Сборник

Удивительные истории о котах

© Авторы, 2019

© Е. Полянина, составление, 2019

© Ева Эллер, обложка, ил., 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Наталья Щерба

Тигренок и ключик

На книжных полках вновь случилась драка.

Плюшевая обезьянка и глиняный крокодил-пепельница опять сцепились друг с другом. Вскоре к побоищу подключились остальные жители комнаты: мягкие игрушки и статуэтки, железные роботы и пластмассовые куклы на длинных ножках, даже мелочь из киндер-сюрпризов – все они полезли растаскивать драчунов. В результате с полки упала статуэтка феи и надломила крыло.

Фея зарыдала в полный голос, и те игрушки, что подремывали, проснулись окончательно и стали спрашивать друг у друга, что случилось.

Тигренок давно не спал. Он был заводной и поэтому любил двигаться больше других. Вначале он помог фее приладить крыло на место, а после – подняться по маленькой веревочной лестнице на ту самую книжную полку, где случилось несчастье. Обезьянка и крокодил-пепельница в суматохе улизнули, так что найти и отчитать этих забияк не представлялось возможным. Взволнованные матрешки с самой-самой верхней полки, где вообще не было никаких книжек, осуждающе покачивали головами в платочках. Рядом с ними шипели и свистяще ругались новогодние игрушки из старой помятой коробки: им до следующего декабря еще полгода спать, а их так неожиданно разбудили!

Но вскоре жители полок успокоились и занялись привычными делами, – вон, какая красивая звездная ночь за окном. А до утра, когда начнется время людей и игрушки будут притворяться неживыми, еще очень много времени. Краем глаза Тигренок заметил, что в старинных часах на стене зажегся в узком окошке свет – значит, его подружка-кукушка проснулась и можно идти к ней пить чай с шоколадными конфетами.

Вот тогда Тигренок и обнаружил, что у него пропал ключик.

Кыш был идеальным черным котом. Он жил на крыше, носил красную бандану и круглую золотую серьгу в правом ухе. А еще он курил большую курительную трубку. Маленький заводной тигренок восхищался своим уличным другом и даже немножко боялся его, потому что Кыш был невероятно умным котом и многое знал о жизни. Он часто говаривал, что свое имя получил неспроста, а в результате тяжкого социального противостояния котов и людей. Кыш любил одиночество, поэтому Тигренок заходил к нему нечасто, только при крайних обстоятельствах.

Вот и сейчас, перейдя по балконному бортику и вскарабкавшись по шаткой водосточной трубе на самый верх, он знал, что увидит друга лежащим на парапете – кот любит выкурить в хорошую звездную ночь свою длинную, почти в его рост, трубку.

– Скажи, Кыш… – опасливо начал Тигренок. – А не бывало у тебя такого, ну… чтобы ты терял часть самого себя?

Кот на это хмыкнул и пустил красивое дымное кольцо в чернильную высь.

– Нельзя потерять часть себя, – назидательно произнес он. – Можно потерять лицо, посеять имя или расстаться с умом. И все равно ты останешься цельным.

– Может, у вас, уличных котов, немного иначе, – печально вздохнул Тигренок. – А вот с игрушками такое случается.

– Пусть я уличный кот, зато свободен, – неожиданно сказал Кыш. А подумав, добавил: – У меня нет теплого дома, зато я не игрушка.

Тигренок не обиделся на него за эти слова. Что-то было в них правильное и беспощадное, а такие вещи наш герой любил, потому что он был пусть игрушечным, но все же тигром, а не, скажем, матрешкой или пепельницей.

– Такое дело… – начал развивать мысль Тигренок. – Короче, я потерял ключик. От себя.

– Ключик? – Кыш так удивился, что опустил трубку. Тигренок видел его глаза – большие и желтые, блестевшие в полутьме, словно два живых факела.

– Это в каком аспекте? – жадно поинтересовался кот. Он был весьма охоч до философских дискуссий, но, видать, не ожидал, что Тигренок также разделял его пристрастие.

Вместо ответа Тигренок повернулся и показал коту спину – там зияла черная прорезь.

– А-а, – глубокомысленно протянул кот, и взор желтых факелов несколько угас. – Это меняет дело… Видишь ли, – продолжил он мгновение спустя. – У тебя серьезная проблема.

– Правда?! – испугался Тигренок. – Я так и знал…

– Ну посуди сам, – кот опять попыхтел трубкой. – Если ты потерял ключик от самого себя, то когда-нибудь, если ты выйдешь из себя, не сможешь вернуться.

– Да, наверное, так и будет, – печально кивнул Тигренок. – Но хуже всего – я не могу завестись. А я люблю заводиться – можно громко рычать и скакать по полкам даже в дневное время, когда все остальные предпочитают молчать и спать.

– В таком случае, мой маленький «рыкливый» друг, нам следует как можно скорее найти твой ключик.

Кот поправил сбившуюся на ухо бандану – ярко блеснула, отразив блик фонаря на улице, золотая серьга – и встал на все четыре лапы.

– Где ты был вчера? – деловито спросил он друга.

Тигренок подумал.

– У Кукушки. Я всегда с ней пью чай с шоколадными конфетами.

– Тогда пошли к ней. – Кот потянулся, поднял хвост трубой, и они затрусили вместе с Тигренком по парапету.

Кукушка так удивилась их появлению, что даже попыталась взлететь, хотя была деревянная – от клюва до кончика хвоста.

Кыш целиком в ее домик не влез, но из вежливости засунул в дверь голову, а задними ногами довольно успешно балансировал на дверце шкафа.

Выслушав про неприятность Тигренка, Кукушка тут же дала им совет.

– Надо спросить у Мыши, – сказала она, опасливо косясь на Кыша. Кот изо всех сил старался казаться добродушным. Хотя это весьма непросто, когда в гостях одна голова.

– Я думал, что оставил ключик у тебя, – опечалился Тигренок.

– Нет-нет, я только что убирала в домике. – Кукушка махнула крылом, задев усы Кыша. Она тут же сконфузилась и еще быстрее продолжила: – Твой ключ, Тигренок, скорей всего, упал на пол. А хозяйка пола и подполья у нас Мышь. Правда, она очень злая и недружелюбная… И ни с кем не дружит. Все, что потерялось или плохо лежит, – можно найти у нее.

– Ну что ж, Мышь я возьму на себя, – ухмыльнулся Кыш и, попрощавшись с Кукушкой, с облегчением выскользнул наружу.

– Не понимаю, как можно жить в таких маленьких домиках, – сообщил он Тигренку. – Как люди вообще живут в квартирах, когда в их распоряжении целая крыша, а над ней – огромный небосвод… и никакого тебе потолка.

Тигренок был согласен, хотя, на его взгляд, крыша имела серьезный недостаток – там дуло, и мог пойти дождь, из-за которого он лично тут же бы заржавел.

Мышь обитала в правом нижнем углу комнаты, прямо за стойкой для телевизора. В ее норе было много всякого хлама: старого тряпья, засохших огрызков яблок, гвоздей и кусков кабеля, рваной бумаги – и даже целая коллекция перламутровых пуговиц.

– Чего пожаловали? – буркнула Мышь, лишь завидев гостей.

Кыш ее не испугал, наоборот, она с деловитым интересом разглядывала его усатую морду в бандане.

– Настоящая? – полюбопытствовала Мышь, тут же оценив золотую серьгу.

– От прабабушки, – мигом отозвался Кыш. – Но я подарю ее вам, любезная Мышь, если вы отдадите моему другу его ключик.

Тигренок кивнул и показал пустую щель в своей игрушечной спине.

– У меня есть ключи. – Мышь жадно блеснула глазами, косясь на серьгу Кыша. – Пусть выбирает любой.

Порывшись в каких-то старых тряпках, Мышь извлекла на свет целую связку блестящих, отполированных ключей. Был здесь и ключ от шкафа, и ключ от комода, и ключ от тумбочки, и много игрушечных пластмассовых ключиков, и даже чей-то ключ от входной двери.

– Моего нет, – внимательно рассмотрев все экземпляры, вздохнул Тигренок.

– Примерь все, вдруг какой-нибудь подойдет? – посоветовала Мышь.

Это была здравая мысль. Даже Кыш, усевшись на задние лапы, с любопытством вытянул шею.

Но ни один из ключей не желал подходить. А самый здоровый – от шкафа – даже застрял, и Кышу пришлось вытаскивать его из прорези зубами.

– Выходит, нельзя открыть себя заново чужим ключом, – произнес он. – Или завести, как в твоем случае, – обратился он к Тигренку.

– Скорее всего, – согласился друг.

Мышь от расстройства надула щеки. Кажется, она что-то обдумывала.

Проницательный Кыш сразу это подметил.

– Вы хотите нам еще что-то сказать, любезная Мышь? – прищурив желтые глаза, произнес он.

– Да-да, – ответила Мышь. – Но эта информация будет вам дорого стоить.

– Просто за слова серьгу не дам, – мгновенно отозвался Кыш.

– Тогда бандану, – мигом среагировала Мышь, которая умела да и любила торговаться.

– По лапам. – Кыш торговаться не любил, но тоже умел.

Красный платок перекочевал на голову Мыши, отчего вид у нее стал таинственный и залихватский.

– А теперь слушайте, – торжественно изрекла Мышь. – Несколько часов назад плюшевая обезьянка что-то нашла на полу… А после, когда она прыгала на самый верх шкафа, случайно уронила находку прямо на пепельницу-крокодила. Именно из-за этого они и подрались.

– Но как же их найти? – расстроился Тигренок. – Они вряд ли вылезут, потому что на них все игрушки злятся за устроенный бардак.

– Советую спросить у елочных новогодних игрушек. – Мышь достала маленькое зеркальце и, поглядевшись в него, поправила бандану. Кыш это увидел и недовольно поморщился. – Их разбудили, – добавила она. – Поэтому они сейчас бодрствуют и наблюдают за всеми со скуки.

Забравшись с помощью друга кота на самую верхнюю книжную полку, Тигренок тут же обратился к старой пыльной коробке, из-под которой выглядывали рассерженные елочные игрушки. Но оказалось, что никто из них ничего не видел. Когда произошел конфликт, они еще спали.

– Смотрите! – вдруг выкрикнула маленькая стеклянная Снегурочка. – Что это тащит на спине плюшевая обезьянка?

Кыш не стал медлить: изогнувшись, он совершил небывалый прыжок вниз и тут же прижал лапой убегающую обезьянку.

– Я ничего не сделала! – сразу заверещала она.

– Тогда почему ты убегаешь? – деловито мяукнул Кыш. – Кто ничего не сделал, обычно стоит на месте и никуда не движется.

– Я хочу перепрятать одну вещь! – возразила обезьянка. – Чтобы крокодил не отобрал.

Тут уже подоспел Тигренок – спуск по веревочной лестнице занял у него немного времени.

– Вот он! – радостно воскликнул Тигренок. – Мой ключик!

В руках у обезьянки действительно был его ключик – крошечный, металлический, родной.

– Это мой! – снова заверещала обезьянка. – Я его нашла!

– Но он тебе не подходит, – возразил Кыш.

– Все равно! – не уступала обезьянка. – Нечего было терять!

Кыш вздохнул и отцепил от уха золотую серьгу.

Обмен произошел мгновенно: забыв о ключике, наглая обезьянка радостно примеряла серьгу – золото каждому по душе. Друзья тут же оставили ее. Тем более к вредине уже подбирались с разных сторон Мышь в красной бандане и крокодил-пепельница.

Тигренок от радости сразу завелся и заскакал на месте. Но через некоторое время он остановился и обеспокоенно произнес:

– Послушай, Кыш! Ты ведь потерял из-за меня и серьгу, и бандану! – и Тигренок тут же расстроился.

– Не переживай, – поспешил заверить его черный кот. – У меня есть много серег и новых платков.

Тогда Тигренок горячо поблагодарил друга за помощь и решил пойти в гости к Кукушке и рассказать всю эту необыкновенную историю. А Кыш, попрощавшись с ним, тут же поспешил на крышу: он любил перед самым рассветом выкурить трубочку-другую.

У него не было больше ни новой золотой серьги, ни еще одной банданы. Но разве это так важно, когда ты помог другу найти часть себя?

И, довольный этой мыслью, черный кот не спеша набил табаком свою трубку и закурил.

Котам, с ключом в зубах, не доверяйте

Вовка – мой настоящий, самый лучший друг.

Мы с ним очень непохожие: я сам по себе тихий, даже застенчивый. Хотя нет, осторожный. А Вовка, наоборот, отчаянный и бесшабашный, «сорвиголова», как говорит его мама. Мы учимся в параллельных классах и даже в спортивные секции ходим разные: Вовка – на бокс, а я – на шахматы (так папа мой захотел).

Но у нас есть общее дело: гулять по разным улицам и переулкам, пустырям и свалкам, воображая, что мы путешественники, или исследователи, или даже великие первооткрыватели – покорители новых неразгаданных миров.

Эх…

А ведь все началось два года назад, с Кривой улицы. Да, именно в тот день случилось то, что перевернуло нашу беззаботную радостную жизнь с ног на голову…

Мы с Вовкой, привлеченные необычным и смешным названием улицы, свернули в тихий зеленый переулок, но ничего особенного не встретили: малыши, возящиеся в песочницах, шепчущиеся бабки на лавочках, несколько мальчишек на велосипедах…

– А пошли отсюда, – разочарованно протянул Вовка, и я уже было согласился, как увидел кота.

Черный, довольно крупный кот вырулил из первого подъезда пятиэтажки, воровато оглядываясь по сторонам, держа в зубах что-то темное и блестящее. Увидев нас с Вовкой, он замер. Я шикнул на котяру, и тот, уронив ношу, жалобно мяукнул и скрылся в кустах. На меня никто не обращал внимания, и я поднял с земли загадочный предмет.

Это был ключ. Длинный, потемневший от времени железный ключ с красивыми, узорчатыми зубцами на бородке.

– Ух ты, – восхитился за моей спиною Вовка, – классная вещь! Кажись, старинный какой-то.

– Интересно, чей он? – Я задумчиво покрутил ключ в руке.

Между тем погода начала быстро портиться. Даже очень быстро. Ветер усилился, небо набухло и почернело, нависнув над городом темным стадом туч.

Двор стремительно опустел.

– Слушай, – жарко зашептал мне в ухо Вовка, оглядываясь, – если есть ключ, значит, есть и дверь, – он усмехнулся. – Кот из этого подъезда вышел, верно? А ключ непростой, явно не от квартиры… Может, заглянем в подвал, а?

Я поежился. Идея, конечно, хорошая, но сулит некоторые неприятности: в прошлом году мы забрались в подвал родной девятиэтажки и встретили дворника дядю Мишу, как раз закрывающего свои метлы-ведра. Ух, и попало нам тогда от родителей!

Но ключ приятно тяжелел в моей руке, маня и завлекая, обещая удивительные сюрпризы. А ветер, распаляясь, дул все сильнее, тучи пыжились, будто от злости, и наконец прорвались первыми гневными каплями, не оставив нам выбора.

– Бежим туда. – Витька схватил меня за руку, и мы прыгнули в черное нутро незнакомого подъезда, откуда вышел странный кот, имевший тягу к ключам.

Теперь, по прошествии двух лет, мне казалось странным обстоятельство, что я совсем не придал значения тому, что кот нес в зубах не колбасу, не кусок мяса или, скажем, дохлую мышь, а именно железный ключ.

Дверь в подвал была приоткрыта, оттуда шел слабый электрический свет, и Вовка решительно ступил на узкую лестницу, ведущую вниз. Я, не без опаски, последовал за ним, и вскоре мы очутились в тесном, плохо освещенном полуподвальном коридоре с низким сводчатым потолком.

– Ух ты, как в старинном погребе, – восхитился Вовка.

– Откуда ты знаешь, какой с виду старинный погреб? – поддел я друга, но в душе был с ним согласен: замечательный подвал – жуткий, мрачный, таинственный.

Вдоль стен тянулись обитые железными полосами двери – «камеры пыток», как окрестил их Вовка, а на полу были настелены ровные желто-серые доски – «корабельная палуба!» – восхитился я. И мы пошли по коридору, скрипя дощатыми половицами, пробуя дверные ручки, но все двери были закрыты.

– Давай испытывать твой ключ, – предложил Вовка и протянул руку.

Но я отстранил его и сам вставил ключ в первую замочную скважину. Вернее, попытался, ибо ключ не подошел. И тут только мне пришла мысль, что, возможно, мы вторгаемся в чужую собственность, а это чревато всякими неприятностями. Я сказал об этом Вовке.

– Ты что! – возмутился он. – Мы же только заглянем, и все! А ключ оставим в скважине замка. Да нам еще спасибо скажут за это!

Ключ подошел к самой последней двери. Он легко проник в замочную скважину, повернулся два раза, и дверь с легким щелчком открылась.

А вот этого мы никак не ожидали: перед нами дрожала серая дымовая завеса.

Сначала мы подумали, что начался пожар, но вот какая штука: туман клубился и извивался, словно состоял из сотни маленьких тучек, вздумавших побегать друг за другом, но ни на сантиметр не переступал порога загадочного помещения. А еще оттуда тянуло сыростью и плесенью.

– Как ты думаешь, что это? – спросил я дрожащим голосом. Честно говоря, я же не был таким смелым, как Вовка, а увидев подобное, совершенно непонятное, порядком струсил.

Но Вовка всегда был очень храбрым, это точно… И сейчас, лишь чуть-чуть помедлив, он быстро погрузил руку в туман и тут же отдернул. Ничего страшного не произошло. Тогда Вовка решительно погрузил две руки.

– Там холоднее, в тумане, – изрек он с видом настоящего исследователя, – будто в холодный кисель окунаешься.

– Идем домой, – струсил я окончательно, – это мне не нравится.

– Нет, – решительно заявил Вовка, – я хочу узнать, что за туманом.

И шагнул в серую мглу.

Знаете, я, конечно, боязливый и осторожный, но оставить друга одного в неизвестном месте… Поэтому, крепко зажмурившись и зажав рукой нос, я ринулся вслед за Вовкой.

Ощущение было такое, будто я нырнул в густой суп или манную кашу, но разобраться не успел, ибо сразу выскочил – туман длился не более полутора метров, а может, и меньше.

Закрытые веки резко обожгло огнем. После леденящего тумана данное обстоятельство вызвало чуть ли не состояние шока. Мне понадобилось некоторое время, чтобы попытаться открыть глаза, и все равно они слезились. Место, куда я попал, было необыкновенным: узкий и длинный коридор, и вроде какой-то кривой, где стены, потолок и пол были сплошь укрыты зеркалами. Странный голубоватый свет, шедший неизвестно откуда, отражался в их бессчетном количестве, и создавалось впечатление, будто здесь находится добрая сотня включенных электрических ламп.

Дым позади исчез. Вместо него было ровное гладкое зеркало. Однако, когда я тронул его рукой, оно с легкостью поддалось, приоткрывая туманную «штору». Я облегченно вздохнул, – хоть с этим все было в порядке, но…

Вовки нигде не было. Разувшись, чтобы обозначить кроссовками место, откуда вышел, я двинулся вперед по коридору, по левой стороне. Пол мягко пружинил под ногами, глаза привыкали к необычному свечению.

Зеркала, зеркала, зеркала… Странно, но сам коридор как-то странно загибался вправо, как будто по кругу, и я не очень удивился, увидев вскоре свои синие кроссовки, темнеющие на зеркальном полу. Я пришел обратно, но Вовку-то я не встретил! И еще, передо мной клубилась туманная завеса – выход наружу… Кто-то открыл ее? Вовка?

И вдруг из тумана вынырнул кот. Тот самый черный кот, которого я спугнул на улице. Не обращая на меня никакого внимания, он, коротко мяукнув, затрусил по коридору и направился так же, как и я, в левую сторону. Я так удивился появлению черного кота, что даже на мгновение позабыл про Вовку. Поэтому, увидев друга, показавшегося с левой стороны, где уже исчез кот, я очень обрадовался.

Но Вовка почему-то двигался спиной вперед, пятясь как-то по-кошачьи – пружинистыми шагами.

– Вовка, представляешь, сюда тот самый черный кот пришел! Проник через туман…

Вовка ничего не ответил, быстро продолжая пятиться, промелькнул возле меня и исчез за поворотом в правой стороне. Я только успел заметить, что глаза его были закрыты.

И тут меня начала бить крупная дрожь, как будто я погрузился в ведро со льдом по самую макушку. Потому что было очень страшно видеть друга в таком непонятном состоянии. Что с ним происходит?

Не успел я как следует ужаснуться, как мимо меня прошмыгнул кот с чрезвычайно довольной мордой: животное, подняв передние лапы, двигалось на задних, совсем по-человечьи, в противоположную Вовке сторону.

Мимо меня опять пронесся Вовка, и двигался он, хоть и спиной, но намного быстрее, чем в первый раз. С другой стороны, описывая такие же круги, как и Вовка, стрелой промелькнул, раскинув лапы, кот, как будто пролетел, подхваченный порывом ветра…

Я застыл. Будто врос в проклятый зеркальный пол и совершенно не знал, что предпринять…

И тут началась полная катавасия: Вовка задвигался так быстро, что расслоился на тысячи одинаковых Вовок, как будто бегущих друг за другом тесной шеренгой, но то же самое происходило и с котом, только летел он в другую сторону. Вовки и черные коты так быстро замелькали, что перемешались во что-то пестрое и неразборчивое, перед глазами у меня все поплыло, и я осел вниз.

…Над ухом жалобно мяукнули.

Я открыл глаза и встретился с зелеными кошачьими глазищами, совершенно одурманенными. Рядом, стоя на коленках, тряс головой Вовка.

– Вовка, ты жив? – обрадовался я чрезвычайно.

Вовка перестал трясти головой, поднялся и вдруг резко схватил кота за шкирку и кинул его за туманную завесу. И еще крикнул зло вдогонку:

– Пшел вон!

– За что ты его так? – удивился я.

Вовка пожевал губами, почесал нос, подумал и обратился ко мне:

– Шел бы ты домой, мальчик.

И мяукнул – очень натурально.

Я обомлел.

– Ты чего?! – перепугался я не на шутку, подумав, не повредился ли Вовка головой от этих чудных гонок.

Вовка еще пожевал губами, повертел головой, поразминал пальцы, зачем-то потрогал свои уши и произнес:

– Кто?

– Мишка…

– Шел бы ты домой, Мишка.

Но я уже все понял и сильно запереживал.

– Вов, ты только не волнуйся… Сейчас мы выйдем из этого проклятого места, пойдем к врачу… или нет, к твоей маме.

Вовка опять пожевал губами (это начало меня раздражать) и согласился:

– Можно к маме. Пойдем.

Дождь на улице закончился, но уже порядком стемнело. Дома волнуются небось…

Кота нигде не было.

– Ой, а где же ключ? – спохватился я. – Мы его в скважине оставили!

– Забудь! – отмахнулся Вовка. – Это теперь не наша забота.

– Но все же… – начал было я, но Вовка перебил меня:

– Послушай… Мишка… ты не мог бы меня домой отвести, что-то я совсем плох, – он потер виски и вдруг, пошатнувшись, начал медленно оседать на асфальт. Я быстро ухватил его под локоть и побрел вместе с ним к нашему двору.

– Отвык, отвык, да, отвык… – повторял Вовка как заведенный, и я все больше беспокоился за его здоровье.

Провел я его, как сейчас помню, до самой квартиры, позвонил в дверь, поговорил со встревоженной мамой, сразу определившей, что Вовка болен и имеет высокую температуру, выслушал речь о том, что «кто же гуляет под таким дождем?!», и ушел, так и не дождавшись от Вовки хотя бы «пока»…

…Вовка перестал общаться со мной, даже избегал меня, не отвечал на телефонные звонки. Сначала меня это беспокоило, но потом я узнал, что у лучшего друга все хорошо: в классе он стал первым учеником, выиграл олимпиаду по физике, у него появились новые друзья, и даже, по слухам, он начал встречаться с девчонкой Олей из соседнего двора.

Но что-то меня беспокоило. По ночам мне часто снился черный кот. Он протягивал ко мне мохнатые лапы и просил принести ему молока или хотя бы рыбку…

Вовка встретил меня хмуро. Увидев, что я собираюсь войти, он даже собирался закрыть дверь, но я оказался быстрее и успел поставить ногу:

– Надо поговорить.

– Ладно, заходи. – Вовка повернулся спиной и побрел по коридору.

В комнате, когда-то такой мне знакомой, все переменилось. Начать хотя бы с того, что исчезли боксерские перчатки, висевшие над кроватью, и большая карта мира во всю стену. Мы так часто с Вовкой мечтали, как объедем вместе весь земной шар, – не забудем на своем пути ни одной страны, ни одного уголочка планеты, даже самого неисследованного…

– Ты боксом еще занимаешься? – осторожно спросил я, приметив, что на книжных полках прибавилось книг, и преимущественно учебников, что для Вовки вообще не характерно!

Вовка резко повернулся, вперившись в меня долгим испытующим взглядом: темно-карие глаза его, казалось, хотели прожечь во мне дырку.

– Чего надо, собственно? – спросил он незнакомым голосом.

Вглядываясь в темные зрачки его глаз, я вдруг понял, ощутил, почувствовал, что передо мной не Вовка. Это был чужой взгляд, абсолютно чужой.

– Я не твой друг Вовка, – как будто подтверждая, сказал он, и я ему сразу поверил.

А дальше я услышал совершенно невероятную историю. Что когда-то этого мальчишку, который сейчас стал Вовкой, звали Игорем, и он тоже встретил черного кота с ключом в зубах. И кот сам повел его за собой в подвал, мальчишка тоже проник через туман и совершил… превращение. Стал котом, а кот – Игорем. Три года ушло на то, чтобы понять, что надо отдать кому-то ключ, чтобы превратиться обратно в мальчишку. Но попытки были неудачными: выбранные котом «жертвы» не хотели лезть в подвал, как он ни пытался их завлечь, а раз даже унесли ключ с собой, и ему пришлось полгода караулить одну квартиру, прежде чем вернуть себе ключ… И тут неожиданно такое счастье: мы сами полезли в подвал.

– А где же… Вовка? – прошептал я, хотя и так уже догадался.

«Вовка» вздохнул.

– Он уже не сможет превратиться в меня… то есть в себя. Я сразу попробовал. Тот, кто стал мною, объяснил мне, что обратного превращения не происходит. И даже предложил побегать в противоположную сторону зеркального коридора. Почему-то ускорение для превращения происходит, если бежать именно так: человек в левую, а кот – в правую сторону.

– Послушай… а если бы я тоже пошел в правую сторону? – ужаснулся я.

Мы помолчали, думая о своем.

– А родители, что, ничего не заметили? – подумал я вслух.

– Заметили, – невесело усмехнулся «Вовка», – но списали всё на переходный возраст.

– Так надо же выручать Вовку! – сказал я решительно. – Ты должен вернуться туда…

– И опять стать котом? Копаться в мусорных баках? Нет уж! – Вовкины глаза сузились. – Кроме того, я же тебе говорил, обратное превращение невозможно. Дело тут в замедлении времени, я прочитал в учебнике по физике…

– В чем дело? – Физика не была моей сильной стороной.

– Есть такая штука – замедление времени, – терпеливо начал объяснять «Вовка». – Когда у одного (в нашем случае человека) время замедляется, а у другого (в нашем случае кота) убыстряется. Один видит, что у другого время течет быстрее, а другой, наоборот, наблюдает, что у первого время течет медленнее…

– Ну и?

– Я специально изучал этот вопрос, – сказал «Вовка», – то пространство само как часы: свет отражается от одного зеркала к другому за равный промежуток времени… ты знаешь, мне кажется, в этом зеркальном коридоре время остановлено или, вернее, замедлено.

– Но как же такое возможно?

– В том-то и дело, что невозможно, – глубокомысленно изрек ненастоящий Вовка, но сделал это совсем как настоящий…

– Понимаешь, – продолжил он, – в зеркальном коридоре как бы сдвигается ощущение реальности, то есть тебе казалось, что движутся кот и мальчишка, а на самом деле двигался сам коридор.

– Но я-то никуда не двигался?

«Вовка» окинул меня оценивающим взглядом.

– Ты уверен? – спросил он.

Конечно, я уже сомневался. А еще подумал, что буду больше времени уделять физике.

– Ну а обратно-то поменять их местами можно? – с надеждой спросил я.

– Нет. Время прошло, обратно его не вернешь. Его можно только замедлить или растянуть… – «Вовка» поднял брови, мол, как же ты не понимаешь? – Это, брат, теория относительности, – он многозначительно поднял вверх указательный палец. – Парадокс времени.

– Угу. – Я почти ничего не понял, и от этого мне стало еще тоскливее.

– Я думаю, – «Вовка» отвел глаза, – есть только один выход: ты должен привести какого-нибудь другого мальчишку и тем самым… э-э… спасти своего друга.

Я подавленно молчал.

– И еще… По-моему, превращение можно совершить лишь тогда, когда идет дождь или перед дождем… Наверное, это связано с тем, что атмосфера сильно разряжается, большая влажность, много озона выделяется…

…Гроза была страшной. А я бежал и бежал к знакомому переулку, громко шлепая по хлюпающим, бурлящим лужам, стараясь заглушить удары собственного сердца.

Увидел его сразу: мокрый жалкий комочек из черной слипшейся шерсти дрожал в подъезде возле негреющей батареи. Я встретился глазами с затравленным, безнадежным взглядом, как мне казалось, совсем человечьим…

Глубоко вздохнул, поднял взмокшего кота на руки, выдрал у него из зубов ключ и шагнул вместе с ним в подъезд.

Я знал, что надо сделать, и иначе поступить не мог. Старался не думать, что теперь придется добывать еду в мусорных баках…

– …Вот это подвальчик забабахали, да?! – восхитился рядом Вовка.

Я очнулся – из ушей будто вытащили вату. Огляделся.

Э, да мы же еще в подвале, – вон, моя рука держит ключ… Я только что вставил его в скважину и даже успел раз повернуть… Так это что, мне привиделось?

– Ну что же ты, давай, – поторопил меня Вовка, блестя глазами от любопытства.

– Не подходит, – сказал я ровным голосом, – и тут не подходит… застрял.

– Черт, – расстроился Вовка, – а я так надеялся… А ну-ка еще попробуй.

Я сделал вид, что стараюсь с усилием повернуть ключ, а потом резко вырвал его из скважины.

– Дай я, – протянул к нему руку Вовка, но я приложил палец к губам:

– Ш-ш… Слышишь, идет кто-то?!

Вовка замер.

– Надо выбираться, – я взял его за руку и решительно потащил к выходу.

Дождь уже прошел, посвежело, и в воздухе разлился густой аромат душистого теплого вечера.

Я размахнулся и закинул ключ далеко в кусты.

– Зачем?! – воскликнул Вовка, с тоскою проследив за его полетом.

Мне показалось, что в кустах мелькнула чья-то черная тень.

Кот?!

– Идем домой, волнуются небось…

– Ага, – легко согласился Вовка, – слушай, Мишка, а ты знаешь Ольку с соседнего двора? Симпатичная такая девчонка…

И мы, не торопясь, пошли по улице, все больше удаляясь от странного дома.

Я, конечно, думал, что ж это было: галлюцинация? Или время убыстрилось надолго, прокрутив мне картинку будущего, – что-то вроде предупреждения?

– Погоди, – я остановился и бегом бросился назад, к кустам.

– Послушай, кот! Пушок, Кузька, э, Игорь, ты приходи ко мне жить. – Я назвал адрес. – Блюдце молока у меня всегда найдется… Хорошо?

Кусты ответили молчанием.

– Эй, ты что там? – Вовка удивленно топтался на месте, и я бегом бросился к нему.

И мы пошли домой.

Из кустов, ломая ветки, выскочил крупный черный кот с большим ключом в зубах и, воровато оглядываясь, быстро затрусил к подъезду.

Алексей Березин

Котик как явление в личной жизни

Женька расстроена. Непонятно, где теперь порядочная девушка должна искать нормального мужика. Такого, который будет и по дому работать, и Женьку уважать. Женьке всего двадцать пять, а жизнь ее уже юдоль скорбей и печалей, и каждый встречный норовит добавить немножко печали от себя лично.

Вот, к примеру, Вовка. Казалось бы, мужчина порядочный, очки даже носит, сам умеет гладить брюки. Мечта, а не мужчина, хоть сейчас на выставку достижений народного хозяйства. Она думала, у них все хорошо, даже немножко влюбилась, и еще велосипед купила, чтобы летом ездить вдвоем в Михайловку. Никто не предупредил Женьку, что нельзя влюбляться в мужчину, если у него очки и стрелки на брюках. Оказалось, такие экземпляры самые опасные, ты его любишь-любишь, лепишь ему вареники на день рождения, а потом он однажды звонит и признается в любви.

– Понимаешь, – говорит, – я влюбился, зай.

И ты ему такая:

– Ой, я тоже в тебя влюбилась!

И вот тут оказывается, что влюбился он в какую-то Людку, а признается в этом тебе. Что за Людка такая, неизвестно. Ясно только, что дура, и рожа у нее козья. Будьте счастливы, уроды, вы нашли друг друга.

Женька трубку бросила и ушла на балкон курить. Господи, как вредно для здоровья общаться с мужчинами. Шесть месяцев не курила, и вот пожалуйста – пять минут разговора с мужчиной, и вся сила воли коту под хвост. Надо бы выведать номер этой Людки, предупредить ее, с каким канцерогеном она связывается.

В этот момент на балкон к Женьке пришел котик.

У Женьки дом построен так, что по балконным перилам можно обойти кругом все здание, если возникнет желание и вестибулярный аппарат не будет возражать. У котика с вестибулярным аппаратом все было в порядке, вот он и пришел. Серенький такой, на лице печать страдания, в желудке киты поют свои скорбные песни. Спрыгнул с перил на пол, сел между старым тазом и велосипедом и говорит:

– Мяу!..

Страдальческим таким тоном – сразу ясно, что котик в жизни повидал разное, и желудок от голода сводит так, «что все лапки замерзли, можно у вас погреться на кухне, рядом с мясом?»…

– Даже не подлизывайся, – сказала Женька. – Знаю я вас, мужиков. Ты же мужик, верно?

Приподняла его за лапки, развернула к себе кормой, котик оказался мужик.

– Значит, тоже сволочь, – заключила Женька. Сволочь благодарно замурлыкала. Ну вот как прикажете сердиться?..

Пришлось унести котика на кухню. В кастрюле с супом нашлось куриное крылышко. Женька сервировала котику шведский стол в миске на полу. Котик открыл рот ровно два раза, первый раз, чтобы проглотить крыло целиком, не жуя, со всеми его зигзагами. А второй раз – чтобы спросить: «Мяу еще чего-нибудь?..»

Женька поняла, у котика в жизни неприятности. Жизнь сложилась неудачно, жена его бросила, с работы выгнали, хозяева не кормят. Может, даже держали его дома взаперти, заставляли день и ночь работать по хозяйству. Потом однажды окно осталось открытым, и котик перегрыз зубами свои цепи и сбежал. Спустился с восьмого этажа по водосточной трубе и оказался на Женькином балконе. Нельзя же просто выкинуть беглого котика вон из квартиры, даже не покормив?..

Она положила в миску пару ложек сметаны и два вчерашних пельменя, все это исчезло внутри котика за пару секунд. Потом Женька разбила сырое яйцо. Яйцо разбилось случайно, Женька зацепила его локтем, когда вынимала из холодильника творог для котика, и оно упало. Котик втянул его в себя одним вдохом, чуть не подавился скорлупой.

– Силен ты жрать, – сказала Женька.

Котик взглянул на нее грустными глазами, в которых читалось, что он хотел бы рассказать обо всех тяготах и унижениях, с которыми ему довелось столкнуться в последние годы. Хотел бы, но не может. Пасть занята творогом.

В котика поместились еще четыре крабовых палочки, консервы из тунца и бÓльшая часть йогурта, прежде чем он икнул и отпал от миски. Котик уселся на задницу, мяукнул:

– Сейчас… Еще молочком запью… И я в порядке.

– Надо тебя помыть, – сказала ему Женька. – И расчесать. У тебя, наверное, блохи. У моего бывшего тоже были, я вас, мужиков, хорошо знаю.

Пока котик находился в сытом коматозе, она унесла его в ванную, намылила собственным мылом, ополоснула под душем. Котик говорил:

– Не одобряю я этого, – но в целом не сопротивлялся.

Потом Женька устроила котика на ПМЖ под батареей, отдала ему плед, чтобы ему было мягко. Потом вышла на балкон, ей хотелось посмотреть, откуда все-таки пришел котик. Высунулась за перила, тут-то ее и окликнула бабулька с соседнего балкона.

– Девушка, а вы кота здесь не видели, скотину нашу серую? Не знаю, то ли вниз идти искать, то ли он по перилам ушел.

Оказалось, котик постоянно практикует гостевой брак. Уходит к соседям, жалуется на судьбу. Потом оприходует холодильник, выспится, и домой.

– Мужик, что с ним сделаешь, – пожаловалась хозяйка котика. – Они все такие. Так я к вам отправлю внука, он заберет кота, хорошо?..

Пришел соседский внук, пропорциями молодой викинг в футболке, только без шлема и топора. Женька открыла дверь и покраснела. Знала бы раньше, что по соседству такие внуки, давно бы выкрала котика самостоятельно.

Внучок сказал:

– Я за котом, – тоже покраснел и добавил: – Много он сожрал?.. Я оплачу, если надо.

Женька ляпнула первое, что пришло в голову:

– Примерно как ужин в кафе.

Так что завтра Женька идет в кафе, принимать выкуп за котика. Котик, конечно, оказался негодяем, но из этой ситуации можно извлечь пользу.

Может, хотя бы викинги ведут себя порядочнее, чем котики.

Подержим пальцы крестиком.

Эдуард Овечкин

Как правильно воспитать кота

Жила у нас одна семья в городке – мой друг Андрей, офицер из соседнего корпуса, и его жена Лариса, домохозяйка. Все у них было хорошо, но вот не получалось никак детей завести: и так и этак пробовали, но всё вхолостую. Тогда, чтобы не терять зря накопленный в организмах родительский потенциал, решили они завести себе кота.

Вместо машины, на которую копили деньги пару лет, выбрали какого-то породистого в Питере с родословной на шестнадцати страницах мелким кеглем, купили его и полюбили. Кот оказался на редкость наглой и бессовестной тварью. Он быстро просек, что с ним сюсюкаются, обхаживают и целуют во все доступные места, и стал устанавливать в доме свои порядки. То есть Лариса с Андреем думали, что у них дома живет кот, а кот был уверен, что это у него дома живут Лариса с Андреем. На кресло кота садиться было нельзя, потому что он потом на них обижался, когда он приходил тереться об ногу, ногой нельзя было шевелить, потому что тогда он обижался, громко танцевать под музыку было нельзя, потому что… ну вы уже поняли.

– Слышьте, а вы когда трахаетесь, то кота в ванной закрываете или разрешения спрашиваете?

– Ты дурак!!! Как кота можно в ванной закрывать??? Это же наш пусечка!!!

Фигусечка, блин. Кот смотрел на всех гостей как на говно, потому что он знал, что, как бы ни были заняты хозяева, стоило ему жалобно мяукнуть – тут же прекращалось любое веселье и начиналось оказание неотложной медицинской помощи этому сибариту. Мы-то, конечно, хихикали над всей этой ситуацией, а ребята реально отдавались служению этой рогатой твари со всей душой. Ел он у них, кстати, только кошачьи консервы определенной марки и вкуса или вареную рыбку, но не какую-нибудь там путассу (которую ели гости), а «семушку» или «форельку» и из специальной раритетной фарфоровой тарелки 1782 года выпуска, которая досталась Ларисе в качестве приданого от бабушки.

Когда мы уже начали думать, что потеряли ребят навсегда, неожиданно на выручку пришел Господин Случай и старлей Паша.

Случай преподнес неожиданную путевку в санаторий «Аврора» в ноябре месяце. У нас-то в ноябре уже снежно-морозно-ветреный филиал ада на планете открывается, а в Хосте мандарины, бесплатное четырехразовое питание и грязевые ванны. Ну кто бы отказался? А старлей Паша был однокашником Андрея и его другом. Ему отдали кота на три недели. Вместе с котом ему передали кошелек денег, запас консервов и рыбы, а также тетрадь, в которой убористым каллиграфическим почерком Ларисы было расписано меню кота на неделю, график его расчесываний, и были нарисованы схемы, как нужно складывать губы, когда целуешь кота.

– Не, Эдик, – тыкал мне Паша эту тетрадку, – ну они вообще нормальные?

Неделю Паша исправно кормил кота консервами и терпел его наглость. Ну рыбой-то красной мы сами закусывали из специальной раритетной фарфоровой тарелки 1782 года выпуска, стоит заметить, а коту пытались подсовывать хека, но кот хека не ел, а ел нас глазами, пока мы ели его форель.

Надо сказать пару слов про Пашу, чтоб дальнейшая история была вам более понятна. Паша был молод, хорош собой, не женат и с усами. Притом, что Паша был не женат, он очень любил регулярный секс сам по себе, как секс. То есть для того, чтоб Паша возбудился и захотел спариться, нужно было только наличие женского полового органа в принципе, а все остальные ТТХ партнера отходили не то что на второй план, а вообще за дальние горизонты. Мы даже один раз спорили, что вот если нарисовать вокруг дырки в заборе карандашом волосы, то вдует Паша или нет? И предположили, что, скорее всего, вдует. И именно потому, что Паша во внеслужебное время занимался только окучиванием всех доступных самок в окрестностях ста километров, жил Паша скромно. У него был хороший диван (ну вы меня понимаете), занавески в горошек и тумбочка под телевизор, видеомагнитофон и шикарный акустический центр. Вместо люстр у него висели бутылки от алкоголя с обрезанными донышками, а вместо продуктов дома были только пельмени, макароны и иногда пайковая тушенка.

И вот приходит Паша поздним ноябрьским вечером домой, уставший от береговой вахты и недельного отсутствия секса. Снимает в холодной прихожей с замерзшей головы замерзшую шапку и вешает ее на специальный гвоздик. С замерзшего тела он снимает замерзшую шинель, с замерзших рук – замерзшие рукавицы, а с замерзших ног – замерзшие ботинки. Кот ходит и недовольно орет.

– Заткнись, тварь! – ласково говорит ему Паша, ставит себе воду для пельменей и идет в ванную снимать лед с усов и бровей. Кот орет под дверью в ванную.

– Изыди, сотона! – по-хорошему советует ему Паша и идет забрасывать пельмени в воду.

Но тут Пашу посетил самый большой облом при варке пельменей: когда вода закипела и Паша полез в морозилку, оказалось, что пельменей у него нет. В холодильнике стояла одна банка кошачьих консервов, а в шкафчике валялось полпакета вермишели. Так как есть просто вареную воду Паша не очень любил, то он сварил себе вермишель и замешал туда кошачью консерву с молодым барашком. Нет, конечно, Паша не был садистом или что еще и поэтому честно разделил блюдо пополам: половину – себе, половину – коту.

– Иди жрать, черт! – позвал Паша своего временного квартиранта и сел ужинать.

Кот прискакал галопом и ткнулся в миску. Он сначала не понял, что происходит, и мяукнул на всякий случай, глядя на Пашу.

– Ну, не хочешь, не жри, – согласился Паша.

Кот ушел в комнату, а Паша, чтоб не пропадать добру, решил доесть и котовую порцию. А кот, видимо, передумал и, решив, что голод не тетка, вернулся ужинать. А ужина-то и нету! А ужин-то его Паша уже хлебной корочкой с тарелки вычищает. И кот от избытка, видимо, чувств совершил роковую для своей дальнейшей судьбы тактическую ошибку. Он ударил Пашу лапой по ноге.

Если вы думаете, что Паша вспылил, то вы совсем не знаете Пашу. Паша домакал остатки консервов хлебушком, помыл посуду и позвал кота.

– Ты что, твареныш, на офицера военно-морского флота лапу поднял? – и Паша взял кота за шкирку и понес его по своей однокомнатной квартире для поиска наказания.

Конечно, скажете вы, кота можно было бы просто побить, но Паша был не такой и вообще против телесных наказаний детей, женщин и животных. Он посадил кота в ванну, накрыл его сверху тазиком для стирки носков, прижал гирькой для накачивания бицепсов и открыл воду тонкой струйкой на тазик.

– Скажи спасибо, что мы не в Китае, а то прямо на темечко тебе лил бы воду! – успокоил Паша кота и пошел в комнату посмотреть какое-нибудь кино. А так как Паша поел, согрелся и диван у него был уж очень уютный, то Паша уснул.

Проспал он, может, час, может, полтора и проснулся от чувства какого-то незавершенного дела. Пришел в ванную и увидел, что она уже почти полная, а из-под воды жалобно мяучит кот.

– Вот видишь, как подводникам тяжело!!! А ты их лапой бьешь!

Чтоб не травмировать кота, Паша вычерпал воду кастрюлькой в раковину, а потом уже убрал тазик. Кот пулей выскочил из ванной и забился под диван.

– Вот будешь знать теперь, скотина! – пожелал Паша коту спокойной ночи и лег спать дальше.

За пару дней до приезда Андрея и Ларисы мы культурно отдыхали у Паши. Ну, то есть пили алкоголь и слушали классический рок, но только культурно.

– Слышь, Паша, – говорю я, – а чо тварь эта так похудела-то у тебя?

– Дык зарядку со мной делает, здоровый образ жизни ведет.

– А ты его хоть кормишь-то?

– Канешн! Смотри.

Паша отломал корочку хлеба и бросил коту прямо на пол. Кот, который раньше не ел ничего, кроме своего диетического меню из своей специальной тарелки, схватил хлеб всеми четырьмя лапами и стал так аппетитно его грызть и так благодарно при этом смотрел на Пашу, что мне первый раз в жизни захотелось его погладить.

– Да ты Куклачев, мать твою!

– Да что там Куклачев! Жаль, Лариска завтра приезжает, он бы у меня через неделю в магазин за пивом на велосипеде ездил бы!

– Так у тебя нет же велосипеда.

– Ну, значит, на лыжах!

– Ну давай за правильное воспитание!

– Ну давай!

Лариса с Андреем потом долго удивлялись, что как это так – раньше кот у них вел себя как бог, и уже они подумывали вести его в Питер к специальному кошачьему психологу для привития немножко уважения к хозяевам, а тут за три недельки кот ест все, что дают, никому не мешает, выполняет команды «Ко мне», «Сидеть», «Место», «Да чтоб твою мать!», смывает в унитазе и даже пытается подметать за собой шерсть.

Так вот, Лариса и Андрей, теперь вы знаете эту историю, которую Паша рассказал мне по большому секрету. Рады небось были тогда, что деньги за вторую машину психологу кошачьему не отдали? Так вот – Паше спасибо!

Атомный кот

У Василия было порвано правое ухо и щека, от этого казалось, что он все время улыбается. Но Василий никогда не улыбался, потому что был суровым военно-морским котом, а шрамы свои получил в боях с крысами. Чтоб снять с себя после прошлого рассказа обвинения в котофобии, посвящаю Василию отдельный рассказ.

Жил Василий на тяжелом атомном подводном крейсере стратегического назначения ТК-13 и состоял там на полном довольствии. Его даже кто-то в шутку вписал карандашом в абсолютно секретный ТКР (типовые корабельные расписания). Службой Василия на крейсере была ловля крыс.

Крысы не водились на подводных лодках, которые ходили в море, но стоило лодке постоять у причала с годик – и вот они: тут как тут. А ТК-13 к тому времени не был в море года два, наверное, или три, и поэтому крысы его уже вовсю облюбовали и заселили двумя прайдами: один в ракетных отсеках, другой в жилых. Вы, конечно, можете спросить, а каким путем крысы попадали на борт подводной лодки, а я вам расскажу, так как видел это собственными глазами, и с тех пор мне кажется, что если крысы были бы размером с собаку хотя бы, то все наше с вами относительно мирное существование на этой планете давно бы уже закончилось. Крыса забегает по длинному швартовому концу, который висит и болтается, и пулей шмыгает в надстройку. Оттуда она поднимается по двухсекционному трапу к рубочному люку и спускается вниз по вертикальному трапу. Так же, кстати, они выходили погулять, ну или там в магазин сбегать, не знаю – не спрашивал. Как они узнавали о том, что корабль не ходит в море – загадка. Я всегда с интересом разглядывал приказы вышестоящих инстанций, но нигде в рассылке не замечал адресата «Крысиному Королю, бухта Нерпичья, пирс № 3». Хотя, может быть, писали специальными чернилами для крыс.

Мы приняли ТК-13 на время, чтоб ее экипаж сходил в полноценный отпуск (два месяца для неплавающих), а нашу крошку в это время повел в море разбивать об лед не скажу какой экипаж. Пришли мы дружным табором с вещичками на корабль, минут за десять подписали акты и начали дружно пить, отмечая приём-передачу корабля, то есть знакомиться с матчастью. Сижу я в центральном и щелкаю кнопками своего пианино, и вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Поворачиваюсь – на комингс-площадке сидит какое-то черно-белое чудовище с порванным ухом и улыбается мне.

– Ты кто? – спрашиваю у него.

– Мяу! – говорит оно.

– Да я вижу, что не собака, зовут-то тебя как?

– Василием его зовут, – отвечает мне командир ТК-13, выходя с нашим из штурманской рубки, где они выпивали, в смысле пересчитывали карты. – Саша (это уже нашему командиру), вы его тут не обижайте мне! Он у нас крысолов знатный, и вообще умнее минера нашего, и вообще душа коллектива!

– Умнее минера – это не показатель, конечно. Но что ты, Володя, мы детей, животных и минеров не обижаем.

– Саша, не приму корабль обратно, если что! Ты меня знаешь! Подвинься, Василий! – Василий двигается, и они уходят.

Здесь я и столкнулся в первый раз с таким явлением, как крыса на подводной лодке. На удивление хитрые твари, доложу я вам. Проникали всюду и воровали все, что хоть как-нибудь можно было съесть. У меня, например, однажды украли сосиску из банки с железной крышкой. Прихожу в каюту, а на полу лежит банка, которая стояла в закрытом секретере, крышка открыта, и сиротливо лежит одна сосиска. А было-то две!!!

– Диииима! – кричу начхиму в соседнюю каюту. – Иди-ка сюда-ка!

Высовывается Дима.

– Ты зачем, – говорю, – сосиску-то у меня украл?

Дима смотрит на банку:

– Эдик, ну посмотри на меня. Разве я похож на человека, который украдет одну сосиску, если может украсть две?

Логично, конечно.

Ставили мы на них крысоловки везде, Василию объясняли, чтоб не трогал приманку в них. Не трогал. Крысы попадались, но все равно не истреблялись, поэтому на Василия был расписан график – с кем сегодня он спит в каюте.

Каждый день, я подчеркиваю – каждый день, – в восемь часов вечера, когда вахта собиралась в центральном посту на отработку, Василий приходил с задушенной крысой, бросал ее у кресла дежурного по кораблю, выслушивал похвалу в свой адрес и гордо уходил.

– Э-э! – кричали мы ему сначала. – Крысу-то свою забери!!!

Но потом поняли, что Василий был аристократом по натуре и есть крыс брезговал. Он просто их убивал. Поэтому верхний вахтенный, приходя заступать в восемь часов вечера, всегда приходил с пакетиком. Получал автомат, патроны и крысу. Выходя на ракетную палубу, он размахивал крысой над головой и, когда слетались чайки, бросал ее в воздух. Потом пять минут наблюдал за инфернальной картиной разрыва крысы на части, вытирал брызги крови с лица и шел охранять лодку. Кстати, знаете, мне кажется, что если северным чайкам подбросить в воздух человека, то они и его сожрут, может быть, даже с пуговицами.

Пару раз мы пытались вынести Василия на волю погулять. Он ошалелыми глазами смотрел на Вселенную и кричал на нас:

– Что же вы делаете, фашысты!!! Немедленно верните меня на борт!!! Я же корабельный кот или где?!

Мы выносили его на пирс и отпускали:

– Василий, ну сходи там себе кошку найди какую-нибудь, разомни булки-то!

Но Василий пулей бежал к рубочному люку и сидел там – ждал, пока кто-нибудь его не спустит вниз. Аристократы, видимо, не только крыс не едят, но и по вертикальным трапам не ползают.

А потом нас собрали в море. Ну вы же герои у нас, чо, сказало нам командование, не слабо ли вам выйти на этом престарелом крейсере в море на недельку-другую, потешить, так сказать, старичка, напоследок. Конечно, неслабо. Что делать с Василием – решали на общем офицерском собрании. Василий сидел на столе, лизал яйца и внимательно слушал.

– Что делать-то с Васей будем? В море брать его страшновато, вдруг не выдержит, может, домой кто отвезет на время?

– Да как домой-то, он же из лодки выйти боится.

– А давайте тогда на время на двести вторую отдадим?

– А давайте.

Отнесли Василия на соседний борт и ушли в море. Возвращаемся, а на пирсе нас встречает родной экипаж ТК-13, заметно отдохнувший, загорелый (хорошо быть нелинейным экипажем), и радостно машет нам фуражками.

Дружной толпой заваливаются на борт еще до того, как поставили трап.

– Так, где Василий? – первым делом спрашивает командир ТК-13 у нашего.

– Да на двести вторую его отдали, чтоб не рисковать.

– Саша, я тебя предупреждал! Или подай мне сюда Василия, или мы пошли дальше в казармы водку пить и развращаться!!!

– Эдуард, сбегай, а? А то мне этот береговой маразматик всю плешь проест!

А чего бы и не сбегать? После двух недель в море задница-то как деревянная. Иду на двести вторую.

– Вы к кому, тащ? – интересуется верхний вахтенный двести второй.

– К деду Фому. Скажи там своим мазутам береговым, пусть начинают суетиться – морской волк на борт поднимается!

– Центральный, верхнему! Тут к вам моряк какой-то пришел. Выглядит серьезно.

Ну вот то-то и оно. Спускаюсь вниз, и на последней ступеньке мне ка-а-а-ак вцепится в жопу кто-то когтями и ка-а-ак давай лезть по моему новенькому альпаку ко мне на грудь!!! Василий, понятное дело. Худой весь какой-то, весь облезлый.

– Чтовыскотыменябросилиуроды!!! – кричит мне Василий, глядя прямо в лицо. – Дакаквыпосмеличервименясмоегородногокорабляунести!!! Жывотные!!! Жывотные вы!!!

– Позвольте, – отвечаю, поглаживая его. – Василий, но мы для Вашего же блага постарались, здоровье Ваше, так сказать, поберегли. Лодка же такая же, и люди тут хорошие, котов не едят!!!

– Заткнись!!! – продолжает кричать на меня Василий, но хотя бы не кусает и когти расслабил. – Заткниськозелинесименядомойпокажив!!!

– Ну, – говорит дежурный по двести второй, – две недели тут просидел под люком. Не ел почти ничего и все вверх смотрел. Вынесли его на землю один раз, он все пирсы оббегал и сел потом на вертолетной площадке в море смотреть. Чуть отловили его обратно на борт. Ну и характерец!

Несу Василия обратно за пазухой, а там его уже командир ждет, волнуется (наш-то в кресле спит, а этот бегает по центральному).

– Принес? Принёс его?!

– Ну, – говорю, – вот жешь он!

И стою наблюдаю картину, как седой капитан первого ранга целует Василия во все места подряд и радуется прямо как малое дитё, а тот урчит (ну оба урчат, чего уж) и трётся об своего папу. Чуть на слезу меня не прошибли, вот вам крест!

Так что я не то чтобы не люблю котов, но я привык любить конкретные личности, а не мегатонну фотографий в интернете.

Марина Степнова

Зона

Последнее время она все чаще возвращалась с работы поздно – вялая, раздраженная и голубовато-бледная от бесплотной, накопившейся за день усталости. Он выходил ей навстречу в крошечную, неудобную, как купе, прихожую, но она молча, незряче проносила свое небольшое, трогательно продуманное тело мимо – даже не мимо – насквозь, роняя по пути с тихим фисташковым стуком одну черную туфельку запылившегося детского размера, другую, с древесным шелестом сбрасывая помятый плащик, лунного цвета платье и простенькое хлопчатое белье в мелкий, едва ощутимый человеческой мыслью цветочек.

– Есть хочешь? – привычно интересовался он, бережно, как сухие, ломающиеся листья, собирая разбросанные по полу невесомые одежки – кукольно-маленькие в его огромных ладонях доброго и несчастного Железного Дровосека.

Она отрицательно мотала темной волнистой головкой – аккуратная мальчишеская стрижка, открывавшая твердые прямоугольные ушки и слабую впадину на затылке, делала ее почти нестерпимо, болезненно женственной – и, прихватив с полки первую попавшуюся книгу, запиралась в ванной комнате.

Отмокала она долго, обстоятельно, сначала молча грохая чем-то неудобным и скользким, потом сквозь распаренный рев воды начинало доноситься невнятное мурлыканье какого-нибудь давно прошедшего романса, и наконец, когда нехитрая мужская еда на большом обеденном столе успевала окончательно и неаппетитно застыть, в недрах захламленной одинокой квартиры хлопала дверь.

Вода делала ее мягче и проще, она даже честно бралась за вилку, но, ковырнув два-три раза вчерашнюю сосиску, обессиленно отодвигала тарелку.

– Невкусно? – спрашивал он виновато, он совсем не умел готовить, теряясь и путаясь в обилии сложной кухонной утвари и стесняясь напомнить, что когда-то в их доме готовила она, радостно поднимая крышки над клокочущими кастрюлями и розовея от плотного, напоённого теплом и сытостью пара. Но это было давно, и тогда она ждала его вечерами, с ликующим визгом бросаясь навстречу щелкнувшему в замке ключу, и они начинали жадно целоваться прямо на пороге, торопясь и больно стукаясь зубами, словно вот-вот должен был тронуться эшелон, тяжело груженный смертью, войной и будущим горем, и одному из них предстояло на ходу прыгнуть на высокую подножку.

– Нет, спасибо, очень вкусно, я просто устала, – с отстраненной, безупречно дозированной вежливостью отвечала она и, щуря длинные, льдистые глаза, встряхивала потрепанный спичечный коробок.

Он торопливо вынимал из кармана зажигалку, но она уже затягивалась, глубоко всасывая нежные бледные щеки и быстро-быстро тряся в воздухе умирающей спичкой. Она просто не замечала предупредительно подставленного огонька, и он, мучаясь от чужой неловкости, прятал так и не пригодившуюся зажигалку обратно – в карман хороших парадных брюк. Последнее время он ходил дома нарядным, почти торжественным – в сорочке, которую раньше надевал только на заседание кафедры, и в мягком пушистом свитере, словно надеясь, что она вынырнет из своего темного, глубокого морока и прежними, сияющими, влюбленными глазами увидит его заново – высокого, худого, беспомощно одинокого человека в тяжелых очках со свинцовыми стеклами. Но она ничего не замечала, она вообще больше не видела ни его, ни дома, ни свитера, в котором они когда-то поцеловались в первый раз и который она раньше часто – с какой-то живой восторженной нежностью – гладила узкой ладонью, словно любимую кошку.

Кошка возникла из недр квартиры абсолютно бесшумно, рассеянно сузила полупрозрачные, золотые, медленно кипящие на дне глаза и темной тяжелой тенью опустилась к нему на колени. «Масенька, – он осторожно погладил лоснистую скользкую шерстку. – Девочка моя… Мисюсь». Кошка коротко утробно мякнула и брезгливо вывернулась из-под ласкающей руки.

Кошку когда-то нашла она. Они только начинали жить вместе, и сквозь нервное веселье и жадность первых встреч еще просвечивали туманные, неаппетитные обломки ее предыдущего романа. Какой-то молодой негодяй бросил ее, обменял на что-то сугубо земное и материальное, и, хотя она была на диво не зла и легка памятью и к тому же искренне увлечена свежим, новорожденным чувством, все же обида продолжала тайно мучить ее, и она томительно хотела осчастливить какое-нибудь обездоленное, всеми покинутое, несчастное существо. «Чтобы, – говорила она, важно и серьезно сводя на переносице недлинные бровки, – воспитать и никогда, никогда не бросить».

Кошка, точнее изящный, нервный, антрацитово-черный котенок сам кинулся ей под ноги прямо у них в подъезде – она только-только успела нажать на кнопку звонка – и, радостно распахнув дверь, он увидел, что она сидит на корточках, наивно сияя круглыми блестящими коленками и прижимая к груди подвижный сгусток глазастой темноты.

– Можно… – спросила она, захлебываясь, истекая совершенно невозможным ликующим счастьем и преданно глядя на него снизу вверх. – Можно я уже завела себе кошку?

– Я пойду спать, – в никуда сообщила она и аккуратно втоптала окурок в пепельницу.

Он послушно встал и пошел следом за ней в другую комнату. Они с самого начала спали в разных комнатах, это была его затея, он любил работать ночами и часто ложился под утро – когда оконные рамы начинали слабо, невнятно светлеть и гулко прокашливался во дворе ранний, не вполне проснувшийся автомобиль. Она пыталась протестовать, лунатически прибредала в его комнату среди ночи, встрепанная и теплая, сердито подтягивала трусики и требовала немедленного внимания. Он неохотно отрывался от компьютера, мычал что-то недовольно-невразумительное, отбиваясь от щекотных, легоньких рук и стараясь не замечать, как туго вздрагивают при каждом движении ее маленькие, курносые, какие-то залихватские грудки.

Конечно, она добивалась своего, но, придя в себя, осторожно разомкнув объятия и выпустив ее на волю, все еще скулящую, влажную, затуманенную быстрой яростной схваткой, он мягко, но настойчиво отправлял ее восвояси. Она капризничала, ныла, топталась на пороге, натягивая простыню на неожиданно взрослые, налитые, зрелые плечи, плохо вязавшиеся с узкими бедрами, смешно выпирающими лопатками и худенькими, длиннопалыми, почти журавлиными ногами. Но он уже отрешенно сидел за монитором, и она, шумно вздохнув, уходила спать к себе, бросив на прощание темный, какой-то зеркальный, чужой и ненастоящий взгляд. Теперь она смотрела так всегда.

Он молча стоял на пороге ее комнаты, глядя, как она ловкими, равнодушными движениями разбирает постель, аккуратно – складочка к складочке – справляется с покрывалом. Его старая фланелевая рубаха вполне заменяла ей домашний халат – последнее время дома ей все время было зябко, и, придя с работы в легком сарафанчике, она норовила тут же спрятаться во что-нибудь теплое и мягкое. Прежний неровный жар существования больше не грел ее, а ведь когда-то она целыми днями преспокойно ходила по квартире нагишом – маленькая, веселая, живая, как пойманная в пригоршню речная вода. И он не мог понять, когда – по неловкости или от отчаяния – разжал руки.

Он терпеливо дождался, пока она ляжет, свернувшись любимым замысловатым клубком, и робко присел на краешек кровати, стараясь занимать как можно меньше места.

– Ну, как там, на работе? – неловко поинтересовался он, чувствуя себя бестолковым гостем, с идиотским упорством выпытывающим у хозяйского вундеркинда отметки по поведению.

– Нормально…

Она честно старалась быть вежливой и ровной – тихая, примерная зверюшка, подложившая смешные лапки под трогательно-свежую щечку. Но по тому, как неприметно напрягся уголок ее отчетливого, твердого рта, он понял, что надоел нестерпимо.

– Я тебе надоел? – не выдержав, спросил он, и тут же, испуганно дернувшись от возможного каленого ответа, замер – большой, ссутуленный, жалкий, не знающий, куда девать бестолковые, сразу онемевшие руки.

Она деликатно промолчала, сделав вид, что не расслышала, и он облегченно уцепился за прозрачную тень того, что когда-то было соломинкой.

– Давай я тебе ножки помассирую?

Она на миг оживилась и шустро выпростала из-под одеяла маленькие, чуть-чуть сморщенные от горячей воды ступни. Это была жалкая уловка. Он бережно гладил и разминал хрупкие, птичьи косточки, незаметно для себя поднимаясь все выше и до судорог боясь, что она остановит его недовольным полусонным мычанием. Впрочем, она могла и промолчать – по лени или из жалости позволяя ласкать себя настойчивее и настойчивее – это не меняло ничего.

Он больше не мог войти в нее, просто не мог – при первой же попытке она жалобно вскрикивала от настоящей, непридуманной боли и принималась томительно, по-детски ныть, невнятно жалуясь на какие-то мелкие горести, в которых ему больше не было места. Она не притворялась – он видел, как чернеют, переплескиваясь через край, ее расширившиеся зрачки, ей и впрямь было больно, ее маленькое радостное тело больше не помнило его, и с этим ничего, совсем ничего нельзя было поделать.

Впрочем, иногда ему удавалось увлечь ее разговором – она была неожиданно острой, почти яростной собеседницей, мелковатой, конечно, – у нее было типично женское, бисерное мышление, внимательное к мелочам, но с трудом ухватывающее явление целиком – но все же иногда и ей доводилось увидеть и понять что-то, созданное для ледяной битвы высоких лбов, а не для чудесной темной головки с крутой прядкой, вечно щекочущей надломленную горькую бровь. Он тихо радовался, когда ее небольшой, но обстоятельный ум сам находил неожиданную тропинку из глухих интеллектуальных бредней и, гордясь своей девочкой, которая в любом споре держалась, как маленький солдатик, до конца, всегда сдержанно хвалил ее: «Молодец, хорошо сказано!»

И как же вспыхивала она вся, выпрямляясь внутри и преданно заглядывая ему в глаза, всем личиком, суетливой работой ресниц, ликующей робкой улыбкой стремясь показать, как она счастлива, что тут, рядом с ним, и что умная трепотня их душ теснее и понятнее любых объятий, и что так будет всегда, всегда, до самого скончания века.

Но теперь они разговаривали не о пустяках все реже – она словно отяжелела, посерьезнела и часто грубо останавливала самый разбег фразы какой-то подростковой, подлой, скучающей улыбочкой, от которой он сразу с ужасом чувствовал, что старше на долгих тринадцать лет и что слова его нелепы, а историю про Штейгера он рассказывает уже в четвертый раз.

Все началось, когда она придумала, что хочет работать. Или она придумала, что хочет работать, когда все началось? Они все реже гуляли вместе, и все чаще она говорила с какой-то сложной, почти рыдающей интонацией: «Ведь мы счастливы, Кот, правда? Ведь счастливы?» – и он леденел от этого, спрятанного внутри себя самого, надломанного вопроса, но все еще лихорадочно надеялся, что на этот раз обойдется.

Он был согласен на все, лишь бы она все-таки возвращалась вечерами, коротко и недовольно звякая дверным звонком. Лишь бы подходить ночами к двери ее комнаты и сквозь прорезанную в темноте щелку смотреть, как дышит и мечется по подушке ее темная, змеиная головка. Лишь бы слышать по утрам сквозь сон, как она роняет на кухне чашку и, тихонько шипя, собирает совком невинные осколки. И лишь бы она перед уходом подкрадывалась тихонько к его кровати – ловко подмазанная, дневная, свежо пахнущая умирающей травой и зимним арбузом – и тихонько шептала: «Ну, я пошла, Кот! Буду поздно. Пока».

Но она, конечно, не вернулась. Он понял это еще утром, не просыпаясь, когда она легонько поцеловала его в щеку на прощание, чего не делала давно, очень давно. Они как-то незаметно перестали целоваться, хотя раньше он и повернуться не мог, не наткнувшись на ее смешливые, готовно сложенные в поцелуйный бутон губы, но тогда он морщился недовольно, считая телячье лизание недостойным мужчины, и она обижалась, сжималась, отходила ссутуленно, чуть бочком, как незаслуженно наказанный щенок. И теперь он не поверил едва заметному прикосновению, подумал, что спит, провалившись в их прежнее счастье, и чуть не заплакал от острой, почти старческой жалости к себе. И чуть не заплакал снова, когда спустя пару часов окончательно проснулся в пустой квартире и, нашарив очки, поплелся в ванную, чтобы в мутном, заляпанном зубной пастой зеркале увидеть на скуле неясный ягодный отпечаток.

Вечером она не пришла. Они с кошкой долго сидели одни на кухне, глядя в черное пустое окно и ни на что не надеясь. Потом кошка устала и, гибко вильнув черной спиной, ушла куда-то по своим неторопливым делам, а он уронил голову на старую липковатую клеенку и, слушая настойчивый телефонный звонок, все смотрел, смотрел в непрозрачное стекло, пока не понял, что умирает.

Она помолчала немного, словно собираясь с силами, и, слабо грея его ухо далеким неровным дыханием, наконец решительно объявила:

– Я больше не приду.

Он молчал, и тогда она нетерпеливо, слегка раздражаясь его непонятливостью, пояснила:

– Я больше не приду никогда.

– Я понял, – сказал он и замолчал снова, сознавая, что нужно спросить что-нибудь, потребовать каких-нибудь объяснений, устроить сцену, чтобы снять с ее маленьких плеч невозможную тяжесть предательства, иначе ей будет трудно, очень трудно, и она долгие месяцы, а может, и годы будет просыпаться ночами и негромко скулить от чужой, навеки оставленной боли, стараясь не разбудить мирно сопящего рядом человека, которого она решилась одарить всем светом своего негромкого существования. Он не хотел, чтобы ей было больно, но сил говорить не было, потому что приходилось бороться с грубым, плохо заточенным колом, который настырно вбивали ему за грудину.

Она недоуменно помолчала еще секунду-другую, вероятно советуясь глазами с другим мужчиной и не зная, как быть, а потом тихонько положила трубку.

Черная кошка

Честно говоря, я понятия не имею, как становятся богатыми женщинами. Месяц назад мне исполнилось тридцать лет, на безымянном пальце моей правой руки – обручальное кольцо из шести льдистых, породистым огнем горящих камешков, каждый из которых мог бы ненадолго спасти небольшую, но прогрессивную африканскую страну от голода и зловещего призрака социализма. Я объехала лучшую половину мира и могу с уверенностью сказать тем, кто собрался мне позавидовать, – больше я из Москвы ни на шаг. Если так хороша лучшая часть нашего бедного света, боюсь, худшая вдребезги разорвет мое нежное сердце.

Да, я то, что говорится, «удачно» вышла замуж. Мы с мужем вот уже пять лет любим друг друга с такой свирепой нежностью, с которой только очень одинокие люди умеют обожать абсолютно неодушевленные предметы – треснувшие фамильные чашки, засаленные галстуки и старых, жирных, невообразимо наглых кастрированных котов.

У нас прекрасная квартира в центре, необъятный загородный дом, постоянно меняющееся с четного на нечетное число машин, из которых я больше всего люблю блестящий, лакированный, как елочная игрушка, ярко-красный джип с надутой, как у рассерженного и балованного ребенка мордочкой. У мужа постоянно растущий годовой доход, который делает все мои поездки по магазинам смертельно скучными – трудно испытывать по-настоящему сердечное чувство к вещам, которые заведомо можешь себе позволить. Причем в неограниченном количестве.

Детей у нас нет и не планируются, зато имеется рыжий, веселый и по-хорошему упертый пес, который держит нас в черном теле и вполне обоснованно считает себя вожаком нашей маленькой дружной стаи.

И тем не менее у меня грустные глаза и старые родители, и не прошло еще десяти лет со дня, когда я стояла на площади Савеловского вокзала, сжимая в кармане пригоршню самых мелких и случайных денег, которые только смог найти в старых дырявых карманах давно не ношенной и пропахшей чужим шкафом одежды мой непутевый и нерасторопный ангел-хранитель.

Мне хватало набранной мелочи на хлеб. Вернее, на полбуханки хлеба. Или на четыре сигареты в россыпь. Или на дорогу до института, где – с восковым, чудовищным, слегка оскаленным лицом – лежал и ждал, когда же я приду попрощаться, мой профессор, три дня назад окончательно разбивший свое сердце. Или. Или. Или.

Я не была тогда женщиной. Тем более богатой женщиной. Я была воином. Маленьким человеком. И я сделала единственно правильный выбор. И вот уже почти десять лет честно стараюсь забыть, как стягивало мне висок стылое, но начинающее наглеть весеннее солнце, как я купила четыре дешевые осыпающиеся сигареты и пошла в институт пешком, наступая на хрустящие седые лужицы. Как опоздала на гражданскую панихиду и навзрыд, утираясь и пузырем пуская сопли, расплакалась, случайно сломав в кармане одну сигарету. Как попросила у сокурсника, немолодого, с обезьяньим, въедливым, морщинистым лицом, денег на хлеб, и как долго, часа два, акробатически отрабатывала этот хлеб в общежитской комнате – прямо на полу, на жидком бугристом матрасе, оставлявшем на груди, на лопатках и на коленях красные, почти кулачные отпечатки.

Все это в совокупности, и еще то, что, уходя жить к мужу, я выбросила на улицу – на ту же самую помойку, с которой когда-то подобрала, – свою черную, неласковую и облезлую кошку, – все это дает мне полное право утверждать, что я по-прежнему, оставаясь в твердом уме и ясной памяти, продолжаю наблюдать, мыслить и страдать от этого так же остро, как прежде – в те времена, когда я не была женщиной, но все еще оставалась человеком.

И если это не искупает моей вины, то, по крайней мере, позволяет считать себя услышанной.

Я была бессердечна и честолюбива, как змея, я хрустела чужими позвоночниками, я работала и пресмыкалась как раб, но все-таки нашла себе в Москве ПРИЛИЧНОЕ МЕСТО. Пусть мне платили гроши, пусть я спала с кем попало, была всегда голодна до блеска в глазах и так артистично оборвана, что наивные люди считали мои обноски проявлением яркой индивидуальности, но зато у меня появилось общественное положение. Кабинет. Кожаные кресла. Стол. И голосистые, как новорожденные младенцы, телефоны.

Я уехала из общаги, целых пять лет простодушно гревшей меня на своей увядшей от пьянства и нехитрых, деревенских пороков груди, трижды плюнув на порог своей комнаты и дав себе страшную, витиеватую клятву не видеть это угрюмое семиэтажное здание даже во сне. Я сняла квартиру, расплачиваясь с хозяином то случайной зарплатой, то, зажмурившись до кроваво-зеленых вспышек под веками, собственным бледным, угловатым, но одуряюще молодым телом.

Я упрямо не считала себя женщиной и не делала на это никаких ставок – только ум, только образование, только лед и яд, только чудовищный напор, который – я знала – рано или поздно позволит мне вынырнуть на поверхность этого взбаламученного дерьма. Женщины были мусором, они были заведомо вне игры и с их мнением не считались даже изгои большого и настоящего мужского мира. Я хотела стать в этом мире пусть маленькой, но серьезной величиной.

Я была осторожна и во всем старалась брать пример со своего хозяина – тихого, вкрадчивого мошенника с застенчивым мальчишеским взглядом и удивительно честным, почти офицерским, прямым разворотом плеч. И вот что странно: давно стерлось из памяти его лицо, но иногда, присаживаясь с чашечкой чая в глубокое ласковое кресло какой-нибудь модной европейской приемной и дожидаясь, пока мне подберут новую оправу или рубиновую подвеску в пару к подаренным мужем длинным, тяжелого старинного золота серьгам, я вдруг прикасаюсь к прохладной скрипучей коже кресла чуть влажным, разгоряченным, загорелым плечом и сразу вспоминаю московский ледяной вечер, свой кабинет, слабо освещенный только неверным дрожанием компьютерного монитора, и холодок кресла под мокрой спиной, и стонущее мужское дыхание над ухом, и неурочный телефонный звонок, и унылый голос моего хозяина, придерживающего расстегнутые брюки и в сотый раз врущего кому-то по телефону, что деньги непременно будут в конце недели, и гулкий пустой сейф, и гусиную кожу на посиневших от холода бедрах, и ночное возвращение домой в облезлом вагоне метро, и беспредельную тоску, от которой нет спасения…

«Тебе не понравилось, девочка?» – осторожно спрашивает муж, едва прикасаясь большой ласковой ладонью к моим волосам, и я поднимаю на него черные от боли глаза и с трудом, как сквозь сон, понимаю, что на столике передо мной слабо догорают кровавые камни чистейшей, беспристрастной воды, и что у мужа самое родное в мире сильное и усталое лицо и неповторимо – грустно и саркастически – изогнутые губы, что у него больное сердце и что все страхи моей прежней жизни – грязный сор, по сравнению с этим больным, надорванным любовью и работой сердцем.

До сих пор не понимаю, как мне удалось сделать эту досадную ошибку. Стечение непроверенных сведений и непредвиденных обстоятельств – и вот передо мной на столе тонкий, скручивающийся, словно от страха, лист факсовой бумаги, подписанный фамилией, которую я вот уже пять лет считаю своей. Но тогда она звучала как настоящий гром.

В той области бизнеса, где я только начинала ставить свои бестолковые, наивные, убыточные эксперименты, мой муж давно был настоящим богом, возглавляющим, по молчаливому согласию остальных, почетную рейтинговую тройку. Я случайно, как полоумная помоечная кошка, метнулась ему под ноги и не то чтобы помешала, а скорее раздосадовала его своей ошибкой. «Прежде чем исковое заявление будет передано в суд, я хотел бы получить некоторые объяснения». Факс был адресован лично мне.

Я опоздала на полторы минуты. Мужчина, поднявшийся мне навстречу из-за идеального, сияющего рабочего стола и смеривший меня странным взглядом, значение которого я поняла гораздо позднее, от страха показался мне огромным, как гора. Он был похож сразу и на загорелого, чуть придымленного усталостью и испытаниями красавца-ковбоя с рекламного щита крепчайших американских сигарет, и на присланную с фронта фотографию моего молодого, скуластого и шалого деда в бескозырке и широченных клешах.

Я не просто боялась – я испытывала физический, почти унизительный и одновременно почтительный ужас, который, вероятно, испытывают болонки, нос к носу столкнувшиеся с волкодавом. Впрочем, муж мой скорее был волком – тяжелым, матерым, по-звериному хитрым и ловким в движениях и со своим особым, угрюмым, значительным поворотом лобастой, умной головы.

«Пропала!» – обреченно подумала я и опустилась в предложенное мне кресло.

Почти год спустя, в разгар нашего медового месяца, муж, смущенно и заботливо кутая меня в яркую махровую простыню, признался, что влюбился в меня с первого взгляда. Всю жизнь проживший в эпицентре невидимой, но яростной войны, он в первый раз беззащитно поднял руки. Я показалась ему ребенком – перепуганным, неуклюжим, заблудившимся ребенком. Ребенком, которым я не была никогда в жизни. А мой муж не воевал с детьми.

Мгновенная тропическая ночь неуловимо, как чернильная капля в воде, превращалась в полупрозрачный, прохладный, совсем миндальный рассвет. Прямо под окнами нашего номера нежно и упруго вздыхало экзотическое море. И я вдруг глупо, словно героиня бессмертного и дешевого романа, мимоходом купленного на лотке и к утру забытого в электричке, расплакалась. От счастья. Оттого, что мама с папой больше никогда не будут молодыми. И оттого, что забыла вечером помолиться о том, чтобы ТАМ не перепутали и все-таки позволили мне умереть раньше мужа. Хотя бы на час.

Тогда, при первой встрече, мы проговорили не меньше двух часов. Шесть чашек отлично сваренного кофе тихонько, но настойчиво плескались у меня в животе. А мужу откровенно не хотелось отпускать меня, и он лично – неслыханная честь для посетителя этого строгого и выверенного, как часовой завод, мира – взялся показать мне свое знаменитое хозяйство. К моему несчастью, слух, что у него процветающая фирма, огромный офис и не одна сотня сотрудников, подтвердился. Я бы предпочла, чтобы народу и кабинетов было поменьше, и хоть где-нибудь мелькнула заветная дверь с двумя нолями, но увы! – туалет почему-то не входил в число местных достопримечательностей, поэтому с каждой минутой я становилась все печальнее и печальнее… К концу нашей увлекательной прогулки я почти перестала реагировать на внешние раздражители и только механически и затравленно улыбалась.

Простая и спасительная мысль тихонько и самостоятельно попроситься на горшок даже не приходила мне в голову. Уж слишком грозен был мой двухметровый спутник в безупречно сшитом костюме – даже на цыпочках я едва доставала ему до плеча, слишком почтительно вытягивались перед ним охранники, туго затянутые в черную форму, и слишком явно торчали у них под мышками скрипучие кобуры с настоящим мужским оружием.

Слегка пришла в себя я только в машине, любезно предоставленной мне для отъезда в родные пенаты. Президент фирмы, собиравшийся подавать на меня в суд, зачем-то стоял у парадного подъезда, закусив очередную сигарету, и с непроницаемым властным лицом наблюдал, как я неуклюже устраиваюсь в салоне, открываю окно и, жадно глотая сырой ноябрьский воздух, лепечу ему последние слова мольбы и жалкого привета.

Первый, мелкий, грязноватый и какой-то сиротский снег летел нам навстречу, таял на моих ресницах, на седеющих волосах угрюмого мужчины с озорными, серьезными и едва уловимо тоскливыми глазами. Ему было сорок четыре. Мне – двадцать пять. Мы оба были одиноки и не одни. И нам обоим было тесно в этом смертельно перекошенном времени и пространстве…

«Смотри, Николаич, везешь драгоценный груз», – серьезно предупредил он шофера, и «мерседес», которому было велено отвезти меня восвояси, мягко присел и, урча, прыгнул с места. С этой минуты начался год, который должен был убедить нас в том, что мы непоправимо любим друг друга.

В августе, пригласив меня поужинать в ресторан, он, катая на щеках каменные, сухие желваки и глядя в стол страшными, абсолютно спокойными и белыми от напряжения глазами, сделал мне предложение. Ни на секунду не задумавшись и яростно истерзав лежащую на коленях тугую льняную салфетку, я согласилась. Мы измучили друг друга за эти месяцы, как влюбленные школьники, боящиеся в первый раз взяться за руки. «Горько! – надрывалась за стенами нашего отдельного кабинета чужая неугомонная свадьба. – Го-о-о-рько!»

Он встал. Чуть не опрокинув неестественно красивый, разноцветный, едва тронутый нами стол, шагнул мне навстречу. Я обреченно и облегченно закрыла глаза. Горькие, жесткие губы человека, который теперь должен был стать смыслом и центром всей моей бессмысленной жизни, впервые осторожно прикоснулись к моей щеке.

«Не так! – поправила я, все еще не открывая глаз и не решаясь сказать ему «ты». – Не так. Поцелуйте меня по-настоящему…»

Теперь, спустя пять лет, я абсолютно счастлива – спокойным, полнокровным, жизнерадостным счастьем женщины, которая верит в то, что здорова и любима. И если я иногда и плачу по ночам, прижимаясь ухоженной щекой к теплой, чуть солоноватой, как солнечный морской камень, спине своего мужа, если я и прислушиваюсь с ужасом к тому, как медленно и неукротимо, обгоняя меня на повороте каждого года, стареет он там, внутри себя, куда не могу проникнуть даже я – всей тяжестью своей любви, если я и не могу ничего с этим поделать, – так это из-за кошки.

Из-за того, как дико и бессмысленно посмотрела она на меня через черное плечо, когда я опустила ее на загаженную людьми землю возле мусорного контейнера и, поправив на плече нетяжелую сумку, деловито пошла к машине. Я шла неуверенно – на высоких, непривычных, нарядных ногах, – мужу нравились тонкие каблуки, чулки, дорогое, электрической, синеватой белизны белье, небрежно сброшенное на пол, а мне нравилось нравиться ему, и я, привыкшая к потертым джинсикам и уродливым солдатским ботинкам, с удовольствием носила теперь двенадцатисантиметровые шпильки.

Я шла медленно, выбирая, прежде чем шагнуть, место почище – так медленно, что кошка поверила, будто я все еще человек, и закричала мне вслед. Она кричала испуганно, ни на что не надеясь, она боялась даже сдвинуться с места, потому что последний раз была на улице совсем крохотным котенком и совсем забыла, сколько кругом горя, шума и воздуха.

Воздуха, в котором навсегда растворялся мой единственно знакомый и доступный ей запах.

Ольга Лукас

Лапа ищет человека

Лапу бросили за четыре дня до Нового года.

Медсестра Рая сразу заподозрила неладное. Так она потом рассказывала всем сотрудникам и посетителям клиники «Кошачий лекарь»:

– Я сразу заподозрила. Когда ребенка оставляют в кабинете одного – что это за хозяева такие?

«Ребенок» – значит четвероногий пациент. Рая всех животных называет детьми. Особенно тех, кто нуждается в медицинской помощи.

Но Лапа ни в какой помощи не нуждался. Хозяева принесли его на осмотр, оставили в кабинете доктора Иванова, а сами пошли к Максиму, заводить карточку пациента.

Максим – администратор клиники и будущий ветеринар. На самом деле он хоть завтра может идти и лечить животных, он это умеет, и опыт у него есть. Но он хочет работать только в «Кошачьем лекаре». Вот и ждет, когда клиника расширится и ему выделят отдельный кабинет для приемов. Пока же он консультирует хозяев по телефону, выписывает карточки, принимает оплату и ведет хозяйство. А помогает ему Подарок – серый кот дворовой породы, один из старейших сотрудников «Кошачьего лекаря».

Подарок успокаивает животных, которые пришли на прием, поддерживает их хозяев и деликатно удаляется на кухню, если в кошачью клинику приводят собаку. А один раз безутешные хозяева принесли попугайчика, которого потрепала соседская кошка. И потребовали, чтобы вслед за Подарком убрались все коты, ожидавшие своей очереди в коридоре! Ведь от этих хищников – одни когти чего стоят – всего можно ожидать, а бедная птичка уже настрадалась. Но Максим навел порядок, взял попугая под свою защиту, и вскоре доктор Иванов уже осматривал пернатого пациента.

Так вот, когда хозяева Лапы подошли к стойке администратора, чтобы оформить все необходимые документы, Рая сразу заподозрила неладное, а Максим – нет.

– Порода – шотландский вислоухий. Цвет – дымчатый, – записал он в карточку пациента. – Сколько лет коту? Не больше двух, да?

– Где-то около двух, – кивнула хозяйка. – Мы точную дату потеряли. Понимаете, записали на бумажке, положили в секретер и потеряли.

– Понимаю, – сказал Максим, привычным движением смахивая на пол исписанные мятые листки, которым не место на стойке администратора клиники. – Как зовут?

– Ирина Владимировна. А мужа – Аркадий Кириллович.

– Котика как зовут?

– Понимаете, – смутилась Ирина Владимировна, – мы записали на бумажке его возраст, и паспортное имя, и породу, что там еще?

– Родителей! – подсказал Аркадий Кириллович. – Дипломированные медалисты!

– И положили в секретер? – догадался Максим. – Но называете же вы его как-то. Когда погладить хотите, например.

– Погладить? – удивился Аркадий Кириллович.

– Мы его зовем Лапа! – внесла ясность супруга. – Понимаете, когда нам его принесли, он был – ну вылитый лапоть. Такой, знаете, каким щи хлебают. Мы сначала назвали его Лапоть, а потом сократили до Лапы.

– Тогда я записываю: кличка – Лапа, – сказал Максим. Он не стал говорить, на кого, по его мнению, похожи сами хозяева шотландского вислоухого котика. (Аркадий Кириллович – на лысого ежика в тесном костюме, Ирина Владимировна – на метелочку для пыли, сделанную из разноцветных синтетических волокон.)

– У него и документы какие-то должны быть, у заводчика, – подал голос Аркадий Кириллович.

– Не надо. Сейчас мы заведем ему карточку. Какие жалобы?

– Жалобы? Вы знаете, он ковер царапает, – начала перечислять Ирина Владимировна, – потом – будит нас в выходные рано утром, чтобы поесть ему дали. Еще рассыпает в туалете свой наполнитель. Потом – топает по ночам по коридору. Один раз уронил с полки сувенирную фигурку.

– Из крана пьет, когда у него миска своя есть! – наябедничал Аркадий Кириллович. – Шерстью на брюки линяет! Вечером, как придем, – проходу от него нет, все лезет, куда мы – туда и он! Под ногами шныряет!

– Значит, на здоровье жалоб нет, и вы решили удостовериться, что с животным все в порядке? – уточнил Максим.

– Мне сотрудница на работе сказала – отвезите вы его в клинику и осмотрите, чего он у вас бегает по ночам и всех будит, – пояснила Ирина Владимировна, – может, он психический.

– У сотрудницы свои коты есть?

– Что вы, нет, конечно. Ей только котов не хватало, с ее-то детьми. Все как один ненормальные!

– Вы только не волнуйтесь. Доктор сейчас осмотрит вашего котика, мы подлечим его, если понадобится. В дальнейшем будете привозить его раз в год на плановый осмотр. Ветеринары нашей клиники также выезжают на дом. Но к здоровому животному врача вызывать смысла я не вижу.

– Раз в год? – нахмурился Аркадий Кириллович. – Знаете, молодой человек, вы пока тут заполняйте всё, а мы сходим в банкомат, снимем деньги. Чтобы заплатить вам за работу, за прием. За лекарства там всякие.

Максим кивнул, и хозяева Лапы ушли. Отключили телефон и больше не вернулись. Оставили в клинике своего шотландского вислоухого друга. Решили, наверное, что это слишком дорогое удовольствие – раз в год на осмотр приезжать. А вдруг кот окажется психическим, как предрекала сотрудница Ирины Владимировны? Тогда вообще расходов не оберешься.

А Лапа-то об этом ничего не знал! Он терпеливо сносил все медицинские манипуляции: доктор Иванов умеет успокоить даже самого тревожного котика. Вот только когда осмотр закончился и показал, что пациент совершенно здоров, некому было за него порадоваться. И заплатить по счету.

Рая, которая, как мы помним, с самого начала заподозрила неладное, но почему-то молчала, схватила «ребенка» в охапку и начала его укачивать.

Лапа обмяк у нее на руках, как плюшевая игрушка. Впервые в жизни он покинул квартиру, в которой жил почти два года, оказался среди незнакомых запахов, и хозяева куда-то исчезли.

Появились новые пациенты, и Рая вынуждена была заняться ими. Лапу отдали Максиму. А тот перепоручил его заботам Подарка.

Увидев другого кота, по виду здешнего хозяина и начальника над всеми людьми, Лапа прижал и без того обвисшие уши, весь съежился и стал медленно отступать к выходу.

– Не бойся меня, пошли, – коротко сказал Подарок и повел новенького на кухню. – Ешь, пей. Туалет сам найдешь. Надеюсь, ты приучен? Захочешь отдохнуть – вон там шкаф со швабрами, на верхней полке сплю я, можешь устраиваться этажом ниже. Освоишься – приходи, поговорим.

Лапа хотел внимательно обнюхать кухню, но за дверью послышались шаги, и он прыгнул вверх, в сторону, снова вверх – и оказался в пластмассовой синей бочке. В сентябре в ней привезли песок, и доктор Иванов велел ее не выбрасывать: летом эта бочка пригодится ему на даче. Сейчас же бочка стояла в углу, занимала место и не приносила никакой пользы. До тех пор пока в нее не прыгнул Лапа.

В бочке было уютно и безопасно. Пахло песком и пластмассой, но это были неопасные запахи. Весь мир оказался за пределами синих стен, и дымчатый шотландский вислоухий решил обдумать все, что с ним произошло. Но вместо этого уснул.

Лапы хватились лишь к вечеру: Максим каждый час звонил нерадивым хозяевам, но те, как видно, не просто отключили телефон, но для надежности еще и закопали его в землю на перекрестке трех нехоженых дорог где-нибудь в глухомани.

Подарок был занят важным делом: успокаивал сиамских котят, прибывших на первый в жизни осмотр. Доктор Иванов ушел сегодня пораньше, зато вернулась с выездов Анна Борисовна, чтобы закапать глаза своей постоянной пациентке, престарелой болонке Кумушке. По правде сказать, хозяйка Кумушки, одинокая старушка, и сама прекрасно справлялась с этой процедурой, но ей нравилось приходить в клинику, чтобы поболтать с Раей.

– А где же кот-то ваш новый? Или его в карантин закрыли? – спросила разговорчивая бабулька, когда запас дневных сплетен был исчерпан.

Тут всполошился Максим: он оставил Лапу на попечение Подарка, потом приехали эти сиамские, и Подарок приступил к своим должностным обязанностям. Но котят уже собрали в переноску, клиника скоро закрывалась, и надо было решать, оставлять вислоухого подкидыша на ночь или временно пристроить к кому-то из сотрудников?

– Убежал, должно, – рассуждала хозяйка Кумушки, – коты по запаху дом находят. У нас жильцы из пятого подъезда забыли как-то раз кошку на даче…

Увлекательную историю о путешествии соседской кошки, преодолевшей все препятствия на пути к родному пятому подъезду, слушать было некому: Рая, Максим и Подарок отправились на поиски Лапы.

Но нашла его Анна Борисовна: зашла на кухню попить кофе, сняла с полки свою любимую оранжевую чашку, привычно споткнулась о синюю бочку, которую доктор Иванов будто нарочно поставил на дороге, и вдруг увидела в бочке кота, о котором уже столько всего сегодня слышала!

– Вы посмотрите на этого Диогена! – шепотом сказала Анна Борисовна, вернувшись в коридор, где обычно ждали приема животные и их хозяева, а теперь сидела только хозяйка Кумушки.

Все, кто еще оставался в клинике: сама Анна Борисовна, Рая, Максим, Кумушка и ее хозяйка, – на цыпочках зашли в кухню и по очереди заглянули в бочку. Для чего Кумушку, к примеру, пришлось поднять в воздух. Такое обращение ей не понравилось, о чем она сообщила посредством недовольного гавканья, переходящего в капризный визг.

Шум, возня и суета разбудили Лапу. Он ошалело огляделся по сторонам, выгнул спину и сиганул вверх.

– Вы на бешенство его проверяли? – испуганно спросила хозяйка Кумушки. – А то у одних тут из восьмого подъезда собаку бешеный барсук покусал…

И снова слушатели разбежались, не захотели знать, что стало с собакой и барсуком, – может быть, они излечились от бешенства и стали большими друзьями?

Лапа заметил приоткрытую входную дверь и решил прорваться к ней во что бы то ни стало. Обманным прыжком заманил в тупик Анну Борисовну, распознал ловушку, которую приготовила ему Рая, но все-таки угодил в руки Максиму и затих, признавая поражение.

– Мы тебя, Максим, завтра тоже на бешенство проверим, а сегодня пора закрываться, – сказала Анна Борисовна, которой так и не удалось попить кофе.

– Идите, я с ним поговорю, – ответил Максим. – В случае чего – возьму к себе домой. Двери тут все закрою, электроприборы выключу.

– Тебе уже надо диван у начальства просить, – заметила Рая. – Поставим рядом с рабочим местом. Чтобы туда-сюда не мотаться.

Когда все ушли, Максим вернулся к своему столу, посадил вислоухого котика на колени и, машинально почесывая его за ухом, стал разговаривать с компьютером.

Прежние хозяева Лапы с компьютером разговаривали редко: только если он зависал на самой середине интересного фильма. Днем они очень много работали, а по вечерам смотрели кино с погонями и стрельбой. Лапа лежал рядом на диване, его как будто не замечали. И погладили всего несколько раз, словно по ошибке. Да здесь, в этой клинике, за один день он получил больше внимания и любви, чем дома почти за два года!

Максим перестал гладить вислоухого подкидыша. Разговор с компьютером у него не клеился.

Лапа не очень понял, что к чему. Вроде бы администратор клиники просил, чтобы компьютер его выслушал, а компьютер – неисправный, должно быть, – сердился и категорически отказывался это делать. Знаете, как сердится компьютер? Он кричит высоким пронзительным голосом: «Пусть коты тебя слушают, а мне не звони больше!» – и замолкает.

Ничего не добившись от несовершенной техники, Максим погасил экран, пересадил Лапу в ящик стола и принялся катать шарики из накопившихся за день листков. На этих листках он записывал телефоны и адреса пациентов, имена животных и их хозяев, названия лекарств, которые необходимо срочно заказать в клинику, и просто какие-то посторонние вещи, вроде списка покупок на ближайшие дни.

Воспользовавшись моментом, Лапа улизнул на кухню: теперь, когда и людей, и тревожащих запахов стало поменьше, он почувствовал сильный голод и спешил подкрепиться.

Он не заметил, когда рядом оказался Подарок.

Старожил был крупнее и сильнее, он улегся, перегородив выход из кухни.

– Никто тебе так ничего и не объяснил, – спокойно сказал Подарок, – в нашей клинике это обычное дело. Но я умею объяснять, у меня работа такая.

– Работа? – повторил Лапа, укладываясь на пол напротив Подарка, но так, чтобы в любой момент подскочить и дать стрекача.

Кот Подарок был из числа животных, которые сами зарабатывают себе на миску корма и теплую лежанку. Он, как и Лапа, был подкидышем.

– Было у нашей мамы трое детей: двое умных, один – счастливый, – так всегда начинал свой рассказ Подарок. – Вернее, одна. Наша трехцветная сестренка понравилась соседям. Они говорили, что такие кошки приносят счастье. Может быть. Маркиза, во всяком случае, абсолютно счастлива. Раз в год мы встречаемся, когда ее приносят сюда на осмотр. Знали бы ее хозяева, что будет дальше, – взяли бы к себе и нас с братом.

Лапа мысленно перенесся в прошлое, в квартиру, где родились три маленьких котенка, одним из которых был его собеседник.

Недолго котята жили в теплой квартире: в одну холодную ночь, когда мама-кошка спокойно спала, Подарка и его брата положили в картонную коробку и отнесли на крыльцо клиники «Кошачий лекарь». К счастью, рассеянный доктор Иванов в тот день забыл выключить в своем кабинете обогреватель. Дважды его уже штрафовали за это, и платить третий штраф он не хотел – а потому, ругая свою забывчивость, вылез из теплой постели, оделся, вышел во двор, сел за руль и поехал в клинику. И обнаружил на пороге замерзающих котят.

На следующий день Рая обклеила все столбы, водопроводные трубы и доски грозным объявлением: «Кто подбросил на крыльцо „Кошачьего лекаря“ двух котят-мальчиков, серого и рыжего? Пусть сознается сам, я его все равно найду, и пощады не будет!»

Конечно, никто не сознался. Зато за рыжим котенком пришли печальные дедушка и бабушка, недавно потерявшие пожилого рыжего любимца, постоянного пациента клиники.

– Как вы их назвали? – деловито осведомился дедушка.

– Пока никак, – ответил доктор Иванов, – не до того было. Глистов гнали, глаза им промывали.

– А если глистам промыть глаза – они всё поймут и уйдут сами? – заинтересовалась бабушка.

– Я зову их Подарок. И того и другого, – вмешалась Рая. – Они же нам бесплатно достались. Вроде как в подарок.

– Нет, бесплатно животных брать нельзя, плохая примета, – сказала бабушка. – Давайте мы вам заплатим за глистов и за глаза. И возьмем себе этого, рыженького.

– Подарок остается у вас, – подытожил дедушка, – а наш будет зваться Неподарок.

Так и порешили.

Лапа молча слушал эту историю. Он уже несколько раз мог выскочить в приоткрытую дверь кухни. Подарок не успел бы его поймать, так он был увлечен воспоминаниями.

– Тебе повезло, что доставили сразу в клинику, – закончил он свой рассказ, – на крыльце было холодно. И крышки у коробки не было. Сверху мокрый снег сыпался. И вокруг столько опасных запахов, звуков, шорохов.

– Здесь их тоже много! – вставил Лапа.

– Чепуха. Если будет какая-то опасность – я тебе сообщу. А пока будь как дома. Тебе дома что запрещали делать?

– Под ногами болтаться. Но я все равно болтался, – признался Лапа.

– Тут под ногами болтаться можно. Персонал опытный, на хвост ни разу не наступили. Но в кабинеты во время приема не лезь – можешь напугать пациентов. И еще – не роняй цветочные горшки. Понимаю, что многого прошу. Но, пожалуйста, горшки не сбрасывай. Даже не подходи к ним, чтобы не было искушения. И вообще забудь, что тут есть подоконники. Никогда не знаешь, куда Рая приткнет свои алоэ и фиалки, а они с таким шикарным грохотом падают. Нет-нет, не думай про эти горшки! – Подарок, кажется, самому себе это пытался внушить, а лапы его делали такие характерные сбрасывающие движения.

– Цветы, кабинеты – это всё? Или тут еще что-то запрещается? – напомнил о себе Лапа.

Подарок вздрогнул, пришел в себя, чуть не вскрикнул: «А, кто здесь?» – но вовремя спохватился, вспомнив, что он – старожил, дающий советы новенькому, и степенно продолжал:

– Нельзя разорять рабочий стол Максима. Там всегда в конце дня чашки стоят, блюдца всякие, бумажки валяются скомканные. Ничего не трогай! Кажется, что это мусор и с ним можно поиграть, – а наутро выясняется, что заиграл важный документ. Не лезь туда, словом. Максим утром придет, все уберет, заодно и проснется.

Следующее утро и в самом деле началось с того, что Максим тщательно убрал и протер свой стол, унес на кухню чашки, вымыл их и поставил на место.

– И хоть бы раз вечером порядок навел, так нет же, всё с утра! – попеняла ему Рая.

Она тоже приехала пораньше, привезла «ребенку» – Лапе то есть, – мягкую лежанку, игрушечную мышь с колокольчиком, две миски и индивидуальный туалет.

Туалет и миски Лапа одобрил – ему было очень неловко теснить Подарка. Лежанку понюхал и отверг. Мышь взял в зубы, прыгнул с нею в синюю бочку – и был таков.

– Диоген! – снова сказала Анна Борисовна, заваривая утренний кофе.

Начался прием, пошли пациенты. Улучив момент, Лапа спросил у Подарка, что такое Диоген.

– Был такой философ, – небрежно пояснил Подарок. – Жил в бочке. Искал человека.

– Как это – искал человека? Что значит – философ?

– Подробностей я не понял, – признался Подарок, – так, подслушал пару разговоров, сделал выводы. Но полагаю, что философ – это такая древняя греческая порода котов. А человека он искал, как все мы. Кто нашел своего человека – тот знает, что это такое. Я-то не знаю, по-моему, выдумки это всё. Ну да сегодня здесь будет Неподарок, он объяснит тебе свою теорию.

Сказавши это, Подарок отправился встречать новую посетительницу – девочку, которая принесла за пазухой печальную морскую свинку. Пока Анна Борисовна и доктор Иванов были заняты, Максим быстро осмотрел свинку и сказал, что ей нужно поскорее подточить зубы, и все будет в порядке.

– Максим – тоже доктор? – спросил у Подарка Лапа, когда они столкнулись на кухне.

– Тут все доктора. Даже я уже немножко доктор. Но считается, что по-настоящему докторов у нас только двое. Первый доктор – Анна Борисовна. Это которая тебя Диогеном называет. Она ко всем пациентам обращается знаешь как?

Лапа не знал.

– Котик! Представляешь? Даже если это вот такенный мраморный дог. А она ему: «Котик, открой ротик!»

– И что?

– Открывает. А доктор Иванов – это наш доктор номер два, – тот всех называет «больной». Даже если здорового кота привели на осмотр. Что там… у него и я вечно – «больной»! Поначалу я показал ему, какой я «больной», – порвал там кое-что, поцарапал, горшки цветочные покидал. Но он как не понимает, твердит одно: «Больной, не балуйтесь!»

Тут как раз на кухню вышел доктор Иванов.

– Ну что, больной? – весело спросил он у Лапы. – Обустраиваешься? Молоток. А я сейчас обедать буду. Кому сосиску вредную, но вкусную? Пока Рая не видит?

Сосиски они честно поделили между собой, и Рая, поборница здорового питания как среди людей, так и среди животных, про то не узнала.

О том, что наступил вечер, Лапа понял по пустым чашкам и скомканным бумагам на столе у Максима. Пришла Кумушка в сопровождении хозяйки. Рая объявила, что сегодня ей некогда болтать, она решительно идет к зубному, и не хочет ли Подарок сопровождать ее и поддерживать на этом мероприятии? Подарок никак не отреагировал – уже почти час он не спускал глаз с входной двери. И вот – стены клиники огласил его победный мяв!

Так он приветствовал седого старичка, еле тащившего большую красно-белую переноску. Не успел хозяин открыть дверцу переноски, как Лапа уже знал, что сейчас его познакомят с Неподарком.

Два брата обнюхались после долгой разлуки. Лапа наблюдал за ними издали. Неподарок был бы точной копией Подарка – если бы не рыжая масть. Даже глаза у него были рыжие!

Доктор Иванов выглянул из своего кабинета и сказал, что готов принять «больного».

После осмотра Подарок представил брату новенького.

– Ищи своего человека, – внимательно осмотрев Лапу, сказал Неподарок, – ты не из тех, кто может быть сам по себе.

– Ищи да ищи! – сердито зашипел Подарок. – Где искать, можешь ты объяснить? Или рецепт ему выпишешь?

– Это не бывает по рецепту, – помолчав, сказал Неподарок. – Когда сюда пришли мои хозяева, я понял сразу. Вот мой человек.

И кот указал взглядом на старичка, который, сидя на скамейке, о чем-то разговаривал с хозяйкой Кумушки.

– Но их же было двое. Как я слышал, – робко подал голос Лапа.

– Их и сейчас двое. Но бабушка была человеком прежнего кота. Она и сейчас его вспоминает. Знаете, когда они пришли в тот раз, они ведь не хотели брать котенка. Просто гуляли, ходили туда-сюда и зашли погреться. А потом дедушка увидел меня, я увидел его – и всё. Когда соседи пришли за нашей сестренкой Маркизой – они взяли ее не потому, что она трехцветная и счастье приносит. Это были ее люди. А она была их кошкой.

– А бывает, что человеку совсем не нужен кот? – совсем осмелел Лапа.

– Бывает. И часто! Кому-то нужна, к примеру, лошадь. Или вон, – он кивнул на хозяйку Кумушки, – собака. Каждому кто-то нужен. Только не нашему Подарку.

– Мне нужны они все! На кого-то одного я не согласен! – воскликнул Подарок, обводя лапой помещение.

– Конечно! Все – значит, никто! – фыркнул его брат. Как видно, такие споры были у них не редкость.

Лапа отошел в сторону – ему надо было все как следует обдумать. Он и сам не заметил, как очутился в синей бочке.

– Диоген снова на посту! – объявила Анна Борисовна. Ей очень хотелось, чтобы нового кота звали не Лапа, и уж тем более не Лапоть, а как-нибудь культурно. Все-таки интеллигентная клиника, а не склад готовых гвоздей. Но ее выдумку никто не поддержал.

Следующее утро Максим начал не с уборки – хотя за ночь поверхность его стола не сделалась ни на вот столько чище, – а с украшения клиники к Новому году. Достал из кладовки коробку с гирляндами и фонариками, принес белую пушистую елочку, навесил на нее синие стеклянные шарики. Включил музыку, навевавшую мысли о скором празднике.

– На штоле бумаги шобери, елку не видно! – прокомментировала Рая.

– Вижу, ваш поход к зубному состоялся, – вежливо кивнул Максим.

Потом, почти одновременно, пришли доктор Иванов и Анна Борисовна. Максим сказал им, что сегодня забежит Лешка, и они очень обрадовались.

– Лешка – это тоже кот? – спросил у Подарка Лапа.

– Нет, он человек. Это наш практикант. Осенью работал в клинике, помогал Рае, а сейчас за учебу взялся, хвосты сдает.

Лапа вздрогнул. Нужно было сразу спросить у Подарка, какие такие хвосты сдает этот Лешка, но он не решился. А вскоре ответ явился сам собой. На прием пришли мама и дочка и принесли крепкого темно-бурого бесхвостого кота. Кот ни видом, ни запахом не походил на больного, но доктор Иванов все равно назвал его «больной» и пригласил вместе с хозяевами в кабинет.

– Еще один наш постоянный пациент, – сказал Подарок, когда дверь в кабинет закрылась. – Его зовут Медведик.

– Это его Лешка так? – с ужасом спросил Лапа. – За что?

Подарок помотал головой, выражая недоумение.

– Хвост отрезал, – выговорил Лапа страшные слова.

Подарок захохотал так, что даже на пол повалился. И рассказал Лапе, что «хвостами» у нерадивых студентов и школьников называются не сданные вовремя экзамены и зачеты. А Медведик – он из курильских бобтейлов. Это такая порода. Никто этим котам хвосты не отрезает, они у них сами по себе растут короткие и пушистые.

Лапа устыдился своей необразованности. Он двинулся было к своей бочке, но Подарок остановил его.

– Ерунда, со всеми бывает. Поработаешь тут – привыкнешь к тому, что коты хоть и похожи, но все разные. Я, когда тебя увидел, решил, что тебе уши отрезали! – признался он. – Мне уже потом Максим объяснил, что у тебя порода такая – вислоухая.

Лапа помотал головой: уши как уши, у него с детства такие. Потом полюбовался своим хвостом и все-таки отправился отдохнуть в синюю бочку.

Он не слышал, как ушел курильский бобтейл Медведик, как двое мальчишек притащили с улицы кошку, нализавшуюся крысиной отравы, как всем сотрудникам, за исключением Подарка, пришлось держать большую собаку, которая до смерти боится уколов. Проснулся Лапа только к вечеру. И как раз к приходу Лешки.

Потягиваясь по очереди каждой из четырех лап, вислоухий котик выплыл из кухни. И увидел незнакомца, который держал в руках вяло подрагивающий лысый хвост!

– Вот, Лешка, смотри, взяли тебе на замену сотрудника, – сказала незнакомцу Рая. – Наши зовут его Диоген. Сокращенно – Лапа.

Лапа не спускал глаз с хвоста. Значит, это правда. Этот Лешка – никакой не студент, а просто мучитель котов. Сейчас поймает – и…

Не помня себя, Лапа побежал по коридору, свернул в темный пустой кабинет, где (так бесконечно давно!) его осматривали в первый раз, забрался на подоконник и затаился между жалюзи и оконным стеклом.

Очень скоро в кабинете зажегся свет, и вошли доктор Иванов и Лешка.

Лешка продолжал разговор, начатый в коридоре:

– Вышел из спячки, а она не знает, как его туда обратно загнать и надо ли. Ужик-то старый. В смысле пожилой. Двенадцать лет ему. И главное, непонятно, зачем проснулся, всегда спал всю зиму как паинька.

– Сейчас посмотрим, – сказал доктор Иванов, направляясь к раковине. – Давно проснулся? Ел с тех пор что-то? Какую активность проявлял?

Лапа слегка раздвинул жалюзи и выглянул в щелочку. Чудовищный Лешка положил отрезанный хвост на стол для пациентов, а добрый доктор Иванов собирается его осматривать!

Роняя по дороге горшки с цветами, Лапа кинулся прочь. Дверь, по счастью, была незаперта, он вылетел в коридор, пробежал его насквозь, ворвался на кухню и прыгнул в бочку, где чувствовал себя в безопасности. Здесь и нашел его поздно вечером Подарок, когда люди разошлись по домам.

– Молодец, показал себя, – беззлобно усмехнулся он. – Скажи, завораживающее зрелище, когда горшок медленно срывается с подоконника и летит вниз, а потом разлетается на миллион кусочков? Ну-ка, говори быстро, что это зрелище тебя заворожило! Заворожило или нет?

– Хвосторез ушел? – тихо спросил Лапа. – Тебя не тронул?

– Лешка-то? Да говорю тебе, не режет он хвостов.

– А почему с хвостом пришел? А доктор Иванов ему помогал!

– Да какой хвост – это он ужа принес на осмотр! Уж, понимаешь, змея такая. Не ядовитая даже. Знаешь, что такое змея?

Лапа не знал.

– Змея – это такой длинный голый хвост с головой, и он живой, как ты и я. Одна такая змея, по прозванию уж, живет у Лешкиной знакомой. И вдруг этот уж проснулся, хотя зимой всегда впадает в спячку. А оказалось знаешь что? Рядом с его домиком протянули новогоднюю гирлянду, она светит, всякими огоньками переливается, ну и разбудила его. Придется ужу отмечать Новый год вместе с хозяевами.

В коридоре было темно. Только на столе у Максима мигал зеленой лампочкой невыключенный монитор.

– Давай на елочку поглядим? – предложил Подарок. – Только, чур, не сталкивать ее на пол.

– Так ты же сам говорил, что нельзя на стол Максима, – напомнил Лапа.

– Со мной можно, – снисходительно ответил Подарок.

Коты осторожно запрыгнули на стул, потом – на стол, не потревожив ни одной скомканной бумажки. Шарики на елке тонко-тонко зазвенели.

– Меня на праздники к себе Максим возьмет, тебя, наверное, тоже, – сказал Подарок. – У Максима я еще не был. Вот у доктора Иванова несколько раз отмечал Новый год. Он любит, когда много гостей. Приезжают его братья, дети, племянники – полон дом народу, все так и норовят тебя потискать, погладить, помять. У Анны Борисовны я только один раз был. Там котов уважают, без спросу не мнут. Но никуда нельзя прыгать, кругом стеклянные безделушки. Вдобавок у ее мужа аллергия на шерсть, так что я несколько дней отсиживался в комнате дочки. А она меня все вычесывала и вычесывала, а я все урчал и урчал, как котенок. Никогда, ни до, ни после, я так много и громко не урчал.

– Может быть, эта дочка и была твоим человеком? – тихо спросил Лапа.

– Да ты что, поверил в сказки моего рыжего брата? Он кого хочешь взбаламутит. Не нужен тебе никакой человек! И мне не нужен!

Подарок от возмущения даже хлопнул лапой по столу. Задел компьютерную мышь. Экран осветился.

– Ты что делаешь! Положи как было! – испугался Лапа. И подвинул мышь обратно. Но, видно, нажал на какую-то кнопку, потому что на экране вдруг возникло недовольное женское лицо.

Подарок ничего не заметил, продолжая любоваться елочкой, а вот Лапа уставился в экран, как будто незнакомка была для него самым родным и важным человеком на свете.

– Прекрати уже мне звонить! Не надо ничего объяснять! Я прекрасно обойдусь без твоих объяснений! – послышался из динамиков сердитый голос.

И вдруг злость пропала. Как будто налетел сильный ветер и прогнал тучи, сгустившиеся над крышей.

– Ко-отик! – нежно сказали динамики. – Ми-илый. Кис-кис-кис!

Лапа, наверное, так бы и просидел всю ночь, разглядывая незнакомое-знакомое лицо, если бы не Подарок. Тот мгновенно среагировал на позывные «кис-кис-кис», оторвался от созерцания елки, понял, что их с новеньким застукали на столе, куда котам лазать нельзя, и взмяукнул:

– Лапа, очнись! Влетит нам за то, что полезли на стол! Тут везде камеры слежения! В городе ведь живем, в двадцать первом веке! Жмем отсюда!

Коты грациозно спрыгнули на пол и разбежались в разные стороны, словно их уже пришли ловить и наказывать. Подарок решил отлежаться на своей любимой верхней полке, а Лапу все тянуло к месту преступления: полночи он уныло бродил вокруг стола, бросая опасливые взгляды на потухший монитор, но подойти к нему так и не решился.

Даже если Максим заметил, что коты забирались на его стол, то вида не подал. О разбитых вчера цветочных горшках тоже не вспоминал, решив, что для котика, вероломно брошенного хозяевами, Лапа держится молодцом.

Пациентов почти не было: все готовились к Новому году. Персонал «Кошачьего лекаря» собирался уйти сегодня пораньше, если не случится чего-то из ряда вон выходящего.

Максим достал из кладовки две переноски, открыл и поставил на кухне, чтобы Лапа и Подарок привыкали.

– В них он повезет нас к себе, – пояснил Подарок. – Новый год уже сегодня ночью! Хорошо бы на столе у него была курица, я очень курицу люблю.

Максим три раза подряд позвонил бывшим хозяевам Лапы – телефон их по-прежнему был недоступен.

– Зря стараешься, – сказала Рая, – кто ребенка один раз бросил, тот уже не одумается.

– Их может оправдать только одно, – заметила Анна Борисовна, – если по пути в банк их похитили инопланетяне.

– А где больные? – выглянул из своего кабинета доктор Иванов. – Или их тоже инопланетяне похитили?

– У нас по плану только Кумушка в четыре часа, – сказал Максим. – Пойду я для разнообразия пообедаю в кафе. Поем по-человечески суп. Приглядывайте тут за хозяйством, цветочные горшки не бейте, на стол не запрыгивайте.

Это он Подарку и Лапе сказал. Значит, все заметил, но ругаться не стал. Вот человечище!

Четвероногих пациентов не было, но люди в клинику заходили: прибыли два курьера с подарками от благодарных хозяев и их спасенных котиков. Зашли две соседки, поболтать с Раей, обсудить дела уходящего года. Примчался кто-то из детей или племянников доктора Иванова – принес ему забытые дома кошелек и ключи.

А потом появилось знакомое-незнакомое лицо, которое Лапа впервые увидел вчера.

– Я за тобой, – сказал приятный голос, – меня зовут Катя. Если у тебя есть хозяева, я их разорву, потом задушу, потом разорву. Потому что ты теперь – мой кот.

Не снимая теплой куртки и шапки, оставляя на кафельном полу мокрые следы, Катя подошла к Лапе, наклонилась и взяла его на руки.

– Ты самый лучший в мире кот. Ты самый любимый кот. И для меня ты – самый главный кот, – сказала она. И что-то еще в таком же духе.

Учуяв незнакомку, из кухни выглянул Подарок.

А вскоре вернулся Максим.

– Катя! – сказал он. – Раз ты пришла, то выслушай меня, пожалуйста!

– Я не к тебе, – ответила она, – я вот к нему. Если у этого кота есть хозяева, я их сперва разорву, потом задушу, потом разорву.

– Было бы неплохо, – сказал Максим, – они бросили его здесь несколько дней назад. И, согласно договору, могут в течение месяца забрать нашего Лапу.

– Не нашего, а моего! Пусть только попробуют! Тут-то я их разорву, потом задушу, потом разорву! – обрадовалась Катя. – А кота не отдам никому! И мне все равно, с кем ты обещал провести Новый год.

– Да с ним! Вот с ним! – закричал Максим, поднимая на вытянутых руках Подарка. – Он у нас в клинике работает, и у него совсем никого нет! Я обещал провести Новый год с этим котом!

– А сразу ты не мог объяснить? – рассердилась Катя. – Пожалуй, я разорву тебя, задушу, а потом разорву раньше, чем бывших хозяев моего котика.

Открылась дверь, и вошла Кумушка в сопровождении хозяйки. Обе – и болонка, и бабулька-сплетница – замерли, чтобы не пропустить ни одного слова. Но Рая, доктор Иванов и Анна Борисовна подхватили эту парочку и повлекли в самый дальний кабинет.

– Вы подождите меня тянуть, а что Максим-то? – вырывалась старушка. – Я же с Максимом-то не поздоровалась, пустите-ка меня к нему!

– Капаем в глаза за счет заведения! В честь праздника! Хотите, вам тоже закапаем? – твердила Анна Борисовна.

– Я и челку могу задаром подровнять, в честь праздника-то! – подпевала Рая. – И вам, и собачке вашей. Анна Борисовна, хотите – и вам тоже?

Доктор Иванов вошел в кабинет последним и плотно закрыл дверь, чтобы не мешать разговору людей и котов.

– Машина у дверей, – сказала Катя. – Сейчас возьму моего кота и этого, второго. И повезу на дачу к родителям. А ты приезжай к нам вечером. Если захочешь. А не захочешь – то я…

– Знаю. Разорвешь, задушишь и разорвешь, – улыбнулся Максим и помчался на кухню за переносками.

На даче Лапе и Подарку выделили для отдыха целый чердак да вдобавок разрешили бегать по всему дому. Коты договорились исследовать его поодиночке, чтобы потом сравнить впечатления.

Дом был просторным, но спрятаться в нем было негде: ни уголка потайного, ни стола с длинной, до пола, скатертью, ни укромной антресоли. Да Лапа и не думал прятаться – наоборот, он так и норовил оказаться на пути у своего человека – «болтался под ногами», как говорили прежние хозяева. Но Кате это как раз очень нравилось.

– Вот какой у меня кот! Куда я – туда и он! Прямо вот чувствует, что мне надо срочно его погладить! – с гордостью говорила она. Откладывала в сторону стопку чистых тарелок или коробку с гирляндой и наклонялась, чтобы погладить своего серого вислоухого друга.

Она не спрашивала, как Рая: «Ребенок, ты что, голодный? Тебе что-то нужно? Может, ты замерз?» Потому что понимала – ничего сейчас Лапе не надо, он почти счастлив. И если его совсем немного погладить, то счастье будет безоговорочным и полным.

Исследовав дом и не найдя в нем ни одного стоящего укрытия, коты вернулись на чердак, сели возле круглого окошка и стали смотреть, как в свете жужжащего уличного фонаря снег падает и падает на заснеженные яблони и сливы.

– На ужин будет курица – я справлялся, – поделился своим открытием Подарок.

– А Катя меня все хвалила, гладила и даже за ухом чесала! – похвастался Лапа.

– Интересный человек эта твоя Катя. Ей бы кошкой родиться! Такая бы не допустила, чтобы ее котят ночью унесли на холодную улицу! Хозяев бы разорвала, а малышей принесла обратно домой.

– И тогда бы Неподарок не нашел своего человека. А ты – работу в клинике. А я бы не встретил тебя, – заметил Лапа.

– Да и ладно. У тебя вон хозяйка есть. Зачем тебе я?

– А затем, что без тебя я бы ни за что не залез на стол к Максиму и не узнал, что на свете все-таки существует мой человек.

Коты замолчали и снова стали смотреть в окно. А потом на чердак ненадолго забежала Катя, чтобы занести четвероногим постояльцам маленькую пластмассовую елочку, которой не нашлось места внизу.

Когда она ушла (не забыв почесать Лапу за ушком), Подарок всерьез взялся за елку. Это, конечно, был не цветочный горшок, но повалить ее на пол все равно стоило.

Подарок легонько толкнул елку. Она упала, но тут же поднялась, покачиваясь на круглой подставке.

Подарок ударил елку лапой. Она снова упала и вновь вернулась в исходное положение.

Подарок прыгнул на елку, повалил ее, но та оказалась достойным противником и, поднимаясь с пола, отбросила кота к дальней стенке.

Подарок был в полном восторге от елки-неваляшки. Он ронял ее, швырял и опрокидывал – а ей все было нипочем!

– Это куда лучше цветочных горшков, – отдышавшись, сказал он Лапе. – Фиалки ни в какое сравнение с моей елочкой не идут. Да и алоэ, пожалуй, тоже. Попробуй повали ее. А я пока вздремну.

Подарок выбрал для отдыха самую высокую балку под крышей, ловко взобрался на нее и прилег, чтобы набраться сил перед праздничным ужином. А вот Лапа все никак не мог найти себе укрытие: ни закутка, ни щелочки, даже переноски куда-то убрали. Спать ему не хотелось, и он отправился вниз – «болтаться под ногами».

Спрыгнув с лестницы, Лапа сразу же наткнулся на Катю, которая схватила его в охапку и объявила:

– Не кот, а гений телепатии! Только я о нем подумаю – и он тут как тут.

– Это потому, что ты думаешь о нем все время, – улыбнулся Максим.

Он приехал на последней электричке и привез Лапе подарок – синюю пластмассовую бочку.

Екатерина Матюшкина

Цвет счастья

Чудовищная несправедливость! Катастрофа! Мир рухнул!

Мурка коварно затаилась за углом, переваривая обиду.

Ненависть металась по телу, вливалась дрожью в лапы, ударяла в загривок и падала в пустое брюхо. Пустое!

А всё из-за того, что эта Тварь жрала из ее миски! Чавкала, брызгалась, плевалась… По ненавистной морде растекалось сытное месиво.

Но хуже всего, что Они одобряли это! Да, да, Запретный Стол, Дикая Метла и даже Безумный Миксер безмолвно смотрели на злодеяние с мрачным одобрением!

Ну ничего! Миска будет отомщена. Прямо сейчас…

Ухо Мурки дрогнуло. По коридору приближалась ОНА, неся с собой запах псины и проглоченного обеда.

В сознании Мурки померкло все, кроме приближающейся цели. Мышцы напряглись, задние лапы нетерпеливо дрогнули, уши прижались. Мурка приготовилась к прыжку.

Невыносимо длинный нос выдвинулся из-за угла.

Тварь с крякающим именем Клякса была черно-белой. Как и всё в этом мире, кроме еды. Еда всегда фиолетовая! Как солнце… и батарея… Батарея даже фиолетовей, чем солнце.

Показалась голова, длинная шея. Спокойно! Еще рано! Три четверти корпуса… достаточно.

С диким криком Мурка прыгнула на спину Кляксы и, цапнув когтями шерсть, клацнула челюстью, но укусить получилось только воздух.

Клякса тявкнула, беспечно взмахнув ушами и пытаясь уследить за перелетевшим ее комком шерсти.

В ту же секунду, обалдев от собственной наглости, Мурка пролетела полметра и врезалась головой в стену. Оставив следы когтей на обоях и окончательно потеряв рассудок, она, завывая, пустилась наутек. Задние лапы гнали быстрее передних. В висках стучало. Глаза смотрели во все стороны сразу. Неожиданно Мурка врезалась в косяк, попыталась протаранить его, но, встретив предательское сопротивление, перекувырнулась и оказалась в комнате…

Мурку встретил полный триумф.

Мебель выстроилась в восхищенном молчании. И не только мебель! Даже та облезлая соперница, которая из зависти всегда копирует все, что делает Мурка, и из подлости никогда не выходит из зеркала, даже она на мгновение застыла и, встопорщив усы, умчалась прочь.

Не сосредотачиваясь на явном успехе, Мурка со всей дури ринулась по настенному ковру до потолка и, оказавшись на шкафу, замерла, пытаясь разобрать, что произошло. Не найдя логического объяснения происходящему, она слетела на цветочную полку.

Как бомба, на пол полетел горшок и взорвался черными комками земли.

Да! Наконец-то она его спихнула!

Резкий звук придал Мурке двойное ускорение, и она прыгнула на штору.

С треском оборвался карниз.

Захлопнулся выход в окно, который другие называют форточкой.

Пища в аквариуме заметалась, забила хвостами.

С безумным видом «отчаянная мстительница» вылетела из-под шторы и резко остановилась посередине комнаты.

Когти впились в паркет. В глазах метались огни.

Что это было? Месть? Да! Месть!

Тварь, нервно размахивая хвостом, с идиотским выражением морды влетела в комнату. Она всегда нервно машет хвостом! Чуть только тронь. Давно пора его поймать.

Мурка, изогнув спину и распластав уши по холке, пошла боком. Только так, глаза в глаза. Пока БОЛЬШИХ нет дома. Один на один. Сейчас.

Мурка ощетинилась. На холке затрещал ток. Пусть тварь знает, против кого пошла!

Клякса, открыв пасть, села. Высунула язык и бездумно следила за ней. Хвост издевался.

Мурка, на цыпочках обойдя псину, застыла. И вдруг, воинственно раскачиваясь, она неестественно вытянула голову и скосила глаза. Сейчас случится главное! Мышцы свело, когти вылезли из лап. Окончательно перекосившись, Мурка подпрыгнула и, сгорая от кипучей энергии, рванула прочь. Обрывая со стен картины и оставляя следы на потолке.

Клякса восхищенно тявкала, преследуя по квартире веселую бестолочь.

Клякса была счастлива!

Кляксе тоже хотелось бить горшки и бегать по потолку.

В самый душещипательный момент Мурка, изображая летучую мышь и свалившись с абажура, оказалась на запретном кухонном столе.

Абажур сам собой включился и теперь, качаясь, освещал слетевшую с него пыль.

В потоке света застыла, высунув язык, Мурка. Она смотрела, не мигая, на вальяжно развалившийся на столе удивительный манящий пакет! Пакет, из которого тянуло таким фиолетовым запахом.

Не слыша надоедливого скулежа, Мурка нырнула в рай.

Здесь ее достать невозможно. Тут еда не растекается, а кусается вместе с дурманящей прозрачной упаковкой.

Мурка ела долго! Так долго, как только могла. Запах расстилался по дому, закрадывался в дальние уголки. Он сводил Кляксу с ума. Он делал ее жизнь пустой и невыносимой. Он пах!

Когда все было кончено, Мурка, не поднимая глаз, стала мыть лапы. Гордая изогнутая спина выражала презрение.

Еще не все волоски были вылизаны, еще не все душевные раны были залатаны, и тут послышалось мерное сопение.

Клякса уснула! Глупая Тварь даже не попыталась мстить, она просто рухнула на бок и закрыла глаза.

Потоки воздуха всасывались в Тварь и вырывались обратно.

Мурка, хитро сощурившись, повернула голову.

Сегодня батарея не была фиолетовой. Холодная и ненужная, она угрюмо присутствовала на территории. А вот бок Кляксы был фиолетовым! Теплым и мягким.

Мурка с независимым видом спрыгнула со стола и как бы невзначай устроилась на лохматом боку. Теплое тело поднималось и опускалось, укачивая и успокаивая. Хвост подрагивал, и Мурка, нежно придавив его лапой, замурчала.

Все-таки зря она утром написала на подстилку твари.

Ну ладно. Ничего. Все еще можно закопать.

Евгений Чеширко

Ворон и Кот

– Ты знаешь, когда я смотрю на Луну, то иногда мне кажется, что когда-нибудь она все-таки шлепнется на Землю, и тогда всем нам придется несладко.

– С чего бы ей падать? По-моему, ей и там хорошо.

– Если бы ей там было хорошо, она бы не крутилась вокруг и не смотрела на нас с таким грустным лицом, – Ворон наклонил голову набок и еще раз посмотрел на звездное небо, – ей там определенно не нравится.

– И откуда у тебя появилась эта привычка? – Кот взмахнул хвостом и аккуратно прикрыл им передние лапы.

– Какая?

Наделять эмоциями всякие бездушные вещи. Это ж просто большой кусок камня, который крутится вокруг Земли. И нет на ней никакого лица. Это просто эти… Как их? Дырки от других каменюк, которые на нее упали.

– Вот ты это откуда знаешь, а? – Ворон оторвался от созерцания неба и посмотрел на Кота.

– Телевизор смотрю иногда, – горделиво ответил Кот, – кроме всякой политики, там пока еще показывают интересные и познавательные передачи.

– А что, в этом твоем телевизоре не могут обманывать, что ли?

– Могут. И даже обманывают, наверное. Но про Луну все знают. Странно, что ты не в курсе.

– Ладно-ладно. Не умничай. В курсе я, просто тебя решил проверить.

Ворон переступил с лапы на лапу и замолчал. Некоторое время они сидели в тишине и рассматривали небо. Первым ее снова нарушил Ворон:

– Я слышал, люди хотят устроить на нас охоту. Что думаешь?

Кот немного помолчал и опустил взгляд, рассматривая свой хвост.

Да, я слышал. Они говорят, что в округе стало слишком много ворон, – грустно проговорил он.

Ворон кивнул головой и снова посмотрел на своего пушистого друга:

– Интересно, чем мы им помешали?

– Им не нравится, как вы каркаете.

– Не нравится, как мы каркаем? Да некоторые из них делают это еще отвратительнее нас! А вообще, как так случилось, что они стали решать за всех – кому жить, а кого нужно пристрелить? Вот ты тоже считаешь, что я некрасиво говорю?

– Нет, конечно, – Кот с укоризной покосился на Ворона, – но это же люди… Как им можно объяснить? Они друг друга не всегда понимают, не то что уж каких-то котов или птиц.

– Это точно, – буркнул Ворон и снова наклонил голову, уставившись на звезды.

Ночную тишину нарушал лишь шелест листьев старого ореха, под которым расположились двое друзей.

– Вот интересно, все эти звезды… Может быть, где-нибудь там есть вороны или коты? Как думаешь?

– Не знаю. Люди говорят, что если и есть там кто-то, то они обязательно будут похожи на людей.

– Это еще почему? – удивился Ворон.

– Да откуда мне знать? Они так говорят.

– А что, если вдруг когда-нибудь к нам прилетят эти… инопланетяне, и окажется, что они похожи совсем даже не на людей, а на ворон? И еще они будут каркать еще хуже, чем мы. Что тогда будут делать эти люди? Ведь им придется убивать их, как они убивали нас, верно?

– Наверное. Может быть, поэтому они и не торопятся лететь к нам, – Кот облизнул лапу и протер свою мордочку, – ты знаешь, по их словам, все должны быть похожи на них. Они очень любят говорить про какого-то Бога. Они считают, что даже Он похож на них.

– А кто это такой?

– Ну это вроде как тот, кто придумал всех и всё.

– И меня?

Кот осмотрел Ворона с головы до лап и ненадолго задумался.

– Ну да, и тебя тоже, получается.

– В таком случае Он – очень неплохой парень.

– Согласен, – кивнул Кот, – мне тоже очень нравится, что Он нашел немного времени для того, чтобы придумать меня. Иначе где бы я тогда был?

– Вот это вопрос очень интересный, – Ворон отвлекся от созерцания неба и наклонил голову, – если бы этот самый Бог был настолько занят, что у Него не нашлось бы времени на то, чтобы выдумать нас с тобой, где бы мы тогда сейчас были?

– Я думаю, что тогда мы бы были частью Его самого и ждали бы, пока Он нас придумает.

– Вряд ли, – усомнился Ворон, – если бы все было так, как ты говоришь, то Он бы уже давно закончился.

– А вот и нет. Он же придумывает до сих пор новых котов, воронов и людей? Значит, еще не закончился и пока что не собирается этого делать.

Ворон на несколько минут замолчал и о чем-то задумался.

– Тогда все понятно, – наконец проговорил он.

– Что?

– Когда Он чувствует, что скоро закончится, Он снова возвращает к себе тех, кого выдумал, а потом из них придумывает новых.

– Кот вздохнул, посмотрел на своего друга и снова перевел взгляд на небо.

– Лучше будет, если ты несколько дней не будешь попадаться людям на глаза.

– Нет, мой друг, я родился здесь и вырос. А если этот парень посчитает, что у Него не хватит фантазии, чтобы придумать кого-нибудь без моей помощи, то придется Ему в этом помочь… Ладно, я полечу домой. И ты иди.

– Я приду сюда через неделю. Буду ждать тебя.

– Я постараюсь, – Ворон расправил крылья и, оттолкнувшись от земли, исчез в темноте.

* * *

Кот снова сидел под старым орехом и смотрел на небо. С тех пор прошло около года, а Ворон так ни разу и не появился. Кот успокаивал себя тем, что, возможно, Ворон просто забыл о договоренности или у него появилось много других дел и времени на все не хватает.

Время близилось к рассвету, и Кот уже собрался идти домой, как откуда-то сверху послышался голос:

– Отличная ночь сегодня, не правда ли?

Кот хотел что-то ответить, но шум тяжелых крыльев прервал его на полуслове, и через секунду рядом с ним уже сидел молодой, но достаточно большой Филин.

– Наверное, вы не расслышали мои слова, – наклонив голову, произнес он, – я говорю, что сегодня прекрасная ночь. Как вы считаете?

– Да, согласен с вами.

– Я немного задремал на дереве, и вдруг мне в голову пришла одна мысль. Она, конечно, слегка абсурдна, но я подумал о том, что когда-нибудь Луна может упасть на нас. Вряд ли мы обрадуемся такому событию. Что вы об этом думаете?

Кот посмотрел на Филина, лег на землю, укутав себя пушистым хвостом, и замурчал.

– Кстати, мы раньше нигде не встречались? – не унимался разговорчивый Филин.

– Возможно, – ответил Кот и посмотрел на Луну. Сегодня ему казалось, что она улыбается.

Кот и его Люди

Он был Старым Котом. Если бы он был человеком, то уже давным-давно вышел бы на пенсию и каждый день, раскачиваясь в кресле-качалке, поучал бы своих правнуков о том, что нельзя бегать по дому и прыгать на кровати. Но он был всего лишь Котом. Мыши смеялись над ним и иронично называли Котостаром, когда он засыпал на ходу или падал во сне с дивана. Конечно же, он видел, как они, осмелев от своей безнаказанности, таскали из его миски еду, как они демонстративно бегали от одной щели к другой, не обращая на него никакого внимания, а иногда, наоборот, останавливались и, злорадно ухмыляясь, смотрели в его сторону.

Но он терпел это и не уходил из дома только по одной причине. Он знал, что очень нужен Людям. Ведь они любили его даже таким – старым и дряхлым Котом. Конечно же, он понимал, что скоро придет его час и его дни сочтены. Поэтому он часто думал о том, как бы ему успеть отблагодарить этих добрых Людей, которые заботились о нем как о члене своей семьи. Но ничего не приходило в голову.

Однажды, когда Кот, погруженный в свои мысли, отдыхал на подоконнике, он услышал снизу писк:

– Ну что, Старый Кот, когда ты уже сдохнешь?

Кот приоткрыл глаза и, свесив голову, посмотрел на Мышь.

– Скоро, – равнодушно отозвался он и перевернулся на другой бок.

– Давай уже побыстрее, – блеснула глазами Мышь, – когда это произойдет, этот дом станет нашим. Наконец-то мы перестанем существовать в постоянном страхе и никто не будет мешать нам жить.

– А разве я вам мешаю? – удивился Кот.

– Как ты можешь такое говорить? – задохнулась она от негодования. – Ты убил многих моих родственников. Одно упоминание о тебе заставляло дрожать от страха наших детей. Ты не давал нам покоя. Мы всегда желали тебе смерти. И вот наконец ты стал старым. Теперь ты не можешь охотиться на нас. А скоро тебя совсем не станет, – Мышь оскалила зубы и принялась потирать лапы друг об дружку.

– А ты не боишься моей смерти?

– Я? – Мышь даже немного растерялась. – Да это единственное, чего я желаю. Я мечтаю об этом дне!

– Хм… Странно, – промурчал Кот и прикрыл пушистым хвостом свои лапы, – на твоем месте я бы так не радовался этому событию.

– Это почему еще?

– Потому что, когда я уйду, для вас настанут тяжелые времена. И вы не раз вспомните меня добрым словом.

– Ха-ха! Кот, да ты уже совсем не в себе! – рассмеялась Мышь. – Когда ты сдохнешь, мы забудем о тебе как о страшном сне!

– Ну что ж… Посмотрим, – кивнул Кот и прикрыл глаза.

С тех пор прошло около месяца. Однажды, в одну из ночей, Мышь проснулась оттого, что кто-то зовет ее и тихонько царапает пол у входа в ее жилище:

– Мышь. Мышь!

– Кот, это ты? Чего тебе нужно?

– Я ухожу. Не хочешь прогуляться со мной напоследок?

– Неужели ты думаешь, что я такая глупая, чтобы поверить тебе? Ты же просто сожрешь меня!

– Нет, – вздохнул Кот, – я просто хочу, чтобы ты проводила меня до забора.

Мышь немного посомневалась, но все-таки приблизилась к щели.

– Тогда отойди подальше, я должна быть уверена в том, что ты не задумал ничего плохого.

– Как скажешь, – улыбнулся Кот и, мягко ступая, вышел из дома.

Мышь, постоянно оглядываясь, юркнула вслед за ним.

– Завтра утром исполнится твоя мечта, – покосился Кот на свою попутчицу, – весь дом будет в вашем распоряжении. Ты рада?

– Конечно! Это же просто замечательно! – оскалилась Мышь.

Кот остановился и, немного помолчав, повернулся к ней.

– Ты знаешь, в последние дни у меня было много времени, чтобы подумать о своей жизни. Если ты не против, я поделюсь с тобой своими мыслями, – он присел поудобнее и взмахнул хвостом. – Когда я был моложе, я охотился на вас. Потому что этого хотели Люди. Так случилось, что им нравятся Коты, но они терпеть не могут Мышей в своем доме. Они кормили меня за это, чесали за ухом и даже позволяли спать на их кроватях. Но я никогда не считал вас своими врагами. Я видел, что вы такие же существа, как и я. Вы тоже хотите есть и пить, спать и развлекаться, жить, и желательно подольше. Поэтому я делал все возможное для того, чтобы вы как можно реже попадались им на глаза.

– Странная логика, Кот! – нахмурилась Мышь. – Если бы ты действительно относился к нам так, как ты говоришь, то ты бы не убивал нас.

– Если бы я вас не трогал, то вас развелось бы столько, что меня выгнали бы из дома, а вас просто потравили крысиным ядом. Тогда бы вы погибли все до одного.

Мышь хотела было возразить, но тут же осеклась и задумалась.

– Вы не замечали, что иногда я оставлял вам немного еды в своей миске, а иногда притворялся спящим, когда какой-нибудь маленький мышонок пробегал мимо меня. Вы смеялись надо мной и думали, что еда в миске – это ваш трофей, а я – глупый Кот, который ничего не видит дальше собственного носа. Но я не обращал на это внимания. Я давал вам свободу и надеялся, что когда-нибудь вы поймете, что ею тоже нужно уметь пользоваться. К сожалению, вы так и не научились этому. Звуки мышиной возни всегда будут громче здравомыслия.

Кот еще раз посмотрел на Мышь, встал и подошел к забору.

– Прощай, Мышь! Я ухожу, а ты оставайся. Только знай, что, когда Люди поймут, что меня нет, они станут убивать вас сами и не успокоятся до тех пор, пока не уничтожат всех.

– Стой, подожди! – Мышь забыла о своем страхе и подбежала к Коту. Ее глаза были расширены от ужаса. – Все, что ты говоришь, – это… это правда?

– Уже нет смысла обманывать тебя.

– Но… Как же мы… Не уходи, Кот!

– Нет, мне пора идти. Говорят, что Коты после смерти попадают на радугу. А я не хочу упустить такую замечательную возможность.

– Да какая радуга! Подумай о нас! Если ты действительно так заботился о нас, то почему сейчас не хочешь нам помочь? Ведь ты знаешь, что нам угрожает смертельная опасность! Что нам делать?

Кот остановился и внимательно посмотрел на Мышь:

– Ну что ж… Хорошо. Я помогу тебе. Собирай всех прямо сейчас. Я расскажу вам, как этого избежать.

– Правда?! – обрадовалась Мышь.

Кот кивнул и улегся на землю.

– Только поторопитесь. У меня совсем мало времени.

– Я мигом! – Мышь побежала в дом, чтобы разбудить всех своих соплеменников. Уже через несколько минут весь мышиный выводок стоял перед Котом…

Светлана Волкова

Чапайка

У старой Анфисы всю ее жизнь водились только собаки. Жили псы, сменяя друг друга, во дворе, в сколоченной еще покойным мужем, дедом Василием, будке, а когда будка развалилась – то под крыльцом или в низенькой сараюхе. Зимой, но только в самые лютые морозы, собачье племя допускалось в избу, в сени. Анфиса их любила, звала всех до единого Шариками – и лохматых ширококостных барбосов, и мелких коротконогих шавок, и приблудившегося породистого терьерчика, – без разницы, кобель то был или сука. Шарики жили нескучно, умеренно сыто, лаем отгоняли от Анфисиного дома деревенскую пьянь и прочую нечисть, гадили в огороде – все возле редиса – и уходили в свой собачий рай в общем-то по-песьи счастливыми.

Когда же Шариково кладбище за огородом размерами переросло сам огород, Анфиса сказала:

– Хватя.

Тогда и появилась Чапайка.

Сначала имени у нее не было вовсе. Кошка и кошка. Сама пришла к Анфисе, попросилась в дом, та поохала и пустила, выделила ей старую наволочку вместо подстилки, достала с полки Шарикову миску.

Кошка была трехцветной, с рыжей искрой на черно-белых патлах густой шерсти и желтым рваным пятном возле носа – будто ела что-то да не потрудилась умыться. Характер ее напоминал поставленную на ночь опару для пирогов: дремлет что-то внутри до поры до времени, безразлично ей все вокруг, хоть избу подожги – ухом не поведет. А потом как попрет из нее котеночий демон, полезет опара из крынки, и не остановить: занавески изорвет в клочья, метлу раскулачит на прутики, выцарапает когтями из одеяла ватин, перевернет все банки-склянки, и ну носиться ведьминым колесом: лавка – стол – шкаф – печь – пол. И снова по кругу раз по сто. Перебесится, сядет в углу, вся в перьях от подушки и в луковой шелухе, и ну умываться. Не иначе как кто выключил в ней одним поворотом заводной мотор.

Анфиса звала кошку «фулюганкой», подмешивала ей в еду пустырник от бесячести – правда, без толку – и не без гордости говорила соседям, что животинка, мол, настоящий Чапай.

– Тот тоже гадил? – удивлялись соседи.

– Моя не гадит! – защищала кошку Анфиса. – Не надо на нее зазря татарить!

И, пряча в карман передника ладони в кошачьих расцарапах, гордо удалялась.

Так и родилось само собой имя – Чапайка. Анфиса его выговаривала на деревенский лад – сильно выделяя «а» и причмокивая на «ч».

Чапайка исправно приносила в дом мышиные головы, клала их ровненько, по парадному ранжиру: сперва толстые и большие, затем мелкие. Вторым рядком выкладывались мышиные хвостики – тоже сообразно длине и толщине. Анфиса бранилась, выметала расчлененку веником, но в глубине души понимала, что кошка так благодарит хозяйку за постой.

В ленивые дни, когда Чапайка с утра до ночи валялась на печке, Анфиса журила ее за барство, обзывала буржуйской мордуленцией и вычесывала ей шерсть самодельной чесалкой. В период Чапайкиной линьки густого подпушка хватало на пару носков, и Анфиса хвасталась кошкой перед односельчанами особенно пламенно. Чапайка чуяла это и наглела: распускала связанные вещи, вырывала рассаду из баночек, а шерсть ее можно было найти не только в кастрюлях с едой, но и, как казалось Анфисе, в запаянных консервных банках.

Почему-то именно в дождливую погоду Анфиса любила вспоминать своих собак. Наливая Чапайке в блюдце молоко, она смотрела на кошку как на ущербную и приговаривала:

– Ды хоть бы ты псиной была, все ж отрада! Огород сторожить от нюгодяев. Своего привечать, чужака гнать. Пужать. А от твоего мявка какой толк, фулюганка?

Чапайка не особо слушала. Лакала молоко, потом урчала, как трактор, и Анфиса оттаивала. Гладила ее узловатым пальцем по желтому пятну на морде, а однажды сослепу промахнулась и ткнула Чапайке в глаз. Кошка взвизгнула и так укусила Анфису, что та обиделась на Чапайку совсем как на человека и долго не разговаривала. Чапайка тоже ни разу не подала голос – дулась.

Так они и жили. Ссорились, мирились, Чапайка пару раз сбегала от хозяйки, и, жмурясь на карнизе соседского чердака, спокойно наблюдала, как старая Анфиса в галошах на босу ногу, в кухонном переднике (тесемки развязаны, болтается тряпкой на шее, снять некогда, беда ведь) таскалась по всей деревне, трубно выдыхая «кыс-кыс» и речитативом, как молитвой, громко прощая Чапайке все грехи – прошлые и будущие. Тогда Чапайка, выждав еще пару часиков, царственно спускалась, потягивалась, изогнув дугой гибкую спину, демонстративно зевала и шла к своей миске, заранее возмущенным ором ругаясь, что молока в ней не налито или налито мало, или не молока ей подать, а рыбину. Анфиса кидалась к ней, целовала в наглую морду, кормила всем, что имелось в доме (оголодавшая Чапайка не брезговала и огурцами), и кошка неделю жила королевной.

Когда же из Анфисы выпаривалась сентиментальность, она снова начинала ворчать и причитать, что лучше бы Шарика завела, а не скотину-Чапайку, которая намедни опять набезобразничала в сенях. Чапайка чуяла подобное бабкино настроение в самом его изначалье и всегда забиралась на антресоль: и обзор маневров лучше, и презирать сверху удобнее, и мокрым полотенцем – излюбленным Анфисиным аргументом – ее оттуда шиш смахнешь.

Иногда Анфису навещал племянник Илюха с женой Ксанкой, и каждый свой приезд заводил разговор о продаже дома.

– А мене ж куда? – возмущалась Анфиса.

– Так в комнату нашу, – в который раз устало объясняла Ксанка, – а мы вам еще санаторию оплатим. А в городе-то горячая вода, газовая плита, красотень!

– Не поеду! – упиралась Анфиса. – Здеся всю жизнь прожила, здеся и помру!

Илюха смурнел.

– А сгорит изба если?

– А чоб ей гореть?

– А ну если?

– За наследство пужаетесь?

Перебранка могла длиться долго, пока Анфиса не хваталась за сердце.

– Езжай домой, Илюха! Сил моих на тебя нет! Езжай подобру-поздорову!

– А то что? Собачек на меня спустите? Нету собачек-то!

– Кошка зато есть, – зыркала в сторону свернувшейся клубком Чапайки Анфиса.

– И что нам кошка ваша? – хихикала Ксанка.

– А то! – храбрилась Анфиса. – Как бы злобь на вас не затаила!

Илюха с Ксанкой смеялись от души, но уходили ни с чем, и в электричке долго ругали глупую бабку, утешая себя, что даже если старая карга изменит завещание, то закон все равно на их стороне: наследников больше нет.

Анфиса померла в один день с Брежневым, когда Чапайке шел третий год. Гроб поставили на табуретах в единственной комнате. Соседки попричитали, сколько положено, потом, как водится, напились горькой и разошлись по домам беречь здоровье до завтрашних похорон с поминками. Про кошку никто не вспомнил.

Чапайка отсиживалась под лавкой, ночью же, когда изба опустела, вылезла, долго принюхивалась к гробу, наматывала круги вокруг табуретов и тихо выла, не разжимая пасти. И было в той прощальной говорильне всё-всё: и невысказанная хозяйке при жизни ее, Чапайкина, неумелая любовь, и отчаянная обида, что оставила Анфиса ее совсем одну, и жалобы, и брань, и отголоски преданного нытья многочисленных Шариков. Потом Чапайка доела все, что оставалось в доме из понятной ей еды, прыгнула в гроб, свернулась калачиком у Анфисы на животе, под объемной кофтой, и затихла.

Наутро гроб заколотили. Мужики деревенские напились, как принято, еще с утра. Когда несли гроб до погоста, два раза уронили его, и только чей-то семенящий рядом ребятенок заметил: «А баба в гробике плачет». Его поцеловали в маковку, сунули крапчатый каменный пряник, и он тут же забыл о том, что слышал.

А когда опустили гроб в наскоро разрытую в скользком глиноземе дыру и бросили на крышку первые желтые комья, послышался из гроба вопль. И замерли разом деревенские, перекрестились – даже те, кто отродясь того не умел по твердолобой советской биографии. Тихо матерясь, подняли гроб из ямы. Один лишь сосед-почтальон, еле живой от водки, не побоялся, поддел лопатой крышку гроба, Чапайка пулей выскочила, мало кто и заметил, что произошло: будто дымок какой из Анфисы скользнул. Заголосили соседки, мужики по-быстрому заколотили крышку, опустили – кинули – гроб в мокрую яму, засыпали землей и скоренько разошлись.

Поминки справились тихими, соседи сторонились глядеть друг на друга, поели-попили и по домам. Но долго еще вспоминали, как чертик дымком из бабкиного гроба выкурился.

Чапайка с месяц бродяжничала по округе, потом вернулась в деревню – драная и беременная. Помявкала интеллигентно возле соседских дверей. Ей открыли, вынесли нехитрую еду и питье, но в дом не пустили: своих котов полно. Чапайка настаивать не стала. Люди видели, как гордо ушла она по коровьей тропе в лес и не обернулась даже, когда кто-то из старух, признав в ней Анфисину кошку, громко позвал ее.

Родила Чапайка уже к зиме, и где хоронилась все то лютое время, было неведомо. А в марте вернулась по той же коровьей тропе в деревню: шерсть от морозов стала густой, с плотным войлочным подпушком, хвост трубой. Позади, не отставая от матери ни на шаг, семенили двое ее выживших диких котят, черных, как сажа, с рыжими пятнами на мордочках. Крадучись подходила Чапайка к Анфисиной избе и принюхивалась. На снегу следов не оставляла – заштриховывала хвостом: лес научил. Потом уходила. И возвращалась вновь.

Пока котята прятались в поленнице, Чапайка тенью проскальзывала на оконный карниз, осторожно заглядывала в глубь дома и долго наблюдала, как Илюха, пьяный ли, трезвый ли, шуршит по горнице, строгает что-то Анфисиным тесаком, ругается с женой Ксанкой, а та подает на стол ужин в Анфисиных тарелках – белых, с желтыми листиками, или чай заваривает в бабкином любимом чайничке – алом, с горошинами на пухлых боках.

На третий свой визит Чапайка увидела, как Ксанка вспорола Анфисину перину – нарочно или случайно – и пестрые курьи перья кособокими бабочками разлетелись по комнате. Чапайка зашипела в заиндевелое оконное стекло, спрыгнула с карниза, шмыгнула на крыльцо и приоткрыла лапой незапертую дверь. Чужие запахи в сенях ей не понравились, она фыркнула, исцарапала Илюхину кроличью шапку, а когда Ксанка выглянула из горницы на шум, спряталась за кадкой и затихла. Ксанка огляделась, щуря глаза, сплюнула и пошла хозяйничать дальше.

Через полчаса в избу пришли гости, долго гоготали в сенях, скинули мокрые от мартовской влаги полушубки прямо на пол. Чапайка с удовольствием все это пометила, брезгливо отряхнула лапы, умылась и посмотрела на дымовую трубу. Очень внимательно посмотрела.

Гости сели за стол, хозяева подали закуску, к ней водку. Когда разговоры стали громче, бабий смех визгливей, а Илюхины матюги махористей, что-то произошло. Что – потом каждый рассказывал на свой лад, привирая с новым разом все кудрявей. Какой-то гость икнул и поднес палец к губам: тсссс! Все замолчали, прислушались. И мигом заиндевели их глаза, а осовевшие от водки лица вытянулись…

…Стены лаяли. Откуда тек этот звук, было неведомо. Со всех углов горницы, из-за печки, из подмигивающего глаза японки с модного городского настенного календаря, из оскала деда Василия с портрета, снятого со стены и служившего Ксанке крышкой на огурцовой кадке, из каждой чашки и каждого стакана, из всех щелей – тянулся вой. Будто младенчика душат. А за воем – лай. Собака ли плачет, леший ли икает, но словно ожили разом все сдохшие Анфисины Шарики и гонят нечисть из хозяйкиной избы.

Минуту сидели люди не шелохнувшись, протрезвели вмиг, и кто-то из гостей к месту вспомнил, как хныкало в гробу у мертвой бабки и как потом черный дымок вырвался, когда крышку приоткрыли. И с визгом бросились вон из избы – сначала бабы, за ними мужики. Ошалевшие Илюха с Ксанкой – в чем были, по мартовскому талому снегу в тапках – сразу за батюшкой на конец деревни, чтобы освятил дом, да прямо сию минуту, не мешкая.

А Чапайка вылезла из дымохода, прочихалась, прыгнула на стол да в прыжке задела хвостом настольный светильник. Лампа упала, колпак разбился вдребезги, вмиг вспыхнула скатерть. Чапайка вздыбила шерсть, схватила колбасу и пулей вылетела из дома.

Пока котята уплетали за обе щеки ломоть докторской, Чапайка, сидя на поленнице, с какой-то жадной радостью смотрела, как пляшут на оконных стеклах оранжевые сполохи и валит из форточки сизо-черный дым. Когда пламя, вырвавшись на свободу, лизнуло крытую гонтом плохенькую крышу бывшего ее дома, Чапайка спрыгнула с поленницы и гордо зашагала прочь, уже не заметая хвостом следов.

Из соседей, выбежавших на пожар и засуетившихся вокруг горящей избы, ее заметил только пьяница почтальон.

– А не Анфискина ли кошка там? И котятки с нею, – начал было он, но на него цыкнули, всучили ведро, велели черпать снег.

А больше Чапайку никто в деревне не видел. Только рано на заре приходила она с котятами к сгоревшему дотла Анфисиному дому, сидела на черных углях, нюхала головешки. И говорила что-то на басовито-тягучем, одной ей понятном языке.

Да и еще люди рассказывали, будто лает кто на пепелище. Видать, шептались, могилки Шариковы потревожили. Бедные, бедные собачки! И долго потом никто не строился на Анфисином дворе – ни Илюха с Ксанкой, бежавшие из деревни, даже не попрощавшись с соседями, ни другие, зарившиеся на хороший участок. Место, говорили, гиблое. Собачье.

Владимир Орестов

Барсик

Играть в карты с собственным котом – сомнительное удовольствие.

Мало того, что эта скотина постоянно пыталась мухлевать и то и дело бросала в мой адрес едкие замечания, так она еще требовала, чтобы я передвигал и ее карты тоже – лапы у Барсика, к счастью, остались прежними, кошачьими.

В отличие от интеллекта.

Я с тоской посмотрел в глаза кота, возлежавшего на столе передо мной, и попытался понять: осталось ли в этом инфернальном саркастическом чудовище хоть что-то от моего милого, хоть и чуточку туповатого домашнего любимца, обожавшего бегать за лазерной указкой.

Кроме лазера, дома у него особо развлечений не было – да и какие вообще могут быть развлечения у домашнего кота – поесть, да поспать, да за птичками понаблюдать…

Правда, Барсик в той прошлой жизни любил еще и карточные игры. Хотя что значит любил? Просто стоило друзьям прийти ко мне на партию в покер, он тут же запрыгивал на холодильник и проводил там весь вечер, внимательно следя за движениями карт.

– М-ряу! – раздраженно выдал Барсик и царапнул стол. – Открывай!

Я вздохнул – желтые глаза напротив были совершенно непроницаемы – и перевернул карты. С учетом лежащих на столе – получилось две пары.

Барсик довольно мурлыкнул и ударил лапой по столу:

– Теперь переверни мои!

Где-то секунду я смотрел на комбинацию кота – скотина собрала фул-хаус. В уши били пронзительные вопли Барсика – тот праздновал победу.

«Хорошо, что он не может демонически смеяться, как великий и ужасный Лешка Петров! – подумал я и тут же отметил: – Пока не может…»

Крики Барсика, достойные первого месяца весны, прекратились. Кот поднялся на ноги и лапой подтолкнул ко мне блокнот:

– Запиши! Ты опять проиграл! Еще одна когтеточка! С домиком наверху…

– Барсик, зачем тебе десять когтеточек? – рискнул спросить я. – Ты же все равно точишь когти о шкаф?

Взгляд кота выражал полнейшее презрение.

– А тебе зачем дома пять приставок виртуальной реальности? – спросил Барсик и стукнул хвостом меня по руке.

Это было не больно, но обидно.

«Главное, чтобы он не заявил, что до катастрофы у него на хвосте были ядовитые шипы. С этой скотины станется!» – подумал я.

Барсик грустно посмотрел мне в глаза и все же соизволил ответить на мой вопрос:

– Ты не понимаешь. Когтеточки нужны не для маникюра. Это luxury предметы, они отражают мою успешность…

Я с трудом удержался от желания приложиться лбом об стену.

Пройдясь по столу кругом, кот остановился прямо перед моим лицом.

– Играем еще раз. На… – на мгновение кот задумался, – на лазерную указку!

Я закатил глаза:

– А это тебе зачем?

– Когда захочу, буду с ней играть, – невозмутимо ответил кот, возвращаясь на свое место.

– А кто будет тебе ее направлять?

– Ты и будешь. Но теперь это будет моя указка.

Я вздохнул и молча начал мешать колоду.

– Будешь хорошо себя вести – по возвращении на Землю налью тебе мисочку виски, – цинично пообещал кот, не отрывая взгляда от мельтешения карт в моих руках.

Не рискуя прокомментировать слова Барсика, я с тоской посмотрел за окно. Серый дождь медленно капал вверх (как я успел узнать за последние двое суток, привычное явление для этой планеты). Шли третьи сутки моей «второй» жизни.

Над головой раздалось шипение, ретранслятор заговорил голосом синтезатора речи:

– Его высокоблагородие Барсик приглашается на аудиенцию к верховному Ы планеты. Вы можете взять с собой своего питомца. Делегация встретит вас у дверей вашего номера.

Кот торжествующе воззрился на меня.

– Потом доиграем! Пошли… питомец, – резким движением лапы Барсик выбил из моих рук карты. Те веером разлетелись по комнате.

На условном пороге (дверь фактически материализовалась в стене – похожий на пластик материал сам по себе разошелся в стороны, стоило нам подойти к нему) кот обернулся:

– И перестань дергать ушами, когда блефуешь! – назидательно сказал он.

– Что?!

Барсик совершенно по-человечески вздохнул.

– Когда у тебя плохие карты или когда ты нервничаешь, ты начинаешь шевелить ушами – вот так вот, – от демонстрации ничего понятнее не стало, кошачьи уши были не слишком похожи на человечьи. – Отлично видно всем. Даже и не с холодильника! – ехидно добавил он.

Я зачем-то потрогал свои уши. Они действительно подергивались – мелко-мелко.

– Что… всем видно?! – переспросил я.

– Особенно когда лежишь на холодильнике.

* * *

– Возьми с собой кота, – предложил мне Лешка Петров, наливая еще по одной стопке.

Я пожал плечами:

– Зачем? Что он будет делать на маленьком астероиде? Там жилых помещений – раз-два и обчелся. А у родителей – дача в Бразильской сельве. Птички, солнышко, свежий воздух…

Лешка придвинул ко мне стопку.

– Я не за кота беспокоюсь! – мой приятель покосился на Барсика, невозмутимо наблюдавшего за происходящим с высоты холодильника. – А за тебя…

– За меня так за меня! – перебил я Лешку и хлопнул стопку превосходного марсианского виски.

Лешка вздохнул:

– Вот что ты будешь делать год на абсолютно безлюдном астероиде?

Я пожал плечами:

– Следить за добычей руды. Там знаешь сколько возни каждый день с роботами! Включи, отключи, исправь критические ошибки, проведи ручную проверку манипуляторов…

– А по душам ты тоже с роботами говорить будешь? – саркастически спросил Леша. – Представь: целый год один на маленьком астероиде, а вокруг только роботы. А так – кот, живое существо. И погладить можно, и вроде как не один… – собеседник вновь наполнил стопки. – И вообще, с какой стати ты, простой биоробототехник, перечишь мне, великому и ужасному х\физику-трансъядерщику?! – он зашелся демоническим смехом.

Спустя полбутылки я полез в компьютер, чтобы оформить документы на вывоз кота за пределы Солнечной системы.

* * *

…Через несколько лет эту дыру в структуре гиперпространства назвали в мою честь.

Но, стоит признаться, в тот момент, когда мой корабль, вместо того чтобы выйти из гипера в астероидное поле, затрясся и провалился в какой-то синий тоннель, мыслей о том, что я открыл проход в Дальний Космос, у меня не возникло. Ну как минимум потому, что я умер. Так же, как и Барсик.

Не приспособленный к таким перемещениям корабль попросту взорвался на выходе в неизведанную человечеством часть космоса.

Взрыв, к моему счастью, заметил патруль камийев.

Они – камийи – оказались славными ребятами… или девчатами… вечная путаница, когда речь заходит о расе гермафродитов. Особенно если вдобавок они выглядят как лягушки.

Из того, что осталось на месте взрыва, они сумели восстановить не только меня и Барсика, но и собственно корабль.

До сих пор не люблю вспоминать момент моего второго «рождения». Брр!

Единственная проблема была в том, что кое в чем камийи ошиблись.

* * *

Верховный Ы, больше всего похожий на огромную сиреневую жабу с крылышками, встретил нас в огромном зале, половину которого занимал своего рода бассейн, заполненный зловонной болотной жижей.

Запрыгнув на большой искусственный камень в дальнем конце зала, Верховный Ы заквакал. Тут же над моей головой загнусавил автоматический переводчик (тоже одно из неоспоримых доказательств превосходства технологий камийев над земными).

– Мы рады приветствовать его высокоблагородие Барсика на нашей скромной планете. Осмелюсь, прежде всего, похвалить великолепный внешний вид и интеллект вашего питомца! Ваше животное практически разумно!

Я покраснел и (во всем виноват проклятый кот!), разумеется, почувствовал, как заходили ходуном мои уши. Барсик, напротив, приосанился.

– Я надеюсь, что наша встреча окажется лишь первой кочкой в том бескрайнем болоте дружбы, которое наши цивилизации выкопают совместно. Позвольте задать вам несколько вопросов о вашем мире, ваше высокоблагородие?

Следующие сорок минут стали для меня кошмаром. Схватившись за голову, я слушал, как Барсик рассказывает верховному Ы о Земле.

О расе кошек, создавших полуразумных питомцев-людей, об автоматизированных фабриках по производству пустых картонных коробок, о Святом Марте и других сложных ритуальных таинствах…

Кот вещал, переводчик что-то квакал. Я в ужасе представлял встречу камийев с землянами, как вдруг…

– Прошу прощения! – немного смущенно заквакал верховный Ы. – Я совсем забыл представить вам представителя дружественной нам цивилизации Пляма, присутствующего в зале. В отличие от нас с вами, ваше высокоблагородие, плямчане давным-давно утратили органические тела и существуют в виде лучей энергии…

В центре зала из ниоткуда появилась маленькая красная точка и быстро направилась в нашу сторону.

– Нет! – успел выкрикнуть я, но было уже поздно.

С диким мявом его высокоблагородие Барсик прыгнул на представителя цивилизации Пляма…

Спустя тридцать лет я готов с уверенностью констатировать – в итоге все закончилось хорошо.

Плямчанин не пострадал: энергетические сущности не боятся даже самых острых и длинных когтей.

Сам же инцидент позволил мне наконец-то донести до своих спасителей, кто в нашей паре кем является. До этого они только снисходительно кивали мне и тихонько шептались между собой. Барсик объяснил мне еще в первый день, что они восхищаются интеллектом полуразумного существа (то есть меня!) и одновременно умиляются тому, насколько сложны и продуманны мои фантазии. Черт его знает, может, так все и было, а может, Барсик мерзко шутил… У него, к сожалению, уже не спросишь.

Как оказалось, искусственно «разогнанный» интеллект не мог быть вечен. На самом деле Барсик начал деградировать уже в день аудиенции с верховным Ы – откуда иначе взялась вся эта тяга к когтеточкам и указкам? Первые дни после разоблачения я списывал его нежелание говорить на то, что он был расстроен раскрывшимся обманом, но, когда однажды ночью он залез мне на грудь и разбудил меня отчаянным мурлыканьем: «Корррм! Корррм! Баррсик хочет корррм!», я все понял окончательно. Спустя еще два дня передо мной предстал мой старый добрый кот.

Честно говоря, мне до сих пор немного грустно.

Но, когда мы собираемся у меня на партию в покер (уже много лет как без Лешки Петрова – Большая катастрофа на Марсе семьдесят шестого года не пощадила даже нашего великого и ужасного х\физика-трансъядерщика), я то и дело поглядываю на Барсика.

Барсик – моя личная жемчужина биоробототехники, кошачий мозг в идеальном селенциево-кадмиевом теле, – всегда пристально смотрит на меня и подмигивает правым глазом – мол, блефует противник, или часто-часто левым – сбрасывай карты, да поскорее.

А иногда он бросает выразительный взгляд на мои уши и демонстративно дергает своими – сигнал, что я слишком заметно блефую.

Когда игра заканчивается, он спрыгивает с холодильника и идет в комнату, к одной из своих десяти когтеточек.

Хозяин

1

Я готов умереть за своего Хозяина. Прекраснее его нет никого на свете!

О, как лоснятся царственные бока, покрытые серой с черными вкраплениями шерстью! Как остры и безжалостны когти! Как чудесен длинный хвост, порой лежащий покорно, а порой начинающий жить собственной загадочной жизнью! Какая мудрость светится в зеленых глазах!

Когда Хозяин доволен, он поет мне песни, дарит свое драгоценное тепло, а порою рассказывает Правду. Когда Хозяин злится, он кричит на меня, бьет хвостом, царапает когтями. Но это происходит крайне редко – ведь как я могу злить моего Хозяина, самое прекрасное существо в мире!

Мой Хозяин сам нашел меня, спас и избрал.

В тот день я сидел у себя в Руинах и задумчиво крутил в руках пистолет, прошлой ночью снятый с трупа у супермаркета. Раз за разом я вытаскивал и вставлял обратно обойму, пересчитывал патроны – этих чудесных маленьких пчелок, сверкающих серебром, начиненных болью и смертью. Семь патронов. Я взводил и спускал предохранитель, задумчиво подносил его то к виску, то к груди. Раз засунул его себе в рот. «Как ни странно, – подумал я тогда, – у такой прекрасной вещицы, ключа к будущему счастью, отвратительный вкус».

От привкуса железа во рту меня чуть не стошнило. Нет, это мне категорически не подходит.

Теперь я стоял перед выбором – висок или сердце. У обоих вариантов были как плюсы, так и очевидные минусы. Я открыл чистую страницу в Дневнике, разделил ее пополам и стал перечислять все достоинства и недостатки.

Вскоре работа была закончена. За висок набралось восемнадцать плюсов и одиннадцать минусов, за сердце столько же минусов, но на два больше плюса. Решено!

Оставалась лишь пара мелочей. Прежде всего убраться у себя в Руинах: некрасиво уходить в лучший мир из неприбранного, грязного жилья. Там, в лучшем мире, меня могут попросту не понять.

О, великое провидение судьбы! Ведь если бы я не затеял уборку, я бы никогда не встретил Хозяина…

Для начала я решил вымыть пол и стены. Взяв ведро, я направился к реке. У здания мэрии кто-то попытался застрелить меня, очевидно, из окна высотного здания напротив. Судьба благоволила ко мне, и я убежал.

Это был чудесный день. Солнечные зайчики подмигивали мне с каждого целого стекла, вороны, трапезничающие падалью у павильона метро, приветствовали меня дружным карканьем. Обычно я обхожу стороной этих трупоедов, но тут даже остановился и поболтал с ними немного.

Набрав воды, я благополучно вернулся домой и принялся мыть стены.

Надо сказать, что мои Руины были, без сомнения, лучшими Руинами Города!

Подвал разрушенного бомбежкой шестиэтажного дома я превратил во дворец.

Стены побелил и развесил на них картины из Музея, свои самые любимые…

Только не думайте, что я украл их. Я ведь не вор! Вы можете зайти в музей и заглянуть в кабинет директора на третьем этаже. В правом ящике лежит договор о взятии десяти картин в аренду сроком на сто лет, рядом – деньги. Только будьте осторожны: на первом этаже поселились дикие собаки, лестница во многих местах обвалилась, а в самом кабинете живут гадюки. Одна из них – в точности старый директор. Все-таки переселение душ оказалось правдой. А раньше я не верил…

Кровать – огромного двуспального монстра – я притащил из соседнего дома. Из мебельного магазина – испанские стулья и шведское бюро. Во дворе смастерил туалет. Всё как в лучших домах.

Прошу, не подумайте, что обустройство и облагораживание Руин – цель моей жизни. Цель моей жизни – служение Хозяину. Одно его слово – и я бы бросил свой дом, поселился бы, как Отшельник, на пустыре за Заводом, отринул бы все мирское. К счастью, Хозяин тоже любит комфорт.

…Я вымыл стены и почти весь пол. Оставалось последний раз сходить за водой. Уже вечерело, за Мостом наконец-то прекратилась стрельба, не дававшая весь день покоя моим ушам.

Спустившись по скользкому обрыву к реке, я поставил ведро на землю и закурил. Какое-то сонное оцепенение овладело мной. Вот сейчас я наберу воды, вернусь в Руины, домою пол и… И больше ничего этого не будет. Ни улиц, заваленных арматурой и бетонными блоками, ни вечного запаха падали, ни перебежек от стены к стене…

Главное – не будет воспоминаний. Никаких.

…Внезапно я почувствовал, как что-то теплое потерлось о мои ноги. Я опустил голову и узрел Его…

…В ту же секунду все в моей жизни стало на свои места.

Каким глупым и жалким увидел я себя со стороны. Какой лучший мир? Какое самоубийство? Вот он – передо мною: цель моей жизни, мой повелитель, мой господин, мой Хозяин.

Два изумруда блеснули в царственных глазницах. Долго, не мигая, мой будущий Хозяин смотрел на меня. Я чувствовал, что он видит меня насквозь. Его взгляд вскрыл мое подсознание, заглянул в самые тесные и пыльные уголки души, извлек из меня память, обследовал ее и положил на место. Я перестал дышать. Сейчас Он решит, достоин я или нет.

Я знал: если Хозяин сейчас развернется и уйдет, это будет Концом. Концом всего. Тогда пуля действительно станет моим спасением.

В ожидании прошла вечность. Наконец Хозяин принял решение:

«Только не думай себе, что ты какой-то особенный! Просто человеческого материала в этом городе осталось мало, сложно что-то пристойное найти. Так что особо не гордись! Запомни: я могу уйти в любой момент».

Замерев, я с благоговением ловил каждое Его слово.

«Расставим приоритеты. Как ты понимаешь, теперь в твоей жизни есть только один приоритет – я, а мне для комфортного созерцания жизни нужно многое. Найди бумажку, ручку, будешь записывать. И так уж и быть, можешь меня погладить». – Хозяин подошел ко мне поближе.

Так начались самые счастливые дни моей жизни.

Из супермаркета я принес все, что хотел Хозяин: теплую подстилку, четырех резиновых мышей, когтеточку, девять разных мисок – каждая для своего дня недели. Да, Хозяин объяснил мне, что в неделе не семь, а девять дней, а мы по своей глупости просто не замечаем двух. Еще раз подчеркну: я не вор. Все, что мне надо для жизни, я честно покупаю в супермаркете, оставляя деньги в кассе. А денег у меня много. Я взял гигантский кредит в Центральном банке, хоть это было нелегко. Попробовали бы вы заставить скелет управляющего расписаться в документах, я бы на вас посмотрел!

В первую ночь я так и не смог заснуть: лежал на своей кровати и с благоговением смотрел в угол, где на своей подстилке, предаваясь возвышенным сновидениям, лежал Хозяин…

Многие ваши философы утверждали, – вещал Хозяин, лежа у меня на коленях и мурлыкая, – что жизнь – это поиск истины, – он фыркнул: – На деле же – истина, ее поиск, – все эти понятия подобны банке моих консервов. Снаружи – яркая бумажка с кучей надписей и псевдосчастливой рожей какого-нибудь моего соплеменника. Картинка достаточно красива, но под ней обычная жестяная банка. Чтобы открыть банку, мы тянем за кольцо и срываем крышку. Теперь надо быть осторожным и не порезаться о края.

Что же мы видим внутри? Банка до отказа набита мясоподобным ароматизированным желе, впрочем не лишенным некоей притягательности. Тем более когда жрать хочется.

Но тут нас подстерегает постоянное чувство неудовлетворения: каждый кусочек кажется менее вкусным, чем представлялся в мечтах, каждый следующий ожидается более вкусным, чем оказывается. И вот ты ешь и рано или поздно доходишь до дна банки. И тут разочарование: дно банки такое же, как и дно предыдущих банок, не лучше и не хуже, так… съедобно. А живот болит, потому что ты торопился доесть банку, познать последний кусочек, и сам не заметил, как объелся. А банка пуста, и изнутри она такая невзрачно-жестяная, с крошечками желе по стенкам, которые, если оставить банку на пару дней в теплом месте, начнут вонять…

2

Иногда к нам приходили гости – Доктор-без-практики, Баронесса-мертвого-табора, Йог-иудаист, Вождь-Хромированное-седло, мистер Дик, Побасечник. Редкими вечерами заходили Отшельник-с-Завода и Сторож Зоопарка.

Сначала я боялся, что среди них Хозяин увидит более преданного слугу и уйдет, затем – что они сами захотят увести моего Хозяина. Но все обошлось.

Как объяснил мне Хозяин, у каждого из них были свой Мир и свое Служение.

…Доктор-без-практики писал историю болезни идеального больного. Он перетаскал в свои Руины чуть ли не всю медицинскую литературу, которую еще можно было найти в Городе, исписал тонны бумаги.

Как-то раз у нас зашел спор с Доктором. Хозяин доказывал ему, что история болезни идеального больного не может существовать по факту, ведь это история неболеющего человека, человека, находящегося в абсолютно здоровом состоянии. А если человек был абсолютно здоров, то ему и не надо было бы обращаться к врачу, а значит, история и не могла бы появиться на свет. Доктор же продолжал упорствовать в том, что история болезни идеального больного – это история болезни человека, перенесшего все существующие заболевания с идеальным течением болезни, включающим все возможные вариации и осложнения.

«Он никогда не согласится со мной, – фыркнул Хозяин. – Для него это означало бы, что многолетний труд его жизни был абсолютно никому не нужен. А следовательно, что и его жизнь последние годы не имела никакой цели, что сам факт его существования не имел смысла.

Вы никогда не дадите себе в этом признаться. Вам проще исказить все факты, заявить, что Солнце вертится вокруг Луны, а собака – лучший друг человека, чем осознать собственную глупость и бессмысленность. Хотя кому сдался этот смысл? Без него живется куда проще. Всем. Но не вам…»

– …И пал человек во грехе, и сказал он себе, ведомый шепотом падшего ангела: «Два колеса – хорошо, а четыре – лучше». – Вещал Вождь-Хромированное-седло. – И построил человек машины греха: легковушки, внедорожники, КамАЗы и транспорт на гусеничном ходу! И разгневался Бог, видя прегрешения детей своих. И излил на землю гнев свой, и активный уран свой, и все остальное свое наказание также излил он! Так и погиб человек, не покаявшись в четырехколесном грехе своем.

Иногда Хозяин покидал наш дом и уходил. На день-два. Он бродил по городу, слушал, о чем говорили люди.

А говорили разное…

Говорили, что на месте столицы находится кратер диаметром в десяток километров. По ночам кратер светится. В хорошую ночь можно увидеть яркие вспышки где-то вдали на севере.

Говорили, что все это бред и провокации. Что никакого кратера нет, и вообще стоит столица нетронутая, но опустевшая: ни один дом не разрушен, ни одно стекло не выбито. Но пусто. Ни души.

Говорили, что остатки Второго Мотопехотного и Третьей Освободительной до сих пор бьются в руинах, там, за рекой, буквально в двадцати милях от нас. Бьются, не зная, что Война уже давно закончена, а те, кто начал ее, давно истлели в глубинах подземных бункеров.

Говорили, что в последний день Войны раскрылись на центральной площади столицы врата в преисподнюю. И что зовут главного демона Нгоак-мигот, и имеет он по пять рук и шесть ног и три уда с каждой из сторон тела своего…

Внимательно посмотри на мой хвост! – велел мне как-то раз Хозяин. – Не правда ли, иногда кажется, что он живет сам по себе? Что он – отдельное существо, отдельная личность, причудой судьбы пришпандоренная к моему заду. У меня больше физических возможностей – у него меньше забот и, соответственно, больше возможностей думать. Он не может видеть, не может слышать; единственное, что он может, – это осязать. По сути дела, он даже и не представляет, что это такое: видеть, слышать, сливки. Но это не мешает существовать ему полноценной, как он считает, жизнью. А по правде, дело не в том, что он не в курсе очень многого, дело в том, что он – всего-навсего отросток моего позвоночника, иннервируемый парочкой моих же нервов. Да и самостоятельным существом он может показаться лишь с очень большим натягом.

А кто ты такой?

3

Если вам показалось, что наша жизнь была тихой и мирной, то вы жестоко ошибаетесь.

Наш маленький район был действительно некой тихой гаванью, чего нельзя сказать об остальном Городе. Десятки банд, бригад, отрядов обороны и нападения, шаек и квазикоролевств, насчитывающих от двух до десяти подданных, воевали между собой за сохранившиеся дома, станции метрополитена, супермаркеты и парки, ставшие пастбищами для скота. В нашем районе, к счастью, им ничего нужно не было, и нас не трогали.

Напротив, к нам приходили за помощью: Доктор, сжав зубы, залечивал неидеальные раны неидеальных больных, Баронесса предсказывала лучший момент для штурма здания бывшего цирка (основной объект боевых действий в городе на протяжении почти десятилетия), Летописец заносил в свою Летопись всех желающих.

По негласному договору, нас не трогали, мы были нейтральной землей.

Шли годы.

Порой Хозяин приводил мне женщин. О да, он, как никто, заботился о своем недостойном слуге, следил не только за моим душевным, но и телесным благополучием. Они оставались с нами: кто на один день, кто на неделю. Затем они уходили на юг, туда, где, по слухам, еще теплились остатки «жизни до». Ни я, ни Хозяин не старались их удержать. Это был их выбор: тени и призраки «жизни до» были им милее. Их оставалось только пожалеть: ведь они так и не смогли увидеть настоящий свет и смысл существования.

Но затем одна из них осталась навсегда. После к ней присоединилась еще одна. Так мы зажили вчетвером. Вскоре Отшельник-с-Завода обручил нас, мы сыграли свадьбу, и женщины стали моими женами. У нас появились дети.

Однажды утром первая жена показала мне седой волос на моей голове. Молодость кончилась.

Шли годы.

Дети росли, мы с женами старели. Умер Йог-иудаист. Вождь-Хромированное-седло возглавил банду мотоциклистов с Юга-Запада. В поисках тишины и покоя к нам переехал из-за реки Лингвист-самоучка. Благодаря этому святому человеку мои дети теперь говорили на десяти мертвых языках. Доктор-без-практики закончил свой титанический труд и приступил к написанию докторской диссертации, основанной на опыте лечения идеального больного.

Знаешь, почему говорят, что у нас девять жизней? Думаю, ты так же, как и большинство твоих соплеменников, считаешь, что это значит, что нас тяжело убить? Точнее, надо сделать это девять раз? Полная чушь. К сожалению.

Хозяин говорил, расхаживая туда-сюда по подоконнику. Он, как и я, был уже не молод. Шерсть поредела, левая задняя лапка прихрамывала, правый глаз заплыл белесой пленкой.

У нас действительно девять жизней. Впрочем, как и у каждого живого существа. Буддисты наиболее близко подошли к пониманию этого. Хотя в действительности они просто были чуть менее далеки от истины, чем все остальные.

Первая жизнь – жизнь блохи, клеща – насекомого. Примитивная, злая, скоротечная.

Вторая – жизнь собаки. Существа, сотворенного Создателем по нашему подобию, но падшего и искаженного своей порочностью.

Третья – жизнь скота. Скот глуп, толстокож, но дает ценное для нас молоко.

Четвертая – переломная жизнь. Жизнь рептилии. Крокодила, аллигатора, каймана.

Пятая жизнь – жизнь крота.

Шестая – жизнь жирафа. Мы учимся видеть мир иным взглядом, как из-под земли, так и из поднебесья…

Седьмая жизнь – жизнь птицы. Ты скажешь, что мои соплеменники не любят птиц и часто охотятся на них? Скажу прямо: у нас сохранились слабые воспоминания о той жизни. Мы просто завидуем и тоскуем по ощущению полета. Немного, совсем чуть-чуть.

Восьмая жизнь – жизнь человека. Подобное нам существо, сходное и разумом, и духом, но, прости, куда более примитивное.

И наконец, девятая жизнь, венец – настоящее.

Что дальше? Когда-нибудь я узнаю это. Ты тоже, но на один круг позже.

Шли годы.

4

Однажды утром Хозяин разбудил меня.

«Пойдем, – сказал он. – Пришло время».

С трудом поднявшись, я медленно пошел вслед за ним, цепляясь за костыли, подаренные мне Доктором-без-практики, как цепляется тонущий в океане за остатки фюзеляжа.

Идти было тяжело.

Хозяин все понимал. Он останавливался буквально каждые сто метров, давая мне возможность отдышаться. У руин мэрии мне даже пришлось сделать длительный перерыв: посидеть, пока отпустит жжение в груди. Хозяин терпеливо ждал.

…А ведь когда-то весь этот путь занимал у меня не больше часа, – удивился я, когда мы вышли на берег реки.

Уже вечерело. Хозяин внезапно быстрой тенью метнулся куда-то вниз, в непроглядную темень, скрылся из моего поля зрения.

Я медленно, настолько медленно, насколько позволяли мне скользящие по сырой земле ножки костылей, спустился к воде. Почти в самом конце спуска правый костыль вылетел из-под руки и полетел вниз. Следом покатился и я…

…Здесь было темно и сыро. Пахло водорослями, плесенью. Никого не было.

…Сверху раздался шум шагов. К реке спускался какой-то молодой, смутно знакомый мне парень. Трафарет из газетной бумаги, печальный призрак, тень ушедшего.

На полпути он остановился, присел и закурил. Из полутьмы я глядел в его такие знакомые и такие чужие глаза, печальные, мертвые, выгоревшие изнутри.

Я должен был вернуть ему жизнь. Подарить смысл.

С легкостью взбежав наверх – вот что значит иметь четыре лапы, – я мяукнул и потерся о его ноги.

Ольга Есаулкова

Скрипка

– Марта Аркадьевна, вы понимаете, что у девочки нет других родственников?

Марта кивала взлохмаченной рыжей головой, опустив глаза так, что рассмотреть она могла только свои голые худые колени, как лысые клоуны выглядывающие из рваных джинсов.

– Но я не могу… – просипела она, вскинув пунцовое лицо, мокрое от пота.

– Марта Аркадьевна, голубушка, я не должна вас уговаривать, но у вас же есть все возможности, все условия, я же всё изучила. Ну как же так? Если вы ее не возьмете, она попадет в систему, и тогда – всё. Хорошо, если найдутся другие усыновители, а если нет?

– Но и со мной ей не жизнь, я не могу жить с людьми… И ни с кем не могу… не могла, – Марта утерла нос рукавом белой льняной рубахи.

Пожилая чиновница поправила прическу, поднялась, медленно обошла стол.

– Это вам так кажется… Поначалу будет непросто, но потом… все образуется и все будет хорошо, – и вдруг протянула руку и положила Марте на плечо.

Это было так неожиданно и так вероломно! Как Марта пропустила столько предвещающих опасность слов… Раскисла, расквасилась, вот и пропустила…

Ни слова не говоря, Марта вскочила со стула, подняла с пола небольшой голубой рюкзачок и выбежала из тесного кабинета, а место прикосновения жгло, да и все тело наполнилось болью и тяжестью, а в горле и груди полыхнуло пламя отчаяния и горечи.

Солнце заливало лужайку перед двухэтажным кирпичным домом, отражаясь в его окнах и любуясь этим отражением, как юная девушка перед первым свиданием. Прямо рядом с воротами – сирень, еще вчера робкая, с крохотными крепко сжатыми бутонами, сегодня вдруг распустилась, прыснула лиловыми цветами, словно фонтан, и заблагоухала, укутывая и завораживая своим нежным и ярким ароматом. Давно не случалось такого теплого дня: весна приходила долго, будто неуверенный путешественник, то и дело собирающий и снова разбирающий чемодан. Марта сняла кроссовки и бросила их в траву – потом подберет – и ступила на теплые отполированные серые камни дорожки. Этот миг возвращения домой для нее стал самой большой ценностью – как спасение, как возможность всплыть на поверхность и жадно схватить воздуха, чтобы снова дышать. Полтора года назад было не так. Не получалось спасения, а выходило только из огня да в полымя.

Навстречу ей из маленькой дверки, проделанной внизу большой входной двери, выскочила медно-тигрового окраса кошка и, распушив длинную блестящую шерстку, понеслась по дорожке, чтобы несколько мгновений спустя оказаться на руках у Марты. Марта улыбнулась и поцеловала кошку в маленький деликатно-розовый влажный нос: «Ты ждала меня, Скрипочка? Хозяйство в порядке? Ты голодная?» Сразу столько вопросов! Кошка, мурлыча, потерлась теплым лбом о щеку хозяйки, словно отвечая на все вопросы: «Да-да-да».

Марта со Скрипкой прошли в дом – и сразу на кухню, где на большом круглом столе, накрытом темно-зеленой, вторящей цвету картины за окном, скатертью стоял деревянный ящичек с пакетиками кошкиной еды. Скрипка забралась на стол и уселась посередине. Она никогда не клянчила покушать, не просила в открытую, лишь аккуратно намекала, но и то делала вид, что это все – вторично, не главное в их с Мартой жизни.

Марта присела на стул и жалостливо сообщила кошке:

– Марусину девочку просят забрать. А ты ведь знаешь, что я не могу, что это невозможно. Я не смогу к ней прикоснуться – и как я буду за ней ухаживать? Шарахаться от нее всякий раз, словно от зажженного факела, потому что – больно? Это мой личный ад, Скрипочка, и я даже не понимаю, как в него пробралась ты и почему с тобой – иначе…

Кошка смотрела на Марту огромными, как луны, глазами цвета песка на самом красивом в мире пляже. Она-то знала, почему, но молчала. Еще не время. Потерпи немножко, я все тебе обязательно расскажу… и покажу. Ответ на вопрос Марты Скрипка уже готовила, только Марта еще ничего не знала и не замечала, погруженная в продуманную до самых мелких мелочей и даже вполне возможную жизнь.

* * *

Прелая после позавчерашнего ливня листва бурым плотным покрывалом лежала во дворе дома. Люди в темных одеждах, опустив головы, гуськом шли в дом по узкой тропинке, подскальзывались на листве, поддерживали друг друга за локоть, вздыхали и что-то говорили вполголоса.

Марта стояла в прихожей, схватившись за небольшое красного дерева трюмо, словно за последнюю связь с реальностью. Она ощупывала кончиками пальцев шероховатую поверхность и чувствовала себя такой же шершавой, готовой вонзиться острой занозой в любого, кто будет столь доверчивым и наивным, что посмеет к ней прикоснуться. Она – прокаженная, опасная для живых существ, и странно, что никто этого не понимает.

К ней подходили люди, обнимали ее, трогали за плечо, за руки, шептали на ухо утешения и соболезнования, и всякий раз от любого касания она чувствовала глухую, словно от удара боксерской перчаткой, боль, и немыслимая тяжесть сдавливала ее дыхание. Чтобы стало немного полегче, Марте приходилось прижимать к щекам полиэтиленовый пакет со льдом. Она догадалась приготовить его еще в начале приезда тех, кто хотел почтить память человека, которого больше нет по ее омерзительной, острой, как копья стотысячной армии, и неизбывной вине. Холод немного приглушал боль. Надо хоть как-то дожить этот день, любым способом, и не сойти с ума, не сдохнуть прямо здесь – перед этой толпой людей, в один момент ставших для Марты чужими, словно инопланетяне, – ради их же спасения и ради шанса для Марты.

Какое-то время спустя, когда Марта слегка вынырнула из вязкой холодной жижи забытья, у нее появилась надежда, что постепенно тело перестанет реагировать болью на прикосновения к живым существам, что то была лишь временная реакция. Но лучше не стало, только боль трансформировалась из глухой в обжигающую, словно от электрического тока или разогретого металла. Иногда, впрочем, она приобретала тягучее свойство и становилась не резкой, но зато более продолжительной.

Воздаяние. Кара. Карма. Марта заслужила это. В самом начале, в первые дни, у нее мелькали мысли о возможности сбежать, уйти, но это было бы неправильно.

Марта двигалась, словно сомнамбула, продираясь сквозь рыхлый и тяжелый воздух, как заблудившийся охотник пробирается сквозь густой и высокий тростник на болоте. Она и внешне походила на сомнамбулу, вернее, на нечто нездешнее, как будто насильно доставленное в этот мир, да так и оставленное здесь то ли в наказание, то ли оттого, что об этом нечто попросту забыли. Старый белый халат, слегка хрусткий и пахнущий лавандой, ее когда-то самым любимым запахом, стал Марте очень велик. Она распахнула его, что не очень-то поощрялось правилами, но для нее эти правила сейчас не имели никакого значения.

– Пройдемте в пятую палату. За мной, пожалуйста, – сказал заведующий отделением онкологии, высокий и сухопарый, абсолютно лысый и за это еще сильнее любимый своими пациентами, Иосиф Борисович Либерманн. Рядом с ним Елена Степановна – главный врач научно-исследовательской клиники, маленькая и по-уютному полная, – смотрелась еще меньше. Из-за разницы в росте и фигуре частые перепалки онколога и главного врача выглядели комично и неизменно собирали вокруг себя зрителей. В этот раз перепалки не ожидалось, однако зрители – студенты одного из медвузов – плотной толпой окружали докторов и записывали в тетрадь или на диктофон каждое слово.

Марта, чтобы ее не затянуло в устрашающую толпу, сильно отстала и не сразу услышала, как ее позвали.

– Марта Аркадьевна, подойдите, пожалуйста, – зычный голос Иосифа Борисовича заставил Марту вздрогнуть.

Вздрогнули и студенты и послушно расступились перед Мартой, словно Красное море перед Моисеем.

Марта сжалась, стараясь стать крошечной и не пройти, а пролететь невесомым и бестелесным существом между выжидательно смотрящими на нее молодыми людьми.

Она подошла к больничной койке, где второй месяц умирал белобрысый тридцатилетний Иван Свешников, вечный источник шуток и невероятных историй обо всем на свете.

– Марта Аркадьевна, расскажите, пожалуйста, как именно вы как гематолог диагностировали у пациента острую форму миелоидного лейкоза.

Марта терпеть не могла, когда человека при нем же называли пациентом. Словно клеймо на лоб ставили. Раньше ты был отцом, ребенком, творцом, умником. А сейчас все прекращает иметь значение, потому что ты – пациент. И пока ты не перестанешь им быть, прежних своих ролей тебе не вернуть.

– Моей задачей было определить форму лейкоза, чтобы подобрать наиболее подходящий вариант лечения. Цитологическое исследование с окраской по Лейшману показало наличие телец Ауэра, что является признаком именно миелоидной формы, – отрапортовала Марта.

– Марта Аркадьевна, пользуясь ситуацией и с разрешения пациента, которое я уже получила, я бы хотела вас попросить показать нашим будущим коллегам, как именно надо проводить осмотр лимфоузлов, – и Елена Степановна мягким пригласительным жестом показала на Ивана.

Почему разрешения спросили только у Ивана? Почему никто не спрашивает разрешения у нее? Марта замерла. Если не делать никаких движений, может, мир сам сделает что-то, чтобы освободить ее, не позволить произойти неизбежному. В животе образовался острый и ржавый крюк, который начал медленно вращаться и наматывать на себя внутренности Марты, а к горлу подкатила склизкая тошнота.

Марта подняла правую руку и посмотрела на нее как на чужую. На обломанных ногтях маникюр, сделанный еще пару недель назад, в ее прошлой жизни, превратился в жалкие и нелепые красные обломки. Марта спрятала руку в карман халата, где хрустнул фантик от шоколадной конфеты, и прохрипела:

– Осмотр следует начать с подчелюстных лимфоузлов, а затем перейти к углочелюстным.

– Покажите, пожалуйста, как это правильно сделать? – Елена Степановна смотрела на Марту выжидательно, крепко сжимая в руках папку с документами.

Марта испуганно посмотрела на Елену Степановну и застыла в оцепенении. Этой рукой, этими преступными пальцами с жуткими ногтями прикоснуться к больному человеку… Марта судорожно сглотнула слюну, просипела что-то невнятное и, уже не в силах сдержать рвоту, выбежала из палаты.

Она сидела и безудержно тряслась и плакала, подвывая, как брошенная собака, в душевой кабине в комнате для переодеваний, где, не снимая одежды, пустила на себя поток холодной воды. Там-то и нашла ее Елена Степановна. Она присела у бортика душевой, выключила воду и подала Марте теплое большое полотенце, и Марта накинула его на трясущиеся плечи, а уголком с силой, словно желая содрать кожу, утерла лицо.

– Тш-ш-ш-ш… Тш-ш-ш-ш… Все пройдет со временем… Только надо дать этому времени шанс. Расскажите мне, что вы чувствуете. Может, я смогу вам помочь?

И от этой неожиданной заботы Елены Степановны, от успокаивающего голоса и от неожиданного желания помочь – ей, Марте, которая недостойна этой помощи, Марта вдруг все рассказала Елене Степановне. И про боль, и про то, что никогда уже Марта не сможет работать с людьми. И жить с ними тоже не сможет. И что это крах всего, к чему Марта стремилась, и не знает, как быть дальше. И быть ли.

А главный врач, десять лет назад потерявшая дочь и мать, погибших при пожаре, покачала головой и тихо сказала:

– Я знаю, что такое боль. И ей тоже надо дать время. Я полностью переключу вас на исследовательскую работу. Вы с вашими знаниями и талантом нужны нашей клинике как ученый. Я все решу, Марта Аркадьевна.

Марта в тот день впервые за все время, прошедшее с похорон, улыбнулась. Значит, может быть, и так возможно жить в этом мире.

Елена Степановна не обманула. Она все решила. А Марта постепенно обустраивала ход своего существования: расписание по минутам, загородный дом, личный автомобиль, выступления и консилиумы по интернету, закрытый кабинет и послушные лаборанты, закупка продуктов онлайн… Главное – никакого физического контакта с кем бы то ни было.

– Марта Аркадьевна, пришли результаты анализов Свиристенко, Львова и Абуладзе, – Анна Сергеевна, двадцатитрехлетняя ассистентка, которую язык не поворачивался называть просто по имени по причине ее строгости и серьезности, заглянула в кабинет Марты и, по обыкновению, так и осталась стоять на пороге.

К столу она подходила, только если надо было передать документы или что-то еще. За это интуитивное понимание того, как надо себя вести, Марта Анну Сергеевну всячески поощряла и продвигала, но так, чтобы не увели. Такое сокровище, берегущее ее покой и размеренность, нужно самой.

– Что там? – спросила Марта, отвернувшись от лэптопа, где строчила статью по своему очередному эксперименту в гематологии.

Пусть пока и не такому результативному и значительному, как хотела, но маленькими шагами она двигалась к цели. Главное, чтобы сейчас ее поезд ехал по рельсам, гладким, уложенным ею с такой тщательностью и не единожды проверенным на надежность и безопасность.

– У Свиристенко ретикулоциты упали еще на десять процентов, а СОЭ рухнул критически. Вам Вадим сейчас перешлет все данные.

Марта кивнула головой и махнула Анне Сергеевне рукой, давая понять, что на сегодня работа закончена, и холодными пальцами обхватила виски. Голова гудела второй день подряд, обезболивающее не помогало. Может, надо попробовать иной метод. Перед уходом она позвонила главврачу:

– Елена Степановна, я завтра задержусь, возможно, до обеда, плохо себя чувствую.

Голова просто расходилась по швам от боли, когда Марта вышла из винного магазина, где купила большую бутылку коньяка. Последний раз она пила вино в ее прошлой жизни, а еще стопку водки на похоронах, но это не в счет.

Тут Марту повело, и она оперлась о фонарный столб. Это она уничтожила прошлую жизнь: все эти вечера с бокалом шардоне, чемоданы, в несколько слоев обклеенные символами разных стран, где они побывали, все эти мечты о том, что уже не произойдет, все эти прикосновения, что больше не повторятся никогда. И это «никогда» пульсировало черной точкой нечеловеческой боли в виске Марты, отчего ей пришлось прислониться лбом к фонарю.

– Женщина, вам плохо?

Марта обернулась. Невысокий седой мужчина стоял рядом и тянул к ней руку. Марта отпрянула от него и глухо прорычала:

– Не трогайте меня…

Мужчина покачал головой, фыркнул и бросил в ее сторону: «Истеричка!»

Марта добрела до машины, сдерживая муть и то и дело прикрывая глаза. Поскорей бы сесть. Но что-то мешало открыть дверцу. Марта включила фонарик на мобильном и посветила вниз. Там в небольшой картонной коробке с высокими бортами сидела тощая трясущаяся кошка с мокрой, невнятного окраса шерстью. И только большие глаза, желтые и неизмеримо глубокие, говорили о том, что в этом тщедушном тельце есть жизнь. Марта присела на корточки перед находкой.

– Ты чего же такая мокрая? Дождя вроде не было, – пробормотала Марта кошке, словно именно это имело значение.

Где-то во дворах громко и устрашающе залаяла собака. Марта вздрогнула, схватила коробку за бортики, стараясь не дотронуться до животного, и затащила на заднее сиденье машины.

– Покормлю хоть тебя, а там придумаю что-нибудь, – сказала Марта кошке.

В дороге из коробки не раздалось ни звука, ни шороха, а когда Марта приволокла ее домой и водрузила в центр кухни, кошка выглянула из-за бортика и вдруг легко и мягко выпрыгнула и потянулась, продемонстрировав острые ребра и впалый живот.

Накормив кошку, постелив для нее на пуфике новое банное полотенце, Марта все-таки налила себе рюмку коньяку и рухнула на диван, обложив себя десятком мягких подушек.

Кошка вела себя тихо и, наевшись, блаженно валялась на предложенной Мартой лежанке, вылизывая себя, постепенно подсыхая и приобретая цвет… А потом, когда Марта, слегка захмелев, потеряла бдительность, кошка подкралась на мягких лапах и… потерлась все еще слегка влажным боком о ногу Марты. Марта не успела даже дернуться, просто зажмурила глаза в ожидании боли. Но боли не последовало. Только голова прояснилась, тиски разжались и стало хорошо. Словно нечто жуткое сделало шаг назад и стало можно выдохнуть…

* * *

Утром Марте снова звонила та самая чиновница из опеки – Эсмеральда Ивановна. Не мытьем, так катаньем уговаривала, давила на все возможные рычаги:

– Марта Аркадьевна, я могу еще пару недель подержать вашу племянницу в особом статусе, но потом у меня больше нет влияния. Ее или удочерят чужие люди, или, что еще хуже и возможнее, – распределят в какой-нибудь районный детдом, а там – ужас! Ей же пять лет, а усыновляют чаще всего малышей до года, ну до трех лет – если особо повезет. Ведь хорошая, здоровая девочка, чудо просто!

Марта слушала молча. Вот же взрослая, солидная женщина, через пару лет сорок исполнится, а какая-то Эсмеральда Ивановна делает из нее маленькую неразумную девчонку. Хотя, откровенно говоря, возразить нечего… Всё правда. Но то, какое чудо произошло со Скрипкой, больше не повторилось ни с кем. Марта экспериментировала после того, как у нее поселилась кошка: и ребенка за руку подержала, и собаку, милую коротколапую соседскую корги со смешным именем Вафля, пробовала погладить… Да вот и Эсмеральда Ивановна недавно… Эксперимент с треском провалился. Стало быть, только Скрипка как-то перешла все кордоны и смогла стать особенной?

А днем Марте, проверяющей отчеты лаборантов в самом тесном и оттого очень любимом ею кабинете в главной лаборатории, позвонил сосед и истерично затараторил, Марта даже не сразу поняла, о чем он говорит:

– У вас там кошка во дворе начала орать как резаная! Я не знаю, что случилось, она где-то в кустах, что ль, была, а потом в дом ушла и там орет. А я забор-то перелез, а в дверь зайти не могу, а она там голосит!

Как Марта доехала до дома, она не поняла. Только считала в уме до десяти и обратно, но даже через эту цифровую защиту иногда прорывались фразы «ты снова все проморгала», «не надо было» и «это будет твое второе преступление».

Марта действительно снова все проморгала, пропустила, просмотрела, не заметила… Но тут есть хотя бы слабое оправдание: у нее никогда не было кошек, опыта никакого.

Она вбежала в дом, за ней ринулся взмокший на солнце сосед со словами: «Последние минут двадцать – тишина». В прихожей – никого, тогда Марта залетела на кухню – на кошкином пуфике тоже пусто. Но вот в комнате на диване… У Марты замерло сердце и стало нечем дышать…

Она подкралась и рухнула перед диваном на колени. В груде подушек лежала Скрипка, а рядом с ней пищали и копошились два крошечных черно-рыжих котенка.

Марта опустила голову на одну из подушек – так, чтобы можно было смотреть на Скрипку.

– Ну ты даешь, мать! – сказала Марта восхищенно и счастливо прыснула: – Матушка-кошка!

Скрипка глядела на Марту усталым, но гордым взглядом: мол, ничего, что ты проморгала, видишь, тут рождение, а не смерть.

Сосед, стоявший сзади, хмыкнул:

– По ходу, это наш черный одноглазый Монокль постарался. Он уже не одну кису в округе обрюхатил. Стало быть, мы теперь породнились. Когда лапки обмывать будем?

Марта засмеялась, но отмахнулась – не до тебя сейчас, у нас тут прибавление, а у Скрипки теперь забот полон рот, вернее, пасть! И нечего тут шастать кому ни попадя, малышам и молодой матери покой нужен!

Марта котят, конечно, не трогала – хрупка жизнь чужих детей, и такая, как она, Марта, может разрушить ее в один момент:

– Скрипочка, ты же сама справишься, да?

И Скрипка справлялась. Кормила котят, отходя от них только водички попить и сбегать в туалет. Лежала рядом, призывая взглядом Марту подойти и если не гладить, то хотя бы полюбоваться на детей.

В тот вечер к Марте заехала Люда – давняя подруга и второй после Елены Степановны человек, знающий, что на самом деле происходит с Мартой, и принявший ее вместе со всеми изменениями в жизни и ее устройстве.

Сидели, пили чай с малиновым и абрикосовым вареньем на крытой деревянной террасе, примыкающей к левой стороне дома, спрятанной от солнца и дождей изящной кованой решеткой, густо увитой виноградником и кустовыми розами, так любимыми когда-то тем человеком, для кого Марта их сажала… На одном из листов винограда, по-весеннему светло-зеленому, почти прозрачному, сидела прелестная рогатая улитка, к концу чаепития сдвинувшаяся лишь на сантиметр. А может, это не улитка двигалась, а лист под ней вырастал… Марта тоже хотела затаиться и замереть, как эта улитка, создавая лишь видимость движения. Или так оно и было в ее мире сейчас? Вселенная изменяется вокруг нее, а она – лишь застывшее нечто без чувств и будущего…

– Мартусь, а может, получится, а? Все знаю, все понимаю, но… Вдруг? У тебя и комната для нее есть. – Людмила прихлебывала чай из огромной пивной кружки: чтобы три раза не наливать.

Марта взглянула на подругу испуганно, а затем прищурила глаза и прошипела:

– Что ты имеешь в виду? Его комнату? Ту, которую я не открывала с тех пор и никогда не открою?

– Да, Мартусь, именно ее, – Люда безмятежно покачивала ногой в толстом красном носке, с которой уже слетела тапка, похожая на мордатого бульдога.

– Не думаю, что это хорошая идея, – пробубнила Марта, вдруг испугавшись своей реакции и своего тона.

– А ты подумай, дорогая, подумай. Оно же как бывает: полагаешь, что не сдюжишь, а потом – опа, и происходит что-то, отчего становится возможным почти все. И потом, это же Марусина дочь.

Маруся – двоюродная сестра Марты – жила в далеком городке на севере страны. Жила замкнуто, общалась мало, хотя из всех родственников у нее Марта лишь и осталась. В какой-то момент невесть от кого она родила ребенка, о чем Марте поведала не сама, а слухи-сплетни через десятые руки донесли.

– Да, – вздохнула Марта, – представляешь, мне ведь о ее гибели никто не сообщил. Некому потому что. Только когда из опеки позвонили, стало понятно… – Марта поднялась со стула: – Пойду сыра с хлебом принесу, надоело сладкое…

Марта сидела за кухонным столом и сквозь то и дело одолевающую ее дрему смотрела фильм на смартфоне. Выходные заканчивались, и их не было жаль, просто хотелось еще немного побыть вне строгих планов и, может быть, даже пуститься во все тяжкие и пройтись по опустевшему круглосуточному торговому центру, где в ночное время обмякшие продавцы не кидаются на покупателей, а снисходительно позволяют им самим, без сопровождения и советов, побродить вдоль полок и вешалок… И тогда Марта смогла бы примерить пару платьев или что-то еще…

И именно в тот момент, когда Марта мысленно крутилась перед зеркалом в бирюзово-розовом костюме, из комнаты раздался кошачий писк, а в кухню вбежала Скрипка с ошалелыми глазами и кинулась к Марте и закричала, вернее, завыла протяжно и низко, встала на задние лапы и сильно боднула Мартину руку. Писк из комнаты не прекращался. Марта резко вскочила и ринулась на звук. За ней стрелой неслась кошка.

Один из котят, что помельче и почернее (папаша особо над ним постарался, видимо), свалился с дивана и угодил в щель между двумя тяжеленными ящиками с одеждой, которые Марта – вот дура-дурища! – с утра вытащила из шкафа, чтобы разобрать, но не успела, – сначала обед готовила, а после уже и Люда приехала.

Котенок оказался плотно зажат между ящиками, только голова торчала. Он трепыхался и верещал, отчего только ухудшал ситуацию.

Марта медленно отодвинула одной рукой ящик – где-то сбоку от нее притаилась кошка, еле дыша, чтобы не помешать Марте, – а вторую руку ладонью вверх протиснула между ящиками так, чтобы поймать котенка, не дать ему удариться об пол. Тише-тише… Осторожненько…

И несколько мгновений спустя кошачий малыш, уже не голосящий, а слегка попискивающий, лежал на Мартиной ладони. Скрипка подошла к нему, успокоительно лизнула и пристально посмотрела Марте в глаза. Марта не сразу поняла, что та хочет ей сказать, а когда осознала, аккуратно положила котенка в гнездо и прижала ладонь к горящей щеке: рука не болела. Марта снова спасла живое существо, и боли не было, как и в прошлый раз со Скрипкой, словно срабатывал иной механизм или переключалась программа.

И тогда, не в силах дождаться утра, Марта кинулась к телефону. Как хорошо, что она, несмотря на собственное дикое сопротивление, записала тот номер. Только бы взяли трубку, ей так надо поговорить! Марта очень торопилась и очень боялась, что опоздала, и от этого страха у нее что-то случилось с голосом, поэтому, когда трубку – аллилуйя! – подняли, Марта простуженно прохрипела:

– Эсмеральда Ивановна, добрый вечер! Вы простите, что в выходной и так поздно, но мне очень надо поговорить… Это Марта Симонова…

Эсмеральда узнала ее, и обрадовалась, и сказала, что ничегошеньки не поздно и вообще она была уверена, что Марта позвонит. Она хотела рассказать что-то еще, наверное, снова начать ее увещевать, но Марта перебила:

– Мне сейчас очень трудно, и для меня это все совершенно невозможно и странно, и я даже не уверена, что делаю правильно, но… Я хочу забрать девочку…

– Ее зовут Майя, – мягко сказала Эсмеральда Ивановна.

Уже на следующий день Марта везла Майю домой. Спасибо Эсмеральде Ивановне, что договорилась, и девочку отдали сразу, до оформления всех необходимых документов и суда по удочерению.

Майя сидела на заднем сиденье, довольно, хотя и слегка смущенно улыбалась и уплетала шоколадные конфеты, отчего ее мордашка стала чумазой, а липкие пальчики она вытирала прямо о ворсистую обивку сиденья. Кудрявые волосы рыжим облачком развевались на ее голове. «Чертовы гены», – с щемящим удовольствием и теплом подумала Марта. Она еще боялась прикоснуться к ребенку, опасалась разочарования в своей вчерашней догадке.

Когда они вошли в дом, Майя увидела Скрипку и с восторженным возгласом «Киса!» побежала к ней, но затем остановилась, помедлила несколько секунд и продолжила свой путь аккуратно, на цыпочках. Скрипка пушистым медным боком огладила ноги девочки, а Майя легонько, кончиками пальцев, прикоснулась к кошкиному хвосту, опустилась на пол и обняла Скрипку, зарывшись лицом в длинной шерстке и сливаясь с ней цветом своих волос. Марте, молчаливо и сладко замеревшей, показалось, что произошло не знакомство даже, а встреча после долгой разлуки.

Оставив Майю и Скрипку на первом этаже, Марта поднялась на второй и, преодолевая дурноту, открыла ключом дверь запертой комнаты.

Внутри ничего не изменилось с тех пор, как там умер ее муж. Разве что пыль лежала на всех предметах и поверхностях. Вот их кровать, накрытая плюшевым покрывалом, которое они привезли из путешествия по Марокко. А вот круглый прикроватный столик, инкрустированный розовым перламутром. Его они выторговали у бородатого антиквара в Сергиевом Посаде. Антиквара звали Игнатий Викентич, и он постоянно в разговоре повторял слово «бантельшпиц», что означало высшую степень качества и шика.

Уже тогда, в Посаде, она должна была заметить, как после долгих пеших прогулок по цветущему весеннему городу ее муж тяжело и часто дышал, то и дело глубоко вздыхая, как морщил лоб, водя вверх-вниз левым плечом, как собирались мелкие капли пота над его верхней губой.

Он был атлантом, на котором держалась вся их жизнь. Нерушимой и сильной скалой… Марта ни на секунду не могла даже помыслить о том, что с ее мужем что-то может случиться. Нелепица какая-то…

В тот день шел холодный и шумный ливень, словно стена между прошлым и будущим. Он затопил дороги, стучал в окна мокрой когтистой лапой, скреб в двери, просил, чтобы его пустили…

Они приехали из Посада, и Марта все никак не могла выйти из машины: кругом море разливанное, чертов потоп. Муж взял ее на руки и нес, как завоеватель несет свой самый главный в жизни трофей. Он смеялся, а вода текла по его волосам, и вся одежда стала в один момент мокрой насквозь, а Марта то утыкалась в его плечо, то целовала во влажную щетинистую щеку.

Вечером, когда они уже отогрелись и разомлели, выпив по бокалу красного вина, и, обнявшись, смотрели какой-то бесконечный и очень смешной фильм, ее муж вдруг замер, а затем тихо сказал:

– Мартусь, мне что-то нехорошо. Принеси мне воды.

Марта перепугалась, и от этого долго не могла найти стакан на кухне, звеня посудой, а затем ей пришлось помыть чашку, потому что стаканов она так и не нашла. Когда она вернулась в комнату, прижимая чашку к груди, ее муж еще хрипло дышал.

А Марта словно окаменела. Она встала, не в силах прикоснуться к нему, не в силах вообще что-либо сделать, и только спустя пару минут вызвала скорую и кинулась к мужу.

– Дыши… Слышишь… Дыши…

Но ее муж, такой надежный и такой сильный, не мог выполнить ее просьбу.

Марта потерла глаза, встряхнулась, сделала глубокий вдох и, тремя длинными шагами дойдя до окна, быстрым движением раздвинула тяжелые гардины, превратившиеся за время забытья из глубоко-синих в пепельно-серые. От яркого света, которому наконец позволили зайти в эту комнату, и от столба потревоженной пыли у Марты засаднило в горле. Она попыталась открыть окно, но ручку заело, и Марта зло и больно ударила ее кулаком. Это помогло, и наполненный теплом весенний воздух начал заполнять комнату, осторожно трогая предметы и оживляя их.

Сзади послышались шаги, и кто-то тихо и осторожно подошел к Марте и обнял ее за ногу. Марта замерла, а затем засмеялась легко и свободно, обернулась, подняла Майю и посадила ее на подоконник:

– Смотри, Майя, какая красота! Тебе нравится?

Следом на подоконник запрыгнула и невесть когда объявившаяся в комнате Скрипка, а из соседнего двора напротив окна кто-то крикнул зычно и раскатисто:

– Тю, соседки, вы, я смотрю, открыли-таки дверь в Нарнию?

Марта ничего не ответила, она смотрела вдаль и прижимала к себе кошку и ребенка.

Александр Прокопович

Тридцать пять градусов по Цельсию

Посвящается коту по имени Циник

Слишком жарко. С точки зрения проекта это была даже не ошибка – погрешность. Температура в жилом блоке держалась на железобетонных тридцати пяти. Не смертельно. Половина человечества живет примерно так же, но у них есть ночь. У некоторых особенно везучих – сезон дождей. У везучих и богатых – кондиционеры. Тридцать пять. Условным днем и условной ночью, без шансов на хотя бы тридцать четыре с половиной.

Ляля все сделала первой. Ее не остановили десятки камер и датчиков, она не думала о спецах, которые будут изучать эти записи годами. Ей было жарко уже два месяца. Она решила, что это слишком.

Когда она вышла из санблока лысая и голая, Кирилл не почувствовал ничего, кроме зависти. Через двадцать минут он был таким же безволосым и обнаженным. Так было легче. Зависть осталась. Так двигаться он не будет никогда, и никто не будет смотреть на него таким взглядом. А иначе на Лялю, идеально сложенную, еще не так давно брюнетку, не посмотреть.

У них был холодильник. И очередь. Сегодня ее день налить очередную порцию воды и ровно через шесть минут высыпать кубики льда в раскаленные стаканы. Шел третий месяц полета, два голых человека не чувствовали ничего, кроме жары, в которой, кажется, сварилось и умерло само время.

В начале полета казалось, что эти два с лишним года – счастливый лотерейный билет. Свадебный круиз, так и не состоявшийся за три года их замужества.

Круиз, в котором Кирилл полюбил считать. Каждый день добавлял к их счету сумму, ради которой можно было бы вытерпеть и кое-что похуже тридцати пяти градусов.

Гамма Змея, чуть больше тридцати шести световых лет. Двигатель Ковальского и две подопытные зверушки – Кирилл и Ляля. Они не должны были делать ничего. Просто жить: год туда, полгода там и год обратно. Остальное – за автоматами, за которыми не нужно присматривать, – они сами присматривали за парой разнополых представителей вида человека разумного.

Раз в неделю они должны были заниматься сексом. Это прописано в контракте. Тридцать пять градусов – с точки зрения обнаружения обитаемой планеты в системе Гамма Змеи градусы не имели никакого значения. Но каждый раз все труднее получать бонус за элементарные возвратно-поступательные движения.

Ляля не умела двигаться иначе, она шла к холодильнику так, как могли только мечтать профессиональные покорительницы сердец на всех многокилометровых путешествиях с подиумом и без.

Может быть, ему это казалось – несмотря на плюс тридцать пять, несмотря на график обязательной близости, Кирилл все еще был влюблен…

Ляля как раз протянула руку, чтобы открыть дверцу холодильника, когда стенка жилого отсека вспучилась жадным ртом. Автоматика среагировала мгновенно. Переборки опустились, отсекая поврежденный сегмент.

Кто-то талантливый решил, что переборки должны быть прозрачными, и Кирилл видел. Перепад давления в одну атмосферу – это не много. Падение температуры в вакууме происходит очень долго. Если бы не переборки, она бы спаслась.

Через пятнадцать секунд она умерла. От удушья. В вакууме легкие очищаются быстро. Чуткие приборы зафиксировали каждое мгновение.

Оставшиеся два с лишним года Кирилл провел один. На следующий день после метеоритной атаки он залатал дыру размером с теннисный мяч. Остальное сделала вездесущая автоматика. Холодильник уцелел. Единственной потерей стал подопытный женского пола по имени Ляля. Останки Кирилл переложил в скафандр и поместил в негерметичный отсек. Иногда ему казалось, что все еще поправимо. Надо будет только медленно разморозить тело любимой. Иногда он проклинал ученых, которые изобрели двигатель Ковальского и не смогли сделать стенки корабля достаточно прочными.

У Кирилла выработались специальная походка и чутье. Теперь единственным его спутником остался кот. Кирилл ходил особенно – почти не отрывая ног от пола, чтобы не наступить в темноте, но при свете переставлял ноги все так же. Кот мурчал в разных тональностях, чтобы Кирилл точно знал, когда он хочет есть, а когда ему просто одиноко.

Тот факт, что корабль достиг Гамма Змеи, прошел мимо Кирилла и мимо кота. Искусственная гравитация справилась с ускорением и торможением, зонды сделали свое дело, и корабль отправился в обратный путь. Кот все так же ел и пил. Кирилл все так же угадывал его простые желания.

Кирилл никогда не называл кота своим. Кот был явно сам по себе, и тот факт, что без человека он бы просто умер от голода, почему-то не значил ничего. Кот был единственным объектом корабля, которого обслуживал человек. На борту даже не было корма для четвероногого члена команды. Кирилл несколько раз пытался отправить рапорты на Землю, но, так и не дождавшись вразумительного ответа, продолжал кормить кота мясом из собственного рациона – еды на корабле было более чем достаточно для двух людей и с лихвой для одного человека и кота.

Ежедневный ритуал – покормить, напоить, убрать. Иногда кот мог целый день просидеть на верхней полке этажерки – под самым потолком отсека. Кирилл специально убрал оттуда всякую ненужную мелочовку, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда кот свалит что-нибудь бьющееся.

Иногда, всегда непредсказуемо, кот приходил – просто чтобы пообщаться. Это могло быть днем, могло быть ночью, Кирилл не отказывал ему никогда. Только сегодня кот пришел к нему не из-за этого. Он рычал, но как-то совершенно безобидно, не в лад.

В эту ночь Кирилл так и не заснул. Кота трясло в лихорадке, его рвало, причем с таким звуком, будто вот-вот выплюнет собственные кишки. Под утро он уснул.

Дежурный в ЦУПе в котах не разбирался совершенно и, вместо того чтобы привести кого-то знающего, живо интересовался самочувствием Кирилла. Чувствовал космонавт Кирилл себя плохо и впервые прервал сеанс связи до срока. Кот лежал, подрагивая лапами отдельно, животом отдельно, с совершенно неподвижной головой, и Кириллу стало страшно, что сделать он не может совершенно ничего. Единственной причиной болезни, которая приходила ему в голову, было отравление. И отравить кота мог только сам Кирилл.

Человек пролежал рядом с котом всю ночь и утром даже немного удивился, что тот все еще жив. Уже даже не пытаясь придумать что-то особенно кошачье, приготовил бульон и по капле влил в больного. Три дня кот принимал только бульон и практически не двигался, если не считать движением судороги. Еще кот плакал. И было невозможно поверить, что это просто физиологический процесс. Коту было плохо.

На четвертый день кот встал на ноги и проковылял к тарелке, где, по его мнению, должна была находиться еда. Кирилл проковылял следом, и еда появилась.

В их отношениях не изменилось ничего. Кирилл так и не узнал, что свалило кота, но это было и не важно. Он снова кормил, поил, убирал. Он снова вычесывал существо, которое относилось к нему хорошо ровно настолько, насколько того стоит послушный и надежный прибор по уходу.

Кирилл снова начал считать дни и деньги и даже прикидывать, на что их можно потратить уже на подлете к Солнечной системе. Он мечтал о домике где-то в Норвегии, где прохладно всегда, и ветер, и море. Он привык быть один и нервничал, когда ЦУП выходил на связь. Кирилл хотел стоять на берегу Баренцева моря, на острове Серейа, и смотреть на замерзшие льды. Кирилл знал, что кот не пропустит такого зрелища и непременно будет рядом.

ЦУП вышел на связь ночью, и вместо уже давно привычного диспетчера в центре связи было полно незнакомых людей. Впервые за все время полета Кириллу стало неловко, что он не одет и не застегнут на все пуговицы.

Человек в синей фуражке, весь пропитанный синим и металлическим: и глаза, и китель, и даже оттенок рук, – тоскливо рассматривал тело Кирилла, и тело это его не радовало. Спрашивал он, казалось, тоже не Кирилла, а его руки, ноги и туловище и сильно удивился, когда ответ пришел из головы.

– На борту есть оружие?

– Нет.

Еще раз осмотрев Кирилла, вынес вердикт:

– Может, оно и к лучшему.

Кириллу соболезновали. Но неубедительно и вскользь. Им было важно другое. Чтобы он повел себя правильно. Чтобы смерть его, а смерть его, как оказалось, неизбежна, стала максимально полезной.

Пока Земля ждала возвращения корабля с Гаммы Змеи, к ней самой пожаловали гости. Тысячи огромных кораблей зависли на орбите. Кирилл посмотрел на запись камеры со спутника, и увиденное ему не понравилось. Коту тоже. Он смотрел на запись, и его челюсти будто бы сами по себе сжимались и разжимались, получалось почти по-собачьи – ав-ав…

Пришельцы не вступали в переговоры. Они просто сообщили, что через трое суток все вооруженные силы должны быть уничтожены. Вежливо предупредили, что если какой объект подлетит к их группировке раньше, то он будет уничтожен, вне зависимости от назначения данного объекта.

У военных выбор был, а у Кирилла – нет. Его корабль уже не мог развернуться – просто не был на это рассчитан. Через несколько часов, так или иначе, ему придется пролететь слишком близко.

Страшно не было. Просто вдруг Кирилл почувствовал время. Кожей, дыханием. Почистил зубы, принял душ, оделся. Страшно переживал, что потеет, и все время смотрел на часы.

Через час начал обшаривать отсеки в поисках оружия. Остановился на инструментах для шпаклевки пробоин. По крайней мере он знал, как этим пользоваться. Только потом вспомнил про скафандр, долго и тщательно застегивал многочисленные кнопки и крючки.

Он был готов. И казалось, только этого и ждали. Не было выстрелов из лучевых пушек, не было залпов космических торпед.

Пришельцы пробрались на борт, вошли в жилой отсек с деликатностью квартирного вора, ожидающего от хозяина любой подлости – от ружья до сигнализации. Мягкими тенями расползлись по отсеку. Было странно смотреть, как чудища за два метра ростом крадутся вдоль стен. Кирилл пытался рассмотреть их – получалось плохо. Слишком чужие, сознание отказывалось верить глазам, упорно не фиксируя форму.

Единственное, за что удалось зацепиться взгляду, – хвосты. Отвратительные розовые хвосты, живущие будто бы отдельной жизнью, пульсирующие, липнущие то к стене, то к полу…

В небольшом отсеке собралось уже больше десятка тварей – точно Кирилл не определил. Пришельцы темной волной растекались вдоль стен, прижимаясь, карабкаясь друг на друга, – казалось, они ждут, когда просто своей массой смогут удавить Кирилла.

Кирилл подумал, что непременно должен быть отвратительный запах, и как здорово, что он в скафандре.

Камеры снимали всё: пришельцы сверху, снизу, анфас и в профиль, – в центре управления полетом должны были быть довольны. Камеры зафиксировали и тот момент, когда один из чужаков по касательной пролетел мимо Кирилла, стараясь цепануть того за ногу. Каким-то чудом Кирилл увернулся, отшатнувшись от челюстей, полных каких-то крюков, шипов, наростов… Кирилл решил, что это были челюсти. Прежде чем пришельцы сделали что-то еще, раздалось уже знакомое Кириллу «ав-ав» и сверху, со своего любимого места, с полки из-под потолка, прямо в центр отсека спрыгнул кот.

Он месяцами жил по неизменному алгоритму – ел, пил и требовал, чтобы его гладили. Все это было нужно только для этого мига, когда воин увидел свою добычу.

Все произошло слишком быстро, надежда только на камеры – те должны были успеть. Кирилл понял только одно: вот чужаки были, а вот их уже нет. Он слишком долго ждал, что вот-вот что-то случится, он должен был сделать хоть что-то. Он нажал тумблер аварийной герметизации. Как бы чужаки ни попали на борт, сейчас корабль снова был абсолютно непроницаем.

Кирилла встречали как героя.

Пришельцы убрались не только с его корабля – они убрались вообще. Весь флот исчез.

Его допрашивали лучшие специалисты, которым, вероятно, забыли сказать, что Кирилл герой. Камеры отключились как раз в тот момент, когда чужаки окружили Кирилла. Включились, когда Кирилл остался на корабле один. Специалисты точно знали, что с момента гибели Ляли Кирилл был единственным живым существом на борту. Десятки камер, годы записей подтверждали: у единственного члена экипажа на нервной почве появился вымышленный кот.

Кирилл даже не сразу понял, что он под стражей и что его допрашивают. Он привык находиться в тесных помещениях. Мучило только то, что было около двадцати по Цельсию, ему было все время холодно, из-за насморка он перестал чувствовать запахи и куда-то делся кот.

Через двадцать дней, ничего не добившись, его отпустили. Даже если бы Кирилл захотел, он не смог бы одновременно вывести из строя, а потом снова запустить все камеры и датчики корабля. Что-то напугало пришельцев, и, судя по всему, это был не Кирилл. Судя по всему, пугать было больше некого.

Кириллу сказали, что это был карантин. И вправду последние несколько дней с ним общались только врачи. Эти смотрели на него с жалостью и пониманием. Один два с лишним года, при постоянных тридцати пяти градусах жары, без шансов на самый маленький сквозняк, да еще и смерть жены… Это хорошо, что Кирилл сошел с ума так тихо и безопасно для окружающих. Всего лишь кот.

Кирилл купил домик в Норвегии и много теплой одежды. Самой дорогой. Теперь он мог себе позволить – не мерзнуть даже при солидном минусе. Он любил гулять по берегу Баренцева моря, любуясь границей между льдами и открытым морем. Часто вместе с ним был кот. Кирилл не называл его своим, хотя никогда не забывал подсыпать ему корм. В последние дни Кирилл все чаще вспоминал Лялю. Почему-то он решил, что здесь, на острове Серейа, – они снова встретятся. Она придет оттуда – от самой кромки студеных вод.

В пятистах метрах под землей, в лаборатории, где двадцать дней продержали Кирилла, хранится самый ценный артефакт, когда-либо попадавший в руки земным ученым. Фрагмент хвоста пришельца. При аварийной герметизации один из чужаков оказался недостаточно быстрым. Ученые исследовали его вдоль и поперек. Двухсантиметровый кусочек хвоста породил десятки институтов и сотни докторов наук. В семи странах было зафиксировано появление адептов секты утраченного хвоста. Понадобился всего лишь год, чтобы ученые смогли узнать о частице чужака почти всё.

Они так и не узнали, чего испугались пришельцы. И откуда на тщательно охраняемом чужепланетном артефакте рана и частицы ДНК, которые могло оставить только одно оружие во Вселенной. Коготь передней лапы Felis domesticus – кота домашнего.

Светлана Иванова

Интервью

– Еще вчера я был котом.

Прежде чем обернуться, я вздохнула и закатила глаза. Ну почему, почему подобные личности всегда липнут именно ко мне?

– Что ж, это многое объясняет.

Парень отбросил пакетик из-под «Вискаса» в сторону и вытер рот. Его глаза странного желто-зеленого оттенка смотрели приветливо и в то же время немного наивно. Черный, с иголочки, деловой костюм, белый галстук – менеджер среднего звена, не иначе.

Я опустила взгляд и удивленно хмыкнула. Лакированные туфли на ногах парня были разного цвета – сплошное черно-белое недоразумение. Первое впечатление оказалось ошибочным: передо мной был не молоденький свихнувшийся клерк, а Пьеро, сбежавший из цирка.

– Ты мне не веришь, – заметил парень, снимая с полки следующий пакетик (кошачий корм премиум-класса!). – Это сразу видно.

Да уж… Если бы я верила во все бредни, которые мне приходилось выслушивать изо дня в день, то сама бы давно начала мяукать.

– Если собираетесь продолжить свой… обед, то, по крайней мере, спрячьтесь в примерочную, – посоветовала я, одергивая сумочку на плече и шагая прочь. – Собак здесь, конечно, нет, но и продавцы – те еще ищейки.

В воскресный полдень центральный супермаркет всегда полон народа, так что охране было проблематично выловить в толпе одного-единственного нарушителя. Случайные прохожие, завернувшие в отдел товаров для животных, смотрели на парня круглыми глазами, но единодушно молчали. Старуха в доисторических очках презрительно кривила губы. Двое подростков, бесцельно переворачивающих вверх дном кошачьи лотки, тряслись от смеха и исподтишка направляли на психа камеры своих телефонов. «Клерк» имел все шансы стать к вечеру звездой YouTube. А через пару недель мне, возможно, придется брать у него интервью…

Всецело погрузившись в сортировку апельсинов (о том, что эта гниль называется именно так, можно было судить лишь по надписи на ценнике), я выбросила из головы и мысли о работе, и чудаковатого парня. К реальности меня вернула вибрация, донесшаяся из сумки, – трепыхание таракана, решившего выбраться на волю.

Пару секунд я смотрела на экран телефона, раздумывая, ответить или притвориться глухой. Седьмое чувство твердило мне, что ничего хорошего от этого звонка ждать не стоит, но голос разума в конце концов взял верх.

Я убрала трубку подальше от уха и включила связь.

– Алло, Леська, не спишь? Вставай, дело есть! У нас проблемы!

«У меня», – автоматически поправила я. Все проблемы моей подруги/коллеги/начальницы, независимо от того, по чьей вине они произошли, ложились на мои плечи – это было всем известное неписаное правило. Оставалось лишь догадываться, в какие неприятности Милана вляпалась на этот раз.

– Проблемы? – переспросила я, решив не уточнять, что стрелки на часах подходят к двум и все нормальные люди уже давно на ногах.

– Да. Наша лунатичка соскочила. Колонка аномальных явлений до сих пор пуста, а номер сдавать на следующей неделе! Понимаешь, о чем речь?

Как же не понять! Подобное случалось не в первый раз. Газетка, в которой я работала (типичный желтый листок про душевнобольных и, пожалуй, ДЛЯ душевнобольных), специализировалась на слухах, сплетнях и статьях о странных личностях, принимающих след от пролетевшего самолета за послание инопланетных цивилизаций, а штрихкод на товарах за клеймо дьявола. «Жительница глухого села каждую ночь наблюдает таинственный свет в небе!», «Сантехник дядя Толя расшифровал послание племени майя!», «Учительница, отметившая восьмидесятилетний юбилей, внезапно заговорила по-китайски» – и всё в таком духе. Интересно, кто читал подобный шлак? Судя по многотысячным тиражам, фанаты у нас имелись (хотелось бы встретить парочку и увидеть, что они из себя представляют). Я подозревала, что половину номеров раскупали сами герои интервью и оставляли эту макулатуру для потомков…

Пододвинув груду отобранных апельсинов (лучшее из худшего), на которую бросали алчные взгляды другие покупатели, ближе к себе, я тусклым голосом уточнила:

– Нужно искать замену?

– И чем скорее, тем лучше, – жизнерадостно подтвердила подруга. – Начинай прямо сейчас. И, кстати, чем ты занята?

– Покупаю продукты на твой день рождения, – буркнула я. И, не удержавшись, добавила: – Могла бы и помочь, между прочим. Ты же на машине.

Милана неожиданно замялась.

– Тут такое дело… Я сейчас не на колесах. В общем, долго объяснять. Потом расскажу.

– Ага, конечно… Ладно, увидимся. У меня сейчас фрукты уведут, – я дернула пакет подальше от загребущих ручонок очередного апельсинового маньяка и отправилась прочь. Единственное, что успела прокричать Милана, прежде чем я оборвала связь, было: «Не забудь про интервью!»

Забудешь тут, как же! Теперь до конца дня придется ломать голову над тем, где отыскать…

Я остановилась, пустым взглядом уставившись на полку с печеньем. Странные люди. Чудики. Не такие, как все.

Нужный мне человек существовал, я лишь пару минут назад разговаривала с ним! Оставалось только найти его раньше, чем это сделает полиция!

– Девушка, вы идете или нет? Весь проход загородили своей тележкой!

Для пущей убедительности обладательница скрипучего голоса – грузная тетка с волосами, окрашенными в сиреневый цвет, – пихнула меня корзиной. Я опомнилась и бросилась прочь.

– А тележку, тележку-то свою забери!

Я ее не слышала. День рождения, апельсины – все было забыто. На первом месте снова оказалась работа.

– Куда же он подевался?

Отдел товаров для животных был пуст. Точнее, здесь имелись покупатели, но все они были не те: измотанная мамаша с двумя карапузами, разместившимися в тележке, интеллигентного вида мужчина в очках, девушка с татуировкой-сердечком на плече… Обычные, ничем не примечательные люди. Взгляду не за что зацепиться.

Неужели его уже увели? Нет, я бы заметила. Но отдел с фруктами находился довольно далеко отсюда…

Кот… Кот… Куда же ты мог пойти?

– Молоко! – выкрикнула я так громко, что седеющий интеллигент споткнулся на ровном месте, а один из малышей ударился в слезы.

Не важно. Главное, что я, кажется, совсем скоро буду смеяться!

Скользя на гладких плитках, которыми был выложен пол, я бросилась в молочный отдел. Только бы успеть, только бы остановить его! Что-то подсказывало мне, что далеко не все посетители супермаркета будут равнодушны к парню, который решил «взять от жизни всё» – пообедать в магазине и не заплатить.

Знакомую всклокоченную шевелюру (кажется, Кот забыл причесаться с утра) я заметила издалека – именно там, где и ожидала, – возле полок с молоком. И как можно быть таким предсказуемым?

– Поставь на место!

Парень удивленно оглянулся. Бутылка в его руках (двухлитровая – неслабо!) пока что не была откупорена.

– Зачем?

Я воровато огляделась по сторонам, подошла к Коту и вырвала бутылку у него из рук.

– Потому что сначала нужно заплатить, а потом пить. Деньги на кассу, понимаешь?

Парень явно не понимал. Его взгляд был прикован к бутылке и полон бесконечного сожаления.

Кажется, несмотря на дорогой костюм, с финансами у Кота было туго.

Я вздохнула и встряхнула бутылку у него перед носом.

– Идем. Я куплю тебе молоко, а поговорим мы в другом месте, хорошо?

Парень покорно отправился за мной. На мгновение у меня создалось впечатление, что я – маньяк, заманивающий наивного ребенка конфетой. В каком-то смысле так оно и было…

Взяв Кота в свою компанию, я словно бы оказалась под ярким светом прожекторов. Любопытные, насмешливые взгляды, достававшиеся ранее ему одному, теперь останавливались и на мне. Могу поклясться, что половина шепотков, тихим шорохом сопровождающих каждый мой шаг, относились к тому, какая девушка могла выбрать себе в пару подобного кавалера.

Это нервировало.

– Ты что, с закрытыми глазами обувался? – прошипела я, едва разжимая губы. – Как можно было надеть ботинки разного цвета?

Парень невозмутимо пожал плечами.

– Я таким родился.

– Со ступнями сорок пятого размера? Весело…

Кот тяжело вздохнул.

– Да нет же… Я… Мне они самому мешают, но, кажется, ходить босиком у вас не принято. Я решил не привлекать к себе внимания.

Я искоса взглянула на него (смеется или говорит всерьез?) и криво улыбнулась.

– Тебе это удалось, ничего не скажешь.

На кассе, как назло, собралась огромная толпа народа. Встав в очередь, я тут же принялась нетерпеливо притоптывать ногой. Кот снял со стеллажа пачку жевательной резинки и с любопытством ее обнюхал. Следующим по списку был шоколадный батончик. Я старательно отворачивалась, делая вид, что явилась в магазин одна и представления не имею о чудике, стоящем за моей спиной. Очередь двигалась чересчур медленно.

– Вот ведь гадость!

Все покупатели, собравшиеся в радиусе нескольких метров от нас, оторвались от копания в собственных кошельках и подняли головы. Кот бросил на прилавок луковицу, которую сграбастал из чьего-то пакета, и брезгливо вытер руки о пиджак.

Мгновение недоумевающего молчания (с таким же вниманием любители бильярда, наверное, следят за летящим в лузу шаром), а потом хозяйка незадачливого Чиполлино разразилась кудахтаньем:

– Что вы себе позволяете?! Нет, вы что себе позволяете?!

Кот продолжал смотреть на пакет с луком с таким видом, словно тот грозил вот-вот наброситься на него. Я усилием воли взяла себя в руки и повернулась к покупательнице:

– Ну и что? Подумаешь, драма! У вас вообще лук гнилой.

– Где гнилой? Нет, ты мне покажи, в каком месте он гнилой?!

Ума не приложу, как мы в конце концов выпутались из этой истории. Я думала, луковичная бабуля разорвет нас на куски.

– Держи, – на выходе из супермаркета я вручила Коту бутылку и вытерла ладонью взмокший лоб. – Можешь пить, хотя ты и не заслужил.

Парень тут же открутил крышку и, сделав глоток, блаженно зажмурился.

– Спасибо! Я целую вечность не пил молока.

– Что так? – спросила я, украдкой включая диктофон.

– Не приносили. Нас обычно кормили кашей.

– Кого это «вас»? А, вспомнила… Кошек…

Мой собеседник снова приник к бутылке, а я придирчивым журналистским взглядом изучала его, прикидывая, в какой момент лучше сделать снимок.

– Меня зовут Олеся. А тебя?

Парень прижал бутылку к груди и глубоко задумался. Казалось, что он выбирает один-единственный ответ из множества вариантов.

– Галстучек. Или Вася… Да, думаю, это имя красивее.

Я тупо уставилась на его белоснежный галстук. Кот чуть смутился.

– Что?

– Нет, ничего. Пойдем. Кстати, а где ты живешь?

– Жил, – рассеянно поправил парень. – Пойдем, я покажу. Это недалеко.

Шествуя через парковку, Кот нервно косился на автомобили и явно старался обходить их стороной. Я обратила на это внимание, но лишних вопросов предпочла не задавать. У меня и так голова шла кругом от тех ответов, что я УЖЕ получила.

– Мы точно идем в правильном направлении? – поинтересовалась я, когда из всех возможных дорог парень выбрал ту, что вела к «хрущевкам под снос». Его сияющим туфлям, даром что они были разного цвета, скорее пристало нажимать на педаль газа в каком-нибудь лимузине, а не месить серовато-бурую пыль.

Хотя какой лимузин, что я несу? Таких людей попросту опасно пускать за руль!

– Да. Подожди, осталось совсем немного!

По мере приближения к облезлым пятиэтажкам парень менялся на глазах: ускорил шаг, подпрыгивал, как щенок (то есть в его случае, как котенок), и смотрел на невзрачные здания с таким восторгом, что от его детской непосредственности мне становилось не по себе. Да, я не в первый раз обманывала доверчивого психа, добиваясь от него «горячей» истории, но в этот раз что-то изменилось. Мой новый знакомый был чересчур… безобидным. Чистым, если можно так выразиться. Не прилизанным менеджером с карманами, вспухшими от банковских карт, а подростком, сбежавшим с уроков и радующимся этому как невесть какому чуду.

Телефон в моей сумочке снова заерзал, принимая сообщение.

Милана. Еще одна ведьма, про которую можно написать отдельную статью. И как она читает мои мысли?

«Еще не нашла?»

Я оставила сообщение без ответа и стиснула диктофон с такой силой, что тот отозвался жалобным скрипом.

– Сколько еще идти? – чуть резче, чем надо, осведомилась я.

– Уже, – парень остановился и указал пальцем куда-то в сторону. – Смотри. Мы как раз к обеду.

Я не сразу поняла, на что именно нужно смотреть. Детская площадка со сломанными качелями? Кустарник, бурно разросшийся в углу двора? Мусорные баки?

Потом мой взгляд наткнулся на маленькую сгорбленную фигурку, бодро семенящую вдоль дома, и я сразу все поняла. Старенькая кошатница вышла кормить своих подопечных. Обед. Так вот о чем он говорил!

– Кто это? – поинтересовалась я, наблюдая за вереницей кошек, следующих за старушкой. Рыжие, серые, полосатые – настоящий пушистый ковер, двигающийся в неправильном, хаотичном ритме.

– Кормилица. Она выносит нам еду три раза в день. Утром, в обед, вечером…

– А вы?

– А мы – ждем. Что нам еще остается?

– Ловить воробьев, – тихо произнесла я, но парень меня даже не услышал. Его взгляд, исполненный такой нежности, что трудно передать словами, был неотрывно прикован к старушке.

Я поправила сумочку на плече и ровным голосом спросила:

– Не хочешь поздороваться?

Парень покачал головой.

– Бессмысленно. Она меня все равно не узнает.

– Как это? Ты же кот! – подколола я, надеясь воззвать к логике парня.

– Был им, – поправил он меня. – Вчера. Позавчера. Неделю назад. Теперь от моей шкуры осталось только это.

Кот разочарованно вывернул свои карманы (абсолютно пустые), потом посмотрел на злополучные ботинки. Все черно-белое, пятнистое, но… Кроме цвета, ничем не напоминающее кошачью шерсть.

Кажется, мы наконец подобрались к чему-то действительно важному.

Я огляделась и, понизив голос, спросила:

– Что случилось? Как ты стал человеком?

Парень на мгновение зажмурился, приложив руку к виску. Глаза его, когда он открыл их, подозрительно блеснули.

– Обыкновенно. Умер.

Я до боли сцепила пальцы на руках, ожидая продолжения. Кот взглянул на меня и коротко пояснил:

– Я обменял оставшиеся восемь жизней на один день в человеческом теле.

– Зачем? – хриплым голосом уточнила я (во рту было сухо как в пустыне).

Парень крутанулся на одной ноге, обводя руками двор, как будто хотел обнять его, защитить от всего мира.

– Вот эти скамейки, деревья, песочницы – всё, что я видел в своей жизни. Мне хотелось чего-то другого. Широких улиц. Магазинов, в которых мяса – за всю жизнь не съесть. Возможности проходить мимо собак и не вздрагивать. Проживи я еще хоть двадцать кошачьих жизней – все они, скорее всего, прошли бы в таких же трущобах. Хорошо. Замечательно. Прекрасно. Но… Скучно.

Я тоже на секунду закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Получалось с трудом: голос Кота действовал на меня завораживающе, будто парень читал заклинание. Неужели я начинаю проникаться сочувствием к герою своего интервью? Опасное, совершенно ненужное чувство!

«Беги! Беги отсюда!» – умолял меня разум.

Вместо этого я произнесла:

– Что же, попробуем исполнить хоть что-то из перечисленного. Иди за мной.

* * *

– Такая маленькая! – Кот присел на корточки и с изумлением вгляделся в мордочку болонки, сидевшей перед ним. – И совсем нестрашная! Олеся, смотри, она же едва достает мне до колена!

Хозяйка собачки покатывалась со смеху:

– Конечно! Это же болонка, а не волкодав.

Когда они ушли, я полюбопытствовала:

– Слушай, а что ты будешь делать, если тут появится немецкая овчарка? Выпустишь когти?

Парень посмотрел на свои руки примерно с тем же сожалением, с каким до этого разглядывал пиджак.

– Не получится. Я уже пробовал.

– На тебя кто-то напал?

– Нет. Хотел залезть на дерево. Ты замечала, что с высоты открывается самый лучший вид?

Я мысленно пересчитала всевозможные смотровые площадки, которые мне довелось посетить за двадцать лет скучной, довольно однообразной жизни. Фотографии с гор Кавказа, на которые меня возили родители в далеком детстве, пожалуй, и правда можно было включить в десятку лучших.

– Ну, здесь ты с деревьев немного увидишь. Смотри, они же сами еще недалеко ушли от земли.

Каштаны и липы, посаженные в парке несколько лет назад, высокомерно прислушивались к нашему разговору. «Посмотрим, что вы скажете через три-четыре года, – словно говорили они. – Мы еще посмеемся над вами, коротышки».

Нос Кота подозрительно сморщился. Я проследила за его взглядом. Заманчивая вывеска пиццерии содержала такие реалистичные изображения бекона, помидоров и сыра, что даже у меня потекли слюнки.

– Что у нас дальше по списку? Колбаса?

Я двинулась навстречу моцарелле и ананасам, но Кот остался на месте. Я осознала это, лишь сделав несколько шагов.

– Ты чего?

Он смотрел на меня, склонив голову набок.

– Зачем ты делаешь это?

– Что именно?

– Помогаешь мне. Ты и та бабушка. Большинству людей нет дела до таких, как я, а вы…

Диктофон предательски жался к моему боку, обжигал кожу сквозь одежду.

Я ненатурально улыбнулась.

– Все люди разные. Может быть, на меня снизошло желание делать добрые дела. Или просто ты мне понравился.

Гм, интересно, говорить так человеку, который считает себя животным, – это все-таки флирт или нет? Вопрос, достойный философа…

Желтые глаза пристально смотрели на меня. Неужели я была настолько фальшивой, что он ни на грамм мне не поверил?

– Ты мне тоже нравишься, – просто ответил парень. На этом ему бы следовало остановиться и дать моему девичьему сердечку растаять, но Кот не был бы котом, если бы сразу не смазал все впечатление. – Я бы хотел, чтобы ты была моей хозяйкой.

Конец. Занавес. Гасите свет. Ответ Кота вытянул из меня все силы.

Я мысленно досчитала до десяти, одновременно прокручивая в уме фразы, которые следовало произнести для завершения разговора.

– Ладно… Мне, конечно, очень лестно, но надо бежать – начальница вот-вот вызовет на работу. Давай встретимся в другой раз. Как с тобой можно связаться?

Кот развел руками.

– Никак. Я буду здесь.

– Понятно, – буркнула я, копаясь в кошельке. – Вот, возьми. Купишь себе пиццу – мне некогда.

До чего я дошла! Подаю милостыню своим же клиентам!

Подойдя к выходу из парка, я оглянулась. Парень крутил в руках полученную купюру, играл с ней, как с фантиком. Кажется, я зря потратила деньги – воспользоваться ими сможет только ветер.

Всю дорогу до дома Миланы я думала о проведенном интервью, которое можно было считать провальным, и пыталась понять, в какой момент допустила ошибку. Когда отняла у Кота молоко? Не потребовала подробностей его дурацкой истории о реинкарнации в человеческом теле? Повела парня на прогулку, наивно надеясь, что от нормального человеческого общения у того прояснится в голове? Вот только зачем мне это было нужно? Зачем? Следовало сразу обратиться к дружку Миланы – медбрату психиатрической больницы, который по знакомству предоставил бы мне адресок какого-нибудь безобидного старичка «с приветом». И не было бы так мучительно стыдно…

Стоп! А почему это мне вообще должно быть стыдно?

К тому времени, как маршрутка (благополучно сломавшаяся на середине пути), автобус и собственные ноги доставили меня к дому подруги, настроение было на нуле. Из окон Миланы раздавалась бодрая попсовая музыка – либо вечеринка началась раньше времени, либо именинница веселила саму себя. Поднимаясь на третий этаж, я чувствовала себя старухой, которую годы и «накопленный жизненный опыт» тянут к земле. И какой в таком настроении может быть праздник?

Музыка в подъезде звучала еще громче, чем на улице: входная дверь буквально пульсировала в такт басам. Нажав кнопку звонка один раз, второй, третий, я не добилась ровно никакого эффекта. Дверь открылась только тогда, когда я всерьез вознамерилась ударить в нее ногой. Довольно несвоевременно: держу пари, что пара хороших пинков позволили бы мне выпустить пар.

– Леська? Пришла? – Милана, один глаз которой был жирно подведен карандашом, а второй, ненакрашенный, поражал безликостью, выглянула на лестничную клетку и хмуро уставилась на меня: – Ну что, нашла психопата?

От этого эпитета меня покоробило, но я постаралась не подать виду. Ругаться с именинницей – последнее дело.

– Нашла. Практически сразу после твоего звонка. Можно сказать, мне повезло.

Милана отвернулась от меня и поцокала на своих чудовищных пятисантиметровых шпильках на кухню. Кажется, вопрос был задан просто так, для порядка, и ответ не слишком требовался.

Следуя за подругой, я не могла оторвать взгляда от ее туфлей, без особого интереса размышляя о том, ради какого по счету красавчика она облачилась в это творение инквизиторов. Судя по высоте каблуков, на вечеринке ожидали самого Брэда Питта.

– Помогай, – прокричала Милана. Потом поморщилась и убавила звук музыкальных колонок. – Нужно еще апельсины нарезать. Ты же поступила как последний предатель: бросила меня, пришлось самой в магазин тащиться. А одна я совершенно ничего не успеваю. Да еще гляди, как ладони мешками натерла! И все это ко дню рождения. Нечего сказать, хорош подарочек!

Милана ковыляла по кухне, как хромоногая цапля, но падать не собиралась. Исправить положение не в силах был даже тяжелый противень с непонятной тестообразной массой. Законы гравитации в этот день напрочь отказывались работать. Или же поблизости просто не было того самого пресловутого манекенщика, в объятия которого можно было с радостью рухнуть.

Я выложила диктофон на край стола и принялась рассеянно крутить в руках апельсин. Неяркий, с желтоватым оттенком, – по цвету он напоминал глаза Кота.

Интересно, это все-таки были линзы?

Милана щелкнула у меня перед лицом пальцами.

– Ау, Леська! Пирог сам собой не испечется! Помогай давай!

И еще интереснее: когда девушка, которая взахлеб зачитывалась Буниным и сбегала с пар ради лекций известных критиков, превратилась в помешанную на кавалерах вертихвостку?

Я принялась чистить апельсин, с отстраненным любопытством наблюдая за тем, как кожура падает в мусорное ведро. Воздух на кухне мгновенно наполнился резким цитрусовым ароматом. Кот бы, наверное, не одобрил выбор праздничного меню. Пирог с мясом понравился бы ему куда больше того месива, что получалось у Миланы.

– Кто он?

Я резко вскинула голову.

– Что?

Милана кивнула на диктофон.

– Твой псих – на чем он свихнулся? Инопланетяне? Теории заговора? Может, общение с духами?

Я вздохнула.

– Нет. Он кот.

Брови над разномастными глазами удивленно взлетели вверх.

– Как это понимать? Бегает на четвереньках и мяукает?

– Ведет-то он себя почти нормально (эпизод в супермаркете я решила опустить), просто… Считает, что в прошлой жизни был котом.

– Да ты что? – Милана сжала апельсин в руке с такой силой, что сок брызнул ей в лицо. – Нам подходит! Как говорится, на безрыбье и кот – рыба. Пушистые твари…

Я непонимающе смотрела на нее, ожидая пояснений. Милана, конечно, никогда не была в числе борцов за права животных, но и до ненависти к ним не опускалась. Так что ее внезапная ненависть к усатым-полосатым выглядела по меньшей мере странно.

Дверной звонок снова разразился трелью. Милана бросила недочищенный апельсин в тарелку и поспешила к гостям. Я тоже выглянула из кухни.

– Привет, приве… – еще одна подруга Миланы – длинноногая блондинка в ультракоротком мини, чью модельную внешность портил только слегка кривоватый нос, – оборвала себя на полуслове и разразилась смехом: – Слушай, ты в курсе, что у человека два глаза? Или забыла посмотреть в зеркало?

Милана схватилась за косметичку. Пару секунд она ошеломленно разглядывала себя в крошечном зеркальце, потом гневно обернулась ко мне.

– Леська! Ты что, не могла мне сказать?

Я пожала плечами.

– Не успела. Торопилась тебе помочь.

Милана, прижав косметичку к груди, бросилась в ванную, а ее подруга присоединилась ко мне. Снисходительно покосившись на колонки, из которых доносился непереводимый англоязычный вой, она надела наушники и с удобством разместилась на угловом диванчике. Ни на меня, ни на беспорядок (читай – апельсины) на столе девушка внимания не обратила.

– Извини, – Милана, вернувшись на кухню, соизволила уделить мне толику своего царственного внимания: – Я с утра на нервах. Да еще эти мешки…

Она снова принялась разглядывать свои ладони (на мой взгляд, абсолютно нормальные для такой белоручки, как она).

– Что случилось? – поинтересовалась я. – Ты же на машине, могла…

– Хватит уже приставать ко мне с этой машиной! – буркнула подруга. – Я не на колесах, поняла? Какой-то гад шины порезал.

– Во дворе? Ночью?

– Угу. Всё из-за твоих котов, между прочим, – она с шумом втянула носом воздух и поправилась: – Просто из-за котов. Вчера сбила одного на парковке, а там же, сама знаешь, вечно всякий сброд толкается. Вот какие-то любители животных ко мне и прицепились. Выследили, где я живу – и прощай зарплата! Ты в курсе, какие сейчас цены на новую резину?

Шестеренки в моем мозгу медленно крутились, обрабатывая услышанную информацию – абсолютно новую, но… Кажется, я уже знала эту историю.

– На парковке… Возле торгового центра?

– Ну да. Дернуло меня отправиться туда за платьем! Моего размера все равно не было…

Мои руки начали дрожать. Оранжевая спиралька кожуры оборвалась и упала на пол, но я не обратила на это внимания.

– Кот, которого ты сбила… Был черного цвета с белой грудкой?

Милана с подозрением покосилась на меня.

– Ты что, тоже там была?

Я не знала, что сказать. Была ли я на парковке, когда все произошло? Нет. Я провела день в гостях у бабушки, помогая той закручивать на зиму банки с вареньем. Пробуя чай из листьев малины – такой, который вам не нальют ни в одном кафе. Следя за сюжетом нескончаемого сериала, который шел по телевизору, кажется, лет сто, но так и не надоел бабуле. И даже не зная, что в какое-то из этих многочисленных мгновений в мире стало на одного кота меньше.

«И? – шепнул мне предательский внутренний голос, оберегающий каждого человека от опрометчивых решений и необдуманных поступков. – В мире тысячи кошек. Таких совпадений не бывает».

Я пыталась, но не могла прислушаться к этим разумным, исполненным взрослой серьезности словам. Потому что интуиция кричала громче.

Чудаковатому парню с сознанием ребенка, смотрящему на мир сквозь розовые очки, оставалось жить всего несколько часов.

От необходимости отвечать Милане меня избавила ее подруга, модель, нарывшая в сети какое-то смешное видео и теперь оживленно тыкавшая в экран наманикюренным пальцем. Именинница присоединилась к ней, и девушки зашлись чуть ли не истерическим смехом – это было еще хуже, чем недавняя безумная дискотека.

Я оперлась обеими руками о стол и закрыла глаза, борясь с подкатывающей к горлу тошнотой.

«Я обменял оставшиеся восемь жизней на один день в человеческом теле».

Время подходило к семи.

Если я хотела успеть, мне следовало поторопиться.

– Эй, ты куда? – голос Миланы догнал меня у порога, когда я отчаянно боролась с потрепанными ремешками на босоножках.

– Забыла принести твой подарок, – излишне бодрым тоном (и, пожалуй, даже чуточку истерично) отозвалась я. – Прости, прости, прости! Сейчас сгоняю домой и вернусь.

Наглая ложь. Возвращаться я не собиралась.

Милана поджала губы, но тут же махнула рукой.

– Забей! Потом отдашь. Сейчас гости начнут приходить – ты все пропустишь.

– Ничего, я быстрая! Одна нога здесь – другая там.

– Хоть в клуб-то ты с нами пойдешь?

Я уже не слушала ее – летела вниз по лестнице, едва касаясь ногами ступенек. Сердце гулко бухало в ушах и создавало какофонию не хуже, чем та, что осталась в квартире Миланы. Кажется, я была близка к тому, чтобы самой в скором времени дать интервью в какой-нибудь желтый листок…

Такси домчало меня до парка довольно быстро – за время дороги я даже не успела привести свои мысли в порядок и сообразить, что и зачем делаю. Хочу помочь? Поддержать? Поговорить? Понятия не имею! Для начала мне требовалось просто найти Кота.

Парк был окутан праздничной воскресной атмосферой. Крутились карусели, источающие радостный детский смех, играла бодрая завлекающая музыка, так и зовущая пуститься в пляс, на аллее негромко тренькала гитара – кажется, весь мир отмечал день рождения моей непутевой подруги. Хотя была ли она мне подругой? Я же единственная во всем городе не желала петь и танцевать, бросила недопеченный пирог и сбежала с вечеринки задолго до ее начала. Что ни говори, а настоящие друзья так не поступают.

Медленно шагая по аллее, я озиралась, пытаясь высмотреть в толпе знакомую темную фигуру. Это представлялось довольно легкой задачей: большинство отдыхающих предпочли одеться в яркие, сочные оттенки лета. И между тем Кот заметил меня первым. Может быть, благодаря своему звериному нюху.

– Олеся! Ты здесь! Пойдем, я что-то тебе покажу! – парень взялся непонятно откуда – словно из-под земли выпрыгнул, схватил меня за руку и потащил прочь. Поспеть за ним было просто нереально.

– Постой, я хотела…

Кот меня не слышал. Пробежав до середины аллеи (клумбы он благоразумно обегал – быстро учится!), парень остановился и восхищенно указал на колесо обозрения.

– Смотри, какая громадина!

Я нервно сглотнула. Кабинки, зависшие между небом и землей, никогда не вызывали у меня особого восторга.

– Да, да… Впечатляет…

– Давай тоже прокатимся!

Кот смотрел на меня таким сияющим взглядом (ни дать ни взять – две желтые лампочки), что я сдалась.

– Ладно.

Если отвлечься от происходящего и не смотреть вниз, то как-нибудь я это переживу…

Запрыгнув в кабинку, Кот тут же приник к стеклу. Я опустилась на сиденье и бросила осторожный взгляд на улицу. Пока что пейзаж не особо изменился: если постараться, я могла сосчитать все пуговицы на куртке карусельщика, застывшего неподалеку.

– Здорово, правда? – не оборачиваясь, пробормотал Кот. – Когда поднимемся на самый верх, окажемся выше всех деревьев, на которых я когда-либо бывал. И как вы, люди, до такого додумались? Наверное, просто хотели чем-то заменить себе когти.

Я молчала, изо всех сил сжимая пальцами краешек скамейки. Кот вел себя чересчур бодро. Я бы сказала, даже слишком – для существа, которому оставалось жить всего ничего.

– Ты не боишься?

Вопрос вырвался у меня прежде, чем я успела его обдумать. Может быть, все-таки стоило придержать язык за зубами и не лезть дальше, чем я уже зашла?

Парень, не оборачиваясь, пожал плечами.

– Чего? Я с детства люблю высоту. Можно сказать, с самого рождения. У нас во дворе рос огромный клен, и мать учила меня…

– Я не об этом.

Он наконец посмотрел на меня.

– О чем же тогда… А… Понял. Нет, не боюсь.

– Почему? – глупейший и в чем-то даже бестактный вопрос, но, начав лепить глупости, остановиться я не могла.

Парень на мгновение задумался.

– Я сделал все, что хотел. Пожил человеком. Посмотрел ваш мир. Чего мне еще желать?

– Не знаю, – сипло прошептала я, отводя взгляд (люди внизу медленно, но верно уменьшались в размерах, превращаясь в игрушечные фигурки). – Может, ты хотел бы стать тем, кем был. Снова превратиться в кота.

– А смысл? В своей черной шкуре я был никому не нужен. Лишь на Галстучка-человека кто-то обратил внимание.

– Не Галстучка, а Васю, – машинально поправила я. – Это твое настоящее имя.

Ветер, налетевший невесть откуда, неслабо качнул кабинку, заставив меня испуганно зажмуриться. Дышать! Дышать! Скоро все это закончится!

Ужас, внезапно сковавший мое тело, заставил сердце пропустить удар.

Закончится? Да. Секунды перетекали одна в другую, приближая нас к полуночи. К тому моменту, когда…

Кот присел на корточки и, осторожно разжав мои пальцы, обхватил их ладонями.

– Боишься?

Я кивнула, чуть приоткрыв глаза. Кот всматривался в мое лицо с таким беспокойством, словно опасался, что я вот-вот грохнусь в обморок.

– Извини. Я как-то даже не подумал, что ты можешь бояться высоты.

Я ничего не ответила. Мы снова не понимали друг друга, но в этот раз у меня не было сил разубеждать Кота.

Он еще несколько мгновений смотрел на меня, а потом указал на окно:

– Взгляни.

Я панически замотала головой. Все это было ни к чему. И так ясно, что я там увижу: мешанину из деревьев, домов и, если повезет, пешеходов, которые наверняка уже превратились в неразборчивые размытые точки. От одной фантазии обо всем этом к горлу начинала подкатывать тошнота.

Кот виновато улыбнулся.

– Я не прошу тебя смотреть вниз. Главное – небо. Ты видела когда-нибудь такие закаты? Я – впервые в жизни.

Я неуверенно подняла взгляд. Облачка, окрашенные в нежный золотистый цвет, нежной вуалью нависали над парком. Они напоминали полог над детской кроваткой – невесомый и в то же время защищающий от всех напастей. Если бы только он никогда не развеивался…

– А горизонт! Посмотри, как садится солнце! Медленно, неохотно… Но ночи сейчас короткие – совсем скоро оно вернется. Не надо даже прощаться, правда?

Я искоса посмотрела на Кота. Чуть прищурившись, он неотрывно смотрел на солнце. Все, что он сказал до этого, предназначалось мне одной. ЕМУ нужно было прощаться.

Когда кабинка вернулась на землю, я сама взяла Кота за руку и потянула его за собой.

– Как насчет того, чтобы провести вечер весело? Опробуем другие аттракционы?

Вверх. Вниз. По кругу. Липовая журналистка снова вернулась в детство, оседлав разноцветного дракона и завертевшись на самых психоделических каруселях, которые мы смогли найти. Я больше не смотрела на часы. О течении времени мне напоминало только охрипшее от смеха горло и приятное головокружение, зовущее упасть на траву и забыть обо всем на свете. Я дошла до того, что проиграла Коту на автодроме, врезавшись в пластиковый заборчик и вызвав смех у искушенной в таких забавах детворы. Кажется, я была пьяна: яркая иллюминация, оглушительная музыка и запах сладкой ваты ударили мне в голову, заставив ноги заплетаться, а мозг – позабыть, где находится небо, а где земля.

– Ты мухлевал! Подрезал меня на повороте, так нельзя!

Кот снисходительно усмехнулся:

– Да-да, конечно! А кто вилял по дорожке, как раненая мышь? Не перекладывай на меня вину за свои неудачи.

Он довел меня до лавки, и я упала на нее как куль с мукой. Кот протянул мне бутылку воды и уселся рядом, мечтательно уставившись в небо.

– Невозможно долгий день. Не припомню, чтобы у меня когда-то были подобные.

– У меня тоже, – я сделала жадный глоток и, вытерев подбородок, протянула бутылку Коту. – Но я бы не отказалась, чтобы они случались чаще.

Какое-то время мы сидели, вглядываясь в пеструю толчею, участниками которой были совсем недавно. Просто зрители, на которых никто не обращал внимания. Я посмотрела на Кота, глаза которого загадочно поблескивали в темноте (и, к счастью, не горели зеленым, как у его хвостатых собратьев). Всю свою недолгую жизнь, за исключением одного-единственного дня, он вот так наблюдал за другими со стороны.

Как же ничтожно мало я ему дала!

– Чем займемся дальше? – поинтересовался Кот, с трудом подавив зевок. – Поищем другие карусели или…

Я осторожно коснулась его головы, прерывая поток возможных предложений.

– Давай останемся здесь и просто посидим. Ты же устал?

Наверное, я выбрала не совсем верный способ, чтобы предложить Коту отдохнуть, потому что молчал он довольно долго. Должно быть, он мог пересчитать по пальцам все случаи, когда кто-нибудь сам, по доброй воле, дотрагивался до него.

– Д-да. Но я думал, что тебе будет скучно или… Разве тебя нигде не ждут?

Я вспомнила свою пустую съемную квартирку с обоями «под кирпич», в которой лет десять не проводился ремонт, мысленно вернулась на вечеринку Миланы и абсолютно честно ответила:

– Нет.

* * *

Я прекратила гладить Кота по голове лишь тогда, когда моя рука окончательно онемела от усталости, – просто оставила ее на макушке и замерла, следя за его размеренным дыханием. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Как музыка, звучащая в унисон с ритмом сердца…

Он уснул довольно быстро. Я же не смогла бы забыться, даже находясь в собственной кровати, что уж говорить о жесткой деревянной скамье, изуродованной граффити и парой-тройкой непотребных надписей? В уме, как и каждый вечер, роилась сотня проблем. Кто заступится за меня перед Миланой? Найдет мне новую работу? Поможет спасти Кота?

На любой из этих вопросов существовал лишь один – простой и короткий – ответ. Я.

Но как? Как? Мне же совершенно нечего им предложить!

Кому это «им», я не знала, но чувствовала, что кто-то наблюдает за мной со стороны, исподтишка следит из-за деревьев, таится в тени колеса обозрения и скрывается в его застывших до утра кабинках – неизвестные существа, с которыми Кот заключил сделку, отдав скучную, опостылевшую вечность за один яркий, сверкающий миг. У него в запасе было восемь жизней – достаточно, чтобы устроить торг. У меня – всего лишь одна. Дурацкая, лишенная каких-либо красок. И – ничего достойного обмена.

«Они» молчаливо ждали. Хотели убедиться, что я – настоящая нищенка? Может быть, стоит вывернуть перед «ними» карманы и доказать, что, кроме отчаянного желания спасти Кота, в моем распоряжении нет ни гроша?

Телефон в моей сумочке ожил, рассеивая морок. Я тряхнула головой и оглянулась. Вокруг никого не было. Родители увели детей домой, карусели остановились, гуляющие парочки исчезли, будто их стерли с аллеи ластиком.

Никакие монстры не требовали от меня ответа. Кажется, им не было дела до моих слов.

И все же… Тишина была неестественной и пугающей, будто ее создали искусственно, чтобы облегчить мне задачу. Я могла не кричать во все горло, а просто шептать, бормотать, шелестеть неведомое заклинание себе под нос.

Что же мне следовало сказать?

Я поморщилась и приложила телефон к уху.

– Да?

– Леська, куда пропала? Мы уже в «Эдеме», ты с нами?

Голос Миланы с трудом пробивался сквозь крики, смех и зажигательную музыку. Очевидно, празднование переместилось в ночной клуб – место, расположенное где-то в другой галактике, бесконечно далеко от парка, в котором я теперь находилась.

Я убавила звук до минимума и прошептала:

– Нет.

– Что? Говори громче!

В трубку ворвался чей-то хохот и непонятные шорохи. Кажется, кто-то вырывал у Миланы трубку, призывая ее вернуться на танцпол.

Я сбросила вызов: бывшая подруга меня уже не слушала.

Что же, это временно. Вернувшись из праздничной круговерти и обнаружив пропажу диктофона, Милана наверняка бросится на его поиски. Интересно, как я буду оправдываться?

Я покосилась на Кота (тот спал сном младенца, улыбаясь во сне) и вынула диктофон из кармана. Маленькая черная коробочка, грошовый китайский ширпотреб. Сколько жизней было сломано с его помощью, сколько историй переврано…

Жизней? Жизни в моем кармане?!

Пластиковый прямоугольник тоскливо скрипнул в моих пальцах. Я подняла диктофон как можно выше, чтобы любой возможный наблюдатель, где бы он ни находился – среди листвы или на самих небесах, – понял, о чем идет речь, и глубоко вдохнула.

– Я отказываюсь от этого!

Молчание. Никто не собирался ни перебивать меня, ни побуждать к разговору. Это должно было стать полностью моим выбором.

– Вы меня слышите? Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще я не украду чужую жизнь, обещаю! Только… – Я чуть понизила голос. – Оставьте мне ту, которую собираетесь забрать вы.

Ни слова в ответ. Лишь необычно холодный для летней ночи ветер пронесся по аллее, взъерошив и без того растрепанную шевелюру Кота и заставив меня зябко передернуть плечами.

Бросив диктофон на асфальт, я изо всех сил, до смачного скрежета, надавила на него каблуком и, как дохлого жука, запихала глубже под скамейку. А после этого обхватила Кота обеими руками и закрыла глаза. Так, по крайней мере, у меня оставалась зыбкая надежда, что незамеченным к нему никто не подберется.

Я пыталась сопротивляться, правда! Но усталость оказалась сильнее меня.

Должно быть, незадолго до полуночи я все-таки разжала руки…

* * *

Летние ночи коротки: не успеешь сказать им «привет», как приходит пора прощаться. Небо постепенно светлеет – черничная краска, разбавляемая водой. Природа оживает, наполняется жужжанием насекомых и щебетанием птиц. Одна из таких пичуг и выдернула меня из снов, разразившись заливистой трелью в паре метров над моей головой. Я блаженно потянулась, а потом испуганно замерла, не раскрывая глаз.

Тепло человеческого тела, прижимающегося ко мне в тщетной надежде согреться, исчезло. Ничего не вышло. Мой план не сработал.

А может быть, вся эта история с Котом мне просто приснилась? Что, если на самом деле я отплясывала весь вечер в клубе, перебрала с угощениями и, отстав от разбитной компании Миланы, прикорнула на скамейке в парке? Все может быть. В конце концов, эта версия более реальна, чем реинкарнация животного в человеческом теле.

Нужно было возвращаться к реальности и разбираться во всей той чепухе, что творилась со мной днем ранее.

Нужно было, но так не хотелось!

Я открыла глаза, и мое сердце вторично подпрыгнуло.

Кот никуда не исчез, он по-прежнему был здесь, рядом со мной.

Получилось! Я выиграла!

Нет, не так. Меня услышали.

– Просыпайся, – прошептала я, дрожащей рукой касаясь его головы. – Все кончилось. Нет… Все началось.

Кот вздохнул и плотнее обернулся хвостом, напоминающим черный меховой воротник. Робкое мурлыканье, вырвавшееся из его горла, вплелось в утреннюю мелодию.

Наступил новый день.

Влад Дмитриев

Полная чистка

Над головой завыл голодный нереидианский летунок, и я мигом скатился на пол, прикрывая макушку непробиваемым для плевков крылатой твари пультом управления. Уж чем-чем, а реакцией меня природа не обделила. Даже со сна, едва разлепив глаза и не успев как следует разобраться в ситуации, могу переместиться из командного кресла под стол за одну и одну шестую секунды. Жаль, соображаю медленнее. Можно было и не дергаться, вспомни я, что Ванька накануне сменил сигнал внешнего интеркома на нечто, по его словам, интригующее. Интриги большей, чем игра в прятки с нереидианским летунком, я себе и представить не мог. По крайней мере сейчас, после неравной борьбы моего организма с двумя банками «Земного мозгокрута».

Вопль повторился, настойчивым эхом прокатившись по пустому кораблю. Похоже, экипаж вернулся раньше, чем ожидалось. С межпланетными рынками в дальнем космосе всегда так – либо сразу наткнешься на трехъядерный двигатель по цене одной дозаправки космопланера и потом потратишь много часов на поиски второго, либо уже на входе сообразишь, что ловить на этой свалке нечего.

Я кое-как замел следы своего присутствия на капитанском мостике, где простому механику находиться в одиночестве не положено, и, даже не глянув на экран наружного наблюдения, бросился открывать шлюз.

На пороге космического корабля меня встретил кот в ладном фиолетовом комбинезоне. Не считая тщательно отглаженной униформы, с виду кот был самый обычный, рыжий, с белым «воротничком» и «носочками». Не эти, знаете, разумные кошачьи с Плеяд, у которых усы зеленые и хвост отвалился несколько веков назад, а наш, земной, отказавшийся эволюционировать невесть во что. Впрочем, этот кот стоял на задних лапах, опираясь передней левой о борт корабля. Так что, возможно, с выводами я и поторопился.

– Ты кот? – спросил я, от удивления переставив буквы в последнем слове.

Гость нахмурил шерстяную физиономию и, не меняя позы, произнес на чистейшем космолингве:

– Здравствуйте, дератизацию вызывали?

Теперь я различил на фиолетовом комбинезоне буквы «КОТОДЕЗ». А еще небольшой, будто игрушечный, чемоданчик, что стоял на трапе позади кота.

– Не знаю, – честно признался я. – Команда в отгуле. Капитан вернется к вечеру. Зайдите, пожалуйста, позже.

– Молодой человек, у меня заказ на это время, – кот уже тряс перед моим носом какой-то бумагой с разноцветными печатями. – Если я сейчас уйду, вызов будет оформлен как ложный. В таком случае перечисленные нашей фирме деньги возврату не подлежат.

Услышав о возможных убытках, я забеспокоился. Может, капитан и в самом деле предупреждал меня о чем-то подобном. Забывчивость вполне могла быть связана с приятно проведенным временем на капитанском мостике. Я внимательно изучил предъявленный документ и, не разобрав половины терминов, но увидев где-то в середине имя капитана, впустил кота на борт.

На корабле дератизатор повел себя нахально. Прошелся по всем помещениям, проинспектировал кладовую с продуктами и мусорные пневмоуборщики, заглянул в бар. Я таскался следом, силясь понять, когда земные коты научились вести себя столь разумно.

– Следов грызунов не обнаружено, – доложил усатый специалист. – Возможно, ваш капитан просто перестраховался. Предлагаю ультразвуковое отпугивание. Если какая дрянь к вам затесалась, сама ускачет к соседям или в космопорт. А вы пока успеете спокойно улететь. Откройте пошире шлюз, чтобы было через что ускакивать.

Пока я занимался настройкой системы безопасности на выпускание любых существ в неопределенном количестве, кот просочился на капитанский мостик. Возле главной панели управления стояла недопитая банка «Земного мозгокрута». Все следы присутствия там я уничтожить все-таки не успел.

Кот молниеносно выхлебал коктейль и одобрительно крякнул. Моя рука дернулась, сбив настройки и заставив систему безопасности громко заверещать. Когда покой был восстановлен, дератизатор счел возможным пояснить:

– На посошок. Чтобы двигатели были горячими, а звезды светили в пути ярко!

Судя по физиономии специалиста, его путеводная звезда уже вовсю кружила над ближайшим баром в космопорту.

– Приступайте. Не будем задерживаться, – поторопил я разомлевшего кота.

Когда тот открыл свой чемоданчик и нажал в нем единственную кнопку, я отключился.

Очнулся только несколько часов спустя от оплеухи капитана. Вадим Карлович потрясал алюминиевым свидетельством моего позора и орал:

– Горячих двигателей тебе, скотина? Дератизацию захотел? Сколько раз говорил идиотам: читайте инструкцию по безопасности! Предупреждение о банде котомошенников было включено во вчерашнее обновление.

– Котомошенников? – язык ворочался с трудом, а по голове будто сутки лупили вонючим пыльным мешком.

– Метисы, – презрительно фыркнул капитан. – Помесь земных трущобных кошек и разумных плеядцев. Теперь у нас не осталось ничего, кроме двигателей. И еще этого!

Я отмахнулся от брошенного в меня предмета. Пустая банка из-под «Земного мозгокрута» покатилась по полу, пугаясь эха собственного звука. Никогда еще на нашем корабле не было так девственно чисто.

Виктория Топоногова

Джульетта и Офелия

Джульетку мы искали несколько дней. Ходили по двору, по саду, заглянули в густые заросли малинника – звали, прислушивались, не мяукнет ли где. Проверили все ближайшие колодцы, излазили подвал и чердак. В конце концов искать бросили. Уже перед самым отъездом опять обошли окрестности – все впустую. Так и уехали в город.

Янка в машине страдала, конечно, мол, кисонька моя, кисонька, кто ж тебя тут покормит, если что. Это она про зимние морозы еще не вспомнила. А Федюня вдруг выдал:

– Было бы о чем жалеть! Царапалась она как чертова сучковина!

Где он, интересно, такие определения берет?

Но царапалась Джульетта действительно знатно. И чаще всего неожиданно, безо всякого предупреждения и без оглядки на свое нежное романтичное имя. Но не переназывать же.

– Не иначе, кошака себе нашла, – сказал сын. – Вот и сгинула от несчастной любви. А у меня хоть руки заживут. Когти у нее – как гвозди!

– Нечего было ее хватать, – заметила дочь.

– Кошка должна быть ласковая, чтобы ее хоть погладить можно было. А иначе на фига она нужна?

– Ты что! Она же живая! – возмутилась Яна.

«Возможно, живая», – подумала я.

– Этих живых знаешь сколько вокруг бегает? Найдем тебе другую. А лучше всего сразу в виде шапки, – цинично хохотнул Федюня.

Умеет он младшую сестру успокоить. Понятно, что тут Янка и вовсе разрыдалась и сидела потом всю дорогу, как маленький, но очень серьезный и взъерошенный сычик.

Когда дома мы предложили дочке завести нового котенка, Яна решительно возразила:

– Ну нет, я хочу только нашу Джулечку. Остальные – не наши.

Ну как объяснить ребенку, что кошки просто так не исчезают: или под колеса попала, или какие-нибудь бездомные псы загрызли. А может, крысиного яду где хватанула. Короче, можно не ждать чуда и подарить нерастраченную нежность новому питомцу.

Но дочь изрисовывала альбомные листы пятнистыми бело-черно-рыжими кошками с разными глазами: одним голубым, а вторым желтым. Потому что Джулечка – единственная в своем роде кошачья личность, и замене не подлежит. Что касается разноцветных глаз, то соседка в деревне нам говорила, что такие кошки одновременно два мира видят: наш и еще какой-то. А вот какой именно, не сказала. Но ведь кошки и с одинаковыми глазами куда лучше человека видят.

– А если кошка видит другой мир отсюда, то из другого мира она нас видеть может? – поинтересовалась Яна.

Ох уж эти дети – спросят так спросят.

Потом вроде как все подзабылось. Яна пошла в первый класс, Федюня в восьмой, у всех хватало забот. Пятнистые кошки в Янином альбоме появлялись все реже.

Но когда-нибудь это должно было произойти.

Кошатники бывшими не бывают. Они бывают только между первым и вторым, вторым и третьим, и далее по списку – хвостатыми повелителями их быта. Ведь туалет без кошачьего лотка – какой-то неполноценный туалет. А если некому дать на пробу свежую колбасу… то как узнать, что эта колбаса вообще свежая? А сметана?

Вот только от Федюни мы ничего такого не ожидали. Пацан и пацан, без всякой этой девчачьей слезливости и сопливости.

Поэтому, когда наш мальчик, вымахавший уже выше папы, пришел домой и с виноватой миной вытащил из-за пазухи маленький пушистый комочек, удивились все. А Яна подпрыгнула и радостно воскликнула:

– Новая Джулечка!

– Ну уж нет, – брат не выпускал из ладони белоснежное создание, позволяя сестре, вставшей на цыпочки, гладить нежную шкурку одним пальцем, – хватит нам всяких Джулечек. Придумаем новое имя. Что там, кстати, еще было?

– Офелия, – подсказал папа.

– А это кто? – удивился Федюня.

– Это то, что «там еще было». У Шекспира. Кроме Джульетты.

– Ну ладно. Пусть будет Офелией, – неожиданно согласился Федюня.

Я было подумала, что с Офелией тоже все плохо кончилось, но торопливые кошачьи крестины уже состоялись двумя голосами против общего молчания.

Малышка вела себя тихо, таращилась на окружающих маленькими голубыми глазками и выбираться из глубокой Федюниной ладони не спешила.

– А она откуда у тебя? – осторожно спросила я сына.

– Приятель отдал.

Послушайте, я как-то плохо, оказывается, думала о современной молодежи. Я считала, что они, собираясь вместе, обсуждают компьютерные игры, машины и телефоны. На худой конец, киношку. А они пристраивают в добрые руки крохотных беззащитных кошачьих детенышей.

– У них там кошка подзагуляла, – объяснил Федюня, – принесла целый выводок. Не квартира, а звероферма какая-то… Я взял самую симпатичную. Чтобы Янке было чем заняться.

Заботливый, да.

Кстати, Офелия моментально обрусела и превратилась в Фильку.

Невзирая на обещание брата, Янке счастья так и не перепало, Филечку Федюня почти не спускал с рук. Хорошо хоть в школу не носил. Но в своей комнате оборудовал ей уютный домик с когтеточкой. Еще строго-настрого запретил нам кормить ее «чем попало», а потребовал денег и забил холодильник кошачьими пакетиками.

– Мне только кажется, или кошка ведет более здоровый образ жизни, чем мы? – спросил муж.

– У нее просто нет выбора, – ответила я.

– А у нас? – задал философский вопрос муж. – Я, может быть, тоже правильного мяса хочу.

Это был риторический вопрос.

Нет, риторическое восклицание. Тихое риторическое восклицание.

Хорошо, что Федюня не принес щенка ньюфаундленда. Вот тогда мы бы безо всякого мяса остались. Даже без неправильного.

К лету Офелия превратилась в грациозную белоснежную красавицу. Характер у нее был спокойный, как и подобает красотке, которая знает себе цену. Федюня души в ней не чаял.

Янка ревновала. Но относительно тихо. В отсутствие брата ласкалась с кошкой, но та, хоть и позволяла себя гладить, сама к Яне не шла. Вот когда Федюня подходил к дому, Филя, угадывая его приближение своей нечеловеческой интуицией, делала стойку у входной двери, царапая коготками косяк и нетерпеливо помявкивая. Всех остальных она терпела как данность и встречать у дверей не собиралась – слишком много чести.

Когда мы выехали на дачу, Офелия отчаянно мяукала в переноске всю дорогу, а в самом доме забилась под старую бабушкину кровать и двое суток оттуда не вылезала. Лишь иногда мелкими перебежками перескакивала под шифоньер, принюхивалась к беленой печке, делала свои дела в лотке и пулей на полусогнутых мчалась обратно под кровать. Поесть соизволила только на вторую ночь.

Федюня ходил вокруг кровати, нараспев произнося:

– Офелия, красавица, выходи, а? – потом срывался: – Филька, дура трусливая, вылазь, говорят тебе! Только посмей под кроватью нагадить! Я за тобой убирать не буду!

Ничто не помогало. Только два золотистых глаза панически таращились из подкроватной темноты.

Постепенно Федюня оставил свои попытки, а Филька освоилась. Стала есть при свете дня. Начала ходить по комнате. А однажды запрыгнула Федюне на колени и замурчала. Он на радостях бог знает чего себе нафантазировал, бодро почесал любимицу за ухом, а в следующее мгновение уже подхватил ее на руки и понес знакомиться с улицей в виде заросшего подорожником и тимофеевкой дворика.

Ошалев от такого поворота событий, Филька круто извернулась, резво вскарабкалась Федюне на плечо, исцарапав его до крови, а оттуда стартанула в сторону не успевшей закрыться двери. Проскакав безумным галопом через коридор и кухню, она в панике забилась под свою любимую кровать. Короче, красотка Офелия оказалась редкостной трусихой и домоседкой.

Даже Федюня понял, что лучше оставить ее в покое.

Стоял погожий летний вечер. Солнце только село, и небо светилось нежным молочным сиянием. Птицы смолкли, и даже ветер стих. Только где-то за огородами молодежь гоняла по проселкам на мотоциклах, а вслед за ними перебрехивались собаки.

И тут неожиданно из ближайших лопухов воскресла Джульетта.

Она пришла к дверям тощая, потрепанная, но не побежденная. В разноцветных ее глазах горел огонь торжества. С таким видом потерявшийся в Антарктиде полярник мог выходить к новой экспедиции, снаряженной через пять лет. Это был взгляд выжившего Робинзона. Это был взгляд кошки, видавшей такое, что вам не снилось ни в одном диком кошмаре. Может, и правда побывала она в другом мире, посмотрела на нас оттуда, на Янкины рисунки, да и решила вернуться.

Итак, Джульетта гордым победным шагом, задрав тощий трехцветный хвост и глядя свысока на всех двуногих, зашла в дом.

И там наткнулась на Офелию.

Офелия от вторжения незваной нахалки ошалела еще больше, чем от улицы. А главное, отступать было некуда. Ее новая, едва освоенная территория оказалась в опасности. И что хуже всего, предатель Федюнька, да и все остальные начали оказывать грязной паршивке такое внимание, что можно было подумать, она тут главная. Офелия вздыбила все, что нашла на своем ухоженном тельце, и зашипела с яростью ядовитой змеи.

Джульетта удивилась. Посмотрела на нас с презрением. И ответила Офелии на своем кошачьем языке все, что о ней думала, с присвистом, придыханием и другими странными шипящими, а иногда и тявкающими звуками.

– Они так разговаривают, да? – спросила Яна. – Вот интересно было бы узнать, что они говорят…

Нет, деточка, лучше тебе этого не понимать.

После короткого обмена нелюбезностями Джульетта резко прыгнула на Офелию, вцепившись в ее холеную шкурку, одновременно норовя зубами перегрызть шею, а когтями задних лап вспороть мякоть живота. Офелия защищалась, как могла, впрочем, ей ничего другого не оставалось. Кошки сплелись в клубок и орали так, что боевой клич Брюса Ли выглядел жалким подражательством. Наконец вышедший из ступора муж плеснул на них водой из бутылки. Кошки моментально отскочили друг от друга и в один прыжок оказались в разных углах дома. Филька – под любимой кроватью, Джулька – за грудой обуви в коридоре.

Яна достала из холодильника вареной колбасы и покрошила на блюдце.

– Джулечка, иди покушай! – она пододвинула блюдце поближе к Джулькиному укрытию.

Джулечка не заставила себя долго уговаривать, вышла и заглотила подношение в несколько секунд, практически не жуя, но поглядывая одним глазом в сторону соперницы. Кажется, тем, который желтый.

Филька злобно выглядывала из-под кровати, в ее взгляде читалось: «Я всегда знала, что этой девчонке нельзя доверять!»

Федюня успокаивал свою любимицу, тоже с угощением, но Филя так просто не сдавалась и на дешевые трюки с едой не велась.

Джульетка, закончив с вареной колбасой, пошла и опустошила миску Офелии, не обращая никакого внимания на яростное шипение из-под кровати.

Больше кошки не дрались. Но территорию дома поделили.

Одна комната и половина кухни досталась Офелии, а другая комната, полкухни и коридор, ведущий на улицу, остался за Джульеттой. Сходясь на кухне, соперницы шипели, выгибали спины, распушали хвосты и обменивались несколькими уничижительными репликами. Этот ритуал они повторяли каждое утро, потом разбегались по своим кошачьим делам. Филя из дому не выходила, а Джулька периодически отправлялась на улицу. Питались раздельно. Офелия своими кошачьими пакетиками, а Джульетта сметала все, что давали: суп, кашу, сосиски, котлеты. Если Офелия привередничала, ее корм тоже находил себе теплое место в Джулькином животе. А уж если что-нибудь мясное забывали на столе, то одного молниеносного движения лапой было достаточно, чтобы добыча оказалась в Джулькином распоряжении. Офелия, глядя на все это со своей половины дома, только хвостом поводила: «Дикая. Как есть дикая».

Характер Джульетты стал еще более неуживчивый, чем раньше. В руки она не давалась никому. При любом посягательстве на свою свободу отбегала, а если не успевала, то царапалась отчаянно. Только Яне разрешала себя погладить, да и то во время еды, пока была занята. На Федюню смотрела недоверчиво, словно знала, что он про нее тогда сказал, когда она пропала.

На улице Джульетта охотилась. Воробьи находили что-то интересное на нашей лужайке и иногда слетали на нее целыми стайками. Я однажды видела из окна, как Джульетта подкрадывается к ним по-пластунски, тихарясь за жидкими стебельками тимофеевки. Ее трехцветная шкурка хорошо была видна сверху, но воробьи суетились на земле и не смотрели в ту сторону. Джулька не торопилась, ее усы торчали вперед, челюсти вздрагивали, обнажая острые зубки, а кончик хвоста нервно ходил вправо-влево. Потом по кошачьей спине словно прошла поперечная волна, она вся мелко задергалась и стрелой влетела в воробьиную стаю. Птахи бросились врассыпную, но одна из них уже была крепко схвачена мощными кошачьими челюстями.

Я подумала, что, не обладай Джульетта бойцовским характером, она бы тут зиму не пережила. Вот Офелия точно не пережила бы.

Бывало, что Джулька притаскивала задушенного мыша или воробья домой, кладя их на кухне под раковину. Видимо, пыталась нам показать, какая она ловкая охотница. Филя на подобные приношения смотрела с брезгливостью, иногда подходила и трогала трупики лапкой, но в целом не одобряла. Видимо, считала охоту варварским пережитком, недостойным приличной кошки. Хотя Федюня полагал, что все дело в вопиющей антисанитарии, начинающейся сразу за порогом, а также в несомненном наличии у местной дикой живности всяких не менее диких паразитов, и что умница Офелия абсолютно права, держась от них подальше. Она даже свою специальную кошачью еду из незнакомой мисочки есть отказывалась, признавая только ту, к которой привыкла.

Джульетта обрела приличный вид, залоснилась и поправилась. Так хорошо поправилась, что в одночасье принесла котят. Малышей было всего двое: трехцветная кошечка и черный, с белыми носочками и таким же пятном на грудке, котик. Им оборудовали мягкую лежанку в большой коробке.

– Ну вот, теперь у нас есть Гамлет, – сказал Федюня, осмотрев новорожденных.

– Почему Гамлет? – спросил муж.

– Потому что я больше никого из Шекспира не знаю, – честно признался сын.

– А как же Ромео?

– А, ну да, этого помню. Вот только не могла же Джульетта родить Ромео, правда? Так что ее Ромео мы уже вряд ли увидим, – констатировал Федюня.

Быстро, однако, дети учатся разбираться в творчестве английского классика.

– А вторая будет просто Люсей, – твердо сказала Яна. – Надоел уже ваш Шекспир.

Я подумала, что это хороший выбор. У шекспировских героев как-то не очень складывалась личная жизнь. Да и остальная не складывалась. У Люси однозначно больше шансов на счастливое будущее.

– А какие у них будут глаза? Тоже разные? – спросила Яна.

Мы только пожали плечами. Глазки у котят еще не открылись.

Когда Джульетта убегала во двор гонять воробьев, Офелия иногда подходила к котятам, особенно если те, соскучившись по мамке, начинали пищать. Обычно тут же в доме материализовывалась Джулька и с яростным шипением отгоняла Филю в ее угол.

Но однажды Джульетты не было особенно долго. Проголодавшиеся котята проснулись и жалобно мяукали в своей коробке. Офелия подходила и отходила несколько раз. Чувствовалось, что она одновременно и жалеет крошек, и смертельно боится ярости их мамаши. Так продолжалось часа два. Яна тоже сидела рядом с котятами, гладила их, рассказывала про то, что мама скоро придет, вздыхала и не знала, как успокоить малышей. Наконец Офелия не выдержала и запрыгнула в коробку. Крошки замолчали и начали активно тыкаться носами в ее брюхо, ища соски. Увы, молока у Фили не было. Но котята, пригревшись у теплого кошачьего живота, все же затихли. Когда явилась Джулька, все трое уже мирно спали. Мы боялись начала боевых кошачьих разборок, в которых могли пострадать и малыши, и вообще все, кто оказался бы поблизости от эпицентра. Поэтому поближе к эпицентру сгрудилась вся семья. Котята тихо сопели носиками. Белоснежная Офелия нежно обнимала черненького Гамлета передними лапками. Трехцветная Люся прижималась к ее животу. Джулька обошла лежанку несколько раз с недовольным видом, нервно подергивая хвостом, но мирная картина подействовала и на нее. Она поборола свое раздражение и не стала прогонять соперницу, а просто легла рядом с котятами, – размеры коробки это позволяли. Малыши, похоже, прямо во сне почуяли запах ее молока, повернули головки и присосались к материнскому животу. Глазки у них еще не открылись, но обоняние работало отлично.

С тех пор утренние разборки с шипением и оскорблениями прекратились. Пока Джулька была дома, Офелия располагалась на своей половине, а когда мамашка отправлялась погулять, Филя грела ее малышей.

Но однажды Джулька не вернулась ни вечером, ни на следующее утро.

Голодные котята плакали. Молока у Фили не было, а ее лежание рядом их уже не успокаивало. Мы попытались дать им молоко из обычной детской бутылочки с соской, но соска оказалась просто огромной для крохотных кошачьих ротиков.

– Уже могли бы сами из блюдца пить, – сказал муж.

Но котята пить из блюдца категорически отказывались. Молоко на гладкой твердой поверхности их никак не привлекало. Выход нашла Яна. Она налила немножко молока себе на ладонь, сложенную лодочкой, и сунула под нос одному из котят. Котенок воспринял складки кожи на ладони как соскè́ и начал активно их сосать. Заодно в рот попало немного молока. Так и приспособились кормить малышей с ладони. А Филя согревала их своим теплом.

Джульетта больше не вернулась. Видимо, нашла себе нового Ромео.

По крайней мере так мы сказали Яне.

Но Яна в этот раз отреагировала намного спокойнее: ей хватало забот с Люсиндой и Гамлетом. У них только-только открылись глазки, и котята начали потихоньку обследовать территорию.

Я наткнулась на Джульку случайно. Она лежала за огородами мятым трехцветным комком, над которым уже потрудились вороны. Сложно было сказать, что произошло. Может, сбило мотоциклом, а может, подрали бродячие собаки. Но даже по грязным сохранившимся пятнам я видела, что это была она, наша неповторимая кошачья личность Джульетта, которая смотрела двумя глазами в два разных мира. И возможно, она видит нас сейчас из какой-нибудь своей параллельной вселенной.

Своим я ничего рассказывать не стала. А про лопату наврала, что соседка попросила одолжить. Пусть они верят в Джулькино счастье с Ромео.

Марта Кетро

Евина работа

Восхитительный, но несколько рассеянный израильский сервис дал сбой, и мне не доставили на борт самолета крем, заказанный накануне в duty free on-line. Поэтому, добравшись до Тель-Авива, я первым делом отправилась искать косметическую лавочку.

Но вы не узнаете всей правды, если я не скажу о том, как ехала в машине и бессмысленно улыбалась, потому что в Москве сегодня выпал снег и всего пять часов назад я смотрела на слякотную серую землю, а теперь вижу сияющее ночное шоссе, глупые пальмы, слышу темное море и болтовню иноязычных таксистов в эфире. Важно также отметить, что, бросив вещи в своем временном доме, я сменила теплые бархатные штаны на розовое платье и серый легкий плащ, надела сандалики и пошла добывать все необходимое для жизни: местные деньги, пол-литра свежего гранатового сока, пакетики с мятным чаем и какой-нибудь крем, конечно же.

И уж конечно, нужно упомянуть ликование, кипящее в северном теле, которому внезапно отменили приговор к пятимесячной зиме (хотя его на самом деле всего лишь отсрочили на пару недель, но тело ничего не соображает и не предугадывает).

И со всем этим я оказалась на пороге лавочки с недвусмысленным ассортиментом и страшно обрадовалась, когда девушка за кассой крикнула с порога: «А ну пошла отсюда!»

– О, вы говорите по-русски, замечательно!

– Ой, простите, простите, это я не вам, кошке! Она целый день сюда лезет, извините!

– Ничего, я видела.

Я в самом деле заметила белую кошечку, которая зашла в дверь с невозмутимым видом, не таясь и не смущаясь, будто точно знала, которая из баночек ей нужна. Даже завидно, я-то теряюсь в незнакомых марках. К счастью, девушка, несмотря на сомнительное приветствие, была любезна и нашла для меня что-то не слишком жирное и душистое.

А потом, потом город раскрывался, легко отдавал и недорого продавал свои радости: солнце, море и мельчайший, смертельно опасный для айфона и фотоаппарата песок, будто специально созданный для того, чтобы люди больше смотрели и видели, а не щелкали бездумно камерами, не рассылали эсэмэсок и не обновляли статусов в социальных сетях.

И в каждой точке города, стоило повернуть голову, я замечала рыжий, белый, черный, серый или вовсе неопределенного цвета силуэт, с напряженным хвостом и внимательными ушами, надзирающий за реальностью, контролирующий пространство или абсолютно безразличный. Даже в кафе, где я по вечерам заказывала пирог take away, эмблемой была кошечка, точнее полкошки, лучшая ее половина, с головой и передними лапками.

Казалось, они сопровождают каждое мое переживание на этой земле, хотя в момент принятия самого важного решения никого из них поблизости не было. Это случилось в пустыне, когда я стояла на романтическом обрыве и смотрела на Мертвое море и лежащую за ним Иорданию. Пустыня была каменистой и золотой, море голубым, а тот берег – розовым, и, глядя на эту колористическую непристойность, я отчетливо поняла: «Хочу здесь зимовать». Не именно здесь, но в этой стране, в милосердный климатический период, когда нет жары. Определившись с желанием, я подумала, что нужно будет купить лотерейный билет – иного способа достать необходимые деньги я не знала.

Потом был Иерусалим, город абсолютного спокойствия. Правда, в Храме Гроба Господня на меня нападает неудержимая газированная радость, в которой нет никаких посторонних примесей: ни иронии, например, которую вызывает слишком затоптанное пафосное место, ни тревоги, ни религиозного экстаза. Просто радость, сердечное веселье неизвестной природы, омывающее истрепанные московские нервы. Покой наступил позже, на горе Сион: я с любопытством осматривала предположительное место Тайной Вечери, когда ко мне на колени забралась хрупкая рыжая кошка, спрятала нос в рукав моего плаща и замурлыкала.

Здесь простое русское понятие «экспириенс» обозначают словом «хавайя» – впечатление, переживание, опыт и еще что-то. Так вот это было оно, яркое и утешительное событие: белые стены, каменная скамья и живая рыжая душа в бессмертном месте.

Возможно, поэтому я, гуляя по городу, была чуть внимательней, чем обычно, и заметила на стене меловой рисунок – та самая «полукошка», начертанная одной легкой линией. На следующем повороте я снова ее увидела, и потом бездумно шла от картинки до картинки, пока не оказалась возле двери кафе.

– Привет-привет, – сказал мальчик в черном фартуке.

У меня нет распространенной московской амбиции выглядеть «нерусской» за границей – наоборот, я всегда радуюсь, когда со мной разговаривают на понятном языке, и собственная национальная принадлежность не вызывает смущения, «мой папа из Рязани» обычно говорю я, делая упор на чуть вульгарную открытую «я». Куда же деваться, если так оно и есть.

И в этот раз стало приятно, что не надо обходиться обычным туристическим набором «инглиш меню плиз, дабл эспрессо энд каррот кейк, спасибо», а можно по-человечески.

Мальчик, впрочем, повел себя странно.

– Погоди, я сейчас, – сказал он, развязал фартук и начал гасить лампы над стойкой. – Сейчас закроюсь и уходим.

– Вы точно меня ни с кем не путаете?

Он сделал кислое лицо, перестал суетиться и с нарочитой усталостью осел на высокий барный стул.

– Хорошо, давай пойдем обычным путем. Как вас зовут, давно ли вы приехали, хотите, я покажу вам город, может, на «ты», меня зовут Шахор…

– Ладно-ладно, поняла, но имя правда не лишнее.

Иногда это вдруг происходит со мной: раз за разом отгоняешь людей, без всякой затаенной гордости «ах, опять меня хотят», – остро чувствуя неуместность их вторжения в личное пространство, искренне обижаясь всякий раз, когда «лезут», – а потом вдруг без особых оснований выбираешь кого-то, прямо-таки с неприличной легкостью даешь ему руку, внимание, время, да чего уж там, просто «даешь» в самом вульгарном смысле.

Не то чтобы я выбрала этого мальчика для всего, но, чтобы провести вечер в городе, он годился.

В физиологическом смысле мне тут «годится» каждый третий, все эти высокие гибкие горячие брюнеты, но именно в силу всеобщей подходящести я предпочитаю воздержание – зачем, когда пропадает уникальность выбора. А этот мальчик был особенный, он излучал специальное местное спокойствие и точность каждым своим движением. Кстати, почему мальчик? Какие-то отголоски барского обращения с обслугой или желание зафиксировать возрастную разницу?

Есть большая терапевтическая польза в шашнях с тем, кто заметно моложе. И дело не в том, что взрослая женщина таким образом самоутверждается. Наоборот, тем самым она лишается иллюзий, не питая даже крошечной надежды на развитие, на подлое «навсегда», отравляющее обычные связи. Нет ни малейшего шанса, что вы как-нибудь так исхитритесь построить отношения, чтобы вдруг зажить парой, нарожать детей и остаться вместе до конца ваших дней. Изначально ты подписываешь соглашение о сиюминутном счастье без продолжения, и как это освобождает – не пересказать. Ничему не надо соответствовать, никаких стратегий можно не вырабатывать, только просто быть сейчас. Честное слово, женщины философского склада способны ощутить в этом прикосновение к вечности, а те, что попроще, вроде меня, просто получают бездну удовольствия.

– Для куска мяса я слишком быстрый, – вдруг говорит мальчик, и передо мной сразу открываются несколько возможностей. Во-первых, уйти. Читать чужие мысли неприлично, комментировать их – тем более, поэтому имею право обидеться. Во-вторых, можно сделать вид, что я не поняла реплики, переспросить, но совершенно очевидно, что это нахальное существо не смутится и разъяснит, что именно оно имело в виду. Поэтому я печально сказала:

– Что, у меня до такой степени все написано на лице?

– Угу. «Вы чертовски привлекательны, я чертовски привлекателен…»

– Не надо грязи, не настолько ты неотразим!

– Кто говорит о грязи? И вообще, не рано ли наскакивать, мы же только что познакомились, «а ты уже на него с ножом».

– Правда? Что-то я не помню, чтобы ты спросил мое имя.

Пока мы перебрасывались словами, он успел протереть кофемашину, опустить жалюзи, совершить еще сколько-то необходимых ежевечерних действий, а теперь замедлился и очутился рядом. Глаза у него, оказывается, довольно светлые, скорей золотистые, чем карие. Говорят, пророки обычно желтоглазые. Расстояние между нами сделалось плотным, и я подумала «опаньки». Или «хм». Ну или что-то такое, что обычно думаешь, когда дело пахнет жареным. Но мальчик в этот раз не стал комментировать, а сказал:

– Раз так, буду звать тебя Айфора.

– Батюшки мои, чего это?

– Серая.

– Фига, комплимент.

– Сееерая, – он прикоснулся к моему плащу так осторожно, что я даже не вздрогнула, а ведь страшно не люблю, когда посторонние трогают руками.

Надвинул капюшон мне на глаза, взял за плечо и повел к выходу.

– Извини, что опять критикую, но я ни хрена не вижу.

– Очень хорошо, под ноги можешь смотреть, и хватит. Постой пока, – мы переступили порог, и он отпустил меня, чтобы запереть дверь и ставни. Я покорно ждала, наслаждаясь нарастающим абсурдом. Конечно, могла бы начать беспокоиться. Паспорт, айпад и кредитка остались дома, так что я в худшем случае могла попасть на водительские права, несколько сотен баксов и телефон. Ах, ну и на девичью честь и жизнь заодно. Прислушалась к себе – страха не было.

Шахор беззвучно приблизился и не то чтобы обнял, но аккуратно, не прижимая, взял руками и просто встал рядом.

– Интересно, как ты при всей тревожности такая безрассудная… Хотя понятно.

– Я все время на войне со своими страхами. Почему понятно? – меня заполнял покой, возникающий от тяжести ладоней и мягкого корично-кофейного запаха. Бармены пахнут удовольствиями, если не перегаром.

– Кошачье. Чуткость, любопытство. Боятся и лезут, знают про девять жизней, ловят настроения.

«Эхма, все-таки до банальностей докатились. Кооошечка, значит, киииска».

– Телом разговариваешь. Сейчас здесь напряглась, – потрогал между лопаток, – и хвостом дернула.

Хвост он обозначать не стал.

– Пошли, тут недалеко.

Он довольно быстро повел меня узкими темнеющими улицами, капюшон упал на плечи, но я все равно не понимала, где мы и куда идем. Ну да чего уж там. В конце концов мы подошли к калитке, Шахор просунул руку между прутьев решетки, отодвинул засов и впустил меня в садик.

На плечо спикировала веточка с коричневыми листиками и желтыми семенами.

– Чего это? – тревожно спросила я.

Шахор осмотрел ветку и веско ответил:

– Это какая-то неведомая фигня. Сейчас у Хавы узнаем.

Перед нами стояла толстая седая женщина. Я, конечно, вздрогнула.

– Да что ж вы здесь все бесшумные такие, – пробормотала я и сразу поздоровалась, как положено, с фальшивой туристической интонацией. – Хаааай.

– Айфора деревом интересуется, Хава.

Женщина также внимательно поглядела на ветку и важно ответила:

– Должна согласиться с мнением Шахора, это действительно какая-то неведомая фигня.

– Но она растет в вашем саду, мадам, не мешало бы ее разъяснить все-таки, или нет?

– Как посмотреть, девушка. Возможно, это я живу в ее саду, и тогда стоит озаботиться, чтобы она знала, как меня зовут. А если нет, то имя Неведомая Фигня подходит ей не хуже любого другого.

– О’кей, – вообще-то реплика о чисто русском нелюбопытстве, нетрадиционном для женщины по имени Хава, вертелась на языке, но я помнила, что Шахор просил не наскакивать. Они здесь как-то иначе общаются, с должной иронией, но без агрессии, надо бы сначала присмотреться.

Я и смотрела – на сумеречный сад, веранду, женщину в темном платье, на ее поблескивающую седину и большие теплые руки. Я узнала, что они теплые, когда она усадила меня на диванчик и укутала пледом.

– Ножки подбери, замерзнут, – и я послушно поджала ноги, привалившись к плечу Шахора.

«Кстати, я перестала называть его мальчиком». К ночи люди часто утрачивают возраст, а в этом городе все древние, и он, и Хава, и даже мальчишки-ешиботники, играющие на улочках Старого города. Помню, в первый свой приезд я спросила у торговца покрывалами, как пройти к Стене Плача, он показал и уточнил: «Где мальчики играют в мяч, поверни налево». Интересно, подумала я, они что, всегда там играют?

Когда же дошла и увидела, поняла, что в самом деле всегда они такие же вечные, как наши московские воробьи, которые возятся в газонной травке у Кремлевской стены, из лета в лето, из века в век.

И эти двое, и та рыжая… Господи, опять из воздуха.

– А ты уже не вздрагиваешь. Это Джин.

Девица манерно пошевелила пальчиками и опустилась в плетеное кресло. Интересно, на кой ему я, когда тут такие красотки. Шахор успокаивающе погладил меня по голове и, слава богу, ничего не сказал.

Следующего гостя я все-таки успела услышать прежде, чем увидела. Пол скрипнул, когда появился тяжеловесный блондин и тут же потянулся к столу, на который Хава поставила блюдо с маленькими сырными булочками.

– Лаван.

Я плохо различала лица, но люди казались неуловимо схожими. Возможно, их объединяла естественность движений, даже белобрысый толстяк был по-своему изящен, как большой корабль, вплывающий в узкие проливы. Или они просто были местные.

Еще одного гостя, точнее гостью, я тоже не услышала, но тут уж не моя вина: луна всегда приходит тихо. Вчера в Тель-Авиве я наблюдала, как она смотрится в море, еще не совсем круглая, а сегодня луна стала целой. Наверное, в Иерусалиме всегда полнолуние.

– Я смотрю, ты вошла в Джер, а Джер вошел в тебя.

– Ммм?

– Город.

– А. Я думала, руна – Jera, руна безвременья.

– И вечного возвращения. И много еще чего. И город тоже.

Мы обменивались короткими фразами и короткими словами, мне на секунду стало неловко от их ложной многозначительности, но нам действительно хватало, чтобы понимать.

– Как грибы.

– Лучше, потому что не грибы, это вообще тут всё так.

Хава принесла большой чайник, запахло травяным настоем. «О, щас меня опоят», – подумала я и поудобней пристроила голову на груди Шахора.

– Обязательно. Не облейся, – он подал чашку. Поднесла ее к губам, понюхала, попыталась разобрать составляющие, но не смогла и стала пить. Горьковато и свежо. Он гладил меня по голове и приговаривал:

– Кошка, конечно, кошка.

Я оторвалась от чашки:

– Если что, у меня нет привычки гадить по углам.

– Конечно-конечно. У них тоже нет – в норме. Если ничего не раздражает. Но мир так несовершенен!

– И они знают это лучше всех, – вступила рыжая, как ее? Джин. – Ведь они затевали его безупречным.

«Ага, чокнутая, с мистической придурью. Ну даже справедливо, при такой-то красоте».

– Напрасно не веришь, сама подумай. – «Так, еще и жирный Лаван телепат. То есть я хотела подумать, корпулентный», мысленно поправилась я на всякий случай. Он тем временем продолжил:

– Кошки – это единственные существа, которые кажутся людям совершенными в каждое мгновение жизни. Даже старые, даже когда орут под окнами, даже когда копаются в лотке, – они выглядят чертовски красивыми. Естественными. Изящными. Идеальными.

– Дык, искусственный отбор же, люди тысячелетиями оставляли лучших, остальных топили.

– Собак тоже отбирали, но им далеко до кошачьей грации. И далеко до того обожания, которое люди испытывают к кошкам. Котики лишают человека рассудка, превращая в слюнявого от умиления идиота. Размягчают сердца и расслабляют кошельки.

– Ой, Лаван, сколько можно потратить на животное? – возразила я.

– Не, я к тому, что кошки продают. Что угодно, украшенное изображением котика становится в два раза желанней, чем такая же вещь без него. Рекламу посмотри. На книжные обложки и открытки. В сумку загляни, там наверняка что-то найдется.

– Вообще-то… – я покосилась на свою хэндмэйдную сумочку, украшенную аппликацией в виде трех кошачьих силуэтов, – ага, и чехол для телефона тоже. И на ключах фигурка.

– Вооот! – хором пропели Джин и Лаван.

Но к чему это они? Ладно, продолжим:

– Допустим, людям в ходе эволюции стало казаться красивым то, что полезно, – как большие сиськи. Кошки же мышеловы.

– Но коров и кур мы особо симпатичными не считаем, а уж от них пользы гораздо больше.

– Мы их едим все-таки, было бы слишком большой травмой, если бы каждый раз приходилось забивать что-нибудь настолько милое.

Джин хихикнула, но не согласилась:

– И снова собаки: они полезней, но не привлекательней для нас. Нет, есть еще один ответ. Человек считает кошку прекрасной, потому что он создан так, чтобы считать ее прекрасной. Заточен.

– А, слыхала. Пару фантастических книжек читала точно. Правда, на роман идея не тянет, но в рассказах проскальзывало. Бог есть кот, а люди – слуги его.

– И чем тебе не нравится эта теория?

– Да я прям даже и не знаю. Отличная, как ни глянь. И почему египтянам надоела их богиня, не пойму.

– Возможно, Баст их просто покинула.

– Ага, ее евреи забрали, когда уходили. И вообще, Моисей был кот, и сорок лет искал место, где ему будет уютно, – это так по-кошачьи. Жаль, остальное человечество не в курсе.

– Кошки не ищут навязчивого обожания, но они везде и всегда в центре внимания. В центре мира.

Тут вмешался Шахор:

– Да хватит уже, сама разберется.

Я только изумленно покосилась – и он туда же?

– Уж конечно, разберется, – снова хихикнула Джин. Не нравится она мне. Но тут Шахор встал и потянул меня к себе:

– Пойдем.

Я с удивлением поняла, что голова слегка кружится и ноги слабы, но вряд ли это был чай, скорее утомление, темнота, запахи, мужчина, город, синие сполохи, ночные цветы, гладкая кожа, травяная горечь, мягкий плед, шепот, жесткие волосы под пальцами, солоноватый поцелуй, серые и розовые искры, скользкая от пота спина, белые зубы, тягучий вопль, мятный аромат, рычание, черная шерсть на груди, шелковая простыня, укушенная шея, сладость, острые когти, желтые глаза, капли крови, полет и падение. А потом я уснула.

Сад на рассвете, омытый ночным дождем, серебрился и пах свежестью, птицы просыпались одна за другой, но густые темно-зеленые кущи гасили щебет, мир был новеньким и тихим в это утро.

Хава вышла на крыльцо, неся несколько больших тарелок с вареной печенью и сырой говяжьей вырезкой. За множество лет она научилась удерживать их с безупречной ловкостью, но так и не привыкла к бесконечной любви и к радости, которые затопляли ее сердце всякий раз, когда совершался ритуал. Ей даже не понадобилось звать: со всех концов сада потянулись они – рыжие, белые, пятнистые, черные, и эта новенькая, серая. Хава опустилась на колени, поставила тарелки и привычно начала называть имена: Джинджи, Лаван, Менумар, Шахор[1].

– И Айфора, – сказала она, – Айфора.

И погладила меня между ушей.

Анастасия Евлахова

Плюс один

– А в лоточек постелите «Панораму»… Берите листок посветлее, там свинца меньше.

В телефонной трубке трещало, и слова приходилось угадывать.

– …яичко вкрутую. Моете, значит, яйцо под теплой водой… с мылом! Варите… чтобы белок прихватило… Очень любит!

Вера зажмурилась и отняла трубку от уха. Антонина Павловна все говорила.

Дурь сидела под раковиной. Забилась под тумбу, как только Вера ее выпустила, и блестела оттуда зелеными глазищами. Вера хотела назвать ее как-нибудь гордо, красиво – Кассандрой, например, – но не получилось. Морда у кошки была изумленная: Дурь, да и только.

– Прививки, значит, не надо… – приглушенно звучало в трубке. – Останется без иммунитета… Мне врач знакомая…

Шейка у Дури была такая тонкая, что казалось – возьми не так – переломишь и не заметишь. Кошка вообще была какая-то неказистая, долговязая. Вроде котенок, а поднимешь – одни ребра да длиннющие, карикатурные ноги. Не лапы даже, а именно ноги – костлявые, с детскими острыми коленками навыверт.

Из детства Вера смутно помнила Тихона: холеного, щекастого кота, царившего на батарее с надменным, самодовольным прищуром. Шерсть у него была такая густая, что можно было запустить в нее пальцы и запутаться.

У Дури шерсти не было. Был какой-то младенческий пушок, шкурка с глупыми детскими пятнышками на сизом рыбьем пузе. Не было и меха между подушечек – так, голые пятки. У Тихона был – длинный, ворсистый. Ходил он так бесшумно, что маленькой Вере чудилось, будто он и не ходит вовсе, а телепортируется. Вот был кот – а вот и нет кота.

Тихона не было уже двадцать пять лет, но Вера по нему особо и не скучала. Она помнила его смутно, совсем немного. Калейдоскопными пятнышками, которые со временем казались только ярче, но вряд ли правдивее. Только вот Тихон был настоящим котом – это уж Вера помнила наверняка.

– А на ужин мяско там, курочку… Вот у подруги моей кошка… мочекаменная!.. угробила кошку… все эти ваши сухие корма…

Дурь была, как Тихон, угольно-черной, и Вера запомнила: таким-то и должен быть кот.

Только вот Дурь была не котом.

– Кошка, – сказала тогда старуха, ссаживая котенка на плечо Вере.

Котенок вцепился крепко. Не отодрать. Мелкие коготочки – как шипчики.

«Кошка», – огорчилась тогда Вера.

Но взяла. Не смогла ее вернуть обратно старухе. Как будто пути назад уже не было.

Старуха представилась Антониной Павловной и потребовала с Веры телефон.

– Не получится – вернете мне ее обратно! – пригрозила она.

Пахла Дурь ужасно, но вполне естественно. Так, как пахнет все, что приносят из дома, забитого кошками. В детстве у Веры была подружка, жившая в одной комнате с матерью, бабкой и целым десятком кошачьих, и дух там стоял такой крепкий, что глаза слезились. Дурь пахла точно так же.

Под курткой она отогрелась и мяучить перестала. Вера несла ее, прижав теплую к животу, и казалась себе беременной. Обхватила пузо и ковыляет. Прохожие так и думают, точно-точно! Расстегивала время от времени молнию, заглядывала внутрь, а Дурь сверкала глазищами как из колодца – я тут, я живая – и молчала. Просто сидела, прижавшись, и даже не думала вырываться.

В ветеринарке было пусто. Уборщица возила серой тряпкой по кафелю, пахло псиной.

– Как зовут?

Вера расстегнула куртку, Дурь высунула голову, затоптала. Мурчала так громко, что Вере стало страшно – сейчас взорвется.

– Муська, – пожала плечами Вера.

Дурь, конечно, никакой Муськой не была. Но карточку нужно было заполнить.

– Чистенькая. Две недели карантин. Потом принесете на первую прививку. Корм вон возьмите, на кассе оплатите.

Сумка сползала с плеча, падала, кошелек запропастился. С Дурью в руках все вдруг стало сложнее, но Вера не думала. Напевала на морозе:

– …где мы с тобой танцуем вальс…

Дурь даже в маршрутке молчала. Веру переполняло странное чувство.

Она вообще не понимала, что происходит: просто делала то, что сотни раз себе представляла. Взяла котенка – надо показать ветеринару. Показала – надо купить для него миску, корм, лоток и наполнитель. Купила – неси все это с котенком домой. По плану было просто. И Дурь так грела своим хилым, котеночьим тельцем, что Вера даже не сомневалась.

А вот дома все стало сложнее.

Из-под раковины Дурь выходить отказывалась. Есть не хотела. Не пила. Лоток не заметила.

Кое-как Вера ее выманила, пригладила, и кошка осмелела. Замурчала, затопталась, села на тапок, прижалась к ноге. Мелкая, костлявая, одной рукой можно подхватить. Уши – огромные. Глазищи – зеленые. Нос – черный, шелковым сердечком.

Красивая кошка будет.

– …мягонькое постелите… Але… Але! – донеслось из трубки.

Вера опомнилась и закивала.

– Конечно-конечно, Антонина Павловна, вы не беспокойтесь, пожалуйста! Все у нас будет хорошо.

Но Антонина Павловна не унималась:

– Вот я со старшим своим, Васькой…

Дурь прижималась к ней – доверчивая, глупая.

Чем больше Вера смотрела на блюдца с водой и кормом, тем больше ей почему-то хотелось плакать. Пластиковую миску она отмывала долго: приклеили же ярлычок на донышко! Клей никак не хотел отходить, и Вера плюнула. Вынула десертные тарелочки и поставила кошке.

– …вы уж меня простите, я вас совсем заговорила, наверное… – донеслось из трубки.

Вера оживилась.

– Да ну что вы, Антонина Павловна! Все хорошо. Спасибо вам за советы! Спокойной ночи, Антонина Павловна!

Ответа она не дождалась – просто разъединилась.

Вера подумала, что уж теперь воцарится тишина, но Дурь громко мурчала. Вера почесала ее мизинцем, и кошка ткнулась лбом в ладонь.

Хотелось плакать.

С лотком не вышло: пустила Дурь в комнату, а та пролезла за шкаф и с видимым удовольствием опорожнила кишечник. Оттирала полупереваренное «мяско» и «яичко всмятку» Вера в молчании. Противно не было. Вера просто отчистила плинтус, выкинула салфетки и посадила Дурь в душевую кабину. Постелила туда свою меховую кофту, поставила миску и лоток с «Вечерним Петербургом». «Панорамы» у нее не водилось.

Закрыла котенка в душе – нигде не застрянет, ничего не испачкает – и вдруг разрыдалась.

Зачем это все?..

Маме Вера не звонила уже месяца два. Подумала, что уж теперь-то – самое время. Может, возьмет кошечку?.. Но потом вспомнила, что у мамы аллергия, и звонить передумала.

* * *

Зато вот Антонина Павловна теперь звонила регулярно. Интересовалась, как «девочка», и говорила долго, с удовольствием.

– Вот, значит, первую кошку-то я свою…

Вера почти не слушала.

Дурь скреблась в ванной. По ночам пищала, будила в четыре часа, и Вера лежала, рассматривая потолок. Вставала, раздвигала створки душевой кабины, и Дурь рвалась наружу. Тыкалась в ладони, топталась, заглядывала в глаза.

Вера брала ее на руки и ничего не чувствовала. Ходила по квартире, чесала Дурь за ушком, надеялась, что еще чуть-чуть, и оно придет. Это понятное, сладкое чувство. Когда смотришь – и хочется не плакать, а улыбаться.

Но Веру улыбаться не тянуло.

С лотком Дурь так и не определилась. Вера стирала подстилки безропотно. Отрешенно убирала очередную тряпку, споласкивала душ, стелила новую. Неприятности с туалетом Веру почему-то совершенно не волновали.

Куда хуже было другое: она никак не могла полюбить свою кошку.

Одиночество было такое жгучее, такое беспросветное, что казалось – чего уж проще, с котиком-то все наладится. Приходишь с работы – а он рвется в двери: корми, скорее корми! Бархатная шкурка, встроенный моторчик. Генератор любви!

Но Дурь отчего-то любить никак не получалось.

* * *

За неделю на объявление никто не откликнулся. Сфотографировала Вера как следует: на зеркалку, со светом. На снимке Дурь получилась отменно, но «ласковую кошку-красотку» почему-то никто не хотел.

Снова зазвонил телефон: Антонина Павловна. Вера не подошла.

Она выпустила Дурь в комнату и вяло возила перед ней веревочкой. Играть кошка почему-то не хотела: мышей боялась, лазерную указку не поняла, а вот теперь и с ниткой ничего не выходило.

Вера смотрела долго, пристально, и внутри опять закипели слезы.

Раньше она хотя бы не плакала. Ее одиночество было унылым, беспросветным, но Вера с ним почти сжилась. Рыдать ее не тянуло – она же серьезная, умная женщина. Два красных диплома как-никак. Списки дел на всю неделю. Ежедневник. Опаздывать не умеет, разве что на две минуты.

А тут – кошка.

Вера схватила Дурь под ребра, рванула с ней в коридор, выкрутила замок, распахнула дверь и вытолкнула на площадку. Захлопнула дверь, выдохнула – и вдруг рассмеялась.

Свободна! Неужели свободна?..

Да с чего она решила, что ей вообще кто-то нужен?..

* * *

Вечером позвонили.

– Котенка еще отдаете? Заехал бы через полчасика, как вам?

Вера выскочила на площадку, едва повесив трубку. Где она? Куда запропастилась? Ну не могла она убежать: на улице холодно – не сунется. Трубопровод окружали кадки с растениями, которые выселили новые соседи напротив, и Вера обшарила каждую.

Ничего.

Бросилась по лестнице вниз, позабыв, что не заперла за собой дверь. Прямо в тапках, в заляпанной домашней футболке.

Еще этаж и еще.

Заглядывала в каждый угол.

Добежала до первого этажа, бросилась к подвалу. Дверь заперта: значит, сюда забиться не могла.

Запиликал весело домофон, выскочила на крыльцо. С черного неба сыпались снежинки, блестели в свете фонаря. Подул ветер, глаза заслезились. Обхватила себя руками – холодно!

Никого.

* * *

Возвращалась Вера нехотя. Она еще долго бегала вокруг парадной, утопая клетчатыми тапочками в снегу и выкрикивая бестолковое «кис-кис-кис». Продуло насквозь, кожа пошла мурашками, зуб на зуб не попадал.

Хотелось засадить кулаком в стену, но Вера не стала.

Два красных диплома все-таки. Да и не женское это дело – лупить кулаками стенки.

Квартира встретила ватным, парным теплом. Вера выдохнула, не чуя под собой ног, да так и встала.

Дурь выскочила из-под вешалки, бросилась на мокрый тапок, прижалась к ноге, затопталась сама не своя…

А нос-то у нее был шелковый.

Сердечком.

* * *

Через полчаса никто не приехал.

Но плакать Вера больше не собиралась.

Иван Бескровный

Маленький Арсений

1

– Ты всегда хотел от него избавиться! – ругалась Девочка. – Он тебе никогда не нравился!

– Ох и мерзкую он морду скрючил! – смеялся Отец, пиля яичницу и рассказывая, как ночью принял котенка за крысу. – Никуда он не денется, вернется. Он даже пожрать самостоятельно не в силах.

– Тебе приснилось, – сказала Мама. – Я ничего не слышала. Мы просто забыли закрыть окно, и он убежал.

Но Отец настаивал: Арсений вскарабкался на их кровать, забрался ему на грудь. И там улегся, от удовольствия чуть выпустив коготочки, без труда скользнувшие сквозь тонкую майку.

Отец приоткрыл глаза, но, вместо кота, разглядел у себя на груди огромную крысу, впившуюся острыми когтями прямо в грудь. Не раздумывая, он сгреб котенка и бросил точно в противоположную стену. И мгновенно уснул счастливым сном победителя мерзких существ.

А Арсений, представлял Отец, трижды извернулся в полете и воткнулся в стену всеми четырьмя лапами, как и полагается любому падающему коту. Только слегка ударился грудью, но тут же зашуршал по стенке коготками, сползая и тормозя свое стремление к полу.

– И уже потом убежал через окно, – подытожил мужчина. – Наверное.

– Вряд ли он смог бы убежать после такого… – сказала Мама.

– Ты ему что-нибудь сломал! – настаивала Девочка.

– Всё с ним в порядке, – отвечал Отец, пиля яичницу. – С другой стороны, правда, он даже не мяукнул и с окна умудрился спрыгнуть. Нет, ну совсем на сон не похоже! Столько деталей!

– Он больной! – не унималась Девочка.

– Он не больной, – сказала Мама, возвращаясь на кухню. – Он… С особенностями.

У Арсения были разные уши, косолапые задние лапы и торчащий нижний клык. Уши, конечно, были совершенно одинаковыми, но вот левое прибилось к голове и спадало на глаз. А клык торчал на морде флагштоком, перекашивая всю челюсть.

– Можно я не пойду в школу? – спросила Девочка Маму.

– Что это еще? – спросил Папа.

– Когда он вернется, кто-то должен быть дома! Или вдруг кто-то позвонит, что он нашелся?!

– Перезвонит! Нечего дурью маяться, вот еще выдумала, пропускать школу из-за какого-то кота. Только учебный год начался!

Но Мама подмигнула дочери и налила всем чай.

– Поговорим, когда папа уйдет, – шепнула она девочке, и та засияла, подмигнув матери в ответ.

Арсений и родился здесь, в подвале сельского двухэтажного дома, только в другом крыле. Тот подвал был настоящим кошачьим роддомом, и мать Арсения – белоснежная, потерявшаяся кошка – прибилась именно туда. Половина села выстроилась в очередь за котятами, которые – все в мать – родились пушистыми и белоснежными.

Весь подъезд таскал им молоко, кефир, картошку, яйца, а те, что современнее – покупали в сельском магазине кошачий корм, и почему-то всегда – с лососем.

Но Арсений паршиво ел. Все-то у него текло и валилось мимо пасти, никак он не мог управиться со своим торчащим зубом. И когда пришло время – Арсений остался без хозяина.

– Такого ребенку не принесешь, – рассуждала бабка у дома. – Пугаться будет. Чего доброго, неправильный образ животного отложится! Страшный больно!

– У самой-то зубы враскоряку! – хохотала ее подружка; вместе они со скамейки во дворе наблюдали за шествием людей в подвал.

– Топить надо, – говорила третья. – Сейчас всех разберут, она его и бросит!

– Сам подохнет, он и не ест ничего, – отвечала первая.

– Ты тож не жрешь ничего, Васильна, – вторая бабка не унималась. – Нинка, давай Васильну утопим! – бабка гаркнула и залилась таким сиплым смехом, что в окнах напротив замелькали лица жильцов.

– Подохнет, подохнет, – причитала третья. – Только его писка мне не хватало! Она же под моей квартирой окотилась! Не усну я, если он выть там с голоду будет!

Кошка действительно ушла, а Арсений действительно остался. Плакал он или нет – никто не выяснил. Бабке могло прислышиться, это могли «ныть» деревянные перекрытия или ее собственный муж-дед, издававший во сне звуки, вполне подходящие для помирающего, голодного кота.

Но как-то ночью бабка все-таки спустилась в подвал. Маленький Арсений был похож на мохнатую гусеницу, сжавшуюся в тугую спираль. Он один лежал в большой коробке из-под телевизора, с тряпкой на дне, крышкой с молоком, но молоком, расплесканным вокруг. Все в подвале было слишком большим: и коробка, и трубы, под которыми он лежал, и черное пространство подвала… В сравнении с ним – пугающе маленькой белой точкой.

Бабка отнесла котенка в крайний подъезд, в другую половину дома. Она помнила, что там есть семья с ребенком, с девочкой, а дети – вернейшее средство для усыновления бездомных котят.

А когда утром отец, как обычно, уходил на работу и открыл дверь – почти что раздавил свернувшегося на коврике котенка.

После этого он всегда смотрел под ноги, покидая квартиру. Особенно в тот день, когда Арсений сбежал. Но за дверью никого не было. Отец ушел, поцеловав девочек, попросив прощения и еще попросив, чтобы они не забивали себе голову всякой ерундой. Ничего с этим котом не случится. Живучие они. Коты эти.

– Как вернется, погрей ему молочка, – сказала мама, закрывая дверь. – Если опять у него не получится, в аптечке маленький шприц, покорми его.

Девочка обняла Маму. Пообещала сделать все уроки, пообещала даже повторить все прошлые правила. Пока она перечисляла все благодарности Матери, Мама тоже ушла, чмокнув дочь в макушку.

2

Степан Угрюмов – как сам говорил – был «мастером бараночного цеха». Это значило только то, что в 18 лет он получил права, взялся работать на заводском погрузчике, а больше ничему научиться так и не успел. Он снимал комнату в «гаражах» – далеком спальном районе города, дружил с соседкой Петровной, отрывал объявления в подъезде в надежде на подработку и старался скопить сыну на подарок. Полгода назад Степану исполнилось 50.

– Что-то новенькое? – спросила Петровна, усаживаясь на лавку; ее Степан называл «мастер седалищного цеха». – Степан! – крикнула она, когда он надолго завис у доски объявлений. – Степан?! Что-то новенькое? А? Эй!

– Водителя вот, – ответил Степан. – На «Газель». Платят ежедневно.

– А ты, что ли, умеешь? На «Газеле»-та?

– Петровна, – Степан повернулся к соседке. – Глаза разуй, голубь голодный мимо прошел. Ты на хрена с батоном вышла?

Степан оторвал «язычок» объявления и пошел к себе. Спустя полчаса он вышел обратно. Петровна сидела уже без батона. Весь несклеванный, он валялся у нее под ногами. Фактически Петровна сидела все с тем же батоном.

– Надя, – сказал он. – Ты не могла бы дать мне позвонить? Я по объявлению.

– Когда же ты, черт, телефон проведешь?! – Петровна не поднималась. – Тебе как, дурень, жена-то дозвонится?!

– Я для того и прошу тебя, Петровна, – сказал он. – Я работу сейчас получу, за телефон заплачу и донимать тебя перестану. Там долг небольшой, пустяки.

– Сколько уже, Степ? – не унималась Петровна. – Сынишке-то?

– Пять в декабре, – ответил Степан. – В этом году хочу купить что-то особенное… Дай позвонить, Петровна, ну ё-моё!

– Купить, – вздохнула женщина, поднимаясь. – Телефон проведи, поговори с ним лучше…

Петровна встала, и они потащились на пятый этаж.

Степан позвонил. Его приняли даже без встречи, сразу по телефону. Только спросили, сколько лет он за рулем, за что последний штраф, отбирались ли права, и еще одно – был ли судим.

Судим Степан был всего раз, но административно, а потому промолчал, и к работе мог приступать уже на следующее утро. Новость он с радостью, криками и поцелуями хотел довести до Надежды Петровны, но вместо этого зашелся приступом кашля и всерьез прослезился.

– Петровна, у тебя нет аспирина? Для головы, – сквозь кашель спросил Степан. – Не могу ее терпеть. С детства принимаю.

– Ты говорил, – ответила Надежда и принесла пачку аспирина. – Это все твой весенний бронхит. Чуть не подох же!

– Я чуть не помер от лекарств, – сказал Степан, побеждая одышку. – Я и курить почти бросил.

– Не бросил ты ничего, – отмахнулась Петровна, присаживаясь за кухонный стол. – Степ, может, нам обмыть эту твою «Газель»? На дорожку.

Но Степан отказался, решил – теперь все сделает правильно, без инцидентов. Так и врать не нужно будет. Врать он не любил. Однако приходилось, и последний штраф был совсем не за превышение скорости, это было самое настоящее ДТП с изъятием прав, судом, и Степан вообще не хотел об этом вспоминать.

Права он вернул всего неделю назад.

– Давай вечером? – предложил Степан. – После первого рабочего дня.

Петровна поморщилась. «Да и черт с тобой», – подумал Степан и съел аспирин.

Наутро голова так и не прошла. Степан доел аспирин Петровны и зашагал на выход из города, к его «восточным воротам», за гаражи, где была база предприятия, куда он звонил накануне.

Предприятие выглядело не то чтобы предприятием, а всего лишь гаражом под «Газель». Сотрудников «предприятия» звали – слева-направо – Генка, Михаил и Миша, и Шур (видимо, от Шурика, видимо, Александр).

– Степан, – сказал Степан.

– На «Газель»? – спросил Шур, закивал и шлепнул «Газель» по крылу. – Вот она.

Степан и сам видел. Каждому он крепко пожал руку.

– Куда ездить? – спросил он, обходя машину.

– Куда скажут, – сказал Генка и вышел наружу, отвечая на звонок.

– Не обращай внимания, – сказал Шур. – Генка нам заказы подгоняет. Когда погрузить что, перевезти, когда просто чернушкой какой помочь – тогда просто нас возить будешь, вроде ремонтной бригады.

– А вообще мы на отлове сидим, зверье фильтруем, – сказал Миша (младший из Михаилов), сплевывая на пол остатки еды. – На нем больше всего поднимаем.

– Но пока тишина. Несколько дней уже. Генка и бесится, с телефона не слезает, – сообщил Шур. – Так что падай. Рыбка, семечки… пивко – не предлагаю, извиняй, ты за рулем, – и снова шлепнул «Газель» по крылу.

Мужики заржали все как один с матерными придыхами.

Степан не сел. Он закурил, задумчиво походил вокруг «Газели», поглазел на ее прогнившие, темные пятна кузова. Когда-то она была голубой, теперь – перекрашена в серый или просто на хрен выцвела и облезла. Тент, укрывающий кузов, – в дырах, сквозь которые медленно сочится солнечная пыль.

Степан залез в кабину, но и там все было не слава богу.

– Вторая не встает, учти, – крикнул Михаил (на этот раз старший). – Сразу третью.

На лобовом в углу путались паутинки трещин, сидел Степан, кажется, на какой-то деревяшке и под спиной была еще одна, а пассажирского сиденья вообще не было. «В любом случае, – решил он, топя сигарету в пепельнице, – тут не жить, только работать», – и зашелся удушливым кашлем, заткнувшим даже прибежавшего Генку с новостями.

– Поднимайтесь, – сказало начальство с мобильником в руках. – Дело. Заказ. Уже неделю ищут. Двадцать голов – полтора косаря за штуку.

– Оп-па! – вскрикнул Шур, потирая ладони и подмигивая Степану. – А ты фартовый!

– Каких голов? – спросил Степан, не вылезая из машины.

– Да каких захотят! – заржал Миша. – Не все ли равно, когда по полтора косаря за голову! Делим поровну! Вот и считай!

– Тут рядом, – сказал Генка. – Соседнее село, сразу за городом. По бумаге – отлов бродячих собак. Собирайтесь.

И все разбежались готовиться. Кто курить, кто доедать, а кто отливал, стоя на пороге гаража и, слава богу, хоть повернувшись наружу. А потом все уселись разыграть партеечку в дурака. А Степан стоял у «Газели», смотрел на мужиков, раздающих карты, и думал: что бы он сказал сыну, спроси тот, кем работает его отец? Ну не убийцей же животных?

– Че вы тут! – крикнул Генка, заходя в гараж; и все всё сразу поняли.

Генка всегда оставался на базе. Он был и шефом, и завхозом, и бухгалтером с секретарем, и много кем еще, но главной его функцией были – пинки.

– Мишка! – командовал он. – Давай перчатки, рюкзаки; другой Мишка – готовь трубки и «шило». Кто из вас что будет делать – мне пофиг, сами разберитесь. Степану заодно покажите, как заряжать, чтобы он ни тут, ни там не простаивал. Шур – клетки! – и, пожалуйста, на этот раз без адилина, иначе вы нас, блин, погубите!

– А чо ты мне говоришь! – Шур поднялся со стопки автомобильных покрышек. – Вон Михаилу говори. Он тогда адилином зарядил.

– А чо я зарядил! – заорал Михаил. – Ты видел ту псину? Ты не видел ту псину ни хрена! Ксиланит ее хрен возьмет!

– Та псина ОТ тебя бежала! – орал Шур в ответ. – Оставил бы ее в покое!

– Нам за нее бабка аж треху дала!

– Короче! – прервал Генка. – Шур – ты старший. Не дай бог вам еще раз приволочь мертвую псину.

Все замолчали. Генка ушел. Миша откинул брезент и развернул на краю кузова настоящую химлабораторию. Подозвал Степана. На грязных досках кучкой лежали пустые летающие шприцы – «шило» – духовые трубки, рядом баночки с ксиланитом, шприцы для закачки раствора.

– Короче, все просто, – сказал Миша и взял «шило». – Снимаем иглу, закачиваем раствор. Следи, чтобы не было воздуха. Либо долей, либо надо подвинуть вот эту втулку посередине. Тут вот, – он показал на иглу, – дырочка, следи, чтобы была закрыта, когда будешь нагнетать давление. Снимаешь оперение…

Степан кивал. У него снова разболелась голова. Еще он чувствовал, что никак не может раздышаться после сигареты. Стукнул себя в грудь, прокашлялся и похлопал куртку в поисках аспирина.

– Есть аспирин? – спросил Степан; ни у кого не было. – Ладно. Какой план?

– Михаилы «охотятся», – ответил Шур. – Ты на подхвате. Тушку отнести, патроны подать, подъехать куда нужно.

– Отстреливать будете?

– Нельзя, – ответил Шур. – Хотя можно, конечно. Да только обязательно какой-нибудь хрен вылезет, чтобы настучать. Как с той псиной, за которую бабка заплатила. Здоровенная, приметная, породистая, по ходу. Сбежала, я думаю, хотя без ошейника была… Короче, Михаилы ей три дротика с адилином успели впороть со страху. Та, наверное, и не поняла ничего. Ну, а бабка, дура, на радостях растрепала, потом еще труп псины кто-то нашел у нас на «мусорке», сфоткал, в какие-то соцсети выложил… Короче, прозвали нас апачами. Отряд «Апачи».

Степан задумался.

– Ну потому что трубки духовые используем, – пояснил Шур. – Трубки Михаил сам смастерил. Ну как смастерил, нарезал из водопроводных, полипропиленовых.

Шур помолчал, вспоминая, о чем был вопрос.

– Нет, отстреливать не будем. Подуспокоим особо здоровых или агрессивных.

После того как Миша заправил оставшиеся шприцы, они выехали.

Шур и Михаилы вместе с клетками и снаряжением тряслись в кузове. Всю дорогу Степан чувствовал настойчивый привкус гари и психовал на машину и условия труда. Но выбирать не приходилось. Телефон, рассуждал он, сам за себя не заплатит; подарок сам на себя не заработает… Степан открыл пошире окно и кое-как доехал.

Село имело дремучий яблоневый въезд и длинный, петляющий по чистому полю подъезд. Улиц в селе было всего пять, Степан остановился на центральной с названием «Центральная». Село пустовало – большинство работало в городе, дети – в школе, на параллельной улице с названием «Школьная».

Степан вылез и заглянул под тент.

– Выхлоп сечет.

– Мы в курсе, – сказал Шур и выглянул наружу. – Давай сначала за бумагой заедем, – и указал на белое здание администрации села в конце улицы. – Потом видно будет.

Степан подъехал. «Дольское сельское поселение» – красная табличка у входа в белое здание. Шур выпрыгнул из «Газели» и скрылся за дверью. Михаил и Миша вывалились из кузова покурить. У них были одна на двоих пачка и зажигалка.

– Какой план? – опять спросил Степан.

Миша с сигаретой в зубах изобразил пулемет «Максим» и заржал.

– Держи, – другой Михаил протянул Степану перчатки – толстенные, жирнющие. – А то руки расцарапают. Они и без сознания иногда дрыгаются.

Степан взял. Миша нагнетал в шприцы давление.

– Хорошие перчатки получились, – продолжал Михаил. – Сам шил, обувь старую распорол и шил, никакая другая кожа зубы и когти так не держит.

– Ты и трубки делал? – спросил Степан. – Шур рассказывал.

– Да, – ответил Михаил, показывая белые трубки в кузове. – Я немного концы обработал. Чтобы ртом не пораниться. Изоленту намотал, чтобы руки не скользили. Хочу еще бамбуковые сделать. Я и «шило» сам делаю, два шприца свариваю…

Михаила прервали Шур и толстый мужик – председатель села – крупный, красный и орущий. Как кабан.

– Надоели, ну! Понимаешь? – кричал председатель Шуру. – Я лично их придушить собирался! Понимаешь? Орут, сукины твари, пищат день и ночь! А что весной творится, бога матерь…

Председатель поочередно пожал руку каждому и похвалил перчатки Миши. Сказал, такие в селе на вес золота, и ему бы такие тоже пригодились.

– Сношаются в голос, мрази! – сказал Председатель, возвращаясь к теме. – Я как-то ночью даже не выдержал, взял с кухни швабру деревянную и пошел на улицу, убивать! Честное слово, убивать пошел, потому что сил уже никаких не было. И убил бы обязательно всех до единого этих поганых котов. Но все разбежались, суки. На вас одна надежда, мужики, пожалуйста, невозможно уже.

– А что по собакам, Андрей Павлович? – спросил Шур. – Нам было передано – 20 голов. Собак.

– Мало ли что кем было передано, – сказал Председатель тише, наклоняясь к Шуру. – Если вам нужно, наловите собачатины, я не против. А платить я буду за кошатину. Сделайте с ними что-нибудь, мужики, ну невозможно уже!

– Проблема в том… – начал Шур, но Председатель вдруг понял, что высказался предельно некорректно.

– Не что-нибудь! – закричал он. – Не что-нибудь! Попереубивайте их всех к чертовой матери! Плачу за бездыханные туши! И точка! 20 туш, и за каждую сверху тоже плачу! Их тут тьма! Каждое утро считаю по дороге в администрацию!

– Не получится, товарищ Председатель, – вмешался Михаил. – У нас «шило» не под убой заряжено. А чтобы псин успокоить. Псин среднего размера. Классических псин. Ну, не для совсем мелких и не для лошадей, понимаете? Для таких вот, – Михаил показал руками, как он понимает среднюю собаку. – Коты только мучиться будут.

– Мне все равно, – сказал Председатель. – А что это за «шило» такое?

– Шприц, – ответил Шур. – Летающий.

– Инъекционный, – добавил Михаил.

– Так это даже лучше! Лошадиной дозой их всех, мразей! Пускай помучаются! Плачу за бездыханные тушки! – отрезал он и ткнул пальцем в грудь Шура.

Разговор был окончен. Председатель сказал, что лично пересчитает животных, когда «Газель» будет покидать село, и откланялся.

– Миш, – сказал Шур, присаживаясь на лавочку у администрации. – Сколько ты ксиланита зарядил?

– Не я заряжал, а Михаил, – ответил Миша.

– Да блин, кто-нибудь из Миш, скажите мне, сколько ксиланита вы зарядили в «шило»?

– По собачьим меркам, – ответил Михаил. – Один миллиграмм на кило. Из расчета 20 кг на собаку. Мелких так, думал, переловим.

– Подохнут от такой? – спросил Шур. – Сколько там по кошачьим меркам?

– Ноль-пятнадцать на кило по кошачьим, – ответил Михаил. – Не подохнут, но замучаются… Ну, то есть от самого ксиланита не подохнут. Дыхание, может, остановится в конце концов, кома там, сердце…

– Ладно, – кивнул Шур. – Будем надеяться. Не перезаряжать же все шприцы, в конце концов.

– Да и нечем, – подтвердил Михаил.

Когда все было решено, «Апачи» начали с Северной.

3

Оба родителя девочки работали в городе. Отец уезжал на машине, а мама уходила на работу позже и добиралась на автобусе. «Ничего страшного, – говорила она, – автобусы здесь не проблема, и город близко – всего 7 километров». Она добиралась до работы немногим менее часа.

– Але, да, как ты? – первым делом Мама, конечно, набрала дочь. – Не пришел?

– Нет, – ответила девочка. – А если он не придет? Что тогда делать?

– Все будет хорошо, не зря же мы ему ошейник купили, забыла? Там адрес есть и телефон есть. Даже если он потерялся, кто-нибудь нам сообщит.

– А если кто-то также подумает? Что кто-нибудь позвонит, а сам не позвонит? А он и будет дальше теряться.

– Не переживай, – сказала Мама. – Делай уроки. Ты даже не заметишь, как он появится. Помнишь? Как в первый раз.

Мама засмеялась, и девочка улыбнулась в трубку. Только за уроки она так и не села, она даже не была уверена, что вообще будет готова сесть за них в этот день и в любой последующий, если котенок не вернется. Вместо уроков Девочка села у окна, стиснув в руках самодельного кота – оранжевого, с широкой улыбкой, шарфиком, почти что плоского (потому что не хватило набивки) и стоящего по-человечьи на широко расставленных лапах. Она сшила его специально для котенка, чтобы тому не было грустно, и тот с радостью спал с ним на своей подушке.

Окно девочки смотрело на двор и улицу, до самого ее конца, где чуть ближе к полудню остановится «Газель» Степана.

Их схема была предельно проста. Два Михаила шли впереди с колбасой и трубками, за ними Степан с «патронами». Шур контролировал, как и просил Генка.

Первый же встреченный ими кот не успел даже подпрыгнуть от неожиданности, а мгновенно обмяк, стоило шприцу ткнуться ему в лапу. Степан оглянулся на Шура, но тот пожал плечами. Тогда Степан втихаря стал стравливать из «шила» препарат до ноль-одного миллилитра, отодвигая заглушку с иглы на короткое время. И уже следующий кот, как ему показалось, просто ненадолго уснул.

Так они прошли почти все село, в кузове «Газели» не хватало 5 голов и последней была Западная, где, кажется, не было вообще ни души. Зато, к несчастью, был дом председателя.

– Пойдемте, пойдемте! – кричал Председатель из окна, мужиков он приметил еще издали. – Ждите меня, я сейчас выйду. Я покажу вам дом. Сам лично слышал оттуда писк и вульгарные стоны! Ждите! Я тут пообедать зашел…

Но бросать обед Андрей Павлович не торопился. Мужики тоже не торопились, переживал только Степан: как бы не очнулись коты. Он понятия не имел, сколько действует ксиланит в его дозировке.

– Мужики, а чем вы там стреляете? – спросил Председатель, спускаясь в конце концов с крыльца. – А то, может, и нам закупить, в хозяйстве пригодится.

– Ксиланит, золетин, – сказал Шур. – Адилин – это если на убой.

– Хорошо, хорошо, ты мне потом запишешь. Вот этот на убой. Пойдемте. Вон тот крайний дом.

Все молча двинулись.

– Не так-то много у вас тут и кошек, – сказал Миша. – Не больше, чем везде.

– Много, много, – сказал Председатель. – Вы неправильно ловите. Вон сидит, чего не бьете? – и ткнул пальцем.

На лавочке у ворот частного дома пригрелась на солнце кошка и сопровождала взглядом процессию.

– Она с ошейником, кажется, – сказал Михаил. – Чья-то. Мы таких не трогаем.

– Трогаем, трогаем, – закивал Андрей Павлович, а кошка, почуяв неладное, спрыгнула и затрусила вдоль забора. – Вона! Вона! – зашипел Председатель. – Стреляй! Подсекай падлу!

Но Михаил растерялся и никого не подсек.

– О-о-ох ты ж, – расстроился Председатель. – Ну ничего, вот в этом доме их пруд пруди в подвале.

Он указал на двухэтажный кирпичный дом, протянувшийся до конца улицы, единственный многоквартирный дом села.

– Заходим! – скомандовал Председатель, и в этот самый момент Арсений перебежал им дорогу.

Его увидели абсолютно все, кто был причастен к этой истории: Степан, подготавливающий (стравливающий) патроны, мужики и девочка. Девочка даже стукнулась лбом о стекло – так она хотела выскочить котенку навстречу.

А Председателя от такой наглости как парализовало. Он считал, что коты и кошки в этом селе должны были понимать, что давным-давно исчерпали свой кредит доверия.

– Пали! Подсекай! – заорал Председатель, отмирая. – Руби! Бей же! – орал он на Михаила с трубкой.

Арсений, не меняя направления, как мог, перебирая косолапыми лапами, рванул вперед и нырнул точнехонько в приоткрытое окошко подвального помещения родного дома.

– С ошейником! Нельзя! – прикрикнул на Председателя Шур. – Это подсудное дело!

– Это мое дело, какое это дело! – Андрей Павлович затыкал пальцем сначала вверх, затем в Шура. – Это моя территория! И я хочу, чтобы она была очищена от этих паразитов!

– Андрей Павлович, – Шур перешел на шепот: – Если кто-то лишится своего кота – вы, да и мы тоже можем схлопотать повестку.

– Тебе и твоим «апачам» нужны деньги или как? Я все про вас узнал, что ты думаешь! Вы можете прямо сейчас проваливать отсюда вместе со всем уловом, и я ни копейки вам не дам! Это будет ваша последняя охота! А шкуры напоследок у себя дома развесите, как трофей.

Девочка выбежала во двор. Она не понимала, почему председатель орет и тычет в котенка и кто все эти люди. Она упала на колени перед окошком, куда нырнул котенок, и вглядывалась в черноту и пыль подвального окна.

– Так, девочка, отойди, – сзади подошел председатель. – Всеми тут надо руководить. Ты, – он указал на Степана, – давай-ка эти свои шприцы. Вы двое, с колбасой – почему вы с колбасой? – в подвал.

– Это приманка, – сказал Михаил.

– Не нужно, из подвала выхода нет. Сейчас мы ключ раздобудем… Ну, мужики, давайте! Не щадите их! Всех вытаскивайте!

Девочке будто дали под дых, она потеряла возможность дышать, говорить, думать… а потом запаниковала.

– Не трогайте котенка! – она побежала за председателем. – Не убивайте! Он маленький и больной!

– Вот-вот, – председатель потряс ее за плечо. – Больной. Знаешь, сколько они заразы разносят? Даже туберкулез разносят. Знаешь, что такое туберкулез? У тебя есть интернет, я ваш дом подключал…

– Не трогайте котенка! – Девочка уже трясла за широкую кисть Шура, но тот снова и снова пожимал плечами.

Тогда она бросилась к бабкам, сидящим у другого конца дома. Она начала им кричать еще задолго до границы их слуховых возможностей.

– Они котят убивают! – кричала девочка. – Кошек стреляют! Помогите, пожалуйста!

– Стреляют, значит, надо, – успокоила девочку бабка, но все-таки встала и заковыляла к месту действия. – Может, у них бешенство, так и отстреливают! Ты не лезь им под руку, детка. Это правильно. Там Андрей Павлович?..

Девочка неслась обратно. Кто-то уже открывал Председателю дверь подвала, и она, не раздумывая, нырнула внутрь. Шур ловко подхватил ее и вытянул в солнечный сентябрьский день. Собрав последние силы, она подошла к Степану.

– Пусть они не убивают Арсения! – сказала Девочка, и Степан замер, она дергала его за рукав. – Скажите им, пожалуйста!

– Давай свои шприцы! – командовал Председатель. – Ну!

Михаилы подошли к Степану, Шур повернулся к Степану, кажется, даже бабки следили за Степаном. Он подал «охотникам» шприцы, и Председатель закрыл за Михаилами дверь.

Девочка разрыдалась, услышав первый «плевок», хотя и ожидала выстрела, но этот звук был даже хуже. Внизу послышалась возня. Она ушла, не дожидаясь развязки. Вернулась в квартиру, закрылась в комнате и поклялась больше никого и никогда не любить.

А Степан благодарил бога, что никто ничего не заметил. Он стравил последние шприцы практически в ноль.

4

Спустя час Арсений очнулся на «свалке» – во дворе заброшенного мусоросжигательного завода, куда свозили отловленных животных. Здесь Шур всем давал новую жизнь – выпускал на все четыре стороны.

Очнулся Арсений оттого, что какой-то котяра, рядом приходивший в сознание, перекатываясь, улегся прямо на него.

– Ну это уже не годится, – сказал Степан, поднимаясь с земли и подходя к животным. – Ты ж его удавишь на хрен.

Степан снял кота с Арсения. Арсений попытался посмотреть на Степана, и даже попытался убежать от него, лежа на боку и дрыгая лапами.

– Нет, брат, – сказал Степан. – В таком виде тебе нельзя домой. Трезвей давай.

Степан взял котенка и отошел в сторону. Присел на траву, Арсения уложил рядом, закурил. Снова зашелся кашлем, сильным, грудным, каким-то звериным. Арсений снова попытался сбежать, замолотил лапками по траве.

– Пять тыщ, – сказал Степан, откашливаясь. – За твою кривую рожу и твоих друзей.

Он рассматривал ряд тушек напротив, похожих на прилавок с колбасой. Коты и кошки приходили в себя: скребли по земле лапами, елозили мордами по заросшему и крошащемуся асфальту. Первый кот, которого подстрелили «Апачи», лежал в стороне ото всех. Его трясло, и он единственный из всех выл от боли и страха. Степан ничем не мог ему помочь: он понятия не имел как. Он только смотрел на кота и рассуждал:

– Куплю подарок сыну… Скажи спасибо, за тобой вернулся. Час уже тут сижу. Была бы «мусорка» дальше – сам бы ты домой добирался.

Степан воткнул окурок в землю, взял Арсения и уложил себе на руки, как ребенка. Котенок просыпался, вспыхивая черными зрачками, и засыпал обратно. Степан потрепал его за поломанное ухо, поправил ошейник с внушительным жетоном – адресником.

– Арсений, значит, – сказал он. – Ну и рожа у тебя, Арсений. Хотя в таком состоянии твои клык и уши как будто так и должны…

Степан не закончил – чихнул так, что все коты напротив замерли. Но он не придал этому чиху никакого значения. Только очень скоро у него заслезились глаза и начало першить в горле. А когда, сидя на траве, Степан почувствовал отдышку, понял – дело плохо.

– Похоже, дружок, у меня на тебя аллергия, – сказал Степан, поднимаясь, поднимая Арсения и уходя с заброшенного завода; котенок теперь ехал в кармане его куртки. – Надо от тебя побыстрее избавиться.

На остановке Степан вытащил Арсения из кармана и вновь положил на колени. Мгновенно вернулись сухость в носу, глазах, чих и насморк, а за ними и головная боль. Степан шумно задышал и с трудом выдыхал. Котенок, напротив, потихоньку приходил в себя.

Автобус подошел через полчаса.

– Как зовут это страшилище? – заумилялась женщина в автобусе, протягивая указательный палец к носу Арсения.

Вместо ответа Степан сунул ей деньги за проезд. Забрал назад, когда понял, что это не кондуктор. В его представлении разговаривать с кем-то в автобусе разрешалось только кондукторам.

– Арсений, – сказал Степан.

– Какое необычное у тебя имя! – женщина корябала ногтем розовый нос кота. – Какое необычное имя, да?! Почему тебя так назвали?

– Потому что мне так захотелось, – сказал Степан и отвернул Арсения от женщины и ее ногтя, пока кот не лишился глаз на очередной кочке.

Больше они не разговаривали.

На улице Девочки Степан появился ближе к вечеру. В сумерках и со слезящимися глазами он не сразу сообразил, в какой стороне нужный ему дом. Чуть заплутав, он даже вернулся к началу – ко въезду в село и пошел длинным путем, маршрутом, каким ехала его «Газель» и шел отлов.

В конце концов Степан вывернул из-за угла многоквартирного дома и оказался в десятке метров от Девочки, ее родителей в окружении бабок и, чего он совсем не ожидал, полицейских.

5

Степан особенно запомнил фабрику – Казанскую фабрику медицинских повязок.

– Аспирин, – попросил он молодую девушку-фармацевта в единственной сельской аптеке.

– Мы уже закрыты, я смену закрыла, – ответила девушка, удивленно глядя больше на котенка, чем на Степана.

– Сделайте что-нибудь, или я помру, – сказал Степан; он и выглядел именно так, что сейчас помрет; у него краснели глаза, он краснел сам, напрягал грудь и горло на выдохе. – Аспирин, пожалуйста.

– Но мы закрыты…

– Дай мне сраный аспирин! – закричал Степан и впервые за долгое время хорошенько выдохнул. – И маску! Маску, живее!

– Какую маску?..

Девушка решила, что это ограбление, и уже собралась нажать «тревожную» кнопку. Вот только наличие кота ее смущало. Никто не грабит магазины с котятами.

– Блин, какую маску? Такую вот, – Степан трепал свободной рукой медицинский халат девушки. – Эту вот, которые гриппозные носят! Белую, блин!

– Синие…

– А?!

– Они только синие остались… Ка-Ка-а-азанской фабрики…

Степан так и не понял, при чем тут фабрика. Да и некогда было разбираться. В синей маске, с котенком на предплечье он торопился к дому Арсения.

– Ну что, Арсюш, сумасшедший денек, да?! – спросил Степан и – даже по краснющим, воспаленным глазам становилось ясно – ухмыляется. – Ничего, сейчас все закончится. Сумасшедший был денек.

Степан снова вывернул из-за угла дома Девочки и, теперь уже не сворачивая, пошел все к той же компании.

Девочка сразу бросилась к котенку, обессилевшему и задремавшему на руке Степана. Родители благодарили Степана с единственным вопросом: «Как?» А бабки ничего не поняли, они просто продолжили жаловаться полицейским на незаконный отстрел животных.

– С председателем мы разберемся, – отмахивалась полиция. – Извините, откуда у вас этот котенок? Вы местный?

– Да, – сиплым голосом ответил Степан. – Видел пару раз, что он из этого дома. А сегодня, смотрю, бегает на другом конце…

– Вам что-нибудь известно о сегодняшнем отлове?

– Откуда? Я работаю…

– А зачем вам маска? Вы не могли бы ее снять?

Степан взглянул на бабок, девочку. Все внимательно смотрели на него.

– Аллергия на котов, – ответил Степан и, как по заказу, чихнул, оплевав весь рот под маской. – Страшная. Сниму и помру сразу.

Полицейский закивал, вглядываясь в красные глаза Степана, и отступил. Девочка тем временем давно унесла кота в квартиру, а теперь вернулась во двор тоже с котом, но другим, игрушечным.

– Это вам, – сказала девочка. – За то, что спасли Арсения. Это его любимая игрушка. Он всегда спит с ней! Возьмите, а я ему еще сошью!

Степан взял игрушку, кивнул и пошел прочь.

По дороге домой он купил еще аспирина и бутылку водки. И пока шел – соображал, чему сегодня отдать предпочтение. Ему немного полегчало, меньше драло горло, стало легче дышать, он практически не чихал, вот только голова все не проходила. Подарок девочки Степан нес в кармане, как раньше нес Арсения.

– Чо ты там хоть делал, Степка? На работе-то, – Петровна, как обычно, спускала вечер на скамейке.

– Котов спасал.

– И много платят за такую халтуру?

– Да вот, – Степан показал игрушечного Арсения. – Тем и платят.

– Ничего себе, – засмеялась Петровна. – Так что, отметим твой первый рабочий, соседушка?!

– Пойду я спать, Петровна, – отмахнулся Степан. – Плохо себя чувствую. Простыл, наверное. Опять в легкие отдало.

– Эх, Степан, Степан, – запричитала Петровна. – Котов спасаешь, тебя бы кто спас!

Она еще что-то говорила со своей лавочки, но это последнее, что Степан от нее услышал. Потом за ним закрылась дверь, и он уже мечтал только о том, чтобы взобраться на свой этаж, в свою квартирку и наконец-то прилечь.

Степан кое-как разулся, прошел на кухню, вытащил из кармана куртки на стол бутылку, из другого – кота; умылся. Из облупившихся, когда-то белых деревянных окон кухни прилетел ветерок, ткнулся ему во влажное лицо. Свежий, тонкий, его Степан вдохнул полностью, без остатка.

– Может, и стоит отметить? – спросил он сам себя, снимая куртку и вешая на стул. – Чуть-чуть, – посмотрел на «Столичную», кивнул. – По чуть-чуть.

Но как-то выпил почти всю. Голова, кажется, заболела только сильнее. Степан достал аспирин. Съел две таблетки и подошел покурить в кухонное окно; и выкурил тоже две. Из окна он смотрел на Петровну; Петровна болтала ногами на лавочке. Потом подняла голову и помахала Степану. Тот помахал в ответ и зашел внутрь.

Вернулся за стол. Поднял и прислонил Кота девочки к бутылке напротив. Как собутыльника, подумал Степан и рассмеялся, а потом, от этой же мысли, чуть не расплакался.

– Хороший ты кот, – заключил Степан, доливая и допивая. – Будешь Маленький Арсений. Жаль, не живой. Но и то хорошо, у меня, видишь ли, аллергия на твоих, чуть не померли с твоим братом сегодня. Так что и хорошо, что ты всего лишь игрушка. Я тебя, – Степан глубоко вдохнул, почувствовал запах Арсения и вновь ощутил напряжение в груди. – Сынишке подарю. Ты ему понравишься, он будет рад. Отнесу ему на могилку в декабре. Пусть ему нескучно в зиму будет. Год назад ничего не принес…

Степан сделал последний глоток и расплакался. И как-то весь сразу сдал. Опять потекли сопли, слезы от жалости и болезни вперемешку, стало труднее выдыхать. Закружилась голова. Степан перешел с кухни в комнату, прихватив с собой Маленького Арсения, прилег.

Он лежал и думал, что не получается ровно дышать из-за слез, но это в общем-то ничего. Грудная клетка вздрагивала, глаза слезились – от чего, он и сам уже не понимал, и выдыхал с каким-то присвистом.

Думать не получалось, мыслил Степан рваными эпизодами. В них был Арсений и его игрушка, с которой он спал каждую ночь. И был другой Арсений – его сын, которому в декабре могло исполниться пять. Он тоже мог спать сейчас с какой-нибудь игрушкой, если бы не астма и тот проклятый кот, которого Степан сам и принес домой. А наутро от отчаяния и злости убил, швырнув об стену, – и это был последний эпизод его семейной жизни.

Степан сильнее обнял игрушку, как в детстве, чтобы не бояться. Короткими очередями он выдыхал воздух и больше уже не плакал, не думал. Только крепче прижимал кота к лицу, быстро засыпал и медленно задыхался.

А в середине декабря Петровна положила Маленького Арсения между двумя могилами: маленькой и свежей.

Валерий Лисицкий

Шишка

Тетя Люба, непривычно суетливая и тихая, поставила на пол прихожей переноску и пакет. С облегчением выдохнув, она протараторила:

– С наступившим! Вот кошка, а тут все ее штуки. Сухой корм и вода всегда должны быть, влажный два раза в день по половинке пакета. Справишься?

Я заверил, что справлюсь. Сутки приглядеть за кошкой моего двоюродного брата, что может быть проще. Потом предложил тете Любе попить чаю, но она отказалась. Растянув губы в улыбке так сильно, что та едва не превратилась в оскал, ответила скороговоркой:

– Пора бежать, у меня дела.

И она ловко, словно репетировала это движение заранее, выскользнула за дверь. Должно быть, ей было неловко находиться со мной в квартире, на которую после смерти деда так яростно претендовала ее дочь.

Тетя была уже у лифта и стучала ярко накрашенным ногтем по кнопке вызова, когда я догадался спросить:

– А зовут-то ее как, теть Люб?

– Шишка! – донеслось до меня.

Потом лифт громыхнул, захлопываясь. Я прикрыл дверь. Мы с Шишкой остались наедине.

Первым делом я почему-то схватился за пакет. Сполоснул и наполнил миски, насыпал в лоток наполнитель – сероватые гранулы. Подвигал миски по полу, выравнивая. Будто кошке есть дело до того, насколько ровно стоит посуда… Усмехнувшись, я пододвинул лоток еще на несколько миллиметров к стене. Кошке, может, и плевать, а мне так спокойнее. Пакетики с влажным кормом отправились на полку в холодильнике. Их я расставил по цветам этикеток: красные, синие, фиолетовые. Говядина, птица, кролик. Не удержался и с тоской поглядел на кастрюлю с пустыми макаронами, вчерашний и сегодняшний ужин.

И только после того как все было идеально устроено, я вернулся к животному, по-прежнему сидящему в сумке. За сетчатой стенкой виднелись две белые лапки и розовая пуговка носа. Глаза кошки тонули в тени, но я сразу ощутил взгляд, настороженный и недоверчивый.

– Ну привет, Шишка…

Коротко взвизгнула молния. Я расстегнул сумку и широко раскрыл, выпуская зверя. Шишка выходить не спешила. Ее ноздри трепетали, втягивая незнакомые запахи. Голова с прижатыми ушами медленно покачивалась в воздухе, ловя новые для кошки звуки: шуршание труб и надоедливый шепот дороги за окном.

– Шишка! – позвал я. – Кис-кис! Как там… Выходи давай.

Я чуть потряс дальний от расстегнутого края конец переноски. И Шишка наконец вышла. Поначалу я ничего необычного в ней не увидел. Дворянка. Должно быть, у какой-нибудь бабули возле метро взяли. Пестрая, но с крупными белыми пятнами на боках и лапках. Полосатые части ее шкуры действительно напоминали сосновую шишку, особенно на спине, где она вздыбила шерсть от испуга.

– Привет, – поздоровался я еще раз и протянул ей руку раскрытой ладонью вверх.

Я думал, что Шишка убежит или попытается спрятаться обратно в сумку, но животному, видно, не впервой было знакомиться с новыми людьми. Деловито обнюхав меня, она слегка потерлась подбородком о кончики пальцев. Я счел это добрым знаком и хотел было погладить кошку, но не тут-то было: она уклонилась, отпрянув. После чего отправилась осматривать квартиру, переставляя лапы странными дергаными движениями. Я решил дать ей время освоиться.

На следующий день Шишка должна была отправиться дальше на передержку: к подруге тети Любы, Маргарите Игоревне. С ней я знаком не был, но родственница любезно прислала мне ее телефон сообщением, чтобы я мог заранее уточнить, когда женщина заедет за животным. Так что, пока кошка осматривалась, я повисел на телефоне, но натыкался на механический голос автоответчика. Это рождало смутное беспокойство, но я упорно отмахивался от неприятного чувства. Мало ли какие дела у человека. Хорошо хоть завтра сама заедет.

Устав слушать одно и то же сообщение, я решил отложить звонок и отправился на поиски своей гостьи. Кошка обнаружилась в комнате. Она лежала ровно посередине кровати, и я впервые обратил внимание на то, что в ее облике есть что-то настораживающе неправильное. Как это часто делают ее сородичи, она повернула в сторону задние лапы и вытянула их. Я видел не так уж много кошек в своей жизни, но даже профану было очевидно, что у животного явные проблемы с тазом и бедрами. Ее задние конечности странным образом подгибались и выворачивались так, что на том месте, где я ожидал увидеть округлость мускулистого бедра, была заметная впадина. Таз Шишки при этом заметно выпирал, острые кости натягивали кожу, покрытую шелковистой шерстью.

– Привет, – еще раз произнес я.

Шишка опять обнюхала меня, однако отвернулась, едва я попытался почесать ее за ухом. Тогда я потянулся дальше и провел ладонью по ее спине. Шишка не сопротивлялась. Улыбнувшись, я еще несколько раз погладил ее, не переставая удивляться густоте шерсти. Никогда я не видел, чтобы хоть одна кошка могла похвастаться такой шубой.

– Хорошая Шишка, хорошая…

Шишка вывернулась из-под руки, одарив меня презрительным взглядом. Словно хотела показать, что куда выше глупых сюсюканий. Я позволил ей уйти, снова отметив странную походку.

Еще через пару часов кошка совершенно освоилась. Она шлялась туда и сюда по квартире, постепенно знакомясь с окружением. Иногда задумчиво, словно сама себе говорила о чем-то, мяукала, и я отвечал ей ничего не значащими фразами.

На всякий случай я решил уточнить, насколько такое поведение укладывается в норму. Вяло полистал форумы кошатников, но так и не нашел ничего интересного. Писали разное, в основном – восторженный бред о своих любимцах.

– Наверное, все хорошо, – пробормотал я, прикрывая крышку ноутбука.

Шишка фыркнула, соглашаясь. Голос у нее был странный: хриплый и низкий, совсем не похожий на те, которые я обычно слышал у ее сородичей. Казалось, ей приходится прикладывать усилия, чтобы протолкнуть звук через глотку.

– У тебя что, в горле пересохло?

Впервые за весь день моя гостья не убрала голову, позволяя почесать себя за ухом. Я ухмыльнулся, радуясь маленькой победе… Но уже в следующую секунду в испуге отдернул руку. Прикрыв глаза с блаженным выражением на морде, Шишка запрокинула голову далеко назад. Ее челюсти были плотно сжаты, причем нижняя выдвинулась далеко вперед, сделав кошку похожей на нелепого бульдога. Бока зверя задвигались, вызывая неприятные ассоциации. Что-то набухло у нее в животе, шерсть натянулась.

– Шиш…

Моя рука повисла в воздухе. С одной стороны, я хотел прикоснуться к кошке, чтобы понять, что с ней происходит, с другой же – боялся нечаянно причинить ей боль. Да и отвращение, возникшее где-то глубоко в душе, побороть было непросто.

– Шишка!

Она рухнула на спину неловко, как будто потеряв сознание. Мышцы на ее боках затряслись, пушистое тело задергалось, извиваясь и сокращаясь. Поборов омерзение, я осторожно прикоснулся кончиками пальцев к Шишкиной груди. И кошка замурлыкала. Я даже не сразу понял, что она делает, так далек был скрип, выжатый ею из своего нутра, от привычного успокаивающего мурчанья. Я больше не сомневался, что внутренности моей гостьи изуродованы: здоровое животное попросту не смогло бы воспроизводить такие гортанные хрипы. Странная дребезжащая пародия на мурлыканье раздавалась в тихой квартире, напоминая звуки тяжелого дыхания умирающих людей в хосписах.

Я еще раз взглянул на зверька. Даже ее поза говорила о том, что она не в порядке. Острые бугры продолжали вспухать на боках, задние лапы Шишка подогнула, подтянув к животу. Неправильной формы бедра были болезненно напряжены. На смену брезгливости пришла жалость. Больное, перепуганное и усталое животное.

Я мягко, стараясь не надавливать слишком сильно, приложил ладонь к груди кошки и потрепал ее шерсть. Под пальцами перекатились бугры, похожие на обтянутые тканью горошины. Жалость стала сильнее: видимо, у Шишки были сломаны, а потом плохо срослись ребра.

– Что же с тобой приключилось…

Шишка не ответила. Продолжая конвульсивно дергаться, она все выдавливала из себя жутковатое скрипение, прикрыв от наслаждения глаза. Я неторопливо повел рукой вниз по ее животу, и это стало ошибкой. Спокойствие Шишки исчезло моментально. Кошка буквально взорвалась быстрыми, яростными движениями. Я едва успел отдернуть руку, прежде чем ее острые когти располосовали кожу.

– Зараза ты! – сообщил я ей.

Шишка, фыркнув и задрав хвост, удалилась на кухню. Через минуту оттуда раздался звон посуды, которую животное двигало на полках, и я порадовался, что не ставил елку на этот Новый год. Не хотелось бы собирать обрывки мишуры и осколки шаров по всей комнате…

Делать было нечего, праздники только начались, и я, развалившись на кровати, включил на ноутбуке фильм. Шишка продолжала рыскать по квартире, то залезая в щели между мебелью и стенами, то карабкаясь на высокие шкафы и исследуя покрытые толстым слоем пыли коробки. От ее присутствия в квартире необъяснимым образом стало уютно, и я задремал, убаюканный репликами персонажей очередного триллера.

Проснулся я уже в сумерках. Квартиру заполнили густые тени, экран компьютера погас. Из окон лился нездоровый желтушный свет, изредка по потолку скользили белые пятна, отброшенные фарами машин. Потянувшись, я проверил мобильный: пропущенных звонков не было. Значит, знакомая моей тетки так и не перезвонила. Впрочем, едва перевалило за шесть часов. Может, позвонит позже.

С тяжелой головой я сел на кровати и потер лицо ладонями. Шишка, свернувшаяся калачиком на подушке, пошевелила ушами и поглядела на меня желтым глазом. Сейчас, когда полумрак сгладил силуэты предметов, она казалась обычной кошкой, без всяких странностей.

Решив не зажигать свет, я прошел на кухню. Полный наполнителя лоток белел в коридоре, миски поблескивали отполированными боками на кухне. Похоже, кошка к ним не притрагивалась. Это почему-то вызывало смутное беспокойство. От теткиного дома до меня ехать не меньше часа. У меня животное пробыло уже половину дня. Неужели так и не захотела пить? Или есть?..

На кухне я автоматически поправил сдвинутую Шишкой посуду, прежде чем налить себе стакан воды из фильтра. Никогда не понимал не то что кошатников, а вообще владельцев животных. Сплошной беспорядок от них. Шум. Бардак. Шерсть…

Шерсть!

Я поперхнулся водой и закашлялся. Как же я мог забыть о шерсти? Шишка валялась на моей подушке, наверняка оставляя на ней массу волосков со своих боков. Представив, как мне придется ложиться головой на все это, я содрогнулся. Проклятое животное… Первым порывом было побежать в спальню и скинуть кошку с кровати, но я сдержался. Дошел до комнаты спокойно, даже неторопливо. Зажег свет и осторожно потыкал Шишку в спину.

– Эй, кошатина… Кошка!

Шишка среагировала вяло. Снова пошевелила ушами, дернула плечами, да и только. Меня такая реакция не устроила.

– Так, животное…

Я просунул ладонь под бок кошки и немного ее приподнял. Посмотрев на меня удивленно, Шишка мягко скатилась с подушки на пол, приземлилась на лапы и тут же улеглась. Лентяйка.

С тяжелым вздохом я наклонился к подушке, ожидая увидеть ее покрытой пестрыми волосками… Но ничего подобного. Белая наволочка, которую давно пора было сменить, оставалась чистой в плане шерсти. Ни одного волоска.

Я с недоверием покосился на животное, мягко двигающее передними лапами то сгибая, то распрямляя пальцы. Мне даже не требовалось ее трогать, чтобы еще раз убедиться, что шерсти у моей гостьи хватило бы на троих. И как ухитрилась ничего не обронить?..

Заинтересовавшись этим, я всюду зажег верхний свет и на карачках прополз по квартире, выискивая волоски. И не обнаружил ничего. Шишка не линяла. На всякий случай я заглянул и в переноску, где она в любом случае должна была расстаться хоть с парой шерстинок. Но сумка также была стерильной.

Заинтересованная возней, кошка вышла из комнаты. С опаской поглядев на сумку, она, видимо, решила, что я не собираюсь сажать ее туда, и подошла поближе. Заглянула внутрь, потом уставилась на меня.

– Мур?

Я пожал плечами.

– Ты, выходит, не линяешь у нас? Это ты молодец.

Шишка позволила погладить себя по голове. Я счел это явным признаком улучшения наших отношений и ободряюще улыбнулся животному.

– Не бойся, пока тебя туда сажать не буду. До завтра у меня побудешь.

Услышав то, что ей хотелось, Шишка отвернулась и пошла обратно в комнату. Досыпать на подушке. Я хотел было пойти следом, но что-то меня удержало. Что-то было неправильно с переноской, которую так небрежно бросила на пол тетя Люба. Небрежно ли? Или брезгливо? Нахмурившись, я поднял сумку и задумчиво повертел перед глазами. Явно не новая вещь, потертая. Немного грязноватая снизу.

Затем я откинул клапан в сторону и еще раз заглянул внутрь. Переноска была именно что стерильной. Внутри ни шерстинки, ни пятнышка. Я принюхался. Характерного животного запаха тоже не наблюдалось. Пахло пылью и влажной тканью, снегом и улицей. В моем представлении кошки стойко ассоциировались с сильным неприятным запахом. Как бы ни старались знакомые кошатники уверить меня, что уж их-то питомцы абсолютно чистоплотны и ничем не пахнут, это всегда оказывалось ложью. Даже те, которые покидали свою квартиру разве что для редких визитов к ветеринару за прививками, воняли. Но не Шишка.

Вытянув шею, я заглянул из прихожей в спальню. Моя странная гостья лежала на подушке, лениво вылизывая переднюю лапу, и легко помахивала в воздухе пушистым хвостом. Кошка, которая не ест, не пьет, не ходит в туалет, не линяет и не издает запахов. Но хотя бы дышит. Усмехнувшись последней мысли, я подошел к ней и сел рядом. На свету снова стали видны ее уродства. Я провел ладонью по мохнатой спине, и Шишка с готовностью повалилась на бок, задирая голову и подставляя шею. Она выдавила из себя еще одну порцию скрипучего мурлыканья.

Ощущение уюта пропало. Кошка показалась жуткой, по спине побежали мурашки. Что же должно было произойти с животным, чтобы оно получило такие травмы? И как она пережила это? Потянувшись, я взял с кровати телефон и снова набрал номер Маргариты Игоревны. И снова услышал бесстрастный голос робота. Абонент недоступен.

А будет ли он вообще доступен? Нехорошее предчувствие змеей шевельнулось в груди. Родственники уже давно твердят, что мне нужно хотя бы животное себе завести, чтобы не сойти с ума в одиночестве. Существует ли вообще эта Маргарита?

Я прикусил губу. Телефон потяжелел в руке, на лбу выступила испарина. Это объяснило бы все: и то, что только вчера тетя Люба позвонила мне, практически поставив перед фактом, что Шишка сутки пробудет в моей квартире, и то, как торопливо она от меня сбежала, даже не посетовав, что в собственной квартире я окончательно замкнулся в себе и превратился в сидящий перед монитором овощ. Нужно было звонить ей, чтобы выяснить все, но… Она просто откажется от всего. Скажет, что это мои проблемы. Что ей плевать, передам я кому-то кошку или нет.

Осторожно положив смартфон на кровать, я уткнулся лицом в ладони и посидел так некоторое время. Потом, когда сердцебиение пришло в норму, поглядел на Шишку. Изуродованная кошка дремала. Нет, оставлять ее у себя я не мог. Чувствуя, как от волнения немеют пальцы, я снова взялся за телефон.

Тетка ответила уже после второго гудка.

– Миша? – спросила она. – Алло?

– Да, теть Люб… – я замялся. – Тут это…

– С кошкой что-то? – перебила меня родственница, и от ее тона меня обдало холодом.

– Да не, все нормально, – промямлил я и, собрав всю волю в кулак, выдавил: – Ваша подруга к телефону не подходит.

– Значит, занята, – отрезала тетя Люба.

– Да я понимаю, просто, ну… Мы же на завтра договаривались, но мне нужно время с ней уточнить, а тут…

Тетя Люба вздохнула, и я замолк. Под мышками стало неприятно влажно, футболка прилипла к коже.

– Значит, подержишь животное у себя еще день. Все равно ведь один живешь, сложно, что ли? Вся квартира твоя… – она замолчала было, но заговорила снова сразу же, как я попытался возразить: – Все, Миша, у меня дела. Не отвлекай меня по пустякам больше.

И она прервала разговор.

– Ну да, без проблем… – ответил я тишине в трубке.

Возникла мысль позвонить маме и рассказать ей о поведении сестры, но толку от этого не было бы. Двадцатипятилетнему лбу, закупорившемуся в четырех стенах, подкинули любимца, чтобы он не деградировал окончательно. С ее точки зрения, это подвиг, а не преступление.

Я заметил, что Шишка смотрит на меня, приподняв голову.

– Что, животное? – я пожал плечами. – Нас с тобой, похоже, кинули.

Но Шишку это мало волновало. Равнодушно моргнув, она уложила голову на лапы и, вздохнув, снова погрузилась в дрему.

Влажный корм Шишке я насыпал около девяти вечера. Заодно и себе положил макарон, посыпав их тертым сыром. Кошка не заинтересовалась ни тем ни другим, лишь фыркнула, обнюхав свою миску.

– Как хочешь.

Прихватив тарелку, я вернулся в комнату. Небо за окном расцвечивали взрывы далеких салютов, и свет в комнате я зажигать не стал. На ноутбуке, прочно поселившемся на журнальном столике у кровати, включил кино, которое почти целиком проспал днем, и принялся за еду. Шишка повалилась рядом. Скрипящих звуков она, к счастью, больше не издавала. Обычная покалеченная кошка. Я даже потихоньку свыкался с мыслью, что она проживет у меня куда дольше оговоренных суток. Пускай, тем более что еду и наполнитель мне привезла родственница.

Идиллию прервал телефонный звонок. Но, к моему разочарованию, звонила не мифическая подруга тетки, а один из моих немногочисленных приятелей, Костя. Он знал меня с самого детства, и как-то так вышло, что мы не переставали общаться, даже когда он уехал в Питер в поисках счастья. Которое, к слову, в хмуром городе на Неве нашел. Обменявшись приветствиями и поздравлениями, мы немного поболтали о пустяках, после чего я рассказал ему так волновавшую меня новость о кошке. Потом описал связанные с Шишкой странности и высказал опасения, что ее мне просто-напросто подкинули.

– Ты параноишь снова, Миш, – прокомментировал приятель. – Не линяет, потому что вычесана хорошо. Не воняет, потому что вымыта. Не жрет, потому что испугана, а не гадит, потому что не ест. А баба эта, которая завтра за ней приехать собиралась, может, и правда забила, почему нет? Или действительно занята.

– Ну да… – уныло ответил я.

– В конце концов, кошка же не твоей тетки, так? А сына ее?

– Ну…

– Гну! Так и позвони ему, спроси, что за дела такие. Как это так, кошку его тебе всучили? Пусть разбирается со своей мамашей и ее подругами.

Я сидел, пораженный тем, с какой простотой Костя нашел выход из сложившейся ситуации. Звонить двоюродному брату я, конечно, не собирался. Но вот написать в соцсети вполне можно. Быстро поблагодарив приятеля за подсказку, я принялся разыскивать родственника. В списках друзей у меня его не было.

На поиски пришлось потратить куда больше времени, чем я ожидал. Большей частью потому, что я попросту не узнавал двоюродного брата по аватарке: на моей памяти он был круглолицым стеснительным толстячком, вечно носившим застиранные свитера в катышках, надетые поверх рубашек советского покроя. Мы с ним глядели друг на друга с пониманием, ведь наши с ним родители были очень похожи во многих вещах. Про него тетя Люба говорила с гордостью: «Юра у нас историк!», а про меня мама хвасталась с той же интонацией, что я обязательно буду программистом. Вся разница заключалась в том, что Юра по-настоящему любил историю и обожал ковыряться в древних фолиантах, а вот у меня душа к высоким технологиям не лежала. В моем случае все кончилось тем, что я стал безвылазно сидеть в доставшейся от деда квартире, лелеять неврозы и зарабатывать на жизнь копирайтингом, а вот Юра…

Что стало с Юрой, я не знал. На его странице в социальной сети, на которую я зашел почти что случайно, было размещено фото годичной давности. И на этом снимке мой двоюродный брат был совершенно непохож на себя. Очки в прямоугольной оправе остались на месте, как и свитер в катышках. Но добродушно улыбающийся толстячок исчез. Черты его лица заострились, стали видны скулы, нос будто удлинился. Под глазами залегли тени, какие обычно бывают у наркоманов и хронически недосыпающих людей. Появились залысины. Юра выглядел не на полтора года старше меня, а на все пять – семь. Неужели у историков такая тяжелая работа?

Шокированный такой переменой, я позабыл о том, что собирался обсудить с ним кошку, и принялся листать его стену. Сперва шел длинный список поздравлений с Новым годом, оформленных в виде пошлейших открыток. Их оставляли в основном девушки, как я понял – Юрины коллеги. Затем, судя по датам, около месяца никто ничего ему не писал. Затем неожиданно пошли короткие записи, также не его, но на этот раз никак не оформленные, без картинок, эмоджи и блестящих стразов. «Поправляйся». «Выздоравливай, Юра».

Нахмурившись, я пролистал его страницу вверх. В сети он не был как раз с ноября. Я снова прокрутил стену вниз и наконец натолкнулся на сообщение двухмесячной давности, написанное им самим: «Друзья! Простите, если мое поведение в последнее время кого-то из вас обидело или напугало. Сейчас мы уже выяснили, что я болен. Надеюсь, я вернусь к вам, когда мне станет лучше. Простите еще раз!»

Чем это таким болен Юрка? И почему тетя Люба не сказала мне ни слова об этом? Так хоть становилось понятно, зачем ей пристраивать кошку, но ведь могла бы честно рассказать… Впрочем, на этот счет я не сильно обольщался. Такие, как тетя Люба, скорее откусят себе язык, чем признаются, что у них проблемы.

Я вернулся к чтению. Предыдущих записей было немного, и все они были сделаны моим двоюродным братом.

«СРАБОТАЛО»

«Пошли вы»

«НЕНАВИСТЬ»

«Простите, я устал»

«Теперь я не знаю, был ли прав»

«Завтра все будет ясно»

«Я не оставлю это так»

Но не этот набор бессвязных фраз заставил волосы у меня на голове зашевелиться. За несколько недель до обещания не оставлять неведомое «это», летом прошедшего года, Юра написал:

«Спасибо, что ты была со мной, пушистая подруга. Спи спокойно. 2005–2017».

К сообщению была прикреплена фотография Шишки.

Первым делом я отправился на кухню и обошел вокруг обеденного стола несколько кругов, до боли сжав щеки пальцами. Сердце бухало под горлом, было тяжело дышать. Кончики пальцев опять онемели. Спасало только то, что после поисков шерсти в квартире остался гореть весь свет. Если бы я прочел это сообщение в темноте – наверное, умер бы от разрыва сердца. За два года, что я почти не выходил из квартиры, моя тревожность лишь усилилась.

Когда мне удалось взять под контроль нервы, я утащил ноутбук из комнаты и еще раз посмотрел на фото в социальной сети. В конце концов, мало ли на свете кошек? До боли напрягая глаза, я вглядывался в изображение на экране, тщательно запоминая форму носа, цвет глаз, длину усов, узор на шерсти… Животное было чертовски похоже на Шишку, но я уже не мог бы поклясться, что это именно она. Вдруг я зря так сильно накрутил себя?

Крадучись, стараясь производить как можно меньше шума, я направился в комнату. Осторожно заглянув в проем двери, увидел, что Шишка спит, свернувшись клубком. Со спины она напоминала неумело набитое чучело.

– Шишка? – позвал я. – Ши-и-ишка…

Кошка не среагировала. Мне захотелось оставить все как есть, просто уйти на кухню и заварить чай, предварительно закрыв окно браузера. Но…

– Шишка… – еще раз окликнул я, и мой голос упал до шепота.

Облизнув губы, я направился к кровати. Осторожно, не позволяя себе торопиться. Надеясь, что животное не услышит мое хриплое дыхание. И не почувствует мой страх. Замерев рядом с кроватью, я наблюдал, как вздымается и опадает бок зверя. Шишка дышит. Если она умерла, то не дышала бы, верно? Верно. И не ходила бы. Не мяукала. Она бы либо гнила под землей, либо была бы кремирована в ветеринарке.

Я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Это же всего лишь кошка. Ничего страшного. Вытерев ладонь о футболку, я протянул руку к ее спине. Сейчас я поглажу Шишку, и она обернется. Я посмотрю на ее мордочку и пойму, что на фото другая кошка…

– Мур?

Шишка подняла голову, когда моя рука была всего в паре миллиметров от ее шерстки. Она повернулась и вопросительно посмотрела поверх ладони.

– Мр-р-р? – повторила она.

И только тут я разглядел. Глаза Шишки не реагировали на свет. Ее зрачки застыли, расширившись до предела. Но даже на это я бы закрыл глаза, если бы на фото было другое животное. Однако сомнений не оставалось: в моей комнате, на моей подушке лежала именно та кошка, с которой около полугода назад так трогательно прощался мой двоюродный брат. Шишка, его пушистая подруга.

Я замер, обливаясь холодным потом. Шишка, взгляд которой из вопросительного превратился в насмешливый, приблизила морду к протянутой руке и задумчиво ее понюхала. Я мелко задрожал, но побоялся отодвинуться. Кошка потерлась о мою ладонь широким лбом, напрашиваясь на почесывание, и пальцы непроизвольно согнулись, касаясь ногтями ее обтянутого кожей черепа. Она была теплой и очень мягкой на ощупь. Вполне нормальной, если не обращать внимания на то, как плоть немного расходилась в стороны, когда я надавливал на нее. Как будто под тонкой кожей был слой желе. Или это мне показалось на нервной почве?..

Шишка содрогнулась и выдавила из себя скрипучее мурлыканье. И несмотря на весь ужас, я вновь почувствовал жалость. Немного расслабившись, я почесал ее смелее, проведя ногтями дальше по пушистой спине. Кошка выгнулась дугой от этого прикосновения и повалилась на спину, подставляя пушистый живот.

Я посмотрел на нее с подозрением:

– Живот тебе почесать? Уверена?

Кошка шевельнула лапами в воздухе.

– Мр.

– Хорошо, только чур не царапаться…

Кончики моих пальцев скользнули по ее ребрам, осторожно почесывая. Шишка продолжала мурлыкать, блаженно прикрыв глаза. Она не дернулась, даже когда мои ногти, скользившие по ее животу вверх и вниз, наткнулись под густым мехом на грубый шов, сделанный суровыми нитками.

Второй раз я звонил тетке с лестничной клетки. Словно боялся, что Шишка подслушает. Тетя Люба вновь взяла трубку быстро, как будто ждала звонка.

– Алло! – крикнула она.

Я глубоко вздохнул и ответил, стараясь говорить спокойно и твердо:

– Добрый вечер.

Была уже четверть одиннадцатого, но за поздний звонок я извиняться не стал. В конце концов, это она мне впихнула зомби-кошку, а не я ей.

– Миша? – голос тетки прозвучал удивленно. – Это ты опять?

Мне захотелось спросить, кого она ожидала услышать, но я сдержался.

– Я. Теть Люб, я опять по поводу кошки.

– А что кошка? Подруга не отвечает? Ну так звони ей, что я могу сделать. Мы с ней говорили, это ты что-то никак не…

– Теть Люб, я знаю по поводу кошки.

В трубке повисла тишина. Наверное, именно это называют «испуганное молчание». По крайней мере эта фраза мне пришла на ум первой.

– Что ты знаешь? – ответила она.

Тетка пыталась говорить как обычно, напористо и агрессивно, но у нее не получалось. Она не подумала о прощальной записи Юры. Она, возможно, вообще не знала о том, что у него есть профиль в сети.

– Я знаю, что эта кошка мертва. Я все знаю. Я только не знаю, как… Как это может быть. И зачем вы отдали ее мне. И что стряслось с Юрой. Он лечится, да? От чего?

– Ах ты, сучонок… – прошипела тетя Люба. – Нашел, откопал…

У нее закончились слова, и теперь она просто шипела. Я так и видел ее лицо, покрасневшее от ярости.

– Я хочу знать, что случилось с кошкой. И с Юрой.

– Да как ты… – родственница осеклась. – Не понимаю, о чем ты!

Я неожиданно для самого себя ухмыльнулся. Такой прием сработал бы со мной раньше. Но теперь я хотел услышать правду.

– Знаете, тетя Люба. Вы всё прекрасно знаете. Вы притащили это ко мне. И теперь я хочу знать, что это.

Она снова замолкла, и молчала долго, очень долго. Я даже подумал, что нас разъединили, и хотел сбросить звонок, когда женщина вдруг разразилась воплями:

– Это всё его книги! Его сраные книги, которые он откопал!

Я хотел было спросить, о каких книгах идет речь, но она не давала мне вставить ни слова:

– Историк хренов! Откопал где-то эти пыльные сраные книги, сидел над ними всё! Говорил, что нашел что-то, чего никто не смог до него! А потом он сошел с ума! Юрочка в сумасшедшем доме! Сидит там с психами, с настоящими психами, а все из-за его сраных книг!

И тетя Люба разрыдалась. Горько и безутешно. Но оставался невыясненным еще один вопрос.

– А что с кошкой, теть Люб?!

Ответ был кратким:

– Пошел ты в жопу со своей сраной кошкой!

И она сбросила вызов. Я некоторое время послушал тишину на линии, потом отнял трубку от уха и сунул в карман.

– Моя сраная кошка…

Я негромко рассмеялся.

Остаток вечера я провел, бесцельно лазая в интернете. Люди на форумах обсуждали какие-то проблемы, обсасывали придуманные другими людьми вселенные, пытаясь заделать логические дыры в них своими домыслами. Люди обсуждали мужей и жен, жаловались на жизнь. Но меня это не интересовало. Раньше я любил читать такие переписки, даже участвовал в них, компенсируя недостаток живого общения. Но теперь эти отголоски нормальных жизней казались мне безумно далекими. Такими же далекими, как и сама нормальная жизнь.

Шишка лежала рядом со мной на кровати, прижавшись теплым боком к моему бедру. Когда она шевелилась, я чувствовал, что по моей спине бегут мурашки, но в ее поведении не было агрессии. Тем не менее я слабо представлял себе, как смогу заснуть рядом с этим существом, которое, похоже, не было ни живым, ни мертвым. Время от времени я поглаживал ее, пытаясь убедиться в том, что она существовала на самом деле, и Шишка отвечала мне скрипучим гортанным звуком.

Город вокруг нас засыпал, и мне представлялось, что мы застыли в янтаре, как доисторические насекомые. Моя жизнь добровольного затворника, и без того неторопливая, замедлилась еще больше. Я задремал, уронив голову на грудь. Мне ничего не снилось. Только тепло прикорнувшей рядом кошки, похожее на жар, идущий от тлеющих углей костра. Вот только я понятия не имел, что высекло искру, затеплившую их.

Меня разбудил громкий стук сверху. Громовой мужской бас прогавкал что-то неразборчивое, зарыдал ребенок. Первое, о чем я подумал, – это, разумеется, Шишка. Ее странное тепло больше не грело ногу, и я испуганно дернулся на кровати, шаря вокруг руками. Мои ноги пнули столик, на котором стоял ноутбук, и экран загорелся, заливая комнату мертвенно-бледным светом. Я автоматически отметил время: двадцать минут первого.

– Шишка! – хрипло выдавил я из себя, уже почти чувствуя, как ее острые когти впиваются мне в шею, а зубы рвут кожу на затылке…

– Мяв.

Кошка обнаружилась прямо у меня за спиной. Преспокойно сидела, поджав лапы и обернув длинный хвост вокруг себя. Недовольно покосившись на потолок, она снова мяукнула, на этот раз вопросительно. Я пожал плечами и объяснил:

– Это соседи. Мне тоже не нравится, но разговаривать с ними бесполезно, а полиция их не пугает. Потерпи, они скоро перестанут.

Кошка снова глянула на потолок, усомнившись в моих словах. Я и сам не очень верил, что они успокоятся быстро.

А у соседей тем временем праздник шел полным ходом. Мужик перестал орать на свое семейство и включил магнитофон. Сперва «Дискотека Авария», потом «Сектор Газа». Затем до пульта, очевидно, добралась женщина, и заиграло что-то восточное. Глава семейства такую перемену не оценил, и вскоре из их коридора донесся грохот, сопровождавшийся женскими воплями. Полетела на пол посуда.

Шишка, все это время внимательно слушавшая, прянула ушами и снова уставилась на меня. Я поймал себя на том, что неотрывно слежу за ней.

– Что? – я пожал плечами. – Праздник у людей. Не всем же сычевать? Пусть повеселятся.

Я отвернулся к компьютеру и принялся выбирать фильм, но никак не мог сосредоточиться на списке лент. Взгляд Шишки буравил спину. Не злой, но начисто лишенный одобрения.

– Ну что?! – полный раздражения, я повернулся к животному. Будет мне еще кошка указывать на неспособность договориться с соседями!

– Мяв.

Застывшие глаза блеснули в мертвенном свечении экрана, когда она поднялась на лапы плавным движением, которого от нее сложно было ожидать. Кошка потянулась, и я мог бы поклясться, что расслышал хруст ее костей. Куда более громкий, чем ему следовало быть.

Еще раз бросив на меня взгляд, Шишка направилась на кухню. Там легко, будто много лет проделывала этот трюк, запрыгнула на стол, с него на холодильник, а затем на кухонные полки с посудой.

– Шишка, блин! Не урони ничего!

Зверь не среагировал на замечание. Легко помахивая в воздухе кончиком хвоста, она осторожно дошла до вентиляционной решетки. Затем уселась, пристально глядя на пластиковую решетку.

– Их там нет. Я понимаю, что оттуда звуки, но они…

Я осекся, натолкнувшись на взгляд Шишки. Она прекрасно знала, что соседи не живут в вентиляции. Сон наконец окончательно слетел с меня, и я в полной мере осознал, с чем разговариваю.

Это был не туповатый домашний кот, с мордой блаженного идиота ловящий перо на ниточке. На моих посудных полках сидело животное, умершее уже почти семь месяцев назад. Хозяин которого отправился пускать слюни на жестком матраце психиатрической клиники. И которое мне обманом, теперь-то я в этом не сомневался, впихнула родственница. А я стою перед этим монстром, пытаясь донести до него, что мои шумные соседи не спрятались в вентиляционной шахте.

Сверху уронили на пол что-то тяжелое. Снова зазвучала веселая музыка, дети принялись носиться по квартире, задорно стуча пятками. Шишка протянула лапу и с силой дернула хлипкую решетку, потом посмотрела на меня.

– Нет, не надо!

Кошка беззвучно мяукнула, потом еще раз рванула заслонку. Наверняка она могла справиться с этим препятствием самостоятельно, но просила меня, потому что это имело символическое значение. Каждый должен вымазать руки в крови и грязи. Я и сам не понимал, откуда во мне взялась такая уверенность в том, что кровь обязательно будет.

Но у них же там дети, какие бы они ни были, нельзя же их…

– Я сам могу справиться! – прошипел я и, схватив со стола ложку, яростно постучал по батарее.

Я молил бога, чтобы семья кретинов сверху среагировала правильно. Чтобы они понизили голоса и приглушили музыку. Такое тоже бывало, хоть и нечасто.

– С Новым годом! – проорал сосед и застучал по батарее в ответ.

Его жена и дети расхохотались. Музыка резко стала громче.

Я повернулся к Шишке, думая, что увижу в ее глазах насмешку, но ничего подобного. Животное смотрело на меня строго. Так смотрят на своих побитых сыновей отцы, одним взглядом спрашивая: почему ты не дал сдачи?

– Там же дети, – в последний раз попытался возразить я, но этот аргумент явно не принимался.

И словно в подтверждение того, что приниматься он и не должен, над моей головой захохотала девочка. И запрыгала на месте, стуча пятками в пол. Нарочно.

Тогда я согласился. Развернувшись на месте, отправился в прихожую, чтобы достать из ящика дедову отвертку.

Кошка отстранилась от вентиляционной решетки, стоило мне подойти к ней с инструментом в руках. Терпеливо дождалась, пока я сниму заслонку, и только потом, коротко мяукнув на прощание, бросилась в открывшееся отверстие. Свет я так и не включал, но мне показалось, что ее лапы при этом выгибаются под неестественными углами, а тело извивается, скручиваясь штопором.

Наступила тишина, нарушаемая лишь грохотом музыки и стуком моего сердца. Опасаясь, что сейчас не выдержу чудовищного напряжения и умру, я присел на пол, прижавшись спиной к батарее. Секунды текли мучительно долго. Мне казалось, что Шишка скрылась в вентиляции уже довольно давно, и я даже подумал, что наверняка сошел с ума. Сошел с ума и позволил питомцу моего двоюродного брата влезть в отвесную шахту. Господи, она же наверняка погибла…

А потом я расслышал то, чего боялся больше всего на свете. Удивленный детский возглас. На него откликнулся мужской бас, очень раздраженный. Потом снова крик ребенка, на этот раз восторженный. Реплики едва слышались за ревом музыки. Зато полный боли и обиды вой маленькой девочки я расслышал отлично.

Вздрогнув всем телом, я накрыл уши ладонями. Надо мной происходило нечто невообразимое. Посуда гремела, падая с полок. Стеклянные тарелки бились об пол, и я слышал шуршание, с которым разлетались осколки. Девчонка голосила, не замолкая, как пожарная сирена.

– Лови эту тварь! А ну держи! А-ха, вот ты, с-с-су… – долетел до меня голос отца семейства, быстро сменившийся визгом.

Крики и топот наверху становились все громче, и мне даже начало казаться, что потолок вот-вот рухнет. Они то визжали от боли, то изрыгали брань и проклятия. Их вопли сводили меня с ума. Выворачивали наизнанку. Но хуже всего было даже не это.

Хуже всего мне стало, когда визг одной из девочек внезапно оборвался на высокой ноте. Соседи на миг замолчали, не веря в реальность произошедшего. Затем вновь вопли боли и ужаса… Следующей, кажется, смолкли крики женщины. Или второй девочки. Это почему-то не отложилось в памяти. Зато я отлично запомнил, как рыдал мужчина, оставшийся в живых последним. К тому моменту музыкальный центр уже с грохотом рухнул на пол. В нашем доме с тонкими стенами воцарилась звенящая тишина, которую нарушали лишь хриплые рыдания мужчины и его вопли.

– Откуда ты вообще взялась?! – он кричал, делая долгие паузы между словами. – Чего ты смотришь, тварь?! Что?! Давай уже, ну! Чего ждешь?!

Полиция, конечно же, заходила и ко мне. Понятия не имею, что они обнаружили в квартире сверху, но по их уклончивым намекам я понял: они подозревали, что бойню устроило какое-то дикое животное, проникшее в квартиру. Шишка, сыто храпящая на кровати, их мало заинтересовала.

Записав сбивчивые показания, полицейские удалились, напоследок посоветовав мне как-нибудь укрепить отверстие, ведущее в вентиляционную шахту. Купите металлическую сетку, сказали они.

До самого утра я так и не смог сомкнуть глаз. Просидел весь остаток ночи на кухне, сперва глядя на то, как сполохи мигалок пляшут на стенах дома, а потом просто наблюдая за кружением снежинок в свете уличных фонарей. И, хотя я и ненавидел себя за это, наслаждаясь тишиной.

Рассвет я встретил на том же месте. Окружающая действительность приобрела кристальную четкость, которая наступает, когда не спишь сутки или больше. Потом это состояние перерождается в тупую усталость с ломотой в висках, но я сумел поймать краткий миг, когда разгоряченный бессонницей мозг работает на пределе своих возможностей. Дождавшись, пока время перестанет быть неприлично ранним, я сварил себе кофе и набрал номер, который всегда искал в телефонной книге с неохотой: номер матери. Она ответила не сразу, но голос ее звучал бодро.

– Мишенька! – радостно произнесла она. – Ты чего так рано? Соскучился?

– Да я это… – я помялся. – У нас тут такое произошло ночью, чего-то я места себе не нахожу.

И я кратко пересказал ей ночное происшествие. Умолчав о привезенной накануне кошке. Мама помолчала некоторое время, прежде чем ответила:

– Ой, бог ты мой… Мишань, давай-ка ты собирайся обратно к нам с отцом, а?

– Чего это?

– Да мне тут теть Люба обмолвилась. В ее доме два таких случая было. Один давно, другой недавно, вот на днях. И все в квартирах запертых! Форточки не оставляешь на ночь?

– Не оставляю, не оставляю, – я с удивлением отметил, что мой голос не дрожит. – И дверь запираю. А чего, что говорят об этом?

– Говорят, какое-то животное крупное. У них там, знаешь, и бомжей на улице находят иногда… Ну, в общем, погибают они. Я и не думала, что это везде теперь будет происходить.

Мы еще некоторое время обсуждали эту новость. Через каждую фразу она предлагала мне переехать обратно к ней с папой, но я это предложение мягко отклонял. А потом задал вопрос, к которому хотел подвести беседу, едва услышал о нескольких случаях нападения дикого животного.

– Кстати, о переездах. Тетя Люба там пристроила Маринку-то?

Маринка – моя двоюродная сестра, дочь тети Любы. Такая же хабалистая и тупоголовая. И претендовавшая на квартиру моего деда, мотивируя это тем, что у нее есть два ребенка от разных мужчин.

– Не, Маришка все на съеме. А что, решил ей жилье уступить?

Мама спросила вроде бы шутя, но в то же время настороженно. Вся эта ситуация с наследством испортила ей отношения с сестрой, и она, конечно же, была бы рада их улучшить. Но я расстроил ее, ответив со смешком.

– Только через мой труп, – и сразу же добавил, заканчивая разговор: – Ладно, я завтракать пойду, есть хочется что-то.

Распрощались мы довольно холодно. К тому моменту, когда я повесил трубку и положил мобильный в карман, Шишка уже сидела на столе передо мной.

– Ну, Шишка… – Я протянул ей руку. – Поломала ты своей бывшей хозяйке планы, а?

Кошка ткнулась широким лбом в мою ладонь и потерлась о нее.

– Скажи-ка… А не хочешь ли к ней в гости сходить? Ты же сможешь из подвала этот фокус с вентиляцией повторить?

– Мур, – коротко ответила Шишка.

Я улыбнулся. Похоже, скоро моя двоюродная сестра решит квартирный вопрос.

Александра Романова

Легенда о буром коте

Весна только начиналась, когда, вопреки морозам и бескормице, бродячая серая кошка разродилась в старом городском подвале, куда редко ступала нога человека. Укрывшись среди труб на груде тряпья, она произвела на свет трех детенышей, двое из которых ничем не отличались от любого другого котенка – слепые и глухие четвероногие гусенички, – а вот третий, маленький бурый котик, растерянно моргал не по возрасту приоткрытыми глазами. Перед ними все равно стояла тьма, но усталая мать обнюхала этого сына тщательнее прочих. Лишь затем, не найдя причин для беспокойства, она вылизала его и принялась согревать и кормить вместе с двумя другими.

В первые дни мало что затрагивало чувства котят: сытный аромат материнского молока затмевал запахи, которые сквозняк приносил с улицы и с лестницы их дома. Малыши спали, ненадолго пробуждались для отправления естественных потребностей и засыпали снова, незаметно для себя набираясь сил. Бурый котик каждый раз открывал свои бледно-голубые глаза и водил головой по сторонам, но потребовалось время, чтобы из подвального мрака проступили конкретные образы. Центром мироздания было большое пушистое существо, которое пахло пищей и заботой. Рядом копошились миниатюрные подобия мамы – один с яркими черными полосками, а другой с белым пятном на лбу. Всем им служила домом уютная тряпичная лежанка, приткнувшаяся к стене, а дальше, за изгибами труб, насколько хватало маленьких глаз котенка, раскинулось мрачное гулкое пространство, пределы которого знала только мама.

Иногда в дальнем, невидном Бурому конце подвала что-то происходило, принося волну необычных запахов, и мама-кошка отлучалась туда с радостным урчанием. Он вскоре заметил, что по пути она всегда делала крюк и обходила участок стены, который котенку никак не удавалось разглядеть. Причину такого поведения Бурый не понимал, да и его мать не смогла бы четко осознать, что именно побуждает ее держаться подальше. Но, по мере того как крепло зрение котенка, он с интересом поглядывал в ту сторону, пока однажды не обнаружил, что смотрит в сгусток тьмы, перекрывающий кусок стены и не пропускающий света. Этот сгусток не двигался, не издавал ни запахов, ни звуков. Он не был живым. Но и неживым его назвать было нельзя – где-то там, в глубине, ощущалась бодрствующая, настороженная воля, словно пока неголодный хищник изучал свое окружение.

Но больше котят ничто не беспокоило, никто не покушался на их тихое гнездо, и время шло своим чередом. За считаные недели братья набрались подвижности и любопытства. Теперь их тянуло обследовать родной подвал, и они успевали расползтись по ближним углам, прежде чем мама-кошка настигала их и уносила назад, на теплые мягкие тряпки. Малышей увлекало все подряд: хлопья штукатурки в пыли, лоскуты старой паутины, лужица из падающих с трубы капель. А Бурый, вопреки всякому здравому смыслу, задался целью поближе узнать таинственного темного соседа. И стоило матери в очередной раз отлучиться, он собрался с духом и, настолько уверенно, насколько позволяли подгибающиеся ноги, двинулся к цели.

Неведомое нечто вставало перед ним в полный рост, намного выше крохотного котенка. Оно было объемным, с основанием в форме неровной окружности на полу, но выше его очертания расплывались, ускользали от восприятия. Его словно окутывал плотный кокон, состоящий из теней глубже любой тени. И сложнее всего было отыскать границу, за которой кончался окружающий мир и начиналось то, что скрывалось по ту сторону. Нечто холодное и совсем не похожее на котят и их маму. Бурый замер, припав к полу, в страхе перед тем, что возвышалось прямо перед ним. Шерстка по всему его телу встала дыбом.

И тут на него бросился Пятнышко.

Брат не видел сгустка мрака и не понимал его значения. Он хотел играть и радовался, что смог застать Бурого врасплох. Бурый тотчас упал на спину, отмахиваясь от укусов и на считаные мгновения забыл о том, где они находятся. А затем Пятнышко неуклюже ударил его лапой и в попытке отпрыгнуть покатился прямо во тьму.

На долю секунды перед Бурым проступил бесцветный силуэт сидящего сгорбленного существа, сложившего перед собой длинные конечности, обмотанные тряпками. Котята еще не видели человека, а если бы и видели – то не узнали бы в этом пугале с серым пузырем вместо лица. Затем теневая оболочка всколыхнулась – и ее обитатель исчез. Остался только Пятнышко, растерянно застывший под ногами невидимой твари. Он пискнул и повел головой, как будто пытаясь понять, что делать. Лапки у него подкосились. Растянувшись на полу, Пятнышко вцепился в него когтями и панически замяукал. Вокруг его мордочки поднимались облачка пара. В ужасе Бурый зашипел и со всех сил ринулся наутек, влетел прямо в Полосатого, потерял равновесие и покатился кубарем вместе с ним.

Сквозь потасовку Бурый слышал, как Пятнышко пищит все настойчивее, и не мог понять, почему брат не убежит, как убежал он сам. Не выдержав, он оглянулся, и Полосатый тоже обернулся на писк, и они оба испуганно замерли. Пятнышко как будто кто-то удерживал: котенок распластался, не в силах даже поднять голову, и его голос начинал слабеть. Наконец пришло спасение – в подвал влетела мать. Одним молниеносным прыжком она преодолела границу тени, подхватила своего малыша за шкирку и выскочила без малейшего промедления. Мама отнесла Пятнышко в их гнездо из тряпок, и Бурый с Полосатым поспешили за ней. Она обнюхивала и лизала детей, причем Пятнышко – с особым усердием, но тот еле шевелился и был такой холодный, что братья отодвигались подальше, случайно на него наткнувшись. Даже когда мама улеглась рядом, подставляя соски, он словно ничего не замечал, хотя Бурого с Полосатым уговаривать не пришлось. Их брат только бессильно растопырил лапы, попискивал и то и дело вздрагивал. Его слабеющий голос тревожил котят всю ночь. А в какой-то момент они проснулись и обнаружили, что их стало на одного меньше. Только Бурый заметил полупрозрачную маленькую тень, свернувшуюся калачиком на месте, где раньше лежал его брат, но вскоре и она развеялась бесследно.

Когда в тот день из дальнего конца подвала, как обычно, донеслись вкусные запахи вместе с шорохами и тихим зовом «кис-кис», мама не сдвинулась с места. Она нервно следила за оставшимися детьми и мяукала, стоило кому-то из них отойти хотя бы на несколько шагов. Возможно, в ответ на это неведомый чужак зашаркал в их сторону, то и дело приговаривая: «Муся, кушать, кис-кис-кис». Эти странные шаги и скрипучий голос напугали Бурого, и он затаился в тряпках. К его удивлению, мама вышла навстречу гостю и приветственно муркнула, и длинная фигура, отчасти похожая на тварь из тени, но теплая, дышащая и источающая аромат кошачьей еды, согнулась, чтобы почесать ей за ушами. Фигура была облачена в свисающие тряпки, а на голове у нее росли блекло-серые волосы, собранные в пучок. Но на годы вперед в память Бурого врезалось другое. Погладив напоследок кошку-мать, пришелица сделала уверенный шаг и остановилась прямо возле хищной тени. Она посмотрела перед собой так, будто видела то же, что и Бурый, и сказала:

– Все сидишь, Коля? Хватит. Уходил бы уже.

И тут тьма впервые за все это время дернулась всем объемом, плеснула вперед, как своевольная жидкость. Гостья отшатнулась к противоположной стене. Мама зашипела и пуховым мячом отскочила в угол к котятам. Бурый вжался в тряпки. Его охватил непонятный ужас, идущий из самой глубины естества и призывающий бежать от этого места как можно дальше. Даже гостья, он чуял, испугалась. Она прикрылась дрожащей передней конечностью и хрипло прокаркала:

– Ах, ты силой? Будет тебе силой!

Она попятилась вдоль стены и ушла, видимо, в свою часть дома, оставив за собой лишь легкий запах пищи, который, по крайней мере у Бурого, уже не вызывал никакого отклика. Тем не менее кошка-мать ближе к вечеру прошмыгнула, как обычно, в ту сторону подвала и вернулась, облизываясь. Она немного отдохнула, а затем с решительным видом подхватила Бурого за шиворот и понесла мимо набухающей угрозой тени, через лестницу куда-то наверх и дальше, прочь от подвала, где началась его жизнь. Сначала котенок только негодовал из-за того, что его задние ноги задевали ступени. Но стоило матери проскользнуть в приоткрытую дверь и оказаться на улице, возмущаться стало некогда. На Бурого обрушился калейдоскоп ощущений.

Стояла ночь, но вокруг все равно было светлее, чем в подвале, – воздух пронизывало сияние фонарей и человеческих окон. Со всех сторон доносились незнакомые шумы и запахи, одни – манящие, другие – пугающие. Разглядеть этот огромный новый мир, болтаясь в маминых зубах, было непросто, как и найти объяснение предметам, существам и поверхностям, которые окружали кошку с ее ношей. Густое переплетение зеленых хвостов раскинулось прямо над их головами, давая простейшее укрытие. Снизу виднелась то такая же зелень, то мрачная и плоская серость. То и дело Бурый замечал движение уголками глаз, но не всегда успевал понять, кто или что шевельнулось. Он вертелся, насколько позволяло его неудобное положение, но однозначно понять смог только одно: его мать шла среди теней.

Казалось, они повсюду, причем самые разнообразные: четвероногие и двуногие, неподвижные и беспокойные. Большинство были не крупнее кошки и блеклые, как та, что осталась от Пятнышка. Другие могли бы потягаться размером с тварью из их подвала, но грозными не казались, и их истинный облик слегка просвечивал сквозь оболочку мрака. Никто из них не обращал внимания на кошку с котенком. А мама несла Бурого мимо них и иногда даже через них. В какой-то момент его хвостик и задние лапы задели уютно сидящую на газоне мелкую тень – по его спине пробежал холодок, а тень панически забилась, раскинула широкие боковые придатки, вспорхнула над землей и тут же рассеялась, как пригоршня пыли. Бурый продолжал с изумлением ворочать головой, всматриваясь в воздух, но она не вернулась. Он оказался сильнее. Это чувство приятно согревало его весь остаток дороги до нового места, которое выбрала для них мама.

Вскоре они с Полосатым поселились в дворницком сарае у помойки. Там было не так просторно, как в подвале, но намного интереснее. В распоряжении котят оказались ломаные метлы, дырявые ведра, пыльные обрывки мешков, которые весело шуршали под лапами, и короб с песком, прохудившийся с одного угла. Братьям не сиделось спокойно, и теперь они могли выбираться наружу и беспрепятственно ускользать обратно через щель под дверью. Их мать душила крыс, рискнувших подобраться слишком близко, отгоняла ворон и приносила сыновьям еще живых мышей, приучая их к добыче. Под ее опекой котята осваивали охотничьи приемы, набрасываясь на мух, жужелиц, ускользнувшие из мусора бумажки, а чаще всего – друг на друга. Они окрепли и стали уверенно держаться на ногах, и с той поры мама начала водить их с собой.

Она была настоящим кладезем опыта, и сыновья старательно перенимали все, что она могла им показать. Они запоминали окрестные дворы, помойки и места, где люди оставляли для них корм, знакомились с сородичами и привыкали правильно вести себя на чужой территории. Бурый научился попрошайничать и копаться в отбросах, перебегать дороги и остерегаться взрослых котов, спасаться от собак и людей. Он рос ловким и быстрым, а в случае нужды искал помощи у тех, кого понимал только он, – у теней. И зловеще-густые, и старые, выцветающие на глазах, – все они внушали тревогу живым существам, отталкивали и кошек, и любителей на них поохотиться. Не раз Бурый укрывался за тенью и с любопытством наблюдал, как донимающий его враг так и не решается пересечь границу, а потом его прогоняет мама.

Для укрытий лучше всего подходили человеческие тени: они были намного крупнее городских зверей и птиц и держались намного дольше. Бурый всегда знал, где их найти. Один из таких его знакомых бродил, настойчиво протягивая руки к прохожим, у автобусной остановки, отмечавшей границу маминой территории. К нему котенок не ходил: ему не нравилось доносившееся из тени сбивчивое бормотание и гнилой запашок. Тем более почти в каждом дворе можно было найти куда более приятную компанию. Блеклую и беззлобную. Когда старые люди, склонные подолгу сидеть на свежем воздухе и иногда подкармливать кошачий род, расходились по домам, на скамейках оставались их теневые коллеги. Эти не причиняли вреда, даже если запрыгнуть прямо в середину и пройтись сквозь бесплотные старушечьи колени. Они радостно ворковали при виде котенка, забирали тепло совсем по чуть-чуть, и Бурому нравилось, что под невесомым прикосновением их прохладных пальцев из его шерсти разбегались блохи.

Полосатый старался не отставать от брата, только в тени никогда не совался. Пока Бурый в своем духе боролся с паразитами, брат высматривал пищу и частенько успевал первый облизать какую-нибудь вкусную бумажку, принесенную ветром. Бурый не возражал. Распределение обязанностей его вполне устраивало. В конечном итоге оба брата были рады тому, что рядом есть союзник. Особенно когда вокруг их матери стал увиваться массивный самец, который провожал котят голодным взглядом. Его широкую морду пересекали шрамы, а шкуру – черные, как безлунная ночь, полосы. Голос напоминал рев двигателя. Каждая лапа была размером почти с голову котенка. Его появление впервые пробудило в братьях неожиданное ощущение: что они способны прожить и без мамы.

Но они оставались все вместе до конца лета, пока мать не стала раздражительной и нервной. Она отгоняла сыновей от себя, а потом и просто начала шипеть, едва их завидев. Полосатый еще пытался подластиться, заставить ее сменить гнев на милость, но сбежал с оцарапанным боком, растерянный и несчастный, и Бурый увел его на поиски нового убежища. На улице стояло тепло, мыши плодились в норах и стенах, и множество путей было открыто для юнцов, готовых быстро улепетывать от всех, кто уже уютно на этих путях устроился. Убегать приходилось нередко, и в итоге странствия привели их к дому, от которого прогонять их было некому, потому что ни одного свежего кошачьего следа братья не обнаружили.

Было в этом месте действительно что-то странное. Чахлые кусты на газоне как будто доживали последние дни. В атмосфере витала тревога и едва уловимая подвальная затхлость. Вдоль всей стены дома по асфальту, насколько различал взгляд в предутренней мгле, тянулась меловая полоса, и едва Бурый сунулся ее обнюхать, его словно дернуло за усы. Бурый отскочил и, решив больше не рисковать, потрусил вслед за братом ко входу в подъезд, где кто-то вполне мог потерять за ночь что-то съедобное. Но движение впереди заставило обоих шмыгнуть под куст и затаиться.

Навстречу им плыла женщина, озаренная пламенем свечи. Веточка какого-то растения в ее руке источала необычный и довольно привлекательный аромат. Женщина шла вдоль стены, помахивая веточкой, и котят, казалось, не замечала. Она достигла парадной двери и скрылась внутри. Братья выжидали, пока все стихнет, чтобы найти ночлег, не привлекая внимания, но уже через пару минут дверь открылась снова. Женщина вышла, уже без свечи и веточки, но зато с плошкой, по запаху полной мясных обрезков. Полосатый не выдержал первым. Бурый все еще осторожничал, но, когда плошка коснулась земли и брат сунул в нее морду, он тоже позволил себе поддаться искушению.

С тех пор каждый день котята находили у подъезда еду. Их кормилица следила за ними из окна, а иногда и сама стояла в сторонке, наблюдая, как они насыщаются, и Бурый тоже смог внимательно ее изучить. Она была старой, хоть и не производила такого впечатления. Высокая, сухопарая, она двигалась с легкостью, какой он не видел в людях подобного облика. Седые волосы она носила собранными в пучок на макушке. Она всегда появлялась в одной и той же одежде: юбке до лодыжек, стоптанных полусапожках и поношенном коричневом пальто, которое местами расходилось по шву. Левый глаз женщины был затянут жутковатым белым пятном. Бурый узнал ее, как только смог принюхаться. Именно она когда-то приносила в подвал еду для их матери, именно она ругала убийцу их брата. Круг замкнулся. Они вернулись к дому, в котором родились.

Благополучные дни продлились недолго. В окрестностях дома стали появляться и другие кошки – взрослые и сильные. Большинство из них братья встречали раньше, от многих уже сбегали, а теперь эти пришельцы пробирались на ненужную им раньше территорию, готовые заявить свои права и отстоять их силой. Их не смущало недовольство каких-то подростков. Только присутствие старухи-кормилицы загадочным образом их усмиряло, и в итоге они раз за разом довольствовались тем, что успевали съесть из миски, и позволяли котятам забрать добавку себе. Но далеко не уходили. Пришельцы метили территорию и караулили братьев, выжидая, когда те потеряют бдительность. От этого постоянного напряжения не спасало никакое убежище.

Однажды Бурый проснулся и обнаружил, что брата нет. Он позвал, но Полосатый не откликался. Была середина дня, люди шумели и грохотали со всех сторон, и, быть может, какой-то доброхот выставил в округе пищу для кошек. Первым делом Бурый отправился к обычному месту кормежки, но миска была пуста, и никого из сородичей не было рядом. У подъезда тарахтела большая белая машина, от которой разило болезнью и чем-то едким. Сноровистые мужчины грузили кого-то внутрь – Бурый успел лишь заметить, как мелькнуло знакомое коричневое пальто. Машина взревела и умчалась, а он в растерянности побрел дальше, высматривая если не брата, то хотя бы свежую тень, которая бы объяснила его судьбу.

Ни того ни другого он не обнаружил. Даже за угол завернуть не успел. Его встретил гортанный рык, напоминающий рокот мотора, и внушительная фигура полосатого кота со шрамами на морде. Сам хозяин округи явился сюда. Бурый припал к земле, выражая покорность и бессилие, но кот продолжал рычать. Низкий, гулкий звук отдавался в самом нутре Бурого, и наконец его захлестнула паника. Он сорвался с места и припустил без оглядки, зная, что взрослый самец гонится за ним, что любое промедление грозит взбучкой и кто знает чем еще. Он пытался свернуть в одно из своих убежищ, но грозный вопль снова и снова предупреждал, что победитель этого не хочет. Выхода не оставалось. Бурый выскочил на улицу и понесся к тени-бродяге у остановки. Но и этот союзник его подвел: за те недели, пока Бурый его не видел, тень успела расточиться, забрав с собой и вонь, и бормотание, и последний шанс отпугнуть старшего кота. Люди шарахались при виде двух мохнатых комет, пролетавших под их ногами. Даже автомобили, должно быть, приостановились ради такого зрелища, ведь каким-то чудом Бурый успел проскочить на другую сторону улицы. Там он с размаху взлетел на карниз витрины, распушился, как щетка, и только тогда заметил, что преследователь остался на той стороне. Там, куда Бурому пути уже не было.

Раньше он не считал себя бродячим котом. У него была семья, были его тени, он знал всё и всех на территории, которую имел основание считать в каком-то смысле своей. Родные дворы были его домом. Теперь же ему оставалось только скитаться, наугад выискивая пропитание и стараясь не злить обитателей незнакомых мест, которые давно поделили этот город и не собирались уступать новичку. Становилось все холоднее и сложнее отыскать укромный уголок для сна. На дневках Бурый сжимался плотным клубочком, чтобы ничего не выставлять на растерзание пронизывающему ветру, но все равно оставался без сил намного быстрее обычного. Все вокруг отмирало: и зелень, и зависящая от нее жизнь. Быть может, безвозвратно. Бурый не мог отделаться от тягостного чувства, будто весь мир затягивает огромная жадная тень, которая выросла до небес и теперь силится поглотить все живое.

Но он продолжал расти и крепнуть, и удача не покидала его, то и дело подбрасывая подачки. Свободный от подчинения какой-либо иерархии, Бурый шел, куда хотел и когда хотел, пока морозы не поставили его перед необходимостью выбора. В одиночку, без надежного убежища, ему оставалось только сдаться и погибнуть. В холода кошки бывали не против лишнего теплого тела в укрытии, но ревностно охраняли ту пищу, которую удавалось добыть. Впереди Бурого ничего не ждало. И он пошел назад.

Он не ворвался в родные края открыто и дерзко, как хозяин. Просто явился одной ясной ночью и отыскал давно присмотренную лежку на теплотрассе. Занять ее никто не успел, и поначалу Бурый остался доволен затишьем перед новым столкновением со старшими. Но сутки спустя сородичи ему так и не встретились. Он видел замерзшие трупики воробьев и крыс, но никто даже не пытался ими поживиться. Все следы, какие он мог обнаружить, заметал снег. Один раз он заметил кого-то вдалеке, но тот моментально скрылся из виду. Бурый не стал торопиться. Он осматривал старые места постепенно, одно за другим, ожидая любого подвоха, который мог себе представить. Засада. Эпидемия. Отрава. И на всякий случай он отправился к дому, где жила благодетельница их семьи, а меловая черта отделяла от внешнего мира злобную тень, обитавшую в его родном подвале. Он был бы рад повидать даже тех котов, которые пытались отгонять его от еды. Но он не ожидал того, как именно прошлое его нагонит.

Труп лежал посреди газона, припорошенный снегом. Он окоченел в той же позе, в какой умер – распластанный, как под когтями крупного хищника, с широко раскрытой пастью. Сквозь снег ясно проглядывали широкие черные как ночь полосы. Крупные лапы бессильно вытянулись. На изрезанной старыми и свежими шрамами морде не хватало глаз, хотя кто их вырвал и зачем – уже было не понять. Патриарх окрестных дворов нашел свой конец, возможно даже не осознав, что его убило. Несмотря на то что останки промерзли насквозь, от этого места несло падалью, и Бурый бы убежал без оглядки, если бы не заметил недавний след и не почуял среди вони другой, хорошо известный ему запах.

След вел к тому самому углу, у которого его когда-то поджидал кот со шрамами. На долю секунды Бурому показалось, что они опять встретятся, что именно здесь должна была поселиться тень патриарха. Но впереди было пусто. Он сделал последние несколько шагов, заглянул за угол и увидел чудовище. Словно длинная бесформенная кишка просачивалась из треснутого подвального окошка. Она тянулась к брюху огромной тени, чернее самой непроницаемой тьмы, которая покачивалась над очередной жертвой, вжимая ее в снег. Даже на фоне этой тьмы Бурый разглядел – а может, учуял – останки полосатого кота-подростка с неестественно вывернутой шеей. Он зашипел, потом неожиданно для себя зарычал. Из глубины его существа теплой волной поднималась ярость. Тень безмолвно повернула к нему голову. И Бурый запрыгнул за ее границу.

Запах тухлятины захлестнул его обоняние, зато теперь он смог увидеть врага.

Когда-то это было безликое серое пугало. Его нелепые людские пропорции сохранились и теперь, как и тряпки, намотанные на руки. Но тогда, в подвале, котенок и представить не мог, что эта тварь научится ползать, по-паучьи переставляя конечности с кривыми когтями, как у вороны. И тогда посреди пузыря-лица не было незакрывающейся круглой пасти, которая с хрипом всасывала в себя воздух. Это был противник намного сильнее и страшнее кота. И когда тварь бросилась к нему, Бурый понял, насколько она быстрая. Он едва успел увернуться и заметался из стороны в сторону, тщетно пытаясь оторваться. Но куда бы он ни прыгнул, граница тени не приближалась, и с каждой секундой мертвенный холод сгущался вокруг Бурого, отнимая силы. Ему оставалось только дать отпор.

Рука твари обрушилась ему на спину, впиваясь в плечи и чуть не ломая позвоночник. Бурый отчаянно извернулся, чувствуя, как рвется кожа на спине, и вцепился зубами и когтями в серые пальцы. Его рот как будто забился пылью, а чудовище все с тем же глухим сипением вскинулось и отбросило кота. Он едва успел развернуться, чтобы упасть на лапы, зато теперь противник подходил к нему осторожнее. Эта тварь боялась боли – ну а Бурый сейчас ничего уже не боялся. Чудовище начало замахиваться.

Он прыгнул.

Голова твари была гладкой и скользкой, как комок внутренностей, но и такой же уязвимой. Его когти рванули холодную плоть, и она подалась, но сам он съехал прямо в зияющую пасть, и когда оттолкнулся задней лапой, ее насквозь прошили тонкие частые зубы. Бурый завопил – звук собственного голоса придал ему храбрости, и он яростно заскреб передними лапами, вскарабкиваясь выше. Пасть сомкнулась за ним, и кончик хвоста дернуло болью. Ледяные пальцы впились в его бока, хрустнули ребра, но Бурый не отпускал. Второго шанса тварь бы ему не дала. А если он вытерпит, если тело не откажет – наступит момент, когда он доберется до ее шеи, как всю жизнь учили его инстинкты.

Взгляд Бурого уже затянула красная пелена, когда чудовище рухнуло на спину, пытаясь раздавить кота. Бурый сжался в падении, как блоха в твердом панцире, а потом рванулся со всех оставшихся сил. И руки чудовища соскользнули. Бурый взлетел над землей, извернулся и прыгнул снова, отправляя себя назад, к врагу. Хриплый мяв вырвался из глотки от боли в раненой лапе. Но он был у цели – у горла чудовища, которое каталось по измятому снегу, поливая его чернотой. И он всадил когти туда, где у живых проходит яремная вена.

Мощным ударом его отшвырнуло в кусты. Он не успел ни заметить атаку, ни даже разжать когти, до того как ему в бок впился обломок ветки. И все же остановиться он уже не мог. Он встал, поджимая лапу, и сделал несколько неуверенных шагов по брызгам собственной крови. Несмотря на боль и открытые раны, он бы снова бросился в бой, и на этот раз безусловно погиб. Но представшее ему зрелище говорило, что этого уже не нужно.

В тенях нет крови. У них не бьется сердце, их тело не требует воздуха и пищи. Они состоят из воспоминаний. Но воспоминания эти принадлежат существам, которые когда-то были рабами и заложниками своей плоти. Когда неосторожный удар отбросил кота, что-то лопнуло под его когтями. И память чудовища откликнулась. Чернота хлынула из раны, словно вырываясь из плена. Попытки зажать прореху не помогали твари. Она умирала – и стоило ее мутному, прогнившему разуму это осознать, дело было сделано. Она застыла, похожая на огромного раздавленного паука. А следом начал развеиваться смрад и бледнеть неестественный мрак, превращаясь в самое обычное раннее зимнее утро.

Бурый почувствовал, как ярость покидает его, забирая остаток сил. Каждый следующий шаг давался все сложнее. Его трясло, и мертвецкий холод пронизывал до костей. Кровь не останавливалась. Найди он хотя бы теплый укромный уголок, можно было надеяться, что все не так страшно… Но идти было некуда. Бурый понимал, что это значит. Скоро и он станет тенью, чтобы потом истаять без следа. Из последних сил он забился под куст и попытался зализать раны, но тут голова опустилась сама собой, а веки сомкнулись.

Где-то на краю сознания Бурый слышал стук двери подъезда и скрип снега – жильцы дома проходили мимо, не обращая внимания на следы побоища. Может, это было и к лучшему. Сейчас он был жалок и совершенно беззащитен. Никакая плошка с кормом, никакие мясные обрезки не могли ему помочь. Он уже не чувствовал лап и перекушенного хвоста, остался лишь вялый интерес: заметит ли он тот момент, когда его жизнь превратится в нечто иное? Каково будет смотреть на мир глазами тени? Вот только звук человеческих шагов мешал расслабиться, забыться в этих ощущениях и тихо покинуть мир света. Они были неровные, с подволакиванием, и от этого сбивчивого шума внутри росло раздражение.

Шаги остановились совсем рядом. Кто-то отодвинул ветки, роняя с них снег, и навис над котом. Бурый слышал тяжелое дыхание. А затем по его избитой спине прошлось легкое прикосновение. Сил сопротивляться не было – он только приоткрыл глаза и увидел перед собой знакомое лицо сухощавой старушки с бельмом на глазу. Ее окружал свет – или это рассветное солнце прорезалось из-за крыш?

– Кто тебя так, малыш? – спросила она, с некоторым усилием выговаривая слова. – Собака подрала или кое-кто похуже? Идем-ка глянем, что можно сделать.

Она была полна тепла, как будто где-то в складках ее потертого пальто притаилось ушедшее лето. Бурый почувствовал, как отступает сковавший его холод, потерся об ее руку и неуверенно мяукнул. Старушка улыбнулась в ответ уголком рта. Бережно, чтобы не тревожить раны, она подняла кота, и он прижался к ней, как к потерянной матери. И пока она хромала к подъезду, у Бурого в ушах звучало непонятное, но согревающее:

– Все будет хорошо. Идем домой.

Евгения Полянина

Кот по имени Джек

У него была дурацкая кличка. И уши разные. Одно рыжее, а другое наполовину оторванное. С Олегом Свиридовым они познакомились, как и положено знакомиться мужчинам, – на крыльце дачи за бутылкой хорошего пива.

Вечером Олег, как обычно, отдыхал от жены и дочки: сидел на крыльце с «Гиннессом» и выкуривал одну из привезенных другом сигар. Увидел что-то в малине, сощурился, приметил желтый огонек, потом еще один – появился кот: не трусливо, не нагло вышел из кустов и оглядел участок. Их взгляды встретились, и Олег почему-то кивнул. Кот все понял, устроился рядом, окружив хвостом лапы. Вместе они смотрели на звезды.

Кот был еще молодой, но уже потрепанный. Если бы существовали кошачьи вестерны, он бы там точно снялся – было в нем что-то от Клинта Иствуда.

Утром кот ушел, но следующей ночью вернулся. Так же молча, не мяукая ни слова.

Они сидели все лето и половину осени – разговаривали. А в ноябре, когда мороз ударил под минус двадцать пять, Олег решил забрать Джека в город.

* * *

Джек не дружил с хозяйкой. А вот Олька – их дочь – животину полюбила. Наверное, только дети умеют любить облезлых безухих котов. Олька ложилась на пол в позу эмбриона, и он вежливо устраивался рядом. Она его никогда не тискала – уважала.

Все так же по ночам в выходные Олег пил пиво и курил сигару, глядя на ночное небо из окна кухни. Кот сидел рядом, и они болтали ни о чем.

«Когда наступит весна, – сказал однажды Джек, – я уйду из вашей жизни так же просто, как пришел. Потому что мы, коты, умеем не привязываться. Но я запомню тебя как человека, от которого хорошо пахнет и с которым мы вместе смотрели на звезды».

* * *

Олег никогда никому не рассказывал, что Джек был говорящим. Не то чтобы он открывал рот и издавал какие-то звуки. Но он говорил, и Свиридов понимал каждое слово. Просто кот и человек нашли общий язык.

Он совсем не удивился, когда в первые дни марта Джек проскользнул в открытую дверь и исчез. Только подумал, что навсегда запомнит его как одноухого кота, с которым они вместе смотрели на звезды. Олег не знал, как от Джека пахло, – наверное котом. Но теперь, когда пил пиво и докуривал остатки последней пачки, чувствовал себя странно одиноким в этой большой Вселенной.

* * *

Оля Свиридова поступила в институт. Выросла беззаботной и легкой – той редкой, жизнь которой обещала быть по-настоящему счастливой. У Оли был парень, с которым они объездили Ригу, Барселону, половину Италии и Париж. Ее любимое фото – она на фоне Эйфелевой башни, жмурится, и нос от этого приятно курносый.

Оля была фотографом. Кадры давались ей легко, будто сами запрыгивали в камеру. Смешной мужчинка с голубем на широкополой шляпе – Рим, грустная сгорбленная бабка в фактурном красном платке – Барселона. Ее ноги на фоне пляжа, по-детски скосолаплены – Турция. Жизнь она любила. О Джеке вспоминала редко, когда смотрела на звезды. Но даже тогда чаще думала о папе, который два года назад погиб от рака легких. Единственное в ее жизни серьезное потрясение. Но даже оно прошло как-то удивительно мимо: он просто уехал в Израиль на лечение и там медленно затухал, отправляя семье глупые открытки и свои улыбающиеся фотографии.

Фотографии были плохими, но она любила их больше, чем свои.

* * *

Они с Сашкой решили снимать квартиру. Когда расплатились с хозяином и выпроводили его за дверь – старик был милым, но слишком уж разговорчивым, – Оля первым делом легла на пол в позу эмбриона. Это ее в детство потянуло. К коту.

Но Джека не было, а был Саша. Он посмотрел на нее как на дуру и лег рядом. Так и лежали до самого вечера.

* * *

А шесть месяцев спустя на нее напали. Начиналось, как обычно начинается. Санкт-Петербург, темная улица, она возвращается домой как ни в чем не бывало. День был трудный. Для нее – катастрофа, потому что поругалась с преподом. До этого всегда брала талантом. А тут попался из разряда «всех ненавижу». Ей больно, неприятно и хочется перекурить. У них в группе все курят, и она подхватила привычку. Правда, редко, потому что помнит про папу.

Думает: «Перекурю по дороге. Никто же не видит». Достает пачку – сигарету в рот, и идет, ни о чем не подозревая. И как тут подозревать? Вечер как вечер. А потом что-то замечает на уровне ощущений. Будто кто-то на нее смотрит. «А это же, – помнит, – самый верный признак». Ускоряет шаг, слышит чужой. «Паникую, – думает, – не паникуй. Глупости».

Только где-то под кожей уже понимает – не глупости. Вспоминает, чему учили. Нащупывает в кармане ключи. Да только что ключи? Он хватает ее за запястье и прижимает к стене. Ольга еще успевает подумать, что глаза козырьком закрывает, – значит, убивать не собирается. Она лихорадочно вспоминает, что надо делать в таких случаях, чтобы спугнуть. Помнит про описаться, только не выходит…

Кричать она не решается – крик может спровоцировать. И она замирает. Зажимается в кокон. Где-то очень-очень в глубине сознания думает, что это положительно скажется на карьере фотографа. Психологические травмы – хорошая реклама. Она может потом целую выставку сделать про изнасилования.

От этого особенно сильно хочется плакать.

У нее длинная юбка – ничего вызывающего. Она вспоминает миллион дней, когда безмятежно носила короткие. Почему именно сегодня? Сейчас? Как можно это победить, если нельзя просчитать логически?

А потом человек кричит. И отступает. И на нем кот. Прямо на голове, на кепке, целит лапами в глаза. Бьет, не жалея себя. И половины правого уха у кота нет.

* * *

Человек убегает. Ольга дышит – тяжело, но дышит. Смотрит на кота. Никаких сомнений. Возмужавший, побитый, исцарапанный весь, но Джек. Ему уже, если посчитать, больше тринадцати. Для уличного кота огромный срок. А он еще боевой – держится.

Она ему говорит:

– Пошли к нам, Джек.

И он молча идет следом.

* * *

Оказавшись в квартире, Ольга вздохнула с облегчением. Здесь – ее территория. Здесь ее не достанут. Сашки нет – уехал к родителям на выходные, а когда приедет, будет забирать ее каждый день после универа. И еще ему придется смириться с котом.

Оля прошла на кухню. Приоткрыла форточку, закурила. В холодильнике было пиво – она решила, что сейчас подходящий случай.

– Спасибо тебе, Джек.

Он запрыгнул на стол, сел рядом и посмотрел в окно.

«Не благодари, – ответил он молча, – я запомнил твоего отца хорошим. А скоро наступят холода, и мне нужен ночлег. Весной я уйду, так же неожиданно, как пришел сегодня. Потому что мы, коты, умеем не привязываться. Но я запомню тебя как человека, от которого хорошо пахнет и с которым мы вместе смотрели на звезды».

Глупая кошка

Это была по-настоящему глупая кошка. Мы не смогли приучить ее к лотку. Ругали, показывали, добавляли мочу в наполнитель – бесполезно. Она всего пугалась и ссала под родительской дверью. Она была очень ласковая. Какими бывают только глупые люди или животные. У нее была приплюснутая морда и кривой кончик хвоста. И однажды я со слезами на глазах подумала: «Господи, убожество-то какое. За что мы тебя любим?»

Саня был ужасным старшим братом. Другие братья дрались за своих сестер и показывали им классные штучки вроде: как сделать из петарды бомбочку или как плеваться сквозь зубы. Саня бил только меня. И запирал в туалете. Очень серьезно запирал – на целый день.

Звучала весна. В холодных городах весна всегда звучит – снег превращается в ручьи, капают сосульки, хлопают пласты, скользящие с крыши, чвакают бабки в калошах по рыжим остаткам снега… На этом фоне солируют птицы и появляются – как подснежники – первые уличные алкаши, не дающие спать ночами.

В один из таких дней Саня пришел счастливым. Сказал, что нашел подработку, даже что-то насвистывал. Я сидела, поджав ноги в кресле, недоверчиво гладила Котю – мне это все не нравилось.

Сначала было даже хорошо. Саня расцвел, подобрел, обзавелся деньгами и с периодичностью раз в неделю покупал нам подарки. Даже Коте – хотя терпеть ее не мог – подарил когтеточку – зеленую, как ее глаза. Сказал, чтобы его кресло не драли. А она, дурочка, решила, что ее любят, и начала еще сильнее к нему ластиться. Глупая была кошка.

Весна медленно перебралась в лето. Я закончила шестой класс, он – десятый. А в середине июня вернулся домой в синяках, с кровоподтеками. Сказал, что упал, только никто ему не поверил.

Потом начал таскать из дома вещи. Мама усадила его за стол и сказала: «Если у тебя проблемы, признайся, мы тебя вытащим. Наказывать будем позже».

Саня ничего не сказал. Страшно запил, у него все время были ломки, хотя он упрямо списывал все на грипп. Помочь пытались, конечно, но как поможешь? И мне почему-то кажется, что он тогда медленно, но верно умирал.

Проснулась я той ночью от настырного «мяв». Котя нервно топтала лапками на подушке и гортанно мяукала, будто подвывала. Я пошла проверить, есть ли у нее еда, но она подвела меня к Санькиной двери и начала подвывать сильнее.

С тех пор каждый вечер, когда он с трудом, но засыпал, Котя начинала скрестись в его дверь, я не могла ей отказать, открывала. Она забиралась ему на грудь и лежала там до самого утра. Ему становилось легче.

А ей с каждым днем тяжелее.

Она менялась. Она всегда была серой, даже светло-серой. А тут на глазах чернела. Мы водили ее к ветеринару – анализы ничего не показали. Но ела кошка плохо. Врач сказал, у нее стресс. Мы стали любить ее в два раза больше, но это не помогло. Она все так же спала у Санька на груди, а утром ходила, слегка пошатываясь.

Однажды он проснулся и приготовил мне яичницу. Потом завязал с дурной компанией. Устроился на работу. Сначала на стройке, потом получил высшее образование. Даже за меня один раз в баре заступился – подрался за сестру. После этого смотрел на меня как на сумасшедшую, но все-таки согласился и научил плевать сквозь зубы. Мы плевали с моста на Неву.

И вспоминали Котю. Которая слишком быстро умерла. Но это ожидаемо, сказал врач. Кошка от рождения была болезненной. Глупой и с мордой будто недоразвитой. И вполне объяснимо, что шерсть темнела, – была какая-то болезнь, которую, может, и продиагностировать не смогли. И лежала она на его груди, как все болезненные кошки. Любила его самозабвенно. И какой он молодец, что в последние дни ее жизни не гнал, не пинал, а спокойно спал с ней в обнимку.

Только я понимала, что случилось на самом деле. И может быть, Санька. Но мы никогда об этом не говорили. Потому что – кто сейчас о таких вещах говорит?

А Котя умерла тихо и совершенно счастливой – в этом я не сомневаюсь.

Ирина Ильина

Кошка

Светке сразу понравился дом. От него веяло стариной: потрескавшаяся лепнина на фасаде, кариатиды, поддерживающие балкон, оплетенный густым диким виноградом. Выход на балкон был именно из той комнаты, которая сдавалась. Светка почувствовала себя в Вероне, сейчас появится Ромео и споет серенаду. Вместо влюбленного Ромео на балкон свалилась откуда-то сверху роскошная черная кошка с маленьким белым пятнышком под левым глазом. Светка даже подпрыгнула с перепугу.

Милая бабушка Вера тут же успокоила:

– Не боись, это Машина кошка – Маня, я за ней приглядываю, пока Маши нет, не переживай, я покормлю ее до возвращения Маши. Понравилась комната?

– О да, очень! – восторженно отозвалась Светка.

Ей правда все понравилось. И комната, и кошка, которую Светка сразу начала гладить и щекотать за ушком, и близость института и моря. С балкона она смотрела на заходящее в залив солнце.

– Раз понравилось, располагайся, устраивайся, Мария надолго не уезжает, скоро будет. И, знаешь, я приметила, если квартирантки любят ее кошку, они хорошо уживаются и с хозяйкой!

– Спасибо, бабушка Вера! А чай можно поставить? У меня чайника нет.

– Можно, всё там, на кухне найдешь, только своя посуда есть?

– Да, чашка, ложка, и чай свой, и сахар.

– Ну, ладненько, я к себе пойду: сериал начинается, а ты устраивайся.

– Спасибо, спасибо, бабушка Вера! – приговаривала Светка, провожая соседку.

Кошка настороженно сидела у нее на руках: она еще не решила, нравится ли ей новая квартирантка или нет. Светка опустила кошку на пол, поставила чайник и уставилась в окно. Море! Она всю жизнь мечтала просыпаться и видеть море. Вдруг на оконном стекле появился отражающийся профиль женщины. Светка вздрогнула, оглянулась – никого, на стуле сидит кошка и вылизывает свою блестящую шерстку. Заварив чай, Света ушла на балкон и села, глядя на море. Да, мечты сбылись! Море, институт и никакой опеки! Свобода! Хотелось кричать об этом на весь мир. Мысли прервал шорох – кошка лапкой открывала дверь.

– А, Манечка, – Светка выпустила кошку на балкон и сразу захотела спать, вошла в комнату, постелила постель, а когда ложилась, уже, кажется, спала. Сквозь сон слышала, как кошка входит в комнату, выходит на балкон, но это не мешало ей. Утром первое, что она увидела, это умывающаяся кошка на кресле около балкона.

– Привет, Маняша, – пропела Светка, – я в институт.

Первый день занятий оказался суматошным и длинным, но Светлана домой не торопилась. Обошла кривые улочки Старого города, спустилась к морю, посидела под теплым заходящим солнцем, бросая в воду камешки. Ночь началась неожиданно и сразу. В южном городе сумерек просто не было, это она заметила еще во время поступления, и привыкнуть к отсутствию вечера не могла.

Быстро взбежав по склону вверх, Светка поняла, что не знает, куда идти. Ни один фонарь не горел, темнота сгущалась, окружая ее плотным, казалось, густым кольцом. Внезапно Светка услышала мяуканье, настойчивое, требовательное. Зашторенные окна отбрасывали на тротуар редкие и блеклые пятна света. В одном из них сидела черная кошка. Светка пошла в ее сторону. Кошка перебегала от пятна к пятну. При этом она успевала и посидеть в ореоле света, и умыть мордочку, оглядываясь на Светку. Та же, благодарная своей спасительнице, почти бежала. А вот и подъезд. Кошка грациозным прыжком вскочила на козырек, с него на балкон и скрылась в комнате. Светка вошла в подъезд, подошла к квартире, дверь открылась сама. В прихожей стояла высокая красивая женщина лет тридцати.

– Входи, Светлана, давай знакомиться. Я – Мария, и сразу предупреждаю, я не люблю, когда мои квартирантки приходят домой затемно!

Светка стала сбивчиво извиняться, пытаясь объясниться, назвала хозяйку тетей Машей, на что та резко отреагировала:

– Никаких теть, зови меня – Марией! А сейчас я ухожу спать, веди себя тихо и не мешай мне.

Светка страшно расстроилась. Ей очень хотелось жить именно в этом доме, в этой квартире, где балкон с кариатидами будил мечты, где в окна смотрело море, где дикий виноград скоро станет бордово-красным. На цыпочках пробралась в ванну, затем на кухню, согрела чай. В комнате на фоне окна выделялся силуэт ее спасительницы. Светка взяла кошку на руки, поцеловала, шепотом произнесла:

– Спасибо, Манечка, – и легла спать.

В сон она провалилась так же, как и прошлой ночью. Так началась Светкина студенческая жизнь. С квартирной хозяйкой общалась редко, а с кошкой часто – та почти жила в ее комнате. Иногда Светке казалось, что она видела Марию раньше, но не могла понять где. Иногда она находила какое-то сходство между кошкой и хозяйкой, тем более что у Марии было маленькое, чуть заметное родимое пятнышко под левым глазом. Мария часто уезжала, в доме оставалась Маня. Изредка Светлана замечала неясный женский профиль на стеклах, но он ее уже не пугал.

Однажды ночью Светка услышала в своей комнате детский плач. Она вскочила и увидела кошку с котенком в зубах. В комнате явственно чувствовался запах гари, паленой шерсти. Светка подбежала к кошке, та положила к ее ногам маленький комочек с обожженной лапкой. Светка промыла ранку, наложила на нее противоожоговую мазь, найденную в аптечке в ванной, сделала повязку. Котенок постоянно скулил. Он был не только обожжен, но и голоден. Худенькое тельце дрожало. Светка подогрела немного молока, напоила болезного, потом завернула его в свою кофту и уложила в кресло – спать. Перед сном подумала: «Зачем Марии такое количество противоожоговой мази?» – и тут же уснула.

А утром увидела в кресле еще одного котенка, не такого истощенного и не так пострадавшего от огня, к тому же на 1–2 месяца старше предыдущего. Было воскресенье, можно бы и поваляться подольше, но котятам требовалась помощь. Светка этим и занялась. Первый котенок проблем не принес: он послушно дал Светке обработать ожоги, наложить мазь и повязку, второй котенок оказался диким, и Светке пришлось с ним повозиться: сначала поймать, потом успокоить и наконец обработать раны. Но она справилась. Маня понаблюдала за Светкиными действиями и шмыгнула за окно.

Ни Мани, ни Марии не было больше суток. Светка поила котят молоком, промывала раны и накладывала мазь. Второй котенок быстро к ней привык и уже не сопротивлялся.

Одной ночью Светка услышала громкие крики с балкона. Речь была не совсем понятна. Как бы и по-русски, но с какими-то устаревшими словами, с бранью, визгливо вклинивались женские голоса, верещала кошка.

Светка выскочила на балкон как была – босиком и в ночной рубашке. Она увидела Манькину мордочку в ветвях винограда. Оттуда же доносились странные голоса. Светка просунула ладони между листьями, подхватывая кошку, как вдруг кто-то цепко схватил ее ладони и потащил вверх. Светку с силой выдернули в какое-то поле, швырнули к деревянному сараю. Держа на руках кошку, она прижалась спиной к стене и оглянулась.

Вокруг нее с вилами наперевес, с горящими факелами стояла массовка исторического фильма. Растрепанные мужики и бабы кричали:

– Еще одна ведьма, рыжая, в исподнем! Гони их в хлев, гони, поджигай!

В этот миг Маня вскочила Светке на плечо, схватила ее зубами за шею. И Светка стала рыжим котенком. Маня мягко опустилась на землю и шмыгнула в дыру в стене. Как только они оказались в сарае, послышался запах горящей травы, появились отсветы пламени. Маня, не выпуская из зубов свою ношу, принялась рыть землю передними лапами; когда огонь был уже очень близок, они провалились в ветви дикого винограда. Маня спрыгнула на балкон, вскочила в комнату, опустила котенка на пол.

Медленно вставая на задние лапы, она стала Марией. Рыжая кошка-Светка тоже встала на задние лапы и поднялась уже собой. Проснулись котята, потянулись к Марии, цепляясь коготками ей в юбку, и стали мальчиками лет четырех и шести. Мария обняла их:

– Маленькие мои деточки, дорогие, вот мы и вместе.

Они же, обнимая мать, плакали и смеялись. Светка сказала:

– Не ходи туда больше, это опасно.

– Не знаю, – ответила Мария, – мужа хочу спасти. Его раньше сожгли. Не любит народ ведьм. А ты как? Не сбежишь?

Светка отрицательно покачала головой, обдумывая услышанное.

Оксана Иванова

Два килограмма чума

В моем детстве с котами было не очень.

Тётина кошка Маруська оказалась истеричкой: она бросалась на головы с гардин и истошно верещала всегда, когда не жрала чьи-нибудь ноги. Лучшей ее опцией было презрение с подоконника.

С бабушкиным котом – деревенским Тимохой – я хотела наладить отношения сразу по приезде на каникулы. Прибежала за ним на улицу, чтобы изловить и осуществить дружбу. Тимоха сидел красивый на пеньке, рядом стояли соседки.

– Вон он, гнида! – сказала одна. – Забрался ко мне в дом, нассал на шкаф! Сволочуга!

Я сделала вид, что не знаю Тимоху.

Однажды некий кот пришел к нам сам – незамеченным забежал из подъезда. Он свил гнездо на кресле в стираном белье, где его и обнаружили. Себя он погладить не дал, белье тоже. Для закрепления эффекта нагадил под кровать и на шифоньере. Угрожал и злился. Ночевал на книжной полке под потолком.

Мы очень боялись. Утром подали ему еду на лопате. Кот пил молоко и ненавидел нас. В доказательство убедительно повторил ритуал на шифоньере.

Потом папа принес из лифта объявление. О том, что пропал очень нервный кот, и заигрывать с ним не надо, а лучше сразу позвонить по указанному телефону. За котом пришли. Мальчик с девочкой и перчатками. Они здорово переживали, но почему-то не за нас. Так папа спас нашу семью, а желание заводить котов у меня как-то само собой поутихло.

Я хорошо усвоила, что кот – это такая лотерея. Никогда не знаешь, какая опция в нем заклинит.

Вот моя коллега Олька. Она серьезно к делу подошла, чтобы без осечек. Сначала, правда, к мужу полтора года подходила, пока он не выдавил добро на заведение животных. Первых котят Олька не взяла. Осуждать не надо, мужа окучить – не огород. Один был слишком белым (шерсть на вещах видна), другой слишком черным (ребенок испугается), третий чересчур бежевым (глазки будут течь некрасиво). Четвертый пострадал от сословного неравенства. Его нашли в трущобах, а Олька к тому времени уже начиталась интернетов и многое порассказала нам о травмированной кошачьей психике.

Наконец очередной котенок состоялся. Он был правильного цвета, из приличной семьи и обещал украсить собой Олькин ремонт в персиковых тонах. Первым делом котеныш насрал в сдутый мяч, пустил ядреную струю в ящик с детскими игрушками и размахрил к чертям лучший персиковый косяк. Через день выяснилось, что он страшно чихуч по неясным причинам. Ветеринар для полноты картины обнаружил у него ушного клеща и еще немного по мелочи – на месяц лечения. Олькина психика на этом фоне дала трещину похлеще, чем в трущобах, но всласть пострадать не довелось: кошаку требовались два укола в день, пришлось держаться.

Так что про кошек я знала достаточно. Они разрушают жилища и эмоциональный фон. Поэтому вместо кошки мы завели дачу.

А по осени, когда веселые московские дачники разъехались из поселка, на нашем участке завелась жертва дачной забавы «прикорми котика и смотайся на зиму».

Приблудившийся котик многократно прошмыгивал к нам в дом и выдворялся. Однажды он спрятался в машине и пробовал уехать с нами. Мы выгнали котика из салона и смотрели, как он пьет коричневую лужу и дрожит над ней чахоточными лопатками.

Я вспомнила всех придурочных героев моего кошачьего опыта. «Кот – это коло-о-ссальная ответственность!» – прозвучали в ушах слова мамы.

– Может, возьмем? – сказала я мужу.

У мужа выкатились глаза, и, пока мы их искали, котика пришлось не взять.

На выходных котик пришел снова. Дети требовали обогреть бродяжку, бродяжка выпил молока и куриного бульона, а потом нашел под столом хлебную корку и сожрал, урча и чавкая. Мы устали его выдворять, так что спали все вповалку – вместе с затерявшимся котиком.

– Куда?! – возмутилась я утром, заслышав крадущиеся шаги.

– Котик хочет писать! – объявил муж.

– А он вернется?

– Нет, он не вернется. У него дела!

Я лежала и вспоминала, как котик пил из лужи, а потом растерянным велосипедиком стоял на дороге.

– Где котик?! – затребовали дети, едва проснувшись.

– Котик ушел домой, – сказал муж. – Он больше не придет! Только не открывайте дверь!!!

Я не выдержала и потребовала ответа, где того котика дом? Которую неделю, кроме нас, на соседних дачах никто не ночует. Я распахнула дверь. Котика действительно не было. Начинался дождь.

Дома я ощутила, что у нас с котиком возникло некоторое взаимопонимание. Муж тоже ощутил.

– Даже не думай, – сказал он. – Будет нам квартиру всячески разрушать.

Я оглядела квартиру и спросила, что у нас осталось такого ценного, чего мы сами не успели разрушить со времен последнего ремонта. И чего не добил после детей мопс.

– Котик будет гадить нам в ботинки, – не сдавался муж.

– А из-за мопса, – у меня тоже был козырь, – мы дважды выбрасывали матрас!

– Дети, – сказал муж, – идите делать уроки. Нечего здесь стоять.

– Но папа, – уперлись дети, – мы объясним в школе, что не готовы. Какие там уроки, когда у нас котик заводится…

– Нет, – сказал муж.

– Да, – сказала я.

– Вот видишь! – Муж проткнул воздух обвиняющим перстом. – Мы его еще не завели, а уже стали отдаляться друг от друга.

И уехал чинить дачные ворота.

Там его, конечно, нашел котик. Муж бежал от него до реки, но в этот раз котик решил не упускать свой шанс. И прорвался к нам.

– На испытательный срок! – уточнил муж, вытаскивая из тряпки черный комок с глазами. – Вдруг у него с психикой проблемы.

– Зачем теперь это обсуждать, – удивились дети, – если мы его уже полюбили. Тсс… Подожди, не ходи туда, мы даем котику стырить огурец.

При детальном изучении выяснилось, что это кошка, само собой.

Она была тиха, как желтоглазая рыбка, изящно гадила в лоток и прицельно драла когтеточку, ни единым движением не нарушая семейного благополучия.

– А вот это, – спросил вечером муж, – нельзя как-то убрать?

– Что «это»?

– Вот это гудение.

– Так это кошка гудит.

– Кошку можно оставить. Но… батарейки вынуть.

Кошка поняла, что тестовый режим закончился. Той же ночью она перегрызла жалюзи, сточила шнур от наушников и пустилась во все тяжкие.

– Кошка твоя, – вскипел муж, – дерет из-под дивана диван! Скажи ей!

– Ну, не знаю. Это, во-первых, всехняя кошка. А во-вторых, я ее уже ругала. Просто пересади ее на лазанку.

– Я не могу! Она под диваном!

– А я что могу?

А всё! Я должна смогать, чтобы кошка не портила имущество, нажитое непосильным трудом. Чтобы понимала человеческую речь. Чтобы перестала сию минуту навсегда ходить еще хоть раз по столу. И ВООБЩЕ! Иначе кошка может на улице.

Я была потрясена. Мопсюше не предлагали мочь на улице, даже когда он сгрыз мои новые ботинки заодно с кожаным диваном.

– Только вместе со мной, – сказала я. – Мы уйдем в туман. Я и кошка. Мы будем ходить с шарманкой и просить милостыню, а остальные будут чахнуть над своим имуществом в одну персону.

Одна персона ушла чахнуть, а мы с кошкой сели писать заявление о разводе.

– Ну куда вы собрались?! – персона раскаялась и запереживала. – У вас и шарманки-то нет…

– Нет, – сказала я. – Ни шарманки, ни семьи. Есть шантаж и манипуляции. Угрозы и давление. Неспособность делить ответственность и… Вот как нам теперь с этим со всем?!

– Как-как, – муж мотнул головой, – к доктору. Давно уже пора. С кошкой твоей.

Моей нашей кошке оказалось примерно семь месяцев.

– А что с породой? – допрашивали дети ветеринара. – Королевская аналостанка?

Да, естественно. Так в карте и записали: Катушка Тутышкина.

Нас с кошкой водили в темную комнату и светили синей лампочкой.

– Ну? – муж волновался, как у дверей роддома. – Блохи есть у нас? Нет? А что еще сказали?

– Сказали, что это гениальная кошка. Сказали, чудная. Бесценный мех. Два килограмма ума!

– Два килограмма чума, – муж вздохнул. – Я так сразу и понял.

Кошка – умница. Забралась к нему на колени, глядит глазами. Пусть-ка теперь выкинет нашу кошку мою.

Наталья Способина

Иногда кот – это просто кот

Майя не верила своим глазам – по дороге прямо на нее шел кот. В свете уличных фонарей она прекрасно его видела: длинное тело, несоразмерно огромные уши и задранный кверху хвост. Майе было двадцать шесть, поэтому, разумеется, она ни разу в жизни не видела котов вживую, а на плакатах с предупреждениями, которые до сих пор можно было встретить в небольших городах, этих зверей рисовали совсем иными. И тем не менее Майя сразу поняла, что это именно кот.

Она замерла, не смея пошевелиться. В памяти всплыл алгоритм действий, известный каждому школьнику: «При обнаружении кота важно его не трогать, не идти на контакт, не делать резких движений, не смотреть в глаза, немедленно сообщить в службу Надзора».

Нащупав в кармане телефон, Майя отыскала на нем тревожную кнопку, которой ей не доводилось пользоваться ни разу в жизни. Кот приближался. Стараясь не делать резких движений, Майя попятилась. Дорога как на грех была пуста, потому что Майе взбрело в голову прогуляться до дома от метро через парк. Майя потянула телефон из кармана пальто. Нужно все сделать правильно, потому что второго шанса могло не быть. Сейчас она нажмет кнопку, приедет патруль, и все закончится. И все было бы хорошо, если бы именно в этот момент кот не издал громкий требовательный звук. Телефон выскользнул из вспотевшей ладони и с противным хрустом ударился об асфальт. Позабыв о том, что нельзя делать резких движений, Майя вскрикнула и отскочила прочь от бросившегося к упавшему телефону кота. Каблук подвернулся, и Майя, еще раз вскрикнув, уселась на тротуар.

«Не смотреть в глаза, не делать резких движений, не идти на контакт, не смотреть в глаза, не делать… сообщить в службу Надзора».

Знакомый до последней строчки перечень крутился в голове, пока она с ужасом смотрела, как кот, потеряв интерес к телефону, движется в ее сторону. Он шел не прямо, а немного боком, будто задние лапы хотели опередить передние.

«Не смотреть… сообщить…»

Майя зажмурилась и поняла, что все кончено. В кулак, в котором она зажала ремешок от сумки, ткнулось что-то теплое. Майя приоткрыла один глаз. Кот обнюхивал ее руку так, будто готовился сожрать. Сожрать он ее, конечно, не сожрет, но вот заразить вирусом и подавить разум точно сможет. Нужно зажмуриться. Вдруг кто-то будет идти этой дорогой? Вдруг это еще не конец? Хотя умом она понимала, что, даже если случится чудо и кто-то сейчас ее обнаружит, ей не позволят вернуться домой. Она будет увезена в резервацию, как тысячи тех, кто когда-либо контактировал с котами.

В этот момент кот неожиданно лизнул ее руку. Теплый шершавый язык щекотно прошелся по пальцам, оставляя на них влажный след. Майя нервно хихикнула. Кот будто только этого и ждал: одним прыжком запрыгнул ей на колени. Майя икнула и попыталась отползти, кот привстал на задние лапы и потянулся к ее горлу. Закрыв глаза, Майя стала считать до ста, чтобы не закричать. Она чувствовала, как он обнюхивает ее шею, подбородок, как щекотно касаются кожи его усы, как мягко упирается его передняя лапа в ее левую ключицу. Вдруг кот потерся мордой о ее подбородок и издал странный звук, будто заработал двигатель машины. Майя открыла глаза и попыталась запахнуть ворот пальто. Кот тут же оттолкнулся от ее ключицы и, изогнув шею под невероятным углом, подставил голову под ее замершую у груди ладонь.

Его шерсть оказалась неожиданно мягкой. Все то время, что она осторожно гладила его тощее тельце, кот продолжал издавать тарахтящий звук. Сердце Майи замирало от ужаса и чего-то, чему она не могла подобрать названия.

«Сообщить в службу Надзора… Сообщить…»

Кот негромко пискнул, и Майя, очнувшись, огляделась по сторонам. В зоне видимости никого не было, а значит, у нее был шанс спастись, если ей удастся убежать от кота. Майя попыталась вспомнить случаи чьего-либо счастливого спасения, но на ум ничего не пришло. В голове крутилось, что раньше зараженных людей свозили в резервации и там испытывали на них, обреченных на смерть, лекарства от вируса. Майя, к своему стыду, очень мало знала о том, как это происходило. Ей было достаточно того, что сама она родилась в эпоху «после котов» и, как любой ребенок, просто зазубрила в школе никому уже не нужные, как ей всегда казалось, правила. В самом страшном сне Майя не могла себе представить, что однажды по пути с работы столкнется с одним из этих, казалось бы, давно побежденных чудовищ.

А вот теперь она сидела на дорожке почти в самом центре парка, и на ее коленях топтался настоящий живой кот. Майя убрала руку от кошачьей спины, и тот тут же издал пронзительный звук. Со школы она помнила, что коты мяукают, но почему-то не думала, что звук будет настолько пронзительным и жалобным. Кот спрыгнул с ее колен и мяукнул еще раз. Майя осторожно встала и на ватных ногах пошла прочь, подобрав по пути свой чудом уцелевший мобильный. Она решила отсчитать двадцать шагов и побежать что есть силы. Конечно, на каблуках вряд ли удастся бежать быстро, но другого плана у нее не было. Пункт «сообщить в службу Надзора» почему-то вылетел из головы.

Не прошла Майя и пяти шагов, как кот вновь мяукнул. Вздрогнув, она обернулась и поняла, что животное идет за ней. Майя прибавила шаг, кот тоже припустил трусцой, мяукая уже без перерыва. Майя в панике огляделась, но в парке по-прежнему никого не было. Если он продолжит орать, ей не избежать проблем с Надзором. Майя остановилась. Кот, подбежав к ней, принялся тереться о ее ноги. Мяуканье сменилось тарахтением. Нечеловеческим усилием заставив себя стоять неподвижно, Майя принялась лихорадочно соображать, что ей теперь делать. Продолжить путь она не могла. Да, парк в это время был безлюдным, поэтому она и пошла этой дорогой, чтобы прогуляться в тишине после работы, за что успела себя проклясть уже не один раз. Но, выйдя из парка, она окажется на улице, где будут люди.

– Уйди, пожалуйста, – шепотом попросила Майя.

Кот не отреагировал, все так же продолжая тарахтеть и тереться о ее ноги. В голову Майи пришла мысль забрать кота с собой и незаметно вынести из парка. Умом она понимала, что мысль абсурдная, дикая, чудовищная, что в здравом уме никто не сделал бы подобного, а значит, ее разум порабощен. Майя помнила, что вирус довольно быстро нарушает мозговую деятельность. Раньше она думала, что это сопровождается болью и нарушением сознания, но на деле все оказалось не так уж страшно: пока она чувствовала лишь легкое головокружение. Остатки здравого смысла настаивали на том, что кота можно будет попробовать выбросить в реку по пути, благо путь Майи как раз шел через мост. Впрочем, сама Майя слабо представляла, как сможет это сделать. На данный момент ее план заключался в том, чтобы просто взять кота в руки и спрятать под пальто. Нашарив в сумке перчатки, она натянула их на руки.

Задержав дыхание и каждую секунду ожидая смертельного укуса, Майя осторожно перехватила кота под передние лапы и, распахнув пальто, сунула его за пазуху. Вряд ли она смогла бы описать словами тот ужас, который охватил ее, когда она почувствовала, как его теплое мягкое тело прижалось к ее боку. Ее и кота разделяла только тонкая ткань блузки. Спина тотчас взмокла, и Майя поняла, что переоценила свои возможности. Хотелось орать, бежать, сбросить пальто и умереть на месте. И все это одновременно. Но обратной дороги не было.

Путь до своего дома Майя почти не помнила. Когда она добралась до подъезда, ее шея затекла от непривычного положения, потому что Майя шла, низко опустив голову, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. Про первоначальное намерение избавиться от кота на мосту она так и не вспомнила.

Телефон валялся в кармане, и Майе пришлось вручную набирать код от входной двери. Прижимая левую руку к боку, Майя с силой давила на сенсорные кнопки, но снова и снова загорался красный сигнал. Если она наберет код неверно в четвертый раз, дверь не откроется до приезда патруля. Майя глубоко вздохнула перед последней попыткой. Неожиданно кто-то протянул руку поверх ее плеча и приложил свой телефон к замку. Замок засветился зеленым, и Майя вынужденно обернулась к спасителю, который сейчас мог стать еще и источником проблем, да так и обмерла. Это был ее сосед по этажу, тип, которого сторонились все. И не только из-за того, что левая сторона его лица была исполосована тонкими белыми шрамами, отчего он выглядел пугающе. Главная причина была в том, что никто в доме не знал, чем он занимается, а такое могло быть только в случае с теми, кто работал в службе Надзора. Майя выдавила из себя улыбку и произнесла:

– Добрый вечер.

Вообще-то с ним никто никогда не здоровался, включая Майю. Наверное, ее сегодняшнее приветствие выглядело странно. С колотящимся сердцем Майя вглядывалась в его лицо. Несмотря на темное время суток, на нем были большие солнцезащитные очки, поэтому Майя не видела его глаз, когда он ответил:

– Добрый вечер, Майя.

То, что он, оказывается, знает ее имя, показалось ей дурным знаком.

Майя снова растянула губы в улыбке, чувствуя, как от напряжения немеют скулы, и быстро вошла в подъезд. Сосед вошел следом.

Майя прошла мимо почтовых ящиков, надеясь, что он задержится у своего. Не повезло. Он двинулся за ней к лифту. У Майи было несколько секунд на принятие решения, и она, не замедлив шага, направилась к двери на лестницу. Девятнадцать этажей – ерунда по сравнению с риском оказаться в одном лифте с этим человеком. Прижав кота к себе покрепче, Майя ухватилась за ручку двери и с силой дернула. Дверь не поддалась.

– Заперто, – подтвердил мужчина ее подозрения.

Майя дернула дверь еще раз и, вновь нацепив на лицо улыбку, повернулась к лифту.

– Странно, – произнесла она.

От волнения голос у нее сел, и ей пришлось прокашляться.

Двери лифта распахнулись, и мужчина жестом пригласил Майю внутрь. Понимая, что сама роет себе могилу, Майя вошла в лифт. В голове крутилась строчка «сообщить в службу Надзора».

Кот, который не шевелился уже какое-то время, вдруг принялся вертеться, и Майя, испугавшись, что он может выскользнуть, прижала обе руки к боку и согнулась, делая вид, что испытывает приступ боли.

– Вам плохо? – тут же спросил сосед.

Впрочем, его голос прозвучал довольно равнодушно.

– Да, съела что-то. Я в библиотеке работаю. У нас там иногда несвежие ланчи привозят. На прошлой неделе был случай…

С каждой фразой она говорила все громче, потому что кот вновь начал тарахтеть. Ей казалось, что этот звук, отдававшийся вибрацией в ее теле, было слышно не только в лифте. Его было слышно во всем доме.

Лифт, звякнув, остановился.

– Впрочем, вам наверняка неинтересно, – почти прокричала Майя в лицо соседа и выбежала из кабины.

В голове по-прежнему крутилось «сообщить в службу Надзора», пока она пыталась попасть магнитной картой в прорезь замка. Взгляд соседа жег спину.

Заперев дверь, Майя первым делом распахнула пальто. Кот спрыгнул на пол. Она с надеждой ждала, что сейчас он выскочит на незапертый балкон, после чего ей останется лишь захлопнуть дверь и забить тревогу, сказав, что увидела тварь в окно, однако кот забился под вешалку и замер. Его глаза казались огромными, и Майя готова была поклясться, непременно светились бы, если бы в прихожей автоматически не зажегся свет.

Майя бросила сумочку на пол и без сил сползла по стене. Ее разум точно порабощен. Ничем другим она не могла объяснить то, что принесла тварь в свой дом. Интересно, кот заразил ее, когда лизнул, или же подавил волю, когда она по глупости встретилась с ним взглядом? Она силилась вспомнить, сколько времени проходит между инфицированием и гибелью мозга, но в голове вертелись лишь строчки из инструкции.

Как подобное вообще могло произойти?! Котов не видели три десятка лет. Правительства ряда стран объявили об отказе от надзорных органов в связи с полным искоренением заразы.

Зажмурившись, Майя перебирала в уме отрывки из многочисленных фильмов на эту тематику. Подчинение воли, апокалипсис, порабощение человечества горсткой тех, кто когда-то взял под контроль милых домашних животных и создал из них монстров…

Кот мяукнул, и это прозвучало неожиданно жалобно. Майя набралась храбрости и посмотрела в сторону вешалки. Кот выглядел испуганным, и это шло вразрез с тем, что Майя знала об этих тварях.

– Тебе страшно? – неверяще спросила она.

К счастью, кот не ответил, иначе Майя точно сошла бы с ума от страха. Зато, услышав ее голос, он осторожно потянулся в ее сторону. Его длиннющие усы шевелились, как будто он ловил нужную волну. Майя, сглотнув, вытянула руку, и кот, медленно, с опаской приблизившись, потерся мордой о ее кисть, на миг явив Майе острый белый клык. Ее сердце вновь забухало в груди.

Майя понимала, что сама она уже обречена, но у нее еще был шанс спасти окружающих. Нужно просто засунуть кота в сумку – в ее кладовке как раз лежит большой кожаный саквояж – и вынести его из дома. Если ее разум еще не до конца затуманен, то ей может хватить силы воли сбросить саквояж в реку. Котов можно убить. Во всяком случае, героям в фильмах это всегда удавалось.

Кот вновь затарахтел и забрался к Майе на колени. Она опустила ладонь на его спину и автоматически принялась поглаживать. Если усыпить его бдительность, возможно, ей вправду удастся добраться до саквояжа.

Вдруг в дверь позвонили. Сердце Майи на миг замерло, а потом заколотилось еще быстрее. В затылке стало жарко, и Майя с надеждой подумала, что, если она потеряет сознание, ей не придется ничего решать. Кот спрыгнул с ее колен и вновь забился под вешалку. Звонок в дверь повторился.

С трудом встав, Майя прокралась к двери и посмотрела в глазок. Ее сердце оборвалось во второй раз. Звонил тот самый сосед. Майя понимала, что делать вид, будто ее нет дома, бессмысленно: он прекрасно видел, как она входила в квартиру. И все же не могла найти в себе силы отпереть замок.

Сосед позвонил в третий раз и, не дождавшись от нее никаких действий, подался вперед и четко произнес:

– Майя, я знаю, что вы дома. Откройте, иначе у вас будут неприятности.

От этой фразы из груди Майи вырвался истерический смешок. «А что было до этого?» – хотелось крикнуть ей.

– Майя, откройте!

Его приглушенный дверью голос звучал настойчиво.

Майя обреченно вздохнула, отперла дверь и отступила в сторону, словно во сне глядя на то, как он протискивается в чуть приоткрытый дверной проем. Он явно знал, что в ее квартире кот, иначе открыл бы дверь широко и спокойно вошел. Словно в подтверждение ее мыслей, мужчина закрыл дверь и запер ее на замок. Отодвинув Майю в сторону, он быстро прошел через комнату и закрыл выход на балкон. Проверил, заперты ли окна.

Майя наблюдала за тем, как он перемещается по ее квартире, и ей почему-то не было страшно. В голове стоял туман, а все вокруг казалось каким-то нереальным. Наверное, так на нее действовал вирус.

Мужчина проверил последнее окно и вернулся в прихожую. Несколько секунд он молча рассматривал Майю, а она думала о том, что впервые видит его без темных очков и что выглядит он без них совсем нестрашно. Безобразные шрамы у глаз, которые успело дорисовать ее воображение, на деле оказались продолжением тонких белесых полос, идущих от висков и скул. С самими глазами все было в полном порядке, судя по тому, как внимательно он на нее смотрел.

– Где он? – наконец прервал молчание мужчина.

Отпираться было бессмысленно. Радуясь тому, что ей не придется слишком долго мучиться и все закончится прямо сейчас, Майя кивнула на вешалку.

Мужчина осторожно повернулся в ту сторону и замер, разглядывая сидевшего под ней кота. Кот разглядывал его в ответ. Он больше не тарахтел.

«Не смотреть в глаза, по возможности сообщить…» – вновь застучало у Майи в мозгу. Впрочем, относилось ли это к сотрудникам службы Надзора? У них, наверное, устойчивость к подобному воздействию.

Мужчина медленно выдохнул и сделал шаг к вешалке. Майя почувствовала тошноту и вдруг поняла, что на самом деле не хочет умирать. Пусть зараженной, пусть недолго, но она хотела жить. Стараясь не привлекать к себе внимания, она осторожно завела руку за спину и стала шарить по стене. Там, на крючке, висела длинная металлическая ложка. Не очень тяжелая, но, если ударить сильно и попасть, например, в висок, у нее будет время выскочить из квартиры. Ужас от того, что она собирается сделать, боролся в ней с решимостью биться до последнего. Наверное, это тоже был побочный эффект от проникшего в ее тело вируса. Ничем другим Майя не могла себе объяснить намерение причинить вред человеку.

Нащупав ложку, Майя осторожно сняла ее с крючка. Та чуть не выскользнула из вспотевших ладоней. Майя глубоко вздохнула и посмотрела на затылок мужчины. Он был немногим выше нее. Все должно получиться. Осторожно шагнув вперед, Майя отвела руку для удара.

– Ш-ш-ш, не бойся, – вдруг произнес мужчина и присел на корточки, словно нарочно упрощая Майе задачу.

Вытянув левую руку вперед, он произнес:

– Смотри, что у меня есть.

На раскрытой ладони лежал кусочек мяса. Кот мяукнул и подбежал к руке. Схватив мясо, он тут же бросился под вешалку и громко оттуда заурчал.

– Где вы его нашли? – спросил мужчина и повернулся к Майе.

Та поняла, что момент безвозвратно упущен. Она могла бы ударить его по затылку. Наверное. Но глядя в глаза… Вирус не настолько поразил ее мозг.

– В парке у метро, – хрипло ответила она и опустила руку вниз.

Мужчина проследил за ее рукой, увидел зажатую в ней почти метровую ложку, но ничего не сказал, хотя неправильно истолковать ее намерение было сложно.

– Я Марк, – внезапно произнес он и, поднявшись на ноги, протянул ей правую руку.

– Майя, – зачем-то сказала она и пожала его ладонь.

– Вы не можете держать его здесь, – серьезно сказал он. – Его могут увидеть, и у вас будут проблемы.

Майя нервно усмехнулась:

– А разве их еще у меня нет? Вы же из Надзора?

Он улыбнулся и сказал:

– Нужно будет его покормить.

Майя устало опустилась на пуфик у стены и произнесла:

– Я попала под его контроль. Я только что пыталась вас убить. Вы ведь из Надзора. Поэтому просто скажите мне прямо, что теперь будет. Я… устала, – честно добавила она, чувствуя, что ее силы тают с каждой секундой.

– Майя, а что он сделал для того, чтобы взять вас под контроль? – голос Марка звучал серьезно, но смотрел он почему-то с улыбкой.

Майе пришло в голову, что этот человек вполне может быть психом, которому доставляют удовольствие страдания жертвы.

– Он лизнул меня и посмотрел мне в глаза. Еще он терся об меня. И я несла его под пальто.

– Как вы думаете, почему он так себя вел?

– Я поняла. Вы пытаетесь оценить степень моей адекватности, да? Как анестезиолог, который говорит с пациентом, чтобы понять, когда его сознание начнет путаться?

Марк ничего на это не сказал, и она продолжила:

– Я думаю, он вел себя так, чтобы взять меня под контроль. Я не понимаю, что нужно от простого библиотекаря тем, кто его направляет, поэтому думаю, что я стала случайной жертвой. И…

– Майя, – улыбнулся Марк, – вы, вероятно, первый человек за долгое время, который его приласкал.

– Марк, я слабею с каждой секундой, давайте без шарад. Просто скажите, что со мной будет.

– Вы ели сегодня? – невпопад спросил Марк.

Майя кивнула, даже не пытаясь разобраться, к чему этот вопрос.

– Как давно?

– Утром, – ответила Майя. – Пообедать я не успела. Ездила за платьем для маминого торжества, – зачем-то добавила она.

– Вы пережили сильный стресс на голодный желудок. Поэтому и слабеете.

– Но кот…

– Кот вас лизнул, потому что хотел ласки и…

– Стойте. Вы сказали, я первый человек за долгое время? Что это значит?

– Он был домашним. Посмотрите на него. Он пошел к человеку, значит, когда-то жил с людьми. Возможно, его выбросили, испугавшись Надзора, а может, с хозяевами что-то случилось.

– С хозяевами? – опешила Майя. – Я не понимаю…

– Найдите ему блюдце, и я все расскажу.

Майя с трудом встала и направилась на кухню. Достав из шкафа белое блюдце, она протянула его Марку. Тот тут же выложил на него несколько мелко порезанных кусочков сырого мяса из пакета, который прятал в кармане.

Майя включила чайник и опустилась на стул. Голова у нее все еще кружилась, но грохнуться в обморок при госте казалось неловким.

– Все зараженные коты были чипированы, – произнес Марк, наблюдая за тем, как кот с урчанием заглатывает мясо, почти не жуя. – Чип подавлял функции гипофиза. Такие коты не размножались, и, главное, они не могли заразить себе подобных. Вирус был опасен только для приматов. Когда началось повальное истребление котов, мы пытались доказать, что это бессмысленная мера. Зараженных, искусственно в лаборатории, были единицы. Под истребление попали все. И не только коты, но и рыси, манулы, а в некоторых регионах даже более крупные кошачьи. У них не было шансов. Когда люди опомнились, мировой экосистеме был нанесен непоправимый урон. За исчезновением кошек пришли полчища крыс, полевок… Во многих регионах начался продовольственный кризис. Об этом не напишут в учебниках, но это все было и есть.

– Где вы работаете? – спросила Майя, понимая, что он не может быть человеком из Надзора.

– В службе Надзора, – ответил он, по-прежнему не отрывая взгляда от кота, вылизывавшего миску. – Только в самом непопулярном подразделении: в отделе оценки экологических рисков.

– И вы не боитесь котов? – удивленно спросила Майя.

Чайник отключился, и она, забыв о том, что еще пять минут назад собиралась умирать, вскочила со стула и принялась заваривать чай.

Марк подхватил под живот наевшегося кота и, усевшись на стул, пристроил его к себе на колени.

– Как можно бояться такого чуда? – спросил он и почесал кота за ухом.

Тот тут же заурчал и принялся тереться головой о живот мужчины.

– А ваши шрамы?.. Простите, – смутилась Майя, не зная, как продолжить.

– Вы решили, что они после битвы с зараженным монстром? – Марк улыбнулся, и Майя неловко улыбнулась в ответ, потому что именно так она в глубине души и думала.

– Это просто последствия неудачного эксперимента в лаборатории. И котов там не было. У одного из моих студентов взорвалась колба. Ему повезло меньше.

– Простите, – повторила Майя и поставила на стол заварочный чайник.

Кот тут же к нему потянулся, и она загородила чайник ладонью, чтобы он не обжегся. Марк сделал то же самое, и их пальцы соприкоснулись. Майя отдернула руку и, сев на табуретку, поняла, что до сих пор не сняла пальто. Вскочив и стащив его, она суетливо бросилась в прихожую и, повесив пальто в шкаф, поправила перед зеркалом выбившуюся из прически прядь волос, чувствуя себя при этом ужасно глупо.

– А что же с порабощением? – спросила она, разглаживая перед зеркалом юбку и радуясь, что прихожая не просматривается с того места, где сидел Марк.

– А его нет, – весело ответил Марк. – У сценаристов богатая фантазия. Хотя это не их вина. Впервые эту фишку продвинул Ларье, знаменитый фотограф. Вы должны это помнить со школы. Это еще прозвали эффектом Ларье.

– Про эффект помню, – ответила Майя и, в последний раз взглянув на себя в зеркало, вернулась на кухню. – То есть вы хотите сказать, что никакой попытки воздействия на разум не было? И то, что объектив фотокамеры защитил его от этого воздействия, – ерунда?

– Ларье чем только не закидывался, отправляясь на свои фотоохоты. Так что разум воздействию подвергался. Еще какому. Но коты были совершенно ни при чем. Он был больным на всю голову адреналинщиком, которому не хватало острых ощущений. Раньше он получал их, участвуя в истреблении крупных хищников. А потом мировые державы одна за другой начали принимать запреты на истребление кошачьих. Ларье пару лет колесил по миру в попытке урвать адреналина, а когда захлопнулась последняя легальная дверца, он выдумал эту ересь. По его версии, домашние коты оказались подвержены вирусу и, помимо заражения хозяев, научились подавлять их волю. Для любого адекватного человека это звучало абсурдно, но, как часто бывает, бредовые идеи упали на благодатную почву. Пошла новая волна уничтожения животных, тотального и беспощадного.

– Но как в это могли поверить?

– Эффект средств массовой информации. Если о чем-то говорить много и часто, да еще с душераздирающими снимками, которые можно снять за полчаса в любой студии и дорисовать в них все, что снять не удалось, то создается картина мира.

– Но это же бред, – произнесла Майя, прикидывая, какова вероятность того, что этот тип – сумасшедший, и не рановато ли она повесила ложку на место.

– Бред, конечно, – согласился Марк, не переставая гладить кота. – Но этот бред хорошо отвлекает от больших проблем. А уж когда он раздувается до общемирового масштаба, да еще с душераздирающими снимками или видеосюжетами, в которых якобы зараженные люди впадают в буйство и убивают свои же семьи или нападают на случайных людей…

– Я не верю, что это всё выдумки.

– Смотрите, – Марк начал тормошить кота, и тот, к ужасу Майи, вцепился в его руку когтями и зубами. Майя, вскрикнув, вскочила со стула и отступила подальше.

Марк поморщился и осторожно вытащил руку из кошачьего захвата. Кот отпустил.

– Он молодой, – пояснил Марк, – и так играет.

Майя в ужасе смотрела на кровоточащие следы от когтей и зубов, оставшиеся на кисти Марка.

– Вы сумасшедший. Вы псих, – прошептала она, не зная, что ей теперь делать. Вызывать службу Надзора? Но как тогда объяснить им присутствие в квартире кота? Соврать, что этот псих принес его с собой? Но если он вправду из Надзора?

Майя сжала ладонями виски.

– Майя, успокойтесь. Максимум, что мне грозит – инфицирование царапин, если их не обработать.

Майя заторможенно двинулась к шкафчику и, достав оттуда антисептический раствор, протянула его мужчине. Подойти близко она не решилась.

Он ссадил кота на пол и, щедро полив царапины и укусы, прижал к руке извлеченный из кармана носовой платок.

– Майя, опасности нет. Инфицированных котов больше не существует. К тому же повторюсь: они не могли размножаться. А этот кот – подросток.

Встретившись взглядом с Майей, Марк улыбнулся.

– Я понимаю, что выгляжу сумасшедшим, но, поверьте, это не так. С детства нам твердили, что коты – монстры, уничтожающие человечество. Но у меня была кошка. Живая, мурчащая. Однажды она исчезла. Мне тогда было семь. Скорее всего, ее отловили люди из Надзора, но мама сказала, что моя кошка ушла в кошачью страну, где у нее родились котята, которым она рассказывает на ночь сказки о своем друге – мальчике по имени Марк, и я ей верил.

– Но вам уже давно не семь, – подала голос Майя.

– Вы правы. Почти тридцать. Но, к счастью, этот факт не мешает мне верить в существование кошачьей страны, даже несмотря на то, что с тех пор я котов не видел, – Марк снова улыбнулся, а потом добавил, посерьезнев: – Мы движемся к катастрофе. Нельзя уничтожить звено пищевой цепи без негативных последствий для всей экосистемы.

Майя с опаской вернулась к столу и разлила чай по чашкам. Кот, которого Марк к тому времени снова посадил на колени, опять попытался залезть на стол. Майя загородила рукой чашку Марка. Кот попробовал просунуть морду под ее ладонью.

– Обожжешься, – произнесла Майя, отпихивая наглую зверюгу.

Кот мурлыкнул и потерся о ее руку.

– Он милый, – невольно улыбнулась она.

– И совершенно безопасный, – добавил Марк. – Иногда кот – это просто кот.

– Но что мне теперь с ним делать?

– Вам ничего. С минуты на минуту приедет один из моих учеников и заберет его.

– Куда? – заволновалась Майя.

– В кошачью страну, – улыбнулся Марк.

– Вы же пока ее не нашли.

– Найдем.

– А если серьезно?

Марк некоторое время внимательно на нее смотрел, а потом улыбнулся одними губами:

– Ну зачем вам это знать? Вы же не видели никаких котов. Завтра вызовите клининговую службу. Предварительно залейте кухню и коридор моющим средством. Скажете, что разлили. На случай, если кто-то что-то заподозрит. Котов в природе больше не существует, но службы продолжают лютовать.

Полчаса назад Майя мечтала о том, чтобы кто-то пришел и решил ее проблемы, и вот теперь мечта воплощалась в жизнь, но она чувствовала себя при этом странно. Она пересекалась с Марком у лифта или у почтовых ящиков не реже раза в неделю последние четыре года и никогда с ним даже не здоровалась, а вот теперь он сидит на ее кухне и диктует, что ей делать. А еще спасает ее от крупных неприятностей. И – невероятно! – любит котов.

Майя посмотрела на свернувшегося клубком кота и спросила:

– А о нем там позаботятся? В этой вашей кошачьей стране?

Марк тоже посмотрел на кота и улыбнулся:

– Кошачья магия.

А когда Майя непонимающе подняла брови, пояснил:

– С ними всегда так. Они забираются тебе на колени, и ты полностью порабощен. Но это не имеет никакого отношения к вирусу, – добавил он, округлив глаза, и Майя поймала себя на том, что улыбается.

В дверь неожиданно позвонили, и Майя подскочила, едва не смахнув со стола чашку с нетронутым чаем. Она в панике посмотрела на Марка. Тот подался вперед и, придержав кота ладонью, чтобы тот не соскользнул с колен, спокойно произнес:

– Не бойтесь. Это мой помощник. Я сам ему открою. Просто подержите пока нашего счастливчика.

Встав из-за стола, Марк переложил Майе на колени теплого и сонного кота, а сам отправился в прихожую. Майю не устраивало, что кто-то хозяйничает в ее квартире, но она побоялась встать, потому что не знала, как поведет себя кот. Все же она не до конца поверила Марку.

Когда в прихожей послышались мужские голоса, сердце Майи снова заколотилось от страха. На миг она представила, что сейчас сюда ворвется служба Надзора, ее скрутят и утащат прочь из квартиры, а кота… что они делают с котами, Майя не знала. Но спустя пару минут на кухню вернулся Марк в сопровождении высокого мужчины в темных очках. Его лицо тоже было исчерчено белесыми полосами.

– Студент, которому повезло меньше? – вырвалось у Майи, и Марк, улыбнувшись, кивнул.

Мужчина буднично сказал:

– Добрый вечер.

Подойдя к Майе, он присел у ее ног на корточки и бережно снял с ее коленей спящего кота.

Кот мяукнул и, растопырив лапы, выпустил внушительные когти. Один из когтей зацепился за юбку Майи. Она протянула руку, но в последний момент ее отдернула. Все-таки она пока не могла сжиться с мыслью, что царапина кота может не быть смертельной. Мужчина осторожно отцепил коготь. На юбке Майи осталась большая зацепка.

– Одежду нужно будет выстирать, – произнес Марк.

Майя кивнула. Мужчина посадил кота в большую черную сумку. Майя увидела, что на дне сумки стоит контейнер с кусочками мяса.

– А он не задохнется?

– Не волнуйтесь, ткань вентилируемая, – успокоил ее Марк.

– А если он начнет мяукать или тарахтеть?

– Майя, расслабьтесь. Все будет хорошо. Просто продезинфицируйте квартиру, чтобы здесь не осталось следов его присутствия.

Марк вновь улыбнулся и, хлопнув по плечу второго мужчину, направился к выходу. В прихожей он на миг задержался у висящей на стене ложки.

– Я удивительно везуч сегодня, – произнес он, и Майя почувствовала, что краснеет.

Когда за ними закрылась дверь, она бросилась на балкон, чтобы проследить за тем, как они выйдут из подъезда. Вскоре из-под козырька вышел мужчина с большой сумкой и направился к припаркованному минивэну.

– Иногда жутковатый сосед – это просто человек, – усмехнулась Майя себе под нос.

Минивэн покатил по улице, и она не отрывала от него взгляда, пока тот не свернул на светофоре. Вернувшись в квартиру, Майя отправилась на кухню, гадая, откуда Марк мог узнать ее имя и почему она даже не подозревала, какая милая у него улыбка.

«Иногда кот – это просто кот», – крутилось в ее голове перед сном.

А ночью ей снилась кошачья страна, в которой коты ходят, где хотят, и у них рождаются котята. Сон был необыкновенно ярким. Майя стояла перед горбатым деревянным мостиком. На другом берегу на лужайке гонялись за бабочкой три белых котенка. Во сне Майя знала, что коты безопасны, но на мостик почему-то ступить не решалась.

– Вот ты где! – услышала она голос за своей спиной.

Обернувшись, Майя увидела Марка. Он был в солнечных очках и снова улыбался. Майя хотела спросить, как он узнал, что она будет здесь, но из ее рта не вырвалось ни звука. Она сделала еще одну попытку, но снова ничего не получилось.

– Это ничего, – успокоил ее Марк. – Я тебе помогу.

В его руках появилась большая черная сумка.

– Ткань здесь вентилируемая, – с улыбкой произнес он, ставя сумку на землю и раскрывая молнию.

Майя зажмурилась, чтобы не видеть того, что будет внутри.

– Кошачья магия, – услышала она голос Марка и бросилась прочь, крича что было сил. Снова беззвучно.

Распахнув глаза, Майя резко села на постели, хватая ртом воздух. Все ее тело было липким от пота, а в голове тяжело билась мысль: «Откуда у человека, работающего в отделе по оценке экологических рисков, не видевшего кошек с момента пропажи его питомицы и лишь мечтающего найти кошачью страну, столько познаний об их повадках, готовый план по дезинфекции квартиры и сумка из вентилируемого материала?»

Какая же она дура! С чего она взяла, что люди из Надзора ворвутся в квартиру, попутно все разнеся? Что, если они работают именно так? Майя обхватила подушку, некстати вспомнив, какой мягкой ощущалась кошачья шерсть под пальцами, как уютно звучало мурчанье в тишине квартиры, каким маленьким было теплое тело на ее коленях.

И ей было невдомек, что за много километров от ее квартиры среди стрекота сверчков и уханья совы раздался звук раскрываемой молнии. Через пару минут из большой дорожной сумки высунулась любопытная морда. Молодой кот осторожно принюхивался к новому миру, населенному его сородичами.

Юлия Медведева

Улица с продуктовыми витринами

Кот Тимофей, еще котенком выброшенный с балкона за воровство колбасы, плелся вдоль улицы с продуктовыми витринами. Этой дорогой кот шел каждый раз, когда голод его особенно припирал, а припирал он бездомного кота частенько. Вот магазин с молоком и сметаной на витрине. Его пухлая розовощекая продавщица иногда выставляла у витрины крышечку с молочком. На сей раз крышечки не оказалось – должно быть, опять выбросил дворник или унесли куда собаки. А сама продавщица, кутаясь в шубку, которая была мала ей на два размера, курила у входа. Тимофей направился прямо к ней.

– Васька, Васька, – засюсюкала продавщица.

Тимофей не знал, отчего она зовет его Васькой, ведь Василием звали молочника, два раза в неделю приезжавшего с товаром. Молочника этого Тимофей не любил, потому что всякий раз, когда он приезжал, пухлая продавщица совершенно не замечала Тимофея, а все смеялась над анекдотами молочника, которые слышала уже не один раз.

– Дай молока, хозяйка, – промяукал Тимофей, мурлыча и трясь всем телом о сапоги продавщицы.

– Васенька, мой маленький, – продавщица почесала за ухом Тимофея, присев на корточки, совершенно проигнорировав его просьбу.

– Дай молока, дура, жрать хочется, – промяукал Тимофей.

– Ну ступай, ступай, мой хороший, а то холодно, – сказала продавщица.

– А мне куда идти, если холодно? – возмутился Тимофей, но продавщица уже захлопнула перед его носом дверь.

Тимофей постоял у двери еще немного: может, незадачливая продавщица вынесет чего-нибудь? Но продавщица больше не вышла, и Тимофей, фыркнув, пошел дальше.

Второй магазин, куда направился Тимофей, принадлежал господину с большими усами. Говорил этот господин с акцентом, называл Тимофея «РЫЖИМ псом» и всегда сильно потряхивал кота за ухо. Тимофей терпел такое отношение потому, что этот господин всегда был добр к нему и сам любил сосиски и частенько покупал их в лавке напротив. Каждый день, а то и два раза в день он брал одни и те же копченые сосиски и ел их, закручивая в лаваш, который приносил из дома. Каждый раз, когда Васька заходил к нему, у господина с усами неизменно была все та же открытая и съеденная наполовину пачка сосисок, и каждый раз Васька получал всю эту половину.

Однако сейчас продавец овощей и фруктов как-то странно посмотрел на Тимофея, когда тот толкнул дверь и вошел.

– Заходи, дорогой, заходи, – сказал усатый господин и уселся на то же место к окну, где сидел до прихода Тимофея.

Вопреки привычке он не назвал Тимофея «рыжим псом» и даже не тряхнул его за ухо. Кот сразу сообразил: что-то тут неладное.

– Ты смотри ж, какой краля теперь ходит, – подперев щеку, говорил господин, смотря в окно. – Э-эх…

Тимофей потерся о руку продавца, намекая, что время получать еду. Ему нравились руки усатого человека: они всегда приятно пахли копчеными сосисками и фруктами. Но в этот раз кот учуял только фрукты.

– Сосиски-то где?

– Ты ж смотри, животное, а все понимает, – вздохнул продавец овощей и фруктов, поглаживая по спине кота.

Тимофей еще раз напомнил про сосиски.

– Ай, ты прав! – махнул рукой господин и встал за прилавок. – К черту все, к черту!

Тимофей потерся о ботинки и замурлыкал.

– Нет, дорогой, нет у меня сосисок, не ходил я к ней, – сообразил наконец господин и опять посмотрел в окно. – Я к ней два года ходил, фрукты дарил, а этот только месяц назад как здесь нарисовался… Я домой хочу, не могу я здесь, тошно мне. Пошли со мной, рыжий. У меня на родине дом есть, себе жену заведу, корову, у нас тепло, фрукты зимой растут, – говорил усатый господин, но его никто не слышал.

Тимофей проскользнул в дверь.

На улице уже зажгли фонари. Надо было поспешить в другие лавки, пока они не закрылись. Становилось все холоднее, и у Тимофея неприятно поднялась на спине шерсть. Кот ненавидел холод, но больше всего ненавидел быть голодным в холод. Живот прилипал к позвоночнику, и было трудно соображать и бегать. В такое время Тимофей всерьез беспокоился о своей безопасности, опасаясь бродячих псов и мальчишек. Что тем, что другим лучше было не попадаться на глаза – это Тимофей узнал на своем горьком опыте.

А с этого месяца у рыжего кота прибавился еще один враг: хозяин новой деликатесной лавки на конце улицы. Тот еще неприятный тип. Тимофею он сразу не понравился, когда тот, завидев вошедшего в его лавку кота, вдруг заорал, потом схватил швабру и со всей дури замахнулся на незваного гостя. Не будь Тимофей слаб от голода, он, может быть, увернулся бы, но в тот раз он крепко ощутил на своей спине удар деревянной швабры. С тех пор кот, несмотря на всю привлекательность запахов заведения, обходил стороной лавку деликатесов. А когда хозяин видел кота, то кричал ему «брысь, брысь». Мало приятного, когда тебя огрели шваброй, да еще каждый раз кричат.

Вот и сейчас, стоило Тимофею выйти из магазина овощей и фруктов, как он опять услышал досадное «брысь, брысь». Хозяин деликатесной лавки стоял вместе с продавщицей сосисок и махал на Тимофея руками.

– Да я мимо иду! – промяукал Тимофей. – Чего привязался?

Внезапное появление хозяина деликатесов у продавщицы сосисок спутало все планы Тимофея, который намеревался направиться прямо к ней. У хорошенькой блондиночки-продавщицы была аллергия на кошачью шерсть, что не мешало ей проявлять к животному человеческую долю сочувствия. Так, завидев Тимофея, она, по обыкновению, ойкала, закрывала дверь, но уже через мгновение бросала на улицу сосисочку или кусочек колбаски, а потом с умилением смотрела через окно, как ее подарок проглатывал кот.

– Брысь, брысь, глупое животное! – не унимался хозяин деликатесов.

– Ну и мерзкий же ты тип! Вот бы проучить тебя! – негодовал Тимофей.

На улице зажегся еще один фонарь. Недобрый знак. Тимофей знал, что с каждым новым фонарем на улице постепенно гаснет свет в окнах магазинов: продавцы закрывают свои лавки. Кот не заметил, как погасли окна на всей улице и только горели два окна в конце: деликатесная лавка и кондитерская. Над ними возвышался длинный фонарь, который еще не включился. Кот побежал во всю прыть на другой конец улицы: нужно было успеть в кондитерскую до того, как загорится проклятый фонарь.

Уже дверь кондитерской была совсем близко, как вдруг она открылась и из нее вышел пухлый кондитер в пальто и шляпе. В его руке позвякивали ключи, и продавец повернулся спиной, чтобы закрыть дверь. Кот попытался мяукнуть, предупредить, чтобы тот подождал, но холодный ветер ударил ему прямо в морду. Когда кот добежал до двери, продавец уже повернул ключ в замке. Зажегся последний фонарь.

– Прости, любезный, мы закрылись, завтра заходи, – развел руками продавец кондитерской и, насвистывая, ушел.

Тимофей хотел было вернуться обратно к магазину сосисок, но издали увидел, как погасли окна и сосисочной. Тимофей был убит.

Кот и раньше оставался голодным и частенько ходил несколько дней с пустым желудком. Однако ж он всегда успевал перехватить за день хоть маленький кусочек. Но в этот день и ему предшествующие коту фатально не везло. Мало того что ему не удалось перекусить, так его еще облили ни за что ни про что водой – это в такой-то мороз! – а собаки два раза загоняли несчастного кота на дерево.

Его сегодняшняя вылазка на улицу с продуктовыми лавками была отчаянным шагом. Когда-то кот любил прохаживаться вдоль магазинчиков и к концу дня никогда не оставался голодным. Но с появлением нового продавца – хозяина деликатесной лавки – жизнь Тимофея существенно омрачилась. Его и раньше гнали и ненавидели люди, которых Тимофей видел в первый раз в своей жизни и которым решительно не делал ничего плохого. А когда он был еще неопытным котенком, мальчишки частенько ловили его на что-нибудь вкусненькое и потом несколько часов издевались над ним. Один раз даже так выкрутили Тимофею хвост, что кот еще неделю не чувствовал его и решил было, что потерял его насовсем.

Но что к голоду, что к холоду, что к издевательствам привыкнуть невозможно, хоть ты сто раз кряду переживи их. Всякий раз тебе будет и голодно, и холодно, и больно.

Тем не менее Тимофей приобрел уже опыт, заключавшийся в том, что своих обидчиков он крепко-накрепко запоминал и обходил стороной. И как бы ласково ни звали его мальчишки, протягивая кусочки колбаски, кот уже не шел к ним.

Так и хозяина деликатесной лавки кот решил обходить стороной и редко уже появлялся на своей некогда любимой улице.

Тимофей совсем сник от мысли, что и сегодня он останется голодным. Теперь у него осталась одна забота – найти себе ночлег потеплее, а это в такой холод всегда было трудной задачей. Он обвел грустным взглядом светлую от фонарей улицу с зияющими черными дырами-окнами. В лавке деликатесов еще горел свет, и от нее отвратительно несло невероятно вкусным букетом рыбных запахов. Кот сглотнул набежавшую слюну и хотел уже поворотить прочь, чтобы не распалять и без того невыносимый голод, как снова налетел ветер. И Тимофей вдруг услышал, как заскрипела дверца форточки. Невероятная удача!

Кот в два шага оказался у окна и легко запрыгнул в открытую форточку.

Если бы запахи можно было окрасить в цвета, то здесь, внутри деликатесной лавки, летали и смешивались бы в воздухе тысячи их оттенков. Вот переливается ярко-красная копченая скумбрия и красно-желтая скумбрия в маринаде, теплым цветом их окутывает нежный запах налима и обволакивает маслянисто-золотистый тунец. К ним летит янтарный пряный аромат маринованных кальмаров. Добавляются ярко-медные копченые колбасочки и сосисочки, и смешиваются нежно-приторные запахи красной, белой и черной икры, заставляя голову кота кружиться от феерии вкусов.

Вот и сам кот, не чувствуя под собой ног, плывет по воздуху вместе с запахами, и они сами залетают ему в рот. Красный лосось в томате, кусочки палтуса в кисло-сладком соусе, филе сельди маринованное, балык горбуши холодного копчения, корюшка вяленая дальневосточная, камбала вяленая жировая, семга малосольная…

Тук, тук!

– Мама, смотри, котик! – Какая-то девочка стучит в окно.

Тимофей обнаруживает себя лежащим посреди витрины с рыбными деликатесами. Живот урчит от приятной сытости. Пора бы уже вставать и покинуть место преступления, но веки слипаются, погружая в мягкий сон, и кот решает вздремнуть еще немного…

– Ах ты подлюга!

Над головой Тимофея раздался дикий крик, но он не сразу понял, наяву ли это или во сне. В ту же минуту в него прилетело что-то маленькое, железное и звенящее – видимо, связка ключей, и кот окончательно проснулся.

– Мерзавец, вор! Мерзкое животное! – не унимался хозяин деликатесов и швырял что под руку попадется в кота.

Тимофей попробовал было выскочить в форточку, но тяжелый живот тянул обратно к земле. Кот рванул к выходу – заперто! Поискал вокруг двери, окна, проемы – ничего! Заметался из стороны в сторону, уворачиваясь от летящих предметов. Как вдруг прямо перед собой заметил большую дыру света – спасение! Тимофей запрыгнул в нее.

– Попался! – услышал он прежде, чем понял, что оказался в ловушке.

Дверь за ним захлопнулась, погружая в темноту.

– Восемьдесят тысяч! Восемьдесят тысяч коту под хвост! – горевал хозяин деликатесной лавки, сидя перед сотрудниками полиции.

Слева от него была разграбленная витрина. Кот не смог съесть все, что было на ней, но то, что не съел, – надкусил. Два сотрудника полиции, приехавшие в тот же вечер по вызову, то и дело поглядывали на витрину и не могли удержаться от перемигивания и ухмылок.

– Вы думаете, это смешно? – не выдержал хозяин лавки.

Полицейский с трудом подавил улыбку и сделал очень серьезное лицо, притворяясь, что записывает в блокнот.

– Так вы утверждаете, что кот проник к вам в магазин и за несколько минут, – тут полицейский кашлянул, чтобы проглотить смешок, – за несколько минут съел товара на восемьдесят тысяч?

– Да, я вам это уже третий раз говорю! – разозлился бледный хозяин лавки. – У меня и камера стоит, пройдемте к кассе, я вам покажу.

На экране перед сотрудниками полиции предстали доказательства преступления Тимофея. Камера запечатлела и то, как кот залез в форточку, и то, как с диким обжорством ел без разбору деликатесы с витрины (здесь у хозяина лавки защемило сердце, и он издал слабый стон), и как бегал по магазину, когда его обнаружили, пока, наконец, не заперли в холодильнике.

Сотрудники полиции быстро изъяли запись, пожали хозяину руку, обещали разобраться и почти выбежали вон из магазина, чтобы от души посмеяться на улице.

На следующее утро хозяин деликатесной лавки шел своей обычной дорогой. Он плохо спал и торопился, чтобы первым делом навести порядок в своей лавке. Самочувствие у него было прескверное. Всю ночь он считал, как покрыть убытки и заплатить за аренду в этом месяце. Он и так считал, и эдак – результат выходил прескверный. Убыток обязательно отразится и на следующем месяце, и бог знает где теперь брать деньги на аренду.

Все эти мысли не покидали хозяина лавки деликатесов и теперь. Когда он свернул на улицу с продуктовыми магазинами, то продавцы выходили и здоровались с ним, смеясь и радуясь неизвестно чему. Такого раньше не было: другие продавцы и хозяин деликатесной лавки как-то сразу невзлюбили друг друга. Однако сейчас все вели себя так, словно он их старый знакомый. Кто-то два раза назвал его Алексеем, хотя его звали Григорием.

«Все с ума, что ль, посходили? Или это отребье Новый год за месяц вперед празднует?» – недоумевал Григорий.

У своей лавки он обнаружил еще более удивительную картину. Толпа людей с камерами и съемочной аппаратурой, какие-то дети, люди с мобильными телефонами – все снимали его разоренную витрину. Завидев Григория, толпа двинулась к нему, тыча в него камерами и диктофонами.

– Это вы хозяин лавки?

– Да, я, – неуверенно отвечал хозяин лавки.

– Это у вас кот съел товар на сто восемьдесят тысяч?

– Да… То есть на восемьдесят тысяч… А в чем, собственно, дело?

– А где он?

– Кто?

– Ну кот? Кот где?

Хозяин лавки с подозрением взглянул на присутствующих. Ему был совершенно непонятен всеобщий восторг. Можно подумать, все они испытывают искреннюю радость от его несчастья!

Все требовали кота. И только тут хозяин лавки вспомнил, что еще с вечера запер того в холодильнике. Черт знает что кот может натворить там на этот раз!

Григорий поспешно открыл магазин, и толпа беспардонно последовала за ним.

Кот увидел перед собой свет, поглотивший темноту, и уже подумал было, что умирает. Всю ночь он просидел в холодильнике и к утру совсем околел. Когда в дверном проеме он различил людей, то решил, что вот тут-то и пришло ему настоящее отмщение. Кот хотел было кинуться к выходу, но так примерз, что не смог сдвинуться с места, а когда попытался издать боевое мяуканье и шипеть на врагов, то только пар выскочил у него изо рта. Это был конец.

Хозяин лавки схватил за шкирку кота, и его тут же ослепили вспышками фотоаппаратов. Все наперебой задавали вопросы, Григорий давал спутанные ответы, его недослушивали и опять спрашивали и фотографировали. Тимофей же, как только отмерз и пришел в себя, выскочил из рук Григория, ринулся прямиком в дверь – и был таков.

Фотографии быстро разлетелись по миру и стали еще популярнее, чем видео, где Тимофей разорял витрину и удирал от хозяина. Снимки действительно вышли забавные: перепуганный хозяин лавки держит в руках еще более напуганного кота в сосульках.

Еще недели две к магазину приходили незнакомые люди и спрашивали про кота, похлопывая по плечу Григория. Его стали узнавать в лицо и заходили купить чего-нибудь «в том самом» магазине. Скоро ему даже удалось покрыть бÓльшую часть убытков. Впрочем, через месяц узнавать его перестали.

Да и многое с тех пор изменилось. Открылись новые магазины, торгующие одеждой и сантехникой. Молочный магазин сменил название на иностранное, и больше не курила у его входа пухлая продавщица, кутаясь в маленькую шубку. Усатый хозяин магазина овощей и фруктов куда-то исчез, никому ничего не сказав. На его месте теперь был фирменный магазин заграничных редких фруктов, а за прилавком стоял худой студент.

Пропал и лохматый завсегдатай улицы с продуктовыми витринами: Тимофея, сколько ни искали после той истории, так и не смогли найти. Кот исчез.

Но кто-то говаривал, что накануне закрытия магазина овощей и фруктов поздно вечером видел, как оттуда выходил усатый господин, держа за пазухой какой-то сверток, и сверток тот мяукал. Впрочем, рассказчику тому не поверили, и скоро об усатом продавце овощей и фруктов и коте Тимофее забыли.

Алиса Юридан

Комянда

Так странно: только что я ехал в душной набитой маршрутке и вот сижу на пластиковом стуле в прохладной стерильной комнате с запахом недавней дезинфекции. Кроме меня, здесь никого нет – ну, если не считать завядших ромашек на тумбочке у койки, медицинской аппаратуры и вот этого вот, лежащего, тихого, странного, в трубках, до одури похожего на меня. «Наверное, от духоты я потерял сознание, и все это нереально», – мелькнула мысль, но тут же вспыхнул стыд: я уже все понял, и самовнушением прикрывать свою трусость было уже бессмысленно. Как и, похоже, все вообще.

Я встал со стула и подошел к койке. Неплохо мне досталось. Учитывая трубки и все остальное – очень даже неплохо. Я вдруг вспомнил, как водитель, какой-то южанин, вел неосторожно, едва тормозя перед «лежачими полицейскими», отчего все в маршрутке подпрыгивали чуть ли не до потолка и недовольно бормотали что-то сквозь зубы. Играл в обгонялки с другой маршруткой, высовывал руку из водительского окна, что-то показывал жестами и кричал. Как я, протискиваясь из середины маршрутки поближе к выходу через переднюю дверь (до задней добраться было сложнее), с отвращением отчетливо услышал его непонятную речь, громкую, местами похожую на сочный русский мат, – конечно же, по телефону. Конечно же, без гарнитуры. Это был, наверное, раз десятый, когда я, на взводе от личных проблем и проблем транспортных, хотел заорать таким типам в лицо: «Сука, за рулем запрещено разговаривать без гарнитуры!» Конечно, ни разу не заорал. Малахольный. Не заорал и тогда, даже тихо-вежливо не сказал, ни звука не издал, просто стиснул зубы, высматривая, скоро ли моя остановка, а ведь, если бы сказал, может быть, не обжимался теперь с этими проводами-агрегатами, что-то со мной делающими, что-то во мне поддерживающими. Я ехал по какому-то очень важному и неотложному делу, которое теперь никак не мог вспомнить, а получил это: оказалось, любое дело может отложить кома. Наверное, отложить уже навсегда.

– Кома, – сказал кто-то у меня за спиной, и сердце мое со скоростью света ухнуло вниз. Я был уверен, что в комнате никого, кроме меня и меня, нет. Обернувшись и осмотревшись, я убедился, что так оно и было.

– Как по-твоему, что это такое, кома? – снова раздался голос, и теперь, когда фраза была длиннее, я успел различить в ней механическое потрескивание и как будто какую-то дальность, словно негромко работало очень-очень старое радио – из тех маленьких решетчатых, что вечность висели на стене, даже годами после того, как переставали работать.

Но никакого радио здесь не было. Я сел на стул, пластик которого за время отсутствия моего тела успел стать холодным, и уставился в пол. Один я лежу в коме, а второй я, где-то между жизнью и смертью, страдаю галлюцинациями. Не так я представлял себе свое будущее.

– Состояние между жизнью и смертью? – спросил голос, который я решил называть радио.

А еще решил не отрывать взгляда от серого линолеума палаты. Одиночной, кстати. Когда человек впадает в кому, его помещают в отдельную палату? Или когда уже ясно, что ему конец? Как вообще все это устроено? Кто принес эти проклятые ромашки? И как давно? Я ни черта не знал и от этого чувствовал себя еще беспомощнее.

– Так говорят люди, да, – продолжило невидимое радио. – Врачи. Те, кто ничего об этом не знает. С точки зрения сути, а не с медицинской. Но они неправы. Кома – это Комната, о которой ты не вспомнишь, если решить из нее выйти. Поэтому те, кто выходил, не могли рассказать остальным ничего толкового о том, что было. О Комнате-Коме.

– Эта комната – и есть кома? – не удержался я от вопроса и оглядел помещение еще раз. – Вот эта?

– Мы вступили в диалог, это уже шажок вперед, – проскрипело радио. – Хотя, если по чесноку, это лишь монолог в твоей голове. В двух твоих головах: той, что сейчас озирается, и той, что сейчас безжизненно покоится на больничной подушке. И да – это она и есть. Та комната, в которой ты понимаешь правду. В которой можешь посмотреть на себя и свою жизнь со стороны. И решить, хочешь ли ты покинуть эту комнату и вернуться в мир живых, или же лучший вариант для тебя – остаться и смотреть, как ты умираешь, а потом и самому исчезнуть, рассыпавшись на миллиарды атомов.

– Разве можно не хотеть вернуться? – удивился я. – Хотя, конечно, вернуться можно и овощем… Период восстановления и все остальное. Редкие случаи. Да, наверное, можно и не хотеть.

– Дело не в этом, – возразило бесплотное радио. – Всегда можно полностью восстановиться. Ваша медицина еще не доросла до этого, но ей и не нужно. Все зависит от человека и от того, что он увидел и решил в этой Комнате-Коме. И в тех случаях, когда человек решил, что там ему делать больше нечего, решил не возвращаться, но по какой-то нелепой случайности наша система дала сбой, и он все-таки вернулся – о, боги, как нам тогда неловко! Как он тогда мучается! Пазлы не подошли друг к другу. Вообще из разных коробок. Таких бедняг мы в конце концов приканчиваем. Грязная работа. Но это наши ошибки, нам их и исправлять. И даже не думай спрашивать, чья – «наша». Если решишь вернуться, ты не вспомнишь, так что это будет лишней озвученной информацией. А если решишь умереть – тем более.

Я заходил по палате. Почему здесь так тихо? Почему никто ни разу не зашел? Могу ли я выйти в коридор? Что же все-таки это за радио? И почему, если можно полностью восстановиться, кто-то может не захотеть вернуться?

– Нет никакого коридора, глупый ты человек. Ты в коме. В комнате. Из нее нет коридоров. И если хочешь знать, на той стороне в твою палату иногда заходит медицинский персонал.

– А кто еще? – спросил я, проклиная слишком явную надежду в голосе – в голоске даже, ставшем вдруг до неприличия мягким.

– А вот тут мы подошли к вопросу о том, почему кто-то может не захотеть вернуться, – заскворчало радио. – Сядь, пожалуйста, на стул. Меня немного отвлекает твое мельтешение.

Я сел. Увядшие ромашки смотрели на меня тусклыми желтыми глазами с поникшими белыми ресницами.

– В этой комнате понимаешь наконец, счастлив ли ты. Узнаешь цену себе и своему окружению. Времени подумать обо всем более чем достаточно. А чем дольше думаешь, тем больше выводов делаешь. Самый последний – решающий.

«Комната, в которой узнаешь правду», – вспомнил я.

– Большинство из тех, кто мог бы вернуться, но не захотел этого делать, приняли решение не просто так. Их подкосило осознание того, насколько они на самом деле одиноки и насколько ошибались в том, что считали правдой. В отношениях, людях, ценностях. Они наблюдали, как их покидают друзья, метнувшись к тем, кого раньше высмеивали или на кого никогда не хотели быть похожими. Любимые. Жены и мужья, не нашедшие в себе достаточно любви, чтобы убедить их остаться, устало ждущие, когда все это закончится. Девушки и парни, с чистой совестью уходящие к другим, даже не дождавшись. Дети, все реже и реже втискивающие в свое расписание визит для галочки. Родители, упивающиеся своим горем, купающиеся в нем, забыв про его причину. Бизнес-партнеры, с радостью присваивающие себе часть их состояния и долю в общем деле. Пелена, спадающая с глаз, бьет сильно и сразу по всей жизни. Не все могут принять правду. К кому-то вообще никто не приходит, и человек, предоставленный размышлениям, просто сливается с этой комнатой, не испытывая никаких сожалений, кроме тех, что не сделал этого раньше.

– Ну, с этим у меня всё в порядке, – сказал я.

– С чем это?

– Да со всем! Я счастливый человек. И уверен, ко мне все пришли бы. Уже приходили, верно? – кивнул я на ромашки.

– Верно, – отозвалось радио. – И как ты видишь, ромашки уже завяли. Ты здесь не первый день. Вообще-то, последний. Сегодня тебе надо принять решение. Так что давай посмотрим.

– На что?

– На то, что здесь было.

В комнате погас свет. Я покрепче вцепился в стул – то ли от неожиданности, то ли боясь, что меня что-то с него скинет, но ничего не произошло. Свет снова включился, и в палате оказались врачи, которые что-то настраивали на приборах, шевелили связанные со мной трубки, тыкали в кнопки на аппаратуре. Меня они не видели. Я попытался что-то сказать и встать со стула, но ничего не вышло. Я был нем и невидим. Прозрачное привидение. Ромашек на тумбочке не было. Только какие-то неприятные медицинские инструменты.

Потом стали появляться посетители. Не имея понятия, какой в данный момент день или время суток, я просто жадно вглядывался и вслушивался. Иногда даже плакал. Под конец плакал много. Действительно комната открытий. Сразу скажу: никто из коллег ко мне так и не зашел. Ни один. Ни тот, которому я все время по доброте душевной чинил компьютер, ни тот, кого все время прикрывал, поддерживая его ложь начальнику и жене, ни тот, который три раза в неделю жаловался мне на жизнь за кружкой пива и как минимум раз в две недели воровал мои идеи для проектов. Никто. Черт с ними. Никогда не считал их достойными.

Врешь, ты был рад, что можешь им услужить. Они просто использовали тебя, наверняка еще и смеялись при этом между собой. Черт. Ладно. Да. Комната-долбаной-правды.

Первой, конечно, пришла мама. Принесла яблочный пирог, который поставила на тумбочку, и пакет мандаринов. Я решил, что у нее шок, иначе зачем бы она в здравом уме потащила коматознику продукты? Медсестра сказала ей (да и всем остальным), что со мной можно и нужно разговаривать, что это даже может быть полезно, и мама сказала «конечно-конечно», но за весь первый визит не произнесла ни слова. Только плакала, плакала так горько, словно я уже мертв, и, наверное, для нее это почти так и было, и мне так хотелось ее утешить, но я не мог. Она плакала, держала меня за руку, а потом ела яблочный пирог. Мандарины отдала медсестре. Сказала, что скоро придет снова.

Потом неожиданно прискакала соседка. У меня была молодая кошка, и она, кажется, меня ненавидела. Я так думаю. Не знаю, кто кормит ее, пока я в коме (точно не мама), и кто будет ее кормить, если я все же умру (тоже не она). Но, когда в палате внезапно возникла соседка, одной проблемой стало меньше. Честно говоря, я ее совсем не ждал. «Поправляйся, милок, – сказала она, хотя искренности в этих словах было еще меньше, чем смысла. – Я пока заберу твою котюню. Будет мне другом и опорой. Она у тебя такая хорошая, красивая, породистая. Наконец-то деньжат подзаработаю. Все мои подружки котят продают, да те не такие породные, как твоя! Вот хоть пользу будет мне приносить. А ты поправляйся, дружок. Кошка твоя в надежных руках. Но сильно не торопись. Мне хотя бы парочку пометов надо будет продать».

На этих словах соседка поспешила ретироваться. Вряд ли моя кошка будет ей другом и опорой. Не уверен, что они сойдутся характерами и мечты о золотых котятах осуществятся. Она всегда была своенравной: то в тапки другу нассыт, то девушку поцарапает, то матери под ноги бросится. Скорее всего, кошка сбежит и начнет жизнь заново. Ну, она такая – не пропадет.

Потом снова пришла мама. Я был рад ее видеть, но в целом визит оставил тягостное впечатление. Во второй раз она дрожащим голосом читала мне книгу. Книгу моего покойного брата. Он не был писателем или поэтом, но на маленькую книжонку, изданную за свой счет, настрочил стишков, которые я (и, честно говоря, не только я, но и все, кому я их когда-либо показывал; это лишь убеждало меня в собственной правоте) всегда считал бездарными и до тошноты пафосными. Я их ненавидел, но маме никогда не говорил, потому что, с тех пор как брат погиб, все, связанное с ним, стало священным.

Этот ее второй визит вернул меня в прошлое. С братом мы не ладили с детства – слишком мы были разными. В душе я надеялся, что мама больше любит меня, младшенького. В общем-то, у меня не было причин думать иначе. Но в тот день, когда я категорически отказался идти с отцом на охоту – тот любил пострелять и даже имел все необходимые лицензии, – и отец, разозлившись, потащил с собой брата, а потом они оба подорвались на какой-то старой военной мине, зарытой в лесу, мама не разговаривала со мной целый месяц. Я понял, что это не из-за отца, потому что его комната быстро стала гостевой, а комната брата так и осталась нетронутой. Не исключено, что она до сих пор в том же состоянии: комод-алтарь с игрушками и фотографиями в рамках, кровать не застелена, одеяло отброшено, словно брат вышел ночью на кухню или в туалет и вот-вот вернется лечь спать, при этом для всех остальных дверь в святилище заперта на ключ. Не знаю. Я давно живу отдельно.

Через месяц после трагедии мама опомнилась и стала выплескивать на меня всю свою любовь, которой в ней было заложено на двоих детей. Меня все-таки полюбили. Только вот этот месяц навсегда оставил отпечаток: отец погиб (его, в отличие от брата, я любил), мама замкнулась в себе, не заботясь об оставшемся сыне; унылые дождливые похороны, тягостные соболезнования, пугающе живая комната брата и какая-то пустота в душе. Никто не рассказывал мне о смерти, о том, что будет после нее, и о том, что это может случиться с моими родными и так скоро. Никто не предупреждал, как тяжело будет. Не говорил, что каждый переносит утрату по-своему. Мне пришлось узнать все это на собственном опыте.

Взрослея, я начал понимать, что мамина любовь отдает какой-то наигранностью, ей не хватало искренности, теплоты, словно это было не светлым чувством, а механикой. Светлое чувство, видимо, осталось запертым в комнате брата. Но я был рад и этому. Потому что иначе я остался бы один в целом мире. Для меня это самое ужасное, что может случиться. Пока ты еще жив, конечно. И поэтому сейчас, понимая, что я могу навсегда исчезнуть и оставить маму в одиночестве, я знал: нельзя так с ней поступать. Возможно, она этого не переживет. Механика или нет, а она этого не заслуживает.

Но все-таки самое последнее, что я хотел бы слышать от своей мамы, находясь в коме, это бездарные стишки мертвого брата, которого, видимо, мне никогда уже не превзойти. Обидно. Хотя, пожалуй, это не совсем подходящее слово. Не знаю, есть ли такое вообще. Во второй визит мама не плакала, но мне было еще тяжелее, чем в первый. Радио было право: время на раздумья и самокопание дает свои плоды.

Следующий посетитель – и какая радость! Наконец-то! Когда пришла моя девушка, моя любовь, моя невеста (я вспомнил! в тот день я ехал в ювелирный за кольцом, чтобы сделать ей предложение!), я воспрял духом. Она долго разговаривала с врачом, а потом вошла и поставила букет свежих ромашек в вазу на тумбочке. «Как же так, – заплакала она, – ну почему, почему, почему?» Плечи ее сотрясались от рыданий, и я почти забыл про маму – так больно мне было видеть свою любимую и не иметь возможности ее утешить. Она все плакала и говорила, что любит меня, и я отвечал ей тем же, буквально кричал о любви, но она меня не слышала. Она просила меня вернуться, и я хотел остановить все это и сказать радио, что я возвращаюсь, хватит с меня этой Комнаты-Комы, но у меня ничего не вышло. Ее мягкий весенний голос, который я могу слушать бесконечно, от слез стал хриплым и каким-то чужим. Любимая обняла меня и плакала дальше и, кажется, даже заснула, проведя рядом со мной ночь. Я не уверен, потому что, как я уже говорил, осознание времени суток было для меня недоступно. Недоступны были для меня и прикосновения: мне хотелось дотронуться до ее мягких пшеничных волос, пропустить их светлый шелк сквозь пальцы, поцеловать каждую веснушку на ее нежных щеках, уткнуться лбом в ее лоб, почувствовать, как внутри все замирает, как мы становимся одним целым…

Потом она долго не приходила. Мне показалось – бесконечность. Ромашки стали увядать. Друзей у меня было немного – самый близкий, с которым мы были не разлей вода, тоже не приходил. Мы многое пережили вместе, не раз вытаскивали друг друга из передряг. Он чуть не спился, когда его псевдодруг по спортзалу увел у него девушку. Я все бросил, целиком сосредоточившись на его спасении и возвращении к нормальной жизни. Теперь в крупную передрягу попал я, но он почему-то все не появлялся, а я все ждал. Я решил, что он в командировке. Иного объяснения у меня не было.

А потом они пришли. Вдвоем. Он был в моей коллекционной толстовке из лимитированной серии, которую она подарила мне на день рождения, заказав за бешеные деньги через интернет. Я боялся носить ее, боялся испачкать такую дорогую вещь, испортить подарок любимой. Сейчас на толстовке были следы от кетчупа и какие-то сальные пятна с левого бока. На шнурках капюшона по-прежнему были выгравированы наши с ней инициалы в качестве знака любви, но друга, похоже, это не смущало. Как и то, что грудь моей невесты едва держалась в тесной майке, так и норовя выпрыгнуть из нее. Со мной она всегда носила свободные футболки. Люблю удобную одежду, говорила она. Такую майку и мини-шорты, что были сейчас на ней, особо удобными не назовешь.

Меня начало тошнить. Я подумал, что если меня вырвет прямо на колени, то так и придется сидеть с теплой рвотой на себе. А потом подумал, что меня это уже мало волнует.

«Эх, дружище, ну как же тебя угораздило? – потрепал мое больничное одеяло друг, второй рукой обвивая за талию мою уже бывшую девушку-невесту. – Ну как же ты так, ну? А мы в командировку уезжаем. В Америку. Нам будет тебя очень не хватать». «Очень», – прошептала моя любимая, и по ее веснушчатой щеке скользнула слеза. Я видел, что ей было жаль, но уже совсем не так, как в первый визит. Я закрыл глаза, чтобы не смотреть, как они, обнявшись, уходят из моего больничного ада в светлое совместное будущее. Не открывал, думая о своей жизни, пока не пришел очередной посетитель. Слава богу, это была мама! Мое сердце не выдержало бы снова видеть этих предателей. Впрочем, они, похоже, и не собирались снова меня навещать.

В третий раз мама, как и моя бывшая невеста, долго разговаривала о чем-то с врачом под дверью. Полагаю, разговор был неутешительным, потому что в палату она зашла заплаканной. Села прямо напротив меня, лежащего на койке. Я уловил аромат ее духов. Тех самых, которые были с ней в день похорон отца и брата. И каждый следующий день рождения брата. Я называл их траурными духами. Сейчас от их запаха я поежился. Мама уже мысленно похоронила меня?

Нет. Оказалось, сегодня был день рождения брата. Мама поставила на тумбочку его фотографию в рамке. Я помнил это фото. Там мы были с ним вдвоем, за пару месяцев до его гибели. Теперь фотография была загнута так, чтобы меня не было видно. Я только сейчас это осознал, хотя видел рамку, стоящую на комоде, уже давно. Меня, живого, вычеркнули из жизни, загнув фотобумагу, освободив место для мертвых. Аромат траурного парфюма стал еще удушливее. Мне хотелось встать и уйти, но я не мог.

Мама погладила фотографию. Потом погладила мою руку. Потом сжала ее. Сильно, очень сильно, судя по тому, как напряглись ее вены. А потом радио, наверное, усмехалось про себя, в реальности деликатно молча: каким, должно быть, идиотом я ему казался. Мама оглянулась, убедилась, что в палате никого нет, наклонилась ко мне и стала говорить такое, от чего мне хотелось схватить эту рамку с фотографией и бить в нее кулаком, пока стекло не раскрошится в пыль. Говорила она быстро, потому не так уж и долго.

– Это должен был быть ты, – сказала она. – Ты должен был взорваться там, в этом проклятом лесу. Почему ты отказался идти со своим папашей? Ты хотел, чтобы мой мальчик умер. Всегда этого хотел. Всегда капризничал, требовал внимания. И в итоге убил его. Это твои внутренности, а не его должно было разбросать по лесной траве. Тебя должны были сшивать неровными кусками, чтобы было что положить в закрытый гроб. Ты должен был умереть, а не он. Все эти годы я молила Бога вернуть мне моего мальчика, хотя знала, что это невозможно, но теперь Бог наконец-то услышал меня, пусть даже так, пусть даже это никого не вернет, но ты наконец отдашь свой долг. Наконец-то. Я хотела убить тебя весь первый месяц после гибели моего мальчика, но не убила. Я пыталась тебя полюбить. Себя мне убедить в этом не удалось, но тебя, кажется, да. Что еще хуже, потому что показывает, насколько ты тупее своего брата. Боже, спасибо, что не пришлось брать грех на душу. Наконец-то мой мальчик отмщен. Мы оба свободны. Жаль, что пришлось так долго ждать.

После этого она прочитала еще одно стихотворение брата о смерти, перекрестила меня и ушла. Я остался сидеть на стуле, парализованный услышанным, и, так как я не мог пошевелиться и вытереть всё не кончающиеся слезы, они долго сохли на моих щеках.

– Хватит, – сказал я. – Достаточно.

Я решил не возвращаться, потому что радио было право: не все могут принять правду. Меня ничто и никто не держит в этом мире предательства и ненависти.

– Точно? – прохрипело радио.

Свет в комнате снова погас, а потом брызнул во все стороны ослепительной белизной. Снова я наедине с собой в пустой прохладной палате.

– Точно, – сказал я.

Я достаточно увидел и услышал. Все было иллюзией – счастье, любовь, дружба, уважение коллег. Всё. Горечь смешалась со стыдом за собственную слепоту. Стоило впасть в кому, чтобы все понять. Лучше уж так.

– Ты уверен?

– Я же сказал, – огрызнулся я.

– А еще ты говорил, что ты счастливый человек. Как тебе верить?

– На этот раз я уверен. Не хочу выходить из этой комнаты. Останусь тут.

– Как знаешь, – отозвалось радио. – Но у тебя сегодня еще последний посетитель.

– Не нужно никого, – замотал головой я. – Не хочу. Не надо. Я все понял. Жизнь – дерьмо, все не то, чем кажется, а я неудачник. Хватит.

Хватит унижений и разочарований.

– Даже не интересно, кто она? Впрочем, она все равно уже здесь.

– «Она»? Если это…

Дверь отворилась примерно на ладонь, и в палату вошла она. Последней пришла та, кого я действительно очень любил, но никогда особенно этого не показывал. Даже не знаю, почему. Не представляю, как она здесь оказалась. Та, красотой которой я гордился, когда приходили друзья и знакомые (теперь-то уж точно больше не придут), и которая демонстративно отказывалась сидеть рядом со мной. Точно ненавидела.

– Мя, – сказала она и легко вспрыгнула на койку. Роскошный рыжий хвост кольцом обвился вокруг лапок. – Мя.

Она подошла ближе, села мне, подружившемуся с трубками, на грудь. Никакие показания приборов не изменились. Она сидела и смотрела на меня своими огромными зелеными глазами, словно ожидая, когда я проснусь и покормлю ее, и кончик хвоста в нетерпении подрагивал.

– Эй, – позвал я, вставая со стула и подходя к койке.

Она не шелохнулась.

– Она меня не видит? – спросил я воздух. – Это та палата или эта Комната?

– Думаю, это не имеет значения, – ответили мне.

– Как она сюда попала? Как она дошла, как ее пропустили?

– Ох, эти кошки… Необычные существа.

Я протянул руку, чтобы проверить, смогу ли я ее погладить, но что-то меня остановило. Я просто взял стул и сел рядом. Так мы и сидели втроем: я, снова я и моя кошка у меня на груди. И это было хорошо и спокойно.

– Мя, – заговорила вдруг она. – Мя, мя, мя!

И я готов поклясться, что это услышал бы любой другой. Но я слышал иное. Слышал, что именно она мне говорила.

А она говорила: глупый ты человек, теперь ты понимаешь, чего стоит эта твоя расфуфыренная девица и этот твой закадычный друг и где они теперь? Может, ты думаешь, я просто так нассала твоему дружку в тапку, когда он приходил к вам в гости? Ты мыл посуду, а они с твоей подружкой, которой я тоже не просто так руку расцарапала, обжимались в коридоре. Я все видела.

Она говорила: материнская любовь важна, но не абсолютна. Я вот своей матери не помню. И стихи те действительно ужасны, когда твоя мамаша кругами ходила по комнате, бормоча их себе под нос, мне пришлось броситься ей под ноги, чтобы она замолчала, и еще пришлось разбить те вонючие духи, которыми она отравляла воздух в нашем доме, когда приезжала раз в год. Зачем ты вообще ее пускал? Она не любила ни меня, ни тебя. Забудь о ней.

Она говорила: я люблю тебя. Но никогда особенно этого не показывала. Даже не знаю, почему. Думаешь, сложно было сбежать от той соседки и найти больницу? Ничего подобного. Сложно было признаться себе, что ты мне нужен. Не для того, чтобы покормить или почистить лоток. Вообще не «для чего-то». А «потому что». Потому что мы – комянда. Ты и я. Уникальная комянда. Мы отлично ладим друг с другом. Понимаем друг друга. Любим или не любим одинаковые вещи. И хотя ты очень глуп и совсем не разбираешься в людях, сердце у тебя большое и доброе. И поэтому я люблю тебя. Можешь думать что хочешь, но любовь животных – чистая, искренняя и навсегда, так что тебе повезло. Может, стоило сказать об этом раньше. Может, и ты меня тоже любишь, хотя и не говоришь. Но я догадываюсь, что это не исключено.

Она говорила: Комната-Комя – не для тебя. Тебе еще рано здесь оставаться. Мы еще многое можем сделать вместе. Я даже готова терпеть переноску, если мы захотим поехать путешествовать. Можем там есть мяроженое и участвовать в мяскарадах. И, кстати, я нашла блокнот с твоими стихами. По моему скромному мнению, это блестящая поэзия. Плохо, если ты уйдешь, так никому их и не показав. Вряд ли что-то толковое выйдет из идеи принести в зубах блокнот без подписи в издательство. К тому же до ближайшего издательства надо ехать на мятро, а я его так не люблю, ты же не поступишь так со мной?

Она говорила: комянда – всегда больше одного. Нас двое. Не разрушай нас. Я буду ждать.

Она говорила: ну что, теперь, когда мы отбросили всех лишних и все ненужное, может, вернешься домой? Я и так сказала слишком много. Мя.

Она говорила, а я плакал. Потом она провела своей нежной бархатистой лапкой по моей той щеке – и я почувствовал это прикосновение на себе тоже, – свернулась маленьким рыжим клубочком и заснула. И в моей холодной груди разлилось тепло.

– Ну что, – прошелестело радио, – что думаешь о Комнате, которую забываешь, выходя из нее?

– Думаю, – сказал я, проводя рукой по глазам, – что мне пора возвращаться.

– Какое непостоянство! – слегка насмешливо воскликнуло радио. Могу поспорить, если бы у него было лицо, радио улыбалось бы. – И почему же?

И когда я ответил, на моем лице точно была широченная улыбка, несмотря на все, что мне пришлось пережить и узнать. Ибо это были лучшие в мире слова:

– Потому что меня любят и ждут обратно в комянду.

Дарина Стрельченко

Два кота

Если ты считаешь, что твоя жизнь для тебя – единственно возможна, ты так прав, так не прав!..

Неизвестный кот

Все, что в Кларенсе было претенциозного, начиналось и заканчивалось именем. Все, что было уличного и дерзкого, начиналось ободранным ершиком хвоста и заканчивалось смачной сожранной сарделькой, стащенной у домашнего питбуля.

Роскошной английской кличкой его наградила девочка, которую мать привела в приют выбрать питомца. Назвать его назвали, но домой не взяли, оставив среди мятых мисок и вони соломенных подстилок. Но Кларенс не был бы Кларенсом, если бы не выбрался на волю. Теперь он совсем не тот забитый юный котик. Теперь он дерзкий котяра, который бесшумно ступает, мягко стелет, пестует приемных котят и обожает неж-жную белую р-рыбоньку.

…Кларенс спешно крался вдоль проезжей части, скользкой от подтаявшего снега и засыпанной крошками французского багета. Впереди уже маячила рыбная лавка, где знакомый продавец исправно оделял черно-белого кота остатками трески и щуки.

Кларенс изящным прыжком одолел темное отверстие хода в подвал – оттуда, из теплого, сухого места, его недавно вытеснили псы-цыгане. В неравном бою он не смог отстоять убежище и едва не лишился левого уха. Тогда у него еще не было ни Клары, ни Марты, ни Табиты… Но теперь им вчетвером приходится ютиться на заднем дворе ресторанчика «Лезомбре».

Сердобольная поломойка через день подкидывала им объедки: чечевицу, фасоль и сладкие засохшие корочки от пиццы. С тех пор как у Кларенса появились котята, он особенно ценил молоко…

…Прижавшись к влажному, пахнущему французской зимой асфальту, он миновал подвал, оставил позади величественный фундамент банка, арку во двор, шлагбаум и щелястые стены гастронома. Наконец впереди появилась зебра, по которой, маневрируя между ног пешеходов, можно было перебраться на другую сторону и нырнуть в пряные рыбные запахи «Ля Марш Монж». Кларенс уже предвкушал быстрый перекус соленой хрустящей рыбешкой, затем – обратную пробежку на задворки «Лезомбре» и, наконец, неспешный пир в компании котят…

Но привычную слякоть и марево над люками отопления внезапно разрезал визг тормозов. Молотя лапами, Кларенс кинулся подальше от звука, сшибся с туго набитой сумкой, скользнул по зебре… Чья-то нога пнула кота в мягкое, никогда не мытое пузо. Краткий полет, яркие французские звезды, заляпанная снегом черепичка кафе…

…Кларенс громко и коротко мяукнул, но приземлился, разумеется, на лапы – разве уличный котяра с шикарной рыжей шерстью может приземлиться иначе?

Постойте… Рыжей? Кларенс судорожно изогнулся толстым, пушистым, ароматным телом и увидел… бант на хвосте! О, Кошачий Бог, что произошло?! Кларенс хотел отпрыгнуть с проезжей части, но короткие слабые лапы не слушались, да и проезжей части никакой не было: вокруг парили только огромные розовые облака…

Это кошачий рай? Если так – право, я прожил долгую жизнь и счастлив очутиться в роскоши и покое. Но кто позаботится о Кларе и Марте и особенно о маленькой Табите? И, пожалуйста, верните мой прежний гибкий торс – эти рыжие телеса так неповоротливы, и от них так несет тошнотворной сладкой пудрой…

– Лотти! Малышка! Время купаться.

Что-о? Купаться? Лотти?!!

Теплые руки ухватили его за бока, и Кларенс, беспомощно мявкая чужим жалостливым голоском, вновь взмыл ввысь. Краткий полет по просторным комнатам, голубые вазы, портьеры и прочая роскошь, которую он видел в высоких окнах района Ла Рошель, потом – натертый пол… В нем отражались цокающие домашние туфли с помпонами, размытый силуэт человека… И… и…

– Лотти! Ты какая-то беспокойная сегодня, дорогуша!

Кларенс отчаянно мяукнул и вывернулся из душистых мягких рук. Рыжая раскормленная кошечка, глядевшая на него из зеркального паркета, никак не могла быть им! Что это, великий Кошачий Бог? Сладкий сон? Страшный кошмар?

Он выпустил когти, и мягкие руки тотчас стали стальными.

– Шарлотта! А ну тихо!

Его перехватили поудобней и прижали к шелковым прохладным складкам какой-то материи – должно быть, халата хозяйки. Хлопнула дверь, зашумела вода… Кларенс падал куда-то вниз, вниз, вниз…

– Аш-ш! Ш-ш!

Кокон искристых брызг, справа и слева взмывают к высокому потолку мыльные пузыри, глаза залепляет пеной… Кларенс потерял ориентацию, замахал лапами, расплескивая воду, и наконец попал под грохочущую горячую струю.

– Мм-я-а-ау!

По спине и хвосту прошлась мыльная мочалка. Кто-то трепал его по холке и щекотал уши. Мокрая, тяжелая шерсть потемнела, принимая благородный каштановый оттенок… Мойка длилась и длилась, наглотавшись мыла и воды, Кларенс сходил с ума…

Но все когда-нибудь заканчивается, и оглушенного, осоловевшего Кларенса вытащили из воды, обсушили феном и промокнули мягчайшим полотенцем.

Кош-шачий Бог, я таких нежных прикосновений никогда не чувствовал… Мр… Мр…

Кларенс принялся вылизываться, чтобы причесать взъерошенную мокрую шерсть. Руки терпеливо ждали, пока он закончит, а потом снова подхватили и понесли сквозь вереницу комнат, ваз и зеркал…

– Ну вот, Лотти, ты и чистенькая. Пора обедать.

Он приземлился около миски, наполненной нежным, ароматным и мягким куриным паштетом, и забыл обо всем.

* * *

Лотти снился ужасный сон: дикие псы-цыгане гнались за ней по всему саду – и зачем только она выбежала туда, в холод и слякоть?..

Когда она проснулась, сердце гулко колотилось под пушистой шерсткой. Как ни странно, холод и слякоть никуда не исчезли: бархатные лапки были влажными, Шарлотта страшно озябла. Вокруг скверно пахло гнилым и кислым. Она открыла глаза, ожидая увидеть рядом крыльцо и клумбы. Но ни крыльца, ни клумб не было и в помине! Лотти была заперта среди громадных темно-зеленых мусорных баков, и лишь в тонкую щель виднелась зимняя улица. Но какая! Коричневая кривая тропинка, клочки бумаги, огрызки, объедки, огромные серые дома и визжащие пятна машин, проносящихся по шоссе…

Но хуже всего было другое. Выглянув из-за помойного бака, Лотти в ужасе шарахнулась обратно: там, за вонючей стеной, ее поджидали псы. Сон продолжался.

Она съежилась, подобрав хвост, зажмурилась и, дрожа, затаилась: псы шумно дышали, бродя вокруг помойки, но, видимо, не знали, что она здесь. Она и сама не знала, что находится здесь! Как она тут оказалась, да и где это – тут?..

Лотти тихо-тихо мяукнула от жалости к себе и приоткрыла один глаз. И подпрыгнула с диким мявом, какого никогда не слышала от нее хозяйка… Ее шерсть была белой! С черными пятнами! Куда делась роскошная, блестящая рыжая шерстка, гордость Шарлотты и гарантия победы на всех кошачьих выставках?.. Что произошло с телом? Она стала жутко тощей, и хвост, пушистый, как опахало, превратился в какой-то грязно-белый шнурок!

– Мя-а-а-у-у! – в панике взвыла Лотти, но вместо хозяйки на зов откликнулись псы – и ринулись к щели меж помойных баков.

Лотти безнадежно дала деру, зная, что на своих коротеньких лапках далеко не уйти. Но, к ее изумлению, лапы этого странного черного-белого тела оказались длинными и ловкими, больше того – они словно сами несли ее по какому-то маршруту, о котором не ведала голова…

Перед взором обескураженной, выбитой из колеи и дуреющей от ужаса высокородной Шарлотты проносились подернутые инеем лужи и громадные темные машины, бордюры и заснеженные тротуары. По пятам, гавкая, мчались псы. Лотти казалось, что она чувствует их смрадное дыхание, а ее хвост обдают брызги, летящие из их пастей…

Но лапы работали безотказно, Лотти только пошатывалась с непривычки, взмывая на заборы и цепляясь за скользкие карнизы. Наконец тело, напружинившись, заставило ее взвиться на мокрый бетонный парапет, а с него – на запорошенную снегом крышу.

Псы заливались внизу, царапая стену и плюясь слюной. Лотти поскорее отбежала от края и прижалась к кирпичной трубе. Здесь было страшно промозгло, со всех сторон на нее глядели темные многоэтажки, она совсем не понимала, где находится и как попасть домой. Но самое главное – она была котом! Черно-белым, ловким и голодным, с разорванным ухом и хромой передней лапой…

Она вздрогнула от шороха, едва различимого за оглушительным шумом города, подняла голову… Вокруг смыкалось кольцо котов – таких же худых, как тот, каким оказалась она сама. Черных, полосатых, дымчатых, черепаховых, голубых – куда там самой большой выставке! – и одинаково злобно, жадно и голодно глядящих на нее.

А впереди всех, шипя и крадясь на кривых лапах, к ней приближался желтоглазый, длинноусый грозный черный кот со шрамом через всю морду…

* * *

Кларенс уснул разнеженным, объевшимся и невероятно пушистым: вымытая и расчесанная рыжая шерсть могла поспорить с шерсткой его прошловесенней пассии из Ла-Рошель. Паштет и пюре из лосося приятно отягощали желудок и дурманили разум. Кларенс с удивлением узнал, что за утиные колбаски готов смириться с тем, что стал плюшевой диванной мурчалкой, а за ломтики ягненка – позабыть о ящике, устланном тряпьем, ресторанной поломойке, царапающих горло сухих корках, котятах…

Котятах.

Кларенс спрыгнул с мягчайшей подстилки-качельки и, грациозно переваливаясь на коротких рыжих лапах, засеменил к окну. Форточка была приоткрыта, но какой же она была узкой! Фырча, он попытался вспрыгнуть, но набитое пушистое пузо тянуло вниз… Кое-как, обжигая лапы о батарею, он взобрался на подоконник, добрался до форточки, перевалился через раму холеным, пухлым, изнеженным телом… и полетел прямо в кучу мусора – только утром дворник заботливо прибрал весь сад.

В нем против воли всколыхнулась брезгливость: моя чистенькая рыжая шерсть… гниль и мусор… о нет!

Кларенс зажмурился. Полет длился, длился, длился и наконец завершился крепким ударом о что-то холодное, влажное и жестяное. Он открыл глаза и увидел вокруг бесконечное море парижских домов. Под черно-белыми лапами темнела шершавая крыша. Вокруг вопила свора разномастных котов. А прямо на него, прищурив желтые, коварные глаза и напружинив кривые лапы, глядел старина Рубенс.

Приветствие было коротким: они знали друг друга слишком давно, чтобы тратить время на политес. Рубенс неуловимо взмахнул лапой, Кларенс мявкнул от резкой боли и тоже выпустил когти.

Рубенс прыгнул вперед. Кларенс вонзил коготки ему в морду. Рубенс взвыл, но не ослабил напора и повел Кларенса к краю крыши. У Кларенса гулко стучало сердце, скользили лапы, а в мозгу взрывались алые фейерверки: что происходит? Что происходит, о Великий Кот и его котята?!

Уворачиваясь от ударов и балансируя уже у самой решетки по краю крыши, он судорожно мявкал, стараясь не забывать о своре Рубенса: тот ведь пригревал на груди не абы каких котов, а самых беспринципных бандитов, оторв и разбойников… Кларенс никогда не боялся встреч один на один и никогда не позволял Рубенсу подстеречь его вместе со сворой. Но в этот раз все случилось по вине какой-то сумасшедшей перемены… И как, позвольте, отбиваться в теле жирной рыжей кошечки? Если бы он был самим собой, то, пожалуй, смог бы удрать… Шансы победить старого врага и всех его бандюг невелики, будем честны – равны нулю. Но бежать – на коротких, изнеженных куриным паштетом лапках?..

Но постойте! Я ведь снова я!

Кларенс выгнулся дугой, отчаянно зашипел на Рубенса, вспомнил драку на Рю-де-Роз, позорное поражение у мясной лавки, предательство в угоду псам-цыганам… И, преисполнившись ненависти, оттолкнулся и перелетел на соседнюю крышу. И побежал что было сил, не слыша ни истошного мява, ни машин внизу. И все-таки даже в такую минуту Кларенс наслаждался вновь обретенным гибким, грациозным телом.

По кривому шпилю, вдруг взмывшему где-то впереди, он узнал район.

Великий Кот, это же территория Рубенса! Немудрено, что он напал без причины… И как меня угораздило сюда попасть?!

Сменялись крыши, дворы и улицы, кошачья банда не отставала, голодный Кларенс, которому так и не удалось пообедать рыбкой, выбивался из сил… Осечка, лапа скользит на водосточном желобе, он цепляется за край – тщетно. Что-то обрывается, падение, сверху уже летит желтоглазый враг…

Кларенс удачно плюхнулся в сугроб, извернулся и тут же нырнул в раскрытую дверь. Внутри сытно пахло, несло дымком, там стоял гул, лязгали железные подносы и каталки… Не разбирая дороги, Кларенс бежал между стоек и ведер, пока не вырвался в ярко освещенный зал.

– Кошка! Кошка!!! – завизжали где-то сбоку.

Он метнулся в противоположную сторону, мягко ушел от пинка и вдруг увидел на невысоком столике тарелку с ломтиками ветчины…

Виноград, супы и прочее не интересовали его совершенно. Но волшебная тарелка с красными, розовыми, белыми нежными ломтями притягивала взор, сердце и желудок… Он прожевал кусок на лету, схватил еще один, а затем заметил огромный окорок в блюде на самом краю стола. Метнулся туда…

Окорок оказался тяжел даже для жилистого Кларенса. Упав на пол вместе с мясом, он все-таки попытался тащить его к выходу, но его уже окружили: люди кричали, махали руками, но, в отличие от котов, не нападали, чего-то выжидая…

Кларенс затравленно озирался и неистово шипел, оберегая окорок, до тех пор, пока в поле зрения не появилась метла, вышвырнувшая и его, и испачканный в пыли окорок за порог. Но если бы она остановилась на этом! Кларенсу попало по голове, он едва уберег глаза. Новый удар пришелся в бок… Метла охаживала его со всех сторон, но он скрючился вокруг злосчастного окорока с единственной мыслью: лишь бы доволочь до котят… донести котятам…

Сознание меркло.

* * *

Шарлотта очнулась в куче гнилых листьев и какого-то мусора. В родном саду – который, правда, до этого она видела только через окно.

А где же те коты?.. Крыша?.. Неважно! Я дома! И у меня мои лапки… рыжая шерсть… Я снова я!

Она помчалась вокруг особняка, ища крыльцо. Прибранные дорожки, засыпанные опилками голые клумбы, узорчатая решетка сада… Вот и двери! Лотти взлетела на крыльцо, не чуя лап от радости, усталости и пережитых страхов.

– Мя-а-а-а-у-у! Мя-а-а-а-а-у!

Сейчас выйдет хозяйка, сейчас ее заберут из этого оглушительного жуткого мира… Мягкая подстилка, теплый пол, полная миска… И как еще только утром она могла демонстративно отодвинуть лапой куриный паштет? Больше таких капризов не будет…

– Мя-а-а-у!

Двери никак не открывались.

– Мя-а-ау?!

Теперь Лотти точно было не по себе. По дорожке к ней уже шел дворник, которого она тоже не раз видела через окно. Но почему-то Шарлотта была уверена: он идет не для того, чтобы распахнуть перед ней дверь…

– Мяу? – коротко и испуганно мяукнула она, когда дворник поднялся на крыльцо. – Мяу?

– А ну пшла прочь! Ну! Ну!

Тяжелые ботинки, громкий крик, кружится голова… Лотти бросилась наугад, к решетке сада, но ворота тоже были закрыты. Дворник проворно шагал по пятам, размахивал руками и продолжал гнать:

– Вон! Вон пошла, уличная кошара, блох еще поди притащила!

Оскорбленная Шарлотта позабыла страх, развернулась и хотела было наградить обидчика смачным ударом когтистой лапки, но напоролась на грязный ботинок, пнувший ее в бок. С тоненьким визгом она скользнула сквозь колючую решетку, которая словно бритвой прошлась по пушистой шерсти…

– Вон! Во-о-о-он!

Глотая слезы, Шарлотта убегала дальше и дальше от родного дома. От страха и обиды совсем ослабли лапы. Она прерывисто вздохнула, легла на брошенную размокшую картонку и почти забылась тревожным пугливым сном, как вдруг что-то щелкнуло, полыхнуло перед глазами, внутри словно лопнул горячий шар…

Разбитая, измочаленная и совершенно без сил, она лежала в какой-то луже, а рядом исходил невероятным мясным духом сочный, жирный, извалянный в грязи мясной окорок…

* * *

После битья метлой у Кларенса беспощадно кружилась голова. Фырча, он шатался меж стен тесного переулка, пытаясь сообразить, куда делись все кричавшие на него люди и, главное, где окорок. К его огромному сожалению, окорока не было и в помине. К еще большему сожалению, он обнаружил, что снова стал той жирной рыжей кошкой… Кош-шачий Бог, сколько можно шутить?!

Рядом валялась серая картонка. Кларенс устроился на ней, чтобы отдохнуть хотя бы минутку. Дольше разнеживаться было нельзя: на задворках «Лезомбре» ждали со вчерашнего вечера не кормленные котята…

Преодолевая слабость, он все-таки собрал в кучку дрожащее рыжее тельце и поковылял по улице. Дорога давалась мучительно: ныли непривычные к долгой ходьбе лапы, урчал пустой живот… Видимо, эта дамочка привыкла жрать ягнят и курочек по десять раз на дню…

О том, почему его то и дело перекидывает в это рыжее тело, Кларенс думал вяло. Добраться бы домой… Даже если по пути не удастся разжиться ничем съедобным, можно будет жалостливо помяукать у черного входа. Наверняка поломойка вынесет хотя бы корок…

…На парижские улицы уже начал спускаться вечерний туман, когда Кларенс наконец добрел до своего ресторана. Кто же мог предположить, что во дворе его вновь будет ждать желтоглазый бандюган… Подкараулил-таки, старый враг.

А ведь я сейчас не в лучшей форме – усталость, голод и эти жирные телеса…

Не чувствуя сил сражаться, Кларенс шарахнулся от Рубенса прочь. Но, вопреки здравому смыслу, Рубенс не кинулся в погоню, а… галантно махнул хвостом, подошел ближе и зазывно мяукнул:

– Мурр?

Батюшки, да ведь я в его глазах – пышная самочка… Кош-ш-шачий Бог… Как же вывернуться? Я совершенно не представляю, как в таких случаях ведут себя кошки…

Рубенс наступал, нежно и настырно мяукая. Кларенс мотал головой, тряс хвостом, фыркал, но все было безрезультатно. Черный кот уже подошел вплотную, Кларенс зажмурился, отчаянно зашипел…

И вдруг – Рубенс совершенно потерял к нему интерес. Круто развернулся. И бросился вперед, к желтой стене ресторана, у которой растерянно застыл такой знакомый черно-белый кот с изрядно потрепанным окороком в зубах…

* * *

Немного придя в себя, Лотти потянулась на восхитительный мясной запах. Окорок! Откуда он здесь взялся?.. Пренебрегать таким подарком судьбы, пожалуй, не следовало…

Насытившись (грязными лапами… прямо с земли! Но что поделать!), Шарлотта слегка воспряла духом и преисполнилась решимости еще раз прорваться домой. Правда, она снова оказалась непонятно где (да еще и опять в теле этого гибкого черно-белого обжоры!), и как добираться в родной Ла-Рошель, было неясно… Но надо же что-то делать!

Слегка поднаторевшая в уличной жизни, Лотти рассудила, что оставлять такое доступное и вкусное съестное будет глупо. Кое-как удерживая покусанный окорок, она засеменила вдоль стены, выбралась на широкую улицу и, стараясь держаться с краю, двинулась в неизведанное. Изящные особнячки Ла- Рошель стояли на западе города – Лотти не раз слышала это в хозяйских разговорах. Что ж… Значит, нужно идти туда, где заходит солнце, – об этом она тоже слышала от хозяев…

Но этот ориентир выручал ее не более часа. Вскоре Париж окутал туман, и Лотти, порядком уставшая, остановилась перекусить. Для трапезы она выбрала укромный внутренний дворик, отгороженный от улицы высокой желтой стеной. Рядом сгрудились мелкие сугробы, ящики, большой мусорный контейнер… В тени этого контейнера она и устроилась вместе с окороком. И уже нацелилась было на него зубами, как вдруг черный вихрь едва не опрокинул ее навзничь!

Ощетинившись, она зашипела, подскочила и бросилась вперед (тело подсказывало само; видимо, этот черно-белый кот был ярым уличным забиякой…). Ее противник налетал беспощадно, орал и царапался. Обалдевшая от натиска Лотти медленно отступала. Последний удар пришелся прямо по морде. Но перед тем, как все вновь померкло, она успела узнать желтые глаза, а еще – заметила за плечом этого дикаря милую рыжую кошечку с таким привычным пышным пушистым хвостом…

* * *

Если бы Рубенс на секунду остановился и призадумался, то наверняка бы удивился, с чего это дерзкий и яростный Кларенс дерется, как девчонка. Но в пылу дневных погонь старому разбойнику было не до того. Яростно мяукая, он теснил и теснил Кларенса. После меткого цапа в морду противник уже был готов сдаться, как вдруг…

В зеленых глазах Кларенса словно вспыхнул изумрудный огонек. На мгновение кот замер, а потом резвая молотилка когтистых лап оттрепала Рубенса так, как ему давно уже не доставалось. Кларенс вопил, шипел и рычал, его черно-белая шерсть стояла дыбом, хвост ходил взад и вперед. Огорошенный переменой и наскоком, Рубенс снизил обороты и плавно, без резких движений ретировался со двора…

Победоносно и оглушительно фыркая, Кларенс похромал к разбитой и грязной Шарлотте, которой был несколько минут назад.

М-м-мр. Надо признать, снаружи она выглядит симпатичней, чем кажется изнутри. Не так уж жирна…

– Мя-я-уа.

Он двинулся к дальнему концу двора. Лотти – а что ей было делать! – засеменила следом. Там, за ржавым, навечно припаркованным фургоном, она увидела заваленный газетами и тряпками ящик.

– Мяу?

– Мяв.

Кларенс вел себя не грубо и не высокомерно, а просто устало. К тому же он так и не разжился съестным. Окорок, который он зацепил в магазине, Шарлотта умудрилась дотащить до самого ресторана, но в пылу драки он исчез – не исключено, что его слопал кто-то из рубенсовских адъютантов…

Кларенс еще раз мяукнул, на этот раз обращаясь не к Лотти, а к коробке с тряпьем. Но мяв больше не походил на наждачную бумагу. Теперь он звучал негромко, шепотом, тревожно и почти нежно.

Лотти замерла в нервном ожидании. Что-то должно было произойти прямо сейчас – что-то совершенно невероятное, прямо здесь, в этом грязном дворе, – как награда за целый день перевоплощений…

Кларенс еще раз мяукнул, и газеты зашевелились. Из-под слоев бумаги и старых тряпок на свет показался крохотный нос. Шарлотта несмело подошла ближе, вопросительно глянула на Кларенса, но тот уже не обращал на нее никакого внимания. Следом за первым котенком появились еще двое светло-серых малышей, и он, мурча, принялся их вылизывать…

Лотти отошла от Кларенса и случайно встретилась глазами с одним из котят. Он выполз из газет, тихо мурлыча.

С самого рождения Табита была любопытней и резвей сестер – может быть, именно поэтому она первой вывалилась из ящика прямо под лапы Шарлотты. Не дожидаясь, пока Кларенс оставит Марту и Клару, Лотти взяла Табиту за шкирку и осторожно посадила обратно. Табита мурлыкнула и потянулась к ней. Внимательно посмотрев на Кларенса, Шарлотта повторила его жест и лизнула крохотное ушко…

– Ммяу… мм-мяу… – слабенько пискнула Табита.

Кларенс поднял голову и устало посмотрел на смущенную Шарлотту:

– Мау.

Может быть, это значило: «Оставайся, если хочешь». И, может быть, Лотти бы осталась, если бы ее встревоженная хозяйка в тот же день не расклеила по всему Парижу объявления с фото – о пропаже породистой ласковой кошечки рыжего окраса, с пушистым хвостом и зеленым бантом…

По пути на вечернюю смену одно из этих объявлений прочла и поломойка «Лезомбре». А выйдя во двор дать найденышам молока, она увидела рядом с их приемным папашей ту самую рыжулю, что смотрела с фото на объявлении.

– Ну-ка, милая, позвоню-ка я твоим хозяевам…

Уже к вечеру Шарлотта все-таки попала домой.

* * *

У камина было тепло и спокойно; мерно покачивалась на подвесах мягкая подстилка, в миске исходило паром куриное филе, а за окнами, предвещая промозглую, недобрую ночь, выл вечерний ветер.

– И как ты только выбралась из дома? – вздыхала хозяйка, второй раз за день промокая полотенцем пушистую Шарлоттину шерсть. – Не делай больше так, душечка… Ох, Лотти…

Лотти мурчала, вспоминая минувшие приключения, и наслаждалась сытостью и покоем. Лапы слегка ныли, но это ничего… Это пройдет. Вот только тот черно-белый кот… И маленькие смешные серые котята… Почему же мысли о них никак не утонут в тепле и домашнем уюте?

Скрипнуло окно: в комнате было душно, и хозяйка приоткрыла створку, чтобы слегка проветрить.

Шарлотта подошла к подстилке и осторожно качнула ее лапой. В узкую форточку виднелся кусок темной, блестящей и волнующей ночи. Лотти вновь оглядела привычную комнату, знакомую с самых первых дней… «Мяв», – услышала она как наяву – как будто Кларенс стоял под окном.

Но за стеклом шумел только ветер.

Лотти потерлась о ногу хозяйки и вспрыгнула на подоконник…

Мария Якунина

Васька и Палыч

Кот Васька не спасал брошенных младенцев, согревая их собственным телом, не подбадривал умирающих в хосписе, не совершал марш-бросок в Хабаровск вслед за хозяевами и даже сколько-нибудь примечательной внешностью, которая могла бы сделать из него интернет-героя, не обладал.

Был это в меру толстый, самый обыкновенный рыже-белый кот, обитающий в грязноватой комнате, заваленной деревянными брусками и опилками. Два раза в день в одно и то же время Васька слегка оживлялся и шествовал к железной миске, которую Палыч наполнял густой похлебкой с приличными кусками мяса. Наевшись, Васька обреченно брел к двери: после еды хотелось поспать, но в этом вопросе хозяин был неумолим и в любую погоду выставлял на улицу. Вначале Васька сопротивлялся, но со временем понял, что лучше покинуть дом добровольно, чем под воздействием палычевского тапка. На улице он выполнял все дела, на которые его, собственно, и посылали, и ждал, когда можно будет вернуться к належанному месту за шкафом, куда долетало меньше опилок… Васька уже и не помнил те времена, когда взвизгивания и жужжания палычевских приборов его пугали, перестал обращать на них внимание (как и на птиц, которые когда-то пробуждали в Ваське охотничьи инстинкты, а теперь вызывали только легкое раздражение вечной суетой и трескотней). Впрочем, однажды электропила все же заставила Ваську сменить жизненный темп.

В этот вечер случилось из ряда вон выходящее событие: к Палычу пришел не заказчик (эти оставляли вещи для починки и уходили быстро), а гость. Ваське он сразу не понравился – чем-то напоминал наглых дворовых голубей. Такой же лоснящийся, с маленькими глазками, в серо-синем пиджаке под стать птичьей расцветке. Говорил громко, похлопывал Палыча по плечу, называл стариной и лучшим другом, а распив первую бутылку, принялся сочувствовать его неустроенному бытью. Палыч хмурился, на вопросы не отвечал, как всегда говорил мало, отрывистыми фразами. Пить с «лучшим другом» не захотел, тот набрался в одиночку и сменил лирические отступления на бурное веселье – вскочил на табуретку и стал горланить песни. Табуретка со сломанной ножкой рухнула, и гость все никак не мог подняться, запутавшись в полах пиджака. Ваську, обеспокоенного пропуском ужина, угораздило высунуться в тот момент, когда Палыч вышел покурить на крыльцо, а гость пытался оседлать электропилу. Увидев кота, он пришел в неописуемый восторг и с воплями «закусочка!» принялся гоняться за Васькой по всему дому на четвереньках, умудряясь тащить за собой громоздкий инструмент. Обескураженный внештатной ситуацией, Васька попытался совершить невозможное – запрыгнуть на шкаф, но отсутствие практики помешало спастись. Этот миг мог стать Васькиным звездным часом: осуществи гость свое намерение, и завтрашний выпуск газеты украсил бы своеобразный некролог с криминальным заголовком: «Собутыльник зверски расправился с котом хозяина при помощи электропилы». Но Палыч докурил как раз вовремя – дебошир был с позором вытолкан за дверь. Долго еще колотил в окна, по стенам, швырял камни, матерился, выл, грозился зажарить и кота, и Палыча, потом успокоился, затих, и к утру о нем напоминала только примятая трава у крыльца. Васька демонстративно вырыл ямку на этом месте и на всякий случай больше не показывался из-за шкафа в присутствии других людей.

А пил Палыч один – не было у него никаких собутыльников. Закончив вечернюю работу, долго мыл руки над пожелтевшей от времени и покрытой слоем жира раковиной, доставал из того самого шкафа, который не пришел коту на помощь в трудную минуту, нераспечатанную бутылку и стакан. Ежевечерний ритуал действовал на Ваську успокаивающе: день заканчивался без происшествий, можно было вытянуться и заснуть под мерное бульканье. Утром пустая бутылка отправлялась в большую картонную коробку, за содержимым которой иногда наведывался щуплый сосед с дергающимся глазом.

После вопиющего случая с электропилой привычный уклад васько-палычевских дел был нарушен еще раз. Васька по своему обыкновению дремал, подставив живот солнцу, Палыч жужжал над принесенным накануне шкафчиком, как вдруг в ряд знакомых звуков вкрался еще один – еле слышное, но настойчивое тиликанье откуда-то с прикроватной тумбочки. Палыч прислушался, нахмурился, выключил лобзик. Скинул ворох газет, смахнул вездесущие опилки и с недоумением уставился на трезвонящий красный когда-то, а ныне грязно-облезлый телефон. Васька тоже воззрился на штуковину, которая на его кошачьей памяти никогда не подавала признаков жизни. Телефон не умолкал, и Палыч наконец снял трубку. Долго слушал взволнованный женский голос, в конце концов сказал только «хорошо» и, положив трубку, долго еще стоял, не выпуская лобзик из рук. Васькина заплывшая жирком интуиция подсказала, что этим дело не кончится. Весь следующий день он почти не спал, а с тревогой наблюдал, как Палыч выгребает из-под стола скомканные бумажки, корки хлеба, треснувшие ручки тумбочек и шкафов. Потом он смел вездесущие опилки, извлек откуда-то зеленую вазу из толстого стекла, вымыл ее под струей воды и водрузил на стол букет сорванных у крыльца мелких синих цветов. Рядом с вазой обосновались вычищенные кружки и тарелка с печеньем. После Палыч долго тер руки, шею и спину старой жесткой мочалкой под летним душем во дворе. Васька выглянул в окно, забравшись на табуретку, потом понюхал печенье, для порядка грызанул стебель цветов и направился в кухню – странности странностями, а ужин ужином. Однако, пока после еды кот отбывал свой «срок» на улице, снова произошли перемены. Палыч хмуро и решительно затолкал в мусорное ведро цветы, следом туда же полетело печенье вместе с вазочкой. Кружек на столе уже не было, инструменты валялись на привычных местах, а Палыч, доставший было из шкафа парадный пиджак, облачился в неизменный рабочий комбинезон.

Тут бы и успокоиться, но противное тревожное чувство надоедливой птичкой проклевывалось где-то в области дремлющей Васькиной души.

Марина появилась около девяти вечера, когда утомленный переживаниями кот перестал взмахивать кончиком хвоста, а сгорбившийся Палыч – поглядывать то в окно с мутным стеклом и потрескавшимся подоконником, последним приютом многих поколений мух, то на электронные часы с подергивающимися время от времени цифрами.

– Здравствуй, папа, – сказала она, и сердце Васькино ухнуло куда-то, будто это его в первый раз назвали непривычным нежным словом, будто на него глянули робко и доверчиво… Так и сидели они, обомлевшие, Васька за шкафом, Палыч на старой синей табуретке и смотрели на светловолосую хрупкую девушку, возникшую в их холостяцком бесприютном пространстве.

А Марина говорила. О том, как то угрозами, то уговорами выведала у матери фамилию и имя отца, как отыскала старых друзей, уверенных, что Палыч давно умер, пока не нашла одного, который в сердцах сказал, что видел его недавно и «лучше бы он в самом деле подох вместе со своим котом», как пробиралась по этой заблудившейся на окраине города улочке. Палыч молчал. Марина сама предложила выпить чаю, сама согласилась, сама отыскала грязные чашки (не те, что Палыч готовил к ее приходу, эти канули в неизвестность), вымыла, зажгла плиту, вскипятила воду – Палыч молчал – налила чай, присела на краешек табуретки, вскочила, вспомнив про пирожные, которые принесла с собой, открыла нарядную коробку, выпачкав пальцы кремом, положила кусочек отцу на тарелку, показала такую же празднично-воздушную, как коробка со сладостями, фотографию с недавней свадьбы, пожалев, что не нашла его раньше и не смогла пригласить… Пили чай.

Палыч молчал. Огорошенный тем, как эта легкая, звонкая, красивая девушка внезапно зашла в его жизнь – совсем как та, другая («Как мать?» – вопрос подступал, покалывал, но так и не прорвался через сомкнутые по привычке губы), что когда-то ненадолго высветлила его угрюмое с детства существование и ушла – мучительно, больно для обоих, отчаявшись пробиться через стену мрачного мужниного отчуждения. А он, как и сейчас, не знал, что делать с этим прозрачным мотыльком, впорхнувшим по ошибке в узкую щель негостеприимной двери.

Васька смотрел, как приплясывают при каждом Маринином движении деревянные бусинки на концах пояса. Васька принюхивался: пахло сладко, маняще, никто из посетителей не приносил с собой такого запаха, пробивалось в памяти – писк и копошение рядом, цветастая тряпка и что-то большое, теплое, мохнатое, вкусное, ныряющее в сырую коробку и закрывающее собой от неприветливого серого неба… Васька вздрагивал и прижимал уши, когда, хлопоча, Марина несколько раз задела его краем длинного цветастого платья, не заметив притаившегося за шкафом кота. И только когда Палыч вышел покурить на крыльцо, а она принялась убирать со стола, – застыла, увидев скомканный букет и печенье в мусорке, подняла с пола уцелевший синий бутон, повернулась, чтобы спрятать его в сумочку – только в этот момент вспыхнули за шкафом зеленые глаза единственного свидетеля первой встречи дочери с отцом.

– Котик, хороший, – она направилась к Ваське, а тот, парализованный чем-то, что было больше и сильней, чем страх перед электропилой, не мог сдвинуться с места. Марина протянула руку и – Васька зажмурился – коснулась его припорошенной опилками шерстки, в легком поглаживании прошлась по голове и спине, дошла до подбородка. Сам не зная почему, кот поднял голову и, не открывая глаз, провалился в поток незнакомого блаженства. Марина еще немного посидела рядом, вытерла слезы, быстро поцеловала его в макушку – вместо отца – и направилась к двери. Васька не видел, как на крыльце она попросила разрешения зайти еще и Палыч кивнул; как долго он смотрел ей вслед, а потом тяжелой поступью пошел прочь со двора, не в силах вернуться во внезапно пустой и чужой дом. Васька забыл об ужине, своей старой миске, наглых птицах, которые с порога заглядывали в оставленную приоткрытой дверь. Не заметил он даже отсутствия хозяина. Так и просидел на одном месте, сбитый с толку первой в жизни лаской, пока его не сморил вечерний сон. Васька свернулся большим уютным шаром, уткнув нос в рыжую подпалину, пахнущую Мариной.

Палыч вернулся глубокой ночью – немного пьяный, но совсем не в том тяжелом мороке, который накрывал его обычно к пятому часу наедине с бутылкой. Впервые за долгие годы он вышел «в город» – то смущенно нащупывая маршруты молодости, то с легкой обидой отмечая изменившиеся до неузнаваемости места. Сквозь сон Васька слышал, как Палыч возится в шкафу, шуршит старыми конвертами, выбивает пыль из обложки массивного коричневого фотоальбома. Рассвет так и застал человека за столом, склонившегося над черно-белыми карточками и примятыми листками, исписанными летящим беспечным почерком.

Утром Васька обошел комнату, жадно вынюхивая вчерашние воспоминания, и отправился наверстывать пропущенную накануне трапезу. Палыч возился как обычно, только иногда зависал над резной ручкой, пока мерное жужжание не возвращало его к работе. Командированный во двор Васька сегодня не спешил обратно, сидел на пороге, задремывая, но просыпался и вытягивался в струнку, как только кто-то приближался к калитке.

Вечером Палыч покормил кота, кинул инструменты, постоял над столом с фотографиями и лег. Васька спал беспокойно, слышал, как вздрагивает и постанывает во сне хозяин. А утром никто не вскипятил закопченный чайник, не грякнул инструментами, споткнувшись об ящик, не налил в миску похлебку. Что-то страшное, сильное, холодное прошло через дом ночью, пробрало Ваську – от закругленных ушек до изогнутого кончика хвоста. Но кот выстоял, уцелел, может быть, отдав дань – одну из девяти своих жизней. А вот Палычу откупаться было нечем. Кроме одной-единственной, непутевой, горькой, но все же честной по-своему.

Васька забился под груду табуреток да так и просидел целый день. Сначала в доме возник бутылочный сосед, коротко ойкнул, завидев лежащего на кровати Палыча, выскочил, вернулся с еще одним соседом и его бойкой женой, чей визгливый голос иногда будил недовольного Ваську. После приходили люди в халатах и форме, другие соседи, кое-кто из заказчиков… Испуганного кота никто не заметил, а вот он видел все. Потом Палыча унесли, дверь заперли, и Васька остался один в опустевшем доме. Не сразу он рискнул выйти из своего убежища. Приблизился было к кровати Палыча, но отпрянул – дыхнуло все тем же всесильным холодом. Сунулся к пустой миске, жалобно поскребся в запертую дверь и вдруг неожиданно для себя издал горестный вопль, который зародился и рос в нем еще с самой ночи, а теперь вдруг вырвался на свободу, снова заставив задрожать не привыкшее к ударам судьбы тело.

Словно в ответ на кошачью жалобу, раздались голоса – противный скрипучий, как сама дверь, соседкин, и – глаза Васькины расширились – негромкий, мелодичный. Соседка открывала дверь, без умолку трещала, охала, ахала, рассуждала о том, как губит водка золотые руки, сновала по комнате, попутно с любопытством разглядывая дочку Палыча («Надо же, такую красавицу родил угрюмый пень»), соображала, удастся ли теперь поживиться чем-нибудь из дома («Хотя стоит ли затеваться… Разве что припрятал где-нибудь солидные заначки, а так – шаром покати»). Наконец она остановилась, прижав к груди руки, и приготовилась наблюдать с одинаковым интересом либо трогательную сцену дочернего почтительного горя, либо холодные деловитые поиски чего-нибудь ценного. Однако Марина так на нее посмотрела, что даже бесцеремонная соседка поняла – ни в том ни в другом случае свидетели здесь не нужны, и нехотя ушла. Когда шаги ее во дворе затихли, Марина оглядела комнату, сама не зная, что делать в доме умершего сегодня человека, которого видела всего раз в жизни, а единственным отцовским благословением стал прощальный кивок в ответ на просьбу прийти еще. Перебрала фотографии на столе, особенно долго смотрела на ту, где молодая пара запечатлена была в торжественных нарядах: жених все с тем же мрачноватым выражением лица, что и спустя много лет, но есть и еще что-то – смотрит на хорошенькую смеющуюся невесту с удивлением, почти с испугом: почему он? Нет ли здесь ошибки и как скоро разочаруется она в своем выборе?

Сунула фотографии в сумочку и вдруг быстро направилась к двери не в силах больше оставаться в этом доме, который не успела узнать при жизни хозяина, а теперь уже было поздно, поздно…

Дверь за Мариной почти закрылась, и Васька завопил отчаянно – как десять лет назад крошечный котенок при виде огромной собаки, нависшей над коробкой; как солидный зверь, которого чужой дурной человек чуть не раскромсал по пьяни; как потерявшее единственного своего человека одинокое существо, взвывшее перед запертой дверью в доме, где они с Палычем жили спокойно, размеренно, по-своему уважая друг друга, а теперь – пустом, пропахшем смертью и праздным соседским любопытством.

Марина вернулась и заплакала, встретившись с отчаянным взглядом осиротевшего кота. Оплакивала фотографию, полную молодых робких надежд; маму, ушедшую от отца, но так никогда и не покинувшую его, живущую в полном одиночестве в уютной обустроенной квартире, которая странным образом напоминала палычевскую времянку; себя, маленькую, мечтавшую, что папа однажды ворвется в их жизнь красивым молодым принцем и умчит в свой прекрасный сверкающий мир; отца, которого не успела узнать, но полюбила и приняла сразу, как умеют люди с чистым сердцем, знающие каким-то образом, что рождены они в большой любви; Ваську, единственного друга отца, делившего с ним каждый день. Уткнулась в теплую шерсть и плакала, плакала, плакала, а Васька, боявшийся воды как огня – бывает и так, – не замечал, что капли бегут по его бокам и, зависнув на краю, скатываются в опилки, собирая множество маленьких желтых островков.

Марина шагала к остановке, домой, к мужу, продолжать жизнь. Васька спал, и снилось ему, как большой человек прогоняет оскалившуюся собаку, достает из пустой коробки отчаянно шипящее рыжее взлохмаченное существо, бормочет «ишь ты», а потом несет домой пригревшегося котенка, спрятав под куртку. Васька вздыхает во сне и тесней прижимается к Марине, она улыбается и плотней запахивает над ним вязаный серый кардиган.

Примечания

1

Рыжая, белый, пятнистый, черный (иврит).

Content

Сборник
Удивительные истории о котах

Наталья Щерба

Тигренок и ключик

Котам, с ключом в зубах, не доверяйте

Алексей Березин

Котик как явление в личной жизни

Эдуард Овечкин

Как правильно воспитать кота

Атомный кот

Марина Степнова

Зона

Черная кошка

Ольга Лукас

Лапа ищет человека

Екатерина Матюшкина

Цвет счастья

Евгений Чеширко

Ворон и Кот

Кот и его Люди

Светлана Волкова

Чапайка

Владимир Орестов

Барсик

Хозяин

Ольга Есаулкова

Скрипка

Александр Прокопович

Тридцать пять градусов по Цельсию

Светлана Иванова

Интервью

Влад Дмитриев

Полная чистка

Виктория Топоногова

Джульетта и Офелия

Марта Кетро

Евина работа

Анастасия Евлахова

Плюс один

Иван Бескровный

Маленький Арсений

Валерий Лисицкий

Шишка

Александра Романова

Легенда о буром коте

Евгения Полянина

Кот по имени Джек

Глупая кошка

Ирина Ильина

Кошка

Оксана Иванова

Два килограмма чума

Наталья Способина

Иногда кот – это просто кот

Юлия Медведева

Улица с продуктовыми витринами

Алиса Юридан

Комянда

Дарина Стрельченко

Два кота

Мария Якунина

Васька и Палыч

Примечания