Марго Гритт

Вторжение: Рассказы; повесть

Редактор Татьяна Королёва

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Е. Барановская, О. Смирнова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Гритт М., 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

play/pause

Только вот не надо брать меня на слабо: мол, а давай посмотрим, кто из нас первым свалится под стол. Ну, образно. Нормального стола у нас, конечно же, нет, мы постелили на траву голубую клеенку, изрезанную ножом. На ней – пластиковые тарелки с луком и заветренными ломтиками помидоров, над которыми мы по очереди машем руками, отгоняя мух. Славик еще не подозревает о моей суперспособности пить и не хмелеть[1], а мне только этого и надо – чтобы восхищались, как лихо я опрокидываю стопки наравне с мужиками. Почему-то мои стихи не производят такого эффекта, приходится искать другие области самовыражения.

– А давай, – говорю и щелкаю по муравью, что кружит по ободку моего одноразового стаканчика.

– Я пас! – Алена такая девочка-девочка, что даже на природу нацепила юбку, и мучается, как бы ей так устроиться на подстилке, чтобы трусы было не видно. Пьет «компотик», нагретый на солнце, а мясо ест вилкой. Толя же выбывает из соревнования досрочно – ему еще нас всех обратно везти. Губы его лоснятся от жира, на жиденькой белобрысой щетине застряли крошечные черные угольки от шашлыка, и я смотрю на этот рот, который планирует сегодня оставлять засосы на моей шее, и требую водки.

– Ну, Ритка, ты даешь, – говорит Толя.

«Ритка». Убила бы.

Pause.

Память – затертая кассета с истонченной от частых перемоток пленкой. Я не помню цвета клеенки, но ее заломленный голубой уголок задокументирован на кадрах любительской съемки. Ползающие по розовой кожице помидоров мухи тоже невольно останутся в аналоговой вечности. Первый курс, режиссерский факультет, родители покупают мне ручную камеру-малышку со сменными кассетами, и я таскаю ее в мягком черном кофре через плечо вместо сумочки и разбиваю мир на прямоугольники с надписью Rec, мигающей красным, как воспаленный нарыв.

На том пикнике камера оказывается в руках Славика, который «поливает из шланга», как сказал бы наш препод по операторскому мастерству, мечется от одного лица к другому, теряет фокус. Я заслоняю ладонью направленный на меня объектив, точно застуканная папарацци кинозвезда, но если нажать на паузу, то за секунду до можно поймать мой чуть смазанный портрет. В восемнадцать у меня тот же пробор справа, что будет и в тридцать, и, наверное, в пятьдесят, подведенное черным карандашом нижнее веко, слишком крупный нос, замазанные тональником прыщи, из-за которых я не люблю сниматься. Камера отстает от меня, зависает на мангале. С жарящегося мяса капает жир, и кажется, я слышу, как шипят угли, хотя пленка сохранила только музыку, доносящуюся из динамиков в Толиной машине, что стоит неподалеку с открытым багажником.

Я устал, хочу любви, да так, чтоб навек, а ты паришь секс…[2]

Камера задерживается на Алене, которая подставляет чистенькое, без единого прыщика лицо объективу, точно солнечным лучам. Точно прицелу. Славик «наезжает» зумом на ее большие мультяшные глаза, и я, пересматривая кассету столько лет спустя, чувствую неловкость, как в театре, когда актеры обнажаются на сцене. Будто я подловила его тайный влюбленный взгляд, будто этот дрожащий кадр не предназначен для просмотра, но я все перематываю и перематываю, чтобы вспомнить, как же выглядела моя лучшая подруга. «Я устал, иду на дно смотреть про любовь немое кино», – подпевает раз за разом Алена. Ее патронусом наверняка оказался бы Бэмби. Когда мне было пять, в один день я четыре раза подряд посмотрела диснеевский мультфильм про олененка, перематывая кассету на начало сразу же после титра The End, и четыре раза рыдала навзрыд на сцене, в которой охотники застреливают мать-олениху. В воображаемых интервью я буду рассказывать, что именно тогда я впервые осознала силу киноискусства.

Play.

Мы сидим так, что дым от мангала идет в нашу сторону, щиплет глаза. Водка обжигает горло, но я не подаю виду – видела бы меня сейчас преподша по актерскому, – рука тянется к огурчику лениво, не спеша, мол, мягонькая, как водичка, можно и не закусывать. По пути сюда, в машине, Алена перегнулась через корзину, которая стояла на заднем сиденье между нами, и шепнула мне на ухо: «Обязательно сегодня? Не можешь подождать?» Я приложила сложенные указательный и средний пальцы к виску и дернула, выстреливая невидимым пистолетом.

Обязательно.

Pause.

Если перемотать пленку на четыре года вперед, в год конца света по календарю майя, камера застигнет врасплох утреннюю, сонную еще Алену в одном корсете и белых колготках в сеточку. Поджимая от боли пальчики на ногах, она перебирает пузырьки и блистеры в коробке из-под печенья, пока подружка укладывает ее толстые косы на затылке и рассыпает в темных волосах шпильки с жемчугом, похожим на круглые глянцевые таблетки. «Не снимай!» – машет рукой Алена и глотает но-шпу. Пышная, накрахмаленная юбка на кровати вздувается гигантской медузой, вынесенной на берег. Я догадываюсь, что, когда юбка окажется на Алене, кому-то придется помогать ей со сменой тампонов.

Меня попросили захватить камеру – сэкономили на операторе, – и я в длинном атласном платье ползаю на коленях перед выставленными, как в витрине обувного магазина, туфельками, чтобы снять эффектный кадр. Со спины сходит лавина пота, но Алена просит не открывать окно, иначе ее платье провоняет запахом навоза, который несет ветер с ближайшей молочной фермы.

По традиции жениха не пускают к невесте, пока тот не заплатит выкуп. На зрелище стекаются соседи со всей станицы, прямо так, в чем задавали корм скотине и возились в огороде, – женщины в цветастых халатах с темными пятнами под мышками, мужчины в трениках и галошах на босу ногу с налипшими комьями глины и травы. Я не хочу выделяться, но на мне коралловое платье в пол. На облупленный зеленый забор прицеплена скотчем бумажная ромашка. Подружка Алены звучным голосом объявляет, что сейчас мы узнаем настоящую причину, по которой женится жених. Славик – впервые вижу его в костюме – отрывает случайный лепесток, переворачивает и смущенно зачитывает: «По залету». Из толпы доносятся одобрительные выкрики, смешки и свист. Никто, кроме меня, не знает наверняка, что Алена до сих пор девственница. На пленке нет того кадра, на котором молодожены втискиваются в деревенский туалет, пока гости в третьем часу утра распивают остатки самогона и горланят «О боже, какой мужчина». В первую брачную ночь из-за месячных Алене приходится откупиться быстрым минетом.

На свадьбе я впервые после того пикника встречаю Толю. Не могу даже мысленно заставить себя назвать его «бывшим». Толя всегда будет не в счет. Я никогда не буду рассказывать о Толе друзьям, которых заведу, когда перееду в Москву. Никогда не буду искать его в соцсетях. Толя подрабатывает летом оператором машинного доения на той самой молочной ферме, от которой несет навозом, – единственный мужчина среди доярок. Нас познакомила Алена. «Главное, чтобы человек был хороший», – говорю я сама себе. Мысленно я живу на Манхэттене, делюсь секретами с Деми Мур и репетирую речь для «Оскара», говоря в расческу, как в микрофон, а Толя не знает, кто такой Джармуш, не смотрел ни одного фильма Линча, не может поддержать разговор даже о попсовой «Загадочной истории Бенджамина Баттона», которая прямо сейчас идет в кинотеатрах.

Институт культуры и искусств против сельскохозяйственного техникума.

Собственный снобизм кажется мне отвратительным. «Мы с тобою одной и той же породы», – подсказывает мне в наушник нежный голос солиста группы Brainstorm. Не суди людей по их плейлисту, да не судим будешь. Но я сужу. И вот я больше не положительная героиня этой истории – так, городская выскочка, которая считает себя выше деревенского паренька. Каждые выходные, когда я в детстве приходила в гости к бабушке, я просила ее включить «Анжелику – маркизу ангелов». Мы засмотрели кассету до помех, до пиксельных молний, вспарывающих идеальное лицо Мишель Мерсье. Страсть графини к конюху по имени Николя представлялась мне тогда дико романтичной. Я стыжу себя за непоследовательность. Первую попытку отношений я растрачиваю на мысли о социальном статусе и уговоры. «Посмотрите, какая цаца. Тоже мне графиня нашлась. Ты радоваться должна, что хоть кто-то обратил на тебя внимание. Влюбился, несмотря на твои прыщи под тональником и нос картошкой». Я пока ничего не знаю о феминизме[3] и праве сказать «нет». Но когда Толя пытается поцеловать меня, я до боли стискиваю зубы, чтобы его язык не оказался у меня во рту.

На Алениной свадьбе мы здороваемся, но не говорим друг с другом. На его месте я бы тоже со мной не разговаривала. Я представляю, какой могла быть наша свадьба. Толя отрывает лепесток бумажной ромашки и читает: «Мы поженились, потому что она не смогла отказаться».

Я пью водку наравне с мужиками, смеюсь громко, как в последний раз, пою «О боже, какой мужчина» вместе со всеми и роняю камеру на кафельный пол в кухне, пытаясь снять еще нетронутый праздничный торт, но я все время мысленно возвращаюсь к тому пикнику.

Play.

Мясо закончилось, но у нас еще целый пакет сосисок. Оставляем ребят нанизывать их на шампуры и идем с Толей к реке смотреть закат. Алена едва заметно качает головой, недовольно кривит губы: я порчу ей вечер. Сейчас я испорчу вечер еще и Толе, а потом займусь Славиком: не надо было меня на слабо брать.

Из-за долгой засухи воды в реке почти нет, серая земля в трещинах, какие-то покрышки торчат, коряги, целлофановые пакеты и битое стекло, на котором бликует заходящее солнце[4]. Толя подставляет маслянистые губы, а я отворачиваюсь и хлопаю себя по руке, размазывая по коже кровь откормленного комара.

– Толь, послушай… – Я начинаю произносить заготовленную речь и вдруг вижу себя со стороны, не только себя, но нас, стоящих на вытоптанном клочке берега в зарослях камыша, таким вот общим планом – кинокамера описывает вокруг нас стремительную дугу под пронзительную музыку, как в мелодрамах, потом берет крупный план его лица. Мне все кажется нелепым, ненастоящим – он, я сама, декорации и сумеречный свет, который операторы называют «режимным», – будто я играю роль в малобюджетном российском сериале, сцена восемнадцать, кадр два, дубль один: городская выскочка бросает деревенского паренька. Слова сценария загораются на телесуфлере:

«Еще один фильм про разлуку».

Мне становится смешно, боже, как же мне становится смешно. Я, можно сказать, человеку сердце разбиваю, а мне смешно. Меньше пить надо. Речка эта вонючая – так себе место для экзистенциального кризиса, но я вижу все как бы со стороны, как бы извне, в прямоугольнике с бьющимся в истерике значком Rec. И я не могу нажать на Pause или Fast Forward, чтобы промотать этот дурацкий день, все эти дурацкие дни, в которые мне придется играть одну и ту же роль отрицательной героини – за нее мне никогда не дадут «Оскар».

– Знаешь, мне кажется, мы не…

А он-то, он! – ни-че-го-шень-ки не понимает, для него-то все серьезно, все по-настоящему, у него жизнь происходит! Смотрит на меня, глотая сопли, и не понимает, почему я смеюсь, не понимает, что это всего лишь один бестолковый эпизод, ну сколько еще таких будет – тысяча? две? А потом пленка остановится, экран погаснет, оператор пойдет на перекур. Разве можно вот так, серьезно? Если все равно все закончится. И мы точно знаем, что закончится, и он, и я, но почему-то продолжаем играть. Смешно и бессмысленно. Бессмысленно и смешно.

Красное солнце разбивается вдребезги в мутной воде.

Я говорю: «Как-то похолодало к вечеру».

Мы возвращаемся к костру.

– Ну что, Рит, еще по одной? – спрашивает Славик. – Ты же знаешь, я тебя все равно уделаю…

Пожимаю плечами, беру бутылку и пью прямо из горла.

ибо мысли слышны на небе

1

Сваренные вкрутую яйца остывали в ледяной воде на дне кастрюли. Синие штампы на боках размыло, и теперь яйца напоминали белоснежную морскую гальку. Вероника видела такую только на могиле дедушки, но никогда не встречала на пляже. Обычно мама покупала коричневые, утверждая, что они лучше белых (папа неизменно шутил про расизм), и жарила омлет, потому что от вареных яиц папа икал, а бабушка, ковыряя ложечкой желток, жаловалась на его неправильный «магазинный» цвет. Но раз в году всем приходилось терпеть – мама варила сразу десяток, раскладывала на столе прошлогодние газеты, ставила в ряд стаканы и растворяла разноцветные порошки в горячей воде и уксусе. На его запах и объявилась бабушка, как раз когда мама разрешила Веронике утопить первое яйцо в красной жиже.

– Как?.. Да вы что!.. Химозной отравой!

О Великой яичной войне можно было слагать легенды. Мама из года в год полоскала яйца в пищевых красителях (папа неизменно спрашивал: «А мои покрасишь?»), бабушка же приносила деревенские, «натуральные», отваренные в луковой шелухе и свекольном соке, с узором из петрушки или риса, и причитала про неосвященный белок, который впитал «химозную отраву». Когда по традиции яйца били, сжав в кулаке, бабушкины почти всегда выигрывали, убеждая ее, что искусственная краска истончает яичную броню. После смерти дедушки бабушку взяли жить к себе, но на кухню не пускали. По официальной версии: «Мама, тебе нужно больше отдыхать», по неофициальной: «Я ее щи хлебать не буду. Заказываю пеперони или четыре сыра?»

– Да как же я их в церковь понесу? – продолжала бабушка.

– Перед богом все яйца равны, – ответила мама, натирая скорлупу подсолнечным маслом для глянца и инстаграма[5] (#пасха #happyeaster #hygge). Вероника осторожно раскладывала яйца на тарелочке вокруг купленного в супермаркете кулича и незаметно сковыривала белую глазурь, как засохшую корочку с ранки. В прошлом году мама взялась печь самодельные в жестяных банках из-под «Нескафе», но куличи сгорели. Бабушка сказала, что наверняка мама думала о чем-то дурном, пока их готовила. Мама вспомнила, что и правда думала об отце – поскорее бы ему отмучиться, – но промолчала. В этот раз решила не рисковать.

– А вы знаете, что кулич и яйца – это фаллический символ? – На кухню заглянул папа, который только что вернулся с работы и не успел еще натянуть домашнюю футболку с надписью Star Wars, однако уже был настроен воинственно.

– Какой символ? – переспросила Вероника, но мама замахнулась на папу мокрым полотенцем, будто хотела согнать с него муху.

Мама рассердилась понарошку – прикрыла рот рукой, делая вид, что закашлялась. Бабушка все равно заметила ее улыбку.

– Бесстыжие, – проговорила она. – Постеснялись бы при ребенке.

– То есть про распятие ей слышать можно? – не унимался папа. – Человеку гвозди в руки вбили вообще-то, без анестезии.

– Ну, хватит, – сказала мама, а бабушка, ойкнув, перекрестилась.

Когда сели ужинать, она объявила:

– Вера пойдет со мной на всенощную.

– Ника никуда не пойдет, – сказал папа, противно царапнув по тарелке ножом.

Бабушка звала Веронику Верой, папа – Никой, мама примирительно выговаривала полное имя, и только дедушка называл ее Кнопкой.

Папа демонстративно отправил в рот кусок отбивной, мол, разговор окончен, и даже прибавил громкость на телевизоре, где как раз вылощенная белобрысая семейка изображала неистовый восторг от йогурта с кусочками клубники. Бабушка, сдирающая липкую кожуру с картошки в мундире («Без масла! Без масла! Пост же, не отступала:

– Надо-надо. Яички освятим…

Папа направил на бабушку вилку:

– Развлекайтесь, Елена Григорьевна, сколько душеньке вашей угодно. Хотите биться лбом об пол? Пожалуйста. Мяса не есть? Да на здоровье. Верить в воображаемого друга? Ну, верьте себе тихонечко. Только оставьте ребенка в покое.

– Мам, ну правда, какая всенощная? У Вероники режим…

– Не забивайте ребенку мозги, Елена Григорьевна, с этим и так прекрасно справляется нынешнее образование…

– Мам, может, в следующем году? Вероника еще слишком маленькая для такого…

Бабушка сперва помалкивала, ибо в Чистый четверг скандалить негоже, но в конце концов не выдержала и устроила показательные выступления с прикладыванием платочка ко лбу, перебором вариаций на тему «грех» – греховность, грешно, грешники, – перетряхиванием содержимого старенькой дерматиновой сумочки, пока в чехле для очков не был найден глицин. Бабушка верила, что таблетки-бусинки моментально избавляют от заявленного на упаковке «пси-хо-эмо-цио-наль-ного напряжения». Папа невозмутимо щелкал каналами, из-за чего слова из телевизора складывались в бессмысленную фразу: «Пенсионной реформы… усилить санкции против… все в восторге от тебя… аномальное тепло…» Мама щипала папу под столом за ляжку – наверняка за столько лет на бедре у него цвел вечнозеленый синяк. Пока взрослые препирались, Вероника потянулась к красному яичку, но бабушка заметила, отвлеклась от причитаний и хлопнула по руке: «Фальстарт!»

Никто не спросил, хочет ли Вероника в церковь. Взрослые никогда не спрашивали, что она думает. Пожалуй, только дедушка, когда был жив: «Как думаешь, Кнопка, динозавры вымерли, потому что не поместились в ковчеге?» У Вероники как раз была стадия увлечения динозаврами, и она могла перечислить их по алфавиту от аллозавра до ямацератопса – если уж она чем-то увлекалась, то всерьез. На дедушкины вопросы бабушка недовольно цыкала и бормотала про вред алкоголя. Когда Вероника представляла бога, перед внутренним взором сразу же появлялась кудрявая гипсовая голова с глазами навыкате, которую мама в приступе ностальгии по художке купила на «Алиэкспрессе» (греческая мифология давид имитация пластыря штукатурка статуя). Белоснежный бюст пылился на шкафу, нетронутый, рядом с потрескавшимися акварельными красками и кистями, которые папа иногда таскал, чтобы почистить внутренности компьютера. Веронике казалось, что, если у бога есть лицо, оно именно такое: угрюмое, с двумя морщинками над переносицей, – он будто непрерывно следит за тобой оттуда, сверху. Иногда перед зеркалом Вероника пыталась одновременно хмурить брови и широко открывать глаза, но у нее скоро начинал болеть лоб, а повторить выражение лица Давида так и не удавалось.

В воскресенье утром, столкнувшись с папой у двери в ванную, бабушка торжественно провозгласила:

– Христос воскресе!

– Как зомби? – спросил папа.

Вероника в это время сидела в туалете и слышала, как бабушка прошипела:

– Бог тебя накажет.

Вероника задумалась: как бог накажет папу? Поставит в угол? Побьет ремнем? Она представила, как бог-Давид кладет папу себе на колени, спускает с него штаны и шлепает по заду огромной белой ладонью. Не удержавшись, Вероника рассмеялась. Послышался строгий бабушкин голос из-за двери:

– Что смешного?

Вероника проговорила:

– Ничего… Просто подумала…

– Подумала она. Остерегайся мыслей своих, ибо мысли…

Остаток фразы Вероника не услышала, потому что нажала на кнопку смыва.

2

Бабушка знала, что врать грешно. Послание к Ефесянам (4:25): «Посему, отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему». А еще бабушка умела гуглить. «Википедия»: «Благочестивый обман, святая ложь, ложь во спасение (лат. pia fraus) – морально-теологическая концепция о допустимости сознательного обмана для вящей славы Божьей и спасения души». Из двух вариантов бабушка склонялась к тому, в котором хотя бы один человек в этом доме будет воспитан по-христиански. Поэтому для родителей Вероники за ночь были изобретены детская секция плавания и аквааэробика для женщин шестьдесят плюс.

– Мы сходим посмотреть разочек, – сказала бабушка. – Если понравится, запишемся в группу.

Нет, на самом деле бассейн во Дворце спорта существовал, прекрасный бассейн с восемью дорожками, и даже бесплатные занятия для пенсионеров, на которые бабушку все звала соседка, тоже были. Только вот рядом с Дворцом притулилась румяная церквушка, где до двенадцати дня святили куличи, поэтому в то воскресенье купальник Веронике не пригодился. Вместо шапочки для плавания бабушка повязала на нее платок.

Под колючей тканью намокли волосы и чесалось, а еще хотелось по-маленькому. Перед накрытым клеенкой длинным столом, заставленным корзинами, пластиковыми контейнерами и ячеистыми лотками с яйцами, вышагивал бородатый мужчина в черном балахоне с белым шарфом – по крайней мере, Веронике сначала показалось, что на нем именно шарф, как у болельщика футбольной команды. Батюшка – так называла его бабушка – разбрызгивал холодную воду смешным ершистым веником, капельки попадали Веронике в глаза, и она не знала, можно ли вытереть мокрое лицо рукавом, или это будет неуважительно по отношению к батюшке. «Неуважительно» – так выразилась бабушка, когда Вероника попросилась в туалет. О чем батюшка говорил тихим монотонным голосом, разобрать было невозможно. Женщины с блаженными улыбками, будто сбежавшие со съемок рекламы клубничного йогурта, подставляли лица младенцев под его веник, но те хныкали не по-рекламному, терли глаза кулачками. Вероника стояла рядом с бабушкой, повторяя за ней движения руки – ото лба к животу, от правого плеча к левому (пару раз перепутала, и бабушка больно ущипнула за бок).

Потом бабушка купила пачку желтых свечек, похожих на разбухшие спагетти.

– Надо задуть все, чтобы желание исполнилось? – спросила Вероника, когда бабушка подвела ее к картине, на которой седой старик показывал знак «окей». Бабушка ахнула, спешно перекрестилась – прости господи неразумное дитя – и выудила из кошелька занюханный тетрадный лист, сложенный в квадратик. Развернула, отвела на вытянутой руке подальше от глаз, чтобы различить меленькие строчки, зашептала:

– О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень…

Из-за странных, искаженных слов, которые бабушка произносила торжественно, с выражением, как на уроке, Вероника нечаянно фыркнула.

– Вера! – бабушка хотела рявкнуть тихонечко, но получилось довольно громко, так, что молодая женщина впереди обернулась и цокнула языком.

Бабушка начала заново, скороговоркой:

– О всесвятый Николае, угодниче…

– «Угодниче» – это как, бабуль? – перебила ее Вероника.

Бабушка открыла рот, но не нашла подходящего определения и предпочла зашипеть:

– Тише! В церкви надо вести себя тихо.

– Как в библиотеке? – прошептала Вероника.

– Как в библиотеке, – вздохнула бабушка.

Она стала объяснять, как правильно читать молитву о здравии, потом, испугавшись новых вопросов, махнула рукой и сказала только, чтобы Вероника молилась как-нибудь молча, про себя – бог все равно услышит.

Получается, бог как Мэл Гибсон в фильме «Чего хотят женщины», подумала Вероника. Конечно, ей ни за что не разрешили бы смотреть взрослое кино, но монотонное нытье российских сериалов обычно убаюкивало бабушку, и можно было включать что угодно. Бог-Давид-Гибсон читает мысли… Наверняка крест на золотом куполе передает сигналы, как телевизионная антенна. Вероника попробовала что-нибудь думать, что-нибудь похожее на молитву, но на ум ничего не приходило, кроме строчек стихотворения, которые она разучивала с мамой: «С утра во рту у Саши слова простые наши – слова простые наши…» Вероника представила, как саши-наши-каши из ее головы улетают на небо прямым рейсом без пересадок.

А потом было слово, и слово всплыло так неожиданно, что Вероника вздрогнула. Она не знала, откуда пришло слово и что оно значит, знала только, что это Очень Плохое Слово и произносить его нельзя ни в коем случае. Ладно бы слово мелькнуло короткой вспышкой и исчезло, но оно завертелось в голове псом, который не может найти себе места и кружится вокруг своей оси, прежде чем улечься. Ладно бы слово появилось дома или на уроке, но оно пришло в храме господнем, где полагались всякие «иже-еси», а не… Вероника слышала слово во дворе от мальчишек, на перемене от старшеклассницы, один раз в очереди на кассу от мужчины, который говорил по телефону, даже от дедушки, когда тот обжегся о сковородку. Бабушка тогда всполошилась: «Как можно? При ребенке!» Пока мама искала пантенол в аптечке, Вероника спросила у нее тихо, чтобы бабушка не услышала: «Мам, что такое блять?» Мама покраснела, как пасхальное яйцо, и прошептала только: «Никогда не произноси этого слова!»

Вероника зажмурилась, ожидая неминуемой кары. Представила, как бог-Давид-Гибсон-Зевс прицеливается в нее молнией, как в мультике. Но ничего не произошло. Бог не реагировал. Странно… Возможно, связь прервалась, потому что небо затянуло тучами? Что, если попробовать другое слово? Вероника выудила из памяти еще одно неприличное, которое услышала в школе. Повертела в мозгу и так, и эдак – не была уверена, куда ставить ударение. Вспомнилось, как слово выкрикнул одноклассник в ответ учительскому «да», за что был отправлен к директору. С ударением разобралась. Что значило это слово, Вероника тоже не знала, но внутри приятно щекоталось от осознания, что она делает что-то плохое. Вероника повторяла и повторяла рифму к «да» как заклинание, которое должно вызвать бога, но он не спешил доказывать свое существование.

Неожиданный толчок в плечо отвлек ее от бурлящего потока мыслей – бабушка подгоняла к выходу из церкви. У бабушки от запаха ладана разболелась голова, и она усомнилась, что внучка правильно читала молитву о здравии.

– Родителям скажем, что в бассейне были, да? – на всякий случай напомнила бабушка.

Вероника и сама бы ни за что не рассказала про церковь – теперь, после того что случилось, хотя ведь не случилось ровным счетом ни-че-го…

Святой водой из бутылочки бабушка намочила Веронике волосы – почти что покрестила. Принюхалась: жаль, хлоркой не пахнет. Купальник и шапочку – сразу в стиралку, никто и не заметит, а бог… Бог простит. Pia fraus.

3

Бабушка торжествовала. Вероника напросилась ходить в «детскую секцию плавания» каждое воскресенье, сама. Терпела колючий платок. Не баловалась, как другие дети, – глядела в одну точку и о чем-то напряженно думала. Наверное, молилась.

– Мне кажется, ты даже похудела на этой своей аквааэробике, – говорила мама бабушке. – Прямо светишься. Может, мне тоже заняться?

– Шестьдесят плюс! – Бабушка поднимала указательный палец, как старик на иконе. – У нас все строго!

А Вероника испытывала бога. Если уж она чем-то увлекалась, то всерьез. Вспоминала новые подслушанные выражения, Очень Плохие Слова, которые могли бы вывести его из себя. Проверяла, как далеко сможет зайти. Было страшно и одновременно сладко, как на веселых горках, когда тебе кажется, что ты падаешь, летишь в пропасть, а внутренности будто прилипают к спине.

И ничего.

Слова не работали. Бог не слышал. Не клевал на приманку. Это было не по правилам. Вероника не понимала, как и тогда, когда мама тащила ее на красный сигнал светофора, приговаривая: «Никогда так не делай». В конце концов, когда Веронике надоело играть в одни ворота, она подумала, что, может, ничего плохого в словах и не было. Всего лишь буковки, сложенные в определенном порядке. Взрослые вечно придают значение вещам, на которые не стоит обращать внимания. И в церковной тишине она вдруг громко и отчетливо произнесла:

– Блять.

Бабушка пошатнулась. Две женщины, стоявшие у иконы Божьей матери, заверещали, как машины от пинка в колесо, мальчик на костылях у распятия то ли икнул, то ли хихикнул, а лысый мужичок, шевелящий губами, оказался глух и даже не обернулся. Бабушка взметнула рукой, наскоро изображая крестное знамение, от живота ко лбу, от правого плеча к левому плечу Вероники, схватила и поволокла ее из церкви.

– Господи-прости, господи-прости, – повторяла бабушка. Шагала она быстро, больно сжимая внучкину руку, и только когда купола с крестами-антеннами скрылись за девятиэтажками, остановилась и развернула ее к себе.

– Как тебе не стыдно, грешница! – Бабушка хватала ртом воздух и трясла Веронику за плечи. – О чем ты думала? О чем ты думала?

Вероника решила не перечислять длинный список неприличных слов.

– Богу все равно, – решительно заявила она. – Богу все равно.

Евангелие от Луки (8:17): «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы. Сборник русских пословиц и поговорок, с. 56: «Все тайное становится явным».

Бабушка, взмокшая, раскрасневшаяся, затянула на бицепсе манжету тонометра и сжимала грушу в кулаке так, будто хотела раздавить.

– Если честно, аквааэробика в твоем возрасте, мама…

– Та еще из вас русалка, Елена Григорьевна…

Аппарат слабо пискнул, тут бабушка разом и покаялась. Да, было, да, водила в церковь. Признаю. Только вот ее грех – да что там, грешок! – ни в какое сравнение не шел с тем, что натворила «ваша дочь». Родителям была пересказана цензурированная версия («как "блин", только по-другому»). Посмотрите, кого вырастили. Папино воспитание! Мама на всякий случай положила под язык глицин-от-греха-подальше и принялась гуглить статью об оскорблении чувств верующих. Папа, облаченный в униформу Star Wars, начал бороться, правда, с самим собой, чтобы не расхохотаться, но все же включил дарт-вейдеровский голос и отправил Веронику в детскую «думать о своем поведении». Потом он встал на табуретку, будто собирался читать стихи, достал с самой верхней полки бутылку, припасенную для экстренных ситуаций вроде повышенного давления у тещи, обтер с боков пыль тряпкой и поставил на стол.

– Святая вода, что ль? – прищурилась бабушка.

– Не святая, да чудотворная. – Папа расставил рюмки, потом, подумав, спросил: – А вы чего больше боитесь, Елена Григорьевна? Что бог разгневается или УК РФ?

– Бог хотя бы прощает, – ответила бабушка, опрокинула «чудотворную» и перекрестилась.

– На стадии увлечения динозаврами было как-то попроще, – заметила мама.

Пока папа и бабушка, объявив временное перемирие, распивали на кухне самогон, мама тихонечко пробралась в детскую. Вероника обнимала подушку и размазывала сопли по щекам – испугалась, что у бабушки из-за нее теперь «психоэмоциональное напряжение».

– Простит. – Мама легонько ущипнула дочь за подбородок, а потом убрала мокрую от слез прядь за ухо. – Как говорится, бог простит, и бабушка тоже…

– Мам, ну ему же все равно, – Вероника шмыгнула носом и исповедалась. Рассказала про Очень Плохие Слова, которыми пыталась его вызвать: «Прием-прием, господь, как слышно?»

Мама улыбнулась.

– Бог наверняка и слов-то таких не знает.

Вероника задумалась. Если она не понимала молитвы, может, и ее триединый бог-Давид-Гибсон-Зевс не понимал неприличных выражений. Откуда ему было знать, невинному и безгрешному? Вот и молчал.

– Ой, – сказала Вероника.

Возможно, она научила бога плохим словам. Если так, ох и достанется же ему от бабушки, когда та попадет на небо.

А папа, кстати, про зомби больше не шутил. Бабушка о церкви тоже помалкивала. Никто не любил сваренные вкрутую яйца, но на следующую Пасху за завтраком все по традиции стукались ими и ели, посыпая солью. Истонченная искусственными красителями скорлупа легко трескалась при ударе, и никто не выиграл.

сорока-ворона

Руки скрещены в запястьях, правое поверх левого, как у той святой на выцветшей картонной иконке, которую мамочка носит в кошельке. Большие пальцы, точно влюбленные, тянутся друг к другу, сцепляются. На одном ноготке лак облупился – на этой неделе он цвета недозрелого крыжовника, – но спустя мгновение это будет неважно: пальцы перестанут быть пальцами, а руки – руками, когда она раскроет ладони и поднимет их повыше. На стену, которую будто окатили солнечным светом из ведра, вспорхнет темная птица. Пальцы изогнутся, и виноградные листья, нарисованные на обоях, заденет крыло. Мамочка умела изображать руками собаку, корову, даже улитку – знак peace и кулак, – но я всегда просил птицу. Так мы могли часами – мне так казалось – лежать на тахте, пока комната наполнялась до краев медовым светом. Мы тонули в нем, как насекомые в янтаре.

Мамочка была до того маленькой, что, даже выпрямив руки за головой, не могла дотянуться пальцами ног до края тахты. Мамочка говорила, скоро я ее перерасту и смогу сажать себе на плечо. Ее коготки царапали бы нежную кожу, а перышки щекотали шею, зато она всегда была бы со мной.

– Мамочка, покажи птицу! – требовал я снова и снова.

Она никогда не говорила, что у нее устали руки, всегда послушно скрещивала их, как на причастии перед чашей с кровью Христовой. Тень птицы ускользала от меня, сколько я ни пытался схватить ее за перо, – мамочка могла поднять руки выше нарочно, знала же, чем все закончится, чем всегда все заканчивалось: я набрасывался на нее, ломая птичий силуэт, начинал щекотать, больно тыкал в мягкое между ребер. Мамочка визжала, скатывалась с тахты, я продолжал атаковать ее на полу, бодая головой в бока, бедра, куда ни попадя, но главной моей целью было добраться до ее пупка, глотнуть побольше воздуха и фыркнуть прямо в него – от дурацкого звука она хохотала еще громче. Я утыкался носом в ее теплый живот, чтобы мамочка не заметила слез: она обзывалась ревой-коровой, не в шутку, а зло – не любила, когда я ныл. Наше время заканчивалось. Наше время было перед самым закатом – после мамочка поднималась с пола, подбирала и отряхивала влажное полотенце, упавшее с головы, щелкала выключателем, торопливо подходила к сушилке для белья, которая служила нам шкафом. На ней вперемешку были развешаны ее разноцветные лифчики и трусы, наши носки, которые мы вечно путали – мамочкина нога была совсем детского размера, – мои маечки, ее маечки, больше похожие на рыбацкие сети, и целый ряд черных чулок. Под ними я любил играть в Индиану Джонса, воображая пещеру с подвешенными вниз головой летучими мышами.

На тахту летели платья, юбки, блузки, чулки – с чулками нужно быть осторожнее, я знал это: о да, чулки были дорогими, и мамочке каждый день приходилось их штопать. Но я успевал перехватить пару и повязать на голову, как чалму, или накинуть петлю на шею, будто собирался повеситься: чтобы не быть ревой-коровой, я превращался в негодника, плохого мальчика, я нарочно хотел разозлить мамочку. Мы боролись за чулки, она кричала, что я оставлю зацепки, тянула на себя, а мне того и надо было – чтобы она жалела, что наорала на меня, ругала себя, а еще лучше, чтобы осталась мириться на мизинчиках, но она никогда не оставалась. Лишь раз в месяц – тогда она сворачивалась клубочком на тахте, вытесняя меня на одеяло, постеленное на полу, и приподнималась, только чтобы отхлебнуть темного пива – говорила, оно помогает при болях в животе. Ее круглое лицо вытягивалось, корчилось от спазмов, но я был бесстыдно счастлив – в такие ночи ее нельзя было трогать, зато она никуда не уходила.

В другие ночи мамочка слюнявила черный карандаш и прижимала его кончик прямо к центру глазного яблока. Зрачок начинал расти-растекаться, белок с тонкими красными прожилками наливался черным, как будто кто-то заштриховывал его угольком. Губы затвердевали панцирем под слоем помады. Чулки стягивали ее ноги так, что они становились похожи на тонкие палочки, и она прыгала на них по комнате, забавно наклоняя голову к плечу. Коготки прорывались сквозь капрон – вот почему ей приходилось каждый день зашивать чулки. На руках набухали мелкие бугорки, похожие на мурашки, через них пробивались твердые стержни, дырявили кожу и вырастали в длинные черные перья, которые отливали ультрамарином в свете люстры. Мамочка никогда не оставалась. Мамочка взбиралась на подоконник, расправляла крылья, и ночь поглощала ее – мне казалось, навсегда. Но наутро, когда я открывал глаза, в нашем гнездышке уже лежало принесенное ею сокровище: пачка золотистых рожков – из них получались здоровские овечки, которых я выкладывал на тарелке, – или консервные банки с тушенкой, отлитые из чистого серебра, – тогда овечки обрастали клоками коричневой шерсти, – а однажды мамочка притащила вкуснющие сухари, обсыпанные колючей алмазной крошкой.

Я пытался не уснуть, чтобы не пропустить, когда мамочка возвращается с драгоценностями, – так дети сторожат зубную мышку, спрятав под подушкой молочный резец, – а мамочка пыталась не уснуть, чтобы дождаться моего пробуждения, но у нас никогда не выходило продержаться. Я просыпался – она уже спала рядом: дырявые чулки, перекрученная на бедрах юбка, тушь размазалась, в морщинки забился тональный крем. Пропитанная чужим потом, табаком, семенем – я прижимался к ней и вдыхал запахи других мужчин, пробиваясь сквозь них к ее собственному, солено-карамельному. Наутро мы снова были вместе, но ночь… Ночь нельзя было промотать, нет – каждую ночь на стенах крутили одну и ту же пленку: вооруженные копьями войска угрожающе качались, пронзая виноградные листья на обоях, их темные силуэты гнулись под ветром, а сталь скрежетала по стеклу. Я накрывал голову подушкой и хныкал, думая о мамочке, которая в одиночку сражалась с армией за окном. «Рева-корова, рева-корова!» – обзывал я самого себя шепотом и больно щипал за руки. Так странно – наутро я уже спокойненько варил макароны, подставив табуретку к плите. Над конфорками была натянута веревка, где баба Нюра раньше сушила свои рейтузы, до того как они плюхнулись в кастрюлю с манной кашей. Не сами, конечно: мамочка их утопила, когда баба Нюра пригрозила ей соцопекой. Баба Нюра сдавала одну комнату нам, во второй держала Витю, а сама спала на раскладушке в кухне под включенный телевизор. Витя приходился ей то ли племянником, то ли внуком. Баба Нюра катала его на инвалидной коляске и кормила с ложечки. Из-под его штанин торчали безволосые синюшные ноги, словно у магазинных кур, костлявые, но так, как если бы кости сначала рассыпали, а потом небрежно собрали. На коленях покоились маленькие ручки – Вите было за тридцать, но руки у него оставались детскими и выглядели резиновыми, точно кукольные. Баба Нюра брала его руку, словно собиралась гадать, и начинала водить пальцем по его ладони.

– Сорока-ворона кашу варила, деток кормила, – она начинала загибать его мягкие, словно бескостные, пальцы. – Этому дала, этому дала, этому дала, этому дала, а этому, – она хваталась за большой, – не дала!

– Не, эта всем даст, – ржал Витя, за что получал подзатыльник.

Разминка была напрасной – его пальцы вяло свешивались, не сумев удержать кулак. Я тайком таращился на его руки, но никогда не заглядывал ему в лицо.

Мамочка просыпалась к обеду, съедала моих овечек, застирывала в раковине трусы, штопала чулки, красила ногти – разрешала мне выбрать цвет лака, а однажды даже покрасила ногти мне. Я крутился вокруг нее кошкой, дожидаясь нашего времени, когда мне будет позволено поохотиться за темной птицей. После мамочка чистила перышки, подмигивала мне черным глазом и улетала.

А однажды мамочка не вернулась.

Ночью стекло скребли копья, их тени победно плясали на стене. «Рева-корова, рева-корова!» – щипал я себя. Проснувшись в одиночестве, я услышал шум воды в ванной и подумал, что это мамочка смывает тушь. Наконец я застану ее перед тем, как она уснет. Но шум затих, хлопнула дверь, и в коридоре раздалось шарканье бабы Нюры.

Я сварил макароны, но не стал выкладывать овечек, съел так, прямо из кастрюли. Забрался под сушилку, но никак не мог вообразить летучих мышей. Я порезал ее чулки ножницами, но даже тогда мамочка не вернулась.

Без мамочки было нельзя, и я решил ее найти. Взобрался на подоконник, скрестил руки на груди, сцепил большие пальцы, расправил ладони и выпорхнул из окна.

Я полетел.

Я лежал на асфальте, но я летел – облетел наш двор, детскую площадку, присел на баскетбольную корзину, взмыл ввысь, испугавшись всполошенной стаи голубей, потом спустился ниже, пытаясь высмотреть хотя бы перышко, оброненное мамочкой. Я полетел дальше, над городом, и проносящиеся внизу машины обдавали жаром. Моя тень скользила по крышам, задевая антенны, пока что-то не блеснуло внизу. Блик на черном полиэтиленовом мешке – дворники набивают такие опавшими листьями. Вокруг толпились люди. Тротуарная плитка была заляпана красным: видно, разбилась банка клубничного варенья. Рядом валялись выпотрошенный кошелек и иконка – точно такую мамочка носила в кармашке. Святую со скрещенными руками звали Марией, как мамочку, но она совсем не была на нее похожа: короткая стрижка с седыми прядями, длиннющий нос и выпирающие кости на груди. Мамочка объясняла, что Мария была заступницей кающихся женщин.

– Что такое «кающихся»? – спросил я.

– Ну, те, которые раскаиваются. Жалеют.

– Ты тоже жалеешь?

Мамочка помолчала, а потом легонько клюнула меня в макушку.

– Нет, – прошептала мамочка. – Нет.

Если мамочка потеряла заступницу, кто теперь заступится за нее? Подцепив клювом иконку, пока не заметили, я вспорхнул, чтобы унести сокровище в наше гнездо. Я сел на подоконник, царапнув железо когтями. Окно было закрыто. На кухне в свете телевизора я различил Витю в инвалидном кресле и бабу Нюру – она отставила пустую тарелку и взяла его безвольную, резиновую руку. Я постучал клювом по стеклу, едва не выронив иконку.

Витя повернул голову на звук, и я впервые разглядел его лицо.

Баба Нюра водила пальцем по моей ладони и приговаривала:

– Сорока-ворона кашу варила, деток кормила…

вторжение

1

Квадратик глянцевой бумаги в белой рамке был похож на снимок поверхности Луны. Четверть серебристого диска с темным, почти черным пятнышком в центре – то ли крохотный кратер, то ли островок посреди высохшего лунного моря, то ли база пришельцев, незаконно вторгнувшихся на освещенную сторону светила. Лара царапнула по пятнышку ногтем – ей все казалось, к бумаге просто что-то прилипло. Поддеть, сковырнуть. Не вышло.

Не к бумаге – к ней что-то прилипло изнутри.

Снимок УЗИ был прицеплен к дверце холодильника пластиковым магнитом – статуей Свободы, которую будто окунули в пузырек с зеленкой. На пьедестале небрежно вылеплены буквы I и NY, а между ними – маленькое сердечко, плохо прокрашенное красным. Лара никогда не бывала в Нью-Йорке, она купила магнит на «Авито». Ехала за ним через весь город в Сокольники. Мужичок, почесывая коричневое проспиртованное тело под вязаным жилетом, уговаривал взять оптом пять за пятьсот. Незаметно распродавал сувениры, оставленные хозяевами в съемной квартире. Рим, Шанхай, Геленджик, Барселона, Нью-Йорк. Найди лишнее слово.

– Только Нью-Йорк, пожалуйста.

– Двести пятьдесят.

Лара не стала торговаться. Мужичок вопросов не задавал, а матери было сказано, что магнит подарила подруга.

Пластиковая статуя теперь придерживала маленькую черно-белую декларацию о зависимости, гарантирующую Ларе право на несвободу. Материна идея: повесить ее прямо по центру, на уровне глаз, чтобы каждый раз, когда Лара подходила к холодильнику, снимок УЗИ напоминал об инопланетном вторжении в ее нутро. Незаконном вторжении. А к холодильнику Лара подходила уже восьмой раз только за утро, тянула залапанную ручку, внимательно осматривала полки, будто за последние пятнадцать минут в нем могли появиться новые продукты, и, так ничего не выбрав, захлопывала дверцу.

– Ты вообще сегодня ела?

Мать горбилась у стола, держала на раскрытой ладони кружочек теста, так бережно, будто выпавшего из гнезда птенца, и вкладывала ему в раскрытую пасть розовый комок фарша. Пальцы быстро-быстро задвигались, защипывая тесто по краям.

– Моришь голодом себя и… его, – мать дернула головой в сторону Лариного живота и смахнула упавшую челку, припудривая мукой лоб.

Лара хотела поправить: «Ее, а не его», но промолчала. Поправлять насчет «моришь голодом» ей не хотелось. Мать продолжила припевая-уговаривая:

– Ну, ничего-ничего, Ларочка, скоро пельмешки будут, я и сметанки купила, как ты любишь, домашней…

Уменьшительно-ласкательный суффикс прицепился к Ларе, когда мать стискивала ее плечи так, что с них долго еще не сходили полукружия обрезанных под корень ногтей, и верещала: «Не пущу, не пущу. Грех какой!», а потом сорванным голосом припевала-уговаривала: «Ларочка, доченька, миленькая», и суффикс этот так и лип, так и лип, и вслед за ним сама Лара округлялась, ширилась, пухла. Ей представлялся великолепно исполненный пузырь жвачки – ту тоже сначала не щадили: давили, плющили молярами, сцеживая мятный вкус, потом она раздувалась, все больше и больше, пока не лопалась, пустотой наружу, а жизнь свою заканчивала, прилипнув к чьей-то резиновой подошве. Похоже. Только вот внутри Лара не была пустой.

– Надо кушать, Ларочка, поправляться.

Надо-надо. Ей надо. Лара шагнула к столу, взяла с тарелки сырой пельмень, только что скрученный матерью, и сунула себе в рот. Раскусила тесто, шершавое из-за муки, соленый мясной сок брызнул на язык. Мать вскрикнула и схватилась за крестик на груди. Лара сглотнула.

Похожий крестик бил ее по носу в августе. Правда, у матери он висел на грубом пеньковом гайтане, натирающем шею, а тот – на тоненькой серебряной цепочке, которая выпросталась из-под промокшей футболки. Дядя Андрей не раздевался, только приспустил спортивные штаны. Лара лежала с открытыми глазами. Крестик вспыхивал и отражал каждый проблеск молнии, которая резвилась где-то в горах, над ними, сверкала, как светомузыка на самой отвязной дискотеке. Дождь по-фред-астеровски отбивал чечетку на пологе палатки. Лагерь беспечно разбили прямо у речки, до того мелкой, что ее можно было перейти вброд по выступающим камням, не замочив кроссовок, чтобы по ту сторону собрать горного чабреца. Лара представляла, как речка набухает от дождевой воды, поднимается, выходит из берегов – вот-вот хлынет, опрокинет их вместе с палаткой, смоет с нее дядю Андрея.

Дядя Андрей был похож на американского актера, имя которого Лара не могла запомнить, – он еще играл в дурацком фильме с ковром (цитату «Ковер задает стиль всей комнате» растащили по интернету) и носил волосы до плеч. Дядя Андрей стригся коротко, а просвечивающий на макушке череп гарантировал скорую лысину, но вот если бы он отрастил волосы… Сходство было не так заметно, пока в горах он не перестал бриться. И мыться. Не мылись они уже пятый день – Лара обтиралась антибактериальными влажными салфетками, поэтому от нее все время несло спиртом. От дяди Андрея тоже несло спиртом, перебивающим запах немытого тела, но только потому, что он выпил коньяка – «чтобы лучше спалось».

Но ему не спалось.

Дядя Андрей не был Ларе родным дядей, но она привыкла называть его так с детства. «Я тебя еще во-о-от такой козявкой помню», – говорил дядя Андрей, отмеряя ладонью расстояние от земли до области паха. Ларин отец привозил семью на дачу каждое лето, а дядя Андрей с женой и двумя дочерьми от первого брака жил там круглый год. У них был солидный, хорошо отапливаемый дом, не то что «наше бунгало», как называл дачный домик отец, и яблоневый сад на шести сотках – дядя Андрей гнал в погребе сидр, а тетя Таня, его жена, готовила варенье в громадном алюминиевом тазу, жалея сахара. «Кило по пятьдесят девять рублей, ну это мыслимо, а?» Дядя Андрей как-то застукал Лару, когда она приподняла полотенце, которым тетя Таня накрывала варенье от мух, и запустила туда руку. «Лара у нас сладкоежка». Дядя Андрей пообещал, что никому не расскажет, если она даст ему облизать палец. «Кислятина», – сказал он.

На отцовских похоронах дядя Андрей впервые налил Ларе водки. «А ты не нюхай».

Лара и сейчас старалась не вдыхать.

Перед походом в горы, который две семьи устраивали каждый август, мать Лары сломала ногу, а тетя Таня ждала первенца. «Традиция есть традиция, да, девочки?» – спросил дядя Андрей, запихивая спальные мешки в багажник. Он забыл выгрузить ящики с пустыми бутылками из-под сидра – бутылки терлись боками и тоненько дребезжали всю дорогу. Лара ехала на переднем сиденье, его дочери сзади уткнулись в телефоны, пытаясь поймать последнюю связь перед неделей без интернета. Лара представляла, что она жена дяди Андрея, а за спиной играют в Plants vs. Zombies ее дети, пусть это и было невозможно – старшая, Катя, была всего на пять лет моложе Лары. Дядя Андрей тянул рычаг коробки передач, едва задевая рукой ее загорелое колено. В его зеркальных очках-авиаторах Лара переглядывалась с худой блондинкой – каре под кепкой с надписью NYC и крашенные в малиновый кончики волос, глаза в пол-лица, как у героини аниме, кроп-топ, оголяющий металлический шарик в пупке – позже его попробует на вкус дядя Андрей. «Я тебя еще во-о-от такой козявкой помню. А теперь гляди, какая взрослая». Лара только закончила третий курс и еще не знала, что больше не вернется в институт.

Когда ставили палатки, недосчитались металлических колышков. Дядя Андрей одалживал снаряжение другу и не проверил его сохранность перед выездом. «Вы же не хотите, чтобы палатку унесло, как домик Дороти? И ураган не нужен, хватит и порыва ветра». Решили, что поставят две – Катя будет делить палатку с Ларой, а младшая дочь, Сонечка, – ночевать вместе с отцом. Дядя Андрей будил их рано, стуком топора – на рассвете, пока все спали, собирал валежник и разжигал костер. Разводил в походном котелке растворимый кофе пополам со сгущенкой, потом вел девочек на водопады – девочки ломали ногти, карабкаясь по мшистым валунам и цепляясь за влажные корни, – а днем, после обеда, когда было слишком жарко, чтобы выбираться из лагеря, играл с дочерьми в дурака или включал в машине музыку, пока Лара пыталась читать в палатке или дремать.

Сонечку взяли в поход впервые, и привычную для остальных красоту она постигала незамутненным, совершенно еще детским взглядом: «Смотри, какое облако! Смотри, какая птица! Смотри, какой пень!» Далекий горный хребет, будто подведенный густой гуашью, который торжественно проступал из утренней дымки, впечатлял ее не так, как найденный в реке камешек в форме сердца. Сонечка все время беспокоилась, встретят ли они в лесу медведя. На турбазе, куда они через день спускались зарядить телефоны, им показали снимок медвежонка, застрявшего на дереве. По вечерам у костра Сонечка оглядывалась на обступающую их со всех сторон тьму и жалась к Ларе, когда они сидели на одном бревне, уплетая гречку с тушенкой. Лара чувствовала себя взрослой. В первую ночь Сонечка разбудила Лару и попросила отвести ее «по-маленькому» – она стеснялась присесть у ближайшего куста, рядом с палатками, но боялась сама заходить дальше в лес. Лара шла впереди с фонариком, который выхватывал из темноты примятую траву там, где они бродили днем в поисках хвороста, и поваленный орешник – там они видели жужелицу. «Смотри, какой жук!» Потом Лара указала в сторону лохматых елок, по-свойски припавших друг к другу. Сонечка потребовала отвернуться и не подслушивать. Но пресловутая лесная тишина была всего лишь книжной метафорой: лес никогда не бывал по-настоящему тихим – в сотне шагов от них шумела речка, как сломанный телевизор с помехами, а ночным насекомым будто кто-то прибавил громкости. Совы тоже не замолкали. Луны не было. Ни единого источника света, кроме диодной лампы в Лариных руках. Когда Сонечка вышла из-за елок, завязывая шнурок на штанах, Лара выключила фонарик, и они обе тут же ослепли, провалились в темноту – беспредельную, неизмеримую. Сонечка тихонько пискнула, и Лара щелкнула кнопкой, возвращая свет. «Я случайно», – соврала она.

По утрам Лара первой спускалась к речке, чтобы почистить зубы, клала ладони на камни и долго держала их под ледяной водой, чувствуя, как холод забирается под кожу колючим зверем и сворачивается клубочком вокруг костей – так было проще сдержать слезы. Лара скучала по отцу. Каждый раз, когда они приезжали в горы, отец заново учил ее, как отличать ядовитые ягоды от съедобных и как вести себя, если встретишь кабана. «Пап, ты уже рассказывал, ну сколько можно», – отмахивалась Лара.

– Пап, ну хва-а-атит, – брыкалась Катя, когда дядя Андрей слишком долго сдавливал ее в медвежьих объятиях – неуклюжих, но трогательных.

Катя носила длинную челку и никогда не убирала волосы в хвост, даже в походе, где они вечно мешали и лезли в глаза, сутулилась и наклоняла голову так, чтобы волосы закрывали ее прыщавые щеки и лоб. Катя мечтала стать инструктором по туризму, как Ларин папа, а дядя Андрей все время подтрунивал над ней, потому что она дико и необъяснимо боялась мостов – зажмуривалась каждый раз, стоило машине на него заехать, что уж говорить про хиленькие подвесные над бурлящими потоками. Катя останавливалась перед дырой, там, где не хватало досок, цеплялась за перила так, что пальцы не отодрать, и неправдоподобно тряслась всем телом сразу – из-за слез она ничего не видела и не могла двигаться. Ларе приходилось брать Катю за руку, такую липкую, будто та сунула ее в таз с вареньем. Дальше шли вместе, шаг за шагом. Только раз Лара отпустила ее руку, прямо на середине моста. Катя взвизгнула. «Я случайно», – соврала Лара.

После семи километров по горной тропе, двух нервных мостов и подъема на смотровую, откуда деревенька у подножия, с накинутой на крыши туманной шалью, казалась игрушечной, девочки рано выдохлись. Вместе ушли в отцовскую палатку, чтобы разобрать сорванные на вершине травы, и там же уснули. Накрапывал дождь. Лара грела руки над тлеющими угольками. Дядя Андрей предложил выпить коньяка «на сон грядущий». При девочках он не пил. Лара отказалась. На ее руку сел комар, и дядя Андрей легонько по ней шлепнул, но промазал. Где-то над ними, в горах, послышался гром.

Когда дядя Андрей влез в палатку, расстегнул спальный мешок и принялся выцеловывать ее ноги снизу доверху, Лара больше не представляла себя его женой. Ей нравилось думать, что она Саманта из сериала «Секс в большом городе», пусть немытая и с пропахшими костром волосами. Раскованная и опытная. Свободная распоряжаться своим телом, как ей захочется. Но когда дядя Андрей больно скрутил между пальцами ее сосок, как ручку магнитолы, а по носу ударил крестик, Лара почувствовала, что ее тело больше не принадлежит ей.

Лара не призналась, что это ее первый раз.

Неловкие пальцы однокурсницы под ее юбкой в кинотеатре, которые никак не могли нащупать и отодвинуть резинку трусов, не считались. И тот дурацкий момент в туалете на квартире у друзей, когда она застала бой новогодних курантов с членом во рту и от смеха не смогла довести начатое до конца. На первом курсе она подрабатывала натурщицей в художественном училище – ей нравилось, как перваки строили из себя серьезных мастеров, но все равно не могли скрыть выступающий на щеках румянец. Ее тело выгибалось на десятке эскизов, и она любовалась ими, будто смотрела в десяток зеркал одновременно.

Когда все закончилось, дядя Андрей натянул штаны и затих рядом. Из-за бушующего снаружи дождя его дыхания не было слышно, и Лара успокоенно подумала, что он умер. На рассвете, когда она выбралась из палатки, чтобы застирать спальный мешок, оказалось, что речка осталась на прежнем уровне. Дождевая капля сорвалась с ветки и разбилась на ее лбу, а больше о ночной грозе ничего не напоминало.

В туалете Лару стошнило сырым пельменем. Прополоскав рот, она вернулась в комнату и открыла ноутбук. На рабочем столе вспыхнул огнями вечерний Манхэттен. Похожий кадр был на фотообоях, которыми оклеили стену напротив кровати Лары в детской, на прошлой квартире. На том снимке еще стояли башни-близнецы. В том доме они еще жили втроем. Вместо дневного сна маленькая Лара рассматривала глянцевые небоскребы, представляя, как в одно из тысячи окошек на другом конце земли выглядывает она сама, уже взрослая. Лара прочитала у кого-то в инстаграме[6] про визуализацию, но делать карту желаний, вырезая из журналов фотографии Таймс-сквер и Бруклинского моста, и выставлять напоказ перед матерью ей не хотелось, поэтому она незаметно окружала себя Нью-Йорком: обои на рабочем столе ноута, кепка с надписью NYC, магнит с «Авито». После того как Лара взяла академ и целыми днями болталась дома без дела, ее любимым занятием было открыть гугл-карту, взять за шкирку маленького оранжевого человечка, покорно ждущего в углу экрана, и бросить его в случайное место на пересечении линий, обозначающих улицы. Боже, храни технологию Street View. Лара бродила по Центральному парку, изучала витрины антикварных магазинчиков и театральные афиши. Натыкалась на втиснутый между домами буддийский храм или граффити с африканкой в цветастом тюрбане на фасаде нью-йоркского издательства. Лара представляла, что во всю стену изображена она сама – вернее, та Лара со студенческих эскизов, – и прохожие останавливаются, чтобы ее рассмотреть. Лара заглядывала в бары, где мысленно заказывала Cosmopolitan, а потом ловила такси того правильного желтого оттенка. Как в сериале. В той жизни ее звали Саманта, она была раскованной и опытной. Свободной. В этой жизни Лара пыталась не замечать большое белое тело, которое разбухало с каждым днем, как оставленное в тепле тесто. Она запрещала себе много есть, но тело постоянно чувствовало голод, и Лара не выдерживала, среди ночи начинала запихивать в себя ломти хлеба с яблочным вареньем. «Лара у нас сладкоежка». Тело надувалось пузырем жвачки, растягивая кожу на животе, и отдаляло ее все больше от Саманты, Нью-Йорка, «Секса в большом городе», да и любого секса вообще.

Спустя двенадцать недель после похода в горы Лара вышла из автобуса, не доехав всего одну остановку до женской консультации. В салоне над дверью висела выцветшая наклейка: «Я тоже хочу жить», а ниже, под рисунком эмбриона с водянистой головой, заглавными буквами шла надпись: «Аборт – это убийство». С Лариных плеч еще не сошли синяки от материнских пальцев. «Не пущу, не пущу. Грех какой!» Лара вырвалась, а в автобусе почувствовала, что ее сейчас стошнит. Напилась газировки из автомата и дальше шла пешком. Мелкие пузырьки опускались по пищеводу вниз – Лара представляла, как они бомбардируют и уничтожают базу пришельцев, незаконно вторгнувшихся на ее территорию.

Лара сняла джинсы, трусы, задумалась, снимать ли носки. Решила остаться в них, но натянуть сверху бахилы. Поскользнулась на кафельном полу, постелила тонкую голубую пеленку, села. Из щели в окне задувало, и голые ноги покрылись гусиной кожей. Лара положила голени на подставки, старалась дышать ровно. Когда в регистратуре она спросила: «А женщины нет?», девушка за стойкой, которая казалась младше Лары, только закатила глаза: «Что вы как маленькая, ей-богу». Лара услышала шаги. Пока врач натягивал перчатки, она сказала:

– Предыдущая гинекологиня назначила повторный…

– Кто-кто? – перебил врач с усмешкой. – Ноги расслабьте, девушка.

Лара расслабила ноги, но сжала обеими руками подлокотники так, что стало больно ногтям. Врач наклонился.

– Ну хоть бы побрились, что ли, – недовольно пробормотал он.

Лара зажмурилась, вжалась в твердую спинку кресла. Щеки покалывало, будто она нырнула в ванну с газировкой. Вспомнила, как ехала на переднем сиденье рядом с дядей Андреем. Радио не ловило, поэтому ехали в тишине, только тоненько дребезжали пустые бутылки в багажнике. Худая блондинка в отражении очков-авиаторов нарочно расставила колени, чтобы мужская рука, тянувшая за рычаг коробки передач, коснулась ее кожи. Тогда тело в последний раз принадлежало только ей.

Поддеть, сковырнуть. Не вышло. Слишком поздний срок.

Лара вышла из женской консультации и открыла фейсбук[7], чтобы предложить то, что прилипло к ней изнутри, дяде Андрею. Наверное, теперь просто Андрею. Первым в ленте выскочила публикация с двумя фотографиями на фоне золоченых маковок церкви. Тетя Таня подписала: #крестины. На одной незнакомая женщина в кружевном платочке держала на руках младенца. Мальчика. На второй Андрей, так похожий на того американского актера с отросшими волосами, сгреб в медвежьи объятия жену и двух дочерей. У его третьей дочери, о которой он никогда не узнает, будут такие же серые глаза и совершенно дурацкая улыбка.

Из ряда предложенных смайликов Лара долго смотрела на тот, что плачет, а потом поставила «палец вверх».

2

– Pain! – выкрикивала Лара, запрокидывая голову. – You made me a, you made me a believer, believer![8]

Одним движением она выкрутила на колонках зазвучавшую песню группы Imagine Dragons на полную мощность, но кричала она еще громче. Прыгала вокруг, отбивая ногами ритм, хлопала в ладоши, прямо над ухом Мышки, прямо в ухо, в другое – ог-лу-ши-тель-но: «Pain!» – но та лежала в кроватке, легонько подергивая ножками, как прибитое насекомое, и не поворачивала головы. Все было напрасно. Мышка не реагировала.

Мышка родилась глухонемой, но первые месяцы плакала в голос, как другие младенцы, так что никто не заметил. Не плакала – выла. Лара запиралась в ванной, чтобы не слышать ее вой, выворачивала два крана одновременно до упора, а потом долго сидела в остывшей воде. Тело после родов не уменьшалось, оно будто расплывалось, расходилось по швам – по бордовым растяжкам, расползалось под ее пальцами, пытаясь занять весь объем ванны. Пока Ларина мать укачивала Мышку, Лара держала руки под ледяной струей из-под крана.

Про Мышкиного отца мать так ничего и не спросила. Подумала, наверное, про случайную связь с первым встречным или про неосторожного однокурсника с юрфака. Сказала только: «Воспитаем». В свидетельство о рождении вписали отчество Лариного отца.

Мать продала «наше бунгало». Вырученные деньги спускала на детских сурдологов из частных клиник, но без толку. Мать не смогла вернуться в ателье на прежний график, набрала работы на дом. Их квартира теперь утопала в тканях – жаккарде и органзе, – мать шила шторы. Швейная машинка стучала до поздней ночи. Лара пыталась быть мамой. «Не так», – твердила Ларина мать и бросала шитье, стоило той только взять на руки Мышку, неправильно поддерживая головку, или сменить ей подгузник, забыв о детской присыпке. Не так, не так, не так. Лара перестала пытаться. Лара почти перестала пытаться что-то почувствовать.

Каждый раз, когда Лара укладывала Мышку на живот и давала грудь, ей казалось, будто ее придавливает тяжелое медвежье тело, и сосок больно скручивало, как ручку магнитолы. Лара представляла себя набухающей от дождевой воды рекой, к которой припадал ребенок, мучимый жаждой, и осушал ее. Ей хотелось сбросить Мышку, отшвырнуть, смыть с себя волной. Молоко шло плохо, Мышка все время была голодной, выла круглые сутки. Ее щеки обсыпало, лоб шелушился. Врач запретил Ларе сладкое. Неделю спустя Лара сидела в ванной, втирала в кожу на бедрах скраб, который сводил с ума шоколадным запахом. В составе были указаны какао и тростниковый сахар. «Лара у нас сладкоежка». Лара запустила руку в банку, зачерпнула коричневую массу. На зубах захрустели кристаллы сахара. Потом Лару тошнило мыльной пеной.

Мать упрямо читала Мышке сказки.

– Зачем? – спрашивала Лара. – Она же все равно ничего не слышит.

В потрепанных книжках с картинками, которые нашлись в подъезде, взрослые отводили детей в лес, в самую глухую чащу, и там оставляли на съедение волкам.

«Я ведь не обязана ее любить, правда, девочки?»

«Мне говорили, окситоцин сделает свое дело, надо только подождать, но прошло уже два года. И ничего».

«Смотрю, как муж возится с сыном, и прямо зло берет».

«Сестра советовала пойти к психологу. А у нас денег на смеси не хватает, какой там психолог».

«Я начиталась про послеродовую депрессию, так вот это не она. Я просто ненавижу ее, ок?»

«Могу и ударить, когда ревет. Бесит».

«А мне приходится изображать любовь. Боюсь, что муж догадается».

«В природе вот волчица может съесть собственный приплод. И самка рыси. Попробуйте возразить самке рыси, ага».

«Жалею, что родила».

На рабочем столе ноутбука обои с Манхэттеном сменила стандартная тема Windows – будто на один из небоскребов навели мощную камеру и в кадр вместили единственное окошко, из которого лился синий свет. Лара больше не вспоминала про Нью-Йорк. Вместо того чтобы разглядывать карту, она теперь сидела на закрытом мамском форуме. Вбила в поисковую строку: «Я не люблю своего ребенка» – и набрела на сайт, где никто не оставлял комментарии: «Зачем рожала?», «Как таких кукушек земля носит!» или «Убей себя, тварь». Тех, кто пытался, модераторы здесь банили. Остальные, скрывая имена за безличными «Гость № …», признавались:

«Когда по ночам сопит, думаю, как было бы классно, если бы это сопение прекратилось. Навсегда. Мне даже его запах не нравится, а он все время лезет целоваться».

«Взяла ее на руки, забралась на подоконник. Не помню, как удержалась от того, чтобы сделать шаг».

«Хочу свою прежнюю жизнь. Не могу больше жить в этом аду».

Лара называла их «невидимками». Они существовали только в виртуальном пространстве форума – эти глубоководные рыбки с крошечными фонариками на лбах разевали пасти, нашпигованные зубами, и свободно дышали под толщей воды, где давление для людей было несовместимо с жизнью. Когда Лара по утрам выползала в сквер, толкая перед собой коляску, она вглядывалась в лица других женщин, которые вели за руку детей, или играли с ними на детской площадке, или также везли коляски, уткнувшись в телефон. Каждая из них могла быть «невидимкой». Вот одна кричит на мальчика, которого стукнули пластмассовым ведерком в песочнице, и теперь он захлебывается соплями: «Чего нюни распустил? Ты же мужчина!» Это она сидит по ночам на форуме и пишет, что не выносит запах сына? А вот другая тащит за собой расхныкавшуюся девочку: «Отдам тебя дяде, если будешь так себя вести!» Это она призналась вчера, что хотела выйти в окно?

Неделями Лара ничего не писала на форуме, только читала, подчищая за собой историю в браузере. А потом набрала воздуха в грудь и нырнула:

«Не могу смотреть на себя в зеркало. Ненавижу ее за то, что она сделала с моим телом».

Лара наблюдала, как под ее сообщением появляются комментарии «невидимок» про выпавшие волосы и кариес, про сосудистые сетки на икрах, про растяжки, про потрескавшиеся соски, к которым больно прикоснуться. Лара представляла, как десятки, сотни женщин стоят голыми перед зеркалами, и их ненависть к собственным телам искажает отражения – неправдоподобно вытягивает грудь, раздувает необъятный живот – и множит, множит их, как в бесконечной «Комнате смеха».

Через десять минут в нижнем углу сайта всплыло уведомление о личном сообщении. Всего два слова:

«Могу помочь».

В баре, который разместился под вьетнамским кафе в тесном подвале, лампы на стенах подсвечивали декоративную штукатурку, но делали почти незаметными низенькие черные столики и черные же диваны. После того как глаза привыкли к темноте, а официант принес свечи, Лара смогла получше разглядеть женщину, которая сидела напротив нее и потягивала джин-тоник. На каждом ее пальце было по массивному кольцу, они стучали о стекло, когда она брала стакан. Волосы на висках выбриты, а на нижних веках черной подводкой нарисованы две жирные точки. Бажена не продавала кремы от растяжек, как подумала Лара сначала, и не предлагала послеродовой массаж. Бажена была художницей и искала моделей для арт-проекта.

– Ты же написала, что подрабатывала натурщицей, вот я и подумала, что тебе будет… скажем так, легче.

Лара неосмотрительно взяла пол-литровый чайник молочного улуна и теперь не знала, как вежливо уйти, оставив больше половины.

– Если тебе не поможет, то поможет другим женщинам, – Бажена пила уже второй коктейль. – Подумай об этом. Я серьезно.

Лара взглянула на часы – она не сказала матери, когда вернется, но можно ведь было соврать, что договорилась оставить ребенка только на час.

– Мы же просто болтаем, верно? – припевала-уговаривала Бажена. – Никто не просит тебя принимать решение прямо сейчас.

На самом деле уходить не хотелось, стоило только подумать о Мышке – Лара первый раз выбралась из дома без нее. Пусть Бажена и не была похожа ни на одну из ее прежних подруг и несла какую-то чушь, она по крайней мере не повторяла до бесконечности: «Не так, не так, не так». Мать начиталась в интернете, как правильно заниматься с глухонемым ребенком, и целыми днями прикрикивала на Лару, что она все делает… «не так, не так, не так». А больше Лара ни с кем не общалась. Бывшие однокурсницы сначала еще писали – сама Лара не особо их интересовала, больше расспрашивали про Мышку. Лара отвечала односложно или вообще молчала – боялась, что они разгадают ее секрет. Она вышла из всех общих чатов, а звонки пропускала. Потом и вовсе удалила соцсети – хотя временами не могла удержаться, чтобы анонимно не зайти в фейсбук[9]. Тетя Таня спамила фотографиями, закрывая лицо ребенка смайликами, отчего тот превращался в нелепый гибрид человека и кролика. Там же она узнала, что Катя, старшая дочь Андрея, пропала. Группа, с которой она отправилась в первый самостоятельный поход, вернулась без нее – спасатели с собаками прочесывали лес, но безуспешно – никаких подсказок, улик, крошек хлеба. Про крошки хлеба додумала Лара. Она представляла, что отец и мачеха сами отвели Катю в лес. Трех детей не прокормить, экономический кризис в стране, «Кило сахара по пятьдесят девять рублей, ну это мыслимо, а?», вот они и выбрали одну из дочерей, прыщавую и трусливую, отвели в самую глухую чащу и оставили на съедение волкам.

Больше Лара в фейсбук[10] не заходила – боялась увидеть сообщение, что Катю все-таки нашли.

Получалось, Бажена единственная, кто знал правду, и вроде как ей было абсолютно наплевать. Бажена призналась, что собственного ребенка отдала в приемную семью и еще ни разу не пожалела. «Материнство – не мое, – сказала она. – На любителя, понимаешь? Ну, как экстремальные виды спорта или пицца с ананасами». Наверное, поэтому, когда Бажена предложила Ларе продолжить вечер у нее дома, Лара согласилась. Написала матери смску, что будет поздно, и отключила телефон.

Бажена снимала мастерскую недалеко от центра и, чтобы не переплачивать за аренду, жила здесь же. Икеевская акула на диване с помойки, пластиковые коробки вместо шкафа для одежды, пропахшей растворителем, и портновский манекен, который служил вешалкой для пальто, – вот и все имущество. Кухни не было – Бажена заказывала готовую еду и грела воду для кофе советским кипятильником, а мылась в ближайшем фитнес-клубе – ее пускала туда знакомая администраторша. Для художников место было неудачное – прямо под мастерской открыли круглосуточную прачечную, и из-за постоянной влажности у предыдущего арендатора портились холсты. Бажена же занималась стрит-артом, и запах стирального порошка ей не мешал – зато не нужно было по выходным относить грязное белье старшей сестре.

Баллончики с краской, расставленные строго по цветам, толпились на стеллажах. Если в той части, которая имитировала жилую площадь, творился хаос – пустые контейнеры из-под суши, ватные диски со следами тонального крема, розовый вибратор, завалившийся между подушками дивана, – то на рабочем столе, вопреки стереотипу о творческом беспорядке, все было на своих местах. Компьютер, два огромных монитора, стопка скоросшивателей, кисти, то, что Бажена назвала краскопультом, и по-хулигански выбивающийся из общей картины порядка банан с жирафьей шкуркой. Громадный сканер какого-то промышленного масштаба тихо гудел, будто под крышкой роились сонные пчелы. Бажена объяснила, что «почеркушки» на городских фасадах ей нужно согласовывать с шестью департаментами. «Шестью, представляешь!» Бюрократические зыбучие пески. Муниципальные власти требовали однотипные портреты полководцев и космонавтов, а расписанные стены все равно потом закрашивали коммунальщики. Но теперь частные заказчики пригласили Бажену создать мурал на заброшенном хлебозаводе в Подмосковье, где откроют арт-кластер в поддержку женского искусства. И вот опять она заладила про свой дурацкий проект, о котором Лара не хотела слышать.

– Окей, окей, замолкаю!

Бажена извлекла из синей сумки-холодильника яблочный сидр. Бутылки тоненько задребезжали. Бажена забралась с ногами на диван и обняла икеевскую акулу, Лара пристроилась на другом конце и смотрела в окно, за которым ночь наполнялась электрическим светом. Последний раз Лара пила на отцовских поминках. После первого же глотка она почувствовала, как ноги окатывает ледяная волна, от которой немеют мышцы. Когда они открыли по третьей бутылке, Бажена попросила показать.

– Показать что? – спросила Лара, но она сразу поняла, о чем говорит Бажена.

Петли на рубашке были тугими, слишком узкими, или это ее пальцы оказались влажными, скользкими, никак не могли ухватиться за круглую пуговицу. На четвертой сверху Лара помедлила – еще можно было отказаться, еще можно было ответить: «Нет». Как и тогда, в палатке, когда по натянутому пологу забарабанил дождь. Застежка-молния змеится, разъезжается в стороны снизу вверх, впуская промозглый воздух. Нет. Натянутые до предела стропы гудят на ветру. Нет. Дождевые капли, сладкие на вкус, стекают по лицу. Нет.

Лара еще цеплялась за мысль, что она сама этого хочет – и тогда, и сейчас, – но Бажена подняла руки и взялась за пятую пуговицу.

Из-за растяжек живот был похож на карту неизвестного города. Бажена осторожно чертила пальцем по его пустынным улицам и закоулкам. Никому с рождения Мышки не позволялось смотреть на него. «Как красиво», – сказала Бажена. А потом наклонилась и поцеловала обнаженную кожу.

Еще несколько секунд Лара стояла перед Баженой с расстегнутой рубашкой, будто ничего не произошло – так, сущий пустяк, подумаешь, – потом чуть слышно проговорила: «Мне нужно в туалет». Туалет был общим на этаж, Бажена говорила, что чистит здесь зубы и бреет подмышки, потому что в душ фитнес-клуба приносить бритвенный станок не разрешалось. Зеркала не было – к счастью. Лара боялась увидеть на своем лице помимо отвращения что-то еще. Может быть, желание? Она покачнулась и оперлась на раковину, но заметила желтоватые разводы на некогда белой керамике, будто кто-то в нее недавно высморкался, и не смогла сдержать подкатившую к горлу тошноту. Лара решила, что вернется в мастерскую, поблагодарит за вечер, заберет сумку, включит телефон, вызовет такси и выйдет. Простой список из шести пунктов. Лара повторяла про себя последовательность действий, пока шла из туалета. Шесть пунктов, ничего сложного.

– Прости, я не должна была этого делать, – сказала Бажена, едва только Лара хотела перейти к пункту номер два, и улыбнулась с такой грустью, с таким спокойствием, с каким и полагается взрослым признавать собственные ошибки. Бажена примирительно протянула ей бутылку, и вместо того, чтобы отказаться, Лара отхлебнула.

Лара помнит странную горечь яблочного сидра, помнит внезапную слабость в ногах. Ее подхватывают чьи-то руки, или ей только кажется. Стены мастерской зыбкие, подвижные, плавятся, как воздух плавится на жаре. Голова кружится, словно Лара спрыгнула с раскрученной до скорости света детской карусели. Ночь просачивается сквозь плотно закрытые окна, наполняет мастерскую. Голая грудь ложится на холодное стекло. Кожа подергивается рябью, как если бы она была поверхностью реки, которую легонько тронул ветер. Лара помнит вспышки яркого белого света и низкий гул, жужжание, будто сонные пчелы роятся под стеклом, к которому она прижимается обнаженным телом. Лара пытается вырваться, но мгновение спустя она уже слепнет, проваливается в темноту, будто те уродливые рыбки-удильщики на дне океана разом выключили свои крошечные фонарики.

Лара пытается понять.

В строке поиска Лара вбивает «Бажена» и «художник», «стрит-арт», даже «круглосуточная прачечная москва», просматривает каждую страницу, которую выдает ей гугл. Возможно, она представилась другим именем, возможно, у нее был творческий псевдоним, возможно, Лара ее выдумала. Из доказательств у Лары только синяк внизу живота – она помнит, что ударилась о край сканера, и острая боль тогда на долю секунды вернула ясность. Из этого мгновения Лара пытается выцарапать как можно больше деталей – горьковатый вкус на языке и щекочущая спину капля пота, которая противоречит мурашкам из-за холода. Лара пытается понять.

Лара не помнит, как вернулась, кажется, она очнулась от громкой музыки в такси. Мать не спала. Лара заперлась в ванной, чтобы не слышать ее рыданий, ее криков, ее «Грех, грех какой!». Лару знобило, и она прямо в одежде забралась в горячую воду.

На ее животе, бедрах, груди будто отпечаталось ледяное стекло.

Лара пытается понять, но, кажется, она поняла сразу.

До подмосковного хлебозавода ходит только одна маршрутка. Лара садится на последнюю. На конечной остановке вместе с ней выходит еще одна женщина, но сразу же прячется в круглосуточной аптеке от накрапывающего дождя. Неоновый свет зеленого креста отражается в мокром асфальте. Мышка потяжелела, Лара не помнит, когда последний раз так долго несла ее на руках. Лара идет по безлюдной улице вдоль металлического забора в сторону торчащей кирпичной трубы. Территория завода подпирает лесополосу, которая темнеет вдали. Ворота не заперты, вокруг фонарей, как назойливая мошкара, вьется водяная взвесь. На приземистые корпуса вокруг центрального здания все еще накинута вуаль строительных лесов, пахнет мокрой древесиной и как будто хлебом – его запахом пропитана сама земля вокруг завода. Никого. Лара останавливается. Над ней возвышается стена, по которой расплывается, расползается по швам – по аккуратно выписанным белой аэрозольной краской растяжкам – женское тело, голое тело, ее тело, похожее на карту пустынного, безлюдного города. Город этот огромен, его пронизывает сеть улиц, тонких нитей, которые змеятся по кирпичной стене, сверкают, переливаются в свете прожекторов. Ее тело присвоили, отсканировали, раздули до масштабов трехэтажного здания и выставили напоказ. Тело уже не вернуть, оно останется на этой стене, оно теперь принадлежит этой стене и чужим глазам, которые догадаются, поймут, что это ее тело, ее большое белое тело, ее большое чужое тело.

– Посмотри, что ты наделала. Посмотри, что ты наделала. Посмотри, что ты наделала.

Под ногами хрустят шишки, как маленькие косточки, куриные или человеческие. Из голых стволов сосен сочится смола, их верхушки перешептываются, когда ночные птицы задевают их крылом. Тучи рассеялись, лунный свет высветляет небо. Без тела, большого белого тела, идти легко – зябко, но легко, – только ноют руки, освободившиеся от тяжести. Свет фонарика прыгает по корягам с кружевами лишайника, сломанным веткам, заглядывает в колючие кусты. Из влажной земляной мякоти, присыпанной хвоей, прорастают грибы, похожие на леденцы – облизать, и почувствуешь вкус жженого сахара. Папа учил, как отличить горькушку от несъедобного млечника – если вдавить ногтем в шляпку, выделится белый сок, похожий на молоко, – на воздухе он не меняет цвета. Или меняет? «Пап, ты уже рассказывал, ну сколько можно». Папоротники схвачены паутиной, как инеем, – паутина густая, точно крахмальная патока, хочется попробовать на вкус – наверняка сладкая. И правда, сладкая – тянется, липнет к зубам, как сахарная вата. Паутина оплетает кусты жимолости – налитые алым бусины, наверняка тоже медовые, сочные. Папа учил, как отличить жимолость от волчьего лыка – ягоды по-сестрински жмутся друг к другу, разбившись на пары, как на школьной линейке. Или наоборот? «Пап, ты уже рассказывал, ну сколько можно». Лара срывает ягоду, раскусывает. Сначала сладко, а после горчит на языке. Лара горстями запихивает ягоды в рот, чтобы вернуть сладость, чтобы не было никакого после, не было никакой горечи. Сок стекает по подбородку, руки вымазаны красным. Похоже на кровь. Что-то ее отвлекает, какое-то неясное движение, не движение даже – звук, он появляется первым: низкий, утробный, как будто доносится из-под земли. Лара замирает. То первобытное чувство, которое заставляет человека пугаться палки, валяющейся на дороге, потому что она похожа на змею, то первобытное чувство уже подсказывает ей, раньше, чем она успевает повернуть голову. Две черные тени: медвежонок и медведица. Папа учил, что делать, если встретишь в лесу медведя. Притвориться мертвой. Или живой? «Пап, ты уже рассказывал, ну сколько можно». Лара притворяется живой, она вскрикивает и бежит, несется прочь, в самую чащу, где оставила своего ребенка, ветки хлещут ее по щекам, царапают руки, ноги обжигает крапива. Над головой шелестят крылья испуганных птиц. Лара роняет фонарик, но боится остановиться, боится обернуться, этот рев, утробный рев, разносится по всему лесу, но Лара понимает, что ревет она сама.

– Мышка! – кричит Лара. – Мышка!

Вообще-то Мышка – это Машка, но крупные оттопыренные уши делали ее похожей на Микки-Мауса. Лара даже как-то закрасила ей вздернутый нос черным карандашом для бровей. «Ну мышка же, – пришлось объяснять матери. Матери почему-то не было смешно, а Лара что-то почувствовала, всего лишь на мгновение – что-то шевельнулось, нагло вторглось в ее нутро, но Лара тогда не позволила.

– Мышка!

Лара вспоминает, что Мышка ее не услышит.

Лара падает, упирается ладонями в мокрую после дождя землю, пальцы впиваются в бархатистый мох. Гниющие листья тоже пахнут сладко, но горькие на вкус. Лара переворачивается на спину, тяжело дышит. Лес никогда не бывает по-настоящему тихим, но сейчас он молчит. Ветер беззвучно шевелит листья, тень птицы проносится, задевая ветку, но ни шелеста, ни птичьего голоса. Ларе кажется, что все правильно, так и должно быть. Кроны деревьев над ее головой не соприкасаются. Между ними отчетливо видны пробелы, такие каналы пустоты, которые изгибаются, очерчивая контуры. Папа рассказывал о таком, но Лара видит впервые. Застенчивость крон, так это называется. Похоже на карту безлюдного города, думает Лара. В просветах вспыхивают крошечные огоньки. Лара знает, что это не звезды, а свет зажигается в окнах небоскребов.

наташин день

В первую брачную ночь Игоря и Наташи между молодоженами легла Марина, поэтому, вместо того чтобы исполнить супружеский долг, они уснули. Хотя Марина догадывалась, что супружеский долг все-таки был исполнен пару часов назад, когда из туалета вышла Наташа, а за ней следом довольный Игорь. В том же туалете утром Наташа стояла на коленях, подмяв под себя свадебное платье, а Марина придерживала фату.

На полу, покрытом черным и белым кафелем, Наташа походила на шахматную королеву, свергнутую с пьедестала.

– У меня от волнения всегда так, – говорила она, но Марина знала, что не от волнения. Наташа не признавалась, что беременна. Марина выдвигала гипотезы. Первая: Наташа ждет от Марины шуточек про брак по залету – разумеется, не удержалась бы, но не при гостях, приличные же люди. Вторая: Наташа верит в сглаз – вероятно, но прицепи ты булавку к лифчику, в конце концов. Третья: Наташа думает, что Марина не одобряет секс до замужества, – ну, даже смешно.

Марина старалась. Платье из новой коллекции без скидки плюс подшить в ателье плюс туфли плюс билеты на самолет по цене крыла самолета. Подарочный конверт с двумя лебедями и пятью тысячами – Марина долго советовалась с мамой, сколько положить в конверт. Ранний рейс, и, не завтракая, сразу же крутить Наташины локоны на плойку, мазать икру на батон, держать фату, пока Наташа блюет. Худшее, пожалуй, – согласиться нацепить чудовищную красную ленточку с золотыми буквами «Дружка», которая совершенно не подходит к платью. Марина повторяет про себя как мантру: «Наташин день, Наташин день». Марина пьет дешевое «Российское», все еще не позавтракав. В загсе, когда тетка, будто шагнув в зал прямо из анекдота, объявляет Игоря и Наташу мужем и женой, Марина, как положено, утирает слезу, но не потому, что растрогана. Марина вспоминает, как они с Наташей нашли за гаражами котенка и вместе подхватили лишай.

Нет, чудовищная красная ленточка с золотыми буквами «Дружка» не самое худшее. Самое худшее – чудовищная красная ленточка с золотыми буквами «Дружок», вернее, ее носитель. Марина старается. Позирует для фотографа на фоне мемориальной стелы, танцует под Меладзе, участвует в конкурсе с надуванием шаров на коленях у пьяных мужчин и не делает ни единого замечания о запахе из дружкова рта. Даже когда этот рот оказывается в нескольких сантиметрах от ее собственного. Марина бывала на свадьбах и могла рассчитать точное время, когда дружок почувствует нужную степень опьянения, чтобы начать приставать к дружке. По традиции двое незнакомых людей обязаны опознать свою судьбу по чудовищным ленточкам, но Марина традиции не следует.

Наташа представляет Марину дальним родственникам – не подруга, а подруга из Москвы.

– Лучшая, – добавляет Марина.

– Ну «лучшая» – как-то по-детски, – улыбается Наташа.

Никто, слава богу, не спрашивает: «Ну как там в столице?» Утром, пока крутили локоны, Наташа проговорила: «У тебя, наверное, куча новых друзей», но Марина не успела ответить, потому что удачно прижгла палец плойкой.

Наташа просит уехать из ресторана пораньше, она, естественно, не пьет – подносит бокал к губам и только делает вид, что отпивает, – и ей скучно. Марина выстраивает гипотезы. Четвертая: Наташа беременна не от Игоря, Игорь ничего не знает, Наташа не верит, что Марина будет держать язык за зубами…

Втроем возвращаются в квартиру, Марина пытается найти по интернету гостиницу. Наташа и Игорь уговаривают ее остаться: ночь на дворе, куда ты пойдешь, тебя в таком виде не пустят. Брачная ночь? Ну подумаешь, брачная ночь. Не первый же раз, в самом-то деле, уже полгода вместе живем.

Игорь зовет Наташу в туалет, «по делу», и Марина прилагает усилие, чтобы не спросить, надо ли подержать фату.

Наташа стелет свежие простыни. Никому в голову не приходит пошутить про «тройничок», даже странно. Решают: Марина будет спать на кровати с Наташей, а Игорь ляжет рядом на матрасе.

Наташа засыпает в платье, разметав распустившиеся локоны по подушке. И надо было стоять утром два часа с плойкой? Марина смотрит на атласную ткань, что натянулась на пока незаметном животе. Под ней корчится в тепле жизнь, невинная, новая. Хочется со всей дури ударить в этот белый живот. Почему ты не сказала, Наташа?

Марина стянула красную ленточку, примостилась на краешке кровати и шевелит пальцами на ногах – отвыкла от каблуков. Берет из рук Игоря очередной бокал с шампанским. Марина не любит шампанское, от него голова болит, но Игорь прихватил из ресторана пару бутылок и больше пить нечего. Игорь садится на матрас, сложив ноги по-турецки, все еще в пиджаке, который явно узок в плечах. Марина могла бы вытянуть ногу и ударить его прямо в нос. Он спрашивает тихо, чтобы не разбудить Наташу:

– Что, не понравился тебе Антон?

– Какой Антон? – Марина не помнит, чтобы ее сегодня знакомили с Антонами.

– Дружок, – скалится Игорь, и Марина замечает, что между зубов у него застряла петрушка. Она почти ничего не попробовала со свадебного стола, только таскала маринованные грибы, которые оказались ближе всего. А Наташу тошнило в туалете ресторана, и на этот раз она уверяла, что все дело в фаршированных яйцах.

– Ты же знаешь примету? – говорит Игорь. – Если дружок не переспит с дружкой – не быть браку крепким. Ты ставишь под удар мою семейную жизнь.

– Что ж, – Марина пожимает плечами, – когда будешь подавать на развод, можешь указать в причинах мою фамилию.

Игорь пьет, прямо из бутылки. Пожалуй, думает Марина, его можно назвать красивым мужчиной. Ее свадебные часики отмеряют ту самую минуту, когда любой мужчина в радиусе пятидесяти метров кажется красивым. Игорь чуть ниже Наташи, и поэтому почти на всех фотографиях она сутулится. Наташа сходила с ума по Джонни Деппу. Раннего образца, разумеется. Игорь на него не похож. Если только не сопьется к старости.

Во имя спасения Наташиного мужа от раннего алкоголизма Марина отбирает у него бутылку и отхлебывает.

– У меня кое-что для тебя есть, – говорит Игорь и выходит из комнаты. Марина думает, что, если он вернется голым, она закричит. Но он возвращается с мятым куском свадебного торта.

Наташа во сне всхрапывает, и они оба не могут сдержать смех.

Торт невкусный. Марина облизывает пальцы. Игорь опрокидывает остатки выдохшегося «Российского» из второй бутылки.

– Посмотри, что ты сделал с платьем, – Марина стряхивает крошки с колен и скребет ногтем жирные пятна от крема.

– Снимай, постираю, – говорит Игорь.

Его взгляд задерживается на ее лице и срывается вниз, всего на мгновение, прежде чем вернуться. Игорь так шутит.

Марина закатывает глаза и даже улыбается снисходительно, но язык начинает покалывать, и рот наполняется вязкой слюной. Игорь так шутит. Конечно, шутит. Марина сжимает зубы и сглатывает, чтобы подавить приступ тошноты. Шампанское, все дело в нем.

Игорь снимает пиджак, выключает свет и вытягивается на матрасе. Меньше чем через минуту Марина уже слышит его храп. Она лежит между молодоженами, и на смену дневной мантре «Наташин день» приходит ночная «Снимай, постираю». Тошнота подступает к горлу, бьется, как волна о берег. Марина лежит с открытыми глазами. «Снимай, постираю, снимай, постираю».

Утром Марина совершает немыслимое – отказывается от кофе, а она никогда не отказывается от кофе. Врет, что опаздывает на самолет, – до рейса еще шесть часов. Закидывается аспирином, рассеянно чмокает Наташу в щеку и сбегает так стремительно, будто что-то украла.

Через месяц Наташа звонит Марине, чтобы рассказать о свадебном путешествии. Турция, все включено. Море холодное, купались в бассейне. Представляешь, местные знают русский. Туристы едят мидии прямо на улице, а я не решилась. Ой, я же тебе не рассказала…

Марина визжит как положено, возможно, чересчур наигранно, но Наташа благосклонно принимает ее поздравления.

– Игорь передает привет, – говорит Наташа. – Спрашивает, когда снова к нам приедешь.

Марина хочет ответить: «Не приеду». Марина хочет рассказать о первой брачной ночи. Что рассказывать? Ничего же не было. Я тебя не предавала. Но почему-то язык снова начинает покалывать.

– Помнишь котенка, которого мы нашли за гаражами? – произносит Марина. – Сколько нам тогда было? Пять, шесть? Мы еще лишаем заболели…

Марина пытается вспомнить, как они назвали того котенка, – а они ведь дали ему имя, – возились с ним пару дней, пока на их руках не расцвели бледно-розовые островки. Метки, родимые пятна, по которым любому стало бы понятно, что они связаны, что они теперь связаны навсегда.

– Не помню, если честно, – говорит Наташа. – Мне кажется, лишаем только ты заболела. Тебя еще дразнили во дворе, и родители с тобой не разрешали дружить.

– Но ты дружила.

– Не уверена… Я плохо помню. Почему ты спрашиваешь?

– Да так, вспомнила. Неважно.

Гипотеза пятая: больше не связаны.

сашки

Еще минуту назад над волнами мелькала ее рука с выставленным средним пальцем, и вот ни руки, ни пальца, ни макушки рыжей головы. Если бы она медленно ушла под воду, как Терминатор в кипящую лаву с жестом «все окей»… Но нет. Она исчезла мгновенно, и я не могла понять, шутит она или всерьез.

Я стояла у кромки моря, чтобы вода не касалась босых ног, и считала до десяти. Сердце стучало где-то у горла, там, где его быть не должно. «Дура, какая же ты дура, Сашка», – думала я, и непонятно было, к кому я обращаюсь. Ту, что, возможно, тонула сейчас в двадцати метрах от берега, тоже звали Саша.

Раз… Два… Три…

Я не знала, что делать. Или не делать. Признаться, я хотела, чтобы она утонула.

Когда в нашей семье появилась вторая Сашка, первую, то есть меня, стали называть Александрой. Я ненавидела это имя. «Ну, ты же старше, – говорила мама. – Так звучит солиднее». Да не хотела я звучать солиднее, мне было двенадцать! Сашка объявилась вслед за дядей Борей. Конечно, никаким дядей мамин любовник мне не являлся, но называть его следовало именно так. Сашка была его дочерью. Ее мать умерла, и дядя Боря привел Сашку к нам. Сначала она заняла мое имя («У девочки горе, не жалуйся»), потом мою кровать («У девочки горе, пусть поспит в твоей комнате, а ты займешь гостевую»), наконец, мою маму («У девочки горе, ей нужна поддержка больше, чем тебе»). О моем горе почему-то никто не вспоминал. Конечно, мне же было всего три, когда он… Неважно. Сашка, между прочим, от горя быстро оправилась, но виду не подавала. Дразнила меня жирдяйкой, а когда я звала маму, ударялась в слезы. Щипала меня в машине, а когда я звала маму… Ну, схема понятна.

Четыре. Пять. Шесть.

Я все ждала, когда рыжая голова появится над водой. Шутит? Наверняка шутит. Знает же. Когда дядя Боря хлопнул в ладоши и спросил, как всегда начиная любое предложение с «а»: «А угадайте, куда я везу своих девчонок?», у меня предательски свело живот. Про летний домик на берегу Азовского моря он прожужжал нам все уши за зиму, и я надеялась, что, пока мы до него доберемся, домик успеет сгореть, или его смоет, или его съедят термиты… Мама и Сашка выбирали купальники на «Озоне», а меня тошнило. Что говорить про море… Я даже мылась только под душем, никогда не набирая в ванну воды, и мама должна была все время стоять по ту сторону занавески и разговаривать со мной. Потом долго растирать полотенцем кожу до красноты, чтобы унять дрожь. Конечно же, Сашка обо всем прознала. «Жирдяйку» сменила «зассыха». Новое прозвище хотя бы было правдой. Мы подрались. Мама встала на сторону «девочки-в-горе». Теперь эта девочка тонула, а я стояла на берегу и не могла сдвинуться с места.

Семь, восемь…

Может, и не шутит. Ну и пусть тонет. Бежать за мамой и дядей Борей далеко. От пляжа до домика приходилось карабкаться по тропе вверх минут десять. Звать на помощь – не услышат. Никто не услышит. «А давайте поедем до начала сезона, пока нет туристов». – «Какая хорошая идея, Боренька». Нас отпустили вдвоем на пустынный пляж, взяв обещание, что мы будем плескаться у берега. «А там мелко, – махнул рукой дядя Боря. – Как раз для малышни». Я не хотела идти, но мама сказала, что дышать морем полезно. Сашка побежала вперед, толкнув меня и заорав на весь пляж: «Зассыха!» Бросилась в воду, демонстрируя, как умеет плавать, а потом все плыла и плыла, дальше от берега. Я крикнула: «За буйки не заплывай!», а она вскинула средний палец. И исчезла.

Девять… Десять.

Сердце стучало уже не в горле, а будто в самой голове. Второй Сашки не будет. Ее и не должно быть. Мое имя, моя комната, моя мама вернутся ко мне. Все будет как прежде. Мама будет приходить ко мне в комнату, целовать перед сном и говорить: «Саша, моя Саша», а не как вчера: «У тебя теперь младшая сестра, Александра, повзрослей уже». Я всего-то на год старше! И никакая она мне не сестра!

Я не помню, как оказалась в море. Молотила руками и ногами, глотала соленую воду. Она обжигала горло, душила крик. Я тонула. Второй Сашки не будет. Меня. Та, нужная Сашка вернется домой, в свою комнату, к своей маме. Обо мне никто и не вспомнит. Так, была у нас одна зассыха… Плавать не умела, воды боялась. Но у нас другая Сашка есть. Она ничего не боится. Я хватала ртом воздух, в глазах темнело. Чьи-то руки подхватили меня и толкнули обратно, на мягкий песок.

– Ты чего в воду полезла, ненормальная? Ты же плавать не умеешь!

– Я думала, ты тонешь! – Я стояла на четвереньках, отплевываясь, пыталась отдышаться.

– Вот дура!

– Сама ты дура!

Сашка плюхнулась рядом, отжимая рыжие волосы.

– Я в бассейн хожу с трех лет! А ты воды боишься, зассыха!

– Потому что у меня папа в море утонул…

Я отирала рукой слезы, размазывая по щекам мокрый песок. Сашка помолчала, потом спросила тихо:

– Так ты меня спасти хотела, что ли? Правда подумала, что я тону?

– Может, и не хотела, – шмыгнула я носом. – Да только ты теперь моя сестра.

Сашка фыркнула, но ничего не сказала.

Мы сидели рядом, едва касаясь друг друга плечами. Волна лизала босые ноги, но было почти не страшно.

клятва

Маслов не верил в приметы, кроме, пожалуй, одной: если снимешь халат за пятнадцать минут до конца смены – мол, тишь да гладь, ну точно уже никого не будет, – жди, что наверняка нелегкая кого-нибудь принесет. Но Маслова занимали мысли о замороженных котлетках, ждущих дома на ужин, – вот дурья башка, забыл с утра разморозить, – потом увлек непритязательный треп с медсестрой, которая поправляла у зеркала челку под шапочкой и болтала про тик-так или про тик-ток – черт их разберет, молодо-зелено. Маслов уже стащил один рукав, когда дверь в кабинет распахнула санитарка.

– Там… Вызывают. – Она, запыхавшись, махала руками. – Привезли… Авария. Вызывают срочно.

Ну как тут не верить в приметы? Маслов даже не удивился, натянул рукав обратно, решительно отодвинул санитарку и зашагал по коридору. Мысли от замороженных котлеток возвращались в привычный рабочий поток. Операционная. Вводные данные: таксист скончался на месте, а пассажир – вот, без сознания. Множественные переломы, рваные раны, внутреннее кровоизлияние, да все как обычно, впрочем, все как всегда, одно и то же, одно и то же… Маслов коротко скомандовал подать перчатки, а потом остановился. Нет, не все как обычно, не все… Из-за удара в лобовое стекло верхняя половина лица была залита кровью, густой, темной, цвета переспелой вишни, но нижняя часть… Да, нижней вполне хватило. Маслов узнал. Заячья губа со съехавшим вправо желобком – его еще фильтрумом называют, зачем-то вспомнил Маслов, – да, желобок этот кривой, будто ангел промазал, прикладывая палец к губам новорожденного младенца. Из-за уродливой заячьей губы казалось, что он ухмыляется, глупо, зло, даже если не ухмылялся, даже если плакал, даже если бился в истерике, как тогда, в зале суда… Маслов узнал.

На месте, где только что было солнечное сплетение, зияла черная дыра.

В суде Иван Бережной изобразил припадок, хотя, черт его знает, может, и не изобразил. Плакал, долго плакал. Казалось, ухмыляется, и слезы такие крупные, с горох. Признался, что справку подделал. А что, липовые справки не новость, каких-то семьсот рублей – и ты за рулем. Только на кой черт тебе понадобилось за руль? Что, мало в городе троллейбусов, автобусов, трамваев? Метро тебе на что? Да и тачка была не то чтобы такая, на которой девчонок возить не стыдно. «Лада», господи, да сдалась тебе эта «Лада»? Так бабки в перерыве говорили, в коридоре. Свидетельницы. Маслов слышал. Маслов как будто даже понимал, зачем справка, зачем «Лада», зачем парню за руль. Потаксовать, подзаработать. Молодо-зелено. Никто не выходит из дома с мыслью: сегодня я случайно умру. Или: сегодня я случайно убью человека. Нет, все выходят с мыслью: сегодня пронесет.

Никто не думает утром, за завтраком, раздражаясь на жену за подгоревшую яичницу: вот сейчас я вижу ее в последний раз. И Маслов не думал. Голова болела, сильно, все из рук валилось. Вчера на операционном столе совсем молоденький парень умер, Маслов не привык еще. Первый раз пришлось самому родителям сообщать. Ночь не спал. Катюша прибежала, сонная еще, в пижаме смешной, с медвежатами или зайцами… Да, точно с зайцами, как он мог забыть.

– Пап, пап, послушай, что мне приснилось…

– Не сейчас, Катюш, давай ты мне вечером все расскажешь, ладно?

– Пап…

– Катя, не мешай!

Потом, все потом. Жена ничего не сказала, только обняла сзади, поцеловала в шею. А он ей про яичницу, дурак.

Медсестры спрашивали: вам плохо? Принести воды? Маслов смотрел на заячью губу, на съехавший вправо желобок. Черная дыра расползалась в животе.

Не навреди, не навреди, не навреди.

А что, никто и не узнает. Не врачебная ошибка, нет. Оно само. Так бывает. Не успели спасти. Просто помедлить, немного, совсем чуть-чуть.

Приступы эпилепсии за рулем случаются нечасто, но случаются. Вот у Ивана Бережного случился. Газ вместо тормоза. Въехал в остановку. На остановке бабки стояли, ехали на рынок или в собес, куда они там едут с утра пораньше. Им бы уже не на рынок, а на тот свет, прости господи. Но «Лада» въехала в молодую женщину с пятилетним ребенком. Девочкой. Годы прошли, годы, а Маслов все маялся, что же тогда приснилось Катюше.

Когда Маслов спустя четыре часа вышел из операционной, ему навстречу с кушетки поднялась девчушка лет пятнадцати, не больше, с тонкой белобрысой косичкой, заплаканная, дрожащая. Заглядывала в глаза, пыталась прочесть по лицу, спросить боялась – казалось, стоит только открыть рот, как не выдержит, разрыдается. Маслов подумал, вот ведь как, фамилия у нее Бережная, а все наверняка путают, ставят ударение на первый слог…

В актовом зале было душно, окна не открывались, все хотели побыстрее забрать дипломы, поехать отмечать наконец – не в студенческой столовке, в которой всегда пахло лекарствами, а в ресторане, настоящем, «Седьмое небо», что в Останкинской телебашне, – у кого-то там родственница работала, достала пригласительные, и все шептались только о нем. Обещали коньяк, хороший, армянский, и сногсшибательный вид на город, конечно. Ректора слушали вполуха, каждый год одна и та же торжественная речь, хоть бы раз ошибся в порядке слов. Маслов тоже слушал рассеянно, переживал, что не хватит денег на ресторан. Когда начали читать присягу, Маслов думал, как странно, все знают слова «не навреди», а ведь в клятве Гиппократа их нет. «Быть всегда готовым оказать медицинскую помощь», – хором повторяли вслед за ректором выпускники, и Маслов вместе с ними, а в голове у него крутилось только: «Не навреди, не навреди, не навреди».

Не навреди, не убий.

«Седьмое небо» ближе всех мест по высоте оказалось к богу. В ресторане, который медленно вращался на высоте трехсот метров над землей, когда все веселились и распивали «Двин», Маслов смотрел в панорамное окно, но не Москву он видел, а весь мир, который он, Маслов, теперь точно спасет, никогда не оступится, никогда не навредит. Никогда не нарушит клятву. Никогда, даже если черная дыра от солнечного сплетения расползется до самого сердца.

нырок

Из пункта А в пункт Б автобус выехал со скоростью шестьдесят километров в час. Первая же строчка из задачника для четвертого класса мгновенно переносила меня на трассу М-4, и вместо того, чтобы умножать в столбик скорость на время, я пытался справиться с тошнотой. Будто снова чувствовал запах раскаленной на солнце резины, потных тел и коровьего навоза, налипшего на подошвы. Снова видел раскрасневшихся пассажиров, что толкались в проходе, цеплялись за потертую обивку кресел на поворотах, жаловались на вечно сломанный кондиционер. Прижатый к стеклу какой-нибудь грузной тетенькой, которая обмахивалась журналом «Крестьянка», как веером, – а мне всегда везло на таких попутчиков, – я считал телеграфные столбы и пил теплую колу, купленную мамой на вокзале, чтобы не укачивало.

Духота, затекшие ноги и кирпич в желудке – все можно вытерпеть, если знаешь, что у покосившегося знака остановки будет стоять дедушка в неизменной белой шляпе. Дедушка, похожий на Толстого из учебника, только с короткой бородой. Он замашет водителю, разглядев табличку на лобовом стекле, зная, что я стесняюсь кричать на весь салон, чтобы остановили. И когда я спрыгну с подножки на расплавленный асфальт, он встормошит волосы на моей макушке – какой ты уже большой, Юрка, колесо на велосипеде подкачал, учиться будем, во-о-от такую щуку поймал, Юрка, не поверишь, лодку не красил, тебя ждал, рыбаки, будь они неладны, сетей понаставили, я уже двух нырков выпутал…

Вот почему в четвертом классе я не мог решить ни одной задачки про автобус. Бессмысленно вычислять расстояние, если в точке Б никто тебя больше не ждет.

Автобус плетется по неровной дороге, которую так и не отремонтировали за двадцать лет. Кроме меня и Иришки, что посапывает рядом – к счастью, морская болезнь не передалась по наследству, – лишь мужик на заднем сиденье. Печка пашет вполсилы. Еще не рассвело, и вьюга, но я помню, что по обе стороны – только сиротливые черноземные поля. Мелькает знакомый указатель, и я кричу на весь салон, по-взрослому и не стесняясь:

– Остановите у знака!

Подхватываю заспанную Иришку, потуже затягивая шнурки на ее капюшоне, и спрыгиваю в сугроб.

Гравийку занесло. Снег вьется вокруг фонарей. Домишки с выбитыми стеклами проступают косыми силуэтами. Иришка жмется замерзшим носом к щеке, греет дыханием… Щеку обжигает белое южное солнце. Дребезжит велосипедный звонок, потные ладони стискивают руль, из-под колес летят камешки, дедушка вскидывает руки, будто сдается, он меня не держит больше, я сам, сам кручу педали…

– Голодные?

Стоит, дрожит в тулупе, разъеденном молью. Галоши проваливаются в снег.

– Мам, ну куда ты на босу ногу-то?

Можно подумать, мы вчера виделись. Мама всегда так: ни здрасьте, ни до свидания. Иришка почти проснулась, но рук к бабушке не тянет – то ли в тулупе не узнает, то ли за два года забыла.

В доме натоплено, пахнет прогорклым маслом и луком – пирожки с яйцом, не иначе. Когда здесь жил дедушка, всегда пахло свежей краской… Плоскодонка брюхом кверху сохнет на солнце, а мы, уставшие, перемазанные белилами, пьем остывший чай с чабрецом…

– Давно у нас такой снежной зимы не было. – Мама варит кофе в облезлой турке.

Отряхиваю снег с хрустящего целлофана – в него завернуто десять хризантем, бледных, будто бумажных. Турка – мамина «городская» привычка, как лиловый лак на ногтях, закрашенная хной седина и сборник поэзии Серебряного века с закладкой посередине.

– Та зима тоже снежная была, – замечаю.

Иришка жует пирожок, а я все смотрю на ее сапожки, что остались у порога, и воспоминания вторгаются снова – кадрами с наложенным фильтром, имитирующим пыльную пленку. С дедушкиных сапог натекла лужица, прямо на деревянный настил. Подошва с наростом подтаявшего грязного снега напоминает днище ржавого корабля, облепленного ракушками. Дедушка рассказывал, как в войну его отцу приходилось скоблить корпус судна на плаву, не дожидаясь захода в док, счищать шершавую скорлупу из моллюсков и водорослей, даже красить. Я, конечно же, не верил – как можно красить под водой? Сковырнув острый камешек, застрявший под каблуком, я представляю, как прадедушка в медном водолазном шлеме ныряет с кисточкой в море и за ним тянется длинный след от краски. Кстати, в какой цвет красили днище? Я тогда не спросил. В черный, наверное, как дедушкины сапоги. Хотя их цвета уже давно не разобрать. Кожа истерлась, сморщилась, потрескалась, как лак на синей двери, что ведет в дедушкину комнату. Как выцветшая репродукция «Девятого вала», что висит над его кроватью. Как лицо дедушки, что лежит на кровати под картиной в комнате с занавешенными зеркалами. Внутри дедушкиных сапог, брошенных в углу, еще тепло и сыро. Я сижу с руками в сапогах и не верю, что когда-нибудь вынырну…

– Пап, озеро. Ты обещал озеро показать.

Иришке не нравится мерзнуть меж надгробных плит, она скоблит носком притоптанный снег.

– Завтра на озеро пойдем, завтра.

Хризантем не различить на белом. Мама безучастно смотрит на мои попытки отполировать рукавом дедушкин портрет. На нем он особенно похож на Толстого… Мама долго стоит, опершись на оградку. Снег покрывает землю на свежей могиле. Выпросил зимние каникулы в деревне, будто знал. Размазанные по щекам слезы стынут на морозе, я дергаю маму за пальто. Ее лицо, что с ним не так? Такое лицо бывает, когда она пьет таблетку от головной боли. В ее глазах что-то, чего я не могу разгадать, сколько ни всматриваюсь. Совершенно сухие, совершенно…

– Ну, не чокаясь.

Пьем водку вдвоем на кухне. Третья рюмка накрыта куском белого хлеба.

– Мам, давно хотел спросить… Почему ты не плакала тогда, на его похоронах?

Мама кривится от беленькой, тянется за пирожком.

– Двадцать лет прошло, Юр, что толку вспоминать.

– Мам.

– О мертвых либо хорошо, либо ничего…

– Кроме правды. Переврали цитату.

Приземистый рыжий сервант – четыре ножки, облупившийся лак, за стеклами пылятся остатки польского чайного сервиза – почему-то мама проводит пальцем по глубокому белому сколу на нижней дверце, что болтается на петле.

– Бляха тяжелая была, латунная…

Мама трет скол, глубокий белый шрам на лакированном дереве.

– С якорем, как сейчас помню.

Острый скол царапает палец.

– Промазал вот однажды.

Мама все трет и трет.

Тогда, на кладбище, в одиннадцать лет, я не мог разгадать, что было в ее глазах.

Облегчение.

Хватаю рюмку, ту, что накрыта хлебом с солью, и швыряю ее на пол, проливая водку. Она не разбивается, только катится и стукается о ножку серванта. Нет, не хватаю. Не катится. Только представляю, сжимая рюмку так, что на ладони отпечатывается рисунок, похожий на морозный узор.

– Папа! – Иришка в дверях хлопает ресницами спросонья.

– А ну, в кровать! Живо! – рявкаю я и сам пугаюсь собственного голоса.

Морщит лоб, сейчас заплачет.

– Прости, прости, милая, – прижимаю ее к себе, щекой к щеке, к моей щеке, пылающей, будто ее обжигает раскаленное солнце. – Папа не хотел кричать, прости…

Утренний туман над озером. Тонкий лед как пленка жира на остывшем бульоне. Иришка потеряла варежку и греет пальцы в кармане моей куртки, ей так удобно. Сжимаю осторожно ее маленькую ладонь, хрупкую, теплую, как крыло пташки… Крылья бьются в руках, черный клюв норовит ущипнуть, но дедушка старательно распутывает сеть вокруг лап, ругаясь вполголоса на местных рыбаков. Цепляясь за борт лодки, разглядываю нырка. Бурое тельце трепещет. Глупая птица не понимает, что ее спасают.

– Ну, удачи, водолаз. – Дедушка наконец выпускает нырка. Тот, неблагодарный, плывет к камышам не оборачиваясь.

– Уже который по счету? – спрашиваю.

Дедушка пожимает плечами.

– А сколько нырков нужно спасти, чтобы искупить вину? – говорит тихо. – Вот так задача, Юрка…

Смотрю на замерзшее озеро, глаза слезятся. От ветра, наверное. Не знаю, был ли разговор на самом деле, или я только что его выдумал. Мы много в то лето нырков спасли.

суббота

Последняя сигарета в пачке как последний патрон, оставленный для себя, когда на необитаемый остров опускается ночь. Смерть нетороплива и со вкусом дыни.

Затягиваюсь, передаю ей сигарету. Молча курит.

Двенадцать часов назад я растолкал ее. Она разглядывала меня так, будто играла в «Где Уолли?».

– Не найдешь, – сказал я.

– Что? – Она протерла глаза каким-то детским движением, и я почувствовал, что меня сейчас вырвет.

– Проваливай, – крикнул я из ванной, вытирая рукой рот.

Легче, но в голове провинциальный оркестр репетировал военный марш. Особенно старался маленький барабанщик.

Я шарил по полкам в поисках аспирина. Она прильнула к двери.

– Можно в душ?

– Проваливай, – повторил я.

Она выгибала спину на отвоеванном клочке танцпола. Из-за пролитого кем-то коктейля липли подошвы. В рокоте электронной музыки я не расслышал ее слов, и она сделала знак peace перед моим лицом.

– За час? – я гаркнул ей в ухо.

Кивнула.

– А за всю ночь?

– Что? Не слышу.

– Ночь! – Я описал руками круг, чуть не выронив стакан с виски. Полупустой, к счастью. Гремящий нерастаявшим льдом и четвертый по счету.

Прочел ответ по губам. Короткий кивок в сторону выхода, и мы уже у края тротуара ловим такси.

Начинается дождь.

Она поднялась за мной по лестнице. Сбросила туфли и выглядела беспомощной.

– Мне надо в туалет, – сказала она.

Будь мы героями романтического фильма, я бы притянул ее за волосы, отработанным движением расстегнул верхнюю пуговицу на джинсах и толкнул на диван. Но в гребаной реальной жизни ей приспичило поссать.

Синий свет от проезжающей за окном скорой выхватил из темноты контур лампы, ряд грязных кружек на рабочем столе, раскладной икеевский диван. Последний бесстыдно выставлял развороченное брюхо смятыми простынями наружу. Боженька наградил человечество суперспособностью напиваться до беспамятства. Я же, когда напивался, помнил каждую деталь.

– У вас слив не работает, – сказала она. Ведь именно так у всех нормальных людей начинается прелюдия.

Сняла футболку. Под ней ничего не было. Никакого соблазнительного кружева, шершавого и колючего, которое оставляет отпечатки на коже. Никакого дорогущего белья, которое стягиваешь, не успев разглядеть. Ничего похожего на то, что надевала для меня М.

Она не смотрела на меня. Так избегают смотреть в глаза дикому зверю. Стянула джинсы – я думал, под ними тоже ничего не окажется, но увидел практичные хлопковые бесшовные трусы. Практичное хлопковое бесшовное тело приблизилось, встало на колени. Чужое, незнакомое, купленное второпях, как очередная тряпка на распродаже, только потому, что кто-то зачеркнул ценник.

Положив руки на ее затылок, я не мог отвести взгляд от сморщенной мордочки Микки-Мауса на футболке, что осталась на полу. Казалось, он мне подмигивает. Когда она отпрянула, размазывая по губам белое, липкое и оплаченное, раздался грохот – ветер распахнул окно, и молния вспорола брюхо окружавшей нас темноты. Я тогда еще подумал, как вовремя кончил – от неожиданности она могла бы меня и укусить.

* * *

Утром, одиннадцать часов назад, когда я выполз из ванной, она сидела на диване, уставившись в телевизор.

– Ты все еще здесь? Мы рассчитались. Проваливай.

– Не могу.

– Послушай, нет у меня больше денег. Я и так накинул сверху. У меня на сегодня планы, так что будь добра…

– Но я не могу, – повторила она и показала на экран. – Штормовое предупреждение.

Сравнительный анализ изображения за окном и картинки в телевизоре показал: я, мать твою, попал.

– Вызови такси.

Она зарылась обратно в простыни.

– Пыталась. Связи нет.

– Значит, дойдешь пешком!

– Улицы затопило, как я пойду?

– Да мне насрать! Ты должна уйти.

У меня, в конце концов, планы. Я должен был остаться один.

Пока она искала за диваном свои хлопковые и бесшовные, я ушел на кухню. Ткнул электрический чайник, нажал на кнопку «предварительная стирка» и открыл кран, чтобы набрать воды в фильтр. Кухня наполнилась мурлыкающими, булькающими и шипящими звуками, но даже этот наспех сотворенный ансамбль не мог заглушить шума грозы и тошнотворных мыслишек.

Заложник в собственной квартире.

Мне не хотелось дотрагиваться до нее, но переговоры – не мое. Она не сопротивлялась, когда я схватил ее за плечо и подтолкнул к выходу.

– Пережди на лестничной клетке, – буркнул я и захлопнул дверь.

* * *

Десять часов назад я наблюдал, как ветер старательно гнет крышу соседнего дома, и размешивал кофе. Я пью без сахара, но сейчас кинул два кубика. Хотел узнать, какой вкус был у кофе, который по утрам пила М. Она бы посмеялась надо мной: «Вот чудик, надо же так обмишулиться!» Уж не знаю, из каких пыльных словарей она вытащила это дурацкое слово. Повторяла его частенько. И конечно, по отношению ко мне.

М. открыла бы дверь, я знаю. Мне казалось, я чувствую ее взгляд. Черт, черт, черт. Не люблю, когда меняются планы.

– Заходи.

Смуглое, ссутулившееся, угловатое свидетельство моей вчерашней слабости сидело на верхней ступеньке и играло в Angry Birds.

– Ничего не трогай, – сказал я. – Сиди тихо, чтобы ни единого звука.

– А кофе можно?

– Кухня там. Для особо одаренных повторяю: ни единого…

«Печеньки нашла!» – донеслось из кухни, и я пожалел, что впустил ее обратно.

* * *

Восемь часов назад она смотрела новости: режим ЧС, затопленный туннель, обрыв линий передачи, двое погибших… Ведущий имел в виду: «Дружочек, ты застрял».

– Да выключи уже наконец! – не выдержал я.

Оставшись в одной футболке, она бродила по комнате, заставляя меня нервничать – я ждал, что она обязательно что-нибудь стащит.

– Ой, это ваше? – Она заметила в углу черный футляр. – Это же контрабас?

Мне хотелось пошутить, мол, ого, проститутка и разбирается в музыке, но сдержался.

– Ага. Играл в оркестре. Уже нет.

– Почему?

– Выгнали.

– Почему?

– Потому что пил.

– Почему?

– Что ты как дите малое, почему да почему? Не твое дело.

Она подошла к рабочему столу.

– Кто это? – наклонилась к снимку, пришпиленному к лампе.

Счастливые мы, я и М., после того как она шепнула мне на ухо: «Я буду любить тебя до тех пор, пока наш траходром не превратится в овощебазу», и тетенька в сиреневом платье, не понимая, почему мы ржем, пробормотала: «Можете поцеловать невесту». Я отчетливо помнил брошь в виде стрекозы на ее выпирающей груди, значит, уже был пьян.

– Не трогай! – рявкнул я, потом сдержанно добавил: – Не твое дело. Сядь и заткнись.

Я курил, пытался читать, что-то из Пелевина. М. читала его, и я хотел понять почему. Перечитывал одну и ту же строчку снова и снова и никак не мог врубиться, о чем речь.

Конечно же, ее хватило не больше чем на пять минут:

– Что вы читаете?

Да твою ж мать.

– Почему ты все время выкаешь?

– Мы с вами незнакомы.

«Господи, да я же в рот тебя имел!» – хотел возразить я, но промолчал.

* * *

Шесть часов назад она спросила:

– Может, сексом займемся?

– Налички нет.

Она запустила руку под футболку, растягивая мордочку Микки-Мауса в широкой ухмылке.

– Бесплатно.

– Не надо.

Убрала руку, посидела молча, потом выдала:

– Волгоград.

– Что Волгоград?

– Вам на «дэ».

Я застонал.

– Ну, хорошо. Не хотите в города, давайте в «правду или действие».

– Окей. Давай ты выберешь действие и свалишь из моей квартиры. Слабо?

– А если правду?

– Что, ждешь, что я начну расспрашивать? Как ты докатилась до жизни такой? Расскажешь мне, какая ты бедная-несчастная, невинная овечка, торгуешь телом только из-за больной матери или отца-наркомана, а я пожалею тебя, спасу, и все закончится как в «Красотке»?

– Нет.

– Ты не Джулия Робертс, да и я не Ричард Гир. Мне неинтересна ты и твоя сраная правда, понятно? Спасать я тебя не собираюсь. И знать о тебе ничего не хочу.

– Даже не хотите узнать, как меня зовут?

– На кой черт мне знать, как зовут первую встречную шлюху? Этот гребаный ураган когда-нибудь закончится, и я больше никогда тебя не увижу.

Она помолчала, потом чуть слышно проговорила:

– Астана.

Кажется, за все часы, проведенные в одной квартире, я впервые посмотрел ей в глаза. Они были цвета пива. До одури хотелось темного нефильтрованного, а больше ничего в них и нет. Вздохнул.

– Астрахань.

– Нижний Новгород…

Где-то на Туле отрубилось электричество.

* * *

Два часа назад мы лежали в темноте, на раскладном икеевском диване, необитаемом острове, куда нас вынесло с двух разных посудин. Меня – с груженного ромом пиратского корабля, ее – с пассажирского лайнера, столкнувшегося с айсбергом.

– Есть хочется, – протянул я.

– Закажем пиццу?

Мы одновременно расхохотались.

Я подсвечивал фонариком на телефоне кастрюлю, в которой она помешивала найденные в глубине шкафа макароны. В холодильнике завалялись засохший кусок голландского сыра и полупустая пачка кетчупа. Мы пировали.

Потом искали чистые кружки.

– Молния полыхает, как светомузыка в клубе, – улыбнулась она и начала танцевать, двигаться в ритме, слышном ей одной.

Ей не нужна была музыка, она вертелась, нелепо дрыгала руками и ногами, не изгибаясь призывно, как прошлым вечером в баре, а легко, свободно, и я подумал, она вовсе не хотела быть спасенной. Это я хотел спастись.

За исхлестанным каплями стеклом свет рассыпался, как в стробоскопе.

Она потеряла равновесие и задела рукой кружку. Уродливую кружку, которую М. сделала на мастер-классе по керамике. Кружку, из которой по утрам М. пила приторно-сладкий кофе. Кружку, на которой оставался отпечаток ее губной помады. Кружка разбилась, и я закричал.

Я кричал, кричал, повторял, что должен был выгнать ее с самого начала, что не стоило ее жалеть, что она и так разрушила все мои планы, а теперь разрушила то последнее, что… Сука, сука, сука! Замахнулся, хотел ударить, но увидел лицо – маленькое, сморщенное, испуганное. Такое бывало у М.

Батарейка на телефоне села, и фонарик погас.

* * *

Последняя сигарета в пачке. Со вкусом дыни. Отвратительно. Такие курила М., поэтому курю я.

В слабом свете зажигалки я изучаю ее. Стертые коленки. Чернильные розы по низу живота. Застиранная футболка, сосок точно уткнулся в зрачок Микки-Мауса. И глаза цвета темного нефильтрованного. Какого цвета были глаза у М.?

Затягиваюсь, передаю сигарету. Спрашивает:

– Какие планы были на сегодня?

– Что?

– Ты сказал, я разрушила твои планы. Какие?

Благодарю электрического бога, что отключил свет и вместе с ним необходимость смотреть на нее.

– Собирался покончить с собой, – отвечаю я. – Придется перенести на завтра.

Огонек на кончике сигареты вздрагивает.

– Завтра воскресенье, – говорит. – У меня никаких планов.

* * *

Ушла, как только стих дождь. За сигаретами. Знаю, что не вернется. Я бы не вернулся.

Догнал на лестнице, спросил имя.

Ее тоже звали на М. Я тоже ничего о ней не узнал.

common people

I wanna live like common people

I wanna do whatever common people do.

Pulp. Common People

Ты вернулась из Лондона, где изучала скульптуру в колледже Святого Мартина, с новой стрижкой, серебряным колечком в носу и порастраченным за два года запасом русских слов – последнее явно было притворством, ну кто поверит, что вместо «метро» тебе легче выговаривать подчеркнуто английское underground? И эта твоя якобы искренняя морщинка между бровями: «Как это будет по-русски?» В общем, ты успела взбесить меня за первые две минуты, пока мы шли от «Кропоткинской» к Пушкинскому музею. Если честно, я не знал, о чем с тобой говорить, поэтому выбрал вариант, который казался самым надежным: пригласить тебя туда, где говорить не придется – только слушать, как ты вполголоса объясняешь мне разницу между эллинской скульптурой и римскими копиями, и не забывать вставлять многозначительное «хм» в паузах. Я думал тебе угодить. Но в итоге мы три часа проторчали в буфете, приткнувшись на барных стульях без спинок к узкой стойке, липкой от разлитого кем-то кофе. Ты хотела – правда хотела – заплатить за латте и чизкейк сама, но забыла пин-код от кредитки, так что пришлось платить мне. Мы, конечно, пошутили про патриархат, и я соврал, что не голоден, обошелся чаем за семьдесят рублей. Мы все еще не знали, о чем говорить, поэтому по старой привычке глазели на посетителей, выдумывая для них профессии типа надзирателя в исправительной колонии для трудных шимпанзе, хобби вроде коллекционирования пупочных катышков и преступления, за которые их могли разыскивать:

– Видишь мужичка с пакетом из сувенирного? Он придушил жену после того, как она застала его за примеркой ее лифчика.

– Та пожилая дама в круглых очках украла из магазина восемнадцать рыжих париков.

– А тот парень в футболке с логотипом «Гринписа»? У него в багажнике – бивни последнего слона на земле.

Входные билеты в музей так и остались преть у меня в кармане. Скульптуры проиграли живым людям. Мы проделывали такое не первый раз – нам почти всегда не о чем было говорить, так что мы мерились воображением. Мы учились вместе в старших классах. Твой отец был «биг боссом» – не знаю, чем он занимался, но ты называла его так. Ты могла учиться где угодно, но училась в общеобразовательной школе, как простые смертные. Белый верх, черный низ, только не забыть срезать под воротничком блузки атласную бирку, которая клеймила: «не такая, как все». Я не разбирался в брендах, может быть, поэтому до меня не сразу дошло? Ты звала меня в торговый центр, кинотеатр, кафе-мороженое, на выставку импрессионистов, а я врал, что меня не пускает мама, я уже смотрел этот фильм, у меня болит горло, я не разбираюсь в искусстве. Я мог бы сказать: у меня нет денег, у меня нет денег, у меня нет денег, у меня нет денег, а ты бы соврала: не проблема, я читала плохие отзывы, я не люблю сладкое, я не разбираюсь в искусстве. Мы слонялись после уроков по улицам и лишали первых встречных их банальных жизней – продает японцам использованные прокладки, мастерит поделки из втулок от туалетной бумаги, разыскивается за нападение на циркового пуделя – ты всегда пыталась обыграть меня, а я поддавался. Мы катались на метро, сидели на ступеньках Ленинки, толкались в книжном на Новом Арбате – ты в отделе «Искусство», я в отделе «Зарубежная фантастика», – пока отец не присылал за тобой такси категории комфорт плюс. Я проводил лето на даче, поливая из шланга очередные мамины причуды – как-то раз она решила вырастить в подмосковной климатической зоне японскую мушмулу, – а ты улетала с родителями в Грецию и постила в инстаграме[11] ноги-сосиски на фоне безлюдного бассейна. На выпускном мы неловко боднулись лбами, когда попытались впервые поцеловаться. Ты сказала: «Я думала, ты гей», и мы больше не пытались.

В Литинститут меня не взяли, я пошел учиться на психолога, потому что решил, что разбираюсь в людях, завалил первую сессию и забрал документы. Выгуливал чужих лабрадоров, расклеивал объявления на остановках и раздавал бесплатные газеты в метро – все как у людей. Ты поступила на искусствоведа, и мы переписывались – никаких мессенджеров, только олдскульные имейлы с автоматической подписью «С уважением, А. А.» – можно подумать, ты и вправду имела в виду уважение, когда думала о наших отношениях. Если ты думала о них вообще. На последних курсах Биг Босс отправил тебя учиться в Лондон. Два года ты не писала, а я придумывал тебе жизнь.

Профессия: замерщик скульптурных фаллосов.

Хобби: консервирует мягкие игрушки в банках с формалином.

Преступление: кража замороженных эмбрионов из клиники женского здоровья.

– Знаешь, хани, я устала. Искусство, галереи, мрамор, бронза, псевдоинтеллектуальные разговоры до утра. Ты хочешь потрахаться, а тебе втирают что-то про Микеланджело. Я устала. Мне хочется простой жизни. Я хочу жить как простые люди, понимаешь? Хочу делать то, что делают простые люди. Спать с простыми людьми. Ну, такими, как ты.

Ты сидела в буфете Пушкинского, рисовала на тарелке паутинку клубничным соусом и говорила, что хочешь спать со мной. Ладно, не со мной – с такими простыми людьми, как я. Мог ли я поступить иначе?

– Не смейся, хани. Почему ты смеешься?

– Ты это серьезно? Про простую жизнь?

Ты не улыбалась. Ты говорила серьезно. Абсолютли, хани. И тогда я повел тебя в супермаркет. Надо было с чего-то начинать.

Мы выбрали мужичка лет пятидесяти, из тех, кто носит старомодные вельветовые брюки и плоскую расческу в нагрудном кармане, незаметно ходили за ним по залу и клали в корзину то же самое, что брал он: упаковку пельменей с желтым ценником, сосиски, молоко в полиэтиленовом пакете, которое нужно кипятить, – не знал, что оно еще продается, – самый дешевый консервированный горошек, мятные пряники, хлеб. В отделе с алкоголем он положил в тележку маленькую бутылочку водки. Ты взяла с полки красное сухое, я сказал, что простые люди не покупают вино за полторы тысячи, вернул бутылку на место и потянулся за пакетом «Изабеллы» за сто девяносто девять. Ты поменяла пакет на первую бутылку, я снова выложил ее из корзины. Мы поссорились, как простые люди ссорятся в супермаркетах.

– Притворимся, что у нас нет денег? – шепнул я на кассе.

– Ты такой забавный, – сказала ты.

Мне пришлось заплатить полторы тысячи за твое вино – ты обещала, что в последний раз, а завтра мы начнем жить как простые люди.

– Ты уверена? – спрашивал я, когда мы поднимались по лестнице в мою квартиру, когда искали штопор на кухне, когда ждали, пока вскипит вода для пельменей по акции, когда запивали пельмени по акции дорогим вином. – Ты уверена, что хочешь знать, как живут простые люди? Видеть то, что видят простые люди? Спать с простыми людьми? С такими простыми людьми, как я?

– Абсолютли, хани.

– Скажи нормально.

Вместо ответа ты решила полить бабушкин фикус, потому что так делают простые люди – поливают комнатные растения, пусть и в два часа ночи. Я не стал говорить, что поливал его утром.

Игра началась.

Не помню, чтобы ты когда-нибудь прикасалась ко мне. Между нашими телами вечно встревал кусочек материального мира: ты тыкала мне в ребра карандашом на уроках, я хватал тебя за капюшон дутой куртки, как котенка за шкирку, когда ты не смотрела по сторонам и шла на красный свет, в столовке ты могла легонько поцарапать мою ладонь вилкой, чтобы беззвучно привлечь мое внимание, но никогда не дотрагивалась рукой. Теперь твою кожу и мою разделяло три-четыре сантиметра гусиного перышка. Когда я стелил тебе на диване, а сам ложился рядом на полу, я не сомневался, что утром тебя здесь не будет. Плечо зачесалось, я дернулся, разлепил глаза. Ты хотела стрижку, как у Мирей Матье в шестидесятых, но после сна волосы стояли торчком, и получалась Цветаева. В уголке твоего правого глаза скопился противный желтоватый сгусток, который мама называла сплюшкой, когда я был маленьким. Ты свесила руку с дивана и лениво щекотала мое голое плечо перышком, вытянутым из подушки. Пустой пододеяльник, которым я укрывался, потому что единственное одеяло досталось тебе, сполз, и ты не могла не заметить мой утренний стояк. Я схватил тебя за запястье, чтобы ты прекратила, и впервые узнал, какова твоя кожа на ощупь.

Инстаграмные[12] снимки твоих ног-сосисок на фоне безлюдного бассейна заменяли мне порнхаб целое лето перед выпускным классом. Нечаянно открывшаяся полосочка незагорелого бедра над резинкой купальника заставляла поджиматься мои пальцы на ногах (странная предоргазмическая привычка). Неловко, что на некоторых фотках ты позировала вместе с отцом, и мне приходилось закрывать его фигуру большим пальцем, чтобы случайно не вздрочнуть на Биг Босса в панамке цвета желтка. Наверное, если смотреть на него с верхнего ракурса, он был похож на запекшуюся на солнце яичницу – желтая голова по центру, а вокруг расплываются широченные белые плечи и такой же белый, сбереженный от загара, выдающийся живот. Когда мы с тобой встретились в сентябре, меня все так же раздражали твой слишком громкий голос, россыпь мелких красных прыщиков на предплечьях, которые ты раздирала от волнения, привычка пилить ногти в общественных местах, а значит, мы по-прежнему оставались лучшими друзьями.

Как свечной воск. Твоя кожа на ощупь была как прохладный свечной воск. Я стащил тебя из френдзоны к себе на пол и почувствовал, как поджимаются пальцы на ногах.

Мы завтракали сосисками и консервированным горошком, как простые люди, и ты заорала.

– Знакомьтесь, Иннокентий, – сказал я и снова не успел грохнуть тапкой мелкого рыжего засранца, чьи собратья обычно выползали по ночам, но только смелый Иннокентий выбирался из-под холодильника к завтраку. Тараканы перли от соседей-алкашей снизу – самых простых, в сущности, людей. Ты же хотела жить так, как они, правда, хани?

В тараканью двушку я въехал после смерти бабушки, но ничего не трогал – пыльный красный ковер по-прежнему закрывал обои в сиреневый цветочек, в серванте под стеклом теснился немецкий фарфоровый сервиз с нарисованными дамами в пышных платьях, так ни разу и не вытащенный на свет при жизни бабушки, но тщательно протираемый раз в месяц сухой тряпочкой. Твой восторг особенно вызвала люстра с хрустальными подвесками, привезенная моими родителями из Чехословакии. Могу поспорить, в своих лондонах ты таких не видала. Перемыть каждую висюльку по отдельности у бабушки занимало часа три, теперь же запыленный хрусталь потускнел, одна лампочка перегорела, и я все никак не мог заставить себя ее заменить. Советская роскошь казалась мне убожеством, но ты говорила, что это cool. Подходящие декорации для нашей маленькой игры.

Перед торговым центром я раздавал прохожим флаеры со скидкой на роллы и упражнялся – продает брелоки из вычесанной шерсти собак, коллекционирует выщипанные брови, разыскивается за покушение на убийство белки. На губах я все еще чувствовал привкус твоей гигиенической помады с виноградной отдушкой – ты поцеловала меня на прощание, как простая женщина целует простого мужчину перед работой. Ты вживалась в роль. Я оставил тебя одну в квартире и не сомневался, что вечером тебя здесь не будет.

– Корейская или вьетнамская?

Ты напялила мои спортивные штаны, которые были тебе велики на два размера, и мою растянутую футболку в не поддающихся стирке пятнах соуса, доходящую тебе чуть ли не до колен. Но ты все равно не вписывалась. Взгляд, осанка, движения рук – если с блузки срезать атласную бирку с названием бренда, ее стоимость все равно выдадут качество ткани, покрой и ровные швы. Ты привалилась к косяку кухонной двери и копошилась в айфоне. Я сказал, что простые люди не заказывают доставку еды. Я не сказал, что у простых людей нет айфона. Тебя еще столькому предстояло научить. Я разогрел в микроволновке вчерашние недоеденные пельмени, ляпнул сметаны, открыл баночку пива и включил телевизор. Кажется, тебе не нравится игра? Но ты сама предложила поиграть в простых людей, хани.

– Прекратить? – спросил я.

– Нет. – Упрямая.

Мы снимали показания счетчиков, стояли в очередях, просыпались по будильнику, покупали продукты по акции, собирали наклейки, чтобы сто пятьдесят обменять на набор ножей. Мы ставили ловушки для Иннокентия, пили дешевое пиво, смотрели сериалы по НТВ, завели кота, занимались скучным сексом, чтобы не придумывать темы для разговоров. Мы подали заявление в загс через «Госуслуги» – это оказалось так просто, – мы расписались, никого не предупредив; мы вызывали сантехника – если честно, проще было подать заявление в загс, – чтобы он починил сломанную стиральную машинку. Мы ссорились в «Икее», потому что нам не хватало денег на безделушки вроде ароматических свечей, которые ты так хотела: мы подсмотрели, как это делает одна пара, и слово в слово повторили их скандал. А потом валялись на громадной выставочной кровати, представляя, что когда-нибудь сможем себе такую позволить.

Так ведь делают все простые люди, правда, хани?

Мы рассказывали друг другу сны, в которых мы снимали показания счетчиков, собирали наклейки, стояли в очередях, просыпались по будильнику…

Ты подрабатывала оператором холодных звонков, ты ненавидела работу, ты начала курить, ты ликовала, что тебе так хорошо удается играть. Ты стригла мне ногти, давила прыщи на спине, жарила замороженные котлеты и никогда не успевала вовремя выключить макароны, и они то слипались в склизкий комок, то хрустели на зубах. Ты красила волосы сама, заляпывая хной нашу ванну, примеряла кофточки в переходе, носила одни и те же кеды круглый год, потому что остальная обувь тебе вечно натирала. На самом деле ты могла позволить себе и икеевскую кровать, и свечи с запахом шведского хюгге, и популярную у блогеров акулу. На самом деле ты в любой момент могла позвонить отцу, и он мог бы это прекратить и прислать за тобой такси категории комфорт плюс.

Но ты не звонила. Игра затянулась.

Я устроился продавцом в магазин спортивного питания, в который почти никто никогда не заходил, от скуки я начал пить. Ты находила бутылки между кухонным шкафом и холодильником, под столом, в ванной – за шампунем, за мешком с кошачьим наполнителем, в кармане пиджака, который я не надевал со дня свадьбы, и даже, как ни странно, прямо в мусорном ведре. Ты накричала на меня, и я впервые тебя ударил. Я ударил тебя потому, что так делают простые люди. Простой мужчина бьет свою простую женщину, а потом они занимаются сексом, но ты не хотела заниматься сексом, после того как я тебя ударил. Ты не хочешь быть как простые люди, хани? Ты плакала, пока я тебя трахал. Кто-то словно стирал ластиком твои прежние взгляд, осанку, движения рук. А потом мы сидели вдвоем на кухне, перед нами стояли бутылка армянского коньяка и блюдечко с аккуратно разложенными кружочками лимона. Ты подхватила один двумя пальчиками и отправила в рот прямо так, без сахара, даже не скривилась, мол, смотри, как я могу. Стойкий мой оловянный солдатик.

– Я хочу закончить, – сказала ты.

– Нет, – ответил я.

Бессмертный Иннокентий или его потомок ползал по немытой посуде в раковине. Ты не смотрела на меня больше, только отправляла в рот кружочки лимона, один за другим, один за другим.

Мы ездили на дачу, копили на отпуск в Геленджике, меняли пломбы в городской стоматологии, хоронили кота, мы вызывали сантехника – снова и снова, мы врали, что ты ударилась о косяк двери, мы собрали сто пятьдесят наклеек, чтобы обменять их на набор ножей. Ты никогда не говорила, что скучаешь по путешествиям, брендовым шмоткам, ресторанам, искусству, галереям, мрамору, бронзе, псевдоинтеллектуальным разговорам до утра. Но по ночам, глядя, как по отсыревшим обоям ползают тараканы, ты придумывала себе другую жизнь.

Профессия: скульптор фигур из жевательной резинки «Love is…».

Хобби: коллекционирует бумажные стаканчики из «Старбакса» с именем Олег.

Преступление: убийство мужа. Двенадцать ножевых ранений. Тринадцать. Четырнадцать.

Так ведь делают все простые люди, правда, хани?

птицефабрика

Пятьдесят три мышцы. Человек напрягает пятьдесят три мышцы, чтобы улыбнуться. «Пятьдесят три», – напоминают глянцевые плакаты на стенах женской раздевалки, пока я натягиваю резиновые сапоги и убираю волосы под шапочку. «Пятьдесят три» мигает на электронном табло перед входом в убойный цех, пока я задерживаюсь на мгновение, чтобы вставить в ноздри фильтры. «Напряги пятьдесят три», – бодро рифмует громкоговоритель, пока под синими светодиодными лампами ползет лента конвейера с птицами, подвешенными за задние ноги. Пятьдесят три – новые сорок два, новый ответ на главный вопрос жизни, Вселенной и всего такого. Но конечно, все это чушь собачья. Как и то, что синий свет успокаивает птиц. Мимикой управляют всего тридцать шесть лицевых мышц, я знаю, я изучила их все, и, если не рвать мускулы в другом месте, откуда взяться еще семнадцати?

Большая и малая скуловые мышцы оттягивают уголки рта вверх, а сокращение мышцы смеха, musculus risorius, создает ямочки на щеках и тонны бездарных стихов, им посвященных. Не знаю, есть ли у тебя ямочки. Не знаю, ведь ты никогда не улыбаешься. Не знаю, потому что ты не умеешь улыбаться. «Земля-53 вызывает смех, прием», – шепчу я, рассматривая твой рот, неподвижный, словно вылепленный из глины, в тусклом синем свете над койкой. В бараках по вечерам горит свет, тоже синий, как в цеху. Ты пытаешься, мне кажется, ты пытаешься улыбнуться на мои жалкие шутки. Напрягаешь все пятьдесят три или сколько их там. Напрасно. Чтобы камеры не зафиксировали неправильное выражение лица, я утыкаюсь носом в подушку, набитую колкими перьями, и начинаю задыхаться от вони. Не выдерживаю, поднимаю голову, глотаю воздух, но успеваю улыбнуться, прежде чем камера тихонько щелкнет. Прежде чем меня ударит током.

Птицефабрика – наша Земля-53, наша единственная планета, наш дом. Птицефабрика счастья. «Заставляя себя улыбаться, вы мгновенно поднимаете настроение!» – вещал с экрана мужичок в отутюженном халате, растягивая по-детски пухлые губы в улыбке так, словно рекламировал знакомого дантиста. Нас согнали в столовую, включили проектор. Начал мужичок – директор по развитию чего-то там – конечно же, с пятидесяти трех мышц. «Когда вы улыбаетесь, – продолжал он, – ваше тело сразу же начинает вырабатывать эндорфины. Даже если вы заставляете себя улыбаться. Попробуйте, попробуйте прямо сейчас!» Я косилась на толпящихся вокруг сотрудников, на их лица с отпечатком бесконечного рабочего дня, птичьим пухом в волосах и въевшимся в кожу запахом сырой курятины. Ни один не попробовал. «Хороший работник – счастливый работник! – объявил директор, ни на секунду за весь видеоролик не опустив уголки губ, кажется намазанных прозрачным блеском с розовым оттенком. – Повышение работоспособности, рост производительности, снижение риска травм на местах и меньше больничных отпусков. Просто улыбнитесь!» Нам объяснили, что на нашей птицефабрике установят камеры, которые будут распознавать лица и измерять уровень счастья. Шкалу повесят на всеобщее обозрение перед входом, и мы должны постараться. «Даже если вы не в настроении, даже если вы не хотите улыбаться, заставьте себя, напрягите пятьдесят три мышцы, и вы почувствуете моментальный эффект!» Я тогда подумала: «А что, неплохая идея».

Большинство работников здесь – бывшие зэки, как и я. Нас никуда больше не брали, а птицефабрика предоставляла койки в отапливаемых бараках и питание. Яйца. Курятина три раза в день. Вареные окорочка с колючей кожицей, кровяные сгустки внутри хрящиков, желудки и сердца в луковой подливе – работницы цеха потрошения, которые вручную отделяют их от отходов, даже не притрагиваются к ним в приготовленном виде. Белое абстрактное мясо – никогда. Первые месяцы я не могла есть. Перед глазами тянулись вереницы еще не ощипанных кур, болтающихся вниз головами на подвесном конвейере. Но пришлось привыкать, чтобы целыми днями не чувствовать тошноты.

Сестра не знала, что я вышла досрочно. Когда она призналась, что беременна, я запретила навещать меня, мол, обстановка плохо скажется на ребенке. На самом деле я не могла простить ей, что она вообще его оставила. Сестра позвонила лишь однажды, чтобы сказать: «Девочка». В тот день я решила, что ты никогда про меня не узнаешь. Я не понимала, как вернуться. Как вернуться к сестре. Вторгнуться в нормальную жизнь. Птицефабрика же почти ничем не отличалась от тюрьмы – просто делай, что тебе говорят, – потому в ней было привычно и спокойно. А потом нас заставили улыбаться, и это казалось правильным.

По бумажкам, которые суют под нос государственным проверкам, смена длится восемь часов, но на деле мы работаем до последней «головы». Двенадцать часов, четырнадцать. Никто не старался. Никто не воспринял мужичка с накрашенными губами всерьез. Шкала походила на гигантский спидометр, только стрелка указывала не на цифры, а на смайлики: от красного с грустной дугой вместо рта до зеленого с воображаемой напряженной мышцей смеха. Стрелка нервно подрагивала в районе желтого с прямой линией под двумя глазами-точками. В конце месяца работники получили половину зарплаты, треть, а кто-то и вовсе ничего не получил. Нас не предупредили, что из-за неправильного выражения лица будут автоматически списываться штрафы.

Мы не протестовали, мы напрягли пятьдесят три.

Неискренние улыбки, как в рекламе зубной пасты, когда на съемочную площадку сгоняют незнакомых людей и требуют изображать счастливую семью. Камеры не распознавали подделок. Лицо сводило судорогой, губы трескались и кровоточили. «Качаем мускулы не на жопе, а на лице», – шутили мы между собой. По вечерам, вытянувшись на койке, еще можно было расслабиться, помассировать скулы, смазать губы жирным кремом, нахмуриться, посматривая украдкой в зернистое зеркало над умывальником, чтобы вспомнить, как выглядит лицо без натянутой улыбки. Пока и в бараках не поставили камеры.

Я едва не потеряла всю зарплату, когда меня вызвали к телефону и сообщили, что сестры больше нет. Руками я оттягивала уголки рта, и пальцы соскальзывали с мокрой от слез кожи, а соль разъедала трещинки на губах. Я пыталась улыбаться, когда меня пригласил в кабинет начальник цеха, я пыталась, когда он говорил мне, что горе – недопустимо, негативные эмоции нарушают статистику и меня могут уволить. Один работник нарисовал на щеках красным фломастером несмываемую улыбку. Я думала о ноже, но того работника почти сразу же вычислили и выгнали, а я не могла потерять место. Птицефабрика – моя Земля-53, моя единственная планета, мой дом.

А потом появилась ты. В тот же день, когда объявили, что будут приучать нас улыбаться с помощью электрошока.

«Давайте сделаем нашу птицефабрику самой счастливой в мире!»

Из барака на шестнадцать человек нас с тобой переселили в барак на восемь, дали надбавку к зарплате за опекунство и место в детском саду при птицефабрике. Я стала брать выходной раз в неделю, от которого прежде отказывалась, чтобы побыть с тобой. Впервые я улыбалась искренне.

А ты не могла.

Врожденная аномалия под эффектным названием синдром Мебиуса. Паралич лицевых нервов. Отсутствие мимики.

Неспособность улыбаться.

«Земля-53 вызывает смех, прием».

Сапоги по колено, стеганая куртка, фильтры в ноздри от пуха вместо устаревших медицинских масок, чтобы демонстрировать растянутый до ушей рот. Надеваю перед зеркалом шапочку, заправляю под резинку выбившийся клок волос и улыбаюсь отражению. На рекламном плакате в раздевалке соседка по койке как-то в шутку закрасила глянцевой блондинке зубы черной ручкой. На следующее утро койка пустовала. Плакат с чернильной улыбкой так и не сменили. Бодрый голос из громкоговорителя объявляет еще одно счастливое утро на птицефабрике. Над входом в убойный цех мигает электронное табло: «Напряги пятьдесят три». Напрягаю, улыбаюсь, чувствуя, как сводит от боли скулы. Невозможно привыкнуть. В успокаивающем синем свете ползет под потолком конвейер с подвешенными за задние ноги птицами. В «грязную зону» они поступают живыми. Перья топорщатся, трутся, шуршат друг о друга, крылья нелепо раскинуты. Птицы крутят головами, мигают черными глазками, беззвучно разевают клювы. Улыбаюсь. Мужчина в белом тюрбане вместо полиэтиленовой шапочки и с бородой, убранной под сеточку для волос, улыбается и непрерывно читает молитву на своем языке. Халяльная курятина пойдет на экспорт в ближневосточные страны, и присутствие имама в убойном цехе обязательно. На нем тоже резиновые сапоги – пол здесь вечно мокрый. Конвейер с железным скрипом подвозит птиц к продолговатому боксу, наполненному водой. В нем птиц оглушают током. Улыбаюсь. Безжизненно болтающиеся головы автоматически рубит следующая машина. После электрошока птицы ничего не должны почувствовать. Гуманный убой. Улыбаюсь. Тому, кто сопротивляется, бьется в припадке, вертится, поднимает голову и избегает удара током или машины, тому, кто еще чувствует, я перерезаю горло вручную и улыбаюсь.

Мы с имамом никогда не разговариваем, мы заняты работой, но что-то заставляет нас остановиться на мгновение и взглянуть друг на друга. Звук, похожий на выстрелы. Мы улыбаемся. Птицефабрике нужны счастливые работники.

Пятьдесят три – или умри.

«Ответственности за уровень счастья подлежит лицо, достигшее семилетнего возраста». Завтра тебе исполнится семь.

Мне снятся голые тела, подвешенные за ноги, они тянутся вереницей на конвейере, с их волос капает вода на пол, на их лицах – улыбки, но оттого, что они висят вверх ногами, кажется, дуги перевернуты уголками вниз, и я перерезаю им горла, и кровь стекает, закрашивая смайлики в красный цвет.

Я улыбаюсь и ковыряю палец об острую пружину железной койки. В синем свете тусклой лампочки кровь кажется лиловой. На твоем лице – застывшей кукольной маске – я провожу две линии вверх от уголков губ к скулам. Мы выходим из барака, когда все засыпают, и одной рукой я веду тебя, грея твои замерзшие пальцы в ладони, а в другой сжимаю нож, который вынесла из убойного цеха, спрятав в сапоге. Мы идем по тропинкам между приземистыми бараками с темными окнами, и снег великодушно заметает наши следы. Очертания птицефабрики, подсвеченной болезненно-желтыми фонарями, кажутся зыбкими в завихрениях вьюги. Шкала над входом тычет стрелкой в морду зеленому смайлику.

Перерезать горло человеку почти так же просто, как курице. Я знаю – я отсидела за то, что какой-то ублюдок решил изнасиловать мою сестру. Я готова перерезать горло работникам, охранникам, кому угодно, кто попробует нас остановить. Но никого нет. Птицефабрику счастья, нашу планету, наш дом, никто не охраняет. Ворота не заперты.

Вспоминаю о подопытных собаках, которых били током раз за разом, но они не выходили из клеток, даже когда решетка опускалась. Выученная беспомощность, кажется, так это называется. Собаки лежали на полу и скулили, а клетка оставалась открытой. Проходя через ворота, я оборачиваюсь и показываю нашей птицефабрике счастья средний палец. Не нашей, больше нет.

Мы добираемся до окраины ближайшего города на рассвете. Многоэтажки игриво перемигиваются бликами зимнего солнца. Лицо немеет от холода, но я не перестаю улыбаться, искренне, не натянуто, не под страхом смерти. И дворник, который чистит дорожки лопатой, улыбается нам в ответ. И заспанные продавцы, открывая магазинчики, улыбаются нам. И первые водители улыбаются нам. И прохожие. Все улыбаются нам. Все улыбаются.

Рекламный щит у автобусной остановки ласково напоминает: «Давайте сделаем нашу планету самой счастливой».

Говорят, один шотландский аристократ умер от смеха, узнав, что Карл Второй взошел на престол. Поэт, кажется кубинский, за ужином услышал анекдот, и приступ смеха привел к внутреннему кровотечению и смерти. Каменщик из Великобритании смеялся сорок пять минут и скончался от инфаркта миокарда. Итальянский писатель умер от удушья, вызванного приступом хохота.

И я начинаю смеяться. Смеюсь и смеюсь. Я смеюсь так долго, что надеюсь умереть от смеха.

электрический балет

1

– Раз!

Словно солдаты, они вскидывают длинные напряженные ружья, целясь в невидимого врага.

– И…

Хотя стоит только слегка повернуться в сторону окна – до того как услышишь: «Головы прямо, корда!» – враг перестает быть невидимым. Вот он, прямо перед ними. Новый мир – так они его называют. Он здесь, в утреннем смоге, что взбитыми сливками оседает на крышах, в нервном тике светофора на перекрестке, в неоновом сиянии рекламного щита, который даже днем, даже сквозь плотные шторы, оставляет на их лицах и зеркалах красный след.

Ружья опускаются, почти бессильно.

– Два.

Солдаты Старого мира в белых трико держат оборону.

– Раз!

Вцепившись в станок, я выбрасываю вперед, прямо в лицо врага его собственное оружие. Оно взлетает и опускается по команде, точно в такт, не сбиваясь, не опаздывая. Совершенное оружие Нового мира, призванное служить миру Старому.

– И…

Пальцы нащупывают островок шершавого дерева под облупившимся лаком. Незаметно царапаю его ногтем, пытаясь расковырять ранку поглубже.

– Два.

Сухой жар от батареи пульсирует внутри. Вдыхаю жадно. Чувствую, как капля пота щекочет спину.

– Раз!

Взгляды, их будто тоже можно почувствовать. Они носятся по залу для репетиций номер шесть, сталкиваются, стягиваются к моим ногам, скребут когтистыми лапками.

– И…

К моим ногам. «Ноги, – думаю, – так вообще можно говорить?»

– Два!

Ноги, ха.

– Раз!

Ног я не чувствую.

– И…

«Чтоб вас», – думаю я. Чтоб вас.

2

Белая простыня. Такая белая, что могла прожечь сетчатку глаз. Лия запомнила только простыню. Она уже бывала в больнице, в двенадцать лет – впервые попробовала японскую кухню, не подозревая об аллергии на крабов. Тогда огрубевшая от частых стирок материя, которую она натянула до подбородка, стесняясь попросить шерстяное одеяло, была серой. Желтоватые подтеки, в которых, как в облаках, можно было отыскивать фигурки животных, и ни единого намека на прошлую белизну. Лия догадывалась, что и сейчас она в больнице – тошнотворный коктейль из запахов тушеной капусты и хлорки под названием «Секс на больничной койке», – но в больнице не бывает таких белых простыней.

Под белой простыней было пусто. Лия не придавала этому особого значения. Она об этом вообще не думала. Нельзя было думать. Мысли вились вокруг мелкой надоедливой мошкарой, но Лия отмахивалась и не пускала их в голову. От напряженной работы она потела, но не поднимала простыню.

Когда же простыню все-таки стащили, Лия не поняла, на что смотрит. Ей снова пять, и бабушка ведет ее за руку по безлюдному проходу. По обе стороны – стеклянные аквариумы, и режущий глаза свет прожекторов вскрывает обнаженные части тел. Тела гладкие, безволосые, не такие, как Лия видела у взрослых. Бабушка объясняет, что это не настоящие люди, а мраморные скульптуры, сохранившиеся с древних времен. Когда бабушка была маленькой, люди стояли в очереди, чтобы взглянуть на них. Лия не верит. Во-первых, Лия не верит, что бабушка когда-то была маленькой (она представляет ее с той же морщинистой шеей, обвитой ниткой жемчуга, и руками в коричневых пятнах, просто маленького роста), во-вторых, не верит, что кто-то действительно хотел увидеть безжизненные тела с отсеченными руками или кудрявые головы с пустыми глазницами. Бабушка называет их совершенными. Бабушка говорит: «Искусство больше никому не интересно».

Лия дышит на стекло аквариума, и искусственная женщина без ног расплывается перед глазами в молочную кляксу. Лии скучно и хочется быстрее вернуться домой.

Сейчас, когда белую простыню стащили и Лия смотрит на два безжизненных, будто из мрамора, обломка, ей тоже просто хочется вернуться домой.

3

Ш-ш-ш…

Коридоры, бесконечные коридоры.

Над головой гудят лампы, высвечивая бесстрастно, без осуждения, пятна плесени, разводы, трещины, черными змейками ползущие по стенам. Холодный свет отражается в пухлых бочинах труб, тянущихся под потолком. Без солнца медленно умирают фикусы. Их не должно быть здесь, в длинных переходах с низкими потолками. Их будто понатыкал художник по декорациям, пытаясь отвлечь от неумелых прыжков размалеванным задником.

Ш-ш-ш…

Привычное шарканье мягких башмаков. Разноцветные чуни почти не отрываются от пола, наполняя коридоры уютным шуршанием. И неожиданный стук, словно кому-то взбрело в голову напялить каблуки.

Ш-ш-ш…

На стук, но не каблуков оборачиваются. Не поднимаю глаз, но чувствую те когтистые лапки, что скребли на утреннем классе. Шепчутся. Мысленно перечисляю цветные пары пятен, что скользят мимо по кафельному полу. Черные, зеленые… нет, болотные. Розовые.

Ш-ш-ш… Шарканье и шепот.

Лиловые, еще одни черные, золотистые. «Золотистые» даже не шепчут:

– Знаешь, почему вилисы танцуют в шопенках?

«Черные» отвечают низким голосом:

– Типа пачек только на лебедей хватило?

– Не-а. По легенде у них ноги лошадиные! Прикрывают длинной юбкой.

Золотистый смех гулко отзывается где-то в конце коридора. Не останавливаюсь, не прибавляю шаг.

– У нас тут настоящая вилиса, с копытами!..

Розовые, коричневые, серые.

Поворот, еще поворот, дверь, проскользнуть незаметно, выдохнуть. Вдохнуть поглубже знакомый запах отсыревшего дерева, что убаюкивает лучше настойки пустырника.

Скупые полосы света из заколоченных окон выхватывают из темноты высокие колонны в золоте, задушенные розами. Как на мгновенном снимке, проступают силуэты остроконечных башен над сосновым лесом, иглы мачт, пронзающих грозовое небо, неподвижные крылья ветряной мельницы. На поверхности озера дрожит лунная дорожка… Каждый раз я подпадаю под чары, но стоит только сделать шаг, как обнажаются скелеты шатких конструкций, обтянутые разрисованной тканью. Обломки декораций, будто вынесенные после кораблекрушения на берег, умирают, забытые и никому не нужные.

Последний приют Старого мира.

В потолок упирается пыльная искусственная елка. Под ней гниет голова Мышиного короля из папье-маше. Наспех сколоченный крест для Жизели утопает в ворохе пластмассовых лилий. Посудный шкаф с битыми стеклами, тяжелые бронзовые – или под бронзу, антиквариат или грошовая бутафория, не разберешь – канделябры с оплывшими свечами, мутное зеркало в потрескавшейся раме. Королевская кровать под пологом, но без полога, только торчат четыре голых столбика. Вместо Спящей красавицы, не стащив тяжелых армейских ботинок, на выцветшем атласном покрывале разлеглась Мара. Лицо того же оттенка, что озерная вода, в призрачном свете от экрана телефона.

– Хочешь, чтобы тебя выгнали? – опускаюсь на стул напротив.

От Мары пахнет потом и сигаретами.

– Сдашь меня?

– Не сдам, если… – выдерживаю паузу, чтобы Мара взглянула на меня.

– Если что?

Глаза, подведенные черным так густо, будто она гримировалась к роли Черного лебедя, припали к экрану, как теленок припадает к материнскому вымени.

– Если придумаешь мне прозвище.

– Что? – Мара наконец отрывается от телефона. Из-за близорукости взгляд кажется надменным.

– Подкинь им идею, – киваю в сторону двери, за которой остались и бесконечно длинные коридоры, и шарканье, и шепот. – Не хочу оказаться Железной Ногой или Терминатором…

– Да ну брось, никто так тебя не называет! – Мара возвращается к телефону.

– Они смеются.

– Привыкнут.

Глажу рукой бархатную обивку стула, нащупываю прожженный сигаретой островок, пытаюсь расковырять ногтем. Не привыкнут.

– Черт, репа через пять минут! – Экран гаснет, и лицо Мары растворяется в темноте.

Не хочу уходить. Мне нравится сидеть здесь, затягиваться пыльным воздухом, как крепкой сигаретой. Если расслабить глаза и долго смотреть в одну точку, нарисованный лес начинает вибрировать, как настоящий.

– Да не парься ты так, поставят тебя задник плечом подпирать, никто и не вспомнит, – Мара сползает с кровати. – Проси юбку подлиннее.

Не отвечаю.

Мара сует телефон в пасть Мышиного короля. Ничему из Нового мира не позволено войти в мир Старый.

Ничему, кроме меня.

4

Бледные, бескровные обломки из мрамора под простыней. Лия не понимала. Она поняла, что потеряла ноги, только когда в дверях палаты обрисовался контур инвалидного кресла.

Пространство сузилось до клочка авансцены, на который был направлен свет сразу всех прожекторов. Чучело диковинного зверя с черным провалом разинутой пасти и двумя металлическими колесами, выставленное на потеху публике.

Лия лежала на койке, отвернув голову к стене, и чувствовала, как обнаженную шею ласкает его горячее дыхание.

Она вновь и вновь проваливалась в тот день, когда бабушка впервые привела ее на балет. Единственный театр в городе закроется через два года, но пока в зрительном зале было довольно людно. Лия почему-то волновалась. В гудении толпы, в нестройных звуках, которые поднимались со дна оркестровой ямы, в трепете ветхого красного занавеса было что-то тревожное, что-то неотвратимое. В программке в бабушкиных руках Лия прочитала по слогам непонятное слово – и почувствовала во рту привкус, который бывает, когда быстро-быстро бежишь или просыпаешься среди ночи от страха.

Свет погас, музыка, тягучая, вязкая, заполнила пространство зала, и чья-то невидимая рука наконец подняла занавес. Разворот потрепанной книжки со сказками, которую бабушка читала Лии перед сном, вдруг ожил. Пряничные домики у подножия гор, темный лес и острые шпили башен. Лия не заметила, что деревья вырезаны из картона, а замок намалеван масляными красками поверх задника из другого спектакля. Из-за кулис выбежала стайка молоденьких «пейзанок» (бабушкино слово) с пластмассовыми корзинами пластмассового винограда и охотник, который держал перед собой муляж подбитой птицы, но Лии показалось, что с нее на сцену капает кровь.

Женщина слева от Лии все время отвлекалась на телефон, дергая заедавшую молнию сумочки и прикрывая ладонью яркий экран. Справа сидела бабушка и легонько пинала носком ботинка стоящее впереди кресло, как только мужчина в нем ронял лысую голову на грудь и по-лошадиному всхрапывал. Иногда бабушка наклонялась к Лии и шептала: «Ермолов, кажись, прибавил в весе, тяжело прыгает» или «Девочки сегодня как-то не синхронно…». Лия не слушала, она сползла на самый краешек, вцепившись в спинку кресла спереди побелевшими пальцами, так близко к волосам мужчины, который сидел рядом с лысым, что могла почувствовать запах кокосового шампуня и табака. Лия не сводила глаз со сцены, где среди толпы металась танцовщица в грубом крестьянском платье. Растрепанные волосы липли к мокрому лбу, она покачивалась на пуантах, сгибалась пополам, падала, закрывала лицо руками. Кричала, но крика ее не было слышно. Когда она шагнула к краю сцены, подставив разгоряченное лицо под софиты, Лия поняла, что смотрит на саму себя. Она поднимает ладонь, яркий свет бьет по глазам, зрительный зал сливается в сплошной черный провал разинутой пасти, но Лия знает, что где-то там с третьего ряда на нее сейчас смотрит маленькая девочка. Музыка – не музыка вовсе, а нутряной, животный рев – звучит громче, танцовщицы, стуча пуантами по зеркальному полу, смыкают круг за ее спиной. В руках факелы, и от жара грим плавится на лицах. Лия смотрит вниз, на ноги, с них стекает горячая густая смола, такая черная, что кажется, вместо ног у нее пустота. Лия трет кожу, но смола въедается в ладони, а танцовщицы все подступают, и языки пламени подбираются все ближе и ближе…

Лия кричала и просыпалась, сдергивала простыню, и ноги казались залитыми черной густой смолой. Она касалась рукой колена, но рука проваливалась в пустоту.

Никто из корды – кордебалета – не навестил ее, только Мара. Устроившись на стуле, она нагло, ничуть не стесняясь, вскинула длинные сильные ноги на прикроватный столик и массировала икры. С тяжелого армейского ботинка сползала синяя бахила. От нее, как всегда, пахло потом и сигаретами.

– Зимой ставим феминистический зомби-апокалипсис.

– Что?

Мара отработанным движением подтянула гетры.

– Ну этот, с мертвыми невестами, которые мужиков по ночам убивают.

– «Жизель»! – Лия улыбнулась впервые за долгое время.

Они с Марой не были подругами. В день, когда ее близкую подругу выгнали из корды, Лия долго бродила по коридорам театра, пока не обнаружила бывший художественный цех, где хранили старые декорации. Она сбежала туда снова, когда ее поставили на последней линии, «у воды», и снова, когда перед выходом во втором акте «Дон Кихота» ей позвонили и сказали, что бабушки больше нет. Мара тоже искала убежища. Телефоны отбирали на входе в театр. Подругу Лии застукали в туалете за перепиской. Мара пронесла второй и прятала в списанной бутафории. Между репетициями она валялась, уткнувшись в экран, на огромной кровати, оставшейся на складе после «Спящей красавицы», а Лия возвращалась туда каждый раз перед спектаклем, чтобы подышать запахом пыли, дерева и старости вместо успокоительного. Они почти не разговаривали.

Лия проговорила:

– «Жизель» была первым балетом, который я увидела.

– Когда я первый раз увидела балет, подумала, что артисты глухонемые.

Мара вытащила телефон из кармана шорт, мельком глянула на него, скорее по привычке, чем по необходимости, и засунула обратно.

– Скажи мне вот что, – она откинулась на спинку стула. – Какого черта эта дура защищает Альберта? Перец неплохо так устроился: притворился простолюдином, соблазнил крестьянку, довел до сердечного приступа и спокойненько вернулся к… как ее там, Матильде…

– Батильде.

– Да без разницы. Эти, значит, вилисы затанцовывают до смерти мужика, который правду рассказал, а за Альберта Жизель вдруг вступается. То есть ей же теперь из-за него по ночам на кладбище плясать! Ну не верю я в такую любовь. Хоть убей. Все-про-ща-ю-щую.

Лия смотрела на черные вязаные гетры, обтягивающие ноги Мары. Они были похожи на застывшую смолу.

– Наверное, мы и приходим в этот мир, чтобы научиться прощать, – тихо сказала Лия. – В первую очередь себя.

– Себя?

– Да, себя. За то, что мы люди, такие, какие есть. Не… Несовершенные. Если простим себя, научимся прощать и других за их несовершенства.

Мара закатила глаза.

– Ту мач.

Лия пожала плечами. Мара вытащила пачку сигарет.

– Черт, курить охота. Я пойду, ладно?

Остановилась в дверях, будто только сейчас вспомнила, зачем пришла. Зажала в зубах незажженную сигарету и кивнула на забинтованные култышки.

– Один плюс в твоем положении все-таки есть.

– Какой? – удивилась Лия.

– Теперь хотя бы ноги брить не надо.

Лия смеялась так долго, что на глазах выступили слезы.

5

– Вы чувствуете? Чувствуете запах?

Они ведут носом, видимо пытаясь уловить запах дыма. Незаметно приподнимают руки и нюхают подмышки. Неужели от них так несет пóтом, что Варшавский останавливает репетицию, учуяв из кабинета этажом выше?

– Так пахнут квартиры стариков.

Варшавский вышагивает между рядами солдат в белых трико, которые стоят смирно в первой позиции. Прямая спина, очки, начищенные коричневые ботинки, хотя в ботинках сюда нельзя.

– Вы слышали, Театр на Таганке снесли? – спрашивает он как бы между прочим, будто не отрепетировал речь заранее. – Вырвали кресла с мясом, растащили декорации и… Бам! – хлопок в ладоши. – Нет театра.

Солистка, та, которая в золотистых чунях, усмехается, но под взглядом Варшавского вытягивается по струнке.

– Театр на Никитской закрыли. Сатиру. Новую оперу. Никто больше не ходит на оперу. Никто больше не ходит в театр. – Он останавливается в центре зала. – Как думаете, когда дойдет очередь до нашего?

На его лице отблеск рекламного щита, что заливает кровью зал для репетиций номер шесть даже при свете дня. Варшавский успевает заглянуть в глаза каждому, кроме меня. Меня он не замечает.

– Театр умирает.

Они переминаются с ноги на ногу, хотя команды «вольно» вроде бы не было. Мара едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. Варшавский вдруг широко улыбается и провозглашает:

– Мы – проститутки, обслуживающие стариков. – Он дает фразе немного повисеть в воздухе, чтобы произвести должное впечатление, но почему-то при слове «проститутки» никто не визжит и не хватается за сердце. – Последних стариков, которые еще ходят на балет. Когда в последний раз вы видели молодое лицо в зрительном зале? Кроме тех, конечно, что привозят стариков в инвалидных креслах. Вы, – он медленно обводит пальцем труппу, еще один продуманный жест, – служители Старого мира. Что вы будете делать, когда последний старик издохнет прямо посреди второго акта?

На рекламном щите сияют красные туфли в человеческий рост. «Купите со скидкой 50 %! И никто вас не остановит!»

Варшавский поднимает руки.

– Да, я виновен! Виновен, признаю. Наш театр сопротивляется… сопротивлялся до последнего. Я заделывал самые узкие щели, чтобы ничто из Нового мира не проникло в его стены. Я закупорил наш театр, наш храм искусства, как закупоривает бутылку с посланием потерпевший кораблекрушение. – На этом месте Мара все-таки не может сдержаться и закатывает глаза. – Я думал, что сохраняю в бутылке историю, но, как оказалось, там было только одно слово. «Спасите».

Варшавский понижает голос:

– И я был спасен.

Он смотрит на меня.

– Новый мир пришел.

Все смотрят на меня.

– И за Новым миром придут новые зрители.

Когтистые лапки, я слышу, как они скребут по мне, громче и громче, царапают по обнаженной коже. Варшавский приглашающим жестом указывает мне на середину зала.

– «Жизель». Второй акт. Вариация.

Расступаются.

Шаг, второй. Музыка. Еще шаг. Из наклона в арабеску, вращение. Прыжок. Разворот. Застыть. Мимолетная поза, нога прямая. Глиссад, ассамбле в сторону. Слова рассыпаются, бесполезные, бессмысленные. Кости – в прах. Плоть – в прах. Геометрия, голая, бесстыдная, нежная. Ноги чертят в воздухе линии, параллели, перпендикуляры. Острые углы, прямые углы. Спираль, смена плоскости. Прыжок, еще прыжок. Невесомый, бесплотный, бескостный. Как бы не удариться головой о потолок. Какого черта они такие низкие. Прыжок, еще прыжок. Кости – в прах. Плоть – в прах. Прыжок, прыжок. Точно в такт, не сбиваясь, не опаздывая. Кручу, кручу…

Останавливаюсь.

Дышу.

Никто не шевелится, и на мгновение кажется, будто фигуры, неживые, нездешние, мастерски выписаны маслом на заднике к чужому спектаклю. Первой оживает Мара, и ее прокуренный голос звучит в тишине неожиданно громко:

– Черт возьми, Лия! Да ты крутишься, как… как миксер!

Другие голоса оживают следом, подхватывают слова, обступают меня со всех сторон, и я чувствую жар от невидимых факелов в их руках, невидимых, но пылающих так ярко, что больно глазам.

Перед тем как шагнуть за дверь зала для репетиций номер шесть, Варшавский оборачивается и кидает, как кость своре голодных псов, последнюю фразу:

– Ах да, чуть не забыл! Закажи в костюмерной юбку покороче.

6

Улыбка была неожиданной, неуместной. Лия подумала, что ослышалась. Жестокая шутка. Если продолжать тихонечко лежать на больничной койке, закрыв глаза, то они отстанут, уйдут.

Они сказали не «ходить», они сказали «танцевать». Если бы они сказали «ходить», Лия, может быть, и посмеялась бы вместе с ними, может быть, так принято, может быть, это часть терапии. Может быть, смех убивает жалость к себе, может быть, здесь просто работают садисты… Но они сказали «танцевать». Они сказали то, о чем нельзя упоминать всуе, и слезы, все эти дни колыхавшиеся где-то на подступе к глазам, сорвались наконец и все текли, текли, текли.

Они думали, она плачет от счастья. Они, дураки, думали, что она приняла их всерьез.

Оказалось, они не шутят.

Когда Лия жила с бабушкой, она часто сталкивалась в подъезде с женщиной на протезах. Та жила на первом этаже, ходила летом в поношенном болоньевом пальто и в вязаной шапке, которая сползала на глаза, пока женщина преодолевала три ступеньки, ведущие к выходу из дома. Одной рукой она опиралась на костыль, второй цеплялась за перила, медленно переставляя железные палки, торчащие из дешевых сапог, ступенька за ступенькой. Лия терпеливо ждала, придерживая дверь, но каждый раз, как только женщина выходила из подъезда, Лия взбегала по лестнице на девятый этаж, не вызывая лифта, чтобы почувствовать, как сгибаются колени, двигаются суставы и напрягаются мышцы в ногах.

А потом маршировали солдаты. Ей прокручивали короткое, дерганое, снятое на телефон видео. Маршировали не солдаты, маршировали их ноги. Искусственные ноги с искусственным интеллектом. Роботизированные протезы, запрограммированные на строевой шаг.

«Ни одного дезертира», – улыбались они.

Войн больше нет, но русская армия будет шагать. Искусство умрет, но русский балет…

Нейронным сетям скормили тонну материалов: записи, фотографии, съемки. Ненасытная глотка пожирала всех Жизелей, которых когда-либо танцевали за всю историю балета, от Карлотты Гризи до Бессмертновой, от Парижа до Японии. Нейросеть обучалась, анализировала, рассчитывала амплитуды, высоту прыжка, углы наклона, раскладывала движения на геометрические фигуры, превращала гранд батманы, жете и кабриоли в программный код. Оценивала, выбирала, создавала. Подчиняла музыке, диктовала счет.

Раз! Нажми на кнопочку. И два! Танцуй, Жизель.

7

Сложена пополам, как сломанная кукла. Голова повисла, волосы спадают вниз, на лицо. Правда, на кой черт им видеть ее лицо. Оно должно быть искажено болью от столь неестественной позы. Напряженная шея, убегающая вверх тропинка позвонков. Руки заведены за спину, тянутся вверх – фотограф срывается на крик: «Выпрями, выпрями!» Ноги широко расставлены в деми-плие. Прозрачная колючая юбка – знаю, что колючая, – задрана выше колен, обнажая протезы, поднятые на пуантах. По протезам пробегают электрические заряды, пульсируют синим цветом.

Опустевший зал для репетиций номер шесть больше не залит кровью.

Изящный росчерк неоновых букв дрожит в заледеневших лужах. Жизель: киборг на пуантах. Это они обо мне?

Сломанная кукла с сияющими ногами на рекламном щите, я не знаю тебя. Завтра ты будешь танцевать, но никто не будет смотреть на тебя. Никто не запомнит твое лицо, никто не запомнит твое имя. Твои ноги – вот что они запомнят, вот на что они придут поглазеть. Жизель, киборг на пуантах, каждый вечер будет выходить на сцену, повторять раз за разом идеальные па. Продуманные, выверенные, проверенные. Публика будет ликовать, о, как она будет ликовать.

Сломанная кукла с сияющими ногами на рекламном щите, ты должна быть счастлива. Помнишь, каково это? Связки рвутся, ломаются фаланги пальцев. Больно. Мышцы сводит судорогой. Нежная кожа стирается до мяса. Больно. Тело теряет равновесие, соскальзывает с прямой оси и рушит выстроенные графические линии. Больно.

Больно больше не будет. Кончиками пальцев трогаю холодную, чужеродную плоть.

Роботизированные протезы нижних конечностей Giselle-21. Длина рассчитана по индексу. Иксовая форма с проваленным коленным модулем, та самая форма, которую ласково зовут «сабелькой». Вывернутая голень для абсолютных балетных позиций и тот идеальный высокий подъем, который танцовщицы часами растягивают, засовывая стопы под батареи. И да, стопа… Не стопа вовсе, а имитация пуанта с внутренним механизмом, поднимающим на три режима: стопа, полупальцы и пальцы.

Совершенные. Те ноги, которых жаждут маленькие девочки в балетной школе. Которые гнут, тянут, ломают каждый день, сжимая зубы от боли. Те, которых у меня никогда не было.

Ковыряю ногтем трещину, узкий зазор между живой плотью и мертвой. Вспомнить, почувствовать. Ковыряю до крови.

Сломанная кукла с сияющими ногами на рекламном щите. Не ноги отняли от тебя, а тебя отняли от ног.

8

– Будьте здоровы, Аркадий Львович!

– Пыль, будь она неладна… Спасибо.

– Машину заказали, завтра вывезут.

– Позолота?

– Краска.

– Канделябры?

– Бутафория.

– Ну и черт с ними. На свалку.

– Кровать тоже?

– Все, все на свалку.

– Голова мышиная ну прямо из фильма ужасов… Ой.

– Что такое?

– Да я пнул, а оттуда… Смотрите, кто-то припрятал.

– Та-а-ак, интересненько.

– Можно выяснить чей?

– Посмотрим, посмотрим… Старье какое-то, включается без отпечатка. Что тут у нас… Странно.

– Что там?

– Список контактов пуст, ни одного сообщения. Фотографий нет.

– Интернет?

– Либо историю подчищали, либо не пользовались… На кой черт он тогда сдался?

– Может, просто выбросили?

– Нет, смотрите-ка. Кое-что есть. Видео.

– О-о-о. Гхм… Интимного характера?

– Нет… Вовсе нет. Балет. Записи репетиций. Лица не разглядеть.

– Дайте посмотреть… Старательная.

– А толку? Носок не тянет, приземляется тяжело. Вот тут не докрутила…

– С такими-то ногами… Обречена на корду. Пожизненно.

– Ну, теперь-то необязательно. Лийка вон тоже на корду была обречена.

– Да, но не всем же так везет! Нет, я, конечно, не хочу сказать, что тот взорвавшийся софит был удачей, но все же… И дирекция подсуетилась, и лаборатория, и у государства на эксперимент деньги нашлись… И вот, билеты распроданы в первую минуту! А вы говорите, театр умирает. Пф-ф…

– Театр-то умирает, а вот цирк уродов…

– Ну, в нашей стране он будет жить вечно. Балет, в смысле.

– Вот вы сказали, не всем везет. Не слышали, что ли? К новому сезону ожидают поставку партии.

– Что, всех на протезы?

– О дивный новый мир. Представляете, только на одной канифоли сколько можно сэкономить?

– Ну вас, Аркадий Львович.

– Киберкордебалет. Звучит, а?

– Идемте лучше в зал, первый звонок дали.

9

Дистальные фаланги. Проксимальные фаланги. Медиальная клиновидная кость.

В гримерке душно. Тела, липкие, горячие, трутся о мое тело, дышат тяжело, толкаются, как загнанные лошади в тесном стойле.

Латеральная кость. Кубовидная. Пяточная.

Голые тела, мокрые тела, натягивают тонкие слоеные юбки, затягивают ленты, роняют шпильки. Пудрят лица, гнут спины, разминают ноги.

– Миксер, ты слышала, ты слышала? Как они визжали!

Потные руки трогают мои плечи, вуаль щекочет мне щеки. Призрачные вилисы с отрешенными лицами через пятнадцать минут выплывут на сцену в подобающем молчании, но пока они болтают, поют, смеются.

– Сколько зрителей! Восторг! Ну ты даешь, Миксер!

Таранная кость. Предплюсна. Дистальное межберцовое соединение.

Мара, закинув ногу на гримерный столик, замазывает тональным кремом татуировку на щиколотке, маленький отвоеванный островок тела, который принадлежит только ей. Желтый треугольник в черной раме с молнией посередине.

Голеностопный сустав. Малоберцовая кость.

Я отнимаю по косточке, по суставу, по мышце. От сильных, мускулистых ног Мары и от остальных, что суетятся в тесной комнатке. От длинных, жилистых, мягких, напряженных, натруженных. Несовершенных.

И они отнимут.

Большеберцовая кость. Коленная чашечка.

Наклоняюсь к Маре и быстро шепчу:

– Жизель спасает Альберта не потому, что простила. Не потому, что любит. Вилисы подчиняют ее волю, навязывают танец. А она… Ей просто хочется хоть однажды, хоть в последний раз станцевать свой собственный.

Мара закручивает тюбик и ищет, чем бы вытереть руки.

– Взбрыкнуть захотелось? Хм. Такая версия мне нравится больше.

– Мар… После второго акта не выходи на поклон, бери вещи и уходи.

Она поправляет в зеркале выбившийся из волос цветок и на мгновение хмурит брови.

– Миксер, тебя коротнуло, что ли?

– Мар, послушай.

Шепчу, чтобы не спугнуть стайку вилис. Мара не сорвется, выдержит.

– Они сделают это, – слегка приподнимаю юбку, киваю на протезы. – С тобой и с остальными. Я знаю, я слышала. Заставят тоже, как вилисы. Ты же не хочешь… Не хочешь такие ноги…

Поднимаю голову и вижу, что Мара внимательно смотрит на меня.

– Ты шутишь? – говорит Мара. – Да я бы под поезд прыгнула ради таких ног.

Бедренная.

Длинный темный проход, режущий глаза свет прожекторов вскрывает обнаженные тела, что вереницей тянутся по обе стороны. Мраморные тела, холодные тела, скульптуры с отсеченными ногами. Корчатся, ломаются. Бескровные обломки, разбитые скульптуры… Они кричат, но я не слышу их крика, не слышу шепота, мягкого шарканья по кафельному полу, только стук, будто кому-то в голову взбрело напялить каблуки.

Я блуждаю меж призрачных вилис, мертвых невест, древних охотниц, они ликуют, они празднуют, рассказывают мне, как выслеживают жертву, крадутся и выматывают до смерти. Их ноги никогда не устают, их ноги никогда не останавливаются, и я танцую вместе с ними.

Вечные вилисы, которые будут вечно танцевать свой вечный танец.

руками не трогать

Пальцы ползают по лицам, проваливаются в выемки, перебирают складочки. Скользят по лбам, пересчитывая морщины, кружат по завиткам волос, лапают сомкнутые губы. Шарят по глазным яблокам. Да, пустые выпуклые белки́ без зрачков – вот что притягивает больше всего. Их полируют, как собачий нос на «Площади Революции», только желаний не загадывают. Дарине хочется по привычке рявкнуть: «Руками не трогать!», но она прикусывает внутреннюю сторону щеки и молчит – приходят как раз, чтобы трогать руками.

Однажды Дарина не удержалась и сама потрогала – без перчаток. Гладкий шар кажется хрупким, как яичная скорлупа, – постучишь ногтем и треснет, но на ощупь – грубый камень. Дарина нежно надавила на мраморный глаз подушечкой пальца. Вспомнила, как окулист когда-то осматривал глазное дно – обещал, как малому ребенку: «Больно не будет», а ей казалось, роговицу царапает лезвие, вспарывает ее тонкий слой, как в фильме «Андалузский пес». Даже в толстенных очках Дарина с трудом читала «МНК» под «ШБ», хоть и помнила наизусть последовательность, но в кабинет офтальмолога не возвращалась. Не трогать.

И все же она пока здесь, по эту сторону – не все-, но слабо-видящее око. Зритель. А те кто? Щупатели?

Из ОС приходят по четвергам. Дарина прозвала их Одинокими Сердцами после того, как один слишком долго «осматривал» морщинистыми руками сосцы Капитолийской волчицы. По четвергам Дарина вспоминает общую кухню в первой квартире на «Выхино» – в залах стоит запах перегара. Незрячие подносят ладони к дезинфектору на входе, будто вымаливают милостыню, и, проспиртованные, осторожно следуют за проводником между рядами неподвижных фигур, как на картине Брейгеля. В наушниках жужжит электронный голос: «Перед вами спящий сатир Барберини, он пьян и возлежит на шкуре леопарда. Копия римского времени с греческого оригинала, бла-бла-бла», и незрячие по очереди ощупывают слепок, окутывая его подобающим ароматом.

Дарина держится невидимкой рядом с бюстом грека в искусно выделанной тоге – похоже, над драпировкой скульптор корпел дольше, чем над головой. Юное лицо со сколотым носом, в рамке наспех обработанных долотом кудрей. Зрачки – что редкость! – словно небрежно пробурили две темные лунки в толще льда. Не император, не воин, так, безымянный малый. Любимчиков у Дарины не водилось, но, когда в День Возвращения она сорвала с него маску, ей показалось, что он улыбается. После объявления о карантине они с Еленой Николаевной баловались («шестьдесят лет – ума нет»): в шутку нацепили голубые намордники на всех подряд, даже на лань Артемиды. Не верили, что будут месяцами обновлять страничку сайта, словно опасаясь, что их могут не предупредить, и читать: «Сегодня: закрыто для посещения».

– Скоро уже баба безрукая? – бормочет старик, который не снял шляпы. Из-за наушников никто, кроме Дарины, его не слышит. «Безрукая баба» покорно ждет в конце зала, спущенная с постамента, чтобы незрячие дотянулись до обрубков – здесь лицо уже мало кого интересует. Те, кто посмелее, хватают за грудь. Дарина больно прикусывает щеку.

Кто бы мог подумать, что великий День Возвращения превратится всего лишь в первый. На второй не вернулась Елена Николаевна, но вернулась крохотная компания выживших любителей искусства, а на третий не вернулся уже никто. Кроме Дарины и Общества слепых.

Когда ОС исчезает, зал номер двадцать четыре снова превращается в чертов морг.

Хотя нет, настоящий промозглый морг – два колючих свитера под пуховиком и остывающий за четверть часа термос – был здесь зимой, когда отключили отопление. Чтобы согреться, Дарина пробовала наворачивать круги по коридорам, но в скользящих по глянцевому полу чунях бегать было опасно. Она тогда хотела уйти, правда. Дочь звонила: «Мам, ну никому оно больше не нужно. Никто не вернется. Зачем тебе, мам?» Дарина не включала камеру, чтобы дочь не видела пара изо рта.

В залах с картинами электричество отрубили еще два месяца назад, поэтому, пересекая обитель голландцев, Дарина освещает путь карманным фонариком. Напрягает зрение так, что чувствует резь в глазах. В детстве Дарина верила, что предмет перестает существовать, когда она отворачивается и больше его не видит. Если она ослепнет, голландцы тоже перестанут существовать, и Дарина идет, всматриваясь в кувшины, ремеры, пышные масляные пионы, сырые тушки рыб, подгнившие бока инжира. Пытается запомнить, запечатлеть. Ей здесь немного не по себе, после того как она застала какого-то чудака, вспарывающего ножом холст. Ценитель, не иначе, – выбрал натюрморт с изящной пружинкой кожуры лимона. Наверняка чтобы закрыть проплешину на кухонных обоях в цветочек. Дарина испугалась, но вызывать полицию не стала: засмеют ведь. Картине ничего не угрожает, гражданочка: она давно плавает себе спокойненько по облачным просторам Всемирной сети. Кирюша показывал: вот, смотри, ба, надеваешь очки – нет, твои для зрения придется снять, – нажимаешь сюда, выбираешь художника, давай по рейтингу отсортируем – на первом месте Босх, конечно, кто же еще, – тыкаешь на название, ну, давай в «Сад», например… Загружается, ждем… Вуаля! Все, ба, ты внутри, инджой. Да, да, ходи, рассматривай…

Ой, Кирюш, сними, голова кружится.

Изображение на плоскости – прошлый век. Никто не вернется, зачем тебе, ба?

Дочь как-то прислала старую запись «Гамлета», где на сцене играл Высоцкий – как живой, ей-богу, только с изредка пробегающими по краям силуэта помехами. Дарина подумала, если можно вернуть артиста, почему нельзя вернуть зрителей: наполнить коридоры музея голограммами, пусть они снова носятся по залам взмыленными, мешают разговорами по телефону, фотографируются на фоне картин – черт знает зачем, но пусть, пусть… А она будет по привычке верещать: «Руками не трогать!», хоть голограммы и не смогут ничего трогать руками.

Возвращаясь в двадцать четвертый зал, Дарина замечает лишнюю среди расставленных в привычном порядке белых фигур. Щурится. Перед «безрукой бабой» стоит мальчишка лет тринадцати. От ОС отстал, что ли? Но мальчишка не похож на незрячего – рассматривает скульптуру, руками не трогает. Не замечает Дарину, которая неслышно подобралась с другого конца зала и притаилась, словно увидела редкого зверя из Красной книги, ну, скажем, снежного барса. Казалось бы, родилась в прошлом веке, а рука тянется сфоткать на телефон, будто в этом. Вот, мол, смотрите, у меня есть доказательство: говорили, никто не вернется, посмеивались, крутили пальцем у виска – сумасшедшая старуха, ну, чем бы дитя ни тешилось, пусть сидит, никому же не мешает… Но Дарина не шевелится, боится спугнуть, только смотрит на мальчишку, который смотрит на Венеру Милосскую. Смотрит на Венеру Милосскую, а потом поднимается на носочки и прижимается к ее губам.

Руками не трогать, а губами?..

Дарина вскрикивает:

– Ты что творишь?!

И мальчишка, Пигмалион чертов, отшатывается от скульптуры, пятится назад и наталкивается на постамент с бюстом Дарининого любимчика. Безымянный грек пьяно пошатывается, а потом кудрявая голова безносого юноши летит с пьедестала, будто отсеченная невидимой гильотиной. Мрамор с грохотом раскалывается, и Дарина на мгновение удивляется, почему не брызжет кровь.

Мальчишка и не думает убегать, лепечет:

– Простите, простите, простите.

Дарина думает: «Все равно». Дарина думает: «Никому и дела нет». Да его даже в аудиогиде не упоминают. Белесые осколки пятого века до нашей эры отправятся в мусорное ведро двадцать первого, и никто не заметит. А скоро и она ослепнет – последний зритель на сеансе – свет включен, по экрану ползут финальные титры, уборщица снует между рядами, собирая опрокинутые ведерки с попкорном, а на сетчатке Дарины все еще отпечатан последний кадр:

«Обломок мраморного льда пялится в потолок темной лункой».

Дарине хочется толкнуть древнего правителя, грохнуть об пол, чтобы тот зазмеился трещинами и чтобы бесполезные статуи одна за другой сложились, как кости домино. Разнести бы тут все в крошку, раз никому до них дела нет. Только вот незрячие придут в следующий четверг.

– В наше время на помидорах учились, – вздыхает Дарина.

Мальчишка всхлипывает. Девочка из школы, которая ему нравится, не дает себя поцеловать – посткарантинная верминофобия, – он произносит по слогам «вер-ми-но-фо-бия». Боязнь заражения болезнью, связанной с вирусами, – так в «Википедии» написано. А он даже не умеет, не целовался еще ни разу… Бабушка его работала в музее смотрительницей, – Елена Николаевна, может, знаете, умерла во вторую волну? – приводила его как-то, вот он и вспомнил, на ком можно потренироваться. Они же как живые, хоть мрамор – холодный и шершавый, как шкура акулы.

– Может, в маске позволит, – с надеждой говорит мальчишка.

А Дарина представляет, как подростки слепыми котятами тыкаются друг в друга через грубую стерильную ткань, покрывающую лица, словно влюбленные на картине Рене Магритта. Гладят лбы, обтянутые полотном, ощупывают ноздри, скользят по щекам, ищут губы. Пальцы мальчишки забираются под ткань, и девочка визжит, будто в музее:

– Руками не трогать! Руками не тро-о-огать!..

чертово колесо

Повесть

Глава 1. Скажи

Коврик в ванной вечно намокал – мама не любила клеенчатые шторки, что липнут к голому телу, поэтому вода заливала пол каждый раз, когда она принимала душ. Мама никогда не закрывала дверь – боялась поскользнуться, удариться головой и лежать без сознания, пока вода не поднимется до ноздрей и не перельется через край. Боялась, что я не услышу. Или не захочу услышать. Не знаю, что для нее было страшнее: утонуть в собственной ванне или затопить соседей.

Что люди скажут.

Переминаясь с ноги на ногу, я думала, как все-таки странно: вот ты ночью ступаешь легко и упруго по выжженной солнцем сухой траве, а вот – топчешься утром в хлюпающей луже и чистишь зубы как ни в чем не бывало.

От коврика несло прелой кошачьей шерстью, хоть у нас никогда не водилось кошек. Мама не любила кошек. Кошки воняют.

Из квартиры снизу доносилась песня. Соседка пела, купая ребенка. Мы никогда не встречались, я знала ее только по голосу. Бесстрашный, он появился в начале лета, вместе с визгами и плоскими ударами маленькой ладошки по воде. Никаких детских песенок, нет. Голос плескался по водопроводным трубам, немного фальшиво выводя репертуар «Сплина»:

Скажи, что я ее люблю…

Наверняка соседка не догадывалась о тонких уязвимых перепонках между этажами. А может, старалась для меня?

Без нее вся жизнь равна нулю…

Готова спорить, она пела в расческу.

С полным ртом пены сложно аккомпанировать на бэк-вокале, но я все же негромко мычала. Песня теперь застрянет в голове на весь день, как обычно. «Скажи…»

Как все-таки странно: вот ночь, раскаленное солнце, от которого бьется в агонии желтый воздух. Ты замираешь, дергаешь ухом – сразу так и не скажешь: нервно или отгоняя назойливых мух – улавливаешь едва различимый шорох ломких ветвей и чувствуешь, как учащается пульс. А вот утро, и ты растираешь лицо полотенцем с оборочками, будто ничего не произошло, будто так и должно быть.

Зубные щетки, мою синюю и мамину красную, я, как обычно, развернула друг к другу «лицами». На маминой щетинки топорщились, как перья взъерошенного снегиря, – пора бы заменить, но мама будет экономно елозить потрепанным ершиком по зубам до тех пор, пока птичка не сдохнет. Я выдумала в детстве примету: если в стаканчике щетки будут смотреть друг на друга, их владельцы не поссорятся.

Сработала однажды.

«Из-за нее вся жизнь равна нулю-у-у», – выла соседка.

У нее, должно быть, дочь?

Странно: ты чувствуешь, как учащается пульс, как кровь вскипает и несется по венам. Кошка. Большая кошка, припавшая к земле. Ты не видишь ее за высокой травой, но знаешь – она рядом. Тебе кажется, что ее зловонное дыхание опаляет спину, но это только солнце, африканское солнце. Ее клыки будто протыкают шкуру, но это только оводы, оводы жалят тебя беззлобно.

Я выдавила зубную пасту на ноги: щиколотки, икры, под коленками и даже на внутреннюю сторону бедра, где особенно жжется. Под белыми мазками зудели комариные укусы.

Девять из десяти стоматологов рекомендуют «Колгейт». Освежающий эффект не только для полости рта.

Ненавижу лето. Лето чешется и пахнет мятой.

На кухне громко хлопнула дверца холодильника. Мама все делала громко, полноправно: выдвигала скрипучие ящики, перебирала ложки-вилки, царапала по дну кастрюли, вычищая пригоревшую кашу, лупила мухобойкой по стеклу, взобравшись на табуретку. Ругалась, заглушая вечно включенный на полную громкость телевизор:

– Ну, зараза, я до тебя доберусь…

А я проскользнула мимо, из ванной в свою комнату, и подошла к окну голая. Тихая. Подкралась несмело, на цыпочках. Четвертый этаж – подумаешь! – но все равно ногти выдавливают лиловые полукружия на ладонях, даже если привыкла не смотреть вниз. Впрочем, ничего нового. На градуснике тот же неутешительный диагноз: у неба жар, а город лихорадит.

– Чего варежку разинула. Сиськи бы хоть прикрыла.

Мама заглянула в комнату, все еще сжимая зеленую пластиковую ракетку для смертельного тенниса с мухами. Древний человек подглядел, как животное стегает себя хвостом по бокам, чтобы отгонять насекомых, привязал к деревянной палке пучок конских волос и обрел первый символ власти.

– Душно, – ответила я, прикрывая руками грудь.

– Нечего у окна торчать. Хочешь, чтобы соседи увидели? Что люди скажут. Вентилятор включи.

Казалось, мамино лицо нарисовал безымянный художник, нарочно удлиняя его черты в подражании Модильяни. Одним плавным движением он замкнул вытянутый овал, провел по носу ровным мазком, ни разу не дрогнув. Грубо, схематично наметил губы – так дети рисуют птиц на полях учебных тетрадей, ломаной линией, похожей на букву М. Иногда птица расправляла крылья, взлетая вверх – это случалось нечасто, но все же, – мама улыбалась, но и тогда ее глаза, большие и темные, оставались печальными. Глаза придавали ей сходство с бассет-хаундом. Конечно, никто никогда не говорил ей такого – разве можно сравнивать женщину с собакой, даже несмотря на этот скорбный, затравленный взгляд?

Я воткнула вилку в розетку и щелкнула тугой кнопкой вентилятора. Три пластмассовых лепестка завертелись и начали бессмысленно гонять горячий воздух. Чтобы промолчать, нужно сильно-сильно ущипнуть себя за бедро.

– Если бы мы купили кондиционер… – Промолчать не получилось.

Я надеялась, что из-за тарахтения вентилятора мама меня не услышит. Но она услышала.

– Еще чего! Я и так с утра до ночи на работе мерзну.

– На обогрев можно включить, – я пожалела о словах до того, как их произнесла.

Мама вскинула ракетку. Биология, восьмой класс, параграф пятьдесят один. Безусловные и условные рефлексы. Я непроизвольно дернула плечами, ожидая теннисного удара, но его не последовало. Мама почесала мухобойкой между лопаток. Когда я была маленькой, ложилась маме на спину и училась считать на родинках, соединяя россыпь темных точек в созвездия. Между лопаток – созвездие Кассиопеи.

Мышцы напрягаются, твое мощное тело готово к бегству. Одна лишняя нота, один неловкий треск сухой травинки под тяжелой кошачьей лапой – и ты будешь бежать.

– Одевайся и марш за стол.

В тарелке с гречневой кашей таял, как гренландский айсберг, кусок белого масла. Глобальное потепление в моем лице утопило его в молоке. Я не любила гречневую кашу, мама любила. Выцветшая скатерть в апельсинах скрывала царапины на лакированной столешнице. По привычке я гладила их пальцами через ткань, шесть неровных линий, старательно вырезанных тупым ножом.

Мама сидела рядом, перебирала пахучую мяту, раскладывала мокрые веточки на разгаданном кроссворде. Раздавила ногтем крохотного паука, затерявшегося в джунглях. Бледные узоры, похожие на инфузории-туфельки, распускались на ее ситцевом халате. В детстве у меня был альбом со стереокартинками, похожими на хаотичные мозаики из разноцветного стекла. Если долго не сводить взгляд с одной точки, ты вдруг проваливался вглубь изображения, в другое измерение Варька, не выдумывай тебе открывались выпуклые очертания павлина, башни, акулы или рояля. Если долго не сводить глаз с одной точки на мамином халате, инфузории медленно начинали ползти, но разглядеть, что скрывается за ними, никогда не получалось.

Мама сдула со лба отросшую челку, прихваченную моей старой детской заколкой с бабочкой.

– Мне снилось, что в море горела лодка.

Маме часто снились пожары.

– К смерти, – говорила она.

На прикроватной тумбочке рядом с таблетками от изжоги, таблетками от головной боли, таблетками от тошноты, таблетками от аллергии, таблетками от давления лежала пухлая голубенькая книжка. Проснувшись, мама первым делом сверялась с ней.

– К смерти, – говорила мама, даже если толкователь снов гарантировал богатство и успех.

По ночам, возвращаясь из туалета в комнату, я останавливалась у ее постели и прислушивалась к дыханию. Мама дышала во сне незаметно. Я пыталась разглядеть в темноте, приподнимается ли одеяло. Она спала под одеялом даже в самые жаркие ночи.

Может быть, поэтому ей снились пожары.

Иногда казалось, что мама не дышит.

Я не верила в вещие сны. Мама верила. А я верила маме.

– Тебе что снилось? – спросила она.

Ты бежишь. Земля трескается под ногами, лопается и щерится черными провалами.

– Не помню, – ответила я.

Мама оставила газетный лист с мятой, пахнущей «Колгейтом», на заляпанном солнцем подоконнике и сполоснула пальцы.

– Что на обед? – спросила я, вылавливая из молочного моря гречневую шелуху.

– Рыбный суп, как и вчера. Я не нанималась каждый день тебе новое готовить.

У кого-то четверг – рыбный день. У нас каждый день – четверг. Мама приносила рыбу с работы, так много, что морозилку распирало. В документальном фильме про подводный мир, который мы как-то смотрели с мамой, показывали сардину, способную собираться в многотысячные косяки. Видимо, сардина готовилась к жизни после смерти в туго набитой консервной банке. Мне всегда казалось, наш холодильник – плотоядный кит, заглотивший целиком громадную рыбную стаю. Потом, взрослой, я никогда не буду есть рыбу, даже морепродукты, даже икру, даже крабовый салат.

– Можно я… – машинально начала я с вопроса, но на ходу передумала и закончила утверждением, не предполагающим ответа: – Я пойду гулять.

Мама взглянула на меня, вернее, куда-то мимо меня – ей будто сложно было надолго задерживать на мне взгляд. Может, потому что я была слишком похожа на папу. Мне хотелось протянуть руку, содрать заколку-бабочку с ее челки и оторвать тряпичные крылышки.

– По парку опять шататься?

Больше некуда. Городской пляж заносила строительная пыль с реконструкции прибрежной гостиницы. Те, кто все-таки приходил окунуться в море под шумовое сопровождение стройки, прятались от солнца в тени металлического забора, пышущего жаром. Не местные – туристы, которых здесь называли «северяне» вне зависимости от того, из какой части света они приехали. Местные собирались на пляже под вечер, с бутылками пива, обернутыми в пакеты, и магнитолами, которые будто соревновались, кто кого перекричит. Пляж не подходит. Еще вариант: бродить по улицам без дела, обрывать созревшие абрикосы с гнущихся под их тяжестью ветвей, пока не закричат из окон – не трогай! – пялиться на витрины газетных киосков, пока не прогонят – загораживаешь вид! – заходить в магазины, только чтобы охладиться. Если остались карманные деньги, купить квас из бочки на очередном перекрестке, мама говорила, его разбавляли водой, но мне было все равно, главное, что ледяной. Грей во рту. В парке хотя бы тень от деревьев, ажурная, будто вязанная спицами, и можно часами сидеть на скамейке, разглядывая прохожих; представлять, что ты на сафари наблюдаешь диких зверей в их естественной среде обитания. Вот слабый детеныш отбивается от стаи и взвывает совсем по-звериному, роняя мороженое на асфальт, вот желторотые самец и самка устраивают брачные игры прямо на лавке, а вот браконьер с ружьем наперевес целится в жестяную утку в тире.

А впрочем, что угодно, лишь бы не торчать в воскресенье дома. По воскресеньям мама затевала стирку, по старинке вываривала белье в огромной эмалированной кастрюле, в то время как стиральная машинка стояла без дела. В мыльном, насквозь пропотевшем воздухе дышать было невыносимо. Мама занимала компьютер в моей комнате и раскладывала пасьянсы, один за другим, вечером включала «Битву экстрасенсов» на ТНТ, а потом уходила в ванную на час, выворачивая кран с горячей водой до предела. После нее мне нравилось водить пальцем по запотевшему кафелю и оставлять собственную подпись, которая сразу же таяла и скатывалась каплями по стене, – помечала, пусть на мгновение, мамину территорию. Инициалы из рукописных «Е» – Ермолова – и «В» – Варвара – складывались в крылья бабочки.

В ванной мама скоблила пятки, проходилась ваткой, смоченной в ацетоне, по крашенным в розовый ногтям, вычищала из-под них черноту от рыбьих кишок, мазалась дешевыми кремами и рассматривала родинки. У мамы девяносто две родинки. Кто-то говорит, что родинки – к счастью, мама говорила, что родинки – к смерти.

– Чтобы дома в десять, – сказала она.

Земля щерится черными провалами. Ты бежишь, несешься, поднимая пыльные облака, перепрыгивая через трещины, которые расползаются под ногами, и, когда ты уже уверена – спаслась, понимаешь, что стоишь над обрывом.

Не импала, не канна, не гну – орикс. Точно знала, что орикс. Черно-белая маска, похожая на тест Роршаха в негативе, и длинные, острые рога. Я открыла толкователь снов на О. Пухлая голубенькая книжка с замусоленными страницами обещала все объяснить. Орел, орехи, оркестр… Конечно же, в соннике не было орикса, им не до подробностей. Я посмотрела на А: ананас, ангел, антенна, антилопа…

«Антилопа. Для девушки видеть во сне антилопу, которая оступилась и упала с высоты, – предупреждение: любовь, к которой она стремится, окажется несчастливой».

Я не верила в вещие сны. Мама верила.

В семь лет тупым кухонным ножом я вырезала на столе сердце.

Скажи, что я ее люблю.

Мама должна знать, что я ее люблю. Мама отхлестала по рукам древним символом власти и спрятала сердце под скатертью в апельсинах.

В шестнадцать лет я поверю маме. Там ему и место.

Глава 2. Утекай

Если при зрении в минус шесть носить очки на минус три, потому что ты не можешь заикнуться при маме о новых линзах, прими как данность два нижеследующих факта. Первый: люди считают тебя надменной. Встречаясь с людьми, ты презрительно щуришься, хотя на самом деле ты просто пытаешься их разглядеть. Второй: любой путь, даже знакомая тропинка через парк, потом два квартала и поворот налево во двор, ночью распадается на смазанные кадры голливудского хоррора. Сценарий банален до зевоты. Искаженные криком лица, что превращаются в кляксы теней на зыбком асфальте, звериные силуэты, что оборачиваются мусорными пакетами. Одно дело – выключить свет, натянуть до подбородка одеяло и зажмуриваться в продуманные режиссером моменты. Совсем другое – оказаться персонажем такого фильма. Подслеповатой героиней, которую убьют первой.

Стальная махина, похожая на гигантское велосипедное колесо, лениво вращала спицами над верхушками каштанов. Вознесшийся к небесам в желтой кабинке наверняка все еще видел кровоподтек заката, пока мы внизу слепли от сумерек. Темнело. Очертания колеса обозрения расплывались, и только огоньки по кругу пульсировали неоновым светом, подчиняясь неслышному ритму. А потом погас первый фонарь. Второй, третий. Огоньки погасли разом, как в зрительном зале кинотеатра. Свет вырубился, а кино всё не начиналось. Кто-то закричал.

Когда разом вспыхнули фонарики на брелоках, экраны телефонов и зажигалки, показалось, что рой светлячков заплясал между деревьями. Правда, волшебство портили вопли застрявших на колесе обозрения. Я пыталась разглядеть в темноте остановившиеся кабинки, откуда доносились крики, вперемешку, как ни странно, с повизгиваниями от смеха. Каково это – повиснуть над растекающейся чернилами бездной, между небом и землей? Как во сне, когда я ориксом замираю над обрывом? Ноги скользят, выбивая камни, не удержаться, не спастись, я лечу в пропасть и просыпаюсь, взмокшая, с застрявшим в горле криком…

мама: ты где?

В тусклом сиянии экрана телефона, на котором всплывали сообщения от мамы, я пробиралась к выходу из парка. Если при зрении в минус шесть носить очки на минус три, потому что ты не можешь заикнуться при маме о новых линзах, прими как данность, что твой слух обостряется и каждое шуршание целлофана кажется оглушительным грохотом. Хотя на самом деле нет ни единого дуновения ветерка, так что лучше не задумываться, отчего целлофан шуршит.

Контуры остывших фонарей по обе стороны, раз-два… Фредди заберет тебя… Я фыркнула. Свет от телефона выхватил из темноты силуэт, и я вздрогнула. Замедлила шаг. Сколько ни всматривайся, с очками на минус три не разглядишь. Я вытерла вспотевшие ладони о джинсы. Какое-то размытое пятно в конце дороги. Пусть это будет просто пакет, пусть это будет просто пакет… Пакет зашевелился и встал на четыре лапы. Кто-то неверно склеил пленку на монтаже, и кадры хоррора сменились вестерном: два ковбоя друг против друга, глаза в глаза, руки на кобуре. Кто первый нападет?

Я не боялась собак. Мама боялась. Мама боялась трех «с»: собак, самолетов и смерти. Я боялась двух «м»: мужчин и маму. Еще высоты, но она не вписывается в стройный буквенный ряд.

Пес зарычал, тихо, но внятно. Был бы у меня и вправду пистолет… Или хотя бы перцовый баллончик.

– Пошел! А ну, пошел отсюда! – Голос раздался у меня за спиной, и в пса полетела смятая банка колы. Тот отпрыгнул в кусты.

Я обернулась. Огромный белый заяц снимал ушастую голову. Добро пожаловать обратно в хоррор. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы пес остался. Где вообще продаются перцовые баллончики? Не в супермаркете же.

Под головой зайца с мультяшными глазами навыкат – взлохмаченная белобрысая голова.

– Уф, аж вспотел, – сказала она, а я все не могла отвести взгляд от оторванной заячьей башки под мышкой.

Не из «Донни Дарко», конечно, без ряда заостренных зубов и со зрачками, нарисованными в диснеевском стиле, и на том спасибо. Но все же не так я себе представляла рыцаря, спасающего даму в беде.

Голова поменьше, что торчала из тушки, продолжила:

– Вот же чертова псина приблудилась. – Мохнатая лапа взметнулась в сторону кустов, предполагаю, делая неприличный жест. – Я сторожу говорю, отстреливать их надо, тут детишки все-таки…

«Детишки» – это он про меня, что ли? Ему самому на вид было лет семнадцать. Я отступила на шаг. Подумала, голый ли он под костюмом.

– Ты одна? – спросил Заяц.

Бегала я плохо. По физкультуре у меня освобождение. Поэтому пришлось кивнуть.

– Свет, походу, во всем районе вырубили. – Заяц попытался почесать нос лапой. – Авария или черт знает что у них там такое. МЧС уже вызвали, будут снимать этих несчастных на чертовом колесе… Давай провожу тебя, что ли.

Нет, благодарю, сама дойду, хорошего вечера. Другая я – та, у которой никогда не потеют ладони, – ответила спокойно, без дрожи в голосе, возможно, даже позволила снисходительную улыбку, а потом развернулась и ушла. Все, что смогла сделать та, у которой от страха всегда были влажные руки, – молча пуститься вслед за белым кроликом в темноту.

Утекай. В подворотне нас ждет маниак…

Тропинка через парк, два квартала и поворот налево во двор. Не хотелось, чтобы Заяц узнал мой адрес, но я шагала, потому что не могла сказать ни слова. Я рассматривала свалявшуюся белую шерсть на его спине. Мне казалось, мы довольно забавно выглядим со стороны, но смеяться почему-то не тянуло. Ноги зудели под намокшей от пота джинсовой тканью. Мама говорила, первая группа крови для комаров что мед. А еще мама говорила, что все мужики – сволочи и их стоит бояться. Все они сволочи, Варька, все. Я нащупала ключи в кармане, погладила пальцем острый ребристый край. Если что, в мягкое: висок, глаз. Не знаю, смогла бы. Не пробовала.

мама: скоро будешь?

Чем ближе ты подходишь к дому, тем выше риск преступления. ОБЖ, десятый класс, параграф четвертый. Теория «последнего километра». Ты расслабляешься, ты же почти в квартире, вот, тебя даже видно из окон, ты не обращаешь внимания на незнакомца – если он, конечно, не в плюшевом костюме зайца – впускаешь его за собой. На последнем километре с тобой уже ничего не может случиться. И ты ошибаешься.

Учебник вторил маме: мужиков стоит бояться.

Девчонку из подъезда напротив как-то бабушка отправила за молоком для блинов. Два шага от дома, день. Ей было семнадцать, мама называла ее Камбалой из-за широкого плоского лица и близко посаженных глаз. Говорили, она была умственно отсталой. Пацаны, малолетки, прижали ее тогда за магазином, зачем-то заставили выпить целый пакет молока – разыгрывали сцену из «Горькой луны», которую взял в прокате старший брат одного из них. Камбала сначала глупо улыбалась, а потом ее едва не тошнило, молоко текло по подбородку, шее, животу, сарафан промок. «Пей, пей, пей!» Пацаны ржали, заставили ее снять лифчик. Самый мелкий на спор слизывал молоко у нее с груди. Потом они ее прогнали. «Ничего такого», – сказали соседи. Бабушка отругала Камбалу за то, что она потратила деньги и не принесла молока. «Ну, развлеклись немного ребята, они ж ее не тронули». В прошлом году Камбала вышла из окна. «А нечего короткие юбки надевать».

Я носила джинсы и надеялась, что они меня защитят.

Под аркой, ведущей во двор, я остановилась. Вдохнула настолько, чтобы хватило воздуха выдать скороговоркой:

– Дальше-я-сама-спасибо-что-проводили-до-свидания.

И пока Заяц (предположительно – маньяк) не успел ответить, я перебежала через двор – если честно, я плохо бегала только на физкультуре – и скрылась в подъезде. Загадала по привычке: если добегу до первой площадки, пока дверь не захлопнется – все будет хорошо. Свет от телефона запрыгал по ступенькам.

Два процента заряда и еще пять минут, чтобы добраться до четвертого этажа вовремя. Чтобы дома в десять. Перед глазами замелькали рекламные щиты со слоганом: «Двадцать два ноль-ноль – детям пора домой». «Детям» – это про меня, что ли? Я взбиралась по лестнице, хватаясь за перила, облепленные еще теплой мягкой жвачкой. Сердце колотилось.

На втором этаже притормозила, прислушалась. Никто за мной не гнался.

vareshka: спаслась от маньяка

vareshka: сексуального

Прежде чем батарейка на телефоне сдохла, я прочитала ответ.

k@rinka: зря

Дура.

Дальше пришлось подниматься медленно, вслепую, нащупывать ногой ступеньки. В мокрую ладонь впечатались ключи. Я нырнула в темноту квартиры, пробралась сквозь плотный, тяжелый воздух, пропитанный привычным запахом речной тины. В одних трусах и налобном фонарике мама, как водолаз, плавала по кухне. Обвисшие груди, будто две одноглазые рыбины, шлепали ее по выпуклому животу. Сиськи бы хоть прикрыла. Синие языки пламени на плите шевелились морскими водорослями, плясало масло. Мама окунала мокрые тушки в муку.

– Всю заморозку не получится пережарить, – сказала она, ослепляя меня налобным фонариком. – Холодильник еще потечет, не дай бог…

Она вытерла кухонным полотенцем пот, собравшийся под грудью. Дышать было невыносимо, будто правда глубоко под водой легкие сдавливала кессонная болезнь.

– Понаставили кондиционеров! Какой-то судак врубил на всю мощь, вот подстанция и не выдержала.

Мама швырнула очередную рыбину на сковородку, и от брызг синий огонь взорвался рыжими всполохами. Мама успела отпрыгнуть, прикрывая грудь от масляной перестрелки.

– Зараза…

Без привычных воплей из телевизора было как-то странно говорить с мамой вот так, почти в тишине, от тотальной власти которой нас спасал только треск пузырящегося масла. Не рассказывать, главное – ничего не рассказывать. Я потянулась отломить хрустящий хвостик карася, хотя знала, мама ненавидит, когда я объедаю зажаренные хвосты, плавники и подгоревшую корочку. Мама ненавидит, когда я обдираю только ребра, оставляя игольчатые спинки нетронутыми, после того, как ей пришлось пинцетом доставать из моей распухшей миндалины застрявшую кость.

– Куда? – Мама ударила по руке, и я отдернула пальцы, испачканные жиром. – Ты на часы смотрела? Как там было, про яблоко… Хочешь жрать…

– Нет у нас яблок.

– Вон, кефирчику выпей. А то пропадет… Неизвестно, когда теперь свет дадут.

Сунув голову в темные, еще прохладные внутренности холодильника, я подумала, что могла бы простоять так всю ночь, но мама прикрикнула, чтобы я не держала долго дверцу открытой, не выпускала остатки холода. Я выскользнула из кухни с пакетом кефира и вылила его в унитаз.

Обычных свечей я не нашла, поэтому поставила церковную – мама как-то купила пачку «про запас»: тонкие – за здравие, потолще – бабушке за упокой. В ее неровном свете мерцали глянцевые постеры на стенах – сомнительный иконостас, вырванный из журнала «Yes» в двенадцать лет, и Дева Мария новейшего периода: голый живот с пирсингом в пупке, соломенные волосы, оскал ровных отбеленных зубов. Oops!.. I Did It Again. Я даже песен ее толком не слушала, так… хотела быть как все, к тому же прятала детские, неуместные обои с мультяшными зайцами. Прямо сейчас зайцы и вовсе выглядели как издевка. Если сорвать постеры, на обоях останутся длинные полоски, как свежие, еще не затянувшиеся раны. Мама будет ругаться.

Невозможно отрезать запах жареной рыбы, которым пропитались даже непросохшие простыни, но я могла хотя бы выкрутить на минимум звуки кипящего масла и скрежет сковородки по решетке на плите, захлопнув дверь. Дверь должна быть всегда открыта, но мне уже все равно. Я содрала прилипшие джинсы, упала на разложенный диван, словно подогретый в духовке, и расчесывала кожу на ногах, засохшие пятнышки зубной пасты, – знала, что нельзя, но чесала, чесала, пока под ногтями не выступила вязкая сукровица.

Заяц шагает чуть впереди меня, освещая путь фонариком на телефоне, болтает без умолку. Потом вдруг затихает, оборачивается. Всматривается в меня, кривя губы в ухмылке, а в мохнатых лапах мелькает лезвие ножа.

Утекай. Он порежет меня на меха…

Капли крови на белой шерсти смотрелись бы эффектно, в духе Тарантино. Но что, если бы Заяц правда оказался маньяком? Что бы я сделала? Смогла бы я закричать? Набрать полную грудь воздуха, почувствовать, как распирает легкие, и закричать, закричать во все горло. В детстве мама научила меня, что нужно вопить: «Пожар!», потому что никто не услышит слова «Насилуют». Или не захочет услышать.

Я никогда не кричала. В редкие зимы, когда держался мороз, мальчишки поджидали девчонок после школы, валили в свежие сугробы, наметенные за ночь, вспенивали снег на их беззащитных щеках, «мылили», а девчонки визжали, толкались, стягивали варежки и пускали в дело когти, как разъяренные кошки. Когда хохочущие мальчишки разбегались, девчонки вставали, отряхивались – краснощекие, лохматые, со сбитыми шапками – и орали им вслед: «Придурки», орали, срывая голос, но мне казалось, они только делали вид, что злятся. Меня никогда не трогали. Не замечали.

Я не знала, умею ли я кричать. Не пробовала.

А мама умела. Распахнула дверь, и луч налобного фонарика забился по углам в истерике. Мама наорала: свечи жечь нельзя. И запираться тоже – задохнешься еще. Мама послюнявила пальцы и зажала фитиль между указательным и большим. Дым взвился тонким завитком, и мама бросила меня в темноту.

Глава 3. Орбит без сахара

Легкие сдавливает знойный воздух, такой густой и вязкий, что можно потрогать пальцами. Над головой гудит хор кондиционеров, убаюкивающий, сулящий надежду, капли срываются вниз, стучат по карнизам, будто спасительный дождь. Асфальт плавится. По вмятинам от каблуков можно выследить заплутавших, что рискнули выбраться наружу. Я иду, как ищейка, низко припав к земле, иду на запах – о да, его ни с чем не спутаешь. У запахов не бывает температуры, но этот – холодный, почти ледяной, с привкусом металла. Небо медовое, цвета линялой львиной шкуры. Львица так близко, что я могу посчитать черные крапинки в ее рыжих глазах. Из разинутой пасти на сухую землю капает кровь. Кровь пахнет холодно, металлом. Львица отрывает голову от огромного, величиной с нее, зайца, и на месте, где была голова, – пустота. Мультяшный глаз навыкате подмигивает мне. Свалявшаяся белая синтетическая шерсть окрашена в алый. Я не могу пошевелиться, не могу закричать. Я не умею кричать. Львица смотрит на меня, вернее, куда-то мимо меня, она открывает пасть, но вместо рыка я слышу стук, странный стук, будто кто-то колотит в дверь.

Кто-то колотит в дверь.

Я открыла глаза. Если бы я была героиней фильма, то с крупного плана моего распахивающегося глаза и началось бы кино. Правого. Как в первой серии «Остаться в живых». Только мой глаз был бы уже аккуратно подведен карандашом. Мама не выносила, когда я плакала из-за фильмов: «Чего ревешь, не по-настоящему же, а сама насмотрелась сериала и боялась самолетов, хоть никогда в жизни и не летала. А еще она шутила, что на необитаемом острове меня бы съели первой. Наверное, она имела в виду, что я толстая и бесполезная.

Но я не в кино.

Простыни подо мной были мокрые, хоть выжимай. Майка тоже насквозь. По привычке я потянулась к форточке, чтобы впустить прохладу, но поняла, что окно уже открыто настежь – без толку, все равно нечем дышать. Уснула я поздно – всю ночь отбивалась от комаров, на которых без электричества не действовали зеленые таблетки фумигатора. Устав напрасно молотить по воздуху руками, я с пяток до макушки завернулась в махровое покрывало, сдавила голову подушкой, чтобы не слышать их тонюсенького, действующего на нервы писка, и надеялась, что просто-напросто задохнусь и умру. Но не умерла.

Кто-то снова постучал.

Никогда никому не открывай. Мама так говорила, когда ей приходилось оставлять меня, еще совсем ребенком, одну. Никогда никому не открывай и не разговаривай с незнакомцами. Даже если это огромный белый заяц с фонариком, который предлагает тебе следовать за ним. Ну, ладно, про зайца она не предупреждала. Черт возьми, мне уже шестнадцать. Я натянула вчерашние джинсы с разводами от пота, чтобы спрятать разодранные в кровь комариные укусы, и надела очки.

– Кто там?

– Соседи!

Девушка улыбалась так, будто собиралась втюхать мне пылесос. Ведущая магазина на диване, не иначе. На ней была клетчатая рубашка и, кажется, больше ничего. Я не сразу поняла, насколько то, что она говорит, не согласуется с ее магазинно-диванной улыбкой:

– Вы нас топите.

Нет, мама не ушла на работу, как обычно. Не накрасила губы морковной помадой, истертой до основания – тут еще много, можно использовать, – не надела батистовое платье в цветочек с коричневым ожогом от утюга на боку – да какая разница, все равно под фартуком не видно, – не взяла дерматиновую сумочку со сломанной молнией – ой, некогда в ателье отнести. Нет, мама лежит в ванне. Мама поскользнулась, ударилась головой и лежит без сознания, а вода поднялась до ноздрей, перелилась через бортик и льется на голову соседям. Я не хотела представлять ее лицо, поэтому представляла сморщенную белесую кожу на пальцах, которые безвольно плавают в мыльной воде.

– Ну и пекло же у вас, – громко объявила девушка. – Как в аду.

От входной двери до двери в ванную я шла, словно ступая по сухой земле, раскаленной под солнцем. Черный язычок выключателя дразнился, значит, свет горит, значит… Тишина. Я толкнула дверь. Ванна пуста. И темно. Электричества до сих пор не было. Выдохнула.

Холодильник ещё потечет, не дай бог.

Холодильник!

Когда я, семилетняя, стояла босиком на картонке, пока женщина с золотым зубом держала цветастую простынь, прикрывая меня, голую и замерзшую, от покупателей на рынке, я не думала о том, что вот эта самая желтая майка с нарисованными рыбками в конце концов превратится в половую тряпку. Как и зеленая, как и белая, как и все мои майки. Мама ничего не выбрасывала: мама рвала майки на ровные полосы, мама срезала плесень с хлеба, мама по два раза заливала кипятком чайные пакетики, мама выковыривала помаду спичкой. Разноцветные майки, мои детские майки, обступали теперь холодильник со всех сторон, будто вражескую башню, тонули в грязной теплой луже. Мама будет ругаться, мама будет ругаться. В этой желтой с рыбками я стояла на кухне тогда, смотрела, как мама заметает осколки тарелки из голубого сервиза.

Да, мне не показалось – ничего, кроме рубашки, что едва прикрывала трусы. Постеснялась бы. Забралась на стул с ногами – видела бы мама! – никто ее не приглашал. Обмахивалась маминым кроссвордом вместо веера, смотрела, как я ползаю на коленях в мокрых джинсах, выкручиваю тряпки в ведро. Соседка сказала, что ее отправила сюда мать – «мать», не «мама» – требовать оплаты ремонта. Мать переехала в квартиру несколько месяцев назад – я вспомнила, как весной мама ругалась из-за коробок, перегородивших лестницу, – и только побелила потолок. Но мать преувеличивает, «как всегда», ну, покапало немного, с кем не бывает. Даже бог устроил всемирный потоп, случайно оставив открытым кран в ванной. Я не оценила шутки, даже не улыбнулась, она смолкла, наверняка размышляя, как поддержать разговор. Пусть помучается. Не хотелось открывать холодильник перед ней, чтобы проверить, пропал ли суп из рыбных консервов. Не хотелось, чтобы она увидела дверные полки, где обычно теснятся бутылочки с соусами – у нас они были забиты лекарствами, которые нужно хранить при температуре не выше восьми градусов.

Я думала: замечает ли она? Замечает ли она вонь, к которой я привыкла? Замечает ли старый уголок с потертой обивкой, миску жареной рыбы на плите под вспотевшим целлофаном, пыльный фикус, притулившийся на подоконнике, весь в брызгах масла?

Только не смотри вверх, только не смотри вверх. Не хватало еще, чтобы она подняла глаза и спросила про потолок.

– Выступающая из-под кожи кость, – проговорила она вдруг.

– Что? – Я подняла на нее глаза. Рыжая челка, крашенная хной, две косы, перетянутые детскими резиночками с пластмассовыми бусинами – на самом деле она не намного старше меня.

– Выступающая из-под кожи кость, пять букв, – она кивнула на кроссворд. – Последнее слово не разгадано.

Кость… Я в твои шестнадцать была кожа да кости. По утрам, когда мама уходила на работу, я рылась в мусорном ведре. Знала бы она… Искала рыбные кости, выброшенные после ужина. Прочитала где-то, что кошки на свалке могут растащить и подавиться.

– Мосол, – пробормотала я, сжимая набухшую от воды тряпку.

Кожи соседки будто никогда не касалось солнце – такая она была бледная, что хотелось расписать ее розовыми цветами, как фарфоровое блюдце. Наверное, она легко краснела, хотя я не могла представить, что ее могло что-нибудь смутить, – ее рука нагло, без стеснения, потянулась к вазочке из зеленого стекла, наполненной ирисками и «рачками». Я не успела подумать, как прозвучать вежливее, и почти что выкрикнула:

– Не трогайте.

Рука замерла на полпути.

– Не трогайте, пожалуйста, – сказала я чуть тише и, отчаянно пытаясь придумать что-то похожее на правду, добавила: – Они испорчены.

Хорошо еще, что мозг не выдал «отравлены».

– В каком смысле?

– Срок годности вышел.

Не знаю, что она обо мне подумала. Возможно, что я чокнутая. Не исключено.

– Помню, когда я была маленькой, – заговорила соседка, – мать все время меня спрашивала: «Хочешь конфет? Хочешь мороженого?» Я всегда отвечала «нет». Но не потому, что действительно не хотела. Ну, какой ребенок не любит мороженое? Знала, что у нее нет лишних денег. Мне кажется, я буквально слышала вздох облегчения каждый раз. Я научилась проходить мимо кондитерских с невозмутимым видом, а теперь, когда выросла, не могу удержаться.

Она добавила: «Сорри» – и предъявила магазинно-диванную улыбку.

Я выжала тряпку – вернее, мою изношенную до дыр зеленую майку, потому что у нас тоже не было лишних денег, например, на опрятные тряпочки, которые продаются в хозяйственных магазинах, – и подняла ведро, чтобы вылить воду в раковину. Рюмка из тонкого стекла, которую достают на старый Новый год, чтобы вырезать аккуратные кружочки из теста для пельменей, стояла на дне, с тягучей бурой каплей. Пахло сладко, древесно. Мама всегда оставляла улики на видном месте.

– Знаешь, она мне жвачку все время покупала. Мятную. Хотя какую же еще… Вместо конфет, да. Вроде тоже сладкое, но хватает надолго. – Я услышала ее фырканье, а потом соседка тихо пропела: – Она жует свой орбит без сахара…

Я обернулась. Ну, конечно. Тот самый голос, что плескался по водопроводным трубам. Нагло, без стеснения. Сдается мне, она была прекрасно осведомлена о хорошей слышимости. Выделывалась.

Я уже ее ненавидела.

Ненавидела за то, что я ей все-таки призналась:

– Конфеты нельзя трогать, потому что мама их пересчитывает.

Глава 4. I'm Not a Girl, Not Yet a Woman

Белый кролик не преследовал Алису, это Алиса преследовала Белого кролика. Я же никого преследовать не собиралась, но мой кролик, принц без коня, маньяк – предположительно – преследовал меня. При дневном свете и без ушастой башки под мышкой он оказался обыкновенным семнадцатилетним парнем, тощим, «попа с два кулачка» как говорила мама, в кепке Miami, с какими-то неестественно светлыми глазами, которые будто выцвели на солнце, и белыми – нет, правда, совершенно белыми – ресницами. Ну, точно лабораторный кролик с красным обгоревшим носом.

– Артем, кстати.

Никогда бы не подумала, что Артем станет моим нелюбимым именем.

При дневном свете и без ушастой башки под мышкой у меня и ладони не потели. Я делала вид, что выбираю кондиционер, – ну да, ну да, шестнадцатилетняя девчонка одна в магазине бытовой техники, так тебе и поверили – на самом деле охлаждала разгоряченное лицо. На градуснике еще с утра было сорок в тени, только скорую почему-то никто не вызывал.

– А ты знаешь, что древние греки воображали ад ледяным? – Артем явно умел заводить непринужденные беседы. – Лучи солнца не добирались до царства мертвых, а значит, там был вечный мрак и холод. Ну, почти как в Питере, – добавил он и сам рассмеялся своей же шутке.

– Надеюсь, после смерти я попаду именно туда, – ответила я и, решив, что это достойное завершение разговора, зашагала по проходу между микроволновками и электрическими плитами, выискивая табличку с надписью «Выход». Покупателей почти не было, только у холодильников суетился пожилой мужчина, коротышка, размером с морозильную камеру.

– Для этого нужно грешить по-древнегречески, – не отставал Артем. – Ты уже на верном пути.

– Как же так? – Мне стало любопытно.

– Величайший грех – противиться воли богов. Боги явно хотят, чтобы мы познакомились поближе, а ты все время от меня убегаешь.

Потом я буду рассказывать, что это был самый оригинальный подкат в моей жизни, но тогда я и слов таких не знала. Все же я остановилась, даже обернулась, чтобы Артем увидел наверняка, как я закатываю глаза. Но ему было все равно.

Коротышка уже раз десять открыл и закрыл дверцу холодильника, будто проверяя петли. Мы с соседкой снизу договорились, что мама не узнает о «всемирном потопе». Что люди скажут. Каждый раз, размораживая холодильник, счищая со стенок наледь и вытирая под ним лужу, я буду вспоминать острые коленки и полоску черных трусов из-под клетчатой рубашки. Каждый раз.

– Ты в камерах понимаешь чего-нибудь? – спросил Артем.

– В морозильных?

– Видео! – Настала его очередь закатывать свои выцветшие на солнце глаза. – Пойдем, посмотрим.

Не знаю почему, но я поплелась за ним в отдел видеотехники. Выбираться обратно на улицу не хотелось. Безлюдный магазин, где легко скрываться от вездесущих консультантов среди стеллажей с коробками, был моей передышкой на пути от дома до рынка, его арктический климат – спасением от долбящего в макушку солнца. Был еще магазин через два дома, где продавались люстры. Там привыкли к бесцельно шатающимся покупателям, которые ходили туда вместо музея, но в торговом зале довольно скоро начинало казаться, что тысячи сверкающих лампочек в хаотично разбросанных светильниках, бра, торшерах пышут жаром не хуже солнца. Наверняка пока электричество не восстановили, все эти дорогущие люстры из горного хрусталя, свисающие почти до самого пола, выглядели бесполезными гроздьями стекляшек. Из продуктового же на другой стороне улицы, с древними дребезжащими кондиционерами и пластиковыми полосками, похожими на желатин, вместо дверей, нельзя было выйти без покупок. Нет, выйти-то, конечно, можно, но я думала, для этого надо разыграть целый спектакль, мол, не нашлось того, что я искала, ах, творог не тот, хлеб несвежий, недовольно скривить губы, покачать головой для пущей убедительности, иначе тебя заподозрят в воровстве.

мама: ты где?

Поочередно взвешивая в руках видеокамеры, выставленные в ряд на глянцевой полке, Артем рассказывал, что собирается в Питер – страшный сон древнего грека, – чтобы поступать в Кулёк на кинооператора.

– Кулёк? – переспросила я.

– Ну, университет культуры и искусств, – ответил он и хохотнул: – Если что, всегда можно на порнушке подзаработать.

Пока что Артем подрабатывал в парке аттракционов. Я все не решалась спросить, был ли он голым под костюмом зайца. Мне почему-то казалось, что да. Его отец снимал свадьбы, Артем помогал с осветительными приборами за «бесплатный хавчик» на банкетах.

– Почти каждую субботу – тарталетка с красной икрой. Хорошо живем, да? Правда, иногда часами отлить не получается…

Чтобы купить камеру, Артем откладывал деньги с тринадцати лет. Он мечтал снимать клипы для MTV. Мысленно я поблагодарила судьбу за то, что Артем оказался слишком зациклен на себе, чтобы не поинтересоваться моими планами после выпуска.

– Сонька дороже, но у нее качество получше… – объяснял Артем, почесывая шелушащийся нос.

– Подсказать вам? – К нам подошла кудрявая блондинка в красной рубашке поло.

На ее бейджике было написано «Валери», то ли на французский манер, то ли на последней букве закончились чернила.

– А вам? – неожиданно грубо огрызнулся Артем. – Мне кажется, я побольше вашего в технике смыслю.

Кролик с клыками. Валери не смогла сохранить вежливую улыбку, и я ее не виню, поджала губы, но ничего не ответила. Я тоже ничего не сказала. Мне захотелось уйти, сейчас же, немедленно.

– Если смотреть через видоискатель, можно обойтись и без очков, – сказал Артем.

– В каком смысле?

– Ну, я заметил, что ты щуришься даже в очках. Вот, возьми, – Артем протянул мне соньку и показал, на какие кнопки нажимать, чтобы приближать и отдалять изображение в маленьком окошке. Я направила объектив на его нос, заполнивший собой все пространство кадра, так, что можно было рассмотреть чешуйки обгоревшей кожи.

– Слушай, мне портфолио нужно для поступления… – заговорил вдруг Артем. – Ну, там видео, типа короткого клипа. Не хочешь посниматься?

– Чего? – По моему испуганному тону можно было догадаться, что я вспомнила о шутке (шутке?) про порнушку.

– Да ничего такого, все прилично! Походишь туда-сюда по пляжу, чтобы волосы на ветру развевались, волны, чайки, все дела. Покрутишься немного перед камерой, и все. Как будто тебя парень бросил, и ты такая задумчивая по берегу бродишь. Я потом замедлю, лиричную музычку положу, будет как у Бритни. Помнишь? Айм нот э гёрл, че-то там… Правда, в клипе она по каньонам лазает. А у нас будет море.

– Бритни? Очень смешно.

Когда я смотрела на себя в зеркало, я думала, что в кино играла бы роль второго плана, какой-нибудь неприметной подружки главной героини, настолько не запоминающейся, что даже ее имя в титрах напишут неправильно. Как Валери без «я». Невысокий рост, смуглая кожа, челка, которая все время лезет в глаза, круглые очки на минус три при минус шести, ноги как у двенадцатилетнего пацана – все в ссадинах и комариных укусах. Я все время носила одну и ту же пару застиранных джинсов, с кружочками клея на месте выпавших страз, протертых там, где соприкасаются внутренние стороны бедер. Носила, потому что у тебя лодыжки слишком толстые.

– Да я серьезно… – протянул Артем. – Ну, ты вспомни наш пляж: стройка эта долбаная на заднем плане, мазут, чайки облезлые. Мне девчонка в кадре нужна. Чтоб внимание отвлекала.

– Найди себе кого-нибудь другого, – пробормотала я. Покрасивее.

– Но мне ты нравишься.

Неправда. Я никому никогда не нравилась. Никому и никогда. Девчонки из класса словно соревновались, кто быстрее лишится девственности до восемнадцати лет, – кроме двух незаметных осетинок, которые опускали глаза, когда решались с кем-то заговорить. И меня. А может, одноклассницы и врали, чтобы казаться взрослыми, как когда курили внаглую прямо под табличкой «Курить запрещено», пока учителя не разгоняли. Я бы тоже соврала, если бы меня спросили. Я придумала историю про детский лагерь и вожатого, похожего на Джонни Деппа, с волосатыми руками и пирсингом в соске. В лагере я, кстати, никогда не была, представляла его по американским фильмам с сестрами Олсен, так что вряд ли получилось бы убедительно. Но никто не спрашивал.

Спустя десять лет после выпуска я буду разбирать старые коробки и найду школьный альбом, а в нем – кудрявого мальчишку. Все девятиклассники на фотографии в форме – белый верх, черный низ – а этот в красной футболке с портретом Че Гевары. Помню, учительница тогда орала: «Кондрашов, марш домой переодеваться! В таком виде на съемку не пущу!» А он только плечами пожал: «Никто этот альбом в жизни не откроет».

Мы говорили с ним, наверное, только однажды, в нашей столовке. Он стоял передо мной в очереди, я почти уткнулась носом в его спину, вдыхая горьковатый запах дезодоранта. На металлическом подносе осталась последняя сосиска в тесте, он повернулся и спросил: «Будешь?» А я помотала головой. Вот и все. Я потом это «будешь» с собой еще долго носила. Похудела даже – маме на радость.

На его рюкзак был прицеплен черный значок с кривой желтой рожицей – крестики вместо глаз и высунутый язык. В музыкальном магазине продавец долго не мог понять, что я пытаюсь ему объяснить – говори погромче! – потом отыскал на полке компакт-диск с каким-то голым младенцем под водой. Сперва я подумала, что продавец пошутил и всучил мне альбом с детскими песенками. За карманные деньги, которых хватило бы на неделю, мне досталась пиратская запись альбома группы Nirvana. Я переслушала ее, наверное, раз десять.

Знала, что он уйдет после девятого в колледж, и представляла, как на последней школьной дискотеке та, другая Варя, холодная и бесстрашная, в новом (перешитом мамином) платье подойдет к нему, бросит так небрежно: «Hello, hello, how low?»[13], и тогда он все поймет. Танцевать они, конечно же, не будут – не под этот же стремный медляк «Сегодня в белом танце кружимся…» – нет, они слушают нормальную музыку. Они будут вместе смеяться над одноклассниками и разговаривать цитатами из песен.

– I don't care what you think…

– Unless it is about me[14].

А потом они…

На дискотеку мама не пустила.

Через десять лет я найду школьный альбом, вспомню кудрявого мальчишку, вобью его фамилию в поиске и узнаю, что он разбился на мотоцикле спустя два года после выпуска.

Да я бы и не решилась… Никогда и ни с кем я еще не встречалась. Все они сволочи, Варя, все.

Тогда, в магазине бытовой техники, я первый раз за шестнадцать лет услышала от парня «ты мне нравишься», но тот же парень собирался снять на нашем занюханном пляже клип как у Бритни Спирс, так что я ему не поверила. Я все еще держала камеру и глядела Артему в глаза, но не прямо, а на маленьком экране.

– С твоим лицом даже ничего играть не надо, – добавил он.

– Что значит «с моим лицом»?

– Ну, оно какое-то грустное все время. Как будто ты никогда не улыбаешься.

Щеки покалывало, будто на морозе, хоть за окном и лето. Я могла бы швырнуть соньку прямо в него, я бы сделала это, чтобы услышать громкий, оглушительный до звона в ушах хруст ломающегося носа, обгоревшего кроличьего носа, чтобы брызнула кровь, а потом скинула бы с прилавка выстроенные в ряд камеры и топтала их, как жуков, раздавливала хитиновые спинки, разнесла бы здесь все к чертовой матери, разбила телевизоры, микроволновки, электрические плиты, кофеварки, посудомоечные машины, пылесосы, кондиционеры – особенно чертовы кондиционеры – как именно я добралась бы до подвешенных на стену металлических коробок, пусть сценарист придумывает. Запихнула бы мужичка в морозилку – охладись. Чиркнула бы спичкой с улыбкой – вот, смотри, как я умею улыбаться, – и шла бы в замедленной съемке, не оборачиваясь, пока за спиной раздавались взрывы и полыхал пожар… Затемнение, надпись The end, финальные титры. Но я не в кино. Напугана собственной злостью. Пальцы дрожали, и было трудно сглотнуть. Ничего не ответив, я сбежала, пока что сбежала без разрушений.

Пока что.

Глава 5. Варвара

На липкую ленту для мух попался мотылек.

– Живучий, гад.

Тонкие крылья трепетали в борьбе с клейкой бумагой. Треск как от старой виниловой пластинки сводил Нушик с ума уже второй день.

– Если оставить, – сказала Нушик, – он будет медленно и мучительно умирать. Если попытаться снять, обломаешь крылья. Все равно не сможет летать, а значит, погибнет.

Желтые полоски, размеченные откормленными мухами, напоминали полицейские ленты из американских детективов: Do not cross. Мотылек точно антикварная изумрудная брошь, с плетеной сеткой на прозрачных крыльях. Его не должно быть здесь.

– Почему бы ему просто не сдаться? – спросила я.

– Жажда жизни, – многозначительно произнесла Нушик, промокая носовым платочком лоб под крашенной в бордовый челкой, а потом засмеялась: – Вот тебе, Варюша, чем не Би-би-си? Рубрика «Выживание в дикой природе».

Я избегала называть Нушик по имени, потому что никак не могла запомнить ее длинное сложносочиненное отчество. Выкручивалась с помощью «вы», думаю, так многие поступали. Говорила она почти без акцента, только смягчать «л» у нее не получалось, отчего «мотылек» звучал как «мотылок». Мама отправила меня к Нушик за яблоками сорта белый налив, пока не разобрали, чтобы – бр-р-р! – замариновать на зиму, потому что знала, та всегда положит лишнее, сунет в пакет перезрелый персик с лоснящейся, почти колючей шкуркой или пару абрикосов с черными веснушками на боках, пусть некрасивых, убогих, но сунет же. Мне все время хотелось попросить гранат, который бесстыдно демонстрировал развороченное брюхо с темными зернами цвета запекшейся крови, но он был слишком дорогой. Нушик все еще думала, что мы с ее дочерью Кариной были лучшими подругами, хотя мы дружили до третьего класса, пока меня не перевели в «А». Теперь же мы виделись, пожалуй, только раз в год на ее дне рождения, куда меня по привычке звала Нушик, в остальное же время вяло перебрасывались сообщениями.

Я почти ни с кем не дружила в школе. Мне больше нравилось быть одной. Так я врала маме, когда она спрашивала про подружек.

мама: ты скоро?

Над лопнувшими, сочившимися вязким сиропом виноградинами кружили осы, но в ловушки для мух почему-то не попадались. В будний день на рынке было пустынно. Продавщица в соседнем ряду громко трепалась по телефону: «Нет, ты представляешь? Представляешь?» – и лузгала семечки. Она сплевывала прямо себе под ноги, и шелуха иногда летела на помидоры, разложенные на прилавке. Напротив торговец с волосатыми руками сбрызгивал баклажаны из пульверизатора, в котором когда-то было средство для мытья стекол, и часто чихал, добиваясь блеска фиолетовой кожицы еще и собственными слюнями. К нам с Нушик подошла старушка с пестрым зонтиком от солнца и лаковой дамской сумочкой, слишком элегантной для похода на рынок, но наверняка единственной. Прижимая сумочку так, будто я хотела ее украсть, старушка молча перетрогала коричневыми пальцами почти все персики, потом заметила залапанную картонку с ценой, недовольно хмыкнула и отошла.

В крытом павильоне, в рыбном отделе, где работала мама, разумеется, было прохладнее, чем в тени навеса киоска с фруктами, но я не хотела уходить, поэтому спросила про Карину – ее сослали на лето к отцовской родне под Гюмри с экземпляром «Анны Карениной» из школьной библиотеки. Когда удавалось поймать сигнал с вышки, Карина отправляла мне сообщения про персональный ад.

k@rinka: малина прям с куста, как же. да чтоб они подавились своей малиной, руки до крови исцарапала

k@rinka: гребаные гуси будят в пять утра:(лучше убейте меня

k@rinka: глава сто двадцать четвертая, Каренина все еще не сдохла

– Не жалуется, – ответила Нушик.

Карина всегда представлялась Каринэ, на армянский манер, с ударением на последний слог, но все упорно звали ее Кариной, кроме Нушик – та не ленилась каждый раз выговаривать Кариночка, любовно, без издевки.

– Кариночка-то наша всерьез в Москву намылилась. Говорит, буду в театральный поступать.

– Знаю, – кивнула я.

Карина вздыхала тремя чеховскими сестрами: «В Москву! В Москву!» – с пятого класса.

– Ну какая нам Москва, Варюш… Без денег, без связей. Вбила себе в голову, хоть убей. – Нушик обмахивалась платочком. – Пусть, пусть… Я и слова поперек не скажу. Чтоб винила меня потом, что не пустила? Жизнь испортила?

Нас с Кариной, – тогда еще незнакомой семилеткой, – тощей, с оттопыренными ушами, которые она пыталась скрывать, но вечно слышала в свой адрес: «Убери волосы от лица», посадили за первую парту. Меня – из-за минус шести, Карину – по собственному желанию. Вторым ее вопросом после «Как тебя зовут?» стал тот, которым часто пытают детей взрослые. Связывают запястья, подвешивают на крюк и растягивают, ломая суставы, пока не раскаешься или соврешь. Карина по-взрослому затянула веревку потуже:

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

В плечах заломило. Карина, не дождавшись ответа, на всякий случай выложила:

– Я буду актрисой.

Карину нелегко было представить на экране – особенно с оттопыренными ушами, – но к шестнадцати ее подвижное лицо пришло в согласие и теперь без труда вписалось бы в рамки кадра. Карина пересматривала «Дни грома» сотню раз и убеждала себя, что похожа на Николь Кидман, если бы та была брюнеткой. И армянкой. В девятом классе она должна была наконец явить миру – или по крайней мере местным любителям самодеятельности – свой актерский талант и сыграть Джульетту в спектакле театрального кружка при Доме культуры, но так и не смогла выучить роль. Зато падала в обморок она на уровне «Оскара», когда не была готова к уроку.

– А ты? – Семилетняя Карина дернула веревку.

Кости хрустнули.

– Не знаю, – ответила я.

– У тебя что, нет амбиций? – Карина произнесла «анбиции», но тем не менее смогла меня впечатлить.

Я подумала, что амбиции – это какие-то болячки, и долго потом искала их у себя на теле.

Карина не попадет в театральный – забудет слова басни на вступительном экзамене. Лето красное пропела… Но Карина не захочет возвращаться домой. На деньги, которые отправит ей Нушик, Карина пройдет курс стилистов, устроится работать в парикмахерскую на окраине и будет заниматься только мужскими стрижками, чтобы найти того, с кем у нее начнется настоящая московская жизнь. Мать она будет винить все равно, как бы та ни старалась. Но тогда я еще ничего не знала и мне казалось, что Карину ждет всемирная актерская слава, а меня…

– Ты уже решила, куда пойдешь? – Нушик растягивала меня на дыбе, как ее дочь девять лет назад, выпытывая признание.

– Не знаю, – ответила я по-прежнему. – Пед или мед. Вариантов в нашем городе немного.

– Ну а чем бы ты хотела заниматься? – не сдавалась Нушик, опытный палач. – Кем ты хочешь быть? Не думала уехать?

Не думала ли я уехать. Смешно. От ответа, который я бы не желала произносить вслух, меня спас громкий голос над ухом:

– Excuse me![15]

Зеркальные очки на пол-лица, огроменная соломенная шляпа, рыжие завитушки на шее и улыбка, которую иностранцы предъявляют вместо «Куда прешь, корова?». Магазинно-диванная улыбка.

– Excuse me, do you speak English?[16] – какого-то черта спросила соседка, обращаясь к Нушик, не замечая меня.

Девчушка, лет четырех, в розовых сандалиях на носочки – похожие были и у меня, да, наверное, у всех девчонок в детском саду, – со штампованным бантиком, уткнулась ей в руку и теребила фенечку из бисера. Я вспомнила детские визги и плоские удары маленькой ладошки по воде, которые доносились по утрам из квартиры снизу вместе с песнями. Для дочери слишком большая, наверняка младшая сестра.

Нушик затрясла головой: «No, no!», и соседка защебетала, нарочно ломая язык:

– Простить, я плохо говорить по-русски… Could you help me please?[17]

Казалось бы, могла ли быть ее улыбка еще шире. Я вообще не понимала, что происходит.

– Я ищу… искать… – продолжала она, – watermelons… Do you have it? Watermelon[18]… Я не знать, как это будет по-русски…

– Арбуз, – сказала я.

Соседка наконец взглянула на меня. Непроницаемые линзы, отливающие синим глянцем, были похожи на два крыла амазонской перламутровой бабочки, будто пришпиленной к ее переносице. Я видела такую на приезжей московской выставке, куда наш класс однажды привели с экскурсией. Правда, предполагалось, что бабочки будут живыми, но все они были намертво распяты на булавках.

Мне было не видно глаз соседки, но, кажется, она меня узнала, хотя, когда мы встречались в последний раз, я ползала по мокрому полу кухни на коленях. В этих же джинсах.

– Арбуз! – воскликнула Нушик. – No, no! Еще слишком рано для арбузов!

Я зачем-то зачем? попыталась собрать все свои скромные познания в английском для русскоговорящей соседки да что, в конце концов, происходит? и выдавила из себя:

– Too early. Later[19].

Соседка сжимала подрагивающие губы, но не выдержала и расхохоталась. Нушик растерянно улыбалась, не понимая, что ее так развеселило. Даже продавщица помидоров отвлеклась от телефонного разговора.

– Ok, thank you! – отсмеявшись, проговорила соседка, развернулась и потянула ребенка за собой. – Come on, darling[20].

Ненормальная.

– Стойте, стойте, – замахала руками Нушик, выхватила из коробки большой персик, дунула на него и протянула девчушке. – Вот, держи, только помыть надо… Помыть? – Она взглянула на меня.

– М-м-м… Wash, – сказала я.

– Вошь! – повторила соседка, все еще смеясь надо мной, потом наклонилась к ребенку, придерживая шляпу, что-то шепнула той на ухо, и девчушка, глядя под ноги, выдала еле слышное:

– Спасибо.

– И откуда такая нарисовалась? – проговорила Нушик, смотря вслед двум фигуркам, которые шли между рядами, держась за руки. – У нас тут сроду иностранцев не было…

– Ага, жопа мира! – закивала продавщица помидоров, выковыривая из зубов налипшую шелуху от семечек.

– Я, наверное, пойду, меня мама ждет. – Я подняла повыше тяжеленный пакет с яблоками, будто уйти без веского оправдания было невежливо.

На площадке перед крытыми павильонами ютились дачницы в разноцветных панамках, выставляя на раскладных стульях или тряпках, постеленных прямо на земле, вялые, пожелтевшие от солнца огурцы, занюханные пучки укропа и кинзы, семечки в кулечках из газеты, ведерки с неспелым кизилом – от его вида непроизвольно сводило зубы. Распаренным от зноя, им было лень даже переговариваться, и они молча наблюдали за сценой, которая разыгрывалась перед их глазами.

На ржавую рукоятку водяной колонки надо было навалиться всем телом, чтобы она изрыгнула струю нагретой за день воды с привкусом отборной канализации. Соседка безуспешно пыталась извлечь хоть каплю одной рукой, тоненькой и бессильной, придерживая второй юбку, чтобы не намочить длинный подол в грязноватой подсыхающей лужице. Девчушка подставляла под неработающий кран персик, покорно ждала. На пятачке у Святого источника, как прозвали колонку местные торговцы, вечно терлись загорелые босые мальчишки, цыганята – мамино словечко, но помогать они не спешили, только тихонько шептались в стороне, а те, кто понаглее, показывали пальцами и прыскали от смеха в ладошку.

Поставив пакет на землю, я потеснила соседку, задев ее пальцы, почему-то холодные, и со всей дури навалилась на рукоятку, которая с железным лязганьем тут же поддалась, и нас окатило целым фонтаном. Соседка взвизгнула, девчушка от неожиданности выпустила из рук персик, тот, переспелый, конечно же, лопнул, ударившись о решетку под колонкой, и я подумала, что она сейчас разревется. Из-за персика, мокрого, липнувшего к коже платьица, из-за брызг, заливших лицо, но малышка только растерянно смотрела на нас и даже не думала плакать. Мальчишки хохотали, дачницы фыркали, и соседка смеялась, запрокидывая голову, не стесняясь обнаженных десен. С нее слетела шляпа, она побежала ее подбирать, и рыжие завитушки запрыгали по шее и плечам, как в рекламе шампуня.

Мне было не смешно.

– Почему-то каждый раз, когда я с вами сталкиваюсь, оказываюсь в промокших джинсах, – проговорила я.

– А почему ты вообще носишь джинсы в такую жару?

У тебя лодыжки слишком толстые. Отвечать я не собиралась, хватит с меня откровенности про конфеты.

– И что это было? – спросила я, стараясь, чтобы голос не звучал по-детски обиженно, скорее строго, по-учительски.

– Ты о чем? – Соседка подошла к девчушке, присела на корточки и не придумала ничего лучше, чем вытереть ее мокрое лицо подолом юбки.

– Ну вот это, про арбузы… на английском.

– А! Спасибо, что не выдала, дорогая.

Дорогая.

– Зачем вы притворялись иностранкой?

– Может, будем на «ты»? – Соседка взглянула на меня, сдвинув зеркальные очки на кончик носа, и я больше не разглядывала свое отражение, смотрела прямо в ее глаза, то ли болотного, то ли цвета хаки, с сузившимися от яркого света зрачками, и глаза эти смеялись. Со мной или надо мной, понять я не могла. – Познакомься, кстати, это Полька-Поленька, Полина.

– Ваша… твоя сестра?

Соседка кивнула, поправила беленькую косынку на девчушкиной голове, из-под которой выбивались пушистые светлые кудряшки. Такие, наверное, были и у соседки, если бы не отливающая медью хна. Я неловко помахала, но Поля застеснялась, уставилась под ноги. Рядом с ее розовой сандалией как раз проползал блестящий черный жук, который заинтересовал ее больше, чем я. Справедливо.

– Чем займемся сегодня, Пинки? – спросила соседка, цитируя мультсериал, и Поля радостно откликнулась:

– Попробуем завоевать мир!

– Для такого дела надо подкрепиться. Что ж, раз персика нам не досталось, предлагаю объедаться пирожными! – Соседка взглянула на меня. – Хочешь с нами? Местечко называется «Дольче вита», недалеко от центрального пляжа. А потом пойдем купаться.

Из-под ее белого вязаного топа из тонкой пряжи торчали лямки купальника, и синий лифчик просвечивал сквозь кружева.

– Можем вместе притвориться иностранками, будет весело, – рассмеялась соседка.

– Ну уж нет…

– Ла-а-адно, зануда. Не хочешь играть, просто выпьем кофе, идет? – И, словно догадавшись о причине моего сомнения, добавила: – Угощаю.

Как будто проблема была только в деньгах. Еще при первой встрече я решила, что она мне не нравится. Мама бы сказала: «Без царя в голове». Но делать все равно было нечего. Бесконечные летние дни лениво, со скрипом вращались по кругу, как чертово колесо, один за другим, один за другим.

– Мне только надо маме яблоки отдать, – сказала я, вспомнив о пакете, на который чуть было не позарились цыганята.

К тому же в кармане пискнул телефон, можно было не сомневаться, что там очередное сообщение «ты где?».

– Килограммы искушения, – усмехнулась соседка, но я не поняла ее шутки.

Она сказала, что они с Полей подождут меня в тени, которая медленно росла под карнизом павильона с надписью «Рыба». Там расхаживала низенькая взмокшая женщина с мегафоном и выкрикивала заученную речь про распродажу дубленок. Если бы мне в такую жару пришлось примерять дубленку… Лучше убейте меня сразу, как сказала бы Карина.

– Я не знаю, как вас… тебя зовут, – вспомнила я.

– Леся, а тебя?

Мама говорила: всегда представляйся полным именем, но сама называла меня Варькой. Хотя чаще: «Варька, дрянь ты такая…» Я проговорила:

– Варвара…

– Вар-ва-ра, йо-о-о! – вдруг громко запела Леся, наверняка в полной уверенности, что первой додумалась посвятить мне народный хит. – С тобой я готов был бежать на край света-а-а…

С тобой я готова была провалиться под землю от стыда. Я завертела головой, хоть бы не услышал кто. Что люди скажут. Леся горланила «Би-2», и ей было наплевать, что о ней скажут люди.

Ненормальная. Нет, она мне определенно не нравилась. Но все-таки я пошла за ней. И кто из нас ненормальная?

Глава 6. The Pretender

На первой береговой линии бок о бок теснились презентабельные, как с картинки в журнале «Недвижимость», дома и те, что мама называла «хибарами», – довоенные постройки, которые вроде как портили вид района, но никто не обращал на них внимания. Приземистые одноэтажные домишки с облупившейся штукатуркой и выгоревшей на солнце черепицей. Их обещали снести еще пятнадцать лет назад. По одной стороне тянулся длинный забор, обклеенный афишами новогоднего концерта в Доме культуры, – за ним виднелись оранжевые и голубые спирали горок заброшенного аквапарка, который был закрыт на реконструкцию прошлым летом из-за утонувшего мальчика, но так и остался нетронутым.

Кафешка с выкрашенными в желтый цвет стенами была втиснута между парикмахерской и стоматологией. Сомнительное соседство, коктейль из запахов на любителя. Лак для волос и гвоздичное масло – взболтать, но не смешивать. Впрочем, жаловаться на аромат после рыбного отдела…

Скумбрия, карась, хек, окунь, минтай, щука, судак, салака, форель, лосось, треска, сибас. В сугробики на прилавке воткнуты ценники с названиями, будто флажки на покоренных арктических землях. Выпотрошенные замороженные тушки в снежной глазури, словно присыпанные сахаром, полосатые или пятнистые спинки, гладкие на ощупь или шершавые, неподвижные хвосты, головы с вечно удивленными раскрытыми ртами. Чего варежку разинула. Глаза как темные лунки в толще льда. И мама среди мертвой рыбы, в заляпанном фартуке и телогрейке, вечно мерзнущая, даже в самые жаркие дни, с прилипшими чешуйками к покрасневшим пальцам. Снежная королева. Жизнь еще вяло билась в громадном аквариуме, переполненном живой рыбой. Карпы полировали друг о друга толстые бока, теснились к стеклу, вытягивая губы в немом крике.

– А ты знаешь, что древние греки представляли ад ледяным? – проговорила я.

Пакет выскользнул из маминых мокрых рук, яблоки вывалились на прилавок – пропахнут теперь рыбой, и варенье будет рыбное, и компот, и пирог – я осталась виноватой, Варька, дрянь такая.

– Нушик передает привет, – сказала я.

И два мясистых абрикоса. Мама пересчитала сдачу.

Когда я вынырнула обратно под палящее солнце, поняла, что почти не дышала.

На стекла кафешки были приклеены снежинки, коряво вырезанные из белой бумаги. Даже не знаю, что представляло собой более жалкое зрелище: новогодняя мишура в июле или вывеска с названием «Дольче вита» в месте, столь далеком от «сладкой жизни».

Внутри было людно, несмотря на будний день. Мама не смогла бы промолчать и обязательно заявила бы вроде как в шутку, но так, чтобы все услышали: «И почему никто не работает?» Летом город наполняли «северяне» – что, не хватило денег на нормальный курорт? – их можно было отличить от местных по сгоревшим плечам, которые они подставляли южному солнцу, не подозревая о его зверствах.

Под потолком два вентилятора разгоняли переслащенный воздух. Леся и Поля склонились над витриной и разглядывали булочки с помятыми боками и пирожные с заветренным кремом, будто диковинные экспонаты в музее.

– Поля, возможно, ты будешь очень-очень толстой, но очень-очень счастливой, – произнесла Леся.

Я взяла только кофе. Официантка за стойкой переспросила, как переспрашивали они все: «Чего? Можно погромче?» Я не любила черный, но он был самым дешевым.

– Капучино, пожалуйста, – Леся продемонстрировала официантке магазинно-диванную улыбку.

– Чего? – Официантка как будто первый раз услышала это слово. – Есть кофе и кофе с молоком.

– Может, найдутся хотя бы сливки? И лед? Как же я отвыкла от этой жары, черт бы ее побрал…

Официантка раскрыла накрашенный рот и захлопала ресницами, точно кукла, – нажать на живот, и выдаст «Ма-ма». Похоже, ей никто никогда не говорил ничего, кроме «Кофе», – хорошо, если «Кофе, пожалуйста», – и она не знала, что полагается отвечать по инструкции.

Убедившись, что официантка не способна поддержать светскую беседу о погоде, Леся добила ее:

– Вам так идет помада! Что это за тон?

Кукла сломалась окончательно и бесповоротно. Но вместо «Ма-ма» она все-таки выдавила из себя:

– Ну, как его там… Роза дикая, из Эйвон… Вроде. – Готова поспорить, официантка думала то же самое, что и я полчаса назад.

Ненормальная.

Но все же лед нашелся. Даже сливки. И высшая степень любезности:

– Что-нибудь еще?

– Вот эту корзиночку, пожалуйста, и пирожное-картошку, – Леся постучала пальцем по стеклу, как стучат по аквариуму, чтобы испугать рыбок, и совершила самое немыслимое, что только можно, отчего у бедной официантки по щекам расползлись красные пятна: она – о боже мой, да кто вообще так делает! – подмигнула. И, подхватив кружку и бумажную тарелочку с двумя пирожными, кивнула мне на столик у окна.

Я не дала кофе остыть, отпила и обожгла нёбо, только бы не говорить. Кофе вонял горелыми семечками. Надо было бы попросить сахар, но возвращаться к официантке, снова слышать: «Чего? Говорите погромче!», чувствовать на себе ее любопытный взгляд – я вроде как приперлась сюда вместе с этой «ненормальной»… Нет уж, спасибо, горький так горький.

Леся сняла шляпу, приподняла волосы, чтобы промокнуть салфеткой вспотевшую шею, достала из сумки бутылку воды, сделала глоток и вручила Поле, которая никак не могла выбрать пирожное.

– Eeny, meeny, miney, moe. Catch a tiger by his toe. If he squeals, let him go. Eeny, meeny, miney, moe[21]… – По считалочке Лесе выпала картошка, но она спросила Полю: – Поменяемся?

Поля задумалась, серьезно кивнула. Леся сковырнула кремовую розочку, облизала палец, а потом вспомнила обо мне:

– Не хочешь?

Мама зовет меня на кухню, чтобы я облизала венчик, которым она взбивала заварной крем для вафельных коржей, купленных в магазине: молоко, сливочное масло, сахар, яйца, мука. Соединить, растереть до однородного состояния, непрерывно помешивать на медленном огне. Мне шесть. Мама ругается, что молоко пригорает, в этих чертовых кастрюлях вечно все пригорает, выливает крем в раковину, скребет ложкой по черному дну. Во рту сладко-сладко, пальцы липкие-липкие. Дольче вита. А мама уже заново отмеряет молоко. Папа спит через стенку.

Я в твои шестнадцать была кожа да кости.

Спасибо, я не люблю сладкое. Мотнула головой.

– Мама не будет пересчитывать пирожные, – усмехнулась Леся.

Кровь мгновенно прилила к щекам. Смуглая кожа вроде бы не краснеет, но Леся догадалась, может, по тому, как я сжала губы или сглотнула.

– Окей-окей, шучу! – Она подняла руки, вымазанные розовым кремом, будто сдавалась.

Я могла бы уйти, прямо сейчас. И никогда больше с ней не заговорить. Но я осталась, тянула невкусный горячий кофе, от которого вспотела еще больше, языком скатывала кожицу с обожженного нёба. Рассматривала Лесю и пыталась понять, что с ней не так. Что-то в ее внешности было странным, нездешним. Я снова спросила, зачем она притворялась на рынке.

– Здесь же сдохнуть со скуки можно, – сказала Леся. – Заняться нечем. Вот я и придумала дурацкую игру, будто приехала из Америки или еще откуда-нибудь, впервые в городе, не говорю по-русски. Будто я не я, понимаешь?

Я кивнула:

– Я тоже иногда представляю, будто я не я.

– Да? А как?

– Ну, я представляю, что есть какая-то другая Варя, которая ничего не боится.

– А чего боится эта Варя?

Леся смотрела мне в глаза. Мужчин и маму. А еще высоты, но она не вписывается…

– Смерти, самолетов и собак.

Поля ела картошку прямо руками, хотя маленькая ложка лежала рядом, роняла крупные крошки на платьице. Старшую сестру это нисколько не смущало. Леся рассказала, что приехала на каникулы к матери.

– И к Поле, конечно. – Она стянула с нее косынку и чмокнула в макушку. Поля недовольно дернула головой, будто отгоняла муху.

Леся училась в московском инязе и числилась внештатным переводчиком в бюро. Летом хотела подработать репетитором, дала объявление на сайте газеты «Из рук в руки», но пока что не звонили. Возможно, не стоило писать: «Научу вас по-настоящему полезным вещам: как заказать коктейль в баре или отшить назойливого парня. И временам глаголов, конечно».

– Если ты решила послать придурка на английском, будет обидно перепутать Present Simple и Past Perfect, – сказала Леся.

Вот оно. Странное и нездешнее. Леся не накрашена. Немыслимо. Ни одна женщина не выходит из дома, хотя бы не полоснув по губам острым кончиком блеска. Леся сказала, что учится на втором курсе, значит, сколько ей? Девятнадцать, двадцать? Без макияжа она казалась младше.

Мама торчала у зеркала по сорок минут перед работой. Бигуди больно стягивали кожу, тональный крем желтил, плавился на солнце и скатывался в морщинках, к накрашенным морковной помадой губам липли волосы, но она хотела выглядеть лучше, чем она есть. Мама купила мне дешевую тушь, которая комочками оседала на ресницах и сыпалась черной пылью на щеки, и карандаш, чтобы замазывать круглый рубец после ветрянки, деливший бровь пополам. Я тоже. Тоже хотела выглядеть лучше, чем я есть. Но не Леся.

Она выловила из кофе ледышку и грызла. Грей во рту. Я спросила, почему она решила преподавать язык.

– Никто не интересуется твоей жизнью больше, чем учебник английского, – ответила она. – Откуда ты? Во сколько ты встаешь? Какое у тебя хобби? Любимое животное? Любимое время года? Планы, мечты, цели? Знаешь, здорово помогает разобраться, кто ты и что по-настоящему любишь.

– «По-настоящему любишь только то, что любишь в данную секунду», – пробормотала я.

– Что?

– Так написано на обратной стороне коробки конфет «Комильфо». Запомнилось почему-то.

Леся расхохоталась.

Поля, перепачканная шоколадом, не обращала на нас внимания. Из коричневых крошек, что остались от пирожного, она аккуратно выкладывала на тарелке рисунок то ли ромашки, то ли солнышка.

– Тебе бы ручки помыть, Полька, – заметила Леся. – «Вошь!» – вспомнила она вдруг и посмотрела на меня. – Хочешь, я с тобой английским позанимаюсь?..

– У нас хорошая учительница в школе, спасибо, не надо, – соврала я.

– Да? И о чем же поется в этой песне?

За гулом посетителей и вентиляторами над головой я не сразу расслышала трек, который все лето крутили по «Европе плюс». Мне нравился хрипловатый мужской голос солиста Foo Fighters, но разобрать слова я, конечно же, не могла, кого я обманываю.

– Все песни только о любви, – ответила я, надеясь, что мое великолепное остроумие будет засчитано.

И она снова это сделала. Подхватила песню, громко, чтобы все услышали, и затрясла головой, словно стояла на сцене рок-клуба.

– What if I say I'm not like the others?[22]

В следующий раз нужно поставить перед собой зеркало, чтобы убедиться, что смуглая кожа не краснеет, потому как я начала в этом сомневаться.

Потом Леся спокойно допила кофе, повязала косынку Поле.

– Пойдешь с нами на пляж?

Я мотнула головой. Ну уж нет, с меня хватит.

– У меня нет купальника…

– Глупости. Можно же прямо в белье, – сказала Леся. – Тысячу раз так делала. Not a big deal![23]

Та, другая Варя, которая ничего не боится, не стесняется, не краснеет, мгновенно придумала, как ответить, чтобы смутить, сбить с Лесиного лица эту самодовольную улыбку, шокировать. Пусть не думает, что только она может говорить, что хочет.

– У меня месячные, – заявила я на все кафе.

Мне показалось, что посетители разом смолкли и обернулись, но никто вроде не обратил внимания, только лысый мужичок, похожий на растолстевшего Брюса Уиллиса, за соседним столиком бросил на меня быстрый взгляд и удивленно приподнял тонкие брови. Но та, которую я хотела уязвить, вызвать чувство неловкости, сделать хоть что-нибудь с ее непоколебимостью, просто пожала плечами и мягко улыбнулась.

Никогда, никогда, никогда больше я с ней не заговорю.

Глава 7. Bring Me To Life

Мы часами валялись на разложенном диване, поверх махрового покрывала с белыми соляными разводами от пота. Лучи солнца, пробиваясь сквозь пыльные шторы, скользили по нашим животам, по страницам учебника английского, который так и лежал нетронутый, пока мы, взмокшие, разморенные от полуденного зноя, смотрели клипы по MTV, перетащив телевизор из кухни. Шевелиться не хотелось, мы «танцевали» пальцами на ногах – мы придумали такой танец, чтобы не производить ни одного лишнего движения. Было жарко, слишком жарко. Шли самые жаркие дни июля. Вентилятор громко тарахтел, надрывался, заглушая музыку, но не спасал.

Я все-таки с ней заговорила. В пролете между третьим и четвертым этажами Леся сидела на нижней ступеньке и курила, стряхивая пепел в консервную банку из-под сайры, набитую окурками.

– Застудишь придатки, детей не будет, – буркнула я по-маминому.

Леся вытащила из уха один наушник и внимательно на меня посмотрела.

– Слышала про Voluntary Human Extinction Movement? – спросила она. – Движение за добровольное вымирание человечества? Планета скажет спасибо, если я застужу придатки и не стану размножаться. May we live long and die out[24].

Зажимая сигарету между большим и указательным пальцами, по-мужски, Леся показала знак «окей».

– Все равно человечество die out через пять лет, – сказала я. – По календарю майя.

– Что ж… Мы еще успеем завоевать мир.

Мы. Леся раздавила окурок о крышку. Разговор закончен. Я только поднялась на пару ступеней, как Леся поймала меня за ногу:

– Слушай, я могу к тебе зайти? Мне нужно в туалет.

– Домой не пускают?

– Типа того… Немного поцапались с матерью, не хочу возвращаться.

Мне хотелось сказать, что я понимаю, бывает, но не сказала.

– Разве она не на работе?

– В отпуске. Детский сад закрыт на ремонт, приходится сидеть с Полей. Дома торчит все лето, вот и сходит с ума. Так что, пустишь?

Мама говорила, что все люди делятся на две категории: те, кто в ожидании гостей в первую очередь прихорашивает дом, и те, кто прихорашивает себя. Мама была из второй категории, я – из первой. Мама могла отставить ведро с тряпкой и недомытый пол и пойти выщипывать брови или завивать на бигуди волосы, если гости уже были на пороге. По правилам первой категории пускать Лесю в квартиру было нельзя: неубранный диван со скомканными простынями, грязная одежда, оплавленная церковная свечка, которая до сих пор стояла на подоконнике…

– Ну, пожа-а-алуйста, иначе я описаюсь.

Когда Леся хлопнула дверью в ванную, я вздрогнула, будто от холода, хоть в квартире было градусов сорок. Вспомнила, что утром закончилась туалетная бумага и вместо нее на крышке унитаза лежала пачка салфеток с красными маками. Черт.

мама: ты уже дома?

Я пробралась в свою комнату, осмотрелась будто впервые, Лесиными глазами. Выцветшие постеры на стенах показались мне неуместными, глупыми. Свисающий со спинки стула застиранный лифчик, полосатая футболка с желтыми пятнами в подмышках. Мама будет ругаться, оттирая их хозяйственным мылом, – никакого сладу с ними нет, хоть в дезодоранте купайся. Снять, смять, запихнуть. Мама будет ругаться, когда откроет шкаф, мама, не надо вешалки пусты, одежда свалена на полках. Среди стопки библиотечных книг из списка на лето я заметила рыжий потрепанный корешок. Покрутила в руках, поцарапала ногтем выдавленные на обложке черные буквы, будто хотела стереть первую О. Убрала купринскую «хорошенькую полесскую ведьму» в стол, чтобы тезка ее не видела. Шлепнула сверху школьных книг «Принца-полукровку» – пусть не думает, что я ботанша.

Услышав шум спускаемой воды, я вернулась и в ожидании ехидных комментариев встала у зеркала в коридоре, делая вид, что завязываю хвост по-новому, – решила проверить теорию о том, что смуглая кожа не краснеет. Мне вдруг показалось, что мои глаза, темные, вечно прищуренные и большие из-за стекол в очках, похожи на мамины, хоть мама всегда говорила, что я вылитый отец.

Леся про салфетки ничего не сказала, только про мокрый коврик.

– У вас кондиционер сломался? – спросила она. – Дышать нечем…

Смуглая кожа все-таки не краснеет, даже если кажется, что лицо облили бензином и подожгли.

– Посижу в подъезде, там попрохладнее.

– Я включу вентилятор.

Мама бы сказала: «Черт за язык дернул».

– Да уж, – протянула Леся. – Просто dog days…

– Чего?

– Так англичане говорят про знойное лето. Собачьи деньки.

– Почему?

– Потому что от жары собаки сходят с ума и отгрызают себе хвосты.

– Правда?

– Нет, я только что придумала, – рассмеялась Леся, вытряхнула из пачки детского «Орбита» две пластинки и сунула в рот, чтобы перебить запах сигарет.

Подставив лицо пластмассовым лепесткам, бессмысленно гонявшим горячий воздух, она сидела в моей комнате, надувая и лопая розовые пузыри из жвачки, рассказывала про римлян, солнце в созвездии Большого Пса и dies caniculares[25].

Не знаю, почему я предложила ей остаться. Не знаю, почему она осталась. На письменном столе Леся заметила кассеты с курсом английского по методу Илоны Давыдовой. Я призналась, что пробую учить язык самостоятельно, но мои отношения с английским больше похожи на бесконечную попытку уложить непослушные волосы – только пригладишь выбившуюся прядь, как она тут же вылезает в другом месте. У меня не было денег на репетитора, но Леся сказала, что просто подыхает со скуки. Ей, кажется, было все равно, с кем проводить время, но под руку подвернулась именно я.

Мы часами валялись на разложенном диване, поверх махрового покрывала с белыми соляными разводами от пота. Ладно, не мы, я. Я лежала неподвижно, раскинув руки, старалась не шевелиться лишний раз, пока Леся не могла найти себе места: то забиралась на мое кресло и ерзала колесиками по ковру, вращаясь по кругу, то ложилась на пол в поисках прохлады, то подходила к окну, прислонялась к москитной сетке, отчего на лбу оставались квадратные отпечатки, – напоминала мне мотыльков, которые ползали вечерами по обратной стороне, слетаясь на свет. Наверное, когда во всем районе вырубилось электричество, им совсем некуда было лететь.

Мы говорили. Не только о языке.

– Ты так смешно это делаешь.

– Что?

– Ну, сдуваешь челку с глаз.

– Я не замечала.

– Если бы ты отрастила волосы, была бы вылитая Эми Ли.

– Кто?

– Солистка группы Evanescence.

– Не знаю ее…

– Ты что-о-о? Послушай-послушай-послушай.

– Как это переводится? Раз уж у нас урок английского.

– Недолговечность. Мне нравится слово.

– А мне нет.

– На первом курсе я хотела стать готом, даже перекрасилась в брюнетку.

– Не могу представить.

– Найду фотки, покажу. Но мой план оказался провальным. Guess, why?[26] Я не смогла носить черное.

– Почему?

– Из-за себорейного дерматита. Все плечи были в перхоти. Знаешь, что самое смешное? Когда папы не стало, я больше переживала, что нужно надеть траурный наряд на похороны. Поэтому… Я пришла в розовом. Мать была в истерике.

Когда спрашивают: «Знаешь, что самое смешное?», не такую историю ждешь услышать. Но Леся улыбалась. Ее папа – «папа», не «отец» – умер больше года назад. Рак. Леся говорила, что папа должен был родиться ирландцем – он всегда хотел, чтобы на его поминках веселились, но никто, кроме дочери, не принимал его слова всерьез. Наверное, Лесе хотелось быть на него похожей.

Я врала, что мой папа погиб в пожаре. Но я всем так врала, не только Лесе.

– Готы больше не популярны, в моде сейчас эмо, – сказала я.

– А, так вот для чего ты челку отращиваешь! – Леся больно дернула меня за волосы и рассмеялась.

Последние два года в школе она училась на дому из-за каких-то проблем со здоровьем – то ли с желудком, то ли еще с чем. Леся не стала подробно рассказывать, сказала только, что ей даже пришлось полежать в больнице, а после выпуска она сразу уехала в Москву поступать в иняз, так что знакомых в городе у нее почти не осталось, так, пара девчонок, но они то ли уехали куда-то на лето, то ли не хотели брать трубку. Мне кажется, Леся их выдумала. Не хотела признаваться, что больше ей некуда пойти. Поэтому мы часами валялись на разложенном диване вдвоем…

Мы часами смотрели клипы по MTV. Мы смотрели, как тоненькая, нежная трава, пробившаяся сквозь чернозем, врастает обратно, как скорпион с блестящей, будто бронзовой спинкой ползет по песку, как голый чернокожий человек, тощий, костлявый, с торчащими ребрами, сидит на земле и как другой человек пожирает гамбургер, как маршируют солдаты, как неуклюже валится набок памятник с поднятой к небу рукой, как взлетает ракета, как ударная волна сносит снежный лес, как делятся клетки, как гниет роза. Леся выкручивала на полную громкость, и мы орали. Ладно, не мы, Леся. Вместе с Честером Беннингтоном она пела во всю глотку: «What I've done», не волнуясь, что нас услышат соседи, я беззвучно подхватывала, шевеля губами: «I'll face myself…» Мы смотрели, как мир, стиснутый рамками маленького экрана телевизора, полыхает в огне, и чувствовали его жар. Мы пересматривали клип Linkin Park сотни раз, и сотни раз сжималось сердце не на падающих башнях-близнецах, не на человеке с рукой, перетянутой жгутом, стучащем по вене, а на кадре с чайкой, залитой густой черной нефтью.

Мы говорили, что если через пять лет и правда будет конец света, то человечество его заслужило. Ладно, не мы говорили, Леся. Мы еще не знали, что через пять лет мир будет по-прежнему существовать, не знали, что через десять, в таком же жарком июле, как этот, Честер будет найден мертвым в собственном доме. Мы лежали на разложенном диване и пели вместе с ним: «What I've done».

Говорить о себе на чужом языке было проще.

– Ненавижу воскресенья.

– Ненавижу насекомых.

– Ненавижу лето.

– Ненавижу детей. Всех, кроме Польки.

– Ненавижу рыбу.

– Ненавижу… Забыла, как будут «колготки» по-английски.

Я вспомнила и рассказала Лесе, как мама отдавала мне белые картонки из-под упаковок с колготками, потому что не было денег на альбомы для рисования. Но я не рассказала, что на картонках раз за разом я чертила простым карандашом раму окна и закрашивала квадратики, густо-густо, пока не ломался грифель, как будто за окном не было ничего, кроме черного зияющего провала.

Как-то Леся принесла мне гранат, срезала аккуратно верхушку, провела ножом четыре раза по его глянцевым бокам и разломила, забрызгала темно-красным соком страницы учебника. Лето казалось бесконечным, таким, что мы могли брать по одному гранатовому зернышку, никуда не спеша, будто в замедленной съемке. Если надавить языком, оно лопалось во рту, разливалось терпко, и острая косточка царапала десны. Когда я делала нам бутерброды с сыром, Леся смеялась:

– Вкусивший пищи мертвых должен остаться в аду навсегда.

Шутка мне не нравилась.

По утрам я чистила зубы, топчась на коврике, пахнущем мокрой кошачьей шерстью, и слушала ее песни, которые поднимались по трубам. Искала смыслы. Каждое слово имело значение. Я не решалась спросить, знала ли Леся о хорошей слышимости. А она купала Полю и пела Земфиру:

Кого-то ждет вокзал,

Кого-то ждут домой,

Ее никто не ждет…

Обо мне? Все песни тогда были обо мне.

Если Леся не приходила, любой повод годился, чтобы написать ей сообщение.

vareshka: как вообще можно «разбудить кого-то внутри»?

blackheart: а?

vareshka: wake me up inside

blackheart: ооo, ты все-таки ее послушала:)

vareshka: я же делаю все, что ты мне говоришь:р

blackheart: а если я скажу тебе спрыгнуть с пятого этажа?

vareshka: очень смешно

blackheart: лааадно, sorry <3

Я не призналась Лесе, что так и не смогла посмотреть клип полностью, зажмуривалась каждый раз, когда Эми Ли в простой, накинутой на голое тело ночнушке вставала на подоконник, подходила к краю, а потом оступалась – или не оступалась, а нарочно шагала из окна и падала, бесконечно падала в пропасть, словно Алиса, последовавшая за Белым кроликом.

Вечерами, когда становилось чуть прохладнее и мама должна была вернуться с работы, мы выбирались наружу, шатались по городу без дела. Леся была из тех, кто танцует прямо на улице не стесняясь. Что люди скажут. Одни наушники на двоих, в плеере – рок, она идет и пританцовывает, взмахивая руками, словно дирижирует невидимым оркестром, я иду рядом, глядя под ноги, чтобы не встречаться глазами с прохожими.

– Ну почему мы не можем пойти в парк, Варвара?

– Говорят, там маньяк завелся. Переодетый в костюм зайца.

– Неоригинально. В Америке уже был такой, в начале двадцатого века. Банни мэн! Охотился на детишек. Наш тоже?

– Нет, наш по ночам отрезает женщинам грудь.

– Что ж, хорошая новость: отрезать мне особо нечего.

– Плохая новость: бегаю я плохо, у меня освобождение по физкультуре.

Мы торчали в кондитерской с тремя столиками под названием «Леди Мармелад». В «Дольче вите» кофе был дешевле, но вернуться туда я не решалась – мне казалось, что меня и мои громкие заявления о месячных запомнили и моя фотография висит теперь на стене под надписью «Их разыскивает полиция». Леся покупала мне кофе, просила для меня сахар и молоко, объедалась пирожными и объясняла скучные правила. Не Леся, но учебник английского интересовался моей жизнью: какой мой любимый цвет? Какое любимое блюдо? Любимая песня?

– Ты когда-нибудь думала, какую песню ты бы хотела услышать последней в жизни? – спросила я.

– М-м-м… Нет.

– Ну представь, ты едешь в такси. Водитель слушает радио «Шансон». В машину на полной скорости влетает грузовик, и последнее, что ты слышишь перед смертью, – это «Владимирский централ» или еще чего похуже. Не смейся, я серьезно. Обидно было бы умереть под такой саундтрек…

– А ты уже выбрала?

– Выбрала. И теперь я как будто знаю, что пока не услышу этой самой песни, ничего страшного не случится.

– Дай угадаю… «Акуна матата»?

– Очень смешно. Не скажу.

– Ну ладно, ты чего?.. Не обижайся, ты же знаешь, у меня дурацкие шутки. Я придумаю, обещаю.

Мы шатались по магазинам, притворялись иностранками. Ладно-ладно, не мы, Леся притворялась, а я молчала, глупо улыбаясь. Мы даже разыграли Валери из магазина бытовой техники, она меня не узнала. Я выучила английские названия телевизора, микроволновки, электрической плиты, кофеварки, посудомоечной машины, пылесоса, кондиционера. Мы выбегали на улицу и умирали со смеху.

vareshka: как переводится fikle visions?

blackheart: может быть, fickle?

vareshka: может быть:)

blackheart: только не говори, что слушаешь poets of the fall

vareshka: может быть:)))

blackheart: boooring. переменчивые видения, как-то так

vareshka: thanks

blackheart: <3

На полке стоял толстенный англо-русский словарь, но я все равно спрашивала значение строчек песен, хоть мне и хотелось задать совсем другой вопрос: мы подруги? Мы правда подруги?

Спрашивать на чужом языке было проще. Мы проходили Present Perfect. Have you ever been?..

– Have you ever been in love? – спросила я. – Ты когда-нибудь влюблялась?

– Да. В одного парня в восьмом классе. Правда, не смейся. По крайней мере, мне так казалось. И еще на первом курсе…

– В кого?

– Ignorance is bliss.

– Что это значит?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– Нет, правда, что?

– Да это и значит, дуреха! Пословица такая.

Дуреха.

А потом мы столкнулись с мамой. В целлофане слабо, но шумно бились рыбные хвосты, ручка пакета резала ее побелевшие пальцы. Помада за день стерлась, остался только контур карандаша, который задвигался, заволновался вдруг, изображая кривую недовольства. Я не говорила маме про Лесю, она не ожидала увидеть меня с незнакомой девушкой, которая выглядела старше меня, да еще и была в небрежно обрезанных джинсовых шортах, едва прикрывающих зад, – постыдилась бы – и рубашке, завязанной в узел над проколотым пупком. Из-под края шорт нагло вытягивали шеи чернильные розы. От ее уха к моему змеился тонкий белый проводок, и женский голос кричал: Call my name and save me from the dark[27]. Я быстро вынула наушник, будто не хотела, чтобы мама поняла, что мы с этой девицей как-то связаны. Да, Леся навсегда останется этой девицей. Не знаю, заметила ли мама мое запоздалое движение.

– Мама, это…

– Соседка, я живу в квартире под вами, – перебила меня Леся. – Помочь с сумками?

Не дожидаясь ответа, Леся выхватила из маминых рук пакет с рыбой. Соседка. А на что я вообще рассчитывала?

– Ты почему на сообщения не отвечаешь? – Мамин тон пока еще был сдержан.

– Я не видела…

– На часы поглядывай хоть иногда.

– Вроде не поздно еще, – проговорила Леся.

Мама смерила ее «тебя-забыли-спросить» взглядом.

– Я что, многого прошу?

Многого. Мне шестнадцать. Я могу не отчитываться каждый час, жива ли я?

– А что-то случилось? – Леся кивнула на аптеку, из которой мама вышла минуту назад.

Я надеялась, Леся ничего не поняла, просто хотела сменить тему.

Мама переводила внимательный взгляд с меня на Лесю, будто разгадывала кроссворд – больше чем приятельница, семь букв по горизонтали, начинается на «п», – потом всё-таки решила ответить:

– Две аптеки уже обошла, ни в одной нельзя давление померить.

– Вам нехорошо? Кажется, у нас дома был тонометр…

И у нас был. Даже два. Один электронный, которому мама не доверяла, другой старинный, механический, оставшийся после бабушки. Нужно было часто-часто сжимать грушу, чтобы накачать воздух в черную манжетку, затянутую на голой, покрытой веснушками руке, – туго же – приложить стеклышко фонендоскопа к локтевой ямке – ой, холодное – медленно выпускать воздух, откручивая клапан, прислушиваться и следить за стрелкой: на какой цифре засечешь первый удар пульса, а на какой – последний. Приходилось повторять несколько раз, пока не различишь легкий, едва заметный стук.

Мама записывала верхнее и нижнее давление в специальную тетрадочку, зеленую школьную тетрадочку в линейку, тонкую, всего в двенадцать листов. Их была уже целая кипа в ящике, рядом с тонометрами.

– Голова разболелась, – сказала мама.

– А, ну ничего страшного! – улыбнулась Леся, но мама нахмурилась:

– Как знать.

Леся вопросительно взглянула на меня, но я отвела глаза. В разговоре я участвовать не собиралась.

Сто двадцать на восемьдесят. Мама внесла показания в расчерченную табличку, подняла на меня глаза, взглянула, как всегда, куда-то мимо и спросила про эту девицу. Я сказала, что мы едва знакомы, соседка только раз помогла мне с английским, а на улице мы встретились случайно и вместе решили дойти до дома. Не знаю, почему я наврала.

Мы часами молчали, когда Леся лежала на полу, подложив под грудь подушку, жевала жвачку и переводила статьи или документы, которые ей присылали на заказ из московского бюро. Вентилятор шевелил плохо отпечатанные на принтере листы бумаги, исчерканные ручкой. Я валялась на диване с томиком поэзии Цветаевой – нам задали на лето найти любимое стихотворение и выучить наизусть. Я зачитывала Лесе стихи, а она мне – техническую инструкцию к кондиционеру.

– Алый змей шуршит и вьется, а откуда – мой секрет.

– Перед началом эксплуатации убедитесь, что напряжение в сети соответствует указанному на табличке оборудования.

– Я смеюсь, и все смеется, я – веселый мальчик-бред.

– Иначе может произойти возгорание.

Мы закрасили черным фломастером белки глаз Бритни Спирс, которая наблюдала за нами с постеров.

– Не могу спокойно работать, когда она на меня пялится.

Может быть, Леся говорила обо мне.

На одном портрете она пририсовала длинные, закрученные кверху усы, как у Сальвадора Дали, и зачеркнула белоснежную, будто из рекламы зубной пасты, улыбку, на другом приделала круглые гарри-поттеровские очки и сигарету.

– Твоя же комната, можешь хоть разнести здесь все к черту.

На всякий случай я развернула зубные щетки в стаканчике, чтобы мы с мамой не поссорились. Ну да, конечно.

Мне было лет пять, я выронила тарелку случайно. Из ошметков гречневой каши торчали острые керамические айсберги. Я знала, когда бьются тарелки, мама кричит и плачет. Я заперлась в ванной. Долго просидела на краешке, не решаясь выйти. Считала капли, стекающие на спину с выстиранных колготок, что сушились под потолком. Считать я умела только до десяти, и четыре раза приходилось начинать сначала. Зубные щетки, моя синяя и мамина красная, были отвернуты друг от друга, и тогда мне показалось, что в этом есть недобрый знак. Я развернула щетки и… Сработало! Мама тогда только пробормотала: «На счастье».

Не в этот раз. Мама наорала, посрывала размалеванные постеры и налепила над столом, где на обоях остались рваные раны, настенный календарь с тигром за девяносто восьмой год.

Мне снилось, что мама лежит под вентилятором на животе и я, маленькая, ползаю по ее спине и считаю родинки. Крохотная точка между лопаток, из созвездия Кассиопеи, начинает шевелиться, вспухать, разрастаться чернильной кляксой. Неровные края расплываются, и подо мной булькает горячая тягучая жижа, похожая на нефть, что заливает дрожащую чайку сплошным непроницаемым покровом. Даже с глазных яблок стекает черная жидкость, заполняет рот, и я задыхаюсь. Крылья будто отлиты из бронзы, тяжелеют, не поднять, перья слипаются, и кажется, что я вязну, тону в кипящем болоте, но чьи-то холодные пальцы, боже, какие холодные пальцы, обхватывают мое запястье и легко тянут вверх.

На Ч: чад, чадра, чай, чайка…

«Мертвые чайки во сне предвещают долгую разлуку с друзьями».

Каждый день я отодвигала окошко на календаре влево, отматывая лето на один день назад.

Глава 8. Nothing In My Way

– «По-настоящему любишь только то, что любишь в данную секунду. Тогда принадлежишь избранному безраздельно. Но лишь на миг – и это свобода. Она прекрасна и непостижима, как логика полета стрижа. Именно так и должно быть».

Где-то на «стриже» торжественный голос дрогнул, и к концу фразы Леся не выдержала и расхохоталась. Запрокинутая голова, обнаженные десны.

– Не просроченные?

Вот язва.

– Логика полета стрижа? – переспросила Наталья Геннадьевна и выхватила из ее рук коробку конфет, чтобы перечитать. – И правда. Набор слов какой-то…

– Про любовь, Наташа, всегда набор слов. – Леся называла мать по имени.

Наталья Геннадьевна закатила глаза к потолку. Кудри, выкрашенные в пепельный, были тщательно завиты, один к одному, и прихвачены шпильками. Перламутровые тени подобраны в тон сиреневому платью, обтягивающему живот и широкие бедра, которое, в свою очередь, никак не сочеталось с клетчатыми домашними тапочками.

– С днем рождения, соседка! – Мне хотелось, чтобы слово «соседка» прозвучало невинно, непринужденно, но я невольно сделала на нем какое-то особое ударение и выдала себя. С потрохами, как сказала бы мама.

Леся, конечно же, его заметила, не упустила – о, она ничего не упускала! – сощурила глаза по-кошачьи, будто смотрела на солнце, и левый уголок губ дернулся вверх.

Я поспешила добавить:

– Желаю тебе счастья!

– Знаешь, я бы не хотела быть просто счастливой, – проговорила Леся. – Мне нравится испытывать весь спектр эмоций. Тогда я чувствую себя живой.

– Не говори глупостей, все хотят быть счастливыми, – сказала Наталья Геннадьевна. – А мы так и будем в прихожей стоять? Проходи, Варя. Бери тапочки.

– Ну какие еще тапочки? Жарко же, Наташа.

– Да я только на минутку зашла…

– Пойдем, – сказала Леся и добавила вполголоса, чтобы мать не слышала: – Выпьем чаю по-быстрому и свалим.

В квартире было прохладно, из комнаты доносилось гудение кондиционера. Я подумала, что не хочу никуда отсюда «сваливать». На кухне Поля ковыряла ложкой кусок «Наполеона», забравшись на стул с ногами. Она пробормотала что-то невнятное вроде приветствия, в то время как по кабельному каналу с детскими мультфильмами Дональд Дак в купальном костюме пытался взобраться на надувную лошадку, втолковывая ей что-то в своей неразборчивой манере.

– Полина, будь добра, не разговаривай с набитым ртом, – сделала ей замечание Наталья Геннадьевна. – Когда я ем…

– Я Эминем! – продолжила Леся и рассмеялась, хотела поцеловать Полю в щеку, но промазала и чмокнула в ухо, а та привычно дернулась:

– Отстань.

Над телевизором висела икона Божьей Матери. Дерево рассохлось от соседства с горячей трубой под потолком, лак облупился, а глаза ее, темные и внимательные, смотрели сосредоточенно, как на тех портретах, которые будто наблюдают за тобой, с какой бы стороны ты к ним ни подошел. На дверцу холодильника магнитом из Адлера была пришпилена фотография маленькой Поли, тоже серьезной, даже строгой, с полосатым котом, похоже, сшитым из махровых носков, в руках. На подоконнике грелась на солнце стопка учебников по английскому, которые Леся, видимо, привезла с собой, а сверху лежала книга в мягкой обложке, с заложенной зубочисткой между страницами, под названием «Fried Green Tomatoes» – я подумала, что это сборник рецептов.

Конфеты, которые я принесла, Наталья Геннадьевна поставила в центр стола, рядом с тортом в магазинной упаковке и хрустальной вазочкой с вареньем из инжира. На подарок пришлось просить денег у мамы. Я сказала, что соседка бесплатно занимается со мной английским, поэтому неплохо было бы ее отблагодарить – так мама делала, когда хотела подмаслить учителей в школе, поэтому аргумент сработал. Правда, мама была не в восторге, узнав, что я снюхалась с этой девицей, но деньги дала.

Наталья Геннадьевна осторожно, одним пальчиком потрогала чайник.

– Остыл уже, – объявила она. – Может, пока греется, винца, девочки?

Я опустилась на краешек стула, хотела было вытянуть ноги, но внизу задребезжало стекло – я испугалась, что что-то разбила. Оказалось, под столом толпились десятки банок и баночек с разноцветными крышками – на каждую сверху была прилеплена бумажка с выведенными аккуратным почерком словами: «огурцы», «помидоры» и «синенькие».

– Наши, дачные! – сказала Наталья Геннадьевна. – Хочешь попробовать? Правда, огурцы под водочку хорошо… Могу налить, – хохотнула она.

– Наташа! – Леся больше не улыбалась. – Варваре шестнадцать.

– Ну, винца-то можно? За твое здоровье.

Интересно, что сказала бы мама? Но ее здесь не было, и я неуверенно кивнула.

Из холодильника появилась коробка «Изабеллы». Наталья Геннадьевна открутила крышку, понюхала: «Вроде нормальное еще» – и плеснула мне прямо в чашку для чая, на которой было написано «Самой лучшей маме». Красную кружку Nescafé – такие когда-то присылали за три кружочка фольги с кофейных банок (мама тоже вечно что-нибудь собирала, но никогда не выигрывала) – Леся прикрыла ладонью.

– Ты чего? Праздник же, – удивилась Наталья Геннадьевна.

– Не надо.

– Ну, как хочешь. Хэппи бёздэй! – сказала Наталья Геннадьевна весело, стукнулась со мной кружкой, сделала два больших глотка и потянулась за конфетой, чтобы закусить. – Ты в каком классе, Варя?

– Пойду в одиннадцатый.

– Мальчик есть?

– Наташа!

– А что тут такого?

– Нет, – ответила я.

Наталья Геннадьевна чиркнула спичкой, зажгла конфорку под чайником и снова открутила крышку винной коробки.

– Ну и правильно. От этих мальчиков одни неприятности.

Все они сволочи, Варя, все. Вино обожгло горло, я поперхнулась. Леся резко встала.

– Мы, наверное, не будем ждать чай. Пойдем прогуляемся.

– Как же так? Я думала…

– Идем, Варвара.

Леся направилась к двери.

– Что, не нагулялась еще? – Наталья Геннадьевна тоже встала, опираясь на стол. Поля не сводила глаз с телевизора, и мне захотелось схватить пульт и прибавить громкость, но я не шевелилась, почти не дышала, чувствуя, что горит лицо, то ли от вина, то ли…

– Наташа, не начинай.

– Хорошо устроилась, ничего не скажешь. Москвичка, видите ли. – Наталья Геннадьевна не повышала голос, наверное, не хотела пугать Полю или стеснялась кричать при мне, но заткнуться она уже не могла. – Раз в год является, и то шляется где-то целыми днями. А мне с ребенком сидеть.

– Мама, пожалуйста… – Слово «мама» прозвучало неожиданно, как-то совсем отчаянно.

– С твоим ребенком, между прочим.

Что? Я ничего не понимала. Я смотрела на Лесю и ничего не понимала. Она молчала. Ей нечего было сказать. Глаза то ли болотного, то ли цвета хаки будто подернулись тонкой водяной завесой, какая бывает из-за противного моросящего дождя. Но Леся не заплакала, даже не отвернулась. Наталья Геннадьевна тоже молчала. Плюхнулась обратно на стул и вытряхнула остатки вина в кружку.

Твой ребенок.

Леся подошла к Поле, подула на пушистую голову, похожую на одуванчик. Я видела, как дрожит ее подбородок, но Леся, черт бы ее побрал, смогла улыбнуться и спросила:

– Чем займемся сегодня, Пинки?

Поля машинально ответила, не отрываясь от телевизора:

– Попробуем завоевать мир…

– Да, правильно. Где твоя косынка? Пойдем кататься на качелях.

Поля закивала, так часто-часто, что я вспомнила механическую курочку, которая была у меня в детстве и так же забавно кивала, если завести ее ключом.

Леся ни разу не взглянула на меня. Мы молча спустились, вышли из подъезда. Спрятавшись за шляпой и зеркальными очками, Леся зажала зубами сигарету и щелкала зажигалкой, которая никак не хотела загораться. Ее руки тряслись. На детской площадке две девчушки в одинаковых панамках рисовали мелом на плавящемся от жары черном асфальте летающую тарелку. Их мамы болтали в тени под каштаном. Поля побежала вприпрыжку к качелям.

– Леся, толкай!

Поля тоже называла мать по имени. Леся засунула незажженную сигарету обратно в пачку и подтолкнула качели.

– Выше!

Леся толкнула еще раз, сильно, со всей дури. Поля взвизгнула, то ли от страха, то ли от восторга.

– Что ты там говорила про добровольное вымирание человечества? – Я решилась первой нарушить молчание.

Леся усмехнулась:

– Как видишь, миссию я провалила.

Наконец она взглянула на меня, по крайней мере, в ее очках я увидела свое отражение.

– Я не хотела тебе врать.

– Но говорить правду ты тоже не хотела?

– Не хотела.

– Понимаю, мы же просто соседи.

Я все-таки сказала это. Вслух. Прозвучало по-детски, я почувствовала, как щеки снова теплеют. Я могла бы бросить ее здесь, на детской площадке, и сбежать, но Леся остановила:

– Расскажу.

На домашнее обучение Лесю перевели не из-за проблем со здоровьем. И больницу она выдумала вместо роддома. Ей было шестнадцать. Я ждала, что она расскажет о насилии, о боли, о чем угодно, но не о любви. А она рассказала о любви. Первой, легкомысленной, идиотской, но все-таки любви. Парень был старше на год, нежный и лопоухий, дурак дураком.

– Помню, как ломал ветки сирени, мокрые после дождя. Мы выискивали цветки с пятью лепестками и жевали, делая вид, что не горько. Я загадывала поскорее свалить из этого города, а он – чтобы мы никогда не расставались.

Жениться хотел, в десятом классе. Не все они сволочи, Варя, ты не думай. Отговорили. Для аборта слишком поздно оказалось. Родители его испугались, свалили куда подальше, а Наталья Геннадьевна ребенка отдавать запретила, сказала, что сама воспитает.

– Младенец болотом пах, – проговорила Леся. – Мне не понравилось. Говорят, дети молоком пахнут или сразу Johnson's Baby, а мой – болотом. Знаешь, я ее на руки долго взять боялась, думала, уроню, а папа все с ней носился, отпустить не мог. Шутил, что на него поле ее магнитное действует, притягивает. Имя он придумал, да.

Мать забывалась, называла Полю младшей дочерью. Папа хорошо тогда начал зарабатывать, через год отправил Лесю учиться в Москву. Подростковой беременности будто и не было. Родители позволили Лесе просто жить дальше.

– После папиной смерти мать начала выпивать, – сказала Леся. – Когда выпьет, злится на меня.

– А этот парень?..

– Игорь. Учится в меде, в другом городе. Надеется, что устроится на работу и заберет нас с Полей жить к себе. Смешной. Шлет мне смски. Вот, смотри, прислал сегодня: «С днюхой!» – и смайлик.

– Ты его больше не любишь?

– Никогда не любила, если честно. Ну, по-настоящему. Влюбленность и любовь – не одно и то же. Как там было про «полет стрижа»? – засмеялась Леся. К ней возвращалось ее обычное настроение.

– А того, на первом курсе?

– Знаешь, как переводится «Curiosity killed the cat»?

– Что-то про убийство кошек.

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, – Леся вдруг легонько, но больно ущипнула меня за нос. – Про тебя поговорка, между прочим, Варенька!

Варенька. В голове крутилась строчка из песни группы Keane:

Why do you laugh

When I know that you hurt inside?[28]

– И вообще, – сказала Леся, – у меня, между прочим, все еще день рождения! И я хочу мороженого. И на карусель. И еще мороженого.

– Нет, только не это…

мама: когда домой собираешься?

– С кем ты все время переписываешься? – спросила Леся, и вдруг я услышала в ее тоне, вроде как всегда шутливом, язвительном, новые нотки, будто ей правда было до меня дело, будто она ревновала. Или мне так только казалось.

– Curiosity killed the cat, – ответила я.

– Схватываешь на лету. Садись, пять.

Шоколадное, потом клубничное – Леся не шутила про «еще мороженое». Сладкая вата была размером с По́лину голову, но та торжественно несла ее перед собой, как розовый факел, обрывала волокнистые ошметки и отправляла в рот один за другим. Сладкоежки. Так странно было смотреть на них теперь: мать и дочь. Едва ли я осознавала до конца. Мать и дочь.

Липкие пальцы отмывали в фонтане, пахнущем хлоркой, – его облепила детвора, спасаясь от пекла. Купаться было запрещено, но они скидывали обувь и мочили ноги, чтобы охладиться. Вокруг бегали мальчишки с водяными пистолетами. Леся зачерпнула ладонью воду, хотела брызнуть в меня, но не рассчитала и попала в проходящую мимо старушку, которая держала газету над головой, прячась от солнца. Газета промокла, Леся долго извинялась, притворяясь, что не понимает по-русски, мы убежали оттуда, смеясь, в тень, под сосны.

Я задыхалась от горячего воздуха, пыталась не поднимать руки, чтобы не демонстрировать два темных пятна пота под мышками. Мы придумали игру: представляли парк зимой, заснеженным, с застывшими во льду аттракционами, следами птичьих лап на белом полотне. Мутное солнце, будто смотришь на него через немытое стекло, холодное и безобидное. Припорошенные пушистым снегом каштаны. Леся говорила, если повторять про себя: «Мне холодно, мне холодно», то и вправду можешь замерзнуть. Я почти поверила в прозрачный студеный воздух, в мальчишек на спортивной площадке, что забрасывают в баскетбольные корзины снежки, в корочку льда на лужах, которая хрустит, как картофельные чипсы, когда разбиваешь ее каблуком, а потом меня снова обдало жаром – я вспомнила колючую красную шапку с зеленым помпоном. В ней я была похожа на клубнику. Под шапкой потела и чесалась голова. Леся сказала, что я проиграла.

А потом она взглянула на меня весело и спросила:

– На какой щеке ресница?

– На левой.

– Правильно, – Леся легонько коснулась кожи и протянула мне упавшую ресницу на подушечке пальца.

Я хотела ее сдуть, но Леся сказала:

– Сначала загадай желание.

Под бой новогодних курантов, или когда на часах было 21:21, или когда первый раз в году я ела клубнику, или когда в школьной раздевалке, переобуваясь в сменку, я оказывалась на лавочке между двумя Настями я загадывала одно и то же желание. Но я больше не была одна. Поэтому я подумала о какой-то глупости вроде: пусть у всех все будет хорошо – и подула.

Леся захотела на автодром, но туда пускали детей от пяти лет, тогда мы решили купить билет на паровозик и отправились искать кассу.

Для тесной, раскаленной на солнце будки, обшитой металлическими пластинами, кассирша была слишком велика, как Алиса, которая приложилась к очередной бутылке и нечаянно разбухла, выдавив окна кроличьего домика локтями. Только у кассирши было всего одно окошко, крохотное и застекленное. Через него выдавались счастливые билеты в липкие от сладкой ваты ручонки. Точно счастливые, можно даже не складывать цифры на номерах – билеты давали законное право на пять минут забвения.

Леся вслух заметила, что буква К над окошком стерлась, но кассирше так даже больше нравилось:

– Фильм был, «Асса», вы, наверное, не знаете. Молодежь сейчас такое и не смотрит. Вам бы только стрелялки, да чтоб крови побольше. А там, между прочим, этот… как его… – Она щелкнула пальцами. – Цой снимался. И песню еще пели эту… Сейчас…

Кассирша прикрыла глаза и продемонстрировала лиловые тени, скатавшиеся в складках век. Потянула музыкально «м-м-м», будто настраивая инструмент, и пропела неожиданно низко:

– Под небом голубым… Есть город золотой…

Не жизнь, а гребаный мюзикл.

– Нам на паровозик, – Леся бесцеремонно оборвала концерт, и кассирша открыла глаза, ничуть не смутившись. – Два взрослых и один детский, пожалуйста.

– Какой еще взрослый? Вы туда не поместитесь, – сказала кассирша и добавила: – Не хочу сказать, что вы толстая или что-то в этом роде… Но паровозик только для детей.

Леся взглянула на Полю.

– Поедешь сама?

Поля замотала головой и на всякий случай покрепче сжала ее руку.

– Без меня отказывается, – пожала плечами Леся.

– Паровозик для детей, – строго повторила кассирша. – Всю жизнь, что ли, за мамину юбку держаться будет?

Леся поджала губы, на ней и правда была цветастая плиссированная юбка в пол.

Несправедливо. Мне тоже хотелось на паровозик. Как в детстве.

Мартышка в синем костюме машиниста примостилась на поддельной дымовой трубе. Золоченые пуговицы отражают вспыхнувшие сигнальные огни. Другие мамы машут детям, будто прощаются навсегда, но моя не машет, смотрит куда-то мимо меня. Я нетерпеливо ерзаю на жестком сиденье, вцепившись в залапанный металлический поручень. На запястье потускневший неоновый браслет – такие продают на дне города, их еще нужно ломать, чтобы светились. Мне шесть. Ладошки потеют. Я верю в уродливых пластмассовых животных, мимо которых плетется паровозик по кругу. Мне шесть, и можно не замечать облезлую краску на морде зебры – выглядит так, будто ей подбили глаз, – не замечать, что рядом со львом работники аттракциона посадили кенгуру – география, пятый класс, неужели так сложно? – не замечать, что у слона на боку несмываемым маркером кто-то нарисовал слона поменьше – толстый хобот и два круглых уха, – так мне кажется, мне шесть, и я мало что смыслю в анатомии. Паровозик везет меня по диким джунглям, и я доверяю ему. Положенные на забвение минуты тянутся долго, но все же заканчиваются. В следующий раз, когда мы придем в парк, я буду просить билет на паровозик и снова надеяться, что он увезет меня далеко-далеко и уже не вернет обратно.

– Чего задумалась?

Варежку разинула.

– Ничего…

– Может, прокатимся на чертовом колесе? – спросила Леся, изучая описания аттракционов на стенде рядом с кассой. – Со взрослыми детей пускают от трех лет.

– Что-то не хочется…

– Ну, пожа-а-алуйста. Ты когда-нибудь видела наш городишко с высоты птичьего полета? Не хочешь заглянуть за его границы?

Древний человек, больше похожий на обезьяну, лазал по деревьям, цепляясь длинными мозолистыми пальцами за лианы, и повторял про себя: «Только не смотри вниз, только не смотри вниз». Спустя тысячелетия я все еще чувствую его страх.

Откровенность за откровенность. Придется признаться.

– Я боюсь высоты.

– Почему?

Земля лопается, трещины расползаются стремительными змеями. Черные провалы щерятся, как бездонные пасти подземных чудовищ. Ты стоишь над обрывом. Ноги скользят, выбивая камни, не удержаться, не спастись, ты падаешь в пропасть…

– Потому что…

– Не оборачивайся! – перебила меня Леся, глядя на что-то за моей спиной.

– Чего?

– К нам идет огромный белый заяц! Банни мэн!

Черт. Я совсем про него забыла. Мягкое и мохнатое навалилось на меня сзади и сжало в объятиях. Я пихнула его локтем в бок, но вряд ли он почувствовал удар через толстый поролоновый слой костюма.

– Ты что себе позволяешь! – воскликнула Леся и бросилась разжимать заячьи лапы.

Заяц, не ожидавший такого отпора, тут же отпустил меня, но Леся толкнула его в пушистую грудь. В рейтинге самых нелепых вещей в моей жизни на втором месте всегда будет сцена, где я спасаю огромного белого зайца от Лесиных кулаков.

– Леся, это Артем! – Я встала между ними.

Поля спряталась за мать и испуганно глядела на зайца, который стягивает с себя голову. Хорошо, что она не смотрела «Донни Дарко».

– Вы чего? – воскликнул Артем, встряхивая взмокшей белобрысой башкой. – Я же пошутил…

– Артем, это Леся. Моя… соседка. И Поля.

– Ненормальная, – пробормотал Артем.

– Еще раз ее тронешь… – Леся спустила очки на кончик носа и сощурилась.

Внутри меня что-то едва заметно дрогнуло, будто мелкий камушек ударился о солнечное сплетение, и по телу, как по воде, разошлись круги.

– Ирландцы, между прочим, верили, что зайцев стоит побивать камнями. Время от времени, – проговорила Леся. – А во мне есть немного ирландской крови…

– Гринписа на вас нет, – возмутился Артем.

– Зайцев-то за что? – спросила я.

– А в них ведьмы превращались!

– И мне приятно познакомиться, – проговорил Артем и почесал мохнатой лапой нос, который с прошлого раза заметно побелел.

Леся снизошла до улыбки, не магазинно-диванной, но вполне вежливой. Артем скривил губы в ответ и повернулся ко мне.

– Ты пропала куда-то. – Он посмотрел на меня с упреком, будто мы только и делали, что целыми днями проводили время вместе. Мы виделись дважды, и после первой встречи мне еще неделю снились кошмары. – Сбежала тогда… А я камеру, кстати, купил. JVC, правда, не соньку. Помнишь, про клип говорил?.. Не передумала?

– Не передумала.

– Клип? – заинтересовалась Леся.

– О, а что, если я вас вдвоем поснимаю? – предложил Артем. – Вы на девчонок из «Тату» похожи, рыженькая и черненькая.

Очень смешно. Нет, спасибо.

– Может, все-таки на «ВИА Гру»? – спросила Леся. – Будешь нашей третьей? А то блондинки не хватает…

Снова тот злобный взгляд исподлобья, который достался тогда в магазине бедной Валери. Но Леся только усмехнулась и пропела, покачивая бедрами, отчего юбка на ней заколыхалась:

– У-у-у, биология, анатомия, и хотелось бы, но нельзя!

Ничего не стеснялась.

Артем не стал отвечать, сделал вид, что Леси здесь просто нет, и обратился ко мне:

– Ну чего ты отказываешься… Я уже и трек нашел подходящий, давай пришлю?

Личной почты у меня не было, поэтому я продиктовала мамину, лишь бы отвязался.

– Только стихи не присылай, зайчик, а то мамочка будет недовольна… – смеялась Леся. Артем, казалось, был готов ее убить.

Ему пора было возвращаться к работе – зайчику приходилось зазывать посетителей парка в комнату страха, потому что сотрудник в полосатом свитере Фредди Крюгера валялся дома с температурой. Прежде чем нахлобучить голову с выпученными мультяшными глазами обратно, Артем неуверенно взглянул на меня своими собственными, выцветшими на солнце, и попросил номер.

– Может, в кино как-нибудь сходим? – произнес он уже откуда-то из глубин заячьей тушки.

Лесе наверняка было трудно удержаться от комментария, но она промолчала. Возможно, не придумала ничего достаточно остроумного.

Артем неловко ткнул меня в плечо лапой и помахал Поле, но та давно потеряла к ростовой кукле интерес, сидела на корточках и рисовала палочкой в пыли. Когда Артем ушел, переваливаясь с ноги на ногу, больше похожий на неуклюжего пингвина, чем на зайца, Лесю уже было не остановить:

– Кажется, у кого-то намечается свидание!

– Когда кажется, креститься надо, – ответила я по-маминому. – Никуда я с ним не пойду…

– Почему? Не Джаред Лето, конечно… Вполне симпатичный. Учитывая, что я не видела его ниже головы.

– Ничего интересного, – сказала я. – Попа с два кулачка.

– И все же…

– Not my type[29].

– Да? И кто же your type?

Сердце дернулось, будто упругий теннисный мяч, который кто-то с размаху отбил ракеткой. Но в кармане джинсов спасительно пискнул телефон.

мама: еще гуляешь? купи аспирин на обратном пути

– Мне надо домой, – сказала я.

– Что-то случилось? Мы пойдем с тобой…

– Не стоит, все нормально. – Я изобразила улыбку, будто правда все было нормально.

Нет, не было.

Я встаю на носочки, чтобы дотянуться до верхней полки. Не выходит. Подвигаю стул, осторожно, чтобы мама не услышала. Свет настольной лампы освещает книжный шкаф, заставленный сказками и детскими энциклопедиями. Мне девять. До появления Мальчика, который выжил, на моей полке еще года два, я пока ничего о нем не знаю. Здесь еще жмутся друг к другу зачитанная «Алиса», пассажиры «Голубой стрелы», замызганный библиотечный «Том Сойер», «Мифы и легенды Древней Греции», детская Библия с синей обложкой – в ней я любила рассматривать красочные картинки, особенно мне нравилась та, на которой были изображены вместе хищники и травоядные. Может, работники парка аттракционов, когда строили железную дорогу для детского паровозика, поместили кенгуру рядом со львом, пытаясь воссоздать рай?

Рука тянется к верхней полке. Запретной полке. На ней, строгими черными корешками вперед, стоит Настоящая Взрослая Литература. Никто не запрещал мне ее читать, никто не говорил, что это книги для взрослых, а не для детей, что мне еще рано. Если бы это было так, наверняка этих книг не было бы в моей комнате. Не знаю, с чего вдруг я вбила себе в голову, что мне нельзя их читать. Потому что они стояли на самой верхней полке? Как бы то ни было, мне казалось, что я делаю что-то недозволенное.

Проверив, что мама уже спит и одеяло едва заметно приподнимается на ее груди, я добираюсь до верхней полки, чтобы снять с нее вожделенную Первую Настоящую Взрослую Книгу. «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте. «Пф-ф, ну какая же это взрослая книга, я тебя умоляю! – сказала бы Леся. – Они с мистером Рочестером и не поцеловались толком ни разу». Да, да… Но я прятала ее под кроватью, перечитывала по ночам и долго никому не признавалась.

Мне девять. Мистер Рочестер, таинственный, гордый, саркастичный и резкий, определенно в моем вкусе. И я представляю, что, когда вырасту, выйду за него замуж. Да, я уверена.

Ночью, после нашей прогулки в парке, я лежала в темноте с открытыми глазами. Экран телефона вспыхивал и гас, вспыхивал и гас, озаряя потолок голубым светом.

blackheart: я съела три мороженых. три!

blackheart: meanwhile мать прикончила второй пакет изабеллы

blackheart: минутка английского. знаешь, как будет «чертово колесо»?

blackheart: ау! ты уже спишь?

blackheart: кстати:)

blackheart: мы не просто соседи

Глава 9. What I've Done

Когда львица ложится на землю и лев подходит сзади, мама говорит: «Это неинтересно» – и нажимает на кнопку Fast Forward. По экрану пробегают рваные полосы, лев в ускоренной съемке забирается на львицу, его хвост забавно подрагивает. Львица неподвижна, но когда самец сжимает зубы на ее холке, она открывает пасть в немом рыке и переворачивается на спину, сбрасывая с себя тушу. Мама жмет на Play. Я не задаю вопросов. Мы лежим на узком одноместном диване, я упираюсь макушкой в мамину подмышку. Сбрасываю ногами колючее шерстяное одеяло, которое она натягивает на нас, потому что всегда мерзнет. Мы пересматриваем фильм уже третий или четвертый раз – выбор невелик: океаны, обезьяны или львы, – и всегда происходит одно и то же – мама пропускает сцену, а я демонстративно зеваю, будто мне правда неинтересно. Мне десять, и мне, разумеется, интересно, но я боюсь, что мама не захочет больше смотреть со мной фильмы. Мама не догадывается, что, когда она уходит на работу и оставляет меня одну, я перематываю кассету на девятнадцатую минуту и смотрю, как лев наваливается на львицу, и пытаюсь понять зачем. Дикторский голос поверх английской дорожки что-то невнятно говорит про брачные игры, и я делаю вывод, что лев сверху, а значит, победил в игре. Я всегда заметаю следы – перематываю пленку в конец, на то место, где мы в последний раз остановили запись.

vareshka: привет

artem90: ого

vareshka: что в кино идет?

artem90::)))

artem90: трансформеры

artem90: норм?

vareshka: без разницы

В кинотеатре я всегда садилась на первые ряды – очки на минус три при зрении минус шесть. Но Артем поднялся выше и развалился в кресле на самом последнем ряду. Ну, конечно. Места для поцелуев.

– Кто же your type?

– Брюнеты.

Попкорн вонял прогорклым маслом, я подумала, что, если съем сейчас хоть одно зернышко, меня стошнит. Надо было купить воды, во рту пересохло и хотелось пить, но пока я гадала, успею ли спуститься в буфет, огоньки, подсвечивающие ступени, начали медленно гаснуть. Кондиционер в зале работал на полную мощность, и в первые минуты после уличной жары было даже приятно, но уже скоро я остыла и замерзла. Положила ладони под бедра, чтобы согреться и чтобы не класть руки на подлокотники. Мне не хотелось, чтобы мы случайно соприкоснулись.

Шли бесконечные трейлеры. Какая-то парочка впереди нас присосалась друг к другу и не отлипала уже минут пять. На соседнем кресле мужик открутил крышку бутылки, кола внутри зашипела, вспенилась и хлынула на его шорты и мои кеды. Мужик громко выругался, но даже не извинился. Подошвы теперь липли к полу. Фильм никак не начинался, а Артем уже почти доел попкорн и шумно встряхивал ведерком, проверяя, осталось ли еще что-то на дне. К его невидимой щетине прицепились крошки, но мне не хотелось ничего говорить, тем более не хотелось дотрагиваться до него. Сидеть рядом тоже не хотелось. Я не понимала, зачем вообще ему написала. Ладно, понимала.

– Кто же your type?

– Джонни Депп. Например.

Я никак не могла вникнуть в происходящее на экране. Военные, взрывы, тачки, Меган Фокс, десептиконы, автоботы. Пожалуй, на Меган Фокс я включалась в действие, но Артем наклонялся ко мне и шептал в ухо что-то про операторскую работу и спецэффекты или про то, что Меган Фокс – горячая штучка, и я снова теряла нить повествования. Артем смотрел кино чуть ли не с открытым ртом. Украдкой я поглядывала на него, на всполохи света на его лице, белые ресницы и крошки от попкорна на подбородке. Неизменную кепку Артем повесил на колено, и она пару раз свалилась на пол, когда он подпрыгнул на кресле от восторга.

Мне хотелось в туалет.

– Сколько идет фильм? – спросила я шепотом.

– Часа два, – пожал плечами Артем.

Если быть точнее, два часа и двадцать четыре минуты. Из всех фильмов в кинотеатре мы выбрали тот, что идет два гребаных часа и двадцать четыре гребаные минуты. Ладони онемели, я осторожно вытащила их из-под себя и положила руку на подлокотник. На экране какой-то мужик, видимо, отец, колотил в дверь комнаты героя и кричал:

– Почему ты закрылся? Ты же знаешь правила, двери должны быть открыты!

По-моему, сценарий писала мама. Дверь должна быть открыта, Варя. Родители вламывались в комнату сына с фонариком и бейсбольной битой – не знаю почему, я все прослушала, – но потом киношная мать вдруг заверещала:

– Ты что, мастурбировал?

В зале раздались смешки. Артем хохотнул в голос, не стесняясь, и посмотрел на меня. Я скривила рот, изображая улыбку, для убедительности закатила глаза. Артем положил ладонь на мою руку.

Лев взбирается на самку. Ладонь была мягкая и влажная, будто рыбья тушка, липкая от сладкого попкорна. Обкусанные до мяса ногти. Тошнота подступила к горлу, я сглотнула, заерзала в кресле.

Мне должно нравиться? Почему мне не нравится? Итак, я умру в одиночестве. Как баба Шура. И меня найдут через месяц после смерти. В прошлом году соседку над нами нашли мертвой в ее собственной квартире спустя три недели после того, как она упала и ударилась головой о край стола. Жильцы почувствовали запашок. Бабу Шуру называли кошатницей, хоть у нее никогда не водилось кошек. Каждое утро она высовывалась из окна и звала:

– Рыжик! Рыжик! Кис-кис-кис!

А потом начинала вопить на весь двор:

– Не трогай кота! Оставь кота, паразит!

Баба Шура отгоняла невидимого живодера от невидимого кота, а я над ней посмеивалась. Приходилось закрывать форточку, чтобы заглушить ее крики, которые могли продолжаться полчаса. Поздней осенью кто-то из соседей заметил, что «Рыжик! Рыжик!» больше не слышно, но решили, что ей просто стало холодно высовывать нос наружу, а потом в подъезде появился запах. Мы редко в обычной жизни сталкиваемся с подобными запахами, но, как только чувствуем его, сразу понимаем, что произошло. Говорили, окно в комнату было распахнуто, и бабу Шуру заносило первым снегом. Как только затопили батареи, она подтаяла и начала пахнуть.

А ведь когда-то баба Шура была конопатой Санькой с двумя косичками, ходила в кино с мальчишкой, но, когда он положил свою теплую ладонь на ее руку, она испугалась и убежала. Так она и умерла в одиночестве.

Аккуратно, миллиметр за миллиметром, моя рука сползала вниз, высвобождаясь. Мне показалось невежливым выдернуть ее резко, одним движением. Оскалиться, как львица. У Артема зачесался нос, и я быстро спрятала ладони между коленей. Боль внизу живота была похожа на тяжелую, разбухшую от воды тряпку. Я сидела, пытаясь не шевелиться. Попросить мужчину в мокрых от колы шортах меня пропустить, поднять целый ряд, извиниться шепотом по меньшей мере пятнадцать раз, не отдавить случайно чью-то ногу, подсветить фонариком ступеньки – еще ладно, но я стеснялась сказать Артему, что мне нужно в туалет. Мне просто хотелось, чтобы кто-то нажал на кнопку Fast Forward и перемотал на конец фильма, а еще лучше – сразу на конец сегодняшнего дня. Зал смеялся, Артем еще что-то говорил, но я смотрела в одну точку на экране и думала: быстрее, быстрее, быстрее. Погони, взрывы, разрушения, битвы, снова взрывы. Бессмыслица. Еще пять минут, и все закончится.

А потом я услышала знакомую музыку. Меган Фокс целовала парня, лежа на капоте желтой машины, гигантский робот толкал пафосную речь на фоне закатного неба, но через его слова, через всю эту двухчасовую муть какого-то черта прорывались удары по клавишам пианино, которые я узнала бы и с одной ноты.

– Я – Оптимус Прайм, и я обращаюсь ко всем выжившим автоботам, укрывшимся среди звезд. Мы здесь. Мы ждем.

Пауза. Затемнение. И знакомый голос взрывается в хриплом крике: «What I've Done».

Титры.

Артем поворачивается ко мне:

– Ку-у-ул, правда?

В зале еще темно, но в тусклом отблеске от экрана, на котором вспыхивают титры, он видит, что у меня слезятся глаза, наверняка думает, от восторга, наклоняется ко мне, обдает запахом прогорклого масла и, как в замедленной съемке, тянется поцеловать. Я вскакиваю, опрокидываю пустое ведерко из-под попкорна между нашими креслами, пробираюсь к проходу, наступая кому-то на ноги, толкаясь, не извиняясь, по ступенькам вниз, к спасительному красному сиянию таблички «Выход», наваливаюсь всем весом на тяжелую дверь, бегу по коридору. Чьи-то сильные руки будто скручивают мокрую тряпку внизу живота. Закрываюсь в кабинке туалета. Отираю слезы, выступившие на глаза. В голове Честер поет «What I've Done», и вместе с его голосом я слышу ее голос, ее чертов голос, срывающийся на крик, она тоже поет в моей голове. Что со мной не так. Что со мной не так. Что со мной не так.

artem90: ты где?

artem90: ты в порядке?

artem90: вааарь

artem90::(((

artem90: ладно, я понял

artem90: напиши мне, ok?

На опущенной крышке унитаза я просидела почти час, задыхаясь от освежителя для воздуха с ароматом сирени. Боялась, что Артем где-то неподалеку поджидает меня и мне придется с ним говорить. Я уперлась лбом в пластиковую дверь, которую постоянно кто-то дергал с той стороны, и уговаривала себя выйти. Слышала, как пищал телефон в заднем кармане. Мама меня убьет.

– Я писала тебе. Почему ты не отвечала на сообщения?

На экране телевизора мельтешила реклама: смазливый парень сунул в рот жвачку, и первая же попавшаяся женщина набросилась на него со слюнявым поцелуем. Интересно, как можно целоваться, когда во рту жвачка?

Перед мамой стоял тазик зеленого крыжовника. Мама легонько брала пальцами по одной ягоде и прокалывала ее несколько раз толстой иголкой. Иголка в ее руках дрожала.

Батарейка села. Беззвучный режим. Забыла телефон дома. Потеряла. Из всех возможных вариантов я выбрала ответить правду. Была на свидании.

– Кто же your type?

– Мне нравятся мальчики. Я же нормальная.

Крыжовник нужно держать мягко, осторожно, но мама со всей силы сдавила ягоду, и она лопнула у нее в руках. Мама сорвалась, заглушая вопли телевизора. Пропадает, мать не жалеет, по свиданкам шляется, пока мать с ума сходит, знает же, как мать переживает, вырастила на свою голову, ни стыда ни совести… Если долго не сводить взгляд с одной точки на мамином халате, начинало казаться, что тканые инфузории медленно ползут. Мне почти удалось провалиться в глубину рисунка, увидеть в узорах скрытую картинку. Иголка соскочила и проколола палец, но мама стерпела, не вскрикнула, только выдохнула и приложила руку к губам.

Я выдвинула нижний ящик кухонного шкафа. Из-под спичечных коробков, канцелярских резинок, крышек для закатки я выудила старенькую толстую тетрадь, куда мама записывала рецепты. Пожелтевшая страничка с рецептом заварного крема была отмечена, как закладкой, пластырем.

Мама как-то по-детски доверчиво протянула проколотый палец, но продолжила ругаться. По привычке она переключилась на проклятия в адрес мужиков.

– Может, мне с девочками встречаться? – проговорила я.

– Только попробуй. На одну ногу наступлю, за другую дерну.

Ночь. Дверь закрыта – плевать, что нельзя. Окна настежь, но все равно нечем дышать. Приторный запах варенья из крыжовника, которое в тазике под газетой остывает на плите. Я научилась плакать тихо. Если стискивать в зубах край подушки, мама не услышит. Наволочка мокрая с обеих сторон. Икота уже перестала. Включаю телефон – Артем в сети. Перечитываю последнее сообщение.

artem90: варь, ты мне правда нравишься

Бред. Закрываю глаза.

Сколько бы вариантов ответа на вопрос я мысленно ни перебирала, есть только один.

– Кто же your type?

– Ты знаешь.

Глава 10. Катастрофически

Вода отступает, обнажая морское дно, будто пьяная школьница на дискотеке вдруг задирает юбку – весело, конечно, но как-то неловко. На солнце бликует чешуя оставшихся на камнях рыб. Дети носятся по берегу, с восторгом хватают скользкие, бьющиеся в агонии тушки. Взрослые не обращают внимания на отлив.

Что-то здесь не так.

Чего-то не хватает. Чего-то важного. Похоже на чувство, когда ты выходишь из дома и думаешь, что забыл какую-то вещь, но никак не можешь вспомнить какую.

Я смотрю на небо и догадываюсь. Чайки. Их нет.

Но есть она. На горизонте, далеко в море. Нежная седовласая волна, которая скоро укроет меня, клюнув в макушку последним поцелуем перед сном. Кто-то кричит.

Не могу пошевелиться. В книжках пишут: «У нее внутри все похолодело», но никогда не объясняют, что это значит. Может быть, потому, что авторы никогда не испытывали того первобытного страха, который будто окутывает внутренности колючим шерстяным одеялом, царапает по ребрам, как по прутьям клетки, пытаясь вырваться наружу протяжным криком. Я не чувствую холода внутри. Вкус соли на губах и жар. Волна, неожиданно горячая, почти кипящая, накатывает на меня, выплескивается… Вода выплескивается из-под холодильника на нашей кухне, бьет фонтаном, сбивает меня с ног. Я пытаюсь вдохнуть, но захлебываюсь. Начинаю тонуть…

Ткать, ткацкий станок, толпа, тонуть.

«Тонуть. Тонуть во сне – предвещает несчастный случай».

– Я выдумываю что-нибудь страшное, какой-нибудь несчастный случай, например, как мама поскальзывается в ванне, ударяется головой о край и лежит без сознания, пока вода наполняет ее легкие… Я как будто тренируюсь… закаляюсь перед тем, как это произойдет на самом деле. Ну, в смысле, не именно в ванной, а вообще. Может быть, так легче будет пережить потерю.

Мы сидели на узкой тонкой подстилке на камнях, нагретых солнцем, и смотрели на море. Волны пенились, как газировка, набегали на берег, едва касаясь наших босых ног.

– Знаешь, разлука бывает хуже смерти, – проговорила Леся.

Ее губы были перепачканы красным – между нами лежало развороченное нутро истекающего сахарной кровью арбуза, который мы запеленали в пакет. Под целлофаном ползала оса. В очереди к грузовику, что ломился от тяжеленных арбузов, я вдруг поняла – лето почти прошло. Арбузы всегда появлялись как последняя летняя нота, чтобы подсластить горькую пилюлю грядущей осени. Продавец с бородой, похожей на потрепанную металлическую губку, щелкал по полосатым бокам и внимательно прислушивался, в шутку прикладывая палец к губам, пока Леся в очередной раз делала вид, что говорит только по-английски. Продавец, демонстрируя зубастую улыбку, сделал треугольный надрез и протянул Лесе ломоть, чтобы она попробовала прямо с его рук. Немытых, конечно же, подумала я. От удовольствия продавец даже высунул кончик языка. Леся наклонилась, придерживая шляпу, откусила, сок потек по подбородку.

– Sweet?[30] – Продавец, кажется, с трудом извлек из памяти английское слово.

– Да понимает она по-русски, – не вытерпела я.

Продавец был недоволен, что его разыграли какие-то девчонки, и задрал цену вдвое. Леся, обнимая пузатый арбуз, протянула:

– Ну ты чего все портишь, зануда?

А я могла думать только о том, что лето пройдет и ее здесь больше не будет.

Лето и правда почти что закончилось – Карина возвращалась из Гюмри.

k@rinka: дочитала!!! Каренина – дура.

И стала бы я так из-за мужиков убиваться! Мужики и мизинца нашего не стоят. Так ма говорит

vareshka: а женщины?

k@rinka: а что женщины?

vareshka: из-за них стоит убиваться?

k@rinka: Варь, ты нормальная?

k@rinka: мы с ма идем на следующей неделе за тетрадками и всем таким к школе, пойдешь с нами?

Полупустой тюбик с солнцезащитным кремом смешно фыркнул, выплюнул на Лесину ладонь белый ошметок, она размазала его по ногам, по-рекламному блестящим. Я думала, Леся попросит меня намазать ей спину, но она не попросила – накинула на плечи полотенце.

Леся скучала по Москве, считала дни до отъезда. А мне хотелось, чтобы кто-нибудь нажал на кнопку Pause.

– Что будет, когда ты уедешь? – спросила Леся, будто читала мои мысли, только почему-то говорила от моего имени.

– Куда?

– Куда-нибудь. Не думала об этом?

На фальшивом паровозике в пластмассовые джунгли. Думала. Каждый день.

– Допустим, в Москву, – добавила Леся.

Если бы я сказала правду… Если бы я сказала: «Мама проверяет каждый час, жива ли я». Если бы я сказала: «Мама хочет, чтобы я осталась с ней». Если бы я сказала: «Мама никогда меня не отпустит». Если бы я сказала, она бы поверила?

Холодильник, забитый лекарствами, гора таблеток на прикроватной тумбочке, стопка зеленых тетрадей с толпящимися цифрами в столбик, рюмка с валерьянкой, оставленная на видном месте, темная россыпь родинок на спине, которые вот-вот превратятся в меланому… Нет, мама, ты не умрешь, это просто родинка.

Древние греки воображали ад ледяным. Литература, шестой класс, легенды и мифы. Деметра, покровительница земледелия, долго искала свою дочь Персефону, которую похитил Аид, бог подземного царства мертвых. Из-за материнской печали опустели плодородные земли, засохли виноградники, на деревьях скорчились листья, изможденные солнцем, сгнили цветы. Люди умирали от голода. Для грека зима что наше обычное засушливое лето. На Олимпе после короткого совещания было условлено, что ради спасения человечества Персефона должна каждую весну возвращаться к Деметре и оставаться с ней жить на полгода. Миф вроде бы заканчивается хеппи-эндом, а мне хочется поднять руку и спросить: «А что, если Персефона не хотела возвращаться?» В ее аду хотя бы было прохладно.

– В Москву… Ну и зачем? – проговорила я. – Кто меня там ждет… Учиться? У меня нет никаких талантов…

– Я не верю в талант. Люди путают понятия «талант» и «страсть». Ты можешь представить хоть одного талантливого пианиста, который искренне ненавидит пианино?

А что, если он бьет по клавишам, вымещая боль?

– Пожалуй, могу.

– Ну да, ты же можешь представить все что угодно… К чему у тебя страсть, Варвара? Passion? Что ты любила в детстве?

– Смотреть документальные фильмы про животных. Мне кажется, я могла бы часами прятаться где-нибудь в кустах и выжидать, пока не появится… лев, например. И не сожрет меня.

Леся рассмеялась.

– О, да в Москве полно таких вакансий!

«Городской пляж» только звучит романтично. У кромки воды переливались радугой нефтяные пятна, воняло прокисшими от жары водорослями, за спиной грохотала стройка, местечко под жестяным забором занял бездомный. Мы прятались в тени скульптуры русалки, которая выгнула шею и бесстыдно подставляла грудь солнцу – испещренную дождем плоть, со ржавыми подтеками, но такую беззащитную, что хотелось натереть ее кремом от загара. Кому-то вздумалось возложить – другого слова и не подобрать – возложить цветы, хоть это и не памятник. Просто скульптура. Наверное, неудачное свидание не пришла, розы по семьдесят рублей за штуку, да подавись ты! но я воображаю влюбленного Пигмалиона, который бродил по пляжу, пока не отыскал свою Галатею – грудастую русалку, что скорчилась в неестественной позе. На ее животе, обветренном и мозолистом на ощупь, теперь испускал розовый дух букетик за триста пятьдесят.

Сидеть на гальке было больно, пришлось подложить свернутые джинсы. Леся заставила меня их снять почему ты все время носишь джинсы в такую жару? снимай и остаться в купальнике. Обхватив себя за колени, я пыталась спрятать складки жира на животе, прикрывала ладонями ссадины на ногах и комариные укусы. Нелепый купальник кислотного зеленого цвета с розовыми оборками мне выбирала мама еще два года назад, он был уже мал грудь успела вылупиться и впивался в кожу.

Я в твои шестнадцать была кожа да кости.

Не знаю, врала ли мама. Ее детские фотографии не сохранились, ни одной. Приходилось верить на слово. В молодости мама участвовала в местном конкурсе красоты, на котором заняла второе место, и истрепанная черно-белая вырезка из газеты, где за спиной победительницы виднелась мамина рука, – единственное, что уцелело с тех времен. Мама с гордостью показывала гостям снимок, все, конечно же, принимали пышногрудую блондинку на первом плане за нее, мама каждый раз терпеливо объясняла, но мне кажется, она и сама однажды поверила, что смотрит на себя. Возможно, маме тоже хотелось быть кем-то другим…

Леся встала, потирая отпечатки камней на ягодицах, скинула с плеч полотенце и выпрямилась. На ее ногах остались белесые, не впитавшиеся еще полосы крема. Чернильный розовый сад буйно цвел внизу живота, скрывая растяжки после родов. Над краем купальных трусов выступали две острые, как галька под нами, косточки. Анатомия, учебник для десятого класса, подвздошный гребень. Кто бы мог подумать, что случайному сплетению брюшных мышц, сухожилий и выпирающих костей таза можно завидовать.

Воздух толчками, и пульс на три счета-та…

– Я хочу нырнуть с пирса. – Леся кивнула туда, где высилась железная конструкция, с которой «бомбочками» или «солдатиками» ныряли в воду мальчишки. – Идешь?

Я помотала головой.

– Ты когда-нибудь представляла несчастный случай со мной? – спросила она.

– Нет.

Леся сняла шляпу, положила на нее очки. Потом вставила мне в уши оба наушника.

– Я ее нашла, – сказала она.

– Кого?

– Последнюю песню. Ну, ту, что я хотела бы услышать перед смертью.

И она нажала на кнопку Play.

Легким шагом Леся прошлась по пирсу, обернулась и помахала мне рукой. Она хотела, чтобы я на нее смотрела. Леся прыгнула, не колеблясь ни секунды, разбежалась и исчезла в воде.

Да, представляла.

А потом Леся – та Леся, которая всегда смеется, запрокидывая голову назад, не стесняясь обнаженных десен, да кажется, только и делает, что смеется, – сидела передо мной с прямой спиной, притихшая, серьезная.

На кухонном столе стояла немытая кружка «Самой лучшей маме» с кофейной гущей на дне, и я пыталась разглядеть в ней хоть какую-то подсказку.

Мы были в квартире одни. Пару дней назад Леся написала, что мать на выходных свалит на дачу, прихватив с собой Полю. Леся ныла в сообщениях, что сдохнет со скуки одна, позвала позаниматься английским, посмотреть киношку и, может быть, остаться с ночевкой. Я ответила, что мама не разрешит тебе что, ночевать негде? ты что, бездомная? но оказалось, мама уже успела познакомиться с Натальей Геннадьевной, которая как бы между прочим упомянула «всемирный потоп» и испорченный потолок на кухне. Покапало немного, конечно, но сами понимаете – свежая побелка… Мама, видимо, прикинула, что если не может заплатить за ремонт, то отдаст вместо денег меня. Хотя бы на одну ночь.

– Неправильные глаголы, – объявила Леся тему урока, открывая учебник, и добавила: – Неправильные, как вся моя жизнь…

Не знаю, что я там себе навоображала: пижамная вечеринка, заплетание друг другу косичек и какао с маршмеллоу, – я даже не знала, что это, слышала название в американских фильмах, – но точно не ожидала сцепленных рук, дергающегося подбородка и взгляда, от которого хотелось удавиться на месте. Лицо ее было бескровное, такого белого цвета, что кажется, лизнешь и почувствуешь вкус молочного коктейля.

– Ты в порядке? – спросила я.

Искусственная фраза из кино: «Are you ok?» Ничего лучше я придумать не смогла.

– Напомни: на чем мы остановились в прошлый раз? – Леся не ответила на мой вопрос, уставилась в учебник, но вряд ли ее занимали глаголы.

Что, если?.. Что, если все из-за меня? Вчера, на пляже, когда она вернулась, отжимая рыжие волосы, усыпанная каплями, сверкающими на солнце, я решила пошутить:

– Камикадзе выползают на отмель, – сказала я, но тут же осеклась, вспомнила, почему в голове весь день крутится песня «Ночных снайперов». Ну, конечно, она пела ее утром, в ванной.

Леся посмотрела на меня как-то странно и молча укуталась в полотенце.

Я всегда все порчу.

– Лесь, если я что-то не то сказала… – протянула я, схватившись за ручку кружки, как за спасательный круг, потому что больше нечем было занять дрожащие пальцы.

– Что? – Леся с трудом сфокусировала на мне взгляд.

– Если я что-то не так сделала…

– Ох, Варь. – В ней будто что-то сломалось, та последняя струна, которая держала ее спину навытяжку, и она бессильно опустила голову на руки.

Леся казалась такой беспомощной, ослабевшей. Почти ребенком. Она плакала, беззвучно плакала прямо передо мной, а я не знала, что сказать, что сделать, чтобы это прекратить.

– Мы с матерью снова поцапались, – проговорила Леся, поднимая голову.

Дура, какая же я дура. Выдохнула.

– Понимаю, – кивнула я. – Мы с моей постоянно…

– Вчера она напилась, а утром хотела за руль сесть, чтобы везти Польку на дачу. Я на нее наорала. О безответственности и все такое. А она мне: чья б корова мычала? Безответственно трахаться без презерватива в шестнадцать. Поехали они на электричке, уговорила все-таки. Но мне страшно.

Хотелось дотронуться до ее руки, сказать, что все будет хорошо, – набор банальностей, подсмотренных в кино. Откуда еще мне было знать о реальной жизни?

– Понимаю… – сказала я.

– Нет, Варь, – Леся покачала головой. – Не понимаешь.

Было бы легче, объяснимее, привычнее, если бы она ходила по кухне из угла в угол или теребила бы в руках учебник, крутила карандаш, да что угодно, хотя бы отвернулась. Но она просто сидела, позволяя слезам капать на скатерть, и говорила:

– Я знаю, что должна остаться. Здесь, с Полькой. Напоминаю себе каждый раз: ты – мама, ты – мама. Варь, я каждый день себе это напоминаю, не поверишь. Но я не могу. Не хочу оставаться. Ненавижу себя за это, но не хочу. Не могу застрять в этом чертовом городе.

В чертовом городе, на чертовом колесе. Почему-то я вспомнила мотылька, который отчаянно бил тонкими крыльями, попав на липкую ленту вместе с черными мухами. Я могла бы оторвать ему крылышки, не сомневаясь, ни минуты не сомневаясь, только бы он остался.

– И я не могу забрать Польку с собой, – проговорила она.

– Ну, может быть, потом, после выпуска?..

– Нет.

– Почему?

Леся молчала, но потом все-таки решила произнести это вслух:

– Ей нужна нормальная мать.

– Но…

– Ты же знаешь, Варя. Ты же все поняла.

What if I say I'm not like the others?[31] Наверное, я поняла с самого начала. По телу от низа живота до диафрагмы будто полоснули чем-то острым, в горле застрял комок, знакомый комок, и стало больно глотать. Леся вытирала мокрые щеки каким-то детским жестом, а я едва дышала.

– Ну вот, всегда хотела быть той девчонкой, о которой говорят: она никогда не жалуется. Никто не видел, как она плачет, – Леся попыталась улыбнуться. – Теперь уже поздно, ты видела.

– Я никому не расскажу, – проговорила я чуть слышно.

– Возможно, мне придется тебя убить.

На холодной батарее сушились забытые вязаные носочки с вышитыми утятами. Леся сняла их с трубы и натянула на ладони, так и сидела, с детскими носками на руках, будто грелась.

– Если мать узнает, на пушечный выстрел не подпустит меня к Польке.

Леся шмыгнула носом. На голубой скатерти, изрезанной ножом, блестели капли ее слез.

– А ты… когда ты поняла?.. – спросила я.

– Не помню. Помню только, что испугалась. Мне кажется, я и с Игорем начала встречаться, лишь бы быть как все. Придумала себе любовь, правильную и достойную, и сама в нее поверила. Отыгрывала роль. И доигралась. – Леся изобразила в воздухе пузо. – А когда вырвалась отсюда, поняла, что можно жить по-другому. Честно. По крайней мере, с самой собой.

Ком в горле все еще мешал глотать, ладони вспотели. Мне было страшно сказать хоть что-то. Хотелось кричать, но я молчала, слушала.

– На первом курсе я встретила ее. Мы в группе переводили коротенький рассказ про влюбленных старичков, которые оставляли друг другу записки с буквами SHMILY. Везде: в сахарнице, под подушкой, писали их на пыльной поверхности полки. А когда первой умерла старушка, SHMILY было написано на ее траурном венке. See How Much I Love You[32]. Трогательно до невозможности. Парни, конечно же, придумали свой вариант: Shit Happens Meanwhile I Lick You[33]. Но она… Она не смеялась. У нее глаза были на мокром месте. Такая серьезная, прям как ты, – улыбнулась Леся. – Я не хотела больше притворяться. А она написала помадой на зеркале SHMILY, и я поняла, что эти буковки для меня. Звучит до ужаса пошло и сопливо, если не знать, что это было зеркало в общем душе общаги, страшненькое, засиженное мухами. И если не знать, что она написала это не помадой, а собственной менструальной кровью. Fucking crazy[34]. Весь этаж тогда получил по шее от уборщицы, она подумала, что надпись неприличная.

Леся помолчала, улыбаясь, потерла щеки руками в носках, а я боялась нарушить тишину. Если долго сдерживать слезы, сводит челюсть, и зубы болят, оттого что сжимаешь их сильно-сильно.

– Мы сбегали с пар, мы внаглую держались за руки, мы надевали одинаковые футболки, мы переводили Сару Уотерс, мы носили кольца на больших пальцах. Мое было «кольцом настроения», помнишь такие? Вроде оно меняет цвет в зависимости от температуры тела, и мне казалось, что мое должно постоянно гореть огнем, хотя, если честно, оно всегда было одинаково зеленым. Мы хотели заявить всему миру: да, мы такие. Вернее… Я думала, нам обеим этого хотелось, но… Все изменилось после папиных похорон. Мне кажется, я была слишком счастлива для чужой смерти. Меня не было две недели. Когда я вернулась, заметила синяки на ее бедрах. Знала, что у нее строгий отчим, подумала на него. Оказалось, она сама это делала. Наказывала себя.

Невольно я посмотрела на икону Божьей Матери, что висела над телевизором. Глаза ее, большие и темные, глядели ласково, без упрека.

– Что случилось потом? – спросила я.

Леся пожала плечами, вздохнула.

– Потом… Потом она узнала, что у меня есть ребенок.

– Разве это что-то меняет?

Леся уставилась на меня так, будто видела первый раз.

– Неправильно. «Неправильно» – вот что она сказала. Я думала, что не переживу. Умру. Даже о Польке не вспоминала, противно… Только о себе и думала. Но, как видишь, я не умерла. – Леся усмехнулась и покачала головой. – Прости, что выливаю все это на тебя, но… Мне больше не с кем поделиться.

Я повторяла про себя: «Мне больше не с кем поделиться» – запомнить, выучить наизусть, твердить перед сном как молитву. Мне больше не с кем поделиться. Меня выбрали, ткнули в безликую толпу пальцем и указали на меня – меня! – заметили, признали, посвятили в рыцари.

– А знаешь что? К черту! К черту это все. У тебя сегодня экзамен.

Леся стянула с ладоней носки, захлопнула учебник и встала.

– Чего?

– В караоке. Идем! Покажешь миру, как ты хорошо знаешь английский.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Сегодня выучим только один неправильный глагол. Drink – drank – drunk. Если Самой Лучшей Маме можно, то почему мне нельзя?

Леся засмеялась, а я поняла, что больше не смогу смотреть на нее как прежде. Теперь я знала, она может быть другой – слабой, беззащитной.

– Леся, я… – Я так много хотела ей сказать, так много, но слова не складывались в предложения, и она будто почувствовала это, замолкла, не смеялась больше. – Я… Мама меня убьет.

Неловко вышло, но Леся мне только подмигнула:

– Если обещаешь сохранить мой секрет, я сохраню твой.

– Как же меня пустят?

– Места знать надо, – улыбнулась она. – Но я сначала в душ по-быстрому.

Только что она сидела передо мной в слезах, и вот уже готовится идти на вечеринку. Леся – одним словом.

Мне больше не с кем поделиться.

– Fuck! – донеслось из ванной. – Горячую воду отключили! Варвара, помоги, а?

Вся эта лишняя, нелепая суета с кастрюльками, ковшиками, тазиками – из года в год, из года в год, но в этот раз не так, по-другому. Щеки горят. Я подставляю руку под ледяную струю, лупящую по дну медной кастрюли, – пальцы немеют от холода. Не могу удержать спички, они гаснут одна за одной. Долго смотрю, как к поверхности поднимаются пузырьки.

Леся стоит на коленях в ванне, будто молится, неподвижная, смиренная. Руки сложены, с мокрых волос стекает пена от шампуня. Кокосовый аромат – так пахнет «Баунти» – дурацкая мысль попробовать шампунь на вкус. По белой спине, сбереженной от южного солнца, тянется лиловая дорожка. Ее не должно быть здесь, этой белой согбенной спины с отпечатком кружевной резинки. Коллаж. Чужеродное тело, наспех вырезанное из картины французского импрессиониста и грубо вставленное в выцветший полароидный кадр с облупившейся ванной, застывшими брызгами зубной пасты на зеркале, каплей, дрожащей под ржавым краном.

Кастрюльки, ковшики, тазики больше не дурацкие, бестолковые, неуместные – всё не так, всё обретает смысл.

Лью теплую воду осторожно, медленно, уставившись в точку, где кружевная дорожка пересекается с позвоночником.

– Мама однажды принесла живых карпов и выпустила в ванну, – говорю я, только чтобы нарушить молчание. Влажное, липкое, то молчание, что ощущаешь кожей. – Четыре, пять, не помню. Я тогда совсем маленькая была, ну и залезла в воду, к ним. Воображала себя русалкой, наверное… Мама была в истерике, когда увидела.

Не знаю, зачем я рассказала Лесе, глупая история, но, наверное, не страшно показаться глупым перед обнаженным человеком, стоящим на коленях. Хочу добавить, что мне нравилось, как их скользкие спинки касались ног, но забываю, потому что гадаю, какова на ощупь эта белая спина. Я читала, что акулья кожа, которая кажется мягкой и гладкой, на самом деле шершавая, как наждачная бумага, если гладить «против шерсти».

– Что случилось с карпами? – спрашивает Леся, не поднимая головы.

– Не знаю. Наверное, мы съели их на ужин, в тот же вечер.

– Варвара, мой маленький варвар, – говорит Леся, сладко перекатывая «р-р-р» на языке.

Не вижу ее лица за волосами, но знаю, что она улыбается. Слово «мой» щекочется внутри, дрожит и распускается в месте, где должно быть солнечное сплетение. Мой.

Мы срослись плавниками

Мы срослись плавниками

Мы срослись плавниками

Я не касаюсь ее, ни разу не касаюсь, только смотрю на перекресток, где бледнеет лиловая дорожка.

– Подай полотенце, пожалуйста.

Кастрюльки, ковшики, тазики… В череде проклятий, что из года в год обрушиваются на головы коммунальщиков, блестит, переливается, как рыбья чешуя на солнце, моя немая благодарность.

Глава 11. Южная ночь

Леся берет меня за руку – вот так, запросто, берет за руку – и ведет через толпу на танцполе. И нет больше ни болезненной пульсации басов в грудной клетке, ни пьяных девочки-мальчики-танцуем, орущих в микрофон про беспонтовые ночи и синеглазое утро, ни запаха потных тел, ни прокуренного до черных легких сизого воздуха, сквозь который мы плывем, как две заплутавшие рыбины, два карпа в мутной воде. Есть только ее пальцы, ледяные, боже, какие ледяные пальцы. «Вегетососудистая дистония», – кричит она, наклоняясь к моему уху, и смеется.

Мой веселый мальчик-бред.

Взять кого-то за руку – это ведь так легко, да? Нет. Сосредоточься. Твердые пальцы или расслабленные, безвольные? Степень напряжения мышц – лишь одна из тысячи мелких деталей, которые нужно держать в уме. Ладони сухие или мокрые? Пожать руку в ответ или отстранить? Все будет расценено как знак.

– Знаешь, что мне больше всего нравилось в ней? – спросила Леся, когда мы ехали на трамвае по узкой улочке и мелькающие за окном огни фонарей отражались на ее лице. – Каждый раз, прежде чем отпустить мою руку, она легонько сжимала ее, будто просила прощения, – мол, мне бы не хотелось, но приходится, понимаешь. Я ненадолго отпущу, ладно? Этот жест… Я уверена, она даже не замечала его, пожимала машинально, не задумываясь, но я чувствовала…

Леся легонько сжимает мою руку, прежде чем отпустить. Машинально или?.. Мы идем к барной стойке, мы забираемся на высокие стулья – не слишком элегантно, мы смеемся нашей неуклюжести. Мы, мы, мы. Я повторяю «мы» про себя сотню раз. Мы заказываем самые дешевые коктейли из меню. Бармен не слышит мое смущенное бормотание «Секс на пляже», переспрашивает, и Лесе приходится прокричать за меня. Я произношу слово «секс» той ночью впервые – нет, серьезно, вот так, вслух – впервые, но мне нравится, как оно звучит. Drink – drank – drunk. Мы выпили еще дома – нашли в холодильнике початую коробку «Изабеллы», и теперь на моей груди в области сердца расползается кровавое винное пятно – невыносимо пошлая символика, но я честно пыталась оттереть его в ванной порошком.

Платье не мое, Леся дала мне платье матери – сказала, коллега Натальи Геннадьевны возит из-за границы шмотки по дешевке, все, что не подходит, отдает ей, потому что фигуры похожи. Черное в белый горошек, выше колена. Мне кажется, на мои толстые лодыжки в комариных укусах направлены все прожекторы бара.

На Лесе – короткая юбка в зеленую клетку, которую она постоянно одергивает, и белая блузка с маленькой золотой пуговкой на спине. Белая, чтобы перхоти на плечах было не видно. Я отвернулась, по привычке, когда она переодевалась, – господи, как глупо, я же только что видела ее голой в ванной, – но ждала, что она попросит застегнуть блузку. Она не попросила.

Босоножки на шатких шпильках, золотистые, с камешками-подделками, – Леся не носила каблуки, отвыкла в Москве, но вытащила из пыльной коробки школьные, в которых могла бы пойти на выпускной, если бы он у нее был, – на щиколотке пряжка крест-накрест впивается в нежную кожу, натирает. Леся морщится. Мама сказала бы: «Красота требует жертв».

Леся подняла волосы наверх, вытирает салфеткой взмокшую шею. На ее губах – помада вишневого цвета, которую она свистнула из материной косметички и тщательно вбила подушечками пальцев перед выходом. Я впервые вижу ее накрашенной. Ей не идет.

– Тебе не идет, – говорю я.

– Что?

– Косметика. Помада.

Мне нравится быть пьяной. Мне нравится играть в откровенность. Леся задумывается.

– Тебе не идет челка, – говорит она.

– Тебе не идет эта блузка.

– Тебе не идут очки.

По больному. Я тоже так могу:

– Тебе не идет быть матерью.

– Тебе не идет притворяться.

Я контролирую дыхание, я пока еще контролирую дыхание.

– Я не притворяюсь.

– Притворяешься.

– Я даже не понимаю, о чем ты.

Запалили секреты

Кто-то снова заказывает «Южную ночь». Будем честны, поет херово. «Херово» – да, теперь я говорю «херово», привыкай. Леся снова берет меня за руку, будто брать меня за руку – привычное дело, и тянет на танцпол.

– Когда мама напивается, ей хочется танцевать, – кричит Леся мне в ухо, и я чувствую ее дыхание на моих влажных от пота волосах у висков. – Мама не умеет танцевать, мама включает радио и нелепо кружится по кухне, тащит меня, больно трясет за плечи. Я ненавижу танцевать с тобой, когда ты пьяная, мама! – выкрикивает Леся и подпрыгивает на каблуках, не боясь подвернуть ногу. – Не знаю, зачем я вспоминаю о маме. Я не хочу о ней вспоминать.

Девочки, мальчики, танцуем

Девочки, мальчики, танцуем

Девочки, мальчики, танцуем

Раз, два, три

– А что, если мама напивается, чтобы забыть обо мне?

Девочки, мальчики, танцуем

Девочки, мальчики, танцуем

Девочки, мальчики, танцуем

Мы прыгаем и кричим. Кричим и прыгаем. Мы.

Барная стойка, наши стулья уже заняты, ударяюсь животом о чей-то локоть, воздуха не хватает, Леся тянется через ряд пустых бокалов, чтобы докричаться до бармена, опрокидывает чей-то мохито, просит намешать нам еще по коктейлю, но не разбавлять, как обычно, бармен делает круглые глаза, мол, никогда такого не было, Леся называет мне его имя, как будто она знает всех барменов в этом городе, но я не запоминаю, воздуха не хватает, Леся говорит:

– Нам надо выбрать песню. Мы должны спеть. Вместе. Сегодня твой экзамен, помнишь?

– Drink – drank – drunk! – отвечаю я с готовностью, как примерная ученица, как примерная пьяная ученица. «Секс на пляже» горчит.

– У нас должна быть наша песня, – говорит Леся.

Наша.

– У вас с… Игорем была «ваша песня»? – спрашиваю я, хотя про него мне знать неинтересно.

– Боже, да, – Леся закатывает глаза. – Мы первый раз поцеловались под «Такси» Николаева. Представляешь? Случайно. Но все равно отвратительно.

Леся делает вид, что ее сейчас стошнит.

– Я никогда не целовалась.

– Врешь!

– Нет, правда, никогда.

Ну, ладно, на дне рождения Карины мы играли с ее подружками в бутылочку, но бутылочка была из-под нольпроцентного кефира, и поцелуи были обезжиренные – в щеку. Не считается.

Леся смотрит мне в глаза, прищурившись, мне не нравится этот взгляд. Мне нравится этот взгляд.

– Это легко исправить, – говорит она.

Ее слова заглушает музыка, но я читаю по губам. Леся больше не смотрит на меня, она оглядывает зал, потом вдруг вскидывает руку и кому-то машет.

– Прекрати!

– Да нет же, нет, спокойно… Смотри, кто тут у нас! Прыг-прыг.

Нет, только не это.

– Банни мэн!

Маленькая красная лампочка, мигая, приближается к нам.

– Мы ведем прямой репортаж с места преступления, – говорит Артем, направляя на меня объектив. – Обнаружено незаконное проникновение несовершеннолетней на территорию взрослых…

– Тише ты! – выставляю я вперед ладонь, закрываясь от камеры. – Ты что здесь делаешь?

– Я тоже рад тебя видеть! Мы тут отмечаем день рождения во-о-он того парня. – Артем захлопывает видоискатель и показывает в глубину зала, но разглядеть хоть кого-то у меня, естественно, не получается. Похоже, это та самая компания, которая ставит группу «Звери». – На свадьбе с папкой отпахали, я уже домой собрался, а друг говорит: давай сюда, для портфолио нас будешь снимать… А сами вдрызг уже пьяные.

– За конец карьеры клипмейкера! – Леся поднимает бокал, выпивает и наклоняется ко мне: – Пойду закажу нам песню, готовься.

Она одергивает задравшуюся юбку и исчезает в толпе танцующих.

– Скажи только честно, – говорю я, глядя в глаза Артему, и сама не верю, что я это произношу. – Под костюмом зайца что-нибудь есть?

– В смысле?

Мне нравится чувствовать себя пьяной, развязной. Я снимаю с него неизменную кепку Miami и натягиваю себе на голову.

– Ты под ним голый?

Артем хлопает своими дурацкими белыми ресницами.

– В трусах. А что?

Мне почему-то становится очень весело, и я сгибаюсь пополам от смеха, едва не сваливаясь со стула. Артем хватает меня за локоть, и я успеваю заметить, что пальцы у него теплые и липкие.

– Слушай, Варь, по поводу того, что было в кино…

Лицо Артема так близко, что я чувствую запах прогорклого попкорна – конечно, нет, мне только кажется, – и отодвигаюсь от него почти инстинктивно, мне даже подумать противно, что он снова захочет меня поцеловать.

– Эй! – Я слышу Лесин пьяный возглас. – Руки!

Пальцы Артема разжимаются, он оборачивается.

– Да я ничего не…

– Отвали, а? You are not her type, – говорит Леся, снимает с меня кепку и напяливает обратно на Артема.

– Чего? – спрашивает он.

Не могу понять, сердце бьется так громко или басы из колонок.

– Ты не в ее вкусе, зайчик. – Леся перебирает пальцами перед его лицом, будто хочет поцарапать. – Найди себе костюм льва, что ли…

Тот особый сорт презрительного взгляда – первый в моей жизни. Взгляд, нахмуренный, вроде даже недоверчивый, и едва заметное подрагивание верхней губы, будто ему под нос сунули дохлое животное. Я уже плохо соображаю, но выражение его лица запоминаю надолго. Потом я часто буду замечать его у других, но тогда – впервые.

– Леся, я…

– Наша песня! – перебивает меня Леся.

Она опрокидывает остатки коктейля, а потом скидывает босоножки и остается босиком. К черту красоту, которая требует жертв. Кто-то передает нам микрофоны.

– Это все твое платье! – кричит мне в ухо Леся. – Я вспомнила, у нее в клипе было похожее… Идем.

Вроде знакомая мелодия. И я даже знаю слова. Перед глазами все кружится, будто кто-то нажал на кнопку Fast Forward. Мы неплохо справляемся, черт возьми, да мы просто в ударе, и нам аплодируют. Или мне только кажется…

Мне кажется, что я падаю, проваливаюсь в темноту, но почему-то в этот раз лететь в пропасть весело, в животе приятно замирает, как в детстве, когда летишь на салазках со снежной горы, только жарко, жарко, как летом. Салазки летом – что за бред? Чьи-то руки подхватывают меня, охлаждают мою разгоряченную кожу, будто кто-то касается стаканом лимонада со льдом.

Ничего не помню.

Помню только, как я хватаюсь за край унитаза и почему-то думаю о том, что ни за что не отстираю одолженное платье. На потрескавшемся кафеле черным маркером выведено ободряющее «Just do it», и я пытаюсь неловко пошутить. Леся где-то рядом, и я слышу ее голос.

– Я сдала экзамен? – спрашиваю я перед тем, как меня снова выворачивает наизнанку.

– Hush, hush, darling…[35] Мой маленький варвар… Ты справилась лучше всех.

Глава 12. Don't speak

– Свинота.

Мама сорвала простыни, скомкала, швырнула на пол и предъявила подушку. На подушке – штрихи водостойкой туши, которую не берет ни одно средство для снятия макияжа, кроме слез.

– Будешь руками отстирывать.

Мама стащила со спинки стула лифчик, ночнушку, сгребла в охапку грязное белье.

– Все, что на тебе, – тоже в стирку, снимай.

Все, что на мне, – трусы с растянутой резинкой и футболка – полетело к простыням. Мама заметила желтые разводы под мышками:

– Новая. Один раз надевала всего, а уже пятна… Вот что ты будешь делать, а. И ничем же их не отстираешь…

Мама прижала к груди – не меня, но то, что касалось меня.

– «Рексона» никогда не подведет, называется.

«Рексона» не подведет, а я подведу.

Утром я проснулась, потому что замерзла. Впервые за лето – не на мокрых простынях, пропахших пóтом. Проснулась оттого, что пыталась вытащить из-под себя покрывало и натянуть на заледеневшие ноги. Рыжее солнце румянило белый потолок. Леся сопела рядом, пыталась согреться во сне, прижимая к животу подушку. Мы уснули прямо под кондиционером, который забыли выключить. Болело горло, то ли оттого, что я надышалась студеным воздухом, то ли оттого, что наоралась в караоке до хрипоты. В голове будто врубили десяток треков одновременно, и приглушить хоть один из них было невозможно.

В настенных часах западала сломанная стрелка, по звуку казалось, что идет дождь. Я свернулась калачиком, обняв себя за плечи, и рассматривала Лесю, внаглую, без стеснения, так долго, что можно было пересчитать все веснушки на ее носу. Рыжие волосы упали на лоб, я могла бы протянуть руку и убрать их, но не решилась, боясь разбудить. На губах помады не осталось. Золотая пуговка съехала на шею, и воротник блузки сдавливал ей горло. Юбка перекрутилась, задралась, потому что она закинула бедро на подушку, и ее колено едва касалось моего. На ступне, где кожа будто прозрачная – такая прозрачная, что сквозь нее просвечивали голубые жилки, как реки на контурной карте, – остались отпечатки пряжки крест-накрест. Я не помнила, но могла представить, как Леся поднимается по лестнице босиком, с босоножками в одной руке, подставляя мне плечо. Мне пришла в голову безумная идея лизнуть ее бледную щеку, спасенную от палящего солнца, чтобы узнать, правда ли она на вкус как молочный коктейль. Но я не стала, просто смотрела.

Во сне Леся дышала громко, прямо как Любовь Николаевна, учительница по ИЗО в седьмом классе, – у той всегда был заложен нос, хронический ринит или что-то в этом роде, и я слышала затрудненное дыхание, когда она наклонялась над моим ухом, рассматривая рисунок. Любовь Николаевна была совсем еще молоденькой, только после выпуска из художки. Говорили даже, она курит за школой вместе со старшеклассницами. Пацаны на перемене пели ей «Liebe, liebe, amore, amore», а она притворно сердилась, но никогда не повышала голос – было заметно, как ей сложно сдержать смех. Ученики ее любили. Все глядят на Любочку – радуются все. Любочка не носила синих юбок и вообще одевалась в костюмы, похожие на мужские: белые рубашки, которые часто бывали перепачканы пестрой гуашью, отглаженные брюки со стрелками, пиджаки, расшитые растениями и птицами. От нее сильно пахло духами, наверняка она перебарщивала из-за заложенного носа. Мне нравилось, когда она брала мою руку с кистью в свою, всегда теплую, вымазанную краской и чуть шершавую, и вела по бумаге длинные точные линии, очерчивая контур кувшина или яблока. Я нарочно делала ошибки в рисунке, но не знала почему. Рукав ее пиджака слегка приподнимался, обнажая маленькую татуировку на запястье: сердечко, сложенное указательными и большими пальцами Микки-Мауса в белых перчатках. Я тоже хотела такое. А потом Любочку уволили за роман с учеником. Ходили слухи, что это был не ученик, а ученица.

Я больше не вспоминала о ней, у меня появился Кондрашов, последняя сосиска в тесте и «Smells like teen spirit». Но Леся дышала теперь точно так же. Наверное, у нее заложило нос от холодного воздуха.

Платье в горошек с кровавыми подтеками от вина я оставила на полу, переоделась в джинсы и футболку. Пульт от кондиционера я не нашла, поэтому накрыла Лесю покрывалом. Напившись воды из-под крана, я вышла, тихонько закрыла за собой дверь.

Пол лестничной клетки был заляпан солнечными пятнами. На стене появилась свежая надпись из трех букв. Спущенный кем-то мешок прогрохотал по мусоропроводу, отражаясь эхом в черепной коробке. Я стащила из Лесиной сумочки зажигалку и сигарету, теперь мяла ее в пальцах, но не решалась закурить. Я стояла в пролете между двумя этажами, третьим и четвертым, и не знала, спуститься мне или подняться. Вспомнилось, как когда-то я, первоклассница, бежала вверх по лестнице, пытаясь перепрыгивать через ступеньку, но мешала узкая юбка. Узкая юбка и боль внизу живота, похожая на тяжелую, разбухшую от воды тряпку.

Банты из фатина мама, пожалуйста, не надо, никто не носит болтаются как пучки использованной марли на растрепанных косичках. Под прилипшими к коже колготками чешутся летние комариные укусы. Влажные ладошки цепляются за перила.

В школе номер тридцать два в туалете для девочек не было дверей. Между унитазами, на которые неопытные школьницы из села забирались с ногами, стояли тонкие перегородки, служившие словарем русского мата и решебником по алгебре. Размалеванные старшеклассницы толкались на щербатом подоконнике, тренируясь пускать ртом идеальные кольца дыма, комментировали только посмотри, какие ляхи и озвучивали процессы, умирая от хохота. Девчонки из младших классов ходили в туалет птичьими стайками, прикрывали друг дружку, как на боевом задании. Я не могла. Вот так, при всех. Пыталась. Снимала трусы это что, хеллоу китти? и не могла. После уроков я неслась домой, и ранец больно бил по пояснице.

Четвертый этаж. От боли перед глазами будто вспыхивают черные лампочки. Я еще не дотягиваюсь до звонка, поэтому отстукиваю по металлической двери наш условный с мамой бум – бум-бум. Из квартиры доносится звук спускаемой воды в туалете. Мама не пойдет открывать дверь, пока не помоет руки. Я сжимаю бедра, сильно-сильно, задерживаю дыхание. Двери квартиры напротив распахиваются и заключают в рамку портрет кисти неизвестного художника: немолодой мужчина в камуфляжных шортах, изображенный в полный рост, придерживает за поводок черного добермана.

– Не бойся, девочка, он не кусается.

Я не боюсь собак – мама боится, – но доберман дергается, и я нечаянно выдыхаю. Чьи-то сильные руки скручивают тяжелую мокрую тряпку внизу живота. Выжимают досуха. Сосед смотрит на мои ноги. По колготкам струится теплое.

Я так и не закурила, раздавила сигарету в консервной банке и поднялась.

Мама наполнила до краев самую большую кастрюлю – в ней бы мог свернуться калачиком двухлетний ребенок. Утопила на дне – не меня, но то, что касалось меня, – футболку, трусы, полотенце с оборочкой. Натерла в стружку брусок мыла, похожего на халву, стряхнула воду с пальцев в пыльный фикус, притулившийся на подоконнике у плиты. До корня в брызгах масла, но выживает.

Стиральная машинка разинула варежку, будто в недоумении, – извести пятна со свету ей не доверили, стояла пустая и молчала. Если бы можно было засунуть меня в барабан, засыпать порошком, выбрать интенсивный режим, нажать на кнопку и как следует прокрутить, отстирать, выжать и вытащить новенькую чистенькую дочку, сверкающую рекламной белизной, мама бы так и сделала. Но она может только перемешивать деревянными щипцами кипящее варево из того, что касалось меня, и глотать мыльные пары. Варево пенилось и выплескивалось через край на плиту.

Передо мной стояла тарелка с гречневой кашей. В голове все еще больно пульсировали басы, а во рту было сухо. Есть я не могла, потому что дрожала ложка. Мама исполосовала мои руки мухобойкой, и на них остались красные отпечатки. Я закрывала лицо, выставляя вперед ладони, мама лупила по ним, и каждый удар жалил, обжигал до самых внутренностей. Маме не хватало воздуха, она задыхалась, срывалась на хрип. Бабочка на моей детской заколке, которая придерживала мамину отросшую челку, трепетала крылышками, билась в истерике, будто застряла на липкой ленте для мух.

А потом, как всегда по воскресеньям, мама затеяла стирку.

На маминой почте было открыто письмо с прикрепленным видеофайлом.

You and me

We used to be together

Я стою на крошечной сцене, пошатываясь, обхватив микрофонную стойку двумя руками, будто только она и не дает мне упасть. Леся припала губами к микрофону, пачкая его вишневой помадой. Один на двоих, он трещит от наших нестройных голосов.

Every day together, always

Мы не вытягиваем высокую ноту на always и ржем. Из зала слышится: «Бу-у-у».

I really feel

That I'm losing my best friend

Выключить, удалить, уничтожить, разбить компьютер, сжечь его и никогда больше не видеть себя, пьяную, глупую, некрасивую, с размазанной тушью и в заляпанном платье в горошек.

I can't believe

This could be the end

Нет, не я, какая-то другая перебравшая дешевых коктейлей шестнадцатилетняя дура цепляется за микрофон, фальшивит и трясет головой, воображая себя Гвен Стефани. Через десять минут эта рок-звезда будет стоять на коленях перед унитазом в тесной кабинке, исписанной номерами телефонов и рекламными слоганами, а уже утром не вспомнит ни-че-го.

It looks as though you're letting go

Ничего не помню, только жар от софитов, капельки пота на ее лбу и горький привкус персикового ликера.

And if it's real,

Well I don't want to know

Камера приближает изображение, фиксирует с дотошностью бортового самописца самый дебильный вечер в моей жизни, когда я впервые напилась до беспамятства. В самый раз клип для MTV.

Don't speak

Мы прыгаем, как безумные, Леся повисла на моем плече, и если она еще пытается петь, то я просто ору:

I know just what you're saying

So please stop explaining

Don't tell me `cause it hurts

«No, no, no», – подвываю я, поворачиваю голову и смотрю на Лесю. Музыка гремит, строчки песни на плазме меняются, но почему-то мы замолкаем. Я придвигаюсь ближе к монитору, едва дышу. Там, на экране, две пьяные девчонки в караоке больше не поют. Забывают петь.

Don't speak

Не говори. Я знаю, о чем ты думаешь. Мне не нужны твои объяснения. Молчи. Ты делаешь мне больно.

Они знают слова наизусть, они слушали песню в плеере – одни наушники на двоих, – но они не поют. Они смотрят друг на друга, а потом… А потом они целуются.

Глава 13. П. М. М. Л.

Сижу на полу, так близко к телевизору, что могу дотянуться до него рукой. Но трогать экран нельзя, залапаешь. Все равно трогаю: палец легонько покалывает, и слышится сухой треск. Я пока не знаю, что это называется статическим электричеством. Я пока мало что знаю, мне шесть, и я сижу перед телевизором на том выверенном расстоянии, при котором серое и коричневое пятна обретают четкие формы Тома и Джерри.

Затертая кассета жужжит в видеомагнитофоне – я проматываю серию, в которой Том во фраке перебирает по клавишам рояля. Мне шесть, и я пока не знаю, что он играет Венгерскую рапсодию номер два, мне просто скучно. Жму на Play, только чтобы заглушить голоса, которые раздаются за стеной. Том поднимается на золотом эскалаторе в небо, долго-долго. Я пересматривала кассету сотню раз, этот эпизод – только однажды, и я не хочу смотреть его, нет, ни за что, никогда больше, я знаю, чем все закончится, но голоса становятся громче, и я жму на Play, чтобы их заглушить. Том стоит в очереди на поезд, который отправляется прямиком в рай. Перед ним кот, раздавленный асфальтовым катком, и трое котят, что с бульканьем прыгают в мешке. Мне шесть, и я пока не задумываюсь, почему мешок мокрый.

Мама кричит, я слышу звон бьющейся тарелки. Наверняка на пол летит та голубая с белыми цветочками из дешевого сервиза. Его не жалко, его будто дарили на свадьбу для того, чтобы швырять друг в друга на седьмую годовщину. Если разбитая посуда к счастью, то мы – самая счастливая семья на свете. Из того сервиза, кажется, осталось одно блюдце.

Тому рай не светит. О да, мне шесть, и я еще на стороне Джерри. Кот, что не пускает Тома на поезд, демонстрирует кадры из ада. Пламя полыхает на весь экран, и огромные мультяшные глаза вылезают из орбит.

Кричит папа, и я давлю на кнопку громкости. Красный пес во все горло хохочет у бурлящего котла. Что-то тяжелое падает на пол, возможно, опрокидывается стул, я не знаю.

Чтобы Том попал в рай, Джерри должен его простить. Кот мечется, трясет зажатого в кулаке мышонка, получает от него синюю струю чернил прямо в морду. Чего он добивается? Глупый кот, нет тебе прощения.

Я не знаю значения слов, но знаю, что мне нельзя их произносить. Их выкрикивает мама, и на шкале громкости внизу экрана быстро меняются циферки. Громче, громче.

Том карабкается по лестнице вверх, он еще может успеть на поезд до рая, но – пуф! – она растворяется в воздухе.

Громче, громче. Я все равно слышу каждое слово. Каждое слово, которое мне нельзя слышать.

Под Томом разверзается пол. Языки адского пламени лижут пятки.

Том падает.

Я слышу, как мама рыдает на кухне.

Том проваливается в ад.

Я проваливаюсь в ад.

Мне до сих пор иногда снится, что я проваливаюсь в ад.

Хлопает дверь. Папа уходит.

Я пока не знаю, что это называется любовью. Мама объяснит мне: «Если любишь – отпусти». Мама еще не знает, что папа больше не вернется. Потом я пойму, что мама не сама придумала одиннадцатую заповедь, – я буду встречать эту избитую фразу, будто отштампованную на конвейере, сотню раз в сопливых статусах социальных сетей и закатывать глаза к потолку. Потом я буду врать, что папа погиб в пожаре, иногда добавлять героически, а не просто ушел и больше не вернулся. Но пока я мало что понимаю, мне шесть, и я вдавливаю кнопку громкости, хоть выше ее уже не поднять.

На кухне, забравшись на стул с ногами, я методично разворачивала обертки конфет, одну за другой. Шум воды доносился из ванной. Мама заперла двери – никогда не запирала, а тут закрылась на щеколду: хотела оставить меня одну или сама хотела остаться одной, не знаю. Из стеклянной зеленой вазочки я доставала ириску или «рачка», осторожно снимала фантик, чтобы карамель не прилипла к пальцам, кидала подтаявшую от жары конфету в мусорное ведро, будто забивала баскетбольные голы, тянулась за следующей. Леся называла вазочку райским древом познания, с которого нельзя сорвать плод.

Двадцать восемь.

Мама пересчитывала конфеты каждый вечер, потому что бабушка, папина мама, умерла от диабета. Мама покупала конфеты для себя. И пересчитывала. Не знала, что я не люблю сладкое. Я развернула и выкинула двадцать восемь конфет. Все, на что я была способна. А потом я подумала, что у меня есть час, целый час, пока мама не выйдет из ванной.

В рейтинге самых нелепых вещей в моей жизни на первом месте всегда будет сцена, где я со всей дури врезаюсь в огромного белого зайца, колочу кулаками по его груди, пытаясь продраться ногтями под толстый поролоновый слой костюма. Мне хочется разодрать его в клочья, увидеть кровь на синтетической шерсти. Кажется, кто-то рядом смеется и щелкает фотоаппаратом. Заяц отталкивает меня лапами, вырывается, я тянусь к его заячьей башке, пытаюсь снять. Представляю, как разобью ему нос, шелушащийся красный нос, который он сует не в свои дела, расцарапаю его лицо с дурацкими белесыми ресницами в кровь, а еще лучше – убью, клипмейкер хренов! – за то, что снял меня в караоке, за то, что отправил видео, за то, что отправил видео на мамину почту, пока я спала в квартире снизу, только потому, что я отказалась его поцеловать, только потому… Заяц локтем сбил с меня очки, но я не могла остановиться. Перед глазами расплывалось белое пятно. Ухватившись за заячье ухо, я наконец сдернула с него башку.

– С ума сошла! – выдохнул какой-то незнакомый парень. – Ты че творишь?!

Я отступила на шаг, тяжело дыша. Раскрасневшееся лицо парня было таким мокрым, будто его окатило фонтаном из водяной колонки. Запах соответствующий. Ключи вдавились ребристым краем в мою ладонь. В мягкое: в висок, глаз. Я могла бы. Я не смогла бы.

На всякий случай парень поднял вперед лапу защищаясь.

– Ты больная?!

Очки лежали на асфальте. На правой линзе будто расцвел морозный узор, как на треснувшей от каблука корочке льда.

– Где Артем? – спросила я.

– Ты чего на людей кидаешься?

– Где. Артем.

– Какой еще, к черту, Артем? – Парень решил, что я вроде больше не нападаю, утер взмокший лоб, отряхнулся, начал приглаживать шерсть, но все еще поглядывал на меня с осторожностью.

– Белобрысый такой, работал тут, в этом самом костюме. – Я взмахнула рукой, и парень дернулся, будто я снова собиралась на него наброситься.

– А, этот… Умотал вроде.

– Куда?

– Ну откуда я знаю куда? У него там какие-то вступительные экзамены, что ли… Что он тебе такого сделал, что ты меня чуть не прибила?

Артем сбежал.

Все они сволочи, мама, все.

Если бы я была героиней фильма, я бы стояла сейчас, прижав ногой мохнатую грудь поверженного зайца, выпачканную в крови и грязи. Он бы молил о пощаде, плакал и скулил, но я бы не простила – нет, ни за что, – направила бы на него дуло пистолета, прицелилась прямо в голову, взвела курок… Откуда у меня взялся пистолет, пусть сценарист решает. Может, ружье из тира? Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет… Я отпустила бы какую-нибудь реплику получше, вроде той, что говорят хорошие парни из вестернов перед тем, как нажать на курок. Выстрелила бы. Но я не в кино.

Артем поступит в питерский институт на кинооператора, как и хотел, но не снимет ни одного клипа для MTV. После выпуска устроится на местный новостной телеканал и будет скучать за неподвижной камерой на включениях из городской думы. Женится. На кадрах из свадебного путешествия, выложенных в соцсети, я увижу знакомую стройку на пляже и грудастую русалку, к которой прильнет его маленькая жена. Нос его снова обгорит под южным солнцем. Не знаю зачем, но я поставлю под фотографией «палец вверх», он напишет в личные сообщения: «Ку-ку. Как жизнь?», но я не отвечу. А через год он разведется и вернется домой, на отцовскую видеостудию. Но тогда я ничего этого не знала.

Мстить больше некому. Я оставила маме гору смятых разноцветных бумажек на столе и поколотила незнакомого парня в костюме зайца. Ненависть, кипевшая под кожей, вязкой черной нефтью стекала к кончикам пальцев. Я почувствовала, что ноги слабеют, и бессильно опустилась на скамейку.

Темнело, но жара, кажется, ни на градус не спа́ла. Вокруг меня вились комары. Тонкая полоска кожи между джинсами и кедами горела и чесалась. Парк наполнялся взрослыми. Сахарную вату сменяли сигареты, вафельные стаканчики с мороженым – бумажные с пивом. Ночь – время бездетных. Аттракционы скоро стряхнут с себя липких детишек, ночные люди разбредутся, облепят скамейки, как мухи. Я не могла сдвинуться с места, не могла себя заставить. Мама меня убьет. И за конфеты, и за то, что сбежала. Ну и пусть. Ну и пусть.

Неподалеку заиграли на гитаре, прокуренный женский голос запел Земфиру. Застрянет в голове, как обычно.

Лежим в такой огромной луже

Через разбитые очки смотреть было больно, и я закрыла глаза.

– Варвара! – услышала я голос.

Сердце будто сигануло в пропасть, но оттолкнулось и взлетело, ударилось о ребра. Леся. Взъерошенная какая-то, растерянная. Во вчерашней мятой блузке и юбке этой короткой. Только в кроссовках. Волосы наспех прихвачены шпильками – мать ее так носила, прическа какая-то странная… взрослая, – а шляпу забыла, впрочем, солнце уже не угрожало расправой ее белой коже, оно почти скрылось за горизонтом. Я поднялась, сложила руки на груди, пытаясь спрятать красные отметины на коже.

– Твои очки… Что случилось? Что с твоими руками?

– Ничего.

Мама отхлестала мухобойкой.

– Я тебя везде ищу. Писала, но ты не отвечаешь.

– Телефон… сломался.

Мама забрала телефон.

– Мы можем поговорить?

– Мне надо домой.

Мама запретила выходить до конца лета.

– Послушай, я только хотела…

– Нам лучше не видеться больше.

Мама сказала, что если я еще раз увижусь с Лесей…

Леся смотрела на меня, ничего не понимая.

– Но я думала… – проговорила она.

– Не знаю, что ты там себе напридумывала, – ответила я грубо. Как можно грубее.

Леся не ожидала от меня такого тона, вскинулась:

– Я ничего не придумывала. Ты сама прекрасно знаешь.

– Не понимаю, о чем ты.

Я больно саданула себя по руке, размазывая кровь лопнувшего комара.

– Прекрати притворяться! – воскликнула Леся.

– Я и не притворяюсь.

– Ты врешь! Ты… Ты просто трусиха.

Я не могла смотреть ей в глаза, кусала внутреннюю сторону щек, чтобы не расплакаться. Лесин голос дрожал:

– Ты боишься. Боишься признаться себе в том, кто ты есть. Боишься признаться, что умираешь от одиночества. Боишься признаться, что я тебе нужна. Всего боишься… Смерти, самолетов и собак? Не выдумывай. Ты даже в то кафе боишься вернуться, лишь бы на тебя косо не посмотрели. Снять джинсы. С пирса прыгнуть. Ты даже на чертовом колесе не можешь прокатиться, потому что боишься увидеть, что за пределами этого вонючего городка есть другая жизнь. – Леся ткнула пальцем в сторону колеса обозрения, что возвышалось за верхушками каштанов.

– Я знаю, кто я есть. Я такая же, как все.

Я хочу быть такой же, как все.

– Ты такая же, как я.

Мама сказала, что, если я еще раз увижусь с Лесей, она все расскажет ее матери. Мама не знала, что Поля – дочь Леси. Мама не знала, что, если Наталья Геннадьевна все поймет, она запретит Лесе видеться с дочерью. На пушечный выстрел не подпустит. Мама не знала, но сказала, что если еще раз…

Мне кажется, потухло солнце

Леся вытирала мокрые щеки. Мне хотелось обнять ее, уткнуться в ее волосы, пахнущие кокосовым шампунем, стереть слезы с ее бледной кожи, мне хотелось во всем признаться, мне хотелось кричать. Но я не могла. Поэтому я посмотрела Лесе в глаза и проговорила:

– Нет. Я нормальная.

Глава 14. Black black heart

Маме часто снились пожары. Мама спала под одеялом даже в самые жаркие ночи, но снились ей пожары не поэтому.

– Excuse me?[36] – говорю я.

Кассирша в будке со стершейся буквой К смотрит на меня с непониманием.

– I would like to buy a ticket[37], – продолжаю я, стараясь произносить каждое слово раздельно. – A ticket. Я плохо говорить по-русски… There[38], – показываю на стальную махину, которая вращает спицами за моей спиной, и поднимаю палец вверх. – One ticket, please[39].

– Колесо обозрения? – переспрашивает кассирша.

Одновременно киваю и пожимаю плечами, со стороны, наверное, выглядит, будто у меня судороги.

Внутри «Асса» пышет жаром, как печка, я чувствую это даже здесь, снаружи, и, как в печке, из нее пахнет пирожками с капустой, а еще духами, прокисшими под солнцепеком. Под лампой в круге света на прилавке – захватанная картонка с буквами по трафарету: «Перерыв 15 минут». Зеркальце, помада; кассиршу почти не видно через крохотное окошко, но наверняка она каждый раз обновляет «съеденные» губы. Изо дня в день она сидит и смотрит, как вертится перед глазами чертово колесо. Наверное, дни ее тянутся долго, как в замедленной съемке. Изо дня в день она будет сидеть и сидеть здесь, до самой зимы, пока ее будку не занесет первым снегом, а колесо все так же продолжит крутиться.

– Аттракционы закрываются через десять минут… Успеете? – С сомнением смотрит на меня кассирша и стучит по невидимым часам на запястье.

– Yes, please[40]. – Я вспоминаю, что нужно изобразить заграничную улыбку.

Не магазинно-диванная, но и моей кривенькой достаточно, чтобы кассирша расплылась в ответной приветливой гримасе, послюнявила пальцы и оторвала билетик.

– Спасибо, – говорит та, другая Варя, которая ничего не боится, придавая голосу американский акцент.

Удивительно, как они все теряются и даже не подозревают, что их просто-напросто разыгрывают. Как легко притворяться кем-то другим, особенно когда не знаешь, кто ты на самом деле.

Огоньки пульсируют неоновым светом, загораются и тухнут, будто в совершенно случайном порядке, не подчиняясь никакому ритму. Полный оборот колесо обозрения делает за семь минут. Всего семь минут.

Маме часто снились пожары. Мама говорила, что даже во сне она чувствует запах гари. Мама просыпается от жара, по лбу стекают крупные капли пота, и еще этот запах, этот странный запах. Мама вдыхает, но воздуха не хватает, она кашляет, закрывая рот рукой.

Выбираю желтую. Не потому, что люблю желтый. Желтая через три другие – красную, синюю, зеленую – значит, у меня есть секунд пятнадцать, чтобы вдохнуть и шумно выдохнуть через нос. Желтая кабинка подползает ближе, я отстегиваю цепочку, ступаю на рифленый пол. Не могу с первого раза попасть в кольцо крючком на конце цепочки. Как будто она может меня спасти. Кабинка покачивается и чуть кренится, когда я опускаюсь на пластмассовое сиденье. Вцепляюсь в круглый поручень в центре, отполированный десятками рук. Когда-то, наверное, крутился, как штурвал, и вращал кабинку вокруг своей оси, теперь же впечатан намертво.

Семь минут. Всего каких-то семь минут.

Мама глотает дым. Мама слышит, как лает соседская собака за стеной.

Кабинка со скрипом ползет вверх. Равняется с двумя прорезиненными колесиками, что крутят эту громадную шестеренку, и цепью, щедро смазанной солидолом, – в нос ударяет резкий химический запах, похожий на запах хозяйственного мыла. Мотор гремит, и сердце бьется о ребра в такт. Кабинка уже выше металлической будки. Вижу крышу, заваленную прошлогодними листьями. Слишком высоко, уже слишком высоко. Влажные ладони скользят по колючей облупившейся краске.

Еще шесть минут.

Мама видит полоску света под дверью. Рыжего пляшущего света.

Шум двигателя удаляется, и теперь я слышу только сердце, которое будто поднялось к горлу, туда, где его быть не должно. Четверть оборота. На уровне крон, подсвеченных фонарями, я зажмуриваюсь. Исчезают разноцветные шляпки кабинок и диодные огоньки, бегущие по спицам колеса, но с закрытыми глазами еще хуже. Капля пота ползет по шее. Под пальцами – вибрация; во рту – знакомый привкус железа, будто молекулы адреналина можно потрогать кончиком языка.

Пять минут.

Мама видит всполохи огня. Мама потом будет долго видеть всполохи огня во сне. Каждую ночь. Но это не сон. Мама слышит звук сирены.

Дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Горячий воздух на выдохе щекочет верхнюю губу. Музыка, голоса, смех сюда уже не долетают, все осталось далеко внизу. Почти половина оборота.

Мама подталкивает меня к окну, будто очерченному простым карандашом, помогает взобраться на подоконник. Мама слышит на кухне треск.

Вдох. Половина оборота.

Мама знает, что все будет хорошо. Мама знает, что внизу натянут тент. Мама знает, что меня спасут. Мама знает, а я нет. Мне шесть, и я стою на подоконнике и смотрю вниз, цепляясь за шершавую раму. Ледяной воздух, ночная рубашка липнет к телу, снежинки тают на пальцах. То ли пар изо рта, то ли дым. Перед глазами с минус шестью все расплывается, кажется, что за окном густо намалевано черной краской, и нет ничего. Маме нужно отпустить меня прямо сейчас. Отпустить всего один раз, ненадолго, а потом уже никогда не отпускать. Мама зажмуривается. Мама бросает меня в темноту.

Открываю глаза.

Огоньки разом гаснут. Колесо останавливается. Кабинка зависает на вершине.

Не дышу.

На месте, где только что было солнечное сплетение, – черная дыра. И чернота вокруг – нет, не перегрузка сети, не перегрев силовых линий, не обесточенный город. Это черная дыра расползается по животу и затягивает внутрь огни парковых фонарей, тусклое свечение лампы в окошке на восьмом этаже, мигающий светофор с перекрестка, отблеск экрана телевизора. Вбирает свет, дом за домом, улица за улицей, пока не вберет свет всего города. И когда вместо города будет зияющий провал, будто города никогда и не было, когда последними погаснут огни порта и только тонкая полоска моря останется мерцать в слабом сиянии луны, черная дыра расползется до самого сердца, и вобранный свет затопит пустоту.

Чертово чертово колесо.

Никто не спасет от света, что обжигает внутри. Никто не услышит. Но я все равно кричу, кричу во все горло.

Глава 15. Мое сердце

Под ногами – промокший коврик, от которого вечно несло кошачьей шерстью. В руках – тяжелые швейные ножницы, уж какие нашла. Ошметки волос плотными мазками падали в раковину, будто художник невпопад шлепал по холсту черной краской. Они липли к влажному глянцу, липли к щекам.

Холодный, возвращенный за ночь электрический свет отражался от пухлых боков мыльницы, переливался в каплях на треснувшем кафеле. Последний взмах ножниц. Какой глупой теперь казалась старая привычка считать до ста, пока расчесываешься. Я пыталась отрастить волосы, чтобы стать похожей на солистку группы Evanescence. Крутанула ручку с холодной водой. Чернильный эскиз на полотне раковины унесло в сливное отверстие. Я открыла две бутылочки. Острый химический запах средства для прочистки труб смешался с виноградным ароматом шампуня в тошнотворный коктейль. Вырвался невольный смешок: не перепутать бы. Закончив, я опустилась на краешек ванны.

Водопроводные трубы молчали. Непривычно было сидеть здесь в тишине, поэтому я тихонько замурлыкала себе под нос песню «Сплина». Мама не любила, когда я пела Варька, не вой и я никогда не смела открыть перед ней рот.

Прежде чем выйти из ванной, я вспомнила, что не развернула зубные щетки друг к другу. Ну и пусть.

Мама подумала, что я умерла. Прошлой ночью ей снилось, как горел лес.

– К смерти, – сказала она.

Позапрошлой ей привиделся осел, который играл на флейте.

– К смерти. – Она была почти уверена.

Осел наигрывал «Шутку» Баха, и его длинные уши шевелились в такт музыке.

На прошлой неделе мама во сне видела клоуна в боксерских перчатках и мельницу на зеленом холме, объятую огнем. Она не сомневалась, что кто-то умрет.

Сначала ты пугаешься. Не веришь, но ждешь. Потом привыкаешь. Так всегда бывает. Я, например, привыкла.

Мама писала сообщения: ты где ты где ты где ты где ты где, пока не вспомнила, что сама забрала мой телефон. МЧС снимали меня с колеса обозрения, а мама выдумывала несчастные случаи.

На кухне всё на своих местах, будто ничего не произошло, будто так и должно быть. Кроссворды. Фикус. На плите – минтай в целлофане, мама оставила размораживаться. Как будто не было ночи, не было головокружительной высоты, не было крика. Только в раковине стояла рюмка с недопитой каплей валерьянки на дне, знакомо пахнущей упреком, который перебивал даже вечный рыбный душок, – посмотри, до чего мать довела.

Мама пыталась услышать тихий щелчок стрелки тонометра, но сбивалась – неудобно мерить самой себе. Она накачивала воздух в черную манжетку снова и снова. Руку обжигало, скручивало, будто кто-то играл с ней в крапиву, но так даже лучше, боль заглушала страх.

Я сжимала рюмку, отпечатывая ее орнамент на ладони, и вспоминала.

Мне шесть, я смотрю «Тома и Джерри», вдавливаю кнопку громкости, чтобы заглушить крики и грохот бьющейся посуды. Когда Том проваливается в ад и все стихает, я осторожно выбираюсь из комнаты. Мама сметает осколки, хлопает крышкой мусорного ведра, выворачивает кран с горячей водой до предела, словно хочет сломать. Струя воды бьет, отражается от эмалированной раковины барабанной дробью, будто аккомпанирует казни. Я могла бы сказать маме что-то или даже обнять, но я беру полотенце и становлюсь рядом. Привычный конвейер: она моет – я вытираю.

Мама вытряхивает остатки яблочного Fairy, проводит губкой по ободку кружки с надписью «Любимому мужу». Кружка скользит в мокрых руках, но мама успевает ее подхватить и, сполоснув, передает мне. Я закрываю пальцем букву М и показываю маме – смотри, «любимому ужу», – но она не поддается, даже не улыбается. Берет свою, белую, без надписей, вглядывается в кофейное болотце на дне, будто надеется на предсказание.

На блюдце – том самом, последнем из сервиза, – сохнет нетронутый кусок вафельного торта с заварным кремом.

К черному противню неровными штрихами прилип запекшийся сыр – после фирменной горбуши под корочкой голландского, – мама соскребает его металлической мочалкой, трет так, будто это не противень, а лотерейный билет и, если она соскоблит верхний слой, под ним обнаружится выигрышный номер. От горячей воды у нее красные руки со сморщенной белесой кожей на подушечках пальцев, но она не добавляет холодную.

На столе, покрытом полинялой кружевной скатертью, которую достают только на праздники, осталась последняя рюмка из тонкого стекла с тягучей каплей на дне и горьковатым ароматом. Папина рюмка. Не валерьянка. Из-за рюмки голубой сервиз с белыми цветочками каждый раз утопает в помоях.

Мама смотрит на чертову рюмку. Я могла бы сказать что-то, но я подаю ей полотенце. И тогда мы меняемся: я мою – она вытирает.

Папа работал в ночную смену. Мне кажется, я помню его только спящим, на их с мамой кровати. Он лежал на спине с открытым ртом, как рыба в снежной глазури, и громко всхрапывал. Трогать папу было нельзя. От папы часто пахло спиртом, поэтому не особо и хотелось. Ходить по квартире разрешалось на цыпочках, не дай бог разбудишь. Я привыкла говорить тихо, меня все время переспрашивали: «Что? Можешь повторить? Погромче!» Мама готовила на кухне, плотно запирая дверь, и, если вдруг нечаянно громыхала крышкой об кастрюлю или роняла сковородку в раковину, папа просыпался и принимался орать. После того как папа ушел, мама с удовольствием все делала громко, полноправно: хлопала дверцей холодильника, выдвигала ящики, лупила мухобойкой по стеклу, включала телевизор на полную громкость. Но это будет потом.

В ту редкую на юге ночь, когда кукурузными хлопьями валит снег, желтый в свете фонарей, мама укрывает меня колючим шерстяным одеялом. Цветочные духи напрасно пытаются перебить запах рыбы. В ее волосах блестит затерявшаяся чешуйка. Моего лба легонько касаются ледяные русалочьи губы, что-то вроде поцелуя, но не поцелуй. Мама не любит телячьи нежности. Она возвращается на кухню. Открывает фотоальбом в шуршащей целлофановой обложке, рассматривает снимки, сделанные на пленку, с которых на нее глядит девушка – та, другая, смешливая и нервная, кожа да кости, полосатый сарафан, большие и темные глаза. Сидит прямо на траве, рот вымазан крошечными черными угольками от запеченной в костре картошки. Мажет батарею белой краской, убрав волосы под косынку, шутливо тычет кисточкой в камеру. Танцует на вечере встречи выпускников в кофточке с люрексом, которую одолжила подруга. Смотрит куда-то мимо камеры в свадебном платье, открывающем покатые плечи, с поднятым бокалом шампанского. Этих фотографий скоро не станет, ни одной, но мама пока об этом не знает. Она наполняет папину рюмку. Наполняет папину рюмку еще раз. Ей хочется почувствовать то, что чувствует он. А потом мама засыпает, не выключив обогреватель, старый советский рефлектор, похожий на круглую железную тарелку, с открытой спиралью, которая краснеет и пышет жаром рядом с тонким прозрачным тюлем. Мама мерзнет целыми днями в рыбном отделе и никак не может согреться.

«Не располагайте обогреватель в непосредственной близости к материалам, которые могут легко воспламеняться». Инструкция к электроприбору. ОБЖ, восьмой класс, глава первая.

Мама дышала во сне незаметно, потому что не спала. Она вставала несколько раз за ночь, проверяя, выкручены ли конфорки на плите. Проверяя, выключены ли телевизор, видеомагнитофон, компьютер, вентилятор, стиральная машинка, утюг. Каждое утро приходилось втыкать вилки всей бытовой техники обратно в розетки.

Соседи говорили: «Могло быть и хуже». Соседи говорили: «Вам еще повезло».

Въевшийся запах гари не выветривался из сгоревшей кухни несколько лет, даже после того, как мама сделала ремонт: для начала отмыла сажу с облицованных плиткой стен, очистила от копоти побеленный потолок. Правда, когда она побелила его снова, сквозь свежий слой проступили темные пятна, которые всегда будут напоминать нам о пожаре. Бабушка, тогда еще живая, помогла заменить деревянные окна на пластиковые, но на новую мебель и технику денег уже не хватило. Нам привезли с чьей-то дачи старый кухонный гарнитур. На дверцах от прошлых хозяев остались детские наклейки из-под жвачки, которые ничем нельзя было свести. Последним на кухне появился новенький лакированный стол, на который мама копила больше года. До этого мы ели на гладильной доске.

Мама писала: ты где ты где ты где ты где ты где. Мама бросила меня из окна в темноту, и я разбилась. Мама не смогла меня отпустить, и я сгорела.

Там, на чертовом колесе, в голове крутилась заевшая песня. Даже тогда, наверху, она невольно прокручивалась снова и снова, как бы я ни старалась от нее избавиться. Это была песня, которую Леся хотела бы услышать последней перед смертью. Леся вставила наушники в мои уши, нажала на Play и исчезла под водой. Я думала, если я слышу ее, а не свою песню, значит, со мной ничего не случится.

– Что, страшно было? – спросили меня внизу.

Я честно кивнула. Страшно было потому, что, когда свет погас, дальше этого вонючего городка, погруженного в темноту, я не увидела ничего.

А теперь я стояла у окна, смотрела вниз. Сквозь мутное стекло в разводах от моющего средства были видны пустая детская площадка, турники и пожухлые от засухи клумбы. Но я была всесильной: превращала пыльный двор в иссушенную равнину, редких прохожих, что переползают на теневую сторону, – в плетущихся к водопою зверей, рокот заведенного двигателя – в грозный рык хищника, что ступает следом по расплавленному асфальту.

Напротив нашего подъезда кого-то ждало такси. Не кого-то. Тебя.

Лето закончилось.

Перед тем как уйти на работу, мама положила на стол мой телефон. Я притворилась, что сплю. Но даже с закрытыми глазами я могла представить ее завитые на бигуди волосы, батистовое платье в желтый цветочек с ожогом от утюга – ей как-то сказали на работе, что оно невероятно освежает, и теперь она носила его летом почти каждый день, – растоптанные туфли на низком каблуке, под которые она поддевала заштопанные коричневые следки, дерматиновую сумочку, набитую таблетками и конфетами, морковную помаду на губах – мама хотела выглядеть лучше, чем она есть. Большие и темные глаза, не злые – печальные, как у бассет-хаунда. На моих плечах останутся синяки – голубые облачка с кровавыми подтеками разольются в грязно-желтые лужи. Мама трясла меня и спрашивала: «Ты с ума сошла! О чем ты думала? Ты нормальная вообще?» А потом рассказала про ту ночь, когда она все-таки отпустила меня.

Мама подошла к дивану, склонилась надо мной, спящей. Не знаю, собиралась ли она коснуться меня, прежде чем выйти из комнаты. Поправить одеяло. Дотронуться до лба. Я хотела. Я не хотела.

Возвращенный телефон я поставила на зарядку и вдавила кнопку включения. Экран вспыхнул, и посыпались вчерашние сообщения.

blackheart: мы можем поговорить?

blackheart: ау!

blackheart: надеюсь, ты просто отсыпаешься после вчерашнего. надо же было нам так надраться, ха. напиши, как проснешься, ok?

blackheart: ты где?

blackheart: слушай, не смешно уже. я тут под дверью стою, откроешь?

blackheart: ладно, не хочешь говорить, напишу. так даже лучше

blackheart: я никому не рассказывала. про папины похороны, про сирень эту дурацкую, про буквы на зеркале и ее синяки. а тебе рассказала. ты не представляешь, как страшно было. думала, ты меня возненавидишь. но все равно рассказала. а ты не отвернулась

blackheart: я решила, что расскажу маме

blackheart: вдруг через пять лет и правда конец света, а?

blackheart: Польку отнять не позволю, никогда. пусть только попробует

blackheart: знаешь, мне больше не страшно

blackheart: и это свобода. прекрасная и непостижимая как логика полета стрижа, ха-ха

blackheart: твою коробку из-под конфет я так и не выбросила

blackheart: ну где ты, Варвара

blackheart: я начинаю воображать «несчастные случаи»

Ты выйдешь из подъезда, черный чемодан на колесиках споткнется на содранной, как болячка, плитке. Таксист откроет багажник. Твоя мать спустится по ступеням, протянет соломенную шляпу – забыла. Ты робко взмахнешь рукой, не смея ее касаться, но она обнимет тебя. Небо будет затянуто облаками, которых мы не видели целую вечность. Ведущие прогноза погоды обещали долгожданный дождь. Ветер пока еще нерешительно треплет занавески, но вентилятор уже можно не включать. Еще одно лето пережили без кондиционера. Солнце будто смягчилось, как сливочное масло, которое оставили таять на подоконнике.

Твоя дочь побежит за тобой, ты зароешься носом в ее пушистые волосы, вдохнешь, запоминая запах. Она прижмется к тебе, сильно-сильно, не боясь обломать тонкие крылья. Не отпускай ее, Поля, не отпускай пока.

Мама бросила меня в темноту, а я вырезала для нее на столе тупым кухонным ножом сердце. Шесть неровных линий. See How Much I Love You. Смотри, как сильно я тебя люблю. Все равно люблю. Мама не поняла, а я больше не пыталась ей объяснить.

Но я попробую объяснить тебе.

Я передвину окошко календаря влево последний раз. На первый день лета, когда все еще можно начать сначала.

Рекомендуем книги по теме

Сато

Рагим Джафаров

Холодные глаза

Ислам Ханипаев

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Полка: О главных книгах русской литературы (тома I, II)

Коллектив авторов

Сноски

1

Я пока не знаю, что суперспособность исчезнет после двадцати, но этому городу нужен герой.

2

Переслушивая песню группы Quest Pistols через пятнадцать лет, я все так же не понимаю, что значит «парить секс».

3

На самом деле знаю, но тогда я была уверена, что феминистки обязаны ненавидеть мужчин. Глядя на развешанные по комнате плакаты с Джонни Деппом, я считаю, что не могу поддерживать движение, и, судя по записи в дневнике, называю себя «полуфеминисткой».

4

Неэкологичная романтика две тысячи восьмого. Конец света наступит через четыре года, так что мы не сортируем отходы.

5

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

6

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

7

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

8

Боль! Ты заставила меня поверить! (англ.) – Прим. автора.

9

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

10

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

11

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

12

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

13

Привет, привет, почему такой грустный? – Здесь и далее прим. автора.

14

Мне плевать, о чем ты думаешь. Если только не обо мне.

15

Извините!

16

Извините, вы говорите по-английски?

17

Вы не могли бы мне помочь?

18

…арбузы… У вас есть? Арбуз…

19

Слишком рано. Позже.

20

Хорошо, спасибо! Идем, дорогая.

21

Ини, мини, майни, могу. Поймал я тигра за его ногу. Как зарычит, так отпущу. Ини, мини, майни, му.

22

Что, если я скажу, что я не такой, как все?

23

Нет ничего такого!

24

Будем жить долго и вымрем.

25

Собачьи дни (лат.).

26

Угадай, почему?

27

Назови меня по имени и спаси от тьмы.

28

Почему ты смеешься, когда я знаю, что внутри тебе больно?

29

Не в моем вкусе.

30

Сладкий?

31

Что, если я скажу, что я не такой, как все?

32

Смотри, как сильно я тебя люблю.

33

Дерьмо случается, пока я лижу тебя.

34

Долбанутая.

35

Тише, тише, дорогая…

36

Извините?

37

Я бы хотела купить билет.

38

Там.

39

Один билет, пожалуйста.

40

Да, пожалуйста.

Content

Марго Гритт
Вторжение: Рассказы; повесть

play/pause

ибо мысли слышны на небе

сорока-ворона

вторжение

наташин день

сашки

клятва

нырок

суббота

common people

птицефабрика

электрический балет

руками не трогать

чертово колесо

Рекомендуем книги по теме

Сноски