Клэр Кастийон

В связке

Claire Castillon

LES LONGUEURS

© Claire Castillon, Les Longueurs © Gallimard Jeunesse, 2022; Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Н. Хотинская, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

1

Туча. Взвешенные в атмосфере продукты конденсации водяного пара, видимые на небе с поверхности земли.

– Ты ходишь чернее тучи, – говорит мне мама. – Тебя не поймешь, Лили. Куда ты убегаешь? Что-то случилось, скажи мне? Тебя обидели? Я могу тебе помочь? Подвезти тебя в коллеж?

Чернее черного. Сверхчерная. Живопись. Сулаж[1]. Урок изобразительного искусства мадам Пейна в аудитории 2В. Сосредоточься, Лили. Не на уроке, но сосредоточься. Придумай что-нибудь. Всегда есть выход.

Мамы знают, ну, догадываются. На уровне интуиции. Догадываются. Вот и моя знает, что с ее дочкой что-то не так. Наверно, думает, что это из-за ПУ, это у нас означает «папа ушел». Да нет, ладно бы ПУ. Эта тема закрыта.

Мне пятнадцать. Сегодня утром мама предложила поехать на выходные к морю, подышать воздухом. И про собаку заговорила, может, например, нам собачку, не очень большую, конечно, и ласковую, собачку для двух бедных одиноких женщин, пошутила она, а потом взяла и выдала, что наш с ней тет-а-тет ненадолго, скоро все изменится.

У меня болят локти, лодыжки, запястья, коленки, челюсти, шея и поясница. Когда я стою, ничего не сгибая, то чувствую, как начинают болеть какие-то неизвестные мне суставы.

– Ты неважно выглядишь, моя Лили, – продолжила мама, – ты уверена, что не хочешь сходить в парикмахерскую? И потом, обратила бы ты внимание на ногти, ты ведь девушка, моя Лили, попробуй еще раз горький лак. Подростковый возраст – странная штука, ты же чувствуешь, правда? Это он тебя беспокоит? Я понимаю… Все нормально. Если хочешь, я заеду за тобой после уроков, пройдемся по магазинам. Тебе нужны новые вещи. Тебе не надоели твои комбинезоны, а, Лили? Летом еще ладно, но зимой… Не хочешь что-нибудь другое, более женственное? Эмили недавно была в таких красивых брюках с высокой талией, хочешь, купим тебе такие же? Спроси, где она их купила.

Чернее черного. Все из-за освещения, объясняет мадам Пейна, ведь у Сулажа фактуры, игра фактур, свет, рефлекс. Золотистость. Тень. Я не в состоянии конспектировать, половину пропускаю мимо ушей.

– Хочу сказать тебе еще кое-что, – добавила мама сегодня утром, усадив меня рядом и протянув бутерброд. – Монджо, наверно, будет жить с нами… Ты в итоге оказалась права. Помнишь, когда тебе исполнилось восемь и мы праздновали твой день рождения в Диснейленде? Помнишь, что ты тогда спросила? Ну так вот, моя Лили, мы с Монджо… Лили?

Чернее черного, и на поверхности фактур не возникает никакого света.

2

В самом начале мне семь. Мама улыбается. Даже когда его еще нет. Придет Жорж, и она улыбается. Когда его еще нет. Вот так. Такие дела. Улыбка. Молчание. Звонок. Ей даже не надо говорить, что это он. Я и так знаю. Улыбка. Я его слышу. Молчание. Звонок. Я его вижу. Смех. А потом – веселье двух товарищей, как выразилась сама мама, когда на мой восьмой день рождения, который мы праздновали с Жоржем в Диснейленде, в «Доме с привидениями», я спросила их, влюблены ли они друг в друга или, может, когда-нибудь влюбятся. И подумала, что жаль, когда мама засмеялась и объяснила, что они скорее как брат и сестра. На всю жизнь. Тогда я была бы рада такому отчиму, как Жорж. Веселый, добрый, терпеливый. И главное, мама с ним такая беззаботная, будто папа никуда не уходил. Так что я, как и она, зову его Монджо.

Когда папа ушел, мама подцепила парня, который начинал каждую фразу со слов «если бы дочь была в эти выходные не у тебя, мы могли бы…». Но мама у меня строгая. В выходные я у нее, и это не обсуждается. Вообще-то я у нее каждые выходные, потому что папа теперь не где-нибудь, а в А-МЕ-РИ-КЕ. Когда он сказал, куда уезжает, у него звезды в глазах сверкали. «Титаник», «Конкорд», д’Абовилль, переплывший Атлантику на веслах, – все это написано на бейсболке «Беркли», которую он теперь не снимает. Папа осуществил свою мечту. Он уезжает за океан. Он кайфует. В день отъезда он подарил мне будильник, на котором установлено его американское время, «чтобы мы все время были вместе». Восемь утра в Париже – я иду в школу, два ночи в Атланте – папа спит. Он должен был купить мне билет, чтобы я прилетела летом, но расходов и так оказалось слишком много. С тех пор он сам время от времени приезжает во Францию. Мы встречаемся в кафе, пьем сок, и иногда он говорит официанту thank you, потому что стал американцем. Сам же над этим посмеивается, а я смотрю на его часы, время на которых установлено как на моем будильнике, даже когда он во Франции. Час прошел, и он предлагает мне забрать палочку-мешалочку. Я их собирала, когда была маленькая. Он мне присылает американские. Я храню их в обувной коробке, которую подписала «ПАПИНЫ МЕШАЛКИ». Когда я наберу сто, он вернется.

Маме было очень одиноко, когда папа ушел. Плакать она не может, во всяком случае при мне. Мы вместе делаем тш-ш, это наше с ней время, когда мы сидим крепко обнявшись. Мы надеемся, что войдет папа и сядет на свое место, но не говорим этого. Мама прекращает тш-ш вовремя, чтобы не дать вырваться словам, ведь она не разрешает поддаваться хандре. Чтобы разрядить обстановку, она обычно объявляет киновечер или ужин на ковре. Моя обязанность – выбрать и расстелить на полу скатерть, и мы устраиваем пикник. За едой играем в «Уно» или в «Доббль. Гарри Поттер». Или еще в вопросы. Какое у тебя самое любимое воспоминание, моя Лили? А какая у тебя твоя самая сумасшедшая мечта, мама? А ты когда-нибудь врала, мама? Если бы ты могла превратиться в животное, кем бы хотела стать – птичкой или рыбкой, Лили?

Да, мама скучает по папе, но я – дело другое. У меня есть моя злость. И потом, вдвоем нам с мамой спокойно, и, главное, папа теперь не почесывает за ужином горло, как он делал под конец его жизни здесь, когда ему звонила Кейт и он брал трубку и разговаривал с ней как с пациенткой, а потом вставал из-за стола и уходил в другую комнату, чтобы потрепаться подальше от наших ушей и свалить, видите ли, на «срочный вызов». А папа вообще-то дерматолог. То есть просто держит маму за дуру. «Не разменивай сердце на мелочь, – недавно посоветовала она мне. – Храни его для кого-нибудь такого же хорошего, как ты». А потом она захотела узнать, почему я не иду на вечеринку к Эмили. Я сделала тш-ш. Я уважала ее молчание, когда она отказывалась говорить о папином уходе, и она тоже уважает мое, когда я отказываюсь говорить о своих «не хочу». «Ну а все-таки?» – пытается она, правда пару раз, но я могила. «А Октав будет?» – спрашивает она. Да, нет, может быть. А-МЕ-РИ-КА: это означает странное чувство отчужденности. С Октавом все кончено. Да и не начиналось никогда. Но я делаю тш-ш.

3

Мне только-только исполнилось семь, а Жоржу было сорок два, когда он снова занял свое законное место маминой родственной души. Так она сама сказала и объяснила мне, что это значит. До папы он был ее лучшим другом и, когда папа ушел, совершенно естественно стал им снова. Папа его недолюбливал, поэтому за все двенадцать лет, что папа с мамой были вместе, Монджо приглашали не очень часто. Каждый раз он приходил с новой подружкой, и мама, при папе и при очередной подружке, любила показать, что они-то с Монджо – на всю жизнь. Говорила о скалолазании и о том, как они раньше ездили куда-нибудь на выходные и ночевали в палатке.

Папа страдал головокружениями, и маме пришлось бросить скалолазание. Потом, когда она осталась одна и могла бы снова лазать с Монджо, она решила, что уже слишком стара для этого. Зато она записывает меня в группу «Коал», по средам, а потом и субботам, потому что Монджо говорит, что у меня способности. Он сразу переводит меня в другую группу – к «Микробам». Я собой горжусь. Монджо – так он всем представляется и в клубе скалолазания «Пальмы».

Мне восемь с половиной. Папа уехал в Америку. Мама так и не плачет. Монджо часто ночует у нас. Они с мамой ужинают, и он остается спать на диване, либо потому, что выпил и не хочет садиться за руль, либо потому, что наша квартира ближе к «Пальмам». Это его клуб – стена для скалолазания и спортзал. Ему хорошо, теперь он сам себе начальник. Иногда мы смотрим кино. Он любит детские фильмы. Однажды он признался мне, что в постели с подружками часто смотрит мультики. Но это взрослый секрет. Вопросов я не задавала. Подумала только: интересно, если бы папа с мамой посмотрели «Инспектора Гаджета», сумели бы они как-нибудь остаться вместе? Мама довольна, что в моей жизни присутствует мужчина. Монджо дарит мне книги, а один раз даже принес косметику. Клубничный блеск для губ.

– Не волнуйся, взял самый прозрачный, – извинился он перед мамой, она ведь не хочет, чтобы я красила губы до двадцати пяти лет. Он подмигнул мне. Мама сказала:

– Ну-ка прекратите секретничать.

Я убрала блеск в сумочку с пайетками, которую он подарил мне в прошлый раз. Он меня задаривает, и я его люблю.

Когда маме пришлось оперировать колено, она попросила бабушку посидеть со мной, но, видите ли, предупредила ее слишком поздно: надо было сломать колено раньше, ведь бабушка у нас любит все планировать заранее, и поэтому со мной остается Монджо. Он обещает, что каждый вечер мы будем есть «Макдоналдс», китайскую еду или спагетти. Посмотрим «Пик-Пик» с Луи де Фюнесом. Он спрашивает, люблю ли я кока-колу, маршмеллоу, шоколад, а еще – люблю ли я мурашки. Я не знаю, что это. Это когда проводят по спине кончиками ногтей. Я прошу показать, и он проводит ногтями по моим коленкам. С внутренней стороны. Мне кажется, я куда-то улетаю, но ему лучше этого не знать.

Он разрешает мне спать в его кровати. Мы устраиваем бои подушками. Мне очень весело и иногда даже хочется назвать его папой. У меня новый папа, не такой американский, как тот другой, и гораздо более ответственный. Утром он будит меня вовремя, жарит мне блинчики, отводит в школу. Все, наверно, думают, что это и есть мой папа, и я горжусь.

Когда маму выписывают из больницы, Монджо приходит нам помогать, потому что она на костылях. Он ходит в магазин, носит сумки. Звонок. Смех. Он ставит ее на ноги в два счета. Однажды вечером мне звонит папа, и, когда я говорю, что у нас Монджо, он фыркает: «А! Бородавка снова выросла!» Маме я не рассказала, чтобы не огорчать. Странно это. Я хочу спросить папу, почему «бородавка». Спрошу, когда он позвонит в следующий раз. А вообще-то нет, я имею право любить Монджо, папа просто ушел и ревнует. Ему жаль, что мы тут без него не чахнем! В другой раз, когда мы говорим по телефону, папа называет его паразитом. И на этот раз я спрашиваю, почему он бородавка-паразит? Папа отвечает, что не любит Монджо. «Фальшивый, как волк в овечьей шкуре». И мы начали нашу expression game, игру в выражения. Я должна как можно быстрее найти другие выражения, означающие то же самое: фальшивый, как поддельные деньги? Фальшивый, как кричащий немой? Фальшивый, как черное солнце? Папа хохочет. Он всегда так делает, когда пора вешать трубку. Смеется, чтобы заглушить сигнал отбоя. Фальшивый, как папа, когда громко смеется.

Я хожу на скалолазание раз в неделю, по средам, потом два, еще по субботам. Мне нравится чувствовать себя любимицей Монджо. Он часто попадается у меня на пути, помогает открыть дверь раздевалки, надеть скальные туфли и страховку. Приподнимает меня на ремнях, проверяя, хорошо ли она закреплена. Мне нравится, когда он отрывает меня от пола. Я смеюсь почти так же громко, как папа, когда что-то делает через силу. Иногда Монджо притягивает меня к себе, просунув палец в страховочное кольцо. Когда мы стоим так близко, лицом к лицу, он целует меня в лоб. «Ты вкусно пахнешь». Я делаю успехи, спрашиваю, можно ли мне ходить в клуб три раза в неделю, но мама не разрешает из-за школы. Монджо уговаривает ее, и она соглашается. Я хожу по пятницам вечером, с младшими «Коалами». Монджо говорит, я для них пример. Мне восемь с половиной, и я хочу быть скалолазкой.

4

Мне пятнадцать. Монджо. Монджо и мама. Да, Лили, Монджо и мама влюбились друг в друга. Монджо теперь у нас каждый день, и сегодня он придет ужинать, надо же это отметить. «Нужно обязательно отпраздновать всем вместе», – заявила мама. Ужинам мамы и Лили на ковре – конец. Киновечерам мамы и Лили – конец. Монджо у нас днем и ночью. Уроки у меня заканчиваются в шестнадцать тридцать, и кто мне поможет? Есть кто-нибудь? Я поворачиваюсь к Эмили, которая повернулась к Тому. В обед он должен сказать ей «кое-что». У нее как будто крыша поехала. Спросила, что я об этом думаю. Я не ответила, и она сказала, что я эгоистка и веду себя вообще не круто. Если я закрываю глаза, чтобы дать отдохнуть суставам ресниц, просыпаются суставы сердца, как плохо подогнанные двустворчатые клапаны. Они колются при каждом вдохе.

Сказать маме. Сегодня же сказать маме. Сказать ей: «Нет, мама, не надо ни легинсов, ни короткой юбки, ни брюк в обтяжку, лучше железный комбинезон с застежками-задвижками, чтобы Монджо больше не смог их открыть. Нет, мама, не надо маленького топика, а то Монджо опять заведет свою шарманку: Анна-Анна-Анна. Нет, мама, не надо мягкого пуловера с вырезом, не надо колготок для вечеринок, не надо бюстгальтера вместо моих спортивных топов. Нет, мама, давай не пойдем по магазинам, пойдем в полицию, пошли со мной, мама, ты поймешь».

Или поплакать.

Или сказать папе. Я позвоню ему. Там десять часов, здесь – четыре. Алло, папа, уф, ты уже проснулся, послушай хорошенько и сделай что-нибудь: Монджо мурашит меня с восьми лет, но теперь он встречается с мамой и собирается жить у нас. Приезжай и разберись, ладно?

Нет, не ПУ.

Сказать маме.

Или директору. Месье Друйону. Месье Друйон, видите ли, я мурашусь с Монджо с восьми лет. Это правда, сначала мурашки мне нравились. Но на днях я увидела, что он мурашит еще и Еву. А я думала, у него только я. Она так поспешно выбежала из раздевалки. Ей тринадцать. Мне пятнадцать. Я уже слишком старая? Да ну нет. Он теперь с мамой. Маме сорок четыре. И вот сегодня вечером он придет и поселится с нами насовсем. Мы будем жить втроем. Монджо. Мама. Я. В голове у меня суп. Минестроне. И меня все время рвет.

Месье Друйону?

Или, может, мадам Лиота, медсестре, которая всегда говорит: «Из маленькой рыбки вырастет большая щука»? Это, кстати, фразочка Монджо. Так он на некоторых влияет. На двери медпункта висит табличка: «Стучите, я всегда здесь». Значит, я могу постучать, войти и все рассказать мадам Лиота. А вдруг маму арестуют за ненадлежащее исполнение родительских обязанностей? А если в полиции мне не поверят? А если посадят маму?

Сказать Эмили, моей лучшей подруге? Подруге на всю жизнь. Но она спросит, почему я ждала пять лет, чтобы признаться, что у меня уже был секс. И странно будет все ей рассказать как раз в тот день, когда Том назначил ей свидание. Она подумает, что я это нарочно, чтобы помешать ей как следует насладиться своим «кое-что». А я-то хочу просто пойти после школы к ней, спрятаться в ее комнате, за спинами ее родителей. Переночевать в безопасности в комнате подруги.

Сказать маме. Но как? Мама, это ошибка. Не надо, мама. Монджо и я, мы давно вместе, ты ведь не будешь отбивать у меня парня. Нельзя нам обеим спать с одним мужчиной. Мама, ты разве не понимаешь, что со мной делаешь? Когда я вырасту, мы поженимся, Монджо обещал. Но если будешь и ты, мама, что нам тогда делать?

Сказать мадам Пейна. «Алиса, в каких облаках ты витаешь? Повтори, что я сказала. Ты слушаешь или о своем думаешь? Подойди ко мне после урока, мне что-то не нравится твое поведение».

Я думаю о Монджо, о словах, которые он мне говорит. К истории искусств они отношения не имеют.

5

Мне девять. Вечер пятницы, тренировка «Коал». У нас эпидемия гриппа. На занятии только трое. Со мной, большим «Микробом», их примером для подражания, – четверо. В конце тренировки Монджо устраивает игру в прятки, потому что малыши устали. Я прячусь за матом, который уже поставили к стене. Монджо находит меня там, пока один из малышей еще считает, и пятьдесят секунд мурашит мне руки. На мне маечка с узкими бретельками, и он просовывает под нее руки, чтобы помурашить спереди. Велит закрыть глаза. Малыш кричит «пятьдесят», и Монджо выходит из-за мата. Малыш находит меня, и я выбираюсь из укрытия и ищу глазами Монджо. Я и сейчас часто ищу его глаза, чтобы понять, сердится он на меня или нет. После тренировки я быстро одеваюсь. Хочу попрощаться с ним, но он разговаривает с чьими-то родителями, и я только кричу издалека: «До завтра!» Он едва поворачивает голову и машет мне рукой. Это странно: иногда, когда мы с ним вот так близко, он вдруг отворачивается. Но ненадолго. Вечером он звонит нам. К телефону подходит мама, они перешучиваются. Он просит ее меня поцеловать, и она отвечает: «Давай сам, передаю ей трубку». По телефону он говорит, как хорошо я сегодня прошла все дистанции.

– Ты будешь великой скалолазкой, моя красавица, – обещает он. – Все нормально?

Моя красавица. Папа бы так не сказал. Все нормально? Да. Когда Монджо меня об этом спрашивает, у него странный голос, но я его успокаиваю. Рассказываю, что мы делаем с мамой. Начинаем партию в «Монополию», а до этого час долбили математику. Мама шутит насчет моей ненависти к матеше, и он сразу успокаивается, видит, что все норм. Не хочу, чтобы он догадался, как странно я себя чувствовала тогда, за матом. Чтобы ему стало легче, я, кажется, даже говорю «мурашки», прежде чем повесить трубку.

Я ложусь спать довольная, как слон, что у меня есть такой друг. Но часто просыпаюсь, будто на меня валятся маты, тяжелые, как чьи-то руки. Под ними лежит, придавленная, совсем маленькая девочка. Я этого еще не знаю, но ее зовут Анна.

В субботу мама подвозит меня на тренировку и хочет остаться. Ей хочется своими глазами увидеть мои успехи, и ей нравится атмосфера спортивных клубов, которые папа терпеть не мог. Конечно, оставайся, детка, заверяет ее Монджо. Меня он зовет «моя красавица», но не всегда. После тренировки, пока я болтаю с остальными, он пьет кофе с мамой в своем кабинете. Он никогда не мурашит меня по субботам, когда приходит мама. Разве что целует в кончик носа на прощание. Я все крепче дружу с Ноем и Клотильдой. Может, когда-нибудь мы будем в одной связке, потому что у нас общие мечты. В телевизоре на ресепшене Монджо крутит нон-стоп репортажи о знаменитых скалолазах. И мы мечтаем, что однажды тоже будем там, на вершине. «Я приведу тебя на самый верх», – обещал мне Монджо. Он дарит мне очень красивую спортивную одежду, красные лосины, короткие маечки, ему редко случалось видеть такого одаренного подростка. Мама над ним смеется:

– Ты что, Монджо, девять лет – это еще не подросток!

Потом мне, правда, исполняется десять.

6

После урока мадам Пейна спросила, что со мной такое. Я могла бы рассказать про Монджо и завербовать ее в союзницы, попросить, чтобы она разрешила остаться у нее хотя бы на сегодняшний вечер, а потом помогла сбежать. Она говорила со мной ласково и была не строгой, а встревоженной. Я опустила глаза и увидела ее руки и шишечку на косточке большого пальца, в точности как у Монджо. Значит, он теперь может возникнуть откуда угодно. Точно, он везде, смотрит на меня, видит меня, надзирает за мной, даже когда я его не вижу. Любит меня, где бы я ни была. А что, если это он в обличье мадам Пейна? Что, если он надел маску мадам Пейна? Что, если передо мной фейк, а не мадам Пейна? Что, если мадам Пейна сейчас очень далеко, может быть, в детской раздевалке, со связанными за спиной руками, прикованная наручниками к вешалке? Голая, нелепая, дрожит в ожидании новых ласк, советов вроде «подожди, потерпи, дальше будет лучше».

Я не смогла поговорить с мадам Пейна. Хотела, чтобы она сама догадалась. Она посоветовала мне немного отдохнуть, спрашивала, есть ли у меня планшет, играю ли я в видеоигры, поздно ли ложусь, не знакомилась ли с кем-нибудь подозрительным в интернете, нет ли у меня расстройств пищевого поведения, как дела у мамы.

Эмили ждет меня в коридоре. Она дает мне второй шанс. Если я хочу спрятаться у нее сегодня вечером, то должна в очередной раз выслушать, что с Томом все сдвинулось с мертвой точки. Наконец-то он ею заинтересовался! Наконец-то все серьезно! Так что я слушаю. И слушаю, как она опять выносит мне мозг из-за Октава, потому что злится, что я отказалась с ним встречаться. Октав же мне нравился, я даже подавала ему знаки, почему я его отшила? Почему рассмеялась ему в лицо? «Он лучший друг Тома, только представь, как нам было бы классно вчетвером?» Эмили просто на стенку лезет. Я все испортила. «Четыре дня назад ты хотела, а теперь нет?»

Но Эмили ведь не знает, что Монджо ревнует. Его бесит, что я расту, он хочет, чтобы я все ему рассказывала, и советует, как поступить, когда я сомневаюсь, но потом сердится. Раньше он так не сердился. «Никто из этих сопляков-девственников тебя не полюбит так, как я, была бы хоть благодарна!» После этих вспышек гнева я всматриваюсь в его глаза: обиделся ли? Он отводит взгляд, и мне страшно. А потом он обнимает меня: «Анна, Анна», – это его секретное слово, так он телом говорит, что любит меня. Как же он зовет маму?

«Да ты меня слушаешь или как? – орет Эмили. – Что я сейчас сказала?» В другой раз мы бы обе прыснули после такой реплики, но сейчас я вижу, что она правда разозлилась. Обиделась еще сильнее. «Хватит с меня, – говорит она, – если тебе плевать, что у меня происходит, мы больше не подруги». Я пытаюсь сосредоточиться, ведь мне надо переночевать сегодня у нее, поэтому я стараюсь. Как сказать ей, что все, о чем она мечтает с Томом, который наверняка сначала предложит ей свидание, поцелуи и ласки, я уже пережила с Монджо в десять лет в той ореховой скорлупке?

Короче, Том. А вот и он сам. Не может даже дождаться обеда, чтобы поговорить с Эмили. Она строит ему глазки. Смотрит на него, как в сериалах, пробует разные взгляды. Это мило. Ей повезло. Я правда думаю, что она симпатичная, ну, для своего возраста симпатичная, и тут же думаю как Монджо. То есть думаю, что она симпатичная, снисходительно. И еще думаю: «сопляк». Не знаю, видно ли это по моим глазам, но мне хочется быть агрессивной, и я презираю их детсадовские делишки. Октав тоже здесь, с тех пор как я отказалась с ним встречаться, он меня игнорирует. Что мне стоило, в самом деле, поцеловать его, вместо того чтобы расхохотаться? Он решил, что я злыдня, и я на него обиделась. Он даже больше не кажется мне красивым. Ни приятным. Ни прикольным. Кажется никаким. Или это я никакая. Я все больше и больше отдаляюсь от этой жизни. Я не могу притворяться неопытной пятнадцатилеткой. Не могу врать ему с самого начала. И не могу рассказать ему, что я делаю в душевой, в щитовой, в кабинете Монджо, в подсобке, не могу рассказать, что, пока он делает уроки вечером по средам, пока гуляет в парке с нашими одноклассниками по пятницам, пока катается на скейтборде с друзьями в выходные, что все это время я – Анна, прекрасная возлюбленная Монджо. Монджо, которому исполнилось пятьдесят. И который переспал с моей матерью, чтобы это отпраздновать.

А хуже всего то, что пятидесятилетие Монджо мы праздновали у нас дома. И пока мама зажигала на торте свечи, а я гасила свет, он подстерег меня в коридоре. Обхватил сзади, прижался ко мне и сказал: «Анна, пожалуйста». И мы пошли ко мне в комнату. По будильнику с франко-американским временем это заняло одну минуту, с 23:12 до 23:13. Потом он задул свечи. Он ночевал у нас, но, когда я встала среди ночи, то не увидела его на диване. Утром мама была ужасно довольная, он остался на завтрак, потом на ужин. Я и не подумала, что он ушел с дивана к ней. Я вообще ничего не подумала.

– Можно мне сегодня переночевать у тебя? – спрашиваю я Эмили, которая, повернувшись к Тому, пробует уже пятидесятый взгляд.

– Сегодня? – Она смотрит на меня удивленно. – Но ведь завтра в школу! Твоя мама ни за что не разрешит!

7

Мне десять, я цыпленок-первогодок[2], и я очень хорошо лазаю. Монджо записал меня на соревнования. В эти выходные мы едем в Сен-Пьер-де-Кор. Соревнования начинаются в десять утра, так что лучше приехать накануне и переночевать там. Мама говорит, что предпочла бы другую дату, но Монджо тут же ее успокаивает. Он везет всю команду младших. Это часть его работы. И он, кстати, уже нашел там хостел. «Заодно возьму и твою дочку, вообще не проблема. Мы вернемся в воскресенье к вечеру». Он взял напрокат большую машину, чтобы отвезти всех цыплят. Жаль только, что, когда Клотильда и Ной захотели записаться, мест больше не было. Я сказала Монджо, что расстроилась, с остальными-то я не дружу, я их почти не знаю, и он меня успокоил: «Не переживай, если хочешь, будешь спать у меня в номере».

День прошел очень быстро. Мы взяли с собой обед и поели на парковке у автостоянки. Мама сунула мне на дно сумки конфеты. Много, чтобы я могла поделиться и подружиться с кем-нибудь. Монджо вместо этого предложил съесть их в постели, так что я никому их не дала. Номер совсем маленький, с двумя односпальными кроватями. Монджо сдвинул их, чтобы мы лежали как в маминой кровати, когда она сломала колено. Я достаю конфеты. Душ в конце коридора. Он идет мыться, а я надеваю пижаму и ложусь под одеяло с Пушистиком, моей мягкой игрушкой из Америки, – что-то вроде белочки с большущими глазами. Монджо идет проверить, все ли улеглись в двух других номерах. Он разрешил болтать, но посоветовал лечь спать до десяти. Вообще-то его всегда хочется слушаться, потому что он ничего не запрещает. «Если я скажу вам не болтать, вы будете шуметь, – говорит он, – но, если я скажу, что завтра у вас соревнования и что я вам доверяю, вы ляжете спать. Я же прав?»

Его обожают, он классный учитель. Вернее, тренер. Я боялась, что остальные не будут со мной общаться из-за того, что я сплю с ним, и он навешал им на уши лапши. «Увы, Алиса, но тебе придется ночевать со мной. Ставить дополнительную кровать в другие комнаты не разрешают. Из соображений безопасности. На войне как на войне». Остальные уже держались своей компанией, не знаю, услышали они или нет, может, им было вообще все равно. В десять лет не подумаешь, что учитель спит с ученицей, ну, я имею в виду, в одной кровати.

Монджо сразу делает мне мурашки, а потом просит сделать ему. На пятках, чтобы он расслабился, затем на голове, на щеках, а затем – где хочешь, говорит он, откинув одеяло. Я опять мурашу ему ноги, потом колени, потом – снова щеки. И вижу, как приподнимаются его трусы, а под ними – какую-то палку. Монджо открывает один глаз, наверное, хочет увидеть выражение моего лица, и я делаю вид, что ничего не замечаю. Не знаю, должна я заметить или нет.

– Все, – говорю я и прекращаю мурашки.

– Теперь ты, – говорит он. – Ляг на живот.

Он мурашит мне спину, а потом морщится, как будто ему неудобно, и спрашивает, можно ли сесть мне на попу, чтобы выпрямиться. Велит раздвинуть ноги, чтобы меня не придавить. Пристраивается у меня между ног на матрасе и мурашит спину поверх пижамы. Но махровая ткань слишком толстая, говорит он и спрашивает, можно ли просунуть руки под нее, и я соглашаюсь. И правда, так приятнее. Я чувствую попой палку в его трусах. Он называет меня Анной, и я поправляю его:

– Нет, Монджо, Алиса, ты же знаешь, что меня зовут Алиса!

– Вот и нет, – отвечает он, – когда говорят друг другу «я тебя люблю» телом, можно звать друг друга иначе, хочешь, ты будешь Анной? Это будет наш секрет.

Я говорю, что да, потому что обожаю «Холодное сердце».

– Анна, – бормочет он все громче, и я чувствую, как палка тычется мне в попу. Он мурашит мне шею – мое любимое место – потом опять спину, теперь уже всеми ладонями, просовывает руки под меня и мурашит спереди, и я говорю:

– Ты что делаешь, здесь не мурашат!

А Монджо отвечает:

– Нет, Анна, так я тебя люблю.

Всеми ладонями – значит «люблю», просто ногтями – мурашки.

Я учусь словам любви.

Через некоторое время я говорю:

– Давай позвоним маме?

Я переворачиваюсь, и Монджо достает палку из трусов. Я не знаю, какой у меня сейчас взгляд и хмурю ли я брови, но, видимо, да, потому что Монджо просит меня посмотреть еще. Потом он говорит о завтрашних соревнованиях и перечисляет все, что я непременно должна увидеть во сне, чтобы потом применить: гибкость, равновесие, концентрация, сила рук и ног.

Перед сном мы звоним маме и говорим ей, что все супер.

– Не стану скрывать, хостел паршивый, – говорит он, – но твоей дочке весело, так что все путем!

Я засыпаю, уткнувшись носом в Пушистика. Монджо желает мне спокойной ночи и кладет между нами подушку.

Назавтра он мне нравится уже не так сильно, я боюсь, что сделала или сказала что-то не то, и всматриваюсь в его глаза: не сердится ли он? И все время думаю о палке. Я знаю, что оттуда берутся дети, но лучше я буду думать, что он просто пописал. Те соревнования я выиграла.

8

Мне пятнадцать, и я только что узнала, что мама и Монджо вместе.

Мама и Монджо.

Нужно немедленно поговорить с Монджо. Уйду из коллежа в обед и пойду к нему. Пусть сам мне скажет. Хотя в последнее время отношения у нас прохладные. Холоднее и холоднее. «Смотри у меня, Алиса», – предупреждает он. Все у нас не так, как раньше, это точно. Он и сам это без конца повторяет в последние несколько дней. Или недель. Вообще-то, когда я его не люблю, время летит ужасно быстро. Это как с ПУ. Гнев сжирает все, и день, и ночь, а время и подавно. Я как будто на всех парах лечу с горки, а рулит гнев. И зеркала заднего вида нет. Иногда подступает такое отвращение, что я ненавижу Монджо, правда. Мы можем ладить, болтать или молча сидеть рядом, вот только я знаю, что рано или поздно он захочет со мной переспать, а я не хочу, и это все портит. Мне становится тревожно. Он всегда дуется, когда я отказываюсь, а потом игнорирует меня, и мне страшно. И тогда я сама проявляю инициативу. Делаю первый шаг, чтобы растопить лед. И мы делаем это. А потом снова поднимается гнев, и я на себя злюсь. Иногда я даже забываю, почему любила его так мало. Он говорит, ему не нравится, что я расту. И какой становлюсь. Но ведь это же нормально. Трудный возраст, говорят взрослые.

Не знаю, что там себе вообразила мама. Она и он – пара? Монджо и мама? Вместе? Это невозможно. Она выдумала фиг знает что. Ее занесло, это точно. Она уже давно ни с кем не встречается, вот ее и занесло. Точка. Монджо, наверное, пошутил, ляпнул глупость, не подумав, а она и поверила. Он ведь и сам про нее говорит: «Твоя мама – наивная, дурочка, балда, простофиля, дурында». Вообще-то я его всегда одергиваю, когда он говорит о ней гадости. А он клянется, что пошутил.

Или, может быть, частично это правда. И они с мамой будут жить вместе. Желающих заниматься в клубе не так много, и, как я поняла, Монджо теперь зарабатывает меньше. Поэтому я должна быть к нему добрее. А не только когда он потом дарит мне подарки. Хватит расстраивать его отказами. Когда я избегаю его, он думает, что я его не люблю, и ему очень больно.

Монджо один на ресепшене. Он удивлен, что я явилась в «Пальмы» в такое время.

– Ты разве не должна быть на уроках? – спрашивает он.

Я набрасываюсь на него и сразу выкладываю про маму и ее блажь, мол, вы влюбились и будете жить вместе. Это что за бред? Он спрашивает, представляю ли я, что он чувствует, когда я, в свою очередь, рассказываю ему про Октава.

– У тебя своя жизнь, девочка моя, – выдает он мне, – так что не удивляйся, что и у меня теперь своя.

Я начинаю плакать, что он такое говорит? Уверяю, что с Октавом ничего не было, что у меня только он один и что, кстати, недавно я видела, как он с Евой выходил из раздевалки. Она была вся красная, и мне ли не знать, почему она раскраснелась, как когда-то Бента и еще Анаис. Я сыплю именами, я знаю, что говорю правду, я все видела, все слышала, я пряталась в туалете, а они были рядом в душевой. Анаис из «Коал». Он даже называл ее Анной. Но он отрицает, все отрицает. Так убедительно, что я думаю, может, мне приснилось. От страха чего только не приснится. Когда он вот так отпирается, глядя на меня, будто я сошла с ума и все вру и вообще веду себя отвратительно, я ему верю.

Разозлившись, он уходит в свой кабинет. Я иду следом, как он меня учил, типа мне больно: чтобы все подумали, будто я ушибла локоть и мы идем за мазью или за льдом, холодильник-то в кабинете. Он закрывает дверь, и я бросаюсь ему на шею, целую его, спрашиваю, правда ли он будет жить с нами. Он отвечает, что я глупышка, что больше всего на свете он хочет жить со мной, а мама – просто фасад. Я не знаю, правда ли он так говорит или я сама так думаю, и прошу его все это повторить, но он молчит. Он закрывает мне ладонью рот, поворачивает меня, хватает справа и слева, спускает с меня комбинезон и называет Анной. Я спрашиваю себя, куда же девался прежний Монджо, который жарил по вечерам блинчики, с которым мы хохотали и ели конфеты, уже почистив зубы. Я так хочу, чтобы он вернулся, что широко открываю рот, как будто он может появиться оттуда.

Потом он перебирает бумаги на своем столе и говорит, что «устал», «разочарован». Просит никогда больше не закатывать ему таких сцен ревности. «Ева – никто, поняла? И Анаис тоже. Всё. Ты ничего не видела, потому что ничего не было, ясно? И не создавай проблем на пустом месте! Ты же не будешь вести себя как подозрительная старуха, в твоем-то возрасте?»

Когда он говорит «старуха», я не знаю, это для него двадцать лет или сорок.

– Кстати, расскажи, – продолжает он мягче, глядя мне прямо в глаза, как будто успокаивается, – ты больше не виделась с Октавом? – Тут он прыскает со смеху и добавляет: – Красавчик Октав, три волоска на подбородке, да? Милашка Октав, весь лоб в прыщах.

Он, кажется, снова злится. Мне хочется защитить Октава, но все слова, которые у меня получаются, про Монджо.

– Я люблю только тебя, – говорю я, – честное слово. С Октавом ничего не было, давай у нас все будет как раньше…

– Ты сама во всем виновата, – отвечает он.

Но ведь он сам просил рассказывать ему, кто из парней ко мне подкатывает, сам подтолкнул меня к Октаву и просил, чтобы я докладывала ему все подробности. А когда Октав, кажется, мной заинтересовался и я поняла, что он мне нравится, особенно чувство юмора и ямочки на щеках, Монджо пошел пятнами. Он старался не вспылить, но я-то видела, что ему неприятно, и, сказать честно, потом немного на этом играла. Особенно когда увидела Еву. Я тогда сказала ему:

– Тебе, Монджо, мало девчонки-подростка, еще и малолетку подавай?

Вот тут я в самом деле нарвалась, Монджо это умеет, сначала наорет, а потом обдаст таким ледяным холодом, что лучше бы меня разрезали без наркоза. Я теперь для него никто, я больше не существую, в субботу на тренировке он не удостоил меня даже взглядом.

– И можешь завтра не приходить помогать, ты мне не нужна, – сказал он, когда я уходила.

Да, с недавнего времени по воскресеньям с утра, когда у меня нет соревнований, я помогаю на общих тренировках младшим начинающим «Коалам». Так мы можем иногда ночевать у него с субботы на воскресенье, а у мамы выдается свободный вечер. Я пожала плечами и ответила, что все равно приду, но он бросил:

– Не вздумай.

С тех пор мы больше не виделись.

Он так и сидит, уткнувшись в бумаги.

– Все, уходи, – говорит он, – Октав будет беспокоиться.

– Когда мы увидимся?

– Там будет видно.

– Но ты правда будешь жить с нами?

Он подходит ко мне, и я думаю, что он сейчас даст мне пощечину, но нет, он разворачивает меня к себе, гладит и покачивает, говорит:

– Не волнуйся, Анна, все будет хорошо.

И я ему верю.

Мы могли бы некоторое время не заниматься сексом, потому что мне все больнее, но я не смею его об этом попросить. Могли бы просто погулять или сходить в кино, даже поспать вместе на следующих соревнованиях, но не обязаны же мы делать это каждый раз. Вообще говорят, что всегда можно сказать нет. У нас в коллеже была лекция по половому воспитанию. Это нужно делать, только когда оба в паре хотят и никто ни на кого не давит. Мое тело – оно мое. Почему Монджо всегда говорит, что я – его? «Ты моя, Анна, скажи это». «Я твоя, Монджо». Я говорю. Но про лекцию я ему не рассказывала.

– Так вы с мамой – это правда или нет?

Монджо смотрит мне прямо в глаза. Крепко прижимает к себе, запускает руку мне под комбинезон. И отвечает:

– Ты и я, поняла? Все остальное – это взрослые дела. Мы с твоей мамой друзья.

Мне больно, но хорошо. Теперь я верю ему.

9

Мне десять, я еще цыпленок, но все больше даю жару. Я выиграла четыре соревнования, и Монджо сказал маме, что я звезда клуба. Он посоветовал ей поехать на каникулы в такое место, где я могла бы тренироваться. Она предложила Сардинию, и он обрадовался и пообещал, что приедет нас повидать. Через два дня он приехал с Элен. У нас апартаменты на пляже, и мама уступила им вторую спальню, а сама спит в гостиной. Элен играет со мной в «Уно». Она, кажется, сильно влюблена в Монджо. Однажды ночью он пришел ко мне в спальню. Мама с Элен еще беседуют на террасе, а Монджо мурашит меня. Я горжусь, что он со мной, а не со взрослыми, и рада, что он меня не забывает, хоть и приехал со своей девушкой. Я сказала ему, что Элен очень милая, а он открыл мне секрет: ему нужна я. Она не умеет делать мурашки.

– Хочешь, я ее научу? – предлагаю я.

Тут он улыбается и, приложив палец к губам, напоминает мне, что про мурашки ни в коем случае никому нельзя рассказывать, потому что это наш большой секрет. Если секрет выдать, то больше никаких мурашек.

Он еще в плавках, и я вижу внутри палку. Он просит разрешения поговорить с моей рукой, я разрешаю, и он подносит ее к губам и что-то ей шепчет. Она его слушается. Ныряет в прорезь плавок. Впервые я трогаю палку. Я тут же отдергиваю руку, мы слышим в коридоре мамин голос, и Монджо поднимает шум:

– Я ни при чем, – шутит он, – твоя дочь еще не спала, я хотел пожелать ей спокойной ночи!

Потом он бежит в душ, а я слышу, как на улице разговаривают Элен и мама, больше мама, она рассказывает Элен, как Монджо нам помогает, с тех пор как ушел папа. Я слушаю, потому что он сказал, что вернется. Жду, но он не возвращается. Мне хочется, чтобы со мной легла мама, но она не хочет тревожить мой сон и ложится на диване, чтобы мне было больше места. Утром, как договаривались, Монджо оставляет девочек нежиться в постели и ведет меня на скалы. Мы берем лодочку, чтобы лазать с моря. Мы играем, как будто это ореховая скорлупка. Он принес все, что нужно, чтобы защитить нас от солнца. Мажет меня кремом и целует в губы, втирая его мне в щеки. Я смеюсь, как будто и это игра. Я веселая и нежная, говорит он, я самая хорошенькая.

– Лучше Алисии? – спрашиваю я.

И он клянется, что лучше. Мне нравится перечислять всех цыплят клуба и выйти number one. Мы начинаем восхождение. Он первый, я за ним. Вскоре я обдираю колено об острый камень, и он спускает меня вниз. Он слизывает все языком, и кровь, и жжение от соли. Дает мне печенье с клубникой и говорит не стесняться высовывать язык, чтобы слизать джем, потому что с ним мне все можно. Не то что с мамой, вечно эти ее «ешь аккуратно».

Чтобы укрыться от солнца, он заводит лодку в грот. Внутри просто потрясающе. Прямо как в «Русалочке».

– Поиграем? – тут же предлагает он.

Его никогда не приходится просить. Папу надо было уговаривать поиграть целыми днями, пока он не соглашался уделить мне десять минут, да и то всем видом показывал, что ему скучно. Я его ненавидела, когда он говорил: «Я это для тебя делаю, так что давай по-быстрому». С Монджо другое дело. Он-то играет с душой. Я предлагаю ему сценарий: я буду русалочкой, а он моим другом рыбой-клоуном, но он хочет быть принцем. Я знаю сказку наизусть: я должна спасти его и откачать на пляже, куда его выбросило. Я выставляю большой палец, это значит «стоп-игра», и предлагаю вернуться на пляж, чтобы разыграть эту сцену, но ему не хочется покидать ореховую скорлупку. Он сосет мой палец.

– Я прыгну в воду, – говорит он, – а ты втащишь меня в лодочку и спасешь.

Мне этот сценарий тоже нравится. Лодка даже лучше, чем пляж.

Он подмигивает мне и ныряет. Высовывает голову из воды и делает вид, что тонет, протягивая мне руку. Я ловлю его ладонь. Закрыв глаза, он помогает мне втащить себя и валится на середину лодки. Я смеюсь, и он снова подмигивает. Нет, так нельзя. Играть надо всерьез, иначе неинтересно. Я кричу:

– Принц! Принц! Проснитесь! Море принесло вас на мой корабль, но вы не беспокойтесь, я вас вылечу, я здесь, чтобы спасти вас, очнитесь!

Мне отлично удаются затейливые фразы, но принц и бровью не ведет. Тогда я сама прыгаю в воду и кричу:

– Подождите, принц, я сейчас позову мою подругу рыбу-луну, чтобы она осветила наступающую ночь! Не бойтесь!

Я делаю несколько гребков и пытаюсь забраться в лодку, но у меня не получается, и я начинаю звать на помощь:

– Монджо! Вытащи меня!

Я правда не могу залезть в лодку. Он долго мешкает, прежде чем вытянуть руку к воде. Я хватаюсь за ладонь. Появляется его лицо, глаза еще закрыты. Только лицо и эта сильная рука, которая меня спасает. Он обхватывает меня за талию, поднимает, ложится на спину и сажает на себя. Я сползаю, чтобы не придавить палку, но он спускает мои трусики, стаскивает их и кладет рядом с собой. Говорит, что так я быстрее высохну, но советует остаться в футболке из-за отраженных лучей солнца. Я тяну ее вниз, чтобы прикрыть ляжки. Палка приподняла его плавки. Он вдруг заводит речь о гостях. Спрашивает, знаю ли я, как нужно принимать гостей. Я отвечаю, что знаю. Думаю о своих трусиках, мне хочется снова их надеть.

– Что такое принимать гостей? – опять спрашивает он.

– Это когда приглашаешь их к себе домой.

Он хвалит меня, я ответила правильно. И обещает, что мы пойдем в аквапарк, будем на полной скорости кататься с горки на ватрушках, прямо так, как мама терпеть не может! А потом он показывает мне, что в ответ на приглашение должен сделать гость, прежде чем войти в дом.

– Нужно войти аккуратно и не забыть вытереть ноги, – объясняет он. И трет об меня свою палку. Я – коврик под дверью.

– Анна, прими меня, – шепчет он и кладет на меня руки. Всеми ладонями.

Мы возвращаемся домой, и я не могу отойти от мамы. Монджо сразу предупреждает, что завтра утром у нас снова тренировка.

– Каждый день! И ни разу не понежишься в постели с Элен? – шутит мама.

Потом, когда мы вдвоем, а его подружка принимает душ, он шепчет мне: «Это ты моя милая». И я горжусь, но мне все равно нехорошо. Я так и не могу отлипнуть от мамы, и когда она соглашается лечь со мной этой ночью, в порядке исключения, у меня брызжут слезы. Она думает, что это из-за ПУ, но я говорю, что это от радости, но сама так не думаю. С нами в кровати Анна, она задыхается под подушкой. Утром я говорю маме, что не хочу идти тренироваться, но она выталкивает меня из кровати.

– Ну уж нет, Лили, ты представляешь, сколько делает для тебя Монджо? Пользуйся возможностью, иди тренируйся, увидимся потом, моя Лили!

10

Я вернулась в коллеж как раз к началу уроков. Не то чтобы я боялась опоздать, но как-то не хочется отвечать на вопросы встревоженных учителей. И так сегодня утром с мадам Пейна еле выкрутилась. И до сих пор не понимаю, почему не выложила ей всю правду. Она, в конце концов, художница, вполне могла бы понять, как у нас с Монджо сейчас все сложно. И что мне нужно с кем-нибудь поговорить, но я не знаю с кем. С мамой я и хотела бы, но это невозможно. Во всяком случае, сейчас. Надо спланировать день до вечера. Прошвырнуться с ней по магазинам, она это обожает, а после шопинга я, может, скажу ей, чтобы она заканчивала с Монджо.

А до тех пор не дать никому себя запутать. Не пытаться сбежать. Монджо поклялся. Я у него на первом месте. Я больше не прошу Эмили переночевать у нее, нет смысла. Я справлюсь сама, пойду домой, может, поговорю с мамой, и все будет хорошо. Да, все наладится, разъяснится. Так сказал Монджо. А что, если он соврал? Он?

Потому что сразу после того, как он пообещал мне сказку, сразу после того, как я согласилась ему верить – конечно, Монджо, я тебе верю, – когда я вышла из клуба и бегом побежала к коллежу, чтобы успеть вовремя, мне навстречу попались раскрасневшиеся личики. Маленькие девочки возвращались в школу с красными щеками, у их мам – щеки белые, может, чуть нарумяненные, но и только. И я подумала, что, определенно, Монджо красит красным всех девочек на свете, почти как в «Ослиной шкуре». Кстати, Монджо, объясни мне еще раз, почему лошадки в «Ослиной шкуре» красные? Он ответил: «Потому что лица синие». Монджо так любил объяснять мне кино. Еще несколько месяцев назад мы часто что-то смотрели. А потом у меня начались «дела», и это все испортило. Когда «дела» начались, мама вздохнула с облегчением, она считала, что они слишком задержались, и я тоже обрадовалась, потому что у всех моих одноклассниц они начались уже три-четыре года назад, но у Монджо на лице появилось странное выражение, почти гримаса. Он сказал, что от меня плохо пахнет. И стал приносить другие фильмы. Взрослые, в которых красный атлас и синие кровоподтеки сливаются и сияют под черной кожей. Мне не понравилось.

До моих месячных мы подпевали фильмам, да, всегда бывали и мурашки, но в остальном нам было весело. Песню о тайной мечте принца и принцессы из «Ослиной шкуры» мы пели тысячу раз. «Что сделаем со счастьем таким, откроем или лучше утаим? Нам все запреты нипочем, вино из бочек бьет ключом, и трубку курим мы тайком, а заедаем пирожком[3]», – пели мы этот припев. Я до сих пор его обожаю, хоть и вижу за словами картинки, хоть и думаю, что песня скорее красная, чем розовая.

Когда я с Монджо, страх то накатывает, то отступает. Мне страшно, потому что я расту, а ему это не нравится. Когда он меня уверяет, что жизнь – это «ты и я, поняла?», то да, я ему верю, но, когда я не с ним, встает более сложный вопрос: где во всем этом мама?

До звонка десять минут. Мы в школьном дворе. Октав просит меня отойти с ним и поговорить, и я пожимаю плечами, но все же иду за ним под навес. Он говорит, что ничего тогда не понял и хочет, чтобы я четко сказала «нет». Или если он сделал что-то не так, то пусть я скажу, что именно, потому что сам он не понимает. Я не отвечаю. Он просит объяснить. Ведь в кино я сама положила голову ему на плечо, а руку – ему на бедро, и он понимает, что я не захотела сразу переходить к поцелуям. Мы можем не торопиться, если я так хочу. Может, он был слишком напорист, пытаясь меня поцеловать?

– Почему ты надо мной посмеялась? – спрашивает он. Упрекает меня, что я повела себя как динамщица. – Это все, что ли, было не всерьез? – бросает он.

Я не нахожу ответа и вдруг начинаю смеяться. Не знаю, откуда взялся этот смех. Такой злобный. Во рту у меня два часа дня, а в смехе – полночь.

– Я не хочу встречаться с тобой, ты мне не нравишься, имею право!

Октав упирается, мол, все радары были включены, я же сама хотела, разве нет? Я ведь положила руку ему на бедро, чего я ожидала? Тогда я хватаю его за ворот и предлагаю прямо сейчас пойти со мной в туалет. Он моргает, пока я повторяю:

– Этого ты хочешь? В сортире перепихнуться?

– Да пошла ты, – говорит он и уходит, оставляя меня одну, и мне это не нравится. Он сам подошел ко мне, сам захотел поговорить, а теперь сваливает? Я догоняю его:

– Что, испугался? У тебя еще ни разу не было, да, маленький мальчик? Испугался меня, да?

Меня снова одолевает смех. Я покатываюсь со смеху, это вообще я? Мне не хочется слишком уж кричать во дворе, но так и подмывает проорать ему, что он – просто пятнадцатилетний сопляк, который ничего не знает о жизни. Он все дальше, бежит со всех ног, будто раскаленные слова жалят его в зад, но я не допущу, чтобы в ответ на мое предложение он только развернулся и пожал плечами, и я бегу и встаю перед ним, глядя ему прямо в глаза, но он отодвигает меня с дороги, и тогда я падаю – нарочно. Он меня не толкал, но я падаю, и тут подбегает Эмили.

– Эй, вы двое! Вы что, совсем? У вас крыша поехала?

– Разберись со своей подругой, – отвечает Октав и идет дальше. Глаза у него грустные и злые.

– Он просто маменькин сынок, – говорю я Эмили, которая смотрит на меня почти так же зло, как и он.

Я поднимаюсь, хватаю Октава за рюкзак и сильно тяну, и когда он оборачивается, вижу, что глаза у него покраснели. От злости или от обиды – не знаю, но меня это бесит, и я говорю, что он жалкий, и плюю ему под ноги. И ухожу. В классе я сажусь одна. Я знаю, что Эмили будет меня избегать. Она все видела и теперь тоже будет винить меня, как и все остальные. История, география, математика. Я молчу, делаю вид, что слушаю. Даже конспектирую. На автомате. 14:15 здесь. 14:15 везде. Меня накрывают слова Монджо, и мне хочется делать как он говорит, чтобы больше не быть собой. «Вставай, Анна, повернись, раздвинь».

После уроков я избегаю Эмили и спешу на улицу. Мама ждет меня, как и договаривались. Лучше всего сказать ей: «Мы с Монджо однажды поженимся». Или даже: «Мы с Монджо однажды поженились».

11

Сардиния. Монджо скоро уедет, и мы с ним играем вдвоем на пляже рано утром. Он подбирает водоросль, скручивает ее в красивое колечко и надевает мне на безымянный палец. Потом я уеду на каникулы к моей подруге Жанне. Я особо об этом не думаю, но вчера за столом сказала, мол, скорей бы с ней увидеться, скорей бы поставить наш спектакль, потому что в этом году мы договорились устроить концерт для ее родителей и брата. Потом, когда мама и Элен валялись в шезлонгах, Монджо спросил, неужели мне так не терпится расстаться с ним на много-много дней. Я ответила:

– Нет, не в этом дело, просто Жанна моя лучшая подруга, и нам всегда так классно на каникулах в Ла-Февриер.

– Давай проведем наше последнее утро вдвоем, – прошептал мне на ухо Монджо, когда пришел меня будить.

Я предложила посмотреть на мамином диване кино, но он отказался.

– Пойдем лазать по скалам, моя скалолазка, – сказал он.

Мы взяли ореховую скорлупку и поплыли в грот, как и каждое утро вот уже девять дней.

Он говорит, что я его прекрасная русалочка. Видит, что я немного ерзаю, и спрашивает:

– Еще больно?

Только что, когда мы были в гроте, он массировал мне поверх трусиков, чтобы боль прошла. Он берет с меня обещание посылать ему открытки. Мы решили, что в девять часов восемнадцать минут, каждое утро и каждый вечер, будем закрывать глаза и думать друг о друге. Я вспоминаю, который час будет на папином будильнике. Монджо терпеть не может, когда я думаю о папе, этом негодяе, который нас с мамой бросил. Но Монджо-то здесь. Он объясняет, что водоросль, которую он повязал мне на палец, станет однажды золотым колечком, но пока я слишком мала, и мы не можем пожениться. Так что надо хранить наш драгоценный секрет. Мы возвращаемся. Элен уже поставила чемоданы у машины. Они с Монджо уезжают, и мы с мамой машем им вслед.

Без Монджо мне становится легко, я даже говорю маме, что наконец-то стало спокойно, и обещаю себе никогда больше с ним не видеться, но вечером, в 9:18, крепко зажмуриваюсь и спрашиваю маму, можно ли ему позвонить. Она отвечает, что лучше оставить его в покое, ведь он ехал весь день и сейчас, наверно, спокойно ужинает с Элен, но я настаиваю, и она дает мне телефон. Попадаю на автоответчик: «Монджо, я звоню, потому что сейчас девять восемнадцать, и я думаю о тебе, спокойной ночи». Отключаюсь, понимая, что, если он не ответит, значит, он закрыл глаза, сосредоточился на девяти восемнадцати, весь в мыслях обо мне, и не слышит звонка телефона.

Наши с мамой каникулы продолжаются. Время от времени звонит папа, и, когда Монджо рядом нет, я вольна говорить с ним, как мне хочется. Папа сказал, что приедет в августе и повезет меня куда-нибудь на неделю. Мама молчит, когда я спрашиваю ее, правда ли это. Когда под конец каникул папа действительно приезжает, меня уже нет.

Я уезжаю к Жанне. Ла-Февриер – это большая ферма ее дедушки и бабушки на берегу реки, в Эр и Луаре. Ее бабушка чистит фасоль и ругается, что мы таскаем стручки и грызем их сырыми, и мне так это нравится. Ее дедушка разрешает нам скатываться с круглых тюков соломы. Родители Жанны поставили нам палатку из простыни. Мы ухаживаем за утятами и ездим на велосипедах за яйцами. Купаемся в речке, играем в рыбалку с удочками из палочек, хоть ничего и не ловим. Играем в переодевания, цепляем прищепки для белья к панамкам, чтобы они походили на ковбойские шляпы. Наряжаемся к ужину, и бабушка с дедушкой всегда говорят, какие мы красивые. Этим летом брат Жанны приехал в увольнение. Он служит в армии. Он приехал со своим лучшим другом Андре. И этот Андре очень красивый – я так думаю и ничего не могу с собой поделать. Хотя он совсем не напоминает мне Монджо. Когда Жанна забирается на колени к старшему брату, потому что скучает по нему и недовольна, что они так редко видятся, я подхожу к Андре, и он разговаривает со мной как с маленькой. Мне это нравится. Мы с ними ездим на машине на деревенский рынок. А однажды вечером там устраивают танцы, и мы хотим пойти, но Жанниным родителям неохота. Зато ребята хотят и согласны взять нас с собой. Они покупают нам мороженое, и мы смотрим, как все танцуют. А потом тоже выходим танцевать, вдвоем. Я все время поглядываю на Андре и думаю, догадается ли он вытереть ноги, перед тем как войти. И в какой момент он мне это предложит. Я смотрю ему прямо в глаза, когда танцую с Жанной. Он отводит взгляд. Они все так делают, мужчины старше меня, когда я на них смотрю.

Я признаюсь Жанне, что влюблена в Андре. Она смеется, а когда видит, что я серьезно, и вовсе заливается:

– Да ты с ума сошла, Алиса, ему двадцать четыре!

У нее есть старший брат, а она ничего не понимает, бедняжка. Ничегошеньки не понимает ни в мужчинах, ни в женщинах, ни в том, что происходит между ними. Монджо прав, возраст тут ни при чем. Возраст – это оправдание для неспособных к любви. Я решаю свести Андре с ума. До конца каникул я совершенно сведу его с ума. А когда вернусь, все расскажу Монджо.

12

Из коллежа я выхожу в гробовом молчании. Мама предложила сначала перекусить в кондитерской. Она настаивает, чтобы я выбрала пирожное или еще что-нибудь, что захочу, но я беру только бутылку «Перье». Она расстраивается.

– Ну же, Лили, расскажи, что случилось, на тебе лица нет, что-то с учебой? Наверняка у тебя проблемы с учебой…

Я уверяю, что нет, и тогда она вспоминает о нашем утреннем разговоре.

– Это из-за нас с Монджо? Ну, из-за того, что я тебе сказала… Про нас с ним… Ты расстроена? Сердишься? Ты этого не ожидала, да?

Чернее черного. Мне хочется рассмеяться ей в лицо или сказать, что она все придумывает. Я вижу ее ласковые глаза, и они меня злят, вот только все равно хочется в них растаять, сказать ей «мама», и я говорю, и она отвечает:

– Да, моя Лили, я тебя слушаю, расскажи мне…

Но я не могу. Мама отняла у меня Монджо. Что мне еще сказать? Она отнимает у меня Монджо в тот самый момент, когда я не знаю, хочу ли и дальше с ним видеться, и тут же сообщает, что он будет жить с нами. Значит, я должна уйти. Сегодня утром я хотела поговорить с мамой. А в обед поговорила с Монджо. После этого я была во всем уверена. Монджо все делает за нас обоих, Монджо одержим нами, для Монджо нет другого выбора, кроме нас, и вот пожалуйста, мама расписывает мне, как нам будет хорошо и как весело – ведь Монджо такой веселый, правда? – и мне хочется выть. Рассказать сейчас? Если она так влюблена, как кажется, то все равно мне не поверит. И потом, что рассказать? Про палку, коврик, конфеты на высунутом языке, да разве я могу об этом кому-нибудь рассказать? А если это любовь?

А если правда сказать, честно и прямо, если объяснить маме, что все решено, то есть что мы поженимся, хотя, с тех пор как у меня начались месячные, все у нас стало сложнее, если сказать, что я уже не знаю, продолжать ли эти отношения, потому что он уже не тот ласковый Монджо, он все чаще несправедлив ко мне, например, когда замечает, что какая-то девочка лазает лучше меня, или когда говорит, что я поправилась и что когда-нибудь у меня отвиснет грудь, так гордо стоять торчком она со временем перестанет, а если еще рассказать, что Монджо предложил как-нибудь на выходных пригласить к нам маленькую девочку и сделать ей мурашки, потому что ей не хватает любви, если рассказать все это, будут ли тогда последствия? Мне пятнадцать, неужели я не знаю, что такие, как Монджо, вне закона? Знаю, так почему же не рассказала? Потому что у нас с ним любовь – или была любовь. В последнее время я его больше не люблю, но, если бы не секс, может, еще любила бы? И потом, пригласить девочку я отказалась, я знаю, что все было бы плохо, и он не стал меня заставлять. Он никогда меня не заставлял. Ну, почти.

Пока я говорю сама с собой – Анна, скажи то, Анна, скажи это, – мама рассказывает, как у них началась любовь.

– Вот ведь забавная штука – жизнь, моя Лили, Монджо менял девушек как перчатки, я уже ни на что больше не надеялась, а потом мы вдруг поняли, что любовь-то вот она, совсем рядом, все та же, понимаешь, я очень влюблена, и я так рада, что ты уже его знаешь и так его любишь!

Ладно, хватит соловьем разливаться. Теперь шопинг. Ночнушку? Нет, мама, я же сказала, нет; особенно под одной крышей с Монджо. Пижаму еще куда ни шло, но никакой веселенькой ночнушки для девочки моих лет, как ты говоришь, никаких более открытых купальников, чем мой, в котором я хожу на плавание, темно-синий, как у пловчих из Восточной Германии, никаких юбок, никаких колготок, никаких ботиночек, я ничего не хочу, мама. Нет, хочу. Я хочу в школу-интернат.

Что, Лили?

Мама показывает мне джинсовый сарафан. Вид у нее довольный.

– Как на тебя сшит! Смотри, как мило!

Я соглашаюсь на сарафан. Монджо сможет ходить в гости снизу, а руки засовывать с двух сторон. Я готова согласиться и на топ без рукавов, который она мне протягивает, он пойдет к сарафану. В конце концов, теперь мы будем соревноваться за его внимание. Через секунду я замечаю в магазине другую девушку, она выбирает джинсы, а отец дает ей советы. Она примерила уже две пары и говорит, что выглядит в них слишком толстой, и я слышу, как папа отвечает, что она красавица, что они будут бегать каждые выходные и лишние килограммы улетят; когда они выходят из магазина, вид у нее довольный. Она держит его за руку. Спасибо, папа. А может, А-МЕ-РИ-КА? Алло, пап, забери меня; у нас с мамой все не очень, потребуй опеку, добейся ее, собакам Кейт я не помешаю.

Вот только если я скажу папе, огребет мама. И Монджо до кучи. Монджо, бородавка-паразит, которого папа терпеть не может. Он скажет, что мама плохо меня воспитала, лишит ее родительских прав, а она ведь столько сделала для меня, она не переживет этого, покончит с собой.

Мама выдвигает новое предложение: макияж. Что, если в выходные, когда я хожу на вечеринки, мне немного подкрашивать ресницы? Любая девушка была бы от такой идеи в восторге, утверждает мама, но не я.

«У тебя такие длинные ресницы, Анна, пощекочи мне ими шею».

Потом мы идем в супермаркет, мама хочет устроить сегодня праздничный ужин.

– Жареный цыпленок? Паэлья? Чего бы тебе хотелось? – пытает она меня. – Давай, выбирай! Мы сегодня празднуем!

– Нет, я выберу! – встревает Монджо, он присоединился к нам в супермаркете. – Все путем, девочки? – спрашивает он, как обычно при встрече с нами.

Мама улыбается ему, немного смущенная новым положением дел: они вместе. Она приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать его, а он, не обращая на нее внимания, мурашит мне волосы, как всегда на людях, то есть по-быстрому: вроде как дружески гладит по голове. В моем воображении волосы извиваются лианами. Мама держится скованно. От перемены их статуса ей неловко. Непросто, наверно, когда лучшие друзья становятся любовниками. Она потеряна, бедная. Я – другое дело. Мы с Монджо врем как дышим слишком давно, нам проще. И потом, нам необязательно говорить, чтобы понимать друг друга. При виде прокладок в тележке он смотрит мне прямо в глаза. Я чувствую упрек. А ведь я делаю как он сказал:

– Когда начнутся, покупай прокладки, а не тампоны, а то твоя мама поймет, что ты уже не девственница.

Он проводит рукой по маминой спине. У нее розовеют щеки. Но не краснеют.

13

Мое десятое лето подходит к концу. Я не хочу домой. Мне нравится жить у дедушки и бабушки Жанны, с другом ее брата, который на меня не смотрит. Нравится, что мне десять, что я на каникулах у Жанны и ее родители понижают голос, когда мы входим в комнату, потому что говорят на темы, которые могут нас шокировать или напугать. Мы маленькие девочки. И с нами обращаются как с маленькими девочками. На рынке нас угощают конфетами, но не просят высунуть язык, когда ешь красные. Мне нравится, когда Жаннина мама предлагает оставить на ночь в коридоре свет. Нравится, что никто не входит в комнату, когда мы спим.

Однажды ночью я встала по-маленькому. Дверь в комнату ребят открыта, они громко разговаривают и слушают музыку. Жаннин брат видит, что я встала, и спрашивает, в чем дело. Я отвечаю, что иду в туалет, тогда он встает с кровати и идет зажечь свет. Напоминает мне, что вторая ступенька лестницы поуже, осторожно. Я знаю, что он пойдет меня провожать, знаю это как дважды два четыре, и иду в туалет, уверенная, что он идет за мной, может быть, и Андре тоже, но, закрывая дверь, я оборачиваюсь – и никого. Только старые афиши, которые Жаннины бабушка с дедушкой развесили по стенам. Моя спина разморозилась. Голова – нет. Я прислушиваюсь. Наверно, ребята где-то здесь, совсем рядом дальше по коридору, слушают, как я писаю, и сейчас засмеются или тихонько постучат в дверь, чтобы я открыла – «Анна, открой скорее, это наш секрет». Но – ничего. Я выхожу из туалета, снова иду мимо их комнаты. Музыка уже другая, но ребята болтают все так же оживленно. Брат Жанны видит меня и приветливо улыбается; Андре даже не обернулся. Жанна так и не проснулась, и я юркаю в постель. Думаю о Монджо, мне хочется ему позвонить. Я злюсь, но не знаю на кого. Наверно, на Андре. Мне неприятно, что он на меня не смотрит. Интересно – почему? И я разрабатываю план наступления. Завтра они везут нас на базу отдыха. Я придумала, как сделать так, чтобы Андре наконец мной заинтересовался. И забыла подумать о Монджо в двадцать один восемнадцать. Что же теперь со мной будет? Но обошлось, ночь меня не унесла.

Мы просыпаемся в семь часов, обе возбуждены донельзя, потому что сегодня мы покажем концерт Жанниной семье. Мы перенесли его на два дня раньше, потому что завтра утром ребята уезжают. Мы без конца репетируем сценки, танцевальные номера и песни дуэтом. У пруда мы говорим ребятам не смотреть, что мы делаем, потому что мы готовим им на вечер сюрприз. Вот только, по идее, когда просят не смотреть, они обязательно посмотрят, правильно?

Жанне, кажется, наплевать, но мне не нравится, что на меня ноль внимания, и я стараюсь изо всех сил, особенно в танце, раздвигаю, выгибаюсь, задираю. Иногда слова Монджо входят в меня, и приходится раскрываться, чтобы они вышли.

Я из кожи вон лезу, но Андре ничего не замечает. Я предлагаю Жанне: давай попросим их посмотреть репетицию, хотя бы один номер, и она соглашается. Она хочет показать им сценку, но мне жаль раньше времени выдавать смешную часть концерта, и я настаиваю на танце. Она не против. Мы встаем в позицию. Жаннин брат подмигивает мне, но, по-моему, это ничего не значит. Он подмигивает как папа. Когда подмигивает Монджо, это не просто по-дружески, за этим всегда глубинный смысл. Что это тогда за жизнь, если в ней нет глубины?

– Тебе разве хочется жить «немножко»? – часто спрашивает меня Монджо.

Странно, но через некоторое время я начинаю сильно раздражаться. У меня, выражаясь мамиными словами, произошел скачок настроения. Я говорю Жанне, что, раз ее брат и Андре на нас не смотрят, нечего и продолжать. Она не понимает, они ведь нам даже аплодировали, чего мне еще надо? Гнев поднимается из живота, заползает в горло, меня, кажется, сейчас вырвет. Мне обидно, и я чуть не плачу. Бегу в воду, чтобы скрыться. Жанна спрашивает, что со мной, бежит следом, ныряет, плывет за мной. Я хочу к маме, хочу уехать с мамой к морю, только с ней вдвоем. Жанна хорошая подруга, но по ее глазам я вижу, что она меня не понимает, и мне это не нравится. Гнев рассеивается в воде, растекается обидой, хотя, выныривая, я каждый раз вспоминаю руку Монджо, как в последний день на Сардинии он забавлялся, удерживая меня под водой. Отплываю подальше, чтобы Жанна не видела. Меня рвет в пруд. Это не такая рвота, как если переела или отравилась, это как будто из меня брызжет гнев. И мне становится легче.

Когда ребята предлагают нам мороженое, я отказываюсь. Горло болит, и вообще, бесит, что Андре на меня не смотрит. Жаннин брат спрашивает, что это я не в настроении, все ли в порядке. Я поднимаю взгляд на него, и мне кажется, что он огромный. У него, как у Монджо, родинка на груди.

– Это глаз, – объяснил мне Монджо. – Когда я закрываю те, что на лице, за тобой наблюдает этот.

И я улыбаюсь брату Жанны. Так, как улыбнулась бы Монджо, и мне хорошо. Снова легко. Гнев улетучился. Окончательно. Я решила, что Андре – полный ноль. Это слово часто приходит мне на ум. Оно у меня в голове, потому что я подразделяю людей на виды. Есть ноли и есть высшие. Мы с Монджо – высшие. Только говорить этого не надо, это наш секрет.

14

К ужину я не притронулась. Я знала, что не смогу ничего проглотить. Мама сложила салфетки гармошками, как будто хотела показаться Монджо в совсем новом свете, женщиной, которая умеет красиво накрыть стол. Глупо. Смешно. Я-то видела улыбочку Монджо, правда, не мне адресованную. Он знал, что я вижу, как он улыбается, но нарочно улыбался не мне. Да и не нужна мне его улыбка. Он как будто насмехался над мамой, чтобы сделать мне больно. Над мамой, которая ведет себя неестественно и болтает без умолку. Ей очень непривычно с Монджо в роли возлюбленного. Когда мы вернулись из супермаркета, она напялила свою джинсовую мини-юбку. За столом то и дело повисали паузы, а ведь такого никогда не было. Я оставила их убираться на кухне, Монджо и маму, которая из кожи вон лезла, чтобы показать мне, как здорово нам будет жить втроем. Она что-то прошептала Монджо, но что, я не поняла. Он ответил тоже шепотом. Когда они вернулись в гостиную, я уже ушла в свою комнату.

Теперь я жду. Что придет мама, придет Монджо. Но они так и сидят в гостиной. Никто ко мне не зашел, никто ни о чем не спросил. Кому сказать, что происходит? Кому рассказать, что рушатся стены моего дома?

Папа. В голове у меня крутится только это слово. Папа, а не ПУ. Папа ушел, но это ладно. Когда мы видимся, когда папа здесь, хоть это и бывает редко, короче, мы друг друга понимаем. Да, он всегда спешит, да, ему со мной неловко, но все равно с ним здорово. Он, конечно, ноль, потому что уехал так далеко, но он часто звонит и задает глупые вопросы, всегда одни и те же: что я ела на обед, как учеба, все ли нормально с подружками. С недавних пор он с гордостью добавляет: «О дружках я, конечно, не спрашиваю…» У них с Кейт двое детей, и по фотографиям я вижу, как они растут. Она никогда не ездит с ним во Францию, он прилетает один. Бывает, он звонит мне, и я слышу кого-нибудь из них, Лив или Итана, и папа обещает, что скоро я приеду и увижу их. Мама объяснила мне, что Кейт ревнует. Ей, похоже, хочется, чтобы в папиной жизни меня больше не было. Ну и пусть. Папа-то не забывает время от времени приезжать, и наши встречи за кофе тем важнее, что Кейт их ему запрещает. Но если я позвоню ему и скажу, что мы с Монджо стали женихом и невестой, когда мне было десять лет? Если я скажу, что с сегодняшнего дня они с мамой вместе? Я уверена, что Кейт поймет. Кейт не сможет запретить ему приехать. Даже сама купит мне билет, чтобы я прилетела к ним, встретит меня в аэропорту в своей курточке цвета хаки, в своем большом «рендж-ровере» на двенадцать собак. Она заключит меня в объятия, как в американском кино.

Я беру телефон и набираю его номер, но, когда слышу его «Алло, моя киса-Алиса! Как дела?», мне кажется, будто со мной говорит не слишком близкий приятель. Он сыплет вопросами, а я ответами. Равиоли, шестнадцать по матеше и четырнадцать по инглишу, с Эмили все супер. Слова изо рта не идут, подкатывает тошнота, и слез становится в два раза больше, потому что он их не слышит. Я продолжаю отвечать, пока он с громким смехом не вешает трубку. Облегчение. Никакого Сулажа[4]. Никаких переливов черного.

Мама пришла ко мне комнату. Она видит мои глаза, она хочет знать.

– Но, милая, ты же обожаешь Монджо, в чем дело? Ты грустишь, потому что боишься, что я тебя заброшу, что ты перестанешь быть главной в моей жизни, да? Ты сердишься?

За ее спиной тут же появляется Монджо. Он кладет руку ей на плечо и спрашивает меня, странно ли мне, что у них роман. Мама подхватывает:

– Точно, странно: тебе странно.

Я смотрю на них, и я подавлена. Моя голова двигается вправо и влево, но мама не унимается:

– Все дело в этом, Лили, я уверена, тебе странно видеть нас с Монджо вместе, и это нормально, милая. Мы долго были друзьями, и эта внезапная перемена тебя пугает. Ты встревожена, моя Лили, но ничего не изменится, да, Монджо? Я с тобой, и Монджо тоже, ты же знаешь…

Я перестаю мотать головой, но не могу выдавить ни единого слова. И тут Монджо делает маме знак оставить нас с ним на минутку вдвоем. Она выходит на цыпочках, как будто из комнаты больного, который наконец уснул.

– Ты прекратишь свой цирк? – шипит Монджо.

Он хватает меня за волосы и дергает, челюсти у него стиснуты. Мне страшно видеть в его лице столько гнева. Я чувствую, как моя кожа отделяется от тела, и вот уже мне десять, и маленькая Анна, любовь Монджо, говорит за меня.

– Монджо, ты делаешь мне больно, почему ты меня разлюбил? Почему ты меня больше не любишь? Пожалуйста, перестань сердиться.

И я превращаю его гнев в ласки, прижимаюсь к нему. Он обнимает меня. Называет Анной, и я спасена. Я слышу, как мама убирает со стола. Она включила музыку.

15

Когда я возвращаюсь из Ла-Февриер, мама говорит, что папа хотел отвезти меня на несколько дней к морю. Но они, к сожалению, напутали с датами, и он уехал ни с чем. Я убита. Наповал. Я будто сделана из лего. Меня рассыпали по полу. Я плачу и плачу, обхватив себя руками, мне десять, скоро одиннадцать, и папа должен был взять меня с собой на каникулы. Он приехал к нам сюда четыре дня назад, когда я еще была у Жанны, рассердился на маму, сказал, что она сделала это нарочно. Он был уверен, что предупредил ее. А она решила, что он, как обычно, бросал слова на ветер. Ей жаль, что я так расстроилась. Она уверена, что в этом недоразумении виноват он, а не она, но разбираться уже нет смысла. Поздно: поездки с папой этим летом не будет. До конца каникул три дня. Я никак не могу успокоиться, хочу, чтобы она позвонила ему и предложила взять меня на три этих оставшихся денечка. Она берет телефон, говорит папе, что я расстроилась, а он отвечает, что она не вовремя. Он садится в такси, чтобы ехать в аэропорт, позвонит мне оттуда. Тогда я прошу маму отвезти меня в Руасси[5], сейчас же.

– Пожалуйста, мамочка, ради меня, умоляю, я хочу с ним попрощаться, хочу поцеловать его, пока он не уехал.

Маму не приходится долго упрашивать, она не может, когда я плачу.

По дороге она звонит Монджо и говорит, что мы едем в аэропорт прощаться с папой. Приглашает его потом прийти к нам ужинать, если он не занят. Добавляет, что я плачу. Он хочет со мной поговорить, но я отказываюсь, и мама вешает трубку. Они созвонятся позже. Она пытается меня утешить, но ничего не помогает. Ни обещание кино с попкорном, ни перспектива ужина на ковре – ничто не помогает выгнать из моих мыслей папу. Мы паркуемся на стоянке аэропорта и бежим к табло вылета. Я вижу, что регистрация на рейс до Атланты только началась, и прыгаю от радости. Я успею увидеть папу.

Терминал В. В толпе я узнаю его чемодан на колесиках в красную и синюю полоску. Бросаюсь к нему, но такой реакции я не ожидала и потому подаюсь назад. Я так бежала, что чуть не сбила его с ног. Он обернулся, злой, увидел сначала маму, и глаза у него были такие строгие, как будто он сейчас поставит на место незнакомую женщину: мадам, разве так можно, следите за своим ребенком!

Потом он опускает глаза на меня, и его лицо смягчается, он спрашивает:

– Ты приехала специально, чтобы попрощаться со мной?

От слова «попрощаться» я опять захожусь в рыданиях. Он выпускает наконец ручку своего чемодана и наклоняется, раскидывая руки. Я ныряю в его объятие.

Мама объясняет, что я распереживалась из-за этих неудавшихся каникул и непременно хотела приехать в аэропорт, чтобы его поцеловать. Тут я поправляю: нет, я приехала, чтобы остаться с ним на несколько дней, как собирались, но папа говорит, что нет, уже поздно, он поменял билет, и Кейт его ждет. И потом, мне во вторник в школу.

– Но скоро я снова приеду, – обещает он и заводит с мамой разговор про забастовку авиадиспетчеров, которая может его «крупно подвести». Какая-то дама за ним в очереди тоже обсуждает новости. Папе звонит Кейт, хочет пожелать ему хорошего полета. Он говорит «Love», люблю, при маме, и это меня шокирует. Когда подходит его очередь и он регистрирует багаж, я жду, что мы пойдем пить сок, жду новой мешалки, но он говорит свое «ну все». Значит, все. У меня нет сил попросить сок, я опять заплачу, поэтому молчу. Я целую папу, он называет меня доброй принцессой, говорит, я молодец, что приехала. На минутку мне кажется, что он передумал или даже что весь этот маскарад с регистрацией багажа просто розыгрыш: на самом деле мама передала ему мои вещи, а я так плакала, что ничего не заметила, он сунул их в свой чемодан, и мы едем на три дня… В Венецию? В Амстердам? В Лондон? Он обещал показать мне столько разных мест.

Но он проходит через паспортный контроль один и подмигивает мне. Мама сжимает мою руку в своей, но я не в состоянии ответить нашей азбукой Морзе. Моя рука неподвижна. Мама садится передо мной на корточки, обнимает меня, и я снова плачу. Ей я могу сказать:

– У него даже на сок нет времени…

Она говорит о папе тысячу хороших слов, потому что никогда не позволяет себе сказать о нем хоть одно плохое. Она обещает, что он скоро приедет снова и мы обязательно придумаем что-нибудь классное. Я наконец успокаиваюсь, только чтобы порадовать ее, потому что, с тех пор как ПУ с нами нет, мы с мамой команда, и огорчать ее еще больше я не могу. В машине я даже прошу ее поставить мою любимую песню, чтобы она думала, будто мне лучше. Она все для этого делает. Таксисты, может, и бастуют, но мама, если я прошу ее поехать в аэропорт в очередной раз проводить папу, – никогда.

Когда мы паркуемся у дома, Монджо уже здесь, на тротуаре, стоит с поднятыми руками: в левой ласты, в правой маска и трубка. Молчание. Смех. Он идет к нам:

– Как я понял, возникла путаница с датами, поэтому, девочки, что скажете насчет съездить на море? Уезжаем сейчас, будем есть креветки и вернемся в понедельник!

Мама сразу отвечает, что идея отличная, но у нее в понедельник важное совещание. Он настаивает, шутит над ее серьезным отношением к работе, а она напоминает, что он был в курсе:

– Ну, Монджо, я же предупреждала, что у меня будет совершенно сумасшедшая неделя!

Он забыл. Он смотрит на меня и предлагает полечить мои красные глазки.

– Тогда я возьму с собой Лили и привезу ее в понедельник вечером!

– Ты поедешь, Лили? Поедешь с Монджо? – спрашивает мама и тут же продолжает, уверенная в моем ответе: – Ладно, в понедельник, только не слишком поздно. – Потому что она хочет, чтобы у меня осталось немного времени перед школой во вторник. – Обещаешь, что вы вернетесь после обеда?

Монджо обещает. Меня никто не спросил, хочу ли я с ним ехать.

Мы идем домой уложить мою сумку, мама веселая, говорит, что я утоплю горе в море, объясняет, что и сама бы рада поехать, но отпуска у нее теперь долго не будет, велит мне отрываться по полной, развлекаться и ни о чем не думать, а я все поглядываю на Монджо, который смотрит в телефон, и думаю, почему же с ним нет Элен.

16

Я лежу в кровати. Жду, когда потолок, тяжелый и мягкий, как синий мат, обвалится мне на голову. Мама пришла пожелать мне спокойной ночи. Она крепко обняла меня, и я подумала, что, может, она почувствовала запах Монджо у меня на шее, потому и обняла так крепко. Спрашивала, лучше ли мне, пошел ли разговор с Монджо мне на пользу, нашел ли он слова, чтобы прогнать мои страхи. Я ответила, мол, все это слишком ново, но что мне на самом деле нужно, так это побыть с ней вдвоем.

– Например, – сказала я, – уедем завтра с тобой на выходные, куда-нибудь, все равно куда, и вернемся в воскресенье.

Мама ответила:

– Но… Лили, не беспокойся, мы часто будем вместе, только вдвоем, но, если мы уедем сейчас, Монджо почувствует себя лишним, тебе не кажется? Ты о нем не подумала? Он на выходных здесь, как я скажу ему, что мы уезжаем вдвоем… Понимаешь? Ты понимаешь?

Я даже не ответила, только пожала плечами. Потом спросила маму, что такого страшного, всего одна ночь вдвоем, ночь и два жалких денечка, неужели я не имею на это права, и тут навернулись слезы, не потекли, но мама все равно заметила. Она взяла меня за руку, сжала один раз, по нашей азбуке Морзе, обычно на это я отвечаю тремя короткими пожатиями, но сейчас не шевельнулась. Мама продолжала:

– Не сердись, моя Лили, я обещаю, нас никто и никогда не разлучит.

– Кроме Монджо, – вырвалось у меня.

Она посмотрела на меня, совершенно обезоруженная. И ушла.

Теперь я слышу голос Монджо, очень громкий, слишком громкий для такого позднего часа, и вообще, он никогда так не говорит. Это все гнев, он еще повышает голос, кричит на маму, злится. Она держится.

– Всего одна ночь, Монджо, только на выходные, мы с ней побудем вдвоем, Монджо, я чувствую, что ей это нужно, и мне тоже, она успокоится, и потом все у нас будет хорошо.

Ошибка. Монджо повышает голос на целую октаву, но фальшивит, мама должна бы почувствовать, что его гнев притворный.

– Ты, значит, хочешь сказать, что наши отношения зависят от твоей дочери? Может, нам еще у нее разрешения спросить?

– Я этого не говорила, – отвечает мама, – наоборот. Я хорошо знаю Лили, она не склонна к шантажу, она грустит, по-настоящему грустит, и я не хочу шокировать ее еще больше.

– Шокировать? – повторяет Монджо. – Я что, шокирую ее больше, чем те козлы, с которыми ты встречалась после развода? Я занимался твоей дочерью, даже возил ее на соревнования, и не поддержи ты ее просьбу делать это реже, она достигла бы еще больших успехов, но ты над ней трясешься и, наверно, думаешь, что ей это на пользу, а она тобой манипулирует, вот и все.

Потом я слышу, как мама спрашивает Монджо, почему он уходит. И хлопает дверь.

Мне плохо. Я не решаюсь пойти к маме, жду, прислушиваюсь. Она осталась в гостиной. Мы обе слышим, как отъезжает мотоцикл Монджо. Потом закрывается дверь ее комнаты. Месье Друйон? Мадам Пейна? Мадам Лиота? Кто-нибудь может меня выслушать? Папа? ПУ? Я совсем одна. Здесь только мама, и я сейчас свела на нет ее новый роман. А ведь, может быть, Монджо и вправду любит маму. Он правильно говорит, после ухода папы в ее жизни была пустота. Она занимается мной, никогда не жалуется. В кои-то веки она выглядит счастливой, наверно, лучше всего оставить ее в покое. И потом, если Монджо спит с ней, он больше не будет делать мне мурашек, верно? Так или нет? Месье Друйон? Папа? Мадам Пейна?

Я все-таки иду и скребусь в мамину дверь. С тех пор как ушел папа, она обычно оставляет ее приоткрытой, чтобы я могла прийти в любой момент, если мне страшно. С открытой дверью ей лучше слышно меня, если мне что-то нужно. Мама есть мама. Она протягивает руки, чтобы я легла к ней в кровать. Спрашивает, разбудили ли они меня своей ссорой. Монджо решил вернуться к себе, а она хочет сообщить мне кое-что: завтра она везет меня в Трувиль. Именно туда повез меня Монджо в те выходные, когда папа бросил меня, еще маленькую, в аэропорту.

– Будем есть мидии, собирать ракушки и мочить ножки! – говорит она и гладит меня по голове. Не понимаю, почему она на меня совсем не сердится, возможно ли на меня не сердиться. И вдруг, не знаю, кто это говорит внутри меня, наверное, Анна, но кто-то говорит:

– Мама, позвони Монджо, мы его обидели, пусть он поедет с нами в Трувиль.

Я слышу себя, как будто за меня говорит кто-то другой. Как бы мне хотелось, чтобы мама услышала мой внутренний голос, тот, что твердит совсем другое, мамочка… Пойми, Монджо не для тебя, ведь у него есть я.

– Ну что ты, моя Лили, – отвечает она, – Монджо может подождать, и потом, я не поведусь на истерики! Не знаю, какая муха его укусила, но ты не волнуйся, мы поедем вдвоем, и точка.

Но ведь есть еще ее телефон. Он трезвонит непрерывно. Это Монджо, Монджо не унимается, Монджо звонит среди ночи, и я прошу ее ответить:

– Давай, мам, уладь это дело, скажи, что мы заедем за ним завтра утром…

Она берет трубку и смеется, наверно, он рассказывает ей что-то смешное или кого-нибудь пародирует.

– Ты уверена? – спрашивает она меня одними губами.

Я киваю и ухожу в свою комнату. Закрываю дверь, и на меня обрушивается большой синий мат. У меня два сообщения, одно от Эмили: «Алиса, почему ты ведешь себя так странно?», и от Октава, он пишет: «Я сегодня не въехал, и в тот раз не въехал, я вообще не въехал. Ну и ладно. Забей».

Я забила, но заснуть не могу.

17

Папа улетел. Ему же хуже. До понедельника мы с Монджо в Трувиле, едем на мотоцикле, только маме об этом молчок. Ей он сказал, что мы поедем на машине. Как же мне нравится всех обгонять! На заправке он пьет кофе и смотрит в телефон, а я спрашиваю, как поживает Элен.

– Элен? Какая Элен? – отвечает он.

– С которой ты был на Сардинии!

– А! Понятия не имею… Мы больше не встречаемся.

Вот так, Монджо приезжает на каникулы с девушкой, а потом больше с ней не встречается. Пожалуй, мама права, когда называет его донжуаном. Я спрашиваю, поссорились ли они, а он говорит, что, на его вкус, она слишком приставучая. «А-а». Он говорит, что я ужасно милая, когда так отвечаю. Он наклоняется к самому моему уху и говорит: «А-а, ты у меня одна, малышка А-А», и в ухе у меня сразу намерзает ледышка, я слышу хуже, и миндалины смыкаются. Обычно горло перестает болеть, когда он заканчивает. Мы садимся на мотоцикл, а ледышка не тает, он говорит, что в отеле будет балкон, что мы поужинаем в номере. Мама научила меня не ломаться, и я не спрашиваю, почему бы нам лучше не поужинать в ресторане. Сегодня суббота, думаю я, послезавтра домой. Время пройдет быстро.

Первым делом мы идем на пляж. Погода хорошая, и люди сидят там допоздна. Целыми семьями и компаниями, расстилают полотенца, играют в бадминтон, чокаются бокалами розе, и мне кажется, что в одной из компаний я вижу мамину шевелюру. Монджо читает и потягивает розе, он тоже взял на пляж бутылку. Группка детей играет в карты. Нет, это другая женщина, не мама. Она кричит дочери: «Армель, а ну-ка давай кончай, я тебе сколько раз говорила!» Мама никогда на меня так не рявкает.

– А ты знаешь, что значит «кончать» на языке любви? – спрашивает Монджо, поднося стакан к губам.

– Это когда кончается любовь? – говорю я.

– Вот и нет, – отвечает он и протягивает мне свой стаканчик.

Я смеюсь, мне десять с половиной, я не пью вина. Он уговаривает меня пригубить:

– Вот увидишь, оно сладкое, почти не пахнет алкоголем.

Я сую в стаканчик нос и со смехом отдергиваю голову.

– Фу!

Вдруг рядом с нами останавливается пара.

– Жорж? – восклицает женщина. – Это ты?

Он оборачивается и вскакивает на ноги. Женщина – Флоранс, а мужчина – ее муж Клод. Бывшие соседи Жоржа, когда у него был здесь дом. Он представляет меня как дочь своей лучшей подруги, и это меня успокаивает. Иногда я боюсь, что он ошибется, забудет наш секрет и представит меня как свою маленькую жену. Флоранс приглашает нас на ужин, и он соглашается. Мы договариваемся прийти к ним через час, нам как раз хватит времени отнести вещи в отель. Я прыгаю от радости, Флоранс говорит, что здесь две их дочери, одной – пятнадцать, другой – десять. Образ папы в очереди в аэропорту стирается, я предвкушаю классный вечер, ведь Клод упомянул картошку фри, а Флоранс – стол для пинг-понга. Будет настоящая вечеринка в честь конца каникул. В номере отеля одна большая кровать. Девушка на ресепшене извиняется, что не получилось предоставить две отдельные кровати, но сейчас высокий сезон, и не хватает матрасов.

– Ничего, поспишь с папой! – весело говорит она, протягивая мне ключ от номера двадцать три.

Монджо открывает дверь, и я выбираю свою сторону кровати. Ту, что ближе к окну, на случай если в дверь ворвется какой-нибудь злодей. Монджо сразу раздевается, чтобы принять душ.

– Ты давай тоже, – говорит он мне, – идем, примем душ вместе, чтобы не опоздать к Флоранс и Клоду.

Я думаю о корове у дедушки и бабушки Жанны, Рыжухе: о ее вымени, как от нее хорошо пахло и как она всегда мычала, когда мы давали ей свежую траву. Думаю о папе, как он сидит на корточках у моего велосипеда и накачивает шины, чтобы научить меня кататься. Монджо вскрикивает. Я боюсь, что сделала ему больно, но нет, уф, он мне улыбается. Он закончил. Горло больше не болит.

Комната Инес и Паолы на втором этаже. Спустилась только Инес, младшая. Флоранс зовет Паолу, но та не идет, и тогда она предлагает нам с Инес пойти наверх поиграть. «И скажи сестре, чтобы пришла поздороваться с Жоржем!» У них двухэтажная кровать и красивые одеяла в цветочек, и они обе очень славные. Они расспрашивают меня обо всем на свете, достают коробки с игрушками, костюмы. Я выбираю костюм Робин Гуда, а Инес надевает красивый наряд Покахонтас. Внизу Флоранс выжимает лаймы, а Монджо показывает ей, сколько рома надо налить в стакан, чтобы приготовить ти’пунш. Они видят нас в костюмах и смеются, предлагают взять наверх закусок и печенья, и мы набираем тарелку. Монджо подает мне оливки и наклоняется, чтобы шепнуть прямо на ухо:

– В следующий раз надень лучше платье, маленькая принцесса…

В ухе тут же опять намерзает ледышка. Мы с Инес поднимаемся по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Паола хочет знать, кем я прихожусь Монджо, и я объясняю, что я дочь его лучшей подруги.

– И он увез тебя на выходные? – спрашивает она.

Я объясняю, что папе пришлось уехать в Соединенные Штаты, а Монджо хотел меня порадовать. Свозить на море и все такое, подышать йодом перед школой.

– Он хоть тебя не обижает? – спрашивает она.

И тут в дверях появляется фигура Монджо.

– Ну что, Паола, не хочешь поздороваться со стариной Жоржем?

Инес продолжает перебирать и предлагать мне игры, а Паола пятится, и взгляд у нее холодный. Она похожа на тех девочек с покрасневшими лицами. У меня сжимается горло, а Монджо шутит над их ковриком в виде схемы парижского метро и спускается в гостиную. Вскоре Флоранс приносит нам ужин, чтобы мы могли поесть, не скучая за столом со взрослыми. Паола какая-то странная, все время смотрит на меня, как будто хочет что-то узнать, не спрашивая. Она предлагает, чтобы я осталась ночевать. Говорит, что Монджо может вернуться в отель, а завтра мы все встретимся на пляже. Инес хлопает в ладоши, отличная мысль: она сбегает вниз и просит маму меня пригласить. Я иду следом и широко улыбаюсь, когда Флоранс соглашается:

– Ну конечно, оставляй ее у нас, Монджо, а завтра встретимся и позавтракаем все вместе на пляже! Ты спокойно выспишься в отеле, а девочки переночуют вместе!

Но я слышу, как Монджо отказывается, он-де за меня отвечает, а моя мама очень «строго» относится к таким вещам.

– Мы можем ей позвонить, Монджо, – говорю я, – она наверняка согласится.

Но он обрывает меня улыбкой, отсылает нас наверх:

– Идите играть, девочки, у вас весь вечер впереди…

Я понимаю, что это «нет».

Вечером в отеле он, немного пьяный, идет в туалет, не закрыв за собой дверь. На мне ночнушка с принтом из клубничных мороженок. Я двигаю ногами в постели, как будто боюсь утонуть. Мне говорили, что, если попадаешь под лавину, нужно плыть брассом, чтобы выбраться. Я думаю об этом, когда он подходит ко мне. Мысленно зову маму, рассказываю ей, что у меня новая подруга, очень славная, что завтра утром я встречусь с ней на пляже, но вот ее сестра какая-то странная. Во всяком случае, Монджо ей не слишком нравится. И это, кстати, взаимно. Перед тем как погасить свет, Монджо говорит:

– Эта Паола настоящая зазнайка, и лгунья к тому же. Мы когда-то жили по соседству, и я точно знаю, что она нехорошая девочка! Поэтому я и не хотел, чтобы ты ночевала у них. И вообще, завтра мы пойдем на пляж в Довиль, он больше и гораздо лучше, так что с ними мы больше не увидимся!

Я молчу. Не могу признаться Монджо, что мне хочется увидеться с Инес. Я вспоминаю их дом, цвет фасада и думаю, что, если мы пройдем мимо него по улице, я запомню улицу, номер и напишу ей. Это будет мой секрет. От Монджо пахнет спиртным. Он шлепает меня по всему телу. Извиняется, когда слышит, что я плачу. Когда люди влюблены, то шлепки и пощечины – это ласки. Слова – всего лишь поэзия.

18

Монджо и мама забронировали один и тот же отель в Трувиле. Он – пять лет назад. Она – сейчас. Я запомнила картину в холле: бегущая собака в костюме-тройке. Когда мы приехали, мама попросила дополнительную комнату, не для Монджо, конечно, а для меня. Она оказалась на другом этаже, и маме это не понравилось, но я заверила ее, что все в порядке.

– Если что, есть телефон, – подхватывает Монджо, толкая ее локтем.

– Я сумасшедшая мать, – шутя извиняется она.

Мы расходимся по комнатам. Моя под самой крышей. С какой стати я приехала сюда на выходные с Монджо, моим как бы будущим мужем, и мамой, которая с ним спит? До того, как ложиться спать, еще целый день. Целую субботу терпеть неестественное поведение мамы и грубость Монджо, который уже стучит в мою дверь. Он пришел под предлогом отдать мое полотенце, которое было в маминой сумке. Он садится на кровать и смотрит мне прямо в глаза. Это не взгляд изнутри, нет, так смотрел папа, когда ушел от мамы, взгляд, полный тревоги и боли. Он говорит:

– Алиса, ты знаешь, что нас связывает, и знаешь, что об этом никто никогда не должен узнать, правда? Ты знаешь, что, если кому-нибудь скажешь, твоего отца посадят в тюрьму за то, что он вас бросил, а маму будут судить за плохое обращение с ребенком? Знаешь, что ее наверняка лишат материнских прав, а отца признают несостоятельным, и он не сможет оформить опеку. Тебя отдадут в приемную семью. Алиса, я тебя люблю, ты это знаешь, правда? Но я ничего не смогу для тебя сделать, и нас тоже разлучат. Мы же с тобой знаем, что у нас есть секрет, самый драгоценный на свете. Самый чудесный секрет, какой только ребенок может делить со взрослым… Это секрет всей жизни, твоя мама тоже такое пережила, у каждого человека бывает большая любовь, которая его формирует. Это нормально. Благодаря интрижке с твоей мамой, я стану ближе к тебе. Вот и все. Договорились? Если договорились, иди сюда, сядь.

Я встаю, как робот с замороженным ухом, и сажусь с ним рядом. От него пахнет мамиными духами, и я боюсь, что она внутри него и все видит.

– Все будет хорошо, – говорит он мне.

Но мне пятнадцать, и я знаю, что он врет. Кому сказать, что я тоже столько врала? Швейцару? Официанту вечером в ресторане? Нормальной семье за соседним столиком? В дверь стучит мама, и Монджо в панике вскакивает. Я покраснела, меня бросило в жар, я говорю «входи» слишком быстро.

Потом, когда мы гуляем, она какая-то странная. Она видела? Она поняла? Я как-то смотрела одну передачу о преступлениях. Мать приходит к дочери, но той нет дома, хотя они договорились. Мать удивляется, но у нее есть ключи от квартиры дочери, и она ждет ее. Та все не приходит. Мать успокаивает себя, они, наверно, друг друга не поняли. Она решает подождать еще. Инстинкт ведет ее в спальню дочери. Обычно та убирает чемоданы под кровать; она садится на корточки и протягивает руку, чтобы убедиться, что чемоданы там. Они там, в том числе и розовый несессер, который дочь всегда берет с собой в поездки. Мать идет в гостиную, ложится на диван, решив пока подремать, но сон не идет. Вдруг она вскакивает: ее осеняет. Она возвращается в комнату дочери, засовывает руку под кровать и снова нащупывает то, что нащупала несколькими часами раньше, но не смогла признать: волосы дочери, которая лежит мертвая под кроватью.

Мама хотела выключить телевизор, причитала, что я слишком мала, чтобы смотреть такие ужасы. Но я уперлась и досмотрела до конца и очень хорошо помню, как мама сказала, что понимает это долгое отрицание. Что на месте той матери она наверняка вела бы себя точно так же.

На пляже она берет меня за руку, сжимает один раз, и я отвечаю одним пожатием, как будто устала от этой нашей игры в азбуку Морзе. Трех пожатий она не заслужила. Снова пинг-понг: что, если Монджо говорил правду? Что, если из-за нашего секрета маму посадят в тюрьму? И папу тоже? Что, если меня отдадут в приемную семью? По крайней мере, буду подальше от Монджо. Имею ли я право разлюбить его? Больше не хотеть выйти за него замуж? Имею ли я право предпочесть ровесника?

Монджо бросается песком, засыпал нам волосы. Мама смеется, но как-то невесело. И вдруг прямо перед нами я вижу Флоранс и Клода с Паолой и Инес. Флоранс кидается к Монджо с криком:

– Кого я вижу! Ну надо же! Сколько лет, сколько зим, Жорж!

Монджо знакомит их с мамой, и Флоранс сразу понимает, кто кому кем приходится. Паола держится в стороне, отходит. Мы садимся все вместе, и Клод спрашивает Монджо, не продал ли он свой шикарный байк и ездим ли мы на нем теперь втроем.

– Какой байк? – спрашивает мама.

Клод имеет в виду «хонду», которая была у Монджо в прошлый раз, когда они виделись со мной, кстати, правда, с тех пор я так выросла. Мы что, ездили тогда на мотоцикле, спрашивает мама. Монджо отшучивается, и мама ничего не говорит при посторонних, но украдкой спрашивает меня, и я говорю правду:

– Да, Монджо просил тебе не говорить, но мы поехали на мотоцикле. И ездили еще много раз…

Мама не участвует в разговоре и, кажется, все сильнее злится, а я рассказываю Инес, как мне было жаль тогда, что на следующий день мы не увиделись, но Монджо хотел показать мне Довиль. Клод и Флоранс тут же приглашают нас на ужин. Монджо смотрит на маму, та кивает. Мы с Инес болтаем о школе. Паола очень худая. Совсем как скелет.

– Ей сейчас двадцать, – объясняет Флоранс маме, – столько проблем, трудный возраст…

Маме большего и не надо, чтобы забыть про мотоцикл и заговорить с Флоранс о трудностях с дочерью. Инес предлагает пойти к ее друзьям. Они тоже здесь, на пляже, чуть подальше. Мама машет мне рукой: иди. И я ухожу с Инес догонять Паолу. У меня будто гора с плеч свалилась.

19

Мне скоро двенадцать, я в подростковой группе, но выступаю лучше, чем одна спортсменка из группы старших девушек. Соревнований все больше. Мы с Монджо часто уезжаем, не реже двух раз в месяц, на день или на выходные. Мне нравится чувствовать себя на скалодроме все сильнее. Монджо гордится мной. В честь моей очередной победы он дарит мне десять разноцветных мешалок, которые собрал специально для меня. Среди них – одна с пальмой и одна с утенком. Он рад пополнить мою коллекцию и надеется, что его мешалкам найдется место в коробке с папиными, но я храню их отдельно. Поняв это, Монджо рвет и мечет. Говорит, что больше никогда не будет дарить мне мешалок, и я выдумываю оправдание. Объясняю, что его мешалки мне, конечно, дороже, чем папины, и я не хотела складывать их вместе, потому что они гораздо красивее.

– Докажи!

Я выбрасываю десять папиных в мусорное ведро. Он улыбается. Сегодня меня в первый раз рвет сразу после мурашек. Я никому об этом не сказала. Могла бы сказать маме, что меня вырвало, и она разрешила бы не идти в школу, но кто со мной посидит? Она ведь работает.

Он еще раз просит доказать ему, что я люблю его больше, чем папу. Я выбрасываю мешалку с логотипом кока-колы, мою любимую. Она из ресторана, куда мы ходили с папой, когда он в первый раз приехал во Францию после своего переезда. Официант предложил мне еще одну, решив, что сейчас их модно собирать и обмениваться с друзьями, как карточками с Покемонами, но я отказалась, пусть такая будет только у меня. Если выбрасывать мешалки, я никогда не соберу сто, и папа не вернется.

Мне кажется, что Монджо все сильнее ревнует к папе. Злится на меня, но это проходит. Иногда он даже извиняется, что подумал, будто я люблю его меньше. Правда в том, что я люблю его всегда, когда мы не делаем мурашки. Мне это не нравится, мне противно и как-то странно, когда его глаза становятся мутными. Но когда он заканчивает, нам обычно очень весело. Теперь я знаю, что нашему большому секрету не будет конца. На соревнованиях мне интересно, но не так, как раньше. Если нужно ночевать на месте, мне не хочется участвовать. Мама считает, что я капризничаю, когда я говорю, что в хостелах и на турбазах постельное белье воняет. Я рада доказать ей свою правоту, когда привожу домой вшей. И нарочно плохо мою голову, чтобы они не проходили подольше. Но она все равно на стороне Монджо. Соревнования – лучший спорт для души. Когда уже есть уровень, нельзя отказываться от возможности померяться силами, превзойти себя. И я превосхожу себя ради мамы. И ради Монджо, который меня всему научил. Он всегда со мной, аплодирует мне, и, завоевав очередную медаль, я бросаюсь ему на шею. Он мой тренер, и я лучшая. Единственный, кто может помочь мне достичь высот, – это он. И в школе я, оказывается, лучше детей, которые не занимаются спортом и не выступают на соревнованиях. Я взрослее.

Всякий раз, когда у Монджо появляется новая подружка, я надеюсь, что он перестанет мурашить меня, но этого ни разу не произошло. Иногда я спрашиваю его, зачем все это и не лучше ли прекратить теперь, когда я поняла взрослый секрет, но он объясняет, что наш секрет – вечный. Если он кончится, многое другое кончится тоже, и, наверно, в мире разразятся войны. И будут умирать дети. Любовь должна циркулировать, везде и всегда.

– Ты понимаешь?

Я не вполне ему верю, но внимаю завороженно, потому что он обожает, когда я слушаю его, раскрыв рот.

– Тебе больше не нравится, как мы любим друг друга? – проверяет он меня. – Знаешь, Алиса, это просто любовь, которую выказывают телом, любовь в чистом виде. Без участия разума. Любовь как она есть. Этим занимаются все.

Так я узнаю, что в жизни каждого ребенка есть взрослый, который его любит, такой наставник по любви, но наставник непременно добрый и внимательный. Обычно это кто-то из окружения. Монджо старается, чтобы слово «наставник» не напоминало мне о школе. Когда у меня появляется новая подруга, мне всегда интересно, кто ее наставник, и иногда удается угадать. Например, наставник моей подруги Орианы – ее отец, и в этом я уверена. Не могу объяснить почему, но он часто смотрит на нее так же, как Монджо смотрит на меня, ласково и как-то надежно. Наставник должен быть ласковым и надежным. У меня есть подружка Мэйелла, и кто ее наставник, я пока не поняла. А ведь я много раз бывала у нее в гостях, и она ужасная болтушка, наверняка сама рассказала бы мне про своего наставника, если бы он у нее был. Она прячет под кроватью уоки-токи, чтобы слышать, о чем говорят ее родители перед сном. Она даже заметила, что иногда они издают звуки, наверно, такие же, как Монджо, когда мурашит меня. Вздохи, хрипы, иногда вскрики. Нельзя, чтобы другие знали, что мы любим друг друга. Надо вести себя тихо. От Монджо я слышала разные вздохи, есть такой вздох, когда мурашки кончаются, а следом часто хрип, который переходит в кашель, но когда он уверен, что нас никто не слышит, то не кашляет. Только хрипит.

С тех пор как мне исполнилось двенадцать, он уже не остается у меня в коридоре. Идет дальше. Мы убрали коврик, о который он вытирал ноги. Через несколько лет с ковриком надо расстаться.

– Или сменить его, – сказала я Монджо, когда почувствовала, что он зашел слишком далеко и мне больно. Но это нормально, что кто-то добрый и ласковый впервые делает маленьким девочкам больно. Зато им не будет страшно потом, когда захочет войти прекрасный принц. Но ведь Монджо и есть мой прекрасный принц. Он не отдаст меня другому принцу. Зато он очень хочет знать, когда у меня появляются новые друзья-мальчики. Я должна все ему рассказывать, потому что ему все про меня интересно. Когда я говорю, что мне плевать на мальчиков, он называет меня лгуньей.

20

Паола похожа на привидение. Она все время смотрит на меня. Она сидит с нами на пляже, но, кажется, даже не дышит. Остальные устроили пикник. Паола ни к чему не притрагивается. Разговаривает с друзьями, но чаще всего это они обращаются к ней. Сидит, прижав колени к груди. Ее ноги как две сухие палочки. Щеки ввалились, глаза запали, нос кажется огромным на сером лице. Друзья, похоже, привыкли видеть ее такой осунувшейся. Над ней никто не смеется. В какой-то момент она разгибается, подходит ко мне и садится рядом. Я ожидаю услышать тоненький голосок, но она не старается говорить тихо, она говорит нормально. Спрашивает, встречается ли Жорж с мамой. Я отвечаю, что да, и мне странно слышать «Жорж». Паола продолжает смотреть на меня, и я знаю, что она хочет что-то мне о нем рассказать. По правде говоря, я это знала еще пять лет назад, когда мы приезжали сюда на выходные с Монджо. Но она молчит. Я знаю, он показал ей, что значит любить, это видно по ее белым щекам. Когда щеки больше не краснеют от любви, они белеют, и девушки становятся привидениями. Потому что пища больше не вмещается. Секрет занимает в животе слишком много места. Туда больше не помещается даже самый маленький кусочек. Не потому ли меня так часто рвет?

Мне хочется прижаться к ней, согреть ее. Мы разговариваем об учебе, но из-за болезни она почти не учится. Я спрашиваю, чем она болеет. Анорексией, говорит она. Я знаю это слово, но толком не понимаю, что оно значит.

– Я худею, – объясняет она, – и ты знаешь почему. Я знаю, что ты знаешь.

И вдруг она закатывается хохотом, каким-то чужим, и это очень страшно. За мной приходит Инес. Я чувствую, что ей неловко из-за того, что ее сестра разговаривает со мной. Она берет меня за руку и зовет играть в бадминтон.

– Извини, – говорю я Паоле и встаю.

– Ты вернешься, – отвечает она.

Ее лицо кусает мрачная улыбка. Все-таки Паола странная. Но меня тянет к ней, хочется посидеть с ней еще и узнать, что она хочет рассказать мне. Хоть я и сама знаю. Я знаю, что Монджо трогал ее, когда она была маленькой. Знаю, потому что все поняла по ее лицу в тот день, когда увидела, как она смотрит на Монджо. Она боится его. У нее есть секрет. Этот секрет поедает ее жир и превращает в скелет. Может быть, ее рвет, как меня. Я стану такой же, если не заговорю. А за мной и мама, если я не вырву ее из рук Монджо. Мама станет однажды скелетом?

В коллеже нам рассказывали о потенциальных насильниках. О людях, под чье влияние можно попасть. А потом они делают разные вещи. Часто это знакомые. Двоюродные братья, дяди, друзья семьи. Близкие родственники.

Но мне-то пятнадцать, и я уже не ребенок. Это другое, ведь наша история любви надолго. Однажды мы с Монджо поженимся. Да, наша история началась рано, но мы поженимся.

В компании Инес много симпатичных мальчиков, и мне с ними хорошо. Так хорошо, что я задаюсь вопросом, не будет ли выходом порвать с Монджо, сказать ему, что я передумала и больше не хочу за него замуж. Мне еще рано. Сможем ли мы остаться друзьями? Мои мысли скачут. То туда, то сюда. То в один часовой пояс, то в другой. Да. Нет. То туда, то сюда. Выйти замуж. Порвать. Мама. Я. Ребенок. Взрослая. Я уже не знаю, что думать. Встречаться с ровесником – это как будто так далеко от меня. Я уже привыкла ко всему этому. Мы ссоримся, у нас не ладится, он теперь с мамой. Конечно, он с ней, чтобы быть ближе ко мне, но… А если я его брошу? Он говорит, что я уже большая девочка, значит, я могу его бросить? Не покончит же он с собой, если я уйду?

Паола берет ракетку и начинает играть. Когда она встает, тонкая, как веточка, всем страшно, что она переломится, но энергии ей не занимать. До тех пор, пока не слышатся громкий смех и аплодисменты, от которых она цепенеет: руки Монджо. Его голос. Он комментирует игру, кричит громче всех, и мне вдруг становится неловко: зачем этот старый Монджо мешает мне общаться с ровесниками? Звонок. Молчание.

Мне бросается в глаза, что он старый, и я представляю другим моего как бы папу уже без гордости.

– Бойфренд моей мамы, – говорю я мальчику, который спрашивает, кто это.

Мама тоже нарисовалась за ним, верх ее купальника плохо завязан, лямка на шее слишком свободная. Мне хочется и обнять ее, и над ней поиздеваться. Мне хочется крикнуть: «Уйди! Уйдите!», и я изо всех сил размахиваю ракеткой. Я люблю выигрывать, это правда. Мама, воспользовавшись перерывом в игре, говорит, что они с Монджо идут в отель. Я с ними? Или я хочу остаться здесь?

Да, остаться здесь. Насовсем. Подальше от них и с такими же ребятами, как я. Ко мне подходит Паола. Она говорит маме, что после обеда все пойдут в боулинг. А вечером вечеринка у Фреда. Фред – вон тот, играет на гитаре. Она показывает на него пальцем. Мама спрашивает, чего хочется мне. Я отвечаю, что останусь здесь, но к нам уже подошел Монджо, он разрешает мне пойти в боулинг. Насчет вечеринки еще посмотрим. Мама меняется в лице. Решать не Монджо; она это знает, но молчит. Говорит, что мы встретимся в отеле в шесть вечера и обсудим это вдвоем.

– Втроем, – поправляет ее Монджо, широко улыбаясь, и снова аплодирует игрокам.

Паола испепеляет его взглядом. Но я-то привыкла к его двуличности: снаружи – улыбка, внутри – злость. Ласки и грубость. В Монджо – и то и другое. Мама машет мне рукой. Ей явно не по себе. Она знает, что это были наши с ней выходные, что Монджо выкрутил нам руки, чтобы тоже поехать. Она ему подчиняется и сама понимает, что подчиняется. Мы с мамой похожи. Играть в бадминтон расхотелось. Хочется куда-нибудь уйти. Месье Друйон? Мадам Лиота? Но на этот раз меня спасает Паола. Она берет меня под руку и уводит подальше по пляжу.

– Он с тобой это делал? – спрашивает она.

И я без колебаний киваю. Мы садимся рядом на песок, и она выпаливает:

– Только не говори никому. Все равно никто не поверит. Даже родители.

– А ты кому-нибудь говорила?

Она не отвечает. Это случилось, когда они с Монджо жили по соседству. Он оставлял конфеты в кухне, а дверь – открытой. Она могла брать сколько угодно, возвращаясь из школы. Этот дом был раем. Один раз Монджо подделал ее дневник, чтобы родители не ругали за плохие отметки. А в другой раз он ждал ее голым. Запер дверь на ключ. Домой она пришла с опозданием. Родители на нее накричали. Ей было десять. Больше она за конфетами не приходила. А потом он уехал из Нормандии.

21

Мне тринадцать, и я отказываюсь видеться с папой. Мама списывает это на их тяжелый развод, мой переходный возраст и запоздалый гнев. Папа шлет мне дурацкие сообщения, силясь вбить мне в голову единственную мысль: он со мной. Монджо сам не свой от радости, что бесконечные папины сообщения на меня не действуют. Он осыпает меня подарками. Исполняет мои мечты. Он отводит меня проколоть уши и дарит золотые гвоздики с бриллиантами. Маму не предупредили, и она так удивилась, что записала и этот акт сопротивления на папин счет. Это он виноват. Надо было выполнять отцовские обязанности. Монджо его заменил, тем хуже для него! Она уверена, что все поняла, она справляется, она благодарит Монджо, он такой чудесный, он ее поддержка и опора. Она познакомилась с мужчиной по имени Эмерик, и мы с Монджо часто над ней посмеиваемся: «Эмерик носит парик?»

Вообще-то он мне не очень нравится, он разговаривает со мной как будто мне четыре года и я из другой страны. О маме говорит в нос «твоя манман». А прозвища, которыми он называет ее, я даже повторить не могу, так они меня бесят. Всякие «зайки» и «кисоньки», примитивно и дебильно. И эта его гнусавость, как будто у него всегда насморк. Но ничего подобного. Он, бедняга, отоларинголог. От этого мне еще противнее. Он целыми днями ковыряется в носах, и мне хочется умереть, когда он входит ко мне в комнату и предлагает сыграть с ним в «Скрэмбль» и «Монмон». Я дуюсь и все рассказываю Монджо. Через некоторое время Эмерику надоедает мое отношение, и мама просит меня постараться ради нее. Я пытаюсь, но не получается. Тут и Монджо с маминой подачи начинает уговаривать меня быть вежливой, то есть говорить не только «здравствуйте» и «до свидания».

– Не так часто твоей маме выпадают маленькие радости, – ухмыляется он. А потом смеется по-настоящему. Он, конечно, пошутил. Он не стал бы издеваться над мамой.

Постепенно я привыкаю к присутствию Эмерика, который обычно остается ночевать в выходные. Он старше мамы и хорошо к ней относится. Я говорю об этом Монджо, а он почему-то начинает психовать.

– А я, что ли, плохо?

Не понимаю, какая муха его укусила. Он вне себя, сидит у нас в гостиной, потому что забирал меня из коллежа и теперь ждет со мной маму.

– Вот как? – повторяет он. – Эмерик, значит, хороший? Что ж, тем лучше для тебя!

Он раздул этот пустяк до гигантских размеров. Вскакивает и, красный от гнева, начинает кружить по гостиной.

– Значит, вот чего я заслуживаю? После всего, что для тебя сделал?

Я защищаюсь как могу, прости, Монджо, я же просто сказала, что он хороший. Только и всего! Слышу, как говорю:

– Прости, Монджо, «хороший» – это просто комплимент, он ничего не значит, не принимай на свой счет.

Чем больше я извиняюсь, тем сильнее он злится, и когда мне звонит Жанна – она теперь в другой школе, и мы часто общаемся по телефону, – я обрываю разговор, обещаю перезвонить, но так и не перезваниваю. Она переехала на Юг. Мы пообещали не теряться, но после Эмерика Монджо набросился на нее:

– А Жанна? Она тоже хорошая? Будешь мне рассказывать, что она просто хорошая, да? И ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Ну-ка говори, что вы делаете, когда остаетесь вдвоем?

На глазах у меня слезы, мне страшно. Я не знаю, кто в моей голове подталкивает меня в комнату, под кровать. Я приношу Монджо коробку с папиными мешалками, чтобы его успокоить. Он видит ее и говорит:

– О, Анна, ты бы их все выбросила ради меня?

Голос его смягчается, взгляд становится нежным. Он подходит ко мне, берет коробку, которую я несу перед собой, как именинный торт. Спрашивает, в котором часу вернется мама. У нас есть час. Мы идем успокаивать его ко мне в комнату.

Жанне я не перезвонила. Ни тогда, ни на следующей неделе. Когда звонит она, я не беру трубку. Если Монджо разозлится, я не вынесу. Я не слушаю ее голосовых, не читаю сообщений. А потом и вовсе ее блокирую. Контакт заблокирован. Я убеждаю себя, что она для меня слишком маленькая. Я теряю подругу. И все связанные с ней воспоминания. То же и с папой. Ревность Монджо заставляет меня его забывать. Лучше я буду ладить с Монджо, чем поддерживать фальшивые отношения с папой. И я отдаляюсь от него. Нарочно не отвечаю, когда он мне звонит, а маме вру, что мы поговорили. Ей-то он все равно никогда не звонит. Слишком боится упреков, хотя с ее стороны их и не было. Ладно, проехали. Я устраиваю свою жизнь так, чтобы у Монджо не было повода на меня напасть.

У нас снова мир, и наша чудесная связь крепнет. Я выигрываю несколько соревнований, но на скалодроме мне больше неинтересно. Я хочу на скалы. Монджо отвозит меня, я совершенствуюсь. Прошу прощения, он меня совершенствует. В любую свободную минуту я тренируюсь на скалодроме. Мне уже нет нужды ходить на общие тренировки, но я хожу, чтобы увидеться с ним. Мне плохо, если я не вижу его больше одного дня. Сильнее всего я скучаю по его запаху и по его взгляду. Я имею в виду не тот взгляд, которым он на меня смотрит, а тот, который говорит мне, все ли в порядке, правильно я поступила или нет. Неправильно? В чем оплошала?

С Эмериком я заигрываю, не могу удержаться. Он такой смешной, когда старается на меня не смотреть. Стоит мне пройти через гостиную в полотенце, как он сразу смотрит на свои ботинки. Мама советует мне что-нибудь накинуть, но не поэтому: холод, сквозняки, босые ножки. Однажды я подслушала, как Эмерик говорил ей, что хорошо бы ей убедить меня одеваться при нем прилично, ему очень неловко, когда девочка-подросток ходит перед ним в одном белье, и он не хочет «проблем». Но мама смеется ему в лицо:

– Каких еще проблем?

Эмерик настаивает, что девочку моих лет нужно научить вести себя пристойно. От мамы он так ничего и не добился, так что я продолжаю в том же духе. Однажды утром, когда он читает в кухне газету, а мама принимает душ, я вваливаюсь в ночнушке, сажусь к нему на колени и хватаю его бутерброд. Он терпеливо, как старик, просит меня встать и объясняет, что я веду себя нехорошо. Потом я слышу, как он говорит маме:

– Я серьезно, у твоей дочки не все дома, ты должна научить ее себя вести. Ей почти четырнадцать, нельзя крутить задом перед другом своей матери…

Позже я слышу, как мама разговаривает по телефону с Монджо и посмеивается, мол, сил больше нет с этим старичком Эмериком, все видит как в кривом зеркале. Она звонко хохочет, видимо, Монджо с ней согласен.

– Надолго он с нами не задержится, этот старикан! – фыркает она, вешая трубку.

Я представляю, что ждет Эмерика, и мне немного стыдно. Но мне-то что, век бы его не видеть. Меня пугает, что сразу после звонит мой телефон и на экране высвечивается МОНДЖО. Идут гудки, включается автоответчик. Сообщение будет злое – гнев, ревность и угрозы. И часто ты крутишь задом перед маминым мужиком? Игры кончились. Я послушаю позже. Пока я все равно ничего не могу поделать, только повторять себе, что послушаю позже. Но пока не послушала, ничего другого не слышу.

22

Монджо не разрешил мне пойти на вечеринку к Фреду, а когда мама вступилась за меня, объяснил ей, что это черт знает что.

– Мы не знаем этого Фреда, едва знаем Инес и Паолу и понятия не имеем, с кем они общаются, так что лучше поужинаем где-нибудь втроем…

Мама напомнила, что они согласились пойти к Флоранс и Клоду, но он поднял ее на смех:

– Ты же не думаешь, что я вас к ним потащу! Они нудные и скучные! Нет, девочки, я вас поведу в такой ресторанчик – вы обалдеете! Тебе закажем профитроли, а Лили – мидии, ты рада, Лили?

Я молчу. Поднимаюсь в свой номер и, когда он чуть позже стучится в дверь, не отвечаю. Он пытается открыть, но я заперлась на ключ. Он звонит мне на мобильный, я не отключила звук, и он, стоя в коридоре, все слышит. Он опять стучит, тихонько, просит меня открыть, ему нужно со мной поговорить. Я открываю, он входит:

– Ну же, Алиса, не дуйся, я сказал твоей матери, что иду бегать, чтобы отвязаться от нее ненадолго, мне надо побыть с тобой, обнять тебя, иди ко мне.

Он прижимает меня к себе, повторяет наш секрет, который сводится к «ты-и-я». Обещает, что скоро мы уедем куда-нибудь вдвоем, и мне кажется, что он валит все в одну кучу. И еще – что ему страшно, когда я не совсем здесь.

– У тебя взгляд отсутствующий, ты где-то далеко, хватит, прекрати свой цирк…

Его голос становится жутким. Я молчу. Пусть придет мама, пусть застанет нас вот так, обнявшимися, пусть все поймет, распутает руки, распутает сердца и души, и мы выйдем из комнаты и уйдем в три разные стороны. Или в две, если маме я буду все еще нужна.

Запах Монджо меня напрягает, прижимаясь к нему, я дышу по минимуму, потому что слишком люблю его парфюм, он меня успокаивает, правда, в последнее время все меньше. Его парфюм не должен говорить мне обратное. Я ведь сильнее? Я была сильнее тогда, в подсобке. Все мне лжет.

Он гладит мои волосы, а я все молчу, сосредоточившись исключительно на Паоле, и вижу, как ее серый скелет идет по песку. Она не сделала ничего плохого. Он сожрал нас, ее и меня, когда мы были маленькими, и теперь нам не выбраться. Мы застряли в своих толстых стенах, которые сжимаются, как шагреневая кожа. Он обнимает меня крепче, хочет заняться этим сейчас.

Когда все кончилось, звякает мой телефон. Монджо смотрит, кто это. ЭМИЛИ.

– Мы все вместе пойдем ужинать, и все будет хорошо, окей? А потом все вместе вернемся домой, и все будет хорошо. Ты и я, договорились, моя хорошая?

Я отвечаю «да», а думаю «нет». Думаю о том, что будет дальше. Я позвоню Эмили и все ей расскажу. Монджо довольно скоро уходит в номер к маме. Когда мы втроем идем ужинать, я думаю: «Всегда есть выход». Я пытаюсь унять зашедшееся сердце, мне так плохо, я себе противна, и я боюсь. И еще чувствую во рту слова, слова, готовые вырваться, но я не знаю, когда и как. Скорее всего, они вырвутся невольно, потому что я больше не могу держать в себе столько лжи. Перед тем как спуститься, я написала Эмили, что перезвоню ей позже. «Обещаешь?» – пишет она. Я ответила ДА. Большими буквами. Теперь она меня в покое не оставит.

Мама и Монджо, видимо, перед ужином помирились, и, хотя у мамы тот возбужденный вид, который меня всегда так раздражает, я чувствую, что она гнет свою линию: хочет подать мне пример спокойствия. Я позволяю себе маленькую дерзость:

– А что, если мы встретим Флоранс и Клода?

Мама подавляет смешок.

– Не встретим, – отвечает Монджо, – они же ужинают дома, включи на секунду голову, Лили!

Мама перестает смеяться. Определенно, с тех пор как Монджо стал со мной резок, между ними быстро возникает напряжение. Он встает из-за стола и идет в туалет. Что мне мешает взять маму за руку и уговорить ее убежать со мной? Почему я никак не могу ей сказать: «Идем, мама, идем скорее, пойдем отсюда, мне надо с тобой поговорить!» Почему я не могу закричать глазами, привлечь ее внимание, встряхнуть?

Я ем мидии с картошкой фри и чувствую глубокое отвращение. Кому мне рассказать, как я отвратительна? Кому рассказать о словах Монджо, его хрипах, его вздохах? А кому – о моих ожогах, моих запахах? Кому – как я его раззадориваю, чтобы он поскорее закончил и можно было бы заняться чем-нибудь другим? Кому мне рассказать, как мне больно, когда я чувствую, что мы больше не веселимся так, как раньше? И вообще, раньше – когда это было и что? Кому мне рассказать про подсобку? Я все откладывала на потом. Я даже пересчитала свои сбережения: хватит ли на билет в Соединенные Штаты. Можно сесть на скоростной поезд до Лилля, и не в час пик. У меня нет никакой свободы, не могу даже сбежать. Я настолько никчемна, что сама себе противна. Я – трусиха, не способна поймать попутку, ехать на поезде зайцем кишка тонка, не могу идти пешком, справиться с ситуацией, ускорить время, чтобы прошло три года и мне стало восемнадцать… В восемнадцать человек ведь свободен? И куда бы я пошла, если бы была свободна? Когда в голове крутится столько вопросов, я пытаюсь применить тактику подсобки. Не думать, не дергаться, ждать, опустошиться, чтобы, когда он вернется, быть никем.

23

Мне четырнадцать, и я уже несколько раз отказалась видеться с папой. Говорить с ним по телефону тоже. И в конце концов он позвонил маме. Никогда бы не подумала, что он решится. Неужели он любит меня так сильно? Так сильно, что позвонил маме? Мама заставляет меня немедленно ему перезвонить, а когда мы заканчиваем разговор, читает мне нотацию, чтобы больше такого не было.

– Он твой отец, ты должна его уважать, и точка.

Я напомнила ей, что он нас бросил, ее в первую очередь, и меня тоже, но она велит мне замолчать. Монджо я, разумеется, об этом не рассказала. Он, напротив, уже которую неделю хвалит меня за то, что совсем перестала общаться с отцом, говорит, как важно выйти из их развода победительницей, важно для моей личности, для моего формирования. Если отец ушел, нечего ждать его всю жизнь. Если отец ушел, это надо просто пережить. Bye bye. И потом, у меня есть он, Монджо. Он мне не отец, но теперь он единственный мужчина в моей жизни. Монджо очень серьезен, когда говорит о своем статусе. Взгляд у него ясный, нормальный. Не как на днях в подсобке. В подсобке – потому что он решил, что в его кабинете слишком опасно. И в душевой тоже. Нас могут застукать. И он превратил склад спортивного инвентаря в комнату наслаждений. Мы, конечно, называем ее так только между собой, это секрет, только наш, его и мой, секрет влюбленных. Я вскоре начинаю называть ее комнатой мучений, но только про себя.

В подсобке нет окон. Она как подвал, и свет зажигается без выключателя. Надо вытянуть провод от лампочки в коридор и закрепить его в нужном месте, чтобы можно было закрыть дверь, так что обычно Монджо, приводя меня в комнату наслаждений, гасит свет. Иначе посетители могут споткнуться о провод в коридоре, рядом с раздевалками.

– Любовь любовью, – шутит Монджо, – но безопасность прежде всего.

Он говорит, что подсобка – наше любовное гнездышко, наша первая квартира. Он поставил там банкетку, кресло, столик. Оставляя меня в темной подсобке, он всегда просит не шуметь. Обычно он отдает приказ только одним словом. Кресло. Стол. Банкетка. И я, вздыхая, повинуюсь со свойственной моему возрасту дерзостью.

– Которая так меня возбуждает, – выдыхает обычно Монджо, покидая комнату наслаждений.

Он идет наверх, всем показаться, провести тренировку, проверить, все ли в клубе идет как надо.

Когда он уходит, когда ключ поворачивается в замке и наступает темнота, я, запертая в подсобке, паникую. Поначалу. Потом – нет. Потом привыкла. Привыкала несколько недель. Поначалу я боялась мышей, думала, что в подвале наверняка есть мыши, поднимала ноги повыше и ждала. Ноги болели, но плевать. Иногда я садилась на стол, обхватив руками колени, и ждала. Обычно он уходит на час, иногда меньше, но бывало и больше. Возвращаясь, он не зажигает свет, дверь запирает на ключ. Говорит гораздо больше слов, чем раньше. Но сказок больше не рассказывает. Я отключаю мозг. Отвинчиваю голову и кладу на стол. Я разрешаю ему делать с моим телом что он хочет, а голова пусть стоит на столе, как ваза вверх ногами. Я поворачиваю ее к стене, чтобы мои глаза не видели, что он делает. Я уверена, что в подсобке нет места любви. Монджо становится все грубее, говорит, что я как мешок с костями. Как высохшая жесткая рукавичка для душа. Иногда его злит, что я отвечаю так вяло, и он уходит из подсобки, но меня не выпускает. Клянется, что не сегодня-завтра отправит ко мне пару-тройку приятелей. Я ломаю голову: Клода? Флоранс? Каких таких приятелей?

Я могла бы побарабанить в дверь. Подсобка ведь на одном этаже с раздевалкой, и кто-нибудь в коридоре точно услышал бы мой крик, но Монджо знает, что я ни за что этого не сделаю, потому что, если сделаю, что скажут в клубе? А Монджо, что будет с ним, если узнают, что он запирает меня в подсобке, чтобы, как он говорит, разогреть, ведь перед этим всегда лучше немного подождать? Мне кажется, ему не нравится, что я расту. Мое взрослое тело, как он сам говорит, ему противно, поэтому он и погружает подсобку в темноту, чтобы ощутить мое прежнее тело. Вот только мой запах тоже кажется ему неприятным. Раньше от меня пахло лучше. Раньше все было лучше. Теперь я потею, и он морщит нос.

– Твоя мать могла бы купить тебе дезодорант! – восклицает он раздраженно, а потом притворно смеется. Но даже в темноте, даже без головы я отлично слышу, когда он притворяется.

Однажды я сижу в подсобке и думаю о папе, который, уезжая в Америку, сказал звонить ему в любой момент, если понадобится, само собой. СА-МО-СО-БОЙ. Я думаю о маме, думаю обо всем, кроме двери, в которую могла бы побарабанить. Мой телефон при мне, ведь Монджо уверен, что я не буду никому звонить, потому что он просил не звонить. Я отправляю папе сообщение, и мы начинаем переписываться. «Моя дорогая Лили, как ты поживаешь?», «Мой милый папочка, все супер», «Я скоро приеду во Францию, съездим куда-нибудь вдвоем?», «Конечно, папочка, а когда?», «Точно не знаю, но скоро, как дела в школе?», «В коллеже, пап. Все супер. Как у тебя на работе? Ты по мне скучаешь?», «Тоже супер, Лили». «Целую, папа, я тебя люблю», «Целую, Лили, I love you». Я прячу телефон, чтобы Монджо не догадался, что я им пользовалась, измены он не перенесет. На прошлой неделе он рассказал мне о своем трудном детстве, раньше он никогда о своем детстве не рассказывал. Его наставником был дядя. Когда Монджо вырос, дядя его бросил, и Монджо было очень одиноко. Он страшно переживал, что его вот так отвергли. Он хотел верности, потому что этот дядя был его любовью с большой буквы Л, объяснил он мне. Я почувствовала, что из меня что-то течет. Я была одета и ничего не сказала. Что-то текло, но не как обычно. Не Монджо в жидком виде, а что-то другое. Я догадалась, что это месячные, но ничего не сказала.

Увидев на трусах пятно крови, я поняла, что мне конец. С тех пор я исхитряюсь встречаться с Монджо, только когда их нет. Некоторое время назад он попросил меня сказать ему, когда они начнутся. Но я знаю, что, если скажу, он меня возненавидит. Лучше скрыть, что я теперь могу стать матерью. Что бы он сделал, если бы узнал, он ведь так любит детей? Анна – не женщина, объяснил он мне. «Анна – моя вечная любовь. Пока не растет».

Я в подсобке. Темно. Слышу мужской смех в раздевалке. Может, это друзья Монджо, те, которых он обещал привести, чтобы меня раскрепостить. Я хочу отвинтить голову и положить на стол, но на этот раз она не поддается. Я не шевелюсь. Не дышу. Голова не отвинчивается. Как будто хочет все видеть. И я раздваиваюсь. Как будто держу на коленях ребенка: себя. Я в младшей группе «Коал». Сегодня среда. Часа четыре. Мне снова восемь, скоро придет Монджо, и моя жизнь уже кончилась.

24

Эмили выслушала меня до конца. Я выложила ей все. Мне нужно было рассказать все по порядку. Я уверена, что в хронологии есть что-то важное. Важно, просто необходимо описать дружбу, живую, утешительную, окрепшую после ухода папы. Эмили часто перебивает меня, спрашивает, зачем я рассказываю ей эти подробности, потому что не понимает, в чем проблема. Если, конечно, не считать ухода папы, понятно, что я переживала, но тогда мне было восемь, а теперь пятнадцать.

– Тебе только теперь по-настоящему больно? – спрашивает она. – Это из-за того, что родители развелись? Или из-за чего-то еще?

Она сыплет вопросами, я отвечаю:

– Подожди, дойду.

Подробно описываю, каким был Монджо, подарки, сумочку с блестками и блеск для губ, форму для скалолазания с белыми хлопковыми трусиками, а она, кажется, не хочет понять и говорит:

– Ты мне, что ли, просто рассказываешь, какой Монджо классный?

Она его знает, часто встречала. Мы с Эмили знакомы с шестого класса. Она заменила мне Жанну, но я никогда не говорила этого Монджо, чтобы он не запретил мне с ней дружить. Я даже маме стараюсь о ней не говорить, чтобы она не ляпнула чего-нибудь при Монджо. Эмили – просто случайная подружка.

Я все рассказала. Она долго молчала. Потом спросила, не хочу ли я поговорить с ее мамой. Ее мамой? Зачем? У меня есть своя мама! Эмили не сдалась.

– Я сейчас поговорю с мамой, и мы тебе перезвоним, ладно?

Голос у нее без всякого выражения. Сначала она говорила о Томе, не могла удержаться, но потом, довольно скоро, изъявила желание встретиться наедине, чтобы поговорить о том, что у меня происходит, потому что я веду себя очень странно.

– Алиса, помнишь, мы однажды пообещали друг другу рассказать, если что-то случится?

Тогда я ответила:

– А если случилось что-то ужасное и я тебе не рассказывала, потому что это случилось еще до того, как мы познакомились?

Эмили попросила рассказать и обещала не обижаться, даже если дело касается ее брата, собаки или Тома. Я ее успокоила:

– Это касается только меня. Просто это секрет.

Эмили упросила меня рассказать ей мой секрет.

– Обещаешь, что никому не расскажешь?

– Я тебе помогу, обещаю.

Я все рассказала, начиная с ухода папы, и все время прерывалась, боясь, что Монджо стоит за дверью номера и все слышит.

– Подожди, не вешай трубку, я слышу, что он идет, слышу его дыхание, он наверняка подслушивает под дверью…

– А где ты вообще?

– В отеле, в Трувиле, мы приехали на выходные с мамой и Монджо.

Я подошла к двери – никого. Снова взяла телефон. Все время оглядывалась на дверь. Я рассказала о мурашках, о первом разе на Сардинии и обо всех других. И о том огромном и странном, что было с нами в постели, даже когда почти ничего не происходило. Я рассказала об Анне, о том, как я боюсь что-то сделать не так, как хочу видеть Монджо, как по-своему соглашаюсь, всегда соглашаюсь, он меня не заставляет, потом о маме, как в пятницу, в прошлую пятницу она сказала, что встречается с Монджо, и что, с тех пор как у меня месячные, он со мной груб и у нас больше не ладится. После долгого монолога Эмили еле слышно говорит:

– Ты ведь понимаешь? Понимаешь, что он не имеет права и никогда не имел? В этом ты хотя бы не сомневаешься? Ты понимаешь, что ты не виновата? Понимаешь или нет?

Я во всем сомневаюсь. Я вдруг сомневаюсь даже в Эмили. Что, если она все расскажет родителям? Что, если сегодня ночью в отель явится полиция? Меня отберут у мамы и отдадут в приемную семью? В ее словах я слышу Монджо. Она спрашивает:

– Анна? Кто такая Анна? О ком это ты?

Когда Эмили произносит «Анна», у меня холодеет спина. Она говорит тихо, неужели тоже боится, что Монджо услышит? Я хочу то позвать ее на помощь, то бросить трубку, но, если я брошу трубку, она все расскажет родителям, а те сообщат в полицию, и маме, и в опеку. Мой голос срывается, я прошу ее пообещать, а она спрашивает что. Когда я умоляю ее ничего не говорить родителям, она твердит, что такое нельзя держать в себе, что все вместе они мне помогут. Она не оставляет мне выбора, и я повышаю голос и говорю, что я все обдумала, но она на это не ведется. Правда, уступает и предлагает все рассказать Октаву, его отец адвокат. Адвокат?

Я отказываюсь. Никакой полиции, никаких адвокатов. Я просто хочу поговорить с подругой и прошу меня не выдавать.

– Оставим пока все как есть, хорошо?

Не знаю, кто это говорит, Эмили или я. Но думаем мы одинаково. Мы успокоились. Завтра вечером, в воскресенье, я приду к ней ночевать, мы еще раз все обсудим и все решим. А пока она хочет, чтобы я регулярно ей писала. Я прошу ее поклясться, своим братом, своей собакой, жизнью Тома. Она клянется своей. Теперь она понимает, почему я вела себя так в последнее время в коллеже. Понимает, почему я не рассказала ей раньше. Она видела передачи, в точности… в точности обо мне. Дядя, родственник, сосед и жертва, которая молчит, потому что боится. Она уверяет, что я такая не одна, что никто меня не убьет, если я расскажу. Девочка из одной передачи тоже боялась идти в полицию, потому что раньше детей просто отправляли домой. Нужно было проверить, правду ли говорит ребенок… Теперь законы другие. Ребенка не возвращают домой, пока там не будет безопасно.

Я не хочу вешать трубку. Хочу остаться с подругой, поговорить еще. Объясняю ей, что Монджо не злодей. Что он в меня влюблен и что, да, я тоже была в него влюблена, но с недавних пор, возможно из-за Октава, который мне так нравится, Монджо кажется мне слишком старым. Она спрашивает, сколько ему лет. Пятьдесят.

– В самом начале тебе было восемь или девять, – говорит она. – Он монстр.

Когда она называет его монстром, я его защищаю, но трубку не вешаю. Ее голос как будто стал взрослее. Я больше не слышу в ее словах Монджо, я знаю, что это она, Эмили, моя подруга, которая спасет мне жизнь. Я говорю о маме, мама все делала правильно, но она слепа, так слепа, что Эмили не может поверить в ее непричастность. Я не обижаюсь, я объясняю, что мама хотела, чтобы в моей жизни присутствовал мужчина. Объясняю, что она всегда считала, что Монджо ей помогает, когда он, например, возил меня на соревнования, и что она знала всех его подружек. Ей и в голову не приходило, что он все это делает не по дружбе и не из великодушия. Маме ясно: у Монджо нет детей и, видимо, уже не будет, ведь он ни с кем долго не встречается, вот он и компенсирует их отсутствие мной. Эмили соглашается и признает, что мама тоже жертва. Она знает, что если будет об этом спорить, то потеряет меня.

Монджо и мама вместе. Эмили рассуждает здраво, она не осуждает и больше не повторяет «какой кошмар». Все время говорит «окей». Окей, мы что-нибудь придумаем, окей, я знаю, что делать, окей, не переживай, я с тобой. Я спрашиваю, не против ли она лечь спать, положив включенные телефоны на подушку.

Я кладу телефон рядом с собой. Сначала он светится синим, как ночник. Закрываю глаза. На меня падает большой синий мат. Что со мной будет теперь, когда я все рассказала? Я не засыпаю, но дремлю. Синий мат не раздавил меня, он приподнимается, и я вижу, что его держит Эмили, и вижу и другие лица, среди них – сияющее лицо мамы.

25

Я только что отпраздновала пятнадцатый день рождения.

– Были Хлоэ, Эмелин, Паскаль, Анаэ, Валери, Анн-Дао, Элен, Вали, Эды, Дельфин, Мари-Жо, а теперь Монджо хочет представить нам Прюн! – смеется мама.

Улыбка. Молчание. Звонок. Монджо пришел к нам ужинать не один. С ним Прюн, стоматолог, с которой он познакомился в спортзале. Он мне о ней не рассказывал. Он никогда не рассказывает мне о своих девушках, если только я с ними не познакомлюсь. Уже потом говорит, что у них все кончено, что в ней не было ничего особенного и что он думает только обо мне.

– Даже когда вы спите?

Я всегда говорю «спать» вместо «заниматься сексом» Раньше мне нравилось, что у него есть подружки, но теперь нравится меньше. Девушки-то ни при чем, они славные, но это как-то неправильно. Потом, когда мы мурашимся с Монджо, мне представляются их лица. Интересно, знают ли они, что он мой наставник? Из разговора я понимаю, что Прюн раздражают пациенты, которые все как один хотят одинаковую улыбку с ровными белыми зубами. Она объясняет, как важно иметь индивидуальную, особенную улыбку и все такое, а Монджо зевает во весь рот. Это меня удивляет, я никогда не видела, чтобы он вел себя так. Он всем своим видом показывает, что разговор ему неинтересен. «Вообще-то, может, он и злой», – думаю я. Мама сердито смотрит на него, а Прюн все болтает о зубах, и о лицах, и о моей «хорошенькой мордашке».

В какой-то момент мы с ней остаемся за столом вдвоем и слышим, как мама и Монджо хохочут на кухне. Потом они возвращаются с десертом. Прюн как будто не в своей тарелке, особенно когда Монджо фыркает:

– Может, хватит уже о челюстях и приступим к десерту? Или кариес тебя волнует больше?

Мама уже не смеется. Она слегка хмурится и из кожи вон лезет, стараясь помочь Прюн. Монджо смотрит на меня, ищет поддержки, но я не люблю, когда он злой. Вообще-то, кажется, я только сейчас поняла, что он иногда бывает злым. В подсобке он странный. Грубый. Но все-таки не злой. А сейчас – злой. Но ведь Монджо всегда был добрым. Что случилось? Это он изменился или мой взгляд стал суровее?

Он спрашивает, сделала ли я домашку, и напоминает, что хотел бы ее проверить.

– Возобновляемые энергоресурсы, в них я разбираюсь как никто! – смеется он. И извиняется перед Прюн и мамой: – Я вас оставлю на минутку, проверю ее задание…

На самом деле Монджо ни разу не проверял мою домашку. Это наш предлог, чтобы побыть вместе. Я учусь хорошо. Мама всегда благодарит Монджо, когда я приношу хорошие оценки, и меня это злит.

Мы уходим в мою комнату, я достаю из рюкзака тетрадь, но Монджо, как обычно, ее отодвигает. Он улыбается мне, говорит, что хочет. Я придерживаю трусы, чтобы он их не спустил, но он спускает. И видит прокладку.

Сейчас он меня похвалит. Я сделала, как он велел:

– Когда у тебя начнутся месячные, главное, не покупай при маме тампонов, иначе она поймет, что ты уже не девственница…

Я пользуюсь прокладками, я его послушалась, он ведь меня похвалит? Я не шевелюсь. Слышу его дыхание, совсем тихий выдох, и лезвие его голоса режет сердце на куски.

– Не хочу, – говорит он с кривой ухмылкой, выходит из моей комнаты и возвращается за стол.

Я натягиваю трусы, не знаю, что теперь будет. Неужели Монджо мог за такое короткое время разлюбить меня из-за какого-то красного пятнышка? Я не решаюсь выйти в гостиную. Чуть позже приходит мама, она приносит мне десерт и шутливо говорит, что не возражает, чтобы я осталась здесь. Кажется, у них там невесело.

Мы с Монджо говорили, что поженимся. Но ведь у всех женщин есть месячные, разве нет? Мне нехорошо и грустно, я чувствую, что как будто грязная. А потом меня охватывает злость, и я звоню папе, чтобы разрядиться, а на самом деле еще больше разозлиться из-за его насквозь фальшивого голоса: десять вечера здесь, четыре часа дня в Атланте. Мне повезло, в четыре часа он еще не дома. Так что голос обычный, скажем так, не фальшивый, но и не настоящий. Мы обмениваемся банальностями, но я привыкла. Банальности из подсобки. Как ты а ты хорошо а ты все хорошо а как собаки все хорошо пока. Воодушевленная этой пустой болтовней, радуясь своей уверенности – только Монджо любит меня по-настоящему! – я возвращаюсь в гостиную. Мне надо прочесть его взгляд, надо знать, что он думает обо мне на самом деле. Он прячет глаза. Ему даже смотреть на меня противно. Прюн сменила тему. Она говорит уже не об улыбках, а о моей учебе. Ей кажется, что со времен ее юности школьная программа изменилась, и мама соглашается, а Монджо, холодный, отстраненный, полный презрения, спрашивает, неужели им поговорить больше не о чем. Атмосфера становится прохладной. Я понимаю, что он зол не только на меня. Но я – первопричина. Может, он несчастен? И поэтому агрессивен? А что, если причина его несчастья – это я? Я, Алиса, которую Монджо баловал и любил много лет и которая вдруг стала другой? Стала женщиной?

Мама научила меня думать. Научила быть самокритичной. После развода она говорила, что не может себе простить. Она-де была слишком такой, недостаточно сякой. Папе доставалось куда реже. Вот и я пытаюсь быть как мама, признать, что я наверняка разочаровала Монджо, потому что соврала. Не сказала ему, что начались месячные, боялась его расстроить, а в результате получилось еще хуже. Конечно, мама права. Нужно всегда говорить правду и признавать свои ошибки.

Я напишу Монджо сообщение, и все уладится. Уходя, он машет нам с мамой на прощание. Прюн явно не по себе. По-моему, она поняла, что близнецов, о которых мечтает, она родит явно не от Монджо. Да, в какой-то момент за столом, когда Монджо зевал, чтобы показать ей, что она говорит скучную ерунду, Прюн призналась, что очень хочет детей.

– Но только если это будут близнецы, – прыснула она. По-моему, выпила лишнего.

Мама тоже прыснула. И Монджо. Но Монджо не вместе с Прюн. Он прыснул сам по себе, как будто подавился. Я-то знаю Монджо, я знаю, что он чувствует, когда ты не такая, как ему хочется. Надо уметь признавать свои промахи и ошибки.

26

У Эмили никогда не было наставника. Она уверяет меня, что такого нет, нет у детей никакого наставника, который должен их формировать. Это ложь. Это выдумывают педофилы, чтобы добиться своего. Эмили повторяет это слово, и теперь, когда мы вдвоем у нее в комнате, я ее слушаю.

Мама разрешила мне переночевать у нее, хотя завтра в школу. Похоже, выходные прошли не идеально, и ей надо побыть со своим Монджо наедине. Или расставить все точки над i. Сказать ему, чтобы он не вмешивался в мое воспитание и не оспаривал ее решения. Сегодня утром, когда я попросилась переночевать у Эмили, он нахмурился, но мама сказала как отрезала. Взгляд у нее был тяжелый, сердитый. Ничьим приказам она подчиняться не намерена, особенно в том, что касается меня. На смену открытому и приятному Монджо, славному и деликатному Монджо, Монджо-Санта-Клаусу пришел агрессивный тиран. Она это видит. И этого достаточно. Она заметила. Yes! Она, должно быть, думает, что это из-за ревности к папе. Когда после завтрака мы поднялись уложить чемоданы, я слышала их разговор в номере. Специально пошла подслушать. Подсмотреть. Чтобы знать, делают ли мама с Монджо мурашки. А у них был крупный разговор, она старалась сохранять спокойствие, быть мягкой, объясниться, а он был таким, как когда злится на меня, – насмешливым и язвительным. Мама настаивала:

– Если мы вместе, Монджо, это не значит, что ты должен стать другим. Наоборот! Чтобы она тебя приняла, оставайся прежним, каким ты всегда был для нее, веселым, славным, не дави! Запрещать ей что-то может отец, а воспитанием занимаюсь я, договорились?

Монджо вышел из себя. Ответил, что какая разница, принимаю я его или нет, и мама должна понять, что не мне диктовать им, как строить отношения. Тогда мама попыталась зайти с другой стороны, предложила принять ванну, расслабиться, но он рассмеялся ей в лицо. Бедная, она даже не знает, что Монджо терпеть не может ванн!

Мы вернулись домой раньше, чем планировали. Атмосфера в машине была терпимая, потому что Монджо пришел в норму. Даже предложил маме сходить в кино. Она с улыбкой согласилась, но я-то ее знаю. Она просто хотела меня обнадежить, показать, что все снова в порядке. К Эмили я смогла прийти во второй половине дня. По спокойным лицам ее родителей я сразу поняла, что мой секрет она не выдала. В своей комнате она попросила меня рассказать ей все снова и сказала, что, если я готова, можно позвать ее маму и поговорить с ней, но я не хочу. Она не настаивает. Она на моей стороне. Объясняет, почему недостаточно сказать маме и не видеться больше с Монджо. Я слушаю ее вполуха. Она говорит и про Октава. Он много писал ей на выходных, ему плохо, потому что я сначала свела его с ума, а потом издевалась, он говорит, что меня как будто подменили и не может быть, чтобы та, другая, была мной настоящей. Он не понимает, что со мной случилось. Не может поверить.

– Теперь он поймет, – уверяет Эмили.

Тогда я снова беру с нее клятву никому не говорить, тем более друзьям. Что они подумают обо мне, когда узнают, что я делаю мурашки с десяти лет, даже раньше? Что я была придверным ковриком? Они возненавидят меня, им будет противно, я буду им противна, никто больше не захочет со мной дружить.

– Эмили, а тебе я не противна? Ты рано или поздно все равно решишь, что это мерзко, скажешь, что я должна была все рассказать, а не оставаться с ним, но я любила его, понимаешь, и сейчас немножко люблю, я люблю его немножко, не так, не так, как раньше, у нас с ним сейчас все непросто.

Я плачу, и Эмили берет меня за руку.

– Ты никогда не будешь мне противна, ты ни в чем не виновата, это он чудовище, он не имеет права. Ты была маленькая и не понимала, ты просто поверила его сказкам.

Мне тяжело слышать, что Монджо чудовище, и я снова терпеливо объясняю, что это совсем другое, у нас настоящее чувство, хоть наша разница в возрасте и может шокировать. Он старше, поэтому у нас секс. Я младше, поэтому это странно. Она не злится, но отвечает твердо:

– Когда тебе восемь, десять, пятнадцать – ты еще ребенок, понимаешь? А он тобой пользуется. Да еще спит с твоей матерью! Этот тип хочет тебя подавить!

Странно слышать от Эмили, что я ребенок, ведь она постоянно говорит, что с Томом совершенно точно чувствует себя женщиной. Перед лицом проблем она съеживается, как и я. Зато у нее длинные руки, которыми она меня обнимает.

– Нужно все рассказать, слышишь? – повторяет она. – Иначе ты опять с ним увидишься, и он запудрит тебе мозги. Не даст тебе уйти, ты же понимаешь, что он тебе врет?

– Эмили, это другое. Да, мне это не нравится, и он меня заставляет, но в остальном все было замечательно, и потом, мы поженились тогда на пляже, поженились на будущее.

– И сколько тебе было лет? – спрашивает Эмили.

– Десять.

Я слышу, как это говорю, в этот момент в комнату входит Гортензия, младшая сестренка Эмили, и спрашивает, не хотим ли мы поиграть с ней в «Твистер». У нее брекеты, розовая пижамка с единорогом, пушистые тапочки в виде коал, а пальчики на ладошках все еще пухленькие. Эмили отказывается, но приглашает ее посидеть с нами. Я вижу, что Гортензия улыбается, ведь ее пригласили старшие. Она довольная, потому что скоро у нее день рождения и к ней на пижамную вечеринку придут три подружки. Я спрашиваю, что она попросила на день рождения. Она взахлеб рассказывает про электронный личный дневник, поездку в Диснейленд, новые ролики. Еще про настольную игру «Клуэдо. Гарри Поттер» и картонный самолет на лямках. Самолет на лямках? Да, здорово будет пойти в таком на костюмированный праздник. Гортензии десять, она ложится в 20:45, как я в свое время, ей снятся почти такие же сны, только никакой синий мат не падает на нее, когда она засыпает. Гортензия уходит спать, и мы некоторое время молчим.

– Что ты будешь делать? – спрашивает Эмили.

Я не знаю. Мне бы хотелось остаться пожить у нее, например, пока Монджо и мама не расстанутся.

– А потом? – допытывается Эмили. – Допустим, ты смогла бы остаться у нас на время, но все равно рано или поздно тебе придется вернуться домой, и что тогда?

Я объясняю, что больше не езжу на соревнования, и если они с мамой порвут, то и прекрасно, больше мы не увидимся, но у Эмили на все готов ответ:

– Они могут остаться друзьями, и тогда ты опять будешь встречаться с ним на каникулах. И потом, он будет делать то же самое с другими. Спаси мою сестренку. Спаси всех сестренок на свете.

А я и правда не знаю, что делать. Не знаю, люблю его до сих пор или нет, не знаю, хочу ли выходить за него…

– Лили, эта свадьба – полный бред, он так сказал, чтобы тебя изнасиловать, вот и все. Он больной, поверь, если хочешь, пойдем к твоей маме вместе…

Я отказываюсь от всего, что предлагает Эмили. Повторяю, что Монджо меня не насиловал и никогда по-настоящему не заставлял. Хорошо, она готова признать, что у него настоящие чувства, но, видимо, только мне в угоду, и снова говорит, что он для меня слишком стар, ведь я еще ребенок, и что нельзя взять и влюбиться в маленькую девочку.

– Если бы ты была сорокапятилетним мужиком, ты бы влюбилась в Гортензию?

Я отвечаю, что это другое дело, что я взрослее, что из-за развода я повзрослела очень рано. У меня тоже есть на все ответ. А потом я опять говорю о маме. Потому что мама не виновата, мама всегда хотела как лучше, это мы ей лгали, это мы снюхались за ее спиной.

– Он. Это все он, – повторяет Эмили. – Ты не сделала ничего плохого.

27

ИВТ, так я это назвала, – инцидент в трусах. Думала развеселить Монджо этой аббревиатурой, он ведь всегда говорит, что у меня богатая фантазия, но нет, куда там, он спрашивает, неужели мне приятно это пережевывать, неужели нравится говорить об этих «делах». Он вне себя. Я говорю:

– Тогда пусть будет ДВТ – драма в трусах.

Я еще пытаюсь острить, но, разумеется, моя шутка не успокаивает Монджо, а только еще сильнее злит. Он втолковывает мне, что такие глупости только доказывают, что я больше не та, кого он любил, та чистая, чудесная, единственная. Что касается единственной, то на языке у меня так и вертелась Прюн, а еще моя ревность. Мне как-никак четырнадцать, у меня настоящие чувства, и не пора ли ему перестать, например, знакомить меня со своими подружками, мог бы и обо мне подумать. Но я молчу. Я понимаю, что с Октавом, новеньким в коллеже, могу позволить себе что угодно – но не с Монджо.

Октав друг Тома, а по нему уже три года сохнет Эмили. Они еще не встречаются, но она уверена, что выйдет за него замуж, когда они состарятся. Им нравится одно и то же, они оба занимаются фехтованием, хотят выучить китайский и жить заграницей. Октав классно рисует. Он может в несколько штрихов набросать чей-нибудь портрет. Хочет придумывать комиксы, он уже начал. Мы с ним подружились. Я тоже хотела бы иметь способности к искусству, а он говорит, что скалолазание – тоже искусство, и рисует комикс о скалолазах. Героиня похожа на меня, но я делаю вид, будто не заметила. Мы иногда встречаемся в компаниях, во дворе в коллеже, за обедом, и мне очень нравится, что Октав спокойный и никогда не выпендривается. Он часто приглашает меня куда-нибудь, в музей, в кино или просто погулять. Я обычно отказываюсь. Монджо требовал, чтобы я все ему рассказывала, но теперь, стоит мне упомянуть Октава, он выходит из себя, так что я держу дистанцию. Монджо считает, что у меня слишком довольный вид, когда я хожу куда-нибудь без него. Я успокаиваю его, объясняю, что это совсем другое дело: Октав только друг, ровесник. Но в глубине души я знаю, что вру. Мне правда нравится Октав, и когда я сплю с Монджо, однажды вместо этого старого лица мне хочется увидеть лицо Октава. Когда Монджо злится, размахивая руками и брызжа слюной, он походит на рисунок Октава.

Я собираюсь на вечеринку к Октаву, о которой ничего не сказала Монджо, но мама проговорилась. Мама в своем репертуаре.

– О, как мило, Лили идет на вечеринку!

И – вжух! Монджо позвонил мне, пожелал выслушать мою версию, потом вышел из себя. Так что я никуда не пошла. Эмили до меня докопалась:

– Почему ты не идешь? Что это на тебя нашло? Что за дела?

Я совсем растерялась, не смогла придумать ничего мало-мальски правдоподобного и просто сказала, мол, да ну его, Октава, у мамы люмбаго, а папа прилетает из Штатов повидаться, в общем, наплела черт знает что. Эмили, правда, мне не поверила, и с тех пор в коллеже сущий ад. Чтобы компенсировать пропущенную вечеринку, Октав предложил мне сходить в кино, и я согласилась. Я пошла, не сказав маме, чтобы она точно не проболталась Монджо, и, когда мы уселись, завела его по-настоящему. Я с ума сходила от того, что он мог поверить, будто больше мне не нравится, ведь я только о нем и думаю, но не могу же я объяснить ему реальную причину. Монджо ревнует. Я не могу быть с Октавом. Я уже с Монджо. Так что я не говорила, а делала: положила руку ему на бедро, потом голову ему на плечо, а когда он хотел меня поцеловать, вместо его глаз я увидела глаза Монджо, а когда Октав обнял меня за плечи, мне показалось, будто это змея обвилась вокруг меня и душит, пока он не отпустил меня, удивленный моей реакцией.

С тех пор все паршиво. Октав без конца мне звонит, хочет поговорить начистоту. Говорит, что мы всегда были честны друг с другом, и не понимает, почему я вдруг так все усложняю. Если я не хочу с ним встречаться – нет проблем, но это же не мешает нам остаться друзьями. Вот только все правда сложнее. Я злюсь на него, на Октава, злюсь, потому что Монджо страдает. Он, между прочим, показал мне петлю, которую заготовил в подсобке. Она свисает с потолка, остается только голову просунуть. Показал на днях. И сказал:

– Вот что я сделаю, Лили, если ты больше не захочешь меня видеть, – а потом заговорил с Анной.

Я не хочу, чтобы Монджо умер, я не вынесу, если из-за меня он покончит с собой. Когда я снова стала Лили, потому что Анна окончательно успокоила Монджо, я попросила его развязать узел и убрать веревку, но он уверил, что у него есть и другое оружие, куда более опасное, с такими же острыми лезвиями, как его сердце. Я улыбнулась, потому что это было поэтично, но про себя подумала, станется ли с него отрезать мне голову, если я от него уйду. Или маме, если она узнает про нас с Монджо.

Чем чаще Октав мне звонит, тем мне хуже. А ведь он даже не упоминает о том, что произошло в кино, старается, чтобы все было как раньше, но мне невыносима его доброта, мне уже все в нем невыносимо. Я посылаю его все дальше, а потом еще и издеваюсь. Издеваюсь даже над его голосом. Говорю, что голос у него слишком тихий, какой-то неуверенный. А он в ответ говорит о нас, мол, зачем я тогда его завела. С тех пор это сущий ад, еще и Эмили вмешивается, защищает его, а я больше не могу, потому что сама не знаю, чего хочу. Мне хорошо с Монджо. С прежним Монджо, до ИВТ. Когда я была неотразима. Остроумна. Прекрасна. Ничего общего с той, какой я стала теперь.

28

Утро понедельника. Я прихожу в коллеж с Эмили. С тех пор как я ей рассказала, все изменилось. У меня есть доказательство, что она никому не сказала. Я ей доверяю. Когда, временами, боюсь, что она меня выдаст, говорю ей:

– Эмили, ты ведь помнишь, – и она повторяет, что поклялась, что мы будем ждать, сколько мне нужно.

– Я здесь, я с тобой, но я не скажу, ты расскажешь сама, – говорит она. Она со мной в моем секрете.

От наших разговоров мне легче, но сегодня вечером я вернусь домой. Она это знает. И знает, что Монджо может зайти ко мне в любой момент.

Я больше не хожу на тренировки, и он не пытается уговорить меня вернуться. Я пропустила последние соревнования, чтобы наказать его за то, что он так отреагировал на ИВТ.

– Я не виновата, это же естественно! – сказала я ему в конце концов. Но Монджо опять повторил, что такая наглость – доказательство того, что я утратила все свое очарование. Я закусила губы, чтобы не сказать, что он не имеет права. Ведь если я заговорю о правах, он напомнит, что, стоит мне сказать хоть слово о нашей любви, он с собой что-нибудь сделает. И, может, заодно и с мамой. Эмили говорит, что мне нужно все рассказать, если не ради себя, то хотя бы ради мамы. Но я боюсь, что маму это убьет. Как бы там ни было. Неужели лезвия Монджо опаснее, чем мой секрет?

На перемене Эмили договорилась пообедать с Томом и Октавом.

– И ты приходи, – настаивала она.

Я отказалась. Мне слишком неудобно перед Октавом, но она говорит, что все рассосется и все будет хорошо. Я повторяю, что ничего не скажу, тем более друзьям, Эмили обещает, что она тоже. Разумеется. После той сцены в пятницу смотреть в глаза Октаву неловко, но он больше не злится. Может, потому, что вчера вечером Эмили уговорила меня послать ему сообщение. Я написала: «Октав, мне очень жаль. Прости, когда-нибудь я тебе объясню, но пока, пожалуйста, ни о чем не спрашивай». Ночью он ответил: «Ничего, без проблем, поговорим, когда захочешь, а пока начинай уже есть. Я приготовил сурши, завтра принесу».

Сурши – это хорошо. Октав их сам придумал, это вроде эмпанадас, но с овощами. Он часто приносил сурши, когда мы с ним гуляли. Мы даже говорили «наши сурши», пока не поссорились.

Он и правда сделал сурши и протягивает мне пакет. В его улыбке нет и тени моей пятничной выходки, на глазах у меня выступают слезы, и он похлопывает меня по плечу. Неудивительно, что не решается обнять. Математику отменили, учитель заболел, и мы остались во дворе коллежа. Не сказала бы, что все рассосалось. Тому, например, явно неловко, что я здесь. Моя дебильная истерика, как он выразился в пятницу, его выбесила. Но он, кажется, понимает, что со мной случилось что-то нехорошее, и они все ко мне очень внимательны. Эмили ничего не сказала Тому, она мне обещала:

– Я сказала только, что у тебя случилось кое-что серьезное, а то, что было в пятницу, с Октавом не связано.

А Том вроде бы даже спросил ее, может ли он чем-нибудь помочь.

Сидя на траве, они обсуждают отменившийся урок математики. Я слышу их голоса, они как плотина между мной и остальным миром, легкое покрывало, под которым можно отдохнуть, но внезапно синее небо придавливает меня к траве, как мат. Мне больше невыносима солнечная погода, которая обнаруживает, как черно у меня внутри. Кто-то во дворе говорит, что я анорексичка. «Ходячий труп». Октав протягивает мне сурш. Я беру. Он мягкий, как будто наполнен водой. Я надавливаю, овощи вылезают, и Том хохочет. Я не хочу обижать Октава, но он и сам смеется. Говорит, что, вообще-то, сурши не могут ждать.

– Их едят горячими!

Я смотрю на него – того, кому показала худшую себя, и произношу ту самую фразу:

– Кое-что случилось.

Все замолкают. Они поняли, что я не о суршах. Эмили берет меня за руку и шепчет: «Давай». Я оглядываюсь, что убедиться, что к нам никто не подойдет, и тихо говорю:

– Раньше у меня была другая подруга, ее звали Жанна. А потом…

Лица друзей обращены ко мне.

– Когда мне было восемь, лучший друг моей мамы начал спать со мной, а теперь он спит с мамой и переезжает к нам.

Я рассказала. Теперь в курсе трое. В любой момент они могут кому-то сказать. Я сама решила пустить слух. Слухи – дело такое. Я сама так хочу. Я спасу Анну. Я расскажу. Я пообещала друзьям. Сначала они смутились, но быстро сориентировались. Предложили кучу вариантов. Рассказать их родителям, спрятать меня у них дома, пойти со мной к месье Друйону. Они настоящие друзья.

Уроки продолжаются, мы все садимся рядом в гробовом молчании. Кажется, будто мы все совершили непоправимое. В каком-то смысле так и есть. Мы совершили ощутимую дружбу, крепкую дружбу, дружбу до конца.

Октав прошептал: «Мне очень жаль», Том сказал: «Сволочь», а Эмили повторяла: «Полиция». Я сказала только: «Дайте мне время», а потом еще «мама» – когда я смогу. Они попросили меня заключить договор. Я не должна возвращаться домой, пока не расскажу. Я могу побыть у них, если рассказать не получается, но, если вернусь домой, никому не рассказав, они тут же сообщат в полицию.

– Сегодня мы не пустим тебя домой, – предупредил Октав.

На выходе из коллежа я должна позвонить маме, а они будут недалеко. Они пойдут со мной в парк и поддержат, когда я с ней поговорю.

29

В парк идти не приходится. Мама ждет меня у коллежа. Я оглядываюсь, но Монджо поблизости нет. Я иду к ней, она раскидывает руки, и я бросаюсь в ее объятия. Она говорит:

– Как дела, моя Лили? Я хотела сказать тебе: с Монджо все кончено, не переживай, будем снова вдвоем… хорошо?

Я оборачиваюсь, и его действительно нет. Зато на расстоянии нескольких шагов я вижу Эмили, которая кивает мне, будто говорит: давай. За ней Октав с пустым пакетом от суршей. У него чудесная улыбка, она будет меня ждать.

– Мама?

– Да, моя Лили.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Конечно, моя Лили, поговори со мной, расскажи мне. Пройдемся?

– Мне надо поговорить с тобой о Монджо.

Она отстраняет меня и смотрит мне в лицо.

– Я знаю, что ты его очень любишь, – говорит она, – но не волнуйся, он тебя не бросит.

Я снова ныряю в ее объятия.

– Лили, расскажи мне, расскажи сейчас. Между нами все кончено, из лучших друзей пары не получаются, но мы просто дадим друг другу время и снова станем друзьями. Он всегда будет с нами, он так сказал.

Я замираю. Не могу идти дальше, не рассказав. Сейчас нужно пройти последний рубеж. Нельзя висеть на одном месте и не двигаться. Нужно лезть вверх. Она заставляет меня сойти с тротуара, как будто чувствует во мне надлом. Мама и я – мы в одной связке. Дальше будет лучше. Дальше нам станет спокойно. Мы проходим карниз. Дальше. Это с ней я вернусь к скалолазанию, займусь альпинизмом, буду взбираться все выше. Это сейчас жизнь дает мне выбор. Пойти дальше или все потерять. Это просто карниз. Для меня – пара пустяков. Дальше будет небо.

Мы проходим мимо нашей машины, но не садимся, мама сжимает мое плечо, говорит:

– Пройдемся еще, ладно?

И прижимается лбом к моей голове. Мы идем, как будто у нас болит в одном и том же месте, голова к голове, плечом к плечу.

– Мама, мы с Монджо…

– Давай, Лили. Расскажи, что у тебя на сердце.

– Мама, ты помнишь Жанну?

Но слова не идут. Она повторяет, сильнее трется своим виском о мой:

– Лили, пожалуйста, расскажи мне, ну же. Тебе станет легче.

Она будто хочет залезть ко мне в голову, ее голова все сильнее давит мне на лоб, словно груз, который давит на мой секрет.

– Еще когда я была маленькой…

– Монджо – что? – говорит она спокойным голосом, слишком спокойным.

– Ты знаешь, что такое делать мурашки?

– Нет, Лили, как это?

– Это когда проводят по коже ногтями. А когда всей ладонью – это любовь. Если спереди – ласка. Если сзади – чувство.

Мы идем, машина осталась далеко позади. Теперь мама молчит, только говорит изредка:

– Рассказывай, Лили, говори дальше, что ты хотела сказать о Монджо?

А потом только слушает, как я рассказываю, обрывками, как могу. «Монджо меня», «твоя кровать на Сардинии», «мы с Монджо играли», «мы с Монджо на соревнованиях», «холодный душ», «запирал в раздевалке после закрытия клуба», «подсобка Монджо», «Монджо повесится», «палка кровь боль», «боюсь мышей», «Монджо любит», «Монджо не злодей», «мама, мы с Монджо должны были пожениться», «Монджо бесят мои месячные». Она останавливается. Хватает меня за плечи, трясет, смотрит прямо мне в глаза. Взгляд у нее такой ласковый, совсем не сердитый, как руки, которые меня трясут, она повторяет:

– Говори, Лили, расскажи мне, я с тобой.

Я замолкаю. Беру ее за руку, хочу пройтись еще. Она идет за мной. И в какой-то момент из меня рвется голос, кажется, это голос Анны, он слабый, но теперь, когда дело дошло до признания, звучит громче. Анна говорит:

– Я знаю, куда нужно пойти, мама, ты со мной?

Мама говорит «да». Она больше не задает вопросов. Мы вместе пойдем к ответу.

Я веду ее в полицейский участок: если я войду туда, мой мир может взорваться. «Мать, отец, приемная семья». «Я покончу с собой». «Если ты расскажешь». «Знаешь, что такое предательство? Знаешь, как поступают с предателями?»

Я поднимаюсь по ступенькам к дверям участка. Дежурный спрашивает:

– Вы по какому вопросу?

– Мы хотим подать заявление, – говорю я, чтобы помочь исчезающей Анне.

Я чувствую, как она летит надо мной, подол ее платья еще в грязи, но верх лазурно-голубой, как у принцессы из моего любимого мультика. Анна смотрит на меня и улыбается. Она отпустила мою руку, чтобы ее ледяное тело взлетело к солнцу. Пора расставаться. Она улетит в страну мертворожденных детей, она заслужила рай. А я на земле ее не забуду. Я по-прежнему буду защищать ее, а она – меня оберегать.

Мама испускает жуткий крик. У нее рвется живот. Она не поняла, что это умер ее нехороший ребенок. Грязный ребенок. Она не поняла, что его смерть – облегчение. Другой ее ребенок здесь, с ней, и все будет хорошо. Полицейский спрашивает маму, все ли в порядке. Я отвечаю за нее, что да.

– Не отпускай мою руку, мама. Всегда есть выход.

Это говорит уже не Анна, это я. Я думаю об Эмили, которая уверяла, что маму не посадят в тюрьму, об Октаве, который уверял, что Монджо наплел мне, будто покончит с собой, только чтобы я молчала. Мама мне верит. Мама никогда во мне не сомневается.

Я сжимаю ее руку один раз, по нашей азбуке Морзе, но она не отвечает. Я смотрю на ее профиль: рот приоткрыт, глаза запали и потемнели. Своей рукой я возвращаю ее к жизни. Мы не двинемся дальше, пока она не вернется ко мне. Сжимаю еще раз, но без толку. И все-таки мама, застывшая, заледеневшая, идет со мной. Женщина-полицейский спрашивает, по какому вопросу мы пришли. Я сжимаю мамину руку один раз. Она три раза сжимает мою. Я смотрю на нее, она вся в слезах, глаза большие, больше, чем когда-либо. Тишина. Мамин голос разрывает тишину, как звонок.

– Подать заявление, – говорит она и снова сжимает мою руку три раза.

Мы ждем в приемной. Она молчит. Смотрит на меня, потом – снова перед собой, чтобы спрятать от меня полные боли глаза. Мы прижимаемся друг к другу плечами. Потом опять висками. Две души объединились, чтобы одолеть зло. Она говорит: «Прости прости прости». Говорит: «Моя Лили, моя красавица, моя маленькая Лили». Говорит: «Любовь моя». Говорит: «Сокровище мое». Говорит: «Ох, Лили, ты еще такая маленькая. Прости, прости».

Ты не виновата мама, не виновата.

Она качает головой. Я прошу ее прекратить. Не надо качать головой, мама. Надо смотреть вперед. Тогда она кивает. Шок пройдет. Я не боюсь. Мама со мной.

– Устроим сегодня ужин на ковре?

Мама молчит. Я спрашиваю еще раз, и она отвечает:

– Конечно, Лили.

– Сегодня мы вдвоем, и мы свободны, – говорю я.

Мы делаем тш-ш, но наши ладони шевелятся, одна в другой, наши пальцы словно живые зверушки, которых надо защитить. Одно пожатие, три пожатия, как сигналы SOS. Save Our Souls, Save Our Ship, Send Out Succour[6]. Я уверена, что биение наших сердец слышно в Атланте. Вместе навсегда. Я и мама.

Послесловие

Каждая пятая девушка подвергается сексуализированному насилию. Согласно опросу Международной исследовательской компании IPSOS, результаты которого были опубликованы в октябре 2019 года, ежегодно во Франции 165 тысяч детей становятся жертвами изнасилования или сексуальных домогательств. Это насилие в чистом виде, но тема до сих пор остается табуированной. Вот почему эта честная и сильная книга для молодых людей должна существовать.

Роман Клэр Кастийон поднимает такую серьезную и, увы, распространенную проблему, как педофилия. Кастийон пишет невероятно правдиво, становясь на место ребенка, ставшего жертвой лучшего друга своей матери, педофила.

В ходе чтения я обнаруживала сходства со многими случаями, с которыми сталкивалась, работая в педопсихиатрической консультации и в Подростковом центре при больнице Кошен. Я узнавала подростков, которые не смогли или не сумели сказать о происходящем с ними раньше…

Думаю, если бы эта книга попала к ним в детстве, если бы они прочли историю Алисы, то, возможно, смогли бы понять, что с ними случилось, назвать невыразимое своими именами и признать, что их вины в случившемся нет. Тогда они смогли бы попросить о помощи намного раньше. И в более юном возрасте. Уверена, что, прочитав подобную книгу, они бы решились и сумели все рассказать!

Мы знаем также, что три четверти задокументированных случаев происходят внутри семьи. Раскрыть их тем труднее, что о таком не говорят, отчего окружение часто оказывается слепо. Оно не видит и/или не реагирует!

Думаю, эта книга пойдет обществу на пользу. Она должна стоять на видном месте в приемных всех педиатров, педопсихиатров, психологов и даже в парикмахерских, чтобы матери могли распознать признаки… И спасти своих детей. Всего лишь книга, но она может помочь спасти жизни.

Доктор Беатрис Галь, практикующая педопсихиатр, заведующая стационаром в Подростковом центре при парижской больнице Кошен под руководством профессора Мари Роз Моро.

* * *

Роман Клэр Кастийон «В связке», написанный от первого лица девочки, пережившей сексуализированное насилие в детстве, пронзительный, острый как нож и такой необходимый для широкого круга читателей.

Тема сексуализированного насилия в последние годы стала звучать чаще в профессиональном сообществе. Появляются профилактические лекции в школах, обучающие семинары для специалистов, но их до сих пор недостаточно, чтобы решать эту проблему более масштабно. Я рада, что в России существуют психолого-медико-социальные центры, которые работают с этой темой. Чем больше психологов будут владеть умением работы с тяжелой травмой, которую пережил ребенок, тем меньше будет последствий во взрослой жизни у личности.

Эта книга очень важна и нужна, она может дать разрешение начать разговор о том, что с ними происходит, тем детям, которые сейчас находятся в беде и испытывают ложное чувство вины за происходящее с ними. Ребенок, переживший насилие, всегда берет ответственность на себя за случившееся. Ощущение стигмы, страха, смешанное чувство отвращения, боли и вины за получение в том числе и удовольствия при растлении заставляет детей молчать и продолжать оставаться в этом аду. Дети очень уязвимы и легко поддаются манипуляциям и запугиванию. Первый и очень важный шаг, и он в книге звучит – признать, что ребенок не несет ответственности за все эти сложные чувства, вся ответственность полностью лежит на том, кто совершает над ним насилие.

Сексуализированное насилие – это непосредственное вторжение в телесные границы, и это увязывается в опыте, так как очень тесно касается человека: сочетание личностного аспекта насилия и вторжения в тело, страх или опасность этого при сексуализированном насилии проживаются особенно глубоко.

Травма насилия влияет на всю психическую структуру человека и приводит к параличу обычного функционирования адаптивных и защитных механизмов. Отсюда возникают разнообразные симптомы, такие как острые посттравматические стрессовые расстройства, диссоциация, деперсонализация, дереализация, расстройства пищевого поведения и другие. В книге показано, как героиня переживает диссоциацию и деперсонализацию: она чувствует, будто это происходит не с ней, смотрит на все происходящее со стороны.

Работая с темой сексуализированного насилия над детьми больше двадцати лет, я убедилась, что эта проблема решаема и человеку можно помочь. Пока мы живы, мы можем все исправить и жить полноценно. Одно небольшое дополнение – если рядом есть заботливый взрослый и компетентный специалист.

Насырова Эльза Фаридовна, клинический психолог, психотерапевт. Доцент центра фундаментальной и консультативной персонологии НИУ ВШЭ

Примечания

1

Пьер Сулаж (1919–2022) – французский художник-абстракционист, один из ведущих представителей ташизма, знаменитый своими картинами, выполненными черным цветом. Сулаж придумал для своей манеры термин «сверхчерный» (outrenoir) – за пределами черного, чернее черного. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Цыплятами во Франции называют юных спортсменов младше одиннадцати лет.

3

Отрывок из песни приведен в переводе студии озвучки «Сонотэк», 2009 год.

4

Французское слово «облегчение» (soulagement) и фамилия художника Сулажа (Soulages) – однокоренные.

5

Имеется в виду аэропорт Париж – Шарль-де-Голль.

6

Спасите наши души, спасите наше судно, пришлите помощь (англ.).

Content

Клэр Кастийон
В связке

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Послесловие

Примечания