыта лошадей, гудели автомобильные клаксоны, вдали слышался смутный шум транспорта. Я никогда не думала, что мне будет так грустно где-то, кроме как дома.

Наконец к нам присоединились мистер Вайсбах и Корделия. Сладострастно поклонившись в пояс, он сообщил маме, что, по его мнению, ее прелестная дочь обладает исключительным художественным чутьем, пока Корделия стояла рядом и чинно надевала перчатки.

– Так что насчет Лоренцетти? – спросил он мистера Морпурго. – Я оставил галерею открытой на случай, если вы вдруг захотите заглянуть сегодня вечером.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказал мистер Морпурго. – Если уж я услышал о картине, то терпеть не могу ждать. Но сейчас я не могу на нее посмотреть.

– Ну почему же, Эдгар? – спросила мама. – Возможно, она вам понравится, а о нас не думайте. Мы едем домой.

– Дело не в этом, – сказал мистер Морпурго. – Просто я не очень хорошо себя чувствую.

– Конечно, конечно, – сказал мистер Вайсбах, кивая. – Может быть, на следующей неделе. Я больше никому ее не покажу, – добавил он, явно желая быть особенно любезным.

– Вы всегда хорошо относились ко мне, Вайсбах, – сказал мистер Морпурго, – и я очень благодарен за все дивные вещи, которые вы мне привозите. Но сегодня я нездоров, и у меня очень много дел. – Они обменялись рукопожатием, мистер Вайсбах отпустил по-немецки какую-то любезность мистеру Кесслу и ушел.

– Клэр, сядьте и посмотрите еще минутку на моего Джентиле, – сказал мистер Морпурго, и мы все снова сели.

Но мистер Кессл презрительно произнес:

– Мистер Вайсбах – учтивый человек. Он всегда учтив. Не каждый торговец искусством утруждает себя вежливостью к несчастному старому Кесслу. Хоть бы слово от мистера Мерковица, хоть бы слово от мистера Лейдена.

Мистер Морпурго застонал, а затем сказал:

– Знаю, знаю. Но они занятые люди, они забывают, они не хотят вас обидеть. Уверяю вас, они не хотят вас обидеть.

– Может, да, а может, и нет, – проворчал старик, и мама воскликнула по-немецки: «О мистер Кессл, у мистера Морпурго ужасно болит голова!»

– Ach, so[22], – вздохнул старик. – Да, они занятые люди, – сказал он мгновением позже и умолк. Мы все смотрели на картину – на людей, смертельно уставших в конце пути, но настолько взволнованных тем, что там нашли, что усталость не имела для них значения. В саму ночь была вписана неестественная восторженная бодрость. Потом мистер Морпурго мягко и ласково велел мистеру Кесслу унести картину, давая понять этому старому ребенку, что время игр закончилось и пора убирать игрушки. Мама встала, поблагодарила их обоих и сказала, что теперь нам в самом деле пора ехать. Мы вышли в комнату, где на подсвеченных полках стояли фарфоровые пастухи и пастушки, нимфы и фавны в леопардовых шкурах, чайники, вазы и супницы в белом верхнем платье глазури, и мистер Морпурго сказал: «Сегодня на них больше никто не посмотрит», коснулся выключателя – и вещицы утратили блеск и поблекли среди теней. В библиотеке мы обнаружили, что Ричарду Куину надоел часослов и он отнес на банкетку у окна другую большую книгу, но, устав и от нее, отложил ее и стал смотреть на верхушки деревьев на площади. Он повернул к нам грустное лицо, и мистер Морпурго сказал:

– Клэр, отведите девочек вниз, а мы с Ричардом Куином вас догоним, нам нужно закрыть шкафы. – Хотя был день, он как будто запирал дом на ночь.

Выйдя на верхнюю площадку лестницы, мы посмотрели вниз, в холл, где, стоя вплотную друг к другу, перешептывались дворецкий и лакей. Они разошлись и встали поодаль друг от друга на черно-белых плитках, словно шахматные фигуры на доске в конце игры. Пока мы сидели на роскошной, но жесткой ренессансной скамье, дожидаясь остальных, я слышала быстрое неглубокое дыхание стоящего рядом молодого лакея. Я гадала, сердится ли он до сих пор на старого мистера Кессла или весь дом знает, что мистер Морпурго сердится на миссис Морпурго. Разумеется, лакеи прислуживали за обедом, а о дальнейшем она наверняка сообщила им своим красноречивым уходом, спустившись по лестнице в огромной шляпе, покачивавшейся на ее крупной презрительной голове, и пронесшись сквозь бронзовые двери, словно они были открыты недостаточно широко, чтобы пропустить ее нарастающее негодование и сильную обиду. Слуги что-то знали об этом кризисе, потому что они резко дернулись, а потом замерли, когда на лестничной площадке появились мистер Морпурго и мой брат. Ужасно, что этот бедный маленький человечек был вынужден терпеть свои огорчения на глазах у стольких людей; маме, по крайней мере, не приходилось переживать свои горести из-за папиных биржевых спекуляций у всех на виду. Я с жалостью посмотрела на него, но мое сердце тут же защемило от ревности. На повороте лестницы мистер Морпурго и мой брат остановились, обменялись несколькими словами и кивнули, словно подтверждая какое-то соглашение, улыбнулись, как будто от этого они полюбили друг друга еще больше, и с непроницаемыми лицами продолжили спускаться. У меня сжалось сердце. Я любила Ричарда Куина, любила Розамунду и начинала любить мистера Морпурго так сильно, как никогда не думала, что полюблю кого-то, кроме членов моей семьи, и радовалась, что эти трое любят друг друга. Но при мысли о том, что у Ричарда Куина есть соглашения и с Розамундой, и с мистером Морпурго, из которых я исключена, я почувствовала себя изгнанной в далекое место, где любовь не сможет меня достичь.

Мама удивленно вскрикнула:

– Ах, да ведь Ричард Куин выше мистера Морпурго. Как странно видеть, что мальчик выше взрослого мужчины. Впрочем, разумеется, такое часто бывает, – довольно бестолково прибавила она.

Я подумала, что это странное замечание с ее стороны, потому что обычно недостатком маминых высказываний было то, что они оставляли очевидное слишком далеко позади. Я приписала это ее огорчению, которое усилилось, когда мистер Морпурго подошел к нам и дворецкий, очевидно, предполагая, что его хозяин собирается вернуться в Лавгроув вместе с нами, приблизился к нему и вполголоса произнес:

– Мадемуазель желает как можно скорее вас увидеть. – Он посмотрел на лестничную площадку, и мы все проследили за его взглядом. Там стояла фигура с опущенной головой, руками, сцепленными на темных струящихся юбках, и угрозой в каждой линии сдерживаемых эмоций, готовых прорвать плотину.

– О нет! – простонал мистер Морпурго. – О нет! – Опомнившись, он сказал нам: – Она превосходное создание.

Едва «даймлер» выкатил на площадь, мама воскликнула:

– Ах, дети, а я-то думала, это станет для вас таким удовольствием! – И сняла шляпу.

В ту пору это был необыкновенный поступок для порядочной женщины, находящейся где-то, кроме своего дома, и я ожидала, что Корделия возмутится, но когда она сказала «Мама», у нее был вид человека, который хочет сделать какое-то важное личное заявление.

– Не сейчас, дорогая, не сейчас, – слабо отозвалась мама, хватаясь за переговорную трубку. Она так плохо с ней управлялась, что шофер остановил машину и с улыбкой спросил, что может для нее сделать.

Это был Браун, младший из двух шоферов мистера Морпурго. Мы предпочитали старого Макайвера, который раньше был кучером и щелкал языком, чтобы поторопить или осадить «даймлер», но Браун нам тоже нравился. У него имелись густые каштановые кудри, ярко-голубые глаза и крепкие белые зубы, и он был бы красив, если бы не толстая шея и полнокровный вид.

– Пожалуйста, не везите нас домой, – взмолилась мама. – Высадите нас где-нибудь. Где угодно! Кажется, рядом Сент-Джеймсский парк? Высадите нас в Сент-Джеймсском парке.

– Да, мадам, – сказал Браун. – Но где именно?

– Возле клумб, – вздохнула мама.

Он повез нас по Бердкейдж-Уолк, но мы остановили его еще до клумб, потому что увидели за деревьями серебристую гладь озера и прохладные воды казались ответом миссис Морпурго. Мы поблагодарили Брауна, попрощались с ним и пошли по дорожке; и мама издавала возгласы облегчения и потрясенного узнавания, пока мы нe нашли у кромки озера несколько зеленых стульчиков, с которых как раз поднимались люди.

– Какая удача, ведь здесь так людно! – сказала мама, садясь. – Какое умиротворение, какой покой! Ах, дети, я ни за что не стала бы подвергать вас подобному! Но не могла предвидеть, что произойдут такие невероятные вещи, и, возможно, это послужило своей цели. Полагаю, рано или поздно вы должны были узнать, что есть мужья и жены, которые между собой не ладят.

Мама говорила с самодовольством счастливой в замужестве женщины, размышлявшей об участи своих менее удачливых сестер; и посторонних это могло бы озадачить, поскольку она была брошенной женой. Но я понимала, что мама имеет в виду. Папа оставил ее, потому что не любил не ее, а жизнь; и, хотя я знала, что иногда у них случались долгие и мучительные ссоры, поскольку, лежа в постелях, мы слышали, как поток их приглушенных слов до поздней ночи переливается туда-сюда в комнате под нами, это были просто споры о том, как жить. Мои родители никогда не ненавидели друг друга. Мама была права: она не потеряла своего счастья.

– Мама, – снова начала Корделия, но ее перебил Ричард Куин:

– Давайте забудем этот кошмарный обед. Давайте больше не будем говорить и думать об этой гнусной женщине, как не стали бы говорить и думать о каком-нибудь пьянице, которого увидели на улице.

– Ах, Ричард Куин, не говори так о ней, ведь ты ел за ее столом, – укорила его мама.

– Нет, это был стол мистера Морпурго, – возразил Ричард Куин. К своему удивлению, я увидела, что он дрожит, что вокруг его рта синяя тень, что брат смотрит в землю, как будто его тошнит. Я не видела Ричарда Куина злым с тех пор, как он был малышом и терпеть не мог, когда его отрывали от игр, чтобы уложить спать. – То, что она сделала, лишает ее всех прав. Мистер Морпурго говорил ей, как ты несчастна, потому что папа ушел, и просил очень постараться сделать тебя счастливее; но она была слишком безмозглой и слишком беспечной, чтобы это запомнить, хуже того, она была слишком пьяна, пьяна от глупости и злобы. Мама, обещай, что никогда больше и близко к ней не подойдешь.

– Надеюсь, что не придется, – ответила мама. – Как ужасно было сидеть в той маленькой комнатке и слушать, как вся эта ненависть играет на корнете. Но вы не слышали, что сказал бедный, несчастный мистер Морпурго, когда мы уходили. «Надеюсь, вы придете снова и возьмете с собой Мэри». Как он мог подумать, что мы можем вернуться и вынести все это во второй раз? И привести Мэри, самую чувствительную из всех вас! – Корделия вскинула голову и выпятила свой маленький упрямый подбородок от досады, что кого-то из нас считают более чувствительной, чем она. – Бедняжке Мэри потребовалось бы несколько недель, чтобы оправиться, тогда как вы об этом забудете к тому времени, как вернетесь домой, – продолжала мама, не сознавая, что дает нам повод для обиды, и даже думая, что делает нам комплимент. – Но я уверена, что бедный Эдгар говорил всерьез, и я знаю: ему будет больно, когда я отклоню приглашение, и, может быть, он догадается о причине, а ведь последнее, что следует делать, это заставлять мужа плохо думать о его жене, а жену – о муже. Но я действительно не смогу туда вернуться.

– Вот и держись этого, – сказал Ричард Куин. Он откинулся на стуле и посмотрел на свои руки, сжимая и разжимая кулаки. – Впрочем, скорее всего, мы волнуемся на пустом месте. Она была недовольна, что нас пригласили, а теперь, когда увидела вас, тем более не захочет нас принимать. Корделия и Роуз намного красивее ее дочерей и намного моложе самой миссис Морпурго, а у тебя есть кое-что, что бьет ее туза. О, десять к одному, что нас больше не пригласят.

– Ричард Куин! – воскликнула мама. – Как ты можешь быть таким вульгарным? Я уверена, что этой женщине, какой бы идиоткой она ни была, и в голову не приходили настолько мелочные мысли. В жизни таких людей не бывает, они таковы только в фельетонах журнала «Панч»[23].

– Мама, как ты можешь такое говорить? – спросила я. – Ричард Куин совершенно прав. Разумеется, миссис Морпурго лопалась от зависти. Разве ты не видела, как она таращилась на Корделию?

– Мне нет дела до этой мерзкой грубиянки, – сказала Корделия. – Но мама…

– В любом случае, если нас снова пригласят, миссис Морпурго в доме не будет, – сказала я. – Я думаю, что мистер Морпурго с ней разведется.

– О Роуз! Роуз!.. – вскричала мама. – Что на всех вас нашло? Говорить о разводе у этого прекрасного озера? Развод!.. Вы слишком малы, чтобы произносить это слово; и вам незачем его употреблять, потому что вы не понимаете, что оно значит. Вы ни разу не встречали разведенных людей, впрочем, как и я, за исключением, разумеется, Козимы Вагнер[24], и, скорее всего, никогда не встретите. И сегодня не произошло ничего, что дало бы вам основания для таких ужасных слов. Миссис Морпурго была груба с нами, она дурно вела себя с бедным Эдгаром, и, разумеется, для женщины не ценить такого мужа – страшный позор. Как странно, что она не пожелала сделать то, чего он хотел, – сказала она, погружаясь в грезы. – Это такое удовольствие, когда люди, которых любишь, хотят, чтобы ты что-то сделала. Ваш отец был так увлечен своим писательством, что редко просил меня о чем-то конкретном. Но Эдгар сегодня попросил свою жену остаться дома вместо того, чтобы выйти в свет; можно было бы подумать, что это доставит ей большое удовольствие. Но помимо этого, Роуз, миссис Морпурго не сделала ничего плохого. Не было и намека на жуткие вещи, которые должны произойти, прежде чем развод станет возможным.

– Но мама, – возразила я, – а как же тот учитель верховой езды?

– Да, мама, – подхватил Ричард Куин. – Мама, неужели ты не поняла насчет учителя верховой езды?

Мы смотрели на ее наивность почти с таким же изумлением, какое она почувствовала, когда увидела взрослого мужчину, который был ниже ростом, чем мальчик.

– Дорогая мама, мы много чего не знаем, – сказал Ричард Куин. – Я не знаю, что нужно делать, если впутаешься в развод, и не думаю, что Корделия и Роуз имеют хоть малейшее представление, с чего начать. Но все заставляли нас читать Библию, а наш дом вечно по колено завален газетами, и мы в общих чертах понимаем, почему люди разводятся. Все начинается с флирта и переходит к чмоканью, так мальчики в моей школе называют поцелуи, и… Мама, ты знаешь, что такое лимерики?

– Конечно, – ответила мама. – Эдвард Лир[25].

– Нет, вовсе нет, – сказал Ричард Куин. – Но продолжим. Когда эти отвратительные дочки рассказывали про капитана Как-его-там из Пау, который женится, они не просто несли чушь. А, что называется, выпускали кота из мешка. Они говорили своему отцу, что их мать флиртовала с этим учителем верховой езды. Они ябедничали. Ябедничали на собственную мать собственному отцу.

Мама залилась звонким девичьим смехом.

– Нет, – сказала она, словно девочка, одержавшая победу над мальчиком. – Ты ошибаешься. Я старалась не слушать, но это Стефани потеряла голову от учителя верховой езды. Стефани, младшая из девочек, бедное дитя.

– Кто тебе такое сказал? – удивился Ричард Куин.

– Миссис Морпурго! – с презрением ответила я. – Право же, мама! Видишь ли, – объяснила ему я, – пока ты был в библиотеке, она пришла и стала рассказывать мистеру Морпурго какую-то нелепицу о том, что якобы это Стефани влюбилась в капитана, а мистер Морпурго почитай что прямо попросил ее заткнуться, а она продолжала болтать без умолку, а потом он сказал, что так или иначе это не важно, а ей не хватило мозгов сообразить, что он ее жалеет. Но, мама, ты должна была понять.

– Нет, дорогая, не может быть, – произнесла мама. – Он огорчился, потому что она настояла на том, чтобы поехать на этот дурацкий праздник, и так грубо отозвалась о его прекрасных картинах. Но, возможно… о да, за этим наверняка крылось нечто большее. Миссис Морпурго стала несносной не вдруг: у нее это слишком хорошо получалось, она явно упражнялась в гаммах и арпеджио[26] грубости каждый день своей жизни. Вероятно, он привык, что жена отказывает на все его просьбы; и она уже не раз городила этот вздор о картинах, будто исполняя на бис одну и ту же мелодию. Но Эдгар выглядел так, словно ему нанесли сокрушительный удар, которого он не ожидал. О, возможно, вы правы, – сказала она замирающим голосом.

– Бедный, несчастный мистер Морпурго, – сказал Ричард Куин. – Он такой… – Слова застряли в его горле, он провел рукой по лбу.

– Мама, – нарушила тишину Корделия.

– Да, дорогая?

– Мама, я придумала, кем хочу стать.

– Что?! – не веря своим ушам, спросила мама. – Прямо за обедом? В этом доме?

– Да, мама. Мистер Вайсбах подал мне идею. Я стану секретаршей торговца искусством. Не просто машинисткой. Скорее помощницей. Я точно знаю, что делать. Завтра же все выясню.

– Ах, Корделия, – выдохнула мама. – Какая ты целеустремленная! – Затем она обратилась в неистовую орлицу и распростерла широкие крылья, защищая свое гнездо и выводок. – Но секретаршей мистера Вайсбаха ты не станешь. Это я запрещаю.

– О нет, – с решительным видом ответила Корделия. – Это было бы недопустимо. Но он надеется, что стану, поэтому подробно рассказал, какую подготовку мне надо пройти. Я выучусь и устроюсь к кому-нибудь другому.

Ричард Куин расхохотался:

– Милая старушка Корди! Я всегда вам говорил, что за старушку Корди можно не волноваться.

– Будь любезен, не называй меня так и прекрати гоготать, – сказала Корделия. – Мама, подготовка обойдется недорого. Мне просто нужно изучить историю искусства, вроде бы есть специальные курсы, а еще подтянуть французский и немецкий и заняться итальянским. Я буду усердно учиться, и это не займет много времени. Я встану на ноги раньше, чем Мэри и Роуз.

– Невероятно! – воскликнула мама. – Прямо-таки невероятно!

– Что тут невероятного? – раздраженно спросила Корделия. Внезапно она показалась юной и ранимой, младше меня и даже Ричарда Куина, и ее глаза наполнились слезами. – Я думала, что ты будешь довольна, – сказала сестра.

– Глупая старушка Корди, мама так впечатлена, что едва может говорить, – проговорил Ричард Куин.

– Да, это замечательно, – сказала мама, – посреди всей этой… я не могу не думать об этом как об игре на корнете, я всегда терпеть не могла корнет, это такой грубый инструмент, а эта женщина была так груба… ты тихонько строила свои планы. Но, дорогая моя, поразмысли как следует; я не хочу, чтобы ты принимала поспешные решения только ради того, чтобы заработать на жизнь. Есть и другие вещи, о которых стоит подумать. Ты уверена, что тебе это понравится?

– Совершенно уверена, – ответила Корделия. – Я всегда любила картины, – мечтательно добавила она, прищурившись, как будто уже смотрела на одну из них взглядом специалиста.

– Какое чудесное и неожиданное окончание дня, – сказала мама. – Вот видите, все-таки не зря мы поехали на обед к мистеру Морпурго, все обернулось к лучшему. Когда нам повезло найти свободные стулья субботним днем, я подумала, что сегодняшний день не может быть настолько неудачен, как мы полагали. Интересно, когда ты узнаешь достаточно, чтобы имело смысл отправить тебя во Флоренцию? Большинство лучших картин там или в Венеции. В Риме их всего несколько, и я всегда считала это великим благом.

– Почему? – спросила я.

– В Риме никогда не хочется находиться в четырех стенах, – ответила мама. – Ах, дети, как это прекрасно: у вас впереди вся жизнь! Сколько всего вы увидите и совершите!

Подплыло семейство самоуверенных уток в гладких и блестящих облегающих одежках из перьев: одни в коричневом твиде, другие в птичьей версии мужских черно-белых вечерних костюмов, только с манишкой внизу, так что прямо из ее белизны торчали их желтые перепончатые лапы. Потом они вышли на полоску травы перед нами и стали вразвалку гулять, внезапно превратившись в простаков, утративших чувство равновесия, не уверенных, куда идти. Они были мной. Я часто чувствовала себя непринужденно, а потом вдруг не знала, что делать. Я выставляла себя дурой на глазах у всего мира. Мама нежно посмеялась над ними и пожалела, что нам нечем их угостить; и тут подошел старик с бумажным пакетом, полным хлеба, и бросил им крошки. Бедняга споткнулся о низкую чугунную ограду газона, и Ричард Куин едва успел его подхватить. Он поблагодарил нашего брата и объяснил, что у него плохое зрение; и точно, старик, наверное, почти ничего не видел, потому глаза у него были мутными от катаракты. Накормив уток хлебом, он рассказал нам историю своей жизни. Наш новый знакомый сражался при Омдурмане[27], и то, что он служил в армии и участвовал в знаменитой битве, свидетельствовало о его старости, ведь все знали, что войн никогда больше не будет. «Кря-кря», – сказали утки и вернулись в воду. Старик попрощался с нами, сообщив, что его зовут Тимоти Кларк. Разумеется, в армии его прозвали Нобби Кларк[28]: всех Кларков, которые служили, называли Нобби Кларками. Мы перечислили ему наши имена, и он сказал, что когда-то знал девушку, которую звали Роуз, как меня. Когда старик ушел, мы сидели в счастливой дремоте, и наши знакомые утки, и другие выписывали стрелки на блестящей воде; зеленые ветки над нами иногда шевелились, но по большей части сохраняли постоянный узор теней, словно были навесом; люди, гуляющие туда-сюда по дорожкам на другом берегу озера, казались беззаботными, как и все люди, когда смотришь на них издалека.

– Как прекрасно снова обрести покой, – вздохнула мама. Но вскоре мы услышали бой часов, и она сказала: – Пора домой. Мэри и Розамунда, Констанция и Кейт…

Мы встали, и внезапно перед нами оказался шофер Браун.

– Мадам, вы готовы ехать домой? – спросил он.

– Позволь, Браун, откуда ты взялся? – воскликнула мама.

– Я сидел позади вас, – ответил он. – Вы сказали, что хотите пробыть здесь недолго, поэтому я запер машину и пошел за вами.

– Как мило с твоей стороны. Ты очень предупредителен, – произнесла мама. Ее рука нарисовала в воздухе благодарный жест, остановилась и превратила его в неопределенное благословение. Ей хотелось рассказать ему, как мы все переживали и почему хотели продезинфицировать себя в парке, но сделать это сейчас было невозможно, такой секрет следовало похоронить в вечности. – Но разве у мистера Морпурго не было для тебя других поручений?

– Больше всего он хотел бы, чтобы я позаботился о вас, миссис Обри, – ответил Браун. Он снял фуражку, как будто ему стало невыносимо жарко, хотя день был не более чем теплый. – Мистер Морпурго о вас самого высокого мнения. И сегодня я хотел бы сделать то, что ему понравится, – отчаянным голосом сказал он, – потому что завтра я сообщу ему, что увольняюсь.

– О Браун, почему? – простонала мама.

Браун покачал головой и не ответил. Сейчас он казался не полнокровным, а полным слез.

– Подумай хорошенько, – посоветовала мама. – Мистер Морпурго тобой очень дорожит. Не только из-за того, что ты аккуратно водишь, хотя он говорил и об этом. Боже мой, во что превратятся наши улицы! Но кроме того, ты ему нравишься. Ему нравится, когда ты рядом. Я слышала, как мистер Морпурго отзывался о тебе самым лестным образом. Он очень благодарен тебе за то, как ты ухаживаешь за собаками миссис Морпурго.

– Пудели!.. – в ужасе воскликнул Браун. Он как будто забыл о них до этого момента, хотя должен был подумать о них в первую очередь. – Да, мне придется расстаться с пуделями! Ведь это все равно что проститься с родными детьми.

– Подумай, – уговаривала его мама, – подумай.

Чтобы избежать ее нежного взгляда, шофер отвел глаза, и то, что он увидел – по-субботнему расслабленных людей, сидящих на зеленых стульчиках или лежащих на траве под сетью солнечных лучей, и тени, отбрасываемой деревьями, – заставило его скривиться. Ему как будто не нравилось человечество, хотя в это трудно было поверить из-за его телосложения.

– Мне надо было уйти давным-давно, – хрипло сказал он и, окутавшись своей тайной, пошел впереди нас к машине. Казалось, боли, причиненной этим днем в Лондоне, роскошном Лондоне, Лондоне к северу от реки, не будет конца. Мне не терпелось вернуться в Лавгроув, к моим занятиям. Фортепиано весь день оставалось в распоряжении Мэри, теперь она должна быть готова уступить его мне. Я мысленно видела линейку черно-белых нот, сияющую и невинную.

Глава 3

Чтобы компенсировать ужасный визит к миссис Морпурго, мама то ли на следующий день, то ли через неделю, точно не помню, отвезла нас в Харплвуд в «Пса и утку». Это был маленький трактир на Темзе, который мы успели полюбить больше всех других мест на свете, кроме нашего дома в Лавгроуве, хотя мы познакомились с ним благодаря трагическому событию. В средней школе с нами училась высокая вялая девочка по имени Нэнси Филлипс, чьи блестящие желтые волосы резко контрастировали с ее бледностью и невыразительным лицом. В ней была легкая, острая сладость, похожая на вкус малины; Нэнси носила вычурную одежду с оборками и позвякивающие браслеты с видом удивленного отвращения, как будто ее усыпила ведьма, а проснувшись, она обнаружила себя в этом облачении. Почти никаких других особенностей у нее не было, но я много о ней думала. Я воображала, что ее дом – странное место, где ей не по себе; и когда мы с Розамундой пришли туда на вечеринку, то я поняла, что была права. Эта огромная и удобная вилла должна была быть безопасной и веселой. Нам подали к чаю вкусные угощения в столовой с тиснеными красными обоями и красными дамастными занавесками, а еще с серебряными коробками для печенья и танталусом на серванте красного дерева; и бесполезно говорить мне, что это вульгарно. Я пришла из дома, где все было ветхим, тогда как здесь все сияло новизной; и я знала, что есть вещи печальнее, чем вульгарность. Но гостиная выглядела пугающе глупой. Она была обставлена мебелью из «Мэйплз» в японском стиле, но не из-за того, что у семьи имелись какие-то восточные связи, а только потому, что отголоски этого эстетического течения к тому времени достигли пригородов. Однако волна докатилась сюда ослабшей; и на стенах, оклеенных бледно-золотыми соломенными обоями, висели огромные карикатуры, изображавшие автомобилистов в плюшевых пальто и фуражках. Это место не было безопасным и веселым, оно было зловещим. Мама Нэнси, смуглая и угрюмая, грубо ушла наверх, чтобы прилечь, вместо того чтобы принимать гостий своей дочери, как это делали другие мамы. Нас оставили на попечение ее сестры, тети Лили, и та оказалась милой, хотя и очень некрасивой, худой и костлявой, со слишком розовыми щеками и золотыми волосами; но она была не только некрасива, но и выглядела жалкой, как кукла, которую слишком часто выбрасывали из детской коляски. Выяснилось, что именно так с ней и обращались домочадцы, потому что когда она позвонила, чтобы принесли дров, то горничная ей нагрубила. Потом, когда папа Нэнси вернулся домой, ее мама ему не обрадовалась, и надо признать, что хотя он старался быть милым, но все равно напоминал надоедливого пса, который слишком громко гавкает и все время скачет. Несмотря на то что «Лавры» были полны ярких газовых люстр, канделябров, похожих на латунных осьминогов, и рожков, торчащих из стен, и увешаны матовыми светильниками-шарами с выгравированными цветами, я запомнила этот дом темным и полным теней.

Очень скоро после этого семья Нэнси и ее дом стали в наших глазах гораздо более странными, потому что оказались вовлечены в событие, в возможность которого никто из нас по-настоящему не верил, хотя нас с самого раннего детства предупреждает о нем Библия и самые жестокие сказки. Отец Нэнси был убит ее матерью. Нэнси и ее тетя остались в «Лаврах» одни, и мои родители приютили их, что было с нашей стороны большой жертвой. Дело не в том, что бедность не позволяла маме раздобыть дополнительную еду и белье для наших гостий, ибо она проделывала такие трюки всю свою замужнюю жизнь, а в том, что тетя Лили с утра до ночи болтала шутливую, сентиментальную и банальную чепуху. До того как Куинни познакомилась с любящим и надоедливым мужчиной, который женился на ней и в благодарность был отравлен, обе сестры служили подавальщицами, и не на пике своей профессии. Они блуждали по опустошенному континенту вульгарного мира, где вульгарность потеряла свою силу и гордость и была вынуждена повторять старые шутки, потому что уже не могла придумать новых, и рассуждать о добродетелях в затасканных выражениях, оставлявших такое же впечатление нищеты, как лохмотья. Слушая болтовню тети Лили, мы слишком часто чувствовали, будто у наших ног вытряхнули мусорное ведро, полное песенок и прибауток из комических представлений, словечек, не имеющих даже самой слабой связи со смыслом, и заверений в готовности разделить с друзьями последнюю корку хлеба и говорить правду людям в лицо, а не у них за спиной. Тем не менее, если отказаться от идеи прямого общения с ней, сопоставить ее слова с поступками и позволить времени сложить их в мозаику, узор был прекрасен. Хотя то, что она говорила, когда чувствовала себя непринужденно, как правило было недостоверным и наигранным, в важных вопросах Лили была откровенна. Она знала, что ложь разрушает то, что по-настоящему ценно. Лили не переставала провозглашать свою веру в невиновность сестры везде, кроме нашего дома; как будто хотела, чтобы оставалось хоть одно место, где понимают: она знает, что ее сестра – убийца, но все равно ту любит. Если бы Лили притворилась, что покойник был плохим мужем, это могло бы послужить на пользу ее сестре; но это было неправдой, так что она этого не утверждала, и, когда она заводила речь о его доброте, ее визгливый говорок кокни[29] превращался во что-то более похожее на птичье пение. Благодаря тете Лили нам стало ясно, что убийства действительно совершаются и сказки братьев Гримм, которые мы все ненавидели в детстве, не врут. Но мы также узнали от тети Лили, что есть способ вести себя в тени убийства, который ограждает от зла.

Итак, эта женщина, вошедшая в нашу жизнь, цепляясь за мамино сострадание, в итоге подарила нам чувство безопасности; и мы любили навещать ее в «Псе и утке» на Темзе, где она теперь работала подавальщицей, – трактире, принадлежащем Лену Дарси, удалившемуся от дел букмекеру, который женился на ее старой подруге по имени Милли. Нам нравилось там бывать, особенно теперь, когда от нас ушел папа, потому что там хранили о нем добрую память. У моих родителей никогда не получалось многое из того, что легко делают обычные люди. Мой отец был не в силах дать своей жене и детям дом, которому бы постоянно не угрожало разорение. Мама не могла одеться достаточно прилично или, можно даже сказать, достаточно опрятно, чтобы не привлекать критические взгляды прохожих. Но им удавались вещи, на которые обычные люди не способны. Хотя к тому времени папа совершенно разорился, остатков его сил хватило, чтобы спасти Куинни Филлипс от повешения. В прошлом он был настолько выдающимся памфлетистом, что представителям власти все еще становилось не по себе, когда они слышали, что его разозлил какой-нибудь государственный указ; когда отец писал очередную обличительную статью, то как будто читал ее вслух во всех кварталах города в один и тот же час. Суд над Куинни проходил с нарушениями, и папа пригрозил предать их огласке. По этой причине Куинни помиловали, и в «Псе и утке» отца почитали за святого и героя, а его уход от нас воспринимали как один из тех странных поступков, непозволительных для обычных мужчин, которые время от времени должны совершать чудотворцы, чтобы восстановить свои магические способности. «Помяни мое слово, в свое время он вернется, – повторяла мне тетя Лили, отведя меня в уголок. – Не в этом сезоне, так в другом. Когда у нас Михайлов день? Никак не запомню».

Тогда и в последующие годы мы ездили в «Пса и утку» так часто, что я не могу вспомнить, что случилось в тот день, когда мама отвезла нас туда, чтобы залечить раны, нанесенные нам миссис Морпурго, мои воспоминания сливаются в единый поток. Все наши визиты начинались одинаково. Мы садились в поезд, идущий по ветке из Рединга, и сходили на полустанке на заливных лугах. Нам приходилось стараться не забыть в вагоне какие-нибудь свертки, потому что мама любила привозить семейству Дарси подарки. Это давало ей возможность следовать традиции, унаследованной от ее предков, которые, прежде чем внезапно стать музыкантами, были хайлендскими[30] фермерами и не выезжали никуда, кроме отдаленных ферм, где гостям предоставляли заботиться о своем пропитании самостоятельно. Большинство из того, что мы привозили, было довольно обыкновенным: один из пирогов Кейт с телятиной и ветчиной, приготовленный с большим количеством тертой лимонной цедры и томлеными яйцами вместо яиц вкрутую; зеленое крыжовенное варенье, по-ирландски приправленное бузиной, которое папа любил есть ложкой, и новое американское лакомство, фадж[31], который мы только что научились готовить. Помимо этого, всегда был один подарок, имевший странное социальное значение, – банка майонеза. Дядя Лен и тетя Милли очень его любили, и мы давали им единственный шанс им полакомиться. Тогда майонез отчего-то считался едой аристократов, и, хотя они оба хорошо готовили, а яйца и оливковое масло в те времена стоили дешево, все равно не стали бы готовить его для себя, точно так же как не стали бы переодеваться к обеду, потому что не хотели чувствовать себя, как они выражались, выскочками. Были и другие подарки, которые мы с удовольствием дарили, но считали странным, что кто-то хочет их получить. Дядя Лен почти не имел образования и всегда очень радовался нашим учебникам, когда мы из них вырастали. Ему требовались учебники по арифметике и математике, потому что, по его словам, он хотел разобраться, в чем суть всей этой науки.

Мы выходили с маленькой станции прямиком во влажное изобилие долины Темзы и шли по тропинке через блестящие, как мокрая краска, поля, вдоль канав, густо заросших таволожником, дикой морковью и вербейником. Кое-где крупные черные вороны с неторопливой жадностью клевали траву, и группки высоких деревьев с толстыми стволами и пышной листвой, которые никогда не знали жажды, давали обширное укрытие неграм в нижнем белье. Так мы называли стадо коров, которые паслись на этих пастбищах. Белотелые, с черными головами и ногами, они принадлежали к породе, которую я никогда больше нигде не видела. Мы всегда останавливались и благосклонно смотрели на них, ибо сила слов такова, что мы стали восхищаться их невозмутимостью, как можно было бы справедливо восхищаться людьми, которые не утратили самообладания, когда у них украли одежду. Продолжая свой путь, мы дышали полной грудью, потому что в долине Темзы нам нравилось все, даже воздух, и мы считали тех, кто называет его душным, слабаками, для которых сливки слишком жирные.

Но маму это утомляло. В последнее время она сдала. Когда на полпути мы подходили к водопропускной трубе, мама садилась на низкий кирпичный парапет и отдыхала, повесив голову и закрыв глаза, если солнце сильно припекало. Помню, как-то раз мы, дети, стояли рядом с ней и сплетничали о людях, которых нам предстояло увидеть в «Псе и утке»: о дяде Лене, тете Милли и тете Лили, о кухарке, о коридорном и о конюхе, каждый из которых нам нравился. Мне вдруг показалось ужасным, что мы не встретимся там с Нэнси. На это не было никаких шансов, потому что брат ее покойного отца забрал Нэнси в свою семью в Ноттингем и из ненависти к Куинни не разрешал его дочери навещать тетю Лили, да и нас тоже, потому что мы были друзьями тети Лили. Внезапно мне до смерти захотелось увидеть Нэнси. Я чуть не плакала, я отошла от остальных, встала рядом с мамой и сказала ей:

– Что за чудовище дядя Нэнси, Мэт. Тетя Лили не виновата, что она сестра Куинни.

– Не суди его слишком строго, – ответила мама, не открывая глаза. – Боги в древнегреческих пьесах ведут себя не лучше, но многие читают их для удовольствия.

Вокруг гудел жаркий полдень. Мы заставили маму встать и пойти дальше; пусть лучше отдохнет на шезлонге в саду. Впереди русло реки отмечал ряд тополей самых нежных формы и цвета. Было идеально, если в побелевшем от жары небе над ними виднелся бледный ноготь растущей или убывающей луны. Холмы дальнего берега за невидимыми водами покрывал мягкий лес. В разгар лета округлые лощины между зелеными кронами были сине-зелеными. Добравшись до этих тополей и бечевника, мы всегда немного мешкали, глядя вниз на реку, эту серо-зеленую тайну, зеркало, которое уверенно отражает твердые предметы, но не является твердым, беглянку, которая остается на месте. Мы наблюдали за потоком и позволяли своим взглядам бежать вместе с ним, а затем возвращали к исходной точке, чтобы их снова унесло вниз по течению, пока наше восторженное упоение не сменялось страхом, что нас затошнит и мы окосеем. Потом мы смотрели через Темзу на «Пса и утку» на покатой лужайке, на высокий альпинарий позади него, на церковь рядом с ним. Трактир был выстроен из сливово-красного кирпича и черного как сажа дерева и триста лет назад служил то ли фермой, то ли домом лесника. За ним возвышались крыши и дымовые трубы высокой пристройки, добавленной к нему в георгианские времена, когда он был постоялым двором. Церковь, как и многие старые церкви на берегу Темзы, сверкала черным кремнем, и у нее имелась упрямая каменная башня. Два эти здания, столь разные по форме, размеру, возрасту и типу, располагались под таким углом, что глаз воспринимал их как один стройный образ, и река омывала холм, на котором они стояли, широким плавным изгибом, похожим на дугу лука. Основная схема этого места была хороша, прекрасно смотрелась даже в бесцветной середине зимы; не то чтобы середина зимы была здесь действительно бесцветной, потому что, хотя леса и становились бронзовыми, а трава сероватой, над водой склонялись оранжево-красные ивы, а по всей ограде, отделявшей сад при трактире от церковного погоста, карабкались желтые кисти зимнего жасмина. Он рос буйно и великолепно, как и все растения в «Псе и утке», где садоводство утратило утонченный характер, который ему часто приписывают. «Есть что-то хорошее в самой мысли о добавке, неважно чего», – однажды сказал дядя Лен, сидя во главе своего стола; и все розы и клематисы, венчавшие трактир и украшавшие его гирляндами, и дельфиниумы и пионы, пышно заполнявшие клумбы, выражали одно и то же счастливое чувство, что стремление мира к умеренности зашло слишком далеко и надо положить ему конец. Но это было не то место, где жизнь растолстела и потеряла свою серьезность. Дядя Лен был дородным и краснолицым, но, выходя посмотреть, кто так рано позвонил в паромный колокол, он носил свой зеленый суконный фартук с королевским достоинством и взирал на беспорядочный мир с суровым добродушием, как будто это был мятежный подданный и дядя не забудет о своем долге его защищать, хотя тот и забыл о своем долге верности. По женщинам, находившимся на его попечении, было видно, насколько хорошо он распоряжался своей жизнью. Тетя Милли была спокойной маленькой женщиной с кошачьим личиком под копной преждевременно поседевших волос, собранных на макушке на манер восемнадцатого века, и привычкой сцеплять руки на талии и смотреть свысока, задрав свой короткий курносый носик, как будто она ждала, когда жизнь выложит карты на стол. Тетя Лили больше не походила на куклу, которую слишком часто выбрасывали из детской коляски. В те дни музыкальные комедии действовали на людей с небогатым воображением так же, как современные фильмы, так что тетя Лили скакала и выводила трели, словно хористка в «Гэйети» или «Дэли»[32]; и это выглядело терпимо, потому что ее радость была настоящей. Размеренное, вдумчивое взращивание изобилия, принятое в «Псе и утке», пошло ей на пользу. Дядя Лен и тетя Милли любили ее не просто щедро, а в нескольких разных формах, в которых она нуждалась, переходя от детства и зрелости назад к чему-то еще более простому. Иногда они относились к ней как к сестре, которая помогает им нести бремя дней, иногда – как к дочери, а иногда – как к балованной кошке или собаке. Они никогда не ругали и не дразнили ее за нелепости и не возражали, когда она бросалась нам навстречу с криком: «Ах, все как одна с высокими прическами! Все, кроме Корделии с ее милыми короткими кудряшками! Я не могу в это поверить, как подумаю, какими крохами вы все были, когда мы впервые встретились!» – хотя и знали, что Лили никогда не видела нас, пока мы не стали рослыми школьницами. Мирам фантазий, которые она создавала в начале каждой своей фразы и уничтожала в конце, не было числа. Но вреда они тоже не причиняли, потому что были изобретениями, а не фальшивками; Лен и Милли смотрели на нее как на ребенка, пускающего мыльные пузыри, и улыбались.

Впрочем, было бы очень неправильно думать, будто целительная сила «Пса и утки» опиралась только на добродушие, поскольку дядя Лен так враждебно относился к некоторым общепринятым представлениям, что посторонние могли бы счесть его жестоким. Например, он отказывался терять покой из-за трагедии Филлипсов и проявлял нетерпение, если беспокоились мы. Дядя изложил свои причины одним дождливым днем, когда в трактире не было посетителей и я помогала ему пикировать поздние саженцы. Два человека, работающих вместе над этой простой задачей в мягкой духоте теплицы, впадают в счастливый транс, когда снова и снова повторяют одни и те же движения, устремив взгляды на коричневую землю в ящиках, пока ветер бьется о скатную крышу над их головами и швыряет в стекло каскады дождевых капель, чтобы сказать, как плохо на улице, и сделать так, чтобы внутри стало еще уютнее; и вполне вероятно, что рано или поздно эти два человека выложат друг другу душу. Так что за полчаса до чая дядя Лен сказал:

– Ты спросишь, почему я не даю Лил терзаться из-за своей сестры, как считается приличным. Но я подобного не одобряю. По моему разумению, эту историю слишком раздули. Признаю, Роуз, Гарри Филлипсу не повезло, что его кто-то отравил. Отравление – это грязная, подлая штука и, по справедливости, не должно случаться ни с кем. Это почти всегда означает, что покойника укокошил кто-то, кому он доверял. Но Гарри Филлипс – не первый и не последний, кто так умер. Это риск, который мы все принимаем, когда рождаемся. Выброси этот сеянец, голубушка. Он слишком голенастый, из него ничего не вырастет. Возьми тот, что покрепче. Посмотри, все они должны выглядеть вот так.

Когда он вновь обратился мыслями к трагедии Филлипсов, они слетали с его языка уже не так легко. Я поняла, что, на его взгляд, Куинни тоже не повезло и ее можно даже назвать жертвой настоящей несправедливости, поскольку ее судили как отравительницу мужа. Не утверждая ничего напрямую, он намекнул, мол, кое-кто мог бы посчитать, что если преступнику удалось совершить преступление, не будучи пойманным с поличным, то полицейские со здоровым охотничьим инстинктом должны признать себя побежденными и замять дело.

– Но заметь, – заключил он более определенным тоном, – когда твой папа добился ее помилования, Куинни повезло больше, чем она имела право ожидать. Раз уж ее все-таки отдали под суд, ей должны были вынести смертельный приговор. А что до того, что случилось сейчас, отправиться за решетку – это не фунт изюму, да еще на всю жизнь; но пожизненное – значит двадцать лет, а если она будет хорошо себя вести, то и того меньше, хотя в этом я сомневаюсь, судя по тому, что Милли говорит об ее нраве. Но опять-таки, не она первая и не она последняя. Незачем раздувать шум из-за обычного хода вещей, – сказал он без малейшего намека на человеколюбивую меланхолию. – А теперь заканчивай, голубушка, пора пить чай, а к нему будут крампеты[33].

Меня озадачивало, что человек, который уважает социальную иерархию до такой степени, что считает майонез привилегией вышестоящих, настолько радикально расходится с общественностью в своих взглядах на убийства, правосудие и тюремную систему. Однако я никогда не впадала в заблуждение, будто дядя Лен жестокосерд: хотя он и не особенно сокрушался из-за Гарри и Куинни, но жалел тетю Лили просто потому, что она была некрасива. Невозможно переоценить, насколько твердым было его убеждение, что во Вселенной нет места непривлекательным женщинам. Однажды, когда мы, четыре девушки – Корделия, Розамунда, Мэри и я, – сошли с парома и ступили на пристань, я услышала, как дядя Лен сказал Ричарду Куину: «Что ж, из этого помета никого топить не придется», – вполголоса, поскольку, как ни странно, в то время слово «помет» никогда не произносилось при женщинах. В его фразе была лишь доля шутки. Дядя Лен любил детей и всегда грустил, когда на погосте закапывали маленький гробик; но если бы его уверили, что умерший ребенок был невзрачной девочкой, то он покачал бы головой и вздохнул, что на этот раз всё к лучшему.

Но это было не жестокое неприятие того, что не доставляет удовольствия. А трогательная забота о том, что не будут лелеять. Однажды мы с дядей Леном проходили мимо окна салонного паба и остановились посмотреть, как тетя Лили обслуживает вечерний поток посетителей из деревушки, которая, хотя и не была видна с реки, давала кров двум-трем сотням душ на двух улицах и нескольких переулках за альпинарием. Газовый свет освещал заколку, которую тетя Лили купила себе во время своей последней поездки по магазинам в Рединге, – одно из тех украшений, которые делают из крыльев тропических бабочек, кричаще-синюю безделушку, способную затмить даже чистый цвет лица ребенка. Тетя Лили подняла руку, чтобы поправить украшение, жестом счастливой кокетки, которая не знает поражений, и яркий свет упал на ее профиль.

– Верблюд, румяный верблюд! – простонал дядя Лен, мрачно направившись в гостиную. – Роуз, голубушка, присядь, – сказал он и закурил трубку. – Лил в последнее время не расспрашивала тебя про Нэнси?

– Да, но мы, конечно, с ней не виделись, – ответила я. – Мы, как и тетя Лили, получаем от нее письма, но ее дядя не пускает Нэнси к нам в гости, хотя мы уже много раз ее звали.

Он снова застонал.

– Лил вечно за нее переживает. Только и слышишь, что Нэнси да Нэнси, – сказал дядя Лен. – Это стыд и срам. – Я поняла, что, если бы не мое присутствие, он выразился бы более экспрессивно. – Если бы Лил не родилась такой ужасной образиной с мешком костей вместо фигуры, то завела бы своих детишек и не мучилась бы из-за этой маленькой замухрышки. По крайней мере, у нее был бы мужчина. У нас нет детей, но, пока я жив, у Милли есть я. Бог ты мой, надеюсь, Лил не переживет нас с Милли. – Пару минут он посасывал трубку, безутешно глядя сквозь дым. – А маленькая замухрышка – такое же страшилище?

– Нет, – ответила я. – У нее чудесные золотистые волосы до самой талии.

– Но, судя по фотографии, лицо у нее никакое, – заметил дядя Лен. – Девушка не может заполучить мужчину, если ей приходится все время держаться к нему спиной.

– Вы ошибаетесь насчет Нэнси, – возразила я. – В ней что-то есть. – Но я не могла объяснить, что именно. Эту слабую, терпкую сладость, похожую на вкус малины, этот вид, будто она находится под властью злых чар и развеивает их с помощью иронии, я не могла тогда определить даже самой себе. – Она выйдет замуж, – сказала я без особого убеждения, но чувствуя, что это должно быть правдой.

– Если верить фотографии, она останется в девках, – отрезал дядя Лен и сердито затянулся трубкой. Мало того что приходилось жалеть тетю Лили, так подрастала еще одна дурнушка в лице Нэнси. Существовал целый мир дурнушек, которым не следовало бы рождаться, которые терзаются из-за чужих детей, которые умрут в одиночестве.

Однако этим его соображения о женщинах не ограничивались. Они простирались дальше, перекрывая соображения о первопричинах. Он был самого высокого мнения о моей матери, которую большинство людей назвали бы некрасивой, потому что она была так измождена невзгодами, что новообретенное благосостояние не могло ее восстановить; мама была орлицей, которую буря безвозвратно лишила половины перьев. Он не обращал внимания на ее невзрачность, поскольку понимал, что она обладает особой, редкостной ценностью. Это он обнаружил самостоятельно.

Во время своего пребывания у нас тетя Лили узнала, что мама когда-то была известной пианисткой, и передала эту информацию дяде Лену и тете Милли, но любовь, которую они к ней питали, не заставляла их верить всему, что она говорила. Однако, когда моя мать впервые приехала в их трактир, они начали задумываться о том, нет ли в россказнях тети Лили доли правды, и как-то днем, пока мама гуляла по лужайке, любуясь солнечными бликами на реке, отозвали нас с Мэри в сторонку, чтобы прояснить для себя этот вопрос.

– Лил рассказывает, будто шах Персии слышал «На прекрасном голубом Дунае»[34] в исполнении самых знаменитых пианистов мира и ваша мама обошла их всех на финише, поэтому он пригласил ее в свой дворец в пустыне, оплатив все расходы, чтобы она играла его ему снова и снова, – сказал дядя Лен. – Насколько я понимаю, даже если Лил все перепутала, так и было, когда ваша мама выступала профессионально?

Соотношение между рассказами тети Лили и фактами, лежавшими в их основе, было постоянным: она всегда намекала Создателю, что жизнь могла бы быть более драматичной, но никогда не отвергала Его работу полностью. Мы приготовились объяснить, что мама когда-то остановилась в Люцерне в одной гостинице с персидским шахом, и однажды ненастным днем шах подошел к ней, потому что ему сказали, что она известная пианистка, и попросил сыграть «Голубой Дунай» на салонном фортепиано, и заставлял исполнять его снова и снова, все быстрее и быстрее, пока, по счастливой случайности, дождь не перестал. Но тетя Милли отмахнулась от вопроса мужа как от ненужного.

– Ох, Лен, чего ж спрашивать. Глянь, как она бродит по лужайке в эту самую минуту, не замечая чайные столы. Это всякому видно.

Дядя Лен кивнул.

– Ты права, – благоговейно сказал он.

Позже я поняла, что они имели в виду. Вид моей матери, блуждающей, словно в одиночестве, по лабиринту столов на лужайке, устремившей взгляд на далекие лесистые холмы, лежащие вместе на горизонте, вернул дядю Лена и тетю Милли на ипподром, который был центром их жизни в лучшие годы, когда они воспринимали события наиболее живо. Там им доводилось наблюдать, как великие люди уводили своих победивших лошадей в паддок или опускали бинокли, когда их лошади проигрывали, и самые великие из них держались так, словно толпы не существовало и они были одни на голых холмах. Даже если такие люди улыбались, то себе. «И лорд Розбери был спокоен как удав». Мамина манера не замечать ничего вокруг, казавшаяся нелепой пригороду Лавгроува, роднила ее, по мнению дяди Лена и тети Милли, с этими великими людьми, и это восприятие было верным. Как и те великие люди, она была публичным исполнителем. Они выступали в парламенте, а мама – на концертах. Как и им, ей в качестве первого необходимого технического приема пришлось научиться искусству забывать о зрителях, хотя те могут показаться существенным фактором публичного выступления. Дядя Лен и тетя Милли заметили в маме эту дисциплину и признали в ней одну из тех особенных людей, которые завоевали свое место ценой суровых испытаний.

Это восприятие пробудилось вместе с мифическим представлением, которое лежало глубже в их сознании. Великим женщинам не обязательно быть красивыми, они могут быть такими, какими хотят, поскольку обладают магическими способностями, превосходящими красоту. На стенах «Пса и утки» имелось всего шесть фотографий, не изображавших лошадей и жокеев. Все они были портретами королевской семьи. Эдуард Седьмой, новый король Георг Пятый и королева Мария висели в простых дубовых рамках на стене в передней, и в сырую погоду их часто заслоняли шляпы и пальто на вешалке-стойке. Остальные три, одинаковые фотографии королевы Виктории, удостаивались совершенно иного обращения. Их вставили в золоченые гипсовые рамы и развесили на почетных местах в общем пабе, салонном пабе и отдельном кабинете. Они были цветными и изображали королеву старой и тучной, а ее лицо под седыми волосами, увенчанными короной, – сливово-красным. Глаза ее выглядели намеренно слепыми, отвергающими все впечатления внешнего мира как ненужные ее миропомазанному королевскому положению; рот был сжат с выражением более мистическим, чем простое упрямство, как будто она только что закрыла его после оракульского предсказания и теперь, когда вдохновение покинуло ее, не желала говорить ни слова. Квадратную кипу груди пересекала синяя лента ордена Подвязки такого ясного синего цвета, что он больше пристал бы юной девушке. Эта икона никоим образом не удовлетворяла условиям, предписываемым обычным женщинам: здесь не было ни желания угодить, ни нежности. Что естественно, потому что эта женщина не играла своей роли в обычной жизни. Она была талисманом, она распоряжалась силами природы, которые позволяют нам жить и обрекают нас на смерть. Дядя Лен был неглуп и прекрасно знал: королева Виктория почти не принимала участия в управлении Англией, но полагал, что пока она была жива и путешествовала из Букингемского дворца в Виндзорский замок, из Балморала в Осборн[35], то самой своей жизнью, самим этим ритуальным вращением обеспечивала Британской империи мир и процветание. Если бы ему сказали, что в период правления Виктории британцы стали выше ростом и жили дольше, чем при ее предшественнике и преемнике, он бы поверил. Вот и мама тоже стала талисманом. Ее не требовалось извинять за отсутствие нежности, ибо была богата всеми женскими достоинствами, кроме элегантности; но неэлегантность прощалась ей только потому, что она была чудотворным фетишем.

Мы видели степень его доверия к ней, когда стремление к знаниям ставило перед ним какую-нибудь особенно трудную проблему. Он знал, что мама упражняла свой ум исключительно на музыке и семейных делах, и все же ожидал, что она и только она знает ответ на все, что казалось ему по-настоящему загадочным, несмотря на то что мы, ее сын и дочери, должны были иметь больше нужной ему информации, поскольку только что прошли учебники, которые он использовал в качестве карты для своей охоты. Помочь мог бы и мистер Морпурго, и он часто был рядом. Когда мы гостили в «Псе и утке», он всегда приезжал из своего загородного особняка и иногда оставался ночевать. Мы с Ричардом Куином ошиблись в своем пророчестве о разводе, и я думаю, что мистер Морпурго находил в трактире убежище от боли жизни со своей женой, так же как мы укрывались в нем от боли жизни без нашего отца. Но даже когда он был там, дядя Лен обращался за окончательным просветлением к моей матери. Так мы узнали, как это было в Древней Греции: сначала вы ставили трудный вопрос перед философами и математиками, а потом отправлялись посоветоваться с сивиллой.

– Погодите минутку, не расходитесь, – сказал он однажды. – У вас полно времени, чтобы повеселиться на реке перед ужином. Он будет поздним. Свиной окорок должен как следует прожариться. Я знаю тех, кто нашел свою смерть, потому что не отнесся к этому всерьез. Так вот, я давеча прочитал кое-что непонятное. Для вас с вашей учебой и музыкой это будет проще простого. Это один из коротких кусочков, которые помещают в газету, чтобы заполнить колонку, когда статья недостаточно длинная. Я всегда их читаю, и они очень интересные. Но этот я не могу взять в толк, – произнес дядя, тихо рыча. – Вот он. – И вытащил из своего маленького блокнота вырезку. – «Архитектура – это застывшая музыка»[36]. Что это значит, что это значит? – спрашивал дядя Лен, с каждым разом рыча чуть громче.

На этот раз вопрос должен был пойти прямо к маме. Даже Ричарду Куину и мистеру Морпурго нечего было сказать.

– Да, я это уже когда-то читала, – ответила мама. – Не помню, кто это сказал. Надо думать, это был кто-то, кто ничего не смыслил в музыке, вероятно, с намерением угодить музыканту. Немузыкальные люди часто пытаются угодить музыкантам, рассуждая о музыке, точно так же как люди, у которых нет детей, пытаются угодить людям, у которых они есть, рассуждая о детях, и обычно попадают пальцем в небо. Это очень странно и всегда вызывает неловкость, – сказала мама, серьезно глядя в глаза дяде Лену, желая поделиться с ним своим опытом, поскольку он хотел получить информацию. – Как будто есть два огромных загона, и люди внутри знают, что они внутри, но люди снаружи не знают, что они снаружи.

Это была не та информация, которую рассчитывал получить дядя Лен. На лбу его выступила жила, и он, проигнорировав сказанное, с нажимом повторил:

– «Архитектура – это застывшая музыка». Вы уверены, что это вообще ничего для вас не значит?

– Абсолютно ничего, – ответила мама. – Нет смысла не говорить вам правду, ведь вы любите правду. Но музыка – это звук, и ни к чему рассматривать ее как нечто иное, а архитектура – это камни и кирпичи. Музыкальное произведение вызывает определенные чувства у того, кто его слышит, a здание вызывает определенные чувства у того, кто на него смотрит, но на этом сходство кончается. Просто запомните, что тот, кто это сказал, пытался быть вежливым с чем-то или с кем-то.

– Постойте, погодите, – сказал дядя Лен. – Не удивлюсь, если вы, дети, сможете маленько помочь. Звук – это волна, так? Так! Если бы, допустим, можно было заморозить волны музыки, стали ли бы они похожи на здания?

Зыбучие пески этого довода поднимались к нашим коленям.

– Надеюсь, что нет, – простонала мама, – это было бы совпадение, которое ничего не доказывает.

А Ричард Куин сказал:

– Я так не думаю, не представляю, как замороженные волны могут быть похожи на здания со стенами, крышами, окнами, лестницами и подвалами.

– Если подумать, то не могут, – согласился дядя Лен, – при условии, что все они движутся в одном направлении, а это, надо полагать, более-менее так и есть. Гр-р-р! – воскликнул он, разорвал вырезку и выбросил ее.

– Кажется, это сказал какой-то немец, – произнес мистер Морпурго. Он как раз собирался предположить, что это мог быть Гёте, когда дядя Лен завопил:

– Что вы имеете в виду? Вы говорите, что это мог сказать немец, когда миссис Обри говорит, что этот человек ничего не смыслил в музыке, а ведь всем известно, немцы – более музыкальная нация, чем мы?

Мистер Морпурго открыл рот, закрыл его и сделал жест отчаяния.

– О, это я виноват, – продолжал дядя Лен, опустившись на колени и подбирая обрывки вырезки, – это что-то да значит, и вы что-то имеете в виду, но я этого не понимаю, да и вообще не вижу смысла общего расклада. Вот это высказывание о музыке и архитектуре, а вот вы, дети, ваша мама и мистер Морпурго, и все вы говорите, что это бессмыслица. Зачем этот человек, кем бы он ни был, сказал так, если это ничего не значит? Вот почему я хочу вникнуть в эту науку. По моему разумению, они ограждают ее от всего, что не имеет смысла. Пора бы кому-то покончить с этой чепухой. Она повсюду. Положим, виноват человек, который ее сказал, но какого черта эта газета, вместо того чтобы на нее плюнуть, поместила ту в конец колонки, где вы как пить дать ее прочитаете, если любите все интересное? Я оттуда многое узнал. На прошлой неделе они написали, что если бы из всех икринок сельди выросли сельди, Северное море можно было бы перейти по сплошному ее потоку. А теперь они пишут, будто музыка – это замороженная архитектура, что не может быть правдой. Вы уверены, что это ничего не значит? – умоляюще спросил он.

Его взгляд обратился на Мэри. Стараясь изо всех сил, она сказала:

– Не думаю, что это возможно. Если архитектура – это замороженная музыка, то музыка – это растопленная архитектура, а так не получается.

– Нет, девочка моя, тут ты ошибаешься, – возразил дядя Лен. – Одно из другого не выходит. Мы подали здесь столько спаржи – а я каждое лето благодарю небеса за эту прекрасную грядку, хотя, надо сказать, она уже стареет, – что я в этом разбираюсь получше. Если что-нибудь движется в одном направлении и превращается во что-то другое, это еще не значит, что оно может развернуться, пойти в другом направлении и превратиться обратно. Если подаешь к столу горячее и жидкое растопленное масло, то оно уже не станет бруском, когда остынет. Любопытно почему? – спросил он маму.

Она покачала головой и подняла руки. Его глаза вопрошали нас, мистера Морпурго, долину Темзы и летнее небо.

– Боже милосердный! – воскликнул он, падая, как подстреленный фазан. – Вон Редингский союз юных методистов. Двадцать четыре из них весело гребли сюда, чтобы пообедать в этот безбожный час, потому что проснулись с петухами – хотел бы я знать, кто, черт возьми, их об этом просил, – а еду-то заказали скуднее некуда. Монахов я бы еще понял, но они диссентеры, – а зачем покидать англиканскую церковь, если ничего не выиграешь и вдобавок ни пенни не потратишь в пабе? Ну, до скорого. Миссис Обри, буду признателен, если вы запомните, к чему мы пришли в этом споре.

– Этого я сделать не смогу, – вздохнула мама, когда он убежал вверх по склону лужайки. – О Эдгар, Ричард Куин, сможете ли вы запомнить, где мы остановились, и помочь этому бедняге?

– Нет, – ответил мистер Морпурго, – я бы не получил такого удовольствия от того, что он говорил, если бы это не было слишком странно, чтобы запомнить.

Но Ричард Куин сказал:

– Не думаю, что нам нужно запоминать, главное – быть готовыми сесть в омнибус, когда он снова тронется.

К этому и сводился наш долг, и, дурачась в лодке, переправляя людей на пароме, кормя кур и помогая с обедами и чаем, мы всегда были готовы его выполнить. Обязанность эта никогда не была утомительной, потому что омнибус дяди Лена ходил по живописным маршрутам. Когда он получил свой первый учебник по алгебре (разумеется, за авторством Холла и Найта), тетя Лили заглянула ему через плечо и завизжала, что там не только буквы и цифры, но и много вещей, которые не являются ни тем, ни другим, ужасных вещей, и лучше бы ему попросить нас подробно объяснить их, пока мы не уехали домой. Но дядя Лен сказал:

– Если девицы в прачечных умеют читать метки на белье, то и я разберусь, что все это означает.

Когда я спросила его, почему ему интересно читать, что если все икринки сельди превратятся в селедок, то Северное море станет сплошной мелью, он ответил: «Поскольку на деле все обстоит совсем по-другому, это показывает, что в природе полно отходов, и это забавно, потому что при такой системе невозможно держать лицензированное заведение». Тем не менее этот виляющий омнибус доставлял его к далекому месту назначения. Ричард Куин предупреждал нас, что так и будет, что никто не может быть букмекером, если не умеет рассчитывать вероятности на ипподроме, так что дяде Лену арифметика покажется легкой, а математика не невозможной; а поскольку коневодство опирается на наследственность, он должен, по крайней мере, интересоваться биологией. Как ни странно, Ричард Куин разбирался во многих вещах, о которых остальные члены нашей семьи, особенно мама, ничего не знали. Мы понятия не имели, что делают букмекеры помимо того, что носят броские костюмы в клетку и кричат, и, пока не затронули этот вопрос, не подозревали, что Кейт всегда ставила шиллинг на крупных скачках и полкроны – на Дерби[37] и «Гранд нэшнл»[38], а портомой, которого мы воображали поглощенным горем из-за привычки своего тестя воровать свинец с крыш, принимал у нее ставки. Но если Ричард Куин что-то говорил, то так оно и было, так было всегда; и он оказался прав насчет успехов дяди Лена, которые были быстрыми, хотя никогда не переставали быть странными. Вскоре дядя прочитал несколько книг по эволюции и, когда в трактир захаживали врач и приходской священник, поднимал с ними эту тему с заговорщицким видом, который всегда их озадачивал. Было заметно, как они недоумевают, почему он оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что в комнате присутствуют только члены семьи. Но поскольку сам он услышал о провокационной дарвиновской теории лишь недавно, то не осознавал, что возбуждение остальных уже улеглось, и думал о ней как о скачке, все еще рвущейся к финишу, где объявят победителя. Для него открыто говорить о происхождении видов с врачом и священником, которых он считал связанными с конкурирующими конюшнями, каждая из которых участвовала в скачках, было бы все равно что наблюдать за пробным галопом стоя, вместо того чтобы, как положено, притаиться за кустом дрока. Дядя часто впадал в подобные заблуждения, но не совершал ошибок глупца, а строил догадки, как исследователь.

Таковыми долгое время и оставались наши отношения. Он был исследователем на нашей территории, а мы – гостеприимными туземцами, и в то же время мы были исследователями на его территории, а он – гостеприимным вождем. Потом, когда мы однажды провели две недели из наших летних каникул в «Псе и утке», наши отношения изменились за одну ночь. Трактир был способен вместить нас всех. Мама с Констанцией делили спальню в старой части, выходящей окнами на реку, а остальные из нас нашли более дикие обиталища в комнатах вокруг постоялого двора, пристроенных в восемнадцатом веке. В то время местный землевладелец соединил две дороги и открыл проселочную дорогу из Рединга в Восточную Англию. «Как выйдете за дверь, – говорил дядя Лен, – поверните налево, держите прямо и окажетесь в Норвиче. Днем туда ездят эти вот автомобили – удобно, если хотите купить канарейку. Лучших продают в Норвиче». Но кареты не могли делать того же, что делают автомобили, потому что река то и дело разливалась, а мост рушился, и вскоре путешественники стали опасаться этого проселка и вернулись на старый тракт, поэтому пристройка «Псу и утке» не пригодилась. Последующее поколение частично снесло ее, и теперь коридор верхнего этажа заканчивался запечатанной дверью, и со стороны петель пробивались бледные ветки глицинии. Оставшиеся комнаты, все как одна высокие, светлые и красивые, теперь пустовали, если не считать нескольких предметов довольно элегантной мебели, но содержались в безупречной чистоте. Именно поэтому, к нашему восторгу, вид у них был такой, будто они населены обездоленными, стоическими и домовитыми привидениями. Ричард Куин предпочел спать на соломенном тюфяке на сеновале, потому что в конюшне под ним держали Летти Линд[39], кобылу, которая тянула двуколку дяди Лена, и брату нравилось слышать, как она переступает копытами. Это напоминало ему об играх в заброшенной конюшне нашего дома в Лавгроуве, когда мы притворялись, что пони и кони, которые были там в папином детстве, никуда не делись и днем едят сахар с наших рук, а ночью топают и ржут. Мы, четыре девушки, спали в четырех кроватях по углам квадратной комнаты, уставленной зеркалами с коричневатыми стеклами в потускневших рамах и отделенной раздвижными дверями от комнаты, которую называли залом собраний, хотя она была совсем маленькой, не больше гостиной в обычном доме на Кенсингтон-сквер. Эта самая комната освещалась огромной вычурной хрустальной люстрой, которую, должно быть, привезли из более величественного места; и когда всходила луна, то мы открывали раздвижные двери и, раздеваясь, смотрели, как ее подвески сверкают огнем и льдом на фоне мотыльково-мягкого свечения стен и резких черных теней. Но однажды субботней ночью, когда мы ложились спать, луны не было и электричество вдруг отключилось. Мэри и Корделия были уже в ночных сорочках, поэтому мы с Розамундой позвали Ричарда Куина и втроем на ощупь пробрались сквозь темноту на лестницу и спустились за свечами и спичками.

Пройдя через дверь, которая разделяла старую и новую части трактира, мы наткнулись на дядю Лена, и тот сказал:

– Провалиться мне на этом месте, если не сгорел очередной предохранитель. Уж сколько раз я повторял, что, видать, сбрендил, когда решил провести в этом крыле электричество, но если бы вы видели, до какого состояния доходит Клуб спортсменов-рыболовов на своем ежегодном банкете в зале собраний – забавно, но рыбалка никогда не сочетается с водой, – то поняли бы, почему я не хочу держать там масляные лампы. Погодите минуту, цыплятки, я дам вам хорошие подсвечники из гостиной. Это еще что такое? – Звонок на стене разразился непрерывным пронзительным дребезжанием. – Цыплятки, возьмите подсвечники сами, они на каминной полке, а мне надо идти, – вздохнул дядя Лен.

Он неуклюже побрел по коридору в общий паб, опустив голову и склонив ее набок с унылым видом старого быка, которого снова выгоняют на арену. Мы последовали за ним, поскольку знали, что означает это дребезжание. Дядя Лен установил в полу за барной стойкой электрический звонок, чтобы дежурная подавальщица могла нажать на него ногой, если кто-нибудь из посетителей буянил.

Мы ненавидели паб по субботним вечерам. Там было полно людей из деревни и с близлежащих ферм, и все они, разумеется, были мужчинами, потому что женщины в те времена по сельским пабам не ходили. Помещение наполнял отвратительный запах. Это была смесь, состоящая из запаха пива, которое пили мужчины, запаха их тел и одежды (ибо в те времена такие люди мылись гораздо реже, чем сейчас, и вообще никогда не сдавали одежду в прачечную) и запаха дешевого табака, который они курили, а в окна пахло дворовыми нужниками. То, что каждые семь дней часть «Пса и утки» лишалась своей пуританской чистоты и превращалась в зловонный куб, вызывало у нас такое же отвращение, как наша собственная периодическая необходимость выделять гадкие вещества, которые мы никогда не стали бы вырабатывать, если бы нам предоставили выбор; и мы старались как можно меньше думать об обоих этих унижениях. Но на сей раз чувствовали, что должны войти в это омерзительное место, потому что дяде Лену может понадобиться наша помощь; и действительно, было очевидно, что происходит нечто ужасное. Все посетители стояли неподвижно, и никто ничего не говорил. Их лица были глиняного цвета, невыразительными, но не глупыми; они были похожи на проницательные репы. Все эти отрешенные, но не пустые лица смотрели сквозь дым на барную стойку, где рядышком стояли тетя Милли и тетя Лили, обе уперев руки в бока и обе с неопределенно обеспокоенным выражением на лицах, как будто они думали, что их сейчас стошнит, но не были уверены. Напротив них находился энергичный коротышка в клетчатом костюме, состоявшем из слишком длинного пиджака и слишком узких брюк, и рыжевато-коричневом котелке, сдвинутом далеко назад на тугих завитках иссиня-черных волос. Выглядел он щеголеватым, но грязным. Казалось странным, что кто-то так заботится о своей наружности и при этом не думает о том, какую пользу ей могло бы принести мытье.

– Все, о чем я прошу, это моя сдача, – говорил он. – Эта купюра – законное платежное средство, вы не можете ее не принять, закон есть закон, и дело с концом. Так что берите деньги за мою выпивку и давайте мне сдачу, – в слове «сдача» он дал петуха, но все остальное звучало нагло.

– Да бросьте, – возразила тетя Милли, – пятифунтовая купюра не законное платежное средство, когда речь о шиллингах.

Тетя Лили перебила ее, словно была вторым голосом в каноне[40]:

– Да бросьте, как это она может быть законным платежным средством, когда сама незаконная? Эта пятерка как пирожные, которые мы подаем к чаю, – домашнего приготовления.

– Посмейте это повторить, и я вас по судам затаскаю, – произнес щеголеватый и грязный мужчина, а потом увидел дядю Лена. – А, вот и хозяин. Что ж, скажи своей миссис, чтобы дала мне мою сдачу… Она ж теперь твоя миссис, не так ли? Так вот, пускай даст мне мою сдачу. Я и мои четыре друга выпили двенадцать стаканов виски, и я расплачиваюсь за них пятифунтовой купюрой, и я прошу вас, миссис – она же твоя миссис, не так ли. – взять деньги и выдать мне мою сдачу. И чтоб вы знали, мои четыре друга ждут снаружи, в моем автомобиле, и мигом вернутся, если я их позову.

– Забирай эту купюру и выкладывай цену за двенадцать стаканов виски королевским серебром, – сказал дядя Лен. – Иначе говоря, шесть шиллингов. А когда мы подкинем каждую монету и услышим, что среди них нет ни одной самодельной вроде твоей купюры, можешь проваливать к своим четырем друзьям в свой паршивый вонючий автомобильчик.

– Нет у меня серебра, – ответил щеголеватый и грязный мужчина. – Серебро у меня закончилось, потому-то я и даю твоей миссис эту купюру. И что вы против меня имеете, что не берете мою пятифунтовую купюру? Лен Дарси, ты хорошо меня знаешь. Ты знал меня, еще когда не мог быть таким разборчивым.

– Не так уж хорошо я тебя знаю, – сказал дядя Лен. – Мы оба начинали помощниками букмекеров, но это мало что значит, к тому же было это давным-давно. Кажется, тебя зовут Бенни, но фамилии не припомню, да и не хочу вспоминать. Мы не были друзьями тогда, и мы не друзья сейчас. Что меня в тебе бесит, так это то, что ты пытаешься одурачить нас в третий раз. Ты уже дважды был здесь в своем паршивом вонючем автомобильчике. Я не противник прогресса – это закон природы, – но мне не нравятся некоторые компании, которые разъезжают в этих автомобилях. Кое-кто из них – неплохие ребята, но другие не должны разъезжать ни в чем, кроме тюремной кареты, таков в их случае закон природы; и провалиться мне на этом месте, если они снова в ней не окажутся. В прошлый Троицын день ты прикатил сюда в своем паршивом вонючем автомобильчике, и моя жена разменяла тебе пятифунтовую купюру, которая оказалась липовой, а в этом году, сразу после Пасхи, ты провернул то же самое с мисс Лили. Что ж, приятель, в третий раз номер не пройдет. Забирай эту пятифунтовую купюру и выкладывай серебро, или я вызову полицию, – мягко сказал он. – Участок прямо за углом.

– А сколько полицейских в твоем паршивом вонючем участке? – спросил щеголеватый, но грязный мужчина. – Не так много, как моих друзей в моем автомобиле. В твоем паршивом вонючем участке нет четырех полицейских. А у меня в автомобиле четверо друзей.

– В том, что в твоем паршивом вонючем автомобильчике у тебя четверо дружков с кастетами, я не сомневаюсь, – ответил дядя Лен. – Но разве вы, бедные невежественные безбожники, никогда не слыхали о страховании? Я застрахован в «Пру»[41]. За мной все деньги «Пру». Мое заведение отремонтируют, даже если ты разгромишь его прежде, чем я поколочу тебя, чего не случится, потому что это противоречит закону природы. Я добьюсь, чтобы на ремонт было потрачено каждое пенни, которое надо потратить, не залезая в свой карман, если закон природы не сработает. Но я говорю тебе, что этого не случится. Я еще не разучился устраивать шедевральные драки. – Дядя Лен посмотрелся в зеркало за стойкой и пригладил волосы. – Я хитер, – спокойно произнес он, – и беспринципен. Говоришь, что знаешь меня лучше, чем я тебя, а если так, то ты должен знать, что некоторые из тех, кто со мной дрался, после этого уже никогда не стали прежними. Забирай купюру и выкладывай серебро.

Щеголеватый, но грязный мужчина ничего не сказал, но медленно ухмыльнулся дяде Лену; и дядя Лен утратил свою обходительность.

– Боже! – воскликнул он. – Ты не забыл, что я за человек? – в его голосе звучала отчаянная мольба.

Мужчина потерял свою ухмылку и, казалось, прислушивался к эху этих слов.

– Если ты так хорошо меня знаешь, – настаивал дядя Лен, – то, наверное, помнишь, что я за человек? – На лбу его выступил пот.

Все посетители зашевелились и переступили с ноги на ногу, и, хотя их лица оставались непроницаемыми и плоскими, они придвинулись чуть ближе к щеголеватому и грязному мужчине. Он развернулся к ним лицом, сверкнув булавкой с драгоценными камнями в галстуке и толстой золотой цепочкой часов на красном жилете. Он уставился на этих неукрашенных людей, казалось, увидел в них что-то такое, чего не замечал раньше, вздрогнул и снова повернулся к дяде Лену.

– Что ж, черт возьми, будь по-твоему, – сказал он, – небось в твоей поганой жалкой кассе нет сдачи с пятерки.

Он медленно порылся в карманах в поисках серебряных монет и бросил их на стойку.

– Боже, – вздохнул дядя Лен, вытирая лоб, – я рад, что ты образумился. Подбросьте их, девочки. – Тетя Милли и тетя Лили так и сделали, а щеголеватый и грязный мужчина перегнулся через стойку, чтобы люди в пабе не видели его лица, пожимая плечами, подкручивая усы и напевая. Когда последняя монета покатилась и упала, дядя Лен сказал: – Теперь можешь идти, Бенни.

Но когда грязный мужчина повернулся, то не смог вынести встретивших его ухмылок цвета глины. Он отпрянул и выплюнул:

– Ну, прощай, Лен Дарси, и будь ты проклят, чертов гаджо.

И вдруг обнаружил, что не может уйти. Его держали за галстук. Правая рука дяди Лена молниеносным движением схватила его за узел и потянула назад и вверх, давя на кадык. В то же мгновение левая рука дядя Лена, как бы сама по себе, потянулась к стойке, взяла за основание стакан и, ударив им о дерево, отбила ободок. Потом левая рука, держащая разбитый стакан, легла на правую. Зазубренный край стекла, должно быть, касался горла Бенни. Две руки оставались неподвижными как камень. Если бы мы видели лицо дяди Лена, то, возможно, поняли бы, собирался ли он приблизить стакан на последнюю долю дюйма. Но с порога открывался обзор только наискосок, мы видели лишь сгорбленную низину его плеч, эти неподвижные руки, его голову, отвернутую от нас. Но Бенни мы видели довольно хорошо, и он верил, что сейчас умрет. Его лицо превратилось в лошадиную голову: глаза вращались, ноздри фыркали, губы приподнялись над длинными желтыми зубами. Я была уверена, что дядя Лен поступает правильно, но надеялась, что в данном случае правильным поступком было не убийство. Тишина тянулась, и мне стало дурно. Я снова почувствовала ужасный мужской запах в помещении. Я посмотрела на двух женщин за стойкой, которые лучше, чем кто-либо, знали, собирается ли дядя Лен убить Бенни. К моему изумлению, тетя Лили превратилась в черную колонну, в восточную женщину в чадре. Она накинула на голову подол юбки. Глаза Милли смотрели сквозь меня; ее лицо ничего не значило, кроме того, что она чувствовала то же, что и я: что бы ни сделал дядя Лен, это будет правильно, но это может быть ужасно.

Дядя Лен опустил руки.

– Бенни, Бенни, ну как же так! – с мягким укором произнес он. – Ты напрудил в штаны. Такой большой мальчик, а напрудил в штаны! – Тишина длилась еще секунду. Затем глиняные лица всех посетителей снова расплылись в ухмылках, которые становились все шире, пока комната не приобрела клоунский вид лунного лика, и из них вырвался раскатистый смех, похожий на вульгарный гром. – Милли, у тебя есть тряпка под рукой? – спросил дядя Лен. – Бросай ее сюда. А теперь, Бенни, встань на колени и вытри лужу у себя под ногами. – Глиняные ухмылки снова издали свой громовой хохот; он пульсировал, как будто его вытряхивала из них гигантская рука. – Хороший мальчик, вставай на колени и берись за дело, – сказал дядя Лен. Когда Бенни неловко упал на колени, рыжевато-коричневый котелок свалился, и дядя Лен поймал его, со снисходительным упреком прищелкнув языком. – Осторожней, Бенни, ты же не хочешь изгваздать всю свою одежду, – произнес он, и ревущий хохот снова усилился, как будто лунный лик приблизился к Земле, как будто он был всем, что нужно знать. Ветер задувал занавески в открытое окно, приносил со двора вонь нужников.

Дядя Лен посмотрел на Бенни, вытирающего пол, и благосклонно сказал, словно не замечая смеха, но говоря достаточно громко, чтобы его слышали:

– Так-то лучше. Ты можешь работать довольно хорошо, когда получаешь приказы от достойного человека. – Он положил руку на голову Бенни. По телу коленопреклоненного мужчины пробежала дрожь, и он превратился в восковую фигуру. – Чего это ты перестал работать? – добродушно спросил дядя Лен. – Чего ты перестал работать, малыш Бенни? – Его рука рассеянно поигрывала сальными завитками иссиня-черных волос, а Бенни все еще не шевелился, хотя было слышно его прерывистое дыхание. Наконец дядя Лен убрал руку. – Ну, довольно, – сказал он. – Еще разок хорошенько пройдись тряпкой, и будем считать, что дело сделано. Так. Теперь беги, малыш Бенни. Да прихвати с собой тряпку и покажи своим друзьям в твоем паршивом вонючем автомобильчике. И помни, что когда тебя повесят, с тобой произойдет кое-что посмешнее. Лучше напомни об этом и приятелям. А теперь спокойной ночи, Бенни. Спокойной ночи. Спокойной ночи навсегда.

Когда дверь закрылась, раздался гвалт голосов, но дядя Лен поднял левую руку, в которой все еще держал стакан с зазубренными краями.

– Тише, – сказал он. – Посмотрим, заведут ли они мотор. Это безрассудные ребята. Им может хватить глупости вернуться. – Он покрепче взялся за стакан, и мы все прислушались.

Вскоре раздался трескучий рокот, и дядя Лен поставил стакан на стойку со словами:

– Так и думал, что они образумятся. Прошу у всех прощения. Как вы знаете, это самое почтенное заведение в округе, такого здесь никогда раньше не случалось, по крайней мере в мое время, и, дай бог, никогда не повторится. – Он повернулся к стойке и церемонно, словно к незнакомкам, обратился к Милли и Лили: – Прошу прощения, дамы. – Дядя Лен отбросил свое обычное поведение и держался с достоинством инспектора циркового манежа, которое по-своему является настоящим. Потом снова повернулся к своим посетителям и откашлялся. – Меня зовут Дарси, – сказал он им, – и никто на свете не смеет называть меня гаджо.

На миг показалось, что его слова ударились о глухую стену. Возможно, большинство посетителей понимали, что он имеет в виду, не лучше меня. Но раздалось одобрительное бормотание, и дядя Лен, с благодарностью поклонившись, развернулся. И тут увидел нас.

Он застонал и сказал Ричарду Куину:

– Зачем ты позволил девушкам сюда войти? Такие зрелища не для их глаз.

Ричард Куин не ответил. Уголки его губ приподнялись, как будто он собирался улыбнуться, но затем снова опустились. Обычно, когда жизнь становилась неприятной, брат отпускал какой-нибудь насмешливый комментарий, который приближал случившееся к желаемому. Но на этот раз неприятное событие нельзя было изменить. Слова дяди Лена меня разозлили. Женщины так же храбры, как и мужчины, и если то, что случилось, не годилось для моих глаз, то не годилось и для глаз мужчин. Но Розамунда резко заговорила за меня:

– Почему бы нам не быть здесь? Тетя Милли и тетя Лили здесь. И вообще, мы спустились за свечами и спичками. Разве вы забыли? – сурово спросила она, как бы напоминая ему о его настоящих обязанностях. – В другой части дома пропало электричество.

– Да, дорогая, в самом деле, – сказал дядя Лен. – Но из-за этого скверного происшествия все остальное вылетело у меня из головы. Пойдемте в гостиную.

Там он выдал мне и Розамунде по паре тройных канделябров, зажег свечи и спровадил нас, сказав Ричарду Куину, чтобы тот сходил с ним в конюшню, где дядя найдет для него фонарь, которым можно безопасно пользоваться на сеновале. Но когда дверь между двумя частями трактира захлопнулась за нами, я произнесла:

– По-моему, лучше на всякий случай задуть эти свечи. Огонь, сама понимаешь.

Меня охватило ощущение такой всеобщей и всепроникающей опасности, что я представила, как ветер ворвется даже сюда, в самое сердце дома, и подожжет наши юбки. Если бы Розамунда была самой собой, то пробормотала бы: «Н-н-нет, Р-роуз, если мы понесем их осторожно, все будет в порядке», но сейчас она мгновенно наклонилась и сердито задула все шесть свечей. Еще пару минут мы простояли, тяжело дыша, словно темнота была укрытием, которого мы достигли бегом. Но потом услышали из паба грубые голоса и лающий смех и, чтобы уйти от них подальше, на ощупь поднялись по скрипучей лестнице, держась за перила, чтобы не упасть на крутом повороте, а оказавшись в нашей комнате, поскорее закрыли дверь – нам хотелось запереть ее, но остальные бы заметили – и Розамунда поставила канделябры на каминную полку и зажгла их. Когда огоньки свечей разгорелись и стали ровными, Корделия и Мэри повернулись в кроватях и заморгали от света.

– Кажется, нас не было ужасно долго? – спросила я, возясь с фитилями. И Розамунда, и я обращались с ними неуклюже, у нас еще дрожали руки. – Мне так жаль, мы ничего не могли поделать, правда ничего.

– О чем это ты? – спросила Мэри. – Вас не было от силы пять минут, у нас все в порядке.

Не может быть, чтобы это произошло так быстро.

– Что случилось? – спросила Мэри, садясь в кровати.

Я никак не могла сказать ей правду, а Розамунда не хотела. Она быстро и пренебрежительно раздевалась, как будто хотела остаться наедине со своим голым, отчужденным телом. Но хотя я не могла откровенно рассказать о том, что произошло, мне необходимо было об этом поговорить. Я все еще была заключена в пабе, в его запахе и дыме, в страхе перед убийством и отвращении к нашим непристойным телам; мое дыхание настойчиво превращалось в слова, говорящие о моем заточении.

– В пабе произошла омерзительная сцена, – сказала я. – Какой-то ужасный человек пытался разменять у тети Милли и тети Лили фальшивую пятифунтовую купюру.

– Разве там не было дяди Лена? – спросила Мэри, как будто его присутствие могло все уладить.

– Да, он там был, – ответила я. Розамунда выступила из круга своих нижних юбок, словно кошка, отряхивающая лапки, выйдя из лужи. Но я не могла остановиться. Села на кровать и попыталась заставить себя замолчать. Это было бесполезно. Дрожа, я продолжала: – Дядя обо всем позаботился. То есть он не позволил им дать тому мужчине деньги. Но этим не кончилось. Дядя Лен ужасно разозлился, потому что человек, который хотел разменять купюру, его обозвал. Я думала, что дядя Лен его убьет, – добавила я, и комната закружилась вокруг меня.

– Как он его обозвал? – спросила Мэри. Она не была впечатлена, а просто подумала, будто я преувеличиваю, чтобы показать, что дядя Лен был очень зол.

– Зачем нам знать какое-то ужасное слово, употребленное человеком, который сбывает фальшивые купюры? – воскликнула Корделия, резко подняв голову с подушки.

– Какая же ты тупица, – сказала Мэри. – Ты с самого рождения ничего не понимаешь. Я спросила, потому что очень странно, что дядя Лен сильно разозлился из-за того, что кто-то его обозвал; это как если бы Темза вышла из берегов, потому что кто-то бросил в нее гнилое яблоко.

– Это было странное слово, – сказала я. – Гаджо.

– Гаджо, – повторила Мэри. – Хм-м. У Шекспира его нет.

Розамунда сорвала с себя корсет, натянула ночную сорочку, повалилась в постель и легла лицом к стене.

– Кажется, в Библии его тоже нет, – сказала я, жалея, что не могу молчать, как она, и перестать говорить о том, что хотела бы забыть. – А дядя Лен, – будто со стороны услышала я себя, – сказал очень странную вещь. Он сказал, что его зовут Дарси и никто не смеет называть его гаджо, как будто его не должны называть гаджо, потому что его фамилия Дарси.

– Роуз, хватит, – произнесла Розамунда, не поворачивая головы.

– Да, – сказала Корделия, – ты все время повторяешь это слово, хотя, откуда нам знать, возможно, оно означает что-то отвратительное.

– Беда в том, – громко сказала Розамунда, продолжая лежать лицом к стене, – что нет никакой разницы, что оно означает. Какая разница, что какой-то противный воришка обозвал дядю Лена мерзким словом? Но дядя Лен поднял такой шум из-за пустяка, совсем как мой отец и… – Она оборвала себя и на мгновение прикрыла рот краем одеяла. Мы все знали, что Розамунда собиралась добавить: «И как ваш отец». Но она продолжала дрожащим голосом, ее заикание исчезло и сменилось беглостью, которая была гораздо более болезненной: – Я не думала, что дядя Лен такой. Я была уверена, что он другой. Я думала, что он продолжит заниматься своими делами и не поведет себя как другие, и не станет доискиваться, почему все должно быть ужасно, когда все было бы в порядке, если бы только они помолчали. Почему дядя Лен не мог позволить тому мужчине обозвать его гаджо и уйти из паба? Он вышел бы и уехал, если бы дядя Лен не остановил его только для того, чтобы устроить скандал. – Она перевернулась на спину, вытянула вверх полные белые руки, воскликнула в потолок: «Я хочу, чтобы все было хорошо! О, я ненавижу мужчин!» – уронила руки и снова отвернулась к стене.

Меня потрясла неприкрытая ненависть в ее крике. Раньше невоздержанными всегда были мы, а не она. Кто будет нас усмирять, если кузина нас превзойдет?

– Но тебе же нравится Ричард Куин, – умоляюще обратилась я к ней.

– Я люблю его, – сердито ответил ее приглушенный голос, – но мне жаль, что он мужчина, он не должен был родиться мужчиной. Что с ним станет в мире, где мужчины так ужасны?

– О, с ним все будет в порядке, – со злостью сказала я, потому что испугалась.

Мэри тоже разозлилась.

– Я уверена, что дядя Лен не сделал ничего плохого, – огрызнулась она.

– Конечно, конечно, – сказала я.

Но, похоже, я говорила без уверенности, потому что Корделия начала представление, которым встречала все катастрофы: напустила на себя важный, ответственный вид и заявила, что она все это предчувствовала и что этого никогда бы не случилось, если бы ее кто-нибудь послушал. Она сказала, что, как-никак, «Пес и утка» – всего лишь питейное заведение; и, хотя остальные из нас настаивали, раз оно находится за городом, все будет по-другому, она предупреждала маму, что может произойти какая-нибудь неприятность. Это представление всегда поражало, потому что было галлюцинацией; Корделия не имела ни сомнений насчет «Пса и утки», ни такого разговора с мамой, но глаза ее были серьезны и стекленели от искренности. Спорить с такой чепухой казалось невозможным, поэтому мы всегда чем-нибудь в нее швыряли: на этот раз Мэри бросила в нее подушку, а я, слегка промахнувшись, – журнал «Стрэнд мэгэзин»[42]; и мы сказали ей, что если с «Псом и уткой» что-то не так, так это то, что в нем находится она. Но Розамунда воскликнула:

– О, задуйте свечи, задуйте сейчас же! У меня болит голова, мне нужно поспать.

Кузина говорила так, словно сон был лошадью, на которую она сядет и умчится, как только наступит темнота; и я подумала, что это нелепо, если голова у нее болит так же, как у меня. Ибо на меня действовала полезная истерия юности, защищающая незрелый ум от слишком больших страданий. Я не думала о том, что произошло в пабе, – оно представлялось мне лишь как смутный образ, как лунный лик, со злобной ухмылкой глядящий вниз на раскисшую коричневую грязь, – потому что я была поглощена всепроникающей болью, от которой кости моего лица казались хрупкими, глаза резало, а череп пульсировал, словно от зубной боли. Но Розамунда была права. Я уткнулась лицом в подушку, чтобы меня никто не услышал, если зарыдаю, но, не успев зарыдать, уснула.

И вдруг я проснулась. Мы все сели в постели, потому что в раздвижные двери кто-то постучал. Они медленно открылись, и Ричард Куин тихо спросил:

– Вы не спите? Можно войти?

На фоне дрожащей бледности обрисовался его узкий силуэт, над головой брата витала дымка света. В комнате за его спиной не были задернуты занавески, поэтому ее освещало рассеянное сияние безлунной ночи, и огромная люстра мерцала, как крылышки жуков, отбрасывая тусклый свет на его белокурые волосы.

– Входи, входи, – прошептали мы, но он на мгновение остановился на пороге, забыв о нас и повернувшись к окну. В саду ухнул сычонок.

– Как похоже на флейту, – сказал брат. Потом он вошел в нашу темноту. – Розамунда, Роуз, вы в порядке? Дядя Лен за вас очень волновался. Он сказал, что вы будете реветь белугой. И сцена в пабе вышла отвратительной. Вам, остальные, повезло, что вас там не было.

Тихо чиркнула зажженная спичка, и ее яркость заколебалась и распространилась. Он встал между моей кроватью и кроватью Розамунды и спросил:

– Вы в порядке, девочки? Вы в порядке?

– Да, мы в полном порядке, – ответила я, но Розамунда жалобно проговорила: – О, это было ужасно.

Этого я никогда не могла понять. Если ты порезалась или набила синяк и тебя спрашивают, больно ли тебе, несомненно, нужно отвечать, что нет. Но Розамунда никогда не признавала этого обязательства, хотя была по крайней мере так же храбра, как и я; если на тротуаре показывалась сбежавшая лошадь или с витрины падала железная штора, Розамунда просто с особенно кротким видом отходила в сторону. Но я заметила, что когда наш врач спрашивал ее: «Больно?» – то она очень широко распахивала свои серо-голубые глаза и отвечала: «О да», как будто, признаваясь в своей боли, делала ему подарок; и он всегда казался благодарным, как будто она подарила ему что-то приятное. Сейчас, когда Ричард Куин посмотрел на нее сверху вниз, кузина откинулась на подушки и не спрятала лица, хотя оно было мокрым от слез; а он втянул воздух сквозь зубы, но продолжал смотреть на нее, словно на цветочное поле.

Брат сел на ее кровать и обратился к нам:

– Слушайте, уже поздно. Но я хочу сообщить вам кое-что необычайное, о чем мне только что рассказал дядя Лен. Из-за этого и произошла та ужасная сцена в пабе. Вы знаете, дядя Лен – цыган.

Все, кроме Розамунды, подпрыгнули в кроватях от изумления:

– Цыган!..

Он словно уже не был в доме, а бродил снаружи, в ночи, в этом непокорном свете, который не могла подавить тьма.

– Да, – ответил Ричард Куин. Продолжал он нерешительно, как будто эту историю рассказали ему на иностранном языке и брат не знал, как ее перевести. – Он говорит, что все по фамилии Дарси – цыгане. Девичья фамилия его матери – Беккет, а одной из его бабушек – Ли. Он говорил так, как персонажи Шекспира рассуждают о дворянах: «…великим графом Уошфордским, Уотерфордским и Валенским».

– «Лорд Толбот Гудригский и Эренфилдский», – сказала я.

– «Лорд Верден Олтонский, лорд Стрендж Блекмирский», – произнесла Мэри.

– «Трикрат прославленный лорд Фоконбридж»[43], – сказал Ричард Куин. – Мы где-то пропустили строчку, но сейчас это не важно. В общем, дядя Лен родился в караване на Холмвуд-коммон в Суррее. Там живут много Дарси. Но когда ему было десять лет, он убежал.

– Почему он это сделал? – удивились мы. Все, кроме Розамунды, теперь сидели, обняв колени.

– Разве не весело быть цыганом? – спросила Корделия. Мне показалось странным, что из всех нас этот вопрос задала она.

– Я спросил то же самое, – сказал нам Ричард Куин. – Но дядя Лен говорит, что если ты цыган и тебе, как ему, приходится сбежать, то ты не можешь примкнуть к другим цыганам. Это невозможно. Но вы должны услышать всю историю. Видите ли, когда дяде Лену было десять лет, его родители умерли. Они отправились на конную ярмарку с множеством других Дарси и Беккетов, а Лена оставили с караванами, потому что у него болел живот, а когда вернулись, то все один за другим заболели, потому что на водокачке, которой они пользовались на ярмарке, было что-то не так с водой. Несколько человек умерли, и первыми скончались его родители. Так что дядю Лена отослали к сестре его матери, а она вступила в неравный брак. Иначе говоря, ее муж не имел никакого отношения к лошадям. Дядя Лен говорит, что его отец знал о лошадях больше, чем кто-либо из тех, кого он с тех пор встречал. Но тетя и ее муж жили в окрестностях Хай-Уикома и плели сиденья для стульев. Мне это не показалось таким уж плохим, потому что стулья делали в буковых рощах, где срубленные деревья оставляют сушиться, а цыгане там же заканчивали их плетенки. Но дядя Лен говорит, что это было ужасное падение после лошадей и он чувствовал себя старухой, собирающей дрова. Так он сказал. Дядя Лен говорит, что цыгане всегда отправляют старух в лес по дрова, потому что даже лесник не станет мешать старушке набрать хвороста, чтобы согреться. Это была бы подлая уловка, если бы все о ней не знали, а так это своего рода шутка. Так вот, он этого не выдержал. Именно поэтому убежал и нанялся помощником конюха в Ламбурне. Там дела у него пошли отлично, но случилось ужасное несчастье.

– О, какое? – спросили мы.

– Он вырос слишком большим и тяжелым, чтобы стать жокеем, – ответил Ричард Куин. – К тому времени, как ему исполнилось тринадцать, не было ни малейшей надежды. Но он хотел остаться с лошадьми, поэтому пошел работать к букмекеру. Ему крупно повезло, потому что букмекер оказался очень славным и его жена тоже – это она на той увеличенной фотографии в серебряной рамке на каминной полке в гостиной, в большой шляпе с перьями, со всеми этими пуговицами на корсаже и с большой камеей. Они заменили ему отца и мать и сделали дяде Лену состояние. Они завещали свое дело ему и кузине из Суонси, и он управлял им для нее, а когда она умерла, продал свою долю и перебрался сюда. Дядя Лен говорит, что был очень счастлив, но это все же не так хорошо, как быть жокеем. И все-таки он не поменялся бы местами даже с английским королем, да и в любом случае уже слишком стар, чтобы ездить верхом, и, вероятно, все равно был бы здесь. Тем не менее он до сих пор иногда просыпается ночью и представляет, каково было бы править победительницей Дерби. И его слегка беспокоит, что он не со своим народом. Вот почему дядя Лен не рассказывает, что цыган. Но он не хотел бы быть никем другим и ни за что на свете не отрекся бы от отца и матери, поэтому и не позволил тому человеку называть его гаджо.

– Гаджо – это тот, кто живет в доме? – спросила Мэри. – Я думала, таких людей называют горджо. – Мы все читали Борроу[44].

– О нет, – ответил Ричард Куин. – Если бы оно означало только это, было бы не важно, что его так назвали. Цыгане не против людей, которые живут в домах; они считают их простаками, но знают, что миру без них не обойтись. Цыгане – очень здравомыслящий народ.

Он прервался, и у меня сжалось сердце. У него был такой разговор с дядей Леном, какого никогда не было у меня. Ричард Куин и дядя Лен, Ричард Куин и мистер Морпурго, Ричард Куин и Розамунда – все это были союзы, из которых я была исключена.

– Но гаджо, – продолжал Ричард Куин, – гаджо – это поддельный цыган. Это человек, которого выгнали из дома, потому что он не мог работать или сидел в тюрьме; и такой изгой уходит из своей деревни, и поселяется на общинной земле, и пытается жить по-цыгански, но не может. В первую очередь все настоящие цыгане принадлежат к цыганским родам, и все они знают, кто такие. Вот почему если ты цыган и убегаешь от своей семьи, то не можешь просто присоединиться к другой цыганской семье. Они поймут, кто ты такой, и им придется отправить тебя обратно. И кроме того, цыгане могут заниматься самыми разными вещами. Они делают все эти плетеные изделия, корзины и лучше всех других кузнецов куют какие-то вещи из железа, и у них великий дар к лошадям. Дядя Лен говорит, что никто не понимает лошадей лучше, чем цыгане; он говорит, что это естественно, потому что у лошади и у цыгана мозги устроены одинаково. Лошадь пугается того, чего она не понимает, и цыган тоже. – Он умолк и рассмеялся про себя. Снова заухали несколько сычат, но подальше, в лесу у реки. – Вот и доказательство, что дядя Лен действительно цыган, – сказал брат. – Он думает, что людей, не являющихся цыганами, не пугает то, чего они не понимают. Ну, в общем, цыгане умеют делать кое-что очень хорошо; и вот еще что.

Он сделал паузу. Дядя Лен сказал что-то такое, что брату трудно было передать нам. Это не могло быть секретом, иначе он не стал бы повторять; но когда они об этом говорили, то были так близки, как будто делились секретами.

– Продолжай, продолжай, – сказала я.

– Цыгане воруют, – произнес он. – Дядя Лен сам это признал. Они воруют.

– Ах, Ричард Куин! – воскликнула Корделия. – Как ты мог спросить его, воруют ли цыгане!

Ричард Куин на мгновение замолчал, потом просвистел четыре музыкальных такта, как будто ушел от всех нас в сон. Но это были четыре музыкальных такта, которые он особенно любил и использовал как заклинание, чтобы отвратить отчаяние. И действительно, Корделия была ужасна. Мы узнали, что человек, которого мы любим почти так же сильно, как папу и маму, совсем не такой, как нам казалось; но она была вынуждена перебить, потому что боялась, что Ричард Куин, который никогда не допускал оплошностей, оплошал, поскольку вся наша семья, кроме нее, всегда совершала оплошности. Мы все посмотрели на нее в озадаченном гневе, а она посмотрела на нас, озадаченная, но не рассерженная, просто озадаченная, потому что мы были озадачены, ее глаза были широко распахнуты, ее короткая верхняя губа приподнялась над зубами.

– Знаете, это естественно, что цыгане воруют, – продолжал он. – Кочуя по стране, вы начинаете думать, что все вокруг – ваша собственность, и когда вы находите вещи, принадлежащие не таким хорошим людям, как вы, то невольно верите, что имеете на них право. Скажем, есть какой-нибудь ужасно неотесанный фермер, и кажется, что нет ничего плохого в том, чтобы взять его кур и яйца. Но, разумеется, это неправильно. Дядя Лен не помнит, чтобы его отец что-нибудь воровал, кроме пары случаев, когда на то была причина. Но гаджо другие. Они мусор из крысиной норы. Они почти не знают своих имен, у многих из них только прозвища. И у них нет ремесла. Они не умеют как следует плести, не знают, где найти подходящие ивы, а если и знают, то не могут их срубить, не умеют ковать изделия из железа, а если и раздобудут лошадь, то только самую никудышную. И гаджо воруют, потому что им приходится это делать, чтобы прокормиться. Если подумать, это не похоже на то, как воруют цыгане, есть большая разница. Так что когда цыгане думают о гаджо, то как бы смотрят на себя в одно из этих кривых зеркал, которые есть у них на причалах. Как видите, дядя Лен имел право разозлиться, когда тот человек назвал его гаджо.

– О да, – сказали мы. – О да.

Но Розамунда жалобно воскликнула, все еще лежа на подушках:

– Да, ему, наверное, было ужасно обидно, но зачем он поднял столько шуму?

Одна из свечей потухла, и Ричард Куин повернулся к камину и снова зажег ее. Наблюдая за ним, мы увидели в коричневых глубинах зеркала других четырех девушек, наблюдающих за другим школьником.

– О, там происходило нечто большее, чем то, что мы видели, – мягко произнес он. Свеча снова погасла, и брат вынул из кармана перочинный ножик и начал обрезать фитиль. – На самом деле дядя Лен и человек, который пытался обменять поддельную купюру, хорошо друг друга знали, – медленно сказал он, продолжая работать. – Его зовут Бенни Росси, и они начинали одинаково, но дядя Лен поднялся, а тот опустился. Он якобы имеет какое-то отношение к букмекерству, но дядя Лен говорит, что это всего лишь прикрытие и лучше не знать, что за ним кроется. Так или иначе, Бенни – член шайки, и одна из их уловок состоит в том, что они расплачиваются в пабах пятифунтовыми купюрами и получают сдачу. Часть игры в том, что эти купюры даже не являются хорошими подделками. Трактирщик смотрит на них и видит, что люди, которые пытаются ею расплатиться, говорят: «Это не пятерка, ты это знаешь, и мы это знаем, хочешь – возьми ее, не хочешь – не бери, но если ты ее не примешь, мы разгромим твой паб». Так что, как видите, дядя Лен неспроста поднял шум из-за того, что сегодня случилось.

У нас перехватило дыхание при мысли о таком зле, угрожающем нашим друзьям.

– А что же полиция? – рассерженно спросила Корделия.

– Кажется, они почти ничего не могут поделать с такими хулиганами, – ответил Ричард Куин, рассеянно подкручивая в последний раз фитиль, который чинил. Внезапно ночной покой нарушили крики птиц. Они летели к трактиру из леса у реки и вопили, как дети в панике. Звук был таким ужасным, что мы не могли думать ни о чем другом.

– Что это такое? – воскликнули мы. – О, послушайте, что это такое?

– Что? – спросил Ричард Куин, по-прежнему стоя к нам спиной. Но птицы уже кружили над карнизами, продолжая вопить, и даже то, что он был занят, не могло помешать ему их услышать. – Ах, это. Ну как же, в лесу рыщет ястреб, эти несчастные создания проснулись в своих гнездах и обнаружили, что среди них смерть, они буквально улетают, спасая свою жизнь.

Птица ударилась в окно и попыталась зацепиться когтями за карниз, но катапульта ужаса отбросила ее прочь. Мы все взвизгнули, и Ричард Куин сказал:

– Не бойтесь, такое часто случается. – Но он слушал вместе с нами, как пронзительный крылатый плач взмывал все выше над домом и затихал вдали, и тишина возвращалась на место. – Розамунда, Роуз, – снова начал брат, – вы рассказали им про стаканы? Нет, думаю, что нет. В общем, Мэри и Корделия кое-что упустили. Дядя Лен отбил ободок стакана о стойку, так что остался зазубренный край, и угрожал им Бенни Росси, как кинжалом. Так вот, оказывается, это единственное, что он мог сделать. Так дерутся эти банды. Если трактирщик отказывается разменять фальшивые купюры, они разбивают свои стаканы, вооружаются ими и режут людям лица и кромсают одежду, а потом просто бросают стаканы на каменный пол или на мостовую во дворе – и те разбиваются, и полиция не находит ни оружия, ни отпечатков. Так что этим хулиганам нечего бояться, они просто превращают трактир в руины до того, как кто-то успеет вызвать полицию. И хоть дядя Лен и говорил про страховку, он блефовал. Страховка – это замечательная штука, но она никогда не возмещает весь ущерб; и, если паб однажды разгромили, приличные люди начинают ходить в другое место, а на другом конце деревни есть паб «Ворон». Дядя Лен говорит, что, хотя это гадюшник, посетители могут пойти туда, если забоятся приходить сюда, и он не может их винить. Так что, если появляется банда, вам конец, если вы не умеете разбивать стаканы о стойку, драться разбитым стеклом и действовать так же быстро, как и они. Как видите, дяде Лену пришлось так поступить. Он разозлился, что его обозвали гаджо, но, кроме того, ему нужно было показать, что он не стал слабаком и по-прежнему может драться, если его разозлить. Так что ничего другого ему не оставалось.

Мы все сказали, что теперь понимаем это, ужаснулись опасностям, которые окружали дядю Лена, и восхитились мужеством, с которым он их устранял; все, кроме Розамунды, которая все еще лежала на подушках. Она прижимала большой палец к нижней губе, как часто делала, когда не могла с чем-нибудь определиться. В некоторых отношениях кузина очень походила на ребенка: это было почти все равно что сосать палец. Пока Корделия говорила, что все равно не понимает, почему полицейские не положат таким безобразиям конец, Ричард Куин подошел к кровати Розамунды, протянул руку, запустил пальцы в ее волосы и раскинул тяжелые золотистые локоны по лицу кузины. Но под ними было видно, что она продолжает прижимать палец к нижней губе.

Он вздохнул, как будто слишком устал, чтобы говорить дальше, но продолжил:

– О, знаете, вы должны признать, дядя Лен – великий человек, Веллингтону бы он понравился. Видите ли, ему пришлось схватить Бенни за галстук правой рукой, а разбить стакан – левой. Он должен был так сделать, ничего другого не оставалось, потому что стойка была слева от него; и дядя Лен говорит, что понятия не имел, сможет это сделать или нет. Он никогда не пробовал это левой рукой – да и с чего бы? Но если бы у него не получилось, Бенни вполне мог бы сам схватить стакан и разбить его, потому что, разумеется, стойка была от него справа. Но дяде Лену пришлось рискнуть, просто чтобы показать, кто главный. О, он был великолепен.

Розамунда убрала палец ото рта, откинула с лица локоны, села в постели, одной рукой прижимая одеяло к груди, и взглянула на брата большими ясными глазами.

– Конечно, – сказала она. – Я это помню. Дядя Лен разбил стакан левой рукой.

– Левой рукой, – повторил он, направляя ее медлительность.

– Но это было ужасно! – внезапно воскликнула она в трепетном порыве. – Ведь это как если бы кто-то сказал тебе, что вся твоя жизнь зависит от того, сможешь ли ты продеть нитку в иголку левой рукой. О, бедный дядя Лен, бедный дядя Лен!

Такие вещи она понимала. Благодаря своему дару безмятежности кузина игнорировала бы существование гаджо, будь сама цыганкой; и она избежала бы внимания хулиганов, используя свой дар уклоняться, который был почти, но не совсем таким же, как ее дар безмятежности. Но когда человека просили сделать левой рукой то, что он привык делать правой, это вызывало у нее жалость. Это было похоже на кризис в сказке, где принцесса превратится в свинью или лягушку, если не соберет полную корзину клубники в зимнем лесу; именно к такому раннему миру, более простому, чем наш, и все же более странному, она и принадлежала. Теперь, когда кузина могла посочувствовать отчаянному положению дяди Лена, она успокоилась, стала совершенно безмятежна, так же как была совершенно обижена, когда Ричард Куин вошел в комнату. Они обменялись ясными, сияющими и пустыми улыбками, словно сказочные принц и принцесса, предвкушающие свое безликое и вечное счастье. Ричард Куин не хотел, чтобы что-то испортило момент гармонии, который, хотя я и была из него исключена, казался прекрасным. Брат резко развернулся, задул свечи и слегка дрожащим голосом сказал:

– Спокойной ночи, мои глупые сестрички, спокойной ночи, Розамунда.

– Спокойной ночи, Ричард Куин, – пробормотала она сквозь темноту. – Прости, что я была такой глупой.

– О, ты не была глупой, – произнес он ей, выходя из комнаты. Хотя брат говорил нежно, то, как он это сказал, предполагало, что он имел в виду либо: «Нет, ты была не то чтобы глупа, но определенно двигалась в этом направлении, но это не важно», либо: «Нет, учитывая, что ты глупа, я не думаю, что ты повела себя особенно глупо». Несомненно, это было грубо, но это не было грубо между ними; и я услышала, как Розамунда с удовлетворенным вздохом снова улеглась в постели.

Мэри, Корделия и я еще немного поболтали о новом дяде Лене, которого наш брат оставил нарисованным на холсте темноты. Мэри сказала, что мы обязательно должны подарить дяде Лену хороший подарок на день рождения. Я спросила: «Когда у него день рождения?» – а Корделия ответила, что он записан у нее в книжечке с днями рождения, и выразила удивление, что остальные из нас не ведут таких книжечек, ведь это так легко и, как показывает этот случай, так полезно. Во мне росло чувство, что вокруг моей кровати была темная комната, вокруг моей комнаты – темный дом, вокруг дома – темный сад, а темный сад лежал на склоне темного холма у темной реки, которая защищала его, как ров, которая была Темзой, но когда я погружалась в сон, то казалась дядей Леном, так стремительно текущим от своего неожиданного начала к своему неизвестному концу. В своих снах я помнила то, что брат рассказал нам о дяде Лене, уже не как историю, а как длинную композицию, которую он сыграл нам на флейте, на этом втором рту, так косо прикладывающемся к первому, который пальцы должны учить говорить. Затем я проснулась, и мне показалось, что я слышу, как Мэри плачет, и я села в кровати и с тревогой спросила:

– В чем дело, тупица?

Но ее сотрясал смех, и она, задыхаясь, выговорила:

– Если это правда, что все, абсолютно все по фамилии Дарси – цыгане, то «Гордость и предубеждение» – совсем другая книга, чем мы думали.

– И как бы Элизабет его этим шантажировала! – рассмеялась я в ответ, и мы снова уснули.

Потом я проснулась в белом свете раннего утра и лежала, оглядываясь вокруг с тем чувством легкости, которое охватывает молодежь, когда не нужно спешить из постели в школу. Дожди предыдущей зимы просочились сквозь водосточный желоб и оставили пару пятен высоко на стене над двумя окнами. Одно пятно было похоже на женскую голову в шлеме, другое – на раскрытую ладонь. Дядя Лен сказал, что обновит штукатурку и починит водостоки снаружи, как только сезон закончится и у него появится свободная минутка. Он и в самом деле был великолепен. Дядя Лен родился от дикарей, детство его было загублено, а юность не оправдала надежд, и если бы он хотел отомстить миру, то у него хватило бы на это силы и хитрости, но он делал всякие мелочи по дому, словно смирный, слабый человек, ни на что другое не годный. Мне захотелось увидеть его, и я встала; чтобы не разбудить остальных, взяла свои вещи в охапку и оделась в коридоре, у запечатанной двери, сквозь которую со стороны петлей пробивались бледные ветки глицинии. Они росли длинными и раскидистыми, последние листья на шпорах были крошечными, мы почти подошли к концу этого лета, которое выдалось счастливым, хотя папа ушел. Я вышла из безмолвной части дома в тихие утренние шумы трактира. Какие-то лошади цокали копытами по мостовой во дворе, мужчины кричали им: «Хоп, хоп», как будто они ели суп, а потом вдруг закричали с самодовольным предостережением, как школьные учителя, когда хотят сказать тебе, что ты вот-вот что-то опрокинешь, а это не так: «Ой-ой! Ой-ой!» Потом лошади раздраженно заржали, говоря, что все это пустая суета и они бы прекрасно справились, если бы им позволили делать все по-своему, а потом раздался довольный дисциплинированный галоп на дорогу, и стук копыт стал приглушенно гулким и замер вдали. Дверь в кухню была приоткрыта, и я слышала, как Милли и Лили обмениваются замечаниями, похожими на карканье грачей, когда те покидают вязы утром или возвращаются на них вечером, которые ничего не означали, но не были бессмысленными, поскольку провозглашали верность заведенному порядку. Чайник для кипячения должен как следует закипеть, иначе чай нельзя будет назвать чаем, да, именно так, а чайник для заварки должен быть горячим на ощупь. В «Псе и утке» все опускали h[45] – не всегда, а чтобы что-то подчеркнуть. Horrible, «ужасно», всегда было ’orrible, и, разумеется, ’orrible звучало намного выразительнее. Но я не слышала, чтобы дядя Лен вошел и прокаркал им, чтобы они, ради бога, поторопились, иначе он не позавтракает до самого закрытия. Я вышла в сад, и там его тоже не оказалось. Но Констанция, мама Розамунды, шла по лужайке у реки с чашкой и блюдцем в руке, и я побежала к ней.

Констанция была очень похожа на свою дочь, но казалась комичной. Розамунда напоминала классическую скульптуру, но Констанция походила на статую, не очень хорошую, не полностью пигмалионизированную. Кожа ее была гладкой, как мрамор, и ее спокойствие тоже; и казалось вероятным, что при любой внезапной катастрофе она просто опрокинется, не меняя своей царственной позы, и тогда нашим долгом будет не принести ей бренди и не растереть руки, а обратиться за помощью к сотрудникам какого-нибудь музея, владеющим оборудованием, которое сможет вернуть ее в вертикальное положение. Но сегодня она была не только комична, но и превосходно гармонировала с тихим серым утром, когда шла вдоль зеркальной реки, время от времени поднося «O» своей чашки к своим невозмутимым губам, пока ее крупная рука идеальной формы ровно держала «O» блюдца и ее широко раскрытые глаза медленно вращались из стороны в сторону. Когда я окликнула Констанцию, она поставила чашку обратно на блюдце и показала на окно спальни, которую делила с моей матерью.

– Твоя мама еще спит, – сказала она, когда я подошла. – Несомненно, ей становится лучше. – Мы прошли вместе несколько шагов, и Констанция снова отпила из чашки. – Она медленно приходит в себя после потери твоего отца. Первое дикое горе прошло, – произнесла она таким ровным тоном, что казалось, будто такого понятия, как горе, не существует, – но ей приходится бороться с тем, что длится гораздо дольше.

– С чем же? – с тревогой спросила я.

– Да ведь она скучает по тому, как твой папа возвращался из редакции и рассказывал ей, что произошло за день.

– Не может быть, чтобы это так много значило! – воскликнула я.

– Это очень много значит, – заявила Констанция. – Когда брак подходит к концу, будь то из-за смерти или другого несчастья, подобного тому, которое случилось с твоим папой, жена всегда огорчается, независимо от того, любила ли она своего мужа, как твоя мама, или нет. – Она ненадолго умолкла и задумалась, но примера не привела. – Потому что он больше не приносит ей новости, – заключила Констанция. Она снова поднесла чашку к губам и, похоже, забыла о моем присутствии.

Мы шли вниз по течению, она погрузилась в свои размышления, а я вспомнила, что если маму бросил ее муж, то Констанция убегала от своего. Их страдания были не напрасны, потому что я теперь знала слишком много, чтобы когда-нибудь обзавестись мужем. Река была затянута рваными туманами, которые клочьями и обрывками плыли по ее блестящей поверхности, не так быстро, как течение, скорее, в нашем темпе, а пробивающееся солнце над нами было бледным, как луна.

– Лето, – сказали мы друг другу, – почти закончилось.

– О, вон дядя Лен! – вдруг воскликнула Констанция. – Утром он обнаружил, что одна из наших лодок была плохо привязана и ее унесло течением, поэтому они с Томом отправились на ее поиски.

Две лодки только что обогнули изгиб реки, где темно-серые леса, четко очерченные на фоне бледно-серого неба, казалось, стояли сплошной стеной. Кабатчик-подручный сидел на веслах, почти невидимый в туманной дали; его лодка была всего лишь темной тенью, которая делала рывок, летела вперед, замедлялась и снова рвалась вперед. Дядя Лен стоял на корме своей лодки, приросший своим крепким животом к туману, которого луч солнца касался желтоватым серебром. Он загребал веслом, ведя свое судно так же быстро, как и другое, благодаря ловким движениям рук, столь же изящным, сколь грубым был он сам; и его ловкость казалась тайной, которой дядя Лен не мог бы поделиться, даже если бы захотел. Я много раз видела, как он делает такие движения. Разумеется, дядя Лен был цыганом.

– Беги скажи Милли и Лили, чтобы начали готовить ему завтрак, – сказала Констанция. – Я вышла, чтобы проследить, когда они появятся.

Я предупредила женщин на кухне и пошла по деревенской улице за его «Дэйли мэйл». Наше счастье вернулось в свою колею.

Глава 4

Мы были так счастливы в «Псе и утке», что этот трактир стал первым местом, где мы с Мэри испытали продолжительный приступ бунта против судьбы. Обычно мы принимали тот факт, что мы пианистки, не в том смысле, что сами решили играть на фортепиано, поскольку это подразумевало, что мы могли бы остановиться, если бы захотели, а потому что родились пианистками, как индийцы рождаются браминами или неприкасаемыми, так что нас это не возмущало. Но в «Псе и утке», где нам приходилось заниматься за фортепиано, которое мама взяла напрокат в Рединге, мы часто дулись. Я предпочла бы сидеть на скамейке в саду и чистить горох или лущить его в одну из этих больших фарфоровых мисок, белых внутри и темно-кремовых и рифленых снаружи, которые, несомненно, являются одними из самых красивых предметов домашнего обихода, пока не зазвонит паромный колокол; тогда я поставила бы миску на траву, надела перчатки с набивкой и переправилась на плоскодонке на другой берег, услышав сначала чудесный плеск воды, когда шест рассечет ее и ударится о дно реки в единственно правильном месте, а потом тихий стук капель, которые сорвутся с него, когда я подниму его, крутанув руками. Это было еще одним поводом для недовольства. Браться за весла нам не разрешалось даже в мягких перчатках. Ричард Куин и Розамунда катали нас на лодке по реке, но это было не совсем то, чего мы хотели. Они часто отвозили нас в аркаду какой-нибудь обнаруженной ими заводи, не видную с берега, и медленно вели лодку, чтобы не разбивать зеленый хрустальный пол больше необходимого, пока мы не попадали в закуток, который казался со всех сторон закрытым зеленью, где и сидели тихо, как в церкви; никто не знал, что мы там, и потревоженная вода вокруг нас снова превращалась в хрусталь. Но мы с Мэри не могли делать этого сами.

Корни нашего негодования крылись глубже. Мы с Мэри хотели, чтобы у нас была своя жизнь на реке, которая доказала бы, что мы близкие подруги и разделяем столько же секретов, сколько Розамунда и Ричард Куин. Кроме того, нас раздражало, что даже запрет ходить на веслах был не совсем нашим. На наши права на недовольство посягала фантазия Корделии, которая игнорировала тот несомненный факт, что никогда не станет скрипачкой. Великий учитель, слышавший ее игру, так жестоко развеял надежды нашей сестры, что даже ее железная решимость поколебалась и сломалась, и теперь она больше не прикасалась к своей скрипке. Та была даже заперта в одном из маминых старых сундуков; мы не могли понять, почему мама ее не отдаст. Но когда Корделию спрашивали, не хочет ли она взять лодку, ее взгляд становился слепым, стеклянным от тревоги, как будто она имела в виду какое-то важное соображение, которое все остальные безрассудно игнорировали, и она смотрела на свои руки и качала золотисто-рыжей головой. Эта ее манера повергала нас с Мэри в панику. Корделия пыталась жить нашей жизнью не потому, что у нее не было собственной, а потому, что в ее маленьком, компактном, хрупком, послушном с виду теле скрывалось «я» с таким непомерным аппетитом, что ей хотелось стащить все хорошее, что она видела на чужих тарелках. Музыка была нашей пищей, поэтому Корделия попыталась отнять ее у нас. Ей не удалось это, потому что музыка прекращала существовать, как только сестра за нее бралась. Она ей не принадлежала. Но мы были лишены даже удовольствия испытывать прямое возмущение по поводу ее попыток кражи, в которых она столь нагло упорствовала после того, как природа вещей доказала, что это невозможно, потому что знали: то, что она делала, имело другой смысл, заслуживающий нашей жалости. Корделия страдала из-за того, что не смогла стать скрипачкой, так же как мама страдала, когда от нас ушел папа. Она была замужем за чем-то и затем покинута. Но, опять-таки, мы не могли пожалеть сестру от всей души, потому что музыкальное воспитание, которое дала нам мама, привело нас к убеждению, что плохо играть на инструменте так же постыдно, как любое преступление, за исключением убийства. Таким образом, на наш взгляд, Корделия чудом избежала смертного греха и должна была радоваться своему спасению. Одна из главных дисгармоний жизни состоит в том, что сложные отношения бывают не только у взрослых. Ветер не утихает ради ягненка, будь он стриженым или нестриженым.

Более того, иногда ягненка одолевают самые сильные порывы ветра только потому, что он ягненок и подвержен настроению, свойственному незрелости. Однажды днем, когда Мэри занималась, я пошла по тропинке, идущей от сада при трактире через погост вдоль подножия отвесных лесов. Вскоре мой взгляд привлекла лежащая на земле ветка, листья которой с одной стороны были пыльно-белыми, а ягоды – яркими, темно-малиновыми. Подняв глаза, я увидела на краю леса низкое дерево, от которого она отломилась; и ягоды казались такими яркими, что я попыталась отломить еще одну ветку. Но древесные волокна были крепкими, и, чтобы получше ухватиться, я взобралась на возвышенность за деревом. Сломать ее все равно не получилось, и я устала от усилий, оглянулась через плечо на лес и сделала несколько шагов в его полумрак; и, хотя мое детство уже осталось позади, мной тотчас же овладело чувство чуждости этого мира, которое охватывает детей с такой силой, словно они привыкли жить где-то еще. Так как лес шел вверх по склону, было очень темно. В нем росло несколько буков, не измененных тем, где они стояли; они слой за слоем поднимали в небо свой зеленый рисунок, и сквозь листья и меж ними проникало столько света, что нижние ветки сияли так же ярко, как верхние. Эти деревья словно стояли в открытом поле. Но свет заслоняли ели, хотя узор, который они оставляли в небе, был скудным и острым, а их нижние ветви – голыми, покрытыми убогими сухими отростками; и чахлые остролисты и боярышники, росшие рядом, походили на сломанную мебель на чердаке. Кое-где на земле между ними лежали пышные подушки изумрудного мха, но еще больше было терновника и грубой, жухлой травы, и все производило впечатление природной нищеты, растительной скудности. Казалось странным, что не слышалось ни звука, потому что верхушки деревьев наверняка густо населяли птицы и белки; и я знала, что земля, по которой иду, – это крыша галерей и залов, где живут кролики, горностаи и ласки. Я слушала тишину, пока та сама не превратилась в звук, громкий, как труба, зовущая меня или кого-то другого, – и я, то ли повинуясь ей, то ли спасаясь, побежала обратно к опушке леса. Но мой ужас был лишь полуреальным и достаточно приятным, чтобы не выходить сразу на свет, поэтому я осталась в полумраке, прислонившись к стволу низкого дерева с пыльными листьями и яркими ягодами, посмотрела вниз на реку и увидела ее такой же странной, как лес. Она текла с такой целеустремленной поспешностью, что трудно было не представлять ее огромной змеей, полностью осознающей, куда и зачем она стремится. В лесу по ту сторону воды, мутной от тускло-зеленого осадка, оставленного летним цветом после того, как иссякло сияние августа, я увидела сигнал. Одно дерево, и никакое другое, тронула ярко-золотая осень. Должно быть, оно росло в глубокой расщелине на склоне холма, потому что его было видно только отсюда; я не заметила его, когда шла вдоль берега. По форме оно напоминало раздутое пламя, но это чистое золото было светом, а не теплом. В этом детском настроении, в этом отступлении в легенду, сказку и сон, я увидела в дереве знамя, вывешенное какой-то необъятностью, но не великаном, ибо это было бы слишком обыкновенно, просто увеличенной версией мне подобного создания, а волевым облаком или силой, стоящей за одним из времен года. Я прильнула к стволу дерева, притворяясь, что верю, будто мир состоит из сплетенных и дышащих тел природных существ, и что одно из них общается со мной с помощью этого дерева, и в то же время думая: «Нужно будет привести сюда остальных после чая». Тогда-то я и увидела Ричарда Куина и Розамунду, стоявших прямо подо мной у кромки воды, и услышала, как он сказал:

– Странное дело, цвета кажутся мне не такими яркими, как при жизни папы.

Я отпустила дерево, соскользнула вниз по скату и побежала к ним, крича:

– Папа не умер!

Они повернулись ко мне совершенно одинаковым движением, выпрямившись, опустив сжатые кулаки и напустив на себя свой подслеповатый, вялый вид, чтобы скрыть неприкрытую жалость на лицах. Иногда я думала, что один из них подражает другому, но это было не так. Они оказались так похожи по характеру, что было удивительно, что это не один и тот же человек.

– Я тебя не видел, я тебя не видел! – простонал Ричард Куин. – О, я должен был знать, что ты можешь гулять неподалеку, ведь нас всегда тянет в одни места!

– Я рада, что она услышала, – произнесла Розамунда. – Теперь ему не придется быть единственным из вас, кто знает. Ему пришлось так тяжело, – сказала она мне.

Мы втроем сошлись на тропинке, и я смогла только прошептать:

– О Ричард Куин, ты мог бы показать мне письмо.

– Какое письмо?

– Разве он не написал об этом письмо?

– Нет, письма не было. Папа писал письма только в газеты. Не нам. Сначала я только догадывался. Думал, вы тоже догадались. Вы были там в тот день прошлой весной, когда это впервые открылось. Разве не помнишь? Мы показывали маме тюльпаны в саду. Гиацинты не взошли, их посадила не Розамунда. Разве не помнишь?

– Конечно, помню. Но о чем ты говоришь? О папе и речи не заходило.

– Да, – сказал Ричард Куин, – но мистер Морпурго принес маме все эти цветы. Так много цветов.

– Ну и что с того? Он всегда приносит нам цветы. Слишком много цветов. Мама всегда их раздает.

– Ни до, ни после он не приносил нам так много, – ответил Ричард Куин. – А ведь цветы посылают на похороны.

– Ей нужно сесть, – сказала ему Розамунда, – вон там ствол дерева.

Пока они вели меня, я кричала, словно упрекая их:

– Я тоже видела то золотое дерево! Я собиралась привести вас сюда после чая!

Затем села позади них и стала раскачиваться взад-вперед, уперев локти в колени, а подбородок – в ладони, пока их руки легонько гладили мои волосы, лицо и плечи, как будто то, что я услышала, повредило мою плоть.

– Но ты не можешь полагаться только на это, – пренебрежительно сказала я.

– Да, но этого было почти достаточно, – сказал Ричард Куин. – Подумай. Мистер Морпурго был в отъезде и вернулся другим, и он сказал маме, что счастлив, потому что его жена возвращается домой, и он явно стыдился своего счастья, ему казалось, что это бессердечно по отношению к чему-то ужасному, что произошло. Мистер Морпурго говорил так, будто просил у мамы прощения, будто то, что он считал ужасным, как-то связано с ней. Что может быть ужасным и для него, и для мамы? Только одно. Тогда я и догадался, что он ездил за границу, чтобы увидеть папу, и что папа умер.

Темнота в лесу позади нас, где чахлые остролисты и боярышники выглядели как сломанные стулья и расшатанные столы, была настоящим миром.

– Как, в том месте, пропахшем растительным маслом? – спросила я.

Он кивнул.

– Где оно?

– Кажется, в Испании. У этих ужасных дочерей мистера Морпурго была коробка испанских сладостей, они сказали, что это он им ее привез. Мистер Морпурго всегда привозит подарки, зачем бы ни уезжал.

На секунду я подумала об атласе, но без определенной цели. В школе мы Испанию не проходили.

– Но это не значит, что папа умер. В таких местах, наверное, сажают в тюрьму за долги. Папа давно от нас уехал, наверняка влез в долги. Может быть, он в тюрьме.

– Никто не дарит людям цветы, потому что кто-то из их близких попал в тюрьму, – сказал Ричард Куин, – и если бы мистер Морпурго нашел папу в тюрьме, то заплатил бы его долги и вызволил.

– Но мистер Морпурго сказал, что это ужасное место, – настаивала я. – Может быть, если там попасть в тюрьму, оттуда уже не выпустят и придется просто там оставаться. Как смерть. – Я использовала это в качестве абсурдного предела, который приводится чисто теоретически, а на самом деле не существует. Но он существовал. Его существование подтверждали лица Ричарда Куина и Розамунды, которые теперь, когда я на них смотрела, казались не такими, как прежде, когда не шло и речи о смерти папы. Реальный мир действительно был тем странным миром, где темный лес мог чувствовать себя бедным, у рек были дела, а безымянные силы поджигали деревья, чтобы передать послание, не имеющее смысла. Ибо там смерть была возможна; но в обычном мире, где играют на фортепиано, делают уроки, едят и спят, не оставалось места для этого явления, которое не было ни предметом, ни действием, ни даже мыслью, которую можно подумать, но превосходило жестокостью любую бурю и оставляло огромную дыру на месте чего-то огромного. У меня заболела голова, потому что там встречались два мира.

– О Роуз, моя глупая сестричка Роуз, – сказал Ричард Куин. – Наш отец умер. Но, знаешь, не надо слишком горевать, такие вещи всегда случаются. Я убедился, что они происходят с нами, и, конечно же, нет никаких причин, чтобы им не случиться, когда мы были в гостях у мистера Морпурго и он разозлился на свою мерзкую жену за то, что она спросила маму, где папа. О, я знаю, что позже мистер Морпурго злился на нее и из-за других вещей, но его ярость началась, когда она задала этот вопрос. Он готов был ее убить. И разве ты не понимаешь, мистер Морпурго просил ее быть с нами особенно милой насчет папы. Не знаю, сказал ли он ей, в чем дело. Я думаю, что, хотя ему так хотелось, чтобы она вернулась домой, он не доверял ей, что кажется таким странным.

– Почему ты так говоришь? – спросила Розамунда. – Ваша мама любила вашего папу и не доверяла ему.

– Да, – ответил Ричард Куин, – но все равно это кажется странным. Я такого не понимаю. Но так или иначе, мистер Морпурго сказал что-то своей жене, и он также сказал ей, что она не должна об этом говорить. Разве ты не помнишь, как миссис Морпурго спросила: «Если не ошибаюсь, Эдгар говорил мне, что он отправился в путешествие?» И мистер Морпурго тогда весь побелел. Так что я сказал, чтобы окончательно убедиться: «Он отправился в Тартарию», а потом – разве не помнишь? – мистер Морпурго ответил: «Да, он отправился в Тартарию». – То, что он произнес, закрыло ему рот.

– В Тартарию? В Тартарию? – повторила я. – Но это же в Азии. Там побывал Марко Поло. При чем тут папа? Когда вы так сказали, я подумала, что вы смеетесь над миссис Морпурго, потому что она такая грубая и глупая; это все равно что ляпнуть: «О, он отправился на Северный полюс».

– Есть еще одна Тартария, – объяснил Ричард Куин. – Это старое слово, которым раньше переводили Тартар.

– О нет, – мой голос снова упал до шепота. – Тартар был адом. Как ты мог сказать, что папа попал в ад!

– Нет, нет, я не говорил, что папа попал в ад. Но Тартар… – Он пошевелился и указал на лес на противоположном берегу, как будто это место находилось там. – Тартар не считался адом. Чтобы туда попасть, не обязательно было быть плохим. В Тартаре сидели сыновья титанов. Так написано в шестой песне «Энеиды». Вы в прошлом году ее проходили, не так ли? Ну, разве не помнишь? Сыновья титанов только и сделали, что разозлили богов тем, что были почти так же хороши, как они. Гнусный народ эти боги. Так или иначе, Тартар был частью подземного мира, а одна часть подземного мира ничуть не лучше другой. О, как я ненавижу смерть, – сказал брат, глядя за реку, – как я ненавижу смерть.

– Если уж нам дали жизнь, – заикаясь, проговорила Розамунда, – то должны были дать ее нам навсегда. – Я почувствовала, как за моей спиной его рука нашла ее руку.

– Но папина смерть была легкой, – сказал он мне. – В конце того дня в доме миссис Морпурго, когда вы все ушли вниз, а мистер Морпурго остался, чтобы помочь мне убрать книги, которые я листал на банкетке у окна, он сказал мне: «Не жалей отца, он совсем не страдал».

Теперь сомнений не осталось, и по моему лицу побежали слезы.

– Что нам делать? – спросила я, дрожа в объятиях брата.

– Как это что? То же, что и раньше, – ответил он.

– Я хочу разорвать мир на части, – сказала я.

– Если бы ты это сделала, то все равно бы его не нашла, – произнес брат, укачивая меня. – Папа ушел. Он просто не здесь. Весь мир – это место, где его нет. Завтра утром ты проснешься и подумаешь об этом, послезавтра проснешься и снова подумаешь об этом, и каждое утро это первым будет приходить тебе в голову. Пока не перестанет, а это само по себе мне не понравится. Но ты должна пережить это. Так что сейчас тебе надо сказать себе: «Это должно было случиться, он не мог жить вечно» – и все время это повторять. Скажи это, Роуз.

– Это должно было случиться, он не мог жить вечно, – произнесла я. – Это должно было случиться, он не мог жить вечно.

– Я бы все отдала, чтобы почувствовать то, что чувствуете вы, – сказала Розамунда. – Когда умрет мой отец, мне будет жаль его, как было бы жаль любого, кто умер. Но такого я не почувствую. У вас было то, чего никогда не было у меня.

– Но все, что у нас есть, – твое, – сказала я так великодушно, словно предлагала разделить не горе, – и папа считал тебя одной из нас. В самом конце, когда ему все надоели, он все-таки замечал тебя и Ричарда Куина. – Сейчас казалось таким естественным, что, спускаясь в подземный мир, отец должен был обернуться и посмотреть на этих двоих, которые были так прекрасны.

– Все равно, – пробормотала она, – он не был моим отцом.

– Но когда ему больше ничего не нравилось, ему нравилось играть с тобой в шахматы, – сказала я и умолкла, увидев отца таким, каким он был, когда открывал дверь в гостиную, держа в истощенной, запачканной чернилами руке длинную светлую перьевую ручку, и говорил голосом, уже звучавшим словно издалека, что ему не работается и он будет рад, если Розамунда сыграет с ним партию. Как он исхудал, скорбя о мире, который был к нему совершенно безразличен. – Как он умер? – поинтересовалась я.

– Я не спросил, – ответил Ричард Куин.

Я в изумлении уставилась на него. Казалось, он просто смотрел на текущую мимо реку; раздвоенная ветвь, вероятно, обломок ивы, покачивалась и ныряла в быстрине, словно выбирая путь.

– Он всегда прав, – вполголоса напомнила мне Розамунда.

– Я не спросил, – объяснил брат, – потому что если люди тебе что-нибудь говорят, то вечно все путают. Вспомни, как всегда бывает в школе. Что-нибудь случается, они находят какую-нибудь глупость, написанную на доске, или сломанный лабораторный прибор и бегают в поисках виноватых. Они никогда не понимают, что происходит. Тебе говорят, что каких-нибудь мальчиков видели в классе под вечер, когда они на самом деле прогуливали, и учителя думают, будто те ушли рано, а они ушли поздно, и даже когда все проясняется, тебя хвалят или ругают за то, чего ты не делал. Это тайна, потому что каждый учитель и каждый мальчик думает о чем-то, чего никто, кроме него, не знает. Заканчивается это всегда одинаково: тебе делают строгий выговор и ты стоишь, глядя на полосу солнца на половицах, а они всё разглагольствуют и разглагольствуют, никогда не приближаясь к тому, что произошло. Так вот, они всегда говорят, что школа готовит нас к жизни, и я не сомневаюсь, что так оно и есть. Видишь ли, если бы люди в том месте, в Испании, рассказали мистеру Морпурго, как умер папа, то наверняка почти все перепутали бы просто потому, что они не папа, который один знал, как он умер собственной, особой смертью. А потом, если бы мистер Морпурго передал нам то, что они рассказали ему, то напутал бы еще больше, потому что он не папа и не эти люди. Им может показаться сложным то, что было совсем простым; таким простым, как если бы он лежал в постели со свечой, а ветер распахнул окно и потушил свет. Или, – вздохнул брат, – как если бы он устал, протянул руку и придавил фитиль пальцами.

Мы втроем не сводили глаз с реки. Вероятно, где-то в ее верховье бушевала сильная буря. Здесь мы не слышали ее грохота, но течение несло вниз коряги.

– Мы знаем всё, что нам нужно знать, – произнес он. – Все, что связано с папой, закончилось, а теперь и он закончился. Вот и все, что можно об этом сказать.

Мы снова погрузились в молчание, и вдруг брат выпалил:

– Самое ужасное, что я так его ненавидел! И сейчас ненавижу. Я заслужил попасть в Тартар. Вергилий пишет, что за это туда попадают. Hic quibus invisi fratres, dum vita manebat, Pulsativus parens. Pulsativus parens[46]. Я говорил себе, что если когда-нибудь встречу отца на улице, то изобью его, жестоко изобью за то, что он нас бросил, и за то, что забрал тот сверток с драгоценностями, который нашел в шкафчике над камином, не позаботившись, будет ли маме и вам, девочкам, на что жить после его ухода. Я знаю, что мама не осуждает папу, знаю, она сказала нам, что он ушел, потому что был одержим демоном разрушения и не хотел, чтобы демон завладел и нами. Но нельзя иметь демонов, если у тебя жена и дети. Это последняя правда, за ней больше ничего нет. Если я доживу до ста лет, то и тогда не узнаю, что это неправда. Именно поэтому я побил бы его; когда я думал о нем, то ненавидел его так сильно, что это было как горечь во рту, когда тебя вот-вот стошнит. И дело в том, что я не был неправ. Вергилий тоже так думал – он отправил в Тартар кучу людей, которые сидели на деньгах и не поддерживали свою семью: Aut qui divitiis soli incubere repertis Nec partem posuere suis[47]. Я не ошибаюсь, я ненавижу его по праву, но мне жаль, что это так.

В этот момент Розамунда издала один из невнятных звуков, которыми она иногда намекала на страдание, не раздраженных, но жалобных, как воркование голубки, и таких кратких и слабых, что те, кто их слышал, не могли быть уверены, что она их издала, и спешили выяснить, действительно ли она, которая просила так мало, теперь чего-то просит.

– У меня болит голова, – объяснила кузина. – Как вы думаете, я могу распустить волосы? – Она спросила это робко, потому что в те времена казалось немыслимым, чтобы девушка, которая начала носить взрослую высокую прическу, когда-нибудь отказалась от такой привилегии; и позволить им свободно струиться было сродни безумию Офелии. – Я никогда не привыкну носить их высоко, – жалобно сказала кузина. Она подняла руки к голове, изогнула спину, напомнив мне кариатиду, медленно вынула из волос шпильки и один за другим распустила свои тяжелые золотистые локоны. Мой брат наблюдал за ней, позабыв, о чем говорил. Хотя эти двое были неразлучны с самого детства, они часто смотрели друг на друга с довольным любопытством, словно встретились впервые.

– Теперь мне лучше, – выдохнула она. – Вы же не против? Вряд ли мы встретим кого-то на обратном пути. Это общественная тропинка, но по ней ходим только мы.

– Ты не закончила, – сказал Ричард Куин. Он улыбался, но был еще не в себе, какая-то его часть радовалась этому диссонансу. – Ты оставила два локона заколотыми вон там, над левым ухом, из-за этого все смотрится странно.

– О, я неуклюжая, – признала Розамунда. – Разве не забавно: я так хорошо шью, но такая неуклюжая. Сделай это вместо меня. – Она опустилась перед ним на колени и склонила голову. Сначала он как будто не хотел к ней прикасаться, но нагнулся и вынул шпильки, а потом запустил пальцы в ее волосы и снова и снова подносил их к свету. Розамунда подняла лицо, одновременно сияющее и тусклое, как Плеяды. Его затеняла робость, или медлительность, или обеспокоенность, или сдержанность. Думаю, это была сдержанность, хотя ее гладкий лоб и широкое пространство между глазами обещали излишнюю откровенность, граничащую с глупостью.

– Нам пора возвращаться, – сказала Розамунда в ответ на его молчание.

– Как странно, что что-то не металлическое – твои волосы – может блестеть так ярко, – сказал он.

– Пора возвращаться, – повторила она. – Если мы пойдем прямо сейчас, Роуз успеет умыться и расчесаться перед чаем. Если она этого не сделает, тетя Клэр увидит, что Роуз впала в одно из своих состояний, и станет спрашивать о том, что случилось.

Когда я вытирала слезы, до меня дошел смысл того, что она так мягко сказала: маме не сообщили о смерти папы.

– Но если ты не сказал маме, мы должны сейчас же это сделать! – воскликнула я. – Должны, должны! О, нельзя ей не говорить!

Когда Ричард Куин, не сводя глаз с реки, покачал головой, а Розамунда, все еще стоявшая на коленях, обратила на меня невидящий взгляд статуи, я не могла в это поверить.

– Но так нельзя, так нельзя, – сказала я. – О, я знаю, когда мы были маленькими, то думали, будто отцы и матери не могут питать друг к другу таких же глубоких чувств, как к своим детям, поскольку они не родственники, но это потому, что мы тогда были маленькими и не понимали. То, что у них было, их брак, – это самые крепкие узы, самые крепкие… – Я не могла найти слов, и казалось невероятным, что их приходится искать, ведь близкие, разумеется, сами должны были понимать, что я пыталась донести. Но они молчали, и брат продолжал смотреть на текущую реку, а глаза кузины оставались пустыми. Казалось, будто я упрямо говорю о чем-то запретном, и я сама чувствовала, что так и есть; и они, покрывшись мурашками стыда, ждали, когда я осознаю свою бестактность и умолкну. Хотя оба оставались такими неподвижными, я чувствовала, как в них бьется медленный пульс. – О, как бы сильно мы ни любили папу, – сказала я, закрыв глаза и опустошая себя, чтобы договорить до конца, – это больше мамино дело, чем наше.

Прошло мгновение, прежде чем они пошевелились. Потом Ричард Куин произнес:

– Да. Но она знает свое дело. Подумай, как хорошо мама его знает. Она точно знала, что произойдет, когда вы с Мэри отправились сыграть отличному учителю фортепиано, точно знала, что произойдет, когда бедная старушка Корди отправилась сыграть отличному учителю скрипки. И, я уверен, она еще лучше знала, что будет с папой, когда он от нас ушел, потому что, как ты сама сказала, их узы – самые крепкие.

– Но если она уже это знает, что плохого в том, чтобы ей рассказать? – но говоря это, я знала, что это слишком разумно, чтобы быть полной правдой. – Это какое-то святотатство, что мы знаем, а она – нет, – умоляюще произнесла я, пытаясь приблизиться к истине.

– Говорить с ней о том, что она знает, будет все равно что заставить ее прочесть вслух письмо, которое ей было так больно читать про себя, когда она его получила, – сказал Ричард Куин.

– Значит, ты все-таки считаешь, что он умер страшной смертью, – прошептала я.

– Нет, ей-богу, зная его, я так не считаю. Он думал не о своей смерти, а о том, что для него важно. Что бы это ни было. Ты знаешь, каким он был, как в самые морозные зимние дни выходил в тонком пальто, если мама или Кейт не успевали его остановить, и возвращался, не замечая, что посинел от холода. И ты знаешь, что маме приходилось заставлять его есть. Скорее всего, он даже не почувствовал, что умирает. Но его смерть могла показаться ужасной со стороны.

По моему лицу снова потекли слезы.

– Сколько бы мы ни гадали, никогда не узнаем точно, – пожаловалась я. – Недостаток этого мира в том, что люди, которые любят друг друга, разделены. Ужасно заботиться о чувствах другого человека так сильно, как если бы он был тобой, и не знать, что он чувствует, потому что он – это он, а ты – это ты. Не быть папой, не быть им, когда он умрет, не умереть вместе с ним – все равно что быть запертым в тюрьме, только наоборот, не внутри, а снаружи. Это пытка – биться о стену, которую нельзя сломать и которой нет, которая просто разделенность.

– О, но ты ошибаешься, – смущенно произнес Ричард Куин, который никогда не смущался. – Сама сказала, что это самые крепкие узы. Ясно, что так и есть. С ними ничто не сравнится. Люди, которые любят друг друга, как наши мама и папа, не разделены, – сказал он с какой-то внутренней мукой. – Они сливаются, перестают быть двумя людьми. – Нас снова охватила неловкость: ему приходилось выдавливать из себя слова, а мне приходилось заставлять себя их слушать. – Значит, ты понимаешь, что если мы сообщим маме, а она убедит мистера Морпурго рассказать ей всё, мы заставим ее посмотреть на папину смерть со стороны, хотя она уже смотрит на нее изнутри.

Разумеется, так оно и было.

– Да, да, – вздохнула я, встала и оставила его сидеть на стволе дерева, а Розамунду стоять на коленях у его ног в ворохе юбок, а сама пошла впереди них обратно в «Пса и утку» сквозь поздний день, уже клонившийся к вечеру, поскольку близилась осень. Солнце опустилось за вершины холмов над нами, воздух был холодным, река – почти белой, отражения лесов – скорее черными, чем зелеными. Я не была несчастна. Молодые люди воодушевляются, когда пейзаж меняется в соответствии с тем, что с ними происходит; они воспринимают это как свидетельство того, что жизнь – это произведение искусства, верное какому-то замыслу. Я чувствовала себя счастливее, чем пару часов назад, когда вышла из трактира, в одном важном отношении. С того дня я перестала оплакивать отца, и живые воспоминания о нем и звуки его голоса посещали меня всё реже. Это не значит, что я стала к нему равнодушна; скорее, дело в том, что мне больше не нужно было помнить его, потому что мне не грозила опасность забыть. Когда я думаю о том, что я такое, то вижу высокий утес, испещренный залами и коридорами, населенными девочками, девушками и женщинами всех возрастов младше меня, которые являются моими прошлыми «я», возвращающимися к жизни всякий раз, когда я снова переживаю особое удовлетворение или отчаяние, достижение или заблуждение, оберегающие каждую из них от разрушения временем. С тех пор как мы с Ричардом Куином поговорили на берегу Темзы, а Розамунда тихонько сидела у наших ног, мне казалось, что папа живет в этих залах и коридорах среди моих «я». Мы по-прежнему разделены, но мы товарищи. И все же он никогда не был всем, чего я хотела, и я знала это. Мне никогда не было трудно понять, как Данте, всю жизнь поглощенный любовью к Беатриче, мог постоянно поглощать семейную привязанность своей жены, потому что я практиковала такую же дихотомию. Я шла сквозь умирающий день, сквозь лето, пылая от любви к моему отцу, но когда вокруг «Пса и утки» сгустилась ночь и зажглись костры, отгоняющие осень, то я почувствовала себя крайне довольной, выполняя мой дочерний долг перед дядей Леном в его кабинете.

Ричард Куин, Розамунда и мистер Морпурго тоже были там, все работали за столом, во главе которого сидел дядя Лен. Мы помогали ему приготовить счетные книги к Михайлову дню; и нам было почти слишком уютно, чтобы ясно держать цифры в голове, потому что узкую, как щель, комнатку согревали тепло наших тел, дровяного камина и свисающей с потолка керосиновой лампы. Ибо дядя Лен не желал проводить в своем кабинете электрический свет; быть может, он старался сделать его как можно более похожим на какую-то комнату своего детства, вероятно на караван. Дядя Лен нечасто приглашал нас войти в кабинет, и, попадая туда, мы нервничали, потому что большую часть этой комнаты занимал дорогой его сердцу предмет, который был слишком велик для помещения. Дядя Лен получил его в наследство от букмекера, который взял к себе цыгана, когда тот ушел из конюшни в Ламбурне. Это был квадратный стеклянный ящик на латунных ножках, в котором два чучела горностаев в белых панталонах стояли друг против друга на боксерском ринге, третий, без пиджака, был рядом в качестве рефери, а за канатами высились три яруса горностаев в вечерних костюмах, изображавшие верхушку общества, какой она была лет пятнадцать назад. В создание этого произведения искусства было вложено много мысли и мастерства. С первого взгляда было видно, что один из боксеров моложе и неопытнее, чем другой, и никогда с ним не сравнится; на его мордочке была написана глупость. Дядя Лен сказал нам, что их позы точь-в-точь показывают, как боксер, который знает свое дело, приближается к противнику, когда на уме у него перекрестный удар, и еще он сказал, что они не легковесы и не полусредневесы, а средневесы и останутся в этой категории. Все зрители были портретами, и дядя Лен опознал всех, кроме четырех. Эдуарда, принца Уэльского, невозможно было не узнать хотя бы потому, что на груди у него красовался орден Бани, что дядя Лен признавал неправдоподобным, хотя эта сцена должна была изображать пышное мероприятие в Национальном спортивном клубе вскоре после его открытия. Я до сих пор помню Барни Барнато[48], который был таким коротышкой, что его представлял детеныш горностая; и сэра Джорджа Четвинда[49], который поставил перед неизвестным мастером задачу сделать горностая похожим на человека, похожего на лошадь. Все эти меценаты спорта изображались с нежным презрением, которое тогдашние бедняки испытывали к богачам. Богачи как будто были избалованными животными, которых бедняки держали в качестве домашних любимцев, отчасти потому, что им нравились ясные глаза и блестящая холеная шерстка, а отчасти потому, что это вызывало ложное чувство защищенности, казавшееся необеспеченному классу весьма комичным. Гордая стойка боксеров указывала, что у них есть нечто такое, что ставит их выше мира купли-продажи, и, пусть им платят, гонорар не покрывает ничего, кроме их времени.

Хотя это произведение искусства открывало нам новые прелести каждый раз, когда мы его разглядывали, этим вечером мы на него не смотрели. Нам предстояла настоящая работа. Розамунда сверяла счета-фактуры со счетами, подлежавшими оплате или получению двадцать девятого сентября. Ричард Куин проверял книгу расчетов с поставщиками, я занималась журналом учета зарплат, а мистер Морпурго просматривал банковские книжки. Сам дядя Лен писал сопроводительные письма к счетам и платежам крупным каллиграфическим почерком, которому он научился у жены букмекера, усадившей подопечного за прописи, когда его рост достиг пяти футов шести дюймов, а вес – одиннадцати стоунов.

Часы пробили семь; снова повисла деловитая тишина. Затем Розамунда нерешительно сказала:

– Дядя Лен… – Когда он брался за перо, вид у него становился такой серьезный и прилежный, словно он чинил маленькие дорогие часы; никто не беспокоил его без уважительной причины или слишком резко. – Послушайте, дядя Лен, – продолжала она, – в этой накладной из Хаулендса написано двадцать ящиков имбирного пива, трех недостает, требуется допоставка. Но, по-моему, никакой недопоставки не было.

– Умница, – ответил дядя Лен. – Я и сам так думал. Косоглазый водитель. Это ничего не должно значить, но часто имеет значение. – Его перо снова заскрипело.

Вскоре мистер Морпурго сказал:

– Дарси. – А когда перо остановилось, продолжил: – Дарси. Вы действительно хотите откладывать такую большую часть сбережений в качестве страховки? Инвестиции дали бы вам больше контроля над вашим капиталом.

– Просто позвольте мне обеспечить то, что я хочу обеспечить, – отозвался дядя Лен, – и тогда я, может, и решусь рискнуть.

По лицу мистера Морпурго скользнула тень боли.

– Есть инвестиции не более рискованные, чем страховка, – сказал он.

– Не сомневаюсь, – ответил дядя Лен. – Но мне надо думать о Милли. Если я скоро умру, она снова выйдет замуж. Милли сохранила фигуру. Я устроил так, чтобы она получила не паушальную сумму, которую может украсть у нее какой-нибудь пижон, а пожизненную ренту, так что, если он бросит ее после медового месяца и она не найдет в его чемодане ничего, кроме разбитых цветочных горшков, ей нужно будет всего лишь продержаться до следующего квартала. А если он окажется славным парнем, деньги придутся кстати и заставят его полюбить ее еще больше. Никто еще не любил курицу меньше оттого, что она несет яйца. Погодите, пока я позабочусь о Милли и сделаю что-нибудь для бедняжки Лил, тогда и попробую эти ваши фокусы в Сити.

Снова наступила тишина. Потом дядя Лен отложил перо, пристально посмотрел на Ричарда Куина, наставил на него указательный палец и сказал:

– Мальчик.

Ричард Куин пробормотал:

– …плюс одиннадцать, плюс пятнадцать, плюс восемнадцать, итого сто три, пять фунтов и три шиллинга. Да, дядя Лен.

– У тебя впереди вся жизнь, – сказал ему дядя Лен, – не забудь подумать о страховке, как только получишь первое недельное жалованье. Если начнешь смолоду, взносы будут грошовые и твое будущее окажется в безопасности. Если достаточно рано застрахуешься, волноваться тебе будет не о чем. Жаль, что этого не сделал я. А Мэри и Роуз, – сказал он с тревогой в голосе, – должны застраховать свои руки.

– Как работает страховка? – спросил Ричард Куин.

– Страхование – это система мер предосторожности, которая возникает, как только у общества накапливается достаточно статистических данных о прошлом, чтобы делать обоснованные предположения о будущем, – ответил мистер Морпурго.

– Есть «Пру», «Перл», «Сан», «Норвич», «Юнион», «Эквитабл» и «Скоттиш видоуз», – вклинился дядя Лен. – Лично я предпочитаю «Пру». У них огромное шикарное здание на Холборн[50], уж эти-то не улизнут под покровом ночи.

Они продолжали в том же духе, каждый глядя на этот институт из окон своего личного мира, пока Ричард Куин ясно не увидел его из собственного и не сказал:

– Понятно, это своего рода игра, которая оказывается полезной. Я примусь за нее, как только смогу. – Он вернулся к своей книге.

Лампу над нашими головами прикрывал красный шелковый абажур, стены розовели в ее отсветах. Мы могли бы загрустить, потому что лето кончалось, но грусть не могла выжить в этой комнате.

Глава 5

За день до того, как мы с Мэри отправились на учебу, она – в Колледж принца Альберта в Кенсингтоне, а я – в «Атеней» на Мэрилебон-роуд, я пошла в магазин и купила нам обеим вещицы, которыми теперь, когда мы достаточно подросли, нам разрешалось пользоваться, так называемые papier poudré – книжечки со впитывающими салфетками, которыми мы промокали лица; пуховками пользовались только легкомысленные девушки. Вернувшись, я вошла в гостиную и увидела, что Мэри сидит за столом перед стопкой унылого шитья, а рядом стоит мамина корзинка для рукоделия. Близняшка пришивала ярлычки с нашими именами к вещам, которые нам предстояло оставлять в раздевалках консерваторий, – плащам, обувным мешкам, перчаткам и шерстяным шарфам, – а Корделия сидела напротив, наблюдая за ней с тем по-детски отстраненным видом, который принимала, когда мы с Мэри готовились к нашей жизни в качестве студенток консерваторий. Возможно, Корделия притворялась, что не едет с нами, потому что она младшая, а не старшая, и что ее время еще впереди.

– Смотри, – весело прощебетала она, бросив мне змейку из белой хлопчатобумажной ткани, вышитую красными буквами, – разве ярлычки с новым именем Мэри не выглядят странно? Мэри Кит, Мэри Кит, Мэри Кит.

– О Боже, – выдохнула я. Мистер Киш заставил нас сделать две вещи, которые пришлись нам не по душе. Вынудил поступить в разные консерватории, поскольку, как он нерешительно объяснил мне, Мэри играла лучше, чем я, и я могла лишиться уверенности в себе, если буду постоянно сталкиваться с ее превосходством. Я послушалась, потому что, к моему изумлению, когда он мне это говорил, на глаза у меня навернулись слезы, и раз уж я была такой дурой, мне следовало внять его предостережению. Кроме того, он сказал, что двум концертирующим пианисткам нельзя одновременно выступать под одной и той же фамилией, нас все время будут путать, поэтому я должна сохранить свое имя, Роуз Обри, а Мэри – взять мамину фамилию и стать Мэри Кит. Казалось, в этом нет ничего дурного; но сейчас, когда близняшка последовала его совету, мне это не понравилось. Дикари верят в магическую связь между вещами и их именами, а я была достаточной дикаркой, чтобы почувствовать, что теперь, когда мы уже не носим одну фамилию, Обри, мембрана, которая нас соединяла, порвалась. Мне даже показалось, что ее неровный край бесполезно торчит у меня между лопаток.

Мэри перестала шить.

– Мне тоже это не нравится, – сказала она. Две изувеченные дикарки уставились друг на друга, обиженные тем, что их не предупредили обо всех последствиях обряда инициации, но не бунтующие, поскольку обряд инициации был единственным входом в настоящую жизнь. Мы знали, что должны пройти его до конца.

– Это ужасно, – сказала я.

– Что ужасно? – спросила Корделия. Я не ответила, и она воскликнула: – Как, всего лишь то, что Мэри меняет фамилию? Не вижу в этом ничего ужасного. Ей придется сделать это, если она выйдет замуж.

– Но это тоже было бы ужасно, – сказала Мэри.

– Чепуха, – заявила Корделия. – Такое происходит постоянно. Каждый день сотни девушек выходят замуж и меняют фамилию. То, что происходит каждый день, не может быть ужасным.

– Ты и впрямь невероятная тупица, – сказала я. – Люди умирают каждый день, а смерть ужасна.

– Это не одно и то же, – возразила Корделия. – Брак и смерть. Что может быть более различным? – Ее пальцы порылись в глубине маминой корзинки и достали старый белый шифоновый шарф. Корделия набросила его на голову, и ее маленькие ручки вставили кое-где шпильки и превратили шарф в свадебную фату. Медленно, словно растягивая удовольствие, она пересекла комнату и посмотрелась в квадратное зеркало напротив окна. Корделия вертелась, пока композиция картины, которую она видела, не стала совершенно правильной: ее золотисто-рыжие локоны и маленькое, чистое, упрямое личико, романтизированное вуалью, в центре зеркала, а фоном – французское окно, увешанное по краям белыми звездочками поздних клематисов и обрамляющее сонную, туманную сине-зеленую даль сентябрьского сада.

Я нежно взмолилась: «О Господи, пожалуйста, позволь ей выйти замуж, раз ты не позволил ей играть на скрипке. Пусть она сумеет влюбиться». Мы с Мэри часто отмечали между собой, что никогда не встречали мужчину, в которого могли бы влюбиться, хотя близняшка со свойственной ей беспристрастностью указывала: это вполне могло означать, что мужчины, которых мы встречали, чувствовали, что ни за что не могли бы влюбиться в нас. С другой стороны, мы, семья игрока, были изгоями и встречали очень мало мужчин. «Господи, – молилась я, – сделай так, чтобы она встретила очень хорошего и достаточно молодого мужчину. Что толку от того, что ты позволил ей познакомиться с мистером Вайсбахом?» Но когда я упрекнула Всевышнего, во мне снова ожила дикарка.

Я была потрясена, потому что стало очевидно, что Корделия уже не раз играла перед зеркалом в эту игру. Она не глядя нашла шарф в маминой корзинке и точно знала, как приколоть шпильки. Но всего за минуту до этого Корделия проговорилась, что в ее представлении бракосочетание – это церемония, на которой наряжаются, чтобы отречься от своего настоящего имени, бросить семью. По сути, она репетировала предательство. Приходилось признать, что у нее не было никаких причин питать к нам полную преданность, ведь я и сама никогда по-настоящему не считала ее одной из нас. Вот почему не хотелось рассказывать ей, насколько мне претит, что Мэри меняет фамилию, – это было все равно что посвятить случайную знакомую в семейную тайну. Все это казалось неправильным, потому что я сама не была вполне преданна. Посмотрев на красное имя на белом ярлычке: «Мэри Кит, Мэри Кит, Мэри Кит», – я испугалась, что Мэри отдали мамину фамилию, поскольку она унаследовала львиную долю маминого таланта. Я знала, что это не так; просто имена Мэри Кит и Роуз Обри звучали лучше, чем Мэри Обри и Роуз Кит. Но я испытывала горький и идиотский гнев, не на Мэри, а на нашу бедную мать, словно если бы та пожелала, то могла бы обратиться к своим адвокатам и позаботиться, чтобы нам достались равные доли.

Вскоре я заподозрила, что и вовсе лишена наследства. Поначалу мне не слишком нравился мистер Берни Харпер, который стал моим главным преподавателем в «Атенее». Он был потрепан профессионализмом и смахивал на уличного музыканта. Его темно-рыжие волосы ниспадали по сторонам прямого пробора крупными мягкими волнами, будто огромные гусарские усы, пересаженные на голову. Это была мармеладная пародия на янтарный нимб Падеревского. Непомерное количество живописных штрихов, в том числе излишняя приверженность к вельвету, делало его костюмы похожими на какую-то национальную одежду. Мне гораздо больше нравилась наружность моего бывшего учителя мистера Киша, который принадлежал к избранному племени будапештских евреев. Его глаза, окруженные тонкими морщинками, горели черным пламенем, кости под кожей цвета слоновой кости были как будто вставлены туда веерщиком. Но очень скоро я заметила, что мистер Киш одобрил бы манеру преподавания мистера Харпера, которая была схожа по духу с его собственной, хотя и выражалась по-другому. «Невежественная соплячка, – говаривал мистер Харпер, – ты не держишь эту “соль” левой рукой. Разве ты не видишь, что это нужно? Это одно из тех мест, где Моцарт вкрапляет большую оперу в фортепианную сонату. И с твоей правой рукой все в порядке: она играет так, будто поет арию, выставив ребра наружу, чтобы удержать весь воздух внутри. Но что такое опера без оркестра? Эта “соль” дает гармонический фон, она расплывается по изобилию. Продолжай, продолжай, глупая маленькая раззява».

Однако почти в то же самое время, когда я заключила, что мистер Харпер не так уж плох, я осознала, что он не готов сделать тот же вывод относительно меня. Наставник не говорил ничего угрожающего. Напротив, он был очень дружелюбен. Рассказывал разные мелочи о себе и довольно часто жаловался, как ему одиноко после смерти матери. Раньше он жил с ней и никак не мог привыкнуть к тому, что, возвращаясь домой по вечерам, не заставал ее у огня. Тем не менее после каждого урока он отпускал меня с добрыми, но совершенно безжизненными словами. Я не ожидала похвал, ибо похвалы – это привилегия любителей, преследующих ограниченную цель. Когда вы становитесь профессиональным музыкантом, ваша цель устремляется в бесконечность и вас никогда нельзя поздравить с тем, что вы к ней приближаетесь. Все, чего можно ожидать от профессионала (даже если это вы сами), – это признание, что вы находитесь в движении; и, когда это признание уважительно, оно часто принимает парадоксальную форму претензии, что вы движетесь недостаточно быстро. Это кажется непоследовательным, но, опять-таки, чтобы быть профессиональным музыкантом, нужно быть шизофреником с раздвоением личности, одна половина которого знает, что играть идеально невозможно, а другая верит, что идеальная игра лишь вопрос времени и усердия. Я была совершенно уверена, что если бы сыграла маме и мистеру Кишу так же, как мистеру Харперу, то заслужила бы комплимент порицания, что мама завопила бы, но не как орлица, защищающая своего птенца, а как орлица, сомневающаяся, что ее птенца стоит защищать или даже выкармливать, а мистер Киш содрогнулся бы от блистательного раздражения. Их презрение означало бы, что я иду с ними в процессии, которая, к своей славе, никогда не достигнет места назначения, тогда как смущенное равнодушие мистера Харпера подразумевало, что, по его мнению, я к ней даже не присоединилась. Я слабо пыталась убедить себя, что он предубежден против меня из личной неприязни; но знала, что мои подозрения нелепы. Его эксцентричный облик доказывал, что он испытывает такую доверчивую любовь к людям, что осмеливается играть в шарады без опаски, вдруг его поднимут на смех; и даже если бы какие-то обстоятельства вынудили его пойти против своей природы и кого-нибудь невзлюбить, то он не смог бы лгать об их музыкальных способностях. Его слух обладал честностью, которую не мог перебороть его разум.

И кроме того, я ему нравилась. Я внезапно узнала об этом, когда стала частью потока студентов, выливающегося из «Атенея» в ноябрьские сумерки; наша кровь была такой горячей, что удар ветра в лицо казался лаской, и на бегу мы смеялись. В те времена девушки выбегали из школы так же, как и сегодня, хотя и носили длинные узкие юбки до земли. На улице я остановилась, чтобы посмотреть по сторонам, на золотую полосу заката, пересекающую Мэрилебон-роуд, и ее бледно-желтое отражение. Платаны роняли на оловянные тротуары последние сморщенные темно-бордовые и серебристые листья, огни проезжающих машин отбрасывали желтые ленты отражений на блестящую мостовую. Дымка в вышине была лилово-серой. Меня схватили за руку, и мистер Харпер сказал, что знает, что я иду на станцию «Оксфорд-Сёркус», и с радостью составит мне компанию. Он не отпускал мою руку, пока мы не перешли дорогу, и это было очень приятно, потому что уличное движение, состоявшее в те времена наполовину из автомобилей, наполовину – из конных повозок, приводило в замешательство. Вдобавок с толку сбивала барабанная дробь лошадиных копыт по мостовой. Когда мы с мистером Харпером вошли в каньон Харли-стрит, между нами воцарилось неловкое молчание. Он сломал лед, ударив своей тростью по решетке ограды, и произнес: «Пожалуй, ми или ми-бемоль, что скажешь?» Не дожидаясь ответа, мистер Харпер перешел к другим темам; и вскоре я обнаружила, что он разговаривает со мной так же, как мистер Морпурго разговаривал с мамой, изливая на меня непрерывный поток откровений без всяких попыток выяснить, интересно ли мне и не хочу ли я вставить хоть слово. Я с гордостью слушала, потому что мама говорила мне, что это один из самых высоких комплиментов, которые мужчина может сделать женщине.

«Вечер чудесный, хотя и зимний», – сказал мистер Харпер. Такие вечера всегда напоминают ему о днях его детства. Он учился в Бафтоне, знаменитой школе в Мидлендсе[51], где его отец был учителем музыки, чудесном месте, не старом, не старше тысяча восемьсот шестидесятого года, но построенном учеником Рёскина[52] в подражание готическому стилю и, по мнению многих, ничуть не уступающем архитектуре Средневековья. Оно очень похоже на Кибл-колледж в Оксфорде, но лучше, потому что больше. Когда наступает ноябрь, он всегда вспоминает, каково было выбегать из часовни после репетиции рождественских песнопений, видеть красный закат за вязами позади спортивных площадок, проноситься через Большой сквер («Так называют лужайку между школьными корпусами, бог знает почему, – сказал он с веселым удивлением, – ведь она совершенно круглая») и возвращаться к себе домой, в свой кабинет, где горел камин, в котором можно было зажарить быка, – поразительно, как мальчишки любят духоту, – а потом выпить чаю с крампетами, сочащимися маслом и намазанными тутовым джемом. Одна из главных прелестей Бафтона – тутовый джем. В саду при школьной столовой растет дивное тутовое дерево, на траве под ним стелют марлю, чтобы поймать падающие ягоды, и варят из него самый вкусный джем, который он когда-либо пробовал. Это замечательная школа, высшее достижение «Атенея» – то, что в нем есть нечто от духа Бафтона; и он с гордостью может сказать, что дух Бафтона – во многом заслуга его отца. Он влюбился в это место, как только туда попал, и в первый же год написал знаменитый школьный гимн Бафтона: «Прекрасны шпили, возвышающиеся над равниной, – та часть Мидлендса очень плоская, – прекрасны мечты юности в расцвете сил». И после этого старик проработал там еще сорок лет, хотя в первые двадцать ему пришлось нелегко, потому что он тогда служил под началом знаменитого доктора Диснея.

«Ты наверняка слышала о докторе Диснее по прозвищу Бык, – сказал мне мистер Харпер, – о, это великий, великий человек, он создал эту школу, но во многих отношениях был дьяволом во плоти. Однако, – с гордостью заявил мистер Харпер, – его отец умел управляться с Быком. Он здорово обломал ему рога. Забавно, но Бык терпеть не мог две вещи: Ганновер и Рокингем. Могу ли я представить?» Я захихикала, чтобы выиграть время – немецкий город и вид фарфора?.. Но мистер Харпер добавил, что иногда его бедному отцу волей-неволей приходилось их исполнять, ведь их обожал по меньшей мере один из епископов, которые иногда наносили им визиты. Я вспомнила, что у мелодий гимнов есть прозвища, и что «Воздайте хвалу Владыке владык» поется на «Ганновер», а «Когда я поднимаю взор» – на «Рокингем». «Итак, однажды после вечерни», – продолжал мистер Харпер, и я была нисколько не против, что мне приходится стоять перед станцией «Оксфорд-Сёркус» на кусачем морозе, пока он не закончит свой рассказ, и что рассказ этот не слишком хорош. Это был первый раз, когда мужчина оказался в моей компании не потому, что нас столкнуло друг с другом течение моей семейной жизни, а потому, что сам искал моего общества. Неважно, что он был непривлекательным. Неважно, что я не могла представить никакого другого мужчину, которого предпочла бы видеть на его месте. Я смутно чувствовала, что важен сам принцип.

В тот вечер и весь следующий день я была безмятежна. «Отныне буду играть для мистера Харпера лучше, – думала я, – а он будет более склонен увидеть, что я играю лучше, и все наши занятия станут похожи на репетиции рождественских песнопений в Бафтоне». Но следующий урок прошел плохо. Пока я исполняла Сонату ля мажор Моцарта (одиннадцатую), он смотрел в угол потолка, как будто по нему расплывалось пятно, а когда закончила, вздохнул:

– О, оставь, оставь.

На верхней губе у него была маленькая полоска мармеладных усов, настолько неприметная по сравнению с огромными усами, ниспадающими с его головы, что я ее почти не замечала. Пару мгновений он дул в них, а потом сказал, что много думал обо мне после той нашей вечерней прогулки и наша беседа убедила его, что я очень умная девушка.

Я услышала это с удивлением. Это была не беседа, а монолог, причем произнесенный не мной; и хотя я и сочла его интересным, особенно часть про тутовый джем, он вовсе не показался мне проявлением ума.

– Так что я буду с тобой откровенен. – Даже после этого я не испугалась. Мистер Харпер был жизнерадостным и заурядным, как рождественская открытка с малиновкой. Казалось невероятным, что такой человек может сказать что-то ужасное. И все же он сказал: – Видишь ли, ты не справляешься. Ты совершенно не справляешься.

Я потеряла дар речи. Мой внутренний голос холодно говорил: «Если ты не можешь играть, тебе конец. Ничего другого ты не умеешь». Я вспомнила, что, когда чувствуешь приближение обморока, нужно глубоко дышать, а когда снова вынырнула на поверхность, то подумала: «Мама считает, что я умею играть, и мистер Киш считает, что я умею играть», а потом заставила себя вспомнить, как звучала соната Моцарта, которую только что исполнила, и убедилась, что я умею играть. Я ухватилась за свой гнев, словно за рангоут. Ударила по клавишам кулаками и прокричала сквозь диссонанс:

– Что вы имеете в виду? Я не до такой степени плоха!

– Ну-ну, не горячись, – произнес мистер Харпер. – Кто сказал, что ты плоха? Если бы ты была плоха, не было бы никакой проблемы: мы вышвырнули бы тебя за ухо и такая хорошенькая девушка, как ты, встала бы, отряхнулась, вернулась домой и вышла замуж. Но ты хороша, и мне больно видеть, что ты держишь курс прямиком к ежегодным концертам в Уигмор-холле – заметь, в Уигмор-холле, а не в Куинс-холле – и благосклонным рецензиям в «Таймс» и «Телеграф», чуткой музыкальности и многогранному исполнительскому таланту, которых мы привыкли ожидать от мисс Обри, и прочей чепухе, и все больше твоего времени будет уходить на преподавание. Я всегда считал, что в том, что женщины учат девочек, есть нечто ужасное. Маленькие букетики в подарок. Ты бы не вынесла такой жизни, ей-богу, не вынесла бы. Посмотри, как ты мне только что ответила. Обычно, когда я говорю: «Видишь ли, ты не справляешься», мне отвечают: «О, мистер Харпер, простите, что я делаю не так?» Но только не ты. Ты выпалила: «Я не до такой степени плоха!»

Я ослабела.

– Вы обиделись? – робко спросила я.

– Нет, я не обиделся, – ответил мистер Харпер, – но это тебя определяет. Ты не должна сходиться с милыми музыкальными девушками, ты не такая. А если хочешь попасть в число других, то начала не с той ноги.

– Что вы имеете в виду? – Я встала из-за фортепиано и топнула ногой. – Что я делаю не так?

Прежде чем ответить, он несколько секунд дул в свои маленькие усы.

– Как жаль, что ты дочь Клэр Кит. Она научила тебя играть так, будто ты – это она, а тебе до нее далеко. Как говорил мой отец, когда был жив, – я потерял и отца, и мать, я тебе о ней рассказывал, – твоя мама была одним из тех чудес, которые появляются на свет частично обученными. Скажем, если Моцарт и Лист появились на свет обученными на три четверти, то она – более чем на четверть. Ты не такова, и, по словам моего отца, она была размером с креветку, но обладала такой мощной нервной энергией, что могла выжать из своего инструмента столько же, сколько Тереса Карреньо[53], у которой вместо рук ноги ломовой лошади. Опять же, ты не такая.

Я уставилась на него стеклянными кукольными глазами. Гений матери был благословением и проклятием всей моей жизни. То, что она возложила на меня свои волшебные руки, было моим единственным основанием надеяться, что я в своей слабости выживу в этом враждебном мире; я настолько уступала ей, что чувствовала: если мир меня уничтожит, я получу по заслугам. Я не понимала, как он может так откровенно говорить об этой надежде и об этой угрозе, которые разрывали меня на части.

– Ты можешь играть музыку, которую слышала в ее исполнении, ты можешь справиться с музыкой, которую не слышала в ее исполнении, с помощью музыкального мышления, которому научила тебя она, – продолжал мистер Харпер, не замечая моих мучений. – И теперь это обернулось против тебя…

Поскольку музыка имеет дело со звуками, а не со словами, он заблудился в лабиринте слов и еще долго блуждал в нем, никогда не подходя достаточно близко к истине, которую хотел донести. После нескольких изречений, которые начинались хорошо, а заканчивались словами «Я хочу сказать», после того как он сделал несколько отсылок к современным композиторам, смысла которых я не уловила, мистер Харпер повел линию, которая наконец дала мне понять, что, по его мнению, мама зря отправила нас к мистеру Кишу. Мистер Харпер не сказал этого прямо; ему было настолько неловко говорить об этом обиняками, что он начал заикаться. Пока наставник нащупывал слова, которые ему было невыносимо произнести, я говорила себе, что он наверняка предвзят, потому что похож на собаку, а мистер Киш – на кошку, но снова вынуждена была признать, что его музыкальная честность неуклонна. Так что я прислушалась и обнаружила, что он говорит дело. Мистеру Кишу пришлось оставить карьеру пианиста, потому что он простудился, выступая зимой в Санкт-Петербурге, его болезнь переросла в чахотку, и бедняга несколько лет провел в лечебнице; а когда вышел, то, по мнению мистера Харпера, превратился из профессионала в любителя.

Но мистер Харпер не мог объяснить мне, что именно имел в виду.

– Мистер Киш, – запинаясь, сказал он, – играет, как если бы… как если бы… как если бы угощал друзей в комнате, полной цветов. – По-видимому, мистер Харпер полагал, что музыка, друзья и цветы – вещи несовместимые. – И при запертых окнах, – добавил он. – Видела ли ты когда-нибудь, – спросил он, – омерзительную картину под названием «Крейцерова соната», где пианист и скрипач наяривают, как остервенелые, а множество людей сидят кучками с ошалелым видом, словно где-то случилась утечка газа, хотя, будь это так, пианист и скрипач не продолжали бы играть? А ведь есть картина еще хуже под названием «Бетховен», где мужчина и женщина сидят с таким видом, будто под завязку набрались пива, и в это состояние их якобы поверг не кто-нибудь, а Бетховен. Чтобы заниматься музыкой, нужно быть трезвой как стекло. Нужно быть сильной. Ты должна уяснить это себе, – настаивал он, – иначе тебе не будет никакого смысла делать то, о чем я тебя попрошу. Ты прилежная девушка, ты это сделаешь. Но должна понимать, что это часть плана, тебе необходимо начать прямо сейчас и освоить настоящую технику.

Боль, которую я испытала, была сродни той, которую, вероятно, чувствует рыба, когда крючок с бородкой впивается в ее жабры и благодаря своей форме вонзается в рану. Как я всегда и боялась, мир меня уничтожит. Мне не остается ничего, кроме как глотнуть воздуху и умереть. Чем еще я занималась всю жизнь, если не «осваивала технику»? Именно поэтому у меня и не было детства, поэтому я видела столько солнечного света сквозь оконные стекла, поэтому завтрашний день всегда был днем, когда обруч, через который мне предстоит прыгнуть, будет поднят еще немного выше. Я с яростью думала, что не могла бы работать усерднее, и в этом была права. Если бы я так же тяжело трудилась на ткацкой фабрике или на пашне, общество сочло бы меня своей несчастной жертвой и отправило кого-нибудь, чтобы меня спасти. Теперь же этот человек убивал мою надежду на то, что мое рабство близится к концу. Разумеется, я знала: чтобы выстоять, мне придется в той или иной мере продолжать этот изнурительный труд всю жизнь, поскольку музыкант сохраняет технику только благодаря практике, рука глупа и постоянно скатывается в невежество, но, несомненно, несомненно, я приблизилась к моменту, когда труд станет почти сплошным удовольствием и я смогу отдаться смыслу музыки.

– Послушай меня, – мягко продолжал мистер Харпер в своей открыточной манере. – Ты должна сесть за фортепиано и сказать себе: «Я еще даже не начала становиться пианисткой, но сегодня же начну, и это займет много времени, но…» О Господи! О Господи! Что я такого сказал? Несчастная глупышка, только не плачь!

Мое состояние было намного хуже, чем он думал. Рыдая, я страдала лишь отчасти. Мне также явилось видение, в котором я, счастливая, как блаженные мертвецы, гуляю вдоль реки возле «Пса и утки» и мысли мои текут таким же блестящим, свободным и неспешным потоком, как Темза, на которую я смотрю, потому что я сбросила бремя, бесконечно более тяжелое, чем я сама, – бремя моей профессии. Я как-нибудь заработаю на жизнь. Могу стать почтовой служащей; а что до того, будто бы нельзя работать в магазине, так это снобистская чушь. Возможно, меня возьмут на подхват в «Пса и утку».

– О Господи! О Господи! – стенал мистер Харпер. – Я не хотел тебя огорчать, это последнее, чего я хотел! О, не надо, не смотри на меня так! Бедняжка, я был к тебе слишком требователен. Как-никак, ты девушка, вдобавок не еврейка, еврейская кровь – большое преимущество, эти еврейские стипендиаты не знают усталости. Из-за того, что ты девушка, я забываю…

– У меня есть стипендия, – сердито перебила я сквозь слезы.

– Да, но, как ни странно, быть стипендиаткой и быть стипендиаткой-еврейкой – совсем не одно и то же. Главное, что ты девушка, и, возможно, правильно делаешь, что сдаешься; возможно, женское счастье не в том, чтобы быть артистом; возможно, тебя вполне устроит и преподавание, да и, как бы там ни было, тебе нужно выйти замуж, ты хорошенькая девушка, о, я виню себя… – его голос сорвался.

К этому времени мы подошли к окну, и я отвернула мокрое лицо к стеклу и, рыдая, вцепилась в створку, чтобы не упасть. Но при этом признаке того, что он почти так же расстроен, как и я, обернулась. Да, его глаза увлажнились от жалости. Я поняла, что он считает меня слабее, чем на самом деле, и что было бы приятно сделать вид, будто он прав, и что это было бы не совсем притворство. Я не потрудилась вытереть слезы, но подняла к нему лицо, упиваясь его добротой.

– Есть вещи, – произнес мистер Харпер с храбрым и доверительным видом, – такие же важные, как игра на фортепиано, ничуть не менее важные, мы должны это признать. Мы живем в прекрасном мире. Взгляни на то дерево внизу, это всего лишь дерево в лондонском саду, но сейчас, когда на него падает луч солнца, оно прелестно. Хотя ветки голые, это пятно света на его стволе навевает мысли о весне. О, жаль себя ограничивать, но ты пришла ко мне, чтобы научиться играть на фортепиано, и я здесь, чтобы научить тебя играть на фортепиано, но упустил из виду то, на что должен был обратить внимание. Игра на фортепиано превратилась в убийственную игру. Можно сказать, что в наши дни, чтобы играть на фортепиано, нужно превратиться в пианолу, о, хуже того, в шарманку или в одно из этих электрических пианино, которые без умолку наяривают, пока не перестанешь бросать пенни, в бессердечный неутомимый механизм. Не то чтобы в этом было что-то дурное, если ты на это способна. Но нет никаких причин, по которым мы все должны выбирать в этой жизни трудный путь. Я пытался сказать это своими произведениями. Видишь ли, на самом деле я не пианист, а композитор.

– О, я не знала, – почтительно сказала я, вытирая нос.

– Да, я написал три оперы, но ты о них, конечно, не слышала. Мне не очень повезло с либреттистами, – вздохнул мистер Харпер. – Но все мои оперы о временах, когда жизнь была не такой тяжелой, как сегодня, когда люди относились к ней с должным вниманием. Одна была о Суде любви в Провансе, другая – об Афинах до того, как все пошло наперекосяк, а последняя – о Поле и Виржини[54], но я настоял на счастливом конце. Имей в виду, – сказал он с неожиданным пылом, – в этих тяготах есть смысл. Как, по-твоему, Рахманинов подарил нам совершенно новое исполнение последней части Сонаты си-бемоль минор Шопена? Просто потому, что он сумел воспроизвести все ритмы, задуманные Шопеном, и заставил нас их услышать, и как он это сделал? Потому что Рахманинов мастер темпа, и он такой, потому что после Бузони[55] у него лучшая техника из всех ныне живущих пианистов. Кстати о Бузони, это он надоумил меня на то, о чем я собирался тебя попросить, когда ты начала меня пугать. Ты не представляешь, как расстроила меня, когда заплакала. Но ты, конечно, права. Оставим это Бузони и Рахманиновым…

– Но о чем вы собирались меня попросить? – требовательно спросила я.

– Какая теперь разница? – спросил он с каким-то странным и глупым упрямством. – Нельзя взваливать на легковозбудимых людей слишком много, это все равно что играть Les Papillons[56], зажав правую педаль.

– Скажите же, скажите, что вы хотели, чтобы я сделала, – настаивала я.

– Хочешь взглянуть? – ласково спросил мистер Харпер и подошел к шкафчику в углу комнаты.

Меня разозлило, что он задержался, чтобы оглянуться через плечо и сказать мне с виноватым смешком: «Боюсь, я не опрятен». Мне хотелось, чтобы наставник перестал распространяться о себе.

– А, вот оно. А теперь скажи мне, какое издание сонат Моцарта давала тебе мать? Так я и думал. Не самое плохое. Пожалуй, даже лучшее. Что ж, вот издание, над которым я хотел, чтобы ты поработала. Конечно, ты о нем никогда не слышала. Да и никто не слышал. Я нашел его в Швейцарии. – К моей досаде, пару минут он обнаруживал намерение в подробностях поведать о красотах Люцерна и полюбопытствовать, бывала ли я там когда-нибудь, но я его поторопила. – Я привез его домой, потому что никогда в жизни не видел настолько неуклюжей аппликатуры. Она подошла бы разве что обезьяне. Так вот, я советую студентам, подающим надежды, взять его домой и хорошенько над ним покорпеть. Если бы я не увидел, что слишком сильно на тебя давлю, и не понял, что это бессмысленно, что при твоем характере это совершенно неправильно, то попросил бы тебя пойти домой и отработать Сонату ля мажор, которую ты играла, с этой дурацкой аппликатурой. Улавливаешь, о чем я? Я бы сказал тебе: продолжай работать с этой неправильной аппликатурой, пока твои легато не станут такими же гладкими, а твои аллегретто – такими же быстрыми, как сейчас, с правильной аппликатурой. Слышала когда-нибудь о таком?

– Нет, – ответила я. – А в чем смысл?

– Смысл? Ну, потом ты вернешься к правильной аппликатуре и обнаружишь, что играешь ее вдвое лучше, чем раньше. В этом и есть вся суть трюка.

– Он работает? – спросила я.

– Конечно. Все трюки Бузони работают.

Я решительно вырвала издание из его стиснутых пальцев.

– Да, да. Понимаю. О, почему вы сразу не сказали, чего от меня хотите? Разумеется, это сработает, это будет весело. Я буду чувствовать себя как Лист, играющий Концерт си-бемоль Бетховена, когда он не мог использовать безымянный палец.

– Нечего сказать, скромное сравнение, – проворчал наставник, медленно следуя за мной к фортепиано.

– А Соната ля мажор точно для этого подходит? – радостно спросила я.

– Не хуже других.

Через полстраницы я наткнулась на ужасную часть аппликатуры, исполнила ее, развернулась на табурете к мистеру Харперу и рассмеялась:

– Как этот обезьянорукий гений до такого додумался?

– Понятия не имею, – рассеянно ответил он.

Я раскачивалась на табурете из стороны в сторону, раздраженная тем, что несколько минут назад, когда плакала и бунтовала, я ему очень нравилась, а теперь, хотя делала то, чего он от меня хотел, нравилась ему гораздо меньше. Я не могла понять, почему мистер Харпер так мрачно сказал:

– Тебе нравится этот трюк, не так ли? К следующей неделе ты окончательно его одолеешь. Будешь пробираться через эту швейцарскую книжицу час за часом, пока не вылезешь по другую сторону, как собака, прыгнувшая в реку за палкой, и добьешься мастерства, к которому стремилась. И это будет правильно. Ты должна это сделать. Дело не в том, что ты, что называется, честолюбива. Я не вижу, чтобы ты планировала кампанию, чтобы подцепить сэра Генри Вуда[57], или подлизывалась к критикам. И все-таки ты не будешь счастлива, если не станешь лучшей. Как ни странно, чтобы быть посредственностью, нужно много сил, много выдержки. Что я говорю? Звучит так, будто я считаю, что лучше играть плохо, чем хорошо. Но что бы я подразумевал под «лучше», если бы и впрямь так считал?

Я удержалась от того, чтобы снова начать играть, потому что он, казалось, сражался с каким-то сильным чувством, но мне хотелось, чтобы наставник сосредоточился на уроке. Вскоре он сам это понял, повернулся к окну, у которого мы только что стояли, отмахнулся от зимнего солнца и дерева, которое стало золотым, со словами: «Прекрасный день или нет» – и снова стал мне полезен.

Я вернулась в свою тюремную камеру, и мой каторжный труд стал тяжелее, чем когда-либо прежде. Отныне я вступала в борьбу с каждой композицией, которую разучивала, и борьба эта была гораздо ниже уровня искусств, которыми можно наслаждаться, и даже ниже уровня человеческой деятельности; это была животная война, подобная битве мангуста со змеей. Прежде чем исполнить композицию, то есть сыграть ее так, чтобы кто-то мог получить от звучания хоть какое-то удовольствие, я продиралась через нее вновь и вновь, фраза за фразой, напевая каждую в том темпе, в котором намеревалась сыграть, потом играла ее, потом напевала следующую и так далее; я тарабанила все пассажи, даже те, которые должны играться масляным легато, самым отрывистым стаккато, чтобы укрепить руку; я репетировала скелет композиции одними большими пальцами, затем каждым из остальных четырех, и я репетировала ее октавами. Играла медленно, менее медленно, быстро и очень быстро, выбирала темп, который давался мне сложнее всего, и повторяла снова и снова, пока он не становился легким. Особенно неподатливые пассажи я играла во всех двенадцати тональностях; я передвигала табурет и играла партию правой руки левой, снова передвигала табурет и играла партию левой руки правой. С помощью этого и других приемов я разбивала композицию до такой степени, что ее ноты имели не больше отношения к искусству, чем удары, которыми боксеры осыпают грушу; а затем мне приходилось заново собирать из них произведение искусства.

Я садилась за фортепиано, ставила перед собой ноты и пропевала композицию от начала до конца, строго соблюдая такт и используя метроном, если обнаруживала, что запаздываю или тороплюсь. После этого убирала ноты и пропевала ее по памяти; а после этого отыгрывала произведение от начала до конца, беззвучно касаясь поверхности клавиш. На этом этапе мне приходилось сознательным усилием держать двери своего восприятия открытыми и с чувством, не слишком отличным от личной любви, приветствовать часть композиции, которая прежде вызывала у меня отторжение и отвращение, ее смысл. Затем я наконец начинала репетировать произведение как единое целое, как буду играть его мистеру Харперу, как буду играть его публике, если меня когда-нибудь пригласят выступить на концерте, как играла его невидимой публике, чью природу не могла определить. Эту публику нельзя было назвать воображаемой, потому что она была достаточно реальна, чтобы вынести единственный приговор, которого я боялась. Я понимала, что мистер Харпер и посетители концертов могут ошибаться, быть слишком снисходительными или слишком жестокими. Но этот беспощадный незримый трибунал всегда оставался прав и непреклонен; если я предавала моего композитора или мой инструмент, они знали это и карали меня. Само собой, этим трибуналом было мое собственное суждение. Но так ли? Почему же тогда мое суждение так часто заставляло меня играть в манере, которую не одобрял трибунал? Но мое ремесло было загадкой. Когда мои силы иссякали, когда я не могла продолжать больше ни секунды, меня наполняла другая сила, которая, казалось, вливалась в меня извне, ибо она возникала независимо от моей воли, и я даже не подозревала о ее существовании. Это было великолепно.

Но путь оказался непрост. В тот вечер, в первую зиму моего ученичества, я сама не знала своих чувств, когда пришла домой и открыла дверь своим ключом (иметь собственный ключ было чудесно, хотя я ужасно боялась его потерять), и почувствовала облегчение, потому что гостиная была погружена во тьму. Встреча с мамой меня страшила, поскольку сомнения мои были настолько сильны, что, если бы я ее увидела, мне пришлось бы в них признаться; и я забыла, что в этот день месяца она отправлялась в поездку с особой миссией милосердия. Корделия уверилась в своем выдающемся таланте скрипачки усилиями учительницы музыки по имени мисс Беатрис Бивор, бедного глупого создания, которое носило прерафаэлитские вельветовые наряды шалфейно-зеленого и багрового цветов и белые кожаные сумочки с оттисками вроде «Венеция» и «Байройт» и называло себя Беа-три-че под тем малоправдоподобным предлогом, что это имя дали ей в молодости друзья, которых поразило ее сходство с возлюбленной Данте на викторианской картине, изображающей Данте и Беатриче, проходящих мимо друг друга на флорентийской улице[58]. Хотя вера мисс Бивор в гений Корделии вызывалась в равной степени слепой любовью и отсутствием музыкального вкуса, это не смягчило негодования моей сестры. Во время долгой болезни, последовавшей за крушением ее иллюзий, мисс Бивор посылала ей фрукты и цветы, но Корделия никогда не позволяла маме оставлять их в ее комнате и рвала письма этой бедняжки, не читая. Корделию нельзя было винить в таком поведении. Стоило ей взглянуть на эти фрукты и цветы, вид у нее становился такой, словно ее вот-вот стошнит, и каменное лицо, казалось, не подозревало, что яростные пальцы раздирают надписанные знакомым почерком конверты. Когда мы с Корделией замечали мисс Бивор на лавгроувской Хай-стрит, моя сестра переходила на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи, но не из жестокости, а от боли, которая заставляла ее слепо кидаться в гущу движения.

Мамино сердце разрывалось от жалости к несчастной учительнице музыки, хотя посторонние вряд ли догадались бы об этом по тому, как она о ней отзывалась. Мама редко называла ее иначе, чем «та несчастная идиотка». Однако часто пользовалась возможностью нанести мисс Бивор послеобеденный визит в ее маленький особнячок в стиле викторианской готики, когда могла быть уверена, что Корделия вернется с занятий только после чая. Сегодня выдался один из таких дней; была вторая среда месяца, и Корделия собиралась посетить лекцию о великих флорентийских художниках в Королевском колледже на Харли-стрит. Так что в гостиной не было ни следа моей матери, кроме маленькой вмятины, оставленной ее худым телом на подушках кресла. Я хорошо знала, что она делает в этот момент, потому что сопровождала ее во время одного из таких визитов. Мама пыталась поудобнее устроиться на диване, заваленном тиснеными кожаными подушками, привезенными из Италии, стараясь не смотреть на огромную, висевшую над камином репродукцию викторианской картины с изображением той знаменитой флорентийской встречи, чтобы не разразиться истерическим смехом; и нога ее нервно подергивалась, поскольку она готовилась поступиться своей совестью. Мама не могла поддерживать в мисс Бивор надежду, что Корделия когда-нибудь ее простит. Но могла пойти на небольшие уступки извращенным музыкальным вкусам этой несчастной. Мамина нога переставала подергиваться, все ее тело напрягалось, она сглатывала; а потом спрашивала мисс Бивор, бывала ли та когда-нибудь на хорошем балладном концерте. Стоило ей произнести эти слова, как все ее музыкальное прошлое восставало против них, и она добавляла: «Но я только что о нем узнала. Боюсь, очень поздно». Или же мама сквозь зубы выдавливала, что на днях слышала весьма изящный менуэт мадам Ги Шаминад[59] и теперь понимает (и опять же, это было признание о впустую потраченной жизни, о запоздалом прозрении), почему мисс Бивор так высоко ценит этого композитора.

Когда я стояла и смеялась в пустой комнате, в подвале ухнул сычонок, и я поняла, что по крайней мере один из нас чаевничает на кухне с Кейт, потому что мамы нет дома. Нам нравился звук, который издавали по ночам сычата в лесу возле «Пса и Утки», и мы сделали из него наш личный зов. Спустившись вниз, я застала Мэри сидящей за столом и пьющей крепкий чай, который нам не разрешали пить, пока мы не выросли, а Кейт в своем плетеном кресле читала вслух роман с продолжением в «Дэйли мэйл».

Мэри начала было говорить, что придется долить в чайник горячей воды, ведь, как ни крути, а чай бывает слишком крепким, но мне необходимо было немедленно выложить ей свой страх.

– Мэри, – сказала я, – мне кажется, мы не сможем добиться успеха так легко, как думали. Половина студентов «Атенея» играет так же хорошо, как я.

Мой голос срывался от тревоги. Но лицо Мэри осталось гладким, как сливки.

– Да, знаю. Половина студентов «Принца Альберта» играет так же хорошо, как я. Но нам не о чем волноваться.

– Это еще почему?

– Потому что никто, кроме нас, похоже, не замечает, что мы играем не особенно хорошо. В «Атенее» тебя не видят насквозь, не так ли? Меня пока никто не раскусил.

– Но однажды это случится, – настойчиво возразила я.

– Ну, у них был на это семестр и три четверти, – сказала Мэри. – Если бы они могли вывести нас на чистую воду, то уже бы это сделали.

– А как же критики и дирижеры? – спросила я, и мой голос снова дрогнул.

– Скорее всего, им тоже это не удастся. Мои учителя обмануты мной не меньше, чем студенты. А твои разве нет? Как насчет мистера Берни Харпера? И может быть, на самом деле мы их не обманываем. Похоже, у нас есть небольшое преимущество перед другими студентами, хоть я и не представляю, в чем оно состоит, и не думаю, что оно имеет большое значение. Как бы там ни было, оно досталось нам от мамы. Наполни же чайник. Я слишком долго настаивала чай, он на вкус как чернила.

Моя уверенность в себе восстановилась, но меня напугало, что близняшка рассуждает о нас, наших учителях и однокурсниках так, словно мы все умерли и она читает о нас в книге, только не в настоящей книге, а в учебнике или энциклопедии. Я не стала больше ни о чем ее спрашивать, и она сказала:

– Кейт, прошу тебя, продолжай. Роуз, это такой чудесный роман. Герой отбывает срок в Портлендской тюрьме вместо своего брата-близнеца, сначала из-за ошибки, а потом чтобы спасти чью-то честь, а сейчас сбежал, украл лодку и вышел на ней в море, а надзиратели взяли другую лодку и гребут за ним. Продолжай, Кейт.

– Не буду, – сказала та. – Кто бы мог подумать, он так славно начинался, а оказался чепухой, зловредной чепухой. Пока вы разговаривали, я заглянула в конец выпуска, и достопочтенный Родни гребет прямиком в Портлендское течение[60]. Я читаю эти романы с детства, мне приходилось читать их вслух моей бабушке, потому что сама она не умела, хоть никогда в этом и не признавалась, и я знаю, что завтра нам расскажут, как он преодолел Портлендское течение и обрел свободу, потому что надзиратели не посмели гнаться за ним сквозь течение, а это зловредная чушь. Мой отец всегда говорил, что ни одному судну из когда-либо построенных не выдержать Портлендского течения, и, разумеется, это всякому понятно. На него и издали-то глядеть страшно. Море там кипит, будто вода в этом чайнике, только волны его холоднее, чем лед, течение поднимает со дна муть, никогда не знавшую солнца, и тащит вниз, прежде чем она успевает согреться; так что, когда лодка этого бедняги перевернется, волны завертят его, как последнего пса, и заморозят до смерти, а это ужасный конец для несчастного, которого ни за что ни про что упрятали за решетку, и я о ней читать не стану.

– Но этого не случится, – сказала Мэри. – Вот увидишь, Кейт, писатель его не убьет. Ты же сама говоришь, что знаешь – в следующем выпуске он спасется.

– Если он попадет в Портлендское течение, его будет не спасти, – отрезала Кейт.

– Но это же всего лишь роман, – сказала я. Мы забеспокоились, потому что хотя Кейт и говорила тихо, но выглядела так же, как когда корабль ее старшего брата задержался на сорок восемь часов и она не знала, что он заболел и его оставили в Лиссабоне. – Это не настоящий заключенный.

– Зато Портлендское течение настоящее, – упрямо ответила она.

– Ну, в Библии говорится, что в конце моря больше не будет, – сказал Ричард Куин, который внезапно к нам присоединился. Его фуфайка была заляпана грязью, а щеки горели от холода и одной из игр, в которые он играл.

Кейт опустилась на колени, чтобы помочь ему снять тяжелые футбольные бутсы, но не позволила Ричарду Куину оставить за собой последнее слово.

– Так-то оно так, – возразила она, – но это будет большая беда, и никто ничего не выиграет, потому что злом зла не поправишь.

– Не беспокойся, это, скорее всего, ошибка перевода, а правильный текст гласит, что больше не будет Портлендского течения и штормов, только крепкие ветра для интереса, и останется лишь море, а вся его злоба исчезнет, – сказал Ричард Куин и взял булочку, которую Мэри только что положила себе на тарелку.

– Поганец! – сказала она. – Я сама хотела ее съесть.

– Да, я знаю, – ответил Ричард Куин, – но «создан муж для Бога только, и жена для Бога, в своем супруге»[61].

– Не смей даже в шутку повторять эту чудовищно бесстыжую строчку, – сказала я.

– На самом деле это хорошая строчка, – возразил Ричард Куин. – Если произнести ее с китайским акцентом, она звучит как цветистый комплимент. – Он с поклоном приложил ладони к груди, прищурился и пропищал эти слова, и они и впрямь прозвучали как стихи Ли Хунчжана[62]. – Но вы, девочки, ошибаетесь насчет Мильтона. Я давно собирался с вами об этом поговорить. Я знаю, он ужасно обращался со своими женами и, что, по-моему, ничуть не лучше, вечно писал своим друзьям стихи, которые показывали, что ему нет до них никакого дела, ему нечего о них сказать, Лоуренс, добродетельный сын добродетельного отца, Сайриэк, чей знаменитый дед, Фэйрфакс, чья боевая слава гремит по Европе, и прочая чепуха; а что до «Люсидаса»[63], нельзя так писать о смерти настоящего друга, там нет никакого ужаса смерти. Но все-таки Мильтон знал толк в словах, в словах он был очень хорош.

– Слова! – фыркнула Мэри. – Слова.

А я язвительно поддакнула:

– Слова! Мы предпочитаем смысл.

– Ах вы, парочка помешанных музыкантов! – поддразнил он нас в ответ. – Что вам нравится, так это звуки, которые вообще ничего не значат, по крайней мере не в том смысле, в каком их употребляют в газетах. Поэзия похожа на музыку, она добирается до смысла другим путем, и нечего хихикать. Я знаю об этом побольше вашего. Я собираюсь стать писателем.

– Что ж, пиши, если тебе угодно, но не заступайся за Мильтона, – сказала Мэри.

А я добавила:

– Да, потому что Мильтон не мог иметь в виду ничего хорошего, он был мерзким старым лицемером, держал своих жен как рабынь, чтобы те записывали его стихи, а сам сочинил целый трактат про свободу под названием Арео-что-то-там[64]…

– Дети, не ссорьтесь, хоть бы и в шутку… – сказала Кейт.

– Какие уж тут шутки, – произнесла я. – Кейт, ты не знаешь, каким бараном, каким ужасным бараном был Мильтон…

– Возможно, вы не выслушали обе стороны, – заметила Кейт.

– Но ты действительно хочешь стать писателем, как папа? – с сомнением спросила я. По сравнению с музыкой это занятие казалось спорным и скучным.

– Нет, не как папа, – ответил Ричард Куин, сухо покачав белокурой головой, как покачал бы темной головой мой отец, если бы захотел отмежеваться от своего отца. – Не политика. Поэзия. Да, я прекрасно знаю, что делать. Для начала поступлю в Оксфорд, с этим я справлюсь, хоть и не старался, а потом получу Ньюдигейтскую премию за лучшую поэму…

– Впервые слышу, что ты хочешь получить какую-то премию, – сказала Мэри.

– Ну, я не особенно ее хочу, я бы не назвал это «хочу», но с чего-то же надо начинать.

Он взял мою чашку чаю, и я, разумеется, была не против, но все равно возмутилась и дернула брата за волосы.

– Тише вы все, – сказала Кейт, – я слышу, как в двери поворачивается ключ вашей матери. Кто-нибудь, поставьте чайник. Нет, наполните его свежей водой, эту уже дважды кипятили, вам она, пожалуй, сгодится, но не вашей матери. Ей понадобится хорошая чашка чаю, как всегда после визитов к мисс Бивор. Ее служанка – славная благоразумная девочка из приюта, я как-то разговорилась с ней в рыбной лавке; но бедная мисс Бивор понятия не имеет, как ее вышколить. О, мэм, – обратилась она к моей матери, – идите наверх, и через минуту я приготовлю вам чай. Вы выглядите очень усталой, – с осуждением добавила она.

Это было не так. Кейт сказала это только потому, что полагала, будто доброта моей матери так же ограничена, как деньги в ее сумочке, и однажды она может растратить ее без остатка. В действительности мама светилась от счастья.

– Я предпочла бы выпить чаю здесь, с вами, – сказала она. – Как прекрасен этот огонь со сложенными в кучу рдеющими углями. Их цвет точь-в-точь, как у розовых роз, что растут у наших ворот. Знаете, мне в самом деле нравится мисс Бивор. Она мне очень нравится.

Мы все разразились протестующими возгласами, а Ричард Куин сказал:

– Ах, мама, хватит прощать всех, как будто ты святой Франциск, ты нравишься нам больше, чем он.

– Намного, – сказала Мэри. – Сомневаюсь, будто птицам нравилось, что им читали проповеди.

– Как, святой Франциск проповедовал птицам? – спросила Кейт. – Чего ради? Если он и впрямь любил птиц, то лучше бы проповедовал кошкам.

– Да, надо признать, здесь он выбрал более легкий путь, – вздохнула мама. Она подумала с минуту, а потом, охваченная ужасом, который, вероятно, испытывают все артисты при мысли о совершенно невосприимчивой публике, воскликнула: – Проповедовать кошкам!.. Нет, нельзя требовать невозможного даже от святых. – Ее мысли, несомненно потому, что она думала, как кошки поступают с птицами, с тревогой перескочили на нас. – Никогда не будьте жестоки к несчастным людям, особенно если для этого нет причин. Мисс Бивор – великодушная женщина, – провозгласила мама с блистательным безразличием к нашим насмешкам. – Стоит сказать, что мне нравятся композиторы, которые нравятся ей, как она говорит, что ей нравятся композиторы, которые нравятся мне. Я знаю, что обе мы лжем, – призналась она, – но от этого нет никакого вреда, счет остается таким же, как если бы мы обе говорили правду, и с ее стороны это очень любезно.

Я расхохоталась над дополнительной шуткой, которой мама не видела. Возможно ли, что мисс Бивор тоже унимает свою дергающуюся ногу и сглатывает, собираясь пойти на уступки маминым извращенным, по ее мнению, музыкальным вкусам? Но никто не спросил меня, почему я смеюсь, потому что это был один из тех счастливых вечеров, которые время от времени случаются в каждой дружной семье, когда ее члены, вернувшись со своих дневных занятий, узнают странности друг друга с таким радостным восторгом, что посторонние могут подумать, будто присутствующие встретились впервые после многолетней разлуки. Но мое удовольствие омрачала тень. Меня смутило, что Мэри так спокойно отнеслась к моим сомнениям по поводу нашего дара пианисток. Я как будто протянула руку, коснулась близняшки и обнаружила, что она превратилась в изваяние из слоновой кости. Это было бы абсурдно, если бы я действительно ждала от нее заверений относительно нашего будущего, потому что она мне их дала. Но в глубине души я надеялась, что Мэри этого не сделает. Я бы хотела, чтобы она ответила: «Да, так и есть, мы ничем не примечательны. Глупо думать, что у нас когда-нибудь получится стать великими концертирующими пианистками, но для работы учительницами мы сгодимся. Так что нам не нужно так усердно заниматься, и ничего страшного, если мы оставим в своей жизни время для других вещей». Но, по-видимому, моя душа раскололась надвое, потому что, представляя эту сцену, я знала, что была бы не менее разочарована. То, как я испытывала побуждение воспринять беспокойство мистера Берни Харпера по поводу моей техники как окончательный приговор, а минутой позже – столь же сильное побуждение пройти любую техническую муштру, которой он меня подвергнет, было не просто временным помешательством. Я была похожа на море, влекомое притяжением двух лун. Это должно означать кипение вод: вздымающиеся волны, что уносят строения, предназначенные для жизни, а затем отступают, оставляя после себя голую землю, которая должна быть чем-то покрытой. Я хотела играть на фортепиано и не хотела быть растянутой на дыбе этого призвания. Это была моя тайна, о которой я не смела заговорить из страха разрушить свою привычную жизнь.

Был у меня и еще один секрет, который, как я теперь полагаю, являлся частью первого. Я хотела иметь друзей. Разумеется, у нас оставались друзья в «Псе и утке» и мистер Морпурго; но они были немолоды и не сводили нас ни с кем другим. Мне хотелось, настолько, что я плакала по ночам, быть частью общей паутины, быть связанной с юношами и девушками, мужчинами и женщинами, которые еще не стали окончательными версиями самих себя, и раскрывали свою душу в пьесах, и позволили бы мне играть вместе с ними и понять, кто я. Но никто не проявлял особого желания общаться ни с кем из нас, кроме Ричарда Куина, который постоянно располагал к себе людей всех возрастов, просто встречаясь с ними, так что, гуляя с ним по Лавгроуву, мы удивлялись количеству взрослых, которые кивали и улыбались ему, и домов, которые были для него не просто запечатанными коробками.

– Не знаю, кто тот плешивый старик, но тот второй, прямой и краснолицый, который помахал тростью, – это военный врач майор О’Брайен. Он участвовал в Крымской войне, во всей этой заварушке с Флоренс Найтингейл. И до сих пор злится на нее за ее назойливость. Но он славный старикан.

– Как ты с ним познакомился?

– О, очень просто. Иногда я играю на флейте для жены ветеринара, которая мечтает, чтобы ее муж занимался чем-нибудь литературным, считает нашего папу знамением и чудом, возглавляет клуб камерной музыки и однажды встречалась с Долмечами[65]. Эта пара живет по соседству от майора. Они рассказывали о нем и о том, как смешно он разглагольствует про эту самую Найтингейл. У него заболела кошка, и я предложил отнести ей лекарство. А теперь часто заглядываю к нему на пару минут, он очень одинок.

Или:

– Интересно, зачем кто-то построил дом в китайском стиле посреди обыкновенной улицы?

– Глупышки, китайский дом стоял здесь задолго до остальных. Их построили на территории его бывшего парка. Непременно зайдите и посмотрите на него изнутри, интерьер тоже странный. Хозяева – приятные люди, они с радостью вам его покажут, очень им гордятся. Их дед, военный моряк, построил его, вернувшись с базы в Китае, но их отец потерял все свои деньги на железнодорожных акциях: как вы знаете, сначала был бум, а потом паника. Так что ему пришлось продать сады, но расстаться с домом не смог. А внук, который теперь там живет, тоже его обожает, хотя на самом деле ему не по карману там жить, ведь отец у него был такой же, как у нас, постоянно разорялся, da capo, da capo[66].

– Но как ты с ними познакомился?

– Меня заинтересовал дом, так что я спросил у почтальона, кто там живет, и он ответил, что его хозяин – кассир, который принимает платежи в конторе Газовой компании. Я попросил у мамы разрешения самому отнести туда деньги за квартал и подружился с ним. Я уже рассказывал Розамунде, а вам забыл рассказать.

Несправедливо, что Ричарду Куину достался этот личный золотой век, где не существовало ни незнакомцев, ни нарушителей границ, а только друзья и открытые двери. Ибо он любил людей не больше, чем мы, большинство из них брат любил еще меньше. Однажды вечером, следующей весной, он возмутил меня своим безразличием к дружелюбию, коего я так жаждала, когда мы вместе пришли на вечеринку, которую устроила в большом унылом особняке девушка по имени Миртл Робинсон, учившаяся в одном классе со мной и Мэри, – довольно богатая девушка, потому что ее отец производил джем, повидло и соленья под маркой «Констанция Робинсон». То, что Ричарда Куина, единственного школьника из всех гостей, туда пригласили, было признаком его способности входить и выходить из разных слоев общества, а пригласили его, потому что за несколько дней до вечеринки он возвращался из Лондона в одном купе с матерью Миртл, тучной застенчивой женщиной с белыми ресницами, и помог ей донести покупки. Но когда брат пришел в дом, то вел себя так же раздражительно и неблагодарно, как мог бы вести себя папа.

– Право, это будет напрасно потраченный вечер, – проворчал он мне, когда мы с ним стояли в еще застывшей толпе гостей среди пальм в кадках в гостиной. – Они ведь такие богатые, почему у них нет ни одной стоящей картины? Сплошь гондольеры и кардиналы. Хорошее ругательство. Гондольеры и кардиналы – это звучит хлеще, чем брань «Отелло, козлы и обезьяны»! И у них нет книг. И здесь нет ни одной красивой девушки.

– Заткнись, – пробормотала я, – и вообще, ты неправ. У той девушки возле фортепиано прекрасные золотистые волосы.

– Да, я ее видел, как она смеет, с таким-то невзрачным лицом? Они почти одного цвета с волосами Розамунды. – Его затрясло от злости. Он был в бешенстве, потому что там не было Розамунды, потому что они почти не виделись с тех пор, как она поступила на практику в детскую больницу в восточном пригороде, куда трудно добраться из Лавгроува.

– Но ты ведь сам решил прийти, – сказала я.

– Знаю-знаю, – отозвался он. – Но все-таки это пустая трата времени. Времени так мало. – Еще мгновение брат молча стоял рядом со мной, глотая недовольство, а потом начал придумывать себе развлечение. Я узнала признаки. По нему пробежала дрожь, как будто он был птицей, которой надоел ее насест, а затем он плавно пересек комнату, оказывая услуги. В ту пору пожилые люди вечно жаловались на сквозняки; их годы приносили мираж голой пустоши в каждую комнату в любое время года. С семьей Робинсонов жила бабушка Миртл, маленькая сгорбленная старушка, чье лицо, коричневое и сморщенное, как неочищенный миндаль, казалось еще меньше из-за того, что плиссированный белый батист и свисающий черный креп ее вдовьего чепца были необычайно крупными. Угол, где она сидела в своем кресле-коляске, внезапно показался ей пещерой ветров, и Ричард Куин нашел для нее уголок, который, как он убедил ее, отличался особым спокойствием, и она ему поверила. Затем брат опустился на колени и высвободил туфельную пряжку какой-то девушки, зацепившуюся за ее кружевной подол, а поднявшись, сделал всего один шаг и оказался в месте, куда хотел попасть, где мама Миртл переминалась с ноги на ногу спиной к окну, теребя свое ожерелье из лунного камня, и улыбалась с невозмутимым удивлением, как будто гостей пришло больше, чем она ожидала, но в кухне хватит еды для всех. При виде Ричарда Куина миссис Робинсон сказала: «А, это ты!» – и ее улыбка стала нежной, веселой и польщенной. Вероятно, он очаровал ее в поезде. Мой брат сделал вид, будто заметил что-то сквозь щель между серебристо-синими парчовыми портьерами позади миссис Робинсон, посмотрел на нее и, вскрикнув, спросил, знает ли она, что луна делает с ее садом. Он казался удивленным тем, что луна такая большая и желтая, хотя перед уходом на вечеринку мы видели, как та показалась над деревьями в конце нашей лужайки. Мама Миртл, словно желая доставить Ричарду Куину удовольствие, раздвинула портьеры и позволила ему забрать их из ее рук и открыть французские окна. Штамбовые розы на краю лужайки блестели, словно лунные лучи были влажной краской; на пруду с лилиями у подножия пологого склона лежали полосы белого света и черного стекла; увитая розами пергола за ним казалась тонко высеченной из твердого камня.

В ту пору молодые люди не разбредались по садам во время танцев, по крайней мере в Лавгроуве. Посидеть в оранжерее среди растений в горшках, которых там обычно не было, но которые одалживали на вечер, и послушать музыкальный ансамбль (здесь это было трио, которое каждый день играло в чайной в «Бон Марше» на лавгроувской Хай-стрит) считалось достаточным отклонением от обычной рутины, чтобы сделать ситуацию настолько пьянящей, насколько позволяли приличия. Но мама Миртл, которая теперь улыбалась, как глухая, почти уверенная, что в ее давно бесполезные уши снова проникают звуки музыки, выпустила нас в ночь, которую открыл ей мой брат. Между вальсами, галопами, польками, барн-дансами, бостонами и уанстепами мы гуляли под луной, чувствуя себя друг с другом так свободно, словно были одеты в маски и домино. Иногда мы с моим партнером проходили мимо Ричарда Куина и какой-нибудь девушки, и я каждый раз замечала, как прекрасно он изображал восторженный и смиренный голос, то нерешительный, то простодушно торопливый, который примирял девушку, гордящуюся своим новым статусом взрослой, с тем, что ей подобрали в пару школьника. Потом я потеряла брата из виду, вспотевшее трио из «Бон Марше», мистер Краузе, мисс Маккензи и ее сестра Флора, прекратили свое добродушное громыхание, и гостям подали ужин. Мы вынесли тарелки с куриным паштетом и бокалы с кларетом в сад, устроились на лавках и на ступеньках, ведущих к полосатому пруду с лилиями, и брат ко мне вернулся.

В ночь вплеталась нить нежного звука. Во время последнего танца мой брат сходил домой за своей флейтой и теперь играл на ней в беседке за перголой. Ее нежный глухой голос взмывал и опадал над нами, заворачивался петлей и, вездесущий, скользил вперед, прочерчивая узор среди звезд и еще один – внутри нас, у нас в груди. Мама Миртл неуклюже спускалась по ступенькам, с придыханием спрашивая, не нужно ли нам чего. Она склонилась надо мной и вздохнула: «Когда он попросил у меня разрешения, я не думала, что это будет так хорошо». Двигаясь по-медвежьи, словно ее ступни были мягкими круглыми подушечками, а конечности – толстыми и почти не сочлененными, она спустилась к пруду с лилиями и замерла под музыкой моего брата и ночным небом. Над ее лбом высилась закругленная изгородь из волос по тогдашней моде, заданной королевской семьей; лунный свет, казалось, запутался в ней. Миссис Робинсон смотрела на нас сквозь темноту, поворачивая из стороны в сторону свое освещенное лицо, словно желала убедиться, что мы все получили благословение ее улыбки, восторженной, но нерешительной, не уверенной в полноте своего удовлетворения.

Молодой человек рядом со мной перестал говорить и двигаться. Он держал бокал в дюйме или двух от губ и не пил. Его звали Мартин Грей, в последнее время я несколько раз встречала его на танцах и теннисных турнирах, и он всегда искал моего общества. У него были густые светлые волосы, спадающие на широкий лоб, и глубокие серые глаза, и, когда он рассказывал о парусном спорте, которым увлекался, я нашла его более интересным, чем могла себе представить. Настолько интересным, что сейчас, когда мой брат играл, знала, что, если Мартин захочет на мне жениться, я с радостью проживу с ним всю жизнь, не покидая Лавгроув. Я отказалась бы от всего, чтобы служить ему, и это не стало бы жертвой, просто обычной жизнью, мне не было нужды в исключительной судьбе. Я не любила Мартина, но пошла бы за него, если бы он сказал, что этого хочет. Музыка моего брата провозглашала, что во Вселенной возникнет огромный вакуум, дыра, которая поглотит все, если мы не наполним ее чем-то, что ноты определяют с ясностью, недоступной словам.

Но молодой человек не говорил и не двигался. Не следовало ожидать от него ничего иного. Молодые люди вроде него находили жен из самых зажиточных лавгроувских семей, чьи дочери после окончания школы сидели дома. Я хорошо знала, что в этом и состояла их главная привлекательность. Девушкам не было никакой пользы от ума и почти никакой – от красоты; «сидение дома» было неотразимым. В этом отношении мне повезло больше, чем некоторым. Бедняжка Ева Лоусон, одна из самых красивых девушек в нашей школе, теперь работала кассиршей в «Бон Марше», потому что ее отец «прогорел» – в те стабильные времена таким образом выражались о банкротах, – так что на вечеринку ее не пригласили. Но все же я была в невыгодном положении по сравнению со всеми другими девушками, сидящими рядом со своими партнерами в теплом лунном свете, просто потому, что была известна своей приверженностью профессии. Я не принадлежала к той же касте неприкасаемых, что и Ева, но, так сказать, носила в носу кольцо. Слегка озябшая, я сидела рядом с Мартином, думая о том, как правы суфражистки; а потом вспомнила, что его отец – управляющий банком, где раньше держал счет мой папа. Столь ощутимого барьера не могло быть даже между Капулетти и Монтекки. Я рассмеялась и испугалась, что Мартин спросит почему, но он этого не заметил.

Внизу, у пруда с лилиями, мама Миртл вдруг смутилась. Ее пальцы потянулись к ожерелью из лунного камня, было видно, как она спрашивает себя, что делает там, на глазах у всех, совсем одна. Женщина медленно, словно полагая, что медлительность сделает ее менее заметной, перешла из-под лунного света в тень близстоящих деревьев. Мартин поднес бокал к губам и начал пить. До того момента я слушала флейту моего брата, как будто была одной из незнакомцев, для которых он играл, но теперь поняла, что это не так. Мое призвание отделяло меня от этих юношей и девушек так же, как маму Миртл – ее тучная зрелость. Теперь я слушала Ричарда Куина с особым пониманием, происходящим от того, что я его сестра, и меня поразило простодушие этих незнакомцев. Они таяли под влиянием нежности, которая чудилась им в его исполнении, но ее в нем не было. Они воображали ее, потому что в ней нуждались. Музыка обещала сладость, предназначенную только для самого Ричарда Куина. Его мучило желание оказаться не здесь, а в другом месте, где он найдет эту сладость. Если его и заботило, получают ли слушатели такое же наслаждение, то это никак не отражалось на извлекаемых им звуках. Впрочем, его это не волновало; я знала это по тем мелочам, что подмечала за ним годами. Его безразличие оправдывало то, что он уже выполнил свой долг перед ними, в чем бы этот долг ни заключался. Брат мог говорить о том, чего они желали, а сами слушатели не могли. Без него они бы остались безгласны. С ним их страстное желание пронзало ночь, как ответ на луч звезды. И все же это, конечно, было не совсем правильно, ведь полностью отдать свой долг людям невозможно. Но и это не может быть правдой, если платеж достаточно велик. Я не могла в этом разобраться.

После вечеринки я разозлилась на Ричарда Куина. Мать Миртл стояла в холле рядом со своим мужем, таким же мягким и по-медвежьи неповоротливым, как и она, и оба глядели на Ричарда Куина с изумлением, когда благодарили его, как будто считали моего брата таким же чудесным гостем, как единорог, и надеялись, что сбудутся и другие легенды; и под розовой лампой благоговейно смотрели, как он уводит меня по дорожке. За воротами, возле вереницы кэбов, прощались стайки юношей, девушек и их компаньонок, и, когда мы проходили мимо, они кричали моему брату «Спасибо»; и чей-то девичий голос застенчиво и храбро воскликнул: «Роуз, благодаря твоему брату мы никогда не забудем эту ночь!» Дорога к нашему дому огибала холм, и Лавгроув, лежавший под нами в желтом узоре уличных фонарей, был темным, как лес, поскольку в нашем пригороде рано ложились. На облаках ржавым заревом отражались далекие огни Лондона. Ричард Куин посмотрел на пейзаж как на безлюдную пустыню и сказал: «Что ж, я довольно благополучно вырвался из этого занудства». Его голос был отвратителен и прекрасен своей холодностью, словно горный поток.

Мы больше не разговаривали, пока не подошли к нашему дому, который спал, как и все его соседи, но театрально освещался уличным фонарем у наших ворот. Газовый свет был не очень ярким, но отбрасываемые им тени касались желобков сандриков и теней под верандой, будто черная краска, нанесенная на холст, а вьющиеся растения казались вырезанными из металла.

– Занавес поднимается над маленьким домом эпохи Регентства, стоящем в пригородном саду; время действия – полночь, – сказал один из нас, не помню кто.

Открыв дверь, казавшуюся фальшивой, и войдя в скрипучую и темную реальность за ней, мы разулись, крадучись спустились на кухню и налили себе холодного молока, хранившегося на шиферных полках в кладовой. Мы всегда так делали после вылазок в люди. Пили мы его, сидя на кухонном столе и болтая ногами в чулках.

– У этих часов невероятно громкое тиканье. Не представляю, как Кейт его выносит, – произнес Ричард Куин.

– Она говорит, что оно составляет ей компанию, когда нас нет дома.

– Что за ужасная компания! – Он вздрогнул и продолжил пить. – Слушай, ты знала, что раньше винные бокалы делали мутно-белыми, как стаканы из-под молока? Я видел такие в антикварной лавке возле ратуши. Они могли бы сгодиться на мамин день рождения. Не чтобы пользоваться. Их всего четыре. Но они хорошо смотрелись бы на каминной полке в столовой, как раз в мамином вкусе. Кстати, про время, дни рождения и тому подобное, ты видела ту бедную старушку, бабушку Миртл? Так вот, она та самая Констанция Робинсон, в честь которой назвали фирму.

– Правда? Как странно. Я имею в виду вдовий чепец, – добавила я.

– Что в нем странного? Разве он не такой же, как чепцы других женщин, которые носят такие вещи? Жуткое уродство. Не хотел бы я, чтобы моя вдова такой носила.

– Да, пожалуй, такой же. Я имела в виду, что в прошлом году фирме исполнилось пятьдесят лет, всюду висела реклама. А основала фирму она. Сама готовила джемы, лимонные курды[67] и соленья у себя на кухне после того, как ее муж умер и оставил бедняжку с тремя детьми. Так вот, пятьдесят лет – это большой срок. Она, наверное, забыла, как выглядел ее муж. Должно быть, очень странно изо дня в день надевать что-то в память о человеке, которого, войди он в комнату, можешь и не узнать.

– Если она не любила его, то забыла, а если любила, то помнит, – сказал Ричард Куин.

Он взял мой пустой стакан и пошел в кладовую, чтобы налить нам обоим еще молока. Пока брата не было, меня охватила иллюзия, возникающая в спящих домах; я почувствовала, как Земля вращается вокруг своей оси, неся дома и спящих людей сквозь ночь навстречу дню.

Снова сев на стол рядом со мной, он произнес:

– Теперь я бы хотел пойти на долгую прогулку. Разве ты не хотела бы сейчас оказаться на вершине Перли-даунс, глядя луне в лицо?

Мы прокрались в дом и могли так же из него выскользнуть. Я улыбнулась, гордясь, что брат принимает меня в свое сумасбродство, но покачала головой:

– Если мы это сделаем, то завтра весь день будем не в состоянии заниматься.

– Меня это не беспокоит, – отозвался он. – Ну, то есть беспокоит, конечно. У меня все будет в порядке, ты же знаешь. Я собираюсь писать и уж на жизнь себе как-нибудь заработаю. Но мне незачем тебе об этом говорить, ты ведь не Корди. Так вот, у той старушки, бабушки Миртл, есть одна причуда. Я зашел на кухню одолжить у официанта велосипед, чтобы вернуться сюда за моей флейтой. Мне уже стало невмоготу болтать с этими глупыми девушками. Кухня у Робинсонов необъятная. Разумеется, весь дом до нелепости огромный. Зачем людям вроде них столько комнат? Им не нужно место для красивых картин, фарфора и книг, и вряд ли им когда-нибудь захочется устроить еще более грандиозную вечеринку, чем сегодня. Я могу понять, как живет мистер Морпурго, и как живут в «Псе и утке», и как живем мы, и как живут Кейт и ее мать, но я никак не возьму в толк, что творится посередине между роскошью и простотой. В общем, судомойня Робинсонов вдвое больше этой кухни, у них громадная двойная мойка, а вдоль всех стен тянется полка, заставленная всякой скобяной всячиной наподобие той, которую нам хотелось купить маме на день рождения, когда здесь был папа и у нас были ужасные старые сотейники. Помнишь, мы видели в той лавке на углу какой-нибудь огромный рыбный котел, возвращались и говорили Кейт, что купим его маме, а Кейт отвечала, что лучше купить пароварку, потому что такая большая утварь предназначена исключительно для домов знати и дворянства. Интересно, откуда она взяла это выражение?

– Оно написано на этикетке одного из знаменитых соусов, – ответила я.

– Она молодец, что его подцепила. Оно наводит на мысли о шекспировских придворных. Как здорово – поднести к глазу бутылку соуса, чтобы услышать далекий слух о Тюдорах, все равно что приложить к уху ракушку, чтобы услышать шум моря. Ну, в общем, под той полкой в судомойне Робинсонов стоят ведра, много-много ведер, штук двадцать или тридцать, и все полны яиц, плавающих в чем-то, что слуги называют «вассергласс». Говорят, благодаря ему яйца остаются свежими не меньше шести месяцев, а то и год. В ведрах, которые только что наполнили, он похож на воду, но сероватую, и яйца похожи на призраки яиц. Потом со временем раствор белеет и покрывается корочкой, а яйца выглядят так, будто древнеегипетские жрецы положили их в усыпальницу, чтобы скормить мумиям. Оказывается, в старину яйца заготавливали летом, когда куры много несутся, а ели зимой, когда куры перестают нестись, и в глубинке так делают до сих пор. Но сейчас так уже почти никто не делает. Тем более в городах, в местах вроде Лавгроува. Но эта старушка, бабушка Миртл, Констанция Робинсон, та самая Констанция Робинсон, настаивает на том, чтобы чтить традицию. Разумеется, так делали на ферме, где она выросла. Представляешь, та ферма была гораздо ближе к Лондону, чем наш дом; она располагалась недалеко от Ламбета, в Кроктоне, рядом с развилкой лондонской дороги, где стоит большая церковь. Это было много лет назад; если она вдова уже полвека, значит, пятидесятые застала еще ребенком. Так вот, с тех пор она, ну или ее сыновья, занимается пищевым делом, и старая миссис Робинсон видела, что еда становится все дешевле и никому не нужно заботиться о том, чтобы ее хранить – магазины делают это за вас, вы приходите и покупаете ее с мраморных плит, – и тем более вы не беспокоитесь о яйцах: они дешевы в любое время года, если только вы не ужасно бедны. Даже в худшие времена яйца у нас были всегда, а Робинсоны, разумеется, чертовски богаты. Но старушка не вынесет, если судомойня не будет заставлена ведрами, полными яиц. Она старается не вмешиваться в то, как мама Миртл ведет хозяйство, – знаешь, они очень славные люди, это понятно по тому, как о них говорят слуги. Но Констанция требует, чтобы яйца клали в вассергласс. Она знает, что люди считают это ее причудой, но ничего не может с собой поделать. Констанция так беспокоится, что они этого не делают, что встает по ночам, ковыляет вниз по лестнице, держась за те отвратительные резные перила, и спускается в судомойню, чтобы убедиться. Обычно ее слышат и спускаются с ней, но два раза не услышали, и она падала, а утром слуги находили ее и звали Робинсонов. Так странно представлять, как все эти простые люди стоят рано утром на кухне в ночной одежде и смотрят на это крошечное создание, этакую ведьму, лежащую на полу. Жаль, что у Миртл и ее мамы белые ресницы, для женщин это наверняка большое несчастье. Они ужасно беспокоятся за свою бабушку и хотят, чтобы кто-нибудь спал в ее комнате, но та и слышать об этом не желает. Она бойкая старушка. Не боится ничего, кроме сквозняков. А самое странное, что они вовсе не считают ее чудачкой. Родные верят в нее. Понимаешь, она чем-то похожа на нашу маму, всё будто бы проходит через нее, и, конечно, так оно и есть. Всё в доме, отец Миртл, Миртл, сам особняк и всё, что в нем, даже знать и дворянство рыбных котлов. Я знаю, что это отец Миртл превратил дело в крупную фирму, но идея-то принадлежала ей, это она готовила джем. Любопытно, как можно превратить джем в фирму. Не то чтобы я хотел когда-нибудь это сделать. Я хочу писать. Роуз, как по-твоему, я смог бы писать? Но я знаю, что смог бы. Я знаю, что могу писать. В общем, я за старушку Констанцию, которая шаркает по кухне глубокой ночью, желая убедиться, что ее семье никогда не придется голодать. Знаю, это глупость, лавки в пяти минутах ходьбы. Но лавки работают только днем, а разве тебе не кажется, что то, что происходит ночью, важнее?

Наш тихий дом двигался сквозь ночь; брат позволил своим мыслям течь как песок в песочных часах; я потеряла чувство отделенности от него. Когда протянула руку и провела пальцем по изящной линии его подбородка, я как будто коснулась себя. Мы стали более-менее одним человеком, а поскольку завидовать самому себе невозможно, я не обижалась на брата за то, что он получил что-то от этого вечера, а я ничего. Более того, я даже потеряла. Знала, что день, на который я надеялась, никогда не наступит. Со мной и сестрами жестоко обращались в школе, что не могло быть отнесено на счет наших недостатков. Это о долгах нашего отца шептались по углам наши одноклассницы, бросая на нас косые взгляды, которые служили двойной цели: позволить им польстить себе тем, что они заботятся о том, чтобы мы не услышали, и не оставить нам ни малейших сомнений в том, чего именно мы не слышим. Но я была уверена, что с возрастом становлюсь менее дикой, и полагала, что время цивилизует и моих одноклассников. В воображении я часто слышала, как они говорят своим матерям голосами, упоительными от застенчивого раскаяния: «Но на этот раз мы хотим пригласить на нашу вечеринку сестер Обри. Да, я знаю, но мы ошибались насчет них, на самом деле они очень милые»; и я предвидела, что на этих вечеринках их братья будут снова и снова приглашать нас танцевать с обаянием, которое мне было трудно представить точно, потому что, хотя я видела этих молодых людей с тех пор, как те были маленькими мальчиками, в моей памяти они остались безликими и бесформенными. Мне не казалось чрезмерным требовать так много от молодых людей, которым я уделяла такое поверхностное внимание; в детстве у нас не было причин, чтобы запечатлеть в памяти образы друг друга, но теперь все изменилось. Но изменилось недостаточно. Разумеется, то, что Миртл Робинсон пригласила меня на свою первую взрослую вечеринку, – это уже кое-что. Но Лавгроув меня не хотел. Не то чтобы это имело большое значение, я была так счастлива, сидя на кухне с братом и слушая его, пока часы тикали, а над нашей крышей плыли звезды.

Часть вторая

Глава 6

После того как Корделия пережила такое жестокое разочарование из-за того, что ей не удалось стать скрипачкой, мы решили, что она должна быть навсегда избавлена от страданий. Но у нас с ней имелось так мало общего, что сестра казалась почти абстрактной – неорганической обузой наподобие рюкзака.

Невозможно было поверить, как внезапно это бремя упало с наших плеч.

Новость о нашем избавлении пришла летним вечером. Мы должны были усердно репетировать перед концертами в конце семестра, которые давали обе наши консерватории, но не подходили к своим фортепиано – и я не помню другого подобного дня в нашей юности, – потому что столько всего происходило. Во-первых, у нас ночевала тетя Лили, потому что наутро мистер Морпурго должен был отвезти ее на свидание с ее сестрой Куинни в тюрьму, куда ее перевели из Эйлсберийской тюрьмы, из-за чего начало дня выдалось беспокойным. Она всегда старалась слушаться маминого совета не надевать в такие поездки свои лучшие наряды, чтобы своей элегантностью не навлечь на себя недовольство сестры и зависть надзирательниц. Тем не менее ее внешний вид всегда нуждался в кое-каких усмиряющих штрихах, но не по той причине, которую назвала мама, а ради бедного мистера Морпурго. На этот раз она удержалась от того, чтобы надеть свой лучший наряд, состоявший из темно-синего пальто, юбки со множеством латунных пуговиц и адмиральской треуголки, вдохновленный романтическим представлением о том, как могли бы быть одеты дамы, которые плавали на яхте с королем Эдуардом Седьмым. Выбранное же платье было простым и темным, но по тогдашней моде женщины носили на шее так называемое жабо – нежную версию охотничьего галстука из белого батиста или тонкого льна, два конца которого свободно свисали на три-четыре дюйма спереди. Попытка тети Лили следовать этой моде не увенчалась успехом, но приковывала взоры. Ее жабо было сшито из накрахмаленного льна и торчало под прямым углом к ее плоской груди. Она походила на флаг, водруженный на рифе потерпевшими кораблекрушение моряками, чтобы привлечь внимание проплывающих судов. В этой композиции чувствовалась доблесть, но она не уберегла бы Лили от насмешек уличных мальчишек. Так что вечером нам пришлось расхвалить ее эффектность, а утром маме пришлось со вздохом напомнить ей, какое впечатление подобная элегантность, скорее всего, произведет на бедняжку Куинни в ее тюремном платье и на надзирательниц в форме; а потом тетя Констанция, которая теперь жила с нами, сбегала наверх и вернулась со своей корзинкой для рукоделия и, вероятно, воротничком от старого платья, которым она заменила злополучное жабо, пока мы все стояли вокруг и говорили что-то вроде: «Какая жалость!» и «Разумеется, он далеко не так красив», на что тетя Лили вздохнула: «Да, знаю, но ваша мама, конечно, права. Было бы слишком жестоко напоминать им о том, чего они лишены».

В то утро эта процедура требовала особенной деликатности, потому что тетя Лили нервничала, нервничала до дрожи, как и до, и после двух своих последних визитов к сестре.

Лишившись своего жабо и перестав быть объявлением о том, что необходимо срочное спасение, поскольку у экипажа заканчивается вода, а юнга сломал ногу, она села на стул в прихожей, вцепившись в свою сумочку, зонт и небольшую тетрадку, где записывала все новости, которые, по ее мнению, могли заинтересовать Куинни. Время от времени Лили открывала ее, чтобы исправить какую-нибудь неточность.

– Я не должна говорить ей, что там, где мы жили, бакалейщик мистер Хейтер сбежал с подавальщицей из «Синего кабана». Оказывается, это неправда. Как ужасны люди. Как ужасна я, что чуть не рассказала ей ложный слух. Какой вред это могло причинить.

Она выглядела так, будто вот-вот расплачется, но у нее прекрасно получалось поймать в воздухе мяч собственного настроения.

– Что это я такое несу? – воскликнула Лили. – Что за беда, если бы я и передала этот слушок Куинни? Кому она пересказала бы его в том ужасном месте? А если бы и пересказала, то кому бы это навредило? Никто не знал бы, кто эти люди, и если подумать, то и мне самой это не известно: в той бакалейной лавке два мистера Хейтера, я и сама не уверена, который из них это был или, как оказалось, не был, а в «Синем кабане» три подавальщицы, и почем знать, которая из них это не была, даже если бы они выяснили, в каком районе мы жили. Ах, какая же я глупышка! – сокрушалась она, улыбаясь нам с невинностью Адама и Евы до изобретения греха.

Мама тут же воскликнула:

– Какая вы благоразумная! Придавать так мало значения оплошности, которая чудесным образом не имеет никаких практических последствий, никому не причиняет страданий! Какой урок для всех этих злополучных святых! – Но ее голос повысился от волнения, и она добавила: – Вы должны помнить, что вреда удалось избежать лишь чудом, и благодарить Бога за то, что он уберег вас от самой себя.

Это назидание не получило прямого ответа, так как Лили уже завела песню:

– «Сегодня мне никак не отлучиться, чтоб на тебе жениться, моя супружница не отпускает…»[68] Но где же наш мистер Морпурго? – прервала она себя, понизив голос до уровня разговорной речи.

Мама напомнила ей, что мистер Морпурго должен приехать только через полчаса и что он со свойственной ему любезностью рассчитал точное время, когда им следует отправиться на Ватерлоо, не слишком рано и не слишком поздно, чтобы она успела на поезд без лишнего ожидания на перроне; на что тетя Лили не то чтобы ответила, но и не просто заметила:

– Да, но джентльмены терпеть не могут, когда леди проявляют непунктуальность.

Это было характерно для всех их бесед, которые подолгу не походили на настоящий диалог и шли по параллельным линиям, которые могли бы никогда не пересечься, если бы внезапно не сливались в понимании. Чуть позже тетя Лили вдруг перестала петь, разразилась слезами и, уткнувшись в платок, всхлипнула, что не хочет ехать в это ужасное место, где даже летом так холодно, что у нее снова начинаются зимние ознобыши, и, что ее там ждет, она этого не вынесет, а чего бы ей хотелось, так это пойти наверх, сбросить всю свою одежду на пол, забраться в постель и спрятать голову под одеялом. Но вскоре Лили храбро взвыла и сказала, что, конечно, поедет и какая же она глупышка, что думала не ехать к своей сестре, родной сестре, когда той немного не повезло, и объявила себя дрянной женщиной без всякого понятия, и ударила себя по костлявой левой щиколотке костлявой правой ногой.

Тогда мама обратилась к тете Лили с напутственной речью, которая со стороны показалась бы слишком уж ученой, и указала ей на то, что на протяжении веков великие драматурги сочиняли пьесы, повсеместно признанные величайшими из всех пьес, называемые трагедиями, в которых на долю великих людей – королей, воителей и государственных мужей – выпадали столь же жестокие испытания, какие пришлось пережить Лили, и в этих трагедиях короли, воители и государственные мужи всегда представали согбенными и сломленными борьбой. Мама напомнила тете Лили, что та хоть подчас и сгибалась под тяжестью суровых испытаний, но ни разу, ни на мгновение, не сломалась, а потому имеет полное право уважать себя и рассчитывать на уважение окружающих. При этих словах тетя Лили взяла чистый носовой платок, протянутый мамой, высморкалась, перестала хлюпать носом и уставилась в золотую даль.

– Если кто-нибудь напишет про меня пьесу, а судя по вашим словам, это кажется весьма вероятным, интересно, кого возьмут на мою роль? Я бы хотела, чтобы меня сыграла Эдна Мэй. – Это была американская актриса необыкновенной красоты, которая в то время имела большой успех в Лондоне в роли проповедницы из Армии спасения в музыкальной комедии под названием «Красотка из Нью-Йорка». – По-моему, она очень похожа на меня, – сказала тетя Лили.

– Да, – согласилась мама, но голос замер в ее горле. Так что мы все сказали:

– Да, мы тоже заметили.

Все было хорошо. Между мамой и тетей Лили установилось полное единодушие, они обсудили духовные вопросы и пришли к согласию, позволявшему им, по крайней мере временно, без страха созерцать Творение, хотя и не прибегая к традиционным методам аргументации. Когда через десять минут приехал мистер Морпурго, то вполне естественно, с довольным видом огляделся и сказал:

– Какая счастливая атмосфера всегда царит в этом доме!

Сам он являл собой спокойную и внушительную фигуру в одежде, которую всегда надевал, когда сопровождал тетю Лили на свидание к Куинни, – одежду, которая говорила о том, что он еще не решил, ехать ли ему на похороны или в Аскот[69]. Мистер Морпурго задержался только для того, чтобы приколоть к груди тети Лили орхидею, которую всегда привозил ей по таким случаям из своих суссекских оранжерей, и дать время шоферу оставить на кухне обычные подарки в виде фруктов и овощей, после чего они уехали. На этом этапе сборов мистер Морпурго всегда казался слегка беспокойным и торопился поскорее уехать. Думаю, причина была в том, что он знал, как серьезно мама относится к трагедии семьи Филлипс, и боялся, что она будет неприятно поражена, если поймет, сколько удовольствия он получает от этих поездок в тюрьму. В этом удовольствии были невинные составляющие: во-первых, ему нравилась тетя Лили, а во-вторых, его удивляло и радовало, что несмотря на то, как жизнь его избаловала, он способен выполнить неприятный долг. Но мистер Морпурго также был ребенком, который смотрит на аварию, зная, что не должен. Он боялся либо маминого осуждения, либо того, что возникнет какой-нибудь вопрос, который подтвердит ему, что она относится к нему как к ребенку.

Но и тогда мы с Мэри не сели за наши фортепиано. Мы спустились с мамой на кухню, где царила деловитая суета, потому что наша кузина Розамунда проходила практику в детской больнице в Лондоне, и это был ее ежемесячный выходной, а с тех пор, как ее мать перебралась к нам, она всегда проводила выходные с нами и всегда приезжала голодной, потому что в больнице очень плохо кормили. Розамунда была еще более голодной, чем мы, хотя мы все любили поесть. Мама только того и желала, ведь теперь, когда мы продали семейные картины, она могла расплачиваться по счетам торговцев, как только конверты падали сквозь щель для писем на половик в прихожей, и получала от покупки даже самых скучных продуктов сладострастное удовольствие. Она по-прежнему не тратилась расточительно, ни по количеству, ни по экзотическому качеству: когда волка прогоняют с порога, он оставляет позади свой призрак. Но вместо того, чтобы один раз смущенно зайти в мясную лавку и купить самый дешевый кусок мяса, который можно освежить неизменными репой и морковкой, этой отвратительной пищевой косметикой, она наведывалась туда дважды и покупала лучшие отбивные для ирландского рагу по средам и отменный розовато-красный окорок для четвергов и пятниц, не произнося фразы «запишите на мой счет» и не боясь, что ей когда-нибудь придется произнести ее снова; а иногда, когда мы с Мэри приводили в гости однокурсников, а Ричард Куин – товарищей из школы, мамино нынешнее счастье сливалось с ее прошлым, и она вдохновлялась воспоминаниями о вечеринках, которые ее родители устраивали в Эдинбурге, когда она была маленькой. Нередко ностальгические порывы загоняли ее в тупик. Любимая кулинарная книга моей бабушки не только предписывала, что для вымачивания тушеной ветчины à la parisienne[70] необходимы стакан бренди и полбутылки хереса, но и прямо утверждала, что ветчина, для которой такое количество жидкости оказывается чрезмерным, попросту недостойна быть поданной к столу. Эти рецепты приводили маму в уныние, словно, не угощая своих друзей подобными блюдами, она буквально вырывала еду у них изо рта, однако мама снижала планку с превосходными результатами; и музыканты, учившиеся с нами в консерваториях, еще много лет с гораздо большим воодушевлением, чем нас самих, вспоминали наши пироги с телятиной и ветчиной, которые и в самом деле были бесподобны. Желе представляло собой изысканный серебристый топаз.

Итак, мы запланировали хороший обед для Розамунды, но теперь должны были изменить его с учетом спаржи мистера Морпурго, которая была тонкой и ярко-зеленой в отличие от тех белых бревен, которые подают в ресторанах, очень маленьких зеленых бобов и множества крохотных неспелых ягодок крыжовника с еще тонкой шкуркой и мягким вкусом. В итоге от первоначального меню не осталось ничего, кроме холодного цыпленка и майонеза. Мы решили начать с горячей спаржи с топленым маслом, цыпленка подать с бобовым салатом, а пирог с патокой заменить на крыжовенный пудинг. Эта перемена планов означала, что мы с Мэри просто обязаны были помочь. Нас удерживали от занятий фортепиано не только лень и легкомыслие. У Кейт всегда было полно хлопот, а тетя Констанция оказалась занята по горло: она утюжила стопку нижнего белья, чтобы Розамунда забрала его с собой в больницу, и должна была дошить для нее новую ночную сорочку. Так что мы с Мэри взяли крыжовник, две миски, две пары ножниц и поднос для черенков и хвостиков и, разложив все это вокруг себя, сели на чугунных ступеньках, ведущих в сад, и, орудуя ножницами, время от времени напевали «Щелк-щелк! Щелк-щелк!», пока не заметили, что у нас появилась компания. В роще в конце лужайки пряталась где-то в своем высоком зеленом жилище пара горлиц; не буйные, горластые голуби кокни, а настоящие горлицы, которые в те времена всё еще залетали глубоко в лондонские пригороды, нежно воркуя и придавая значение каждому гуканью.

Я записываю все это с полным пониманием, что сейчас подобное не покажется важным по той причине, что именно это отличает прошлое от нашего настоящего. Тогда все было важно. Все приятное имело равную ценность. В жизни мы не были разделены. Сама жизнь не была разделена. Мама спала наверху, в расшатанной старой кровати, которую отказывалась заменить, во-первых, потому, что терпеть не могла тратиться на свое удобство, а во-вторых, потому, что старая мебель обретает такие же права, как старая собака; Кейт и Констанция работали на кухне, иногда переговариваясь, но не для того, чтобы что-то сказать, а только в подтверждение своей дружбы, как воркуют горлицы; мой брат Ричард Куин, незримый, похожий на сжатую пружину, был неподалеку в школе; Розамунда, тоже незримая, но золотая и сияющая, сидела в громыхающем трамвае, везущем ее через южный Лондон, излучала свою особую рассеянную приветливость и улыбалась всем и никому, а мы с Мэри сидели здесь, на ступеньках, подготавливая вкусное угощение; мы все были одним целым с травой, цветами, деревьями и солнечным светом. И мы что-то делали, мы не были пассивны, мы участвовали в заговоре, чтобы навеки сохранить солнце, небо и благодать. Временами я наталкиваюсь на обрывки того единства, упорно цепляющиеся за землю. Проезжая через деревню воскресным днем, я миную крикетный матч на лужайке; и серебристые отблески белых фланелевых рубашек под золотым солнцем, летящий мяч, односложность мяча на бите, клумба болельщиков, «Красный дракон» на вывеске трактира, плывущие облака в вышине – все это на секунду кажется сговорившимся ради вечного совершенства благодати. Но сейчас подобные зрелища встречаются нечасто, а в то время, уверяю вас, они служили соединительной тканью всей жизни.

То утро было и длинным, и коротким. Около полудня мы услышали, как Розамунда крикнула, войдя в дом, но остались на месте, поскольку она всегда проводила часы до обеда наедине со своей матерью, да и у нас самих было немало дел. Закончив с крыжовником, мы должны были обойти сад, поискать круглолистную мяту, посаженную предыдущими жильцами, и сорвать несколько веточек, чтобы приготовить их с зелеными бобами, а потом – взбить сливки для пудинга в холодном коридоре; а когда мы отнесли миску с готовой белой завитушкой на кухню, Кейт дала нам попробовать майонез, который в нашем доме слегка приправляли кетчупом, миндальное печенье, насчет которого Кейт теперь сомневалась, достаточно ли оно легкое, чтобы есть его с пудингом, и кексы, которыми мы собирались угоститься к чаю. Потом мы с Мэри снова уселись на ступеньках и стали ждать, напевая один из ноктюрнов Шопена так же, как Дюморье заставлял петь Трильби (мы думали, что он демонстрирует свое музыкальное невежество, пока не узнали, что Полина Виардо[71], сестра Малибран[72], много раз именно так и пела на концертах с одобрения Шопена).

Обедали мы впятером: мама, Розамунда, Констанция, Мэри и я. Корделию до вечера задержали в городе работа в галерее и занятия, а Ричарда Куина днем кормили в школе. Это было даже к лучшему, поскольку Корделия, по-моему, не вынесла бы невидящего древнегреческого взгляда Розамунды. Она чувствовала себя как знаменитый дирижер, если оркестр холодно игнорирует его палочку. В это время кузина принадлежала только нам, и мы слились воедино, как бывает с семьями, когда они снова встречаются после разлуки; и Розамунда, Мэри и я стали гораздо более похожими, чем на самом деле, а между мамой и Констанцией, такими же разными, как вино и молоко, появилось легкое сходство. Мы долго сидели за столом, отчасти из-за волчьего аппетита Розамунды, а отчасти из-за неторопливого темпа, в котором проходил тот теплый день. Потом мы убрали со стола, и одна из нас разбила тарелку, но это не имело значения. Поскольку мы с Мэри никогда не помогали с мытьем посуды из-за наших рук, мы вдвоем вышли с Розамундой в сад и разложили несколько подушек на лужайке под деревьями. Кузина лежала на спине, тень листвы на высокой ветке падала на ее лицо, словно изменчивая маска, а мы растянулись на животах головами к ее ногам, упершись локтями в землю, смотрели на нее и посасывали травинки. Как и всегда, когда мы снова видели ее после того, как она уезжала, мы остро осознавали, насколько она не похожа ни на кого другого.

Розамунда шепотом похвалила крыжовенный пудинг, а потом уточнила:

– Но он был другим.

Она и раньше ела крыжовенный пудинг у нас дома, и он был неплохим, о, более чем неплохим, но не таким вкусным, как этот; а Мэри сказала, что да, она и впрямь считает, что его можно по справедливости назвать искрящимся сиропом; а я добавила, что только не сдобренным корицей; а Розамунда сказала, что нет, это она понимает, но, скорее всего, привезенным на торговом судне; а мы уточнили, что нет, это местный продукт[73]. Кто-то сказал Кейт в трамвае, что все фрукты и ягоды, особенно крыжовник, становятся вкуснее, если при варке всего на две минуты бросить в сахарную воду пару цветков бузины, и Кейт настолько впечатлилась, что, когда пришла пора цветения бузины, стала искать, где бы ее нарвать. Но поскольку викторианцы считали бузину самым вульгарным деревом, подходящим только для убогого общественного парка (а парки в ту пору и правда были убогими), в нашем изысканном лавгроувском пригороде ее нельзя было найти нигде, кроме как в садах огромной и помпезной викторианской виллы, построенной по чьей-то прихоти и давным-давно заброшенной, которая бельмом торчала на углу нашей улицы домиков эпохи Регентства. Там заросли бузины взяли верх над цветущими вишнями, яблонями и ракитами, растущими вдоль дороги для экипажей, и протянули свои волокнистые стебли сквозь гравий перед верандой в итальянском стиле, облицованной изразцами «Роял Далтон»[74]; и вот туда-то и отправилась Кейт, едва увидела через забор, что среди грубой листвы на тонких ветвях появляются блеклые зеленовато-белые филигранные цветки. Свою вылазку она произвела под покровом ночи, ибо для нее срезать ветку с дерева в саду пустующего дома было не менее преступно, чем совершить магазинную кражу, и ее ужасала мысль, что полицейский участок находится всего в четверти мили, так как она считала, что полицейские имеют право забирать прямиком в тюрьму виновников любых противозаконных деяний, даже таких мелких, как это. Вдобавок ее состояние усугублялось страхом темноты и привидений. На следующий день после этой дерзкой кражи выяснилось, что в лавках еще нет крыжовника, поэтому Кейт опробовала рецепт на печеных яблоках и обнаружила, что бузина и впрямь придает им необыкновенную экзотическую прелесть. После этого ею овладело огромное желание угостить Розамунду крыжовенным пудингом, когда та приедет в свой следующий выходной, и накануне ночью она предприняла еще один набег на заросли бузины в заброшенном саду. Но ее усилия оказались напрасными. Доставляя наш заказ, зеленщик сказал ей, что крыжовника все еще нет, и Кейт, казалось, смирилась с тем, что придется приготовить пирог с патокой; она была глубоко убеждена, что Господь наказывает ее за кражу.

Естественно, в этих обстоятельствах лукошки с крыжовником мистера Морпурго виделись ей даже не подарком богов, а божьим даром. В соломенной корзине на кухонном столе лежали маленькие, как нефритовые бусинки, ягодки крыжовника, а в высоком кувшине возле мойки косо стояла краденая ветка бузины с еще свежими, светящимися в подвальном сумраке цветами, поэтому Кейт тихо, но твердо сказала: «Так было суждено». Мы с Мэри отлично понимали, что обращалась она не к нам, а к своей совести, которую считала запятнанной. Кейт вежливо просила ее больше не упоминать об этой маленькой неприятности с незаконным проникновением и присвоением имущества. Мы, три девушки, громко хохотали над этим, лежа на лужайке под сонными лучами солнца. Это было так похоже на Кейт, которая хотела быть хорошей и была хорошей, но не выносила тот избыток эмоций, который в восемнадцатом веке называли экзальтацией. Во время этой нравственной гибели и помилования на ее лице не дрогнул почти ни один мускул. Мы также смеялись над историей, которую Кейт рассказала нам о том, как она сидела в трамвае с незнакомкой и разговорилась с ней о крыжовенном пудинге и бузине. С чего начался их разговор и какое направление он после этого принял? Розамунда указала нам, что это еще страннее, чем на первый взгляд, если учесть, что все это, по-видимому, произошло, когда для крыжовника и цветов бузины был не сезон, и собеседницы не могли вспомнить о них, проезжая мимо торгового огорода или пустыря, поскольку Кейт пришлось прождать немало времени, прежде чем она смогла опробовать рецепт. Мы посмеялись над этой загадкой и уснули.

Меня разбудила стая птиц в ветвях над нашими головами, но я продолжала лежать тихо, чтобы не потревожить Розамунду, пока она не заворочалась и не сказала:

– Теперь у вас в саду так много цветов.

Кузина опиралась на локоть, держа в зубах травинку и оглядывая люпины и поздние пионы в длинной клумбе у стены, штамбовые розы возле дома, клематисы и жасмин рядом с чугунным крыльцом. То, что она сказала, было правдой. Цветов в нашем саду, как и сливок в нашей кладовой, стало вдоволь, хотя их почти не было, пока папа не ушел. Но всегда, когда я думала об исчезновении моего отца и о его вероятной или, точнее, о его верной смерти, такие ничтожные факты меркли и покидали меня почти сразу же, как только приходили мне в голову, и меня охватывало абстрактное горе, чем-то похожее на стон гальки, которую волны тащат обратно в море, хотя я не издавала ни звука. Я прижалась лицом к траве, а Розамунда с зевком сказала, что обожает синие цветы, и, как мне показалось, снова уснула. Но вскоре она со смехом воскликнула:

– Цветы бузины! Подумать только, что они так же хороши на вкус, как и на запах. И вкус нежный, а запах грубый и тяжелый. Но мне это нравится. Я люблю, когда аромат тяжелый. На днях пациентка, продавщица в цветочной лавке, подарила одной из сестер туберозы. Всего две или три, но ароматом веяло каждый раз, как открывалась ее дверь, да таким тяжелым, что хоть взвешивай.

– По-моему, тяжелее всего пахнет сирень, – пробормотала Мэри.

А я спросила:

– Розамунда, если тебе нравятся такие вещи, как ты можешь терпеть больницу? – Вопрос этот был не настолько глуп, как может показаться сегодня. В те времена дезинфицирующие средства были более едкими, чем сейчас, их запах резал ноздри и накладывался на больничную вонь, а не рассеивал ее.

– О, это другое, уход за больными – моя музыка. А больницы – мои концертные залы. – Она сорвала свежую травинку, положила ее крест-накрест между зубами и закрыла свои гладкие голубоватые веки. – Я хочу всю жизнь заниматься только уходом за больными.

– Ну, никто тебе не мешает, – сонно отозвалась Мэри. – Это и есть самое прекрасное в том, как все складывается. Ты ухаживаешь за больными, а мы играем, и никто не пытается нам помешать. Хотя наша сестра Корделия, по-моему, часто боится, что ничего хорошего из всего этого не выйдет.

Наверное, мы проспали довольно долго, потому что, когда мы проснулись, тени были совсем другими: они посинели, вытянулись и легли под другим углом. Розамунда села, опершись на руку, и огляделась.

– Простите, что я без конца твержу про синие цветы, – сказала она. – Я так их люблю. Где было то место, куда вы ездили погостить, где высоко над морем стоял старый дом, а на краю утеса была устроена клумба, так что вы смотрели на синие цветы, поднимающиеся к синему морю, а над ними было синее небо? Где-то в западных графствах?

С минуту ни я, ни Мэри не отвечали. Потом Мэри сказала:

– Это был дом леди Трединник в Корнуолле.

Она перестала срывать маргаритки для венка и легла лицом в траву. Я не знала, что она переживает так же сильно, как и я.

Там не случилось ничего особенно плохого, ничего, о чем нам приходилось бы часто вспоминать. Просто мы обе знали, что леди Трединник пригласит нас погостить снова – возможно, даже много раз, – но всегда будет приглашать нас в последний момент, потому что ей придется дожидаться времени, когда ее сыновья будут в отъезде; и это имело для нас обидный смысл. Леди Трединник была одной из увлеченных музыкальных меценаток, которые существовали в то время; сама она, по-видимому, была не очень богата, но знала многих богачей, которым она нравилась, и постоянно сотворяла стипендии и поддержку для оркестров из ниоткуда, и посвящала утренние часы музыкальным благотворительным организациям, вела их бухгалтерский учет и делала копии заявок на копировальных машинах. Мы играли на некоторых благотворительных концертах леди Трединник и довольно хорошо ее узнали, нас влекло к ней, потому что ее седые волосы были почти такими же растрепанными, как у нашей мамы, хотя в остальном она была совсем другой. У нее были сияющие, как сапфиры, синие глаза, кожа, выдубленная за годы жизни в Азии, и худощавое тело, всегда одетое с военной опрятностью. Она как будто способна была справиться со всем, с чем могут справиться мужчины, но только не с длинными волосами. Казалось, мы нравились ей не меньше, чем она нам, и иногда леди Трединник мило демонстрировала это, подходя к нам в гостиных, заставленных пальмами в кадках, или в тренировочных залах (концерты, которые она организовывала, проводились в местах, менее величественных, чем настоящие концертные залы) и рассказывая, не стыдясь неуместности, о каком-нибудь месте, в котором она когда-то побывала и которое предпочитала намного больше: скажем, о лесе у подножия Гималаев, где на дальнем берегу непроходимого горного потока, с ревом сбегающего по отвесным порогам, она видела растущим высоко на деодаре то, что сначала выглядело роем огромных белых бабочек, но при рассмотрении оказалось самой красивой орхидеей, которую она когда-либо встречала, принадлежащей к виду, о котором она никогда не слышала и не услышит, и совершенно недосягаемой, – зрелище, подаренное ей, как показанное ребенку сокровище, к которому нельзя прикасаться. В этих ее побегах в прошлое была сладость и не было злобы на настоящее, они не обесценивали, они просто вытесняли то, что нас окружало. Когда она пригласила нас на танцы, которые устраивала для своей племянницы, мы обрадовались, но испугались, и леди Трединник была такой славной, что мы смогли ей в этом признаться; и она ответила, что все будет в порядке, мы должны приехать, а если не освоимся в первые полчаса, она отправит нас домой в экипаже. Сами танцы прошли хорошо. Портниха с Бонд-стрит, для которой вышивала тетя Констанция, продала нам два платья прошлогодних моделей за очень небольшую сумму, и у нас были партнеры на каждый танец. Но когда мы собрались домой, леди Трединник стояла с двумя своими сыновьями в вестибюле, прощаясь с гостями; она поцеловала нас своими сухими губами и сказала, что мы прекрасно выглядели и у нас красивые платья, и задержала нас на минутку, чтобы поделиться тем, как она рада, что люди ее возраста могут заводить таких друзей на закате жизни, – и мы просияли. Мы были любящими и счастливыми, это был наш час, за который мы не заплатили музыкой, который достался нам просто потому, что мы такие, как есть, помимо того, что мы музыканты. Но когда мы вышли в прихожую, большое зеркало показало нам, как леди Трединник повернулась к своим сыновьям – ее смуглое лицо все еще светилось – и с предвкушением задала им какой-то вопрос, который мог звучать как: «Разве вам не нравятся две сестрички, с которыми я познакомилась на садовом приеме?» или даже: «Разве они не хорошенькие?» Оба молодых человека не раз с нами танцевали и беседовали с заинтересованным видом. И все же оба они ответили матери снисходительной улыбкой и мимолетным кивком. Стало ясно, что мы не произвели на них никакого впечатления. Не знаю, почему нас так глубоко обидело равнодушие, проявленное к нам двумя молодыми людьми, к которым мы сами не испытывали ничего более позитивного, чем бледную тень дружеских чувств, которые питали к их матери. Но я почувствовала лишь, что их пренебрежение ко мне и моей сестре задело меня так больно, что пришло ко мне не в словах, а как ощущение, что меч пронзает мое сердце. Возможно, это было потому, что в тот вечер я поняла: они и другие наши партнеры были из тех молодых людей, за которых папа хотел, чтобы мы вышли замуж, и даже безумно ожидал этого до конца своих дней. Но мое огорчение усугубляли и другие прозрения. Ко мне пришло осознание, что и совсем другим молодым людям, с которыми мы занимались в консерваториях, мы нравились лишь немногим больше, чем молодым Трединникам, хотя они и не отвергли бы нас так окончательно, потому что уважали нашу музыку; и еще более мрачное, ошеломляющее осознание, что мужчины находят особое удовольствие в том, чтобы отвергать женщин, и умудряются отвергать даже тех женщин, которых им не предлагали.

Розамунда откатилась от меня в тень, которая сползла с нее, и лежала на боку, подперев щеку ладонью. Я была слишком несчастна, чтобы заботиться о том, хочет ли она снова уснуть, и сказала:

– Розамунда, ты ходишь на больничные танцы? Ты их ненавидишь?

– Нет, – отозвалась она, не открывая глаз. – Если тебе самой не весело, всегда можно посмотреть, как веселятся другие.

– Но молодые люди так ужасны. Они все как мистер Дарси[75], только хуже.

Долгое время Розамунда молчала. Взглянув на нее из-под ресниц, я увидела, что она борется с заиканием, от которого страдала с самого детства. Наконец кузина справилась с языком и спросила:

– Кто-нибудь уже просил вашей руки?

– Нет, – ответила Мэри. – Мы не нравимся мужчинам. О, разве что… разве что… одному нравится Роуз… или я… он не может определиться.

Мы обе так смеялись, что не могли произнести ни слова, а когда снова заговорили, кузина хохотала так, что едва нас слышала:

– Он вегетарианец…

– …и носит костюмы из твида, который его мать плетет дома…

– …она, кажется, знает одну овцу…

– …и сама кроит ткань…

– …и он изучает композицию, чтобы написать оперу по «Беовульфу»…

– …и он хотел взять в качестве второго инструмента раннюю британскую арфу…

– …нет, самую раннюю британскую арфу, восстановленную из фрагментов, найденных в уилтширском могильнике…

– …но у нее было всего три струны…

– …и ректор вышел из себя и сказал, что никогда не слышал такой чертовой чепухи…

– …и родители окрестили его Леофриком Кнудом…

– …не окрестили, а зарегистрировали, они друиды, имена были уступкой современности…

Но внезапно меня осенило. Я перестала смеяться и спросила:

– Розамунда, кто-то хочет на тебе жениться?

Сорвав еще одну травинку и зажав ее между зубами, она с закрытыми глазами пробормотала:

– Да. Один из врачей в больнице.

У меня закружилась голова. Все мы как будто внезапно оказались на небывалой высоте. «Он будет ее недостоин, – разозлилась я. – И он ее заберет».

– Он тебе нравится? – спросила Мэри.

– Нравится? О да. Он мне нравится.

– Он красивый?

– Да. И достаточно высокий, чтобы со мной танцевать. Со многими мужчинами я не могу танцевать, но они упорно меня приглашают, иначе им пришлось бы признать, что они ниже меня ростом, а им это не нравится. И мне приходится кружить с ними по залу, борясь с желанием подхватить их на руки. Но Роберт высокий. Очень высокий.

– Сколько ему лет?

– Двадцать семь.

Она рассказывала о нем с удовольствием и явно надеялась, что мы продолжим ее расспрашивать.

– Как его зовут?

– Роберт Вудберн. – Она повторила его имя медленнее: – Роберт Вудберн.

Он ей нравился. Я запаниковала. Возможно, это последний раз, когда кузина приехала к нам, уставшая от больницы и особенно радостная, потому что мы единственные люди, которые ей принадлежат.

– Ты выйдешь за него? – спросила Мэри.

Розамунда резко села, открыла глаза и серьезно взглянула на нас.

– О нет, – ответила она. – О нет.

– Но почему, если он тебе нравится? – спросила я. Я была уверена, что он ей очень нравится. Я сказала себе, что мы не должны стоять у нее на пути.

Кузина огляделась вокруг себя, посмотрела на дом, на сад, на место, где жила с нами, место, где, я думаю, ей больше всего нравилось находиться, как будто то, что она видела, могло помочь ей с ответом. Розамунда посмотрела на пчел, посещающих клумбы, на бледно-зеленые цветки деревьев, несомые ветром, на длинные полеты птиц и остановила взгляд на голубой пустоте над нами, выбеленной зноем. Потом глаза ее загорелись, потому что она увидела позади нас нашего брата, сбегающего вниз по чугунному крыльцу из дома. Похожий одновременно на ангела и на клоуна, он большими прыжками пересек лужайку, крича:

– Розамунда, у меня есть для тебя подарок!

– Дорогой Ричард Куин, – сказала она. – Какой ты добрый.

– Разве ты не хочешь узнать, что это?

– Не очень, – безмятежно ответила она. – Я знаю, что он будет хорошим.

– Почему ты не принес его ей? – упрекнула его я. Жизнь становилась глупой. Я полагала, что если тебе нравится мужчина и он хочет на тебе жениться, то надо за него выйти. Если у кого-то есть для кого-то подарок, значит, его следует подарить.

– О, я не мог принести его сюда, – сказал Ричард Куин. – Он из сада, но теперь он домашний. Все равно через минуту вы его увидите; Кейт говорит, что чай готов.

За чайным столом сидела мисс Бивор. Всего неделю назад мама, стоя у французских окон, задумчиво поднесла палец к губам и с трогательной нежностью сказала: «Через несколько дней распустятся дельфиниумы, которыми всегда так восхищается мисс Бивор. Я должна пригласить эту бедную, несчастную идиотку к чаю». И вот она пришла.

– Розамунда, твой подарок на буфете, он завернут в кулек, чтобы ты могла забрать его в больницу, – сказал Ричард Куин, – но на столе лежит почти то же самое. Видите ли, – объяснил он нам, – я остановился и заглянул в витрину молочной за углом от моей школы, я часто так делаю: у них есть очень красивый фарфоровый лебедь, не крашеный, а белоснежный; и я увидел, что у них куча медовых сот, и меня поразило, насколько они похожи на Розамунду. Посмотрите на мед в сотах на столе, тот, который мы сейчас съедим. Лучше этого портрета Розамунды никто не сделает.

Мы все вскрикнули, ведь хотя медовые соты в ту пору были очень дешевы, стоили всего пару шиллингов, они принадлежали к той же звездной категории, что и некоторые цветы, например орхидеи, которые даже в тех местах, где их можно собирать, никто, воспитанный в рамках нашей системы воображения, не может считать подходящими для повседневного наслаждения; и соты и впрямь походили на Розамунду. Они были золотыми, как и она, и ее сладость была скрыта, оставлена для себя. Она встала и, улыбаясь нам, разрезала соты церемонно, словно именинный пирог. Но не на ломтики, а на маленькие квадратики, и это, пожалуй, было к лучшему, потому что сейчас, оглядываясь на тот день, я не представляю, как мы могли есть сладкое к чаю после того обеда. Но в наше оправдание надо сказать, что мы всегда были голодны по той очень веской причине, что трудились так усердно, как только могли молодые люди. Розамунда работала по десять-двенадцать часов в день и недоедала; и сейчас, видя должным образом сокращенную учебную нагрузку, предписываемую современным студентам консерваторий, я понимаю, что мы с Мэри выкладывались настолько, сколько когда-либо требовалось от девушек моложе двадцати, за исключением рабынь. Что же до Ричарда Куина, то он просыпался с рассветом и уходил в свою музыкальную комнату в старой конюшне, чтобы попробовать что-нибудь новенькое: либо атлетическое упражнение, либо новое произведение для одного из нескольких музыкальных инструментов, на которых он научился играть, или даже для нового инструмента; остаток дня брат бегал во всю прыть, учил уроки и знакомился с новыми людьми, как будто они были уроками, которые ему следовало усвоить, а потом, когда темнело, внезапно спешил в свою комнату и засыпал, бросаясь в сны, которые заставляли его смеяться и бормотать. Так что все наши двигатели нуждались в топливе, и мы заправляли их, но прислушиваясь к разговору мамы и мисс Бивор, который, как всегда, был замечательным выполнением по-донкихотски взятых на себя обязательств.

– Миссис Обри, вы еще не подумали о той маленькой вылазке, которую мы запланировали на следующую неделю? – начала мисс Бивор. Так она намекала на мамино предложение вместе сходить на концерт – предложение, которое, учитывая историю их отношений, было почти святым.

– Нет, я решила подождать, пока мы не обсудим это вместе, – ответила мама. – Ричард Куин, пожалуйста, сходи и принеси нам «Таймс». – Просмотрев газеты за завтраком, мы по-прежнему оставляли их в кабинете, как будто папа все еще был дома и, по обыкновению всех газетчиков, просыпался в полдень. Кроме того, поскольку папа считал мятые газеты такими же отвратительными, как грязные башмаки, мы очень бережно держали их над нашими яичницами с беконом, и, принеся маме «Таймс», Ричард Куин разгладил неровные печатные страницы.

– Что ж, в среду Макс Вогрич[76] играет Концерт соль минор с оркестром Мендельсона в Куинс-холле, – произнесла мама после минутного изучения тоном спокойного пренебрежения, ускользнувшего от мисс Бивор, которая сказала, что это было бы очень славно, добавив: «У него такое прекрасное туше[77]». Я не знакома с современными музыкальными предубеждениями, и, возможно, упоминание о «туше» по-прежнему считается признаком того, что человек, как мы выражались, принадлежит к «низшей беззаконной расе»[78].

Но мама, слушавшая только воображаемые звуки, двинулась дальше по рубрике.

– Ах, – воскликнула она, – в тот же самый вечер хор исполняет в Альберт-холле «Страсти по Матфею»! О, как чудесно. Я всегда слушаю их с той же радостью, что и впервые, тридцать лет назад в Вене! – Она вспыхнула восторженным пламенем, но почти сразу же его потушила. – Нет, – великодушно произнесла мама. – Нет. Пожалуй, тяжеловато. Но как удивительно. Вот еще кое-что. Я не знала, что она приехала в Лондон, мне казалось, что, когда она играла на той вечеринке, она сказала, что больше не приедет в Англию, она была слишком занята, многие из лучших французских музыкантов отказываются пересекать Английский канал. Они такие ограниченные и националистичные. Не то что немцы. Но вот же, в четверг Ванда Ландовска[79] дает концерт в Уигмор-холле. И что за восхитительная, восхитительная программа, Бах[80] и Скарлатти[81], Рамо[82] и Куперен[83]! Сумбурная, но восхитительная. И вся эта клавесинная музыка так интересна исторически. О Мэри, и ты тоже, Роуз, вы должны ее услышать. Послушав, как она играет произведения, которые вы раньше слышали только на фортепиано, вы поймете, что многие композиторы были пророками: они часто писали композиции, которые не могли быть должным образом исполнены, не могли быть полностью реализованы на единственных инструментах, которые тогда существовали, их никогда по-настоящему не слышали до изобретения фортепиано. О, дети, вы должны ее услышать, мы все должны ее услышать… – Она снова вспыхнула, но, обводя комнату, ее горящий взгляд упал на мисс Бивор, и пламя снова погасло. – Да, дети, – продолжала мама, – вы непременно должны пойти на этот концерт. Но я, пожалуй, не хочу слушать ее снова. А мы с вами, мисс Бивор, пойдем в Куинс-холл и послушаем Макса Вогрича.

Но мисс Бивор стала более чувствительна к нашей семейной атмосфере, чем полагала мама.

– Я бы предпочла, чтобы мы этого не делали, – произнесла она, сев очень прямо. – Мне бы хотелось послушать «Страсти по Матфею».

– Нет-нет, – возразила мама, – они такие длинные, они требуют столько внимания; если подумать, я уже слишком стара для таких пиров.

– Если не «Страсти по Матфею», – неумолимо сказала мисс Бивор, – пусть это будет та молодая женщина, о которой вы говорили.

– Нет-нет, – сказала мама, – не думайте о ней. Давайте оставим подобные вещи молодежи, а сами пойдем в Куинс-холл.

– Я не хочу в Куинс-холл, – сказала мисс Бивор. – В Куинс-холле я уже была. Несколько раз. Я знаю, что я не одаренный музыкант. И не высококвалифицированный. Однако не следует считать, что я вовсе лишена музыкального вкуса.

– О, мисс Бивор, вы ошибаетесь, – вздохнула мама, настолько мгновенно и ловко приспосабливаясь к требованиям момента, что это почти можно было поставить ей в упрек. – Может, я и стара, но это не причина, чтобы не собраться с силами и не провести еще один вечер с гением. Итак, Альберт-холл и «Страсти по Матфею». – С минуту она дико оглядывалась по сторонам. Я никогда не знала никого, кто испытывал бы такие муки, задев чьи-то чувства. – Пожалуй, нас ждет очень приятный вечер, – добавила она.

Поскольку нам всем хотелось рассмеяться, но в то же время нас огорчало, что мама поняла, что обидела мисс Бивор, мы начали убирать чайную посуду. Розамунда осталась сидеть и вздохнула:

– Да уж, в «Святой Екатерине» чаепития совсем не такие.

А Ричард Куин спросил:

– Ты точно наелась?

Она покачала головой и рассмеялась:

– Конечно нет. Можно ли вообще когда-нибудь наесться?

– Как ты будешь есть соты в больнице? – спросила мама. – Тебе можно иметь свои вещи, не делясь со столькими людьми, что для себя ничего не останется? Я знаю, что тебе не жалко, но хотела бы, чтобы ты сохранила кое-что для себя.

– Я ставлю на стол угощение, но только не это, – ответила Розамунда. – Я бы ни за что не поделилась тем, что подарил мне Ричард Куин. Положу соты в свой шкафчик, задерну шторки вокруг своей кровати и буду есть их ложкой, когда еда будет слишком ужасной и после того как помолюсь на ночь.

– Ты можешь есть соты ложкой? – воскликнула мисс Бивор. – Но это же ужасно сытно!

– Для меня и Розамунды ничто не бывает слишком сытным, – сказал мой брат. – Любое изобилие – это само по себе хорошо. Розамунда сможет съесть полную ложку даже после такого застолья, да, Розамунда?

– О, несомненно не сможет! – воскликнула мама.

Но Розамунда снова засмеялась и сказала, что сможет, и Ричард Куин вырезал из сот полную ложку меда и поднес к ее губам. Она посмотрела на него, пробормотала:

– Спасибо. – И потянулась к ней ртом, но он вдруг отдернул ложку и воскликнул:

– Я придумал кое-что получше! – Он взял в левую руку кувшин со сливками, полил ими мед и протянул его Розамунде со словами: – Да, так будет еще вкуснее.

– О нет, только не мед со сливками, – ужаснулись наши старшие, – это слишком сытно. Да еще после такого застолья.

Но Розамунда проглотила его, откинула голову на сильной шее и мечтательно проговорила:

– Это было прекрасно, мягкость сливок, жесткость сот, сладость меда.

А Ричард Куин, съевший такую же ложку меда, встал и посмотрел на нее с той же сонной сосредоточенностью: с минуту они казались слишком белокурыми, слишком сильными, слишком крепкими и монументальными в своем удовольствии для этой маленькой комнаты, для нас. Но вскоре они вместе вышли, чтобы отнести чайную посуду Кейт, и не возвращались, пока Констанция не попросила меня пойти и предупредить Розамунду, что скоро приедет кэб, чтобы отвезти ее на станцию. Я застала их сидящими в темноте на середине подвальной лестницы, где мы часто делились секретами: сверху нас никто не слышал, а дорогая Кейт почему-то не имела значения. В тот момент эти двое не смеялись, и я подумала, что Розамунда, возможно, рассказывала Ричарду Куину, почему не выйдет замуж за того врача, хотя он ей и нравится. Мне вдруг пришло в голову, что очень жаль, что Розамунда старше Ричарда Куина: они могли бы хорошо поладить, если бы поженились, и можно было представить себе церемонию. На минуту мой разум уплыл в область образов, не поддающихся описанию: глазки на павлиньих хвостах, бороздки на водной глади, собирающиеся вокруг столбов плотины. Когда я передала свое сообщение, эти двое повернулись ко мне и стали менее необыкновенными, и мы были вместе, как и всегда.

Когда она оделась, а Ричард взял у Кейт чемодан, в который мы упаковали ее чистую одежду и еду, она прошла в гостиную, где мама и Констанция все еще разговаривали с мисс Бивор.

– Ты выглядишь очень взрослой юной леди, – сказала мама, глядя на ее рослость. – Ты выглядишь роскошнее, чем мои дочери, и больше похожа на людей, которым я играла в больших домах, во дворцах. Тебе точно нравится ухаживать за больными?

– Я сказала Мэри и Роуз, – с гордостью ответила Розамунда, – что я ухаживаю за больными так же, как они играют. – Она вскинула голову, пародируя собственную гордость, и тут на нее напало заикание. Однако Розамунда пересилила себя и сказала: – Хотя есть одно «но».

– Какое? – спросила Констанция быстро, но по-прежнему безмятежно. Она знала: что бы это ни было, это, вероятно, можно исправить, если не волноваться.

Розамунда заставила себя сказать:

– Я не выношу, когда дети умирают от ожогов.

Мама отвела от нее взгляд и посмотрела в сад, где происходило то растворение красок, которое углубляет и сливает воедино цветы, листья и траву летними вечерами под зеленым хрустальным небом. Она словно призывала скрытую правду выйти на свет и прийти нам на помощь. Констанция взяла со стола свое шитье и со спокойной язвительностью произнесла:

– Не задавай вопросов – и тебе не скажут невыносимой правды.

Ричард Куин обнял Розамунду за плечи и положил голову на густую копну ее волос.

Она сказала:

– Ну, если все должно прекратиться, подойти к концу, можно будет вспомнить, что такое случалось, и не так огорчаться, – обошла круг старейшин, прижалась гладкими губами к их морщинистым щекам и уехала.

Я подошла к своему фортепиано и, наверстывая упущенное, занималась, пока совсем не стемнело, а потом пошла в гостиную и застала маму сидящей среди теней при выключенном газовом свете.

– Мы все прекрасно провели день, – сказала я и села рядом. – Но, мама, почему ты плачешь?..

– Я ужасно повела себя с мисс Бивор, – дрожащим голосом произнесла она. – Я разучилась с ней обращаться. Раньше я доставляла ей немало удовольствия во время ее визитов – и, видит бог, я приглашала ее слишком редко, ведь она, кажется, очень одинока, – говоря ей, когда она уходила: «Прощайте, Беа-три-че», но сегодня вечером я не осмелилась. Мисс Бивор могла посчитать, что я над ней насмехаюсь, ведь именно так она подумала о «Страстях по Матфею»…

Я не успела как следует ее утешить, потому что внезапно вернулись тетя Лили и мистер Морпурго, и тетя Лили, как всегда после таких экспедиций, была голодной, усталой и встревоженной. Он тоже устал и опасался, как бы мама не подумала, что ему следовало лучше позаботиться о своей подопечной. На этот раз у него были основания для беспокойства, поскольку тетя Лили пребывала в необычайно плачевном состоянии. Как правило, она возвращалась в состоянии болтливого и лживого оптимизма, утверждая, будто главная надзирательница шепнула ей на ухо, чтобы она не вешала нос, потому что король подумывает даровать Куинни полное помилование после Нового года, Пасхи или августовского банковского выходного. Но в этот вечер Лили визжала от горя и извивалась всем своим маленьким костлявым телом, словно в пляске святого Витта.

За ужином она какое-то время молчала, а потом отложила нож и вилку и сказала нам:

– Она пала духом. Куинни пала духом, и я знаю, кто тому виной. Забавно, но при виде той рыжей надзирательницы я всегда вспоминаю слова «разрыв почки». Я слышала их всего раз в жизни, много лет назад. В самом первом заведении, где мы с Куинни работали, когда были совсем девчонками с кусочками скорлупы на перьях, посетитель допустил неловкую ошибку. Он подумал, что один из других посетителей был не чемпионом Мидлсекса в полусреднем весе, а его братом, которого там не было, но он был им, а другой, который не был им, умер от гриппа, но недоразумение не прояснилось, пока он не пригласил того, который, как он думал, не был им, выйти, чтобы уладить разногласие, если я ясно выражаюсь. «Разрыв почки», – сказал коронер на дознании. Я никогда не вспоминала эти слова, пока не увидела ту рыжую надзирательницу. Я бы дала тебе кое-что, подруга, отчего у тебя разорвется почка – вот что приходит мне в голову каждый раз, когда я вижу эту маленькую рыжую такую-растакую.

– Это естественно, – отозвалась мама. – Но ешьте свой ужин, вам нужно немедленно лечь в постель.

Лили в двадцатый раз повторила:

– Она пала духом, ее дух сломлен.

– О дорогая Лили, – сказала мама, – уверены ли вы, что признаки, которые вы замечаете, не говорят лишь о том, что ваша сестра снова стала хорошей и доброй? Но если вы думаете, что с ней дурно обращаются, мистер Морпурго вам поможет. У него есть знакомые в министерстве внутренних дел, они с этим разберутся.

– Говорю вам, прежней Куинни больше нет, – не слушая, сказала Лили. – Она сидит там как побитая собака. За все время, что мы там были, сестра ни разу на мне не сорвалась.

– О, дорогая моя, доедайте и отправляйтесь в постель. Когда немного поспите, все покажется другим и вы сможете обнаружить, что кое-что компенсирует вам ваши несчастья. Вы такая храбрая, вы будете рады увидеть, какое облегчение испытает ваша сестра, если не будет чувствовать, что должна злиться на вас, и сможет принять вашу любовь.

– Кто сказал, что она когда-нибудь была ко мне груба и жестока? Ни у кого никогда не было лучшей сестры, чем моя Куинни, – запричитала тетя Лили, позабыв, что большинство людей в комнате в то или иное время видели, как Куинни бросала на нее взгляд, поразительный в своем всеобъемлющем презрении, который предполагал, что если бы она пожелала обратиться к присутствующим с речью по поводу недостаточного размера груди своей сестры, ее слегка выпирающих зубов или ее незамужнего положения, то речь эта была бы длинной. Но тетя Лили в данный момент относилась к реальности без особого уважения. Она перешла к живописанию папы как древнегреческого вестника в версии кокни, который описывал тюремное заключение Куинни с жалостью и возмущением, что казалось маловероятным, поскольку он неоднократно высказывался в том духе, что ей чертовски повезло, что ее не сгноили в Холлоуэйской тюрьме, а позволили жить в Бакингемшире. – Снова и снова я слышала, и многие могут это подтвердить, как ваш отец, благослови его Бог, где бы он ни был, говорил: «Мы не знаем и половины того, что творится в Эйлсберийской тюрьме; клянусь на Библии, что ваша бедная мученица сестра испытывает такие терзания, о каких не слыхали с тех пор, как их причиняли Марии Монк[84], и я сомневаюсь, что она когда-нибудь выберется из этой адской дыры живой». «А нам-то какое дело?» – спросил кто-то. Кто-то, кто случайно оказался рядом и, знаете ли, пытался сойти за умника, а ваш отец молниеносно ответил: «А такое, что она самая достойная из когда-либо живших женщин, и…»

Мама, покачивавшаяся на стуле от усталости, вдруг замерла и резко спросила:

– Ради всего святого, Лили, что на самом деле случилось? – Не знаю, как она поняла.

– Вот я вам и рассказываю, – начала тетя Лили, с вызывающим видом разрезая свой язык с латуком.

– Нет, моя дорогая, не рассказываете, – возразила мама. – Мистер Морпурго, почему Лили в таком состоянии?

– Понятия не имею, – ответил мистер Морпурго, – но бедняжка Лили была несчастна, очень несчастна, всю дорогу домой.

– Никто из них вам ничего не сказал? – спросила мама, и он грустно покачал головой.

Вероятно, полагал, что мама думала: уж папа выяснил бы, что случилось.

Наступило минутное молчание. Потом тетя Лили бросила нож и вилку, уперлась локтями в стол, спрятала лицо в ладонях и снова подняла его, чтобы, рыдая, выкрикнуть:

– Она попросила меня положить цветы на его могилу! – Поскольку никто ничего не сказал, она помотала перед нами заплаканным лицом и пронзила нашу тупость громким воплем: – На его могилу! На могилу Гарри! На могилу ее мужа! Куинни попросила меня возложить на нее цветы, меня, понявшую, что она натворила, в ту же минуту, когда пришли полицейские!

– Ах, Лили, дорогая, – взмолилась мама, – не кричите, не плачьте, доедайте свой ужин и отправляйтесь в постель. Вы такая храбрая женщина, вы делаете вещи, на которые неспособна ни одна другая женщина, а потом поднимаете шум из-за того, что вам следовало бы принять как само собой разумеющееся.

– В этом нет ничего разумеющегося, – возразила Лили. – Это отвратительно. Цветы на его могилу. Это так на нее непохоже. Она его прикончила. Мы все знаем, что она его прикончила.

– Лили, просто подумайте. Вы такая умница, но вы не желаете подумать. Разве вы не видите, что если бы кому-то случилось убить своего мужа или кого-нибудь еще, было бы очень трудно найти иной способ извиниться перед этим беднягой, кроме как положить цветы на его могилу? Я действительно не представляю, что еще можно сделать в такой ситуации. Будьте же благоразумны, порадуйтесь, что ваша сестра становится самой собой, и хорошенько выспитесь, а утром мы позаботимся о цветах для бедного Гарри.

– Вы слишком добры, – шмыгнула носом тетя Лили и снова взялась за вилку и нож со словами: – Я знаю, что я глупая девчонка. Всегда такой была.

Вполголоса, словно ребенок, обращающийся к товарищу, который достаточно, но не слишком благополучно выпутался из семейной ссоры, мистер Морпурго сказал ей:

– Дайте мне время утром, и я съезжу домой и привезу цветов, чтобы они были абсолютно свежими.

Лили ответила кивком и бледной улыбкой, но затем глянула на него с сомнением и сказала:

– Огромное спасибо, но, если не возражаете, давайте без изысков. – И поскольку он казался озадаченным, пояснила: – Я хочу сказать: не надо ваших гигантских южноамериканских финтифлюшек. Если бы это была свадьба, она была бы тихой.

Трапеза продолжилась в молчании. В других домах можно было бы предположить, что кто-то из старших детей кому-то нагрубил и получил взбучку от взрослых; и, как и во время таких более обычных кризисов, младшие члены компании тихо сотрясались от смеха. Мы с Мэри и Ричардом Куином видели, что тетя Лили измотана до шока, что та ее часть, которая была не менее серьезной и почтенной, чем любой из тех, кого мы знали, отшатнулась от тьмы, известной как грех, но мы также видели, что мама повела себя очень смешно, причем дважды. Первое – она сделала паузу перед тем, как произнести слово «случилось» в начале фразы «Если бы кому-то случилось убить своего мужа». Мы все знали, что она собиралась сказать «Если кто-то убил своего мужа», но сочла нужным употребить слово, предполагающее, что это несчастье могло носить до некоторой степени случайный характер; и мы также знали, что она сделала это не только для того, чтобы пощадить чувства тети Лили, но и из обширной вежливости ко всем на свете убийцам всех времен. Она не хотела без необходимости обижать Бёрка и Хэра[85], Чарльза Писа, Тамерлана и Робеспьера[86]. Мама бы рискнула жизнью, чтобы отправить их на виселицу, но ни за что бы их не оскорбила. Второй ее нелепый поступок льстил нам и всему сущему. Когда она сказала, что не видит другого способа для убийцы выразить раскаяние, кроме как положить цветы на могилу своей жертвы, ее взгляд обвел стол и на одно пламенное мгновение остановился на лицах каждого из нас. Она действительно думала, что кто-нибудь из нас может найти разумное решение этой неразрешимой проблемы. Мама, как всегда, ожидала от жизни большего, чем та может дать; но выражение разочарования, недовольства детьми, которых она родила, и друзьями, которых она завела, ни на миг не промелькнуло на ее лице и не появлялось на нем никогда, кроме тех случаев, когда моя старшая сестра Корделия играла на скрипке.

Это исключение пришло мне на ум, когда я обводила взглядом комнату, чтобы не видеть подавляемого веселья, которое придавало лицам Мэри и Ричарда Куина неестественную невыразительность. Так я и заметила, что дверь столовой открыта, и Корделия стоит в прихожей, глядя на всех нас, но не двигается. Она не сняла своей уличной одежды. Черная соломенная шляпка с загнутыми полями и вуалеткой вокруг тульи все еще сидела на ее золотисто-рыжих волосах и затеняла прекрасное личико; длинное пальто было присборено на талии, а потом ниспадало складками, отчего ее крепкость выглядела хрупкостью, которую легко переломить пополам. Она отложила перчатки и сумочку, и ее руки были скрещены на груди, а длинные пальцы c отполированными, но, по тогдашней моде, ненакрашенными ногтями переплелись у основания маленькой круглой шеи. Я не видела выражения ее лица, но предполагала, что, поскольку она смотрела на свою семью, оно было недовольным. «Что они сейчас делают? – наверняка спрашивала себя сестра. – Что они делали, пока меня не было? Как скоро они навлекут на себя и меня разорение?» Но вот Корделия шагнула вперед, в освещенную газом комнату, и я увидела, что никогда еще так не ошибалась. Она была газелью, ягненком, голубкой. Она была кроткой. Сестра поприветствовала наших гостей, еле слышно отказалась занять свое место за столом, потому что не была голодна, и, не снимая шляпу и пальто, села в углу комнаты. Все это было странно, но я не испытывала никакого любопытства, считая само собой разумеющимся, что это всего лишь очередная ее роль, от которой она в любой момент может отказаться. Но как только мистер Морпурго уехал, тетю Лили уложили спать, а я ушла в нашу с Мэри комнату и начала раздеваться, появилась моя близняшка и сказала:

– Что-то происходит. Я вошла в столовую, потому что увидела свет и подумала, что Ричард Куин не выключил газ, а там были мама и Корделия, и Корделия вела себя так, словно объясняет маме правду жизни. Она смотрела на меня с бесконечным терпением, пока я не ушла.

– Какая жалость, у мамы выдался такой тяжелый день, – ответила я и уже хотела надеть капот, сбежать вниз и положить конец происходящей глупости, в чем бы та ни заключалась, но тут мама вошла в комнату и села на мою кровать. Она нерешительным, изумленным тоном сказала нам, что у Корделии есть новость, которая нас всех обрадует, и так и оказалось. В последнее время Корделия много говорила о девушке по имени Анджела Хоутон-Беннет, которая училась с ней на одном из курсов в Школе искусств и несколько раз приглашала ее к себе домой, но Корделия по какой-то причине никогда не приводила ее к нам, хотя мама говорила, что мы всегда должны стараться отвечать на гостеприимство. Теперь оказалось, что у Анджелы есть брат по имени Алан, который сделал Корделии предложение и утром приедет, чтобы попросить маминого благословения.

Мы с Мэри погрузились в ошеломленное молчание, но близняшка оправилась и спросила:

– Когда они собираются пожениться?

– Скорее, чем принято, – ответила мама. В те времена помолвки обычно длились не меньше года. – Осенью его отцу предстоит вернуться на Восток и отправиться в долгое путешествие, и семья считает, что будет гораздо лучше, если они поженятся до его отъезда. – Она пристально посмотрела на нас, и мы ответили ей непроницаемыми взглядами. Но мама прекрасно знала, что говорила с удовлетворением, которого не хотела бы испытывать, и что мы это заметили. Она серьезно сказала: – Разумеется, я довольна. Тем более что вся эта затея с торговлей искусством ни к чему бы не привела. Так что, разумеется, я рада, что она выходит замуж.

Мы спросили, сколько ему лет и чем он занимается, и она ответила:

– Он на восемь лет старше Корделии, и это правильно. И он чиновник казначейства, а ваш отец говорил, что там служат самые умные люди. А с его отцом дело и того лучше. Он был чиновником Индийской гражданской службы. Ваш отец всегда говорил, что это лучшая служба на свете. О, у нас столько причин для радости! – Она снова ставила перед нами проблему, которую мы не могли разрешить. Мама безмолвно умоляла нас: «Успокойте меня. Скажите мне, что я не прогоняю Корделию из дому, скажите мне, что я не стремлюсь при первой же возможности от нее избавиться. Скажите мне, что я рассматриваю это предложение в ее интересах, а не в наших, что если я по какой-то причине сочту его неподходящим, то буду честна и попрошу ее не торопиться и еще раз подумать, будет ли она счастлива». Но мы ей не помогли. Мы не могли ей помочь. Мы знали, что Корделия нас ненавидит, и были еще слишком молоды, чтобы избавиться от детского чувства, унаследованного от первобытных предков, что люди, полные ненависти, могут сглазить тех, кого ненавидят, и уничтожить их. Я с глубоким раскаянием вспоминаю взволнованный, короткий, трепещущий поцелуй на ночь, который мама подарила нам, прежде чем выйти из комнаты, но все же я знала, что нам с Мэри бесполезно было пытаться дать ей то, в чем она нуждалась.

Когда мама ушла, мы легли на кровати и стали болтать ногами в воздухе.

– Будет чудесно, когда в доме не станет никого, кто нас ненавидит, – сказала я, но Мэри отнеслась к этой новости более беспристрастно.

– С чего бы кто-то захотел жениться на Корделии? Любому с первого взгляда видно, что она не добрая. Я могу понять, почему кто-то мог бы захотеть жениться на Розамунде, даже если бы она не была красива. Розамунда добрая. Но почему мужчина может захотеть жениться на женщине, которая только и обвиняет людей в том, чего они не делали? Это будет все равно что всю жизнь тереться моральной наждачной бумагой.

– Да, мне жаль мистера Хоутона-Беннета, – сказала я. – Но я его не знаю, и меня не особенно волнует, что с ним станет, лишь бы нам не пришлось продолжать жить с человеком, который постоянно раздражается. Но, разумеется, я с тобой согласна. Странно, что кто-то хочет жениться на Корделии.

– А еще более странно то, что я почему-то не думаю, что кто-то захочет жениться на нас.

– Давай не будем сегодня об этом беспокоиться, – сказала я. Но я знала, что она имела в виду: люди говорили, какие мы замечательные, но держались от нас подальше. Но все-таки я была права: поздно было думать об этом в ту ночь.

Утром, одеваясь, мы услышали в гостиной шум, а когда спустились, Корделия и Кейт стояли посреди комнаты, которая выглядела совсем иначе, потому что вся мебель была передвинута. Корделия сказала Кейт: «Теперь она, пожалуй, смотрится чуть лучше», а потом обратила свои белые звезды на нас и спросила: «Вы будете дома сегодня утром?» Мы коротко ответили, что не будем, у нас уроки, и направились завтракать. Вскоре Корделия вошла и сказала, что ей жаль, если она была груба, и серьезно, как будто мы все сидели в церкви, добавила, что собирается замуж за мужчину по имени Алан Хоутон-Беннет и примерно в одиннадцать он приедет, чтобы попросить маминого благословения, и она надеется, что мы с ним познакомимся. Поскольку мы знали, что она лжет и радуется, что нас не будет, и поскольку мы сами солгали, когда сказали, что в то утро у нас уроки, установилась атмосфера притворной доброжелательности. Но мы дрожали от гнева не только из-за ее желания выпроводить нас из дома, который, если уж на то пошло, был настолько же нашим, насколько и ее, но и из-за новых замашек сестры, которые со вчерашнего вечера слегка изменились, и не в лучшую сторону. Она все еще была кроткой, но ее кротость стала показной. Хотя Корделия и была ягненком, но вышитым на церковной хоругви. Появилось в ней и своего рода ханжеская скромность, которая, как мы подозревали, намекала на сторону жизни, о которой мы мало знали, но которую в свете этого знания не очень одобряли.

– Можно подумать, что она дева Мария, – произнесла я. – Можно подумать, что шум она поднимает не из-за помолвки, а из-за Благовещения.

– Это слишком громко сказано, – отозвалась Мэри. – Мне она напоминает скорее мисс Хиггинс, когда та вела особенный урок биологии, на который не пускали без письменного разрешения родителей. Разве не помнишь? Мисс Хиггинс показала нам на диапозитивах, как родился теленок.

– О, еще бы не помнить, – ответила я, – мы все согласились, что было бы интереснее, если бы теленок показал нам на диапозитивах, как родилась мисс Хиггинс.

Мы захихикали, выбежали в сад, крикнули Ричарду Куину в окно, чтобы тот спустился, и стали играть с ним в нашу семейную версию игры в мяч, прерываясь, чтобы обменяться бессердечными шутками над нашей сестрой. Я краснею, вспоминая нашу жестокость, но она длилась недолго: мы слишком жалели Алана Хоутон-Беннета и были слишком уверены в страшных последствиях его решения жениться на нашей сестре. Он оказался приятным человеком, высоким, красивым, сероглазым и черноволосым, умным в том смысле, который нравился папе, и очень вежливым. Жених поразил нас своей ранимостью, выражавшейся в этой его явно искренней вежливости, в этом неподдельном уважении к чувствам других людей. Насколько мы могли видеть, он был беззащитен перед нашей ужасной сестрой.

Было только два основания надеяться, что бедняга сможет выжить. Во-первых, что она действительно любила его, и это казалось возможным. Иначе Корделия не могла бы так сильно измениться; она работала над собой так решительно, как это должна делать меццо-сопрано, если находит необходимым превратиться в колоратурное сопрано. Разумеется, эта решимость могла оказаться непродолжительной. Вероятно, меццо-сопрано, успешно перешедших на более высокий диапазон, очень мало. Но вторым фактором в ситуации был ее огромный восторг по поводу семьи Алана и его дома, который вполне мог продлиться долго. Сэр Джордж Хоутон-Беннет был упитанным лысеющим господином и с тем отличием, что азиатское солнце сделало его кожу такой же коричневой, как у леди Трединник, в точности походил на любого другого незапоминающегося пожилого господина, его дочери Оливия и Анджела в точности походили на любых незапоминающихся девушек, а леди Хоутон-Беннет в точности походила на миллионы людей, поскольку была замаскировала безобразной и уничтожающей индивидуальность униформой, предписывавшейся в те времена зрелым и пожилым женщинам из зажиточных классов. У нее были густые волосы, уложенные в виде чайника, на которых почти целый день, даже за ее собственным столом, когда она принимала гостей, покоилась большая тяжелая шляпа; юбки ее были длинными и тяжелыми и волочились позади нее; корсажи на китовом усе были крепкими, как кирасы; рукава, объемные от плеча до локтя, сужались к запястью, а высокие ботинки на высоких каблуках, которые она носила на улице, заставляли ее сутулиться и прихрамывать. Когда она занималась повседневными делами, это одеяние (совершенно неженственное, не повторявшее линий женского тела и не подчеркивавшее отличительных женских достоинств) заставляло бедняжку изгибаться и балансировать туда-сюда, в результате чего ее лицо всегда искажалось ложной сварливостью. К тому же, хотя леди Хоутон-Беннет обладала умом и использовала его, написав несколько полезных руководств для жен британских солдат в Индии, обучавших их основам языка и обычаям коренного населения, сейчас она была вынуждена тратить свое время на такие бездушные условности, как «оставление карточек», что означало, что примерно раз в месяц леди должна была целый день разъезжать в карете по домам своих друзей и знакомых, но не для того, чтобы их повидать, а чтобы оставить слуге, открывшему дверь, две визитные карточки, свою и мужа, которые следовало распространять в соответствии с правилами, из которых я сейчас не помню ничего, кроме того, что загнутый угол карточки означал, что ее податель собирался уехать. Скука этих ритуалов вместе с тяжестью ее одежды иногда вызывали сбои в добродушии; но, как и ее муж и дочери, она была замечательно порядочной. Хоутон-Беннеты ни за что не отказались бы от своего обещания, а для них любой контакт с другим человеком, даже такой незначительный, как «доброе утро», представлял собой обещание, которое нельзя нарушить, если от него не отречется другая сторона. Даже их концентрация на фактах, которая была абсолютной и не позволяла им хоть сколько-нибудь понять искусство, являлась способом сохранять верность окружающему миру. Разумеется, Корделия не могла не обожать этих людей, так давно и окончательно победивших в войне против незащищенности, которую мы вели всю жизнь, тем более что достигнутая защищенность была не только материальной, но и моральной. Они были так же хороши, как мама, но совсем по-другому; и поскольку Корделия никогда не могла подражать маминому типу добродетели, это дало ей второй шанс, и она была весьма смиренно благодарна.

Но, конечно же, была не обязана любить их чудовищный дом. Это был викторианский особняк высоко на Кэмпденском холме, построенный из сероватого кирпича; и в его стенах Азия отомстила колонизации. Он был полон латунных кобр, слоновьих ног, тиковой мебели, индийских серебряных чаш и ширм из эбенового дерева и слоновой кости; и Корделии он нравился. В первый раз, когда она привела туда меня и Мэри и горничная оставила нас одних в гостиной, Корделия оглядела его ужасные сокровища и сказала нам важно, как совсем маленьким детям: «Ничего не трогайте». Мы с Мэри притихли. Мы не были маленькими детьми, но Корделия была маленьким ребенком, и она никогда не повзрослеет, и ужасные детские страхи останутся с ней навсегда. Она боялась, что ее красивую новую игрушку, ее брак, отнимут у нее, если непослушные младшие сестры не будут подчиняться правилам, установленным феей-крестной. Озадаченная тем, что увидела на наших лицах, она посмотрела сначала на меня, а затем на Мэри.

– В чем дело? – жалобно спросила Корделия. – Почему вы на меня так смотрите?

К счастью, в этот момент в комнату вошла Оливия Хоутон-Беннет, немного опоздавшая, потому что забыла о времени, когда играла с милыми малютками (слово, которое тогда употребляли все классы) в ист-эндском поселении, где работала три раза в неделю.

После этого мы поймали себя на том, что говорим о Корделии: «Она ничего не может с собой поделать», и вспомнили, что Ричард Куин говорил о ней то же самое годами. Странно, что наш младший брат, который еще учился в школе, уже довольно давно оказался мудрее нас обеих, хотя мудрость и не была его явной целью. Он жил ради удовольствия, тонкого удовольствия, легкой эксплуатации своего тела и разума. Корделия подобного не одобряла, но теперь выиграла от этого. Леди Хоутон-Беннет, Оливия и Анджела мгновенно влюбились в нашего брата, более того, он был полезен не только им, но и их друзьям, потому что отлично играл в теннис, умел петь, музицировать на флейте, танцевать и вырос в более мудрого Керубино[87]. Таким образом он смог спасти нас от кошмарной угрозы в день свадьбы. Было бы естественно, если бы дочери Хоутон-Беннетов, Мэри и я стали подружками невесты, и нам бы это понравилось, потому что дало бы нам повод нарядиться без ужасов похода на обычную вечеринку. Но Корделия была настолько уверена, что мы делаем что-то не так с ее шлейфом, что была бы вынуждена, возможно, в самый разгар церемонии, даже в тот самый момент, когда Алан будет надевать ей на палец кольцо, обернуться и поискать нас своим белым взглядом. Однако когда мы намекнули на это маме, она в ответ сказала, что не представляет, как мы объясним это леди Хоутон-Беннет, не дав понять, что считаем Корделию трудной сестрой, а сама Корделия стала похожа на встревоженную голубку, взъерошившую перья, когда мы выразили нежелание сопровождать ее к алтарю. Думаю, она боялась, что, если мы отступим от заведенного порядка, Хоутон-Беннеты сообразят, что мы безнадежно нежелательны в качестве своячениц. Когда Ричард Куин играл с Оливией в теннис в Ренела, ему пришлось с кажущейся бестактностью выпалить, что мы с Мэри страдаем от мучительного страха сцены, если оказываемся в центре всеобщего внимания где-либо, кроме концертной эстрады. Нас от этого тошнит, сказал брат и добавил, что однажды нас и впрямь стошнило и что он сомневается, что мы справимся, как бы мы ни старались, и что мы, скорее всего, откажемся в последний момент. Для пущей убедительности он ввернул анекдот о том, что Лист якобы упал в обморок, когда был шафером на свадьбе друга (не кто-нибудь, а Лист! Но Хоутон-Беннеты, как он справедливо полагал, ничего в этом не понимали). На следующий день, когда зашла речь о наших платьях подружек невесты, мы внесли свой вклад с помощью оборванных фраз и беспокойных взглядов; и вскоре все уладилось, и Корделия стала похожа на полководца, который изменил и улучшил дислокацию своих войск.

Она была ребенком. Но вопреки тому, что нам иногда казалось, не милым. Мы поняли это, когда однажды ночью сестра вошла в нашу комнату, довольно поздно, когда мама уже легла спать. На ней было платье из ее приданого, только что полученное от портнихи, и она сказала, что хочет узнать наше мнение о том, не криво ли пришиты рукава. Те были идеальными. Мы ответили ей, что платье прекрасное и что она будет в нем прекрасно смотреться, как и во всех своих платьях; и Мэри спросила, очень мягко по своим меркам, о том, что ее беспокоит.

Голос Корделии изменил ей. Она облизнула губы и прошептала:

– Иногда я боюсь, что папа вернется. Перед свадьбой. – И она добавила голосом, резким от ужаса перед угрозой, которая будет нависать над годами, которые будут длиться вечно: – Или после.

Мы не могли ответить. Это было слишком жалко. Все мы, даже Кейт, считали дни до того, как Корделия покинет наш дом; и все мы, если бы снова услышали звук папиного ключа в двери, были бы вне себя от радости, могли бы превратиться в птиц и полететь.

Я сказала:

– Но, Корделия, папа умер.

– Откуда нам это знать? – спросила она, не сводя глаз с моего лица.

– Мы знаем, – сказала я, и Мэри подтвердила:

– Мы знаем.

– Но мы ничего не слышали, – возразила Корделия, внезапно войдя в свою прежнюю роль единственного здравомыслящего человека в доме, – ровным счетом ничего. Дело не в том, что я его не любила, мне часто казалось, что я люблю его больше, чем кого-либо из вас. Конечно, я бы хотела, чтобы он вернулся. Но мама сказала матери Алана, что папа умер, – и что они подумают, если он объявится?

– Ты не хуже нас знаешь, что он умер, – нарушила молчание Мэри.

– Но откуда нам это знать? – нетерпеливо и сердито спросила Корделия.

– Заткнись, – сказала я. – Мы знаем это, во-первых, потому, что мистер Морпурго уехал примерно в то время, когда папа нас оставил, а вернулся совершенно несчастным и был особенно добр к маме, да и ко всем нам. Что это могло означать, кроме того, что папа умер?

Ладонь Мэри скользнула в мою. Поэтому ни одна из нас не добавила: «От собственной руки».

– Ну, если вы так думаете, то все в порядке, – вздохнула Корделия. Но через минуту она вернулась к роли самого здравомыслящего человека в доме и спросила:

– А нельзя ли уточнить у мистера Морпурго?

– Нет, – ответила Мэри. – Он любил папу. Иди уже спать.

– Ладно, – сказала Корделия. – Теперь я смогу уснуть.

На самом деле Корделия зря выдала себя перед нами, потому что Хоутон-Беннеты по-своему справились с феноменом нашего папы и ей незачем было из-за него беспокоиться. Мама была так явно безупречна, что им и в голову не приходило, что в папе могло обнаружиться что-то скандальное. Как мы узнали много позже, Хоутон-Беннетов ввели в заблуждение нежелание Корделии говорить об отце и упоминания мистера Морпурго о его долгой дружбе с ним. Они решили, что папа был евреем и что в школе бедняжка Корделия стала жертвой антисемитских насмешек; и, поскольку Корделия, которую они знали, была воплощением ранимости, это усилило их покровительственную любовь к ней. Что же до их мнения о нас, то они пребывали в затруднении. Для нас было очевидно, что Хоутон-Беннеты проявили необычайное великодушие, так тепло приняв невестку из семьи без состояния и положения в обществе. Чего мы не понимали, так это того, что, хотя мы всё же имели что сказать в свою пользу, им это было невдомек. Они ничего не знали о музыке, отчасти потому, что не были музыкальны, отчасти потому, что так долго жили на Дальнем Востоке; хотя, как и почти все в мире в то время, они слышали о Падеревском, этим их знание предмета ограничивалось, и тот факт, что мама когда-то была знаменита, не укладывался у них в голове, укладываться ему было некуда. Когда Оливия и Анджела пришли к нам домой и мы показали им дагерротип с автографом Брамса и похвастались, что он подарил его маме, поскольку считал ее лучшей пианисткой со времен Клары Шуман, они не впечатлились, хотя и были заметно тронуты тем, что мы придаем такое значение столь унылому сувениру, потому что их дом на Кэмпденском холме был увешан фотографиями членов королевской семьи, вице-королей, губернаторов и раджей в серебряных рамках; и они вряд ли поверили бы, что у мамы тоже есть такие фотографии, но они хранятся в сундуках в чулане. Они считали наш дом скромным в библейском смысле слова и свободным от тщеславия; а Корделию, чьи пылкие амбиции чуть не сожгли наш дом, – самой скромной из нас всех. Они души не чаяли в нас, как Вордсворт души не чаял в своих крестьянах. Оглядываясь на них, я думаю, что мы стали облегчением для самой благородной части натуры родителей Хоутон-Беннета; ибо они видели в браке сына подтверждение того, что они в долгу не перед кесарем. По иронии судьбы сами мы при этом относились к ним так же, как беспринципные барышники – к городскому простаку, которому продали опасную лошадь.

Но свадьба моей сестры была так прекрасна, что никто не поверил бы, что ирония сыграла в ней какую-то роль. Молодые обвенчались в церкви аббатства Святой Марии, церкви расстояний, и все эти расстояния вели к массам цветов – цветов мистера Морпурго, – и глаза Корделии были устремлены на какую-то священную цель за этими цветами, пока она не приблизилась к алтарю, а затем ее взгляд дивился свечам и благодарил распятие за всю эту красоту и за многое другое. Здесь, у алтаря, она могла дать обет послушания, которого жаждала всем своим существом, поскольку была создана только для того, чтобы повиноваться. Она была подчинением, она была жертвенностью и более ничем. При виде нее многие из собравшихся утирали глаза, и мы тоже плакали, но наши слезы были вызваны жалостью к жениху, который ожидал свою невесту, не зная, что с тем же успехом он мог бы ждать реку лавы.

Страшно было видеть, как они стоят бок о бок в гостиной Хоутон-Беннетов, которая стала выглядеть не так уж плохо после того, как они вынесли огромную модель Тадж-Махала из слоновой кости и лилию из слоновой кости (с коралловыми тычинками и нефритовыми стеблем и листьями), вставленную в панель из черного бархата и стоящую на бирманской серебряной подставке. Мы с восторгом увидели, что, какой бы ни была вечная правда этой ситуации, торжество по ее случаю выглядело очень красиво. В гостиной и на лестнице толпились люди, счастливые, как и все гости на свадьбах, где жених и невеста – романтические фигуры; и воздух был наполнен странными звуками, исходящими от болтающих людей, но гораздо более похожими на птичий хор, чем на человеческую речь. Все шло так хорошо, что, как только очередь поздравляющих подошла к концу, сэр Джордж и его жена сели на диван и, когда им не нужно было развлекать гостей, вполголоса переговаривались друг с другом и смеялись, и было видно, что когда-то они были сильно влюблены и по-прежнему любили друг друга на свой пожилой манер. Нас немного шокировала мама, которая, хотя и должна была лучше, чем кто-либо другой, знать, что этот брак закончится несчастьем, явно приятно проводила время и добивалась собственного успеха, потому что тетя Констанция сделала ее совершенно обыкновенной, нарядив в маскарадный костюм и превратив в раннюю викторианку с помощью чепца, напоминавшего ведерко для угля, который скрывал ее растрепанные волосы и затенял дикие глаза, облегающего корсажа и пышной юбки, которую она не могла испачкать. Мама встретила пожилую пару, в доме которых играла, когда они только поженились, а она была молода, и все трое сидели на банкетке у окна, и казалось, что с момента их последней встречи ее жизнь всегда текла как по маслу. Розамунда и Ричард Куин, стоявшие с Оливией, Анджелой и их друзьями, тоже воспринимали это событие легкомысленно. Но, с минуту поразмыслив, мы сообразили, что непосвященные могли бы подумать, что и мы весело проводим время; и мы вдруг поняли, что именно это и делаем. Один лишь мистер Морпурго выглядел печальным, что нас удивило, потому что мы думали, что он так и не раскусил Корделию. Прошло несколько дней, прежде чем мы узнали, что его уныние было одной из ироний ситуации. Его ничуть не смущал этот брак, поскольку мама его одобрила, а он считал само собой разумеющимся, что она во всем права. Но свадебный прием потряс его, открыв ему то, что представлялось ему миром ужасающей бедности. Он знал, что многие люди бедны и что наша семья тоже была бедна до тех пор, пока нас не оставил отец, но это было результатом неудачи, неспособности преуспеть. Здесь, однако, собралась толпа успешных людей, чей успех подтверждался всевозможными орденами и званиями, но ни одна из их жен не была одета в парижское платье, и мало кто из них имел кареты или автомобили, и их, похоже, ничуть не смущало, что они оказались в доме, где мебель была неблагородной, а на стенах не висело ни одной картины – даже, как он указал нам впоследствии, ни одного рисунка – старого мастера; и, что еще хуже, они были обязаны своим успехом применению талантов, которых, как он знал, ему недоставало и которые он ценил намного выше тех, которыми обладал. Мистер Морпурго был так поглощен стыдом за эту несправедливость, по которой мир возвысил его над более достойными, что вряд ли у него выдалась минутка, чтобы задуматься о возможном будущем Алана и Корделии; и я должна признать, что мы забыли о наших мрачных пророчествах, пока не пришло время подняться наверх, чтобы помочь Корделии переодеться в наряд для отъезда (который представлял собой пальто и бледно-янтарную юбку из гладкой шерстяной ткани, в которых она выглядела прозрачной, готовой подняться в небеса), и там предвидение вернулось к нам в полной мере. Да, сестра как будто изменилась. Раньше, когда мы ее наряжали, она всегда говорила нам, что мы безвозвратно портим тот предмет одежды, который мы застегивали на пуговицы, крючки или кнопки, из-за той сверхъестественной неуклюжести, от которой она одна из всей семьи была избавлена; но теперь она не шевелилась под нашими пальцами и благодарила нас. Кроме того, прощальные поцелуи, которыми она нас одарила, были такими, как будто Корделия действительно нас любила. Но мы знали правду и были поражены, когда увидели, что Кейт, которая обрушивалась на нас как ястреб за все наши провинности, расплакалась от ее поцелуя. Но от поцелуев Алана наши глаза наполнились слезами. Медовый месяц должен был пройти во Флоренции, и мы представили, как бедняга внезапно одеревенеет от потрясения, впервые увидев истинное лицо нашей сестры на фоне кипарисов и колоколен, которые должны были стать оправой для счастья.

Но мы ошибались. Как же мы ошибались! Вернувшись из медового месяца, Корделия и Алан поселились в маленьком белом домике-коробочке на повороте с Виктория-роуд, в Кенсингтоне; и мы с Мэри мрачно сказали друг другу, что Корделия станет приглашать нас на обед всякий раз, как будет видеть в газете, что в Альберт-холле дают концерт, на который мы, вероятно, пойдем, и это будет ужасно, потому что она будет делать это только из чувства долга. Эти приглашения стали приходить, но вскоре мы обнаружили, что ждем их с нетерпением, мы были бы разочарованы, если бы они не пришли. Корделия не вышла из образа, который приняла в день своей помолвки. У нее все еще не было собственной воли, только желание угодить и выяснить, что приносит больше всего удовольствия прочим. Можно было бы сказать, что ей недоставало характера, если бы в том, как она ограничивала себя благожелательностью, не чувствовалось ее прежней железной решимости. Корделия ни разу не окинула нас взглядом, когда мы входили в дом, не упрекнула нас в неопрятности и отсутствии чувства приличия. Она просто спрашивала нашего мнения о последних переделках, произведенных в доме, который и в самом деле был чудесен не только на наш взгляд, так долго смотревший только на бедность, но и для любого человека, оглядывающегося на него из этой эпохи, которую называют изобильной. Как и все тогдашние молодые пары с умеренным достатком, Алан и Корделия держали двух слуг, прислугу за всё и горничную, и их жилище сияло чистотой, какую редко встретишь в современных домах. Окна столовой выходили на юг, и во время обеда солнечный свет падал на стол, от серебра и стекла отражались призматические лучи, и каждый предмет сервиза был отполирован до блеска. Весь дом полнился светом, мебель из розового дерева была элегантна, и зимой висели занавески из белого стеганого ситца с огромными цветами, а летом – из муслина с оборками. Вокруг были цветы, и нас всегда вкусно кормили. Но все это было ничто по сравнению с господствующей доброжелательностью, с тем, как радушно они нас принимали, с тем, как они хотели, чтобы мы оставались как можно дольше, не рискуя опоздать на концерт. Молодые даже провожали нас до садовой калитки, чтобы побыть с нами как можно дольше.

Помню, однажды, в первую зиму после их свадьбы, мы остались с ними до последней минуты. Мы вчетвером помедлили, оглядывая палисадник, и они объяснили нам, что он для них до сих пор загадка.

– Видите ли, мы не знаем, какого вида половина деревьев, – сказала Корделия, а Алан прибавил:

– Мы знаем, что вот это – бобовник, и это почти всё.

А потом Корделия произнесла тоном, так похожим на его, словно она была его сестрой, а не нашей:

– А вот это – чубушник, но это? Мы не знаем.

– А это боярышник, – продолжал Алан, – но какого цвета? Белый, красный или розовый? Вы должны согласиться, что это имеет большое значение для боярышника. И для дома. Для дома это почти так же важно, как для женщины светлые ли у нее волосы, темные или рыжие, как у Корделии.

– Со мной общается старушка из соседнего дома, но она, как и мы, понятия не имеет, какого он цвета, потому что приехала сюда всего за месяц до нас. Разумеется, это должны знать соседи напротив, потому что до них там жил отец мужа, он купил тот дом, когда его только построили, и у них часто ужинал Теккерей. Но как я могу постучать в их дверь и спросить: «Простите, какого цвета боярышник в моем саду?»

Мы не хотели расставаться, они проводили нас до уличного почтового ящика. Наш враг ушел, не просто покинул дом, а исчез. Кто-то, кого мы не знали, вселился в ее тело и носил ее одежду, кто-то, кого мы не ненавидели, кто-то, кого, как нам часто казалось, мы недостаточно любили. В том декабре я и эта сестра-незнакомка были в ее гостиной, представлявшей собой одну из тех антизимних симфоний, которые можно сочинить, соединив вместе яркий огонь в колоснике под мраморной каминной полкой, чаши и узкие вазы, полные бронзовых и золотых хризантем, и преимущественно белые подушки и занавески. Такова была эдвардианская формула, и она работала. Корделия ходила по комнате, собирая чайные чашки и тарелочки, чтобы горничной было легче вынести чайный поднос; и она передвинула в угол многоярусную этажерку для пирожных, какие были в моде в те дни, свадебный подарок от друга из Франции, конструкцию в стиле ар-нуво с серебряными тарелками в виде листьев водяной лилии. На верхней тарелке оставалось одно маленькое сахарное печеньице. Она посмотрела на него, потом отвела взгляд, а потом снова посмотрела на него. Я знала, что ей очень хотелось съесть это печенье, как иногда хочется съесть что-нибудь не потому, что ты действительно проголодалась, а просто потому, что детский иррациональный аппетит настаивает и пытается доказать, что «достаточно» – это не так хорошо, как пир. Она протянула свою изящную руку и поднесла печенье на расстояние миллиметра от своих губ, но вдруг отвела руку и, глядя на меня круглыми глазами, сказала:

– Хочешь его, Роуз? О, возьми его, Роуз.

На мгновение свет комнаты поплыл вокруг меня, как медленно текущая вода. Я знала Корделию насквозь, как знают тирана, которого давно боятся; и сейчас это полное знание сказало мне, что даже если бы в ее руке было не сахарное печенье, а великое сокровище, она отдала бы его мне. Я не смутилась. Я просто изумлялась тихой, чопорной силе ее желания отдать мне все и вся, что могло доставить мне удовольствие. Моя память не была стерта. Напротив, когда я улыбнулась ей и покачала головой, потому что не могла говорить, перед глазами у меня промелькнуло яркое, нисколько не сгладившееся воспоминание о долгих годах, когда она была нашей безжалостной мучительницей, нашим постоянным бичом. Но теперь со всем этим было покончено. Обрезанный конец старых обид лежал в моей памяти, лежал свободно, и его следовало выбросить в корзину для бумаг.

Этот случай невозможно описать, он был намного больше самого себя. Но когда я сказала Мэри, что Корделия стала намного милее и совсем не похожа на прежнее исчадие зла, оказалось, что моя близняшка тоже заметила перемену и находит ее обескураживающей. Она ответила, что чувствует себя как смотритель зоопарка, который вдруг обнаружил, что всех животных в львином доме заменили на ангелов.

– Было бы трудно не подходить к ним, по привычке вооружившись шестом с крючком на конце, – задумчиво произнесла она и добавила: – Ради всего святого, мы должны перестать от нее защищаться.

Когда мы заговорили об этой перемене с Ричардом Куином, он просто сказал: «Конечно, конечно» – и поспешил на каток в «Куинс» с Оливией и Анджелой, что было вполне естественно, потому что стоял вечер пятницы, а брат взял за правило тратить пару часов по выходным, принося пользу семейству Хоутон-Беннет. Он слушал рассказы сэра Джорджа о Дальнем Востоке; и он водил леди Хоутон-Беннет на плохие концерты, которым она так постоянно и неизменно отдавала предпочтение перед хорошими; и он посещал с девушками театры, вечеринки, катки и любые другие сборища, где подросток, еще не окончивший школу, мог быть принят в качестве мужчины-сопровождающего, без которого тогда было не обойтись. Это была настоящая доброта, потому что в обществе тех дней царил отвратительный парадокс. Обычай низводил незамужних женщин до униженного положения и требовал, чтобы мужчины сопровождали их на все светские мероприятия и в увеселительные заведения. Но только богатым молодым женщинам с легкостью удавалось найти необходимых мужей или сопровождающих. Это было очень странно, потому что, хотя женщин в Великобритании было больше, чем мужчин, – примерно сто три женщины на сотню мужчин, – переизбыток никак не влиял на это явление, поскольку был обусловлен женским долголетием. Более того, вокруг было бы полно мужей и партнеров по танцам, если бы они предложили свои кандидатуры; и тогда, и сейчас я не могла объяснить их нежелание ничем, кроме как тем, что мужчины не любят женщин и находят удовольствие в том, чтобы мешать им делать то, чего они хотят. Ричард Куин был уникален тем, что в его венах не было ни капли этого мужского уксуса, возможно, потому, что он был настолько мужчиной, что у него не было причин раздражаться на разделение по половому признаку. У него был изящный девичий профиль, но его нельзя было принять за девушку, и когда он играл женские роли в школьных спектаклях, то не возникало никаких иллюзий, и я помню, что, когда я обнимала его за плечи, мне казалось, что у него под кожей тонкая броня. Своей мужественностью, этим другим элементом, отличием каждой клетки его тела от каждой клетки наших, он защищал нас. Хотя Корделия всегда третировала брата еще больше, чем нас, и вечно жаловалась, что он избалован и плохо кончит, когда я сказала ему, что она изменилась, он ответил только: «Конечно, конечно»; и даже смутно помнить ее прошлые провинности показалось бестактным и грубым. Он не держал обид. И делал все возможное для Корделии, обхаживая Хоутон-Беннетов, поскольку, получив в его лице забавного пажа, они не стали бы так сильно винить ее в том, что она отняла у них Алана.

Когда я сказала маме, что нам с Мэри понравилась Корделия и мы даже полюбили ее, потому что она изменилась, наша мать отреагировала иначе.

– Конечно, она изменилась, – ответила мама. – Вы все изменились. Особенно ты и Мэри. Большая часть первоначальной жестокости исчезла.

Но что тут удивительного, ведь менялся весь мир.

Глава 7

За несколько лет после замужества Корделии мы с Мэри добились больших успехов. Мы стали золотыми медалистками, великий дирижер дал нам возможность играть с лучшими провинциальными оркестрами, вскоре мы стали выступать на «променадах»[88], нам никогда не приходилось беспокоиться о заполнении зала на наших сольных концертах. Мы беспокоились только, что устанем и позволим людям встать между нами и нашей работой по той самой причине, что они ею восхищались. Но прелесть нашего успеха заключалась в том, что он не был уникальным, он был установлен в эпоху успеха. Все и вся развивалось согласно какому-то принципу романтического совершенства. Помню, как однажды летним вечером я играла моцартовский Концерт для фортепиано с оркестром № 23 ля мажор в Куинс-холле, когда восприимчивость публики сделала их слушание лучшим исполнением, чем моя игра; это был спиритизм, там был Моцарт; и в конце они аплодировали так, словно зал вокруг нас горел и они должны были сказать, что для них значил Моцарт, прежде чем их погребет под обломками. Оттуда мы с Мэри поехали на вечеринку через залитый лунным светом и преображенный Лондон. На всех площадях с портиков с полосатыми маркизами, похожими на маски, доносились вальсы, уанстепы и танго, а в садах танцоры гуляли по посеребренным луной лужайкам, и лунный свет озарял призрачным холодом обнаженные плечи молодых женщин и яркие платья и превращал в нагрудники манишки молодых мужчин. Убийцам, нанятым, чтобы прикончить этих молодых мужчин, было бы легко спрятаться за черными как сажа деревьями и прицелиться в эти сияющие манишки, но ни один человек не мог бы быть так безжалостен к их молодости. В большом доме, в который нас пригласили, мы сидели во дворе, где лунный свет отрезвлял буйство цветов, смотрели на черную сцену и слушали музыку, столь же отличную от той, которую я только что играла, как монголоидное лицо отличается от западного, пока желтый свет прожекторов не залил сцену и не показал нам девушку, чье лицо было трагическим, хотя на ней красовалась пышная тарлатановая юбка, до той поры считавшаяся ливреей наименее серьезного из искусств; девушка эта была легкой как перышко, но мрачной как Гамлет. Потом Нижинский выпрыгнул из окна в темноте за сценой и, на мгновение замерев в лунном свете, приземлился в желтом свете прожекторов, произнося со скоростью света пророчество, что ему и нам суждено путешествовать в незнакомые места и часто видеть, как природа превосходит то, что, как нам говорили, было ее пределами. Каждый раз, когда мы расставались со своими фортепиано, эпоха давала нам подобные заверения в том, что на земле настанет новое и окончательное царство удовольствий. Однако, сидя за фортепиано, мы знали, что это неправда. Что-то в великой музыке, которую мы играли, говорило нам, что это обещание не будет выполнено, хотя другое обещание даст нам больше, но в свое время. То, что мы не верили утверждениям, которые воодушевляли большинство наших современников, усугубляло наше одиночество; но мы могли наслаждаться их достижениями. И, поймите меня правильно, их достижения были приятны. Эта вера в раздачу удовольствий не была формой греха; те, кто ее придерживался, не были пьяны, ленивы или жестоки и получали удовольствие от самой доброты. Просто мир, казалось, нашептывал своим народам, что вот-вот превратится в розу, в драгоценный камень, в вино; и те, кто это слышал, часто отвечали поступками, которые были совершенно восхитительны, хотя теперь они видятся уместными.

Мы были бы полностью счастливы, если бы Корделия вместо того, чтобы ценить преданность Ричарда Куина, постоянно не боялась, что он плохо кончит. Когда ею двигал этот страх, она становилась почти прежней. Однажды вечером я пришла домой и застала ее у нас. Она смотрела на маму своим прежним белым взглядом и пыталась выяснить, каким был последний школьный табель Ричарда Куина. Помню, как она спросила:

– Но мама, через полгода брат окончит школу, неужели он до сих пор не определился, чем хочет заниматься?

– Ну, через месяц он сдает экзамены на стипендию в Оксфорде, – ответила мама.

– Да ведь директор сказал тебе, что ему ни за что ее не получить, он недостаточно старается, – возразила Корделия со своей прежней жестокостью.

– Если он провалится, то возьмет год, подтянет фортепиано и скрипку и наверняка поступит в какую-нибудь консерваторию, – сказала бедная мама.

Наступило молчание. Мы смотрели на Корделию с вызовом, ожидая, осмелится ли она, бездарная скрипачка, произнести, что Ричард Куин недостаточно хорош. Но нам не хотелось защищать этот план, чтобы он стал музыкантом, потому что всей его игре была присуща антихудожественная импровизация. Он играл как поют птицы, а это не то достоинство, в которое верят немузыкальные люди.

– Надеюсь, он понимает, что должен зарабатывать себе на жизнь? Что не может жить за ваш счет? – в отчаянии выпалила Корделия.

Мы с Мэри снова погрузились в неловкое молчание. Корделия делала то, что делала всегда: обвиняла других членов семьи в слабостях, свойственных ей самой. Сестра всегда спрашивала нас при людях, не потеряли ли мы какую-нибудь вещь, хотя это она и только она постоянно забывала вещи в поездах. Сейчас Корделия намекала, что Ричард Куин станет для нас обузой, что было бы особенно неприятно в мужчине, и у нее не было на это никакого права. Мы получали стипендии за свое музыкальное образование и во время обучения стоили маме очень мало, а теперь зарабатывали сами. Но занятия Корделии по иностранным языкам и истории искусств обходились довольно дорого, и она так и не заработала ни пенни; а когда сестра вышла замуж, мама дала ей небольшое приданое. Но она все не унималась, и мы почувствовали себя несчастными, потому что нас и самих начинало озадачивать равнодушие Ричарда Куина к своему будущему. Казалось, ничто в нем не стремилось подчинить его себе так же, как нас подчинила музыка.

– Мама, ты за него беспокоишься? – неожиданно спросила Мэри.

– Нисколько, – ответила мама.

– Вот что хуже всего в этой семье, – скорбно произнесла прежняя Корделия. – Вы ничего не воспринимаете всерьез, ничего не понимаете.

– Нет, дорогая, – сказала мама.

– Я бы хотела, чтобы ты убедила Ричарда Куина приехать в город и побеседовать с отцом Алана, – важно произнесла Корделия. – Кстати, а где Ричард Куин? Уже шесть часов, разве вы не ждете его домой к чаю?

– Вообще-то нет, – ответила мама, все больше успокаиваясь. – У него так много друзей.

– Но мальчик в таком возрасте не должен просто шататься неизвестно где, – с упреком сказала Корделия. – Он должен вовремя возвращаться домой к чаю, а потом садиться за уроки, все это неправильно. Не знаю, к чему это приведет. Какое несчастье, что его не отправили в частную школу. Я бы предпочла, – произнесла она с искренностью, которая растрогала бы нас, если бы это говорил кто-то другой, – чтобы бедный мистер Морпурго не сделал ничего для меня и потратил эти деньги на то, чтобы отправить Ричарда Куина в Харроу или Рагби[89]. – Эти слова дались ей нелегко, потому что мистер Морпурго подарил ей ее дом, который она страстно любила, сильнее, чем большинство людей любят свои дома, больше, чем ребенок любит кукольный домик.

Тут вошел Ричард Куин с чайником в руках. Это заставило Корделию с досадой прищелкнуть языком, поскольку означало, что он был на кухне и просил Кейт заварить ему свежий чай, что в очередной раз подтверждало, что брат ведет образ жизни, недостойный мужчины, в сугубо женском окружении. Он поставил чайник, поцеловал маму, помахал нам рукой и сказал:

– Возвращаясь из школы, я разговорился в омнибусе с одним мужчиной и спросил, что у него в корзине, и это был голубь, и мужчина пригласил меня доехать с ним до его дома и посмотреть на его голубей, у него их тридцать шесть. Вы знали, что в Лондоне полно людей, которые не думают ни о чем, кроме голубей?

– Они были прелестны? – спросила Мэри.

– О, намного прелестнее, чем вы можете себе представить, я едва мог поверить в это, когда держал их в руках, – ответил Ричард Куин с полным ртом хлеба с джемом. – Этот мужчина и его жена обожают своих голубей, они адвентисты седьмого дня, а это значит, что им нельзя пить ни чай, ни кофе, ни пиво, ни вино, ни виски, так что вместо этого они пьянеют от голубей.

– А слушать воркование приятно, когда ты совсем рядом с ними? – спросила мама.

– Да, – ответил Ричард Куин, – и так забавно чувствовать, как оно прокатывается по их телам, оно требует гораздо большей собранности, чем вы думаете, голуби вкладывают в него всех себя. Но самое замечательное – это как они летают. Тот мужчина разрешил мне их позапускать. О, не самых лучших, не спортивных. Тех нужно выпускать с голубятни и обращаться с ними очень бережно. Но были и другие, не такие важные, и он научил меня их запускать.

Он встал позади чайного стола, и от него исходил свет.

– Берете голубя, подбрасываете его в воздух, будто мячик, – и он взлетает. Это как если бы вы играли в кегли и ваш шар ожил. – Брат два или три раза вскинул руку к потолку, и его согнутая ладонь дрожала от воспоминания о пережитом удовольствии. – Мама, тебе понравилось бы это чувство, – сказал он, снова усаживаясь за еду.

– Конечно, – завороженно отозвалась она.

– Что ж, я как-нибудь возьму тебя с собой, – сказал Ричард Куин.

– А ему не покажется странным, что такая взрослая женщина, как я, хочет это сделать? – с тоской спросила мама.

– Нет-нет. Видишь ли, я им много про тебя рассказывал, – ответил Ричард Куин.

– А как же уроки? – раздраженно спросила Корделия. – Что с твоими уроками? Ты успеешь приготовить уроки?

– О, с этим все будет в порядке, – сказал он.

– Неужели? – спросила она. – У тебя есть хоть какая-то надежда получить ту стипендию?

Глаза Ричарда Куина сузились, казалось, он с трудом удержался от резкости.

– Разве ты не хочешь поступить в Оксфорд? – напирала Корделия.

Его глаза снова расширились.

– Да, очень хочу, – ответил он. – Словами не описать, что бы я почувствовал, если бы мог быть уверен, что поступлю в Оксфорд.

Всех нас, кроме Корделии, удивила его серьезность, потому что он, казалось, заботился о завтрашнем дне не больше, чем полевые лилии, что нас не беспокоило, поскольку мы знали, что брат принадлежит к лилиям, а не к сорнякам.

– Да, – с растущим ожесточением наседала Корделия, – но уверен ли ты, что тебе стоит поступать в Оксфорд? Не лучше ли попробовать себя в музыкальной карьере?

Он поморщился.

– Как ты боишься, когда думаешь, что кому-то удастся сделать то, чего он хочет. Минуту назад ты бранила меня за то, что я недостаточно усердно занимаюсь, чтобы получить стипендию в Оксфорде, а теперь, стоило мне сказать, что я хочу там учиться, ты говоришь, что мне вообще не следует туда поступать.

Корделия была обескуражена, с минуту она таращилась на него так, словно наконец что-то поняла, но поспешила спрятаться за своим гневом и прокричала в наши веселые лица:

– Вы все безнадежны! Это несправедливо по отношению к мальчику. Ричард Куин, ты должен определиться со своим будущим. Я бы хотела, чтобы ты пожертвовал одним из вечеров, которые попусту тратишь на свои игры, и провел его с отцом Алана.

– Как раз об этом я вчера и договорился, – сказал Ричард Куин. – Он узнал, как хорошо я катаюсь на коньках, и на следующей неделе мы вместе пойдем на каток «Принц», чтобы я дал ему пару советов.

Наш смех рассердил Корделию, и она ушла от нас. В прихожей, поцеловав меня на прощание, сестра кротко сказала мне:

– Простите, что я сержусь на Ричарда Куина. Но я так беспокоюсь, что он станет для всех вас обузой…

Я холодно промолчала. Мы с Мэри вполне могли занять достаточно денег по нашим действующим ангажементам, чтобы отправить Ричарда Куина в Оксфорд, и я была в ярости, потому что Корделия снова, как и в дни своей убыточной карьеры скрипачки-вундеркинда, притворялась, будто она единственная опора нашей семьи, а остальные из нас – сумасброды, неспособные себя содержать. Но мой гнев ввел ее в своего рода транс. Она уставилась на меня и, поднеся дрожащий палец к губам, прошептала:

– …и позором. – И вышла в темноту, торопясь обратно к Алану.

Случилось так, что она не сразу узнала, что Ричард Куин не смог получить стипендию в Оксфорде, но выиграл именную стипендию в Новом колледже[90] и сразу же отправился к мистеру Морпурго, чтобы попросить того одолжить деньги и компенсировать разницу между стипендией и вероятными расходами, так что нашему брату не нужно было ничего брать ни у мамы, ни у Мэри, ни у меня. Ни я, ни Мэри не написали ей об этом просто потому, что почти никогда не думали о ней, кроме тех случаев, когда она появлялась перед нами. Мама тоже не написала, но это было потому, что она становилась заметно отчужденной и вялой. Мама все меньше играла на фортепиано и частенько не открывала его целый день. Мы не были уверены, больна ли она или то, что мы видели, было результатом возраста, потому что она вышла замуж позже, чем это было принято для женщин в то время, и была намного старше, чем матери наших ровесников. Мы отвели ее к специалисту на Харли-стрит, но он не нашел у нее никакой болезни, и, поскольку она, казалось, не испытывала боли и не беспокоилась за себя, мы загнали наше ощущение, что мама изменилась, в глубину сознания. Но то, что, несмотря на свою решимость удержать Корделию в нашем кругу, она не написала ей об успехе Ричарда Куина, было признаком этой перемены. А сам Ричард Куин не написал Корделии, потому что ее сомнения в его будущем были его единственным больным местом. Раньше мы никогда не видели, чтобы он грустил из-за чего-то, кроме того единственного несчастья, при мысли о котором у всех нас до сих пор наворачивались слезы, – потери нашего отца. Все события, за исключением этого, казались Ричарду Куину либо приятными, либо способными стать таковыми или почти таковыми при помощи смеха или его особой безобидной хитрости. Но когда Корделия сказала, что ему не следует поступать в Оксфорд, и дала понять, что считает его никчемным, я увидела, как глаза брата на мгновение погасли. Это было почти как если бы ее мнение было правильным и она заставляла Ричарда Куина признать вину, которую он до тех пор всегда лживо отрицал. Именно поэтому он и не написал ей о своей стипендии. Но на следующий день после того, как все устроилось, брат случайно встретил Рейчел Хоутон-Беннет, и та передала новость Корделии, которая уже к середине дня была у нас.

У нас имелась для нее еще более свежая новость, но она не желала ее слушать. Мы жалели об этом, потому что новость эта всех нас обрадовала. В тот день около полудня я стояла в прихожей, читая газетную вырезку; мы ненавидели письма, нам не хватало на них времени, и мы всегда оставляли их на столике в прихожей и читали, когда выдавалась свободная минутка. Всеми нашими выступлениями занимались наши агенты, и мы установили телефон, так что это работало довольно хорошо. Потом я услышала, как кто-то стучит, открыла входную дверь и обнаружила на пороге высокую бледную девушку примерно моего возраста.

– Я надеялась, что вы всё еще здесь живете, – без выражения произнесла она, и я узнала Нэнси Филлипс.

Я втянула ее внутрь и позвала остальных, мама, Мэри и Кейт вышли, и мы были так рады видеть Нэнси, что еще долго простояли в прихожей. Она сказала, что у нее все хорошо; и ее можно было бы назвать красивой, если бы не бесцветность и робость, которые придавали нерешительность и невыразительность не только ее движениям, но и чертам ее лица. Она не слишком приятно провела время, прошедшее с нашей последней встречи. Сказала, что с большим облегчением читала о нас с Мэри в газетах, потому что ее собственная жизнь была бедна на события. Оказалось, что с тех пор как она окончила школу, ее ничему не обучали и она просто сидела дома с тетей Кларой.

Тут мама схватила ее за руку и сказала:

– Снимай шляпу и пальто. Хочешь остаться на ночь? У нас есть свободная кровать.

А Кейт добавила:

– Еды много, теперь у меня гораздо больше продуктов для готовки, чем раньше.

Безделье Нэнси беспокоило маму и всех нас, еще когда она была школьницей. Оно казалось таким душераздирающим. Мы работали в удовольствие, мама наслаждалась нашей работой, как будто заново проживала свою молодость, а Кейт, в отличие от нас, никогда не забывала читать наши вырезки из прессы и любила, когда нам дарили цветы. Но у Нэнси не было ни работы, ни знакомых, которые работали. У нее не было ничего. Она знала это, она печально посмотрела на маму и сказала об этом, и подтвердила это своей бледностью, своей вялостью. Когда Ричард Куин пришел домой на обед, она изумилась, увидев, какой он взрослый; и когда мы сказали ей, что он поступил в Оксфорд, то она очень обрадовалась, а он в благодарность ее расцеловал, что ей очень понравилось, – она стала похожа на ребенка, приложившего к уху ракушку, чтобы послушать шум моря.

За обедом и после него Нэнси в подробностях рассказала нам о своей жизни в Ноттингеме. Она не писала нам, потому что ее дядя Мэт так любил ее отца, что все еще очень злился на ее мать. Его сильно задело, что она настояла на том, чтобы написать тете Лили, и она так и не осмелилась сказать ему, что хочет ее увидеть. Проблема была не в том, что она его боялась, хотя он был человек прямолинейный, даже гордился своей прямолинейностью, он был так прямолинеен, что друзей у него было немного. А дело было в том, что он и его жена так хорошо обошлись с Нэнси. У них было двое собственных сыновей, но оба женились, и один жил в Мельбурне, а другой – в Сингапуре, поэтому они относились к Нэнси и ее брату как к родным детям. Ее глаза были широко открыты от изумления их добротой, но она, казалось, не помнила никаких сцен, которые были бы сформированы и наполнены этой добротой. Я вспомнила, что папа однажды сравнил дядю Мэта с быком, и мне казалось вероятным, что Нэнси испытала такую же скуку, какая могла бы постигнуть юную девушку, удочеренную доброжелательными быком и коровой. Они дали ее брату хорошее образование, он выучился на бухгалтера и уехал в Канаду, где теперь преуспевал. Как ни ужасно, центробежная сила, вызываемая добротой этого прямолинейного человека, гнала ее получателей прочь через континенты. Так что в последние несколько лет Нэнси была совершенно одна со своими дядей и тетей. Но они сделали все возможное, чтобы она не чувствовала себя одинокой, устроили для нее чудесный первый бал и часто возили ее на каникулы в прекрасные гостиницы по всей Англии и Шотландии.

– Думаю, они надеялись, что я выйду замуж, – сказала она нам, – но, конечно, я не очень привлекательна.

Нэнси помолчала, и я удивилась, почему Ричард Куин не сказал ей, что она грациозна и у нее красивые волосы, ведь он хорошо умел успокаивать девушек насчет их внешности. Оливия Хоутон-Беннет очень стеснялась своего высокого роста, и однажды, когда они вошли в комнату, я услышала, как она прошептала ему: «Я ужасно выгляжу?» – на что он с убедительной нерешительностью ответил: «Да, очень. Но я думаю, что это только потому, что ты сутулишься и ползаешь бочком, как краб. Если бы ты выпрямилась, то выглядела бы потрясающе». Но он не попытался успокоить Нэнси, и я поняла почему, когда она продолжила:

– И конечно же, все знают, кто я. Тетя Клара и дядя Мэт думали, что никто не догадается, поскольку они заставили нас сменить фамилию. Я перестала быть Нэнси Филлипс с тех пор, как уехала из вашего дома. Они заставили меня называть себя Нэнси Кингстон. В этом есть определенный смысл: до замужества мою бабушку по отцу, мать дяди Мэта, звали Нэнси Кингстон. Но все равно оно звучит как глупое, выдуманное имя. Оно не мое.

Она с отвращением провела пальцами по краю стола перед собой и уронила руку себе на колени. У нее не было работы, у нее отняли ее собственное имя, у нее не было ничего.

– Вдобавок это оказалось бесполезно, – продолжала она. – В Ноттингеме все поняли, кто мы такие, как только нас туда привезли, и, разумеется, никто не хочет на мне жениться. – Хорошо, что Ричард Куин не сказал ей, что она красивая: если бы он убедил ее в этом, Нэнси бы только укрепилась в уверенности, что никто не берет ее замуж, потому что она дочь убийцы. – А я и сама не захотела бы выйти замуж за человека, который считает, что в том, что моя мать убила моего отца, нет ничего такого.

– Я так рада, что ты выросла разумной девочкой, – сказала мама. – Ты совершенно правильно на это смотришь.

– Это было ужасное преступление, – сказала Нэнси и зевнула, словно так долго размышляла о поступке своей матери, что теперь он не вызывал у нее ничего, кроме скуки.

– Ужасное, – согласилась мама, – и твоя мать первой это признаёт.

– Разве? – спросила Нэнси. – Я всегда думала, что она притворялась невиновной.

– Это было сначала, – ответила мама. – Полагаю, поначалу все мы повели бы себя так же. Но теперь она совершенно изменилась. Сейчас никто не может смотреть на нее свысока.

Нэнси встрепенулась, с недоверием глянула на нее и умолкла.

– Значит, все в порядке, – сказала она наконец. – Ну, то есть можно думать об этом определенным образом. В Ноттингеме мы никогда не говорили об этом, и это было ужасно. Непременно расскажите мне об этом попозже. Надеюсь, вы не против, что я говорю об этом перед всеми вами, но мне было так тяжело, а вы всегда, казалось, могли понять все на свете.

Мы все сказали, что она может говорить об этом сколько угодно, а мама спросила о том, не хочет ли она пудинга, и Нэнси ответила:

– Конечно, хочу, я ела этот пудинг, когда мы с тетей Лили жили у вас, и часто рассказывала о нем тете Кларе, но нам никогда не удавалось найти повара, который смог бы его приготовить.

Мама обрадовалась, потому что это был странный пудинг, в который требовалось вмешивать малиновый джем и варить его на водяной бане в открытой форме, не накрывая ни тканью, ни промасленной бумагой, и никто, кроме нее, не мог приготовить его правильно. У Кейт он никогда не получался. Потом Нэнси стала вспоминать, как мы вместе мыли головы и ели жареные каштаны у огня и обо всех наших глупых шутках, а после еды сказала:

– Я не хочу идти наперекор дяде Мэту и тете Кларе: они уже старенькие, они были намного старше папы и они были ко мне очень добры. Но я сказала, что хочу съездить в Лондон в театр с еще одной девушкой, потому что я должна сделать что-то, чтобы… чтобы быть той, кто я на самом деле. Я должна повидаться с тетей Лили, правда должна. Но это очень обидит дядю Мэта и тетю Клару, потому что они говорят, что она работает подавальщицей, да еще не в приличной гостинице, а в обыкновенном трактире.

– Но это замечательное место, – возразила Мэри, и мы стали наперебой рассказывать, как там чудесно, как мы любим гостить в «Псе и утке» и какие славные дядя Лен и тетя Милли.

– Значит, и с этим все в порядке, – сказала Нэнси. – А что мне надо сделать, чтобы навестить маму?

– Я как раз к этому подходила, – ответила мама, – но прежде, чем мы поговорим об этом, позвольте мне сказать… Дети, вы должны меня послушать. Вы трое в последнее время добились больших успехов, а теперь к вам вернулась Нэнси, но это не должно вводить вас в заблуждение, что вам всегда будет легко. Но идем же в гостиную, Нэнси, и мы расскажем тебе, где твоя мать, и обсудим, как лучше поступить.

Мы разошлись кто куда: Мэри ушла заниматься в музыкальную комнату, которую мистер Морпурго построил для нас в подарок на Рождество в дальнем конце конюшни за такую маленькую сумму, что ее удивительно вспоминать, а Ричард Куин поднялся к себе. Он по-прежнему спал в мансарде, хотя мог бы занять комнату Корделии. Он говорил, что был там слишком счастлив, чтобы ее покинуть. Я пошла искать Кейт, и мы придумывали, чем угостить Нэнси, если она останется на ужин, когда вошла Корделия. Я рассказала ей о Нэнси, но сестра не очень заинтересовалась.

– Как замечательно, дорогая, но где Ричард Куин? – спросила она.

– О, разумеется, ты же не видела его с тех пор, как он узнал новость, ты его еще не поздравила, – сказала я. – Пойдем наверх, он в своей комнате. – Я побежала впереди нее, крича: – Ричард Куин, Ричард Куин, еще одна сестра пришла тебе польстить!

Мы нашли его лежащим на кровати, перед ним была открыта «Жизнь на Миссисипи» Марка Твена, а в руке он держал варган. Его забавляло играть фразы настоящей музыки на этом скромном инструменте, внезапно поднося его к губам во время чтения и, не отрываясь от книги, дважды или трижды извлекать из него ноты. У брата была способность делать два дела одновременно, которая приводит в ярость тех, у кого ее нет. Когда мы вошли, он не поднялся, а взял варган и поприветствовал нас звуками, эквивалентными грому труб, но прервался на полпути, чтобы освободить рот и сказать: «Корделия, какая ты красивая в этой черной шапке!» Так оно и было, это была одна из тех длинношерстных, шелковистых бобровых шапок, которые мы тогда носили, и под ней ее золотисто-рыжие волосы и персиковый цвет лица выглядели восхитительно.

– Почему ты валяешься в постели посреди дня? – спросила Корделия. – Ты должен быть на улице. – Она отвернулась, чтобы придать себе уверенности, посмотрев на свое безупречное совершенство в зеркале, и неопределенно сказала его глубине: – На улице или где-то в этом роде.

Лицо Ричарда Куина посерело. Он-то ожидал, что она наконец его похвалит.

– И на чем это ты играл? На варгане?

– Я часто на нем играю, – ответил он, с улыбкой приподнявшись на локте и нахмурив брови, словно очень хотел ей угодить, но понимал, что это практически невозможно.

– Что за странная причуда, – сказала она со своей обычной раздражительностью. – Это ужасный инструмент, на нем играют рассыльные на улицах. Надеюсь, ты не играешь на улице?

Он со смехом упал обратно на подушки:

– Только когда прохожу мимо Коллегии юристов.

– Или мимо Колледжа наставников, – сказала я. Названия всех этих мест забавляли нас, когда мы слышали их в детстве.

– Или мимо «Негретти и Замбра»[91], – добавил Ричард Куин. – Вообще-то я останавливаюсь перед их конторой и, как могу, исполняю для них «Афинские развалины»[92] на варгане.

– Но Негретти это не нравится, и он стучит в окно щипцами, которыми завивает свои длинные черные локоны, – сказала я.

– О, ему это очень нравится, но это отвлекает Замбру, который вечно составляет гороскопы, – произнес он.

– Вы слишком взрослые для этой нескончаемой чепухи, – заметила Корделия.

– Мы занимаемся и другими вещами, – сказала я. – Мы с Мэри немного играем на фортепиано, а Ричард Куин выиграл стипендию в Новом колледже.

– Да, как раз об этом я и хочу поговорить, – с негодованием выпалила Корделия.

– Что об этом можно сказать, кроме того, что это очень хорошо? – спросила я.

– Я не причиню никому расходов, – мягко произнес Ричард Куин. – Я договорился с мистером Морпурго, что он одолжит мне денег в дополнение к стипендии, а я постепенно с ним расплачусь.

– Постепенно, – с безнадежным смешком повторила Корделия. – Именно на это я и хочу тебе указать. Это огромный долг. Было бы стыдно не вернуть его после всего, что сделал для нас мистер Морпурго. Ты действительно чувствуешь себя способным взять на себя такую тяжелую ответственность? Ты действительно хочешь отдать в залог все свое будущее?

– Если бы я мог что-то на этом выручить, то обязательно бы это сделал, – ответил Ричард Куин. Он поднес к губам варган и, закатив глаза, сыграл начальную фразу Se vuol ballare[93] из «Свадьбы Фигаро», придав ей интонацию коварства и алчности. – Я Шейлок[94], я Фейгин[95]… Не могу вспомнить больше никаких злокозненных евреев… Я бесчестный кузен Дизраэли[96], у него наверняка был кузен. Но, Корделия, не будь дурой. Я жаден, как Шейлок, я гнусно и изворотливо цепляюсь за Оксфорд. Но в то же время я неправ, потому что совершенно ничего не замышляю. Ты боишься, что я поступлю в Оксфорд и не буду ничего делать? Я не могу свернуть с пути истинного в двух противоположных направлениях. Скажи честно, что, по-твоему, со мной не так? Почему ты за меня так боишься?

Она поднесла ко рту сжатые кулаки, покачнулась, ссутулив плечи, и, несмотря на свою молодость и красоту, на минуту показалась такой же одинокой, как король Лир, скитающийся по пустой степи. Затем опомнилась и торопливо, неискренне сказала, что он неправильно ее понял, что она вовсе не считает, будто с ним что-то не так, а просто беспокоится, потому что мы безотцовщины, а мама так долго жила вдали от мира, а мальчикам так трудно найти свой путь в жизни, а ею движет исключительно любовь к нему. Но дурное предчувствие приводило ее в такое смятение, что она не могла закончить ни одной фразы. Ричард Куин снова приподнялся на локте и посмотрел на нее.

– Скажи мне, что ты видишь в моем будущем, – настойчиво произнес он.

Мы оба знали, что сестру тревожит не просто дурное предчувствие, а предвидение. Ее взгляд остановился на точке пространства, где ничего не было, дыхание стало неровным, губы пересохли. Но меня удивляет, что он захотел узнать, что она видела, ведь Корделия явно была не в ладах со своим даром и не могла ни контролировать его, ни отдаться ему. Я спрашивала себя: «Не признал ли брат за собой какой-то недостаток, который из всех нас заметила только она, и не пытается ли выяснить, доведет ли он его до той же беды, что постигла нашего отца?» Я молилась, чтобы эта беда обрушилась на меня вместо него, и в момент пассивности, который следует за горячей молитвой, как тишина за взрывом, поняла, что никакого изъяна нет и беды не будет.

Я подошла, села на его кровать и сказала:

– Но все в порядке.

Взяла варган и сыграла ему фразу, не помню какую, которая тоже говорила: «Но все в порядке». Ричард Куин забрал его из моей руки и сыграл мне в ответ фразу, которую я не узнала и не поняла.

– Этот ужасный шум, – сказала Корделия, закрывая уши.

Он рассмеялся над ней и спросил:

– Но скажи же, скажи. Чего ты боишься? Что, по-твоему, со мной произойдет?

– Все это так трудно, – жалобно ответила Корделия. – Поступать в Оксфорд без всякой подготовки, мы все так плохо воспитаны и поначалу совсем не было денег; тебе никогда не понять, никому из вас не понять, как ужасно мне пришлось, потому что я старшая. А сейчас денег слишком много, или, вернее, они приходят в дом слишком легко, Мэри и Роуз добились такого необыкновенного успеха почти без всяких усилий. Я так боюсь, что ты утратишь чувство меры и влезешь в долги.

Секунду он молчал. Потом его кровать затряслась от смеха.

– Чего не потерпит ректор, так это эклеров.

– Эклеров? – переспросила Корделия.

– Миллионов эклеров. Свежих эклеров каждое утро. С фамильным гербом из сахарной глазури.

– О, будь же серьезен! – взмолилась она.

– Эклеры. Шоколадные эклеры. Кофейные эклеры. Но только не с начинкой из заварного крема. Исключительно со сливками.

– Ну еще бы, – сказала я, – эклеры с заварным кремом – это подделка.

– Но в гигантском эклере сливок не будет. За него-то меня и отчислят.

– А что же будет у него внутри? – спросила я.

– Профессиональная танцовщица. Я распоряжусь, чтобы его доставили во двор в ночь на мой день рождения, и она будет танцевать обнаженной, а Негретти и Замбра будут играть на треугольнике и флейте…

– Не будут, – сказала я. – Они ужасно чопорные.

– Я их одурачу, – сказал Ричард Куин. – Поставлю их спиной к гигантскому эклеру и подвешу перед ними кобру; как ты знаешь, они забывают обо всем, когда им выпадает шанс заклинать змей.

– Прекратите этот идиотизм, – сказала Корделия. Она загремела изножьем его кровати и крикнула: – Я не думаю, что тебе вообще следует ехать в Оксфорд!

– Корделия, – взмолился он, – прошу тебя, пожалуйста, порадуйся, что я могу поехать в Оксфорд. Словами не передать, как сильно я хочу быть там. Я бы все отдал, чтобы быть уверенным, что я там буду. В садах Нового колледжа. На реке.

– В садах! На реке! – с горечью воскликнула она. – Ты никогда не думаешь о труде. О том, чтобы стать как обычные люди и получить возможность жить обычной жизнью. Ты думаешь только об удовольствиях. Да-да, – сказала себе Корделия, обхватив лицо ладонями, – поэтому все и пойдет не так.

– Что пойдет не так? – с нетерпением спросил он и потряс ее за плечо, когда она не ответила. Потом брат взглянул в ее потерянное лицо, опустил руку, повалился на кровать и снова начал:

– Эклеры. Эклеры. Гигантских эклеров будет два. Во втором…

– Будь серьезен, – умоляла Корделия, – будь серьезен.

Но мы узнали мамин голос, зовущий снизу:

– Роуз! Корделия с тобой? Приведи ее вниз повидать Нэнси. – И услышали, как Нэнси крикнула:

– Корделия и Роуз! Какая удача, что вы сегодня здесь!

– Пойдем, ты должна с ней повидаться: ей будет обидно, если ты сейчас же не придешь. Она так рада, что вернулась, – сказала я Корделии.

Мы вышли на лестничную площадку, перегнулись через перила, и увидели лицо Нэнси, утонувшее в тенях нашего маленького дома, словно цветок, затопленный наводнением.

– Как ты шикарно выглядишь! – сказала она Корделии. – Если бы я встретила тебя на улице, то сразу же поняла бы, что ты замужняя дама. – Последовала пауза, во время которой Корделия смеялась и прихорашивалась. – У тебя хороший муж? – продолжала Нэнси так простодушно, что мы все рассмеялись, а Корделия ответила, что она должна прийти к ней на чай и выяснить это сама. Нэнси хотела знать все о ее доме, и Корделия рассказывала ей о нем, пока мама не произнесла:

– Нэнси вот-вот свернет себе шею, спускайтесь и поговорите с ней на одном уровне.

Доброе лицо Корделии омрачилось, и она оглянулась через плечо на открытую дверь в спальню Ричарда Куина.

– Сейчас, сейчас! – отозвалась она и вернулась, чтобы завершить взятую на себя задачу. Я последовала за ней, собираясь вмешаться и вступиться за брата, сказав ей, что он не хуже нас с Мэри способен пережить ее постоянное пренебрежение и что он будет успевать в Оксфорде так же хорошо, как мы в «Атенее» и «Принце Альберте».

Но за те несколько минут, что мы отсутствовали, наш брат уснул. Он не притворялся. Его черты не были оборонительно отрешенными, тело не было преднамеренно и полностью расслабленно. Рот его тревожно кривился, брови хмурились, он уронил варган на одеяло, но его кулаки были сжаты. Ричард Куин лежал в неестественной позе, он не стал задерживаться, чтобы сгруппироваться, прежде чем сбежать из мира бодрствования. Но его лицо, тонувшее щекой в подушке, было нежным и сияющим, как полумесяц, а поза была такой, будто он бежал и выигрывал соревнование по бегу в мире с другим количеством измерений, где атлеты могли состязаться в скорости в горизонтальном положении и не двигаясь с места. Мне хотелось остаться с ним, но это казалось неправильным. Корделия двинулась к кровати. Ей всегда нравилось будить спящих; и действительно, это самое значительное изменение в состоянии своего ближнего, какое мы можем вызвать, за исключением того, чтобы убить его или произвести его на свет. Но ее рука опустилась, и мы молча стояли, глядя на брата сверху. В холодном свете, падающем с зимнего неба в высокие окна мансарды, он выглядел очень красивым. Мы вышли и оставили его спать в его тесной комнатке, в четырех наклонных стенах, увешанных его музыкальными инструментами, боксерскими перчатками, фехтовальными рапирами, ракетками и битами.

Глава 8

Мы не удивились, когда пришла война, потому что слышали, как наш отец предрекал ее все наше детство. Из его слов мы также знали, что она не будет короткой, что она не закончится при нашей жизни. Государство, говорил он нам, отняло у граждан столько власти, что ему не нужно было принимать во внимание моральные суждения простых людей, поэтому оно могло совершать преступления и было захвачено преступниками, которые увидели возможность и могли использовать ее для совершения преступлений в национальном масштабе и будут убивать и грабить не людей, а целые народы. Кроме того, нас предупреждала наша музыка. Великая музыка в некотором смысле безмятежна; она уверена в ценностях, которые провозглашает. Но она также в ужасе, потому что эти ценности под угрозой, и она не уверена, восторжествуют ли они в этом мире, и, разумеется, музыка – это миссионерская попытка колонизировать землю ради империалистического рая. Так что август тысяча девятьсот четырнадцатого года поразил нас не так сильно, как многих других. Более того, у нас нашлись свои утешения. Нам было доказано, что музыка не поднимает шум на пустом месте и что лица наших родителей лишились обычного спокойствия и были искажены не безумием, а подлинным духом пророчества.

Когда разразилась война, мы только что въехали в дом в Норфолке, который сдал нам на два отпускных месяца сэр Джордж Курц, еврейский финансист, чья жена-австрийка, бывшая скрипачка, очень нам симпатизировала. Сами они жили в огромном особняке семнадцатого века в паре миль от него, а в этом маленьком георгианском доме на принадлежавшей им земле принимали тех своих друзей, которые, будучи музыкантами, художниками или писателями, не любили гостить у кого-то дома. Он стоял высоко на обращенном к суше склоне одного из холмов, лежащих между длинным песчаным побережьем и восточно-английской равниной. Воздух был соленым, и, когда ветер дул куда следует, мы слышали, как Северное море бьется о песок, но не видели его. За домом лужайка круто поднималась, превращаясь в осыпающийся утес. Наши окна смотрели на бронзовую чашу кукурузных полей, где в ложбинке меж холмов беленая деревня обступала церковную башню, а лента дороги, струившаяся через чашу, убегала в синюю даль ровных сельскохозяйственных земель. Мы думали, что нам там понравится, потому что наши хозяева по своей доброте оставили нам двоих слуг, а это значило, что Кейт могла отправиться в отпуск и маме не пришлось бы идти в бюро по найму. Странно было обнаружить, что мы получим там такую же острую рану, какую нанесла нам потеря отца. Дни того великолепного лета наполняли чашу кукурузных полей под нами светом, который превращал кукурузу из бронзы в медь, а дом – тьмой страха. Мы беспокоились не за себя, ибо там были только мама, Мэри и я. Мы боялись за Ричарда Куина. Если бы мы узнали, что нас всех убьют, то не испугались бы, а лишь исполнились благоговения, предвидя огненное вознесение, которое часто предсказывала наша музыка и в возможности которого нас убедило все мамино существо. Но сейчас одному из нас, самому младшему, предстояло идти навстречу смерти в одиночку.

Он был в походе в Уэльсе, а четвертого августа должен был ехать к нам через всю страну на машине, которую купил на деньги, заработанные игрой в танцевальном оркестре, французском спортивном автомобиле марки, которая давно уже исчезла. Мы провели день, сидя в саду, глядя вниз на ленту дороги, бегущую через чашу кукурузных полей. Было жарко, и нам хотелось искупаться во второй раз настолько скоро после обеда, насколько будет безопасно, хотя купание казалось в тот момент таким же опасным, как и все остальное, и приходилось плавать с утомительной осторожностью. Но в любом случае нам не хотелось оставлять маму. Казалось несомненным, что немцы оккупируют Бельгию и что Англии придется вступить в войну, хотя мы не могли получить более свежих новостей, чем те, что принесли нам утренние газеты. Курцев мы расспросить не могли, потому что они были в Шотландии, а ни с кем из соседей мы еще не познакомились. Маме бы нездоровилось, даже если бы не эта крайняя неопределенность. Она очень похудела и ослабла, и ее часто мучили приступы быстрого поверхностного дыхания. Один из таких приступов случился у нее сразу после чая, когда мы сидели на лужайке.

Справившись с ним, она, не сводя глаз с дороги, сказала:

– Я теперь такая бесполезная. Я потеряла представление о том, как вещи происходят, как они делаются, что они такое. Когда вы, девочки, были на пляже, я гуляла по саду и поймала себя на том, что смотрю на яблоки и думаю: «Что это за круглые штуки? Почему они висят на этих деревяшках?» А когда я обернулась на дом, мне не показалось бы неестественным, если бы они улетели, как сидевшие на ветках птицы, хотя, опять-таки, я бы поверила, если бы мне сказали, что они сделаны из бумаги и их прикрепили кнопками мужчины в зеленых фартуках. Поезд моего разума отходит со станции и оставляет мое тело на перроне. – Вдруг она воскликнула: – Смотрите, вон он, внизу, на дороге!

Его машина была странного, резкого фиолетово-серого цвета. Яркая точка протряслась через чашу, скрылась из виду, свернув на дорогу, изгибавшуюся вверх по холму к нашему дому, и с пыхтением и фырканьем выехала на подъездную аллею. Из кабины выпрыгнул Ричард Куин, и мы увидели, что он встревожен, как и мы. Брат остался возле машины и крикнул через клумбы какой-то срочный вопрос, которого мы не расслышали.

Мама с трудом поднялась на ноги и крикнула:

– Это война?

Но ее голос был слишком слаб, чтобы достичь Ричарда Куина. Он перепрыгнул через клумбу и побежал к нам по лужайке, повторяя свой вопрос. Мама дрожала так сильно, что упала бы, если бы мы с Мэри не подхватили ее на руки. Мы бережно опустили маму на стул и стали ждать, что сообщит нам брат.

– Не может быть, – выдохнула мама, – чтобы ты в самом деле спрашивал, есть ли в доме холодильник.

– Именно так, – ответил он. – Видишь ли, мама, я выехал из Уэльса вчера днем, а ночь провел в Уорике, а сегодня утром преодолел такое расстояние, что оказался всего в трех милях от Пауэрклифа, а я часто слышал, что это славный старинный рыбацкий городок. До вас было еще двадцать миль, так что я поехал туда и перекусил сэндвичами с сыром и выпил пива в пабе у гавани. Там было полно рыбаков, и я спросил их о том, что слышно о войне, и они не знали; похоже, их интересовало только, не запретят ли им выходить в море. Ужасно славные парни. Потом пришли другие парни, члены Союза банковских служащих, которые расположились лагерем неподалеку и плавали под парусом. Их война беспокоила немного больше. Они тоже были очень славные. Потом вошли два здоровяка и стали играть в дартс с рыбаками, они выпили пару стаканчиков и, похоже, немного захмелели, а потом начали спорить с рыбаками и банковскими клерками на сто против одного, что обыграют всех их в дартс, стоя на головах, так что я понял, что они лесорубы.

– Как ты понял, что они лесорубы? – спросила мама, позабыв о войне.

– Как-то раз двое из них пришли в «Пса и утку» и начали биться об заклад, и дядя Лен их остановил, но разрешил им остаться в пабе и заниматься своими делами и угостил их выпивкой за счет заведения, – ответил Ричард Куин. – Видите ли, лесорубы – отличные ребята, практически акробаты: мне часто хотелось отпроситься на несколько недель с учебы и выучиться азам их ремесла. Когда надо срубить верхушку дерева, им приходится делать страшные вещи – например, лежать на спине на узкой ветке и отпиливать ветку над собой, – а еще им часто приходится за работой висеть вверх тормашками, так что им относительно легко играть в дартс, стоя на голове. Встаете на голову, поддерживая себя одной рукой, другой рукой бросаете, а между бросками вскакиваете на ноги, чтобы кровь отлила от головы. Те ребята в «Псе и утке» показали мне, как это делается, и я тренировался. Так вот, большинство людей не знают, что лесорубы это умеют, а если бы и знали, то никто не может отличить лесоруба от любого другого человека. Так что когда лесорубы путешествуют по стране с одного места работы на другое, то они заходят в пабы и пропускают по паре стаканчиков, и люди думают, что они напились. И когда они спорят с людьми, что смогут обыграть их в дартс, стоя вверх ногами, те считают, что это потому, что они напились, и принимают пари, и, разумеется, лесорубы всегда выигрывают.

– Это нечестно, – возмутилась Мэри.

– Никто из них не честен, – сказал Ричард Куин. – Те, кто принимает пари, думают, что смогут нажиться на пьяных. Да и вообще, лесорубам приходится очень тяжело, я их не виню. Работа гонит их по всей стране, они проводят на одном месте не дольше, чем несколько недель, у них убогие дома, и никто не хочет за них замуж, а постарев, они падают с деревьев или подхватывают воспаление легких и умирают в больницах. Не вижу, почему бы им не вытянуть немного денег из тех, кто обычно живет гораздо более спокойной жизнью. Так что сначала я не стал разоблачать этих лесорубов, но потом подумал, что они слишком уж обобрали рыбаков и клерков, а те продолжали выставлять своих лучших людей и все равно проигрывали. Хотя война, казалось, никого особенно не интересовала, мы все пили гораздо больше, чем обычно. Так что я сам вызвался на пари, и они подумали, что я пьян, и дали мне огромный коэффициент, и я их обыграл, ведь я намного моложе; и они тягались со мной снова и снова, но я всегда выигрывал, а потом отказался забрать выигрыш. К этому времени все смеялись и кричали, а хозяин все повторял, что не позволит продолжать этот балаган в его пабе. И они его обругали, а когда я сказал, что мне пора, и так и не взял свой выигрыш, лесорубы пошли и купили мне гору омаров и положили их мне в машину, и это превратилось в своего рода шутку. Рыбаки сбегали домой и принесли омаров, которых варили их жены, и часть из них купили клерки. И я уехал по колено в омарах. Так что если здесь нет холодильника, мы пропали. Завтра мы можем сколько-то раздать. Но я слишком устал с дороги, чтобы позаботиться об этом сегодня вечером.

– Холодильник есть, – сказала мама. – Этот дом производит собственное электричество. Курцы – добрейшие люди.

– Я никогда не могла наесться омарами, – сказала Мэри. – Возможно, завтра раздавать останется не так уж много.

– Дети, не забывайте, что от омаров бывает несварение, – напомнила мама.

– До сих пор никто из твоих детей ни разу не ел ничего, что не мог бы переварить, – заявила я. – Вопрос только в том, останется ли завтра хоть сколько-то омаров, чтобы их раздавать.

Но в машине их лежало около трех дюжин, и они едва поместились в холодильнике. Мы замечательно поужинали; а потом, после того как мама счастливой легла спать, а Мэри села за фортепиано, мы с Ричардом Куином гуляли по лужайке в мягкой августовской темноте.

– Жаль, что женщины не могут ходить в пабы, – сказала я. – Дядя Лен разрешает нам сидеть в пабе при «Псе и утке», когда посетителей не очень много, и мне всегда там нравится. И в Пауэрклифе, наверное, было весело.

– Да, славная вышла потеха, – отозвался он. – Но было странно находиться со всеми этими людьми и чувствовать, что тебе так чертовски холодно и одиноко. Где ближайшие дома, где я могу завтра оставить омаров?

– В той деревне, где дорога поворачивает у церкви, где начинаются холмы.

– О, так это довольно близко. Интересно, что за люди там живут?

Мы остановились и посмотрели сквозь ночь на пейзаж. Чаша кукурузных полей под нами, посеребренная светом молодой луны, казалась больше, чем днем; а небо цвета индиго не было ничем, просто пустотой и чудом, в котором подвешены тяжелые звезды. Деревня превратилась в сгусток света, а фермы на возвышенности, которых мы не видели днем, теперь сияли, как глаза диких существ, которые сочли безопасным показаться из укрытия.

– Сегодня ночью я чувствую все, – сказал Ричард Куин. – Я чувствую, как в этих полях растет каждый стебель кукурузы. Я чувствую, как свет вон на той ферме нагревает ламповое стекло. Я чувствую, как камни той церковной башни скреплены известковым раствором. Я представляю, как шестеренки церковных часов жужжат и суетятся перед тем, как пробить время. – Он отошел от меня и шесть или семь раз крикнул свое имя в темноту, а потом вернулся со словами: – Забавно, если повторять свое имя, оно вскоре начинает звучать совершенно бессмысленно. – Но брат еще раз прокричал его прямо в небосвод над головой и мог бы сделать это снова, если бы не прервался, чтобы сказать: – Роуз, Роуз, посмотри на Орион. Звезды сейчас великолепны. Летом с них льется такой жирный, маслянистый свет. Я хотел бы сидеть здесь всю ночь и смотреть, как созвездия обращаются и соскальзывают с краев неба за горизонт. Я ни разу этого не делал. Беда в том, что сон – это тоже хорошо. В мире слишком много хорошего. Когда чем-нибудь наслаждаешься, то всегда упускаешь что-то еще. Но сон – это очень хорошо. Давай спать.

Когда в полдень следующего дня пришли газеты и мы узнали, что Великобритания вступила в войну с Германией, все выпили по стакану хереса, хотя почти никогда не выпивали, и Ричард Куин объяснил нам, что теперь мы можем успокоиться и хорошенько отдохнуть, потому что он подал прошение о зачислении в полк, в котором бедный мистер Морпурго служил в Англо-бурскую войну, и полагает, что его примут, так как за него хлопочет мистер Морпурго, но это займет какое-то время. Так что весь этот прекрасный и ужасный август мы провели там вместе, хотя и не одни. Мы заранее пригласили нескольких гостей и ожидали, что большую часть этого времени с нами пробудет Нэнси Филлипс, потому что Корделия очень ловко положила конец предубеждению дяди Мэта и тети Клары против нашей семьи. Она вспомнила, что у Алана есть родственник, кузен Джордж, живущий на пенсии в окрестностях Ноттингема, который в свое время получил титул. В семействе Хоутон-Беннетов было несколько титулов, и они гордились ими, но этот титул их несколько смущал, потому что был заслужен слишком легко. Остальные были получены за колониальное губернаторство или службу в армии, но кузена Джорджа посвятили в рыцари, потому что король Эдуард посетил промышленный городок, где он служил муниципальным советником во время эпидемии инфлюэнцы, не пощадившей ни мэра, ни его заместителя, так что ему выпало провести королевскую делегацию по новой больнице. Корделия и Алан навестили этого родственника и устроили так, чтобы он с женой сопровождал их во время визита к дяде Мэту и тете Кларе, и те почувствовали себя не вправе стоять между Нэнси и ее знатными друзьями. Так что тем летом она приехала к нам погостить, была очень счастлива и немного влюбилась в Ричарда Куина. Мы поняли это, когда Розамунда приехала на единственные выходные, которые смогла улучить, поскольку уже брала отпуск в том году, и Нэнси, наблюдавшая за ней и Ричардом Куином преданными глазами, беззлобно, но с облегчением сказала: «Как жаль, что они не подходят друг другу по возрасту. Если бы он не был моложе ее, из них могла бы выйти пара».

Но к нам съехались и другие гости, которые не могли делать таких замечаний, которые были так мало с нами знакомы, что никогда не могли говорить о наших отношениях, которые не могли сказать нам ничего, кроме того, что говорят друг другу люди, танцующие или плачущие на улицах под дудку истории. Музыканты, которых мы знали очень мало или не знали совсем, которые собирались провести лето во Франции, Италии или Швейцарии, члены странной армии друзей, завербованные Ричардом Куином, и некоторые из девушек, которые учились с нами в школе или консерватории, по тем или иным причинам докладывали нам о своем прибытии, были приглашены и спали в нашем доме, в большом амбаре высоко на холме или в съемных комнатах по соседству, освобожденных нервными жильцами, поскольку пошли слухи, что Восточная Англия, вероятно, станет театром военного вторжения. Неожиданно к нам приехали Кейт и ее мать, сказав, что не могут вынести разлуки с нами в такое время, тем более что все братья Кейт ушли в море; они помогали по дому, так что двое слуг, оставленных Курцами, не огорчились, и все было хорошо в это время карнавала, предшествовавшее Великому посту, которому предстояло длиться всю нашу жизнь.

Разумеется, нас никогда не покидал трепет перед будущим, никогда не покидала жалость к мужчинам, которые в начале и середине того месяца отправились умирать, а в его конце умерли ожидаемой смертью. Но мы были очень веселы. Мы больше не прогуливались на стороне холма, обращенной к морю, поскольку находились недалеко от того места на побережье, где ожидалась высадка немецких оккупантов, и пески были заняты военными. Но мы купались в реке неподалеку; и как только Курцы вернулись из Шотландии, они разрешили нам бывать на озере в своей части. Кроме того, мы разбредались по полям, помогали с урожаем и каждый по-своему занимались музыкой. К Курцам приехал погостить сероглазый молодой человек по имени Оливер, в котором мы через пару дней признали композитора, чьи произведения исполнялись на концерте в Риджентс-парке, где мы узнали, что получили стипендии. Мы смутились, увидев его снова, потому что он подарил нам свои песенники с автографом, а мы потеряли их по дороге домой, но не по небрежности, а от волнения, и всегда чувствовали, что должны в этом сознаться. С пылом, отчасти вызванным желанием искупить вину, мы снова взялись за флейты и присоединились к исполнению сочиненной им кантаты, по сюжету которой Венера поднималась из моря на курорте южного побережья, когда мэр и муниципалитет открывали новый причал, и увлекала за собой в пучину секретаря муниципального совета, певшего тенором. Нам нравилась его музыка, у которой была нарочито тонкая фактура, поиск экономии, ушедший из викторианской музыки и не возвращенный Элгаром[97]. Мы думали, что нам мог бы понравиться и он сам, если бы его внезапно не отняли у нас так же, как примерно неделей позже у нас отняли Ричарда Куина. Оказалось, что Оливер любил бывать у нас гораздо больше, чем мы думали; прощаясь с мамой и благодаря ее за то время, что он провел в нашем доме, он вдруг потерял дар речи, наклонился и поцеловал ее руку.

– А хаки – такой отвратительный цвет, прежний алый был куда лучше! – воскликнула мама над его склоненной головой.

После отъезда Ричарда Куина остальные задержались всего на несколько дней. К концу недели мы остались одни. Потом мы перебрались к Курцам, а Кейт и ее мать помогли двум слугам навести порядок в доме. У Курцев были прекрасные картины и мебель, но мы смотрели на них словно сквозь толщу воды; двое их сыновей служили в Британском экспедиционном корпусе. К счастью, дом реквизировали под госпиталь, так что им было о чем подумать. Вернувшись домой, мы обнаружили, что все наши вещи тоже стали далекими, отделенными от нас холодной ясной преградой; и что и здесь часть была больше целого. Большой особняк Курцев был умален комнатами, пустовавшими после отъезда их сыновей, а от нашего дома осталась лишь мансарда Ричарда Куина. Мы с Мэри как могли жили дальше. Некоторое время наша карьера продолжалась. Первая мировая война не набросилась вдруг на гражданскую жизнь и не задушила ее, как это сделала Вторая. Просто мы видели, как грибовидное облако разрушения медленно расползается по знакомым предметам, среди которых мы выросли.

Первые двенадцать месяцев мы должны были выполнять существующие контракты и всё еще ездили на гастроли по провинциям. Но в ограничениях, с которыми сразу же столкнулись наши старшие и лучшие, содержался мрачный намек. Прибыв с континента, чтобы совершить английское турне, великие пианисты того времени, Падеревский, Бузони, Рахманинов и Пахман[98], отправлялись к своим любимым среди великих лондонских фортепьянщиков и проводили утро, выбирая подходящий инструмент, который затем возили с собой из города в город. Осенью тысяча девятьсот четырнадцатого года эта практика была прекращена и уже никогда не возродилась. Повышение стоимости рабочей силы и перевозок после войны сделало ее расточительством, какого не могли требовать от своих импресарио даже величайшие виртуозы. Думаю, с точки зрения мистической связи, развивающейся между пианистом и его инструментом, это было гораздо более прискорбно, чем может показаться из технических соображений. Постепенно подобные признаки убедили нас в том, что на некоторое время мир перестанет читать «Тысячу и одну ночь». Путешествия становились всё более и более неудобными, наши гонорары – всё меньше, а приглашения выступать – всё реже.

Но нам повезло в том, что наши несчастья пришлись на время, когда удача причинила бы нам неудобство. До войны мы с Мэри могли соглашаться на любые выступления вдали от дома, зная, что ночью с мамой будет Ричард Куин. Но теперь, когда он был в армии, нам с Мэри приходилось следить, чтобы даты наших выступлений не совпадали и мама не оставалась одна. Даже когда они выпадали на разные дни, мы смотрели на них с недоверием, потому что из-за них могли пропустить одну из побывок Ричарда Куина. Мы ничего так не хотели, как проводить как можно больше времени с братом. Случилось так, что ему понравилось в армии, она ему подходила, и с каждым приездом он становился все более веселым и возмужавшим и все глубже увлекался какой-нибудь освоенной техникой. Мы копили наши купоны на мясо, чтобы купить ему утку, наш сахар, яйца, сливочное масло и сухофрукты, и готовили ему по-настоящему роскошный пудинг с изюмом, открывали одну из бутылок вина, подаренных нам мистером Морпурго, чтобы мы могли угощать гостей, и долго ужинали, а потом садились у огня, и к нам присоединялась Кейт, а он сидел с бокалом в руке, допивая вино, и рассказывал нам об артиллерийском деле и о том, что, если вникнуть в теорию, оно почти так же занимательно, как музыка или крикет. Благодаря его манере держаться в нашем желании не пропустить ни минуты из его побывок не было ничего печального, это была радостная жажда удовольствий. Помню, мы чувствовали себя почти виноватыми, как будто совершали нечто неподобающе легкомысленное, когда приняли приглашение выступить на военном благотворительном мероприятии в Оксфорде в пятницу вечером поздней осенью тысяча девятьсот пятнадцатого года, потому что один из организаторов пообещал, что позволит нам остаться на выходные в домике в его поместье недалеко от лагеря, где размещался полк Ричарда Куина. Нам нравились такие мероприятия, хотя, разумеется, благотворительные концерты – это не концерты: слишком многие посещают их по другим причинам, нежели те, личные, которые только и должны приводить человека на концерт, потому что в таких случаях мы всегда играли милые старые фонтанирующие дуэты, такие как Reposez-vous, bon chevalier[99], Notre amitié est invariable[100] и Рондо ля мажор Шуберта, и Ball-Scenen[101] и Kinderbal[102] Шумана. Они успокаивали наших слушателей и нас своей безмятежной избыточностью. Только в надежном сообществе два человека могли сесть за фортепиано и часами оттачивать исполнение художественной формы, в которой нельзя сказать ничего действительно важного, в которой лишь подтверждается приятность приятного. В Оксфорде мы сыграли три таких дуэта, после чего нас усадили в старомодную повозку – кажется, фаэтон – и повезли по залитой лунным светом Хай-стрит, мимо всех ее башен и арок, гравированных серебром и подчеркнутых угольной тенью, в сельскую местность, где живые изгороди резко блестели, как колючая проволока. Поворот дороги внезапно показал нам лунный свет, расточаемый на широкую реку, которая, я полагаю, была Темзой, в чьих сияющих водах стояли резко очерченные черные тростники с огромными головами-булавами. Примерно через сотню ярдов мы оставили его позади с сожалением, с чувством вины, ведь так неправильно, что эта великолепная красота лежала открытой для глаз, которых там не было. Затем мы прошли пару миль вдоль длинной кирпичной стены и оказались перед высокими воротами, у которых стоял многоугольный готический домик, чьи окна с одной стороны отражали лунный свет. Сонная женщина с накрученными на бигуди волосами открыла дверь и показала нам комнату такой странной формы, что две стоявшие в ней кровати располагались под углом друг к другу. Она сказала: «Сегодня вечером сюда приходил ваш брат», улыбнулась при этом воспоминании и чуть не забыла отдать нам пакет, который он нам оставил. В пакете лежали сэндвичи с лососем и майонезом и записка: «Я оставляю их, потому что вы обе вечно голодны. Утром, ближе к полудню, идите в сторону лагеря. Он в двух милях вверх по дороге. Я вас встречу».

Проснувшись на следующее утро, мы обнаружили, что все сухие ветви деревьев вокруг нас скрыл легкий туман. В воздухе царила атмосфера подвешенной безопасности, очень свойственная тому периоду войны, ветви были очень угрожающими, но не приближались. Женщина принесла нам завтрак в постель с крепким чаем, коричневыми яйцами и настоящим сливочным маслом и сказала, чтобы мы ели сколько влезет, потому что здесь, в деревне, всего в избытке. Но газет не было. Мы лежали и делали вид, что чуть позже придет выпуск «Таймс», где будет написано, что война окончена.

– Оксфорд вчера выглядел красивым, – сказала Мэри. – Если Ричард Куин там бывает, то пригласит нас на танцы.

– Ты же ненавидишь танцы, – заметила я.

– С Ричардом Куином все было бы иначе, – ответила Мэри. – У него наверняка славные друзья.

До полудня было далеко. Мы лентяйничали, пока женщина не принесла бидон горячей воды, и сначала Мэри, а потом я помылись в большом фарфоровом тазу, спустив ночные сорочки до талии и завязав рукава. К этому времени солнце ярко светило над самым туманом, придавая ему цвет топаза. Мы были слегка окрашены им и решили, что мы краснокожие; и Мэри умоляла быть Веноной, потому что ей было невыносимо быть Смеющейся Водой – этим именем, как мы решили в детстве, мечтал зваться зейдлицкий порошок[103], поскольку нет никаких причин полагать, будто вещи не столь тщеславны, как люди. Мы вышли из домика, напевая отрывки из музыки Кольридж-Тейлора[104], которая навела нас на мысли об Альберт-холле, и обсуждали дирижеров, которых мы любили и ненавидели, пока нас не пленил и не поглотил зимний пейзаж. Топазовый туман смыкался вокруг нас плотнее слева, где он поднимался стеной сразу за живой изгородью, чьи голые черные зимние кости были усыпаны темно-багровыми ягодами, чем справа, со стороны букового леса, где он прозрачно простирался вдаль меж его серебряных стволов. Над живой изгородью вились стайки очень маленьких птичек, часть из которых были ярко-желтыми. В лесу стояли лужи черной стеклянной воды, и на их дне заметно гнили размокшие листья, превратившиеся в мягкую растительную пасту, но отчетливые в каждой своей жилке и вмятинке. Кое-где, высоко на стволах деревьев, виднелись наросты бледных, изящно волнистых грибов, а на земле – гроздья поганок, бурых и коренастых, напоминавших детали иллюстраций к уютным детским книгам. Мы не знали, что зимой в сельской местности так интересно; мы думали, что она похожа на пустой и темный оперный театр; и мы никогда не слышали такой тишины. Это был активный принцип. Если мы останавливались, становилось слишком тихо. Мы не испугались, пугаться было нечего. Только мы боялись, что Ричард Куин не выйдет к нам из тумана.

Мы подошли к перекрестку, и Мэри спросила:

– Он сказал держаться прямо?

– Да, но про крутой холм он ничего не говорил, – ответила я. Дорога перед нами резко забирала вверх и исчезала в тумане, который, казалось, начал рассеиваться, но снова посерел. Внезапно он увлажнил нам лица. Мы стояли у калитки, ведущей в поле, где возвышался конический стог сена, разрезанный пополам, с торчащей из среза обезумевшей соломой, рядом лежала сельскохозяйственная машина с ржавыми металлическими зубьями, а кирпичный дом по другую сторону дороги обращал к нам стену без окон.

– Давай подождем здесь, – сказала Мэри. – Мы можем с ним разминуться, все может пойти не так.

Внутри тумана был туман. Сквозь общую серую массу влаги проглядывали облака еще более густой, совершенно белой мглы. Затянутое дымкой солнце в вышине было маленьким и блестящим, как новенький шиллинг.

– Как мы одиноки, – произнесла я.

– Я слышу всякое, – сказала Мэри. – Или это кровь у меня в ушах?

– Это кровь у тебя в ушах, – ответила я. – Но я не уверена.

Мы остановились. Белое облако пролетело мимо и сквозь нас. Мы слышали или не слышали мычание далекого скота.

– Ричард Куин скоро придет, – сказала я. – Он всегда очень опаздывает, когда это не имеет значения, и очень пунктуален, когда это важно.

– Он здесь, – улыбнулась она.

Внезапно он появился из тумана на крутом склоне холма, бегая и прыгая, с непокрытой головой, c фуражкой в руке. Нас он не видел, кричал самому себе песенку на бегу и вертел фуражку на кулаке, отмечая такт. Мы окликнули его, и он увидел нас, и мы побежали к нему, и он прокричал приветствие. Но это был не Ричард Куин. Мы остановились, и он со смехом воскликнул:

– Вы думали, что я Ричард Куин, не так ли? Нас часто принимают друг за друга издалека. Но не вблизи.

И верно. Волосы у него были светлые с темными кончиками, как у Ричарда Куина, но с зеленоватым оттенком в белокурости, во впадинках висков и вокруг ноздрей, между тем как волосы Ричарда Куина, там, где не были темными, были по-настоящему бледно-золотыми, и тени подчеркивали голубизну его кожи. К тому же глаза этого мальчика были скорее серыми, чем голубыми, а глаза Ричарда Куина были скорее голубыми, чем серыми; и черты его лица были не столько изящны, сколько капризны. Но, разумеется, никто не мог сравниться с Ричардом Куином, и любому другому человеку было тяжело быть похожим на него и вызывать сравнение, поэтому мы смотрели на этого незнакомца благосклонно.

– Меня зовут Джеральд де Бурн Конвей, – представился он. – Ваш брат наверняка вам много обо мне рассказывал. Я его лучший друг. Не знаю, что мы бы делали друг без друга здесь, среди филистимлян. – Уже по этим нескольким фразам мы поняли, что он слишком много болтает. – Как только я увидел вашего брата, я сказал: «Вот человек, который говорит на моем языке». Это всегда видно, не так ли? Ваш отец был ужасно умен, не так ли? Мой тоже. Он получил бакалавра с отличием и премию Локка по философии. И Ньюдингейтскую. Конечно, в должности сельского священника он зарывает свои таланты в землю. Но это был хлеб семьи, а он был младшим и не получил наследства. Что еще ему оставалось?

Мы забормотали в знак согласия и посмотрели на него еще более нежно. Разумеется, Ричард Куин нашел калеку, чтобы нести его на своих плечах, разумеется, он не забросил свой любимый спорт – милосердие. В тот же миг мы услышали в тумане его пение, при звуке его настоящего голоса наши сердца сжались, и мы окликнули брата. Он тоже появился внезапно, бегая и прыгая, но правильно, классически, не так, как эта его хрупкая и хлипкая копия.

– Простите, что опоздал, – сказал Ричард Куин, обняв нас, – но, знаете ли, нет никакого способа закончить разговор с полковником прежде, чем он этого пожелает. Я надеялся, что мы встретимся с вами почти сразу после того, как вы двинетесь нам навстречу.

– Ничего страшного, – ответила Мэри, – но мы попали в штиль. И в такой унылой части местности.

– Да, не правда ли, здесь уныло? – сказал Ричард Куин, озираясь. – Где-то поблизости должно быть много репы. Ах да, на том складе. Они ее раздают. Но давайте поднимемся на этот холм. На вершине хорошая погода.

– Хорошая погода? – с недоверием переспросили мы. Туман был как мокрое полотенце, как будто мы стояли у моря.

– Да, это самое странное в сельской местности зимой, – ответил Ричард Куин. – Она собирает самые невероятные вещи.

– Самые невероятные вещи, – многозначительно повторил Джеральд де Бурн Конвей, дергая Ричарда Куина за рукав и умоляя, чтобы к нему относились как к одному из нас. Ричард Куин ласково посмотрел на него.

– Джеральд сообщил вам, кто он такой? – спросил брат. Возможно, он имел в виду: «Сам я не стал бы вам о нем рассказывать. Но в данный момент я должен о нем позаботиться, вы должны его потерпеть». Так что, чтобы доставить Джеральду удовольствие, мы рассказали, как сначала приняли его за Ричарда Куина.

То, что говорил Ричард Куин, оказалось правдой: холм поднимался к горному хребту, где стоял голубовато-серебристый день, и солнечный свет ярко отражался от густых белых облаков, заполнявших долины внизу. Мы шли по обе стороны от брата, а Джеральд то забегал вперед, то отставал, словно молодой пес, и казалось, что у нас было все свободное время в мире и не было страха.

– Говорю вам, зима – лучшее время, чтобы жить в сельской местности, – сказал Ричард Куин. – Лето разливается повсюду, и не встретишь ни кармашка частной погоды, кроме ливней кое-где. Но зимой на одном склоне сияет солнце, а на следующем бушует гроза, а иногда целый район перестает быть Англией и становится похож на Шотландию, а его холмы превращаются в горы. И посмотрите, зима в сельской местности – блондинка, вы бы ни за что этого не подумали.

Он провел нас через калитку, и мы пошли по низине вдоль дороги, и брат показал нам голые кусты, блестящие, как кость, и красные листья, льнущие к буковым деревцам, и ярко-рыжие ивы, и почки, которые, если присмотреться, были повсюду, хотя еще не наступило Рождество.

– И взгляните вниз, в долины, там много полей, которые вспахивают и подготавливают, и некоторые даже покрыты зеленым пушком, – сказал он нам. – Вы знали, что есть такая штука, как озимая пшеница? На самом деле в сельской местности зимы не бывает, здесь всегда что-то растет.

– А воздух здесь не просто холодный, – заметила Мэри. – В Лондоне, Манчестере и Ливерпуле из зимнего воздуха просто вытянули тепло и добавили в него сырости, а то и вовсе заменили его ветром.

– Ветер – всего лишь часть врага, – перебила я. Врагом в нашем доме была сила, которая заставляла пирожки подгорать, когда они пеклись в духовке далеко не так долго, как предписывала поваренная книга, и вызывала простуду перед концертом.

– Но сейчас мы дышим хором «Аллилуйя»[105], – сказала Мэри, протягивая к нему руки.

Мы трое шли и пели. Джеральд прошептал мне на ухо, что у его сестры очень красивый голос; все считали, что ей нужно его поставить, а один ужасно даровитый певец, точно знавший, о чем говорит, сказал, что ей бы петь в опере, но она вышла за отличного парня, который владеет тысячами акров земли в Йоркшире. Через полмили мы уперлись в забор из колючей проволоки и вернулись на дорогу, которая, изогнувшись, привела нас к ложбинке в гребне, где стояла кучка коттеджей и крепкая церквушка, едва ли более чем башенка, чьи кремневые стены излучали под солнцем черноватое сияние. Она была старой и напоминала пастуха в пледе. Но, войдя внутрь, мы обнаружили, что кто-то сделал ее новой и совсем неуютной. Там были скамьи из лакированной сосны и оливково-зеленые генуфлектории и подушки, а на алтаре виднелось только простое распятие. Стены были грязно-серые, как в классной комнате. Мы стояли в дверях и вздыхали.

– О, разве она не протти? – сказал Джеральд де Бурн Конвей.

Когда он объяснил, что имеет в виду протестантскую церковь, я спросила о том, не протестант ли он, и Джеральд, тряхнув головой, ответил нам, что его отец приходит в ярость, если его так называют.

– Мы католики, – сказал он. – Ужасная наглость со стороны папистов делать вид, будто они единственные католики. – Он шагнул в церковь и наморщил нос. – Только понюхайте – карболовое мыло! Готов поспорить, что здесь ни разу не размахивали кадилом. Готов поспорить, что они служат утреню и вечерню.

– А что делают в церкви твоего отца? – спросила Мэри.

– Он служит мессу, – самодовольно ответил он. – Я помогал ему с шести лет. Видели бы вы меня в стихаре. Глядите, кругом ни одного распятия. А на алтаре – ни тарелочки. Готов поспорить, что они еще и называют его престолом.

Пренебрежительно озираясь, он двинулся вперед по проходу. Все время, пока мы шли по низине, Джеральд держал фуражку под мышкой, и ветер растрепал ему волосы. Он выглядел слишком юным для солдата, он походил на школьника, церковь – на классную комнату, а алтарь – на учительский стол. По мере того как Джеральд удалялся от нас, в его движениях появлялось озорство; он походил на школьника, который прикидывает, как бы ему нашкодить в классе, пока учителя нет за столом: не налить ли что-нибудь вонючее в чернильницы, не исчеркать ли доску цветными мелками? Мы встревожились за него. Его движения были слишком просты; было ясно, что, вернувшись за свой стол, учитель поймет, какие пакости были совершены и кто их виновник; и, хотя мальчик хотел нанести ущерб своей школе, он был всего лишь школьником, и место ему было в школе. Если бы его отчислили, он бы скучал по другим мальчикам. Когда его рука дернулась к стопке псалтырей, когда его развязная походка привела его к ступеням алтаря, показалось, будто учитель вернулся и мрачно сидит за своим столом. Но Ричард Куин негромко позвал его: «Джеральд, Джеральд», и тот на цыпочках вернулся к нам.

За деревней гребень расширялся, и часовые дежурили у высоких ворот парка, где на шалфейно-зеленой зимней дернине стояли рощи скрюченных, черных старых тисов, а вдалеке, вокруг красного кирпичного дома с белой колоннадой, простирали свои раскидистые кроны ливанские кедры; и лучшая часть дня осталась позади. После этого нам пришлось быть с другими людьми. Присутствие Джеральда не имело значения, он был частью духовного обмундирования Ричарда Куина, так же как его портупея была частью его военного обмундирования; он был объектом жалости, без которого наш брат не был бы полон. Но остальные люди не имели к нам никакого отношения. Мы были с ними только потому, что их тоже мчала к катастрофе вращающаяся Земля, и они мешали нам сосредоточиться на нашем брате, которого мы хотели выучить наизусть. Но они были добры. Жена бригадира держала под мышками пекинесов, и, поскольку глаза у нее самой были как у пекинеса, а грудь висела так свободно, что два пекинеса казались ее продолжением, она выглядела не менее необыкновенно сложенной, чем любая из женщин туземных племен, которых когда-либо встречал Отелло; но она любила музыку, слышала нашу игру и устроила, чтобы мы могли оставаться у нее или у одной из других жен, когда сможем вырваться, чтобы повидать Ричарда Куина. Так что мы часто туда ездили, и пару раз Корделия и Алан тоже приезжали, и все посчитали ее очень красивой и милой, но на самом деле ей это не нравилось. Она специально нанесла визит в Лавгроув, чтобы сказать нам, не свирепо, как сделала бы это раньше, а жалобно, но вместе с тем так настойчиво, что ее слова все равно прозвучали неприятно, что Ричард Куин зря завел такого друга, как Джеральд де Бурн Конвей. Люди подумают, что он не может быть хорошим, если у него такой ужасный друг.

В этом она ошибалась. Офицеры и их жены понимали, что Ричард Куин просто защищает Джеральда. Они знали, что сам он стоящий человек, потому что он был хорошим солдатом. Армейцы, по-видимому, многого не понимали в жизни, но в таких вещах они разбирались. Говорить это Корделии было бесполезно, потому что она по-прежнему считала, хоть и пыталась выражать это вежливо, что вся ее семья ужасна, и если бы мы заверили сестру, что армейцы отлично разбираются в людях, то она бы лишь утвердилась в том, что они с сомнением относятся к Ричарду Куину.

Но дважды с нами смогла поехать в лагерь Розамунда, и оба раза для нас с Мэри это было похоже на большой концерт. Ричард Куин был очень счастлив, и все ею восхищались, хотя было уже очевидно, что ее тип внешности выходит из моды. Новые красавицы того времени были бледными от малокровия, неуклюже сложенными и культивировали тревожные, болезненно-отвергающие взгляды и изумленно приоткрытые рты. Но Розамунда была золотой, как мед, обильной и такой сильной, что ей никогда не было трудно поднимать своих пациентов в больнице, и настолько добродушной, что когда она выходила в общество, то могла выдержать духовный эквивалент этого испытания на силу; и люди, похоже, были рады ее особенному проявлению качеств, которые они осуждали в целом. В самом деле, трудно было ускользнуть от них в лагере и выйти погулять одним; и, разумеется, нас никогда не оставлял Джеральд, но это было не важно: он был совсем как собака, которая никому не мешает, если одернуть ее, как только она начинает скакать и слишком много лаять, и Ричард Куин всегда знал, когда нужно это сделать, и правильное соотношение товарищества и насмешек, которое могло его успокоить. Так что этот мальчик ничуть не портил нам прогулки. Последняя прогулка, на которую мы пошли все вместе в один из февральских дней, привела нас на вершину одного из хребтов, что тянутся к западу от равнин Оксфордшира, где у обочины стояла разрушенная ветряная мельница. Мы остановились там, глядя вниз, вглубь долины, где длинный буковый лес протекал, как река, еще по-зимнему темный, мягкий, как сажа, но коричневый, а не черный. Пастбища на склонах холмов были сероватыми и нуждались в том, чтобы их освежила весна, но на некоторых пашнях стоял зеленый туман новых посевов. Это был один из тех дней, когда воздух наполнен водой, которая предпочитает быть не туманом, а стеклом, и мир воспринимается сквозь осветляющую линзу.

– Видишь, в сельской местности не бывает зимы, – сказал Ричард Куин. Его рука обнимала Розамунду за плечи.

– Эй, поглядите на этих весельчаков-скворцов! – воскликнул Джеральд.

Стая пролетела низко над нами и вклинилась между двумя телеграфными столбами на дороге. Мы услышали шорох их маленьких крыльев, потом наблюдали, как они падают в долину под нами, пока не посмотрели на них сверху. Вдруг какая-то мысль пробежала по ним, распространилась от самой левой птицы к последней, отставшей, далеко справа, и остановила их. Они балансировали на ней, двигаясь вверх-вниз, как мячик, подпрыгивающий в струе фонтана, затем устремились обратно на нас и пролетели над нами через хребет вниз, в невидимую долину на другой стороне. Но тут другая мысль пронзила распростертое тело стаи – и они раскаялись и закружились, но дальше телеграфных столбов не продвинулись. Там, на проводах, они писали себя, как музыку, как тесно сжатые тридцать вторые ноты, препирались и порхали. Один скворец взмыл со своего провода, пролетел ярдов десять над дорогой, развернулся в воздухе, как бы отмечая решение, и сел на верхнюю ветку ясеня. Другие птицы с важным видом шумно вспорхнули за ним. Одна фракция улетела, другая, побольше, осталась на проводах, упрямая, тихая, словно ее упрямство будет длиться вечно. Потом одна птица бросилась с дерева к облакам, нырнув прямо вверх, и, когда сила ее подчинения движению иссякла, скользнула косо вниз по воздуху, как ныряльщик скользит косо вверх сквозь воду. Все скворцы на проводах и на деревьях тотчас убедились и воспарили по той же траектории, что тот, ныне ставший вожаком, одинокий скворец, когда был диссидентом. Но они не отступили, чувство триумфа поднимало их все выше. Они кружа опускались вниз по склону холма в скрытую долину и снова поднимались, с возрастающей целеустремленностью виляли и поворачивали над нашими головами и кружа опускались в долину, где буковый лес бежал, как река, а затем поднимались на нас по склону и снова проносились над нашими головами, как видимая барабанная дробь. Потом на них снизошел покой – они неторопливо направились к вершине холма впереди нас и опустились в бронзовое облако ангара, словно осознав, что заслуживают отдыха.

– Что это значило? – спросил Ричард Куин. Его рука сжала ее плечи, и он повторил: – Что это значило?

Розамунда не могла говорить, она помахала пальцами у рта, показывая, что ее душит заикание.

Однажды она приехала повидать его, когда брата перевели в Суссекс. К сожалению, ей не удалось вырваться, чтобы побыть с ним все сорок восемь часов его отпуска перед отправкой на фронт, и она смогла приехать к нам только вечером второго дня.

К тому времени настала поздняя весна. Дома нас было только трое – мама, Мэри и я. В ту Пасху кузен Джок послал за Констанцией, сказав, что ему одиноко и ему нужен кто-то, кто о нем позаботится, и что он постарается загладить свою вину, если она вернется, и Констанция с каменным лицом собрала сумки и покинула нас. Она проводила с нами день, когда могла, но это случалось нечасто; и по вечерам наш дом заиливала тишина. Тишина эта никогда полностью не исчезала даже днем, хотя кто-то все время приходил и уходил, потому что наши консерватории попросили нас с Мэри преподавать, так как их сотрудники рассеялись из-за требований войны, и мы давали многие уроки дома. Маме это нравилось, потому что мы часто обращались к ней за советом, и, хотя она стала слишком слабой и страстной, чтобы сыграть больше страницы зараз, мама могла бранить и учеников, и учительниц с просветляющей свирепостью. Но она была уже не так свирепа, как прежде, по крайней мере по отношению к ученикам, потому что в последнее время начала видеть в молодых людях материальную ценность, компенсирующую их недостатки. Она хмуро слушала, как шестнадцатилетняя девушка играет Бетховена, и ее руки подергивались на трости, а затем смотрела на руки на клавишах, чтобы найти ошибку, и, захваченная врасплох невинной плотью, гибкими пальцами, детскими ноготками, просто качала головой и пропевала фразу так, как та должна была быть сыграна. Но к нам с Мэри мама оставалась беспощадна, ибо, хотя мы были еще молоды по годам, для нее мы были вне времени; она часто ожидала, что мы помним то, что произошло в ее юности, как будто ей открылось, что все мы сосуществуем в вечности, и она не понимала, что наши отрезки времени накладываются внахлест, как черепица на крыше. Одного ее возраста было недостаточно, чтобы объяснить это растущее отчуждение от всего земного. Настоящей причиной была болезнь, которая с каждым днем все больше подтачивала ее тело. К счастью, у нее не было никаких других симптомов, кроме этого истощения и утраты интереса к материальным условиям, который всегда был поверхностным. Ее растрепанные волосы всё еще были темными.

Мисс Бивор пришла в первой половине дня, как раз когда я привела маму обратно в гостиную после того, как она помогла мне убедить девушку, которая была самонадеянна, как и положено хорошему музыканту в подростковом возрасте, что она неправа, отказываясь играть Листа, потому что композитор, пишущий так сегодня, никуда бы не годился.

– Сегодня вечером Ричард Куин приедет в отпуск перед отправкой на фронт, Беа-три-че, – сказала мама.

– О. Но все будет хорошо. Вы счастливая семья, – произнесла мисс Бивор. – Взгляните на Мэри и Роуз, взгляните на чудесный брак Корделии. – Вдруг она заплакала. Корделия так и не простила ее, Корделия так и не пригласила ее к себе домой. Но мисс Бивор плакала из-за этого только потому, что не хотела плакать из-за отъезда Ричарда Куина во Францию.

– Не такой уж этот брак и чудесный, – язвительно отозвалась мама. Она стала ужасно откровенной и в последнее время не раз давала понять, что Алан ей надоел. Маме не нравились мужчины, которые работали чиновниками, она считала, что им не должен нравиться такой безопасный образ жизни.

Мисс Бивор сказала:

– Главное, чтобы он был счастлив.

Она села, достала из своей лайковой сумки (на ней красовалась надпись «Афины», она побывала в экскурсионной поездке) свое последнее рукоделие и спросила у мамы, что с ним не так. Мама взяла его, и гостья склонила голову набок и произнесла:

– Полно вам, все не так уж плохо.

– Нет. Нет. Вовсе не так уж плохо, – сказала мама с мрачной самокритичностью. – Конечно нет.

Потом принесли чай, и они сплетничали и пререкались, а мы с Мэри спустились на кухню и помогли Кейт с ужином. В те дни она выглядела очень деревянной. Работая, мы мысленно видели блестящий темный круг воды в наполненном до краев ведре, поставленном на пол судомойни. Но, разумеется, если бы Кейт и ее мать увидели, что с Ричардом Куином произойдет что-то ужасное, мы прочли бы это на ее лице.

Когда мы вернулись в гостиную, мама уже уснула. И все же в ее сне была какая-то гладкость, как будто она была в трансе; и, когда Ричард Куин пришел и поцеловал ее, мама легко проснулась.

– Это нелепо, сейчас ты должен ехать в Париж, а потом через Альпы в Италию, – сказала она.

В те сорок восемь часов сон лежал на нашем доме, как одеяло. Ричард Куин сказал, что устал, и мы все легли спать пораньше, а проснулись намного позже обычного. Мы отнесли Ричарду Куину завтрак, не сомневаясь, что брат будет к нему готов, потому что он рано вставал; летом брат всегда вел незаметную жизнь, пока не пробуждался остальной мир. Но этим утром он лежал, растянувшись, и вздыхал в глубоком сне. Мы снова отнесли поднос вниз и пошли к маме, которая не спала, но, выпив чаю, отвернулась от нас и снова уснула. Мы тихонько обошли дом и подготовили все ко дню. Мы отложили уроки со всеми нашими учениками. В одиннадцать Ричард Куин спустился к нам, и мы накормили его завтраком в гостиной, а потом он погулял с мамой по саду. Поскольку цветы были нам не по карману, пока папа не ушел, наши грядки с аквилегиями и клематисами всегда вызывали восторг. Потом он взял свою флейту и исполнил несколько своих любимых произведений, а потом попросил нас с Мэри повторить для него наши дуэты. Он так любил Grand Rondo Шуберта, что заставил нас сыграть его три раза и сказал, что с каждым разом у нас получается все лучше.

– Это как фонтаны, лед, люстры, фейерверки и бриллианты! – воскликнул брат. – О, как прелестна музыка! – Он облокотился о фортепиано, вздрогнул и провел ладонью по лицу. – В армии очень хорошо, – сказал Ричард Куин, – лучше, чем вы можете себе представить. Но жить без музыки тяжело. Это как если бы у тебя отняли одно из чувств. Но продолжайте, продолжайте, скорее. Сыграйте что-нибудь еще.

Мы устроили ему хороший обед, учитывая, что было военное время. Конечно, в армии его прекрасно кормили, но мы смогли угостить брата блюдами, которые он любил с детства, например луковицами, запеченными в тесте, как обычно запекают яблоки, с почками внутри, и рулетом с сухофруктами вместо джема. Как и всегда в военное время, луковицы были в дефиците, но нас снабжал ими дядя Лен, а сухофрукты Кейт выдавала нам понемногу, и они хорошо хранились. После обеда мама сказала, что отдохнет, а Ричард Куин ушел повидаться со своим прежним директором школы, а еще с тем мужчиной и его женой, которые показывали ему своих спортивных голубей; они стали его хорошими друзьями. К чаю он вернулся, а потом принес несколько своих музыкальных инструментов, и мы собирались поиграть, но к нему зашли повидаться трое его друзей, которые учились с ним в школе и не могли пойти на войну. Одного признали негодным по состоянию здоровья, а двое других были инженерами. Они смотрели на Ричарда Куина с восхищением и тревогой, и один из них сказал:

– Все это не для тебя, старина, я не представляю, чтобы ты занимался чем-то, кроме развлечений.

Мы оставили их и пошли посидеть в столовой. Во многие другие вечера мы слышали смех и голоса нашего брата и его друзей в другой комнате и могли притвориться, что этот вечер такой же. Вскоре мама погрузилась в ту же пустую сидячую дремоту, которая охватила ее накануне; но она проснулась вовремя, чтобы напомнить нам, что мы должны отправить Ричарда Куина на ужин с Аланом и Корделией и Хоутон-Беннетами. Мы не стали дожидаться его возвращения, это сделало бы ситуацию слишком очевидной. Но, разумеется, мы слышали, как он вошел.

– Может, спустимся и приготовим ему чай? – спросила я.

– Нет, – ответила Мэри. – Он так часто засиживался позже нас, спускался в пустую кухню и брал что-нибудь из кладовой, ему захочется сделать это снова.

Позже в комнате под нами щелкнул замок французского окна, и мы услышали его шаги по чугунным ступенькам и по гравийной дорожке. Не включая свет, мы встали с кроватей, на цыпочках подошли к окну и опустились на колени, чтобы заглянуть под поднятую створку. Ричард Куин стоял под деревьями в конце лужайки, и мы увидели красный кружок его сигареты, медленно переходящий из его губ в его руку, из его руки к губам, бледный отблеск его мундира.

– Не всех убивают на войне, – прошептала Мэри.

– Да, даже на этой, – ответила я.

Мы вернулись в постели и, как и прошлой ночью, мгновенно провалились в сон без сновидений, который внезапно кончился и вернул нас в настоящую ночь дня такими бодрыми, будто у нас и не было передышки. Часы шли так же, как и накануне, – приятно и с бесконечной болью. Утром мы занимались музыкой. В полдень пришла мисс Бивор в своем лучшем терракотовом бархате и принесла бутылку мадеры, почти последнюю из погреба своего папы, чтобы выпить с нами за здоровье Ричарда Куина. Мы сели торжественным кружком в гостиной, и все слегка опьянели от одной рюмки. Мы позвали на церемонию Кейт, и она вдруг сказала:

– Я оставлю мытье посуды до вечера. Слишком много всего разбилось.

А мисс Бивор сильно напилась. Неожиданно она оглядела нас и удивленно сказала:

– Какая незаурядная семья. Ричард Куин, я знаю, что у тебя все будет хорошо. Как скоро ты станешь майором?

Он с озабоченным видом ответил:

– Не раньше, чем подо мной убьют шесть лошадей.

– О, как жестоко. – Она содрогнулась. – Но неужели это так, даже если ты не в кавалерии?

Мы все посмеялись над ней, и она пожаловалась, что мы ужасно к ней относимся, и тоже посмеялась, и сказала, что ей пора домой и она будет порхать от счастья, так она рада за нас, мы все такие чудесные. Мы с Мэри проводили ее в прихожую и столкнулись с мистером Морпурго, который был приглашен к нам на обед. Она склонилась своим высоким ростом над его грушевидной пухлостью и игриво спросила:

– Знаете что?

Его большие вязкие глаза, под которыми теперь были такого же размера мешки, обратились на нее.

– Все будет хорошо, – торжествующе сказала она ему.

Он посмотрел на нее с неприкрытой ненавистью, но мисс Бивор понеслась дальше. Однако в дверях расплакалась. Пока она рылась в своей белой лайковой сумке из Афин, он подошел к ней сзади с носовым платком, идеальными складками торчавшим из его нагрудного кармана.

– Я велю его постирать и пришлю обратно, – всхлипнула она.

– Нет-нет, – ответил он. – Оставьте себе, оставьте себе.

Но когда она подошла к воротам, мистер Морпурго крикнул:

– Нет, пришлите обратно, он вам ни к чему из-за монограммы. Но я пришлю вам дюжину с вашей монограммой! – Повернувшись обратно к нам, он пробормотал себе под нос: – Лучше прислать две дюжины. Что такое одна дюжина?

В гостиной он предстал в образе удрученного человека, и мама с Ричардом Куином поспешили его утешить. Но мы не могли помочь ему в его бедах. Первая его жалоба заключалась в том, что Англо-бурская война была его войной, а теперь про нее никто и не вспоминал, а вторая – в том, что двух из четырех человек, которых он нанял для поиска орхидей в лесах Азии и Южной Америки, схватили союзники и интернировали, одного в Индию, а другого в Вест-Индию, потому что они немцы. Когда мы выразили заинтересованность и изумление, поскольку впервые слышали, что он поддерживает эту восхитительную миссию, мистер Морпурго спросил нас тоном муравья, упрекающего кузнечика, о том, как, по нашему мнению, он заполняет свои оранжереи. Внезапно гость отворил дверь конторы и раскрыл нам подробности своих колоссальных расходов, которые становились тем причудливее, чем дальше удалялись от царства необходимости, ибо к чем более фантастическим результатам он стремился, тем очевиднее становилось, что достигнуть их могут только фантастические персонажи. Что беспокоило его по поводу охотника за орхидеями, интернированного в Калькутту, так это то, что власти могут выяснить, что этот угрюмый молчаливый ботаник, попавшийся им в руки, является полигамистом огромного размаха и настойчивости, у которого есть жены по всему миру, каждая из которых вышла за него замуж самым обязывающим образом, известным ее народу. Поскольку мистер Морпурго снова и снова раздраженно возвращался к этой теме, высказывая предчувствия, что власти могут обнаружить существование жены в Вашингтоне, жены в Копенгагене или жены в Малабаре и не понять, что эту жажду невозможной легитимности следует простить такому великому ботанику и отважному исследователю, мы все заливались смехом. Должно быть, один из его предков был профессиональным рассказчиком в каком-нибудь городке с куполами и минаретами, и мистер Морпурго обращался к нему за помощью сквозь века.

Но ближе к вечеру настало время, когда сказать больше было нечего. Мы с некоторым удивлением заметили на запястье мистера Морпурго наручные часы – вещицу, в ту пору необычную для человека его возраста. Он снял их и отдал Ричарду Куину, сказав, что одним из открытий, которые тот сделает для себя с возрастом, будет то, что нет ничего труднее, чем найти надежные часы; и внезапно ушел от нас. Часы были изысканны, расточительны в своем сочетании драгоценного металла и мастерства изготовления, и Ричард Куин сомневался, стоит ли ему брать их с собой во Францию, хотя и полюбил их не меньше, чем свои музыкальные инструменты; когда он склонялся над ними, его лицо становилось нежным. Но мама сказала, чтобы он их взял, что, разумеется, они сломаются, зато это доставит удовольствие и мистеру Морпурго, он сможет заказать новые, а ведь у него так мало удовольствий. Ричард Куин обрадовался, когда она преподнесла это таким образом, и ушел вниз, чтобы показать их Кейт, а мама повернулась к нам и с дикими глазами сказала:

– Только бы Розамунда приехала. Она опоздает. Неужели с ней что-то случилось?

Но потом Ричард Куин позвал ее, чтобы она пришла посмотреть, что подарила ему Кейт, и Мэри сказала:

– Роуз, ты сочтешь меня ужасной, если я предложу бросить монетку на то, кому ехать на вокзал Виктория с Ричардом Куином и Розамундой, а кому остаться с мамой? Я не могу просто сказать тебе: «Поезжай ты». Прости, но не могу.

– Конечно, – ответила я, достала шестипенсовик, и мы встали на колени на ковер и три раза подбросили его. Я загадала решку и все три раза выиграла.

– Все в порядке, – сказала Мэри, вставая. – Теперь я буду чувствовать, что по справедливости не смогла поехать.

Я осталась на полу, глядя на нее в изумлении. Раньше я никогда не замечала, как часто Мэри говорила: «Поезжай ты», когда только одна из нас могла отправиться на балет, на концерт или на автомобильную прогулку. Мерой расстояния, на котором держали нас все, даже самые близкие, является то, что мы постоянно получали приглашения, которые звучали как: «Могут ли Роуз или Мэри пойти со мной туда-то или туда-то?» У нас не было задушевных друзей, которые посчитали бы естественным пригласить только одну из нас, ту, с которой общались ближе. Но oна снова и снова отказывалась от этих приглашений, давая мне возможность насладиться удовольствием, которое часто было огромным. Я сказала ей об этом и поблагодарила ее, но Мэри с жаром воскликнула:

– Нет, нет, это совсем не хорошо с моей стороны! Обычно такие приглашения подразумевают, что придется общаться с другими людьми, а это всегда рискованно, поэтому я и не хочу ехать. На этот раз это означает возможность побыть с Ричардом Куином до последнего, так что я переживала. Но во все остальные разы ты меня от чего-то спасала.

Она говорила с такой страстью, что я уставилась на нее, словно могла разглядеть ее глубокую скрытую проблему. Я сказала:

– Но это еще не все, ты хочешь, чтобы я получила удовольствие от поездки. Так что… – Я замялась, не решаясь произнести: «Я хотела бы знать другую причину, по которой ты мне уступаешь».

Но она выпалила:

– Конечно, хочу, и это справедливый обмен, ты так добра ко мне. В тебе нет ничего, ничего от Корделии!

– Да уж надеюсь! – ответила я. – Но Мэри, как мы все были бы счастливы, если бы не война.

– Не просто счастливы, – сказала Мэри, – Ричард Куин был бы более чем счастлив.

– Намного, намного более, – вздохнула я.

Мы посмотрели друг другу в глаза – я сидя на коленях, она стоя надо мной – и покачали головами.

– Но не всех убивают на войне, – пробормотала она.

– Смотрите, что подарила мне Кейт, – сказал Ричард Куин, который вернулся в комнату, выпростав одну руку из кителя. Его короткий рукав был закатан, и чуть пониже локтя на его руке был браслет из нескольких голубых бусинок, нанизанных с большими промежутками на косичку из двух-трех конских волос. Бусины были яркими, но тусклыми, словно вырезанными из бирюзовой матрицы. – Мне не по душе забирать его у нее. Она сказала, чтобы я никогда его не снимал, ни днем ни ночью. Это значит, что Кейт сама не снимала его ни днем ни ночью. Она носила его повыше локтя, а мне он как раз впору вот здесь. Это слишком мило с ее стороны. Мне пришлось его принять. Возможно, будет неловко его носить: он выглядит странно. Но она хотела, чтобы он был у меня.

– Странно думать, что она все это время его носила, а мы и не знали, – произнесла Мэри.

А мама сказала:

– Он похож на египетский.

Мы все смотрели на браслет, одновременно видя блестящий темный круг ведра, до краев наполненного водой, стоящего на кухонном полу. Мама, Мэри и я говорили себе: «Кейт не подарила бы ему свой амулет, если бы она и ее мать увидели в воде, что произойдет что-то ужасное. Иначе не было бы смысла дарить ему что-то, чтобы его защитить». Кейт была очень здравомыслящей. Она подарила бы ему что-нибудь другое, что ему ненадолго пригодилось бы, например конфеты или носовые платки.

– Мне кажется, этот браслет очень старый, – произнесла мама. – Знаете, такие находят на бедняках в больницах. Они передаются из поколения в поколение. О них не говорят вслух.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Розамунда рассказывала об этом в свой прошлый приезд. Но я слышала об этом и раньше.

– Иметь его – большая честь, – серьезно проговорил Ричард Куин, раскатал рукав и вдел руку в китель. – А теперь я хочу пойти в свою комнату и перебрать вещи. Позовите меня, когда приедет Розамунда.

Но она не приехала. Мы ждали ее до чая, но к половине пятого кузины еще не было. Мы с Мэри спустились на кухню и обнаружили Кейт, сидящую, положив локти на стол и уронив лицо в ладони. Мы обняли ее, поцеловали и потеребили булавки на ее чепце, и Мэри сказала:

– Боже, как бы я хотела, чтобы все было как раньше и мы бы услышали колокольчик торговца сдобой, а ты бы дала нам шесть пенсов, чтобы мы сходили и купили крампеты, как когда мы были маленькими и случалось что-то плохое!

– Любопытно, кто покупает маффины? – сказала Кейт. – Я всегда считала, что от маффинов, даже самых мягких и простых, нет никакого толку, ведь в мире больше нет сливочного масла.

– Да ну брось, немного масла осталось, – возразила я.

– Немного масла – это все равно что ничего, – сказала Кейт. – Как яйца. Если у вас есть деньги, вы должны иметь возможность купить столько яиц и масла, сколько захотите, иначе это так же плохо, как если бы их не было вовсе. Любопытно, что стало с тем торговцем сдобой?

– Да, чем он занимается теперь, когда идет война? – задумалась я.

– Ричард Куин пошел бы и нашел его, где бы тот ни был, – сказала Мэри.

– И ваш папа тоже, – добавила Кейт. – Упокой, Господи, его бедную душу.

Значит, она тоже знала, что он умер. Мы никогда не были в этом уверены.

Мэри потерлась щекой о плечо Кейт.

– Хотела бы я, чтобы папа был сейчас здесь, – невнятно произнесла она. Мэри редко говорила что-то настолько очевидное.

– Люди находятся там, где они должны быть, – сказала Кейт, – там, куда их посылают. Одни мои родные на дне моря, а другие – на его поверхности, вот и всё.

Мы молчали. Как мы узнали позже, мы обе сдерживались, чтобы не спросить Кейт, волнуется ли она за своих родственников, которые были в море, чтобы догадаться по ее ответу, смотрели ли она и ее мать в ведро с водой, и понять по этой догадке, заглядывала ли она в будущее Ричарда Куина. Но мы знали, что нам нельзя иметь дело с магией, тем более сейчас.

– Мисс Розамунда сильно запаздывает, – сказала Кейт. – Не подать ли мне чай? Пожалуй, так и сделаю, как только сконы в духовке будут готовы.

– Как, в духовке есть еще сконы? – спросила я. На столе, между шоколадными и вишневыми пирожными, которые мы испекли из наших сэкономленных пайков, на решетчатом противне остывала стопка сконов.

– Эти никуда не годятся, – ответила Кейт. – Поглядите на них, они ничуть не светлее, чем покупные, а ведь я так старалась. Но идите скажите Ричарду Куину, что чай будет готов, как только он спустится.

Я нашла нашего брата, стоящего в своей комнате с ракетками в обеих руках.

– Розамунда приехала? Нет? Я сейчас спущусь, но, Роуз, смотри, как интересно. Эта ракетка – гадина, она всегда меня подводила. А эта – ангел. Она играет за меня. Если я уставал, то она – никогда. Но я до сих пор не понимаю, в чем между ними разница. У них одинаковая форма, они одинаково весят. Загадка, загадка.

Он весело спустился вниз, но после чая мы все огорчились, потому что Розамунда так и не приехала. Наконец брат вздохнул и храбро сказал:

– Роуз, надевай шляпу и пальто, придется выезжать без нее.

Потом он поцеловал Мэри, которая сказала:

– Ах, Ричард Куин, если бы только мы могли отправиться на войну с тобой. – И произнес:

– Да, моя дорогая, мы бы подняли вас над окопами и использовали как приманку.

Потом он поцеловал Кейт, которая сказала:

– Не будет никакого смысла готовить, пока вас нет. – И поцеловал маму. Она ничего не сказала, но Ричард Куин ответил ей:

– Нет, ты этого не понимаешь. Подумай, как бы тебе понравилось, если бы на фронт шла ты, а не я. Но в этом случае я был бы в ужасе. Пойми, что это значит. Честно говоря, мне не терпится отбыть во Францию. Ты же знаешь, как я люблю играть в игры. Так вот, для меня артиллерийское дело как игра. Мама, мама, не грусти обо мне, потому что я должен это сделать и я готов это сделать. Я уверен, что если бы в детстве тебе рассказали обо всем, что тебе предстоит сделать, ты бы подумала, что лучше сразу умереть, ты бы не поверила, что у тебя когда-нибудь хватит на это сил. Ну, сейчас это так для меня. Ты ведь понимаешь это, правда? Единственное, что сделало бы меня несчастным, это если бы ты не поняла.

– Да, да, – пробормотала мама, – но будь осторожен, дорогой.

Мы все пришли в восторг от такого напутствия солдату, отправляющемуся сражаться в мировой войне, и с хохотом вышли в прихожую. Открыв входную дверь, мы услышали, как кто-то бежит по тихой улице.

– Дорогая Розамунда, – произнес Ричард Куин.

Можно было ожидать, что она будет огорчена тем, что пропустила почти весь последний день Ричарда Куина дома и так опоздала, но, когда Розамунда встретилась с ним у ворот и бросилась в его объятия, она была раскрасневшейся и радостной. Кузина держала чепец в руке, шпильки выпали из ее волос, которые тем не менее не растрепались, а упали упругими локонами цвета ячменного сахара, такими же, какие ниспадали ей на плечи, когда мы с ней познакомились. Ее накидку развевал легкий вечерний ветерок, но она смутилась не больше, чем актриса, управляющаяся со своим шлейфом на сцене. Ее веселье было изобильным и полным, его нисколько не нарушил этот ужасный повод. Оно было почти возмутительно. Тем не менее это было то, что ему требовалось. Он крепко взял нас обеих под руки, по одной с каждой стороны от себя, и мы побежали на станцию, словно Лавгроув был нашим личным садом и мы могли резвиться как хотим. Брат напевал себе под нос арию из «Свадьбы Фигаро», которую поет Фигаро, когда Керубино идет на войну, и вплетал в нее разговоры. Между юностью Керубино и юностью Ричарда Куина не было никакой разницы, и было восхитительно притворяться, что мы в опере, что Ричард Куин будет отправляться на войну снова и снова, много сотен лет, и никогда туда не попадет.

Он знал так много людей. Хотя мы с Мэри уже несколько лет были хорошо известны, мы знали далеко не так много людей, как он. На перроне к нему подошли двое юношей и девушка и радостно заявили о своем с ним знакомстве. Мы так и не выяснили, кто они такие, но они познакомились с ним на исполнении «Мессии», поэтому мы направились к сигнальной будке в дальнем конце перрона и негромко напевали хор «Аллилуйя», пока не подошел наш поезд. Гендель считал, что с миром все в порядке. Мужчины в сигнальной будке улыбались нам поверх рычагов, они думали, что мы убеждены, что с миром все в порядке. К счастью, друзья Ричарда Куина не сели в наш поезд, они ехали на Лондон-Бридж, а мы, разумеется, на Викторию. Мы не сказали им, зачем едем на Викторию, и они попрощались с нами с убедительной, утешительной непонятливой жизнерадостностью. Но наша поездка и в самом деле была такой обыкновенной, что в ее конце не могло быть ничего необычайного. Благожелательные, беззаботные взгляды других пассажиров, несомненно, имели какую-то доказательную ценность. Подвыпивший мужчина наклонился вперед и бесцеремонно спросил: «Они обе твои сестры или ни одна из них?» – и все дружелюбно засмеялись. Наверняка реальной опасности не было. Мы весело болтали, как будто наши попутчики представили нам абсолютное доказательство этого, пока Розамунда не спросила Ричарда Куина, почему у него нет с собой багажа. Он ответил, что Джеральд де Бурн Конвей отправился из лагеря прямиком в Лондон и везет его багаж вместе со своим на Викторию; и, когда брат заговорил об этом мальчике, лицо его стало серым и усталым. Затем он сказал Розамунде, что побывал в доме этого мальчика, и она нерешительно спросила, каким был тот дом, словно давая понять, что Ричард Куин может не отвечать, если не хочет. Но он рассказал ей.

– Таким, как ты могла бы ожидать. Огромный сырой дом священника, повсюду спрятаны бутылки, тайник с ними был даже в комоде в моей комнате. И целый лес генеалогических древ в рамках.

Они умолкли. Очевидно, он рассказывал ей о Джеральде то, чего я не знала. Мы приехали на Викторию слишком рано, поэтому спустились в подземку, снова поднялись в Вестминстере и побродили несколько минут между парламентом и аббатством. Синий речной туман сделал серый камень мягким как перышко, но размыл детали и оставил только исторические очертания, отчего они казались эфемерными и вечными. Мы вернулись на Викторию, но все равно слишком рано, и почувствовали огромное отвращение к этому месту, где нам пришлось ждать. Пространство вокруг вокзала стало одним из тех мест, которые, подобно кладбищам и больничным коридорам, качаются на качелях между мирами. Неумолимый и непривлекательный фасад вокзала притягивал к себе черный сочлененный поток такси и автомобилей, бессвязные мириады мужчин в форме, сгибающихся под тяжестью вещмешков за плечами, и женщин и детей, снующих вокруг них, сгибающихся под тяжестью горя и стоицизма. Внутри был лимб, где эти люди жались друг к другу, прежде чем мужчины поворачивались и, ссутулившись, уходили к воротам, которые вели к перронам и ночи. Огромные, тускло подсвеченные часы наверху показывали, что час настал. Поводом было уничтожение жизни – ибо что есть жизнь, если не свобода двигаться по своей воле? Но все люди, вылезшие из такси и машин, все мужчины, согнувшиеся под тяжестью своих вещмешков, делали то, чего их воля никогда бы от них не захотела, чего она никогда не позволила бы им делать, если бы не пребывала во власти какой-то внешней силы, не обязанной быть мудрой и верной. Часы показывали, что не время начинать этот спор, но у нас троих еще оставалось немного времени, чтобы поговорить. Мы вернулись на станцию подземки и какое-то время грустно стояли среди толп, снующих туда-сюда по безобразным округлым коридорам, похожим на огромные, выложенные плиткой кишки. Потом мы увидели, как солдат и девушка свернули из коридора в нескольких ярдах впереди, и поняли, что они, должно быть, нашли укромное место, где можно попрощаться. Мы последовали за ними в короткий проход, упиравшийся в закрытую железную дверь, и встали в нескольких ярдах от солдата и девушки, которые молчали в объятиях друг друга. Округлые стены были обклеены старыми афишами, одна из которых рекламировала мой концерт, состоявшийся год тому назад. Плитка отражала белый свет, и мы все выглядели очень бледными.

– Я хочу жить, – с надрывом сказал Ричард Куин Розамунде. – Боже, как я хочу жить.

Она ответила с горечью, какой я никогда прежде от нее не слышала:

– Нет. Не жить. Жить счастливо.

Он кивнул:

– Нет. Не просто жить. Жить счастливо. Ты знаешь это очень хорошо. Бедная Розамунда. – Он нащупал ее руку и поднес к губам.

– Жить, – повторила Розамунда чуть мягче, нахмурив брови и упрямо улыбаясь, – так же, как жили многие другие люди, и никто не запрещал им жить.

– Именно так, – яростно согласился он.

Они молчали, и их пальцы переплетались и соединялись в замок. Он сказал:

– Я хочу… Я хочу… – У него было столько благородных желаний, что мне стало интересно, какие из них он сейчас назовет.

– Я хочу плавать, – сказал брат. – И лежать на солнце.

– Я хочу плавать и лежать на солнце, – повторила она так же жадно. – С тобой. С Мэри и Роуз. С нашими мамами на пляже. И с Кейт.

– Как это прекрасно, – безнадежно сказал он. Ричард Куин смотрел на стены так, словно видел сквозь плитку и потрепанные старые афиши все, чего хотел. – Как прекрасно.

– Помнишь медовые соты, которые ты принес к чаю, когда у вас в гостях была мисс Бивор? – спросила она.

– Да, мы шокировали дам, съев их ложкой.

– И полив сливками, – напомнила она.

Они тихо и жадно засмеялись.

Я смотрела на них в недоумении. Веселость Ричарда Куина была ценной, потому что в душе он был серьезен, он размышлял над такими важными тайнами. Я думала, что брат поделится некоторыми из них со мной, прежде чем уехать. Но он только смотрел Розамунде в глаза и говорил о сотах и сливках.

– Я боюсь, Розамунда, – сказал Ричарда Куин. – Ты не представляешь, как я боюсь.

Розамунда перестала смеяться, и ее взгляд стал невидящим. Она высвободила свою руку из его, а затем схватила ее с еще большей жадностью, как бы говоря, что он должен крепче сжать ее ладонь и пальцы, сдавить ее плоть, чтобы приблизиться к крови, нервам и естеству. Потом на нее напало заикание, она открыла рот, и ее язык зашевелился из стороны в сторону. Но ей удалось выдавить из себя слова:

– Слаще медовых сот.

Воспоминание или предчувствие пробежало по Ричарду Куину, как огонь по пакле, и обожгло и Розамунду. Когда оно угасло, оба повернулись ко мне, и я почувствовала себя защищенной добротой их лиц.

– Я попрощаюсь с вами здесь, – сказал он. – Дорогая Роуз, позаботься о Розе мира. И поверьте мне, когда я говорю, что со мной все будет в порядке. В том же строго правдивом смысле, в каком равны углы при основании в равнобедренном треугольнике. Без изысков, без затей. Не символически, не мистически. Просто в порядке. А теперь мне нужно пойти и найти Джеральда. Что мне делать, если Джеральда там не будет? – почти детским голосом спросил брат с внезапной усталостью. – Но он там. Он наверняка там. А теперь, Роуз, закрой глаза и не открывай их, чтобы посмотреть мне вслед.

Я стояла в темноте, и его губы коснулись моих; а потом он ушел.

Глава 9

Посреди ночи, через десять дней после отъезда Ричарда Куина во Францию, нас с Мэри разбудил громкий шум из маминой спальни. Мы побежали к ней, нашли комнату в темноте и включили свет. Мама стояла у комода, где хранила нижнее белье, и смотрела в выдвинутый ящик, а рядом валялся опрокинутый стул. За последний год она так исхудала, что ее прямая батистовая ночная сорочка казалась пустой маленькой палаткой.

Мы обняли ее и сказали:

– Мама, что ты ищешь? Ложись в постель, а мы для тебя это найдем.

– Не докучайте мне, дети, – ответила она. – Мне некогда. И выключите свет. Мне он не нужен.

– Но мама, что ты пытаешься найти? – спросила Мэри.

– Выключите свет, – взмолилась она. – Говорю же вам, мне он не нужен.

– Но ты опрокинула стул, – сказала я.

– Стул может с тем же успехом лежать перевернутым, если на нем никто не хочет сидеть, – раздраженно ответила она, – а я не хочу на него садиться. И выключите свет. У меня от него болит голова.

Мы выключили свет, и в темноту вошла высокая фигура Кейт со словами:

– Мэм, уже очень поздно, а вам надо отдохнуть, вам понадобятся все ваши силы. Что вы делаете?

– Я хочу убедиться, что все чисто и опрятно, – сказала мама.

– Все чисто и опрятно, – сказала Кейт. – Всё на своих местах. Вам будет лучше в кровати, мэм.

– Я не хочу лежать, не зная, как и что, – вздохнула мама.

– Все хорошо. – Кейт отдернула оконную занавеску. – Видите, все хорошо.

Обе посмотрели вниз, на спящую улицу, как будто там было что-то еще, кроме бледно-желтых фонарей, кота, медленно шагавшего посреди дороги, и слепых домов.

– Да, – сказала мама и отвернулась, и Кейт опустила занавеску. Мы услышали, как кровать слегка прогнулась под ее крошечным весом, и вскоре поняли по маминому дыханию, что она заснула.

Следующим утром нам показалось, что нам это приснилось. Но мама позавтракала в постели, чего почти никогда не делала даже сейчас. Не встала она и к обеду. Мама выглядела ненамного слабее, чем обычно, и сказала, что не чувствует себя больной. Единственная странность заключалась в том, что она лежала в постели, вытянув руку так, что ладонь плашмя упиралась в стену. Раньше я никогда не видела, чтобы она так делала, и постеснялась спросить ее, почему она это делает. В три часа я открыла входную дверь и приняла телеграмму, в которой сообщалось, что Ричард Куин погиб в бою. Я дала мальчику шиллинг и деньги на телеграмму Розамунде. Потом я подошла к лестнице, ведущей в подвал, и позвала Кейт. В сумраке внизу появилось ее белое лицо, и она спросила:

– Это оно?

– Да, – сказала я. – Но полагаю, ты уже знала.

Она ответила:

– Нет. Мы с матерью ничего не делали из уважения к воле вашей мамы. Но, без сомнения, в доме не было никого, кто бы не знал, что он отправляется дальше, чем во Францию.

Я вглядывалась вниз, в темноту лестницы, как будто это была вода в ведре, и ее бледное лицо могло всплыть, заколебаться и превратиться в откровение. Но все хорошее во мне знало, что мне не дозволено иметь больше уверенности, чем голословное известие смерти моего брата. Я отвернулась и пошла в музыкальную комнату, где занималась Мэри. На обратном пути к дому мы остановились в саду, обняв друг друга за талию, посмотрели на рощу в конце тропинки и вспомнили, как одиннадцать ночей назад видели красный кружок сигареты нашего брата, переходивший из его губ в его руку, из его руки к губам.

Когда мы вошли к маме, она отняла ладонь от стены и спросила:

– Это оно?

Потом она сказала:

– О мой бедный сын, самый младший из всех. – И снова приложила ладонь к стене. Мама словно прислушивалась своей плотью к отдаленным звукам. Она яростно закричала: – Если бы только смерть была смертью! Если бы мы могли спать, спать и спать! Я не понимаю, почему мы должны быть храбрыми вечно. Стыдно подумать, что в этой войне нет освобождения. И все же Ричард Куин даст все, что у него потребуют. – Она прижала руку к стене, широко раскрыв глаза и разинув рот. – Если он может продолжать давать, значит, требования не слишком велики. Тут я попалась, – выдохнула она, и ее веки опустились, губы сомкнулись, рука упала, и она скатилась по постели к краю кровати.

Из дверного проема выступила Кейт. Ее сильные руки подняли маму обратно на подушки жестом моряка – так утопающего вытаскивают из прибоя. Мама открыла глаза и велела одной из нас немедленно сообщить новость Корделии со словами, что она огорчится больше, чем любая из нас. Это озадачило нас с Мэри, поскольку мы считали это маловероятным и ощущали раздражение оттого, что в такое время нас заставляют вспоминать об отношениях, которые никогда не казались вполне реальными, а теперь воспринимались как неприятно фиктивные. Быть сестрой Ричарда Куина означало обожать его, а Корделия его не обожала. Я сказала, что поеду, но Мэри вышла за мной в коридор и предложила бросить монетку, мы бросали монетку за право поехать с Ричардом Куином на Викторию и должны сделать то же самое сейчас. Но она выиграла, и ехать пришлось мне.

Корделия сидела в своей маленькой опрятной гостиной в Кенсингтоне и бездельничала, что случалось очень редко. Рядом на столе лежали какое-то вышивание, роман из книжного клуба «Таймс» и учебники по французскому и итальянскому, но она сидела, откинувшись в кресле у камина, скрестив руки на груди и устремив взгляд на красный боярышник у калитки в палисаднике.

Это бездействие было так на нее непохоже, что я спросила:

– Полагаю, ты знаешь?

Корделия ответила с той же раздражительностью, что была свойственна ей в детстве, но покинула ее с тех пор, как она стала Хоутон-Беннет:

– Ты полагаешь, что я знаю что?

Но она, конечно, знала. Сестра просто отрицала наше семейное наследие. Но когда она услышала, как я подтвердила эту новость, я поняла, что мама не ошиблась, сказав, что Корделия огорчится больше, чем любая из нас.

– Убит, а не пропал без вести?.. – с мукой вскрикнула она.

– Нет, просто убит, – ответила я.

Она со слезами прижалась ко мне, мне было очень жаль сестру, и я поцеловала ее, но вскоре меня охватили сомнения. Не чистое горе заставляло ее прятать лицо на моем плече, сотрясало ее рыданиями. Я посчитала, что она, вероятно, выдумывала какой-то способ относиться к смерти нашего брата, который оправдал бы ее слова: «Мне хуже всех, потому что я старшая». Когда она подняла голову, чтобы сказать, используя свою излюбленную формулировку: «Полагаю, мама этого не осознаёт», заявив таким образом, что одна она смотрит правде в глаза, я поймала себя на том, что готова произнести фразу: «Зато ты наверняка счастлива осознавать, что теперь Ричард Куин никогда не поедет в Оксфорд». Но воспоминание о брате изгнало злого духа из моего рта. Ибо я смотрела мимо нее в окно, и мой взгляд привлек красный боярышник, и я вспомнила тот день, когда Корделия сказала нам троим, что не знает, какого цвета будет боярышник, когда зацветет, а мы смотрели на нее холодно, обесценивая все, что она делала, как она обесценивала все, что в детстве делали мы, и как потом Ричард Куин упрекнул нас за нашу недоброту. Я сказала ей кое-что об этом, стараясь опустить обвинительный посыл, даже позволив ей предположить, что мы с Мэри завидовали тому, что она вышла замуж первой, хотя это было вовсе не так, и пытаясь с точностью припомнить доброту моего брата, призвать ее, чтобы она снизошла на нас и покончила с этим ужасным отчуждением. Я чувствовала, что Ричард Куин помогает нам, но ему не удалось совершить чудо. Хотя нам с Корделией стало проще друг с другом, в ее горе все еще угадывалось что-то тревожное, чего я не могла понять, а она не хотела мне объяснить. Вскоре показалось, что мне больше незачем с ней оставаться. Когда я сказала, что мне пора возвращаться к маме, она спросила, обедала ли я, и принесла мне холодного мяса, и когда я его ела, то заметила, что она смотрит на меня тем белым взглядом, который означал, что ей страшно. Я отложила нож и вилку и спросила:

– В чем дело?

– О чем ты? – отозвалась она, снова раздражаясь.

У калитки, стоя на сухой красной луже опавших лепестков боярышника, мы поцеловались на прощание. Когда я была в пятидесяти ярдах, то услышала, как она бежит за мной. Когда Корделия приблизилась, я увидела, что ее взгляд снова стал белым. Я подумала: «Сейчас она наконец-то расскажет мне, почему боится».

Но она сказала только:

– «Таймс». Нужно дать некролог в «Таймс». Я попрошу Алана его послать?

Я разочарованно согласилась и поскорее отправилась обратно в Лавгроув. Когда я пришла домой, мама казалась спящей, хотя весь тот день и каждый раз, когда мы заходили взглянуть на нее ночью, ее ладонь была прижата к стене. Утром она села в постели и позавтракала, но сказала мне поверх подноса:

– Некоторое время назад я сказала вам, что мой разум забыл связь между многими вещами, что, когда я гуляла по саду, мне пришлось сказать себе, что круглые предметы, висящие на деревьях, – это яблоки. В последнее время стало намного хуже, всю весну мне приходилось напоминать себе, что эти зеленые предметы, которые появляются на деревьях, – листья. Но теперь глупеет и мое тело. Разные части меня забыли, что они должны делать. Мой позвоночник разучился поддерживать мою шею, моя шея разучилась поддерживать мою голову. Я не верю, что это только из-за Ричарда Куина. Думаю, что я, наверное, очень больна, и, чтобы все исправить, мне, пожалуй, следует показаться врачу.

Я позвонила, как я считала, нашему врачу и оставила сообщение; но пришел какой-то незнакомец, который сказал нам, что наш врач на вызове, выслушал нас, осмотрел маму и выразил недоверие. Ему казалось невероятным, что до двух дней назад она каждое утро вставала к завтраку, помогала нам давать уроки музыки, ходила за покупками и принимала гостей, поскольку у нее наблюдались все симптомы какой-то тяжелой болезни в запущенной стадии. Мужчина не был уверен, что это за болезнь; она могла быть такой, а могла быть эдакой, но он не сомневался, что она зашла так далеко, что ее уже невозможно излечить. Одно только состояние маминого сердца не позволит ей прожить более нескольких недель. И тут на нас обрушилась одна из тех ужасных вещей, которые случаются во время войны. Врач был пожилым и, как он сказал нам, вернулся к практике после выхода на пенсию просто из чувства долга и, разумеется, был перегружен работой. Он понял, что наша мама – выдающийся и всеми любимый человек, который в разумной вселенной никогда бы не умер. Без сомнения, его, как и всех нас в военное время, тошнило от громадных побед, одержанных смертью. Чтобы отвести душу, он ополчился на нас с Мэри и сказал нам, что знает, что мы известные пианистки, но вынужден заключить, что мы были слишком заняты своей карьерой, чтобы заметить страдания нашей матери, и бесполезно говорить ему, будто ее недуг достиг этой стадии всего за пару дней. Мы заплакали, но лишь потому, что только что навсегда расстались с нашим единственным братом, а теперь должны быть потерять и нашу мать. Мы знали, что как только этот старый дурак вернется домой и заглянет в свой журнал с историями болезней, он увидит, что всего две недели назад мы вызывали нашего врача, чтобы узнать, не поможет ли маме еще один визит к специалисту, и тот нашел ее здоровой. Таковы были мужчины, своенравные, несправедливые, они показывали свое смятение перед несчастьем, усугубляя его; все, кроме Ричарда Куина, который нас покинул. Врач спросил нас, как мы можем позаботиться об уходе за ней, и сказал, что сиделок очень трудно найти. Я ответила, что у нас есть кузина, которая почти окончила практику в больнице; и он посоветовал, чтобы мы попросили ее взять отпуск по семейным обстоятельствам, поскольку нашей матери, вероятно, потребуется бережный уход.

Слушая его, казалось, что все это бесконечно утомительно и впредь у нас не будет времени разговаривать с мамой и помогать ей быть выносливой из-за многочисленных организационных обязанностей, самих по себе обременительных, которые покажутся нам особенно обременительными из-за наших моральных и умственных недостатков. Он также дал понять, что, хотя и пригласит к маме специалиста, это будет для него обременительно, и он сможет осуществить эту затею только благодаря своему превосходству над нами, и найдет ее особенно тягостной, поскольку, разумеется, из-за нашего безразличия к маминому благополучию это внимание окажется тщетным, поскольку уже слишком поздно.

Как только он ушел, я написала Розамунде и Констанции, Мэри сходила и отправила письма, а я поднялась навестить маму.

– Интересно, удручен ли этот врач чем-то конкретным или же дело только в породе, как говорят о лабрадорах? – спросила она. – Жаль, что нам пришлось обратиться к этому незнакомому врачу, но не беспокойтесь о том, чем вы не можете мне помочь. Это ничего не изменит, это конец. – Она отвернула голову, вздохнула: – Мой сын, мой сын, – и закрыла глаза. Но потом снова открыла их, пристально посмотрела на меня и сказала: – Все это не причина пренебрегать вашими занятиями.

Мы сидели у ее кровати в доме, который изменился навсегда. Тишина, заиливавшая комнаты с тех пор, как уехал Ричард Куин, теперь заполнила его, как невидимое твердое вещество. Рассеять ее не мог никакой шум. Теперь Ричарда Куина не было нигде, но он был везде. Он стоял на лужайке, он был на тротуаре за воротами, он даже лежал на своей кровати в своей комнате. Но его лицо всегда отворачивалось от нас, он больше не желал иметь с нами дела. Тем не менее мы чувствовали себя виноватыми, поскольку не делали того, чем бы это ни было, что вернуло бы его нам, позволило бы ему улыбаться и снова жить. Ничто не было прежним, даже наша музыка. Играя, мы теперь прислушивались к утверждению, которое делалось нам без намерения композитора, делалось даже самими гаммами и арпеджио. Звуки подтверждали наше знание о том, что Ричард Куин везде и нигде, что он подводит нас, что мы подвели его; и в то же время они говорили, что, хотя все это правда, есть и другая правда. Но тишина врывалась в звуки, прежде чем мы могли услышать эту правду. Мы слушали с идиотским напряжением, ибо известно, что это послание никогда не бывает более четким. Но мы просили о новостях не только о нашем брате, но и о маме.

Нам казалось менее естественным, что может умереть мама, чем Ричард Куин. Мы все помнили время, когда брата не существовало, поэтому понимали, что он не был неотъемлемой частью мира. Но мама была всегда, то, что она может уйти от нас, казалось нам таким же маловероятным, как если бы земля ушла из-под наших ног. И мы ничего не могли для нее сделать. Она скорбела о смерти Ричарда Куина, но знала о том, что с ним происходит, настолько больше, что мы не могли скорбеть вместе с ней. Иногда мама поднимала свои тонкие складчатые веки и выкрикивала вещи о нем и о том, что он делает, которых мы не могли понять; они были так далеко за пределами нашего опыта, что мы не могли даже их запомнить. Мы едва могли помочь ей физически. Ее часто приходилось приподнимать в постели, потому что любое положение вскоре становилось болезненным, и, хотя она была легкой, мы не могли ее поднять. Ее тело стало таким чувствительным, что она могла выносить чужие прикосновения не дольше секунды; и требовалась сила Кейт, чтобы подхватить маму и переложить, прежде чем она завопит от боли. Приходя, врач каждый раз замечал, что нам действительно не повезло, что мы так бесполезны в, как он выражался, «палате больной»; ибо то, что он увидел в своем журнале, ничуть не изменило его мнения о нас, и ему приходилось лечиться неприязнью к нам.

На второй день после того, как мы узнали о гибели Ричарда Куина, к маме пришел мистер Морпурго. Мы не передали ему предсказание врача, потому что у него и так было опухшее лицо и он разговаривал как в церкви. Спустившись из ее комнаты, мистер Морпурго угрюмо сказал, что ей лучше, чем он предполагал, затем попросил номер телефона ее врача и вздохнул:

– Нам нужно много специалистов.

Он немного посидел с нами, но не мог говорить. На пороге мистер Морпурго в первый раз в жизни поцеловал нас обеих и глухо пробормотал:

– Я не имею права быть в таком возрасте, когда ваш брат был так молод.

Мы снова ничего не могли сделать. Мы могли помочь ему не больше, чем маме. Я видела жизнь тех дней как графин из серого стекла, полный соленой воды, с собранными слезами. Повод для нашего горя был классически благопристойным: наш брат погиб за свою страну. Но наше горе было бесполезным. Соленая вода, пролитая на землю, не питает то, что там растет, а убивает его.

Мы не могли справиться с какой-нибудь частью этого времени и сделать ее добрее. Всегда был этот врач. Он привел не того специалиста, которого раньше часто посещала мама, а еще одного незнакомца, которому, очевидно, сказали, что мы с Мэри нерадивы и эгоистичны, а Кейт неуклюжа, и который называл маму маленькой леди. Он старался вдолбить нам этот вердикт специалистов и часто заходил, не столько для того, чтобы помочь маме, сколько для того, чтобы нам о нем напомнить. Было невыносимо думать, что в мирное время мы могли бы отделаться от этого похожего на катафалк клеветника; но любая война постоянно причиняет вовлеченным в нее народам разновидности пыток, применявшихся во времена Французской революции, когда голых людей, незнакомых друг другу, связывали вместе и бросали в реку, и мы не могли найти другого врача. К счастью, мама могла перехитрить большую часть своей боли. Когда внезапная гроза ударяла ей в голову, она могла найти утешение, задаваясь вопросом о том, почему звук, который она любила всю свою жизнь, теперь причиняет ей боль. Она начала справляться с чувствительностью своего тела, размышляя о ее причинах. Она интересовалась своим истощением и иногда говорила: «Я нашла новую кость». Но внезапно эта способность ее покинула. На четвертое утро она спросила, появилось ли в «Таймс» сообщение о смерти Ричарда Куина, и мы дали ей газету, в которую сами не заглядывали, потому что не могли собраться с духом. Наши имена появлялись в газете из-за приятных событий, которые с нами происходили, это должно было быть так же и для него.

Она попросила нас надеть ей очки. Те упали с ее лица, когда мама схватила газету обеими руками, пытаясь ее разорвать, и, не сумев, бросилась обратно на подушки, плача от жестокой, безысходной, звериной ярости. Пока мы не дали ей газету, она была не совсем нашей матерью, она была восковой моделью нашей матери, выполненной в уменьшенном масштабе и окрашенной скорее в цвет простыни, чем в цвет плоти. Теперь же стала обезьяной, которую подстрелил охотник.

Я не могла ее обнять, потому что это причинило бы ей боль. Я стояла совершенно неподвижно и молилась, чтобы мы все умерли. Газета упала с кровати на пол, и Мэри подняла ее.

– Отнять у него сына, – прорыдала мама.

Мэри протянула мне газету со словами:

– Зря ты позволила Корделии дать некролог. Нет ничего, что она не смогла бы обратить во вред.

Сначала я не могла найти это место в длинном списке убитых в бою. Затем я стала читать его вслух, пока не дошла до слов «единственный сын покойного…» и не остановилась. Корделия опустила узнаваемое второе имя нашего отца, которое тот всегда использовал, когда писал и выступал с речами, и не упомянула место, где он родился и где жил, пока не потерпел неудачу. Никто из тех, кто читал некролог, не мог догадаться, что Ричард Куин был папиным сыном.

– Жестоко, – рыдала мама, – жестоко.

– Она придет сегодня днем, – сказала мне Мэри.

– Что нам делать? – спросила я, зная, что ответа нет.

– И послушай, – сказала Мэри. – Кто-то стучит в дверь. Это наверняка тот врач.

– Я не приму его, – всхлипнула мама.

– Не примешь, – сказала я и пошла его выгонять. Но это был не врач, это была Розамунда в сестринской накидке, некрасивая, бледная и слишком полная. Она обняла нас за плечи, а затем опустилась на колени у маминой кровати и сказала ей:

– Я не могла приехать раньше.

– Не может быть, чтобы вместо врача появилась ты, – вздохнула мама. – Я думала, что теперь все будет идти не так. Ах, бедняжка моя.

– Наверное, мне следовало бы принять это легче, ведь мы всегда знали, что это произойдет, – сказала Розамунда, – но до сих пор я никогда не была полностью уверена, что мы рассказываем себе эту историю не потому, что не хотим, чтобы она произошла. Но теперь все во мне знает, что это правда. Не часть меня, а вся я, до кончиков ногтей.

– Бедняжка моя, бедняжка моя, – сказала мама, – как дурно с моей стороны беспокоить тебя сейчас! Но я думаю, что ты сможешь меня поднять, и мне так больно, когда ко мне прикасаются, ты должна простить меня за эгоизм.

– Вы вовсе не эгоистка, – возразила Розамунда. – Вы меня спасаете. Уход за больными – моя музыка; я больше, чем я, когда ухаживаю за больными. Но я слабею, однажды – я вам об этом говорила – мне хотелось бросить все из-за детей с ожогами, и смерть Ричарда Куина тоже такова. Когда я узнала, то хотела уйти из больницы. Но сейчас я должна ухаживать за вами, разумеется, я смогу вас поднять, это возвращает меня в безопасность.

– Да-да, ты можешь меня поднять и облегчить мне уход, – сказала мама, – и ты можешь помочь Мэри и Роуз не придавать ему слишком большого значения. – Она снова задремала.

Розамунда, продолжавшая стоять на коленях у кровати, положив щеку на одеяло рядом с маминой рукой, закрыла глаза. Но вскоре она выпрямилась, закрыла уши руками, словно чтобы не слышать шума, и прошептала:

– В доме теперь так тихо.

– Да, – сказала Мэри. – Нам казалось, что здесь тихо, когда он был в лагере и когда только уехал во Францию, но здесь было не так тихо, как сейчас.

– Но везде то же самое, – сказала Розамунда. – В больнице тоже так тихо. Я была на ночном дежурстве, и, когда я шла по коридорам, мне приходилось останавливаться и замирать на месте, так гулко отдавались мои шаги от камня. О, я так рада, что я здесь. Сейчас я не вынесла бы больницу. Ужасно идти все дальше и дальше по длинным коридорам, зная, что то, куда ты идешь, находится в самом конце и что ты должна идти, пока не дойдешь туда. – Она снова опустилась на колени, уткнулась лицом в мамины ладони и сказала: – Но с ней это кажется не таким страшным. Идите и занимайтесь своими делами. Я буду здесь.

– Да, дети, – вздохнула мама, не открывая глаз. – Продолжайте играть. – Но когда мы подошли к двери, она окликнула нас с большей силой, чем нам бы хотелось. – Когда придет Корделия, ничего ей не говорите, – велела мама. – Она ничего не может с собой поделать. Но позаботьтесь, чтобы меня поместили в газету как жену вашего папы. И на надгробье тоже. – Мама встрепенулась в кровати, ее губы исказило страдание. – Ваш бедный папа… – простонала она.

– О, тише, – сказала Розамунда, – тише.

Мама перестала стонать, но с негодованием спросила:

– А почему я должна молчать?

– Вы прекрасно знаете, почему должны молчать, – ответила Розамунда. – Если плакать и метаться, это впускает других.

– Да, да, я забыла, – сказала мама. – Кто из нас старше: ты или я? Я забыла. Но как бы то ни было, моя память уходит. Они ведь так и не вернулись в ваш дом?

– Нет, нет, ни разу после того дня, когда вы с Роуз приехали к нам в гости, – ответила Розамунда. Она медленно двинулась к двери, потянулась, зевнула и лениво, уверенно сказала:

– Все будет хорошо. Я пойду умоюсь и надену форму. – Но она не торопилась. По дому разлились безмерное чувство праздности и неизменный белый свет; весь день казалось, что стоит холодный рассвет.

Я не могла сообразить, который час, когда, спускаясь вниз, увидела Корделию, стоящую в прихожей и медленно снимающую перчатки. Она выглядела очень маленькой, и кровь отлила от ее лица. Не то ли сейчас время, чтобы предложить ей поесть? И если так, то обед или чай? При виде меня она вздрогнула и пошатнулась, как будто хотела выбежать из дома. Полагаю, она чувствовала себя виноватой из-за некролога Ричарда Куина, и, когда наши взгляды встретились, я сказала:

– «Таймс»…

– Мне показалось, что оно выглядело довольно мило, – спокойно перебила она. – Но как мама? Меня впустила Кейт, но она, похоже, ничего не осознаёт.

Я несла поднос, я спустилась и поставила его на столик в прихожей, я обняла непонятный и непонимающий мир ее тела. Оно было застывшим от страха. Бесполезно было говорить с ней о некрологе в «Таймс», и всегда будет бесполезно.

– Маме намного хуже, – сказала я. – Это конец. Врач говорит, что ей осталось жить всего несколько дней. – К моему удивлению, ее тело расслабилось, а на лице отразилось чистое и нежное облегчение. «Знает ли она больше, чем кто-либо из нас? Правда ли, что, умерев, мама спасется от чудовищного бедствия, которое обрушится на нас?» – подумала я. Но Корделия всегда ошибалась.

– Жаль, что я не могу провести эти дни у вас; вам, конечно, ужасно тяжело, что некому взять на себя ответственность, – туманно произнесла она.

– Здесь Розамунда, – сказала я, и она ответила:

– Какая жалость, что она не окончила практику, – но ее это не сильно расстроило. Взгляд Корделии прошел сквозь меня и увидел, как карета моей матери завернула за поворот дороги, которая должна была увезти ее от лавы, извергающейся из вулкана.

Розамунда перегнулась через перила лестничной площадки и сказала ей, что мама услышала, что она приехала, и хочет, чтобы Корделия сейчас же поднялась, потому что ей хочется спать. Я поняла, что мама использует уловку, которой очень трудно было дать название, так как в то же время она была откровенна. Когда Корделия вошла в комнату, мама очень слабым голосом сказала ей, чтобы та ее не целовала, потому что она не выносит прикосновений. Затем прервала расспросы Корделии, сказав чуть погромче:

– Какое прелестное пальто. Отойди от кровати, чтобы я могла его рассмотреть.

Это был один из тех казакинов, которые женщины носили в Первую мировую войну, очень короткий, с широким подолом, густо отороченным мехом, и он веером расходился вокруг красивых, стройных, сильных ног Корделии, блестящих в черных миланских чулках.

– Какая прелесть, – проговорила мама. – Ты похожа на куколку. И шляпка с вуалью тоже прелестна. Дорогая Корделия… – ее голос смолк, и она закрыла глаза.

– Сейчас тебе лучше уйти, – сказала Розамунда, а мама прошептала с постели:

– Прости, до свидания, дорогая.

Когда мы вышли из комнаты и спустились по лестнице, Корделия сказала:

– Ей гораздо хуже, чем я думала. Невероятно, что в таком худом теле еще теплится жизнь.

В ее голосе звучало умиротворение. Спорить с убеждением сестры, что нашу маму уносят в безопасность, было бы бессмысленно. Но потом она нахмурилась и покачала головой, и я поняла, что она не забыла посмотреть, с какой особой суровостью надвигающаяся опасность поразит ее саму. Это была ее обычная чушь. Однако терпение и нежность, с которыми мама сказала: «Ты похожа на куколку», не позволили мне рассердиться. Кейт принесла нам чай с горячими сконами с маслом, и, пока мы их ели, слезы стекали по нашим щекам и попадали нам в рот. Наконец я спросила:

– Ты хочешь взять себе что-нибудь из вещей Ричарда Куина? – И она не ответила, но взглянула на меня глазами провидицы или куклы.

Я вспомнила, как она озлобилась, когда узнала, что Ричард Куин получил стипендию в Новом колледже, но я также помнила, каким был Ричард Куин, и озорную улыбку Розамунды, когда та перегнулась через перила и услышала, как Корделия ее принижает, и терпение и нежность в голосе мамы, так что я продолжала есть сконы. Розамунда посмотрела на нас из-за угла двери и снова ушла; и Корделия, для которой присутствие Розамунды всегда было вызовом, сказала очень по-взрослому:

– Вам не следует беспокоиться о его вещах сейчас, когда вас столько всего тяготит. – Но ее ноздри снова раздувались, сестра боялась, она снова скрывала что-то ужасное, что она, как ей казалось, знала.

В дверях снова появилась Розамунда.

– Я сказала вашей маме, что вы едите горячие сконы с маслом, и она произнесла что-то насчет бутербродов и колоды. Она беспокоится, потому что не может вспомнить стихотворение.

Я побежала наверх и опустилась на колени у ее кровати. Мама смеялась:

– Я столько раз слышала, как его повторял ваш папа, что не могу вспомнить слова. Как моя память уходит… Ушла.

Я продекламировала:

Как любил Шарлотту Вертер!

Не любил никто так сроду!

Он ее впервые встретил

Нарезавшей бутерброды.

У Шарлотты муж имелся,

Вертер был моральный малый,

И за все богатства мира

Ей дурного не желал он.

Он вздыхал, в нем страсть бурлила,

У него мутился разум,

И в свой лоб влепил он пулю,

Чтоб со всем покончить разом.

А Шарлотта, видя тело,

Что лежало, как колода,

Как воспитанная дама…

Вновь взялась за бутерброды[106].

Мы беззвучно смеялись, словно это было нашим секретом, пока смех не причинил ей слишком много боли, и она не разрыдалась, а я заплакала в одеяло. Я почувствовала, как ее пальцы коснулись моих волос, очень легко и неохотно, потому что касаться других ей теперь было так же больно, как и терпеть прикосновения, и мама тихо, как будто это тоже было секретом, сказала:

– Это так глупо, я все думаю, что лучше бы мне умереть, чем доставлять вам столько беспокойства. – Она с трудом подняла руку и приложила ладонь к стене, как часто делала сразу после того, как мы узнали, что Ричард Куин погиб; и в глазах ее появилось слушающее выражение. – И перед концом будет еще хуже, – выдохнула она. – Я не могу уйти легко. Вы должны меня простить. Кажется, это железное правило, что так и должно быть. А теперь иди вниз, дорогая.

Но в дверях я развернулась и подошла к ней; и действительно, она нуждалась в утешении.

– Но доставлять беспокойство… Вам придется меня простить. А когда станет совсем плохо, не позволяй детям меня видеть.

– Каким детям? – осторожно спросила я. Я гадала: «Не забыла ли она, что мы все взрослые?»

Она проспала весь день и весь вечер. В десять часов вечера, когда Розамунда ложилась спать, а мы с Мэри устраивались на стульях по обе стороны от мамы, в дверь позвонили. Я спустилась и обнаружила на пороге Констанцию, стрелы грозы пронзали ночь за ее спиной. В прихожей, когда мы говорили о мамином состоянии, она подняла свое красивое лицо, печальное и блестящее от капель дождя, и вскинула руку, чтобы я замолчала. Затем мы услышали из комнаты наверху слабый стон, в котором звучало имя моего отца. В следующие три дня и три ночи нам предстояло услышать его еще много раз. Мама внезапно превратилась в обезумевший скелет, который дергался и выкрикивал имя моего отца с такой яростной тоской, словно это его, а не Ричарда Куина только что убили. Она кричала так громко, что слышно было на улице, кричала по-волчьи, в ней не осталось любви. Она перестала говорить о Ричарде Куине, не узнавала ни Мэри, ни меня. О Констанции, Розамунде и Кейт мама помнила только, что они достаточно сильны, чтобы ее поднять. Никакое лекарство не облегчало ни боли ее тела, ни боли ее духа. Ей делали уколы, но если она иногда и засыпала, то не после них, а в непредсказуемые моменты, когда ее мучения становились бессвязными и укоряющими. Она как будто погружалась в сон, чтобы с большим напором продолжить спор, а когда снова просыпалась, освежалась не она, а ее боль.

Но мамин сон давал нам отдых, в котором мы отчаянно нуждались. Я часто задавалась вопросами о том, почему врачи и санитары пытаются успокоить буйных сумасшедших, почему их семьи так огорчаются, почему они не запирают больных в обитых войлоком палатах и не позволяют им предаваться тому, что те избрали своим удовольствием. Но теперь, глядя на свою мать, которая стала такой же безобразной, как корявое, изъеденное червями дерево на продуваемом ветрами болоте, сотрясаемое демоном, который живет в каждой его ветви, я это поняла. Когда она кричала и корчилась от боли, комната становилась опасной. Если бы не Констанция, Розамунда и Кейт, которые склонялись над ней, подобно жрицам и атлеткам, умело сгибая колени и удерживая ее, не причиняя боли, страдания моей матери могли бы вырваться на свободу, чтобы никогда уже не попасться в плен, по крайней мере к нам. Эти сильные женщины надрывались, хотя мама была так слаба. По ним струился пот, их дыхание было быстрым и поверхностным, когда мы приносили им еду, они ели так, словно голодали много дней, и та из них, что была не на дежурстве, спала так, словно больше никогда не проснется.

У нас было много дел. Мисс Бивор пришла в первое утро этой фазы, чтобы узнать, чем она может нам помочь, и вдруг в наш разговор ворвалось трижды выкрикнутое имя моего отца. Ее бедные невинные глаза уставились вверх, на площадку лестницы. Имя снова визгливо раздалось в воздухе. Белая лайковая сумка с надписью «Афины» упала к моим ногам, и мисс Бивор бросилась прочь из дома и сбежала по ступенькам. Я догнала ее с сумкой в трех домах вниз по улице, и она дрожащим голосом сказала: «Мои родители скончались так мирно, я не думала, что это будет так». Я слишком поздно вспомнила, что мама велела не позволять детям ее видеть, когда станет совсем плохо. Я отправила телеграммы тете Лили и Нэнси Филлипс, которые написали, что хотят навестить маму, когда узнали о Ричарде Куине, и попросила их не приезжать, пока мы за ними не пошлем, а потом позвонила мистеру Морпурго и попросила его прекратить свои ежедневные визиты, поскольку маме нужен полный покой. Я услышала вздох и щелчок положенной трубки. То же я сказала и Корделии, хотя и сомневалась, правильно ли поступаю. Это заняло время; а еще мы должны были готовить еду, потому что почти сразу выпроводили из дома приходящую прислугу.

Кроме того, нам пришлось ответить на вопросы полицейских, потому что кузен Джок исчез. Новость о гибели Ричарда Куина огорчила его, но он не позволил Констанции приехать и помочь Розамунде. Мы так никогда и не узнали, какими уловками он удержал ее от того, что она так хотела сделать, и понятия не имели, какую именно драму он разыграл со своей особой изобретательностью, чтобы заточить свою семью в своем тесном, убогом доме. Мама знала это, а мы нет. Но Констанция была беспомощна до тех пор, пока во время ужина не нашла его сломанную флейту, лежащую между его вилкой и ножом, и не услышала от служанки, что час назад он сказал ей, что уходит и не вернется. «Возможно, он имел в виду, что не вернется до ужина?» – спросила Констанция, и девушка ответила: «Нет, он просто сказал, что не вернется». Тогда Констанция собрала сумку и отправилась под дождем в местный полицейский участок, где, вопреки недоверию, которое продлилось недолго, флегматично заявила об исчезновении своего мужа.

Розамунда позволяла нам с Мэри помогать ей кормить маму, даже когда той было совсем плохо. В том, чтобы пройти с ней весь путь, было дикое наслаждение, хотя путь этот был ужасен. И вот однажды, когда мы с Мэри вышли в сад и стояли среди несообразно красивых деревьев, среди поздней сирени и раннего мая, вдыхая их ароматы, словно обезболивающее, которое могло нас усыпить, Розамунда подняла окно и крикнула:

– Мэри, Роуз, скорее идите к вашей маме!

Мы нашли комнату опустевшей от того, что наполняло ее три дня и три ночи. Свет был чист, и мама тихонько лежала в гладкой постели. Мы радостно подумали: «Она будет жить». Но мама сказала:

– Розамунда надела на меня чистую ночную сорочку, и мне было совсем не больно. – И ее счастье было не эмоцией, а дистиллятом эмоции, и мы поняли, что она при смерти. Ее тело и ее душа наконец расцепились и отдыхали вместе, прежде чем расстаться.

– Дорогая мама, как чудесно, что тебе полегчало, – сказала Мэри.

– Не так уж мне и полегчало, – довольно раздраженно отозвалась она; и действительно, Розамунда, сидящая у изголовья ее кровати, все еще была напряжена. – Сядьте, дети, и побудьте со мной, в этот день вам не нужно беспокоиться о вашей игре. Странно, что я вас не вижу. Я не ослепла, перед моими глазами что-то есть, но я не могу собрать все это воедино. И все же я знаю, что вы красивы, мне не о чем волноваться. Вы все красивы, намного красивее меня. Это было очень приятно. Вы получили свою внешность от вашего папы. – Она глубоко вздохнула и на время ускользнула от нас. Потом она сказала: – Раздайте все ракетки и биты Ричарда Куина, боксерские перчатки и прочее. Но только не музыкальные инструменты. Храните их, пока мы все не уйдем. Интересно, стал бы он по-настоящему хорошо играть на каком-нибудь инструменте, если бы постарался? Но каким разумным мальчиком он был. Как мудро он распорядился своим временем, зная, что должен уйти.

– Это как если бы человек быстро нажил богатство в Сити, – сказала Розамунда, – богатство для других людей.

– Да! – воскликнула мама. – Богатство для других людей! И этим он сделал достаточно, ему должны позволить отдохнуть. – Она дрожала и снова выглядела ужасно.

– Тише, тише, – сказала Розамунда, – не отдавайте нас снова во власть этого.

– Простите меня, я все время забываю, – произнесла мама. – Но это несправедливо, почему он должен продолжать и продолжать?

– Ему хватит на это сил, – сказала Розамунда.

– Да, ему хватит сил, но это не значит, что он не будет страдать, и бояться, и чувствовать это страшное изнеможение. Они должны дать ему отдохнуть.

– Но он был так добр. Он не мог отдыхать, если мог сделать что-то еще.

– Да, и это подло по отношению к нему, – вспыхнула мама, – а как насчет меня? У меня не осталось сил. Я хочу закончиться, я хочу, чтобы меня без остатка съели черви, я хочу, чтобы меня переварила земля. Я хочу этого покоя для него и для себя. Без сомнения, у нас есть какие-то права.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказала Розамунда. – Я часто так пугаюсь, когда думаю, как тяжело быть. Не делайте из меня еще большую трусиху, не переставайте помогать мне, как всегда помогали. Сейчас вам кажется, что мы все ровесники. Но для меня это не так, я все еще целиком здесь, поэтому вижу в вас старшую, я держусь за вас. Я ничего не могу с собой поделать и не могу не просить вас облегчить мне ношу, потому что я моложе. Простите меня, мы всё еще в ловушке этой необыкновенной жизни.

– Да, я должна принять во внимание эту необыкновенную жизнь, – пробормотала мама. Потом она в панике вскрикнула: – Откуда нам знать, что она не вся будет необыкновенной?

– Нам обещал это Ричард Куин, – сказала Розамунда. – Он был обещанием, что она не всегда будет тяжелой.

Она начала заикаться, и мама прервала ее, соглашаясь.

– Да, да, – сказала она. – Вы должны простить меня, я совершаю ошибку за ошибкой. Позовите Кейт и Констанцию, они всегда для меня пример. И Роуз, теперь я готова увидеть детей. Но не прямо сейчас. Я так устала, мне нужно немного отдохнуть. Скажи им, чтобы пришли вечером.

Услышав мой голос, мистер Морпурго медленно произнес:

– Полагаю, ты звонишь, чтобы сообщить, что она умерла.

Темнота, окружающая людей, которые говорят по телефону, была полна утонченности. Его вдохновляла надежда, за которую цепляемся мы все, что если мы назовем событие, которого боимся, то оно не сможет произойти; и следующим шагом в его надежде было то, что я скажу: «Все это было ошибкой, врачи с самого начала ошибались, у мамы была всего-навсего горячка, которая совсем прошла, врач осмотрел ее и говорит, что с ней все в порядке». Когда я не сказала этого, мистер Морпурго начал стучать по дереву по-другому и признаваться в том, на что он надеялся, но я разорвала паутину и сказала, что мама хочет видеть его вечером, и попросила передать то же самое тете Лили и Нэнси. Он, как печальный джинн, пообещал, что сделает это. Пришел булочник, и я дала ему записку, чтобы он отнес ее мисс Бивор. Потом я позвонила домой к Корделии, и мне ответил Алан. Я спросила его, как вышло, что он дома днем, и Алан сообщил мне неожиданную новость, что сегодня воскресенье. Когда я повторила свое послание, он посочувствовал, но сказал, что Корделия так извелась от волнения из-за маминой болезни, что он уже уложил ее в постель, и, если я не считаю ее присутствие абсолютно необходимым, его мать привезет ее утром. Я ответила, что, разумеется, сестра может приехать и завтра. Тут меня кольнула совесть, и я попросила его не вешать трубку, пока не узнаю, что скажет мама.

Возле нее сидела Констанция в белом халате, похожем на тогу, держа на коленях таз с примочкой, приготовленной Кейт; однажды днем она ушла на два часа, чтобы собрать травы, которые росли в той части Клэпхэм-коммон, о которой знала ее мать.

– Вытри мне лоб, – попросила мама и, когда Констанция положила марлевую салфетку обратно в таз, добавила: – Да, пусть приедет завтра. Передай ей мою любовь и скажи, как сильно я жду ее завтра утром. И думай о ней хорошо. Обещай, что будешь думать о ней хорошо, иначе мне придется увидеть ее сегодня вечером, чтобы ты убедилась, как хорошо я о ней думаю.

Она, казалось, уснула. Думаю, мы все задремали, хотя Констанция продолжала сидеть прямо. Потом мама издала возглас легкого отвращения.

– Я слушаю, как кто-то играет, – сказала она. – Это Мэри? Это Роуз? Нет, не они. Кто бы это ни был, он исполняет третью часть Сонаты соль минор Бетховена слишком быстро. Но, разумеется, играю я сама. Мне никогда не удавалась эта часть. Позвольте мне продолжать слушать. Дайте мне всю музыку, которую я успею взять, прежде чем уйду. – Она долго лежала совершенно неподвижно, время от времени вскрикивая от удовольствия или укоризненно цокая языком. Ее самоупреки были многочисленны, и она робко спросила: – Я играла хоть сколько-нибудь хорошо?

– Да, – одновременно ответили мы с Мэри, и Мэри добавила:

– Ты была среди великих. Брамс не сказал бы этого, если бы это не было правдой.

– Это так, – слабо согласилась мама. – Моцарт и Шопен, те могли солгать, но только не Брамс. И все же они были намного более великими. – Она еще немного послушала, но устала, заворочалась и воскликнула: – Мэри и Роуз, как прекрасно вы играете! Я хорошо о вас позаботилась. Но бедняжка Корделия!.. Интересно, не было ли какого-нибудь инструмента, на котором она могла бы играть. Но благодарение Небу, что она не пела. Ей бы понравилось столько плохих песен. Ах, бедная Корделия. – К нашему изумлению, она села, но сразу же упала обратно на постель. – Я больше не могу этого выносить, моя боль вернулась, я не могу слушать, я лицом к лицу с тем, чего не слышу.

Констанция достала смоченную марлевую салфетку, тщательно выжала ее о край таза и положила маме на лоб, но та ее стряхнула.

– Это невыносимо. Ах, Мэри, ах, Роуз, ваш папа все эти годы знал, что за панелью над каминной полкой спрятаны драгоценности, и не сказал мне; а я все эти годы знала, что портреты над вашими кроватями – это не репродукции, и не сказала ему. И все же мы любили друг друга. Если бы я сказала, что это оригиналы, и позволила ему их продать, то, возможно, этот безумный подарок смягчил бы его сердце. Но я не могла ему рассказать, потому что должна была думать о вас, дети, а он не мог рассказать мне о драгоценностях, потому что было что-то, разумеется, это была гибель, чему он должен был хранить верность. Наша любовь была бесполезна. Моя любовь к Корделии тоже была бесполезна. Но все же что полезно, кроме любви?

– Ричард Куин знал, что любовь не бесполезна, – сказала Розамунда. – Он делал все, что должны делать мы с вами, и был весел. Вот ваше лекарство.

– Оно позволяет мне слушать музыку, я приму его, – сказала мама. – Ах, Мэри, ах, Роуз, как спасает музыка. Но, помимо музыки, остается факт, что для меня любовь была бесполезна. Я любила вашего отца, я люблю вашего отца. Он не рассказал мне о тех драгоценностях, даже когда знал, что я вне себя от страха, потому что не знаю, откуда возьмется ваша следующая еда. А я скрыла от него правду о тех картинах, хотя в тот ужасный раз, когда он прошел мимо меня на улице, как чужой, я увидела, что причиной его страданий было чувство, что у него ничего нет, чувство, которое не покидало его, даже когда он был богат, он чувствовал, – прохрипела она, – что у него есть меньше, чем ничего, что огромный долг съедает все, что он наживает. Если бы я отдала ему картины, он, возможно, почувствовал бы, что у него что-то есть.

Ее дыхание вырывалось с присвистом, словно в ее теле образовалась настоящая трещина.

– Но может, и нет. – Переводя взгляд с одной из нас на другую, она пожаловалась: – Я вижу что-то, цветные пятна, но не вас. Всё, всё проходит, кроме моей любви. Своей жизнью я не сделала бы для вас двоих ничего, если бы не подарила вам свою музыку. Я ничего не смогла сделать для Корделии, я совершенно ничего не смогла сделать для вашего отца.

– Но я же говорю вам, что был Ричард Куин, – сказала Розамунда.

– Да, но я не думаю, что Ричард Куин смог сделать что-то для своего бедного папы, – возразила мама. – Я хочу, чтобы ваш папа восстал из мертвых; я хочу, чтобы он сбросил с себя этот покров тьмы; я хочу, чтобы он не бормотал в этой камере в центре айсберга. Он был самым дорогим из всего сотворенного. Но когда я засыпаю от этого лекарства, то снова слышу музыку. Не беспокойтесь пока обо мне.

Около шести часов мистер Морпурго вошел в дом и повел по сторонам глазами, под которыми набрякли мешки, озирая его взглядом знатока, потому что теперь, когда в нем умирала моя мать, дом стал необыкновенным и замысловатым, загадочным, как драгоценность с глубокой чеканкой и неизвестным провенансом. Я провела мистера Морпурго в гостиную и сказала ему, что он должен подождать, пока я не уточню, готова ли она его принять. Он удержал меня за рукав и пробормотал:

– Всю жизнь я боялся чего-то, что должно было со мной произойти, и никогда не знал, что это. Это оно. – Он отвернулся от меня, подошел к окну и выглянул в сумерки, водя по стеклу пухлым указательным пальцем. Не успела я подняться наверх, как на пороге появилась мисс Бивор, но она спустилась на кухню посмотреть, не надо ли чем-то помочь Кейт, сказав:

– Я не хочу ее видеть. Мы с твоей мамой так хорошо узнали друг друга, что еще один взгляд на нее ничего не изменит. Но я хотела бы побыть здесь, пока она уходит.

Мама наверху все еще слушала музыку и не замечала меня, но попросила Констанцию дать ей еще воды. Я спустилась и сказала мистеру Морпурго, что она пока не готова. Он все еще рисовал на оконном стекле и, не оборачиваясь, ответил:

– Ничего, мне вполне хорошо и здесь.

Оставив его, я почувствовала, что ноги у меня горят и опухли; в последние несколько дней мы с Мэри бесчисленное количество раз поднимались и спускались по лестнице. Вдобавок я ослабела от голода. Я спустилась на кухню, которая была ритуально чистой. Фарфор и стекло ярко поблескивали с полок буфета, а на выскобленном добела столе Кейт и мисс Бивор готовили на ужин какое-то блюдо. Но я сказала, что не могу ждать, и Кейт, выбранив меня и остальных, что мы отказались есть то, что она послала нам к чаю пару часов назад, нарезала мне тарелку хлеба с маслом, посыпанного коричневым сахаром, чтобы я отнесла ее наверх.

– Я часто кормила их этим, когда они были детьми, – сказала она мисс Бивор. – Видите ли, от этого их руки не становились липкими, а их папа терпеть не мог липкости. Само собой, она никому не нравится, но он чуть не падал в обморок, если брался за липкую дверную ручку, так что мы приучили их к этой закуске.

Прошлое позади меня было темнее, чем я считала, не только безвозвратным, но и неизведанным, непознаваемым. Моему отцу было противно что-то, что мы, дети, делали, и мама и Кейт придумали способ, чтобы мы не вызывали у него отвращения, а мы об этом ничего не знали. Ни один из них троих не сказал нам об этом, они берегли нашу гордость, прошлое было нежнее, чем я думала.

Наверху, в маминой спальне, все обрадовались еде. Розамунда, очень бледная, пробормотала:

– Ей гораздо хуже. – И жадно взяла сладкие ломтики.

С кровати донесся бесцветный голос:

– Вы все едите. Что вы едите?

– Хлеб с маслом, посыпанный коричневым сахаром.

– Как, вы снова маленькие? Но почему вы едите хлеб с маслом и коричневым сахаром посреди ночи? И кто вам его дал? Вы не должны брать угощения у незнакомцев.

– Все в порядке, нам дала его Кейт.

– Но почему Кейт не спит посреди ночи и дает вам хлеб с маслом и коричневым сахаром? О боже. Она бы так не поступила. Сейчас не может быть середина ночи.

– Сейчас сумерки, – сказали мы, – свет тускнеет, у тебя плохие глаза, ты очень устала, вот и ошиблась.

– Нет, я должна отличать ночь от дня. Теперь я должна увидеть детей. Скоро будет слишком поздно.

– Еще не все собрались. Тетя Лили и Нэнси пока не приехали. Но ты хочешь, чтобы поднялись мистер Морпурго и мисс Бивор?

– Нет. Не сейчас. Дайте мне немного отдохнуть. Будет тяжело. Я должна скрыть от них, что обрекла бы их на вечные адские муки, я позволила бы им стереться и никогда не существовать, если бы это помогло вашему папе.

– Тогда не принимай их. Они любят тебя и не захотят быть тебе в тягость.

– Нет. Такого ваш отец никогда бы не простил. И я получу от этого удовольствие. Я люблю их, хотя его люблю больше. Розамунда, Розамунда, если ты можешь как-нибудь облегчить боль, сейчас мне это нужно. Уходите, дорогие.

Мы вышли из комнаты, и вскоре подъехала машина, та самая, которую всегда нанимали в «Псе и утке», и из нее вылезли тетя Лили и Нэнси. Когда мы вышли, тетя Лили говорила шоферу:

– За углом налево, за поворотом есть другой, еще лучше, «Голова клячи», и в пабе подают холодную говядину и соленья. Но и в «Быке» тоже. Потом возвращайтесь сюда. Они найдут уголок, где вы сможете подождать. Пока-пока и огромнейшее спасибо. – Потом она поздоровалась с нами. – Я познакомилась со всеми здешними пабами, когда жила здесь во время неприятностей Куинни, выбегала опрокинуть рюмочку, когда было невмоготу, а потом сосала мятные леденцы, пытаясь обмануть ваших папу и маму, хотя они никогда не унизились бы до того, чтобы заметить такую пустяковину. О мои бедные малютки, что нам без нее делать?

– Как странно, что дом совсем не изменился, – произнесла Нэнси, которая была очень бледна.

Хотя их было всего две, они разбредались, их трудно было довести до входной двери. Я отвела обеих на кухню, Кейт напоила их чаем, а они все не садились. Заплаканная тетя Лили ходила туда-сюда с чашкой и блюдцем. Нэнси прислонилась к буфету. Они были собаками, которые видят у дверей фургоны для перевозки мебели и боятся, что их бросят. Мы с Мэри вели бы себя так же, если бы мама не сделала из нас музыкантов. Тетя Лили оставила нас, чтобы пойти наверх и поговорить с мистером Морпурго, а мисс Бивор отправилась в столовую накрывать стол к ужину, который мы, конечно же, не стали бы есть.

– Полагаю, вы не верите, что люди продолжаются? – спросила Нэнси.

– Почему ты так думаешь? – отозвалась Кейт.

– Ну, вы все такие умные, а все больше умных людей не верят ни в Бога, ни во все остальное, – произнесла Нэнси.

– Все в этом доме верят, – сказала Кейт.

– Значит, вы правда думаете, что ваш брат и ваша мама продолжаются? – спросила Нэнси. Ее голос прозвучал слегка сварливо.

– Мы это знаем, – сказала Мэри.

– Мы совершенно уверены, – подтвердила я.

– Тогда вы не можете по-настоящему грустить, – запальчиво заявила Нэнси.

Вот что значит смерть отца или матери. Центр внимания смещается с них на вас, и вам приходится делать то, что, как вы видели, делали они. Мы почувствовали себя обязанными взять на себя мамино амплуа и умерить ветер для стриженого ягненка. С восторгом, который мы считали безосновательным, я сказала:

– Она уходит к Ричарду Куину.

А Мэри добавила:

– Они продолжат делать то, что делали здесь.

– И все же вы кажетесь не слишком счастливыми, – заметила Нэнси.

– Да ведь они устали, – сказала Кейт, – а умирать, даже для избранных, так же мучительно, как рождаться. Им больно видеть, как страдает их мама. Но все мы в этом доме знаем, что она уходит к Ричарду Куину.

Мы смотрели, как Нэнси черпает утешение в причине монументальной агонии нашей матери; и вскоре Кейт подняла голову, прислушалась и напомнила нам, что время идет и нам лучше посмотреть, готова ли мама принять посетителей. Так что я снова поднялась по лестнице и обнаружила, что конец почти достигнут. Розамунда и Констанция были очень бледны, и их высокие тела двигались, словно в трансе. Из груды костей, почти не поднимавшей одеяло, вырвалась полая соломинка речи:

– Нет, бесполезно давать мне воды, меня снедает жажда, но это не жажда и вода не поможет. Мое тело изгоняет меня, и оно не остановится ни перед чем. Это Роуз или Мэри? Позови детей наверх поодиночке. Дальше затягивать нельзя. Я увижусь с ними всего на несколько минут. Дольше они не выдержат.

Первым я привела мистера Морпурго, и, когда он тихим шагом подошел к маминой кровати, я заметила, что оконные занавески неплотно задернуты. Эта небрежность всегда ее раздражала, поэтому я подошла и сдвинула их. Закрывая щель, я выглянула в нее на улицу. На мгновение задержалась, задернула занавески внахлест и еще секунду постояла, уставившись на них, словно могла видеть сквозь ткань. Я повернулась к мистеру Морпурго, но он превратился в темную массу, похожую на выброшенного на берег кита, возле маминой кровати, и ее рука шарила по одеялу, пока не нашла его блестящую черную голову. Я оставила их и вышла в соседнюю комнату, где сидели Розамунда и Констанция, изможденные и вещие. Я не посчитала себя обязанной рассказать им, что только что видела мужчину, прислонившегося к фонарному столбу у наших ворот и поднявшего лицо к маминому окну. Он был стройным, он не имел возраста, отблеск белокурости отвечал газовому свету, в его позе читалась неопределенная непристойность, он был эксцентрично одет, его брюки были слишком коротки; хотя в нем ощущалась какая-то элегантность. Ошибиться невозможно – это был кузен Джок. Но я не видела смысла сообщать об этом Розамунде и Констанции, потому что нам хватало забот с мамой, и к тому же я не была уверена, жив он или мертв. Возможно, то, как он стоял, шокировало, потому что он вовсе не стоял, а висел на столбе, едва касаясь ногами земли. Я даже не была уверена, что он, стоящий или висящий, вообще физически там находился. После нескольких дней на этих качелях между мирами я была в таком состоянии, что казалось вполне возможным, что я видела призрака. Так или иначе, его появление было ответом на смерть моей матери, и нам незачем было продолжать спор, отмечая это вслух. Если он был жив, то она скоро оказалась бы вне его досягаемости; если он был мертв, то не мог ей навредить. Форма его тела, будь оно реальным или призрачным, была идеограммой, означающей поражение. Существование должно было вот-вот расколоться надвое, и маме предстояло оказаться по одну сторону пропасти, а остальным из нас – по другую. В этот момент он обнаружил, что не может противостоять ей, и долгая борьба между ними закончилась ее победой.

Мы услышали, как мистер Морпурго вышел из маминой спальни, медленно и тихо спустился по лестнице и закрыл за собой входную дверь. Следующей я привела тетю Лили, а потом Нэнси. Поднимаясь по лестнице, тетя Лили всхлипывала:

– Что нам без нее делать, мы все будем потерянными малютками.

А Нэнси, поджав губы, сказала:

– Почему из-за убийства поднимают такой шум, когда обычная смерть так ужасна?

Но они вышли из комнаты, словно цветы, давно срезанные, а теперь поставленные в воду.

Мисс Бивор поднялась только потому, что ее пожелала видеть мама. Она до последнего повторяла, что не хочет беспокоить маму, и, когда я провела ее в комнату, резко закричала:

– Я хотела держаться от вас подальше, потому что знала, что мне придется побеспокоить вас вопросом! Но вы единственная, кому я рассказывала о том ужасном поступке, который я однажды совершила. Честно ли с моей стороны продолжать дружить с Мэри и Роуз, не рассказав им?

– Не говорите им! – пронзительно вскрикнула мама.

– Но возможно, если бы они узнали, я бы им разонравилась, – сказала бедная мисс Бивор.

– Не начинайте сейчас нести вздор! – взвизгнула мама. – Вы всегда будете им нравиться. Неужели вам обязательно всегда быть дурой? О, простите меня, какой грубой я всегда была, как я вам грубила. Но позвольте этому умереть. Подойдите поближе, моя дорогая, я хочу поблагодарить вас за всё. Моя дорогая Беа-три-че…

Они все оставили нас. Над домом сомкнулась ночь, тикали часы. Кейт поднялась из кухни, она не переоделась в свое черное дневное платье, на ней был чистый ситец и чистые чепец и фартук, и, вместе с формой Розамунды и халатом Констанции, комната была полна накрахмаленным белым бельем, которое говорило, когда они двигались; а на белой постели лежала наша темная и иссохшая мать. Будущее было пустыней, если не считать музыки. Но все-таки поразительно, что в нас жила такая неистовая тоска. Мама поздно вышла замуж, была уже стара, мы давно знали, что она больна, все люди умирают, но нам казалось, что она первый человек, который умирает, а мы первые люди, которые переживают смерть любимого человека. Но вдруг Розамунда улыбнулась, и мы поняли, что это признак благоговения.

– Я хочу, чтобы мое тело выплюнуло меня изо рта, – слабо произнесла мама.

– Скажите нам, что делать с вашим телом, – сказала Розамунда.

– Как ужасно, что я лежу. Я чувствую, будто проваливаюсь сквозь кровать, но не могу упасть.

– Вы хотели бы сесть?

– Да. Но, разумеется, я не могу. Это было бы слишком больно.

– Нет. Мы с Кейт вас усадим.

– Боже, помоги мне это сделать, – сказала Кейт и с величайшей осторожностью подхватила мамино тело, а Розамунда взяла подушки и села там, где они лежали, повернувшись так, чтобы мама могла откинуться и привалиться всем телом к ее груди. Наша кузина больше не выглядела бледной и усталой, она была красивой, золотой и довольной, и мама лежала на ее широкой белокурости, как узловатая ветка. Казалось, что Розамунда гуляла по пляжу и подобрала корягу в форме чего-то священного, а теперь показывала ее нам.

– Это блаженство, это радость, – пробормотала мама. – Мэри, Роуз, отойдите немного подальше, возможно, я смогу вас увидеть. Нет, чуть ближе. Нет, это бесполезно. Неважно. – Но чуть позже она захныкала: – У меня замерзли руки, замерзли до боли.

Констанция и Кейт встали на колени по обе стороны кровати и бережно согрели ее руки в своих, и она умолкла. Но внезапно от нее перестала исходить благодарность, как к Розамунде, так и к тем двум, которые грели ей руки, и она не думала о нас. Казалось, мама умерла, хотя глаза ее вроде бы всё еще видели. Потом она полоснула по комнате одним из своих сверкающих взглядов и воскликнула:

– Да, да, это еще не так, но так должно быть! – и унеслась от нас, как стрела.

Кейт и Констанция вскочили и в благоговении всплеснули руками, а Розамунда, улыбаясь, прижала мощи к груди.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Литературный редактор Елена Музыкантова

Креативный директор Яна Паламарчук

Иллюстрация обложки Наталья Савиных

Корректоры Лилия Семухина, Евлалия Мазаник

В оформлении обложки/макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com (Ozz Design)

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Баронг – толстый листовидный нож с одним лезвием, использовавшийся исламскими племенами на Южных Филиппинах.

2

Der Freischütz («Вольный стрелок» – нем.) – романтическая опера Карла Марии фон Вебера (1786–1826).

3

Джордж Луис Палмелла Бассон дю Морье (1834–1896) – английский писатель-романист.

4

Мужская тюрьма на юго-западе Лондона.

5

Сандрингем – деревня в английском графстве Норфолк, где находится дворец британских монархов.

6

Симоне Мартини (1284–1344) – итальянский художник, представитель сиенской школы живописи.

7

Джентиле да Фабриано (1370–1427) – итальянский художник, писавший в стиле интернациональной готики.

8

Декоративно-прикладной стиль, для которого характерно украшение предметов роскоши, преимущественно мебели, посредством инкрустации. Назван в честь создателя – французского краснодеревщика Андре Шарля Буля (1642–1732).

9

Псише (фр. psyché) – прямоугольное или овальное зеркало для гардеробных, закреплявшееся с помощью шарниров между двумя стойками. Прим. ред.

10

Пьетро Лоренцетти (ок. 1280–1348), Амброджо Лоренцетти (ок. 1290–1348) – братья, итальянские художники сиенской школы.

11

Жан Батист Симеон Шарден (1699–1779) – французский художник.

12

Жан Батист Грёз (1725–1805) – французский художник-жанрист и портретист позднего рококо.

13

Жан Батист Удри (1686–1755) – французский художник и гравер, писавший в стиле рококо.

14

Никола де Ларжильер (1656–1746) – французский художник-портретист.

15

Жан Оноре Фрагонар (1732–1806) – французский художник и гравер, писавший в стиле рококо.

16

Мари Элизабет Луиз Виже-Лебрён (1755–1842) – французская светская портретистка.

17

Жан Прюдомм (1732–1795) – швейцарский художник.

18

Игнаций Ян Падеревский (1860–1941) – польский пианист и композитор.

19

Chelseа and Bow – знаменитые английские фабрики по производству фарфора, которые были впоследствии объединены в одну.

20

Пьер Якопо Алари Бонакольси (ок. 1460–1528) – итальянский скульптор, более всего известный своими бронзовыми статуэтками в античном стиле.

21

Spink & Son – старинный британский аукционный дом, основанный в 1666 году.

22

Вот как (нем.).

23

Punch – британский журнал сатиры и юмора, издававшийся с 1841 по 1992 год и с 1996 по 2002 год.

24

Козима Вагнер (1837–1930) – соосновательница и многолетняя руководительница Байройтского музыкального фестиваля; ее первым мужем был дирижер Ганс фон Бюлов, а вторым – немецкий композитор Рихард Вагнер.

25

Эдвард Лир (1812–1888) – английский художник и поэт, один из основоположников «поэзии бессмыслицы», автор популярных абсурдистских лимериков.

26

Последовательное исполнение звуков аккорда, мелодическая линия.

27

Сражение при Омдурмане 2 сентября 1898 года – генеральное сражение Второй англо-суданской войны.

28

Nobby – элегантный, шикарный (англ.) – прозвище, которым англичане традиционно награждают тех, кто носит фамилию Кларк.

29

Пренебрежительное прозвище представителей низших слоев Лондона.

30

Хайленд – округ Шотландии, расположенный на территории Северо-Шотландского нагорья.

31

Молочный ирис.

32

«Гэйети», «Дэли» – лондонские театры, где ставили главным образом музыкальные комедии, пантомимы и оперетты.

33

Традиционная английская оладья из пористого теста.

34

«На прекрасном голубом Дунае» (1866) – один из самых известных вальсов Иоганна Штрауса (1825–1899).

35

Букингемский дворец, Виндзорский замок, замок Балморал, дворец Осборн-хаус – резиденции британских монархов.

36

Цитата принадлежит немецкому писателю и мыслителю Иоганну Вольфгангу Гёте (1749–1832).

37

Эпсомское Дерби – ежегодные британские скачки, проводимые в городе Эпсом.

38

Ежегодные британские скачки с препятствиями, проводимые в городе Ливерпуль.

39

Летти Линд (1861–1923) – известная английская актриса, певица, танцовщица и акробатка.

40

Полифоническая форма музыки, в которой мелодия образует контрапункт сама с собой; состоит из двух или более голосов, вступающих поочередно.

41

Prudential – британская страховая компания, основанная в 1848 году.

42

Strand Magazine – британский ежемесячный иллюстрированный журнал беллетристики, издавался в 1891–1950 годах.

43

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Генрих VI, часть 1» (ок. 1591), пер. Е. Бируковой.

44

Джордж Генри Борроу (1803–1881) – английский писатель и путешественник, знаток цыганской культуры.

45

Пропуск звука [h] является одной из типичных особенностей произношения диалекта кокни, распространенного среди лондонцев из средних и низших слоев населения.

46

«Те, кто при жизни враждой родных преследовал братьев, кто ударил отца» (лат.) – цитата из «Энеиды» Вергилия, пер. С. А. Ошерова.

47

«Кто… богатства нажив, для себя лишь берег их и близким не уделял ничего» (лат.) – цитата из «Энеиды» Вергилия, пер. С. А. Ошерова.

48

Барни Барнато (1851–1897) – предприниматель, владелец шахт в ЮАР, сделавший состояние во время золотой и бриллиантовой лихорадки XIX века.

49

Сэр Джордж Четвинд (1849–1917) – владелец скаковых лошадей, игрок на скачках.

50

Старинная лондонская улица.

51

Мидлендс – территория, охватывающая центральную часть Англии вокруг города Бирмингем.

52

Джон Рёскин (1819–1900) – английский писатель, поэт, художник и теоретик искусства, оказавший большое влияние на развитие эстетики второй половины XIX – начала ХХ века.

53

Мария Тереса Карреньо Гарсиа де Сена (1853–1917) – венесуэльско-американская пианистка и композитор.

54

«Поль и Виржини» (1788) – сентиментальная повесть-притча французского писателя Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814).

55

Данте Бузони (1866–1924) – итальянский композитор, пианист, дирижер и музыковед.

56

«Бабочки» (1831) – фортепианная сюита Роберта Шумана (1810–1856).

57

Сэр Генри Джозеф Вуд (1869–1944) – британский дирижер.

58

Имеется в виду картина Генри Холидея «Данте и Беатриче» (1883).

59

Вероятно, имеется в виду французский композитор и пианистка Сесиль Шаминад (1857–1944), которая, однако, была замужем за музыкальным издателем Луи-Матье Карбонелем.

60

Бурное приливно-отливное течение у мыса Портленд-Билл, Англия.

61

Цитата из поэмы Д. Мильтона «Потерянный рай» (1667), пер. А. Штейнберга.

62

Ли Хунчжан (1823–1901) – сановник Цинской империи, написал несколько стихотворений.

63

«Люсидас» (1637) – поэма Джона Мильтона, посвященная его погибшему другу.

64

Имеется в виду «Ареопагика» (1644), полемический трактат Джона Мильтона, направленный против цензуры в печати.

65

По-видимому, речь идет об известной британской музыкальной династии Долмечей.

66

Da capo («сначала» – итал.) – музыкальный термин, используемый для указания, что следует повторить предыдущую часть музыкального произведения.

67

Лимонный курд – крем из яичных желтков, лимонов, сахара и сливочного масла.

68

Цитата из популярной песни Waiting at the church («Дожидаюсь в церкви» – англ.), которую с 1906 года исполняла водевильная певица Веста Виктория на слова Фреда Ли под музыку Генри Петера.

69

Город в графстве Беркшир, где ежегодно проходят Королевские скачки.

70

По-парижски (фр.).

71

Полина Виардо (1821–1910) – испано-французская певица и композитор.

72

Мария Малибран (1808–1836) – испанская оперная певица.

73

Девушки цитируют поэму Джона Китса «Канун святой Агнессы» (1819).

74

Royal Doulton – британская компания по производству фарфора и керамики, основанная в 1815 году.

75

Гордый и высокомерный персонаж романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» (1813).

76

Макс Вогрич (1852–1916) – австрийский композитор и пианист.

77

Характер взаимодействия подушечек пальцев с клавишами фортепиано.

78

Цитата из стихотворения Редьярда Киплинга «Гимн отпуста» (1897).

79

Ванда Ландовска (1879–1959) – польская пианистка и клавесинистка, долгое время прожившая в Париже.

80

Иоганн Себастьян Бах (1685–1750) – немецкий композитор, чьи произведения относят к стилю барокко.

81

Доменико Скарлатти (1685–1757) – итальянский композитор-классицист.

82

Жан Филипп Рамо (1683–1764) – французский композитор и теоретик музыки эпохи барокко.

83

Франсуа Куперен (1668–1733) – французский композитор, писавший в стиле барокко.

84

Мария Монк (1816–1849) – автор скандально известной книги «Ужасные разоблачения Марии Монк» (1836), в которой называла себя монахиней, сбежавшей из монастыря в Монреале, где подвергалась систематическому сексуальному насилию. Впоследствии стало известно, что Мария Монк никогда не была ни монахиней, ни послушницей и в юности проходила лечение в психиатрической больнице.

85

Уильям Бёрк (1792–1829) и Уильям Хэр (1792–?) – похитители тел, совершившие в Эдинбурге в 1827–1828 годах серию из шестнадцати убийств с целью продажи трупов хирургу в качестве материала для препарирования.

86

Максимильен Мари Изидор де Робеспьер (1758–1794) – французский революционер, один из наиболее влиятельных деятелей Великой французской революции, вдохновитель эпохи террора.

87

Керубино – глуповатый влюбчивый паж из пьесы «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1785) французского драматурга Бомарше (1732–1799).

88

Концерты, традиционно устраивавшиеся в лондонских парках, где люди могли одновременно прогуливаться и слушать музыку.

89

Харроу, Рагби – престижные британские частные школы.

90

Один из колледжей Оксфордского университета.

91

Negretti and Zambra – компания, производившая научные и оптические приборы.

92

«Афинские развалины» (1811) – увертюра Людвига ван Бетховена к одноименной пьесе немецкого драматурга Августа Фридриха Фердинанда фон Коцебу (1761–1819).

93

«Если захочет барин попрыгать» (итал.) – ария из оперы-буффы Вольфганга Амадея Моцарта «Свадьба Фигаро» (1786).

94

Злодей-ростовщик в пьесе Уильяма Шекспира «Венецианский купец» (1596).

95

Персонаж-антагонист в романе Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста» (1839), вовлекавший детей в преступления.

96

Бенджамин Дизраэли (1804–1881) – британский государственный деятель Консервативной партии, премьер-министр Великобритании.

97

Эдуард Уильям Элгар (1857–1934) – британский композитор романтического направления.

98

Владимир фон Пахман, позднее Владимир де Пахман (1848–1933) – европейский пианист российского происхождения.

99

«Отдохните, милый кавалер» (фр.).

100

«Наша дружба неизменна» (фр.).

101

«Сцены с бала» (нем.).

102

«Детский бал» (нем.).

103

Патентованное освежающее снадобье с легким слабительным эффектом.

104

Сэмюэл Кольридж-Тейлор (1875–1912) – британский композитор, пианист и дирижер.

105

Хор, возвещающий триумф Господа, самый известный фрагмент оратории Георга Фридриха Генделя «Мессия» (1741), которая традиционно исполняется в период рождественского поста.

106

У. М. Теккерей, «Страдания молодого Вертера» (1855), пер. А. Васильчикова.

Content

Ребекка Уэст
И близится ночь

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Над книгой работали

Сноски