Удивительные истории о 90-х

© Авторы, текст, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Наринэ Абгарян

Понаехавшая[1]

Из письма Понаехавшей к подруге:

«Ты только не думай, у меня все в порядке. Устроилась на работу в «Интурист», ничего пока не умею. Приняла у клиента пять долларов, рубли отдала как за десять. Недостачу вычтут из зарплаты. Кругом много иностранцев, и проституток тоже много. Зато коллектив хороший. Учат меня матом ругаться, но я не поддаюсь. Совмещать работу с учебой не очень получается, придется, наверное, уходить из университета. Пока раздумываю. Маме с папой ничего об этом не рассказывай. Ну, про универ, про мат и проституток. И про недостачу не говори. Скажи, что я в банке работаю, и что все у меня хорошо.

А вообще, знаешь, что я хочу тебе сказать? За последние полгода я впервые нашарила твердую почву под ногами.

Москва меня, кажется, приняла».

«Интурист» оказался весьма посредственной гостиницей с обшарпанными интерьерами и запредельными ценами на сервис. Верхние этажи сдавались под офисы и рестораны, фойе было забито мелкими ларьками, торгующими сувенирами а-ля рюс. Там непреклонному в своем желании познать загадочную русскую душу интуристу предлагались матрешки, ушанки, водка, икра, хохлома и прочая гжель. А также самовары, балалайки, расписные деревянные ложки, разновсякие псевдофаберже и даже баян. Каждое утро две худенькие продавщицы выволакивали баян из-под прилавка и вешали на устрашающий, но элегантно обмотанный мерцающей гирляндой мясницкий крюк. Баян с потусторонним стенанием разворачивал полукругом свои меха и покачивался на сквозняке, укоризненно выставив на обозрение красные бока. В течение дня всяк мимо проходящий считал своим долгом дернуть за свободный ремень и изобразить на клавиатуре что-то отдаленно музыкальное. Баян с готовностью выдавал леденящие душу импровизации, распугивая приезжий народ на многие мили вокруг.

Справа от павильонов и зимнего сада раскинулся большой магазин-салон «Русские меха». Девочки из «Мехов» считали себя чуть ли не небожителями – еще бы, предлагать клиентам шубы за двадцать тысяч долларов не каждой смертной доверят. Они порхали по внешнему периметру салона мелкими стайками, зябко кутались в элитные меха, подвернув болтающийся ценник куда-то в рукав или под воротник. Щебетали исключительно на странной смеси иностранных языков – щеголяли знаниями. Правда, эти знания им были совершенно ни к чему – основной клиентурой салона являлась «братва» в малиновых пиджаках. «Братва» умела вежливо сказать «принеси-подай» и «курва». Девочки безропотно обслуживали маргинальных покупателей, а потом полдня ходили с трагической гримасой поперек лица – переваривали обращение «слышь, волосатая мездра».

По просторному фойе с грозной и озабоченной миной сновала бравая, закованная в униформу охрана. Вид охрана имела устрашающий – квадратные челюсти, короткие стрижки, шипящие на выдохе рации, убедительно выпирающая из-под пиджака кобура. Только вместо оружия в кобуре хранились заботливо нарезанные бутерброды и всякая другая мелкая трапеза. Поэтому, когда спустя какое-то время в гостинице случилось ограбление, охрана вперед постояльцев рванула прятаться – дураков нет: безоружным лезть на рожон.

За окаймленным сувенирными лавочками зимним садом расположилось большое казино. В те времена игорные дома были в новинку, поэтому клиентура была весьма разнообразной – от простых обывателей и даже пенсионеров, пришедших разочек попытать счастья, до ценителей жанра и даже лудоманов. Работники «Интуриста» в казино не заглядывали – там творились странные дела, выигрыши случались крайне редко, а если и случались, то только крупные и у «крыши». По гостинице ходили систематические слухи, как «на той неделе буквально на минуточку заглянул некий криминальный авторитет, сделал минимальную ставку, сорвал банк в пятьдесят тысяч долларов и уехал прочь, а владелец казино ползал за ним чуть ли не на карачках и рвался подобострастно облобызать ему ботинки».

Особой достопримечательностью «Интуриста» считались жрицы любви (в гостинице их принято было называть «валютными девочками»). Если днем они старались не попадаться на глаза, то ближе к вечеру высыпали разномастными группками и, призывно вихляя бедрами и другими формами, прогуливались по фойе – предлагали встречным свои услуги. Верховодила ими крикливая хромоногая сутенерша Вера – она неустанно контролировала каждый шаг своих подопечных, строго следила, чтобы они не напивались до положения риз и не дебоширили.

По ходу рабочей ночи жрицы заметно теряли товарный вид – растоптанный макияж, пошатывающаяся полупьяная походка, квелые прелести. Наблюдать за ними было страшно и больно – это была та темная сторона жизни, от которой хотелось держаться как можно дальше.

Впрочем, своим образом жизни жрицы любви не особо тяготились и уходить из профессии если и планировали, то только вперед ногами.

Вот в такой нервозной обстановке и предстояло работать кассиршам обменника. Какое-то время, недели две, а может, и три, девочки находились в полной прострации – сцепив зубы, меняли валюту, стараясь не шибко ошибаться в расчетах. Спустя несколько часов сосредоточенной работы внимание притуплялось до такой степени, что все купюры казались на одно лицо.

Сведение кассы выливалось в сплошную трагедию – девушки регулярно недосчитывались денег. Если иностранцы в незнакомых купюрах не разбирались, поэтому пересдач просто не замечали, то аборигены старались смыться до того, как нерадивая кассирша спохватится и поднимет вселенский вой.

По итогам первого месяца работы буквально все девочки из-за допущенных ошибок вышли в ноль, а некоторые умудрились остаться в должниках. Интуристовские работники настороженно наблюдали за новичками, попыток сближения не предпринимали. Но потом, удостоверившись, что девочки обосновались в гостинице надолго, решили проверить их на вшивость и отправили к ним одного из носильщиков с кипой валютной мелочи. Кассирши безропотно обменяли двадцать однодолларовых ветхих купюр на одну новенькую и хрустящую, чем навсегда снискали расположение гостиничных коллег.

Таким нехитрым способом Рубикон был перейден, и «Интурист» повернулся к девочкам лицом.

* * *

Однажды в обменном пункте случилось ограбление. Повезло на такой воистину экстрим Понаехавшей.

– Здрасьти, это ограбление, – представился грабитель и для пущей убедительности просунул в окно пистолет. У пистолета было темное, несколько приплюснутое с боков дуло.

– Прахадити, гости дарахие, – всколыхнулась Понаехавшая.

Грабитель тут же ворвался в обменник и принялся шуровать в ящичках. Наша горе-героиня забилась в угол и какое-то время в ступоре наблюдала, как непрошеный гость выворачивает содержимое сейфов наружу. Потом очнулась, нашарила рукой куртку с сумкой. Тихо прокралась к двери.

– Ну, я пошла? – зачем-то спросила.

– Иди, – смилостивился грабитель.

Понаехавшая выскользнула из обменника и, дабы не злить грабителя суетливыми телодвижениями, пошла шагом от бедра в сторону лифтового холла. Там она незамедлительно была положена попрятавшейся охраной сначала мордой в пол, а потом, когда разобрались, что это вовсе не преступник, а работник «Интуриста», затолкнута в лифт и хаотично отправлена на семнадцатый этаж.

С семнадцатого этажа Понаехавшая телефонировала в банк и радостно отрапортовала, что вместе с курткой вынесла инкассаторскую сумку, пусть, мол, банк не волнуется, грабителю достанется самая малость.

* * *

День ограбления выдался невероятно сумбурным. Сначала на место происшествия нагрянула бригада скорой помощи. Оказалось, пока Понаехавшая находилась на семнадцатом этаже, в обменник ворвался начальник охраны Сергей Владимирович по кличке Дровосек и попытался посредством голой рации остановить вооруженного преступника. Грабитель, несколько обескураженный героизмом Сергея Владимировича, на долю секунды растерялся, но потом взял себя в руки, прострелил бравому начальнику охраны ногу и, не теряя времени, был таков. Уходил через нижние этажи и служебные помещения, нагоняя страх на сотрудников гостиницы вытаращенным дулом пистолета.

И теперь Сергей Владимирович истекал кровью, лежа вперемешку со скарбом для обмена валюты на полу, и виртуозно матерился в передвинутый для проветривания фанерный потолок. К счастью, он легко отделался – пуля, не задев кость, прошла навылет и застряла в ковролине. Охранники, виновато сопя, облепили обменник со всех сторон. После того как врач скорой помощи вколол Сергею Владимировичу обезболивающее и наложил на рану повязку, они с почестями отнесли своего начальника в машину. Нервно курили вслед, смахивая колючую мужскую слезу.

Затем приехало телевидение, и звезде дня Понаехавшей пришлось бубнить невнятное в микрофон, протянутый юркой, густо накрашенной девицей.

– Сегодня в самом центре столицы, недалеко от Кремля, случилось беспрецедентное по своей наглости ограбление! – прицельно выкрикивала девица в камеру оператора. – Мы сейчас разговариваем с жертвой ограбления, кассиром обменного пункта банка «Золотой век»…

– Не надо рекламы, – промычал увешанный проводами оператор.

– Мы сейчас разговариваем с жертвой ограбления…

– Вообще-то я не жертва, – обиделась Понаехавшая.

– А кто?

– Очевидица.

– Мы сейчас разговариваем с очевидицей ограбления, кассиршей обменного пункта… извините, как вас зовут?

Понаехавшая назвалась. Девушка кивнула. И бойко продолжила репортаж, безбожно перевирая имя и фамилию Понаехавшей каждый раз на новый лад. Ни разу не повторилась!

– В вашем обменном пункте убиты люди! – тыкала микрофоном в лицо репортерша.

– Ранен начальник охраны.

– Смертельно? – оживилась журналистка.

– Не смертельно.

– Ну, это мы еще посмотрим, – не сдавалась репортерша. – Сколько было грабителей? Говорят, что на вас напала целая банда! Они вам угрожали? Может, насиловали? Напугали до смерти? Ранили? Пытали? Ранили и пытали?

По ходу репортажа подтягивались новые журналисты, они лезли в нос круглыми диктофонами и другими записывающими устройствами, щелкали фотоаппаратами и наперебой сыпали вопросами.

Понаехавшая откровенно страдала. Уворачивалась от фотоаппаратов, делала горестное лицо. К счастью, вскорости подоспели оперативники с Петровки и отогнали прочь всполошенную телевизионную братию.

Следом подъехали банковские работники, впереди летела начальница Понаехавшей, с недокрашенным глазом и большим темным пятном на юбке, – накладывала макияж и пила кофе, да так и подорвалась, поднятая тревогой, опрокидывая на себя все, что было под рукой.

Пока она ощупывала подчиненную на предмет повреждений, оперативники споро обсыпали обменник специальным порошком, сняли все отпечатки и опечатали помещение. Потом загнали случившихся на пути грабителя работников «Интуриста» в машины и повезли на Петровку – брать свидетельские показания и составлять фоторобот.

– Вся надежда на вас, – твердили они, – потому что, если это какой-нибудь залетный преступник, очень сложно будет его без фоторобота поймать. Поэтому мы сейчас разобьем вас на группы по два человека и будем составлять его портрет. А потом сверим полученные данные и придем к общему знаменателю.

До позднего вечера восемь групп очевидцев ограбления, напряженно восстанавливая в памяти цепь событий, нашептывали оперативникам приметы преступника. Сильно расстраивалась работница гостиничной химчистки – когда преступник пробегал мимо, она возилась с бельем, поэтому ничего, кроме топота ног, изобразить не могла.

На выходе у следователей получилось восемь диаметрально противоположных по внешности фотороботов. Настолько противоположных, что прийти к общему знаменателю не представлялось возможным.

Попытка как-нибудь сблизить версии чуть не привела к мордобою: одни очевидцы утверждали, что это был высокий темноусый кавказец, другие – что гыкающий житель Ставрополья, а может, даже Украины, но обязательно голубоглазый и светлокудрый. Третьи были убеждены, что это был маленький тщедушный азиат, потому что характерный разрез глаз и вообще.

Единственное, в чем сошлись все свидетели ограбления, это пол грабителя. Но по одному только полу найти преступника очень сложно. Даже если у тебя под рукой восемь принципиально противоречащих друг другу его портретов.

Конечно же, дело заглохло.

Сергей Владимирович вскорости поправился и с триумфом вернулся на работу.

Интуристовское начальство подсуетилось и наконец-то вооружило охрану.

На этой почве в гостинице более не случалось никаких ограблений.

Зато хранить бутерброды теперь стало категорически негде.

Марина Нугманова

Ради мира во всем мире

Странный парень совершенно не был похож на бандита. Его выдавали кроссовки. Это были яркие чешские «ботасы» с широкими красными полосками по бокам и синим кантом вдоль округлых мысков. Рисунок на обуви своей пестротой напоминал Инге аппликации ее маленькой дочки, где она часто без всякого смысла склеивала между собой кусочки разноцветной бумаги – лишь потому, что это было красиво.

Инга еще раз внимательно посмотрела на кроссовки и перевела взгляд на лицо их обладателя. Оно, как всегда, выражало дружелюбие – даже не верилось, что бандит снова пришел в видеосалон за денежной данью. Инга присела к отполированному до блеска, отливающему медовой патокой письменному столу и вытащила из ящика пухлый белый конверт.

– Руководство в отъезде, вот деньги. Пересчитывать будешь? – тихо спросила она.

– Нет. – Молодой человек взял конверт из ее рук и убрал во внутренний карман черной кожаной куртки. – Леха у нас бригадир, пусть он и пересчитывает. А я в бухгалтеры не нанимался. – Он усмехнулся и оперся руками о стол. – Что сегодня показывают? – заговорщически спросил он, нависая над девушкой.

– Тебе, Семен, не понравится, – произнесла Инга и отстранилась.

Ее лицо вспыхнуло, и она инстинктивно прикоснулась тыльной стороной ладони к щеке, пытаясь понять, насколько ярко пылает румянец.

– Опять, что ли, комедию? – Семен пристально уставился девушке в глаза.

Инга опустила взгляд и неловко убрала за ухо выбившуюся из хвостика прядь светло-русых волос. Но та, спружинив, снова упала на глаза.

– Да, комедию, – кивнула Инга. – «Кто подставил кролика Роджера».

– Ой, да это же мультяшки… – Семен широко улыбнулся, поднес руку к ее лицу и аккуратно заправил выбившуюся прядь обратно за ухо. – Никогда не любил мультяшки и комедии. Мой батя говорил, что это для слабаков, а боксеры должны смотреть только боевики. – Он резко выпрямился, сложил руки на груди и перестал улыбаться.

Инга окинула его внимательным взглядом. На голове ежик коротко стриженных волос, из-под ворота кожаной куртки выглядывает синяя адидасовская олимпийка, сбитую костяшку мизинца на средней фаланге подпирает золотая печатка. Словом, бандит как бандит, только вот кроссовки…

– Слушай, Семен, а ты не хочешь хоть краем глаза сам посмотреть этот мультик? – неожиданно предложила она.

– Кто, я? Мультяшки? Инга, да ты что? Меня же ребята засмеют. – Он снова широко улыбнулся и потрогал челюсть пальцами, как будто проверяя, на месте она или нет.

Инга подумала, что у него это рефлекторное – когда тебя часто бьют на ринге в лицо, ты невольно начинаешь постоянно о нем беспокоиться. Она решительно встала.

– Пойдем! – требовательным тоном произнесла она и взяла его за руку.

Семен растерянно на нее посмотрел, но позволил себя отвести. Он двигался следом за девушкой медленными семенящими шагами, чуть сгибая ноги в коленях. Когда парень начал загребать ступнями ворсистый ковролин на полу, Инга удивленно на него посмотрела.

– Боюсь отдавить тебе пятки, – виновато прокомментировал он. – Я хоть и спортсмен, но с тобой всегда неуклюжий медведь. – Семен усмехнулся.

Девушка слегка улыбнулась и покачала головой. Они приблизились к двери «зрительного зала».

– Там есть администраторский стул, он пустой, – тихо произнесла Инга. – Я тебя очень прошу, садись и попробуй посмотреть хоть кусочек фильма.

Она открыла дверь и предложила Семену войти. Он так и поступил.

В небольшой комнате был полумрак. Зрители сидели на расставленных рядами стульях. В самом верху центральной стены на закрепленной кронштейнами двухъярусной полке располагался современный ламповый телевизор, под ним стоял видеомагнитофон. Свет от экрана падал на переднюю панель «видака», и Семен восторженно присвистнул: «Надо же, Panasonic, не какая-нибудь там “Электроника“». Сейчас на такое богатство можно было обменять квартиру или, например, его родную «девятку». Семен уважительно цокнул языком и, усевшись на свободный стул, начал смотреть фильм. На экране рисованный кролик пытался заключить в жаркие объятья мрачного сопротивляющегося мужика в потертом костюме и широкополой шляпе. Когда ему это удалось, недовольный тип расплылся в теплой улыбке. Семен тоже повеселел.

* * *

– Сема, ты просто одержимый! – Инга оторвала «контроль» на билете и протянула серо-голубую бумажку молодому человеку. – Ты пересмотрел у нас уже все, что только может вызвать улыбку.

Девушка закинула ногу на ногу и оттянула вниз длинный сиреневый свитер. Он почти до середины прикрыл обтянутые цветастыми лосинами бедра. Инга поправила широкий эластичный пояс на талии и оперлась локтями о стол.

– Я пересмотрел все по тому списку, что ты мне составила, – Семен взял билетик и засунул его в карман тренировочных штанов. – Что сегодня показывают? Я забыл.

Он уселся напротив Инги с другой стороны стола и пристально посмотрел на девушку.

– Вот! Ты даже не знаешь, что собираешься смотреть, – смеясь, воскликнула она. – И к тому же все время покупаешь билеты, хотя я могла бы посадить тебя просто так. А показывают «Моя мачеха – инопланетянка».

Инга снова засмеялась и вытащила из сумки коробочку с тушью-плевалкой. Обильно смочив слюной содержимое и посматривая в зеркало маленькой изящной пудреницы, она принялась красить глаза. Черная краска густо ложилась на ресницы и, чтобы разлепить их, Инга время от времени пользовалась иголкой.

– Я покупаю билеты потому, что ты с этого имеешь процент. – Семен внимательно наблюдал за ней. – Послушай, давай я подарю тебе тушь от Кардена – знаешь, такая, в тюбике? Все хвалят. Хочешь?

– Нет, Семен. – Инга стала серьезной. – Мы договорились, что ты за мной не ухаживаешь и никаких подарков я от тебя не принимаю. Помнишь?

Девушка захлопнула коробочку с тушью, подкрасила помадой губы и, убрав косметику в сумку, принялась пересчитывать билеты.

– Помню… – грустно произнес Семен. – Он сцепил руки в замок и положил их на колени. – Это потому, что я бандит? – тихо спросил он. – Инга, я же больше ничего не умею. Спортивный клуб развалился, чем мне, боксеру, еще заниматься? – Он стал перебирать сомкнутыми пальцами.

– Семен, прости! Ты не должен менять свою жизнь ради меня, я этого не требую. Но мне не хочется думать, что мой молодой человек может причинять людям боль. – Инга собрала билеты в стопочку и аккуратно положила их перед собой.

– А если люди это заслуживают? – Семен сжал сцепленные в замок пальцы так, что костяшки на них побелели.

– Никто и никогда не заслуживает боли, – тихо произнесла девушка и, порывисто схватив одну из стопок с билетами, непонятно зачем снова принялась их пересчитывать.

Никто и никогда не заслуживает боли… Семен откинулся на спинку стула и запрокинул назад голову. Никто и никогда…

«Бей! – кричал ему тренер. – Он твой враг: если не ты его, то он тебя!» – и маленький Семен в темных тренировочных трусиках и белой майке изо всех сил бил соперника в лицо. Старался ударить в челюсть, но иногда промазывал и расшибал нос. Когда лилась кровь, он жалел, а потом привык.

«Бей! – кричал отец. – Уничтожь соперника!» – вопил он и подвешивал боксерскую грушу прямо около кровати сына, чтобы можно было ударить сразу, спросонья, даже если толком еще не успел осознать, что происходит. И Семен бил, иногда со злостью, иногда просто так. Бил всегда и везде, как просили и учили.

И только мать часто тихо горько плакала на кухне. А потом нежно обнимала Семена, целовала ссадины и синяки, раскрывала красивые книжки с веселыми картинками и стихами и, усаживая мальчика на колени, предлагала вместе читать и рассматривать. И Семен с удовольствием читал и рассматривал.

Однажды мама сшила ему забавный костюм клоуна для детского утренника. Это была шапочка с бубенчиками и курточка с зеленым воротником и тремя большими синими пуговицами. В дополнение к этому они вместе с мамой смастерили из папье-маше круглый красный нос на резинке. Семен часто надевал нос и строил перед зеркалом гримасы, стараясь рассмешить мать. И она смеялась своим волшебным переливающимся смехом, таким же мелодичным, как перезвон бубенцов на его новой шапочке. В эти моменты Семен чувствовал себя абсолютно счастливым. Но отец сказал, что такое веселье для слабаков и идиотов, а Семен должен закалять характер. Он выбросил костюм на помойку, а мальчика в наказание оставил дома.

Семен встряхнул головой и задумчиво посмотрел на Ингу.

– Сем, ты что, расстроился? – взволновано спросила она.

– Нет, – коротко бросил он. – А что, сегодня опять придет твоя Анеттка? – как бы между прочим спросил он.

– Да, – ответила Инга. – Соседка, которая забирает ее из садика, приболела, и ей тяжело сидеть вечером с ребенком, поэтому она приведет Анеттку сюда.

Девушка поднялась и подошла к большому деревянному стеллажу с длинными рядами видеокассет. Найдя нужную, сняла ее с полки и вернулась обратно к столу.

– Ничего, – продолжила она, – посидит в углу, поиграет с мишкой. Здесь особо больше нечем заняться. – Инга положила кассету перед собой на столешницу.

Семен грустно улыбнулся и вспомнил, как маленькая Анеттка, старясь не издавать лишних звуков, тихонечко сидит на стуле в углу и укачивает на руках потрепанного плюшевого мишку. Когда молодой человек спросил ее, почему она так рано уложила друга, девочка ответила, что мишка очень любит смотреть мультики, но вечером мультики не показывают, и чтобы другу не было скучно, она предложила ему поспать.

И тут Семен встрепенулся:

– Знаешь, что? – воскликнул он. – Ты не принимаешь подарков, но в этом отказать мне не сможешь. Я хочу купить билеты на все сегодняшние вечерние сеансы. – Он хитро прищурился.

– Что ты задумал? – Инга округлила глаза.

– Мы будем смотреть мультики. К черту твою «Мачеху-инопланетянку». Будем вместе с твоей дочкой весь вечер смотреть мультики! И ты нам не запретишь. Я покупаю все билеты!

– Семен…

– Ничего не хочу слышать! Заряжай «Тома и Джерри». Я и сам с удовольствием посмотрю.

– Сема, я не знаю даже, что сказать…

– А ничего и не надо говорить. – Семен быстро поднялся и сам подошел к стеллажу с видеокассетами.

* * *

Инга шла по Караванной улице по направлению к Дому кино. Она была в смятении. Этот странный молодой человек заставлял ее волноваться. Он был живой и настоящий, а еще какой-то недолюбленный и напоминал ей медвежонка, который по ошибке попал на воспитание в волчью стаю. Больше всего мишка мечтал есть на солнцепеке малину, а его заставляли в промозглых зарослях травить зайца. Инга это сразу почувствовала – почувствовала и захотела исправить.

– Привет! – Семен окликнул ее сзади.

Он был одет в черное кашемировое пальто, на шее шелковое кашне. В руках он сжимал букет алых тюльпанов – такая редкость посреди зимы.

– Привет, Семен. Это мне?

Инга взглянула на цветы и стала поправлять сумочку на плече. Но движения ее были настолько неловкими, что край капюшона болоньевой куртки забился под ремень сумки. Она с силой выдернула его обратно.

– Да, я подумал, что ты не откажешься. – Молодой человек окинул взглядом ее капюшон и улыбнулся одними уголками рта.

– Семен, ты ведь на забыл, что это не свидание? Не забыл, что мы не встречаемся? – Инга серьезно на него посмотрела.

– Да-да, не забыл. Я помню, что ты решила меня отблагодарить за дочку и поэтому хочешь отвести на серьезный фильм. Только я забыл и режиссера, и название.

Он протянул Инге букет. Она взяла его и понюхала. Тюльпаны пахли одновременно сладостью фруктов и горечью травы. Это так напоминало весну, когда ароматы перемешиваются в своем буйстве.

– Режиссер – Тарковский. А фильм называется «Жертвоприношение», – напомнила она. – Ты должен это посмотреть. Мне хочется знать, что ты скажешь.

– Это так же интересно, как «Кролик Роджер»? А то я бы лучше пошел в цирк. – Он весело рассмеялся.

– Нет! – Инга с укоризной на него посмотрела. – Цирк мы оставим на потом, а сейчас Тарковский.

…После сеанса они очень долгое время шли молча. Порывистый ветер срывал с наста на сугробах сухой белый снег и c силой разгонял вдоль улицы. Инга в растерянности взглянула на цветы в своих руках. Семен распахнул пальто и спрятал их себе за пазуху.

Они вышли на Сенную площадь, где пестрела череда киосков и палаток. Менялы окидывали Семена уважительными взглядами, посматривали выжидательно. Рядом с фонарным столбом парень в шапочке «петушок» продавал абсолютно зеленые бананы. Они были свалены в большие дощатые ящики. Парень взвешивал плоды на синих покачивающихся весах и вручал грозди покупателям прямо в руки.

Один из менял не выдержал и подошел к Семену. – Послушай, уважаемый! Мне тут забавную вещицу привезли. Таких больше нигде нет. Детская игрушка. Хочешь посмотреть? – Он протянул Семену плоскую пластиковую коробочку с закругленными краями. – Это «Тамагочи». Японская вещь. Поить, кормить надо. Вместо домашнего питомца. – Меняла широко улыбнулся и сверкнул золотой фиксой.

– Для девочки подойдет? – спросил Семен и попытался понажимать кнопки.

Игрушка пискнула, и на экране появился нарисованный зверек. Он сложил лапки в молитвенном жесте и жалобно уставился на Семена.

– Для ребенка в самый раз, дети такое любят, – ответил продавец, и показал, как работает устройство. Семен кивнул, расплатился и убрал игрушку в карман.

– Для Анеттки, – прокомментировал он Инге.

– Зачем? – насупленно спросила та.

– Знаешь, посмотрел я твоего Тарковского. И честно скажу, что абсолютно ничего не понял, кроме одного.

– И чего же? – заинтересовано спросила Инга.

– А мужик там очень сильно хотел пожертвовать самым дорогим ради спасения мира. Вот прямо в камеру смотрел и говорил: «Возьми у меня, господи, все самое дорогое, только пусть будет мир во всем мире». Я подумал, что если бы я и хотел чем-то пожертвовать ради мира во всем мире, то мне даже и нечем… Может, я хочу, чтобы было, чем.

– И ты сможешь пожертвовать?

– Нет. – Семен опустил глаза.

Они медленно свернули во двор и побрели по пустынной улице. Свет тусклых фонарей освещал их одинокие фигуры, и они отбрасывали на дорогу длинные теряющиеся в снежной поземке тени. Семен состроил «козу» и, поиграв с ее тенью, «боднул» Ингу в бок. Девушка рассмеялась, а потом задумчиво взглянула на молодого человека. Даже в свете тусклого фонаря она заметила, сколько озорства в его глазах. Она глубоко вздохнула.

* * *

Бригадир Леха подъехал к видеосалону на такой же красной «девятке», как и у Семена. Сквозь низкое заметенное снегом полуподвальное окно Инга разглядела ее номера и обувь хозяина. Это были черные кожаные ботинки с сильно вытянутыми носами и металлическими заклепками по бокам. Инга подумала, что к такой обуви очень бы подошли шпоры с их единственным назначением – больно бить по бокам лошади.

Инга наблюдала, как двигаются ботинки, и через мгновение встрепенулась, потому что поняла, что их хозяин идет сильно вразвалку. «Очень пьян», – промелькнуло в голове, и она с напряжением уставилась на входную дверь.

Бандит ввалился, чуть пошатываясь, задев плечом отделанный березовым шпоном дверной косяк. Его глаза смотрели зло, а на лице застыла кривая гримаса. Инга поежилась: вид Лехи испугал ее, но она вспомнила, что в кинозале сидит Семен. Он смотрит мультики с ее маленькой дочкой. Может, в случае чего придет на выручку. Но Инга тут же усомнилась в этом: все-таки Леха бригадир Семена.

Бандит вплотную подошел к столу, за которым она сидела. Оперся руками о столешницу и наклонился к девушке. Крест на его шее вывалился из-под ворота куртки и, качнувшись на толстой золотой цепочке, повис перед самым лицом Инги. Она не могла отвести от подвески взгляда.

– Чё уставилась? – зло бросил Леха и, собрав крест с цепочкой в пригоршню, поцеловал в самую серединку. – Уставилась она. Сглазишь! Щас как ноги повыдергиваю! – Он убрал украшение за пазуху.

– Ты пьян, – тихим голосом произнесла Инга.

– Да, я пьян! – Леха расплылся в ядовитой улыбке и облизал сухие потрескавшиеся губы, так что они сально заблестели. – Имею право! – продолжил он. – Я пришел сказать, что увеличиваю побор, и сегодня ты мне должна больше бабла.

– Обращайся к хозяину, – произнесла Инга твердым голосом.

Она напряженно выпрямила спину и посмотрела собеседнику прямо в глаза.

– Ой, че-е-е, никак? А может, ты мне натурой отдашь?

Леха наклонился еще ниже и затрясся в припадке ехидного смеха. Едкий запах перегара ударил Инге прямо в нос, и она инстинктивно отвернула лицо.

– Не смей отворачиваться, стерва! Я что, тебе противен? – Леха крепко сжал пальцами подбородок девушки и развернул ее лицо к себе.

Инга вскочила и попятилась к стеллажу с видеокассетами. Она прижалась лопатками к полкам и сквозь тонкую блузку почувствовала пластмассовую прохладу кассет. Леха обогнул стол и приблизился к ней.

– Ну что, боишься? – он посмотрел на нее со злой усмешкой.

– Нет, – громко ответила Инга, но все-таки опустила глаза.

– А так? – Леха со всей силы ударил кулаком по стеллажу. Тот накренился вбок и через секунду с грохотом рухнул на пол. Видеокассеты с легким потрескиванием разлетелись вокруг. Инга с ужасом взглянула на погром.

– Ну а теперь страшно?

Леха перестал улыбаться, его зрачки сузились до маленьких точек, и он посмотрел на нее уже другим, совершенно звериным взглядом. Инга зажмурилась.

Внезапно в глубине помещения громко хлопнула дверь, и в комнату зашел Семен. После полумрака кинозала он подслеповато моргал, присматриваясь. – Что происходит? Что за шум? – с недоумением спросил он, разглядывая погром.

– Представляешь, телка выкобениваться начала, – ответил Леха. – Говорит, что не страшно ей. Вот учу ее уму разуму. Давай вместе, – предложил Леха и, поднеся руку к щеке Инги, слегка провел по ней пальцами.

– Оставь ее, – тихо произнес Семен и подошел к ним ближе. – Я говорю, оставь ее.

Он отшвырнул руку Лехи.

– Сема, ты что, мультиков пересмотрел? – Леха повернулся к Семену и оскалился, оголив кривые желтые зубы. – Я все знаю! Над тобой вся братва потешается – боксер смотрит мультики.

Он насмешливо рассмеялся и в упор взглянул на Семена. Тот не отреагировал. Тогда Леха прижал руки к животу и, согнувшись в три погибели, громко загоготал.

– Боксер смотрит мультики, – постанывая, ржал он.

Семен сделал к нему резкий угрожающий шаг, но внезапно остановился.

– Ну ударь меня! – Леха выпрямился и вызывающе посмотрел на Семена. – Ударь! Я все знаю, я знаю, что ты с ней и по Домам кино ходишь. – Леха со злостью ткнул пальцем в Ингу. – Я все знаю. Вот решил сам убедиться… Думаешь, ты лучше меня? Лучше нас? Ты такой же! – Леха бешено сверкнул глазами. – Ну давай же, ударь меня. – Он смачно сплюнул под ноги напарника.

Семен сделал к нему еще шаг.

– Нет, – выкрикнула Инга. – Сема, нет! – Она в панике обхватила лицо руками, из глаз брызнули слезы.

– Успокойся… – тихо произнес Семен. – Я не буду его бить. Я больше никогда никого не буду бить. – Он подошел к Лехе и, пару раз дружески хлопнув его по щеке, усмехнулся. – Остынь. Я, может, и не лучше тебя, но у меня теперь есть все, чтобы это изменить.

– Ах ты мразь!

Лицо Лехи исказила страшная гримаса, он замахнулся и попытался ударить Семена в челюсть. Боксер перехватил его руку и слегка толкнул бригадира в грудь. Пьяный Леха не удержал равновесия и упал прямо в кучу разбросанных видеокассет.

– Гад! – взвыл он, пытаясь подняться, но кассеты выскальзывали из-под него, не давая опоры.

– Сема, что ты наделал? – вскричала Инга и спрятала лицо в ладонях. – Они уничтожат нас. – Она с силой надавила пальцами себе на виски. – Они уничтожат нас, – повторила она и ее плечи затряслись.

– Все нормально, хватай Анетту, и уходим отсюда, – скомандовал Семен, но оценив ее замешательство, сам быстро юркнул в темноту видеозала.

Доносившаяся оттуда веселая музыка стихла.

* * *

Они ехали прочь от города уже целый час. Свет фар тусклым пятном расплывался впереди автомобиля, выхватывая из мрака заснеженную дорогу и кромку мрачного густого леса. Анетта спала на заднем сиденье, безмятежно прижимая к груди плюшевого мишку. Кожаная куртка, которой укрыл ее Семен, сползла, и молодой человек, обернувшись, одной рукой натянул ее обратно.

– Сема, я тебя очень прошу, смотри, пожалуйста, за дорогой, – взволнованно произнесла Инга.

Она сидела на пассажирском сиденье, напряженно всматриваясь в темноту. Между бровей пролегла хмурая беспокойная морщинка. Обхватив себя руками, девушка нервно покусывала губы.

– Инга, я тебя очень прошу, не переживай так. – Семен сделал «козу» и, боднув девушку в бок, улыбнулся.

– Сема, это не игрушки! – Инга повысила голос. – Не игрушки! У меня дочь. – Ее голос задрожал.

Она с силой надавила пальцами на веки, пытаясь остановить подступившие слезы.

– Не у тебя, а у нас дочь, – тихо произнес Семен. – Ты подарила мне меня, а я хочу подарить вам себя. Доверься мне. – Он положил руку ей на колено и успокаивающе погладил. – Теперь все будет по-другому, все будет хорошо. Доверься мне, – повторил он. – И потом, мне теперь есть чем жертвовать ради мира во всем мире. Это ты хоть можешь оценить? – Он лукаво улыбнулся. – Буду жертвовать вами. – Он рассмеялся и заговорщически заглянул ей в глаза.

Инга усмехнулась.

За окном машины мелькнул знак выезда из города. Девушка посмотрела на линию, перечеркивающую название и подумала, что это очень символично. Когда заканчивается что-то одно, всегда начинается нечто другое. Она с напряжением стала всматриваться в темноту, поджидая, когда у дороги появится следующий знак – с названием нового населенного пункта.

Саша Шиган

Погружение на максимальную глубину

Надо признать, в девяносто пятом у меня не было мечты. То есть совсем. Никакой. В восемнадцать лет положено иметь мечту. А у меня ее не было. Наверное, это тянулось с детского возраста. Когда была маленькой, детей часто спрашивали – кем хочешь стать, когда вырастешь? Подружки отвечали – врачом, артисткой… А я – «никем». Ведь когда вырасту, уже будет коммунизм.

Мы сидели в санитарной комнате больничного морга и пили водку Rasputin – ту, из рекламы с подмигивающим бородачом. Разбавляли тверским пивом, купленным с грузовика. На закуску – вобла, сушеные бананы и халва. Дефицитную воблу притаранил из казармы Костя Ярцев. Целых две рыбехи. Отмечали Костину двухдневную увольнительную. Вместе с его друзьями, бывшими одноклассниками – Лехой Мухиным и Генкой-минером. Они подрабатывали в морге – Муха санитаром, а Генка охранником.

Санитарная комната располагалась ближе к приемной и, соответственно, к выходу на улицу. Поэтому в ней не так воняло формалином, как в других, дальних помещениях. А использовалась она для отдыха сотрудников морга – стол, буфет, две узкие потрепанные кушетки, холодильник, который иногда вздрагивал и бился в истерике, умывальник и даже списанный из больницы черно-белый телевизор «Рубин». И еще печатная машинка «Эрика» – в углу, на широкой тумбе около больного холодильника.

Муха пел под гитару что-то серьезное, из Цоя. Костя мутузил пересохшую рыбеху о край стола и разъяснял приказы из устава подводника. Теперь я знала, что женщин на борту подлодки встречают так же, как адмирала – по всей выправке, непременно в верхней одежде. И что вобла выводит из организма стронций. Костя Ярцев – курсант военно-морского училища подводного плавания. У него была форма с бронзовыми якорями. И серьезные глаза. Я с ним познакомилась на ночной субботней «шизе». Это такая дискотека с двумя входами – бесплатным со стороны училищной казармы и по недорогим билетам для гражданских с улицы.

– Лешка, спой что-нибудь свое, – попросила я Муху.

– Гуталин. Прекрасно. Питает. Кожу… Гуталин. Обувщик под кустом с пьяной рожей… Хоть и пьян обувщик, но надежен. Гуталин-н-н.

Под «гуталин» звякнули стаканы.

– А помните, Лидия Аркадьевна потащила весь класс в Эрмитаж? – ударился в воспоминания Генка. – Поезд в метро сильно трясся, качался. Машинист резко тормознул, все попадали. Даже лампочки погасли на несколько секунд. Кто-то завалился на Лидию, и она грохнулась. Плашмя, в своем синем костюме с роскошной аметистовой брошью.

– Да-да! – подхватил Костя. – Потом нас построила в ряд и пытала – какой гаденыш ее толкнул.

– Ага, и ты спросил: Лидия Аркадьевна, что значит «гаденыш»? А она: гаденыш – то же самое, что и гад, но намного-намного хуже!

Муха затянул песню про любовь и туманы. Возвращаться в шумную общагу художественного училища не хотелось, и я сказала:

– Ребята, хорошо у вас здесь. Главное, тихо. Можно я здесь останусь? А что, могу макияж жмурикам делать. – Я потрясла в воздухе листочком: – Вот. Прейскурант на услуги морга. Макияж легкий – три у.е., сложный – пять.

– Да уж. Генка однажды так покойника разукрасил – мать родная не узнала. Здесь талант нужен. У тебя есть талант? – спросил Муха.

– Еще какой.

Муха поглядел на меня недоверчиво. Возможно, его смущали щедро намалеванные тени, стрелки до висков, ресницы, скрытые под тремя слоями коричневой туши. В макияже я делала акцент на глазах, как Джулия Робертс.

– Большое желание гримировать жмуриков? Мечта детства?

Я прикусила губу. Но быстро нашлась и парировала:

– А ты всегда хотел санитаром в морге работать?

Муха погладил гитару, прошелся по струнам:

– «Светят звезды на небе, мчатся рельсы в тайгу, бомж газетой прикрылся на скамейке в саду…» Один мой знакомый мечтает купить машину. Обязательно иномарку. Потому как, говорит, если человек говно – это полбеды, а если у него машина говно – это уже ни в какие ворота не лезет.

– Так себе мечта, – сказал Генка. – А ты, Костян, не передумал? Все так же хочешь на подлодку, несмотря ни на что?

– Да, хочу. На что не смотря?

– Знаешь… Только не обижайся. За военную форму сейчас и побить могут. Вроде как не престижно.

Костя пожал плечами. Мы выпили за мечту. Закусили липкими сушеными бананами и халвой. Генка, растроганный встречей, предложил:

– Дурни, давайте так. Каждый напишет на бумажке, о чем мечтает. Спрячем здесь. А потом, лет эдак через десять, снова встретимся и тогда посмотрим… – Он многозначительно выставил в воздух указательный палец. – …кого судьба взасос поцеловала.

Генка неуверенно встал с табурета, оперся на плечо Мухи. Качаясь, подошел к белому артельному буфету, непонятно как попавшему в казенно-кафельную обстановку. Открыл скрипучую дверцу шкафчика и выудил оттуда жестяную банку с надписью на крышке «Чай грузинский. ЭКСТРА». Потряс банку над ухом, безжалостно высыпал из нее остатки чая на стол:

– Сюда спрячем! Юлька, рви свой прейскурант на четыре части.

Я села на кушетку, скрестив под собой ноги, послюнявила карандаш. Задумалась над мечтой. В художественное училище я пошла за компанию с подругой, потому что та грезила профессией художника-дизайнера. А я до сих пор не знала, чего хочу. Муха, ухмыляясь и гыкая, что-то строчил на клочке бумажки. Генка – тоже. Костя написал быстро, не задумываясь. Везет, думала я, у них есть мечта. Стало обидно до слез – наверно, водка так подействовала.

Потыкала карандашом пластырь, скрывающий дырку в дерматине кушетки. И вывела на листочке: «Хочу выйти замуж». Потом поставила точку и добавила: «За Костю».

После того как чайная банка со скомканными «мечтами» отправилась обратно в шкафчик, Муха снова наполнил стаканы:

– Ну, поехали. За что пьем?

– У нас в казарме пьют за то, чтоб не погружаться на максималку, – откликнулся Костя.

– Не понял, – поднял брови Муха. – Объяснись.

– Приказ лечь на дно – это капец. Это чрезвычайка. Всплыть уже никак. Невозможно. Просто ждешь чуда. Что спасут.

– Идет. Чтоб всегда всплывать, значит.

Чокнулись. Муха крякнул. Генка шумно выдохнул, уронил голову, запустив пальцы в шевелюру, и почему-то всхлипнул.

– Ш-ш-ш, пацаны… – Костя повернул голову в сторону дверного проема. – Там кто-то ходит.

– Где? – Генка продолжал всхлипывать.

– В коридоре.

– Да ладно, не гони. Там одни жмурики, – протянул лениво Муха, но все же прислушался.

Из коридора доносилось шлепанье – будто босыми ногами по кафелю. Потом скрип железной двери – хлоп! И все затихло. Генка перестал всхлипывать, вытер рукавом покрасневшие глаза. Муха с Костей уставились друг на друга.

– Кажись, на сегодня хватит. – Муха неловко поднялся со стула, тот закачался и с грохотом рухнул. – Глюки. Перепили.

– А это куда? – Генка грустно кивнул на недопитую бутылку водки, стоящую среди пустых.

– В холодильник. Утром пригодится. – Муха потянулся к бутылке, но неудачно – она упала.

Генка с тоской следил за лужей, медленно растекающейся по столу. Я направилась в угол комнаты, к широкой коренастой тумбе.

– Зачем это? – кивнула на печатную машинку.

– Аааа… На помойке нашел, – сказал Генка. – Правда, двух клавиш не хватает. Но и у меня, как видишь, – он показал свою кисть и хохотнул, – как раз двух нет. Так что, у нас с ней пар… па-ри-тет.

У Генки действительно не было двух пальцев на руке. Потерял, когда пятиклассником откопал гранату на Муринском ручье и решил ее разобрать. Посмотреть, что внутри. Еще легко отделался. Кстати, с тех пор он Генка-минер.

– Что-то печатаешь? – поинтересовалась я.

– Так… Иногда в голову мысли полезут – сяду, печатаю.

Я ушла спать на кушетку. Последнее, что запомнила, проваливаясь в сон, – как Генка в углу стучал на пишущей машинке, периодически чертыхаясь. По пьяни, сказал, жуткое вдохновение накатывает. А Муха с Костей погрузились в философские темы:

– Где граница между добром и злом? – Заплетающийся голос Мухи.

– Добро, Лешка, заканчивается на деньгах…

– Вот не пойму, Костя, Мавроди – он финансовый гений или нет? Генка говорит, что гений. А ты как думаешь?

– Дай сто рублей. Я только подержу и отдам.

– Точно?

– Точно.

– Ну, на.

– А если не отдам, то я – финансовый гений?

Наутро меня разбудил какой-то звон и шум. Открыла глаза, приподнялась на локте. Поняла – шумит в голове, звенит снаружи. Кто-то долго давил на входной звонок, будто палец приклеил и не мог отод рать. Потом колошматили по металлической двери – вероятно, ногой. Костя уже или еще не спал. Муха лежал бревном на сдвинутых в ряд стульях.

– О-оох, – заохал Муха, стулья под ним заскрипели. – Гена-а! Ты где? Отопри… кого там несет… дьявол… Геночка-а!

Костя взял стакан со стола, направился к умывальнику – довольно большой и глубокой раковине, в которой при желании и труп можно помыть. Налил воды, протянул стакан Мухе:

– Нет Генки. Ни свет, ни заря убежал за «Русской». Наскреб шесть тысяч и убежал.

Муха, отмахнувшись от стакана, опять замычал.

Пришлось нам с Костей встречать посетителей. Я быстро смыла с лица остатки самоутверждающего макияжа. Костя шепнул, что я красивая и беззащитная. Над раковиной висело зеркало с чернеющими краями. Глянула в него – бледная кожа, немного опухшие веки и косящие глаза. Что тут красивого? Смутилась и сказала как можно равнодушнее:

– Пойдем откроем, а не то дверь выломают.

Посетителей было двое. Типичные бандиты. Один – смугловатый, с копной черных волос и крючковатым носом. Все время нервно подмигивал и улыбался. У другого – шрам от уголка рта до уха, с небрежными следами работы хирурга. Из-за шрама казалось, что этот тоже улыбается. Но улыбка была мрачная и вызывала страх. Вдобавок у него был нос набекрень – с ломаной костью.

– Извините, – сказал Мрачный и сплюнул через дырочку на месте отсутствующего зуба. – У вас тут наш коллега задержался. Василий Гнедой. Вот документики. Просим выдать.

Смугловатый подмигнул и улыбнулся, обнажив зуб из желтого металла.

К счастью, в дверях появился Генка. С «Русской» в руках. Быстро, по-деловому проверил документы у Мрачного. Заглянул в журнал учета. Сказал – минуточку! И скрылся в глубине морга.

Смугловатый окинул взглядом Костю:

– А ты что прифрантился, фраер? В форме и с автоматной рожей.

– Так надо, – спокойно ответил Костя.

– Надо, гришь… А ты зырил кинишку такую – «Охота за Красным Октябрем», мать его?

– А что такое?

– Так вот, чтоб ты знал. Капитан – гнида.

Тут вернулся Генка. Растерянный. Мельком взглянул на нас с Костей:

– Не могу найти уважаемого покойника… Был, судя по журналу учета… А нету…

– Пардоньте, – вкрадчиво сказал Мрачный и сплюнул. – Я человек вежливый. Но можно поинтересоваться – как это «нету»? У нас все готово – памятник, гроб, место на кладбище. Кто ответит?

– Блудняк, – согласно подмигнул Смугловатый.

Достал из кармана ножик, повертел его и спросил:

– Дурь, что ли, приняли?

– Мы отыщем, – спохватился Генка, уставившись на ножик Смугловатого. – Бывает, затерялся.

– Обязательно отыщем! – дружно кивнули мы с Костей.

– Ну-ну. – Смугловатый обнажил желтый зуб. – Блесните чешуей. Не то закопаем вместо Васи.

Братки оставили костюм для Васи Гнедого – красные брюки и пиджак из рыжего бархата. Дубовый гроб с золотыми вензелями, покрытый темным лаком, поставили в траурный зал. Дали нам час жизни. Муха пришел в чувство после спасительного глотка «Русской». Сказал, что помнит Гнедого, лично принимал его, жмурик «свежий». Отправились еще раз все осмотреть, проверить.

Мы вошли в помещение, где было шестнадцать оцинкованных столов. Почти все заняты. Покойники накрыты простынями. Кого в первые два-три дня не забрали – лежали в больших холодильных камерах.

Потолки в помещении высокие – метра четыре. И очень яркий белый свет. Запах, конечно, не из приятных. Я прикрыла рот и нос воротом от джемпера. Генка с Мухой удивились, что в обморок не упала, и вообще – все воспринимала спокойно. Только ежилась от холода.

Муха проверил бирки на лодыжках у мертвецов и подтвердил – Васи Гнедого нет. Задумчиво потер лоб:

– У него татуировки еще были. Вот здесь – восходящее солнце. – Муха показал на тыльную сторону своей ладони. – Как у моего дяди. Поэтому и запомнил. Над лучами набито ЖДАЛ ТЕБЯ, а на пальцах – ВАСЯ… Ребята! Ночью кто-то бродил, помните?

– Может бродил, может нет… – засомневался Генка. – Думаешь, ожил чертяга и сбежал? Бывает, конечно. Хотя-а… Кто нам поверит?

– Да-а… Бандюги вряд ли поверят, – согласился Муха.

– Пришьют раньше, чем пискнешь «мама». И закопают, – предположил Костя. – Что делать-то будем?

Тут мне пришла в голову идея. Выдать за Васю кого-нибудь из «отказников» – из тех, что в холодильных камерах. Все равно им дорога в братскую могилу, подсказала я.

– Гениально! – похвалил меня Генка. – Есть тут один, уже неделю как. Не сегодня, так завтра списали бы.

«Отказником», судя по бирке, оказался некий Сергей Ивашечкин.

– Чё с лицом у него? – спросила я. – Как из фильма «Челюсти»…

– Долго лежал. Когда долго – дурнеть начинают, – ответил Генка.

Муха привел его в порядок, исполнив санитарные обязанности. Я вызвалась намалевать тату – как у Васи Гнедого. Фломиками, тушью. Этого добра у меня полно в сумочке, впрочем, как у любой студентки художки. Не отличишь от настоящей наколки, пообещала я. Спросила только у Мухи про цвет и расположение.

– На левой руке, – вспомнил он. – ВАСЯ – по букве на каждом пальце, кроме большого.

– А солнце какое?

– Ну, какое… Примитивное, как на детских рисунках. Полукруг и стреляющие лучи.

Возилась я недолго. Только командовала, как хирург в операционной: «Салфетку!.. Так… Тальк есть? Давай!.. Теперь лак для волос – я видела его, вон там на полке… Готово».

Получилось, на мой взгляд, хорошо:

– Даю гарантию. Полгода.

Костя восхищенно присвистнул – ну ты, Юлька, талант!

– С рожей как поступим? – спросил Генка. – Муха, он похож хоть немного на Васю?

– У того была морда круглая, как тыква. Ну, и этот… тоже мордастый. И тоже лысый. Что-то около того.

– Может, пакет на голову? И все тут. Скажем – так прибыл. А что? Уже было такое, нюхача прямо с пакетом на голове привезли, – предложил Генка.

Так и сделали. Нарядили покойника в костюм, оставленный братками. Руки на груди замком сложили. На голову приспособили пакет «Марианна» – тот, что с изображением героини сериала «Богатые тоже плачут». И – в гроб, в траурный зал.

Братки вернулись через час. Мрачный, сплюнув, вежливо поинтересовался, почему на коллеге пакет. Генка, не моргнув глазом, ответил – как приняли, так и возвращаем, но пакет лучше не снимать, там ужас-ужас. И предложил сразу гроб заколотить. Смугловатый даже подмигивать перестал – вылупился на покойника. А что там увидишь? Пакет с женщиной в шляпе, рыжий бархатный пиджак, руки замком и – всё. То, что ниже – покрывалом прикрыто. Братки, заметив знакомые тату на руке приятеля, успокоились. Но все же сказали, что заминку надо бы отработать.

– Как? – спросил Костя. – Денег у нас нет…

Смугловатый запел нарочито гнусавым голосом:

– «Рюмочка Христо-ова. Откуда? Из Росто-ова. Деньги есть? Нема. Значит, вам хана».

– Могу спеть на похоронах, – вдруг вызвался Муха, – под гитару. Хотите?

Мрачный оживился:

– «Кольщика» Круга умеешь?

– А то!

Мрачный направился было перекурить на воздухе, пока парни гроб заколачивают. Но у выхода вдруг остановился в задумчивости. Резко обернулся, подскочил к покойнику. Сорвал пакет с головы. И – отшатнулся. Аж на Смугловатого налетел. Оба с ужасом вытаращились.

Мы оцепенели. Я стала лихорадочно соображать, куда бежать – в дверь или в окно. Но еще не выбрала. Если в окно, мелькнула мысль, то надо вперед ногами.

В углу зала стояла авоська с продуктами – кто-то оставил. Сквозь сетку виднелись буханка хлеба и кефир в стеклянных бутылках, с такой зеленой алюминиевой крышечкой. Костя схватил авоську и намотал концы сетки вокруг ладони.

Стоим в напряжении, молчим. Мрачный тоже молчит. Потом сплюнул, глубоко вздохнул:

– Запытали Васятку. Страсти какие. На себя не похож.

– Ничего, посчитаемся за кореша, – процедил Смугловатый.

– Эх, Васятка… – опять вздохнул Мрачный.

Муха, взяв гитару, уехал вместе с братками. А мы выдохнули. Генка сложился пополам от смеха. На него напала икота:

– Костян, зачем се… ик… сетку схватил?

– Чтобы орудовать, как кистенем.

Костя изобразил в воздухе движения в духе Жан-Клода Ван Дамма. Или Чака Норриса.

– Решил, первым буду бить того, что с золотым зубом. Представил, как подскочу к нему и ка-ак стукну по башке кефирными бутылками. По-моему, они должны были разбиться. На второго братка плана не было – не успел созреть.

Муха вернулся через три часа. В серой широкополой шляпе-федоре и черном макинтоше с поднятым воротником. Как гангстер из американского блокбастера «Лицо со шрамом».

– Ну что? Серьезные люди довольны? – спросил Генка.

– Еле живым ушел! – начал рассказ Муха. – Опустили гроб, землей засыпали. Священник – молодой такой, в рясе, – окропил могилку, все как полагается. Тут мне говорят – пой! Ну, я спел «Жиган-лимон», потом «Кольщик», потом уже свои собственные стал петь. И откуда ни возьмись – появляется он, в шляпе и макинтоше.

– Кто – он? – хором спросили мы у Мухи.

– Вася Гнедой. Как из-под земли. По щеке у него слеза бежит. Круто, говорит, поешь! И пальцем в меня тычет. За живое, говорит, взял. Оказывается, он все это время неподалеку сидел, наблюдал, так сказать, за собственными похоронами. Меня, значит, похвалил. А братву свою песочить стал – и в хвост и в гриву. Мол, что за хрень?! Почему памятник не в полный рост? Денег, гады, скупердяи, пожалели? Братки сначала обомлели, глаза выпучили на «мертвеца». Потом очнулись от шока и давай оправдываться – памятник, говорят, временный, над основательным ювелиры трудятся день и ночь. Через полгода, говорят, поставили бы какой положено – в полный рост, с брелоком от мерседеса, чин чинарем. А потом на меня накинулись – обманул, типа. Чье, сука, тело подсунул? Ответишь! Ну все, думаю, хана. Сейчас здесь и закопают. Но Вася Гнедой заступился, сказал – парень отработает творчеством в ресторане, когда воскрешение будем праздновать.

– Гады! – выругался Костя.

– А шляпа с плащом у тебя откуда? – спросила я.

– Гнедой подарил. За «Кольщика».

Но на этом история не закончилась. Оставался еще один день Костиной увольнительной. И мы снова заночевали в морге. А утром пришла старушка – небольшого росточка, сморщенное худое лицо, стоптанные туфли. Всё платком глаза вытирала. Попросила выдать ей сына – Сережу, чтобы похоронить. Оказалось, это тот самый Сергей Ивашечкин, которого отдали браткам вместо Васи Гнедого.

– Что ж вы так долго не забирали, бабуля? – возмутился Муха. – Морг не может так долго хранить тела. Не положено.

– Ладно, ладно. Пойдемте чаю попьем. Устали, наверное? – Я бросила выразительный взгляд на Муху.

И, приобняв старушку, отвела ее в санитарную.

– Я чего ж, ребяты, не приходила… – Старушка сокрушенно качала головой, прихлебывая чай из кружки. – Болела я. Так-то.

Генка вздохнул и отправился в угол, к печатной машинке. Застучали клавиши.

– Это ничего, – сказал вдруг ободряюще Костя, присев на табурет рядом со старушкой. – Ничего страшного. Вы только не волнуйтесь. Похоронили мы вашего Сережу. Хорошо похоронили, по-богатому.

Генка перестал печатать.

– Покажем могилку, а? – продолжил Костя, обращаясь к Мухе.

На кладбище мы отправились все, кроме Генки, – кому-то надо было остаться на хозяйстве, то есть в морге. Могила была большая, с шикарной кованой оградой. Вдоль ограды – много венков с атласными лентами. Стояла тихая ясная погода. Только птицы вдалеке перекликались, перелетая с дерева на дерево. Хорошо, что памятник временный, подумалось мне, без надписи.

– Здесь ваш Сережа и упокоился, – произнес Костя, пихнув Муху локтем в бок.

– Да-да, здесь, – поспешил подтвердить Муха.

Старушка несколько раз перекрестилась, вытерла платком глаза. Посмотрела снизу вверх на высокий памятник – бюст на дощатом постаменте – и говорит:

– Ну вылитый Сережа! Ой, спасибо, ребяты! Ой, спасибо, – заблагодарила она.

И, снова взглянув на здоровенный памятник, добавила:

– Только лучше бы крест…

Вскоре Муху позвали «отрабатывать творчеством» на посиделках братков в ресторане. Всю ночь прохрипел под гитару, даже голоса на время лишился.

Братки были довольны, совали ему доллары. Но Муха денег не взял. Попросил место на кладбище переписать на мать Сергея Ивашечкина. И крест вместо памятника поставить. Сказал, что будет на их вечерах пахать, как раб на галерах. Братки прониклись и согласились.

Тем же летом, по окончании военно-морского училища, Костю отправили служить на Северный флот. На подлодку «Курск». Помню, Костя был счастлив. А я после истории с ожившим Васей бросила художку. Поступила в медицинский институт. Теперь я хирург. И немного преподаю в колледже. О Мухе и Генке-минере долгое время ничего не слышала. Лишь долетали обрывки новостей.

Встретились мы через восемь лет. Только без Кости. Я как раз привела группу студентов в «наш» морг на практическое занятие. Муха с Генкой будто подгадали специально – ввалились в приемную. Все такие же, беспечные и нахальные. Я переволновалась – то смеялась, то плакала. И все расспрашивала – как и что они, как жизнь сложилась.

Леха Мухин стал популярным бардом, разъезжает с бесконечными концертами по городам и весям. Взял сценический псевдоним Граф, поскольку, покопавшись в родословной, нарыл у себя дворянские корни. Был трижды женат.

Генка-минер поймал успех – первый же его роман «В морге» разлетелся полумиллионным тиражом. Часть гонорара они с Мухой прокутили в барах, остальное вложили в «верное дело», но быстро прогорели. Генка продолжил писать. У него вышел «Ночной губернатор», затем «Ночной губернатор. Воскрешение». Уже не такими сумасшедшими тиражами, как в девяностые годы, но все же.

За разговором вспомнили про жестяную чайную банку. Удивительно – она так и стояла, в глубине шкафчика белого буфета, с нашими мечтами внутри. Мы разворачивали скомканные листочки, читали, подтрунивали друг над другом. У Мухи большими буквами нацарапано – стать нефтяным магнатом. У Генки – жить на Тибете среди монахов. Когда развернули мою «мечту», Муха спросил – ты, правда, хотела замуж за Костю?

А на Костиной бумажке было написано: «Увидеть утреннюю зарю за Полярным кругом. Думаю, она такая, как Юлька. Необыкновенная».

– У Кости исполнилось, – сказал Генка.

И добавил:

– Вот кого судьба поцеловала. Поцеловала так поцеловала…

В этот момент в морге возник какой-то переполох. В приоткрытую дверь санитарной комнаты просунулась испуганная голова студента:

– Юлия Михална! Говорят, труп пропал…

София Парипская

Диагноз

Четверг – вполне приятный день, говорящий о скором окончании рабочей недели, но именно он не задался с утра.

Во-первых, разругался с женой из-за того, что пришел поздно, а утром убежал ни свет ни заря. Ну как объяснить ей, что фирма наша хоть и большая по оборотам, но еще плохо структурирована. Формально мы совместное предприятие с финнами. СП – нынче такая модная аббревиатура. А по факту мы просто компания друзей, которые между собой считаются «дольщиками». Такая лихая компашка флибустьеров в штормовом море свободного предпринимательства, и я захотел участвовать в этих приключениях. А за спиной осталась целая жизнь хирурга Военно-медицинской академии.

В принципе, мы создали, сами того не понимая, прообраз акционерного общества, но юридически доли не были закреплены за участниками. Мое офицерское нутро противилось этой неразберихе, и правило Суворова, что каждый солдат должен знать свой маневр, у нас не работало. Так вот, отсутствие понимания у каждого из участников, что ему делать, заменялось постоянными совещаниями. Шефу легче вывалить проблему на всех, чем отвечать за собственные решения. И эти совещания длились бесконечно, а мне помогало только то, что моя работа требовала постоянных встреч, следовательно, я не мог сидеть в офисе безвылазно. Но, вернувшись вечером в офис, я вынужден был проживать мой день повторно, рассказывая остальным дольщикам о том, что сделано. Ох, как я был горд, что я дольщик, тем не менее в моей голове постоянно крутилась модная фраза: «доля бывает и горькой». Совещания затягивались до глубокого вечера, и мои поздние возвращения домой, естественно, не вызывали положительных эмоций у жены. Хорошо хоть шеф был подшитый алкоголик, поэтому никаких выпивок не предполагалось, и это единственное, что устраивало мою супругу. Домой я всегда приходил трезвый.

Во-вторых, выезд на Невский с моей улицы Рубинштейна был перекрыт милицейскими машинами. Пришлось объезжать. Эти лишние маневры забрали минуты четко выверенного маршрута. На мои объяснения, почему я опоздал, шеф ответил:

– Да в курсе мы, только что по радио объявили, что Маневича застрелили у тебя там на улице. Большая шишка, председатель Фонда имущества города. Шуму будет много. Ну да ладно, к делам насущным. Деньги от питерского завода за водку по-прежнему не пришли. И если другим мы предоставляем спирт по предоплате, то здесь сумма товарного кредита, который мы выдали заводу по твоему настоянию, превысила все разумные размеры.

– Шеф, ты же понимаешь, почему я настаивал на этом. Конечно, ничто так не укрепляет доверие, как предоплата, но этот завод нам нужен. Водка, разлитая на этом заводе, хороша и по качеству, и по логистике. Опять-таки не надо забывать, что их марка раскручена, сбыт их продукции идет значительно лучше. Хотя в условиях водочного дефицита весь товар улетает. И все же.

– Короче, наступает время возврата кредитов, которые, кстати, оформляешь ты, и в банках ты лицо нашей фирмы. Вот тебе его и сохранять. Иди напрямую к Голубоглазому и решай вопрос с ним лично. Не хочу я обращаться к нашей крыше – они все равно договорятся с крышей Голубоглазого, и в результате половины денег мы не досчитаемся.

Все знают лозунг Голубоглазого: деньги отдают только трусы.

– Я настаивал на работе с Голубоглазым без предоплаты, чтобы убрать конкурентов, которые без предоплаты с ним не работают.

– Ну вот иди и докажи свою правоту, чтобы он с нами рассчитался.

Я чувствовал, что мои коллеги с внутренним удовлетворением наблюдали, как шеф отчитывает меня, потому что им от него доставалось постоянно, и видеть, как его недовольство выливается на другого, было приятно. Они не могли позволить себе иметь собственное мнение или возразить, поэтому моя самостоятельность в решениях вызывала у них определенное раздражение. У нас не было строгой иерархии, но фактически все понимали, что я являюсь правой рукой шефа, хотя в отличие от них, которые были знакомы друг с другом более десяти лет, я вошел в их круг совсем недавно. Но был полезен, так как предыдущие годы работы в Военно-медицинской академии позволили мне обзавестись большим количеством выздоровевших пациентов, сидящих в нужных креслах в нужных кабинетах.

После совещания я пошел в свой кабинет. Пригласил к себе главбуха, чтобы сделать сверку задолженности Голубоглазого. Сумма меня поразила, я даже не мог себе представить, насколько она велика.

Познакомились мы с Голубоглазым больше года назад. Я приехал к нему на завод с предложением купить наш спирт, который мы возили из Финляндии. Охрана меня пропустила, сказали: или ждите у кабинета, или можете пройти вон туда на стройплощадку, он где-то там. Я предпочел пойти в сторону строящегося цеха. Было зимнее утро, на удивление вышло наше питерское редкое солнце, оно заливало серебром бетонный фундамент, подернутый инеем. Рядом стоял среднего роста лысоватый мужчина с пронзительно голубыми глазами, который с удовольствием смотрел на очертания будущего комплекса. Было понятно, что он видит новый цех уже законченным и лицо его светилось гордостью человека, который наслаждается результатами своего труда. Я начал рассказывать ему о качестве финского спирта. Он посмотрел на меня с легкой усмешкой и сказал: «Ты знаешь, мне выгоднее покупать наш картофельный. Если хочешь, чтобы я взял ваш спирт, удиви меня чем-нибудь». Я подумал и предложил, что часть оплаты мы будем забирать готовой продукцией. Он улыбнулся и сказал, что это интересное предложение. Я тогда смотрел на него и восхищался его уверенностью в себе, убежденностью в правоте своего дела. Он был настоящий хозяин.

– Вы, Константин, находитесь под гипнотическим влиянием Голубоглазого, – выдернула меня главбух из воспоминаний. – Я уже несколько раз напоминала вам, что задолженность растет, а вы от меня только отмахивались. Околдовал он вас, что ли.

– Да, я действительно поражен масштабом его личности. Но сейчас придется спускаться с небес на землю.

Я вышел из кабинета, тут меня окликнула секретарша и сказала, что мне звонят. Я взял трубку.

– Привет, Костя. – Я услышал голос своего сослуживца по прошлой работе, ставшего начальником моей кафедры. – Можешь помочь родной кафедре? Нам нужен компьютерный класс, с нашим академическим финансированием мы его никогда не дождемся. А твоя фирма богатая. Помоги.

– Алексей, ты же понимаешь, я должен обсудить этот вопрос с шефом. Это же не мои личные деньги. Надеюсь, что шеф пойдет мне навстречу, в конце концов, большинство людей, в чьих кабинетах мне приходится решать вопросы – это мои бывшие пациенты, которых я оперировал, будучи вашим сотрудником.

– Будем тебе признательны, если вопрос решится положительно.

Запах медицины защекотал ноздри, хотя для меня это все в прошлом. На душе у меня потеплело, воспоминания о работе на кафедре на мгновение затмили мысли о возможности невозврата фирме большой суммы.

В офисе Голубоглазого обстановка производила двоякое впечатление. С одной стороны, прекрасный интерьер, вышколенные сотрудники и секретарши, а с другой, чисто бандитские рожи замов, охранников, шоферов.

Когда я вошел в кабинет, его хозяин полулежал на диване. В его голубых глазах застыла боль. Он даже не поднялся навстречу.

– Здравия желаю!

– Привет!

– Что, страдаешь? Бандитская пуля?

– Да нет, хуже. Болит спина, отдает в ногу, а диагноз поставить не могут. Я где только не обследовался. Два месяца убил на немецких врачей. Денег потратил на это дело немерено. А толку никакого. Вот со дня на день жду решения консилиума в Гамбурге. – А что тебя беспокоит?

– Больно ты любознательный!

Я почувствовал себя врачом. Мгновенно превратился в человека, к которому обращаются за исцелением. Во мне появилась моя прежняя уверенность, вселяемая всем багажом моей многолетней работы хирургом. Я подошел к дивану, и ситуация в кабинете изменилась, мы были уже не проситель и хозяин, а врач и пациент. Теперь я был главный в кабинете. – Какие обследования тебе делали?

– МРТ, доплер. Но причину пока не нашли. А я ходить не могу, сидеть не могу – даже лежать больно! Чем только не лечили, и от чего только не лечили – ничего не помогает. – Хозяин красочно описал весь свой симптомокомплекс: характер боли, когда возникает, куда отдает, после чего усиливается.

Я слушал, одну за другой отвергая возможные причины этой боли. В голове у меня щелкнуло, и диагноз стал понятен.

– Если хочешь, можешь выслушать мое мнение.

– А что ты можешь об этом знать?

– Вообще-то я хирург с двадцатипятилетним стажем. Так вот, у тебя правосторонняя запирательная грыжа.

– Чего?..

Не обращая внимания на скепсис Голубоглазого, я продолжил:

– Корешки спинного мозга проходят через грушевидную мышцу в запирательном отверстии таза, и когда эта мышца травмируется, она сдавливает корешки, отсюда и возникает болевой синдром. Лечение только одно: введение в мышцу ботокса.

– Ботокс? Что ты несешь?

– Да, именно он. Не все же девицам морщинки на лице расправлять. Пусть ботокс и тебе послужит.

– Ну конечно, так я тебе и поверил. Два месяца лучшие травматологи и хирурги Германии пытаются найти причину. А ты пришел, такой красавчик, поговорил – и за полчаса проблему решил. Не бывает так.

Я отошел к столу, сел и приготовился к основному разговору. Голубоглазый оживился:

– Скажи мне, эта твоя уверенность, твое «здравия желаю», ты что, офицер?

– Да, я полковник медицинской службы. Преподаватель кафедры военно-морской госпитальной хирургии Военмеда.

– Так что же ты здесь делаешь?

– Так масть легла. Я теперь занимаюсь бизнесом. Так сказать, в ногу со временем.

– Понятно. Но военный из тебя так и прет.

– Ну и что ты хочешь, тридцать два года выслуги со счетов не спишешь.

– И чего ты в барыги подался?

– Денег захотел. Жена из Америки приехала, рассказала, как там хирурги живут. Обидно стало, что мой труд достойно не оценивается. Решил зарабатывать другим способом. Оказалось даже интересно. Правда, не все так сладко, есть еще и такие экземпляры, как ты.

– А что я? Я просто использую ситуацию. Почему не покрутить чужие деньги.

– Я понимаю, что миром тебе деньги отдавать тяжело.

– Правильно понимаешь. На том стоим.

– Воевать с тобой мы не желаем, а денег от тебя получить хотим. Давай заключим пари. Если мой диагноз совпадет с результатом консилиума, ты нам деньги заплатишь и в дальнейшем рассчитываться будешь в сроки согласно контракта. Ну а не сов падет, тогда будем думать, как с тобой поступать дальше.

– Ну к войнам-то я готов. А в целом пари твое принимаю.

На том мы и расстались.

Я ехал обратно в офис и думал. Вот чертов Голубоглазый. Невероятная харизма. И как бизнесмен я ей поддался. А вот когда я стал ему нужен как врач, тут сила на силу пришлась. Тут мы стали на равных. Поэтому он и пари согласился заключить – почувствовал достойного соперника.

Вернувшись, я рассказал о содержании нашей беседы шефу. Тот рассмеялся и сказал, что я со своими интеллигентскими замашками могу общаться только с прежними коллегами-врачами, а здесь надо быть дерзким, острее отстаивать свою позицию. В конце концов, мы часть жесткого водочного бизнеса и если позволить с собой обращаться так, как этот Голубоглазый, то любому захочется нас опустить. Я, конечно, возразил шефу, что мои интеллигентские штучки его устраивают, когда я хожу в банк или в налоговую. Но, по сути, тот был прав: законы крупного бизнеса диктуют свои условия.

На следующий день, в пятницу, я крепко понервничал. Звонка от Голубоглазого не было. Мне все время представлялось, как тот позвонит и объявит: «Пацан сказал, пацан сделал». И ситуация разрешится миром.

Прошли выходные, в понедельник – тишина. Шеф смотрел на меня насмешливо.

– Ты отвечаешь за базар. Как видно, твой способ не работает.

– Худой мир лучше доброй ссоры. Я прошу у тебя неделю. Если за неделю вопрос не решится, тогда зови своих братков.

В среду шеф снова сказал, что мы тянем время, видно же, что толку не будет. Да и я все больше терял уверенность в успешном разрешении проблемы. Я снова и снова прокручивал в голове разговор с Голубоглазым. И вновь убеждался, что мой диагноз верный. Потому что врач ставит диагноз, как скульптор создает свое творение – отсекая ненужное. Я представил себе глаза начальницы кредитного отдела банка, которая ждет от нас процентов по кредиту. Она будет смотреть на меня и скажет: «А мы ведь вам доверяли». Слухи о том, что я и наша фирма не выполняем свои обязательства, разлетятся по городу очень быстро.

В четверг я все-таки заикнулся шефу о спонсорской помощи нашей кафедре. Но в моем голосе не было обычной уверенности. Я чувствовал вину за происходящее, и просить новых трат было, конечно, глупо.

Шеф глянул на меня и произнес:

– Что ж, действуем по твоей схеме: в случае твоей победы в пари с Голубоглазым – купим компьютерный класс твоей кафедре.

Я все глубже увязал в ситуации, когда решение вопроса требовало силы. Мне совсем не хотелось быть частью так называемой водочной мафии. Мне хотелось верить, что это такой же бизнес, как все остальные, как торговать компьютерами, одеждой или автомобилями.

Я ловил себя на мысли, что меня интересует состояние здоровья Голубоглазого не как способ решения вопроса. Меня просто интересует состояние моего пациента.

В пятницу Голубоглазый тоже не проявился. Неделя снова заканчивалась. Но позвонил старый приятель, директор Института травматологии имени Вредена:

– Наслышан, что ты теперь бизнесмен. Помоги мне – нужно купить импортное медицинское оборудование, сам знаешь какое: УЗИ, МРТ.

– Я торгую водкой, медоборудование не в сфере моих интересов.

– По старой дружбе помоги, пожалуйста! У меня есть спонсоры, а вот контракты, валюта – это для меня все незнакомое, я боюсь, что меня могут кинуть.

– Могут! Ладно, узнаю! И если найду поставщиков – помогу. Но ты же понимаешь, что это огромные деньги.

– Мы лечим футболистов большой госкомпании, и они денег не пожалеют. Грех не воспользоваться. – Постараюсь.

Червь сомнения зашевелился в моей груди. Почему я занимаюсь водкой, а не медицинским оборудованием? Может, этот звонок – сигнал свыше. Я прекрасно понимал, что производство и торговля водкой не самое благородное дело. Но себя я оправдывал тем, что своей качественной продукцией мы вытесняли с рынка палёнку. За время занятия бизнесом я получил как бы второе образование, экономическое. И понял, что уже смогу самостоятельно определять тактику и стратегию бизнеса вообще. Еще я понял, насколько значимы в бизнесе личные контакты, а учитывая, что большинство руководителей медицинских учреждений были моими хорошими знакомыми, грех было не попробовать себя в поставках медицинского оборудования. Прибыльно и благородно.

Наступили еще одни выходные, которые обычно были отдушиной после насыщенной недели, но в этот раз мысль, что пари проиграно, отравляла все удовольствие от общения с семьей.

Если Голубоглазый откажется рассчитываться за спирт, то вся история перетечет в долгий судебный процесс. Адвокаты-сутяги замотают дело. Подключатся бандиты – и пошло-поехало. И придется быть в центре всего этого. Меня передергивало от этих перспектив.

В понедельник на совещании шеф вообще не вспомнил о задолженности Голубоглазого. А где разнос? А где оперативный план действий в случае невозврата долга? Шеф спокойно говорил о поставках следующих партий спирта. Все это меня взбесило, я вскочил и резко заявил, что не надо меня так уж игнорировать. Да, я настаивал поставить крупную партию спирта Голубоглазому, потому что у него современный завод и водка высокого качества.

– Угомонись, сегодня в девять утра бухгалтерия увидела на счету деньги от Голубоглазого, – как ни в чем не бывало бросил шеф и перешел к обсуждению других вопросов.

– Значит, деньги вернулись! И я фирме ничего не должен?

– Ты чего хочешь? Аплодисментов? Их не будет. Был твой косяк, ты его исправил.

– У нас нет претензий друг к другу?

– Пожалуй, нет!

– Считай, что наша совместная работа закончена. Честь имею!

И я гордо, почти строевым шагом, на глазах изумленных участников совещания вышел и громко хлопнул за собой дверью.

Грохот двери был созвучен всем тем эмоциям, которые меня переполняли всю предыдущую неделю. Я подумал, что обязательства свои перед фирмой я выполнил и здесь меня ничто больше не держит. Пора выходить на собственную дорогу.

Вечером я напринимался коньяку, меня мучила неизвестность, я не знал, что заставило Голубоглазого вернуть нам деньги. Еще мое врачебное нутро глодал интерес, подтвердился ли мой диагноз.

Поздно вечером зазвонил телефон, и сквозь коньячный шум я услышал голос Голубоглазого: «Невероятно, но ты оказался прав. Именно к тому диагнозу, который ты мне поставил, пришли все эти западные светила после моих двухмесячных мучений. А ты, получается, умнее и опытнее их всех. Знаешь, я думал, что ты обычный барыга, торгующий спиртом, а ты, оказывается, классный врач да к тому же рисковый мужик. Не побоялся заключить пари на свои миллионы. Ну так вот. Я пацан правильный. Деньги у вас на счету. Слово свое я сдержал».

А мою долю в компании я получил компьютерным классом для своей кафедры.

Виктория Медведева

Наши встречи

Очередь двигалась медленно. Ну, ясно, касс не меньше пяти, но работает одна. Николай переминался с ноги на ногу, периодически поглядывая на часы, и от нечего делать украдкой рассматривал покупателей.

Очередь была тусклая. Почти у всех на лицах отражалась усталость и желание быстрее покинуть надоевший универсам. После работы всем хотелось одного – поскорее домой.

Неожиданно внимание Николая привлекла миниатюрная женщина, вынырнувшая из рядов с зеленью. Она наклонялась к витринам, вынимала оттуда пакеты, крутила их в руке и бросала в большую тележку, которую катила перед собой. При этом постепенно наполнялась исключительно передняя часть корзины. А так как в этом магазине тележки имели только две штанги, расположенные у самой ручки, при неправильном распределении продуктов центр тяжести смещался, и вся конструкция становилась крайне неустойчивой.

Только Николай успел об этом подумать, как произошло то, что было абсолютно неизбежным – женщина бросила в корзину большой пакет с овощами, и… Тележка по всем законам физики клюнула носом и перевернулась. Женщина взмыла в воздух, упала и «рыбкой» заскользила по мраморному полу прямиком в очередь, а конкретнее, под ноги Николаю. Получив подсечку, он неуклюже повалился рядом.

Продукты хаотично разлетелись по магазину. Сочувствующие бросились собирать пакеты, а Николай попытался встать сам и помочь подняться незадачливой покупательнице. Но это оказалось весьма трудным делом, потому что потерпевшая сидела на полу и хохотала, роясь у себя в карманах. Наконец, ей удалось выудить белый носовой платочек, которым она вытерла слезы и, продолжая икать от смеха, принялась извиняться.

– Да ничего страшного. – Николай поднял женщину, подхватив ее под локти. Сделать это было просто, потому что ноша оказалась очень легкой.

«Не мудрено, что она так полетела, – мелькнуло в голове, – пушинка настоящая».

Тем временем добрые зрители собрали продукты и опять же в полном беспорядке уложили их в корзину.

Судя по всему, центр тяжести вновь не был найден, потому что, как только женщина взялась за ручку, события повторились с неприличной циничностью.

Только теперь все это происходило в непосредственной близости от Николая, который никак не ожидал повторного столкновения и не успел отскочить. Так что и женщина, и пакеты с картошкой, и замороженная курица, и бутылка с кефиром, и прочие мелочи – все это повалилось на него.

И произошло это настолько быстро, что, снова оказавшись на полу, парочка не сразу пришла в себя. Половина очереди покатывалась со смеху, вторая же половина, мрачная и неприступная, хранила злобное молчание. Все-таки тележка явно имела какой-то дефект. Ведь остальные покупатели благополучно отоваривались, и ничего страшного с ними не случалось.

Какой-то воспитанный молодой человек предложил неудачливой покупательнице больше не испытывать судьбу, не укладывать по новой продукты, а сразу пройти на кассу, перед ним. Почти никто не возражал.

Кассирша равнодушно назвала женщине сумму и обратила взор на следующего.

Покупательница расплатилась, подхватила большой пакет и направилась к выходу. Там она оглянулась, улыбнулась Николаю и исчезла за дверью.

Николай, перед которым стояло еще человек шесть, тронул за рукав полную женщину, которая показалась ему самой доброй:

– Товарищи! Пожалуйста, пропустите. У меня там… у меня собака на улице привязана.

– Люди! Пропустите его, – понимающе кивнула женщина, – он ведь пострадавший. Может, стукнулся. Пусть идет. Да у него и всего-то один кефир да хлеб.

– Спасибо! – Не дожидаясь согласия очереди, Николай бесцеремонно пробрался к кассе, чего ранее никогда себе не позволил бы, ни при каких обстоятельствах.

Выскочив на улицу, он огляделся. Неужели успела уйти? Нет, вон она. Перекладывает продукты из пакета в сумку на колесиках. Увидев Николая, женщина засмеялась и замахала руками.

– Ой, извините еще раз! Лучше уж и не подходите, вдруг я опять свалюсь. Видно, день у меня такой. – Ну что вы! Подумаешь, небольшое приключение. Это конструкция такая у тележек. Должно быть четыре штанги, а у этих две. Все экономят. Наверное, кто-нибудь премию за это отхватил. Разрешите представиться? Николай.

– А я Анна. Мы, вроде, уже близко познакомились. Там, на полу. – Анна улыбнулась. – Нет, ну надо же! Ваш кефир хоть не разбился?

– Нет, целехонек. – Николай приподнял свой пакет. – Хорошие бутылки у нас делают, прочные. Ваш-то тоже цел.

– Ага. А вы знаете, я в этом магазине никогда раньше не была. Тут недалеко моя подруга живет. Я у нее в гостях была. Иду мимо, дай, думаю, зайду. – А я каждый день захожу. После работы. Но сегодня первый раз поход получился такой веселый. Обычно все довольно скучно проходит.

Анна опять засмеялась.

– Ой, а со мной наоборот, то и дело что-нибудь случается. Но чтоб так свалиться при всем честном народе – тоже впервой. А вы заметили, какая кассирша тут мрачная?

– Да она за день такого насмотрится, что ей уже не до смеха.

– А что, вас тоже без очереди пропустили? Я хотела вас подождать, чтоб еще раз извиниться, но не ожидала, что вы так быстро выйдете.

– А я сказал, что у меня на улице собака привязана.

– Собака? – Анна захохотала, достала свой белый платочек и приложила к глазам. – Не к добру я столько смеюсь.

– Вам далеко идти? Могу вас довезти. У меня машина здесь, во дворе. Я в этом доме живу.

– Да вообще-то у меня сумка на колесиках. – Анна показала на сумку. – Надеюсь, эта не перевернется. Мне за бульвар. Но если у вас свободный вечер…

– Вот именно, свободный. Давайте ее сюда. – Николай подхватил сумку.

Во дворе не горел ни один фонарь.

– Вон мой мерседес, зеленый. – Николай показал на небольшую стоянку. – Фирмы «Москвич-407». – Нет, серьезно? – Анна всплеснула руками. – У моего папы был 407-й. Только серый.

– Вот так-так! – Николай присвистнул. – А мне от моего достался. Но я его немного освежил. В смысле двигателя и еще кое-каких улучшений в салоне.

– Сам? – удивилась Анна.

– Ну, да, я инженер-автомеханик. Так что знаю толк в этом деле.

Они подошли к машине.

– Я мигом. – Николай поставил сумку Анны возле «москвича». – А вы посидите тут, на лавочке. Я за ключами схожу, заодно кефир оставлю.

Через несколько минут Николай пришел с ключами и маленьким цветочным горшочком.

– Небольшой утешительный приз, – он протянул ей горшочек. – Это лимон. Просто он еще маленький. Но обязательно даст плоды.

– Какой симпатичный! Спасибо. Как только он даст плоды, я приглашу вас на чай, – засмеялась Анна. – Вообще-то утешительный приз должна вам я.

– Вот этот чай и будет призом. – Николай уложил Анину тележку в багажник и галантно открыл переднюю дверцу:

– Прошу.

Анна приподняла полу воображаемого кринолина и нырнула в «москвич».

– Будто в детство попала. Нас с сестрой родители каждое лето на машине на юг возили.

Выехав из двора, Николай кивнул в сторону бульвара:

– Туда? А может быть, и у вас вечер свободный? Можем по вечерней Москве прокатиться.

Анна задумчиво наклонила голову.

– А вы знаете, и у меня как раз свободный. Я с удовольствием покатаюсь.

Какое-то время ехали молча. Анна вздохнула:

– Когда родители возили нас на юг, мы с сестрой сидели на заднем сиденье и пели. Эх, дороги, пыль да туман, холода-тревоги, да степной бурьян. – Она тихонько напела. – Еще арии из опер и очень много романсов.

– Вы любите музыку?

– Музыку? – Анна погладила нежный росток лимонного дерева. – Конечно. Вообще, я помрежем работаю в оперной студии при консерватории.

– Вот это да! И у вас в студии оперы ставят? Или только учатся отдельные арии исполнять?

– Конечно, ставят. В нашей студии сам Лемешев преподавал, ставил «Евгения Онегина».

– А я вот прошу сына со мной на оперу сходить, у меня сыну двадцать, так он не соглашается. Пока жена была жива, с ней часто ходили.

– Так вы оперу любите? – Анна с интересом посмотрела на Николая. – Теперь можете хоть весь репертуар прослушать. Нет ничего проще. Я вас проведу.

– Вот и договорились. Спасибо.

– А что это у вас? – Анна потрогала круглые ручки на панели. – Похоже на магнитолу. Она ведь здесь не предусмотрена.

– Не предусмотрена. – Николай весело кивнул. – Но я же инженер! Встроил магнитолу. Так что можем послушать. У меня кассет много. Посмотрите в коробке, на заднем сиденье. Но любимые здесь, в бардачке.

Анна открыла дверцу бардачка и достала две кассеты. Прочитала надписи и, расширив глаза, уставилась на Николая.

– Что-то не так? – Николай мельком взглянул на Анну.

– В том-то и дело, что так! Это же Вертинский. Нет, так не бывает! И «Любэ». Вы не поверите, но я обожаю их! А у Вертинского что ваше любимое?

– «Наши встречи». – Николай в волнении провел рукой по волосам.

– Наши встречи – минуты, наши встречи случайны, но я жду их, люблю их, а ты? – пропела Анна.

– Я другим не скажу нашей маленькой тайны, нашей тайны про встречи-мечты, – слегка охрипшим голосом закончил Николай.

В этот момент «москвич» как-то странно кашлянул, задергался и встал. Улица была пустынна и темна.

Со злостью стукнув по рулю, Николай цокнул языком.

– Опять! Что же это я, расслабился, не посмотрел, когда садились.

– А что? Что случилось?

Вышли из машины.

– Неужели срезали? – Николай приподнял люк бензобака. Крышки не было. – Вот черти! Повадились во дворе бензин у всех подряд сливать. Я сделал крышку с секретом, так они срезали. И канистра пустая. Только залил из нее.

– Опять приключение! – Анна развела руками.

– Ну, теперь как-то нужно добраться до заправки. И если повезет, и будет бензин… И, как нарочно, я в переулок этот заехал. Здесь вовеки не дождешься никого. Хотел путь сократить.

– А далеко до заправки? – осторожно спросила Анна.

– Да километра полтора, на набережной есть. Аня, вы садитесь за руль, а я толкать буду.

– Ну уж нет! – Анна решительно обошла «москвич» и уперлась руками в багажник. – Поехали, будем толкать вместе.

– Аня! Не выдумывайте!

В этот момент раздался гул моторов, в конце улицы показались три мотоцикла. Подъехав со страшным грохотом, остановились. Мотоциклисты были одеты в черные куртки и шлемы с нарисованными черепами. Ничего хорошего такая встреча не сулила.

– Что, ребята, хотите помочь? – Николай закрыл собой Анну.

– Ага! – Один из парней заржал. – Вам от кошельков не тяжело? А то мы поможем.

Анна выступила вперед.

– Мальчики! Возьмите нас на буксир. А то у нас бензин закончился. Только до набережной довезите, а там мы уж как-нибудь сами.

Мотоциклисты захохотали.

– Ну да! – продолжал первый. – Именно за этим мы и приехали. Открывай багажник, папаша! А ты, тетя, лучше отойди.

Николай сжал кулаки.

– Я тебе сейчас покажу «тетю».

– У нас в багажнике картошка. – Анна говорила со злостью. – Будете брать?

– Ладно, Серый, посмотри, что у них там в салоне.

Николай дернулся за ними, но Анна удержала его за рукав.

Тот, кого назвали Серым, открыл дверцу.

– Ничего себе! Мячик, ты глянь! В таком барахле, и такая магнитола. Давай нож, выковыряю ее.

Второй достал из-за голенища сапога складной нож, щелкнул, лезвие выпрыгнуло.

– Держи, а я с пенсионерами тут побеседую.

Серый поймал нож и залез на сиденье. Слышно было, как он ковыряет панель.

Мячик с дурной ухмылкой приблизился к машине.

– Открывайте вашу картошку. Быстро!

Николай отступил назад, продолжая загораживать собой Анну. Открыл багажник.

Мячик нагло подошел и сунулся к сумке. Ловко подцепив бандита сзади за штаны, Николай с силой втолкнул его в багажник и зажал торчащие наружу ноги крышкой.

Прием был таким молниеносным, что Мячик не проявил никакого сопротивления и даже не успел выругаться.

И тут неожиданно взвыла милицейская сирена.

Серый выскочил из «москвича», чуть не упал, бросился к мотоциклу.

– Валим! Менты!

Не дожидаясь подельников, третий, безымянный бандит рванул с места.

Серый врубил мотор на всю мощь и полетел следом. Мячик, вывалившись из багажника, похромал к своему железному коню и принялся его заводить. Наконец ему это удалось, и со страшным ревом он помчался вслед за друганами.

Когда от них остался только сизый дым, Анна начала озираться.

– А где милиция-то? – Она пыталась перекричать сирену.

Николай приобнял ее за плечи.

– Сейчас покажу. – Он подошел к водительской двери и залез рукой под сиденье.

Через несколько секунд сирена смолкла.

– Э-вуаля! Простая сигнализация!

Анна восхищенно покачала головой.

– Ну ты гений!

Николай заулыбался.

– Посмотрим, что он тут успел напортить. – Он сел на сиденье и склонился к магнитоле. – Ничего страшного. Несколько царапин. Ну что? Под «Любэ»? – Давай!

– Подожди, сейчас руль закреплю. И зажигание. – Николай вставил кассету. – Ну, раз-два, взяли?

Глеб Жеглов и Володя Шарапов

За столом засиделись не зря.

Глеб Жеглов и Володя Шарапов

Ловят банду и главаря![2]

Упершись в багажник «москвича», Анна и Николай покатили вперед…

Артак Оганесян

Сборная библиотеки

10/09/90 16:47

– К молодому тренеру?! – У него взлетели седые брови. – Ладно, сгоняйте в соседний зал, второй тренер там.

Залы спорткомплекса ереванского университета располагались напротив друг друга, так что и пяти минут не прошло, как мы вернулись.

– Ну как, я помоложе буду? – рассмеялся мужчина.

– Да, тот совсем… – Я прикусил язык, чтобы чего не ляпнуть.

Он встал, опираясь на шведскую стенку позади скамьи. Хотя и сутулился, но все равно горой возвышался над нами.

– Вы точно в секцию баскетбола? Какой у вас рост, первоклашки?

Нам бы, первокурсникам, обидеться, но вместо этого я доложил:

– Сто семьдесят один сантиметр! А Аро – сто шестьдесят. Я на прикладную поступил, а он – на мехмат. Мы из физматшколы. Там все играют в баскетбол.

– С чего вдруг?

– Нет футбольного поля. А в подвале повесили кольца и сделали разметку, правда, пол совсем рассохся. А тут паркет отличный! – И я носком кеда провел по гладкому покрытию.

– Гномы подземелья, – расхохотался Тренер. – Армяне, конечно, не самые высокие, но даже армян в баскетбол берут от метр восемьдесят.

– Почему это? Вон в НБА один из лучших игроков, Макси Богз, аккурат сто шестьдесят. Третий сезон за «Шарлотт» выступает. А Спад Уэбб из «Атланта Хокс» со своими ста семьюдесятью был победителем конкурса по броскам сверху.

– Ишь, подкованный, – усмехнулся Тренер. – Смотришь Гомельского?

– Ага, ни одной его передачи не пропустил.

– Ну так иди в комментаторы.

– Мы пришли заниматься баскетболом, – заявил я. – Оба.

– Коротышки Винтик и Шпунтик, – хихикнул кто-то из ребят позади Тренера.

– Чип и Дейл, – назвал нас непонятными именами дылда с копной кудрей на голове, похожих на стружку.

Тренер минуту смотрел на нас, потом скомандовал:

– Марш в раздевалку! Еще раз увижу в уличной обуви на паркете – ноги переломаю.

08/10/90 17:53

– На сегодня харе! Капитаны – Ржавый и Медведь! – выкрикнул Тренер и сел на скамью, напротив центральной линии, чтобы начать судейство.

Он раздавал всем прозвища, чтобы не запоминать имена. Ржавый, потому что рыжий, а Медведь – косолап. К нам с Аро прилепились имена неведомых нам зверушек Чипа и Дейла.

Назначение капитанов было для меня любимым и ненавистным моментом тренировки. Любимым – потому что после упражнений начиналась игра. Ненавистным – потому что капитаны набирали свои команды, вызывая по очереди игроков. Последними оставались мы с Аро, то бишь Дейлом.

Из нас двоих капитаны предпочитали Дейла, хотя он и был ниже меня на одиннадцать сантиметров. Мы оба быстро бегали, я даже быстрее, но Дейл допускал меньше промашек. А это было важно, потому что мы были хороши только в контратаке: оторваться, поймать следом брошенный мяч и, пока не догнали, отправить в корзину. Стоило замешкаться, как нас накрывали высокие защитники.

08/10/90 18:11

Будучи отличным разыгрывающим, Ржавый отправлял меня вперед искать свободную зону. Оставалось только принять его точный пас и не оплошать под кольцом.

Как назло, я упустил – он слишком резко метнул мяч через всю площадку.

Тут же Тренер подозвал меня к себе:

– У тебя плохое зрение?

– Минус четыре, – пришлось признаться.

Только бы он не заглянул в медкарту.

– Тогда понятно, почему ты на дальние передачи реагируешь запоздало. Но в очках играть опасно.

– Карим Абдул-Джаббар носил специальные небьющиеся очки.

– Опять ты со своим НБА, – махнул на меня рукой Тренер. – Не различаешь мяч вдали, угадывай его движение по реакции других, заодно научишься видеть всю площадку.

14/11/90 17:26

– Летать! Учитесь летать! – гонял нас Тренер по кругу.

Требовалось разбежаться, прыгнуть и выполнить задание – хлопки спереди и сзади или перекладывание мяча из руки в руку – прежде чем приземлиться. Даже самый прыгучий из нас, Каучук, не справлялся.

– Эй, Чип, кто в НБА фантастически летает?

– Его Воздушество Майкл Джордан, – счастливый, что Тренер обратился ко мне, сообщил я.

– А вы не летаете, вы падаете. Только оторвались от пола и уже заваливаетесь, – гулко разносился под высоким потолком голос Тренера.

16/12/90 18:23

– Как тебе мой «небесный крюк»? – Кран, встав левым боком к щиту, правой рукой через себя перекинул мяч.

Кран (да-да, как строительный кран) был ростом за два метра, даже если примять его шевелюру а-ля Анджела Дэвис.

– Не очень, у Джаббара мяч параболой летит, а у тебя… я не знаю, какой функцией это описать.

– Развел тут высшую математику, – буркнул Тренер.

– Кстати, мне родня из Штатов «Баскетбол таймз» прислала, – заметил Кран, – там есть статья про физику феномена Джордана.

Он еще упоминал видеосборник игр НБА. У меня не было видеомагнитофона, чтобы нам с Дейлом скопировать. Стипендии и карманных денег, что родители давали, не хватало даже на кино и лагмаджо[3]. Все стало дефицитом: либо по талонам, либо по кооперативным ценам. Просить у папы с мамой не хотелось, они и так брали подработки.

01/01/91 19:59

– Дейл, ты видел? – позвонил я, как только по экрану пошли титры.

– Ага, Чип, бурундуки просто умора! – смеялся он мне в ответ.

– И голоса хохмачные!

По ЦТ впервые в переводе на русский показали диснеевский мультик про Чипа и Дейла. Теперь мы знали, с кем сравнил нас Кран.

22/01/91 22:01

После тренировки завалились с ребятами в «Эфир».

За стойкой хозяин кафе смотрел телевизор. Началась программа «Время», он потянулся выключить телевизор и застыл:

– Деньги меняют! – охнул он.

Но взял себя в руки, дослушал новость о денежной реформе, подошел к нам и предложил:

– Каждому, кто по своему паспорту обменяет мне тысячу, оставлю полтинник. Столько же каждому, кого приведете до пятницы.

– Ладно, гражданин Корейко! – воскликнул Вождь (в честь индейца, что играл в баскетбол в «Полете над гнездом кукушки»).

25/01/91 16:53

Сопроводив последнего «клиента» до университетской кассы, где нам обычно выдавали стипендии, мы с Дейлом пошли в «Эфир» подбивать бабки. Если в среду и четверг мы курсировали между разными корпусами универа и кассой, то сегодня с подачи Дейла смотались в общежитие и обнаружили там «золотую жилу». В отличие от ереванских студентов, тамошним не надо было менять купюры за родичей, и они были не прочь за пару червонцев сходить с паспортом к кассе.

Так что на Татьянин день мы сколотили, как Вождь пошутил, «эфирно-аферное» состояние.

02/02/91 15:32

Пришлось ждать неделю, пока в комиссионках появился товар. Мы с Дейлом приобрели себе видеодвойку «Сони». С ней и с кассетами «ТДК» заявились к Крану домой. Подключили наш агрегат на выход его телевизора, к которому на вход шли провода от его видика. И сели смотреть то, что перекатывали. – Как получу диплом, так сразу эмигрируем в Штаты, – сказал Кран.

– Везет же тебе, пойдешь на матчи НБА, – не отводя взгляд от экрана, вздохнул я.

«Булз» встречались в финале восточной конференции с «Пистонз». Хотя я знал результат этого матча двухлетней давности, все равно заново переживал за чикагцев и детройтцев.

– Мы в Лос-Анджелес, – сообщил Кран.

– Будешь болеть за «Лейкерс»? – спросил Дейл.

– Не, только за «Булз». Смотри, как они отбились от «Плохих парней»! Джордан – мощь!

Мы попивали неоново-зеленый «Маунтин Дью», тоже из заокеанской посылки, и чувствовали себя так, будто сидим на трибуне «Чикаго Стадиум». Когда из динамиков доносился топот болельщиков по мосткам, мы втроем тоже принимались стучать босыми ногами по ковру у дивана.

12/02/91 14:32

Вместе с Краном и Дейлом мы потребовали в университетской библиотеке самый толстый англо-русский словарь. Но даже в выданном нам девяностого года издании Мюллера не нашли и половины слов, что встречались в статье с анализом полета Джордана.

Выяснили, что прыжок обычного человека от момента отрыва от пола до обратного касания занимает полсекунды. У баскетболистов бывало и секунду с хвостиком. А Мистер Воздух зависал максимум на 0,92 секунды. Но его слэм-данки казались такими долгими, потому что за это время он успевал сделать дюжину движений.

19/02/91 16:02

Нашей тройке понравилось в библиотеке. Если раньше после занятий мы разъезжались по домам и к пяти возвращались на тренировку, то теперь устраивались в читалке: уминали хачапури, перечитывали лекции и делали практику.

И на час раньше приходили в зал. На нашу удачу он был открыт и пуст. Не было только мячей. Ключ от кладовки с инвентарем был у Тренера.

Этажом ниже за дверью с табличкой «Атлетическая гимнастика» пыхтели культуристы. У качков мы одалживали набитый чем-то мяч для силовых упражнений и мучились с ним.

Нести его на вытянутой руке, как Мэджик Джонсон. Крутить его при броске двумя руками от колен, как Макси Богз. Перекладывать из руки в руку в полете, как Майкл Джордан. И, конечно же, повторять крюк Абдул-Джаббара.

Ничего не получалось.

Минут за десять до начала общей тренировки спускались вниз, возвращали в тренажерку тяжелый мяч и шли в раздевалку. Там пили «Фанту» и подсыхали. С первым из пришедших ребят заново поднимались в зал.

01/03/91 17:38

Кроме двух игровых щитов в зале по бокам висели тренировочные. Чтобы подобраться к ним, отодвигали скамьи. Упражнялись парами или тройками.

Когда раздался свисток перехода к игровой части, Дейл закинул мяч за скамью. На мой удивленный взгляд он приложил к губам палец. В конце тренировки он перенес мяч в угол, где были свалены в кучу маты.

05/03/91 16:13

Мы кайфовали. В руках был настоящий баскетбольный мяч. Такой легкий и прыгучий после того, который мы брали у шварцнеггеров.

У меня стало получаться поднимать его в прыжке, почти как у Джонсона, и перебрасывать из руки в руку на манер Джордана. Попробовал крюк Джаббара и попал в дужку кольца, что не так плохо: раньше кидал ниже сетки.

– Смотри, как это делается, профессор НБА! – хвастал Кран.

А какие выкрутасы выделывал Дейл!

Вот что никак не давалось ни мне, ни ребятам – так это летать.

12/03/91 17:43

– Все ко мне, – созвал нас Тренер после упражнений.

Тяжело дыша, вытирая пот со лба и откидывая налипшие влажные волосы, мы скучились перед ним.

– В конце апреля планируется межвузовский баскетбольный турнир. От университета будет восемь команд.

– А что так мало? У нас же семнадцать факультетов, – возмутился Медведь.

– Будем группировать: приматы и мехматы, филологи плюс журналисты и так далее.

Посыпались вопросы, но Тренер поднял руку, и в наступившей тишине объявил:

– Следующие полтора месяца я и второй тренер будем работать с двумя перспективными командами. Остальных прошу не обижаться. За кубок будут бороться сильные ребята из политеха, зоовета и, конечно же, физкульта.

15/03/91 11:37

После второй пары я забежал за Дейлом, и мы пошли за булочками.

– Я не приду в библиотеку, – сообщил он мне, когда мы дошли до киоска.

– А на тренировку?

– И на тренировку тоже, все равно Тренеру не до нас. Да и всегда мы были для массовки.

Я онемел.

– Ребята, что брать будете? – спросила продавщица, выглянув из окошка.

– Не получится из нас баскетболистов, давай признаемся себе и не будем страдать фигней, – выпалил Дейл.

Во вторник комплектовали команды. Нас не взяли в сборную матфаков, даже в хвост скамейки запасных.

А ведь баскетболом заразил меня Дейл. Это с ним мы смотрели все выпуски «Лучших игр НБА».

15/03/91 16:55

В библиотеке я сидел один. Кран тоже не пришел, не знаю почему.

Я пропустил самостоятельное занятие и пошел на общую тренировку. Оказался единственным из тех, кто не вошел в сборные. В сторонке практиковал прыжки. Еще вполглаза наблюдал за тем, как Тренер отрабатывает с ребятами игровые комбинации.

– В таких кедах уродуешь стопы, – заметил Тренер, проходя мимо.

– У меня нет родственников в Америке, чтобы прислали «Конверсы», – намекнул я на Крана.

16/03/91 12:24

Пробегая по рядам вещевого рынка около стадиона «Раздан» и стараясь не наступать на разложенное вдоль аллей добро, я не ожидал, что найду кроссовки «Авиа», рекламируемые звездами НБА, и уж тем более культовые «Найки Эйр». Но хотя бы на кеды «Два мяча» рассчитывал.

Отчаялся совсем, как вдруг наткнулся на белые кроссовки с лейблом «Голд Кап»: ничего «воздушного», но внешне – совсем как баскетбольные, с высокой поддержкой голеностопа.

– Отменный товар! – подскочил продавец, острой бородкой смахивающий на Хоттабыча. – Натуральная кожа, перфорация, в «Березке» из-под полы толкали бы. В такой обувке гравитация не действует – поверь мне, доктору наук.

19/03/91 16:16

Еле дождался вторника. Натянул на ноги новые кроссы и помчался в зал.

День становился длиннее. Можно было не включать освещение. Солнце светило наискосок, рисуя на полу ромбики сетки, которая защищала огромные окна.

Наскоро размявшись, я перешел к бегу. Кожаная с замшевыми вставками ткань бережно облегала стопу. Толстая эластичная подошва мягко пружинила.

Вместо положенных пяти кругов я пробежал два и кинулся за мячом к пыльным матам. Пальцы обхватили пупырчатые бока с мелкими трещинками оболочки. Пару раз перекинул с руки на руку, чтобы вспомнить вес мяча. Попробовал отскок от пола.

И уже не удержался: рванул к щиту, разбежался в два больших шага и на третьем прыгнул. Приготовился к броску и… вдруг представил перед собой противника: рослого, долговязого, который легко заблокирует мою траекторию. В этот момент я, уже будучи в воздухе, развернулся, чтобы корпусом прикрыть мяч, перевел его с ведущей правой руки в левую и уже с левой отправил в корзину, обогнув воображаемого соперника.

Мяч, описав дугу и не задев кольцо, опустился в корзину приблизительно в тот момент, когда мои ноги коснулись пола. Я, не веря своим глазам, наблюдал за тем, как колышется потревоженная мячом сетка.

20/03/91 11:39

– …именно в этот момент все сложилось. Я вдруг понял, что имел в виду Тренер и о чем говорилось в статье о Джордане, – уверял я Дейла и Крана на большой перемене. – Летать – это не «сделать много движений за доли секунды», а «продумать много вариантов»! Приходите в пятницу – поделюсь.

– Нас и так Тренер гоняет, я же в сборной, – виновато развел длинные руки Кран.

Дейл молча жевал свою долю «сникерса».

– Ну хотя бы загляните посмотреть, как у меня получается, – заманивал я.

22/03/91 16:43

Ребята не пришли. Я расстроился. Но обо всем забыл, стоило только надеть новые кроссовки и взять в руки мяч.

Под конец своей тренировки я решил пробить десять трехочковых подряд.

– Шесть попаданий из десяти! – победно крикнул я.

– И минус восемь диоптрий зрение, – напугал меня голос Тренера.

Я обернулся. Он сидел на своем любимом месте. – Ты меня обманул, Чип. Сказал, что минус четыре. Тебе медкомиссия в сентябре написала, что контактные виды спорта противопоказаны.

Я стоял, сжимая в руках мяч.

– А этот мяч ты украл и подставил меня как материально-ответственное лицо.

– Простите.

Хорошо, что ребята не пришли, достанется мне одному. Главное, что Дейл сможет продолжать свои тренировки, если все-таки решит вернуться.

– В зал больше ни ногой, – глядя мне в глаза, огорошил Тренер.

25/03/91 20:51

– Дейл? – удивился я, увидев товарища в дверях.

– Называй меня Аро. Извини, что так поздно. Просто опять не засну, если не выскажусь.

– Ты уже так высказался, что десятый день не видимся, – упрекнул я.

– Давай забудем этот баскетбол.

– Как забудем?

– Ну не сошлось же все на одном баскетболе? – махнул рукой Дейл… или Аро.

– А вот сошлось! – возразил я.

Я вышел из квартиры, чтобы не потревожить родителей, и на лестничной площадке продолжил:

– Все вокруг рушится! Митинги, забастовки, землетрясение, война, беженцы, очереди… Единственное, что хорошего за эти годы появилось – это баскетбол. Как мы с тобой смотрели игры НБА и… – Я осекся.

Не хотел, но признался:

– Тренер выгнал меня. А я так ждал вторников и пятниц, когда сначала в библиотеку, а потом в зал. Там часы на табло отсчитывают время из другой, особой жизни, понимаешь?

26/03/91 16:01

Дверь в тренерскую была приоткрыта. Виднелась часть стола, на котором соседствовали чашка с олимпийским мишкой и телефонный аппарат. Спиральный шнур от последнего тянулся по диагонали вверх за кадр. А оттуда слышался голос Тренера:

– …что-нибудь придумаем, или мы, или политех. Физкульт будет только рад выставить еще одну команду. Жаль, что не сможете… Хорошо, до свидания. Он положил трубку, появился в дверном проеме и, увидев нашу ораву, гаркнул:

– Почему не в зале?!

После вчерашнего нашего разговора Дейл поднял на уши ребят, и они всей секцией силком притащили меня сюда.

– Мы из-за Чипа, но… – начал Дейл неуверенно. – Извините, случайно подслушали. Какая-то из сборных отпала?

– Да, педагогический.

– А можно мы соберем команду?

– Кто – вы?! Его, – Тренер указал на меня, – я отстранил от тренировок.

– Тогда и мы все отстраняемся, – заявил Вождь.

29/03/91 16:01

На первую тренировку нас собралось семеро.

– Ну что, великолепная семерка, приступим! – вошел я в роль играющего тренера.

– Да, – кивнул Бампер (амортизатор нападающих). – С двумя на замену за период мы умотаемся в хлам.

– Тебе же не бегать, а останавливать, – пошутил Ламбада (из-за вертлявой походки).

Я повторял с командой простенькие комбинации, которые подглядел у Тренера. Но ничего стоящего не выходило.

– Нас спасет только чудо, – вздохнул Дейл.

Меня осенило:

– Чудо?! На выходных идем к стадиону «Раздан»!

05/04/91 17:07

Слух об отборочном матче собрал раза в три больше ребят, чем ходило в обе секции.

– Ну что, Чип и Дейл, как договаривались, устоять один период против «Дрим Тим»? – спросил Тренер.

– Ага, не дать им набрать десять очков за это время, – уточнил я условие, которое он выдвинул нам неделю назад.

– В «Команду Мечты» войдут Ржавый, Медведь, Кран, Арматура и Вождь, на замену Сабонис и Каучук, – распорядился Тренер, грузно опустился на свое место, после чего добавил: – Семеро на семеро.

Только чтобы нас допустили к турниру, нам надо было дать бой лучшей семерке в универе.

– Тренер, спасибо, что выбрали меня в суперкоманду, но я с бурундуками. – Кран перешел на нашу сторону.

05/04/91 17:10

За первый бросок в центральном круге я даже не стал бороться с торчащими руками-прутьями Арматуры. Символически подпрыгнул, но зато сразу же выбил у него мяч, стоило ему начать ведение.

Дейл рванул вперед. Одной из более-менее отработанных схем был параллельный прорыв с передачами низом. Я так и поступил, дал пас через пол. И обратно так же получил мяч, будучи уже на подходе к трехочковой зоне.

Медведь, преследуя Дейла, упустил меня. Я беспрепятственно завершил первую атаку простым забросом. Мы с Дейлом обнялись бы на радостях, но мяч ввели в игру.

Окрыленный удачным началом, я метнулся на перехват. Помешать не удалось, но я напугал Вождя: тот неловко принял передачу и поспешил отправить мяч дальше. А дальше мяч оказался у нашего Бампера, который недолго думая навесил вперед. Дейл чертенком выскочил между двух защитников и схватил отскочивший от паркета мяч почти у торцевой линии. Шаг – и он добыл нам вторую пару очков.

05/04/91 17:14

Народ пришел позабавиться, посмотреть, как нас разделывают под орех. А теперь вовсю болел за нас. Я осознал это, когда нам назначили штрафной, и в ожидании броска все игроки застыли на площадке. На трибунах гудели.

– Бегите вперед, я подберу. – Кран подтолкнул меня и Дейла вперед.

Он так и сделал, среагировал раньше всех, взмыл в воздух и схватил отскочивший от щита мяч.

05/04/91 17:15

Звездная команда стала выходить из мандража. Ржавый сбивал темп, подолгу разыгрывая мяч. Дал своим время прийти в себя. Потом поднял руку с тремя открытыми пальцами – номер заготовки.

Пас Медведю, быстрый проход Каучука, навес ему, и тот перебросил мяч в нашу корзину.

Нельзя было давать им перехватывать инициативу.

05/04/91 17:19

Если бы Тренер не выкрикнул, что осталась минута, я бы не поверил, что время выходит.

Игра выровнялась, и я уже не знал, кто ведет. Но не мог отвлечься на табло, чтобы проверить счет.

И сейчас было не до этого. Я не видел, что там творилось вдали, мог только догадываться по тому, как все ринулись в нашу сторону.

Дейл пятился, глядя вверх: значит – передача по воздуху. Я держался так, чтобы быть в поле его зрения.

Вождь приплясывал, как боксер, выбрав позицию посередине, чтобы не упустить ни одного из нас.

Дейл с трудом устоял на ногах, поймав прилетевший мяч. И сразу же перекинул мне.

До корзины осталось меньше двух метров, но дорогу мне преградила каланча.

Я подпрыгнул, показал Вождю, что брошу мяч ему в лицо. Он рефлекторно прикрылся. Этого мгновения мне было достаточно, чтобы – все еще находясь в полете – сделать бросок.

Попадание было не чистым, мяч попрыгал, покружил по кольцу и только потом опустился в сетку. Трибуны взревели одновременно со свистком Тренера.

05/04/91 17:20

Мы выиграли со счетом 9:8, с перевесом в одно очко. Нас приветствовали, хлопали по плечу и жали руку.

Навстречу протискивался Тренер, сияя, будто мы несли ему кубок.

– Чип и Дейл, вы летали – чтоб мне с места не сойти, – как эти парни из НБА! Как это вам удалось? – У нас волшебные кроссовки, – честно ответил я.

Но Тренер не поверил. Как не верил Дейл, когда на барахолке я притащил его к «Хоттабычу», и на остатки наших «эфирно-аферных» мы купили ему такие же «Голд Капы». Стоило ему надеть их и подпрыгнуть, как он тоже почувствовал, какую невесомость дарят эти кроссы.

– Записываю вас на турнир, – во всеуслышание заявил Тренер: – Кстати, а как назвать вашу сборную, вы же с разных факультетов?

Я не задавался этим вопросом, но, вспомнив, где мы с друзьями пропадали часами, сразу же нашел ответ:

– Сборная библиотеки.

Светлана Кривошлыкова

Немного тепла

– Мам, включи новости, хватит эту ерунду смотреть! – устало крикнула Светка с порога и накинула цепочку на дверь.

Сняв шубу, на которой таял снег, встряхнула мех, скинула унты и прошла к окну в кухне. Не включая свет, осторожно отодвинула занавеску. Метель усилилась. Напугавший ее нетрезвый мужик, кутаясь в пуховик, теперь брел к соседнему подъезду. А во дворе ей показалось, что он хотел войти следом за ней.

– Между прочим, это не ерунда, – отозвалась мать из гостиной и прибавила звук. – Вот сейчас они правильно ответят на вопросы и отправятся в романтическое путешествие.

– Любви с первого взгляда не бывает, – привычно ответила Светка.

«Может, ты и не бандит? Заходи уже куда-нибудь, замерзнешь же», – мысленно посоветовала она мужику.

Мама, как обычно, сидела на диване, укутавшись в одеяло, и смотрела шоу «Любовь с первого взгляда». Светка взяла пульт, переключила на новости. Голос диктора радостно доложил: «В связи с резким похолоданием в нашем городе созданы специальные приемники для лиц с неопределенным местом жительства. Ночью синоптики ожидают понижение температуры до минус сорока градусов…»

– Вот поэтому ты до сих пор и не замужем. – Мать сделала вид, что обиделась. – Одна работа на уме.

– Мам, не начинай, а? Устала как собака.

– Так и будешь всю жизнь одна.

– Лучше уж одной, чем замуж за кого попало. Посмотри вокруг: одни гопники да бандиты. А у нас в больнице все приличные уже женаты.

– Чай с пирогами будешь? – Мать вздохнула, будто соглашаясь.

Светка кивнула, уселась на диван и закрыла глаза. Мама ушла на кухню, забренчала крышка чайника. С экрана телевизора доносился голос, который мешал дремать. Он сообщал, что сегодня в семь часов вечера был похищен акционер Сибирской страховой компании, в Москве найден убитым бандитский главарь по кличке Мамонт. По данным следствия он был лидером преступной группировки и сумел после распада «Десятки» держать в страхе всю Тюмень. «Когда же это кончится? Может, надо было остаться в больнице? Сейчас этих с рынка привезут… Олег Борисович один не справится…» Мысли обрывались и вязли где-то в сознании, как в зыбком болоте.

Порыв ветра ударил в стекло. Светка вздрогнула и открыла глаза, пытаясь сообразить, утро или вечер. Декабрь: встаешь – еще темно, приходишь с работы – уже темно. Она откинула плед и опустила ноги на пол.

– Свет, там мужик какой-то под окном! Вроде, пьяный, – крикнула мать из кухни. Чайник надрывно засвистел. – Как бы не замерз.

– Сейчас в милицию позвоню. Пусть забирают.

Телефонный диск длинно прожужжал «ноль» и коротко «два», послышались длинные гудки, а затем резкий мужской голос ответил:

– Милиция, слушаю вас.

– У нас под окном пьяный мужчина. Заберите его, пожалуйста. Уже полчаса ломится в подъезд.

– Бомж? – Голос звучал лениво и безразлично.

– Откуда я знаю?

– Может, это ваш сосед?

– Точно нет, соседей я всех знаю. Заберите его в приемник для бомжей. Замерзнет ведь.

– У нас людей не хватает, чтобы еще бомжами заниматься. Разрулите там с ним сами.

– Это как?

– Свет! Он лег в сугроб. – Мать забарабанила по стеклу, будто мужик мог ее услышать. – Пусть скорее приезжают.

– Запустите в подъезд и вызовите скорую.

– Как вы себе это представляете? А если он бандит? А если он нас убьет?

– Если убьет – приедем. – В трубке послышались короткие гудки.

– Что сказали? – Мама выглядела по-настоящему встревоженной.

– Не приедут.

Света полезла в ящик, нашла скалку.

– Подойдет, пожалуй.

– Как не приедут? – Мать плюхнулась на табуретку.

– Пойдем, запустим его в подъезд.

Металлическая дверь с трудом открылась, издав недовольный глухой звук. Метель швырнула в лицо пригоршню ледяных иголок.

– Эй, ты! Заходи!

Придерживая дверь ногой, Светка запахнула шубу. Присмотрелась.

Мужик лежал на снегу, не шевелился. Его уже порядком припорошило.

– Околел, что ли? – испугалась мама, прячась от холодного ветра в подъезде, за спиной дочери, и накинула на голову шерстяной платок.

– Стой тут, – приказала Светка и, выставив вперед скалку, подошла к мужику, ткнула его в плечо.

Тот что-то недовольно буркнул.

– Живой! – крикнула она, но слова унес ветер. – Надо затащить его в подъезд.

Светка наклонилась, попыталась поднять мужчину. Но он оказался слишком тяжелым.

– Помоги. – Она махнула маме рукой, усадила алкаша.

– Может, скорую вызовем? Вдруг помрет? Скажут, что мы его… – Мама подбежала, застегивая куртку, наклонилась, взяла мужика под руку.

– Давай на счет «три». Поднимаем!

Мужик, почувствовав, что его куда-то тащат, промычал что-то нечленораздельное. Ноги у него подкашивались.

– Да стой же ты! – Мама тяжело дышала. Платок развязался. Снег начал забиваться под воротник. Алкаш наклонился вперед, чуть не уронив ее, но Светка вцепилась в него мертвой хваткой – устояли. Алкаш неожиданно зарычал, как раненый медведь. Светка почувствовала, как он весь напрягся.

– Мам, осторожней!

Пьяный опять наклонился вперед, и его вырвало. – Боже мой! Вот за что это все! – Мать скривилась. – Он облевал мне куртку!

– Открой дверь.

Мать одной рукой набрала код и рванула металлическую дверь на себя. Кое-как перевалились через порог. Дверь подъезда с грохотом закрылась, за ней хлопнула и дверь тамбура. Свист ветра сменился тишиной спящего дома. Теплый воздух окутал уютом и запахом пирогов.

– Давай его на ступеньки.

– Ну и разит же от него! Фу! – Мама брезгливо сморщилась, но хватку не ослабила.

Посадили, прислонили к перилам.

– Ты посмотри, что наделал, теперь только химчистка… – Осторожно, чтобы не испачкать руки, мама расстегнула куртку.

– Мам, принеси, пожалуйста, из моей сумки фонарик. Скорее.

– Где она?

– На тумбочке в прихожей.

Мать скрылась в квартире. Светка осталась один на один с пьяным. Даже при тусклом свете было понятно: не бомж. Одежда хоть и грязная, но не потрепанная, новая. Хорошие ботинки. Ноги в таких, правда, точно уже обморозил. Руки наверняка тоже. Светка прижала пальцы к мужскому запястью. Пульс частый, слабый. Дыхание поверхностное, учащенное. Лицо бледно-серого цвета. Но без мешков под глазами, сосудистой сетки и отеков, какие обычно бывают у алкоголиков. Ссадины на губах. Нет, он не алкаш со стажем. Хотя у него, очевидно, тяжелая степень алкогольного опьянения, интокси кация.

Вернулась мама, протянула фонарик.

– Зрачки расширены, реакция на свет слабая… – Светлана убрала фонарик в карман шубы, задумалась.

– Что делать будем? Он вообще не реагирует.

– Давай его в квартиру.

– Ты с ума сошла? Он в рвоте весь! – Мама подбоченилась.

– Ему нужно оказать первую помощь, а потом вызовем скорую.

Мать всплеснула руками:

– Может, сразу скорую? Зачем его к нам тащить?

– Мам, не обсуждается: помрет. На улице, видела, что творится? И как обычно: ни одной снегоуборочной машины. Скорая неизвестно когда приедет. Он провел на сорокаградусном морозе пьяный довольно долго. Пуховик расстегнут. У него может быть обморожение. Через сутки будет понятно, какой степени. А, судя по рвоте, у него сильнейшее отравление алкоголем. Помрет, если не оказать помощь. – Светка попыталась поднять мужика: – Давай, пошли. Вставай.

Он замотал головой.

Притащили в гостиную, сняли с мужика пуховик и свитер, посадили на пол, к дивану. Мычит нечленораздельно, отмахивается.

– Посиди с ним. Может опять вырвать. – Светка встала и пошла в коридор к телефону. – Я позвоню в скорую. Там сегодня Иваныч дежурит. Попрошу поскорее приехать.

Мужика вывернуло на пол. Мама принесла из ванной таз. Светка вернулась в гостиную.

– Ну, что он сказал? – Мать взволнованно посмотрела на дочь.

– Сейчас на вызове, дороги замело. Быстро не приедет. Придется самим.

Светка подошла к мужику. Мама привычно закатала рукава. Чего только ей, медсестре, не приходилось видеть. Но вот так, дома, спасать кого-то еще не доводилось.

– Марганцовку, натрия хлорид, аскорбиновую кислоту, – привычно диктовала Светка. – И систему захвати из твоего ящика. Надо капельницу поставить.

Светка придвинула стол, поставила на него стул. Быстро нашла в ящике шприц, раствор камфоры. Задрала рукав рубашки, сделала инъекцию. Мужик нечленораздельно забормотал, скрючился, повалился на пол. Светка успела его удержать, пододвинула таз – стошнило. От рвоты несло спиртом.

– Еще глюкозу и витамины B1 и В6, которые тебе колола. Скорее.

– Вот, принесла. – Мать поставила на стол бутылочки, раствор с марганцовкой.

– Отпаиваем. Держи таз. – Светка взяла банку со светло-розовым раствором, поднесла мужику ко рту: – Пей!

Мужик плохо соображал, что происходит, но подчинился, опустошил банку, и его тут же вырвало снова.

– Давай на пол его. Сейчас капельницу поставлю. Ты пока принеси чем его можно накрыть.

Светка работала быстро. Через несколько минут капельница была готова.

Мама принесла старое одеяло и, брезгливо морщась, накрыла мужика.

К семи утра Светлана Николаевна Бойко – заведующая хирургическим отделением городской больницы города Тюмени – была на работе. Медперсонала катастрофически не хватало, приходилось работать без выходных. Но к такому графику она уже привыкла. Сложнее было привыкнуть к постоянному безденежью: зарплату не платили третий месяц.

– Светлана Николаевна, у нас две новости. Одна хорошая, вторая не очень. – Дежурный хирург влетел в ординаторскую, подбежал к факсу. Тонкие листы с мелким текстом медленно выползали из аппарата. Его сухое вытянутое лицо еще больше осунулось после бессонной ночи, под глазами темнели круги.

– Олег Борисович, да говори уже! – Светлана накинула халат, пристроила на шею стетоскоп.

– Сначала подпишите. – Он протянул распечатанные страницы.

– Это еще что?

– Ночной пациент оказался акционером Сибстраха. Это раз.

– Да ладно! – Светлана села на стул. – Это тот, которого вчера похитили? В новостях слышала…

– Да. Если бы вы не поставили капельницу, потеряли бы. А так-то живехонький. Но уж очень беспокойный. Только его привезли, потребовал переселить всех больных из его палаты. Я, конечно, сказал, что это невозможно. Тогда он сообщил, что он главный акционер и директор страховой компании и, если я отселю пациентов, фирма компенсирует расходы на лечение всех в отделении. И застрахует персонал.

– А ты? – Светлана быстро читала договор.

– А что я? Нам препараты нужны и перевязочные, сами знаете. Ну, думаю, а чего нет-то? Бесится с жиру. Пусть платит. Мы хоть людям поможем. Полежит пару недель один в палате.

– Договор на месяц и выплаты незамедлительно? – Она вопросительно посмотрела на дежурного. – Ну да. Я сам офигел.

Светлана взяла ручку и медленно подписала документ.

– Тут такое дело странное. Если верить результатам анализов – вчера он выпил смертельную дозу этилового спирта. Но печень у него здоровая. – Олег протянул папку с анализами, словно в доказательство своих слов.

– Ничего не понимаю. – Светлана быстро просмотрела результаты анализов, взглянула на обложку личного дела: «Алексей Леонидович Иванов, 40 лет, палата № 9».

– Да чего там понимать? Милицию надо вызывать – а он просит не звонить. Говорит, никто его не поил.

– Олег Борисович, давайте не будем играть в следователей. Наше дело его вылечить. – Светлана встала, собираясь уходить.

– А вторая новость плохая. – Олег забрал подписанный договор со стола.

Она остановилась в дверях, оглянулась.

– Ты сказал: одна плохая, а вторая хорошая.

– Ну, то, что вы его спасли, – хорошая новость. А плохая в том… – Он помялся и выпалил: – У его палаты головорезы с оружием. С трудом убедил их, что мне нужно пациенту капельницу поставить. И меня пускать не хотели. Пациенты из соседних палат боятся в туалет выйти. А кроме того, у нас сегодня проверка из Минздра…

Договорить он не успел. Светлана выскочила из ординаторской и побежала к девятой палате.

– Светлана Николаевна, стойте. Да подождите! – Олег догнал ее на лестнице, задыхаясь. – К нему вообще не пускают.

Светка остановилась, спустилась на две ступеньки, словно передумала идти в палату.

– Разберемся. – Голос прозвучал тихо, но решительно. – Идите домой, вам надо отдохнуть.

– Я вас тут одну не оставлю. И бумаги возьмите. Надо ему отдать.

Поднявшись на этаж, Светлана рассматривала двух лбов в спортивных костюмах, с золотыми цепями толщиной с палец на накаченных шеях. Коротко стриженные, у одного шрам в полщеки, второй с золотым передним зубом. Если и с оружием, то хоть не в руках.

– Заведующая отделением, Светлана Николаевна, – представилась она. – Что тут происходит?

– Дамочка, – шрам на лице зашевелился, – мы тут тоже типа работаем.

Оба заржали.

– Посторонним в больнице запрещено находиться. Попрошу вас немедленно уйти! – Она указала на дверь.

Олег Борисович, выглядывая из-за ее спины, интеллигентно поправил очки.

– Ага, ща! – безучастно отозвался хмырь с золотым зубом.

Светлана вспыхнула, но голоса не повысила.

– Пошли вон отсюда – или объясняться будете в милиции.

– Да не кипятись ты. Всё норм. – И громила плюхнул огромную руку ей на плечо. Светлане показалось, что ее, как гвоздь, вбили в пол. – Чувака охранять надо.

– Беспредел… – пробубнил Олег Борисович, вытирая лоб, – откуда вы такие только беретесь.

Дверь палаты открылась, в коридор вышел вчерашний замерзающий. Выглядел он гораздо лучше, хотя лицо было еще бледным. Пижама в коричневую полоску ему даже шла. Широкоплечий, спортивный. Волосы взъерошены. Видимо, только проснулся.

Светка, воспользовавшись моментом, скинула с плеча руку и повернулась к пациенту.

– Алексей Леонидович, зачем вы встали? Сняли капельницу? Вам нужно лежать! И пожалуйста, скажите им уйти. Посторонним не положено…

– Вы мой лечащий врач? – Его голос звучал мягко, успокаивающе.

– Я заведующая отделением.

– Мы можем поговорить наедине?

Светлана оглянулась на Олега, словно ища у него поддержки. Тот пожал плечами: мол, ну что я могу поделать, я предупреждал.

– Только недолго, и потом вы уберете этих…

Светлана прошла в палату. Олега Борисовича не впустили.

– Где вы нашли этих своих… телохранителей? Устроили побег из зоны строгого режима?

Алексей засмеялся.

– Простите, как вас…

– Светлана Николаевна.

– Светлана, эту парочку друзья прислали утром. У меня не было охраны. Несмотря на внешность, они свою работу знают.

– Надеюсь, что это так. – Она многозначительно улыбнулась.

В палате чуть пахло хлоркой, лекарствами, сладким чаем и яблоками. Облупившиеся местами зеленые стены, старые металлические кровати, на которых из-под застиранных до дыр простыней торчали пообтрепавшиеся матрацы. Темные закрытые окна без занавесок. Пустые обшарпанные тумбочки открыты, внутри крошки от рассыпавшегося печенья, недоеденный хлеб, огрызки яблок, рулон туалетной бумаги. Было видно, что пациенты уходили в спешке. Посреди палаты стол со столешницей из ДСП, уже со вздутым посредине лаком и кругами от горячих кружек. Обшарпанные стулья – с обанкротившегося предприятия, крепкие, сделаны на века… Позор, а не больница. Светлана вздохнула: надо выбивать деньги на ремонт.

– Хорошо устроились. Куда делись пациенты?

Замерзающий – именно так она называла его про себя – наклонил голову и улыбнулся.

– Дайте-ка подумать… Их выписали сегодня.

У него был прямой открытый взгляд, который ей понравился, и задорная лукавая улыбка.

– Ну да, конечно. Вот только одна деталь – я сегодня еще не визировала выписку. – Странно, но Светлана вовсе не злилась на него за самоуправство в ее отделении. – Вот ваш договор.

– Уже подписали? Отлично. – Он забрал документы и признался: – Ну хорошо, хорошо. По моей просьбе их перевели в другую палату.

– А вы нахал! – Все-таки она разозлилась. – Вы что, думаете, если у вас есть деньги, вам все дозволено? Это больница! Нельзя вот так просто, сунув бабла, выставлять тяжелых больных за дверь!

Пациент не сводил с нее взгляда. В нем были и одобрение, и восхищение, и забота – только не признание вины. Светлана смутилась. «Еще не хватало из-за интрижки с больным потерять работу. Но он мне нравится. Только этого недоставало».

– Не стоило вчера вам помогать – тогда хоть не видела бы эти наглые морды. – Она указала на дверь, за которой стояли «охранники». – А теперь у меня два подозрительных приметных мужика в коридоре – пациенты точно нажалуются – и проверка из Минздрава вот-вот придет!

Ее взгляд упал на его руки. Большие пузыри разного размера, заполненные прозрачным содержимым, покраснения. «Черт, ну зачем я так? Надо успокоиться. Я врач. Он пациент».

– У вас такие только на руках? – спросила Светлана, быстро сменив гнев на милость.

Терпеть его восторженный взгляд становилось невыносимо.

– Еще на ногах. – Улыбаясь, он задрал полосатую штанину.

Его улыбка Светлане тоже понравилась, и она с трудом заставила себя перевести взгляд на его ноги.

– А пациенты не нажалуются, не волнуйтесь. Я распоряжусь, деньги на их лечение переведут сегодня же.

Светлана открыла было рот, но только покачала головой. Нотации в его адрес ей явно не удавались. – Зуд? Жжение? – Она взяла его руку.

– Точно. А как вы узнали?

Да он издевается! Светлана прыснула, но взяла себя в руки.

– Ничего страшного. Через неделю все заживет. – Она с сожалением отпустила его руку. – Даже рубцов не останется. Пузыри вскроем, обработаем, прокапаем вас, перевязки сделаем.

– Вам очень идет улыбка. – Он сел на кровать. – Теперь я знаю, что все будет хорошо.

– Я вовсе не улыбаюсь… Так о чем вы хотели поговорить? – Она сменила тему, почувствовав, что краснеет: Светка всегда краснела при одной мысли о том, что она кому-то нравится.

– Я не смогу убрать ребят из коридора. Понимаете, вчера вечером меня затолкали в машину, похоже, усыпив хлороформом.

– Да, я уже поняла.

Замерзающий кивнул и продолжил:

– Потом помню подвал, как мне зажимают нос и вливают алкоголь. Потом… не помню… улица. Я оказался в незнакомом районе. Что странно, там все подъезды были закрыты. Не получилось зайти ни в один. Но становилось хуже. Наверное, кто-то меня подобрал. Очнулся в какой-то квартире, глаз не открыть… и меня стошнило прямо на пол.

– Хорошо, что вы это помните. Дома до сих пор воняет.

Он непонимающе посмотрел на нее. Светлане казалось, что он может видеть ее насквозь.

– Это я вас подобрала… мы с мамой. А пока я капельницу ставила, вы изгваздали все что можно. Мама до сих пор отмывает.

– Извините… – Он смутился и замолчал.

– Продолжайте, – попросила Светлана.

Замерзающий вздохнул.

– Ну, потом скорая, больница… – Он посмотрел на обмороженные руки, попробовал пошевелить пальцами и скривился от боли. – За пару дней до этого ко мне приходили бандиты – как они себя называют, «крыша». Требовали, чтобы я переписал свои акции. Я главный акционер Сибстраха. У меня контрольный пакет. Ну, я отказался.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

Светлана начала нервничать. Стул заскрипел, когда она откинулась на спинку.

– Мне важно, чтобы вы понимали, что происходит. – Он сдвинул брови, от чего его лицо стало серьезным. – Я уверен, меня хотели не просто припугнуть. По закону, если я умру, наследники, – то есть, мой брат, – обязаны в первую очередь предложить выкуп моих акций другим акционерам. Бандиты уже владеют пятнадцатью процентами компании. Но этого мало. Они хотят захапать все. – Он стиснул зубы, преодолевая боль. – Знали, что спиртное я не употребляю. Влили в меня спирт и выкинули на улицу в том квартале, где только что кодовые замки на подъездах поставили. Наверное, хотели, чтобы моя смерть выглядела как несчастный случай.

Светка почувствовала, как страх холодком ползет по позвоночнику.

– Давайте позвоним в милицию? Пусть их арестуют. Ведь вы же знаете, кто…

– Нельзя: менты могут быть в доле.

– А что мы можем сделать? – Во рту пересохло, она сама не поняла, как у нее вырвалось это «мы». Кажется, он тоже не заметил. – Рано или поздно, они узнают, что вы живы. Тюмень – город маленький. Слухи разлетаются мгновенно.

– Не рассказывать никому, что я здесь.

– Ясно. Но у нас сегодня проверка из министерства, – вдруг спохватилась Светлана и показала на дверь. – Могут увидеть. Этим двоим тут нельзя находиться.

– Как раз о них я и хотел поговорить. Может, мы их переоденем? Белые халаты у вас есть?

Теперь он сказал «мы»…

Она поднялась, подошла к окну. Метель стихла. Снег медленно падал густыми хлопьями.

– Ну хорошо… – Светлана сдалась. – Но чтобы вели себя прилично! На пол не плевать, и молчат пусть! И, пожалуйста, сделайте так, чтобы никто не видел, что у них оружие. Не нервируйте мне пациентов.

– Договорились! – Еще одна задорная улыбка.

– А теперь ложитесь, вам надо вскрыть и обработать волдыри на руках и ногах. Сейчас пришлю медсестру, даст вам обезболивающее.

Замерзающий послушно лег на кровать.

– Можно еще одну просьбу?

Светлана взялась за дверную ручку, оглянулась.

– Мне было бы спокойнее, если бы как можно меньше людей знали о том, что я здесь. Может быть, раны вы мне обработаете?

Она не ответила, лишь кивнула, давая понять, что услышала.

Жизнь в больнице закипела, как в большом муравейнике. К обеду приехала проверка из Минздрава – написали замечания, уехали. На скорой привезли двоих с ножевыми ранениями – ссора на рынке. Пришлось срочно оперировать. Приехала милиция: протоколы, беготня, нервотрепка.

Весь медперсонал Светлана предупредила, чтобы никому не рассказывали о новом пациенте. Двух охранников переодели в медбратьев, и присутствие замерзающего удалось скрыть. Впрочем, ни в ком из коллег сомневаться не приходилось. Они все умели держать язык за зубами. Разве что новенькая медсестра не вызывала доверия, уж слишком любила посплетничать, но ее к замерзающему Светлана не пускала.

* * *

На третий день охранники окончательно освоились: поутихли, уселись в фойе прямо напротив входа в палату и старались не привлекать внимания. Однако следили, чтобы в палату никто, кроме Светланы Николаевны и Олега Борисовича, не входил.

Ближе к четырем часам дня Светлана вновь заглянула к пациенту. Алексей спал. Она отключила капельницу и осторожно вытащила из вены иглу. Неожиданно его большая горячая ладонь легла на ее руку. Светлана вздрогнула. Ее словно ударило током:

миллион горячих искр пробежал по телу, и в груди стало тепло.

– Спасибо вам.

– Это моя работа. – Она убрала руку, испугавшись нахлынувшего вдруг чувства.

– Я даже рад, что всё так. – Он сел на кровати, опустил ноги на пол. – Вы потрясающая женщина.

Светка покраснела и поспешила уйти, но он успел спросить:

– Можно вас пригласить на свидание, когда меня выпишут?

– Пока рано об этом говорить. – Сердце билось так сильно, что закружилась голова. – Когда выпишем, тогда поговорим.

В коридоре послышались быстрые шаги, возня, шум. Что-то металлическое упало на пол. Они оба повернулись к двери.

– Сейчас посмотрю, что происходит.

Светлана выскочила в коридор, и ее взгляд тут же выхватил экран телевизора: «Акционер страховой компании обнаружен сегодня в городской больнице. По словам врачей, пострадавший в удовлетворительном состоянии…»

– Откуда они узнали?..

Она направилась к посту, где сегодня дежурила новенькая медсестра, но тут же остановилась. В конце коридора появились двое в черных кожаных куртках и пошли прямо на нее.

– В сторону! – раздался за спиной грубый голос.

В следующую секунду чья-то большая рука схватила ее за плечо и швырнула в фойе.

Светка упала на пол и выглянула из-за кресла. Все происходило так стремительно, что она даже не успела испугаться. В висках стучало. И тут грохнули выстрелы. Крик медсестры, мат, звук приближающихся шагов. Она выскочила из укрытия и шмыгнула в палату.

– Там… там… – Мысль улетучилась.

Алексей обхватил ее за плечи и отвел от двери. Затем достал из-под подушки пистолет. Содрал повязку с правой руки, до крови повредив еще не зажившую рану.

– Тихо. – Он поднес палец к губам.

Светлана закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Ноги стали ватными. Она опустилась на пол и спряталась за тумбочкой. Сердце колотилось так быстро, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Выстрелы – совсем рядом. Алексей приоткрыл дверь – и тут же получил удар по рукам. Он согнулся от боли, пистолет упал на пол и отлетел к ножке кровати. Дверь с грохотом распахнулась. Светлана подтащила стул, словно он мог ее защитить. Со стола полетели тарелки. Бандит в кожаной куртке схватил Алексея, кинул на пол, оседлал, ударил в лицо. Из носа у того сразу полилась кровь.

– Говорил тебе по-хорошему: перепиши бумаги.

Удар, еще удар. Господи, почему он не уворачивается?

– Вставай. Подписывай. – Бандит поднял Алексея за шиворот и сунул ему ручку.

Светлана вцепилась в ножки стула. «Тихо, главное себя не выдать. Сейчас он меня заметит и убьет. Убьет обоих, как только Алексей подпишет документ». Взгляд упал на валяющийся на полу пистолет. «Черт. Не дотянусь. Что делать?»

Неожиданно для самой себя она вскочила и огрела бандита по спине стулом. Спинка хрустнула. Хотя Светлане удар показался недостаточно сильным, громила повалился на Алексея.

«Где они? Что они там затихли?» Светлана посмотрела в открытую дверь – охранников не было. Из коридора доносились охи и торопливые шаги. Алексей поднялся, вытер рукавом кровь на лице. Светлана оглянулась, но не успела даже крикнуть – бандит ловко ударил ее под колено, ноги подкосились, она повалилась на пол. Мужчина схватил ее, вытащил «бабочку», лезвие выскочило, и он плотно прижал его к горлу заведующей.

– Подписывай – или ей конец. – Бандит мотнул головой, показывая на бумаги на полу.

Алексей побледнел, замер, не решаясь пошевелиться.

– Чё? Нравится телочка? – Тип в черной куртке провел лезвием по ее щеке.

Светлана оцепенела от ужаса.

– Отпусти. Она тут ни при чем.

– Подписывай! – прокуренным голосом гаркнул тип прямо у Светкиного уха. Она вздрогнула и отвернулась от зловонного дыхания. – Мамонт зажмурился. Наверное, слышал уже, по ящику только об этом и говорят. – Светлана сглотнула. Речь шла о главаре банды, про которого она слышала по телевизору. – А я просто так мочить не буду. Перепиши бумаги и разойдемся.

В висках пульсировало. Лезвие – холодное, острое, – давило на шею. Казалось, оно вот-вот разрежет кожу. Стараясь не дышать, она зажмурила глаза, а когда вновь открыла – заметила движение в коридоре.

– Хорошо. Но сначала прочитаю, что вы тут написали.

Алексей демонстративно сел на кровать – серьезный, сдержанный, словно находился у себя в кабинете, а не в больнице перед головорезом с ножом.

Бандит ослабил хватку, Светка взглянула в сторону двери – черный ствол смотрел прямо на нее. Интуитивно она отклонилась вправо, и тут же раздался выстрел. Кровь брызнула ей в лицо. Светка отшатнулась и рухнула на пол.

– Ты цела? Врача, срочно! – Алексей подбежал к ней, плюхнулся на колени, приподнял обмороженными руками ее голову.

Светка с трудом сфокусировала взгляд на его испуганном лице и, наконец, пошевелила пересохшими губами:

– Это не моя кровь. Я в порядке.

Этим вечером Светка вернулась домой позже обычного. Охранник со шрамом на лице, который ей сперва так не понравился, в итоге спас ей и Алексею жизнь. Второго, с золотым зубом, бандиты тяжело ранили. Но благодаря Олегу Борисовичу, вовремя оказавшемуся рядом, его все же успели спасти. Первому бандиту пулей разнесло голову, тело второго вечером тоже отвезли в морг: не удалось остановить внутреннее кровотечение после пулевого ранения в живот. Новенькая медсестра весь вечер проревела в ординаторской от шока и чувства вины. Оказалось, она злилась, что ей не доверяют и не пускают к больному, пожаловалась подружке, та рассказала еще кому-то, и новость о замерзающем тут же разлетелась. Сил разбираться с медсестрой не было. Наверное, следовало бы ее уволить, но Светка отправила медсестру домой. Нужно было как следует все обдумать, но мысли Светланы были только об Алексее.

До самого дома Светка вспоминала объятия Алексея. Было в них что-то настоящее, человеческое, теплое…

– Ты что так поздно? – Мама, как обычно, смотрела шоу «Любовь с первого взгляда». – Тут такая любовь! У нее каблук сломался, и он нес ее на руках. Вот это забота. Кстати, они отправятся в романтическое путешествие. Интересно, поженятся потом? – Если им суждено быть вместе – поженятся.

Светка села рядом с матерью на диван, опустила голову ей на плечо. А в мыслях крутилось: «Какая забота…» И тут Светка поняла: «Алексей настоял на отселении других не для того, чтобы лежать одному в палате! Он опасался, что если бандиты придут, могут убить других пациентов! Какая я была дура! Его же не смутили ни обшарпанные стены, ни рваные матрацы, ни застиранные простыни. Он не про свой комфорт думал. Он думал о них…» Она закрыла глаза и тут же уснула.

Метель отступила. Все вокруг преобразилось, стало совсем другим. Мягкий пушистый снег ровным слоем покрыл скамейки, крыши домов, деревья. Заблестел серебром, отражаясь от яркого зимнего солнца… Чудесный ясный день. Так и хотелось вдохнуть полной грудью свежий морозный воздух.

Светка летела на работу. Снег хрустел под ногами, словно подгоняя к нему, к замерзающему. Хрусь-хрусь! Хрусь-хрусь. Как он? Скорее бы его увидеть!

Девятая палата была опечатана со вчерашнего дня. Длинный коридор, пост медсестры. Почему она улыбается? Светлана сразу зашла в третью, куда вечером перевели пациента, который стал ей так дорог. Запах яблок, сладкого чая и еще какой-то давно забытый легкий аромат счастья. Она посмотрела на тут же прекративших болтать пациентов. Алексей лежал на кровати – лицо отекло от ссадин, руки и ноги забинтованы, а глаза счастливые – улыбается.

– Доброе утро. – Голос дрогнул, и Светлана улыбнулась, надеясь, что никто не заметил ее волнения.

Больные поздоровались и друг за другом тихонько вышли из палаты. Светлана с удивлением проводила их взглядом. Дверь бесшумно закрылась.

– Что это? – Она подозрительно посмотрела на Алексея. – Ты опять всех отселяешь?

Он коротко хохотнул и скривился от боли. Светка присела на край кровати.

– Я всю ночь думал о том, что произошло вчера.

– Давай не будем об этом.

– Давай. – Он накрыл забинтованной рукой ее руку. Она не возражала. – Я решил вопрос с бандитами.

Светлана испуганно посмотрела на него, но Алексей был спокоен.

– Олег Борисович разрешил мне позвонить. Я договорился с губернатором, что область заходит в капитал компании, – он слабо улыбнулся, – и к нам прикомандируют фээсбэшника в качестве начальника службы безопасности. Так что бандитов теперь можно не бояться.

Он с трудом повернулся на бок. Светка встала. Алексей достал из-под одеяла большой букет красных роз. Сел на кровать, поставил забинтованные ступни на пол – медленно, преодолевая боль, встал на одно колено.

– Ты что делаешь? Ляг обратно!

Она присела, попыталась его поднять. Взгляды встретились, сердце замерло. В открытую форточку влетел свежий ветерок. На окнах засияли сказочные узоры в блеске утреннего солнца.

– Ни за что. Еще ни одна девушка не спасала меня дважды. Я теперь просто обязан на тебе жениться.

– Тогда уж не на мне. На этом… который со шрамом.

– Светка, мне же больно смеяться! Черт, я серьезно! Это предложение руки… слегка отмороженной, правда.

Светка взяла цветы, уткнулась лицом в нежные бархатные лепестки и вдохнула нежный аромат.

– Выходи за меня. Я, конечно, сейчас не очень, но вообще – очень даже… Да, обещаю вести себя хорошо. Так ты согласна?

– Да ты не только на руки, ты на всю голову отмороженный… Да. Да!

Счастье светилось и искрилось в ней, как снег морозным солнечным утром.

– Да. – Она осторожно прижалась к нему. – Как мне повезло, что ты не замерз…

– Это мне повезло, что ты отогрела.

Ольга Бунина

Урок английского

– Наташка, а ткань-то какая красивая! – Сергей рассматривал разноцветные рулоны, брошенные на пол в коридоре. – Вон, какие бабочки-цветочки, можно и тебе платье шить, и Анечке сарафан.

– …и бабушкам халаты, и тебе на рубаху останется, – обреченно добавила Наташа и стала разуваться, – а жить-то на что? Раньше хоть одна зарплата в доме была. А теперь и ее рулонами выдают. Мне что, хлеб и молоко на погонные метры покупать?

– Не переживай, придумаем что-нибудь. – Сергей нежно положил руку на плечо жены.

– Придумаем?! – Наташа резко скинула руку мужа. – Уже три месяца прошло, как твой НИИ закрыли, а ты все думаешь! Твои бывшие подчиненные все при деле: Колька куриными яйцами с машины торгует, Женька ларек открыл. Лучший друг Мишка, и тот работу нашел, даже иномарку подержанную купил. А ты! Ты… – запнулась Наташа, и тут же, словно испуганный ребенок, прильнула к груди мужа и тихонечко заскулила: – Прости, Сереженька, прости! Что я говорю…

– Хорошая моя, не плачь. – Сергей крепко прижал к себе жену. – Все образуется, все обязательно будет хорошо.

Сергей вышел на улицу и закурил. Тяжелый сигаретный дым успокаивал и притуплял колющие мысли об институте, о безработице, о деньгах. «Все будет хорошо», – задумчиво повторил Сергей и направился в старый отцовский гараж, куда часто сбегал от Наташкиных слез и упреков.

Новую Мишкину машину было видно издалека. Друг детства, он же сосед по гаражу, плясал вокруг автомобиля, натирая капот и дверцы старенького серебристого «Форда».

– Здорово, Косолапый! – наигранно весело выкрикнул Сергей, заглянув другу через плечо.

– О, здорово! – подскочил Мишка от неожиданности. – Снова из дома сбежал?

– Да ну этих женщин. – Сергей демонстративно махнул рукой. – А ты, я смотрю, в жизни не пропадешь: джинсами на развале не торговал, а на тачку иностранную набрал.

– Были у меня небольшие накопления, – смутился Мишка, – да и подзаработал неплохо.

– Работа – это хорошо! – Сергей достал полупустую пачку «Мальборо» и закурил. – Особенно, если за нее платят прилично. Если не секрет, куда устроился? Кому нынче нужны безработные научные сотрудники химического института?

Мишка опустил глаза, теребя в руках пыльную тряпку:

– Да какой там секрет? Я… это… к Слепому на стройку нанялся. Он коттедж за городом строит, вот я рабочим и пошел.

– К Слепому?! – От удивления Сергей чуть не выронил сигарету изо рта. – Тебе что, жить надоело? – Без денег – да. Он хоть и легок на расправу, зато платит хорошо, – недовольно пробубнил Мишка, продолжая натирать лобовое стекло автомобиля.

О бизнесмене по прозвищу Слепой в городе говорили по-разному. Одни называли его вором и мошенником, другие – авторитетом, подчиняющим всех своей могучей, звериной воле, третьи же считали его преступником и отъявленным бандитом, приписывая ему убийства и разбой. И лишь в одном мнении все сходились: от Слепого лучше держаться подальше.

Сергей открыл ворота своего гаража и вошел внутрь. В нос ударил запах сырости, плесени и старых вещей. Сергей любил этот запах, он его успокаивал, убаюкивал, приводил мысли в порядок.

– И как это Мишка решился? – думал Сергей. – Хотя… все лучше, чем куриными яйцами на рынке торговать.

Он затушил бычок в пустой консервной банке из-под шпрот и задумчиво огляделся. На деревянных самодельных стеллажах, заботливо сбитых отцом, понуро лежали старые, потрепанные, но такие нужные вещи. Старый детский велосипед с максимально выкрученными под рост дочери сиденьем и рулем, давно мечтавший очутиться на свалке. Огромный пузатый чемодан с зимней обувью и одеждой, которую Наташка терпеливо носила из сезона в сезон. Сергей задержал взгляд на маленькой, пыльной, никому не нужной коробке из-под обуви, где хранились его почетные грамоты из НИИ, и выскочил из гаража.

– Мишка, а ты можешь меня на работу устроить? – спросил Сергей у друга. – Туда же, на стройку к Слепому.

– Тебе что, жить надоело? – Мишка мстительно задал тот же вопрос.

– Без денег – да, – виновато улыбнулся Сергей.

– Ладно уж, найду что-нибудь для бывшего заведующего лабораторией, – Мишка похлопал Сергея по плечу, – только работать нужно будет не головой, а руками, причем впахивать по полной. Слепой, знаешь, какой… зрячий. Каждую мелочь, каждую деталь замечает. Это раньше он по праву носил свое прозвище, когда очки в роговой оправе не снимал, а как операцию на глаза сделал, так лучше нас двоих видит, так и просверливает своими маленькими черными глазками. Недавно одному парнишке-плиточнику его амбалы пальцы на правой руке сломали за то, что он дорогую итальянскую плитку в ванной поцарапал. А царапина была с волосок, не больше. Тот теперь дома сидит с гипсом на пятерне: ни денег, ни работы. А Иваныча, моего соседа по подъезду, вообще избили до полусмерти, он на стройку подвыпивший пришел. Ну что делать, не может человек работать, пока рюмашку с утра не пропустит. А электрик-то он от Бога!

– Пахать так пахать! – выдохнул Сергей и кинул бычок на землю. – Не привыкать.

Из кухни доносился манящий запах яичницы. Сергей почти отвык от этого вкусного утреннего аромата. С тех пор как они жили на одну Наташкину зарплату швеи, по утрам из кухни все чаще доносился еле уловимый запах овсянки или манной каши.

– Садись завтракать, – торопила Наташка и ласково добавила: – а то на работу опоздаешь.

Сергей сел напротив дочки, с трудом втиснувшись между холодильником и маленьким кухонным столом, и стал смотреть, как жена ловко снимает со сковороды глазунью, густо посыпанную зеленым луком и черным перцем.

– М-м-м, у нас сегодня праздник? – удивился Сергей, макнув корочку черного хлеба в ярко-оранжевый желток.

– Конечно, твой первый рабочий день. – Жена улыбнулась той самой ласковой, нежной улыбкой, которую Сергей так любил. – Вот и решила тебе приятное сделать: куриные яйца у Коли в долг взяла, обещала, что с первой зарплаты отдадим.

– А мне с первой зарплаты Барби купим! – весело прокричала Анюта, поймав настроение родителей.

– Конечно, девчонки! Любой каприз с моей зарплаты, – засмеялся Сергей. Он быстро доел завтрак и вышел в коридор.

– Папа, а как же домашка по английскому? – Анюта вскочила с табуретки и выбежала вслед за отцом. – Ты же обещал мне помочь!

– Доча, может, маму попросишь? – Он торопливо натягивал джинсовую куртку. – Я уже опаздываю.

– Ты же знаешь, мама в школе французский учила, – насупилась девочка, готовясь расплакаться.

– Ладно, давай свою домашку, во время перекура посмотрю, – улыбнулся Сергей. Анюта убежала в комнату и уже через мгновение стояла перед отцом с тонкой зеленой тетрадкой и маленьким русско-английским словарем.

– И сдался тебе этот английский, вот я в школе – учил, а что толку-то? Работаю на стройке. – Сергей недовольно ворчал, пытаясь уместить словарик и тетрадку во внутренний карман джинсовки. – Никому сейчас наши знания не нужны.

Загородный дом Слепого больше походил на замок. Громоздкий, с причудливым фасадом и с башенками, заканчивающимися зелеными шпилями. Он, как гора, угрожающие нависал над Сергеем.

– Ничего себе, дачка! – Сергей не сводил глаз с краснокирпичного сооружения, вспомнив тещину постройку: маленький одноэтажный домик на шести сотках, слепленный тестем из того, что смог достать. Наташкина мать тогда очень удивилась: дом деревянный, а крыльцо к нему – кирпичное, но осталась довольна избушкой.

– Впечатляет, не правда ли? – усмехнулся Мишка, подтолкнув друга локтем. – Пойдем внутрь, объем работы покажу.

Они вошли в дом, пересекли прихожую размером с малогабаритную однушку и оказались в просторной гостиной с высоким потолком и большими светлыми окнами.

– Вот это размах! – удивился Сергей, рассматривая огромное помещение. – Почти как спортивный зал в Анькиной школе, не хватает лишь футбольных ворот да баскетбольных корзин на стенах.

– Это ты еще зону бассейна не видел, – засмеялся Мишка, – там целая сборная по плаванию поместится.

Сергей следовал за другом, с интересом заглядывая в многочисленные комнаты особняка. В каждой из них трудились рабочие: одни штукатурили стены, другие клали плитку, третьи что-то перетаскивали из одного помещения в другое, быстро передвигаясь по широким коридорам коттеджа. Сергей поднялся за Мишкой на второй этаж и зашел в небольшую комнату.

– Детская? – поинтересовался он.

– Нет, что ты! Слепой даже не женат, – улыбнулся Мишка, – это очередная комната для гостей, будешь в ней стены красить.

Сергей тут же принялся за работу. Он старательно водил валиком по белой ровной стене, окрашивая ее в персиковый цвет, и думал о будущей зарплате. О том, как вернет Кольке копеечный долг за яйца, Анечке купит долгожданную куклу, а Наташке – туфли, настоящие, итальянские. Он видел, как месяц назад на рынке она долго не выпускала из рук элегантные лодочки из мягкой натуральной кожи. Он их не купил, потому что не зарабатывал, потому что жил лишь надеждой, что все наладится и его снова позовут работать в НИИ. Он бы сейчас многое отдал, чтобы стереть тот момент, когда он чувствовал себя жалким и беспомощным, из жизни.

К обеду половина работы было сделана. Сергей расположился в углу комнаты на стремянке и достал дочкину домашку:

– Посмотрим, что тут с английским, – потирал он поясницу, ноющую от непривычной нагрузки. – My favorite food is apple. Food помню, а favorite…

Сергей не спеша листал словарик в поисках нужного слова:

– Favorite – «любимый», точно! «Моя любимая еда – это…» – бубнил Сергей себе под нос.

– Прохлаждаемся? – раздался в комнате стальной голос.

Сергей поднял глаза. В дверном проеме стоял невысокий мужчина крепкого телосложения. Белая рубашка навыпуск и синие потертые джинсы придавали его внешнему виду некую развязность и легкость. И только дикие, черные как копоть глаза, пронизывающие насквозь, говорили о том, что это…

«Слепой», – подумал Сергей и съежился под этим неприятным жутким взглядом.

– А ты неплохо устроился, – прорычал бизнесмен. – Может, тебе здесь и кровать постелить? Я могу!

– У меня обеденный перерыв, – объяснял Сергей, – вот и решил дочке с английским помочь. Бандит взглянул на зеленую тетрадь в руках рабочего и неприятно улыбнулся:

– С английским, говоришь… Собирайся! Жду тебя в машине.

Растерянный Сергей быстро переоделся и поспешил вниз.

– Серега, куда тебя везут? – Мишка подбежал к другу, перегородив дорогу к автомобилю. – Что ты натворил?

– Ничего, – Сергей пожал плечами, – во время перекура Анькину домашку по английскому разбирал.

– Вот дурак! – Мишка схватил друга за плечи. – Я же говорил тебе: работать нужно без перерыва и отдыха. Что теперь будет?

– Не волнуйся, все будет хорошо, – неуверенно прошептал Сергей и отодвинул Мишку.

В «мерседесе» пахло роскошью: терпкий запах сигарет и натуральной кожи сидений смешивался с древесным ароматом незнакомого одеколона. Молчаливый водитель – накачанный гладко выбритый амбал, не двигаясь, ждал приказа своего хозяина. – Поехали, – рявкнул Слепой, и машина тут же тронулась с места.

Сергей взглянул на руль и вздрогнул: огромные руки водителя были в ссадинах и царапинах, как будто еще несколько часов назад эти руки пытали кого-то колючей проволокой.

«Неужели они и меня покалечат, а может даже убьют? – думал Сергей, уставившись в тонированное окно. – За что? За пару минут перерыва?»

Сергей зажмурился, чтобы прогнать чудовищные мысли.

Автомобиль плавно притормозил около пятиэтажного здания в центре города, и пассажиры вышли из машины. Сергей молчал. Он обреченно следовал за бизнесменом, то и дело спотыкаясь на совершенно ровной поверхности. «А если и правда убьют? Как же тогда Наташка и Анечка?» – у Сергея потемнело в глазах.

– Ну вот мы и на месте, – вдруг прогудел Слепой и зашел в открытую амбалом металлическую дверь на первом этаже пятиэтажки. Сергей проследовал за ним и оказался в просторном офисе со свежим ремонтом и новой мебелью.

– Танечка, сделай мне чай в переговорную, – попросил Слепой смазливую секретаршу и направился в конец коридора. Переговорная была небольшой: почти все ее пространство занимали длинный массивный стол из натурального красного дерева, вдоль которого скромно ютилось несколько деревянных стульев, и стояло огромное кожаное кресло, больше напоминающее царский трон, нежели офисную мебель. Бизнесмен тут же развалился на «троне» и отхлебнул из огромной прозрачной кружки, принесенной девушкой.

– Через полчаса будут важные переговоры с иностранцами: хочу партию проточных фильтров для воды закупить. Полезная штука, открываешь кран, а оттуда вместо водопроводной воды чистейшая питьевая льется. Себе в дом поставлю, друзьям раскидаю, ну и на продажу, – произнес бизнесмен, пристально глядя на растерянного Сергея. – Сегодня заключаем договор на первую поставку, и ты будешь моим личным переводчиком.

– Я? Переводчиком? – удивился Сергей. Он почувствовал огромное облегчение и невероятное счастье, накрывшее его от самой макушки до кончиков онемевших от страха пальцев ног, но лишь на мгновение, лишь на доли секунды… потому что языка он не знал.

– Ну не я же! – оскалился Слепой. – Это ведь ты домашку по английскому делал, разве я не прав? – Да, но я не… – Сергей только собирался признаться, что английский учил только в школе и иностранцев в жизни не видел, как Слепой его перебил:

– Мой переводчик подвел: заболел, сволочь. Заезжаем утром за ним – лежит с температурой. Как только мои ребята его не лечили, а этот гад мычит, слова сказать не может. Видимо, и правда, ангина. А другого так быстро в этом городишке не найдешь, – усмехнулся Слепой и посмотрел на Сергея. – Вся надежда на тебя! Смотри, не подведи!

– Понимаете, я… – Сергей снова попытался сказать правду.

– А если подведешь… – Слепой пристально посмотрел на Сергея и тихо прорычал: – Мои ребята будут лечить уже тебя. Так что готовься к переговорам!

Сергей испуганно кивнул, а про себя подумал: «Лучше бы меня сразу убили…»

Слепой вышел из кабинета. Сергей дрожащими руками достал маленький англо-русский словарик, сел на стул и быстро зашелестел страницами: «фильтр – filter», «water – вода», «contract – договор», «встреча – meeting», «не понимаю – no understand», «говорить – speak», «медленно – slowly», «repeat – повторять», «supply – поставка», «price – цена», «amount – количество».

– I no understand, speak slowly, filter, water, contract, price… – Сергей, как завороженный, повторял слова, пытаясь их запомнить. – Господи, да это невозможно! Я не справлюсь!

Вдруг дверь открылась, и в кабинет вошли Слепой и двое мужчин, холеных, загорелых, в строгих дорогих, идеально сидящих костюмах. Сергей незаметно швырнул словарик под стол и встал, стараясь скрыть волнение. Ему казалось, что это сон, что сейчас мужчины исчезнут, испарятся, провалятся сквозь землю, и никаких переговоров не будет, и он окажется у себя в гараже, где тихо, спокойно и пахнет сыростью, но иностранцы продолжали стоять напротив и улыбаться.

Слепой усадил гостей, заботливо отодвинув стулья, и кивнул Сергею:

– Ну, начинай!

– Hello! How do you do? – произнес Сергей.

– OK, thanks. We are very pleased with our cooperation. Here is the contract for the first delivery? – быстро произнес один из иностранцев.

Сергей не дышал, пытаясь выловить хоть одно знакомое слово из этой английской каши.

– Что он сказал? – Слепой внимательно посмотрел на испуганного Сергея. – Что ты молчишь? Переводи!

– Он сказал… он сказал… – Сергей с трудом проглотил комок, подступивший к горлу, и обратился к иностранцу: – Spe-ak slow-ly, please, repeat.

Тот усмехнулся и с улыбкой положил бумаги перед Сергеем:

– Contract! It is a contract!

Сергей уткнулся в стопку листов с английскими буквами, делая вид, что внимательно читает. Его руки предательски дрожали, быстро перелистывая страницы.

– Ну что? Все правильно? – поинтересовался Слепой у Сергея.

– Вроде да. – Он не поднимал глаза на Слепого.

– Вроде или да? – недовольно прорычал Слепой. – Ты что, не понимаешь, что там написано?

– П-понимаю… О, а это что? – удивился Сергей, увидев в приложении таблицу со знакомыми показателями. – Ничего себе! Свинца нет, железо и медь на минимуме, запах и цвет полностью отсутствует, даже бактерий нет, а pH… Да таких идеальных показателей питьевой воды невозможно добиться обычным проточным фильтром, мы даже в институте…

– Это отличные немецкие фильтры, сумасшедшая система очистки, – перебил его Слепой, – они и лабораторные исследования в Германии проводили. Давай уже подписывать!

Сергей смутился:

– А можно взглянуть на воду из-под этого фильтра?

– Да легко, я уже установил один образец в офисе. – Бизнесмен нажал на телефоне кнопку вызова секретаря: – Танечка, принеси, пожалуйста, пару стаканов воды из-под фильтра, а мне свежего чая.

Через пару минут девушка была в кабинете.

– Спасибо, – Сергей взял один стакан воды с подноса, принесенного секретаршей, и добавил: – Татьяна, а у вас, случайно, не найдется марганцовки в аптечке?

– Обижаете!

Ярко накрашенная блондинка выбежала из переговорной и через мгновение вернулась с маленьким пузырьком темно-серого вещества. Сергей растворил несколько кристалликов марганцовки в одном из стаканов с водой и посмотрел на свет.

– What are you doing? – Вдруг один из иностранцев вскочил: – Are you crazy?

– Sit down, please, – спокойно ответил Сергей.

Иностранец послушно сел на свое место.

– Посмотрите! – Сергей поднес стакан с марганцовкой к лицу Слепого: – У воды вместо светло-розового оттенка появился желтый, значит, в ней присутствуют примеси и добавки, она загрязнена. С таким же успехом можно пить прямо из водопровода, не фильтруя.

– Такого не может быть! – закричал бизнесмен, свирепо взглянув на иностранцев.

– Не верите… А можно попросить ваш чай? – обратился Сергей к Слепому.

– Валяй. – Бизнесмен пододвинул свой бокал.

Сергей взял второй стакан с сырой отфильтрованной водой и немного перелил из него в чашку со свежезаваренным чаем.

– What are you doing? – снова закричал один из поставщиков. – It is nonsense!

– Я так и думал. С показателями, которые указаны в договоре, чай должен был просто посветлеть, а он – помутнел. – Сергей протянул чашку с разбавленным чаем Слепому. – Так что показатели в договоре подделанные. Если не верите мне, то сделайте повторную лабораторную экспертизу.

– Ах вы, твари! – заорал Слепой, вскочив со своего кожаного кресла. – Обмануть меня хотели? Народ бы схавал, ему все равно, но меня дурить… Сволочи! Убью!

Он только схватил за ворот пиджака одного иностранца и прижал его к стенке, как в переговорную влетел гладко выбритый амбал и вытолкал побледневших мошенников за дверь.

Сергей стоял неподвижно. Он чувствовал, как бешено колотится его сердце, как с висков скатываются капли холодного пота, а мокрая рубашка противно прилипает к спине.

– А ты, оказывается, толковый парень, я таких уважаю. – Немного успокоившийся Слепой подошел к Сергею и положил перед ним на стол крупную сумму денег. – Если что, обращайся.

Сергей спрятал деньги во внутренний карман джинсовки и направился к выходу.

– Эй, переводчик, – окликнул его Слепой. Он достал маленький англо-русский словарик из-под стола и протянул его Сергею. – А английский все-таки учи, в жизни пригодится.

Было далеко за полночь. Анечка сладко посапывала, крепко прижав к себе длинноногую куклу в коротком розовом платье. Наташка прибиралась на кухне, цокая по старенькому паркету.

– Сняла бы уже туфли, а то своими каблуками соседей разбудишь, – возмутился Сергей, не без удовольствия взглянув на тонкие щиколотки жены.

– Не сниму. – Наташка села на табуретку и вытянула ноги, рассматривая итальянские лодочки на шпильке. – Пусть знают, что у меня лучший на свете муж.

Год спустя

Серебристый «Форд» остановился около крыльца нового многоэтажного здания.

– Косолапый, спасибо, что подбросил до офиса. – Сергей весело хлопнул друга по плечу.

– Всегда пожалуйста, – улыбнулся Мишка. – Может, вечером по пивку?

– Нет, Мишань, сегодня не смогу. Нужно договор для юридического отдела перевести, потом переговоры с немцами, а вечером Слепой просил заскочить: к нему американцы приезжают, надо же помочь с переводом… по старой дружбе. – Сергей застегнул дорогой, идеально сидящий пиджак и вышел из автомобиля…

Ольга Есаулкова

Ничего личного

1996 год

Серафима почувствовала, как что-то больно уперлось в правую руку чуть ниже плеча. Вдох-выдох. В носу и в горле свербело от пыли, а в желудке бултыхалась стремящаяся наверх вязкая тошнота. Вдох-выдох. Веки не хотели подниматься, опухшие и тяжелые, словно напитанные водой подушки. Вдох, усилие. Серафима открыла глаза и сквозь марево увидела что-то яркое и очень знакомое. Женский образ в алом одеянии, венец на голове, на руках ребенок. Взгляд наконец сфокусировался и прояснился. Ну да, точно: икона! Здоровенная еще такая – размером почти с дверь холодильника. Новенькая, ишь как блестит. Интересно, сколько бабок за такую отстегнули? Впрочем, Серафима предпочла бы антикварную – такие дороже и круче.

На деревянной стене небольшого, похожего на кладовку, помещения, освещаемого лишь тусклой лампочкой, Богородицу окружали разудалым и разномастным хороводом не лики, но лица: Мадонна в роли невинной монашки, Буланова, всем своим плачущим видом призывающая не плакать, звездный состав «Миража» и вечная Пугачева. И все это украшали, словно новогоднюю елку, гирлянды крупного чеснока.

Серафима фыркнула и попыталась пошевелиться, но не смогла: она оказалась крепко примотана толстой серой веревкой за талию и ноги к деревянному стулу, руки были связаны за спиной. Серафима скосила взгляд вправо: в руку упиралось огромное металлическое распятие. Серафима слегка, насколько было возможно, наклонилась всем корпусом влево, чуть отодвинулась от креста, и руке стало полегче.

Как же она здесь оказалась? На этот вопрос память выдавала пустоту. Но до пустоты был «концерт». Вернее, то, что она называет концертом, а на афишах именуется как «Экстрасенсорный чудодейственный сеанс великолепной Серафимы».

Пять лет в разных городах и весях примерно по одному сценарию, как и сейчас в подмосковном Талдоме, где она в детстве несколько раз гостила летом у своей тетки по маминой линии. Вот и в этот раз всё прошло четко и предсказуемо: сцена местного Дома культуры, в центре восседает Серафима на массивном черном стуле, больше похожем на трон из-за высокой спинки и изогнутых в форме запятой ножек. У Серафимы накрученные и высоко начесанные белокурые волосы до плеч, покрытые изрядным слоем лака. Серебристое летящее платье, подпоясанное алым кожаным ремнем, открывает нежные руки с тонкими запястьями и длинную шею, обхваченную и увитую десятком разнокалиберных золотых цепочек и сияющих кулонов. Уже через полчаса зрители, наполнившие зал до отказа, от ее голоса и «чудодейственных» слов стали закатывать глаза и непроизвольно дергаться и колыхаться в экстазе, словно море, – из стороны в сторону, а кое-кто даже выкрикивать нечто на непонятном языке. Дурдом на выезде. А для нее – родная стихия. И в финале обязательные «вишенки на торте»: запойный алкоголик проблевался прямо на сцене от запаха поднесенной ему рюмки самогона, а гулящий муж раскаялся во всех грехах перед женой, стоя на коленях и наматывая на кулак слезы и сопли. За что был прощен утопающей в собственных слезах супругой, вслед за этим сообщившей о любовнике, за которого собирается замуж после развода. Вот где настоящая «Санта-Барбара», а не на экранах телевизоров!

После «концерта», уже рядом с гримеркой, ее подкараулила маленькая, угловатая и трясущаяся, как болонка, пожилая женщина в вязаной черной кепке. С опасливым восхищением и почтением в легком поклоне перед Серафимой прошелестела:

– Пожалуйста… Мне бы сыну помочь. У него рак. Врачи не берутся, разводят руками, даже направление в Москву не дают. – И протянула Серафиме серый конверт.

Сумма в конверте Серафиму не впечатлила. Да и устала она уже, скорей бы выпить. При мысли о бокале тягучего и ароматного кубинского рома рот наполнился слюной и потеплело в груди. Так, все в сад! Убрала конверт в сумочку, велела «кепке» приходить завтра и принести еще столько же, и тогда она, возможно, подумает, чем сможет помочь. От лепета «где же мне еще взять денег» Серафима отмахнулась. Если так надо – найдешь.

Серафима шагнула в прохладный сумрак гримерки, и тут же на нее налетела волна запахов скисшего овощного салата, пудры и тошнотворно-резкой мужской туалетной воды. Видимо, кто-то из охранников заходил… Серафима щелкнула выключателем на стене, и свет ярко вспыхнул, чтобы через мгновение погаснуть вместе с ее сознанием.

Серафима набрала в легкие воздуха и крикнула глухо и сипло:

– Эххей! – прокашлялась и повторила громче и звонче: – Ээээй! Есть тут кто, кроме коня в пальто?

За стеной послышались тяжелые шаги, а затем скрежет ключа в замочной скважине. Дверь резко распахнулась, и в помещение, пригнув абсолютно лысую голову, зашел мрачный мужчина в черных адидасовских штанах и такого же цвета кожаной куртке. Он глянул на Серафиму исподлобья, разогнулся… и неловко и быстро перекрестил ее здоровенной щепотью, которой можно было бы запросто ухватить сахара на самогон для целой свадьбы. И тут же потянулся в карман штанов, выудил пачку Pall Mall, прикурил от газовой зажигалки, затянулся разом почти на половину сигареты и шумно и протяжно выдохнул, глядя на Серафиму сквозь дым прищуренным глазом.

Серафима, насколько могла, выпрямила спину, вскинула подбородок и криво улыбнулась:

– А чего же осиновый кол не подготовил? Вдруг все остальное не сработает?

Мужчина скривился, ухмыльнулся и нервно и громко сглотнул, отчего кадык на его жилистой шее прошелся вверх-вниз, что звучало бы как: «вот же, стерва, догадалась!», но вслух сказал:

– А надо было?

– А я не знаю, тебе виднее, ты же меня похитил, а не я тебя. Так ведь?

– Походу так, – подтвердил мужчина. – Меня Марат зовут. – Он потянулся было к Серафиме для рукопожатия, но затем сообразил, что смысла в этом нет, отдернул руку и спрятал в кармане штанов.

– Мне бы бокал рома, Марат, у тебя есть? – Сил терпеть больше не было, выпить хотелось до потери пульса. – Понимаешь, у меня традиция: я пью ром после выступления. А тут ты со своим похищением. А я традиций не нарушаю ни при каких раскладах. – И Серафима посмотрела на Марата так прямо и без всякого намека на испуг, что он поежился.

Абсолютно молча Марат притащил бутыль кубинского золотого рома, граненый стакан и криво накромсанные куски маринованных огурцов и вареной колбасы на тонком фарфоровом блюдечке и водрузил все на колченогий щербатый табурет, извлеченный им откуда-то из темного угла.

– Если обещаешь не дергаться и не колдовать, я тебя развяжу, – буркнул Марат и снова шумно и дымно закурил.

– Колдовать? – захохотала Серафима, запрокинув голову и обнажив ровные белые зубы. – За кого ты меня принимаешь, святая ты инквизиция?

– За кого надо, – оскалился Марат, плюнул на сигаретный окурок и отбросил в сторону. – Так чё, развязывать?

Серафима кивнула. И только когда руки ее, почувствовав свободу, дотянулись до вожделенного наполненного стакана, она жадно и торопливо глотнула ром, обжегший горло, утерла рот тыльной стороной ладони и бросила, словно мимоходом, Марату:

– А что тебе от меня надо, малыш?

Марат присел на корточки перед Серафимой, посмотрел на нее, поиграв желваками, и стукнул по своей огромной ладони крепко сжатым кулаком:

– Понимаешь, у меня тут браток один двинул кони, напарник мой. Шкет. А мне бы кой-чего узнать у него, важную информацию кой-какую.

Серафима налила в стакан еще рома:

– Так он же умер, царствие ему небесное, – запрокинула голову и выпила до дна тремя большими глотками, – или какое там… царствие ему уготовано. – Закусила куском огурца и чуть заметно поморщилась.

– Так я об этом и толкую. – Марат вскочил на ноги, огладил рукой свой лысый затылок и повторил по слогам, словно для глупого ребенка: – Он по-мер. И дальше уже твоя работа. Воскресить его и как-то с ним поговорить. Узнать информацию, короче. Я и труп его в холодном подвале сохранил, чтобы… Ну, чтобы ты могла его оживить. Ненадолго, всего один вопрос – один ответ.

Серафима хмыкнула и развела руками:

– Малыш, я повторю свой вопрос: за кого ты меня принимаешь? Я что, по-твоему, колдунья из сказки? Смерть невозможно отыграть назад, это навсегда. – Серафима почувствовала, как в ней вдруг начала подниматься паника и ярость, надо успокоиться, иначе можно допустить ошибку, а цена ее может быть слишком велика. Вдох-выдох. Лицо спокойное и высокомерное. Да, вот так, отлично.

Марат дернул головой на бычьей шее:

– Колдунья, не колдунья – мне по барабану, а только мне до зарезу надо у Шкета кое-что узнать, поняла? Ты не думай, я тебе бабла до фига отвалю, если ты мне поможешь. Но и не отпущу, пока не… – Марат задумчиво похлопал ладонью распятие. – Сейчас, погоди айн момент. – И скрылся за дверью, защелкнув с другой стороны замком.

Острожный, гад… Конечно, он заплатит ей. При любом раскладе. Щемящая боль вдруг скрутила ей легкие, и стало трудно дышать. Густая тьма встала перед глазами плотной стеной, когда Серафима попыталась рассмотреть эту боль. Серафима сглотнула и мотнула головой. Этого еще только не хватало…

Марат вкатил в комнатенку кресло-каталку на истошно вопящих колесах, накрытую линялой, ржавого цвета, простыней, словно готовил сюрприз для новомодной презентации. Одно из визжащих колес запало в какую-то выбоину на полу, кресло дернулось, и из-под простыни на свет божий показалась, вернее выпала, бледно-синюшная мужская рука с изгрызенными ногтями. Серафима посмотрела на руку, глубоко втянула носом воздух и шумно выдохнула через сжатые губы. То, что произойдет дальше, неизбежно. Поэтому чего тянуть. Молча посмотрела на Марата и кивнула в сторону кресла.

Марат быстрым движением фокусника сдернул простыню. Серафима сначала ничего не поняла, только сердце заколотилось одновременно в груди, желудке и горле, и стало невозможно дышать. А потом она поняла, узнала, и волна холодного пота прошла от затылка к крестцу, мгновенно напитав серебристое летящее платье, и оно прилипло к позвоночнику. Сережа. Ее верный и славный Сережа. Совсем взрослый, возмужавший, хотя и сильно осунувшийся, но все равно сильный и красивый. И абсолютно мертвый. В животе Серафимы заворочалась мутная тошнота. Дыши, не выдавай себя! Ты же умеешь!

Лето 1982 года

Это уже позже, много позже она решит, что Анна – не подходящее имя для экстрасенса. Для создания образа нужно что-то более экзотическое.

А тогда ей было всего четырнадцать, и ее звали Аня.

Сережа называл ее Анюта. И дарил ей букеты анютиных глазок. И смотрел на нее завороженно, словно на странный и диковинный объект, суть которого он никак не может понять, сколько бы ни пытался.

Они вместе гоняли на великах по всему городку, а однажды Сережа повел ее смотреть «нарисованных старцев» в какой-то полуразрушенный храм. Внутри храма дивно и весело сияло сквозь рухнувший купол солнце, гуляло по фрескам, не до конца уничтоженным людьми и временем.

Сережа щурился от удовольствия, глядел на лица «старцев» и в какой-то момент мечтательно протянул:

– Если бы у меня была куча денег, я бы отдал их, чтобы починить это все.

А потом повел ее на старое, заросшее бурьяном и мхом кладбище недалеко от храма.

– Я тут кое-что нашел. Только это тайна, – шепотом сообщил Ане Сережа, хотя кто их мог услышать? Покойники под землей?

Они остановились у замшелого гранитного креста с еле заметной надписью «Преп. О. Феофан Краснобаев». Сережа повозился внизу, отодвинул кусок дерна и с торжественным видом откинул небольшую железную кованую крышку прикопанного сундучка.

Аня восторженно ахнула:

– Что там? Клад? Ты нашел клад?

– Нет, но он там мог быть, – развел руками Сережа. – Или, может, когда-нибудь будет. Но это секрет, да? Наш с тобой секрет. Ладушки?

А затем он взял Аню за руку и, прикрыв глаза, смешно дрожа длинными ресницами, поцеловал в губы. Ане понравился тот поцелуй: от Сережиных губ вкусно и по-взрослому пахло недавно выкуренной сигаретой и мятой, листом которой Сережа ту сигарету зажевал. Потом он еще раз ее поцелует, прямо перед ее отъездом, как оказалось, в последний раз.

1996 год

– Это и есть тот самый Шкет? – Серафима медленно заправила светлый локон за ухо и налила немного рома в стакан.

– Он самый, – крякнул Марат.

– Ну что ж… Он действительно мертвый до неприличия. – Серафима поднесла стакан ко рту и уже перед самым глотком добавила: – Расскажи мне, что случилось, малыш. И я подумаю, смогу ли я помочь тебе. Только, чур, ничего не утаивать, иначе точно нифига не получится.

Марат, замявшись, покосился на тело Шкета и наконец выдавил:

– Ну, это… Короче… Один деловой человек попросил нас со Шкетом отвезти товар и получить бабки. Мы все сделали, поехали обратно, но за нами пристроился хвост. Мы уходили, разделились, и кейс с бабосами Шкет заныкал куда-то до времени. Он еще, придурок, ныл всю дорогу, весь мозг вынес, что пора уже о душе подумать, хотел свою долю от этого дела в храм какой-то отнести. На восстановление. Ему самому себя восстановить бы не мешало. – Марат зло цыкнул и закурил. – Взбесил, короче, до усрачки, я даже не хотел ему кейс отдавать, но ему проще было уйти, поэтому… И потом молчок от него. Я к нему на хату, а он в корчах – сожрал что-то, блюет дальше, чем видит. Я спрашиваю, где деньги, а он блюет, глаза закатывает и хрипит уже. А я ему тыщу раз говорил: сука, не жри дерьмо всякое! Короче, помер Шкет, не смог ничего мне сказать. А человечек деньги ждет. – Марат зарычал, дернул головой и снова закурил. – А чо мне делать? Хату его всю перерыл – нет кейса. Да и не стал бы он там ныкать – стремно.

Марат замолчал, тяжело дыша и утирая со лба крупные капли пота. Многословный монолог дался ему с большим трудом.

Серафима тоже молчала. Если бы она не уехала тогда? Или если бы вернулась позже, когда стала Серафимой, может, она могла бы спасти Сережу? Может, он был бы сейчас жив?

– Скажи, Марат, а тебе его совсем не жалко? – спокойно и тихо спросила Серафима, плеская в стакан еще пару глотков рома. Она почти не запьянела, наверное, даже, наоборот, – протрезвела.

– Всех жалеть – жалелка отвалится. А мы – люди деловые, как говорится – только бизнес, ничего личного.

Ничего личного… Жалелка отвалится… Ну что ж, значит, так тому и быть… План созрел быстро и легко. Серафима вдруг резко хлопнула ладонью по табуретке:

– Ты прав! Я тоже всегда работаю по такому же принципу. Мы с тобой, малыш, оказывается, очень принципиальные люди! Поэтому договор такой: я попробую узнать у Шкета ответ на твой вопрос, но услышу его только я – и передам тебе. Какой бы ни был результат, ты меня отвозишь туда, откуда забрал. И наши пути расходятся.

И Серафима выжидательно посмотрела на Марата.

– Да-да, уговор, чё непонятного, – нервно и дергано ответил он.

– Не кипишуй, малыш, ты чего? – успокоительно и ласково сказала Серафима. – Нервные клетки не восстанавливаются. Теперь слушай внимательно. Мне для сеанса нужно будет: килограмм крупной соли, пять свечей, таз с водой и пять листов бумаги. Запомнил?

– Запомнил, – рыкнул Марат и схватил кресло, чтобы вывезти его из помещения.

– А чего здесь его не оставишь? – изумилась Серафима.

– Ага, а вдруг ты с ним здесь что-то сделаешь… Вам, ведьмам, верить нельзя. – И Марат вывез кресло за дверь, а замок снова тщательно запер на три оборота.

– Да не денусь я уже никуда, идиот, – пробормотала устало Серафима, резко наклонилась вперед, словно в живот ей воткнули ржавый тупой нож, прижала ладони к горящему лицу и заревела, скуля и подвывая.

Марат вернулся неожиданно скоро. Ох, как же ему припекло-то. Но и Серафима не лыком шита. По ее спокойному и вальяжному виду никакой Марат никогда бы не догадался о том, что она недавно позволила себе слёзы… Впрочем, неважно. Главное, чтобы все сыгралось как по нотам и чтобы она скорее уже вынырнула из этого ада.

Соль из синего пакета с надписью «Полесье» она насыпала вокруг кресла, на соль поставила зажженные свечи, из бумаги сделала кораблики и пустила их по воде в тазу. Марат на все это взирал так, как смотрят на людей, поехавших крышей.

– Как его зовут-то? – обернулась к нему Серафима.

– Чё?

– По-человечески как его зовут?

– Серега. – Марат вдруг смутился.

Он никогда не называл этим именем своего напарника, и оно показалось ему странным, чужеродным, но… каким-то живым, что ли.

Серафима обошла кресло семь раз, бормоча под нос: «Стану возле мертвого да с живой водой, открою врата, солью жизни присыпанные, и да откроются уста почившего Сергея, и потечет речь его, как корабли плывут по морю-океану вокруг острова, а остров тот не Буян, не бурьян на нем растет, а зелена трава, и все святые и великоликие помогут мне. Слово мое и дело крепко и незыблемо».

«Колдует, стерва», – со злым удовольствием констатировал Марат, подошел поближе к большой иконе и закурил.

Серафима остановилась, повернулась вокруг своей оси и резко наклонилась к Сережиному уху:

– Ответь на мой вопрос, Сергей! – громко и четко сказала Серафима, отчего Марат резко выдохнул дым и закашлялся. – Скажи, где деньги, о которых спрашивает твой напарник Марат. – И приблизила свое ухо к губам Сережи.

Боже, от них по-прежнему пахло табаком и мятой. Мятной жвачкой. Даже не верилось, что эти губы мертвы. Но это так. И они ничего ей не скажут. Серафима отвернулась, чтобы Марат не видел ее лица, и до боли закусила нижнюю губу. Держись, девочка. Ты сможешь воплотить задуманное.

Спустя несколько мгновений, показавшихся ей чертовой вечностью, Серафима выпрямилась и посмотрела на Марата, с жалостью поджав губы и отрицательно покрутив головой.

Марат спросил:

– Чё?

– Слушай, малыш, он ответил, но тебе его ответ может не понравиться. Он сказал: «Я пошел к Богу, а весь этот мир, похоже, катится в жопу».

Марат, перекатывая желваки, со всей дури саданул кулачищем о стену:

– Ссссука…

– Это не всё. Он просил тебе передать. Год назад вы в бане, напившись водки, спорили, кто из вас первый откинет коньки. Так вот, он выиграл, так что теперь ты должен, как и договаривались, побрить руки и ноги.

Марат глянул на Серафиму, нервно хохотнул, вытирая ладонью окровавленные костяшки, и уже беззлобно повторил: «Сссука».

– Ты же понимаешь, что я тебе не заплачу, да? – спросил он наконец.

Серафима кивнула и впервые за все время не надавила, не приказала, а попросила, бросив взгляд на Сережу:

– Понимаю. Тогда похорони его, пожалуйста. По-братски. Он же человек. И ты человек. Да?

Марат кивнул:

– Схороню. Только что мне теперь делать? Меня же замочат за это бабло.

– О, не волнуйся, ты скорее умрешь от болезни легких, если будешь столько курить, чем от кары Степана Родионовича.

Марат встрепенулся и прищурил глаза на Серафиму:

– Э, слышь, ты и имя человечка знаешь?

Серафима ухмыльнулась и медленно заправила белокурый локон за ухо:

– Малыш, я много чего знаю. И я тебе точно говорю: завязывай ты с этим образом жизни. Или курить хотя бы бросай…

Серафима вышла из машины Марата у Дома культуры и сразу заприметила у входа «кепку». Неужели уже сутки прошли? Или «кепка» не уходила? Или уходила, но вернулась?

Она подошла к женщине, трясущейся пуще прежнего и смотрящей на нее с немыслимой мольбой.

– Я… я нашла еще чуть-чуть денег, я наскребла, – тихо и быстро заговорила та, боясь, что Серафима ее не дослушает, уйдет, исчезнет. – Но… Меньше. Может, вы все-таки получится…

Серафима мягко положила руку на ее плечо и почувствовала, как женщина содрогнулась и словно бы стала еще ниже и нелепей.

– Фото сына есть? Давай сюда, – скомандовала Серафима.

«Кепка» выудила из сумки крохотную черно-белую паспортную фотографию. Серафима быстро глянула на фото и нахмурилась:

– Ты зачем сыну своему врешь? Про отца его?

Глазки «кепки» вдруг виновато забегали, а сама она слегка попятилась:

– О чем вы?

Серафима вздохнула и шумно выдохнула:

– Ты Володеньке своему почему соврала, что его отец вас бросил? Это же неправда. Это ты его бросила, выгнала из дома. И запретила с ребенком видеться. А Володеньке соврала. Зачем? – терпеливо и ласково, словно разговаривая с глупым ребенком, спросила Серафима, но ответить не дала. – Он ведь в обиде на отца. И от этой обиды ужасной у него рак. Ты ему расскажи правду и дай с отцом повидаться.

– Но он ведь тогда меня возненавидит, – скривилась и заскрипела «кепка», утирая крупные слезы на щеках сжатым кулачком.

– А тебе это важнее? Или жизнь Володеньки? – с нажимом, унимая вскипающую внутри бурю, проговорила Серафима и уже спокойно, ясно и холодно пояснила: – Рак у него пройдет, как только с отцом увидится и простит. И тебя простит, ты же для него святая.

Женщина молча закивала, сдерживая рыдания.

Серафима развернулась и заспешила в сторону таксистов-бомбил, кучкующихся на углу Дома культуры.

– А как же деньги? – крикнула ей вслед «кепка», но Серафима лишь махнула рукой в ответ и села на переднее сиденье бежевой «восьмерки».

– Куда ехать, дамочка? – крякнул усатый таксист и повернул ключ зажигания.

– Поехали, я покажу, – ответила ему Серафима и прикрыла саднящие от усталости сухие глаза.

– Прощай, как говорится, браток, пусть земля тебе будет пухом. И без обид, но мне тоже схорониться надо. Ничего личного.

Марат крякнул, махнул обжигающей водки из граненого стакана и поставил его рядом со свежим могильным холмом, над которым возвышался простой деревянный крест с заключенным в оргстекло блеклым черно-белым фото и надписью под ним: «Старовойтов Марат Вячеславович 21.02.1967 – 16.09.1996».

В кармане куртки Марата лежал билет в Казахстан.

Марат достал из штанов пачку Pall Mall, пару мгновений покопался в своей памяти, подумал – и решительно и зло смял сигареты и отбросил в сторону. Цыкнув зубом и скривив рот, прошипел:

– Вот же стерва…

Солнце робко, но настойчиво заглядывало сквозь плотные леса, сооруженные по стенам храма. Сколько ни суетился и ни кланялся отец Михаил в ноги власть имущим всех мастей, денег смог найти лишь на оплату уже возведенных лесов. Отец Михаил сощурился от солнечного света и по-хозяйски заботливо посмотрел на старые фрески и несколько новых икон, установленных на иконостасе. Здесь его когда-то крестили. Буквально за пару недель до того, как храм разграбили, а помещение отдали под нужды местной ячейки коммунистической молодежи. А уже во время Великой Отечественной храм и вовсе разрушили. А ведь когда-то именно здесь служил его дед, преподобный Феофан Краснобаев, а затем отец – Анатолий Краснобаев, расстрелянный вместе с матушкой Пелагеей у самых храмовых ворот. Неужели у него, Михаила, не получится восстановить? И справедливость, и приход… Эх, если бы только рассчитаться с работниками да материал закупить. Даст ли Бог…

Двери храма уютно скрипнули и пропустили невысокую, очень ладную и красивую девушку в длинном коричневом пальто и шелковом голубом платке, накинутом на светловолосую голову. Она приветливо махнула отцу Михаилу рукой, словно давнему знакомому, и он подошел к ней. Она не дала ему и слова сказать:

– Здравствуйте. Я должна вам кое-что передать. Понимаете, мой друг не успел, он умер, но вот это вам от него. – И девушка протянула отцу Михаилу блестящий металлический кейс.

Отец Михаил осторожно взял кейс:

– Умер? Как его зовут, дочь моя? Я буду молиться за упокой его души.

– Сергей, – кратко ответила девушка и, тихим шагом обогнув отца Михаила, пошла в направлении иконостаса.

Отец Михаил зашел в небольшую подсобку, поставил кейс на стол, открыл его и, чтобы не вскрикнуть, прикрыл рот дрожащей рукой: в кейсе доверху разновеликими пачками лежали стодолларовые банкноты.

Отец Михаил захлопнул кейс, стремглав выбежал из подсобки и крикнул девушке, уже открывшей дверь храма, чтобы уйти:

– Дочь моя, скажи, как тебя зовут, чтобы я и за тебя помолился!

Девушка обернулась, дотронувшись рукой до щеки, то ли смахивая слезу, то ли загораживаясь от солнца, и улыбнулась светло и ясно:

– Анна.

* * *

Седовласый, небольшого роста мужчина в сером пальто поднялся со скамейки и, отбросив в сторону замызганную и зачитанную за пару часов ожидания «Комсомольскую правду», заспешил, слегка шаркая ногами, к худому взъерошенному юноше, вышедшему из дверей клиники.

– Володя, ну, что? – сиплым дрожащим голосом спросил мужчина и нежно и осторожно погладил парня по вороту спортивной куртки.

Парень белозубо улыбнулся:

– Ты не поверишь! Врач сказал, что опухоли больше нет. Прикинь? Говорит, быть такого не может, но факт остается фактом. Думает даже, что ему никто и не поверит.

Мужчина прошептал, даже не пытаясь сдержать слезы:

– Я поверю, сын… Я поверю…

Мария Ерфилова

Игра в кубики

Баба Тома держала в руке нож и целилась острием.

– Сейчас вскроем, – сказала она Соне.

– Баб, а что там?

Баба Тома молча полоснула по клейкой ленте и поддела ножом хрустящую крышку.

– Консервы какие-то. Тут по-нерусскому написано. – Она пошарила рукой в коробке с гуманитарной помощью, раздвинула банки и… случайно ткнула пальцем во что-то маленькое, пружинное.

Посылка запищала!

– Ох! – Баба Тома отпрянула, а ее внучка напротив – чуть ли не нырнула в коробку.

– Обалдеть! – Соня выудила какой-то серый прибор с желтыми кнопками.

Он хрипло выпискивал мелодию, напоминающую «Калинку-малинку».

– Баб, это же тетрис! Электронная игрушка. Я такие по телевизору видела.

На ее лице появилось совсем детское, шкодное выражение, и баба Тома поняла: не к добру находка. Хотя что у Соньки может быть к добру? С тех пор как переехала сюда три месяца назад, сладу с ней не было. Взять хотя бы ту кастрюлю…

* * *

– Почему борщ синий? – строго спрашивает баба Тома.

Она держит прихваткой крышку и старается не наклоняться к кастрюле – уксусный дух впивается в ноздри и песчанит глаза.

– Потому что это не борщ! – говорит Соня, забирает у бабушки половник и зачерпывает голубую жижу – пытается ухватить что-то скользкое, медузовое, зажимает нос пальцами… и выплюхивает из кастрюли штанину.

– Двенадцать лет, а ума нет! – всплескивает руками баба Тома.

– Джинсы! – объявляет Соня. – Сварятся и будут как фирменные.

Баба Тома садится на табурет, машинально вытирает со стола крошки и пристально глядит на внучку: «Какая она была… Белая сладкая булочка, кудряшка… Пела про двух веселых гусей, а теперь сама как гусь – длинная и щипкая». Брови бабы Томы от этих мыслей сдвигаются, и между ними появляется резкая морщина-черта, похожая на стрелку. Стрелка указывает на бабы-Томин нос – острый и уверенный.

– Это те штаны, что мать тебе купила?

– Да, баб, ничего с ними не будет, я же по рецепту!

Припомнив этот случай, баба Тома покачала головой и подумала, что мир сходит с рельс и скоро свалится в какую-нибудь яму. А Соньке это только понравится, потому что из ямы, несомненно, будет гудеть тот самый жуткий голос. Голос, который все лето поет у них в избе…

* * *

На весь дом громыхает магнитофон: певец желает спокойного сна тем, кто ложится спать. Бабе Томе неуютно: «Какой тут может быть спокойный сон – воет, как привидение».

– Соня, – она уже стоит у внучкиной кровати, – а ну выключай этого замогильного.

– Баб, это Цой, – обижается Соня.

– Цой-Цой. Да хоть черт косой.

Баба Тома резко дергает за шнур – вон из розетки! – и выходит из маленькой комнатки, которую про себя по привычке называет «сундучная», потому что раньше хранила там в сундуках тряпки-одеяла-половики. Теперь все вон вынесла, и стала сундучная детской. До какого времени?..

Баба Тома отвлеклась от воспоминаний и бросила взгляд на дверь детской – сплошь заклеенную плакатами. На всех плакатах Сонькин кумир нахально выпячивал челюсть, чем бабу Тому невероятно раздражал. «Вот девка! Слушает каких-то обормотов губастых, а потом вытворяет с собой невесть что». Баба Тома нахмурилась, вспомнив еще одну внучкину выходку…

* * *

Соня стоит у трюмо, разглядывает в зеркало спину. Из кухни плохо видно, но бабе Томе кажется, что внучка вся грязная – пятна на руках, на ногах… даже на лице.

– И где ты так угваздалась?

Бабе Томе даже как-то легко становится – все как в старые добрые времена, когда булочка-Сонечка ковырялась в лужах. И теперь – замерла у зеркала, пачкуля, прикусила губу – не знает, какое у нее сейчас детское лицо. Баба Тома подходит ближе…

– Фу ты, ясно море! Не грязь!

Соня кривит рот, от этого черная ворона на ее щеке шевелится, как живая.

– Татуировки набила! – хватается за голову баба Тома.

На плече – сердце, пробитое стрелой, на животе – полуголая девица.

– Они переводные, баб, как наклейки. Потом смоются.

– Лучше бы носки вязала. Тебе что, заняться нечем?

Соня замирает, каменеет вся, а потом…

– Нечем! Нечем мне заняться! – выплескивается слезами, сдергивает резинку с хвоста, и волосы летят – накрывают сердце, пробитое стрелой. – В поселке твоем дурацком, в дыре, в дупле! С этими, с ними… А они мне – «городская», «длинная». Фу! И ты еще тут со своими носками. Вот мама приедет…

Баба Тома мрачнеет. «Вижу, девка внутри все та же моя „кудряшечка”, но обнять не даст. Ничего в ней теперь не понятно». Баба Тома, если бы умела сказать ласково, что-то бы да придумала. Но у нее острый нос и стрела на лбу.

– Не до тебя ей сейчас, матери-то. Ты бы попробовала – днем шпалы класть, а ночью полы в подъездах драить. Эх, ремня бы тебе…

– А давай! – сдергивает джинсы – тертые, вареные, хрустят. – Сюда бей! – И тычет в картинку – череп с костями.

«Даже на задницу налепила!» – изумляется баба Тома.

А ремня-то у нее сроду не было.

* * *

Таких непростых дней было полно у бабы Томы этим летом. А теперь, видимо, будут еще не легче.

– Баб, это же тетрис!

Соня, не дыша, вертела в руках аппарат – трогала конфетно-желтые кнопки, отливающий будто бензином экран. Попыталась прочесть надписи на крышке, но не смогла – до того были затертые. Похоже, в этот тетрис играли сотни раз. И кто-то до нее так же гладил кнопочки, сжимал пластиковые бока… Соня приоткрыла рот и, похоже, забыла, что надо казаться взрослой.

Баба Тома покосилась на внучку, по привычке взяла тряпочку и принялась так шоркать консервные банки, будто хотела стереть с них все непонятные надписи.

* * *

– Алло! «Союз пенсионеров»? Что за название такое – «Союз пенсионеров»? Союзы нынче крепко не держатся. Алло?

Баба Тома ругалась по телефону. Стрелка четко резала ее лоб, а нос будто заострился еще сильнее.

– Вы чего мне подсунули? Какие персики? Так это персики… Нет, я про агрегат с кнопками!

Баба Тома стащила с себя фартук, и, пока обтирала вспотевшее лицо, в трубку ей сбивчиво говорили, что гуманитарная помощь от американцев («черт их разберет, все подряд ложут»), что распределял Васильич («консервы делили поровну!»), что грампластинки достались Татьяне из музыкальной школы («ей нужнее»).

– А этот… мы так и не поняли, куда девать. Думали, он чтоб давление мерить.

– Фу ты, ясно море!

Баба Тома швырнула трубку на рычаг, а фартук – на пол. Секунду подумала, подняла фартук и аккуратно повесила на стул.

– Соня!

Но та не слышала – на весь дом гремел «Замогильный»: распинался, что он последний герой и не может здесь ни спать, ни жить.

Баба Тома встала в дверях сундучной-детской. Соня сидела в кресле, уперев пятки в ковер на стене – красный и колючий. «А в детстве не прикасалась к нему!»

Теперь внучка колючести ковра не замечала – она была поглощена тетрисом.

– Соня! Сколько можно сидеть в этой штуке?

– Ну, баб, я полы помыла, картошку почистила, дай поиграть.

Баба Тома вздохнула. «Такая мелкая вещица – а ей как икона. Пискливая икона с кнопками. Днями ее из рук не выпускает, ночью под подушку кладет».

Баба Тома задумалась было о том, как увлечь внучку вязанием («У нее неплохо бы вышло – вон пальцы какие ловкие, тыкает в агрегат без остановки»), но тут зазвонил телефон.

– Соня, возьми трубку: если это из «Союза пенсионеров» – меня нет дома.

Да где там… Внучку от тетриса ничем не оторвать. Ничем, кроме…

– Алло? Со-о-онь, мать звонит!

* * *

Баба Тома торжествовала уже неделю: похоже, Сонькин тетрис сломался! Из сундучной-детской давно не слышался хриплый писк и фальшивые «Калинки-малинки». Если бы знала баба Тома, как она ошибалась…

Однажды утром она выглянула на веранду и увидела: у Сони гости. Вроде бы даже мальчик! «Не буду мешать», – решила она и затаилась за дверью.

– Софэ!

Баба Тома увидела в щель: пришел соседов сын – Олег. Он топтался грязными ботами на коврике и демонстративно поправлял зеркальные очки, которые висели на вороте джинсовки. Конечно, джинсовка была дорогая. Конечно, джинсовка была в пятнах. «Отец его может всё купить. А сын – всё замарать». – Софэ, я принес. – Олег прервал бабы-Томины сварливые мысли.

– Круто, давай сюда.

И – о ужас! – он протянул Соне… тетрис! Который старушка уже и не ждала увидеть. Внучка взяла агрегат, и лицо ее рассиялось. Будто кота мягкошерстного, она погладила тетрис по кнопкам и улыбнулась. Но потом взгляд ее изменился, и баба Тома в изумлении заметила между внучкиных бровей тонкую черточку, едва видную, но все-таки стрелку.

– Оплата где? – Соня сверлила глазами мальчика.

– Оплаты не будет, – заявил Олег.

На улице гоготали, шумели, ломились в двери – вроде бы целая толпа ребят, но похоже, Соня их даже не замечала.

– Значит, не будет?! – Баба Тома еще не слышала в голосе внучки такой ярости.

Олег отпрянул.

– Софэ, погоди… Я это… – Он покраснел. – Батек меня заметил, когда я в копилке ковырялся. Так что денег нет. Зато есть – во! – И показал кулек, доверху набитый чем-то мелким, разноцветным.

– Жвачка, что ли? – заинтересовалась Соня.

– «Бумер»! С наклейками.

– Эх, ну ладно, давай сюда свой «Бумер», хотя на него, конечно, билет до города не купишь.

– Скопишь еще. Вон сколько народу.

Дверь поддалась напору, и на веранду высыпала толпа желающих поиграть в тетрис и оплатить Сонин побег из поселка.

– Только давайте по очереди, – распорядилась Соня, – номером один будет…

– …Бабушка твоя! – Баба Тома выскочила из укрытия.

Сердитая, вцепилась в фартук, опалила взглядом толпу, гаркнула:

– Все вон! – и добавила внучке: – А ты – в комнату. В город она собралась!

Выхватила из рук ошарашенной Сони тетрис и утолкала ее в сундучную. Ключ не понадобился: внучка сама закрылась, изнутри. Через секунду из-за двери взвыл «Замогильный».

– Фу ты, ясно море. Одни беды от этого агрегата, – пробурчала баба Тома и швырнула тетрис в мусорное ведро. Тот стукнулся о жестяное дно и противно запищал.

– Да чтоб тебя, сатана с кнопками, – топнула ногой баба Тома, вытащила тетрис обратно, стряхнула картофельные очистки и принялась хаотично давить на конфетно-желтые кругляши: – Да как тебя отключить-то?

Она шарахнула по тетрису кулаком и случайно попала по кнопке, под которой когда-то было написано по-английски: «Начать игру».

* * *

– Сонь, мать сегодня звонила.

Внучка весь вечер сидела в кресле и смотрела в окно, а тут встрепенулась, в глазах ее мелькнула живость. «Зря я так резко с ней обошлась», – подумала баба Тома. В последнее время в Сониной комнатке было подозрительно тихо. Даже музыка не играла.

– Мать звонила, – повторила баба Тома. – В октябре тебя заберет. Раньше не выйдет у нее. – И виновато добавила: – Так что месяц в школу походишь тут.

– Ой, бабулечка, правда? Заберет? – Сонька аж подпрыгнула, и кресло под ней взвизгнуло старыми ножками. – Баб, я это… Я самостоятельная. Я, если что, пойду газеты продавать. После уроков.

– Чего удумала!

Баба Тома схмурилась: «Понимает, что трудно им будет. Придется матери работу потеснить… Понимает девка. Но, видать, так душно ей тут, что уж лучше газеты…»

– Спи давай. Коммерсантка. – Баба Тома погасила свет. – И ночью никаких игр, – добавила она сердито, но как будто неуверенно-сердито.

– Да не буду, баб, что ты все его прячешь от меня?

Баба Тома не ответила. Взяла с тумбочки тетрис, положила в карман халата и вышла из комнаты.

Вкралась в спальню – плотно закрыла за собой дверь, осмотрелась (как будто кто-то мог прятаться за шторой!), достала тетрис из кармана, а потом…

А потом она пришла в себя в три часа ночи.

– Пусть Сонька с утра кашу варит, – зевнула баба Тома и поскребла ногтем крышку некогда подозрительного агрегата.

Теперь она часто думала – как вообще могло такое произойти? Все пыталась восстановить в памяти тот день, когда она случайно впервые запустила игру…

* * *

Вот летит куб, баба Тома смотрит на него и не понимает, чего тут интересного. Куб с хрипом падает на дно. Появляется буква «г» и устремляется вниз – сейчас встанет дыбом, – некрасиво, неправильно!

Баба Тома – ярая ревнительница порядка – внезапно понимает, что не может дать этому случиться. И наугад давит на большую кнопку.

О, чудо! – фигура перевернулась. Теперь она ляжет аккуратно. Баба Тома довольно хмыкает, кладет тетрис на комод и отходит к столу, чтобы стереть с него пыль. «Игра в кубики! Что за чепуха». Она стоит, насупившись, и на лбу ее мелькает морщина-стрелка – всякий раз, когда за спиной, в тетрисе, с хриплым писком падает фигура.

– Да замолчи ты! – наконец не выдерживает она и бросается к тетрису.

На его экране уже кривая башня до потолка. Баба Тома хмурится и запускает игру снова. Теперь она жмет на все кнопки и видит, как загогулины-кривулины вертятся от ее прикосновений, ходят то вправо, то влево. А что будет, если собрать прямую линию? Баба Тома вставляет фигуру точнехонько в просвет и… Ряд стирается!

– Нет, ну это уже вообще никуда не годится! – возмущается баба Тома и снова бросает тетрис в ведро.

Но уже через пару минут достает обратно.

Сколько стертых рядов спустя она поняла, что ей по-настоящему весело? Через сколько тайных ночей узнала, что, когда играешь – забываешь свою тоску? Сонькины обиды, утомленная дочка в городе одна, оголтелое время. Хоть на несколько минут – летишь поверху ласточкой, щелк-щелк – движутся кубики, щелк-щелк – левая кнопка стала заедать, щелк-щелк – Соня не знает, что ее бабушка поделывает. А как в таком признаться? Это все равно, что сказать: «Замогильный неплохо поет».

* * *

Был субботний полдень, а баба Тома уже расправилась с делами. «Носок довязала, тесто отдыхать поставила. Теперь и мне отдохнуть пора! Пока Сонька во дворе, улучу минутку». Она взяла с внучкиной тумбочки тетрис, и тут случилось странное. Баба Тома еще не успела включить его, а «Калинки-малинки» уже запищали.

– Фу ты, ясно море, – пробормотала она, – может, я уже умом тронулась?

Но скоро поняла, что звуки доносятся со двора. А когда выглянула в окно, увидела: на лавочке сидит Соня, вокруг нее толкутся ребята, заглядывают через плечо, галдят. А Соня держит в руках… тетрис. Совсем другой тетрис – новенький, черный, блестящий. Кнопки тоже желтые – но как-то выпяченно, нарочито желтые.

– Поди не западают, – зачарованно прошептала баба Тома.

И тут заметила: к Соньке идет Олег – каждым шагом будто хвалится, а зеркальные очки на заляпанном воротнике ослепляют злыми зайчиками.

– Ну, Софэ? Как тебе экземпляр?

Соня подняла голову. Ребята вокруг притихли.

– Хороший, – спокойно сказала она. – Игр больше, чем у моего. И гоночки, и змейка…

– Ну а то! Батек бурды не купит! – Олег даже покраснел от гордости.

«Наверное, тоже ждет своего “батька” днями и ночами, пока тот в городе бизнесами вертит…» Морщина-стрелка на лбу бабы Томы дрогнула.

– Но я не только в гоночки могу! Я и в тетрисе чемпион. Сразимся? Не волнуйся, фору дам: на моем играть будешь.

– Не буду. – Соня улыбнулась: – Зачем мне это? Да и вообще, мой тетрис мне больше нравится. Он какой-то… Уютный, что ли. – Она вернула черный агрегат Олегу.

Тот нахмурился, скис. Потом пожал плечами, развернулся и пошел.

– Эй! Стой! А кассета?

Соня крикнула так громко, что баба Тома дернулась и едва не снесла с подоконника кактус. Чуть не выдала себя!

– Какая кассета? – Олег повернулся.

– Не дури. Кассета Цоя – я тебе дала послушать. За тетрис.

– Послушать? – Олег ухмыльнулся, водрузил на нос зеркальные очки, покрутил, прицелился – и солнечный зайчик ослепил Соню. – Ты насовсем отдала. Забыла?

Соня побелела:

– Верни кассету!

Баба Тома не успела среагировать – слишком быстро все произошло: ее сладкая булочка, ее маленькая «кудряшка» изменилась в лице, вытянулась струной, прыгнула, вцепилась в мальчишью джинсовку, зеркальные очки упали на траву. Ребята закричали, бросились разнимать…

– Это батины очки, не тронь!

– Оно и видно! На мелкой башке твоей не держатся!

Баба Тома спешно пыталась натянуть кофту поверх халата, чтобы выбежать наружу, прервать нелепое сражение, но не успела – все завершилось без нее. Ребята оттащили Соню и крепко ухватили ее под горячие злые руки. Похоже, она поняла, что выбить дух (и кассету) из пацана не удастся, и замерла, задумалась. А потом выдала:

– Ровно в девять вечера. На этой самой лавке.

– Это что, стрелка?

– Нет. Дуэль, – Соня прищурилась: – дуэль в тетрис. Ты же сразиться хотел? Проиграешь – кассету вернешь.

– А если выиграю?

Соня прикусила губу, замялась:

– Если выиграешь… кассета твоя.

– Она и так моя! Если выиграю – подаришь мне свой облезлый аппарат. Так-то мне второй тетрис не нужен. Но и конкуренты тоже не нужны. Уговор?

Соня замолчала. Баба Тома замерла. Неужели внучка согласится? Поставит на кон скрипучую коробочку, полную кубиков-чудес, – и все ради какого-то «Замогильного»?! Молчи, Соня, ну что ты, Соня, остановись, Соня…

– Уговор.

* * *

На печи бурлил суп, внутри бабы Томы бурлили страсти.

– Соня, давай я сама.

Внучка молча продолжила резать морковь.

– Соня, может, пойдешь… поиграешь?

– Нет.

Внучка со всего маху тяпнула ножом луковицу. Баба Тома вздрогнула и поняла: Соня бурлит не хуже, и в ней плещется такое варево, что страшно попробовать – огненное, юное, злое… Слезово-соленое. – Соня!

– Это лук.

– Не ври мне.

– Я не вру! – выкрикнула Соня и схватила из чашки картофелину. – Я! Не! Вру! – На каждое слово Соня врубала нож в клубень, и неровные куски разлетались в стороны.

– Сонь… – Баба Тома собрала кусочки в миску, повозюкала по столу тряпочкой, вздохнула и решила признаться: – Я все видела. В окно.

Внучка ничего не ответила, и баба Тома нахмурилась – она ожидала, что варево выплеснется.

– Послушай, Соник, если ты этому Олегу перемазанному проиграешь…

– Я! Не! – Ножик яростно кромсал картошку: – Про! И! Гра!.. – Пару раз промахнулся, застрял в досочке. – Ю! – И врезался в Сонькин палец. – Ю-у-у-у!!!

Баба Тома вскочила, миска с овощами полетела вниз, свеколки покатились по полу, будто сбегая от своей участи сгинуть в котле, – прыгали и оставляли на полу красные пятна.

Баба Тома уже подбежала к шкафчику, цапнула с полки бинт, бутылек зеленки, скакнула назад – и откуда только прыть взялась? – охватила Соню собой – как шарфом укутала, как одеялом взяла – маленькую булочку, – губы вкривь – ревет, задыхается.

– Баба-а-а!..

– Ну дай, дай посмотрю… Фу ты, ясно море, я уж думала, с концами отрезала. Подержи бинт. – Баба Тома ловко завязала узелок. – Ну вот, до свадьбы заживет.

– До свадьбы? Мне нельзя до свадьбы! Мне надо сегодня! В девять… Пропала кассета…

Слезы заливали стол, картошку, потертые джинсы, забинтованный палец, который сегодня не сможет жать на кнопки.

– Ой, да неужели твой «Замогильный» такой ценный? – всплеснула руками баба Тома. – Забудь уже про эту кассету.

– Это мамина кассета.

Повисла тишина.

– Так, – стрелка рассекла лоб бабы Томы, – я сейчас схожу к его отцу и…

Соня побледнела:

– Баб, ты что? – Она в смятении схватила тетрис со стола, сжала его в руках, сморщилась от боли. – Мне тут еще месяц жить! В школу с ним ходить! Ты не вздумай!

Баба Тома замерла. Вгляделась в Соню, в ее теперь полностью и как будто безвозвратно детское лицо. В глаза, которые говорили, что месяц – это целая жизнь: месяц до города, месяц до отъезда, месяц до мамы, которую ты болезненно ждешь и которой никогда не скажешь: «Мам, я потеряла твой подарок. И джинсы сварила в супе».

Про джинсы баба Тома дофантазировала. Но про другое – поняла точно, прочитала в Сонькиных глазах. И когда прочитала – приняла свое самое странное, но самое важное в жизни решение.

Вдох.

Выдох.

– Сонька. Отставить рев! Я сыграю за тебя.

Соня уронила тетрис. Баба Тома наклонилась и подняла:

– А вот это ты зря. Перед битвой оружие не бросают.

Пальцы бабы Томы пробежались по кнопочкам. Привычно, уверенно.

Начать игру.

Но разве она заканчивалась?

Пораженная Соня смотрела, как баба Тома ловко раскидывает фигуры и стирает ряды. Желтые кругляши цокали, экран мерцал, динамик хрипел, но умолкать не собирался.

– Баб! Обалдеть… А кто тебя научил?

– Жизнь научила. И жестяное ведро.

* * *

К девяти часам во дворе стояли два табурета. Лавочку же заняли зрители. И не только ее – ребята висели на заборе, облепили клумбы-покрышки, хихикали, пихались и вовсю глазели на Олега, который восседал на табурете, как на троне, и крутил в пальцах зеркальные очки. Тетрис лежал на коленке. Увидев Соню издалека, Олег поднял руку – и гомон мгновенно стих.

– Играем до первого поражения! – объявил он и тут заметил бабу Тому: – Болельщики садятся на лавочку.

Баба Тома села на табурет.

Послышались смешки. Олег нервно дернул коленкой и чуть не уронил тетрис. Бросил презрительный взгляд на Соню: «Нажаловалась?» Соня подняла большой палец вверх – замотанный бурым бинтом:

– Игрок ранен. Но не выбывает. – Баба Тома заметила, что Сонина улыбка совсем не добрая. – У нас замена. – И она ткнула забинтованным пальцем в сторону бабы Томы.

Зрители загалдели, Олег уронил тетрис, а потом очки. Соня напряженно следила за его лицом: вот сейчас он встанет с табурета и засмеется своим противным смехом. Но нет. Олег не засмеялся.

– Значит, замена, – прищурился он и шутливо поклонился бабе Томе: – Желаю вам продержаться хотя бы пару минут.

– Я то же самое говорила твоему дедушке, малой. Но он не оправдал моих надежд, – сплюнула в землю баба Тома.

Ребят разорвало хохотом. Баба Тома смутилась. Она бросила осторожный взгляд на внучку, ожидая, что та покраснеет… И Соня в самом деле была вся пунцовая – от смеха.

– Хватит ржать! – Олег сердито вскинул руку: – Начинать пора.

Зрители притихли. Соня сделала шаг вперед, посмотрела с надеждой на бабушку и сказала:

– На старт… Внимание… Тетрис!

И битва началась.

Звуки двух агрегатов мгновенно слились в какофонию. Черный выдавал звонкие трели, серый хрипел и клокотал. У бабы Томы мгновенно закружилась голова – она привыкла играть в тишине ночи.

Влево. Вправо. Поворот. Осечка.

Куб встал не туда, буква «Г» замерла виселицей над пропастью. Пальцы бабы Томы дрогнули.

– Бабулечка, поднажми! – различила она Сонин голос.

Слева толкался острыми локтями Олег. Он играл стремительно, явно рисовался и посылал все свои фигуры вниз кнопкой ускорения – будто командир отправлял на смерть солдат.

Баба Тома стиснула зубы – конечно, бабулечка поднажмет, бабулечка справится. Как бабулечка вообще здесь оказалась? Она сжала тетрис в руках – вены вздулись, ногти побелели. На экране показалась неловкая загогулина. Но баба Тома знала, куда ее воткнуть, – именно такой загогулиной она однажды стерла свой первый ряд.

Вправо. Поворот.

А теперь – стерла сразу три.

Зрители загудели, обступили игроков плотным кольцом.

– Во дает бабка, а?

Влево. Вправо. Поворот.

– Да она мастер кунг-фу, только на пальцах!

Влево. Вправо…

– Хватит уже! Кончайте хвалить старуху!

Олег попытался заглянуть в бабы-Томин экран. Он уже не пихался локтями, и даже сквозь весь этот гвалт было слышно, как он сопит.

«Старуху? Я покажу тебе старуху».

Баба Тома методично разбрасывала фигуры и строила «шахту».

«Где же палка? Только в ней мое спасение», – отрывисто думала она, почти механически нажимая на кнопки и мечтая увидеть наверху ту самую, длинную фигуру.

«Вернее, не мое спасение, а Сонькино… Или все же мое?»

Влево – поворот.

«Пускай уезжает булочка, пускай летит птичка…»

Вправо – поворот.

«Но бабку будет добрым словом вспоминать. Когда своего „Замогильного“ включит».

Поворот… Вле… Нет!

Случилось то, чего баба Тома боялась больше всего, – заело левую кнопку. Серенький тетрис, старый боевой друг – подвел, дрогнул в ее руках, и куб рухнул не туда. «Возможно, этот агрегат и правда для давления. Только не чтобы мерить, а чтобы поднимать. Кажется, это конец», – мелькнула мысль в голове бабы Томы и вдруг…

– Да по фигу! – прорезал толпу Сонькин вопль. – Все равно ты самая крутая бабушка на свете!

Баба Тома не видела себя со стороны, но если бы видела, то поразилась бы, как стремительно выгладилась жесткая стрелка на ее лбу, как сверкнули ее глаза. Она щелкнула ногтем покалеченную кнопку, и та встала на место. Ребята разом охнули, и кто-то выкрикнул:

– Да как вы это делаете?!

Баба Тома залихватски тряхнула головой:

– Как-как? Руками! Вы еще не видели, как я носки вяжу!

Пальцы бабы Томы как будто вспомнили, что умеют творить чудеса – ловко, красиво, без надзора.

Они теперь танцевали – узловатые, холмистые, но точные и верно знающие свое дело.

С утра звенели в них спицы и прыгали петельки.

Ряд за рядом.

А теперь цокают под ними кнопки, и кубики встают на места.

Ряд за рядом…

И когда показалась палка (ура! родименькая!) – у бабы Томы уже все было готово. Под восхищенные вопли ребят она отправила палку в шахту. И та (конечно же!) вошла как влитая.

Удар…

Гол!

Минус четыре ряда.

– Да что там у вас творится? – не выдержал Олег.

И все-таки заглянул в экран бабы Томы. Его тетрис пискнул, как бы предупреждая – осторожно! Но было уже поздно – Олег тоже дождался своей палки. Та упала поперек, перекрыла кислород, порушила надежды. Сверху на нее уже валились другие фигуры, возводя кривую башню тотального поражения. Вопль прокатился по двору. А потом в небо полетели шлепанцы – потому что шапок у ребят не было.

* * *

Играл магнитофон, и чайник свистел на печи. Бабушка и внучка сидели за столом и смущенно поглядывали друг на друга. Баба Тома повертела в руках чашку, заглянула в нее и спросила чашку:

– А что, Сонька, эти татуировки твои… Накладные…

– Переводные.

– Ну да. Переводные. Остались еще у тебя?

– Ага, есть парочка, – ответила Соня сахарнице и поковырялась в ней пальцем.

Баба Тома спросила:

– Может, наклеишь мне одну?.. – и, подумав, добавила: – Только не на задницу!

Соня рассыпала сахар, баба Тома протянула ей тряпочку. Соня принялась возюкать по столу, лучась улыбкой:

– Если научишь меня вязать, – и, подумав, добавила: – Только не носки. Носки трудные. А вот шарф… Вполне. К весне точно справлюсь.

– Да ну, – засмеялась баба Тома, – справишься быстрее… – потом примолкла. – Постой. К какой весне?

Соня отодвинула сахарницу и подняла взгляд. «А теперь глаза взрослые. Уже не булочка и не кудряшка. Но моя не-булочка, моя не-кудряшка», – подумала баба Тома и спросила:

– К какой весне? Ты же в октябре уедешь.

Соня покраснела. Прикусила губу:

– Не уеду, баб.

Она встала из-за стола, подошла к бабе Томе и накрыла ее собой, как одеялом – маленьким, худым одеялом. Но сильным и горячим. Накрыла и сожгла стену, встала на место, стерла все ряды.

«Замогильный» все пел и пел из магнитофона – о грядущих переменах, о слезах и смехе, об алом догорающем дне… и бабу Тому уже почти не бесил. А старичок-тетрис лежал на столе, молчал и глядел на все это своими потертыми конфетно-желтыми кнопками.

Александр Бессонов

Мука

Как-то поздно вечером, укладываясь спать, я слушал монолог жены на тему «как Тая (младшая дочка) так умудряется где-то лазить по школе, что посадила на новые джинсы пятно непонятного цвета, которое невозможно ничем отстирать. И вообще, почему она сама это пятно не отстирывает? Но тебе же по фигу, ты спать собрался. Иди вот сам это пятно и отсти…».

Одно из основных правил сожительства с инопланетными существами гласит, что для избегания конфликта важно много говорить. Неважно что. И я вступил в диалог заплетающимся сонным языком:

– Слушай, ну это же ерунда, а не пятно. Завтра купим самый крутой пятновыводитель, и всё. Вот когда я в школе с братом двоюродным муку мешками продавал, на моих штанах были пятна так пятна.

– Муку?

– Ага. Мешками по пятьдесят килограмм. И представляешь, мне никто не сказал, что водой нельзя оттирать. На штанах следы от муки оставались после того, как мы натаскаемся. Думал, сейчас муку на штанах водичкой смою. У меня реально в штанах тесто было. Потом застыло, я как робот…

– Ты школьником таскал мешки с мукой по пятьдесят килограмм?!

– Ну да. Хороший способ заработать на школьных каникулах. У брата мельница была…

– Начало фэнтези какое-то. Брат мельник… Так… Мы живем с тобой двадцать с лишним лет… Что я еще про тебя не знаю?!

– Да то были девяностые! Давай спать.

– Ну уж нет. Рассказывай про муку и мукомолов… Это была победа. Тайкино пятно было забыто. А история действительно интересная. И поучительная.

* * *

90-е… Большую часть летних каникул я проводил у бабушки в небольшом городке Юрга в Кемеровской области. Формально жил в квартире у бабушки и дедушки… Первые несколько часов моего пребывания. Потом мне становилось ужасно скучно от историй про огород, машиностроительный завод и родственников, и я шел проведать двоюродного брата в соседний подъезд. Он на два года старше меня, и, как только я попадал в его квартиру, мы начинали смеяться, тусоваться, бегать, играть и… (Подставьте любой глагол.) Короче, там я проводил остаток лета. К бабушке изредка забегал на обед. Она, видя мои счастливые глаза, была не против наших с братом приключений.

Так проходили почти все мои летние каникулы. Мы становились старше, как и наши мысли. Наступили девяностые. Одна идеология ушла, а на ее место ничего хорошего не пришло… Еще вчера мы с братом соревновались, у кого ровнее узел на пионерском галстуке, а на следующий год – кого машинка для стрижки волос короче подстригает. Школьные формы с белыми сорочками заменили спортивные костюмы и короткие кожаные куртки. Во дворе стали появляться первые авторитеты и наркоманы. Детские игры в «короля и банку» сменила игра «кто с одного удара вырубит пьяного мужика, который случайно шел через наш двор».

Помимо машзавода, градообразующим предприятием всегда была зона. Тезисы новой идеологии там сформировались быстрее всего:

* кто сильнее, тот и прав;

* украденные деньги – заработанные деньги.

Дух авантюризма и легких денег витал в воздухе. С большим желанием заработать много и сразу я и приехал на очередные летние каникулы. С порога бабушка огорошила новостями. Я ел ее самые вкусные в мире щи, заедая самыми вкусными пирожками с луком и яйцом, и от удивления ел еще больше. Оказывается, моему брату родители купили «восьмерку»! Нет, это не айфон. Это МАШИНА!!! Мечта всего моего поколения в то время. Почти «девятка», но без задних дверей. А у второго брата, помимо магазинов электроники, была мельница! Он скупал зерно в деревнях и делал муку.

Скажу честно, новость про мельницу меня почти не впечатлила, но вот про «восьмерку»… Я мигом выбежал из бабушкиного подъезда, на ходу доедая пирожок, а во дворе меня ждал брат на нереально крутой зеленой «восьмерке». Какой же он был счастливый! Ладно он – я был счастливый! Мы взрослые! У нас есть настоящая машина! Крутая. И впереди целое лето!

Мы сразу поехали на речку, мыть машину. Нет, она не была грязная. Это был целый ритуал, мы могли мыть машину несколько раз в день. Только представьте: жара, яркий солнечный день, берег речки, из динамиков машины на полную играет «Кар-Мэн», двери машины и багажник открыты, резиновые коврики сохнут рядом, двое по пояс голых подростков с тряпками до блеска натирают крыло «восьмерки» и орут:

– «Чао, бамбино, плачет синьорина…»

Вот оно – счастье.

* * *

– Мечтатель, давай ближе к муке! – проговорила гуманоид с Венеры.

– Действительно, что-то я отвлекся. Как-то раз наш старший брат, который владел мельницей, видя наш нереализованный потенциал, предложил бизнес-идею:

– Короче, вешайте объявления по городу: «Мука высшего сорта с доставкой», а у меня будете брать и продавать муку первого сорта. Ее не отличить от высшего – ну разве что по цвету, – она у нас хорошего качества. Высший сорт дороже на тридцать процентов.

Мы согласились сразу. Не судите строго. Еще раз: дух авантюризма кружил головы. Мы договорились с другом брата: тот сидел дома на телефоне и принимал заказы. Мы распечатали объявления и развесили их по всему городу.

Риски мы тоже продумали, поэтому делали доставку только в вечернее время, чтобы клиенты не могли по цвету определить сорт муки. Заказы пошли. В день было от пяти до десяти доставок.

После первого дня работы у меня болело все. После недели мы с братом мастерски могли вдвоем вытащить из багажника «восьмерки» и донести до квартиры клиента мешок весом в пятьдесят килограмм. Пятьдесят!!! Я сам-то тогда весил немногим больше.

То, что зарабатывали, мы тут же тратили на всякую фигню: сникерсы, картриджи для Денди, пепси. (Но тогда для нас это была не фигня.) Впервые я наелся сникерсами, съев их штук пять. До сих пор их не хочу.

Но главное было не это – главное было то, что мы делали что-то незаконное и преступное. У нас была банда. Не могу объяснить почему, но именно это пьянило больше всего.

Через пару недель мы были похожи на бомжей, которые упали в ковш с белой краской. Вся моя одежда была как литые доспехи. Джинсы можно было поставить в углу, как нижнюю часть манекена. Вся машина внутри была в муке. Нас перестали пускать в магазины и кафе. Мы стали задумываться, а такое ли лето мы хотели?! Но, как это бывает, вмешался случай, после которого мы навсегда завязали с преступным миром.

Как-то пришел заказ в панельную девятиэтажку – один мешок муки. Мы забрали его на мельнице в машину, из машины затащили в подъезд к лифту. Лифт не работал. Квартира оказалась на девятом этаже. Мы потащили. Уже на третьем этаже я подумал, что надо бы поступить в институт. На пятом – доказывал брату важность высшего образования. На седьмом уже брат доказывал мне превосходство умственного труда над физическим. На девятом этаже нам открыла дверь милая бабушка.

– Заносите в коридор, – сказала она. – Устали?

– Не то слово! – резко ответил брат. – С вас…

– Погоди, милок, я должна еще товар принять.

– А что его принимать-то?! Вы заказывали один мешок? Мы его вам привезли. Вернее, затащили, – ответил я.

– А вдруг там не мука? – сомневалась она.

– А что еще? На мешке же бирка есть. Бабуля, заплатите деньги, и мы уйдем, – решительно продолжил брат.

– Сейчас, подождите. – Она ушла вглубь квартиры.

Мы победно ожидали денег. Бабуся вернулась в коридор с большим фонарем и ножницами:

– Ты держи фонарь, а ты режь мешок.

– Зачем?! Вы нарушаете целостность упаковки! – начал я…

– Заплатите, а потом делайте что хотите! – добавил брат.

– Оба рты закрыли! Кому сказала – режь! – Милая бабушка на наших глазах превратилась в злую ведьму, и мы молча повиновались.

Я держал фонарь над мешком, брат чуть надрезал мешок так, что была видна мука.

– Вот. Довольны?! – спросил брат.

– Мальчики, вы зачем людей обманываете? – Проговорив такое трогательное «мальчики», она опять стала милой старушкой.

– В смысле?! – пробормотал я, почуяв приближающееся разоблачение.

– Это мука первого сорта! По цвету же сразу видно! – тихо ответила она.

– Это высший сорт! – прокричал брат.

– Хорошо. Давайте вызовем экспертизу, а заодно сразу милицию. Это мошенничество в чистом виде. Вы уже скольких людей обманули?!

Мы с братом побелели от страха. Брат пытался сохранить лицо.

– Вы с ума не сходите. Пугать нас не надо! Не хотите брать, так и скажите. Понесли обратно! – приказал он мне.

Мы взяли мешок и понесли вниз. Бабушка нас окликнула:

– Молодые люди, остановитесь, пожалуйста, и послушайте меня.

Мы встали в пролете между этажами.

– Я понимаю, сейчас совсем другое время, человек человеку волк. Я почти всю жизнь отработала в столовой детского дома. Если бы вы в то время привезли такую муку мне в столовую, вас бы, скорее всего, сильно побили и посадили. Но вы бы так не сделали. Время было тяжелое, сложное, но люди никогда, запомните, никогда не обманывали друг друга куском хлеба. Всего вам доброго!

Мы молча спустились к машине и отвезли этот мешок обратно на мельницу. Следующим летом я поступил в университет. Брат, закончив техникум, через два года тоже поступил в вуз. Видимо, тем летом мы повзрослели.

Слышишь?! Ты уже спишь? А кому я тогда все это рассказывал?

Александр Цыпкин

Как Ясир Арафат меня спас

В 1991 году, вместо того чтобы, как все школьники, сидеть на даче и ждать путча, я был отправлен в детский исправительный лагерь в Израиль. В смысле я поехал к папе на каникулы. Это была моя первая поездка за рубеж. Мечтаний было много, а денег мало, как у всех с серпастомолоткастым паспортом.

Увидев на первой же израильской бензоколонке жвачку Juicy Fruit и банки Coca Cola в неограниченном количестве, я впал в экзальтацию и тут же потратил почти все выданные мне в России 20 или 30 долларов. Многим не понять, но я хранил подаренную мне за пару лет до этого банку кока-колы, наливал туда пепси и катался по Ленинграду на трамвае, собирая завистливые взгляды окружающих. В конце концов группа невского пролетариата отобрала у меня и банку, и имевшиеся с собой деньги. Я страдал и ностальгировал по куску крашеной жести целый год, а тут их сотни.

В общем, деньги кончились, а жизнь только началась. Папа, осознав мое психическое расстройство, давал деньги только на музеи, и скоро я стал ощущать себя героем известного анекдота про еврейского мальчика: «Первый день русский, а уже вас, жидов, ненавижу».

Я потребовал с отца «репараций и контрибуций».

Папа поступил по шедевральной парадигме: «дадим обездоленным не рыбу, а удочку». Евгений Михайлович, даром что врач, решил приобщить меня к коммерции, а заодно выгнать из дому, в котором я почти круглосуточно ел и смотрел телевизор. Он купил сумку-холодильник на колесиках, двадцать бутылочек кока-колы (особый цинизм, зная о моей страсти к этому бренду) и послал меня продавать ее на улицы Иерусалима.

В Израиле чуть ли не ежедневно теракты. Мне 14 лет. Отцу 33. Вот ведь воля у человека!

Первый день прошел успешно. Я вышел во двор, сел на скамеечку и начал «грозить» Веселому Поселку (мой родной район в Питере), попивая кока-колу у себя в квартале. Так сказать, пошла амортизация основных средств. Раз в час я лениво булькал прохожим: «Кока-кола кара» (холодная кока-кола).

К концу дня я выпил десять бутылок, а продал две. Уставший, но довольный пионер прибыл домой. Папа произвел расчет и сказал, что теперь я должен ему 18 шекелей.

Антисемитизм начал пускать корни в моей неокрепшей душе. Я решил, что потомок благородной русской фамилии не будет барыжить на этих кровососов, и сказал, что у меня недомогание.

И тут папа, что называется, ударил в пах:

– Кстати, хочу тебя с дочкой наших друзей познакомить, вот фотография. Пригласи ее в кино.

Девочка была не такой симпатичной, как модели в каталоге Quelle, страницы с женским бельем которого составляли основу моей жизнерадостности. Но гораздо лучше большинства моих одноклассниц, которые обращали внимание на тощего и локально прыщавого интеллигента.

– Она ждет приглашения в пятницу, и у тебя есть три дня, чтобы вернуть мне долг и заработать на билет. Или я скажу ей, чтобы она тебе билет купила.

«Ничего… попроси у меня в старости воды», – подумалось мне. Папа внимательно посмотрел в мои глаза и решил на всякий случай родить еще двоих детей. Теперь у меня сестры. Очень рассчитываю на них в вопросах воды для папы и себя.

В девять утра следующего дня, надев кепку, очки и взяв для себя воду, я вышел на охоту. Я был неудержим. Вокзал и музеи, синагоги и кладбища. Одинокие полицейские и бабушки. Группа военных и хасидов.

Я продавал сладкий лимонад всем и везде. Меня любили и прогоняли. Я понял, что вода идет лучше, и продал собственную. Домой шел пешком, чтобы сэкономить на автобусе. Алчность обуяла меня, но я помнил: «Не заходи в Восточный Иерусалим».

В школе я вел политинформацию и знал, что израильтяне аннексировали Крым – тьфу, Палестину: вежливо туда зашли, но референдум не сложился.

В общем, в Восточном Иерусалиме жили палестинцы, евреев они не очень ценили. Попасть туда было легко. Более того, часть еврейских районов находилась за палестинскими, автобус пролетал их особенно быстро.

Периодически в автобус кидали камнями. Иногда случались трагедии. Маму папиного друга зарезали прямо на улице. Уехала из беспокойной России…

Судьба.

Но в подростковом возрасте опасность воспринимается по-другому, биологически организм знает, что жить еще долго, и поэтому не боится смерти.

Я был из довольно робкого десятка, но иногда терял всякую осторожность.

В итоге я оказался со своим холодильником в Восточном Иерусалиме. Случайно. Я правда не хотел. Просто заблудился. Народу резко поубавилось, прохожие были одеты странно и еще более странно на меня смотрели. Мне стало страшно. А выхода особо не было.

Я носился с долбаным холодильником, как Миронов по Стамбулу в «Бриллиантовой руке».

Смеркалось. «Евреи, где вы?! Вернитесь, я все прощу. Господи, помоги мне». Господь помог.

Два араба с мрачными лицами шли по переулку мне навстречу. Я уже тогда понимал, что стану гуру пиара, потому что придумывать отмазы умел как никто.

Тем не менее врать о национальности своего отца не собирался. Я вам не Павлик Морозов. Но ведь не нужно сразу кричать, что у меня папа еврей. Можно просто увести дискуссию в иное русло. Врут бездарности. Таланты находят нужную правду.

Арабы ожидаемо меня остановили: на улице никого, в стране как-никак война. Это вам не про мобильные скорости на ТВ сказку за сказкой рассказывать.

Что-то спросили на иврите – было понятно, что я с другой стороны.

– Языками не владею, ваше благородие, – смысл фразы был чуть иной, но лицо сияло, как у Якина.

– Ты кто? – Террористы сносно говорили по-английски.

– Александр, – имя не еврейское, плюс 1 балл. – А вы?

Пауза. Не ожидали. Представились. Я долго и крепко жал каждому руку. Переглянулись.

– Ты что здесь делаешь, придурок?

– Кока-колой торгую, хотите, вам продам со скидкой? – глупо хихикнул я.

Торговое предложение отклика не нашло.

– Ты хоть знаешь, где находишься?

– В оккупированном Израилем Восточном Иерусалиме.

100 % правда, смотри резолюцию ООН.

Арабы подвисли, но их взгляды смягчились.

– А ты сам-то откуда?

– Я приехал из Советского Союза на заработки во время каникул. – 100 % правда.

Нахмурились. Тот, что моложе, встал слева.

«Бежать теперь некуда. Черт, надо было раньше делать ноги, но тогда бы точно спалился».

– А деньги тебе зачем? – Именно так обычно начинала разговор ленинградская шпана.

– Сводить девушку в кино и купить маме цветной телевизор. – 100 % правда, мы жили бедно, и дома был черно-белый квадрат.

– А мама в России живет?

«Уфф, клюнули! Ща должны спросить, кто она по национальности, уже проще будет».

– Да, у меня родители врачи, а врачам в СССР мало платят, хочу маму на старости лет порадовать. – Кроме старости (маме 33), все остальное – чистая правда, плюс я в одной фразе упомянул маму и отца. Таким образом, складывается впечатление, что отец у меня тоже бедный врач в СССР, обычный «пиарный» прием.

– А мама русская? – Развязка близка.

– Конечно! – с искренним возмущением сказал я.

Ждать, пока они спросят про отца, я не стал.

– Она, конечно, переживает, что я здесь, но знает, что я работаю на честных и порядочных евреев (100 % правда), и уверена, что мне заплатят. А вы как думаете? Заплатят?

Араб проникся:

– Как повезет, но я бы взял вперед. Я сам на стройке пахал месяц – и ни хрена. А на кого ты рабо… – А вы не могли бы меня с Ясиром Арафатом познакомить? – нанес я упреждающий удар по выдвинувшимся к Курской дуге немецким войскам.

Мозг арабов застыл, они напомнили мне роботов с планеты Шелезяка. Даже моргать перестали. «Надо добивать».

– Это же герой палестинского сопротивления, я про него в школе рассказывал на уроках (100 % правда). Если не возьму автограф, учитель расстроится. – 100 % правда.

Учитель военного дела так и сказал.

Я смахнул слезу. Роботы начали приходить в себя:

– Да, это наш герой, и мы рады, что есть в мире люди, которые понимают нашу борьбу. Расскажи всем в своей школе, что мы будем бороться и дальше! Пойдем. – Один из арабов крепко взял меня за плечо, и мы пошли.

«Если мы идем к Ясиру Арафату, мне конец. Переиграл…»

Через пару кварталов, когда холод в моем животе превратился в вакуум, они вывели меня на относительно многолюдную улицу, ткнули пальцем в сторону израильских полицейских и сказали на прощание:

– Не заходи сюда больше, наш советский друг.

Только тут я обратил внимание, что они худы, бедно одеты, а во взгляде какая-то простая усталая теплота. Обычные люди, как мой отец и его друзья в то время. Не врачи, не так образованны. Не там родились, не вовремя. Надеюсь, им не пришлось никого убивать и их самих не убили.

P. S. Девушка мне не дала. Телевизор я маме купил.

Юлиана Александрова

Как баба Валя Кабздох с Маней Графовой подружилась

Как обычно, на рассвете, Баба Валя Кабздох разливала спирт «Рояль» по бутылкам разного цвета и емкости, смешивая его с известными только ей (как верили клиенты) травами.

– Благослови, Господи, мои целительные дела! – Она, еле шевеля губами, нашептывала то ли молитву, то ли заговор и бережно оборачивала каждую бутылку мешковиной. Одноглазый черный кот, отобранный ею котенком у алкаша и названный гордым именем Нельсон (односельчанами именуемый «за глаза» Васей Кабздохом), прыгнул на кухонный стол и зацепился когтем за мешковину самой большой из всех – литровой – бутылки. От взгляда хозяйки кот замер, выпучил и без того огромный глаз и резко спрыгнул, задев еще несколько бутылок поменьше. Баба Валя, схватившись за сердце, наблюдала, как вдребезги разбивалась ее мечта о туристической поездке по монастырям, где она обычно раз в полгода замаливала свои грехи.

– Нельсон, задрыга ты этакий, натворил делов, а мне – расхлебывай теперь. Мало того что без зарплаты оставил, так теперь еще перед Огурцом оправдываться, бутылки ему на юбилей полагались. Сегодня явится, месяц их ждал, терпел, как настоятся, – запричитала хозяйка.

Баба Валя, тяжело вздыхая, «для успокоения нервов» достала из кухонного шкафчика корвалол, накапала тридцать капель и выпила залпом. Она раздвинула шторы, выглянула в окно. На рассвете обычно можно было разглядеть железнодорожную станцию. Сейчас же из окна на нее посмотрела кромешная темнота.

«Опять календарь соврал! Обещал рассвет в пять сорок пять, а уже шесть. Вот дура я старая, не проверила. Чего кота ругать-то, сама сторопыжничала, вот день и не задался!» – подумала Баба Валя.

Лунный отрывной календарь с маленькими страничками на тысяча девятьсот девяносто третий год лежал в комнате, словно трофей, в центре круглого дамского столика восемнадцатого века на винтажной витиеватой ножке, нежно именуемого Бабой Валей: «моя прелесть». С календарем соседствовала лупа с потертыми от служения хозяйке краями. Столик, купленный на барахолке на Удельной за три лит ровых бутылки настойки, слывшей среди местных «бальзамом для нервов от Бабки», привнес в жизнь Бабы Вали нечто новое: по вечерам, сидя за ним и восхищаясь его красотой и удобством, она стала писать заметки в старые, с кожаными обложками, блокноты.

– Вдруг стану всамделишной писательницей, надо псевдоним придумать, – сказала как-то хозяйка Нельсону. И назвалась Маней – в честь любимой бабушки, и Графовой – просто так, для важности. С тех пор она не пропускала ни дня без зарисовок о случившемся и замеченном.

Баба Валя села за стол, взяла в одну руку лунный календарь, скинула с ног кроссовки ядовито лимонного цвета, приобретенные на соседствующем с блошиным рынком секонд-хенде, и недовольно произнесла:

– Ну так и есть, соврал, кабздох! Мало того что мал, как микроб, – хрен что разглядишь, так и приврать любит.

Баба Валя, ткнув указательным пальцем в потолок, заругалась:

– Сбил настройки Вселенной, торопыга хренов! Кто тебя сделал? Кабздохи какие-то, – поставила Баба Валя «диагноз» и тяжело вздохнула.

В окне посветлело, вдали на железнодорожных путях загудела и нарисовалась электричка.

Баба Валя увидела мужика, сидящего на скамейке. – Ненашенский, с книжкой в руках, трясется то ли с бодуна, то ли замерз. В джинсу одет, городской, наверное. Или, как я, на секонде одевается. Пятьдесят минут – и ты на Уделке. Надрался паленой водки и отстал вчера от последней электрички, опоздун фигов!

Мужчина вынул из кармана сигарету, сделал несколько затяжек и бросил хабарик на землю.

Баба Валя открыла окно и закричала:

– Урна перед носом! Кабздох! – и, закатив глаза, добавила: – Прости Господи!

Мужик обернулся и показал кулак.

В список кабздохов Баба Валя отправляла в первую очередь воров, мусорящих и врунов. Был у нее еще один пунктик: Баба Валя много лет дотошно изучала астрологию и на дух не переносила зодиакальные знаки Скорпион и Рак, делая последним снисхождение (не записывая в кабздохи) за вечное пребывание в выдуманных мирах и непоколебимую веру в сказочную лапшу, вешаемую на уши близких и знакомых. После полуночи Баба Валя обычно просила у Бога прощенья и не могла уснуть, думая, как изменить мир к лучшему. Любовь к астрологии Бабе Вале передалась от матери, с юности она изучала науку по потертым и запыленным от времени внушительного вида талмудам, хранящимся на чердаке ее двухэтажного деревянного дома. Рядом с талмудами по астрологии лежала Библия, книги по психологии и с советами травников.

– Если война да бандюки какие заявятся, припечатаю томами с десяток этих кабздохов! – шутила Баба Валя, бережно сдувая пыль с многочисленных тяжелых книг.

Прозвище Кабздох, произносимое жителями поселка исключительно за глаза, вросло в хозяйку словно второе имя. Кто-то Бабу Валю побаивался, считая, что она наделена какими-то сверхъестественными способностями, кто-то уважал за справедливость и честность, многие из односельчан приходили за советом – плакались в жилетку, и порой пьяные буянящие мужики открывали перед ней душу. Бывало, мужики дерутся, а Баба Валя как закричит на весь поселок:

– Стоя-а-а-ать! – И мужики вмиг трезвели.

Однажды она просто погладила тяжело болеющего младенца по голове и прошептала ему что-то на ухо, и через несколько дней ребенок выздоровел и начал набирать вес.

Ходили слухи, что и брошенное ею вслед: «Кабздох!» – никогда не проходило бесследно.

В дар Бабы Вали односельчане верили больше, чем она сама.

Но то, что в ней есть что-то необычное, она понимала, хотя пыталась гнать эти мысли как можно дальше: было то, что напугало ее в детстве.

Однажды, девчонкой лет семи, она пошла в гости вместе с бабушкой к соседке, жалующейся на одиночество.

– Все одна, одна – ни детей, ни внуков не нажила. Заходите хоть на часок в гости, чайку с малиновым вареньем попьем! – бормотала соседка Никитишна.

Валина бабушка недолюбливала соседку, в молодости та любила клеиться к чужим мужьям, не одну семью разбила. Но жалела Никитишну.

– Осталась Никитишна в старости одна, никому не нужная. Давай зайдем, Валечка, на часок, – уговаривала внучку бабушка.

Войдя в дом, Валя почувствовала сильный холод, сковывающий ее ноги, спину закололо иголками. Шатаясь и чуть не упав в обморок, девочка подошла к дивану.

Все кругом поплыло-поехало, и вспышкой перед глазами Вали возник седовласый дед, играющий на гармони. Она встрепенулась. И снова – вспышка – сквозь стену она увидела семейство из пяти огромных крыс.

Новая вспышка – и за потолком, на чердаке, девочка увидела летающую бестелесную сущность. Валя упала в обморок. Очнулась через три минуты под плач бабушки и жалобное кудахтанье Никитичны.

«Ничего себе одинокая женщина. Дом полон приведений», – подумала Валя и прошептала:

– Бабушка, я описалась, бежим домой.

Бабушка, счастливая от того, что внучка жива, схватила ее за руку и вместе с ней неслась домой, как молодая лань, забыв про радикулит и больную ногу. Дома она уложила внучку на кровать, укрыла теплым пледом.

Бабушка достала две любимые конфеты «Мечта» из старых запасов, одну сунула себе в рот, вторую дала внучке.

– Помечтаем, Валюша! – сказала бабушка, жадно рассасывая конфету.

Конфеты были ее кислородной маской: сначала – себе, потом – внучке. Бабушка ни о чем не стала расспрашивать Валю. Главное – живая.

Валя, вспоминая все то, что произошло с ней, решила, что никому не будет рассказывать, все равно никто не поверит.

Позже Валя узнала, что Никитишна жаловалась соседям, что слышит по ночам, как кто-то играет на гармошке.

* * *

– Делов-то, надо уметь выслушать и раненую душу подлечить. Да к каждому свой ключик найти или траву! Валерьяна с пустырником чудеса творят. А уж боярышник! Побалакают люди о том, что болит, – успокоятся. И жизнь налаживается. Молчуны годами терпят, а потом как прорвет! Так и в клинику неврозов загреметь можно, а то и похуже! – рассказывала коту Баба Валя, пытаясь сама себе объяснить свои способности, ненароком вспоминая пациентов в психиатрической клинике, где в молодости подрабатывала санитаркой. И записала мысли в старый блокнот.

Баба Валя посмотрела в большое зеркало, ловко собрала крашенные хной волосы на затылке шпильками в пучок. Надела красно-белый спортивный костюм, привезенный все с того же секонда, глядя на себя в зеркало рассмеялась, словно маленькая девчонка. Слегка полноватая, с рыжими волосами, в ярком костюме, она немного походила на клоуна.

Баба Валя оттянула штаны спереди как можно дальше и резко отпустила, резинка ударила по животу, и она произнесла придуманный ею заговор:

– Пошел вон, живот, за седьмой поворот!

С возрастом ее тонкий, писклявый голос не изменился. Баба Валя терпеть его не могла, но смирилась и нашла в нем выгоду. Случались дни, когда ей совсем не хотелось принимать незваных гостей и «бальзам для нервов» был расписан до бутылочки для «своих», тогда, при настойчивом стуке в дверь, она в ответ пищала голосом первоклассницы:

– Никого из взрослых нет дома, будут поздно! Дверь открывать – запретили.

* * *

Баба Валя задумалась, что же такого еще может случиться сегодня, раз день не задался с самого утра. – Давай-ка выходи, новости посмотрим, Нельсон, прогноз погоды узнаем, кости ломит, может к дождю, – сказала Баба Валя коту, спрятавшемуся внутри дивана и вышедшему из укрытия на зов хозяйки.

Кот, не обидевший в жизни ни мухи, но заставляющий людей на улице креститься и держаться за пуговицу, вальяжно сел, решил вылизать хвост, но передумал и завалился на спину.

Как включили новости, на Бабу Валю из телевизора обрушилось сообщение о перестрелке бандитской группировки возле блошиного рынка на Удельной. Лужа крови, показанная на весь экран, заставила Бабу Валю отвернуться.

– Едрид Мадрид, тьфу ты, кабздохи хреновы. Думала поеду – прошвырнусь по блошиному, стресс сниму да «Рояля» пять литров выкуплю.

Миловидная девушка, пообещавшая в Ленинградской области ураганный ветер, окончательно испортила настроение Бабе Вале.

Она с печалью посмотрела на собранную ею сумку из кожзама «вырвиглаз», вырытую из-под груды секонд-хенда на рынке, «симпатишную, но с какой-то ненашенской надписью». На сумке золотыми буквами было написано: «Crazy Break Dance». Хозяйка взглянула и на удобные кроссовки, «более спокойные – розовые – для выхода в город».

– Эх, похоже, сегодня выгулять вас не удастся! – с сожалением произнесла Баба Валя.

Односельчане часто интересовались, кто привозит ей такую одежду.

– Фирма «КЧД», – загадочно улыбаясь, отвечала она.

Расшифровку «Кто Что Дал» никто не знал, потому что Баба Валя ее сама выдумала.

На улице потемнело, вороны заорали что есть мочи. Ураганный ветер не заставил себя ждать. Баба Валя побежала закрывать форточку, раскачивающуюся со скрипом туда-сюда, словно качели.

В дверь постучали.

– Валентина, открой дверь, пожалуйста! – загорланила Семеновна, жена отставного военного, однажды застуканного в отключке после употребления огуречного лосьона и прозванного в честь этого Огурцом.

Надо сказать, после случившегося события, которое предали огласке, дед от стыда завязал с алкоголем почти на год. Правда, место алкоголя, по мнению его супруги, сразу заняли «другие демоны».

Баба Валя открыла дверь и недовольно спросила:

– Ну что твой дурак натворил, опять жаловаться пришла?

Злющая на мужа Семеновна сразу остыла и, взглянув на Бабу Валю с укором, нервно спросила:

– Почему сразу дурак-то? Не такой уж и дурак.

– Придурок, значит? – развеселилась Баба Валя в надежде, что Семеновна раздумает жаловаться и уйдет домой, к деду.

За пять лет она наслушалась от обоих супругов столько несовместимых с совместной жизнью жалоб, что надоели они ей как горькая редька.

По глазам Семеновны Баба Валя поняла: нет, не уйдет. Будет жаловаться.

– Валюша, – постаралась та начать как можно мягче, – представляешь, Огурец всем родственникам разослал телеграммы от моего имени о своей смерти и с просьбой помочь деньгами на похороны. Снял все деньги с книжки, добавил к «похоронным» и купил видеомагнитофон, будь он неладен. И все это ради этих иностранных девок и их песен, как там их, еле выучила – Кейч да Фокс зовут. – Семеновна покраснела и нервно продолжила: – Развесил в своей комнате фотографии и плакаты из журналов. «Это сиси!» – гордо заявил мне он, не стесняясь. Обнаглел, сволочь. Седина в голову – бес в ребро. Скоро весь дом ей обклеит.

– Ой, не могу, Семеновна! Насмешила. Сиси – это имя певицы. Ее по телику сто раз показывали. Пусть лучше Огурец смотрит на баб, чем по ним ходит, – заявила Баба Валя, наливая жалобщице сорок капель корвалола.

Напившись корвалола и ромашкового чая, Семеновна, несмотря на ураганный ветер, побежала в магазин, «там сегодня тушенку дают» – дефицит. Баба Валя, привыкшая к тому, что супруги приходят жаловаться друг на друга в один день, не заперла дверь.

В это время к дому Бабы Вали подошел Огурец. С балкона второго этажа сильным порывом ветра снесло старые маленькие санки, которые приземлились прямо к ногам деда полозьями вверх.

– Бляха-муха! Сбылось! – испуганно заорал Огурец и встал как вкопанный.

Он запомнил на всю жизнь, как будучи мальчиком просил такие три года подряд у Деда Мороза. После трех лет ожиданий он переключился на Боженьку, но санок так и не случилось, а чуть позже началась война.

Дед почесал затылок и, несмотря на пронизывающий ветер, замер в раздумьях:

«Мечтал о Сиси, а сбылись санки».

– Чё, дверь не заперта? Валюша, здравствуй! Как моя настоечка поживает? – спросил Огурец.

Баба Валя рассказала деду об утреннем происшествии.

– Только не ной, дед, еще три дня впереди, придумаем что-нибудь. А пока помоги по хозяйству, полки на кухне прибей как следует, чтоб на башку не свалились! Хоть от своих певиц оторвешься, а то как пацан какой-то! С тебя хоть книгу пиши или картину маслом малюй, – сказала Баба Валя, глядя в игривые глаза Огурца, и пообещала одну настойку будущему юбиляру сделать за свой счет.

И Баба Валя, одевшись потеплее, побежала вслед за Семеновной в очередь за дефицитной тушенкой.

Дед принялся приколачивать полки, но больше всего ему хотелось выпить за мечты.

Санки, как знак свыше, всколыхнули в нем надежду на то, что его желания способны сбываться. Он заглянул в кухонный шкаф и увидел там одну-единственную бутылку.

– За мечту! – сказал Огурец следящему за ним Нельсону и отпил пару глотков.

Полки, под насвистываемые дедом мотивы песен любимых дев, стали приколачиваться быстрее. Огурец не заметил, как быстро закончились пол-литра настойки. Он побежал к соседу, работавшему на железной дороге и приторговывавшему каким-то пойлом. Купил две бутылки. Забежал к себе домой за молоком «для Васи Кабздоха, шоб молчал». Одну бутылку влил вместо выпитой настойки и поставил обратно в шкаф Бабе Вале. Налил коту молока. И пошел домой, смотреть видик и распивать вторую, «свою».

Бабы, чтобы скоротать время в очереди за дефицитом, травили анекдоты и громко ржали. Но Бабе Вале было как-то неспокойно.

Те, кому после двухчасового стояния в очереди досталась тушенка, уходили счастливые. Другие злились и ругались. Баба Валя с Семеновной, успевшие урвать по три банки, бежали, подгоняемые ветром, домой.

На удивление дома все было спокойно. Ключ положен у порога под коврик, полки прибиты, как договаривались. И даже молоко коту налито – целая миска.

– Совсем недоверчивая стала, чуйка моя подводит, что ли! – произнесла Баба Валя, втягивая ноздрями воздух, на всякий случай. Пошла на кухню, посмотрела в шкафчик – настойка на месте.

– Вот Огурец – молодец, не взял. Две спрятала, одну оставила, чтоб не лазил в поисках «если что». Точно у деда мозг другим занят. Может, ему и на пользу, – сказала Баба Валя Нельсону.

Кот в ответ жалобно замяукал, Баба Валя кошачий не понимала и почесала любимца за ухом.

Она, как обычно вечером, села за стол и принялась писать заметки. В конце листа вместо обычной подписи расписалась новой: Маня Графова – и довольная собой пошла спать.

Только легла в кровать, как в дверь застучали.

– Кого еще черти ночью принесли!

– Баба Валя, откройте, это я – Егор Треплов, – заявил уверенным тоном бизнесмен, приезжающий раз в неделю, по пятницам, за настойкой и на «поговорить надо». Щедро плативший, в два-три раза больше остальных, здоровый двухметровый верзила обычно захаживал к Бабе Вале плакать в жилетку часа на три-четыре.

– Сегодня четверг, что-то ты не по расписанию, – сказала Баба Валя, вынимая спрятанные подальше от Огурца две бутылки для Треплова.

– А третьей нет? Очень надо. Завтра приехать не смогу, – сказал расстроенный Треплов.

Баба Валя отдала третью, «резервную», из шкафчика. Треплов оставил на кухонном столе пачку денег и ушел, без разговоров.

* * *

– Огурец в реанимации! Кабздошек, дорогая, умоляю, проснись! – кричала в шесть утра плачущая Семеновна под дверью Бабы Вали и стучала со всей мочи. Баба Валя сползла с кровати:

– Все слышу. Сейчас такой кабздох покажу, что мало не покажется! Что голосишь ни свет ни заря? – сказала Баба Валя, открывая дверь.

– Дед напился пойла какого-то и упал без сознания, в больнице откачивают. Помолись за него, Валечка, а я туда поеду, буду у реанимации дежурить, вдруг к нему пустят.

«Лучше бы он выпил мою настойку, зараза, голландский спирт – проверенный. Надо предложить было ему», – ругала себя Баба Валя.

Упав на колени перед иконой, купленной в поездке по монастырям, она молилась за жизнь деда.

Баба Валя не заметила, как в незапертую после ухода Семеновны дверь вошли двое в кожаных куртках. Один подошел к Бабе Вале сзади, схватил ее за подмышки и поставил. Баба Валя посмотрела на мужиков и заорала:

– Нечем вам тут поживиться, не туда попали, ребята!

– А у нас есть чем тебя угостить, пей, бабка, быстро! – Один из бугаев протянул Бабе Вале ее же бутылку, замотанную в мешковину.

– Чем напоила Треплова, сволочь старая? Он, глядишь, через час ласты склеит в реанимации, а он нам живым нужен! – заорал бугай в спортивном костюме.

– Не выпьешь остатки, убьем, – уверенно добавил второй.

Баба Валя, не пьющая лет десять ничего из спиртного, кроме корвалола, сделала глоток настойки.

– Это не может быть моим! Запах поганый, не мое, – заявила она.

– Твое, твое, пей, он больше нигде не брал! – заорали наперебой бугаи.

Баба Валя выпила пол стакана, перед ее глазами промелькнула вся ее долгая жизнь, картинками уложившаяся в несколько секунд, и она провалилась в сон.

* * *

– Где я? Что со мной? – заголосила писклявым голосом Баба Валя очнувшись.

Рядом с ней стоял монитор, по которому бежали какие-то каракули, похожие на ее почерк. Она лежала совершенно нагая, закрытая дырявой простыней. Голова поворачивалась с большим трудом, краем глаза она увидела, что на соседней кровати лежит какой-то знакомый крупный мужик. В открытой двери красным светом зажглась лампочка, под ней большими буквами было написано: ВЫХОД.

«Магический шар, надо ему бежать навстречу», – подумала Баба Валя и попыталась встать.

– Вы в реанимации, – сообщила с некоторым презрением подошедшая к Бабе Вале женщина средних лет в белом халате и поставила ей капельницу.

– Что со мной? – прохрипела Баба Валя.

– Вы выпили то, что даже нельзя назвать суррогатным алкоголем. Вас тут таких – трое. Видимо в одном месте затарились! – ответила дежурная медсестра.

– Я не пьющая, – заявила Баба Валя.

– Ну да. Одни трезвенники собрались, – сказала женщина в белом халате.

– Баба Валя! – произнес тихо мужской голос.

– Треплов? Егор, это ты? – спросила Баба Валя, взглянув на лежащего рядом мужчину.

– Не, я тут, через одного! А ты тут как, Баба Валя? – прошептал Треплов и засмеялся.

– Тут реанимация, а не комната для переговоров! – прикрикнула медсестра.

– Дайте, пожалуйста, ручку и листы бумаги! Я вас отблагодарю, – попросила Баба Валя у медсестры.

«Завещание, видимо, написать хочет», – подумала медсестра и принесла Бабе Вале карандаш и несколько листов, вырванных из тетради.

– Что есть! – сказала медсестра, сняла капельницу и ушла.

– Треплов, твои молодчики меня напоили насильно из-за тебя. Сказали, что я тебя отравила, а ты им живым нужен, – прохрипела Баба Валя сорванным голосом.

– Вот скоты. Прости, Баба Валя. Сволочи они, бизнес хотели у меня отжать. Не получится ничего у них. Слушай, а где ты взяла эту адовую смесь? Я реально чуть не сдох. Хорошо, что мало выпил, – сказал Треплов.

– Там же, где и всегда. И на боярышнике настояла. Не может это быть отравой! – ответила Баба Валя.

Шесть совершенно голых человек в палате с надеждой на продолжение слушали разговор двоих.

Проводить время в реанимации, когда ты в своем уме и своей памяти, – дело не из легких. Минуты кажутся часами, часы – сутками.

Из другого конца палаты послышался знакомый кашель. Огурец, чтоб его не узнали, пытался кашлять в ладонь.

– Дед, и ты здесь, что ли? – спросила Баба Валя.

– А где мне быть? Еле очухался. Больница-то одна на три поселка! – пробурчал Огурец с сильной одышкой.

* * *

«Побег из реанимации. Автор Маня Графова» – накарябалось у Бабы Вали плохо отточенным карандашом на тетрадном листе.

Подумав, она добавила: «Роман».

На другой день Бабу Валю и Треплова перевели в палаты, а Огурцу стало плохо с сердцем.

– Кем вам является Николаев, лежащий в реанимации? Родственник? – нервно спросил у Бабы Вали зашедший в палату молодой врач.

– Дед Огурец, что ли? А, да, фамилия его Николаев. Нет, соседи мы, – ответила она.

– Идет операция. Срочно нужно переливание крови. У вас одна группа.

Баба Валя не задумываясь согласилась дать свою кровь.

И вечером снова очнулась в реанимации. На соседней койке лежал Огурец.

– Прости меня, Валечка! Душу свою облегчить хочу, камень с сердца снять. Это я настойку твою выпил. И залил туда сам не знаю что. У железнодорожника купил, – просипел дед.

– Ну, Кабздох, если выживем, я тебя убью! – закричала Баба Валя и показала деду кулак.

* * *

Через полгода Баба Валя приехала в город и принесла рукопись в издательство.

– Зайдите вон в ту дверь, – указала симпатичная девушка.

В просторном кабинете сидел мужчина средних лет в джинсовой куртке, с гипсом на левой руке.

«Где-то я его уже видела», – вспоминала Баба Валя.

«Боже, что этой старой ведьме от меня надо?» – с ужасом подумал мужчина.

– Я вам рукописи принесла, – пропищала Баба Валя и протянула две большие папки с бумагами.

* * *

Через месяц в дверь Бабы Вали постучал мужчина в джинсе и сообщил, что ее ждут на подписание договора. Баба Валя напоила его чаем.

– Что с рукой-то случилось? – спросила Баба Валя, взглянув на неокрепшую после перелома руку. – Так я хабарик кинул мимо урны, и вы меня прокляли. Через полгода я руку сломал, – процедил сквозь зубы мужчина.

Баба Валя чуть не упала со стула, вспомнив городского мужика, отставшего от электрички.

– Насмешил – «прокляла»! Сломал-то ты ее вон через сколько! А засирать планету плохо! – констатировала Баба Валя.

* * *

«Побег из реанимации» Мани Графовой раскупали как горячие пирожки. Огурцу, главному герою книги, она подарила экземпляр с дарственным посланием, написанным красными чернилами: «С любовью за всё». Мане Графовой предложили заключить договор на продолжение. Но Баба Валя увлеклась йогой и оригами. Через месяц она собрала в дорогу самое дорогое, что у нее было – Нельсона, и уехала в длительную поездку по монастырям.

Балерина. Выбор остаться собой

Лужи по дороге к театру на площади Искусств казались непереходимыми реками, игра солнца в них давала надежду на долгожданную весну.

Санкт-Петербург показывал атмосферные спектакли с сюрпризами. На смену робким обнадеживающим лучам солнца выходил апрельский танцующий снег. Снежинки то кружились от легкого ветра, то медленно падали, опускаясь на головы прохожих.

– Гранд жете па де ша! – воскликнула Маринка – восемнадцатилетняя балерина, перепрыгнула лужу и звонко рассмеялась.

Ее дважды залатанный отцом правый сапог снова дал трещину, и под ступней пробежала талая вода.

– Ой! – Маринка сняла обувь и попыталась отряхнуть ее.

Она достала из сумочки маленький полиэтиленовый пакет, ловко засунула в него ногу и не спеша поставила обратно в сапог. Пожилая костюмерша, оказавшаяся рядом, наблюдала эту сцену, затаив дыхание.

– Маринка! Осторожно! Скользотища-то какая! Скоро первые гастроли – береги себя! – сказала костюмерша.

Она достала из сумочки батончик в яркой обертке, протянула девушке и добавила:

– Держи шоколадку заграничную. «Сникерс» называется.

– Гранд мерси! – крикнула Маринка и улыбнулась, игриво присев в реверансе.

Ее щеки от смущения залились пунцовым румянцем.

«Неужели так видно, что я голодная?» – подумала она.

«Совсем еще девчонка, только в театр служить пришла, а зарплату третий месяц задерживают. Еще и дом на ее плечах», – подумала дама, знающая все про всех в театре.

Маринка жила вместе с пожилым отцом, недавно перенесшим инфаркт. Из богатств – небольшая «двушка» в спальном районе и старый друг жигуленок-«копейка», служивший семье в самые счастливые годы, когда была жива Маринкина мама. «Скорее бы гастроли. Заработаю. И сапоги привезу и себе, и папе», – мечтала Маринка.

Одно из окон их квартиры выходило на проспект. В вечернее время она наблюдала за таксующими водителями.

«Почему бы и мне не подзаработать – зря, что ли, на права сдавала!» – подумала Маринка, побежала к отцу и выпалила:

– Пап, «копеечка» может еще послужить! Потаксую в свободное время, пока в театре все не наладится!

Отец схватился за сердце и выругался:

– Ну, ёперный театр! Не женское это дело, вдруг бандюга какой подсядет!

– Па-ап, ну не ругайся так! Если что, я скорчу морду, как ты учил меня в детстве волка играть, – любой убежит.

Маринка скривилась, скорчилась, подняла глаза вверх и завыла:

– У-у-у-у!

Отец засмеялся.

* * *

В театре кипела работа, все суетились – готовились к гастролям. В гримерке в перерыве между репетициями молодые балерины мечтали о том, кто что купит в Японии.

– Девчата, до гастролей еще дотянуть надо. Я вот что придумала: буду таксовать на папиной «копейке». – Маринка, ты что, бесстрашная? Может, лучше со мной на рынок? Я матери там помогаю. Оденемся в бабушкины вещи, нацепим очки – никто из знакомых не узнает. У нас и инженеры, и актеры торгуют! – выпалила одна из девушек.

Маринка усталая спешила домой.

Дома ее ждал взволнованный отец.

– Дочка, машина заправлена, еще и впрок бензин остался. Сосед помог достать. Но мужиков, ёперный театр, не вози! – сказал отец и нахмурил брови. – Пап, пенсию задерживают, у кого одолжил?

– Не волнуйся, дочка, с «черного дня» взял. – Он указал на полку в старом комоде. – Если на этот, черный не копить, может, он никогда не наступит! – пошутил отец и вытер пот со лба.

Марина погладила отца по морщинистой руке.

* * *

Поздним вечером Маринка собралась таксовать. «Как же хочется настоящего кофе, такого бодрящего, какой был у девчонок с гастролей! Лучше бы я его и не пробовала», – подумала она, заливая кипятком цикорий в чашке. Выпила пару глотков, накинула куртку и побежала прогревать машину. Поздний апрельский вечер выдался холодным. В воздухе пахло заморозками. Больше недели питерская погода устраивала боксерские ринги между плюсом и минусом. Маринка медленно проехала по проспекту – голосующих не заметила. Она свернула на соседнюю улицу, но, кроме медленно крадущейся вслед за ней машины, никого не было. Издалека она увидела, как из переулка вышли двое: хорошо одетая дама с мальчиком-подростком. Женщина подняла руку, Маринка прибавила газу, машина за ней ускорилась. Почти одновременно они подъехали к голосующим.

Водитель, ехавший сзади, решил опередить Маринку, быстро вышел из машины и стал торговаться с потенциальными пассажирами. Марина спокойно открыла окно, улыбаясь, пригласила мать с сыном к себе: «Везу недорого!»

Женщина выбрала Маринку. Недовольный водитель, упустив клиентов, погрозил кулаком и злобно закричал вслед:

– Откуда нарисовалась такая, год таксую – первый раз вижу!

Глядя в зеркало, Маринка увидела, что у мальчишки-подростка на лбу и щеках зеленые точки.

Парень сидел как на шарнирах, пытаясь потрогать себе то лицо, то шею, но его руку одергивала мать. В ответ он виновато улыбался, но все повторялось снова. Увидев в зеркало Маринкин взгляд, парень показал ей язык.

Женщина заплатила больше, чем договаривались:

– Сдачи не надо!

– Всего вам хорошего!

Маринка домой вернулась в приподнятом настроении: «На три десятка яиц точно хватит! А больше в одни руки и не дадут, еще и очередь отстоять».

* * *

«Лебединое озеро» зрители провожали стоя, бурными аплодисментами. Маринка приходила в театр раньше всех, разучивала партию солистки и мечтала станцевать партию Одетты и Одиллии. Балерина, стоящая в кордебалете рядом с Маринкой, во время спектакля шептала ей: «Качаешься! Не спи!»

В тот день Маринка приехала в театр на машине в надежде по дороге захватить пассажиров. Она остановилась у светофора возле ночного клуба с манящей, переливающейся всеми цветами радуги подсветкой. В клуб заходили статные девушки с пышными начесанными гривами волос, в длинных кожаных сапогах и дорогих полушубках.

«Посмотреть бы хоть одним глазком, что там», – подумала Маринка, пряча ногу в промокшем сапоге под сиденье машины.

На Лиговке голосовал хорошо одетый молодой человек. В длинном распахнутом черном кожаном плаще, при галстуке – Маринка заметила его издалека. Ее опередил другой водитель, но молодой человек с ним не поехал.

«Не договорились», – подумала она. Притормозила.

– Красавица! – обрадовался водителю-девушке молодой человек. – Мне далеко, в пригород, плачу дорого!

Маринка еще раз взглянула на прилично одетого молодого человека. «Подвоха быть не должно, – подумала она. – Час езды туда, час обратно – и в кармане приличные деньги».

Пассажир сел рядом и болтал без умолку. Маринка рассказала ему о театре. Он травил анекдоты и как-то неестественно нервно смеялся.

– Приехали! У ларька останови!

Пассажир сменил тон на командирский. Достал из кошелька купюру, сунул Марине в руки и быстро вышел. Маринка перевернула двадцатипятирублевую купюру – она оказалась рекламным буклетом. «Навстречу лучшей жизни» – кричал рекламный слоган с ее обратной стороны.

Маринка посмотрела вслед быстро уходящему «интеллигенту» и решила поехать за ним: «Вдруг перепутал в темноте». Она почти поравнялась с бывшим пассажиром. Открыла окно.

– Простите, вы мне дали рекламу вместо денег! – выпалила Марина.

– Скажи спасибо, балерина, что ноги не сломал. А то на руках танцевать бы пришлось! – оскалился он.

Маринка хотела заорать что есть мочи, но, посмотрев на одиноко горевший фонарь на пустыре, решила побыстрее убраться.

Слезы душили ее.

Кругом ни единой души. Проезжая мимо поселка, Марина увидела женщину с огромной сумкой. Она голосовала посреди дороги.

«Вот отчаянная! Жизнь совсем не дорога! – подумала Маринка. – Никого не повезу сегодня!» Но сбавила скорость. Женщина выскочила почти под колеса.

Маринка резко затормозила.

– Умоляю, довезите до города! – закричала женщина. – Опоздала на последнюю электричку. Работаю в больнице в ночную смену.

– Садитесь, – сказала Маринка усталым голосом.

– Тихо-тихо-тихо! Никто тебя не убьет, – ласково заговорила пассажирка на заднем сиденье.

Марина резко обернулась. Пассажирка обращалась не к ней, а к сумке.

– Ой, девушка, я вас напугала, простите! Курицу живую на работу сослуживцам везу, благородную, породы хайсекс браун. Они и несушки чудесные, и красавицы пушистые. Очереди за ними! У меня дома таких две.

«Лицо доброе и глаза на мамины похожи», – подумала Маринка. И разоткровенничалась: рассказала попутчице о злополучном пассажире, о любимом театре, в котором всю юность мечтала служить. Попутчица слушала внимательно.

– Я тебе курицу подарю! Будут у тебя свежие яйца! И весело с ней. Не соскучишься! Содержать легко, всё расскажу! – сказала она, когда Маринка закончила свой рассказ.

Они попрощались, как близкие люди. Обменялись телефонами. Попутчицу, женщину лет сорока пяти, звали Неля – Нинель, в честь Ленина.

– Позвонишь, спросишь Ленина, меня позовут, – засмеялась Нинель.

Обнялись на прощание, как старые подруги.

Маринка пришла домой с огромной трепыхающейся сумкой.

– Что там? Где ты так долго была? – испуганно спросил отец.

– Там живая курица. Подарок. В сумке – мешок. В мешке – мешанка, корм для нее. Папочка, я с ног валюсь. Завтра всё расскажу, – сказала Маринка полушепотом.

– Ёперный театр! Только курей в доме не хватало! – воскликнул отец, забирая «живую» сумку из рук дочки.

* * *

Маринка проснулась под странные звуки, напоминающие далекие дни из детства, проведенные в деревне.

Она побежала на кухню: по застеленному газетами полу чинно, словно королева, выхаживала коричнево-рыжая распушившаяся курица. Отец обращался к ней по отчеству Борисовна, в честь любимой певицы. Она горделиво и звонко кудахтала в ответ. Под столом лежала старая кроличья отцовская шапка.

– Дочка, это я соорудил ей гнездо! Вот такой вот ёперный театр! – засмеялся отец.

Маринка увидела былой задор в его глазах.

– Пап, ну не ругайся ты так на театр! – прикрикнула она на отца.

– Дочка, а что ты раскраснелась вся, как в детстве, когда втихаря варенья переела? – спросил отец.

Маринка побежала к зеркалу и увидела красные пузырьки на лбу и на щеках. Потрогала лоб – горячий, голова гудит.

Завтра спектакль. Надо быть в форме.

Градусник показывал тридцать восемь. Марина выпила аспирин и под громкий голос отца вперемешку с кудахтаньем курицы провалилась в сон. Ей снилась цветущая сакура и она под деревом с Борисовной в руках. Внезапно прилетело полчище ненавистных деревенских комаров и они безжалостно впились в Маринку.

Проснувшись, она почувствовала, что ее тело невыносимо чесалось. Она замазала лицо тональным кремом и темной пудрой и понеслась на работу.

– Ты в Африке загорала, Маринка? – спросила одна из балерин в гримерке.

Девчонки пытались разглядеть Маринку сквозь толстый слой косметики.

Она чувствовала, что земля уходит из-под ног. Отработав спектакль, за кулисами сползла по стене. Девочки вызвали скорую помощь. Молодой врач привел Маринку в чувство.

– Отец у меня болеет. И курица дома. И гастроли в Японию на носу! – полушепотом, волнуясь, заявила она.

– Вы подцепили ветрянку. А на носу у вас голодный обморок, а не японская курица! Так можно и в ящик сыграть! – пошутил молодой врач, еще раз пристально взглянув на Маринку – не бредит ли она.

Выяснилось, что среди их группы девчонок лишь одна она не переболела в детстве ветрянкой.

На скорой Маринку привезли домой.

Она качалась, как пьяная, молодой врач подхватил ее на руки. Прижавшись к нему, покрасневшая Маринка услышала биение его сердца.

«Словно сто лет его знаю. Но я далеко не принцесса, особенно сейчас. Почему тогда он меня несет на руках?» – подумала она.

Отец открыл дверь, увидел Маринку на руках врача, и у него задергался правый глаз.

«Сейчас позорить меня будет, „ёперным театром“ ругаться», – подумала она.

– Ё-о-оп, – протянул отец, словил взгляд дочки и замолчал.

– Вот рекомендации и мой номер телефона. Я буду на связи, – сказал врач, протягивая отцу листок.

Пристально взглянул на Маринку, провожающую его, держащуюся за косяк двери.

Она, худющая, в балетной пачке, вся в прыщах, с кусками темного тональника на лице, словно пришла из дикого племени «тумба-юмба». Рядом с Маринкой стояла курица.

Молодой врач поднес кулак ко рту и громко кхекнул, словно поперхнулся. Когда за ним закрылась дверь, он постоял еще несколько минут рядом с ней. Что-то тянуло его стать частью этого племени. Он услышал шепот и скрипы – по ту сторону двери тоже не уходили.

Врач улыбнулся и поспешил на работу.

Отец накрыл дочку мягким пледом, принес теплое питье и большое вареное яйцо с ярким оранжевым желтком, разрезанное на две половинки.

– Дочка, смотри, какое царское яйцо наша Борисовна снесла! – воскликнул довольный отец.

Курица зашла в комнату вслед за отцом и вопросительно, словно в ожидании похвалы, посмотрела на Маринку.

– Вкусно-то как! – воскликнула Маринка, откусывая маленькие кусочки, чтоб растянуть удовольствие.

Борисовна с гордо поднятой головой удалилась к себе на кухню, заняв место в кроличьей шапке.

Телефон в квартире разрывался: звонили девчонки, подбадривали Маринку. Обещали привезти подарки с гастролей. Звонила попутчица Неля, спрашивала, как дела у курицы. И молодой врач со скорой каждый день интересовался здоровьем.

«Может быть, отняв у меня гастроли, жизнь мне дала взамен что-то большее?» – размечталась Маринка, глядя в окно на игру двух воробьев на карнизе.

Маринка села пить чай на кухне, курица Борисовна тихонечко клюнула ее в ногу.

– Да идем, Борисовна, идем мыться.

Маринка с отцом любили чистоту во всем и мыли Борисовну два раза в неделю в ванне. После мытья сушили ее феном. Курица подставляла фену голову и хвост и, распушившись, как королева, с достоинством уходила на кухню.

Неожиданно она начала с интересом клевать газету на полу. Маринка обратила внимание на цветную заставку с картинкой, которую курица долбила клювом. Подняв газету с пола, увидела объявление о конкурсном отборе танцовщиц в ночной клуб, который несколько дней назад заманивающе подмигивал ей радужной подсветкой. Она набрала номер и записалась на просмотр.

* * *

Маринка позвонила на работу новой знакомой и спросила «можно Ленина к телефону?». И рассмеялась.

– Маринка, будет в твоей жизни еще море гастролей. И Япония с сакурой тоже будет. Главное – цветение на лице прошло, ну подумаешь, ямки остались! Заезжай за мной сегодня, поедем за козьим молоком. У моей козы Машки молоко волшебное. Сил наберешься. Побалакаем обо всем, – тараторила Нинель.

Вечером Маринка забрала ее на машине с работы, и они поехали к ней в пригород. Маринке впервые за много дней было спокойно и хорошо на душе. Нинель – женщина с юмором. И напоминает маму.

На трассе, проезжая мимо знакомого ларька, в том же злополучном месте, Маринка увидела знакомую фигуру обманувшего ее молодого человека в кожаном черном плаще.

– Вот он, вот он! Я его очень хорошо запомнила! – закричала она.

– Маринка, прибавь-ка скорости, и айда по лужам! – скомандовала подруга.

Маринка послушалась ее и лихо окатила негодяя весенней жижей. С кожаного пальто обидчика стекала грязная талая вода. Парень с искаженным лицом что-то кричал женщинам вслед.

Нинель жила в небольшом уютном двухэтажном доме. Она познакомила Маринку с Машкой. Коза угостилась кусочками яблока и с интересом изучала гостью. И вдруг, без всяких команд, «дала лапу» Маринке. Неля засмеялась. Она давно обучила козу нескольким трюкам.

– Машка – еще та актриса. Ее и просить теперь не надо, сама людей удивляет, – сказала Неля. – Знаешь, Маринка, у нас тут и научные работники коз и кур выращивают – жить как-то надо!

– Да уж, с Борисовной они могли бы больше нас заработать. Хоть цирк устраивай! – Женщины расхохотались.

– Машка, дай «лапу», – задорно сказала Маринка, слизывая молочные «усы» вокруг рта.

Коза встала на задние ноги, решив, что «лапу» сегодня уже давала.

* * *

Дома отец сообщил Маринке, что звонили из клуба и ее ждут завтра на просмотр.

Маринка забежала на кухню поздороваться с Борисовной и обомлела. На столе она увидела шпроты, тушенку и яблоки. В любимой маминой вазе стояла белая роза.

– Твой врач принес. И категорически обратно не брал, ёперный театр, – сказал отец.

«Надо отдать ему половину продуктов – сам худой такой, а мне столько притащил. Может, он влюбился в меня?» – подумала она и покраснела.

Борисовна одобрительно закудахтала.

– Вот-вот, наша королева врать не станет, все про вас понимает, ёперный театр! – засмеялся отец. – Пап, ну хватит тебе выражаться!

В выходной день Маринка поехала в клуб. Интерьер покорял своей роскошью: переливы дорогих люстр, изысканная итальянская мебель, казино, два огромных танцпола в свете мерцающих софитов.

Девушка, проводящая собеседование, попросила Маринку показать любой танцевальной номер.

«Где-то я ее уже видела», – подумала Маринка.

На листе бумаги девушка написала сумму, превышающую зарплату балерины в театре в три раза.

– Танцуем группой. Через день, по очереди – одиночный стриптиз. И фишка для стриптиза у тебя хорошая есть – лебедь и пуанты. Как я сама раньше это не придумала! – сказала девушка.

Они встретились с Маринкой взглядами.

«Мы вместе учились в балетной школе, ее зовут Катя, но она с педагогом поругалась и бросила», – вспомнила Маринка.

Она обещала подумать и выбежала из клуба как ошпаренная.

Маринка шла по Невскому проспекту, перед глазами мелькала картинка: она, почти нагая, с большой пачкой денег в руках.

Маринка вспомнила, как этой дорогой мама ее маленькую вела за руку в балетную школу, а она сама несла в пакетике пуанты, прижимая к себе, как самое дорогое на свете.

Вода в Неве играла в лучах солнца, величественно сопровождая Маринку.

Около ее подъезда, рядом с их «копейкой», стояла красная блестящая иномарка.

Из машины вышла Катя и выпалила:

– Маринка, зачем убежала? Хорошо, адрес твой в анкете был! Я тоже узнала тебя, но не хотела, чтобы кто-то подумал в клубе, что я «своих» протаскиваю. Мне это место нелегко далось. Поехали в ресторан, сто лет не виделись! Заодно и посмотришь на наших танцовщиц! За ресторан плачу, наш хозяин не обижает в деньгах!

Маринка в мокрых сапогах переминалась с ноги на ногу. В тот день она не надела, как обычно, пакеты на ступни, боялась, что в «приличном» клубе ее примут за нищую.

«Зато поем – голодная с самого утра», – подумала Маринка.

Но в ресторане Катя заказала только бутылку шампанского. Выпили бокал за встречу, Маринка с голода быстро захмелела.

– Вот и наши лебеди выплыли – все так же, как у вас там, только хорошо платят! – пошутила Катя и засмеялась. – За год на машину заработаешь, как у меня! Хочешь такую?

Маринка представила себя за рулем блестящей иномарки и зажмурилась от восторга.

Полуголые девицы без стеснения переодевались в комнате со стеклянной дверью.

– Это чтобы зрителей разогреть! От нас не убудет, а посетители от лавэ легче избавляются! – захохотала Катя, глядя на ошарашенную Маринку.

Танцовщицы в белых перьях вышли на сцену. Задрыгали ногами.

«Коза Машка с Борисовной благороднее выглядят», – подумала захмелевшая Маринка.

Одна из подвыпивших «лебедушек» сделала взмах ногой, и под белыми перьями обнажились красные кружевные трусы.

«Нет. Никогда не смогу, сдохну от голода, но не смогу!» – подумала Маринка, тошнота подступила к горлу, пульс усилился, ее начало потряхивать.

– Ты вся красная! У тебя аллергия? – закричала Катя.

– Да! Мне нужен телефон! Срочно! Позвони по этому номеру! – Маринка протянула бумажку и отключилась.

Очнулась в машине скорой помощи. Пристальный взгляд знакомого молодого доктора вогнал ее в краску.

– Ну и напугала, подруга! Ты у нас еще и шампанским злоупотребляешь! – засмеялся врач.

– Может, захватим кого по дороге? – спросил водитель скорой.

– Не сейчас! – ответил врач.

– Вы тоже таксуете! – сказала Маринка и засмеялась.

Они доехали до дома, к ним выбежал отец:

– Маринка! Ёперный театр! Звонили тебе. У солистки температура сорок, сказали, что ты партию знаешь. Умоляли приехать.

– Тебе нужно поесть! – строго сказал врач, смотря в ее загоревшиеся глаза.

Маринка побежала в комнату за пуантами:

– Помчали! Умоляю вас!!

– Ешь! – строго сказал врач, видя, что ее не остановишь.

Он вынул яблоко из кармана куртки – единственное, что у него оставалось на дежурство.

– Тебе белки нужны, есть в доме что-то?

Отец побежал на кухню, вынул из-под Борисовны яйцо. Маринка на ходу выпила половину и протянула врачу. Он послушно глотнул.

– Сейчас запоем, как оперные! – попыталась разрядить обстановку Маринка.

Борисовна с кухни громко закудахтала, как будто напоминая, что певица в их доме уже имеется.

Скорая помощь, включив мигалки, неслась что есть мочи спасать спектакль. Маринка грызла яблоко, молодой врач считал пульс на ее руке.

На светофоре с ними поравнялось такси с открытыми окнами, в нем громко играла песня Наутилуса Помпилиуса «Она ждет любви».

Молодой врач проникновенно начал подпевать, Маринка раскраснелась.

* * *

Так, как в тот вечер, Маринка не танцевала, пожалуй, никогда. Она летала переполненная радостью, еле касаясь пуантами сцены. Мечты становились реальностью. Маринка среди стаи своих играла прекрасную принцессу Одетту, превращенную в белого лебедя колдуном, и за минуты перевоплощалась в обольстительницу Одиллию – черного лебедя, дочь злого волшебника.

Зал взрывался аплодисментами.

Маринка, поклонившись зрителям, чувствовала, что свершалось что-то очень важное в ее жизни.

– Маринка! Наши из Японии едут домой, их приняли на ура и через месяц снова зовут. Ты – в списках! – выпалила за кулисами запыхавшаяся пожилая дама-костюмерша, которая узнавала все новости одной из первых. – И тебя у театра ждут-с! – загадочно добавила она.

У дверей театра «дежурил» молодой врач с букетом в руках. От цветов пахло валерьянкой.

Любопытные коллеги, наблюдавшие за ними у театра, делали вид, что разговаривают между собой.

Врач посадил Маринку вперед, сам сел на место водителя кареты скорой помощи. Они неспешно поехали по вечернему весеннему Петербургу.

Недалеко от дома Маринки голосовала та самая женщина с мальчишкой-подростком, уже без зеленки на лице.

– Спаси-и-ибо! – прокричала она им в окно и помахала рукой.

– Они подарили мне тебя. И меня! – воскликнула Маринка, глядя на удивленного спутника.

Вера Владимирова

Шаг вперед

Тая шагнула из лифта в полутьму площадки бывшего общежития и задержала дыхание от кислого духа мусоропровода. Желание знакомиться с пассией отца, а тем более у нее работать, пропало. Лифт уехал. Тая нащупала в полутьме кругляш ручки и, повернув его, открыла железную дверь с тускло подсвеченной табличкой «Аэро».

Безлюдный, ярко освещенный холл щеголял модным евроремонтом. Удивили двери с круглыми окошками-иллюминаторами. За матовыми стеклами с наклеенными буквами просматривались силуэты людей. На пустынном секретарском столе, стараясь выплюнуть бумагу, скрежетал факс. Длинный хвост рулона свисал до пола.

Контраст белых стен и черной мебели смягчали цветные календари и сувениры, расставленные на стеллаже. Тая сняла с полки краснобокую чашку и провела пальцем по золоченой надписи: «ЗАО Рафаэль». Заглянула внутрь и улыбнулась – на дне лежало белое перышко со слипшимися пушинками, словно вылетевшее из пуховика. Тая дунула, перышко крутанулось и вылетело.

– Кинь ее.

– Что?!

Тая отстранилась от возникшего совсем рядом невысокого мужчины лет сорока с тонкими светлыми волосами до плеч и недельной щетиной. Взгляд песочных глаз показался бы сердитым, если б не пушистые белые ресницы с загнутыми, как у куклы, кончиками.

– Чашку, – пояснил незнакомец, – кинь ее в стену.

– Зачем?

– Мне показалось, тебе хочется это сделать. – Он оправил серый вытянутый свитер и представился: – Богданов, шелкограф.

Тая не успела ответить, зазвонил телефон, и Богданов бросился по коридору вглубь офиса. Тут же распахнулась дверь с надписью «Директор» и появилась высокая статная женщина. Модная прическа под Клеопатру, черные, в тон волосам, сапоги-ботфорты и белоснежный кожаный костюм с мини-юбкой. Рядом с такими эффектными дамами Тая чувствовала себя нескладехой. Женщина прошагала к столу походкой гренадера и, сняв с базы беспроводную трубку, пророкотала:

– Рекламное агентство «Аэро». Дарья.

Это и есть ведьма, поняла Тая. На том конце забубнил низкий голос. Дарья постучала в дверь с иллюминатором, на котором было написано: «Наружная реклама», сунула трубку в приоткрывшуюся щель. Дверь захлопнулась. Факс затих. Ведьма повернулась к Тае, но спросить ничего не успела. Из директорского кабинета вышел седеющий очкарик в сером костюме-тройке, и Тая бросилась к нему.

– Папа!

* * *

Кабинет оказался просторным, но темным. Черная, дороже, чем в холле, массивная мебель, тяжелые шторы цвета крови. «Не хватало только сушеных лягушек, развешанных по углам, да котла, чтобы варить зелья», – подумала Тая и тут же заметила в дальнем углу на подвесной полке черные толстые витые свечки.

Отца, похоже, не смущали ни мрачная обстановка комнаты, ни ведьмовские атрибуты. Он устроил Таю на мягком диване и предложил всем чаю. По-хозяйски подогрел воду в электрическом чайнике, положил в кружки пакетики «липтона», кинул один кусок сахара Тае, а себе – три.

Они не виделись целое лето. И теперь Тая жадно разглядывала отца, сдерживая желание подойти и крепко-крепко его обнять. Загорелый, слегка покруглевший, он выглядел отдохнувшим и бодрым. На Таю смотрел мало, больше на Дарью. Словно все время спрашивал, одобряет ли она его действия. Ведьма одобряла. Кивала, улыбалась и приглушала свой рокочущий голос до кошачьего урчания.

– Девочки, я так рад, что вы будете вместе работать, – говорил отец, протягивая кружку сперва Дарье, а затем Тае, – и у меня сегодня выходной! Все думал, как вас познакомить, и так прекрасно сложилось. Ну, вернее, плохо, что Таечка не поступила в вуз и что здесь уволилась секретарша. Зато теперь все очень хорошо, правда?

– Я очень рада, – растягивая гласные, подтвердила Дарья, – долго искала помощницу. Работа не сложная, но нужен надежный, ответственный человек. Особенно сейчас.

– Таисья Алексеевна – очень ответственная, – заверил отец, устраиваясь в пухлом кожаном кресле и поправляя очки, – можешь доверять ей больше, чем мне.

Тая напряглась, вжавшись в спинку дивана. Самое важное, чтобы ведьма поверила. Может быть, тогда удастся спасти от нее родителей.

* * *

Отец вскоре уехал, а Дарья показала Тае офис, познакомила с коллегами, провела инструктаж. Возле стеллажа напротив двери с надписью «Мастерская» остановилась и пояснила:

– Шелкограф Богданов работает по ночам. Менеджер по полиграфии кладет задание на нижнюю полку, а с верхней забирает готовую продукцию. Визитки, открытки, наклейки, папки и все такое. Но ты здесь ничего не трогай, только если попросят, поняла?

Как только Дарья закончила инструктаж и уехала к заказчикам, Тая вернулась и постучалась в мастерскую. За дверью обнаружились две пахнувшие краской и табаком комнаты. В дальней Богданов с сигаретой в зубах собирал картонные прямоугольники, разложенные на длинном столе. Значит, он работает не только ночью? Тая заглянула в визитку.

– Ахмедов Руслан Фархадович, ген. директор, – прочла она вслух и неудачно пошутила: – а ген – это гениальный?

Богданов медленно затянулся и выдохнул:

– Если «дочкой» Уральских авиалиний руководит, то не иначе. Вон, три коробки собираются.

Тая провела пальчиком по картону, ощущая приятную текстуру льна.

– Бумага дизайнерская, – пояснил Богданов.

– Красивая.

– Дрянная. На нее краска плохо ложится, подтекает. Второй раз Ахмедова переделываю. А Дашка злится, что долго.

Богданов положил в надтреснутое блюдце сигарету. Подровнял пачку визиток, постучав о столешницу. Закрепил на железной конструкции, похожей на гильотину.

– Нет никого злее списанных бортпроводниц, – произнес он авторитетно и нажал на кнопку.

Нож гильотины опустился, отрезал тонкие полоски картона и вернулся на место.

– Почему? – опешила Тая.

Мастер смахнул мусор на пол и закрепил пачку другим боком.

– Если не проходят медкомиссию, остаются в порту, чтоб на пенсию раньше выйти. В малярши идут, в обойщицы, в уборщицы салонов. Когда меня дежурным по стоянке ставили, ругался с ними вдрызг. У нас, техников, обед начинался в двенадцать, а у них – на полчаса позже. Прихожу закрыть самолет, а они орут матом, что еще посидят. Ничего не делают, просто в креслах валяются.

– Приходилось ждать?

– Не. Я просто отогнал один раз трап и ушел. Шелковыми стали… А Дашка в уборщицы не пошла. Плюнула на пенсию, завела свою фирму. Потом меня перетащила. В шелкографы.

– Дарья была стюардессой?!

Гильотина сделала еще один срез. В дверь мастерской постучали, и Тая побежала открывать. На пороге стоял кудрявоголовый Лева, менеджер по «наружке».

– Вот ты где! Директор тебе денег за аренду не оставляла? Ясненько. – Он развернулся и побежал по коридору. Тая – за ним.

Посреди холла, уперев руки в боки, стояла черноволосая круглобедрая женщина в спортивной куртке и фиолетовых лосинах. Известие об отсутствии директора и денег ее огорчило.

– Ну, пусть позванит, когда прыедэт, – кивнула она, сверкнув золотым клыком, – падожду. Но в послэдний раз. Жэлающий есть на помэщения. Дороже платить будэт. И вовремя.

* * *

– И как тебе… ведьма?

Мама сидела, выпрямив спину, и теребила бахрому скатерти кухонного стола. Тае не хотелось отвечать, особенно рассказывать, что там был папа. Сломав две спички, она от третьей зажгла конфорку и поставила чайник. Выбрасывая обгорелую палочку, заметила в ведре белые кругляши таблеток. Один подняла – блестящий, как конфетка в глазури.

– Это ж твое лекарство!

– Ой, я случайно смахнула, – всполошилась мама, – помню, что приготовила принять, но не смогла найти.

– Выдавила сразу несколько штук? Пожалуйста, будь внимательнее, они такие дорогие, – попросила Тая, с сожалением выбрасывая таблетку. – У нас шашлыком пахнет, не чувствуешь?

– Может, от соседей, – поморщилась мама и положила ладонь на верх живота, – меня весь день тошнит.

Тая нахмурилась. Приступы поджелудочной мучали маму уже год. Первую скорую вызвали как раз в день, когда папа собирал свои вещи.

– А я рулетик принесла, вишневый.

Мама покачала головой:

– Химический. Я буду кашу.

После чая и свежесваренной овсянки разговор вернулся к Дарье. Пришлось рассказать про черную, словно выстриженную по линейке челку, про военную походку и командный голос.

– Понятно, – мама всхлипнула и сжалась, обняв себя руками, – совсем не в его вкусе. Приворожила, гадина.

Ночью вызывали неотложку. Врач предложила ехать в больницу, но мама, как всегда, отказалась.

Тая смотрела, как иголка входит в ее руку, тоненькую, с темными жгутиками вен, и беззвучно шептала: «Ведьма».

* * *

Работа оказалась несложной, но нервной. Таю дергали все, кроме Богданова: менеджеры, курьеры, заказчики, дизайнеры и сама Дарья. Факс почти не смолкал, часто печатал многостраничную рекламу. Тая поначалу побаивалась ее выбрасывать. Потом поняла, что о приходе важных документов менеджеры сообщали заранее. Стационарные телефоны стояли в каждом кабинете, но лучшую связь давала беспроводная трубка, и Тая бегала с ней то в один отдел, то в другой.

Пришлось быстро освоить таблицы и основы графических программ на компьютере, разобраться, как работают ксерокс и даже ризограф. «Это такой копировальный аппарат, только делает много копий подряд», – пыталась объяснить она дома. Но мама только вздыхала и смотрела с упреком. «Вот поступила бы в институт, не бегала бы с чужими бумажками», – читалось в ее глазах.

Удивляло, что сама Дарья работала довольно много. Раньше думалось, что она бездельничает, живет в свое удовольствие. Однако директор вела множество переговоров, контролировала крупные заказы, читала деловые журналы, ездила на семинары и часами разбирала вопросы с приходящим бухгалтером.

Слышать папин голос в офисном телефоне было непривычно, но радостно. Впрочем, разговор обычно ограничивался несколькими фразами.

– Как справляешься, Таечка?

– Стараюсь.

– Как мама?

– Болеет. Тебе Дарью?

Когда Тая, передав трубку, выходила из кабинета, обычно слышала: «Ты покушал, Зайчик? А шарфик надел?» Мама всегда называла сюсюканье противным, и теперь Тая поняла почему.

Сегодня, поговорив с «Зайчиком», Дарья позвала ее к себе и закрыла дверь на задвижку.

– Ты хорошо работаешь, – неожиданно похвалила она, – очень быстро освоилась, и менеджеры тебя хвалят.

Тая почувствовала на щеках жар и, глядя в пол, поблагодарила.

– Хочу показать тебе, где держу деньги на аренду. Платим первого числа. Мало ли, меня не будет на месте, когда придет Ваан Абиговна. Третий ящик стола. Ключ здесь.

Затем она задумалась немного и, словно решившись, объявила:

– Мы подали заявление с Алешей. На восьмое ноября. Хотим устроить небольшой праздник и приглашаем тебя.

– Не знаю, удобно ли, – растерялась Тая.

А Дарья вдруг мягко и трогательно призналась:

– Я в первый раз выхожу замуж. Так волнуюсь. Впервые по-настоящему влюбилась.

«Мама тоже его любит!» – хотела выкрикнуть Тая, но не смогла, рот словно слипся.

– Мне не с кем посоветоваться, – продолжила Дарья, – посмотри, пожалуйста, какое я купила платье. Она достала из встроенного шкафа белый чехол и расстегнула длинную молнию. Не стесняясь, начала расстегивать блузку. Тая замерла от неожиданности, но, когда над левой грудью ведьмы мелькнула зловещая пчелка-родинка, отвернулась. Через пару минут Дарья вышла на середину комнаты.

Пришлось признаться, что такого изысканного платья Тая не видела никогда, даже в кино. Вместо надоевшего кринолина – облегающая форма до середины бедра с расклешенной юбкой в пол. Вместо кричащего декольте – вырез лодочкой, закрывающий ключицы. Вместо «оконного» тюля – благородный атлас цвета слоновой кости.

Дарья медленно закружилась, и подол юбки пошел мягкими шуршащими волнами, завораживая и притягивая взгляд.

– Не хотелось покупать платье, – выдохнула Дарья, остановившись, – думала, что неловко в моем возрасте. Но не брюки же надевать. А короткие юбки носить с туфлями не могу. У меня лодыжки некрасивые, слишком массивные.

– Я видела похожую ткань, – выдавила Тая, – мама хранит прабабушкино бальное платье.

* * *

– Ты уже месяц работаешь, но ничего ей не сделала.

Несколько последних дней мама почти не вставала и отказывалась от каши.

– Ну, что я сделаю, мамочка. Ты сама учила – не убий, не укради.

Тая понимала, что пора было действовать, но не решалась. Да и что она могла? Раскрыть глаза отца на черную душу Дарьи? А как, если Тая не поймала ее ни на каких колдовских делах? Даже свечи стояли без подтеков, их ни разу не жгли. Будущая мачеха смотрела на Таю всегда ласково. В делах помогала. Премию выписала. Доверила ключ от ящика с деньгами. Показала платье…

– Мало ли, чему я учила, – ворчала мать. – Тут враг появился, вражина. А ты будешь равнодушно смотреть, как меня убивают?!

Голос ее сорвался на тоненькой ноте. И Тая поспешила подать стакан воды.

– Может, ляжешь на обследование в больницу? Мама приподнялась, сделала глоток и, повалившись на подушки, прошептала:

– Умирать, так дома.

* * *

В конце следующего дня Тая дождалась, когда все ушли домой, взяла в отделе «наружки» большие ножницы и вошла в директорский кабинет. Свадебное платье, вытащенное из чехла, она повесила на дверцу шкафа. Отошла, примеряясь, на пару шагов назад. И тут над ухом раздался голос Богданова:

– Красивое платье. Дашкино?

Тая вздрогнула и выронила ножницы. Не знала, что Богданов сегодня в мастерской.

– О, как раз их ищу, – воскликнул шелкограф и поднял инструмент, – возьму?

Тая кивнула и после его ухода еще долго стояла неподвижно. Кровь стучала в ушах, и громко-громко колотилось сердце. Может, стоило отказаться от затеи? Но раз уж решилась…

На столе у Дарьи нашлись длинные канцелярские ножницы. Тая прикрыла дверь, примерилась к платью и отрезала от подола полосу шириною с ладонь.

– Она не сразу заметит, – пояснила маме, протягивая отрезанный кусок, – только перед самой свадьбой.

Мама разорвала ткань на несколько кусков. А утром, макая кусочек хлеба в вязкий желток глазуньи, вздохнула:

– Платье, такая ерунда. Она работу свою ценит.

* * *

Устроившись за столом в мастерской, Тая собирала из прозрачных пластиковых заготовок коробочки для визиток и ощущала себя первоклашкой на уроке труда. Богданов сидел в потертом кресле и вертел в пальцах зажженную сигарету.

– Завтра суббота, а мне придется на работу выйти. Пришлют курьера, чтобы забрать заказ, – Тая кивнула в сторону блюдца с окурками, стоявшего на одной из коробок с надписью: «Ахмедов», – перенесете их в холл?

– Ну, если там безопасно, – согласился Богданов, посмотрев Тае в глаза, и неожиданно спросил: – Завтра первое ноября?

– Да, а что?

Он пожал плечами и отвернулся.

– Ощущение, что забыл нечто важное. Что-то должен был сделать. Или, наоборот, сделал то, чего не следовало. У тебя такое бывает?

В дверь постучали, и Тая побежала открывать. На пороге стоял менеджер Лева и озадаченно чесал затылок.

– Ты чего здесь? Прячешься?

Тая показала пластиковую заготовку.

– Коробки собираю.

– Ясненько. А чего не за своим столом? Там Абиговна заходила. Очень ругалась, что Дарьи нет.

Тая поспешила в директорский кабинет, вытащила конверт с деньгами и выбежала на лестницу. По характерным выкрикам было понятно, что хозяйка заходит в офис этажом ниже. Тая бросилась к лестнице, но остановилась. Подумала и вернулась назад.

* * *

– Рекламное агентство «Аэро», – привычной скороговоркой произнесла Тая.

Записывая информацию от заказчика, она прислушивалась к шуму в директорском кабинете. Стучали каблуки, кричала Дарья, падали предметы. Вдруг дверь с грохотом распахнулась, выбежал менеджер по полиграфии и скрылся в своем кабинете. Затем вышел всклокоченный Лева.

– Ты не знаешь, как вода попала в одну из коробок вашего Ахмедова?

– Вода? – переспросила Тая.

– Ну да, там все слиплось. Они не сразу заметили. Позвонили сейчас, вернут брак. Дарья в ярости.

Звякнул местный телефон, Тая взяла трубку.

– Подойди! – велела директор.

Дарья сидела в директорском кресле, положив руки на низ живота, и жалобно смотрела на Таю.

– Может, они сами пролили воду, а свалили на нас?

Тая выдохнула. Никто не заподозрил, что бутылку боржоми залила в щель коробки именно она.

– У них выставка скоро, – продолжила Дарья, – но Богданов взял отпуск и к телефону не подходит. Перезаказать мы не успеем, партнеры отказались брать в такие сроки.

Тая с трудом, но сдержала довольную улыбку. Хотя не смогла не подколоть:

– Так надо заставить партнеров. Поворожить.

– Что? – непонимающе посмотрела на нее Дарья.

– Да, свечи зажечь! – Тая показала на ненавистную полку. – Провести сеанс, зарезать пару голубей. Для вас все сделают как миленькие.

Казалось, что Дарья из всех слов поняла только про свечи. Она пояснила:

– Это образцы. С браком. На них название фирмы не пропечаталось. У нас ресторан «Готика» заказывал черные свечи и скатерти. Стильно, но жутковато, правда?

Тая опустилась в кресло. Реклама? Не ведьмовство?

– Я тоже хотела взять мини-отпуск. Перед свадьбой, – Дарья кивнула на чехол с платьем, вытащенный из шкафа и приготовленный к перевозке, – два дня осталось, а у меня ничего не готово.

Зазвонил телефон. Дарья сняла трубку. Женский голос напирал, директор пыталась оправдываться, но произносила только: «Как?», «Но…», «Я не…» и так далее. Тая догадалась, о чем речь, еще до того, как Дарья, положив трубку, отперла третий ящик стола. – Почему ты не оплатила аренду?!

– Забыла, – попыталась соврать Тая, – суббота была.

Дарья простонала:

– Нам поднимают аренду или предлагают съехать!

Тая думала, под каким бы предлогом сбежать, но ее оглушила неестественно тихая просьба Дарьи:

– Врача.

* * *

Через час после того как Дарью увезли в больницу, перепуганная Тая вернулась домой, к маме. Открыла входную дверь и замерла на пороге. В гостиной кто-то играл на трубе. Сквозь неровный ритм и какофонию фальшивых звуков прорывался страстный «Неаполитанский танец» Чайковского. Тая осторожно заглянула в зал.

Незнакомый толстячок, стоя у окна, наяривал на трубе последние такты. Мама подпевала и кружилась посередине комнаты, размахивая подолом широкой пестрой юбки. На последней ноте мама заметила Таю, взвизгнула и метнулась в дальний угол. Трубач дал петуха и затих.

– Приветствую, – поклонился он, прижав трубу к животику.

Тая медленно вошла и опустилась на ближайший стул.

– Это Валерий Силантьич из областного оркестра, – представила мама и стала торопливо рассказывать, как и когда они познакомились.

Тая не слушала. Отстраненно разглядывала водку на березовых бруньках, шпроты и обветренные кусочки сыра с дырочками. Поразила шкурка банана, свисавшая из пакета с отходами, прислоненного к стенке. На склизкой кожуре лежал целенький блистер с таблетками. Мама выбрасывала лекарство?

И вдруг все-все стало ясно. Про вкусные запахи, которые мерещились вечерами. Про мамины «недомогания», оказавшиеся ложью. Про мнимые голодовки. Про папу, который сбежал от такой…

– Мама, скажи, – задала она единственный вопрос, – а ты знала, что Даша беременна?

По тому, как поспешно, без малейшей паузы мама начала отнекиваться, стало понятно, что знала.

* * *

Она стояла, прижавшись спиной к пыльному светофорному столбу, и смотрела то на людей, переходящих проспект, то на машины, проезжавшие мимо. Тридцать секунд – торопливое топанье, шестьдесят – шарканье шин и рев двигателей. Все подчинялись дорожному закону, разумному и спасительному. Откуда-то всплыло: «Незнание закона не освобождает от ответственности». А незнание лжи?

Какая разница, была она или нет, если Тая осознанно несла зло… Ради отца? Мамы? «Не освобождает!»

Тая дождалась очередного «красного» для пешеходов. И стала присматривать подходящую машину. На пару секунд отвлекла белая копейка, с визгом притормозившая и остановившаяся сразу за пешеходным переходом. Наконец, показался идущий на скорости камаз. Три. Он немного приблизился. Два. Стали видны комки грязи на кузове и тельняшка водителя за бликующим стеклом. Один. Тая подалась вперед, чтобы сделать шаг, но крепкие пальцы ухватили ее за локоть, дернули назад и развернули.

– Привет! – Богданов поднял руки вверх, словно извиняясь, и опустил с вопросом: – Что у вас там случилось?

Тая потерла занывший локоть и глубоко вдохнула, выбирая слова, чтобы начать. «Трубач»? «Мама»? «Больница» или «моя вина»?

– Мне передали, что с работы звонили, но у меня отпуск.

Тая вдруг сама вцепилась в руку шелкографа.

– Богданов, пожалуйста, выручай!

– Давай перестанем мешать пешеходам, – предложил он и кивнул в сторону копейки, – садись в машину. Объяснишь.

* * *

Они заехали сперва домой к Тае за швейной машинкой и прабабушкиным платьем, потом в больницу. В справочном участливая сестричка развела руками – данные о Широковой пока не поступили.

– У Дашки с суставами плохо и по женской части. Это профессиональное, – сказал уже в машине Богданов, – хорошо, что смогла забеременеть.

Таю трясло.

– Не прощу себе. Если что-то случится, не прощу. В офисе она передала шелкографу перечень испорченной полиграфии и материалы, а на директорском столе установила ручную швейную машинку.

Ночью Богданов разбудил Таю, заснувшую на стуле.

– Ты хоть на диван перейди, белошвейка! – И добавил серьезным тоном: – Угроза миновала, с Дашкой все хорошо.

– Там разве справочная круглосуточная?

Богданов не ответил.

Рано утром Тая подмела куски атласа и убрала в чехол Дашино свадебное платье с аккуратным воланом, пущенным по низу юбки. Затем собралась с духом и позвонила отцу.

– С Дашей все хорошо! – поделился он радостью. – Она звонила. Полна каких-то планов насчет покупки помещений под офис.

Тая попробовала объяснить, что это ее вина с арендой, но папа перебил:

– Не говори глупостей, общежитие все равно было временным вариантом. А где ты бродишь? Мама всю ночь звонила. Вы поссорились?

– Нормально все. У меня были дела, в офисе. Пап, я хочу институт в Новосибирске подыскать, чтобы дали общежитие, или в Москве.

Отец удивился.

– Вот это поворот. Ну, обсудим после свадьбы. Мы перенесем ее на недельку. Ты придешь?

Тая помолчала.

– Поговорю сначала с Дашей. Если простит, приду.

Положив трубку, Тая побежала в мастерскую. В первой комнате, пахнувшей красками и картоном, она остановилась и прислушалась. За дверью нож гильотины резал бумагу. «Вжик». Звяканье, шуршание, покашливание. Потом все замерло на мгновенье, и снова: «Вжик».

Тая вошла и увидела молодого высокого парня с черными, коротко стрижеными волосами. Он равнодушно посмотрел на нее и спросил:

– Вам кого?

– Шелкографа Богданова.

– Это я, – ответил парень, – вы по какому вопросу?

Тая переступила с ноги на ногу.

– А мне второй Богданов нужен, не вы.

Парень хмыкнул и развел руками:

– Я один здесь работаю. В основном по ночам. А вы новая секретарша? Если по поводу заказа Ахмедова, то я до понедельника постараюсь успеть.

Тая вышла из офисного центра и поплелась через уныло-серый пустырь к метро. На полпути остановилась. Заметила в небе кружащееся белое перышко – тоненькое, со слипшимися пушинками, загнутыми, словно ресницы. Но нет, показалось. Просто начался снег – крупный, из обнявшихся снежинок. Сильный порыв ветра толкнул Таю в спину и заставил, застегнув плотнее куртку, пойти вперед.

Кристина Белозерцева

До тридцати, Денис

Зеленый

Августовское полуденное солнце палило так, словно ему приплачивали за усердие. Причем в у.е.

«Плюнуть бы на все и махнуть на озера», – но Зеленый сразу поморщился: ага, размечтался. На работу пора. Он чиркнул спичкой, прикуривая, и зашагал дальше – в сторону морга.

Проблемы начались буквально через десять минут: возле служебного входа копошились худощавые личности. Два обладателя длинных сальных волос в черных футболках, украшенных оскаленными мордами. Один потягивал «Жигулевское» и ржал, показывая лошадиные желтые зубы, а второй малевал на двери красной краской перевернутую пентаграмму. – Совсем охренели, – пробормотал себе под нос Зеленый, щелчком отбросив недокуренную сигарету и наклоняясь за куском ржавой арматуры. Он не любил ввязываться в истории, да и какое вообще ему дело до разрисованной служебной двери? Но пройти мимо просто так не мог.

«Их всего двое. Ничё. Терпимо».

Он старался шагать неслышно, переступая через битое бутылочное стекло и валяющийся на асфальте мусор, и как мог оттягивал неизбежный конфликт. Парни оказались совсем молодыми, непугаными, и внимания на Зеленого не обращали. Он остановился, покачивая прут в руке.

– Чё, художник? – поинтересовался спокойно. – А пальцы тебе не переломать?

Тот, что с баллончиком, подскочил на месте, как застуканный за кражей сметаны кот. Он дикими глазами уставился на подошедшего санитара. Желтозубый соображал быстрее – кинул в Зеленого недопитую бутылку, отвлекая внимание, и та, упав на асфальт, со звоном разлетелась на осколки. В ответ вслед идиотам полетел кусок арматуры и, что характерно, попал. Точно в бок «художнику». Тот вскрикнул, схватился за поясницу и уже куда медленнее поковылял в кусты по тропинке, ведущей через палисадник к парку. Желтозубый оглянулся напоследок и проорал:

– Ну всё! Трындец тебе, сука! Ты попал! Ave Satan!

Очень хороший день Зеленого тут же превратился в крайне посредственный. Он рассматривал расползающиеся на голубых «вареных» джинсах отвратительные пятна от пива из разбившейся бутылки – ну вот, стирать теперь!

«Да чтоб их! Какой только нечисти не развелось за эти шесть лет, а! Шизики, нарики, сектанты хреновы… А ведь этим годков по двадцать, недавно еще красные галстучки на шею повязывали. Тьфу!»

Зеленый с отвращением глянул на пентаграмму – недорисованная, скособоченная. Он еще раз покачал головой, открыл служебную дверь и пошел по темному, грязному коридору. Выкрашенные в казенно-зеленый цвет глухие стены тут же навалились и принялись с энтузиазмом давить со всех сторон. Чуть подрагивал холодный свет единственной работающей лампы. Санитар невольно ссутулился, пока добрел до кабинета шефа:

– Тук-тук. Есть кто дома?

– Прошу, коллега.

Кок обнаружился у себя. Он успел принять смену, переодеться в халат и теперь мрачно таращился в окно.

– Здорово, шеф.

– Откровенно говоря, могло быть гораздо здоровее, – отозвался тот, оборачиваясь, – идем, продемонстрирую один свежий «экспонат».

Зеленый глянул на него и присвистнул: под глазом у начальника наливался иссиня-черный, как спелая слива, фингал.

– Что? Жене шубу не купил? – растянул губы в лягушачьей усмешке санитар.

Усы Кока печально опустились, сделав того похожим на грустного моржа, которому смеха ради нацепили интеллигентские очочки в тонкой оправе.

– Твое чувство юмора меня удручает. Второе августа, если на календарь не смотрел. Десантники с утра гуляют. И не всегда, заметь, мирно.

– А-а-а… Сегодня ж день ВДВ, то-очно, – машинально кивнул Зеленый, подстраиваясь под мелкий шаг невысокого и пухленького шефа, – и за что прицепились?

– А что, причина нужна? «Что в очках? Умный, что ли?» – продолжать?

– Ты поэтому дерганый?

Шеф покачал головой, сразу же растеряв всю патетику, но в коридоре пояснять ничего не стал. Они пришли в «холодную» и остановились возле каталки, накрытой грязно-серой простыней.

– Вот! – Шеф почти театрально откинул покрывало, и Зеленый в изумлении уставился на лежащее тело.

Весь правый бок покойного – сплошь месиво и переломанные кости. А вот на лице ни царапины, только навсегда застывшее изумленное выражение. На вид ему за сорок, седина в аккуратно постриженных волосах, да и вообще – весь ухоженный. Но не тело заинтересовало санитара: к запястью трупа оказался пристегнут небольшой металлический кейс.

– Чё, прям так и привезли? – искренне изумился Зеленый. – С дипломатом? Кто это?

– Знакомься! А. А. Головин. Сбит машиной в два ночи при попытке убежать от ребят Слона. От полученных повреждений скончался на месте. А мимо милиция проезжала. Сначала постреляли в бандитов и только потом уже осознали, что происходит и чей кейс. И знаешь что? Связываться не захотели. И ведь могли же просто на обочину скинуть. Нет! Привезли. А чемоданчик вот этот вообще нигде не указали. Видимо, попытались открыть, да не смогли – и теперь свалили проблему на нас. Ты рад?

Зеленый нахмурился.

– А бандюки, которые за ним гнались, они чего?

– А ничего. В холодильнике вон лежат. Не они проблема – кейс этот …

– Погоди, в два? Так их же в ночную должны были привезти, не? Чего Андреич-то?

– А он как кейс увидал, тоже не захотел подписываться и оставил все на нас.

– Я ему зуб выбью, – мрачно пообещал Зеленый, – передний.

Оба молча смотрели на тело.

– Абсурд какой-то, – пробормотал санитар, – ключа не было?

– Мы в полном абсурде уже шесть лет живем, – пожал плечами Кок, – нет, не было.

– И ты открыть не пытался?

Кок не ответил. Впрочем, горка из погнутых скрепок на подоконнике говорила сама за себя. Любопытство всегда было слабой стороной шефа.

– И чё? Явится за ним кто?

– Не знаю, все так от нашего клиента открещивались, что парни Слона день с этой неразберихой провозятся, а завтра и ментов серьезных вызвать можно.

– Завтра?

Кок скривился так, словно кусок лимона откусил.

– Сегодня день ВДВ, коллега, включай уже голову! Все главные – в десантном училище, на банкете. Одна плотва в отделении чаи гоняет. Ну не хочу я серьезных людей из-за стола вызванивать, понимаешь? Завтра всё решим.

– Толково, – кивнул Зеленый, – заодно и смена будет не наша, да?

Такое решение его более чем устраивало, санитар вообще придерживался по жизни принципа: хата с краю – сгорит последней.

В морге полдня было необыкновенно тихо. Люди, возможно, передумали помирать в такой славный денек, а ментам было не до работы. Кто знает.

– Пошли перекурим? – предложил санитар шефу после обеда.

Кок кивнул, и они вышли через служебную дверь в палисадник. Было там хорошо. Воздух тек густой, как мед, и пах липовым цветом – не сравнить с казенным холодом морга.

Дверь за эти четверть часа успела претерпеть новые метаморфозы: под кривобокой пентаграммой появилась корявая надпись: «Жди ответочку, сука!»

Кок посмотрел на надпись, и короткие толстые бровки его изогнулись скорбным домиком.

– Это что еще за наскальная живопись?

– А-а-а… Это сатанюги, – индифферентно пожал плечами Зеленый, закуривая.

Шеф обернулся с таким видом, будто приятель ему гусеницу в бутерброд сунул. Из хулиганских побуждений.

– Скажи мне, что это было еще вчера, Андреич вызывал милицию, и с этими сумасшедшими уже разобрались?

Санитар только головой покачал.

– Сегодня.

– Главная дверь хоть – в приличном виде?

– Ага, только тут успели.

– И еще я про «ответочку» что-то не очень понял?

– Да-а… Я одного из них арматурой слегка… того…

Теперь во взгляде Кока сквозила грусть еврейского учителя, разглядывающего самого тупоголового ученика в классе.

– Да ты с ума сошел. Не слышал, как такие же спалили морг в Песочне месяц назад? Это ж отморозки! У них вместо мозгов – «Дирол» без сахара. Словом, звони в милицию и решай на счет них как знаешь. Я не хочу, чтоб сегодня мне в окно «молотов» самопальный прилетел. Ты меня понял?

– Чё ж не понять, – философски пожал плечами Зеленый, жалея только о том, что с самого утра не сказался больным.

Махнул бы реально купаться. Обидно до трясучки, когда рядом – целый мир, в котором есть солнце, озеро, лес и возможность дышать полной грудью, а ты можешь только одним глазом посмотреть на него во время вот таких перекуров.

С одной стороны, дверь была не его делом – проблемы такие решать он не нанимался. Но и на Кока было грех злиться. Когда Зеленый с треском вылетел из мединститута, а в армию его не взяли из-за худобы и плохо сросшихся ребер, он совсем растерялся. Мир вокруг напоминал пьяную лошадь – несся куда-то, не разбирая дороги, да еще и вовсю лягался. Открыл было маленький магазинчик с рок-атрибутикой и прогорел. С тех времен осталась только привычка носить короткий зеленый ирокез. Попробовал заниматься мелким криминалом, но окружающий контингент вызывал тошноту. Тогда-то его, как бездомного кота, и подобрал Кок, просто так, безо всяких. И Зеленый в глубине души был благодарен. Непостижимым образом новая работа дала ему ощущение некой стабильности. Люди всегда умирали и всегда будут умирать, как говаривал Кок. И этого хватило, чтоб перестать метаться по жизни. Даже пил он теперь исключительно в меру.

Зеленый вздохнул и полез за мобильником.

«Стало быть, у нас сейчас по плану “звонок другу”».

Здоровенная моторолка висела на поясе, как кирпич, и ужасно оттягивала ремень. Он набрал номер и подождал, пока на той стороне раздастся жизнерадостный голос.

– Здорово, Цемент, – чуть иронично буркнул Зеленый, – за ВДВ! Празднуете?

– Брата-а-ан! – радостно проревела трубка голосом бывшего одноклассника и вообще друга детства. – За ВДВ! Ты че – свободен? Подтянешься к фонтану? Мы тут будем еще часа три!

– Слушай, – аккуратно начал Зеленый, – а может лучше вы сюда? Нам тут новую бутыль спиртяги привезли. А я не жадный.

На той стороне определенно заинтересовались, прикрыли трубку ладонью, и послышались приглушенные голоса.

– Чистый? – уже ровным голосом уточнил друг. – Не бодяга техническая?

– Чистейший.

– А чё! Потусить возле морга – норм. Мементом море, как грицца. Костерок пожжем?

– Ясен-красен. Мы ж к парку присоседились. Отошел за кусты и жги себе.

– Ну тада жди! Ха! Отплаваем обязательную программу и к тебе. Да, мужики?

Зеленый убрал трубу в чехол и еще немного постоял на крыльце. Нормально. Цемент с пацанами тут пробудут до ночи – гарантировано, и если патлатые сатанюги явятся, ну что ж: станут развлекательной программой для культурного вечера. Вот и ладушки.

Зеленый вернулся в морг, и день пошел своим че редом.

Впрочем, через три часа Цемент не объявился и через четыре – тоже. Зеленый выходил к главной двери, курил на ступеньках, смотрел на дорогу к гаражам и помаленьку погружался в раздражение. А еще его никак не отпускало ощущение «взгляда в спину». Такое зудящее мельтешение между лопатками. Он огляделся по сторонам, сплюнул и юркнул за дверь, только там испытав некоторое облегчение.

Иногда интуиция страшно смахивает на паранойю.

Рома и Федя

Возле центрального входа в морг на повороте к гаражам стояла припаркованная «девятка», вглушь затонированная. Сидящие в ней Рома и Федя мрачно наблюдали, как закрылась за санитаром главная дверь. Рома закончил одиннадцать классов, знал таблицу умножения и вообще был посообразительнее. Зато Федя руками гнул арматуру и однажды на стрелке одной очередью положил четверых, а сам даже не вспотел. Словом, работавшие на Слона приятели вполне друг друга дополняли, составляя гармоничный дуэт.

Полдня провели они в попытках выяснить, куда именно делся чертов кейс, и только к вечеру добрались до морга.

– Ну чё? – спросил наконец Федя. – Пошли?

Рома поморщился и показал на подъезжающую машину.

– Погодь, вишь, тачка со жмуром приехала. Толпа ж народу. А помнишь, чё Слон сказал? По-тихому все надо сделать, особенно сейчас. Копают под него.

– И чё? До ночи, что ли, ждать? Это ж морг!

Рома звонко хлопнул себя ладонью по узкому лбу.

– Да ты задолбал с этими суевериями! «Калаша» он не боится, видите ли, а от жмуров трясется, как желе.

Федя лениво повернул голову и тупо уставился на приятеля:

– А слышал, как у Жеки бабка преставилась? И пришла к нему потом на третий день. С собой утащить хотела.

– Да к Жеке твоему «белочка» пришла, а не бабка! Бухал же, как черт. – Рома поморщился, прерывая возражения. – Мы понаблюдаем сначала, ясно? Вдруг там менты внутри сидят около чемоданчика? И ждут нас, красивых?

Федя недовольно засопел, а Рома задумался. Если они проворонят кейс Головина – шеф их в Луковском лесу закопает. А если сунутся в морг, и там ментовская засада – тоже можно самому ползти на кладбище. Куда ни кинь – всюду клин.

– Может, заценим сначала, кто внутри? – подумал он вслух. – Камень, там, в окно бросим, поглядим, кто высунется?

Федя пожал здоровенными плечами и без возражений полез наружу. Исполнительность была его лучшей стороной. Он подобрал кусок старого крошащегося асфальта, подкинул на ладони, а потом метко швырнул в окно на первом этаже. Раздался оглушительный звон.

Зеленый

Зеленый возился с писаниной и с тревогой поглядывал в окно. Темнело, а Цемент не брал трубу. Весь день воображение работало, так что к вечеру история про сожженный сатанюгами морг в Песочне начала всерьез беспокоить. Он даже покопался в старых газетах, сваленных в шкафу, и таки нашел ту статью.

Абзац, реально. Два санитара погибли, один с ожогами на больничку уехал. И как обычно когда что-то напрягало, он двинулся к шефу.

– Слушай, я тут подумал…

Кок дернулся так, будто ему за шиворот халата плеснули кипятка, и внезапно весь порозовел. Зеленый перевел взгляд на стол и чуть не расхохотался, на миг забыв про все свои опасения: там лежал все тот же труп с кейсом, а Кок явно пытался вскрыть замок кусками проволоки.

– Решил специальность сменить? – поддел санитар начальника.

Тот с досадой бросил проволоку в чашку Петри, где уже валялись истерзанные скрепки, «списанный» скальпель и – внезапно – «цептеровские» маникюрные ножнички. Ножнички весело блестели в свете лампы и выглядели здесь так же уместно, как бальная туфелька в свинарнике.

– Каюсь, коллега. Да и как не проявить любопытство? Нас потом за него, между прочим, может, еще и убивать придут. Нужно же узнать – из-за чего это все?

– Так ты поэтому решил большим ментам до завтра не звонить?

Кок молча с досадой дернул плечом, не желая вслух признавать очевидное.

– А любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Слыхал такое?

– Аберрация слуха.

– Чё?

– Послышалось тебе про твою Варвару. Что хотел?

Зеленый вспомнил о своих тревогах и буквально ощутил, как с лица сползает улыбка.

– Подумал я тут. А чё, если реально явятся ночью черти?

– Какие черти? – озадачился шеф и невольно потянул носом воздух – не хлебнул ли коллега спирта? А то в начале их знакомства бывали эксцессы.

– Ну сатанисты эти, помнишь? Утром дверь нам заднюю расписали.

– Погоди-ка, ты что, не позвонил в милицию?

– Да я Цемента набрал, а он что-то…

Кок аж про кейс забыл:

– Зачем?

– Ну менты приедут и уедут, а десанты толпой же празднуют, всё надежнее, если рядом… Обещал им бутылку спирта накапать…

– То есть чтоб разобраться с одними отморозками, – Кок невольно дотронулся до своего синяка, – ты пригласил сюда других? Отличный план, коллега, на «пять с плюсом».

– Да все равно застряли пацаны где-то…

– А раз застряли, – мстительно проговорил Кок, – придется тебе самому тут круговую оборону держать. Как Рембо. В одиночку окружить врага и обратить в бегство. Придут твои черти – напугаешь их: у нас вон в подсобке «АКСУ» лежит. – Тут Кок увидел, как у подчиненного глаза на лоб лезут, и отмахнулся: – Да в шутку это, психологическая атака, понимаешь? Увидят автомат и сами потеряют интерес к продолжению конфликта.

– Саны-ы-ыч? – ласково, как психиатр на приеме, позвал Зеленый. – А откуда у нас вообще «АКСУ»?

– Привезли тут одного пару недель назад, а у него под плащом на ремне был сюрприз.

– А че не сдал?

– А вот как раз на такой пожарный случай и не сдал. Время нынче такое, коллега. Неоднозначное. А так лежит себе и лежит, есть не просит.

– А… – начал было Зеленый, но тут в соседнем кабинете раздался истерический звон разбитого стекла.

Приятели переглянулись. Подсобка с оружием была на другом конце коридора.

– Пойду, что ли, – неуверенно проговорил Кок, машинально хватая скальпель, – провентилирую обстановку, так сказать…

Зеленому больше всего на свете хотелось умыть руки. Он – простой санитар, и не его дело следить, что там происходит с подотчетным имуществом. Он уже поднял ладони, показывая, что утренней истории с него более чем достаточно… но потом посмотрел на Кока и только тяжело вздохнул. Этот невысокий кругленький человечек в тоненьких очках реально же туда щас пойдет. А он-то как раз вообще не Рембо в свои сорок пять. А еще у него жена, хоть и бывшая, и две дочки-школьницы. Вот как его такого одного отпустить, а? Потом напиться толком не сможешь, чтоб совесть не грызла.

– Я с тобой, – вздохнул Зеленый и тоже взял скальпель. Так спокойнее.

Пошли. Чего ж не пойти?

– Да что ж такое-то! – с чувством воскликнул Кок, глядя на кусок асфальта, лежащий в куче битого стекла. Впрочем, больше в этом было облегчения, чем злости: в кабинете никого не оказалось. – Звони давай вправду своему Цементу, дам я ему спирту. А мы приберемся тут пока.

Рома и Федя

Против опасений Ромы никакие менты на звон разбитого стекла не выбежали. Правда, с той стороны мелькнули двое – усатый толстячок и худощавый задохлик с выбритым на голове зеленым ирокезом. Оба в белых халатах и точно не бойцы, от слова совсем.

– Нет там засады, – пожал плечами Федя, возвращаясь в машину, – ну чё, пошли?

– Ага, пошли. Ща все разрулим и… – но договорить он не успел.

В этот момент, взвизгнув шинами, мимо них продребезжали три потрепанных «жигуля» и остановились прямо перед ступенями морга. Федя аж жвачку мусолить прекратил, его маленькие глазки расширились, напоминая теперь формой и размером сторублевые монеты.

– Это еще чё такое…

«Ален Делон, Ален Делон не пьет одеколон!» задорно гремело из первой колымаги.

К изумлению напарников из машин с цыганским весельем вывалилась дюжина парней, которые судя по их виду одеколоном как раз-таки не брезговали, все – в пятнистом камуфляже и при голубых беретах. У самого крепкого был к тому же гитарный кофр, невольно напомнивший все гангстерские фильмы, какие Рома и Федя глядели под пивко по видаку. Дружно гомоня, вся толпа протопала прямиком в морг. Машины развернулись и уехали, погромыхивая на колдобинах.

Напарники молчали с минуту.

– Ты че-нить понял? – хлопая глазами, проговорил Рома. – Этим-то что тут надо?

– А хрен их знает. Пошли – у них и спросим.

– Сдурел! Их там больше десяти!

– Ага. Конечно. Прям лучше ж подождать и к жмурам ночью соваться, да?

Рома закатил глаза, но комментировать не стал.

Зеленый

Ворвавшийся подобно урагану Цемент выглядел цветущим и довольным жизнью. Глаза блестят, морда цвета помидора.

– Брателло! – проревел он, сгребая Зеленого в пьяные медвежьи объятия.

Кок мученически улыбнулся, быстро накидывая грязную простыню на тело с кейсом. Надо сказать, они с санитаром, пока ждали, уже перепробовали все, от шпилек до молотка: проклятый чемодан был будто заговоренный. Теперь настроение приятелей металось между: «да ну его в пень!» и «я тебя все равно открою!»

– Граждане, – начал было Кок, но тут же осекся: обращение определенно не нашло отклика в сердцах собравшихся, – ладно. Вы скажите, вам двух литрушек достаточно?

– Да ты не парься, док! – Цемент жизнерадостно потрепал того по плечу. – Не хватит, так мы еще зайдем!

– Этого-то я и боюсь, – пробормотал себе под нос Кок, возвращаясь к делам.

Впрочем, его никто не услышал.

– А может, по маленькой, а? С нами?

– Мы на работе, граждане военные, – отрезал Кок, – до полуночи. А вы можете пока через служебную дверь выйти, там почти сразу парк начинается – самое оно посидеть на природе. Никто мешать не будет. Денис, проводишь?

Зеленый вздрогнул, услышав паспортное имя. Отвык. Кликухи – они точнее. Сколько в мире Сан Санычей? Во-от! А Кок – один, потому что на флоте был и шашлыки готовит так, что слюной захлебнешься. Или Цемент – тоже не со школы пошло, и даже не с армии. Это он по первой работе уже стал: «Це – мент», потом работу сменил – кликуха осталась. Имена – безличны, а вот за прозвищем всегда стоит история.

– Эй, – уже от дверей окликнул их Кок, кивая на кофр с инструментом, – только давайте совсем нецензурщину под гитару не пойте! Всякие «секторы газа»… Не люблю.

– Да мы чё, не понимаем? – мгновенно посерьезнел Цемент. – Покойники уважения требуют. Мы щас по маленькой, а потом попозже «Наутилуса» сбацаем, вон Кабан почти весь «Яблокитай» подобрал. Слыхали уже?

Внезапно Кок улыбнулся, и лицо его враз стало приятным. Несмотря на фингал.

– А «Крылья» знаете?

– Сде-е-елаем. Ты это, хороший ты мужик, док, – внезапно улыбнулся в ответ бывший десантник, качнув в воздухе бутылью со спиртом, – и музыку вон правильную слушаешь.

И вся толпа потопала через коридор к задней двери.

Рома и Федя

Если б напарникам было известно слово «ступор», они б без сомнений признали, что именно в нем и находятся. Темнело, тачки не возвращались, вояки не выходили, а за кейсом все еще надо было идти.

– Бред какой-то. Вот что они там делают? – вызверился Рома, треснув руками по рулю.

Два костоправа одно, а вот дюжина парней в беретах – совсем другое.

– Всё, харэ ждать, – хмуро предложил Федя, – а то до полуночи просидим.

– А ты чё, боишься на «Спокойной ночи малыши» опоздать?

Качок подвигал челюстями, мрачно разглядывая приятеля. Формулировать фразы давалось ему не всегда.

– Ну это… у меня пули – не серебряные.

Рома иногда всерьез сомневался: его напарник – суеверный идиот или просто так издевается? Или может, это весь мир вокруг сбрендил? По телику чумаки воду заряжают, от гадалок просвета в газетных объявлениях нет. У кого мозги послабее – как таким выдержать? В памяти мелькнуло слышанное где-то выражение: «вопреки научному материализму…», но к чему это было, Рома так уже и не вспомнил.

– Хрен с ним, – решил он наконец, – двинули. Только ствол не забудь.

Зеленый

Зеленый тем временем задумчиво вертел в руках «АКСУ». Кок, выдав набор ценных указаний на счет оружия, отправился часок подремать. Опять у него, похоже, давление скачет, и неудивительно с такой работенкой-то.

– Простынкой накрыть? – хохотнул санитар уже из коридора.

– Шутим? – мрачно покивал шеф, заворачиваясь в старый шерстяной плед. – Это хорошо. Значит, нервная система устойчивая.

«Почему я не пошел домой?» – размышлял про себя Зеленый, возвращаясь в кабинет.

Но все равно остался, проклиная про себя себя-идиота. Куда ж без этого?

За окном окончательно стемнело, а он так и сидел не включая свет. Давно разошлись по домам все, кроме них с Коком, – с работниками в последнее время было не очень. Санитары вообще «тащили» по две смены. Зато деньги.

Внезапно на улице раздался какой-то шорох и приглушенный смех. Зеленый на цыпочках прокрался вдоль стены и выглянул с самого края окна – что там? Показалось, что он узнал это лошадиное ржание. И точно. Давешние идиоты-сатанисты как раз пробирались в сторону дверей, стараясь поменьше попадать в свет фонаря.

Но ёперный театр! В каком они были виде! Морды раскрашены, волосы паклей, один и вовсе накинул на себя какую-то грязную тряпку в бурых пятнах.

«На „пять с плюсом“ идея, – мысленно ухмыльнулся Зеленый, – санитаров в морге пугать, размалевавшись под зомби. Бухие, что ли? Или кина американского насмотрелись?»

Он прислушался – не играет ли за окном гитара? Но Цемента сотоварищи слышно не было. А и ладно, сам справится. Этих-то всего двое, и они походу – дебилы. Клинические.

Вот сейчас он их в коридорчике-то и встретит. Ха! Кто еще кого испугает.

Рома и Федя

Напарники, которым все еще нужно было решить вопрос тихо и без свидетелей, крайне негативно отнеслись к очередной группе товарищей, пробиравшихся в сторону морга за кустами. Лиловые вязкие сумерки давно затопили улицу, фонари в тупичке горели через один. Ночной воздух стал прохладным и сладким, как глоток кока-колы.

– Что за проходной двор-то у них тут! – матерился Рома. – Это вот еще кто, а?

– Тебе не пофиг? Да и эти, вроде, мимо прошли, – пожал плечами Федя.

Ждать, когда наконец зарастет эта народная тропа, ему уже очень надоело.

Три ступени вверх, потертая металлическая дверь с полосами ржавчины, и вот они внутри. Никакой охраны, ясный пень. Напарники осторожно двинулись по коридору.

– Жесть тут работать, особенно ночью, – громко прошептал Федя, – жмуры еще.

– Да задолбал ты уже про жмуров!

– А ты слышал, когда Вита хоронили, гроб опустили в могилу, а там как что-то застучит…

И в этот момент из дверного проема в коридор вальяжно вышел давешний хлюпик с зелеными волосами. И чтоб довершить абсурдность этого дня, он держал в руках автомат. Черное, страшное дуло с недвусмысленной угрозой уставилось в сторону напарников.

– До-о-обрый ве-ечер! – протянул хлюпик с непонятной интонацией и тут же замер, так внезапно, словно налетел на невидимую стену. Его глаза расширились, а улыбка замерла и криво сползла на левую сторону физиономии.

«Полный псих, – обреченно понял Рома, глядя в застывшее лицо хлюпика, – реально, что ли, прям в коридоре с бетонными стенами из „ксюхи“ палить начнет, упырь? Тут-то мы все рикошетов и наловим».

– Но-но… – напряженно проговорил Федя, тоже потянувшись за оружием.

– А вы – чё? Тоже сатанисты? – недоверчиво поинтересовался упырь с автоматом, делая полшага назад.

– Что значит «тоже»? – не понял Рома, окончательно теряя нить происходящего.

«Надо заболтать этого, отвлечь от Федьки, чтоб тот смог первым выстрелить. Тогда – да, шанс есть».

А дальше все случилось очень быстро.

Федя привычным движением выхватил ствол. Побелевшие пальцы хлюпика судорожно стиснули «АКСУ». Позади напарников хлопнула дверь.

Они обернулись, и Рома ощутил, как волосы у него на голове встают дыбом, не хуже, чем ирокез психа. Из-за поворота, хрипя, как законченный курильщик, выбрела неестественно изогнувшаяся фигура с жутким черно-зеленым лицом. А следом – еще одна.

Пару секунд Рома молча хлопал ресницами, чувствуя, как реальность вокруг него самым подлым образом куда-то ускользает, и вдруг…

– Жмуры, твою мать!!! – во все богатырские легкие заревел Федя, но тут его голос предательски дал петуха.

Он вскинул ствол, и Рома зачарованно наблюдал, как трясутся руки у всегда такого хладнокровного напарника, пока пистолет выплевывает одну за другой пули. Время будто бы растянулось, звуки и движения стали медленными-медленными.

Зомби на удивление тоже заголосили и шустро прыснули в стороны, как тараканы, прячась – один за угол, второй за старый железный шкаф, прислоненный к стене. Рефлексы швырнули и Рому на пол и поближе к стене, и в этот момент застрекотал автомат.

«Да что здесь происходит?!»

Хотя попасть из «АКСУ» во что-то специально почти невозможно, но судя по отсутствию проявлений разума во взгляде психа специально никто никуда и не целился. Конечно же, он не удержал «ксюху», выпуская длинную очередь. Ствол из-за отдачи задрался вверх, и раздался оглушительный звон: это пули разбили единственную тусклую лампочку в коридоре. Все мгновенно погрузилось в непроглядный мрак. И где-то рядом в этом мраке лязгал затвор наконец-то заклинившего автомата, да беззубо щелкал Федин пистолет с опустевшим магазином.

Ну а сам Федя все еще продолжал орать. Ему вторил кто-то из «жмуров» из-за угла.

Рома очень ясно понял одну вещь: еще немного – и он рехнется.

Вскочил на ноги, схватил напарника за рукав и кинулся дальше по коридору, прямо мимо психа – туда, где виднелась чуть светящаяся щель служебной двери.

«Нужно валить из этого дурдома, – бухало его сердце, – добраться до тачки, там нормальные калаши в багажнике, нельзя было без них соваться! А потом зомби – не зомби, по хрену. „7.62“ в башку – любого возьмет, только бы добежать!»

Федя, наконец замолчав, топал следом.

«Надо направо, обогнуть здание! Двадцать метров до тачки, и уж тогда мы их…»

Они вылетели в палисадник и собрались было ломануться в сторону дороги, но тут Рома почувствовал, как кто-то здоровенный навалился на его плечи и принялся крутить руки. Н-да. Не вовремя у Феди патроны кончились.

«Это-то еще кто?!» – только и успел подумать Рома.

– Реально, не показалось, – хохотнули над ухом, – глянь, Цемент, какие-то уродцы кипиш устроили. Ментов вызовем?

– Сами разберемся, – с мрачным весельем заявили в ответ, и Рома понял: получат они сегодня точно не кейс.

Зеленый

– Вы совсем из ума выжили? – повторял Кок, обрабатывая глубокий порез на лбу того самого утреннего «художника». Когда лопнула лампа, горе-сатанисту прилетело осколками, и слава богу хоть не в глаза. Парень сидел на колченогом стуле и вид имел сконфуженный и изрядно перепуганный. Приятель его мялся в коридоре.

– Ну…

– Что «ну»? Вы вообще кто? Учитесь? Работаете?

– На втором курсе…

– Вот! Студенты – и такую ерунду творите!

– Да мы чисто так… Пошутить…

– Стыдно, стыд-но! Вам знаком смысл этого слова?

Художник промямлил что-то утвердительное.

– А вы, молодой человек? – чуть повысил голос Кок, чтоб его слышал желтозубый. – Тоже знаком? А тогда берите вон в углу швабру и извольте-ка протереть пол! Ваш же товарищ мне его весь кровью залил!

В коридоре на удивление послушно засуетились. От шока, наверное.

– А ты? – переключился Кок на Зеленого. – Я тебе что говорил – палить? Или просто напугать, а? Ты разницу вообще понимаешь, Терминатор?

Санитар, балансируя на шатающейся стремянке, при свете зажигалки пытался поменять лампу в коридоре. Наконец та встала в пазы, он слез и щелкнул выключателем. Коридор снова осветился тускло-белым. Желтозубый «зомби», старательно сопя, елозил тряпкой по линолеуму и собирал гильзы в совок. Сюр.

– Да они же первые начали, – пробурчал Зеленый, на миг пожалев, что у него нет фотоаппарата, – я и понять ничего не успел.

– А кто это был-то? – встрял художник, помаленьку приходивший в чувство. Даже щеки порозовели.

– Ты молчи давай! И радуйся, что я тебя в милицию не сдал. Всё, медицинская помощь оказана, можете быть свободны!

– Спасибо. – Художник улыбнулся, и внезапно показался вовсе не плохим парнем; так, придурошным по малолетству, но не плохим. – Я уж думал – всё, трындец мне. Я вам сколько должен?

Кок уселся за стол бочком и тяжело вздохнул, смерив нежданного пациента усталым взглядом.

– За ум взяться ты мне должен.

– Спасибо! А то у нас на районе прям за всё бабки трясут. Вон, корешу желудок промывали, потом пятьдесят баксов стрясли.

– Чем отравился? – привычно профессионально поинтересовался Кок.

– Да ничем. Карандаш проглотил. Пьяные были, поспорили. Спасибо вам! И извините еще раз. До свидания.

– Денис? – каким-то странным голосом спросил Кок, когда они снова остались одни. – Слышал, что он сказал? Про карандаш?

– Угу.

– Слушай, а что бы лично ты сделал с ключом, если б удирал от бандитов и боялся, что тебя поймают и обыщут? И, кстати, убьют, как только обнаружат этот самый ключ, – задумчиво проговорил Кок, и сообразительный Зеленый молча протянул шефу резиновые перчатки и скальпель.

Оба, не сговариваясь, двинулись в «холодную». Труп, несмотря на безумный вечер, дисциплинированно лежал на своем месте. Уже неплохо.

– Думаешь, в чемодане баксы?

– Полагаю, что так, коллега.

У санитара от предвкушения ладони чесались. Сколько в такой кейс может поместиться? Ух! Даже подумать страшно, да только б открыть! Ну же!

Ключ был в желудке. Зеленый, чуть не приплясывая от нетерпения, открыл воду, сполоснул его и вставил в замок. Подойдет? Повернул.

Разделся щелчок. Есть!

…и через секунду приятели с вытянувшимися лицами смотрели на пакеты с белым порошком, утрамбованные как селедка в бочку.

Ни одной зеленой бумажки в кейсе не было. Ни единственной!

Некоторое время они молча разглядывали смятые пакеты, Кок отвернулся первым, и выглядел он теперь, как сдувшийся шарик.

А у санитара от разочарования аж в носу защипало. Как в далеком детстве, когда лезешь в заветный кулек, а потом понимаешь, что карамельки кончились вчера.

– Всё? Ментам звоним? – уточнил Зеленый, чтоб что-то сказать, и шеф кивнул.

– А какие варианты? Я с эдакой пакостью связываться не буду. И тебе не советую.

Санитар достал моторолку и протянул Коку, а дальше все стало весело и шумно. Приехали какие-то люди, что-то спрашивали, что-то писали, вытащили из парка и увели изрядно помятых Рому и Федю, кейс забрали. Шеф все улаживал сам, Зеленый безразлично смотрел в темное окно.

– Ну? – полюбопытствовал Кок, когда все наконец-то закончилось.

– Ну. Обидно, блин!

– Живы. Руки-ноги целы. Чертей с пистолетом увезли. Сатанистов напугали. Хороший же день, Денис!

Тот пожал плечами. Усталость навалилась как-то вдруг, разом, и стало уже все равно. Надо бы домой добираться. Интересно, на такси хватит?

– Ну, вот что, – вздохнул Кок, встал, порылся в ящике своего стола и положил перед приятелем пару зеленых бумажек, – бери, у нас тут заначка небольшая была. На всякий пожарный, как говорится, вот как сегодня. Да бери-бери! Поезжай куда-нибудь, пива попей, выдохни. Завтра даю тебе отгул.

– Безумный день, а?

– У нас уже шесть лет – сплошь безумные дни. Ну всё, иди, мне еще бумажки тут…

– Живи быстро? – Зеленый бледно улыбнулся, пряча баксы в карман.

– А как иначе-то?

– И умри молодым?

Кок неожиданно потрепал его по плечу – совершенно теплый, отеческий жест.

– И постарайся дожить до тридцати, Денис.

«Где-е-е твои крылья, которые нравились мне?» затянули в парке.

Алёна Полуян

В дороге

Раскаленный за день вечерний июльский воздух заполнил салон белого «Мицубиси Галант» сквозь распахнутые окна. Словно сошедший с рекламного плаката седан, подобные которому наводнили Дальний Восток, оказался зажат в пробке перед очередным блокпостом.

– Напомни, почему мы делаем это? – спросила Света, засыпая лимонно-малиновый «Юпи» в бутылку с газированной «Ласточкой».

– Чтобы главврач нас не уволила, – ответила Елена, глядя, как стремительно уменьшается авто-очередь. – Тебе следовало молчать.

– Ну, извини, что рассказала коллегам о наших планах. ― Света взболтала содержимое бутылки. ― Я же не знала, что нам навяжут это… поручение. ― Она сделала глоток и поморщилась. ― Зато главврач отпустила нас на неделю раньше.

Опасаясь проверки автомобиля, Елена внимательно осмотрела пассажирские сиденья сзади, где под пледом скрывались ящики с импортными антигипоксантами, которые не поместились в багажник:

– Как объяснить, откуда у нас лекарства без документов, если их нельзя купить в аптеке? В стране даже допотопная зеленка и бинты ― дефицит. ― Елена ощутила прилив злости на главврача, по воле которой пациенты отделения лишились жизненно важных препаратов.

– Думаешь, если нас сейчас поймают, то уволят? ― Света стала нервно теребить край сарафана.

Елена пожала плечами:

– Если нас поймают и сообщат в милицию, увольнение станет меньшей из наших проблем. ― «Мицубиси» почти вплотную подъехал к зданию пропускного пункта.

– Скажем правду? ― Света натянуто улыбнулась. ― Что везем их в Хабаровск для сына тамошнего чиновника.

– Какой депутат признается в том, что пользуется служебным положением? Главврач сказала, что повесит все на нас, если мы провалимся. Как нам объяснить, почему у списанных антигипоксантов еще не прошел срок годности?

– Блин, осталось меньше половины пути! Может, все-таки есть способ объехать город, кроме как по закрытой на ремонт объездной? ― Света потянулась за дорожной картой, но резко отпрянула. ― Я могу притвориться беременной, ― воскликнула она и, схватив с заднего сиденья куртку, поспешно засунула ее себе под сарафан.

– Ты серьезно?

Света кивнула:

– Притворимся, что у меня отошли воды. ― Она нашарила полиэтиленовый пакет в бардачке и стала переливать в него смесь «Ласточки» и «Юпи».

– Желто-розовые? ― Елена отстегнула ремень, видя, что к их седану приближается инспектор ГИБДД.

Света усмехнулась:

– Ой, думаешь, мужики разбираются в этом?

Когда инспектор поравнялся с седаном, Елена опустила стекло и протянула ему документы на машину. Спустя полминуты уставший мужчина монотонным голосом произнес:

– Покиньте, пожалуйста, автомобиль и откройте багажник.

Елена замерла в нерешительности, но не успела она выполнить требование, как Света заохала и вышла из салона. Она держалась за живот и что-то невнятно бормотала, чем вызвала недоумение на лице инспектора.

– Что у вас стряслось? ― подозрительно спро сил он.

– Моя подруга… Она беременна, ― запинаясь ответила Елена. ― У нее схватки.

Инспектор что-то невнятно промычал, а затем добавил:

– Вы тоже покиньте салон и откройте багажник.

Нажав кнопку, Елена увидела в зеркало заднего вида, что Света стоит рядом с инспектором, а из-под подола ее сарафана на асфальт льется желто-розовая жидкость. На лице Светы застыла болезненная гримаса. Продолжая обхватывать живот руками, она содрогнулась, а затем громко крикнула:

– Кажется, у меня отошли воды!

Инспектор едва устоял, когда Света ухватилась за его плечо, изображая, что на нее нахлынула очередная волна схваток. Он застыл, глядя на Свету широко распахнутыми глазами.

Елена бросилась к Свете:

– Простите, но нам срочно нужно добраться до роддома, иначе она родит прямо здесь.

– Да-да, ― лишь ответил мужчина и помог Свете дойти до автомобиля, пока по ее ногам стекал газированный «Юпи». ― Наверное, вам лучше сесть назад, ― предложил он.

– Нет-нет, ― воспротивилась она, ― меня укачивает, ― а затем снова стала громко охать и ахать.

Воспользовавшись моментом, пока инспектор помогал Свете застегнуть ремень безопасности, Елена захлопнула приоткрытый багажник. Когда она запрыгнула на водительское сиденье, шлагбаум поднялся, и «Мицубиси» сорвался с места.

– Ну ты и актриса! ― радостно воскликнула Елена, чувствуя, как отступает тревога.

Посмотрев на приборную панель, она добавила:

– Нужно заправиться.

Однако за час подруги безуспешно объехали несколько автозаправок в поисках девяносто пятого.

Плотные сумерки воцарились за окном. Небо затянуло свинцовыми тучами. Елена припарковалась на выезде из поселка Переяславка рядом с круглосуточным магазинчиком и придорожной забегаловкой, опасаясь, что топливо закончится раньше, чем они доберутся до Хабаровска.

– Я уточню у местных, как долго нам ехать до следующей заправки и возьму что-нибудь попить, а ты купи в магазине что-нибудь перекусить, – попросила Елена.

Минут через пятнадцать, возвращаясь к машине с бутылками «Тархуна» и «Ласточки», она заметила, что у седана крутится невысокий мужчина. Было понятно, что незнакомец пытается вскрыть замок водительской двери. Елена замешкалась, а затем быстрым шагом направилась к машине, стараясь не шуметь. Она не могла допустить, чтобы кто-то угнал машину ее отца. «Мицубиси» с таким скромным пробегом ушлые торгаши обычно перегоняют на запад России и продают втридорога. Отцу же знакомые отдали подержанное японское авто за тысячу двести долларов, что почти вполовину меньше рыночной цены. Единственным недостатком приобретения стала провисающая дверь, которая и заинтересовала злоумышленника.

Увлеченный взломом замка, он не заметил, как к нему вплотную подошла Елена. Увидев, что перед ней подросток, она смело выкрикнула:

– Что ты делаешь? Я сейчас вызову милицию! ― но осеклась, заметив нож в его руках, и попятилась назад, с надеждой скользя взглядом по пустой парковке.

Вдруг что-то прилетело парню в голову, а затем шлепнулось на асфальт плотным коричневым комом. Света уличных фонарей хватило, чтобы Елена признала в «снарядах» пирожные «картошка». Воришка отвлекся, ища глазами нападавшего. Воспользовавшись моментом, Елена с размаху ударила парня по руке бутылкой лимонада. Подросток невольно распахнул ладонь, и нож со звоном упал на асфальт. Елена пнула по рукоятке, и нож скрылся под автомобилем.

Обезоруженный и застигнутый врасплох подросток застыл на месте, бросил короткий взгляд на седан и кинулся наутек, потеряв всякий интерес к недавнему делу. Через секунду рядом с машиной возникла Света, отряхивая руки от крошек пирожного.

– Прости, но всю «картошку» я извела на него. ― Она кивком указала в сторону, где скрылся взломщик.

– Спасибо, – испытывая облегчение, ответила Елена, дрожащими руками открыла дверь и забралась в салон.

Света последовала ее примеру.

Когда «Мицубиси» оказался на дороге и набрал скорость, водительская дверь внезапно распахнулась. Елена успела ухватить ее за ручку и захлопнуть, однако ситуация повторилась, стоило машине снова набрать скорость.

– Кажется, он окончательно сломал замок! – заключила Елена, разворачивая автомобиль обратно в поселок Переяславка. – Вернемся назад. Чем-нибудь заклеим дверь и заодно все-таки перекусим.

Заморосил дождь, когда седан остановился недалеко от уже знакомой забегаловки. Среди инструментов в багажнике Елена нашла изоленту, которой наскоро «отремонтировала» дверь, а затем вместе со Светой они вошли в закусочную. В помещении из динамиков лилась песня «Группа крови» в исполнении Цоя. Редкие посетители заведения даже не обратили внимания на новоприбывших. Света ушла делать заказ, а Елена занимать место.

Она выбрала один из столиков недалеко от симпатичного брюнета, которого заметила, едва вошла в закусочную. Он посмотрел на нее, ощутив на себе ее пристальный взгляд, и улыбнулся. Елена неловко улыбнулась в ответ и перевела внимание на Свету, которая несла в руках чебуреки, чай и газету подмышкой.

Когда в забегаловку вошел новый посетитель, Елена невольно проследила за ним. Незнакомец нахально ударил официантку по ягодицам и расплылся в широкой улыбке.

– Миха, не будь отморозком, ― обратился к гостю брюнет, которого Елена заприметила ранее. ― Я тебя уже заждался. Чего так долго?

– Не наезжай на меня, Дэн. ― Пришедший процедил имя сквозь зубы, садясь рядом с брюнетом. ― Сам девок не клеишь и мне не даешь?!

Света развернула местную газету, не обращая внимания на перепалку, и стала просматривать заголовки:

– «Сын депутата Владимира Буриковского стал жертвой бандитских разборок…» – вслух прочитала она.

Елена проигнорировала новость и встала из-за столика:

– Я в туалет. – Ей пришлось пройти мимо парней, которые вели себя слишком вольготно, словно были хозяевами этой забегаловки. – «Крыша», – подумала она.

Они перешли на шепот, чем привлекли ее внимание.

– Чем ты там занимался на стоянке? – вкрадчиво произнес Дэн.

– Машинку разглядывал. Это пушка. Японская. Седан, и почти новехонький. С дверцей есть небольшая проблемка, но решаемая. – Миха наклонился к собеседнику. – Надо брать! Боссу понравится!

– Видел, чья она?

– Смотри-ка, как идейка тебя зарядила. – Он осмотрелся. – Берем тачку да меняем точку, чтоб не зашиться.

Елена замерла, но больше не смогла расслышать речь собеседников, которые стали говорить тише. Приведя себя в туалете наспех в порядок, она вернулась в зал и заметила, что Миха покинул заведение. Дэн, оставшись в одиночестве, бросился ей наперерез.

– Раньше я вас здесь не видел, но, кажется, у нас один и тот же любимый фильм, – начал он, и Елена оглядела свой топик с постером «Титаника». Может, как-нибудь сходим в кино? – Дэн широко улыбнулся, нервно переступая с ноги на ногу.

Его уверенность словно улетучилась, когда он оказался рядом с ней.

Не желая искушать судьбу, Елена быстро пробормотала:

– Спасибо за предложение, но я спешу, – и рванула с места к подруге, которой одними губами прошептала:

– Нам пора!

Встревоженная Света схватила газету и молча последовала за подругой на улицу, где усилился моросящий дождь. Елена наспех залила в бак бензин из полупустой десятилитровой канистры, которую берегла в запасе, проверила шины и скотч на водительской двери, а затем забралась в салон через пассажирское сиденье.

Когда седан стал выезжать со стоянки, она услышала автомобильный гудок, который словно подавал знак. Волна страха окатила ее. Она посмотрела в зеркала заднего вида, но «хвоста» не обнаружила.

Рассказывая Свете об услышанном в закусочной, Елена стала разгонять автомобиль, надеясь, что топлива хватит доехать до автозаправки в поселке Корфовский. Безлюдную дорогу обступил безмолвный лес. Дождь разошелся.

Как только «Мицубиси» заехал на сопку, двигатель заглох, а из-под капота повалили клубы белого дыма. Седан по инерции скатился вниз. Елена прижала его к обочине и, нажав на тормоза, снова повернула ключ. Машина издала рык, но секунду спустя смолка. – Что случилось? – встревоженно спросила Света. – Кончился бензин?

Елена посмотрела на приборную панель:

– Нет, с ним все в порядке.

– Может, индикатор сломался? – паниковала подруга.

Елена попробовала еще несколько раз завести двигатель, но автомобиль не реагировал. В голову полезли самые скверные мысли. Оказавшись снаружи, она подняла крышку капота и передала подруге фонарик:

– Посвети мне.

– Что ты ищешь?

– Сама не знаю. – Рассматривая внутренности машины, она испытала смятение. – Дым идет отсюда. – Елена указала на радиатор и прищурилась. – Странно, перед поездкой отец все проверил. – Она снова бегло осмотрела механизмы, но внезапно отшатнулась от машины.

– Что такое? – вскрикнула Света, увидев испуганное лицо подруги. – Мы тут застряли?

– Я надеюсь, ты не смешала снова «Ласточку» с «Юпи»?

– Нет.

– Тогда тащи ее сюда. Зальем в радиатор.

– Я не понимаю, – ответила Света.

– С радиатора пропала крышка. Кто-то слил почти весь тосол.

Света ощутила, как ее ноги становятся ватными и непослушными, когда она пошла за бутылкой воды:

– Думаю, тот нахальный блондин сделал это, – буркнула она себе под нос.

– Сколько километров нам осталось до Хабаровска?

– Пятьдесят-шестьдесят.

– Значит, осталось около часа с копейками. – Елена бросила взгляд туда, откуда они приехали, но сопка закрывала обзор. – Если повезет, бензина хватит, но только до города.

– Уверена, что газировка подойдет? – спросила Света, передавая «Ласточку» Елене.

Та пожала плечами. Залив жидкость, она опустила крышку капота и застыла в ужасе. За сопкой блеснул свет фар, а вскоре показался черный джип.

– Кажется, я видела его на стоянке. Живо залезай в машину и достань шокер! – выкрикнула она, закрывая двери изнутри.

– Поехали! Поехали!

Елена снова и снова поворачивала ключ в замке зажигания, но двигатель не поддавался. Джип остановился впереди седана, подпирая его.

– Что будем делать? – встревоженно произнесла Света.

Елена пожала плечами:

– Я постараюсь завести двигатель, а ты ищи шокер. – Она зажгла свет в салоне.

Когда из джипа вышел блондин, Елена узнала в нем Миху. Он вальяжно подошел к седану и постучал в окно. Она приспустила стекло, игнорируя громкий рокот пульса в ушах:

– Да?

– Девчата, мы заметили, что у вас какие-то проблемы.

– Уже все в порядке, спасибо за интерес, – ответила Елена, но прежде откашлялась, чтобы скрыть хрипоту в голосе из-за тревоги.

– Давайте мы проверим вашу тачку. – Он кивнул напарнику, который приближался к «Мицубиси». – Загляни, что там под капотом!

Елена посмотрела в лобовое стекло и встретилась глазами с Дэном. Его рот раскрылся, а брови взмыли вверх, однако он быстро скрыл удивление короткой улыбкой, как в закусочной.

– Не, давай ты. ― Дэн подошел к напарнику. ― Ты у нас Торпеда, да и в «начинке» разбираешься лучше.

– Тебе лишь бы предъявами кидаться, ― недовольно буркнул Миха, но открыл капот.

Дэн проигнорировал слова напарника и обратился к Елене:

– Я смотрю, вы не местные, судя по номерам?

Она кивнула и увидела, как из-под его джинсовки выглянул край оружейной кобуры. Не заметив этого, собеседник продолжил:

– Куда едете?

– В Хабаровск. ― Света замерла в оцепенении и крепко сжала в руках найденный электрошокер.

Елена, не выдержав зрительного контакта с Дэном, осмотрела салон, и ее взгляд уперся в газету, которая в суматохе скатилась с приборной панели на пол. Она вспомнила о словах подруги и прочитала: «Сын депутата Владимира Буриковского стал жертвой бандитских разборок. Станислав Буриковский находится в реанимации в критическом состоянии». Елена старалась бегло ухватить суть статьи и придумать, как использовать информацию.

– Миха, ну как там?

– До Хабаровска не доедут. Нужно загнать тачку на эстакаду и лукнуть в нашей мастерской.

Елена почувствовала, как ее живот скрутило, а в глазах стало темнеть. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Едва Миха опустил капот, она провернула ключ в замке, но двигатель не отреагировал, словно разрядился аккумулятор. Она повторила попытку, но безрезультатно.

– Все очень серьезно, – победоносно заявил Миха. – Отбуксируем вас в нашу автомастерскую и всё поправим. – И он ушел к джипу за тросом.

– Вы можете забрать машину, а нас высадить на ближайшей остановке, – ответила Елена, понимая, что седан окончательно выведен из строя. – Мы очень спешим.

– Вас кто-то ждет? – заинтересованно спросил Дэн.

– Вам что-нибудь говорит фамилия Буриковский?

– Депутат, что ли? – Дэн нахмурился, а Елена опустила окно, стараясь внешне показаться более уверенной.

– Да, его сын, мой двоюродный брат, – лгала она. – Так мы к нему.

В этот момент к ним подошел Миха с тросом в руках.

– Плохой ты лоцман, – осуждающе произнес Дэн.

– Почему же?

– Девчонки к нашему боссу в гости едут.

– К Бурику? – ухмыльнулся Миха. – Да они разводят тебя, интеллигент!

– Тогда откуда, по-вашему, у молодой девушки может появиться японский седан? – В ее голосе звучал вызов. – Машина девяносто первого года. Почти без пробега. Она стоит огромных денег… – В этот момент Елена осеклась, подумав, что ее слова могут лишь раззадорить бандитов.

– Может, ты с каким-нибудь хряком встречаешься, – настаивал он.

– Бурик не обрадуется, если узнает, что вы нас задержали.

– И почему же? – Миха ударил ладонью по крыше.

– Мы везем лекарства для Стаса. Вы должны знать, что он в реанимации. – Елена обернулась к Свете. – Покажи им!

Подруга скинула покрывало с ящиков с антигипоксантами и протянула один из пакетов с раствором Елене, а та передала препарат Дэну.

– Бурда какая-то, – выругался Миха и стал переминаться с ноги на ногу.

– Надо потрещать. – Дэн поманил напарника за собой в сторонку.

Елена смогла расслышать лишь обрывки фраз:

– Не забывай, что волына у меня. – Дэн постучал по поясу, где у него находился пистолет.

С каждой секундой лицо Михи становилось все краснее от злости.

– Проверь «кишки» тачки еще раз, – настаивал его напарник. – Но чтобы в этот раз все было космос.

– В пень. – Миха пнул лежащий на обочине камень, залез в джип и уехал.

Дэн снова подошел к седану:

– Он сейчас сгоняет за тосолом, глянет вашу машину, и вы сможете ехать. – Он замялся. – Только просьба, не говорите Бурику, что мы задержали вас. Есть бумага с ручкой?

Елена достала из бардачка записную книжку и передала ее собеседнику. Он что-то написал и вернул назад:

– Мой номер. Может, все-таки сходим в кино?

– Может. – Она фальшиво улыбнулась.

Спустя четверть часа Миха вернулся и сделал все, о чем его попросил Дэн. Двигатель «Мицубиси» завелся, и бандиты сопроводили седан вплоть до больничных ворот.

Когда их джип скрылся из виду, Елена и Света вошли в здание нейрохирургического отделения. Они наскоро объяснили дежурному врачу цель своего визита и в несколько подходов передали ему все ящики с антигипоксантами. Получив в ответ скупые слова благодарности, они вышли на улицу, где уже утих дождь.

Седан словно подмигнул им, когда от его фар отразился свет луны, выглянувшей из-за туч. Елена и Света переглянулись и обессиленно рухнули в объятия друг друга. Они плакали от счастья, что путешествие осталось позади, позабыв о том, что через пару недель им предстоит обратная дорога домой.

Светлана Пригорницкая

Ты не один

Герпетический энцефалит… Оксана еще раз повторила диагноз. Незнакомые слова перекатывались по языку. Колючими ледяными ежиками продирались по горлу, резали внутренности. Врач отошла к окну, давая Оксане возможность осознать свои слова и смириться с услышанным. С чем она должна смириться? С тем, что ребенок никогда ее не узнает? Никогда не встанет на ноги?

Тусклые солнечные лучи проникали сквозь светлые шторы. Желтый резиновый утенок на столе был единственным ярким пятном в бело-сером интерьере больничной палаты. Недавно в кроватке еще стояли маленькие иконки, но Василий Григорьевич отругал ее и заставил убрать. «Ты еще черный платок принеси и лягушачью лапку. И молитвы читай три раза в день». В тот момент Оксана испуганно подняла глаза. Откуда он знает? Хотя если бы знал, то сказал бы не «три раза в день», а… перед утренним обходом, после обхода, перед процедурами, после, перед едой, после… Раз двадцать в день получается.

Панцирная кровать жалобно скрипнула. Накрыв голову подушкой, Оксана легла и поджала ноги к груди. Никого не видеть, ничего не слышать, ни на что не реагировать. Просто лежать и умирать.

Как пережить еще раз потерю любимого человека? Всего пять месяцев прошло с того дня, когда Игоря привезли из Грозного в цинковом гробу. В тот день Генка, друг Игоря, не отходил от нее. Боялся, что Оксана что-нибудь с собой сделает. Она бы и сделала, если бы не Сереженька. Малыш тогда так сильно стукал ножкой в живот, будто хотел сказать, что она не одна. Разве она могла причинить ему боль? Ведь пока Сереженька с ней, Игорь не умер.

Она даже не кричала, не плакала. Стиснула зубы и внушала себе, что она не одна. Пока Сереженька с ней, Игорь не умер. Просто он теперь живет внутри нее.

Перед уходом Генка протянул ей листок с номером телефона. «Звони, если будут совсем кранты. Ну или проблемы какие перетереть». Оксана засунула листок в кошелек и так ни разу и не позвонила. С тех пор как родился Сережа, в ее жизни снова появился смысл. А про Генку соседки поговаривали, что стал он бандитом.

– Оксана, – голос Раисы Захаровны вернул ее в реальность, – ты слушаешь, что я говорю?

Нет. Оксана ни слова не услышала. Помотав головой, она постаралась сосредоточиться. У нее будут еще дети? Это врач о чем? Написать отказ от ребенка? Оставить сына в доме инвалидов? Там спе циалисты?

В голове зашумело. Горло сдавила судорога. Резко открыв глаза, Оксана глухо втянула носом воздух. Только не сдаваться. Всего месяц назад ее малыш был самым красивым, самым здоровым на свете ребенком. Глазки цвета густого карамельного соуса, губки бантиком. И все рухнуло в одну ночь.

Месяц назад

Оксана распахнула глаза и испуганно уставилась в темноту. Протянула руку, нащупала будильник. Палец вдавил в панель кнопку. Экран осветился. Двадцать третье апреля тысяча девятьсот девяносто пятого года. Пять тридцать. Эти часы фирмы «Электроника-9» сестренка подарила на рождение племянника. Где она их достала, так и осталось тайной. На экране высвечивалось не только время, но и день, месяц, год. Можно было выставить звонок будильника через каждые полчаса. В общем, чудеса современной техники.

До следующего кормления еще полчаса. Чего проснулась? Тяжелое пуховое одеяло давило на грудь, мешая успокоиться. Опустив ноги, Оксана долго искала тапки. Темный блик на подоконнике привлек внимание. Щурясь, она присмотрелась. На фоне лунного света высокий тонкий стебель китайского гибискуса торчал устрашающе. Когда соседка из квартиры напротив переехала жить к сыну, этот вазончик с гибискусом она оставила в подъезде. Цветок сразу начал чахнуть, и Оксана принесла его домой. Подкормку специальную в магазине покупала. Но листочки облетали один за другим. Оксана расстроенно засопела, наблюдая, как плавно слетел последний листочек. Всё. Жалко. Завтра придется выкинуть.

Раз уж все равно проснулась, надо на Сереженьку взглянуть. На сына она могла смотреть часами. Впрочем, как любая мать на своего первенца.

Батареи за ночь остыли. Накинув на плечи байковый халат, Оксана подошла к кроватке. Заглянула и почувствовала, как волосы на голове зашевелились.

Малыш бился в жутких судорогах. Яркий свет луны, проникающий сквозь неплотно закрытые шторы, плескался в расширившихся, остекленевших зрачках, превращая глаза сына в черные холодные бездны. В уголке рта белым облачком пузырилась пена.

Скорая приехала быстро, и уже через полчаса, прижимая к груди белый сверток, Оксана вбежала в приемное отделение детской больницы.

* * *

Поднявшись с кровати, Оксана почувствовала, что сердце заполнило грудную клетку. Оно росло, грохотало, выдавливало все изнутри. Разве какой-то «специалист» в доме инвалидов будет всю ночь носить ее малыша на руках? Маленькой ложечкой вливать в рот молочную смесь и молиться, чтобы организм принял хотя бы какую-то часть из того, что удалось проглотить?

– Никому я его не отдам, – прошептала Оксана.

Грустно улыбнувшись, невропатолог прошла к выходу. Открыв двери, Раиса Захаровна обернулась и предприняла еще одну попытку убедить «мамочку»:

– Давай договоримся. У меня однокурсник работает в Москве, в институте неврологии. Попасть к ним на прием сложно. Но я попрошу, чтобы его лаборатория сделала анализы Сережи без очереди. Если они подтвердят диагноз, ты подпишешь отказ.

Взяв малыша на руки, Оксана подошла к окну. Из сестринской доносился звон чашек, женский смех и пронзительный голос Булановой: «Спи цветочек аленький. Я с тобою рядом. Будет все у нас хорошо». Подняв голову к потолку, Оксана тихо подпевала, покачиваясь в такт мелодии и пыталась сдержать слезы.

За спиной хлопнула дверь.

* * *

Заведующий реанимацией тяжело топал по коридору. Оксана бежала следом, прижимая к груди контейнер с анализами. Сегодня анализы Сережи поедут в Москву. Надо чтобы доехали они в целости и сохранности. А говорят, что повезет их какой-то интерн. Господи, разве можно доверять такую важную вещь какому-то интерну?

– Василий Григорьевич, – прозвучал из-за спины густой мужской бас.

Оксана автоматически обернулась. Рядом с открытой дверью кабинета стоял плюгавенький мужичок в белом халате. Взгляд Оксаны рассеянно скользнул по табличке, висевшей у кабинета. «Отоларинголог». И какая-то фамилия. Но прочитать ее Оксана не успела.

– Пал Леонидыч, скорая ждет. Опаздываем, швах, – бросил на ходу заведующий, показательно проведя ребром ладони по горлу.

– А это по поводу того мальчонки с судорогами? Кстати, года два назад в «Вестнике отоларинголога» описывали похожий случай…

– Паш, потом.

* * *

Вовка выглянул из приоткрытой дверки скорой, отвернул манжету и в который раз погладил пальцем корпус новых часов. Casio. Настоящий Китай. Модный аксессуар с двенадцатью мелодиями и спортивным дизайном, приобретенный на первую зарплату, поднимал молодого интерна в собственных глазах на невероятную высоту. Укоризненно поджав губы, он перевел взгляд на дверь больницы. Дорога до Москвы не близкая, а анализов все нет.

Наконец дверь открылась, и на крыльцо выскочила какая-то пигалица. Следом вышел заведующий реанимацией.

Забравшись внутрь машины, девушка передала Вовке контейнер с анализами и села в кресло, вцепившись руками в поручень.

– Оксана, – устало проворчал Василий Григорьевич. – Довезет Вова твои анализы. Не дури. Вылезай.

Девушка отрицательно замотала головой. Острые костяшки на ее пальцах посинели и слегка подрагивали. Переглянувшись с водителем, Василий Григорьевич тяжело вздохнул и захлопнул дверь.

* * *

Выйдя из машины, Оксана поежилась. Пятиэтажное желто-серое здание с колоннами угнетало. «НИИ неврологии АМН СССР» прочитала она на табличке у входа. Уже три года как СССР нет, а табличку все никак не сменят. Но почему-то именно эта табличка ее успокоила. Все будет хорошо. Как раньше.

Не оборачиваясь, интерн несся по коридору института. Оксана бежала следом. Поворот. Вверх по лестнице. Наконец парень остановился. Оксана врезалась носом в его спину и, подняв голову, прочитала: «Лаборатория».

* * *

Девушки-лаборантки принимали анализы, записывали какие-то данные и звонко хохотали над глупыми шутками интерна.

– Вот телефон, – протянула одна из девушек картонку с номером. – Звоните через месяц.

– Как через месяц? – испуганно выдохнула Оксана. – У нас срочный случай. Мы же от Раисы Захаровны.

Услышав последний аргумент, девушка презрительно посмотрела на Оксану.

– А у нас все от кого-то. От Раисы Захаровны, от Ларисы Петровны… Радуйтесь, что вообще взяли.

Дверь за спиной скрипнула. Полная, ярко накрашенная блондинка в белом халате легко отодвинула Оксану в сторону и, войдя, глухо буркнула:

– Анализы Ицыкевича давай.

Повернувшись к висевшему у двери зеркальцу, женщина взъерошила тусклую пергидрольную химию. Лаборантка открыла дверку шкафчика, достала контейнер с анализами.

– Аккуратней, – прошептала она. – Не дай бог, что случится… сама понимаешь. Ицыкевич и тебя и меня в асфальт закатает. Ему завтра в Израиль улетать. Надо, чтобы все анализы были в наличии.

В глазах у Оксаны потемнело. Кому-то «быстро», а ей еще месяц ждать?

Шумно втянув носом воздух, она сделала несколько шагов и выхватила из рук опешившей лаборантки контейнер с анализами неизвестного Ицыкевича.

– Ненормальная! – взвизгнула девушка. – Немедленно верни анализы.

Оксана вытянула руки с контейнером вверх.

– Еще шаг, и я разобью эту коробку, – прошептала она.

– Дура, ты знаешь, чьи это анализы? Ицыкевич…

– Я слышала. Закатает всех в асфальт. Ничего.

Будем кататься вместе. Но анализы моего сына вы сделаете в первую очередь.

Дверь за ее спиной снова скрипнула.

– Что за базар вы устроили? – властно спросил женский голос.

– Наталья Петровна, – жалобно заскулила лаборантка, складывая ладошки на груди. – Эта ненормальная сперла анализы Семена Яковлевича.

Оксана резко развернулась. Прямо перед ней стояла невысокая стройная женщина в белом халате.

– Зачем? – удивленно спустив по носу стильные очки-«лисички», спросила вошедшая.

– Мы привезли анализы из Рязани, – прошептала Оксана, заставляя себя успокоиться. – Нам срочно надо. А не через месяц.

Подойдя к Оксане, Наталья Петровна забрала из ее рук контейнер и передала его пергидрольной блондинке. Затем вынула из ячеек запечатанные колбы с анализами Сережи и опустила в карман.

– Позвони через три дня. Скажи, чтобы связали с внутренним номером сто тридцать восемь.

Женщина развернулась и, не прощаясь, вышла из лаборатории.

* * *

Положив сына в кроватку, Оксана прошла к окну и закрыла форточку. Ох уж эти проветривания! Конечно, свежий воздух необходим, но потом палата так долго прогревалась. Подойдя к кроватке, она долго разглядывала худенькое лицо сына. Затем перевела взгляд на часы. Без пятнадцати три. Звонить в лабораторию надо после трех.

Осторожно вынув малыша из кроватки, Оксана уткнулась губами в его теплый лобик. Обтянутые сухой кожей скулы выпирали, делая лицо острым и каким-то по-стариковски мудрым. Последнее время Сережа уже не только не держал голову, у него даже не было сил удерживать конечности. Маленькие ручки свисали по бокам тонкими сломанными ветками.

Малыш с трудом приоткрыл глаза. Карие, несчастные. Если бы у нее остались слезы, она бы снова разревелась. Всё, надо взять себя в руки и идти звонить в лабораторию.

– Я скоро вернусь, Сереженька, – прошептала Оксана на ухо сыну. – Я хочу, чтобы ты знал: что бы нам ни сказали, моя звездочка, я никогда тебя не брошу. Держись. Все будет хорошо. Ты не один.

* * *

Выйдя из здания больницы, Оксана завернула за угол и зашла в кабинку телефона-автомата. Стекло в нижнем отсеке было выбито, и ветер порывисто забирался под халат. Дрожащими руками она достала из кармана визитку с номером лаборатории. Палец залез в отверстие первой цифры и двинулся по кругу. Казалось, старый диск издевательски хохочет, медленно возвращаясь на место. Наконец пошел сигнал вызова. Когда приятный женский голос на другом конце провода произнес стандартное «алло», Оксана почувствовала, что сейчас потеряет сознание.

– Соедините с номером сто тридцать восемь. – В трубке зазвучала какая-то идиотская мелодия. Оксана закрыла глаза. Как можно в больнице, где решаются человеческие судьбы, ставить музыку? Так ведь и с ума сойти можно. Клац! Глаза испуганно распахнулись. – Васильковец Сережа, – вырвалось из сухого горла.

Наверное, надо было сказать из какого города привезли материал для анализа? Может, надо было уточнить возраст ребенка?

– Результат отрицательный.

– Подождите! – закричала Оксана, почти влезая трясущимися губами в мембрану трубки. – Это что значит? У нас нет герпе… фа… ци…

Герпетический энцефалит. Эти два слова она могла бы повторить даже во сне, но именно сейчас они застряли на онемевших губах.

– Совершенно верно, – не выражая ни малейших признаков раздражения, повторила собеседница. – Это не герпетический энцефалит.

* * *

Оксана не помнила, как добежала до кабинета заведующей неврологическим отделением. Открыла дверь, сделала шаг и, прижавшись спиной к стене, медленно сползла на пол. И захохотала. Хохот, клокочущий, изнуряющий, разрывал и освобождал ее одновременно. Слезы потоками струились по бледным щекам.

Раиса Захаровна пила чай, безразлично наблюдая за бьющейся в истерике девушкой. Когда первый приступ прошел, Оксана, пошатываясь, поднялась, убрала с глаз мокрую от слез челку и тихо прошептала:

– Это не герпетический энцефалит. Результат отрицательный.

Она несколько раз повторила заключение. Она ждала, что врач разделит ее радость. Но Раиса Захаровна продолжала молча пить чай. Когда чашка опустела, доктор встала, медленно подошла к раковине. Оксана завороженно следила, как вода заворачивала коричневый узор, оставленный чайными капельками на фаянсе, в маленькую воронку. Поставив чашку на полку, Раиса Захаровна тяжело вздохнула:

– Чего ты радуешься, дурешка? Раньше мы по крайней мере знали, что лечить, а теперь вообще темный лес.

Оксана неуклюже провела ладонью по мокрому лицу.

– Это не герпетический энцефалит, – как заклинание повторила она. – А значит, скоро Сереженька выздоровеет. Вы умные, вы вылечите моего мальчика.

* * *

Нажав кнопку звонка у двери отделения реанимации, Оксана прижалась лбом к теплой стене. Все утро прошло на адреналине, и теперь она едва держалась на ногах. Медсестра открыла дверь. С трудом преодолев расстояние до палаты, Оксана еще с порога услышала хрип. Малыш бился в судороге. А из приоткрытой форточки несся поток холодного воздуха.

Тошнота подкатила к горлу. Дрожащими руками Оксана выхватила сына из кроватки и выскочила в коридор. Господи, уже ведь выяснили, что это не герпетический энцефалит! Значит, все страдания автоматически должны закончиться. Она так верила, что теперь малыш пойдет на поправку. В глазах закружились черные мошки. Облокотившись о стену, Оксана начала медленно сползать на пол.

* * *

Оторвав руки от металлических прутьев кроватки, Оксана, пошатываясь, вышла из палаты. Приступ купировали, но теперь в глазах Сережи поселилась пустота. Черная. Мертвая. У кабинета заведующего Оксана прислушалась. Внутри кто-то ругался. Вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в коридор выскочил плюгавенький мужичок. Раздраженно засунув руки в карманы белого халата, мужчина пронесся мимо Оксаны. Где она его видела? Ах да, это тот самый врач, которой вышел из кабинета, когда они отправляли анализы в Москву. Брови Оксаны сошлись на переносице. Что он тогда сказал? «В “Вестнике отоларинголога” похожий случай описан…»

Затянув потуже пояс на растянутой кофте, Оксана бросилась за врачом, но того и след простыл. Нервно развернувшись, она подбежала к кабинету заведующего и, не стучась, дернула дверь.

– Василий Григорьевич, а помните, тот врач сказал, что где-то описывали похожий случай? Может, пусть бы он посмотрел Сережу.

– Не может, – зло буркнул заведующий. – Увольняется наш суперларинголог. Видишь ли, в частной клинике ему работу предложили. И плевать ему на таких, как ты. И на Сережку твоего плевать. Теперь он денежные мешки лечить будет. Еще и наглость имеет мне свои визитки принести.

Взмахнув рукой, Василий Григорьевич сбросил со стола стопку белых прямоугольников с ядовито-розовой надписью. Большая часть визиток упала на дно мусорного ведра, стоявшего у стола, а несколько – разлетелись по полу. Вынув из мятой пачки «Примы» сигарету, Василий Григорьевич отошел к окну. Щелкнул зажигалкой и, открыв форточку, глубоко затянулся.

– У тебя есть деньги на частного врача? – немного успокоившись, пробормотал доктор. – У меня тоже нет. Да и не поможет нам отоларинголог.

Подняв с пола визитку, Оксана спрятала ее в рукав и вышла из кабинета.

* * *

После дождя в воздухе пахло сиренью. Надо же, она даже не заметила, что весна, несмотря на холода, идет своим чередом. Закрыв глаза, Оксана втянула тонкий свежий аромат. Кажется, кто-то назвал его «ароматом счастья». Обломов, что ли?

Перепрыгивая через лужи, Оксана добежала до телефона-автомата. Вынула из рукава визитку. Если доктор запросит за консультацию большие деньги, то можно будет обручальное кольцо продать. Не Игоря. То кольцо Сережино. Свое кольцо продаст. Еще бабушка обещала из похоронных дать, если понадобится.

– Алло, – донесся из трубки счастливый женский голос.

Оксана ошарашенно посмотрела на мембрану, затем перевела взгляд на визитку. Надо же, набрала номер и даже не заметила.

– Павла Леонидовича можно к телефону? Это из больницы беспокоят.

– Дорогая моя, у врача кроме работы есть еще и личное время, – назидательно произнесла незнакомка. – Учитесь решать проблемы самостоятельно. Мы и так опаздываем.

– Нам срочно нужна консультация. Ну опоздаете вы на пять минут…

– Его ещ-щ-ще нет дома! – Голос незнакомки шипел так, что у Оксаны заныло все внутри.

– А когда?.. – прошептала она, заранее зная ответ.

– В понедельник, в восемь утра. А сейчас мы на день рождения идем. В «Нулевку». В конце концов, он отоларинголог, а не реаниматолог.

В мембране противно запищало. Оксана почти физически ощутила, как в горле начал формироваться комок ненависти. Шершавый, словно наждачная бумага. Взгляд сконцентрировался и зло буравил телефонный диск, в то время как дрожащие пальцы вынимали из кармашка кошелька бумажку с номером. Ну что ж, раз гора не идет к Магомету, значит, у Магомета нет другого выхода, кроме как найти гору, навалять ей по первое число и за шиворот притащить в больницу.

Диск все так же медленно проходил положенный круг, но теперь Оксана была абсолютно спокойна.

– Алло, – сонно донеслось из трубки.

– Генка, это Оксана Васильковец. Жена Игоря. Помнишь, на его похоронах ты сказал, что поможешь? У тебя граната есть?

В трубке повисло молчание. Затем что-то заскрипело. Наверное, Генка выходил из комнаты.

– Тебе какую? – прошептал он.

– А они что, бывают разные? – Оксана растерянно закусила губу.

– Ну, Ф-1 или РГД-5? Оборонительную или наступательную?

– Взрывательную, идиот! – сквозь зубы процедила Оксана.

– Понял. Не психуй. На когда надо?

– Жду тебя у входа в детскую больницу.

– В смысле…

Не дослушав, Оксана повесила трубку.

* * *

Темно-зеленая «девятка» подъехала к воротам больницы через пятнадцать минут. Дверца открылась. Генка настороженно изучал севшую в кресло пассажирку.

Достав из бардачка гранату, он аккуратно передал ее Оксане и тихо спросил:

– Пользоваться-то хоть умеешь?

– Ага, – буркнула та. – Метали в школе.

– Очень смешно, – нервно хохотнул Генка, выводя машину на проспект. – Куда едем?

– В «Нулевку».

– Вообще-то, это элитный кабачок. Тебя в таком виде туда не пустят.

– А ты на что?

Две немолодые женщины курили, вальяжно облокотившись о широкую балюстраду балкона, нависшего над белыми колоннами. Этот ресторан в народе называли «Нулевкой», так как сначала открылись на вокзалах рестораны «Рязань-1» и «Рязань-2». Этот центральный ресторан «Рязань» явно лидировал в плане кухни, интерьера и качества обслуживания. А посему был «нулевым».

Немолодой, подтянутый портье безразлично смотрел на колотившую в стеклянную дверь Оксану. Показав на табличку «Свободных мест нет», он уже собирался отойти вглубь холла, но в этот момент глаза мужчины испуганно распахнулись. Согнувшись в неудобной позе, он бросился открывать дверь. Даже не оглядываясь, Оксана поняла, что за спиной появился Генка.

* * *

Залетев в зал, Оксана растерянно остановилась. На сцене оркестрик играл «Стюардессу по имени Жанна». Человек двадцать гостей орали в унисон с исполнителем и, разведя в стороны руки, «летали» по танцплошадке, сбивая друг друга. Комок ненависти снова заполнил грудь. Поднявшись на сцену, Оксана вырвала у молоденького музыканта трубу и швырнула ее в спину пианиста. Музыка тут же заглохла. Танцующая толпа еще несколько секунд подпрыгивала по инерции, затем все медленно повернулись в ее сторону. Схватив микрофон, Оксана подняла руку с зажатой гранатой.

– Мой сын сейчас умирает в больнице. А где-то среди вас пляшет сволочь по имени Лапшин. Или я уйду отсюда с Лапшиным в больницу, или все вместе уедем в морг.

Удивленные лица собравшихся повернулись в сторону плюгавенького мужичка. Заправив вылезшую из брюк рубашку, он схватил со стула пиджак и пошел к выходу.

Увидев выскочившую из дверей ресторана Окса ну и незнакомого мужчину, Генка аккуратно затушил почти целую сигарету и засунул ее в желтую пачку с надписью Camel.

– Чеку на место вставила? – тихо спросил он, открывая дверцу машины.

– Кого? – не поняла Оксана.

– Она ее даже не выдернула, – раздраженно бросил Лапшин, усаживаясь на заднее сиденье. – Терминатор хренов.

* * *

На цыпочках приблизившись к палате, Оксана прижалась ухом к белой двери. Тишина.

Дверь резко распахнулась. Удар пришелся прямо в лоб. Зажимая руками ушибленное место, Оксана заревела.

– Заходи, – не обратив внимание на ее рев, сказал Павел Леонидович. – Проблемы с ушами в семье были? Этот случай явно наследственный. Не буду тебя медицинской терминологией заморачивать, но если по-простому, то у малыша за ушком есть маленький аппендикс. В этой загогулине собирается гной, давит на мозг и вызывает судороги. В общем, ничего сложного. Готовимся к операции.

* * *

В половине восьмого в палату вошла незнакомая медсестра. Поменяла Сереже пеленку, распашонку, мокрой тряпочкой протерла лицо и, уложив на каталку, вывезла из палаты.

«Ждите здесь», – буркнула девушка, завозя каталку в операционный блок. И все.

Над дверью зажглась панель «Тихо! Идет операция!».

В ладони что-то было. Разжав руку, Оксана прикусила губу. Соска! Как же Сереженька без соски? Ну не врываться же в операционную. Оглядевшись вокруг, она увидела в конце коридора длинную скамейку, обтянутую черным потертым дерматином. Кряхтя, подтащила ее к двери. Поджав ноги, села, засунула в рот соску и тихо зашептала: «Отче наш. Иже еси на небеси».

Глаза закрывались, голос постепенно затухал.

* * *

Вытирая руки белым полотенцем, Павел Леонидович вышел из операционной. Несколько секунд он ошарашенно разглядывал открывшуюся картину. На скамейке у стены, свернувшись калачиком, спала Оксана. Иногда она резко вздрагивала во сне, сжимала кулаки и непроизвольно поправляла торчащую между зубами соску.

* * *

Дверь громко захлопнулась за спиной. Оксана испуганно взглянула на сына. Но Сереженька лишь поморщился и протяжно вздохнул. Вот они и дома! Развязав ленту на одеяле, она положила сына в кроватку и обвела глазами комнату. Надо же, полтора месяца их не было, а ничего не изменилось. Даже вазон с сухим стеблем гибискуса стоял на том же месте.

Взяв вазон, Оксана понесла его на кухню. Вынула из шкафчика мусорное ведро. Сквозь прикрытые шторы прорвался луч солнца. И на сухом столбике что-то блеснуло. Вздрогнув, Оксана впилась глазами в гибискус. Почки! Зеленые! Блестящие! Опустившись на коврик у мойки, Оксана вытирала катящиеся по щекам слезы и счастливо всхлипывала. Жизнь! Вопреки всему! Она продолжается. А значит, все в этом доме будет хорошо.

Юлия Крынская

Успеть к алтарю, или Похищение невесты по…

Саня

Дышу часто, будто только пробежал с полной выкладкой марш-бросок. Рубашка мокрая от пота. Привожу себя наспех в порядок. Застегиваю верхние пуговицы и затягиваю узел галстука.

– Как думаешь, гости еще не разошлись? – Марина отпивает шампанское из зеленого горлышка. В глазах безумие и отвага. Шелковый лоскут разорванного рукава черной рубашки полощется по ветру, обнажая синяки на смуглой коже. Фата на растрепанных волосах съехала набок.

– Думаю, еще ждут. – Смотрю на подол черной мини-юбки Марины. – Эти ублюдки точно не тронули тебя?

– Нет. Уроды, конечно. Тридцать кусков! Цена моей жизни – пятнадцать твоих зарплат. – Марина достает из-за широкого пояса смятую красную пачку сигарет.

– Ты как, вообще, к ним попала? – Достаю зажигалку и щелкаю колесиком. – До свадьбы невеста дома сидеть должна. Не показываться никому.

– Ты в Ветхом Завете это вычитал? – Марина пускает дым кольцами. – С девичника возвращалась. Скрутили и затолкали в «девятку» красную, с черным крылом…

– Что же со страной сделали, пока я по горам бегал?

Цыган

Замираю в дверном проеме, глядя на прокуренный полутемный зал. Отжал под себя недавно ресторанчик. Денег вложить в ремонт, казино на втором этаже наладить, и нормально будет качать.

– Здорово, босс! – подваливает ко мне Рыжий, самый расторопный из моих бригадиров.

– Злой как демон сегодня. Хочу мяса и крови. Девственной. Но так устал, что согласен просто развалиться в кресле и слить негатив в рот хорошенькой телочке.

– Девок полный зал.

Оглядываю придирчиво разношерстную публику. Народ толпится у бара, а на танцполе зажигает стайка разгоряченных девиц под песню Маликова. Мой взгляд жадно выхватывает стройную фигурку в черном платье и туфлях на умопомрачительных каблуках. Фата на голове малышки возвращает меня к мыслям о девственнице. «Ты моей никогда не будешь» – заливается певец, и я берусь доказать обратное.

– Что за табор в моей харчевне? – Хватаю за шкирку пробегающего мимо халдея и киваю в сторону сцены.

– Девичник. – В блеклых, как у рыбы, глазах плещутся страх и подобострастие. – У той, что в фате, свадьба завтра.

– Дивно. – Стрелка барометра настроения ползет вверх. – Что за телка, кто жених? Слышал что?

– А как же! Я стол их обслуживаю. – Халдей облизывает губы. – Жених нищеброд, только из армии вернулся. Девки, как захмелели, давай отговаривать… Марину, если не путаю имя…

– А ты не путай, – напоминаю халдею, с кем дело имеет.

– Точно, Марина! Победительница конкурса красоты. Вся такая из себя фотомодель, а отказалась от западного контракта, чтобы замуж выйти за своего утырка.

– По залету, может?

– Так в том-то и дело, что целка до сих пор.

– А чего не поехала тогда бабла подзаработать?

– Жених больно идейный.

«Ты моей никогда не станешь!» – упивается своей немощью певец, а у меня аж в яйцах звенит от желания.

Музыка стихает, и подружки невесты облепляют барную стойку. Хлопаю халдея по плечу.

– Передай бармену, пусть фирменный коктейль забацает невесте. Двойной. Выпьет – бухло подругам за счет заведения.

– Слушаюсь, – халдей рысцой ретируется в сторону бара.

Рыжий кивает в сторону телок:

– Хороши чертовки.

– Да, особенно невеста, – цокаю языком и достаю сигарету. – Пойду посмотрю, чем дышит. Такую и украсть не грех.

– Только скажи. – Рыжий щелкает бензиновой зажигалкой и помогает прикурить. – Доставим в лучшем виде.

– Мне нравится ход твоих мыслей. Пойду пощупаю товар, – подмигиваю ему и двигаю в сторону барной стойки.

Народу полно, но меня хорошо знают местные завсегдатаи и расступаются в страхе.

– Вот это не «Амаретто Дисаронно», – понтуется перед барменом Марина, потягивая из бокала коричневую смесь. – В нем будто водки влито литр. Я пила настоящий, знаю.

«Тоже мне, барный аналитик выискался, – ухмыляюсь про себя. – Конечно, в нем водка. И ее много». – Вы большой дока! – Белобрысый бармен ловит мой взгляд и замешивает термоядерную смесь в шейкере. – За счет заведения вам наш фирменный коктейль.

– Вау! – хором вопят две тощие брюнетки-близняшки в кожанках и джинсовых шортах.

– Круто! – закатывает глаза конопатая дылда.

Бармен подает стакан Марине:

– Если залпом приговорите, то за выпивку до конца вечера можете не платить! И подруги тоже.

– Нет. – Смех у Марины мелодичный. – У меня свадьба завтра. Должна быть бодрячком.

Я встаю за ее спиной и касаюсь, будто невзначай, шелковистого локона. Так и намотал бы сейчас ее волосы на руку да в отдельный кабинет затащил.

– Ну, Марина, – канючит рыжая толстуха. – Сэкономим на выпивке. И так гуляем на последние.

– Когда еще соберемся так? – обнимает Марину блондинка с жуткими стрелками и фиолетовыми тенями. – Муженек тебе быстро мальца заделает с армейской голодухи.

– Уговорили. – Марина вытаскивает трубочку и, запрокинув голову, медленно опустошает бокал. Грохает толстым дном о стойку, хватает воздух ртом и хрипит: – В нем сколько градусов?

Я кладу руку Марине на плечо. Мне не терпится забрать подарок судьбы на эту ночь.

– Пойдем потанцуем!

– А я не танцую. – Марина разворачивается на высоком табурете.

Мерит меня презрительным взглядом, облокотившись на стойку. Поплыла девка.

– А я не спрашиваю. – Сдергиваю ее со стула и, придерживая, чтобы не упала, тащу к сцене.

– Люблю дерзких мужчин! Заскочу в туалет на минутку, а потом покажу тебе небо в алмазах, – перестает она сопротивляться, и я ослабляю хватку.

Алкоголь в голову ударил или блефует? В серых глазах Марины бесенята пляшут зажигательную ламбаду. Похоже, готова девка! Хватаю ее за руку, сворачиваю в коридор к туалету:

– Только если на минутку.

– Ты даже не успеешь соскучиться! – Марина, икнув, тыкается губами в мою щеку и скрывается за дверью.

Моего терпения хватает ненадолго. Вваливаюсь с плеча в клозет. По обшарпанным кабинкам гуляет ветер из распахнутого окна. Твою ж мать! Хлопаю рассохшейся рамой с такой силой, что стекло вылетает и со звоном обрушивается на пол.

Выпрыгиваю через окно во двор-колодец, выбегаю на улицу. Кинула, стерва!

Возвращаюсь в ресторан, подзываю Рыжего и встряхиваю за грудки:

– Марину эту мне из-под земли достань!

– Свалила, что ли? – озирается он по сторонам и заверяет меня: – Сейчас из подруг адрес живо вышибем! На хату к тебе везти или в баню на Фонари?

– Сегодня я себе Анжелу вызову. А жених Марины мне денег с этого дня торчит… Тридцатку. Думаю, замуровать окно в туалете хватит. И Марину себе насовсем хочу. Годная девка.

– А если у него таких денег нет? С армии он только? – уточняет аккуратно Рыжий.

– Учить тебя, что ли, надо? Сам же про похищение говорил, – кровь бурлит в жилах от предвкушения скорой награды. – И девку перед свадьбой умыкнешь, и бабки с гостей сдерешь. Да… Какая свадьба без драки? Наваляй жениху для ума. Небось все два года на тромбоне дудел и политгазету рисовал. Ненавижу идейных! К четырем часам завтра и Марину, и бабки сюда привезешь.

– Похищение по-русски?

– Именно.

«Ты моей никогда не станешь…» – вот зараза-песня привязалась!

Саня

– Девочка моя, – хриплю я, не в силах больше сдерживаться. – Пусти меня…

Противная трель звонка возвращает меня к действительности. Подпрыгиваю на постели мокрый, с дымящейся шашкой в труханах. Если б дотянулся, расколол бы этот чертов телефон. Такой сон прервать! Мать просовывает в дверь голову в бигуди.

– Сань, возьми трубку! А то кот с утра кухонный аппарат расколошматил. Паразит! К холодцу подбирался.

– Да, мам, – прикрывая от нее хозяйство одеялом, вскакиваю с постели и хватаю трубку. Номер не определился.

– И давай вставай, жених. – Мать хлопает дверью.

Не жалует она Марину. Но стол взялась приготовить. На ресторан денег у нас нет. Надо свалить сейчас к Андрюхе. Тетки приедут помогать матери, весь мозг мне сожрут. Маринкина мама после смены отсыпается и тоже подойти обещала.

– Алле… Вас не слышно!

– Саня! – Голос моей девочки дрожит. – Меня похитили…

– Ты где? – задаю, пожалуй, самый глупый вопрос в жизни. Спохватываюсь: – Мариш, не бойся. Я все решу. Дай трубку тому, кто там рядом с тобой.

– Слышь, решала… – Мужской голос кажется мне знакомым. До последнего надеюсь, что это разводка корешей. – Хочешь телку назад целкой получить, к трем часам вези бабло к Медному всаднику. Положишь под букеты тридцать косарей и вали ждать невесту к Дворцовому мосту. Сунешься в ментовку, Марину больше не увидишь.

– Да ты кто… – затыкаюсь.

Меня больше никто не слушает. Липкий пот проступает каплями между лопаток. Смотрю на командирские часы: десять часов утра. А ведь хотел встать в семь. Девочка моя… Господи, спаси и сохрани ее! Осеняю себя крестным знамением. Покрестился в армии, когда с задания живым вернулся. Смотрю на опрокинутый будильник. Кота работа. Во рту пустыня, в голове кавардак после мальчишника. Тридцак не ахти какая сумма. Странная сумма. В кино обычно требуют миллионы. Но у меня и двух косарей сейчас не наберется. Все в свадьбу вбухал. И вообще, не хочется идти на поводу у… Твою ж дивизию! Даже не знаю, откуда тут ноги растут. Кому ж я так мог досадить?

Набираю Андрюхин номер:

– Дрыхнешь еще?

– Какое там! Ленту красную с золотыми буквами утюжу. Свидетель как-никак…

– Марину похитили. Поговорить надо.

– Как?..

– Об косяк. – Хватаю полотенце со стула, он с грохотом падает. Пинаю его ногой.

– Сейчас буду.

Наматываю полотенце на бедра, выруливаю в коридор.

– Саня, какой ты стал… – Тетка Наталья впихивает матери в руки коробку с фирменным тортом из магазина «Север» и всплескивает руками. – Ну ведь жених! Иди, я тебя обниму.

– Не до объятий… – Но я уже тону в груди десятого размера.

Вырвавшись, скрываюсь в ванной. Кому ж я так насолил? Маринка моя ангел во плоти. У нас любовь с первого класса. Я невесте верю. Не предаст меня никогда. От заграницы ради меня отказалась… Андрюха словно из Рязани пешком идет.

Спустя десять минут сижу одетый перед телевизором. Новости – одна краше другой. Вместе со старым теликом хочется в окно выкинуть и забыть. Шестьдесят кило «Радуга» весит. Помню, чуть пупок не надорвали с соседом, когда лифт не работал, а мы ее на восьмой этаж тащили. Где же взять денег? Вон, мужик на экране какой холеный. Чубатый, глаза черные, самодовольный. Цепура золотая на шее с мой палец, пиджак бордовый. Бандюган. Слушаю с кривой ухмылкой рассказ репортера: у криминального авторитета Цыгана, видите ли, искали наркоту, а нашли шиш с маслом. Вот уж у кого денег, а мне хоть беги почку продавай. Хотя, почему почку? Срываюсь с места и бегу в комнату. Стаскиваю со шкафа японский видак «Хитачи». Друг из загранки привез, попросил через мой магазин толкнуть. На Невском народ богатый заходит. Равно, как и мутные пассажиры.

Звонок в дверь. Кудахтанье мамы и тетки в коридоре на тему, что Андрей вырос не меньше меня и тоже чем не жених.

– Давай ты скорее! – выглядываю из комнаты. С ума сойти в этом бабском царстве. Не верится, что сегодня с Маринкой поедем ночевать на съемную квартиру. Поедем! Уверен, что поедем.

– Чего случилось? – смахивает Андрей с лица вежливую улыбку.

– Марина позвонила. В десять. Зареванная вся. Потом какой-то гондон у нее трубку выхватил. В общем, нужно тридцатку косых у Медного памятника сегодня в три под букеты сунуть. Или Марину убьют. – Предположения есть?

– Нет. Во дворе конфликтов не было. На работе тоже. Хотя, нет, были. Из магазина дня три назад выкинул двух зарвавшихся братков. Хотели денег срубить по-легкому. Вымогатели хреновы. Рыжий со шрамом вообще меня выбесил. Впечатал его мордой в капот. Кстати, на мой видак ребятки глаз положили. Как раз цена ему тридцатка.

– Твою ж мать! А номер машины не запомнил? Цвет, марка?

– «Девятка» красная. С черным крылом.

Андрюха глядит на часы:

– Пацанов подтянуть не успею. У них стрелка на Крестовском в двенадцать забита.

– Сами разберемся. Проследишь от памятника, кто бабки заберет, и наваляем ему потом.

– Ты прямо Рембо. Говорю, в братву тебе надо идти. Ты и десантуру прошел, и войну повидал. А здесь теперь, как в бою. Или ты бьешь, или тебя бьют.

– Опять разговор ни о чем! – отмахиваюсь я от него.

– Ну иди тогда в ментовку. Раз такой правильный.

– Правильный! Заявление о пропаже человека только на третий день принимают. Менты пошлют. Скажут: когда убьют, тогда и будем разбираться.

– Тогда надо искать деньги. – Андрюха лезет в карман пиджака и достает новый кожаный кошелек. – Вот пятьсот. И дома еще косарь есть. Все в тачку вбил. Уже в среду покатаю вас с Маринкой!

– Маринку только надо спасти для начала.

– Давай с гостей бабло соберем?

– Это долго. Есть идея лучше, – киваю на видеомагнитофон. – Помнишь, к нам в магазин мужик один вчера приходил? Ты ко мне заехал за ящиком «Рояля» в этот момент.

– Помню, с ним еще такой щуплый, вертлявый тип был.

– Точно! Так вот. Он хотел Серегин видак как раз за тридцак взять, а я отказал. Обещал Маринке недельку кино покрутить. Он с продавщицей столковался, что придет сегодня к двенадцати. Заберет две песцовые шубы и магнитофон.

– Погнали! Еще успеваем. – Андрюха хватает коробку с магнитофоном. – Маринку вытащим, а с Серегой после рассчитаемся.

Звоню матери Марины, а она в непонятках. Дочери, похоже, с ночи нет. Плету дичь: у нас для гостей сюрприз, и мы приедем прямо к Дворцу регистрации. До Невского проспекта с Ветеранов долетаем с Андрюхой за двадцать минут на такси. Вваливаемся в зал под бряцанье дверного колокольчика. Ирка, покачивая бедрами, выруливает из подсобки:

– О, а ты чего здесь делаешь? Передумал жениться? Я тут как раз одна и без охраны, – наматывает прядку рыжих волос на палец и скользит по мне взглядом. – А тебе костюм к лицу! Сразу завидный жених. Побудешь в зале? Перекушу спокойно.

– Ближайшие полчаса точно. Покупатель вчерашний за шубами приходил?

– Нет. Но мне его порадовать нечем. Песцов сегодня утром Анжелка с больших барышей забрала.

В «Ленэкспо» международка, так она бабло рубит в Прибалтоне, не сдвигая ног. А вчера, говорит, в бане с бандитами попарилась и до кучи состригла неплохо. Живут же некоторые.

Двадцать минут тянутся, как последний месяц до дембеля. Придет-не придет. Господи, не дай Маринку в обиду! Найду – загашу тварей. Прокручиваю в голове слова похитителя. Откуда голос его знаю?

– Здорово, орлы! – Вчерашний покупатель сходу идет к прилавку. – Договор наш в силе?

Ирка выглядывает из подсобки и достает пачку ментоловых сигарет:

– У шуб ваших ноги выросли, мы не можем товар на такую сумму без залога бронировать. Сань, я курну быстро.

– Вот те раз! – Покупатель шарит глазами по полкам магазина.

– Готов продать вам видак, если не передумали, – пододвигаю яркую коробку к краю прилавка.

– Надумал? Это я с удовольствием, – потирает руки покупатель.

– Тридцак!

– Не вопрос. – Покупатель улыбается, но глаза у него серые, холодные.

Скользкий тип. Но мне плевать на его моральные устои. Нужны тридцать тысяч. Распечатываю коробку. Руки трясутся. Подмышки мокрые, дезик не спасает. Лишь бы не передумал. Три часа осталось. Подключаю видак к розетке. Все путем.

– Ну что, берете!

– Заворачивай.

Запечатываю коробку, перевязываю для надежности веревкой. Покупатель достает пачку денег из заднего кармана джинсов, отсчитывает купюры и протягивает мне:

– Держи!

Пересчитываю, и следом еще раз.

– Косаря не хватает!

– Пардон! – Покупатель пересчитывает купюры, снова лезет в карман и добавляет денег. – Теперь все точно. Как в аптеке!

Кладет купюры на прилавок, подхватывает коробку и уходит, столкнувшись в дверях с Иркой. Я не верю своему счастью. Так все сладилось идеально. Осталось время подумать, как проследить за похитителями, чтобы отбуцкать их за Маринку и деньги вернуть. Беру, пересчитываю – и холодею от макушки до пят.

– Не понял. Или я дурак, или лыжи не едут.

Андрюха выныривает из примерочной в ковбойской шляпе на голове:

– Что не так? – берет деньги у меня из рук. Пересчитывает и выпячивает нижнюю губу. – Двадцать? А остальные где?

Добавляю смачную рифму и выбегаю на улицу. Народ по Невскому в разные стороны чешет. Продавцы с бананами и сувенирами разве что не танцуют, лишь бы завлечь покупателей к своему лотку. Лишь лысые люди в рыжих простынях никуда не торопятся, напевая:

– Хари Кришна, Хари Рама.

Покупателя и след простыл.

– Андрюх, давай ты направо, к «Восстанию», а я до «Маяка». Если не найдешь – встречаемся здесь!

Разбегаемся. Глаза застилает пелена. Вдох. Выдох. Так влететь! Во что он хоть был одет? Рубашка белая с коротким рукавом. Джинсы. Мне кажется, полгорода сегодня так вырядилось. Возвращаюсь к магазину одновременно с Андрюхой.

– Слушай, Сань… – Он переводит дыхание, упираясь ладонями в колени. – Погнали в новую комиссионку, на Марата во дворах. У них в основном бытовая техника. Кидала скорее всего видик не себе присмотрел. Другой магазин с руками такой оторвет. А на Марата – ближайший. Может, и схватим там мерзавца тепленьким.

Бежим через дорогу, наплевав на гудящие нам вслед машины. Расталкивая прохожих, несемся по Марата. В голове невидимый будильник отщелкивает секунды, неминуемо приближая меня к времени икс. Марина, я все решу. Клянусь!

Сворачиваем во двор. Магазин без вывески. Щуплый темноволосый мужик в окне витрины товар разглядывает. И больше ни души. Андрюха хватает меня за плечо и орет:

– Хватай его! Это тот, что вчера с твоим был.

Мужик не успевает среагировать. Глаза мне застилает пелена.

– Андрюха, глянь видак в магазине, – кричу другу и впечатываю мужика в стену с облупившейся штукатуркой: – Молись, сука!

Но из мужика нам не удается вытянуть ничего, кроме имени «Кеша». Хоть убивай его на месте.

– Не колется, гад, – Андрюха поднимает мой пиджак с асфальта и отряхивает. – Держи.

– И чего делать будем? – Смотрю на Кешу, поднимающегося с трудом на четвереньки.

– Надо жути на него нагнать. – Андрюха закуривает и понижает голос. – На Маяке днем в ресторане один из старшаков наших обитает. Погоняло – Цыган. Предъявим ему этого пассажира.

– Да, похоже, без твоей братвы не обойтись! – Натягиваю на плечи пиджак. – Только про похищение ничего не говори. Еще больше кашу заварим.

Заломали бабки, и все. Разово, если понадобится, отработаю.

– Договорились.

Вдвоем с Андрюхой поднимаем обмякшего Кешу и тащим его под руки прочь со двора. В ресторане Андрюху знают и без лишних слов пропускают. Он взбегает на второй этаж и вскоре зовет меня пред светлые очи криминального авторитета. Того самого, что я сегодня видел по телеку. Цыган обедает в отдельном кабинете, возле которого скучают четыре поджарых братка в черных майках и спортивных штанах. На их попечение оставляем пока Кешу.

– Вот друган мой. – Андрюха пропускает меня вперед и закрывает дверь. – Сейчас решим вопрос, Сань.

– Ты впереди паровоза-то не беги, – усмехается Цыган и достает сигарету из бордовой пачки «Данхил». Щелкает бензиновой зажигалкой и прикуривает. На татуированных пальцах массивная золотая печатка. – Правда, женишься сегодня?

Цыган, прищурив глаз, явно оценивает ширину моих плеч.

– Женюсь.

– А жить на что будешь с молодой женой?

– Подумаю. Только с армии пришел.

– Из десантуры он, – добавляет Андрюха.

– Подумай. Мне крепкие ребята нужны. На сколько тебя кинули?

– За видик «Хитачи» вместо тридцатки двадцать косарей получил… А у меня свадьба. Деньги до трех позарез нужны.

– Для нас невозможного нет.

– А если я не соглашусь работать на вас?

Цыган криво усмехается. Его черные глаза горят недобрым огнем, и он тушит сигарету.

– Ну, это все лирика. Скучно сегодня. – Цыган берет со стола бутылку пива «Жигулевское». – Мне вот все время было интересно, как десантники об голову бутылки разбивают. Потешишь меня – помогу бабки вернуть.

Как бывает, например, от удара автоматным прикладом или рукояткой пистолета, я знаю. С бутылками в отряде тоже баловались. Разбить ее, как два пальца обоссать. Беру протянутую бутылку.

– Потешу. – Доля секунды, и бутылка разлетается вдребезги. Цыган задумчиво смотрит на меня, на осколки:

– И ты вот так просто разбил полную бутылку об лоб?

– Закон Паскаля о давлении в жидкости и газе – «равномерно и во все стороны», – пожимаю я плечами.

– Переведи. – Цыган берет со стола вторую бутылку пива, слегка постукивает ею по лбу и морщится.

– У полной бутылки масса больше. А, значит, и удар выйдет сильней. Отсюда следует, что у пустой бутылки больше шансов выстоять против лба. К тому же стекло наполненной бутылки испытывает двойную нагрузку при столкновении с головой. Добавляется инерционный удар находящейся в ней жидкости.

– Годного хлопца ты мне привел, Андрюха. Помогу. Присядьте пока. – Цыган указывает нам на стулья и выглядывает за дверь:

– Слышь ты, соси сюда!

Трясущегося от страха Кешу вталкивают в кабинет.

– Чьих будешь? – Цыган, хрустя суставами пальцев, перекатывается с пятки на носок.

– С Балтов я. Сам по себе.

– Тогда готовь водолазный костюм. Себе и подельнику своему. – Цыган говорит тихо, но даже у меня леденеет кровь.

– За… Зачем? – лепечет Кеша.

– Обживаться в Неве будете. Вас кто щипать лохов в мои магазины пустил?

– Мы… Я не знал, что здесь… Под крышей все.

– А про дружка своего что скажешь? – Цыган пинает носком осколок бутылки.

– Не дружок он мне.

Кеша ничего не скрывает. С облегчением вы дыхаю. Стрелки часов неумолимо приближаются к двум.

– Тоже на Балтийском вокзале ошивается? – Цыган вплотную подходит к Кеше и смотрит на него с высоты двухметрового роста. – В глаза смотри.

– Да. Должен быть там.

Короткий свист, и в комнату вваливаются братки. – Прокатимся до Балтов. Поучим одного ублюдка уму-разуму. – Цыган убирает пачку сигарет в карман льняного пиджака.

На вокзал едем на двух машинах. Кеша сидит между мной и Андрюхой на заднем сиденье старенькой «бэхи», Цыган рядом с водителем, и, как я понимаю, телохранителем в одном флаконе.

За нами мчит покоцаная со всех боков синяя «восьмерка» с братвой.

Кидалу искать долго не приходится. Кеша сдал его новенькие белые «Жигули» седьмой модели. Находим их на парковке за автобусной остановкой. Двери открыты нараспашку. Сидит, гаденыш, и в блокноте не иначе как дебет с кредитом сдводит. Богдана Титомира слушает. Дальше все, как в голливудском боевике. Парни выволакивают кидалу за шкирку и одним ударом отправляют на асфальт. Он поднимается на четвереньки, из носа капает кровь.

– Вставай, чего раскорячился! – Двое парней рывком поднимают кидалу.

Цыган подходит и достает сигарету из пачки:

– Бабки ломал?

– Ломал, – сплевывает кидала. Передо мной сейчас совсем другой человек. – Я по криминалу работаю. Лоха кинул. Отдавать ничего не буду. Я уже с этих денег долю в общак заслал. Хотите, будем со старшими встречаться.

– Встречаться мы ни с кем не будем. Мы тоже по криминалу работаем. Человечка твоего в плен взяли. Сейчас, если полтахи не будет, везем его в лес и закапываем.

Кидала, утирая кровь, бросает быстрый взгляд в сторону машины братков.

– Дадите с ним побазарить?

– Ага, поболтай на прощанье…

Братки, заломав кидале руки, ведут его к «бэхе». Я на автомате иду за ними. Андрюха, оставленный сторожить Кешу, выходит из тачки.

– Отпустите, не убегу. – Кидала даже сейчас держит лицо и, получив свободу действий, наклоняется к открытому окну машины:

– Слышь, из-за тебя на меня денег вешают. Чего делать будем?

Кеша с надеждой смотрит на него:

– Отдай. Там порешаем.

– Расписку напишешь.

Кидала поворачивается к Цыгану.

– У меня деньгами десятка. Остальное могу товаром отдать.

– Товар мы и так возьмем. По криминалу. Бабло гони.

Из багажника машины кидалы в «бэху» перекочевывает злосчастный «Хитачи» и еще пара крутых видаков, ящик французского шампанского, сумка со шмотьем и пара икон. Кидала, разинув рот, пялится на утекающее из рук добро:

– Что за беспредел?

Цыган бьет ему под дых, и тот, подлетев, падает на колени. Хватает воздух ртом.

– По-хорошему ты не понимаешь. – Цыган кивает одному из братков. – Терминатор, поучи его.

– Не надо! – Кидала отползает к машине. – Есть деньги!

Торопливо шарит рукой под сиденьем. Терминатор вырывает у него из рук пачку и пересчитывает. – Аккурат полтос, – нагибается и достает из кармана джинсов кидалы еще деньги. – И здесь десятка.

Цыган подходит и забирает деньги.

– В расчете? – злобно смотрит на него кидала, вползая на водительское сиденье.

– Краями.

Цыган кивает браткам. Кешу выпускают из машины. Тот рысью бежит к «Жигулям» подельника, и они спешно сваливают.

– Слышь, Саня, иди сюда. – Цыган отсчитывает несколько купюр, остальные убирает в карман пиджака. – Держи десятку. Смотри-ка, номер телефона на косаре. Не иначе какой-нибудь красотки.

– От души. – Беру деньги и прижимаю руку к груди.

– А это подарок на свадьбу. – Цыган достает «Хитачи» из багажника и вручает мне. Сверху ставит бутылку шампанского. – Ладно, бывай. Будешь искать работу, через Андрюху выйдешь на меня.

– Спасибо, – стою растерянный.

– Погнали, братва! – Цыган садится в свою машину. Парни в свою.

Стоим с Андрюхой посреди площади, не в силах вымолвить ни слова.

– Понял, Саня, на чьей стороне сила теперь?

– Мир сошел с ума, брат! Сколько времени?

– Без двадцати три!

– Твою ж мать, – всовываю Андрюхе в руки коробку с видаком. Хватаю бутылку шампанского. – Я погнал к памятнику! Езжай следом, посмотришь, кто бабки заберет!

Бегу к ближайшему такси. Сговариваюсь, не торгуясь. Выскочив на Измайловский, машина летит к Исаакиевскому собору. Растерянно смотрю на деньги. Надо ж завернуть их во что-то.

– Братан, есть у тебя пакет или что-то в этом роде?

Водитель смотрит на меня, на деньги и молча достает из двери газету. Заворачиваю купюры.

– Приехали!

Рассчитываюсь с водителем и сломя голову бегу к памятнику. Наплевав на позирующих молодоженов возле бронзового Петра, падаю на колени и зарываю пачку денег в ворохе гвоздик и роз. Один из шипов впивается в палец до крови. Диковато озираюсь. Успел.

– Молодой человек! Можете убраться из кадра? – Не иначе как мамаша какой-то невесты или жениха нависает надо мной.

– Да, простите, – поднимаюсь и, отряхнув колени, бегу к Дворцовому мосту. Красная «девятка» с черным крылом разворачивается около медных сторожевых львов и тормозит. Я вспоминаю, где слышал голос Маринкиного похитителя. Рыжий! Из машины вываливают трое и с интересом разглядывают прохожих. Сплевывают. Закуривают. Галдят. Взглядом безошибочно выцепляют меня. Уже не бегу. Берегу силы. Трое на одного – нормальный расклад. Свадьба без драки – не свадьба.

– Здоро́во, мужики! – краем глаза замечаю Марину в машине. Сидит, зареванная девочка моя. И с ней еще один браток.

– Мужики на заводе пашут! – Рыжий выходит вперед и удивленно тянет: – Это ты?

– А ты кого ожидал здесь увидеть? Медный всадник на постаменте остался, – мне даже на руку его замешательство.

– Молодец, хорошо бегаешь. Тридцак в легкую собрал.

– Так, может, краями и разойдемся? – вспоминаю, как на вокзале Цыган с кидалой разговаривал. – Разойдемся. Только поучим тебя напоследок.

– Толпой или один на один? – спиной пячусь к гранитному парапету, чтобы обойти меня не смогли. Коренастый бугай выходит вперед и выплевывает жвачку:

– Пялить тебя сейчас буду. Молись!

– Ну, я прямо уже обделался от страха, – ставлю шампанское на асфальт и снимаю пиджак, который раз за этот день.

Бугай бросается на меня, я пробиваю ему по печени, и он падает на колени.

– Следующий…

Заваруха длится недолго.

– Гады, ненавижу! – Маринка выскакивает из машины, прихватив монтировку.

Она несется ко мне, по пути отвешивая по спине одному из уцелевших парней. Встаем с ней плечом к плечу. Твою ж дивизию! Центр города, и ни одного мента. Хоть бы кто ноль-два набрал. Впрочем, уже не надо.

– Встретимся еще, – сплевывает Рыжий, поднимаясь с земли.

– Милости просим! – Утираю кровь, сочащуюся из рассеченной брови.

Цыган

– Здоро́во, Рыжий, с чем пожаловал? Где Маринка моя? – Тушу сигарету о край массивной хрустальной пепельницы. – Матерь Божья! Это ж кто тебя так уделал?

– Держи тридцатку и еще штрафную десятку сверху. – Рыжий кладет деньги на стол. – Больно шустрая Марина твоя оказалась.

Беру верхнюю купюру и рассматриваю написанный на ней номер телефона.

– Рыжий, а ты знаешь что-нибудь про круговорот бабла в природе?

– Неа. Бабло не пахнет. Думаю, это все, что надо знать о нем.

Вера Плауде

Цена обмана

В подъезде царил утренний полумрак, за окном птицы уже начинали подавать голоса, предвещая жаркий день.

Давид Ионович, тяжело дыша, с трудом открыл входную дверь, из последних сил ввалился в темную прихожую. Состояние ухудшалось стремительно. Появился озноб, голова болела невыносимо, сердце выпрыгивало из груди. Мужчина оперся на подзеркальный столик, приложил руку к груди.

– Доченька… Стас, – жалобно позвал он.

В конце коридора появилась высокая девушка в белой ночной сорочке.

– Папа? – сонно сказала она. – Ты так рано. Что случилось? – выкрикнула она, разглядев наконец спросонья сгорбленную фигуру отца. – Стас! – позвала она в сторону спальни. – Сюда! Папе плохо!

Она бросилась к отцу, помогая ему сесть на стул, и дрожащими пальцами расстегнула воротник его рубашки.

– Ничего, ничего, – бормотал Давид Ионович. – Это давление. Нужно таблетки.

– Какие таблетки? – в слезах выкрикнула девушка, метнулась в ванную и раскрыла шкафчик с аптечкой.

– Нитроглицерин дай, – услышала она голос мужа. – И тонометр неси, в темпе давай. Давление нужно измерить.

– Давид Ионович, как вы? – Стас подошел к свекру и внимательно посмотрел на него. Повернулся к телефону и набрал 03.

– Алло, скорая? Мужчине плохо, шестьдесят пять лет, да. Одышка, боль в сердце, что еще? Озноб. Дали нитроглицерин. Давление? Сейчас меряем. Адрес Ленинский проспект…

Марина подбежала к отцу и засунула ему в рот крошечную прозрачную таблетку.

– Под язык! – скомандовала она и начала натягивать на руку манжет тонометра.

– Стас, доченька, магазин ограбили… бандиты в масках, всё вынесли, а сам ларек подожгли, – пробормотал, задыхаясь Давид Ионович.

– Били? – повернулся к нему Стас.

– Целый я, переволновался сильно… вот и давление прихватило. – Отец глубоко вздохнул и снова положил руку на сердце.

– Ну папа! Успокойся, ну пожалуйста, – сказала со слезами в голосе Марина, продолжая надувать манжет.

Послышался звук спускаемого воздуха.

– Хрен с ним, с магазином! – рявкнул Стас. – Давление какое?

Давид Ионович всхлипнул.

– Высокое, очень! – сказала Марина. Где-то двести на сто пятьдесят.

– Что значит где-то… – прошипел Стас.

Он отодвинул Марину, воткнул в уши стетоскоп, присел перед Давидом Ионовичем и снова начал надувать манжет тонометра.

* * *

Бригада скорой приехала на удивление быстро. Жилистый усталый врач с впалыми небритыми щеками в бело-сером халате и совсем юная медсестра с большими испуганными глазами. Врач и Стас перенесли мужчину на диван в гостиную. Врач быстрым движением хрустнул ампулами и сделал пару уколов. Медсестричка еще раз измерила давление.

Марина сидела на корточках возле отца и то хватала его за руку, то пыталась погладить по волосам.

– У него гипертонический криз, нужно наблюдение, на месте решат, нужно ли в реанимацию, – сказал врач Стасу. – Мы доставим его в приемное отделение, там решат. Иди в машину, зови Иваныча с носилками, – повернулся он к медсестре.

Та кивнула и вышла.

– Папочка! – заплакала Марина.

– Марина, все будет хорошо, – еле слышно отозвался Давид Ионович.

– Я еду с ним! – Марина вскочила, выбежала из комнаты и вернулась с джинсами в руках.

– Может вам успокоительного дать, девушка? – повернулся к ней врач.

Она отрицательно замотала головой.

– Марина, успокойся, – приобнял ее Стас. – Я сам поеду и все устрою, оставайся дома, тебе еще в институт сегодня ехать.

Гремя носилками, в комнату ввалился мужчина в грязном синем халате. Резко запахло табаком.

– Куды покласть? – спросил он у врача.

– Вот так, Иваныч, ставь. Нет. Разверни, – командовал тот.

Врач и Иваныч ловко переложили отца на носилки.

– Отойди, дочь, не путайся под ногами, – прикрикнул на Марину Иваныч.

Он поплевал себе на ладони и ухватился за ручки носилок.

– Дайте я. – Стас вежливо отстранил усталого врача и ухватил носилки с другой стороны. – Давай, Иваныч, вперед, – скомандовал он водителю скорой.

Врач пожал плечами, достал из нагрудного кармана сигарету без фильтра.

– Аккуратней – углы, – сказал он.

Марина, всхлипывая и икая, смотрела, как Стас и водитель скорой аккуратно спускают по лестнице носилки с отцом. Потом девушка захлопнула дверь, бросилась на кухню, пододвинула табуретку к шкафчику, влезла и, балансируя на цыпочках, зацепила с самой верхней полки красную в белый горошек жестяную банку с надписью «Сахар». Цепляясь ногтями за крышку, открыла, запустила пальцы в горох и вытащила пачку сигарет «Мальборо» и зажигалку. Не слезая с табуретки, прикурила и глубоко затянулась.

* * *

Через полчаса после отъезда скорой Марина все еще сидела на кухне. Дымился кофе на столе и сигарета в пепельнице из-под банки Nescafe. Перед девушкой стоял большой красный телефон с белым диском.

– Бедный папа! – всхлипывала девушка в трубку, нос и глаза у нее были красными, длинные черные вьющиеся волосы растрепались. Она уже успела надеть белую футболку с Микки Маусом и короткие шорты.

– А ведь мы ему со Стасом все время говорили, не нужно лезть в бизнесмены! Он же ученый, занимался бы своими разработками. Но нет, блин, полез в коммерцию… – Стуча зубами Марина отпила кофе, затянулась сигаретой и продолжила: – Он всегда говорил, хочу, чтобы у Мариночки все было самое лучшее… и когда работал в НИИ радиоэлектроники всегда покупал мне платья импортные, игрушки… да-да и жвачки, видишь, ты помнишь… – Девушка кивнула. – Ну вот, а с папой в больницу поехал Стас, сказал, что все уладит там. Развод отменяется? Да нет… не отменяется! – Марина вспыхнула. – А ты сама как считаешь? Как я могу жить с человеком, который врет? Так, Свет, не умничай, ты моя подруга, а не его! – Марина покрутила сигарету между пальцев и еще раз затянулась. – Помнишь, – продолжила она, – я нашла у него в сумке вещи… дорогие… черный костюм и водолазку, да… Сказал, что это с работы… да вещдоки, блин, или что, так вот, вчера он пришел поздно, разит дорогим парфюмом… мужским, Свет, а в кармане… да, я лазила по его карманам… нашла пачку долларов и очки… в очень дорогой оправе…

В этот момент в дверь позвонили.

– Ой, кто-то пришел, – быстро сказала Марина и бросила трубку.

Трясущимися руками она затушила сигарету, отставила пепельницу на подоконник, задвинув ее за цветочный горшок, и выпорхнула из кухни.

На пороге стоял, тяжело дыша, грузный мужчина с седой всклокоченной бородой в больших очках и бейсболке USA. Клетчатая рубашка с короткими рукавами под мышками была мокрой, в руках он вертел засаленную коричневую борсетку.

– Здравствуйте, дядя Натан.

– Здравствуй, здравствуй, Мариночка! Отец где? – спросил он.

– Пройдите на кухню, – ответила Марина.

Дядя Натан прошаркал на кухню и без приглашения приземлил свой объемный зад на табуретку, достал из борсетки огромный носовой платок, вытер лицо, им же протер и очки.

Марина открыла пошире окно. Натан ядрено вонял своими подмышками.

– Папу отвезли сейчас в больницу, – сказала девушка и всхлипнула. – Стас поехал с ним.

– Ай-ай-ай! – закудахкал мужчина, качая го ловой. – Водички налей мне, Мариночка, – попросил он.

Марина взяла стакан и налила воду из-под крана. – У него вообще-то давление повышалось иногда, а здесь вот криз гипертонический… – Марина протянула стакан Натану.

Одним глотком мужчина выпил воду и вернул стакан Марине.

– Это потому… что магазин этот чертов ограбили! – Слезы опять навернулись девушке на глаза. – Да, Мариночка, ограбили, – закивал мужчина. – Забрали и товар, и деньги. Будку, саму будку подожгли, сволочи, ни черта от нее не осталось… на смене Давида, он один там был, бедолага.

– У вас же крыша есть, дядя Натан, как так могло получиться? – спросила Марина и поставила чайник на плиту.

– Крыша да, крыша есть, – сказал Натан. – И я с ними уже связался, они отвечают, что это залетные какие-то ребята и они их не знают. – Он заерзал на табуретке. – Не знаю, как и быть… я-то сейчас только оттуда, крыша наша расстроилась шибко. Мы же с Давидом у них в долг брали, под магазин-то. А они теперь занервничали и долг прямо сейчас просят вернуть. Ну как просят, сама понимаешь… бандота, – шепотом добавил он.

– Папа сейчас, может, вообще в реанимации! – выкрикнула Марина. – Подождите, а какие деньги в долг? Он нам по поводу долга ничего не го ворил… – Десять тысяч долларов, – выпалил Натан. – По десять тысяч… свою-то часть я как-то наскребу, а вы уж думайте, как за отца отдавать.

– Да вы что? – тихо сказала Марина, усаживаясь на стул. – Дядя Натан, дорогой, да откуда у нас такая сумма? У меня ставка в институте триста пятнадцать рублей в месяц, у Стаса в конторе чуть больше с премиями. – Ну, у папы что-то отложено, где-то долларов пятьсот.

– Ай-ай-ай, ну вот так-то, – качал головой Натан. Нависшую в кухне тишину прорезал свист чайника.

Марина встала, машинально приготовила чай и поставила чашку перед Нататом.

Он положил в чашку четыре ложки сахара с горкой, помешал и громко отпил глоток.

– У вас же квартира эта приватизированная? – спросил он, разглядывая настенный календарь с девушками в розовых лосинах.

– Ну да, папа приватизировал на мое имя… – ответила Марина.

– Ну так, Мариночка, что ж тогда переживать! Можно же квартиру продать! – воскликнул Натан, подпрыгивая на табуретке.

– Как это продать квартиру? – опешила Марина. – А где же мы будем жить?

Мужчина, кряхтя, поднялся.

– Купите себе другую, сейчас рыночная экономика – все покупается и продается. – Он вышел из кухни, Марина пошла за ним.

Переваливаясь и отдуваясь на каждом шагу, мужчина по-хозяйски зашагал по длинному коридору. Заглядывал в комнаты и что-то бормотал под нос.

– Комнаты квадратные, раздельные, стена несущая…. – Он похлопал по стене коридора. – Замечательно!

Марина как тень следовала за ним.

– А здесь?

– Здесь папин кабинет, он же всю жизнь радиоэлектронике посвятил…

– А там что? – Натан стукнул костяшками пальцев по двери.

– Там? Кладовка.

– Ну и отлично, потолки три метра?

– Три с половиной…

Мужчина еще покряхтел, поохал, осматривая санузлы.

– Ну-у-у-у старенькое уже, менять все, конечно, нужно, – бормотал он.

Вернулся обратно на кухню и снова приземлился на табурет.

– Вот что, Мариночка! – Мужчина, отдуваясь, отпил чай.

Марина с трудом сдержала приступ тошноты.

Натан порылся в борсетке и достал узкий блокнотик и пузатую авторучку.

– Кхм, кхм, какой здесь у вас общий метраж? – деловито спросил дядя Натан и щелкнул ручкой.

– А… – начала Марина, но потом осеклась, глядя на ручку.

Щеки ее резко покраснели, она встала, достала из-за горшка пепельницу, взяла сигарету и закурила.

– Где-то сто двадцать метров… – сказала она, выпуская дым.

– Кхм, славненько! – Натан повернулся к девушке, провожая взглядом сигаретный дым. – Не знал, что ты уже куришь… – добавил он, отворачиваясь.

– Ваша правда, дядя Натан, день – полный сюрпризов, – ответила девушка.

– Мариночка, смотри, квартиру вашу можно быстро подать за… эээ… ну тридцать тысяч долларов, да, можно и дороже, квартира хорошая у вас, но это дольше. А так! У меня и покупатель, кажется, найдется. Думаю, этот… из нашей крыши и выкупил бы. А что? Смотри, он даст как раз залог десять тысяч, вы подпишете договор – и в расчете, а потом и остаточек отдаст… И все чики-пики, как говорится!

– Ой… нужно же подумать, – сказала Марина, затушив сигарету. – Давайте я запишу ваш номер телефона. Можно вашу ручечку?

Мужчина протянул ей ручку. Марина ухватила ее и заметалась по кухне.

– Ну где же, где?

– Что ты мельтешишь? – Натан покосился на Марину.

– Блокнот мой.

– Возьми вот… листик, – сказал мужчина и начал было вырывать лист из своего блокнота.

Но Марина уже выскочила из кухни. Вернулась, держа в руках маленький красный блокнотик. Она села за стол и записала номер.

– Дядя Натан, а как зовут эту вашу крышу, ну… чтобы знать, как обращаться…

– Лёша Мазур, – почтительно продекламировал мужчина.

– Мазур. Понятно, вот. – Девушка протянула Натану ручку.

– Значит так, Мариночка, я вот сейчас поеду и переговорю с ним, с Мазуром, – ответил мужчина, встал с табуретки и вышел в коридор.

– Дядя Натан, я же не могу такие решения принимать сама, я должна это обсудить с папой и со Стасом… – сказала Марина ему вслед.

– Обсуждайте, конечно, только помни, что сроки, сроки горят. Там люди серьезные, а Стаса своего, следователя, ты особо не вплетай, бандиты их не уважают и не боятся, у них вход свободный в самые верхние кабинеты в его конторе, – сказал Натан, указывая пальцем в потолок. – Всё, ушел. – И мужчина громко хлопнул входной дверью.

Марина встала у зеркала и обхватила голову руками. Мысли лихорадочно кружились в голове и никак не хотели выстраиваться в логическую последовательность. Нужно было что-то делать и как можно быстрее, поймать для начала хоть какую-то внятную идею.

В этот момент на подзеркальном столике резко зазвонил телефон. Марина вздрогнула, отсчитала три звонка и сняла трубку.

– Мариш, – раздался тихий голос Стаса. – Я уже уехал из больницы, папа в стационаре, палата хорошая, я договорился, не волнуйся.

Марина всхлипнула и выпалила:

– Приходил сейчас дядя Натан, ну, папин партнер, на них бандиты долг повесили по десять тысяч долларов!

– Какой еще долг, отец ничего не говорил про долги, – сказал Стас.

– Ну вот, сюрприз, Натан предлагает, что некто Мазур, их крыша, купит нашу квартиру за тридцать тысяч и из них погасит долг… и от папы отстанут…

Марина услышала, как Стас глубоко вздохнул.

– Что делать-то будем? – со слезами в голосе спросила она.

Стас молчал.

– Стас?

– Да. Я сегодня буду на задержании, вернусь очень поздно, – ответил наконец муж. – Так что ты спать ложись, не жди меня. – Он еще помолчал, потом добавил: – С Натаном позже решим.

Она в ответ всхлипнула:

– Стас, Натан сказал, что у этого Мазура выход на самый верх… у вас там…

– На какой верх, Марин? – Стас громко засмеялся.

Марина в слезах бросила трубку и спрятала лицо в ладонях.

«Смешно ему…» – подумала она.

* * *

Марина расчесала волосы и прямо в тапочках выскочила на лестничную площадку. Позвонила в дверь напротив. Звонить пришлось несколько раз, прежде чем дверь наконец открылась – и выглянула девушка с белой маской на лице, в чалме из полотенца и шелковом красном халатике, во рту у нее дымилась тоненькая сигарета.

– Заходи, – хрипло скомандовала она, пропуская Марину внутрь.

Квартира вкусно пахла сигаретами и духами. С тех пор как Света отправила своих родителей на место постоянного проживания на дачу в Переделкино, она сделала в квартире современный ремонт. Вместо дверных проемов – арки, а по бокам от них бронзовые бра. На стене прихожей красовались фотообои с пальмами на песчаном острове и океаном, сливающимся на горизонте с голубым небом.

На кухне кривлялся клипами MTV маленький японский телевизор.

– Ну и кто там приходил? – спросила девушка, затягиваясь и выпуская дым прямо на Марину.

– Дядя Натан приходил, папин вонючий партнер, – со злостью выпалила девушка, глаза ее снова наполнились слезами, а щеки ярко вспыхнули.

Марина приземлилась на угловой диванчик возле холодильника.

Света внимательно посмотрела на подругу, стряхнула пепел в тяжелую бронзовую пепельницу в виде голой девушки.

– Давай-ка по рюмахе амаретто? – предложила хозяйка, доставая из шкафчика темную бутылку и две пузатые рюмки.

Марина кивнула. Девушки чокнулись и отпили по глоточку сладкий тягучий напиток со вкусом миндаля.

Света облизала губы:

– Ну и чего он хотел?

Глаза Марины опять заволокли слезы, она помахала перед собой рукой, как будто это из-за дыма, и допила разом всю рюмку.

– Сказать, что папа и мы влетели на десять кусков зеленых.

Света присвистнула и подлила подруге еще.

Марина снова выпила и достала сигарету.

– Короче, магаз папин сегодня ограбили, даже будку сожгли… ну ты в курсе, а их крыша… там есть некий Лёша Мазур. Так вот выяснилось, что папа и дядя Натан, ну партнер папы, должны теперь отдать этому Мазуру по десять штук.

Света задумчиво почесала подбородок, она так и сидела с маской на лице, похожая на мумию.

– А я, по ходу, знаю этого Мазура… Причем очень даже хорошо. Они нас вызывали в баню… Ну через Сёму. Заплатили, кстати, хорошо, по двести до утра. И я с ним и общаюсь теперь… ну, время от времени.

Света посмотрела на свои пальцы, перепачканные белой маской.

– Тьфу блин, сек, – сказала она и выбежала из кухни.

Марина налила себе еще полрюмки ликера, не торопясь выпила. Она выкурила всю сигарету, когда вернулась Светка с розовым свежим личиком, взбивая руками влажные рыжие волосы.

– Десять кусков бакинских – приличная сумма, – сказала Света. – Я бы могла тебе занять, ну-у-у-у-у полторы где-то…

– У меня другая идея есть, – выдохнула Марина. – Ты можешь меня с ним… ну с Мазуром свести?

– Натурой, что ль, хочешь отдать? – Света усмехнулась, хитро щуря глаза.

– Посмотрим, – ответила Марина.

– Вечером они всегда ужинают в гриль-баре «Мечта», а потом как пойдет.

– Это на углу, возле гастронома? – спросила Марина.

Света кивнула. Девушки какое-то время молча смотрели на экран телевизора, где Мадонна в черной маске на глазах съезжала с шеста на пьедестале.

– Слушай, а зачем тебе Мазур… – сказала наконец Света, – он же так… мелкая на районе сошка… будет включать важность, а по ходу не решит ничего.

– Какие предложения? – спросила, не глядя на подругу, Марина.

– Может, тебе к смотрящему вообще подкатить?

– Свет, ты сама прекрасно знаешь, что я в этом районе вообще не тусуюсь, – ответила Марина. – Здесь, блин, Стас работает. Палево…

– А что здесь палевского? Правда, смотрящий этот какой-то странный. Я его на районе не встречала. И вообще про него мало что известно, женат, не женат – темная лошадка. Может, вообще голубой…

– Что он решит, Свет? Долг спишет, что ли?

Света пожала плечами.

– Вот то-то, давай Мазура попробуем пробить, – решила Марина.

Света, на ходу запахивая поглубже халатик, выпорхнула из кухни и вернулась, держа в руках трубку сотового телефона. Она присела и протерла краем рукава желтый дисплей. Потыкала в кнопки. – Але, Лёшик, дорогой, перезвони, пожалуйста, очень нужно! – быстро выпалила она в трубку и отключилась. Потом закинула ногу на ногу и важно закурила.

Через полминуты ее трубка запиликала.

– Да-а-а, привет, котик! – замурлыкала Света. – Здесь с тобой девушка одна хочет познакомиться, красивая. Ты как?

Вдруг улыбка соскочила с ее лица.

– А зачем это ты ему так срочно понадобился? Ну да. А где ты будешь? А-а-а-а, ну ладно, звони… – задумчиво сказала Света.

– Ну? – нетерпеливо спросила Марина.

– Короче, Мазура вечером на беседу вызвал смотрящий… говорит, что как-то странно это… перезвонит мне, как освободится… – Света снова взлохматила себе волосы. – Что делать будем, подруга?

– А где встречаются? – спросила Марина.

– В «Найт Флайт».

Марина засмеялась.

– Вот так сюрприз, Свет. Ну что ж, съездим в «Найт Флайт».

* * *

Марина вернулась домой, позвонила в институт и отпросилась на сегодня, рассказав о том, что случилось с отцом. Потом приняла душ, включила музыку и металась по квартире, пытаясь себя как-то настроить на предстоящий вечер. Она несколько раз порывалась написать записку для Стаса, но формулировка: «Стас, не волнуйся, я со Светой» выглядела крайне подозрительно. Девушка скомкала записку. Зазвонил телефон.

– Мариночка! – бодро начал Натан. – Я поговорил с Лёшей Мазуром, он согласен купить вашу квартиру за тридцать тысяч, из них сразу списать долг. Документики мы набросали, расписочку напишем с тобой, ну и ладушки.

– Дядя Натан, я поговорила со Стасом, он, вроде как, согласен, а папу тревожить не будем. Сами как-нибудь решим.

– И правильно, Мариночка, не нужно его сейчас беспокоить… пусть себе выздоравливает…

– Вы завезите мне документы, я посмотрю, а потом встретимся и подпишем, хорошо?

– Привезу, конечно, минуток через двадцать буду!

Ровно через двадцать минут пунктуальный Натан, благоухая на весь подъезд, стоял на пороге и протягивал Марине стопку бумаг.

– Та-а-ак… – Марина, не приглашая Натана войти, просмотрела бумаги. – Так… а вот здесь… – Она тыкнула пальцем. – Дядя Натан, у вас ручечка с собой?

– Конечно! – Натан открыл борсетку, запустил туда пятерню и протянул Марине уже знакомую пузатую ручку, влажную от потных рук.

– Спасибо, секундочку, – процедила девушка и скрылась в квартире.

Вскоре она показалась в дверях:

– Вот ваша ручка, дядя Натан. Вечером позвоню вам.

– Звони, Мариночка, звони, – сказал Натан, вытирая лицо платком.

Марина захлопнула входную дверь, схватила с подзеркального столика пузатую ручку и щелкнула кнопкой.

* * *

В половине пятого Марина сидела в спальне у Светы (в красных ажурных трусиках и бюстгальтере) на огромной не застеленной кровати с черным шелковым постельным бельем. Эта кровать была у Светиных родителей, еще когда они с Мариной были школьницами. Правда, постельное белье тогда было попроще.

Света потрошила свой шкаф и скидывала на кровать платья, чулки, полупрозрачные блузки, широкие лакированные пояса и миниатюрные юбки размером с пояса.

– Давай, Марго, ну не тупи, время же.

Марина аккуратно подняла кончиками пальцев кожаные шортики.

– И правда, – сказала она, встала и подошла к шкафу, к своему отделению Светиного шкафа.

Подвигала наряды на плечиках и наконец выбрала серебристое тонкое стрейчевое платье. На плечиках оно казалось узким и маленьким, как платье для большой куклы.

– Звезда! – прокомментировала Света, натягивая на ногу чулок.

Марина еще порылась в ящике и выудила тончайшие колготки телесного цвета.

– Лакированные или бархатные? – спросила она подругу, выставляя из шкафа две пары туфелек. – Мне вот эти нравятся, с бантиком, – сказала Света, указывая пальцами с сигаретой на лакированные лодочки, пепел с сигареты отвалился и упал на ковер.

– Ладно, – ответила Марина и выбрала бархатные с тонким каблуком. – Свет, ты здесь своими сигаретами вещи испортишь, а то еще и пожар устроишь.

– Ой, – отмахнулась в ответ подруга, но затушила сигарету в пепельнице.

Марина грациозно и аккуратно натянула колготы, извиваясь влезла в обтягивающее платье и, откидывая назад волосы, покрутилась у зеркала.

– Шикарная цаца! – одобрительно воскликнула Света.

Она натянула коротенькую черную юбку и схватила прозрачную белую блузку.

Девушки переместились к трюмо, где были разложены тени, румяна, тушь, помады, тональники. Марина выбрала тени цвета металлик и красную помаду, подчесала немного и без того пышные волосы и сбрызнула лаком.

Потом на кухне они выпили еще по парочке рюмок амаретто для настроения, закусили шоколадными конфетами.

* * *

В начале девятого Света и Марина, благоухая «Шанелью» и сверкая блестками на кожаных коротеньких куртках, выпорхнули из такси у входа со светящейся круглой желтой вывеской Night Flight. Девушки подошли к суровым охранникам в форме и фуражках. Один из них в этот момент бесцеремонно отодвинул компанию шумных подвыпивших мужчин.

– По какой причине, уважаемый, вы нас не запускаете?! – визжал один из мужчин.

– По причине того, что вы не прошли фейсконтроль! – рявкнул охранник, но вдруг увидел Марину, и лицо его расплылось в улыбке.

– Марго, приветствую! – уважительно сказал он, отдавая честь. – Не ожидал сегодня тебя увидеть.

– Привет, Паша! – Марина приобняла охранника. – Паш, сегодня ко мне подъедет один дядечка, стремный вонючка Натан, он по бизнес-вопросу, так что ты уж запусти его, пожалуйста, и ко мне подведи, чтоб не потерялся. – Она ловко засунула свернутую зеленую купюру в нагрудный карман охраннику.

– Сделаем! – ответил охранник, хлопнул по своему карману и распахнул перед девушками дверь.

В полутемном зале было немноголюдно. Тусовка начиналась здесь гораздо позже. Сейчас же музыка играла приглушенно. Слышался смех, звон посуды, какой-то финн в белой рубашке со сдвинутым набекрень галстуком громко распинался перед своими друзьями, еще несколько компаний тихо сидели за столами. Энергично сновали официанты. Несколько из них приветливо кивнули Марине.

Девушки присели у барной стойки. Бармен в белой рубашке и черной бабочке сразу подскочил к ним.

– Как всегда, Миш, – сказала Марина, выкладывая на стойку пачку сигарет.

– А подруге? – спросил бармен, поджигая Свете сигарету.

– Как и мне, – ответила девушка.

Бармен кивнул и достал из холодильника бутылку шампанского, разлил в высокие бокалы, кинул туда пару ягод клубники и поставил перед девушками.

– За нас! – сказала Света, девушки чокнулись и отпили шампанского.

Смуглый невысокий мужчина, похожий на итальянца, в очках с затемненными стеклами перехватил взгляд Марины и приветственно поднял свой бокал с пивом. Марина повернулась к подруге.

– Есть здесь этот Мазур? – тихо спросила она.

Света огляделась, игнорируя подмигивания «итальянца».

– Вон там, за самым дальним столиком, – прошептала она в ответ и прыснула. – Сидит, как школьник перед экзаменом, никогда еще не видела его таким, никого вообще не замечает.

Марина быстро взглянула на столик, достала из сумочки блокнот и сотовый телефон.

– Дядя Натан, я готова все ваши документики подписать, сможете сейчас подъехать? Да. Пишите адрес. Тверская семнадцать, бар «Найт Флайт». Жду. – Она нажала отбой и достала из пачки сигарету. Бармен моментально поднес ей зажигалку. Девушка кивнула и залпом допила шампанское.

В этот момент в зал зашли четверо коротко стриженных парней, они оглядели помещение, двое остались у входа, а двое встали возле столика, за которым сидел Мазур. Затем в бар быстро вошел мужчина в черном костюме и сел за столик, спиной к девушкам.

– Смотри, это, наверное, смотрящий подкатил, – прошептала Света.

Марина глубоко затянулась.

– Подождем, – сказала она.

К столику смотрящего и Мазура подошел официант.

Девушки выпили еще по бокалу шампанского. Бар потихоньку наполнялся. Рядом с «итальянцем» уже громко смеялись, сверкая зубами, две кудлатые девицы, бармен поставил перед ними два замысловатых многоцветных коктейля с треугольниками ананаса на стенках бокалов. Марина глянула на часики.

– Пора, – сказала она Свете, спрыгнула с барного стула и, закидывая сумочку на плечо, пошла к столику, где сидели Мазур и смотрящий.

– Привет, мальчики! Не помешаем? – улыбаясь спросила Марина, приобняв Свету.

– Девушки, мы сейчас немного заняты… – ответил мужчина в черном костюме.

Марина взглянула на его лицо и похолодела. Света хотела что-то сказать, но, увидев смотрящего, так и осталась с открытым ртом. Мужчина молча указал им на свободные стулья.

Это был Стас.

Марина и Света аккуратно присели за столик. Мазур усмехнулся.

Подскочил официант.

– Марго, что будете заказывать? – обратился он к Марине. Бледная девушка неопределенно мотнула головой.

– Понятно, – ответил официант и быстро отошел.

– Ну рассказывайте, девушки, как дела? – спросил Стас, сверля Марину глазами.

Света дрожащими руками зажгла сигарету.

Официант поставил перед девушками бокалы и налил шампанского. В этот момент охранник Паша подвел к столику Натана, им перекрыли дорогу охранники смотрящего.

– Марго, передаю дядечку, как и просила! – выкрикнул Паша и подтолкнул смущенного Натана к столику.

Стас кивнул, и охрана подвела и усадила Натана за стол. Тот огляделся, кивнул Стасу и Мазуру, потом достал из борсетки скомканный платок и вытер лицо и очки.

– Ну вот, все в сборе, – сказала Марина и повернулась к Стасу. – Вы же смотрящий, правильно?

Стас не мигая молча смотрел на нее.

– Тогда я очень прошу вас выслушать меня. – Она отпила шампанского и облизала губы.

– Мы все тебя внимательно слушаем, – ответил Стас.

– Сегодня ночью какие-то отморозки ограбили и подожгли магазин моего отца, он теперь в больнице. – Марина всхлипнула и продолжила более уверенно: – Вот этот парень, Мазур, был у папы и его партнера, дяди Натана, крышей. И оказался такой херовой крышей, что вообще не в курсе, что кто-то налетел на магазин, более того – выяснилось, что папа и дядя Натан занимали у него деньги на магазин, и должок свой, десять тысяч долларов, он требует прямо сейчас. – Марина достала сигарету и закурила. – Но нас выручил дядя Натан! Он предложил такую идею: мы продаем нашу квартиру Мазуру за тридцать тысяч долларов, а он погашает долг и потом возвращает еще двадцать тысяч. Правильно?

– Да-да, всё так! Хорошая сделка, я считаю, мы всё как раз обсудили сегодня. Вот и документики Мариночке передал, расписочку, конечно, напишем, всё по правилам, – закивал дядя Натан.

Мазур ничего не ответил. Он сидел, откинувшись на стуле, скрестив на груди руки.

Стас, подняв бровь, стучал пальцами по столу.

Марина вытащила из сумочки пузатую ручку и щелкнула ею.

«Ты, Леха, вот что, – послышался из ручки голос Натана. – Забираешь тридцатку зелени – это тебе, и парням там своим отдашь за нападение, мне квартиру переписываем, как мы и договаривались».

«Хорошо», – ответил голос Мазура.

– Это какая-то хрень! – подскочил Мазур. – Я такого не говорил, ничего не знаю, подделка какая-то!

Стас жестом усадил его обратно.

– Это не хрень, это папина разработка еще времен его работы в НИИ. Ручка-диктофон! Срабатывает на запись только на речь. Сутки без подзарядки. И ты, Леша, там много чего наговорил. Тебе хватит.

Стас усмехнулся.

– Когда сегодня к нам пришел дядя Натан и достал точно такую же ручку, я сразу поняла, что это он заказал ограбление магазина. Папа сам никогда никому бы не дал ее, всегда носил только при себе.

– Что делать теперь будем? – наконец подал голос Стас, глядя на Мазура.

За столом воцарилось молчание. Подбежал официант, молниеносно сменил пепельницу и, окинув всех испуганным взглядом, удалился.

– Значит так, – сказал Стас. – Мазур и Натан завтра заносите мне тридцатку зелени за беспокойство. Все понятно? – гаркнул он так, что девушки подпрыгнули.

– Понятно, сделаем, – быстро ответил Мазур, сощурив зло глаза на сдувшегося дядю Натана.

Стас махнул им рукой. Натан и Мазур встали и пятясь вышли из бара. За ними сомкнулись плечами ожидающие охранники.

– А ты… Марго… – Стас повернулся к Марине, и в его глазах она прочитала такой интерес и желание, каких не видела у мужа к ней уже давно.

– А ты? – ответила ему в тон девушка.

Они помолчали, сверля друг друга глазами.

У Стаса зазвонил телефон, он взял трубку.

– Вот это попадос, – прошептала ей на ухо Света. – Теперь точно развод!

– Теперь точно никакого развода! – шепотом ответила ей Марина.

Девушки чокнулись бокалами.

Татьяна Олзоева

Брат мой

Апрель 1986

– Мама, знаешь, я решила, что все-таки буду чабаном. – Катя шмыгнула носом и снизу вверх посмотрела на маму, которая забрала ее из интерната на выходные. Сейчас они вместе шли к трамвайной остановке.

– Почему чабаном? – Мама даже остановилась и внимательно посмотрела на дочь.

– Ну, помнишь, ты говорила, что если не буду учиться, то смогу стать только чабаном. Вот я подумала и решила, что чабаном быть тоже нормально…

Мама засмеялась. Она присела, обняла дочь и сказала:

– Тебе там очень плохо? Ты же знаешь, что сейчас у нас очень сложные времена, и ты там, потому что так нам всем будет легче. Ты уже второклассница, совсем большая.

– Знаю, мама. – Катя зажмурилась, чтобы подступающие слезы не брызнули на вкусно пахнущий мамин платок. – Просто я скучаю без тебя.

– Катюша, скоро каникулы, ты приедешь домой, а потом мы вместе поедем в деревню к бабушке. Ты же боишься оставаться дома одна по ночам, а я в ночь работаю. – Мама снова быстро застучала каблучками по тротуару, потянув Катю за собой.

Катя вздохнула и поспешила за мамой, пытаясь решить, что страшнее: монстры из темноты или толстый Бато, достающий Катю больше всех. Большие плиты тротуара сменились серым асфальтом, и, стараясь не наступать на черные трещинки, Катя вспомнила подружку Лену, почти единственное светлое пятно в интернатской жизни. Именно она сказала Кате, что если часто наступать на трещинки, мама умрет. Катя рассказала про это в деревне, а соседка Мидика засмеялась: «Брат мне сказал, что все это суеверия и чепуха. А он учится в институте и все на свете знает». Катя подумала, что если бы у нее был такой же брат, который учится в институте, он бы уж наверняка побил противного Бато и других задир. А еще с ним совсем не страшно было бы оставаться дома, подкроватные и шкафные монстры сами бы боялись.

Март 1992

В общем вагоне пахло луком, кислой капустой и мужской раздевалкой. Ленка, отстояв в споре с толстой теткой их право занимать свои места, уже спокойно спала, а Катя лежала рядом и думала: «А я бы уступила место и потом мучилась бы всю ночь. Хорошо с Ленкой, с ней не пропадешь».

Потом мысли переключились на причину, по которой они оказались в поезде: весенние каникулы Ленка уговорила провести с ней в деревне. Мама неожиданно разрешила, и теперь Катя слушала мерный стук колес. Уже завтра она приедет в самый горный район республики, о котором она слышала самое разное: и что красотища там необыкновенная, и что картошку там называют яблоком, и что парни там опасные – настоящие горцы. Наверное, не опаснее подкроватных монстров, успокоила себя Катя и уснула.

* * *

На дискотеке в деревенском клубе крутили хиты советско-российской эстрады, но изредка включали и что-то заграничное. Ленка куда-то пропала, а потом вдруг вернулась.

– Катя, познакомься, это мой друг, Саян, он только с армии вернулся.

– Катя. А я про вас слышала. Лена с вами переписывалась.

– Но-о, Ленка мировой друг! Поддержала меня, пока я родину защищал. – Саян хлопнул Ленку по спине, отчего та смутилась, и сказал Кате: – И не выкай мне, я ж простой деревенский парень.

– Ну, мы же не знакомы…

– Теперь знакомы. О, наша толпа собирается. Ну, бывайте, девчонки, я пошел. Вас не приглашаю, у нас там все по-взрослому. А вы быстро домой, на горшок и спать.

Саян попрощался, подошел к какой-то веселой компании, обнял стоявшую среди ребят девушку, и они все вместе вышли из клуба.

– Лен, я думаю, ты, наверное, все-таки влюблена в него, хоть и твердишь, что нет.

– Ну, Катя! Он просто очень хороший человек.

Июль 1992

Катя вошла в столовую летнего лагеря, чтобы забрать забытую во время завтрака ветровку, и тут же пожалела об этом. В столовке перед физкультурником Евгением Палычем, понурив головы, стояли несколько ее одноклассников, а тот грозился выгнать их из лагеря и отчислить из интерната. Увидев Катю, Палыч прервал свой гневный монолог и коротко бросил: «Идите».

Найдя ветровку, Катя вышла из столовой и наткнулась на Нину. Нина схватила ее в охапку, потащила в сад. Там под тяжелыми ветвями полукультурки их ждали остальные.

– Ну что, предательница, посмотреть зашла? Это ты Палычу на нас настучала? – Жаргалма ткнула пальцем Кате в плечо.

Катя поняла, за что их Палыч вызвал на ковер: два дня назад несколько одноклассников, воспользовавшись отсутствием в лагере начальника и пары воспитателей, ходили встречать рассвет и пили купленный в деревенском магазине портвейн.

– Это не я, – робко возразила Катя.

– Не прикидывайся. Только ты не ходила с нами и знала, что мы туда пошли. Говорили тебе – переселяйся в другую комнату. И ты решила отомстить нам, что выгоняем из комнаты?

– Не говорила я ничего! – Катя смотрела на окруживших ее девчонок и понимала, что все слова оправдания бесполезны – девочки были убеждены в своей правоте и не собирались ее слушать.

Первый удар она получила от Жаргалмы. Потом девчонки навалились толпой, вцепившись в волосы, повалили на землю, а Катя сжала зубы и закрыла глаза: «Надо просто потерпеть, все скоро закончится».

* * *

– Нам бы не хотелось поднимать шум. Девочки еще помирятся, ничего страшного не случилось. – Евгений Палыч заискивающе улыбнулся Катиной маме.

Мама приехала за ней после звонка воспитателя. Орала на начальника лагеря, воспитательницу, грозилась жаловаться, требовала наказать виновных и отчислить зачинщиц драки. Но Катя наотрез отказалась учиться в интернате, и маме пришлось забрать документы и судорожно искать другую школу. А увидев в газете объявление о наборе в новообразованный колледж, она сказала: «Все что ни делается – к лучшему» и потащила Катю на собеседование.

Колледж оказался обычным СПТУ, но у администрации были грандиозные планы по превращению училища в современное учебное заведение. Об этом маме доверительно шепнула секретарша в приемной комиссии. После собеседования и просмотра свежего аттестата об окончании девятого класса Катю приняли. Довольная мама убежала на работу, велев Кате оформляться дальше самой.

– Катя?

– Саян?

Столкнувшись с другом своей подруги на крыльце этого колледжа, Катя была приятно удивлена. Только она открыла рот, чтобы узнать, давно ли он видел Ленку, Саян спросил:

– Ты что здесь делаешь?

– Учиться буду. На секретаря-референта. А ты?

– Тоже учиться буду, на столяра-плотника. – Саян усмехнулся. – Армия – это не единственная школа жизни. Так, выходит, мы с тобой в одной «шараге» учиться будем. Ну, если что, обращайся.

– Я решила в общежитии жить, слышала, тут много твоих земляков…

– Ты же городская девчонка, зачем тебе общага?

– Ну, далеко добираться. Да и взрослая я уже…

– Взрослая она, как же… Ладно, пойдем. – Он подозвал какого-то парня и показал ему на Катю: – Игорь, познакомься, сестренка моя, тут учится, в общаге жить будет. Не обижать! И присмотрите за ней.

Сентябрь 1992

Катя стояла в курилке за колледжем вместе с одногруппницами, когда к ним подошла ярко накрашенная девушка в мастерке с надписью «Адидас» на груди и с двумя полосками на рукавах.

Она заявила Кате:

– Дай сигу. И подкурить. О, какая зажигалка крутая! Цынкану себе, ничего же?

Катя робко ответила:

– Не надо, у меня другой зажигалки нет.

– Так спички купи. Ты вообще кто такая? Первокурсница? А знаешь, что первачам рот открывать не велено, пока не проставятся? Завтра принесешь мне бутылку «Рояля». Не принесешь, счетчик включится – каждый день еще по бутылке прибавляться будет. Тик-так, время пошло. – Девушка развернулась и ушла.

– М-да. Не повезло тебе, Катюха, это же Багира, – сплюнув на землю, сказала одногруппница.

– Слышала, ее брат сидит за убийство, которое она совершила. На «огороде» на Багиру парень наехал, она ему в живот нож воткнула. Брат с ней был, взял вину на себя, – сказала другая.

– Наоборот все было. Брата за убийство взяли, а она пыталась вину на себя взять, да менты доказали, и свидетели были…

Пока одногруппницы спорили, Катя лихорадочно соображала, что делать. Только собралась начать новую жизнь, как снова влипла. Одногруппницы уже ушли вперед, и Катя вернулась вслед за ними в колледж.

– Привет, сестренка! Чего смурная? – Саян вынырнул откуда-то сбоку. – В общаге обижают?

– Нет, все нормально. В общаге жить не получилось, мама узнала, что там полно парней с твоего района, и так орала. Короч, не пустила меня. А ты Багиру знаешь?

– Слышал. С ней, что ли, терки?

– Угу. Ни за что ни про что «Рояль» требует, говорит, я проставиться должна. Уже завтра надо, а то, говорит, на счетчик поставит…

– А, ну решим вопрос. Не парься, брат я тебе или кто? – Саян улыбнулся, взлохматил Катину челку и ушел.

Через несколько дней Катя увидела Багиру, та шла прямо на нее. Катя отошла в сторону, а Багира, окатив ее высокомерным взглядом, прошла мимо.

Дома, пританцовывая под «Алису» Державина, Катя сразу заявила пришедшей с работы маме:

– Мама! У меня теперь брат есть! Совсем настоящий!

– Прям совсем? А может, ты влюбилась?

– Ну мама! Он вправду брат и просто очень хороший человек.

Октябрь 1992

На рынке, как обычно, было не протолкнуться. Перехватив поудобнее авоську с картошкой, Катя протиснулась через толпу, окружившую парня с тремя перевернутыми вверх дном стаканами на картонке, добралась до ларька, из динамиков которого на весь рынок орала музыка.

– Покажите, пожалуйста, новый альбом «Наутилуса».

Парень-продавец снял с витрины пластиковую кассету, вытряхнул из упаковки дешевый MAXELL, а коробку протянул Кате. Щелкнули серебристые кнопки магнитолы SANYO, и замолчавший двухкассетник выплюнул одну кассету, проглотил другую, а из динамика зазвучала новая мелодия. Катя, прочитав список песен и вернув коробку, вдруг увидела в углу витрины аудиоплеер Aiwa. «Мама никогда не купит мне его, это, наверное, треть ее зарплаты», – вздохнула она про себя и, поблагодарив продавца, отвернулась от ларька.

– Ого, Катя, привет! Ты что тут делаешь? – На Катю налетел Игорь, друг Саяна.

Даже не дослушав тихое Катино «привет, домой иду», Игорь схватил ее за руку и потащил куда-то вглубь рыночных рядов: «Саян тут где-то, пойдем, отведу».

Саян стоял в толпе парней в черных кожанках, щелкал семечки, но шелуху не сплевывал на землю, как остальные, а аккуратно собирал в ладошку. Поэтому взлохматить Катину челку у него не получилось, и Катя прыснула, увернувшись от его кулака с зажатой в нем шелухой.

– Ты чего тут? А, за покупками приходила? Просто так по рынку не шастай, увижу, ремня дам. Игорь, погоди, не уходи. Тренер сказал, что Радику на сборы надо ехать, скинемся, парни?

– Тренер? – Катя уловила из разговора интересное для себя. – А где ты занимаешься? Карате? А можно мне тоже туда?

– Хочешь борьбой заниматься? Уши не жалко? – засмеялся Саян.

– Жалко. Борьба это не мое, – улыбнулась Катя. – Ладно, я домой пойду.

– Игорь, раз ты уже уходишь, проводи Катю до остановки. Вишь, сударыня с покупками. А ты, Катя, сразу домой и делай домашку! Приду – проверю!

– Будет сделано, начальник! – Игорь смешно взял под козырек, подхватил Катину авоську с картошкой, а проходя мимо лотков с семечками, нагло загреб полный кулак и, цыкнув на бабульку-продавщицу, щедро отсыпал девушке в карман.

И уже стоя на остановке рядом с Катей, сказал:

– Китаец строгий, потом обязательно спросит, проводил ли.

– А кто это – Китаец?

– Ты чего? Погоняло брата не знаешь?

– Честно, не знала. И вообще, чего это он раскомандовался: на рынок не ходи, домашку делай.

– Брат таким и должен быть. А на рынок и правда не стоит просто так приходить. Тут всякое бывает. Видишь вон парней? Это «наперсточники», никогда с ними не играй.

– Без тебя знаю, не маленькая. А вы тут часто бываете?

– Так мы тут каждый день. Работаем. Поэтому и не суйся. Драки тут еще. Вон вчера одни падлы кожанку порезали… Короче, не тусуйся тут просто так, брат точно ремня даст.

Катя заскочила в подошедший трамвай, махнула Игорю, села в самом конце вагона и задумчиво уставилась в окно. На следующей остановке в трамвай вошел поддатый парень.

– За проезд оплачиваем, – устало выдала кондуктор, вставая с места.

Тот показал ей фигу и плюхнулся на сиденье рядом с Катей.

– Вот молодежь пошла! Такие наглые! Ни стыда, ни совести! – ворчала кондуктор, а парень огрызался и неприятно дышал перегаром.

«А вот был бы плеер, воткнула бы в уши и не слышала ничего… А у парня уши сломанные, наверное, тоже борявый, вот и наглый», – подумала Катя.

– Привет. Давай познакомимся? – игнорируя ворчание кондуктора, парень переключился на Катю. Катя отвернулась к окну. Засунула руку в карманы, нащупала там семечки. Вдруг повернулась к парню и хитро улыбнулась.

– Давай. Я Катя, сестренка Китайца. Знаешь такого?

– Правда, что ли? А как фамилия его? Если сестренка – должна знать.

– Бандеев Саян. Достаточно?

– Ну, извини. Меня Баир зовут. Ты докуда едешь?

Катя закатила глаза и отвернулась.

– Да понял я. Не хочешь, как хочешь.

Декабрь 1992

Снег падал на разложенные ковры, народ спешил мимо, даже не глядя на восточные узоры. Катя неуверенно подошла к парню в лохматой шапке и больших чунях.

– Привет, Петро!

– О, Кать, привет. Какими судьбами? Ковер, может, купишь? Совсем торговля не идет.

– Слушай, я по делу. У меня тут дядя с Китая привез пуховики, просит помочь продать. И я подумала, может, я тут рядом встану…

– Пуховики? Ходовой нынче товар. Возьми меня в долю, тоже поторгую. Сколько у тебя их?

– Три баула, в каждом по 30 штук. Сможем за неделю продать?

– Погоди… – Он позвал кого-то: – Алтана, иди сюда!

Из-за наваленной у стены горы ковровых рулонов вышла девушка в широких, как у «хунхузов», штанах. В руках она держала крышку от термоса, над которой клубились прозрачные завитки пара.

– Вот помощница. С Алтаной мы познакомились на секции по стрельбе из лука. Сидит тут, чаи гоняет, вот у кого полно времени. – И он спросил девушку: – Алтана, поможешь пуховики продать? Это Катя, моя одноклассница. Мы в интернате вместе учились.

– Иди ты! Мне просто после школы домой неохота. – Алтана сняла варежку и поздоровалась с Катей. – Будем знакомы, я из четвертой школы, а ты? – «Шарага» двадцать четвертая.

– Ого, а Гонзу знаешь? Он из наших, «первовский» хунхуз.

– Слышала. – Катя смутилась и запереживала: «А вдруг спросит, за кого тащусь, а я сама по себе. Одна совсем».

В колледже учились парни из «хунхузов», но она с ними не общалась, как, впрочем, ни с кем из местных группировок. Хотя одногруппница научила ее на вопрос «за кого тащишься?» отвечать: «за чуваков», эта наука ей пока не пригодилась. Но Алтана ничего не спросила, а только деловито поинтересовалась, сколько получится заработать с одного пуховика.

Уже на следующий день Катя с Алтаной стояли возле ковровой точки и продавали пуховики. Торговля шла бойко, товар в декабре был востребованный, да и мода на пуховики только пошла.

– Смотри, Катя, какой-то парень до Петро докопался. – Алтана кивком указала Кате на зарождающийся за их спинами конфликт.

– Про пуховики разговора не было, только ковры. За этот товар надо будет доплатить, – наезжал на Петю какой-то парень в турецкой дубленке.

– Петя, погоди! – Катя подошла к парню. – Китайца знаешь? Я сестренка его. Вот, у друга попросилась тут постоять. На пару дней всего.

– Ну, так бы сразу и сказали. Кстати, вон Китаец, кликну его. Саян!

Петя делал страшные глаза и показывал Кате, чтобы она спряталась за ковровой горой, но Катя помахала рукой брату, который заметил их. Саян подошел, оглядел троицу продавцов пуховиками, спросил Катю:

– А не мала ли ты тут стоять? Замерзла, небось?

– Нормально. Я просто плеер хочу купить, вот, зарабатываю. Да тут немного осталось.

– И все? Больше не будешь стоять? Смотри у меня, учебу не бросай, учись давай. – Нахлобучив Кате шапку на глаза, Саян отошел.

– Ну, вот видишь, Петя, все обошлось.

– Ты правда его сестренка? Ничего себе, вроде ты не тункинская, оттуда вроде только Ленка наша была.

– Ленка и познакомила, это ее друг хороший.

– Хороший? Ну-ну…

– Правда, хороший! И нечего тут…

К вечеру следующего дня все пуховики были распроданы. Саян время от времени подходил к ним, смотрел, чтобы не обижали, даже в шутку зазывал народ: «Пуховики горячие! Горячие пуховики!» Катя смеялась и тихо радовалась, что у нее есть такой брат. А Саян тем временем заглядывался на Алтану. – Откуда будешь, красавица?

– С четвертой школы.

– Родители откуда?

– Тункинские…

– Серьезно? Землячка, что ли?

– Саян, отстань от нее. Алтана, помоги плеер выбрать. Мы тогда пойдем, ларек на другой стороне рынка.

Плеер купили нормальный, кассеты он не жевал и сносно мотал. К плееру Катя купила пару кассет с альбомами «Наутилуса» и «Кино». Алтана тоже выбрала себе кассету.

– Мне тоже нравится Державин, – улыбнулась Катя. – Особенно «Не плачь, Алиса». У меня уже есть этот альбом. Мне скоро шестнадцать, а тебе?

– Недавно исполнилось. Отпраздновала круто, теперь хоть дома не показывайся, мама каждый день пилит. А ты где живешь?..

Теперь Алтана после уроков шла не к Петро на точку, а ездила к Кате в колледж. Она уговорила Катю сшить такие же, как у нее, «широчи», перезнакомила ее со всеми «хунхузами» колледжа, а узнав, что на подругу когда-то наезжала Багира, хмыкнула: «Да кто она такая? Так, шпана стеклозаводская».

Катя искренне радовалась новой подруге, поведала ей свою самую страшную тайну и даже показала Алтане эту «тайну».

– Ну, ничего такой, симпатичный. Но по виду обычный бабник, держись от него подальше, – вынесла свой вердикт Алтана.

Катя вспыхнула, собралась сказать, что хочет ему признаться, как услышала голос брата:

– Куришь?

Она вздрогнула и бросила начатую сигарету. Саян, как всегда, появился неожиданно. Нахмурившись, собрался отчитать сестренку, но увидел Алтану.

– Привет, землячка. Тоже куришь? Бросайте это, девчонки. Не слышали разве: целовать курящую девушку – все равно, что облизывать пепельницу.

– Ой, да кто с тобой целоваться-то собирается, – хотя сигарету Алтана все же бросила. – Тоже мне, земляк.

– Не, ты мне скажи, как родителей зовут… А отца как?.. Так ты Романовна?

– Да не знаю я отца все равно. Мне пять было, когда он бросил нас с мамой…

– Блин, серьезно? Да ёкаламанэ, ты же сестренка мне. Двоюродная. Отец твой дядька мой родной. Оба-на, а я собрался поухаживать за сестренкой. – Саян смущенно хохотнул, а потом приобнял Алтану за плечи и сказал: – Но я даже рад, что нашлась сестренка. Приезжай в гости к нам, познакомлю со всеми, со всей родней по отцу. Родню надо знать, а то мало ли, другой братишка в тебя влюбится…

Катя, удивленно наблюдающая за братом, неожиданно обретшим настоящую, по праву крови, сестренку, тихо пролепетала: «Ладно, я домой пойду». А потом сорвалась с места и побежала, не слыша окриков Алтаны и Саяна. Пробегая мимо крыльца колледжа, Катя увидела свою «любовь». Парень целовался с ее одногруппницей.

Потом она ехала в трамвае, а в голове стучало: «Он не брат мне. У него есть настоящая сестренка, а я ему никто». Дома Катя дала волю слезам: жизнь у нее какая-то несчастная, ни друзей, ни парня. Как будто появился брат, но и он ненастоящий. С появлением настоящей сестренки Саян точно забудет про Катю, ведь теперь ему есть, кого журить за сигареты, есть, с кого спрашивать домашку, и он даже в гости к настоящей сестренке сможет прийти – он же ей и вправду родня. Катя зарыдала еще громче, ей казалось, слезы смогут заполнить ту пустоту, что снова зияла огромной рваной дырой внутри. Как тогда, в школе.

Январь 1993

Зачетная неделя уже подходила к концу, девчонки только и обсуждали прошедший Новый год, грядущие каникулы и размер стипендии. Катя свернула в курилку, отошла подальше от толпы однокурсниц, натянула на голову наушники и включила плеер. Слышать никого не хотелось, а обсуждать их вечеринки тем более, ведь на следующей неделе Катин день рождения, который пройдет, как обычно, в узком семейном кругу: она сама и мама.

Девчонки побросали сигареты и кучно свалили с курилки, пора на пару. Катя сняла с головы наушники и собралась идти вслед за ушедшими вперед однокурсницами.

– О, глядите-ка, кто тут у нас!

Катя оглянулась: со стороны гаражей к ней шла Багира. Она пошатнулась, взмахнула рукой с зажатой в ней сигаретой:

– Иди сюда!

Катя собралась сделать шаг, а потом остано вилась. – Тебе надо, сама и иди!

Багира подошла нетвердой походкой.

– Бабки есть? «Рояль» ты мне все еще должна. Так что давай так: ты мне сейчас дашь бабки и разойдемся.

Протянув руку, Багира сорвала с Катиной шеи наушники.

– Плеер, говоришь, есть? Цынкану? Только брату не вздумай пожаловаться…

Катю затрясло. Глаза заволокло красной пеленой, и она с криком бросилась на Багиру. Вырвала из рук соперницы наушники, сломала металлическую дужку пополам и приставила острым краем к горлу оторопевшей девушки. Зашипела в ухо: «Думаешь, сама не смогу с тобой справиться?»

– Сдурела? Отвали от меня! Да пошутила я! Иди отсюда, дура психованная.

Катя подобрала свою сумку, а перед тем, как уйти, сказала: «Еще раз подойдешь ко мне, сучка, убью, мне пофиг». Отряхнула сумку от снега, добавила: «Не трогай меня, могу и убить». А про себя подумала: «Я теперь другая, терпеть больше не буду».

* * *

На маленьком тортике посреди стола торчала одинокая задутая свечка. Стол был хоть и небогат, но все же выглядел празднично.

– С днем рождения, доча!

Мама протянула Кате толстый сверток. Катя развернула и ахнула: двухтомник Айзека Азимова!

– Мамочка! Спасибо тебе!

– Да ничего такого, что ты. Я же знаю, тебе лишь бы книжки читать. Вечером пойдешь куда-нибудь?

– Не, дома буду. Читать! – Катя подняла вверх руку с книгой.

– Хоть бы в день рождения куда сходила, что ли, повеселилась…

В дверь позвонили. Катя, дожевывая на ходу тортик, побежала открывать. Может, дядя приехал, гадала она по пути.

– Кто там?

– Это мы!

Катя, не узнав голос, в нетерпении распахнула дверь. Там, смущенно переминаясь с ноги на ногу, стоял Саян. Из-за его плеча выглядывала Алтана. Она помахала Кате рукой, шепнула: «Нам Петро твой адрес дал».

– Катюш, кто там?

– Мам, это мои друзья. Очень хорошие люди: брат мой и сестра.

Владимир Викто

Зона сокровищ

1

Антон оглянулся. Бежать назад им с Егором поздно. Там еще двое, один из них крутил нунчаки. То, что Егорша знает пацанов и встреча не сулит ничего хорошего – видно по его бегающему взгляду. Он потирал белесые ресницы, закусывал верхнюю губу, пытался сплевывать сквозь щербину в зубах.

– Гони долг, Горе! – сказал Егору патлатый, поигрывая ножичком.

– Нет денег. Пока, – ответил тот.

Антон не ожидал, что брат может так сипеть.

– Когда «Денди» брал, чё, были? – вылез вперед чернявый и мелкий.

Кроме как «Шавка» другую кличку для него трудно было подобрать.

– Нишкни! – отодвинул его патлатый.

– У тебя нет – у брательника есть. Один сидюк чего стоит.

Он сдернул Антонову бейсболку и приподнял кончиком ножа футболку там, где на поясе прилип плеер.

– Прикид – не дешевка, и кепочка штатовская.

Антон дернулся, вскинув кулак. Нож опередил его намерение заехать в ухмыляющуюся морду. Скользящее движение лезвия вдоль незагорелой кожи живота – и по ней поползли кровавые капли, а кишки прижались к позвоночнику.

– Эй, брата не трожь! – Голос Егора набрал силу. – Он ни при чем. Я отдам. Послезавтра.

– Ништяк. Верю. Только счетчик теперь по двойному тарифу, раз вас теперь двое. И в следующий раз порежу точно.

Антон поднял брошенную к ногам бейсболку. На душе противно, будто он кланялся бандюганам. «Хорошо, что Настя не видит».

Ватага, от которой шарахались встречные, направилась прочь.

– Зря отпустил, – не унимался мелкий. – Надо было почистить их.

– Никуда не денутся. Будем доить понемногу, но долго.

Когда они скрылись из виду, Егора, наконец, прорвало. Он стал ругаться, вывалил на Антона все, что сжало его в пружину при виде грозной четверки. И стала понятна озлобленность, которую ощущал Антон с первого дня приезда. Да. В Кап-Яре то же самое, что в Москве. Всегда все начинается с пустяка. – Так все из-за «Денди»? – Антон в ответ ограничился вопросом, хотя мог посмеяться. Этих игровых приставок он и сам бы наделал. Не зря в УПК ходит. – У вас там, может, и пустяк, – в голосе брата сквозила обида, – а я напрокат ее брал. Потом потерял. Или украли. Теперь бабки возвращать, как за новую приставку, да плюс пятерка баксов за день просрочки.

Были б деньги, Антон не задумываясь помог бы выплатить. Вот именно, если были бы. Ну да, его отец, бывший подполковник, открыл точку на Лианозовском толчке, а мать моталась в Турцию за куртками и обувью. Но все пошло прахом, весной «комок» сожгли вместе с товаром.

Поэтому Антон спросил:

– Чем помочь?

Егорша словно ждал вопроса.

– Ночью на дело идем. К рассвету надо быть на месте.

2

Велосипед Егора вильнул так, что оба повалились. К носу Антона с тявканьем подкатился клубок шерсти, еле различимый в темноте.

– Яшка, хорош!

Дедок с погромыхивающей тележкой цыкнул на мелюзговую собачонку и спросил:

– Шо, матка вытурила?

– Не, мы рыбалить.

Услышав ответ брата, Антон уставился на Егора.

– На перекаты? – Дед подошел ближе.

– Тебе, Гордеич, еще и место скажи. Чё не спится?

– Яшку выгуливаю.

«Ага. А тележка – чтобы собаку домой отвезти, когда устанет». Антон не успел высказаться, так как дед кивнул в его сторону:

– Спроси у городских, волкодавам надобно гулять перед сном.

Потом пригляделся к Антону.

– Никак глухой?

– Не, – смутился тот, – музон слушаю.

– Эт как?

Антон протянул наушники. Старик недоверчиво вставил затычки в заросшие седым мхом уши, до того огромные, что мочки тянулись к самой шее. Потом удивленно крякнул:

– Про церкву. Кого там отпевали в громадине храма?

– Шевчук про жену. Молоденькой еще ушла.

– Москва-а, – уважительно протянул дедок. – А нашим обалдуям лишь бы дергаться. Ну-ка, с самого начала.

Антон щелкнул кнопкой и пояснил:

– Новый диск. ДДТ.

– Знаю, дуст такой есть, – влез Егор.

– Сам ты дуст, – обиделся Гордеич. – Добре выводит. На небе, грит, вороны, а под небом монахи шастают.

Дослушал, потер глаза драным рукавом. Одни ремки, а не рукав.

– Старуху свою вспомнил.

И протянул наушники.

– Что отец? Говорят, в генералах?

– Нормально.

– Ну, дай бог. А у нас вон как… Американцам пообещали разоружиться, год на полигоне грохотало, повзрывали все ракеты к едрене фене. Скоро и военный городок опустеет.

3

У Егора словно мухи заерзали под футболкой: Гордеич будет лясы точить до рассвета. Поскреб грудь и прервал:

– Ладно, дед. Некогда.

И порулил велик прочь.

– Чертов балабол, – раздражение у Егора не проходило. – Хоть вертайся.

– Что так? – не понял Антон.

«Нет, эти городские точно живут под куполом. Хороший парень, Тоха, но дитя дитем». Такие мысли лезли на ум каждый день после приезда двоюродного брата. Егор кротко пояснил:

– Если навстречу идет кто-то с пустым ведром – дороги не будет. А у него и тележка пустая в придачу. Мусор отволок ночью на свалку. Хрыч старый!

Колеса резво спешили по еле заметной тропинке.

Потом долго возились с колючей проволокой, что тянулась вдоль границы полигона. Из полосы мрака выполз красный диск, и Егор недовольно сплюнул.

– Сучье вымя! Тебя только не хватало.

– Солнце-то при чем?

– Устал удивляться с тебя. – Егорша опять сплюнул. – Похоже, Москва всасывает всех дундуков страны, и ты один из них. Видишь, – он ткнул в сторону багрового светила, – красное на чистом фоне. Жди ветра дикого. А если ветер с севера – то и дождь будет следом.

К видневшейся вдалеке рощице из чахлых топольков добрались без приключений. Небольшой пригорок оказался бункером.

– Здесь велики сховаем, – распорядился Егор, налегая на недовольно заскрипевшую тяжелую дверь.

Он толканул внутрь своего коня, потом Антохиного. Те повалились, жалобно звякнув звонками. Покурить бы! Или хотя бы передохнуть, горло смочить. Но азарт жег куда сильнее. Скорее к шахте! Пацаны удавятся, когда увидят улов. Никакой он не Горе. «Вот вам!» – рука с кулаком сжалась в привычном жесте. Он Егор! Даже Егорий!

– Видишь, во-он бетонный блин распластан? Под ним заброшенная шахта с сокровищами. Как ты пел? Мы охотники за цветметом!

– За удачей, – поправил Антоха.

4

Блин был пришлепнут массивной крышкой. Зеленая краска на ней облупилась. Антон представил, как когда-то от одной кнопки открывался люк и вылетала грозная ракета. Но сейчас-то кто откроет? Он разочарованно присвистнул.

Егор наоборот оживился – так собака вздергивается, когда берет след. Затем закрутил ворот с тросом. Скрипучий визг понесся по степи. Крышка приподнялась. Егор заглянул и распорядился:

– Там они. Закрепи, чтоб не навернулась.

Затем поправил рюкзак и нырнул в люк. Из вороха веревок Антон выбрал покороче, привязал к рукоятке, с сомнением окинул взглядом крепление. «Ничего, здесь посижу, присмотрю».

Но Егор не дал:

– Сюда!

В бетонном стволе шахты каждые полметра – скоба. Хватаясь за ржавые мокрые железяки, Антон вспомнил о перчатках. Не помешали бы. Сердце ухало и падало чуть ли не на дно шахты. Черная неизвестность, лишь вверху маленькое светлое пятнышко.

– …ля! – донеслось снизу, и гулкое эхо отозвалось насмешкой:

– Ля-ля-ля!

Затем пошли обращения к матерям и папертям и, наконец, членораздельное:

– Антоха, я звезданулся! Скобы отлетели к чертовой матери. Встать не могу. Веревка с собой? По ней спускайся. Смотри сам не полети в звезду.

Антон поморщился. Знала б маменька, какими литературными познаниями щеголяет кап-ярский родственник! Обычно матерные изыски брата он заглушал громкостью плеера. Сейчас не до того.

На дне лежал скукоженный Егор. Воистину Горе, не зря пацаны наградили этой кличкой. Хорошо еще, что упал на свернутые кольцами мотки кабелей.

– Тут не только медного кабеля завались, – похвастался Горе.

Под мотками – россыпь раскуроченных приборов. И ради этого хлама они сюда рвались?

– Все советское, на одних контактах золота и серебра… – Горе мечтательно потер губы. – На мильёны!

Но Антон уставился не на миллионы. И губы брата, и морда – в крови. Егор успокоил:

– Не скули. Зубы целы. Пальцы поразбивал на… И нога… Ладно, если просто подвернул. Не подняться мне.

Антон посмотрел на светлое пятно. Наверху и вороны, и жизнь, а они как монахи в келье. Не хватало, чтоб замуровали вдобавок. Он вылезет. А дальше?

– Выбираемся вместе. – Горе словно прочитал его мысли. – Нечего трезвонить кому-то про мое место. Поднимешься с проводами. Меня сможешь вытянуть?

Антоха кивнул, хотя губы прошептали: «Если жив останусь». Потом с натугой приподнял толстый, толщиной в руку, конец кабеля.

– Смеешься? Я не Геракл, такую тонну тащить.

Егорша указал на рюкзак с инструментами:

– Доставай. Оплетку распотрошишь, чтоб отдельные жилы вынуть.

Увидев, как братуха держит ножовку, Егор готов был убить. Костерил и его, и его мать, и умников, которые убрали из школ столярку и слесарку, и школы, которые плодят ни к чему не приспособленных оболтусов.

Чтобы добраться до проводов, пришлось оплетку надрезать ножовкой и кусачками снимать куски толстого слоя пластмассы.

– Передохни, Тоха, – подбадривал Егорша, когда тот опускал потяжелевшее полотно, – надо передохну́ть, чтоб не передо́хнуть.

Антон прикладывался к армейской фляжке, поил Егора. А дать закурить наотрез отказался. Он брезговал даже касаться сигаретины, не то что совать ее в братов рот.

Горе в ответ громоздил междометия, злился, махал обмотанными разодранной футболкой пальцами, отчего был похож на боксера в перчатках, показывал на часы. Уже обед, а он так и не посмолил.

– Иди на хутор!

Антон сам испугался впервые вылетевшей у него брани. Довел уже! Лезть в чужой карман за пачкой было куда противней, чем выслушивать ругань.

Когда с гибким тросиком из жил он поднялся на метр – на него упала тень. Над люком кто-то наклонился. От испуга, что замуруют, рот среагировал раньше, чем мозги.

– Помогите!

Тень исчезла, будто никого и не было. Затем послышался скрежет. Крышка захлопнулась.

Орали они долго. А толку?

5

– Всё, Тоха! Хана! Теперь веришь в приметы?

«Не верю. Не верю. Выберемся», – твердил Антон. – Это сокровища Офсеева, прапорщика. Я давно выслеживал, как он пусковые шахты потрошил и сюда стаскивал. А вчера узнал: в госпиталь его положили. Я и решил. Хапнуть.

Они долго сопели в темноте, прежде чем Антон услышал:

– Твоя машинка звук записывает? Нет? Плохо. Лучше б маг с собой таскал. – Горе говорил с паузами. – Сейчас бы послание оставили. Девахе. Так мол и так, погиб в бою. У тебя чё? И бабы не было?

Слова Егора напомнили Антохе о далекой теперь девушке, чье письмо лежало в кармане джинсов. В этих джинсах он и был, когда их классная затащила на культпоход в Театр Эстрады. Только больше смотрел не на Хазанова, а на незнакомку справа. Такого чистого заразительного смеха ни у кого прежде он не слышал. У одноклассниц голоса прокуренные, огрубевшие. И вдруг рядом – чудо чудное. И когда упал ее номерок, полез за ним, неловко скользнув рукой от колена до верха коротеньких сапожек. Поднял номерок, забыв отдать. Зато была причина познакомиться, вместе стоять в гардеробе за ее легонькой шубкой и напроситься проводить. – Мне здесь рядом. Пять минут, – сказала Настя.

Когда вышли на Берсеневскую набережную, Антон терялся в догадках: «Где ее дом?» За пять минут можно дойти только до кинотеатра «Ударник», до Кремля и то дальше. Но они свернули к кондитерской фабрике. Мрачные корпуса «Красного Октября» внушали опасения своей древностью.

– Вот и всё. Мы с мамой здесь живем, в общежитии.

Она указала на такое же красное здание, как остальные здания фабрики. Дальше длинного темного коридора Настя не пустила. И поцелуя, даже в щечку, не получилось.

С той встречи Антоха потерял покой. Перезванивались. Писал ей стихи. Мечтал пригласить в кафе или «Макдональдс». Не успел. А теперь и вовсе…

Антон представил, как на последние деньги (скорее всего, займут) в Кап-Яр примчатся родители, будут смотреть на его безжизненное лицо и жалеть, что отправили сына на лето к тетке. Дикость! В конце двадцатого века умереть, не успев закончить школу! Вот тебе и «меня отпевали…» – накаркал Шевчук. С досады он отшвырнул бесполезный плеер. Тот обиженно и звонко отозвался, ударившись о стенку. Звонко?

Антон ощупал стенку перед ним. Гладкая. Значит, не бетон. Заслонка! Пошарил рукой и наткнулся на выступы.

– Егорша! Ключ есть?

– Какой, к чертям собачьим, ключ? От дверцы, где деньги? На кой они теперь. Пока силы есть – пиши кровью на стенке. Прощай, любимая! Ключ ему…

– Примерно на семнадцать. Тут гайки.

– Ты не мог, охламон, раньше предупредить? Я б захватил.

Гайки кусачкам не поддались. Только пилить.

С первой Антон возился не меньше часа. Горе помогал. Советами.

– Плавней. Не вздумай вбок дергануть. Полотно переломишь – сам полетишь за запасным. У меня в сарае есть, на верхней полке.

У Антона пальцы тоже впору забинтовывать, до того сбиты костяшки. Горе приказал снять с него майку, обвязать окровавленные руки. Руки от однообразных движений стали бетонными. Он раскачивался всем телом, заставляя их двигаться. «Раз-два, раз-два». Хоть чем-то голова занята, пока ножовка шоркает туда-сюда. До бесконечности. Теперь хорошо представлялась эта бесконечность, где пересекутся параллельные прямые.

6

За дверцей ждало разочарование. Слабеющий луч фонарика высветил узкий, приподнимающийся тоннель, нашпигованный кабелями для некогда многочисленных датчиков. Антон примерился. Он-то протиснется.

– Сможешь ползти?

Горе даже не задумался:

– Не то что поползу, полечу на волю.

Слова «знать бы, что там воля» Антон приглушил. А если и на выходе заслонка? Вслух сказал:

– Ныряй. Я следом. Буду подталкивать твою вонючую задницу.

– Не…

В который раз Горе добавил привычные многоэтажные обороты. Но Антон теперь пожелал, чтобы этот раз не оказался последним.

– Ты, Тоха, впереди. Не то застряну или силы кончатся, так и затухнем оба. Давай жилами обвяжемся. Если выберешься, то и меня следом вытянешь.

Антон полз и представлял, что сказала бы Настя, увидев сейчас его, самого громадного из всех червяков. Думал о том, как быстро меняется человек. Еще недавно он сдувал пылинки с джинсов, а сейчас они рваное тряпье и – плевать. Когда-то боялся темноты в спальне. Только что его страшила черная шахта, а теперь она кажется родной. Судя по тому, что успел обдумать, обдирая локти и коленки о выступы – прошло не меньше года. В передышках прислушивался: жив ли Горе? Когда доносился его хрип – радовался. Ползет!

Внезапно голова уперлась. И запах, смердящий. Антон вытянул руку. Что-то мягкое. Комок шерсти? Пошурудил. Твердые предметы чередовались с вязким студнем. Недовольно зажужжали мухи, по коже поползли невесть откуда взявшиеся насе комые, спускаясь от кисти к подмышке.

– Ёкарный бабай!

Антоха дернулся назад, заехав кроссовкой в голову не отстающему от него Горе. Тот отозвался, пристроив к Тохиному приветствию второй этаж выражений.

– …Что у тебя?

Антон вгляделся. Сверху пробивался блеклый свет. Подавив брезгливость, ощупал груду шерсти и костей перед ним.

– Куча дерьма. Или кишок.

– Ехали мы, ехали и, наконец, приехали, – «утешил» Горе. – Ждешь, когда и нас черви съедят?

Антон промолчал. Обтереть бы руку, но узкий лаз не позволил опустить ее к джинсам. Дотянулся до головы, обернул кулак расползающейся кепкой и – вперед. Рука по локоть вошла в ожидаемо мерзкую мякоть туши, уперлась в грудную клетку собаки. Теперь не останавливаться, толкать! Лицо елозило по смрадной слизи. «Спокойно! – уговаривал он себя. – Ты ползешь по песку. Который омывают волны моря. А впереди тебя ждет Настенька».

Когда выбрался наружу, радости не было. Ничего не было. Только тупая усталость.

Оба замерли у входа. Длинный день вилял хвостом в виде падающего остатка солнца. Плывущие по-над горизонтом облака создавали иллюзию шевеления красного зверя. А прямо над ними повисла туча и дарила живительные струи. Не обманул Егорша! Надо глотать капли!

7

Велосипеды исчезли.

– Дойдем!

Егор попробовал шагнуть. И едва стреляющая болью нога коснулась земли – рухнул в лужу. Вставать не хотелось. И без того потная одежда пропиталась липкой жижей. Стало жалко так и не выкуренной пачки. Теперь точно промокла. У Антохи вместо аккуратной прически, обычно скрываемой пижонской кепкой, теперь прилипшие к чумазому лбу лоскуты прядей. Его руки, тонкие, как у нарисованного снеговика, с растопырками-пальчиками, помогли подняться.

Перекинув руку брата через плечо, Антон обнял его.

– Сможешь?

Егор подпрыгнул на одной ноге.

– Еще как!

Но уже второй шаг не задался. Донесшийся вой заставил насторожиться. Из сумерек вырос силуэт. Волк? В степи их немало. Стоило развернуться к бункеру, как зверь взвыл и бросился к ним. Не дожидаясь, когда Егор допрыгает, Антон закинул его на спину. На четвереньках доковылял до незакрытой двери, сбросил тело и повернулся. Егор увидел, как тощий зверь приготовился к прыжку. Молодец, Антоха! Успел захлопнуть створку. А промедли чуток – наверняка разнес бы голову с раскрытой пастью.

Бетонные ступеньки неприятно холодили. Долго не просидишь. Егору вспомнился поселковый детсад, как их заманивали под белые простыни и заставляли спать. Эх, отмотать бы время! Поспать на раскладушке, навернуть кашу с тремя добавками и вернуться. Хотя если б не нога, не пальцы, не зверюга… В остальном – окей. И Антоха не подвел.

Антон ходил вдоль стен, шурша ладонью.

– Держи.

И подсунул ему кусок ДСП с наклеенной тканью.

Погружаясь в сон, он видел, как Антоха подкрался к двери и приоткрыл.

– А-а!

Сразу захлопнул.

– Сидит, сучий хвост! Под навесом. И не думает под дождь выходить.

Сутки без сна сделали свое дело. Егор заснул.

Разбудило его протяжное «у-у». Так цепной пес подвывает, если его не кормили на ночь. Сквозь узкую щелку пробился утренний луч. Судя по его горизонтальному направлению – скоро пять. Егор осмотрел скрюченную ногу. Чтобы убедиться, что она разбухла и почернела до самой пятки, не надо и трико закатывать. А пальцы? Как разваренные сардельки. Братуха скорчился на другом стенде с надписью «Наши отлич…».

– У нас два варианта, – заговорил Егорша, не дожидаясь, когда Антон откроет глаза и рот со своим «Доброе утро!». Не любил Егор эти дамские штучки.

– Первый. Тварюга сдохнет. Второй. Мы сдохнем. Прежде чем догадаются, где мы.

Про свою ногу он умолчал. Антон посмотрел на дверь, сказал:

– Кое-что придумал. Поможешь?

Егор изобразил боксерскую стойку. Всегда готов! Проследил, как мечется Антон по бункеру. Ага, нашел арматурину. Привязал веревку к ручке двери. Когда объяснил план, Егор аж взмок. Успех зависит именно от него. Подгадать момент. Не позже и не раньше. Обмотанный веревкой, он приготовился падать.

– Раз, два, три!

Антоха распахнул дверь. В проем рванулась громадная псина. Егор дернулся назад, прихлопывая дверь, которая защемила шею зверюге. Антон занес арматуру и…

Застыл.

Егор чувствовал, как его обвязанное тело тянет к открываемой двери, а зверь втискивается вовнутрь. Показались передние лапы. Мощная грудь продолжала раздвигать проем. И тут Антон очнулся. Бросив арматурину, кинулся к затерянному ночью полукольцу копченой колбасы.

– Тузик, на!

Пес заурчал. Расправился с лакомством, двинулся к отползшим в угол мальчишкам. Обнюхал, повиливая хвостом, прилег рядом.

Из дальнейшего Антон помнил отдельные куски. Вот он тащит Егора на закорках. Вот лежит в луже и пьет, фыркая носом. Пилит ножовкой колючку, впивающуюся в руки.

Очнулся от знакомого голоса.

– …не сразу, но докумекал. Не у реки надо искать, а около полигона.

Антон прошептал пересохшими губами:

– Гордеич, родной!

Тот усадил Егора в запыленный «запорожец» и подал флягу Антохе.

– Живы! А я невесть что подумал. Не слышали? Прапорщика ищут. Эт мужики базарили. Принес он для пробы свои сокровища, обещал приемщикам машину такого добра пригнать. Да только пустышка вышла, ни капли ни злата, ни серебра там не оказалось. Вот он и тронулся умом. В госпиталь его, а он вчерась сбежал. Милок! Постой! Ты куда?

Дед дернулся за повернувшимся Антоном, хотел задержать.

– Оставь! – Егор остановил Гордеича. – Раз задумал – пусть доводит до конца. Я бы мог – тоже пошел.

Егорша видел, как братуха удаляется, еле передвигая ноги. Наверное, кроссовки его превратились в неподъемные каменные колодки.

А Антону казалось, что он несется, обгоняя сусликов и мышей, бегущих зачем-то вместе с ним. Успеть! Знакомый пес выскочил навстречу, гавкнул, обнюхал и проводил до бункера. Антон спрятался в углу убежища, прикрылся стендом «Наши отлич…». Ждать! В книгах преступник всегда возвращается на место преступления. Тело билось в трясучке, и он боялся, что Офсеев заметит дрожание стенда. Или закроет снаружи дверь бункера.

Как Офсеев прокрался к шахте, Антон не слышал. Но когда послышался крик о помощи – встрепенулся. Заглянул в люк и убедился: прапорщик повторил судьбу Егора. Молча захлопнул люк и посмотрел наверх. Оторвавшийся кусок тучи прилип к полуденному солнцу, отчего оно состроило радостную рожицу. Хороший день!

Домой! Надо. Вернуться! Надо. Сообщить! В. Комендатуру. Комендатуру! Каждое слово помогало поднять ногу и приблизиться к дому.

8

Спустя месяц после этих событий Гордеича трудно было узнать. Он щеголял в спортивном костюме с заморской надписью на спине – подарок Насти, молоденькой квартирантки. При ней стало неудобно ходить в лохмотьях. Сбрил бороду и усы, которые так старили его. Новой была не только тележка на резиновом ходу. Изменилась вся его жизнь. Он уже подумывал обложить кирпичом свой старый домишко. Преобразился его любимый гараж, что притулился к глухой стене дома. В нем брательники и московская гостья устроили мастерскую. Поначалу он не хотел никого пускать. Но как только услышал ее имя, вспомнилась жена Настена, их совместная жизнь. Решился и не пожалел.

И вот сейчас он сидел у ворот гаража, где Егор, Антон и Настя мастерили непонятные ему штуки. Какие-то приставки, которые он продавал. Родители детворы эти игрушки раскупали, как говорится, с пылу с жару. Вон целая очередь за ними выстроилась, ждут, когда вынесут новую партию.

– Да, Яшка, – беседовал Гордеич с лежащей рядом собачонкой. – Люди не собаки, то и дело ошибаются. Я вон думал про тебя: чмо лохматое, а ты породистый оказался, ядрена вошь. Или возьми Офсеева. Ошибся человек и – готово, шизанулся. Антон молодец, помог его словить. И Антоху не сразу я просек. Неженка неженкой, а головастый да хваткий, не в пример нашим. Настоящую фирму открыл. Уже мильон загребли.

Рассуждения Гордеича прервали возмущенные крики. Явился нахал, который забузил. Рвался напролом. Хорошо, что Егор вышел.

– А, Шавка. Чего тебе?

– Приставки! Четыре штуки.

– Очередь занимай.

– Какая очередь? Долг гони! Ты обещал.

– Не тебе. Кому обещал, тот пусть и приходит. Я не отказываюсь. Одну новую приставку заместо пропавшей, другую даю за проценты. Остальные две по двойной цене, раз без очереди хотите.

Он закрыл разинутую челюсть Шавки. Тот сгорбился и под смех ребятни побрел вон.

Вечером Гордеич возвращался со свалки, вспоминал об этом случае и довольно хехекал. Когда увидел свет в мастерской, удивился:

– Досе валандаются.

Но дед опять ошибся. Мастера сидели, прислонив спины к разогретой за день металлической стенке. Над ними в темнеющем небе вызревали звезды.

– Удивляюсь я с тебя, Тоха.

Егор потер ноющие пальцы и отвернулся. Впервые он видел такую стеснительную парочку.

– Надо ж додуматься! Из того, что прапорщик насобирал – делать игровые приставки. Круто!

– А то! – отозвался Антон. – Наш УПК это тебе не халам-балам. Каждую среду на ЛЭМЗ ездили к… – Не выражаться при даме! – дурачась, закричал Егор. Он завидовал, что не его рука легла на девичью коленку.

– А что я сказал? Ездили? Или ЛЭМЗ? Так это наш Лианозовский электро-механический завод. Компьютеры выпускает. Там я и насобачился. Думаю, пора нам компы собирать. Только клавиатуру заменить на пленочную, и интерфейс, чтоб подсоединить к телеку. Но если б не Настя – фиг бы мы что смогли. Без программиста, пока не всунешь двоичный код в мозги бездушной твари, железо остается железом.

При этих словах Антоха притворно зевнул, потянулся. Рука замерла, опасаясь опуститься на плечо девушки так, чтобы обвить грудь. «Настенька, сокровище мое! Вовремя скрыл, что в программировании я далеко не дундук».

Настя же вздохнула. Какой он нерешительный! И это тот парень, ради которого она примчалась в астраханскую пыльную степь. Пришлось соврать маме, что летнюю практику она пройдет здесь. Девушка прижалась к Антону, заставив его руку опуститься. Пусть услышит, как бьется ее сердце!

Галина Капустина

Новая жизнь Елизаветы Андреевны

Маргоша уже привыкла, что морковного цвета волосы и яркая помада не вызывают одобрения у таких, как этот врач, в кабинете которого она теперь сидела.

Он окинул ее суровым взглядом с головы до пят, не успела она войти.

– Кем вы приходитесь Елизавете Андреевне Ентальцевой? – официальным тоном спросил он, хмурясь.

– Внучкой, – не моргнув глазом соврала Маргоша.

Она сразу поняла, что если скажет правду, что подрабатывала уборщицей в школе, где до пенсии преподавала Елизавета Андреевна, то врач не захочет с ней даже разговаривать.

– Она упоминала сына, то есть, наверное, вашего отца, он сможет подъехать в больницу?

– Никого из близких сейчас нет в России, кроме меня. – На этот раз Маргоша не кривила душой, она действительно не знала никого из родственников Елизаветы Андреевны, а сын, по слухам, уже год как укатил в Америку.

– Что ж, – задумчиво протянул врач, заглядывая в бумажки, разложенные перед ним на столе. – У меня неприятные новости. Елизавета Андреевна, судя по всему, перенесла тяжелый стресс. Сейчас состояние стабильное, и физически она вполне здорова. Но есть тревожные симптомы. Некоторые вещи она никак не может вспомнить. В ее возрасте это может быть началом старческой деменции. Например, она не может вспомнить телефон сына и, что совсем уж странно, свой собственный адрес. Уверяет, что она нигде не живет.

– Дак мы же с ней в одном подъезде живем, она на седьмом, я на первом этаже, – скороговоркой, глотая звуки, произнесла Маргоша, обеспокоенно глядя на доктора. – А память у ней, дай бог каждому, она ж учительница русского и литературы с опытом лет сто как. И ученики к ней до сих пор ходят. – Это хорошо. – Врач кивнул и взглянул на нее уже более благожелательно. – Но вашей бабушке потребуется уход. Придется следить, чтобы она своевременно и в нужной дозировке принимала назначенные препараты, медсестра вам все объяснит. Не стоит оставлять ее дома одну и отпускать на улицу без сопровождения, такие пациенты неожиданно теряют ориентиры и забывают самые очевидные вещи.

Маргоша растерянно кивнула. Она вдруг поняла, что из-за своего вранья попала в ловушку, и теперь у нее на руках оказался больной человек, который потребует заботы и внимания.

Следующий вопрос врача окончательно выбил ее из колеи.

– Кстати, при ней был чемодан, вы не знаете, случайно, куда собиралась ваша бабушка? Этого она тоже вспомнить не может.

* * *

Маргоша с усилием втолкнула чемодан в открывшийся лифт.

– Ну как, вспоминаете, Лизавета Андревна? Вам на седьмой.

Елизавета Андреевна виновато взглянула на нее и отрицательно покачала головой.

– Спасибо вам, Маргоша, но я там больше не живу.

Маргоша уставилась на бывшую учительницу, что-то соображая про себя.

– Так, ладно, – сказала она, наконец, прерывая затянувшуюся паузу. – Пойдемте-ка ко мне, выпьем чайку, и вы все мне расскажете.

И, подхватив чемодан, направилась налево от лифта. Там, вечно заставленная колясками и велосипедами, виднелась коричневая железная дверь в бывшую дворницкую, которую Маргоша снимала.

* * *

Елизавета Андреевна обрадовалась, когда на объявление, которое она дала в газету «Из рук в руки», прямо на следующий день откликнулся молодой человек с приятным бархатистым тембром голоса. При встрече она и вовсе успокоилась: приятный парень, предприниматель, как он представился, готов оплатить комнату на полгода вперед и в долларах. Именно такое условие выставила Елизавета Андреевна.

Деньги, которые передал ей квартирант, она сразу же отправила сыну, как и обещала.

Но потом, так же приятно улыбаясь, молодой человек говорил ей слова, от которых где-то в области сердца она ощущала тяжесть и холод, будто туда поместили айсберг.

– Вы же внимательно прочли договор, Елизавета Андреевна, и заверили своей подписью. Теперь на основании права собственника я прошу вас съехать. Вот видите, ко мне переехал жить друг.

Друг в спортивном костюме «Адидас» стоял тут же, похрустывая костяшками толстых пальцев с какими-то синими наколками на каждом.

– Но ведь это моя квартира! – попыталась вразумить собеседника Елизавета Андреевна.

Ее бывший постоялец театрально развел руками. – Я вот уже и чемоданчик ваш вытащил, – участливо проворковал он. – Берите, что вам нужно, я подожду. Квартиру вы отписали мне с мебелью, так что…

– Если вы не покинете квартиру прямо сейчас, мы вызовем ментов, – угрожающе склонился над ней тот, что в спортивном костюме. Массивная золотая цепь скользнула по ее щеке, напоминая о реальности происходящего.

Елизавета Андреевна отстранилась.

Липкое чувство стыда, не страха, заставило спрятать лицо в ладони.

На ее глазах творилось что-то недопустимое, а она чувствовала себя бессильной и… глупой.

Как же она могла допустить такую непоправимую глупость! Подписала, даже не вчитываясь в договор.

Это же ее квартира, здесь с пятьдесят третьего года жила ее семья, когда вернулась, наконец, в Москву после амнистии отца. Теперь осталась только она, сын вот уже год, как уехал в Америку, родители и муж умерли. Конечно, все это известно мошенникам, иначе они не вели бы себя так нагло.

В лифте ей стало плохо.

* * *

– Дак чё ж, сын-то вас в Америку забирает, или как? – без обиняков спросила Маргоша, скрипнув шатким табуретом.

Елизавета Андреевна не ответила, глотнула остывшего чая. Ей не хотелось признаться даже себе самой в том, что сын ни разу не обмолвился словом, что в будущем она могла бы переехать к нему. И позвонил-то только тогда, когда деньги понадобились.

Елизавете Андреевне стало как будто зябко, она невольно передернула плечами и, чтобы унять дрожь, обхватила себя худыми руками. Тонкий свитер не грел. Видно, синтетика, а она и не посмотрела на этикетку, обрадовавшись скидке на ценнике. И тут промахнулась. И в большом, и в малом, всюду в дураках осталась.

– Как бы мне хотелось не сталкиваться со всей той гадостью, что творится вокруг, Маргоша, вот честное слово, хоть из дома не выходи. Я ведь и телевизор не отдавала в починку с тех пор, как перестал показывать. Так нет же, и дома достали, и без дома оставили.

– И чё? Всю квартиру отписали за так? – выпучила глаза Маргоша.

– Представьте себе. Деньги в договоре были прописаны за полгода аренды. Вот их я и получила за свою квартиру. Такое дело не выиграть в суде, я же сама все подписала.

– А деньги, что за квартиру получили, где же?

– Сыну отправила, – просто сказала Елизавета Андреевна. – Я обещала ему.

Маргоша молча дожевала бутерброд, переваривая услышанное.

– Сын – это, конечно, святое. Только удивляюсь я вам, право дело. Сын-то ваш уже взрослый мужик и не инвалид, а туда же, на мамкину шею.

Она вздохнула:

– Мой-то малой еще, вот мне и приходится на трех работах вертеться. А как вырастет, так скатертью дорожка.

И добавила, вставая:

– Ну, на бандитов этих мы найдем управу, эдак ведь жить не захочется, если такую несправедливость терпеть. А вы пока у меня поселитесь, – и, заметив порыв Елизаветы Андреевны что-то возразить, скороговоркой добавила:

– А взамен поможете мне в работе, идет? Работа хоть и физическая, да не больно уж тяжелая. Через пять минут нам выходить.

– И куда же мы пойдем? – приободрившись, спросила Елизавета Андреевна.

– Не пойдем, а поедем, – поправила Маргоша. – На Красную площадь.

* * *

Пока они шли от Площади Революции к Спасской башне, на улице сгустились сумерки.

Елизавета Андреевна уже хотела спросить, далеко ли еще идти, как Маргоша нырнула в тень кремлевской стены и тут же как будто провалилась по пояс.

– Лизавета Андревна, ну чё вы там канителитесь, холод же собачий! – крикнула она учительнице и исчезла совсем.

Елизавета Андреевна увидела лестницу, ведущую вниз, и знак с нарисованными силуэтами мужчины и женщины.

– Надо же, всю жизнь в Москве прожила, и не знала, что здесь туалет есть, – сказала она, когда нагнала Маргошу внизу.

– Не просто туалет, а бесплатный общественный круглосуточный, роскошь по нынешним-то временам. Сюда больше иностранцы заглядывают, для них этот туалет на карте Москвы недавно пометили. А нам работы сразу поприбавилось. Вишь, как наследили!

Маргоша открыла дверь крохотной кладовки, достала два рабочих халата. Вытащила швабру и ведро. Затем, порывшись в сумке, извлекла на свет рулон серой туалетной бумаги и пластиковый стаканчик.

– Вот, за этим смотрите в оба, – наставительно сказала она и потрясла рулоном перед лицом Елизаветы Андреевны. – Здесь бумагу не выдают, туалет хоть и кремлевский, да общественный. Бумагу я в Белом доме беру, для персонала ее дают пока что без ограничений.

Елизавета Андреевна кивнула и невольно улыбнулась.

– А стаканчик зачем?

– Затем, чтоб денежки было удобнее собирать за туалетную бумагу. Отматывайте только сами, в руки рулон не давайте, понятно?

– Нет, Маргоша, – покачала головой Елизавета Андреевна. – Этим я заниматься не буду, не обессудьте.

Маргоша мрачно взглянула на учительницу, хотела было что-то сказать, но махнула рукой и убрала рулон в сумку.

– Ну чё ж, вот вам фронт работ, а я соседний туалет намывать пошла. Будет страшно, заходите.

* * *

Елизавета Андреевна огляделась, словно очнувшись ото сна.

Перед ней полукругом стояли люди и аплодировали.

Две совсем молоденькие девушки восторженно улыбались. Необычно для московской слякотной осени одетые во все светлое дамы и мужчина в дорогом кашемировом пальто и шляпе «пирожком» смотрели на нее с воодушевлением, как будто она только что обратилась к ним с мотивационной речью.

В нос вдруг остро ударило дезинфекцией. Так, что на глаза навернулись слезы.

На Елизавету Андреевну неожиданно накатил смех, и она, едва сдерживаясь, хмыкнула в кулак, притворившись, что запершило в горле.

Особенно смешно ей было смотреть на мужчину в шляпе. Он, видно, не осознавал, что находился в женском туалете.

И не знал, как нелепо сейчас выглядело его расчувствованное лицо на фоне потрясенной физиономии и морковной шевелюры появившейся за его спиной Маргоши.

– Таааак! Это чё за сборище в общественном туалете? – зычным голосом гаркнула Маргоша, привлекая к себе всеобщее внимание. – Вы вот, товарищ, как вооще здесь оказались? – обратилась она к мужчине.

– I am a tourist. I am an American tourist, – быстро залопотал «товарищ», смутившись.

Маргоша закатила глаза и обернулась к Ентальцевой.

– Лизавета Андревна, да вас на минуту одну оставить нельзя! Вот нагрянет начальство с проверкой, а у нас тут митинг с демонстрацией. И чё вы здесь вооще делали такое, объясните мне, пожалста? – затараторила она, коверкая слова.

– Стихи читала, – откликнулась за Елизавету Андреевну ухоженная дама в короткой песцовой шубке. – И замечательно читала! Вы, наверное, бывшая актриса? – обратилась она к Елизавете Андреевне.

Елизавета Андреевна замотала головой, но ее ответ невозможно было расслышать за громогласным обращением Маргоши.

– Расходитесь, пожалуйста, господа, концерт окончен, – командным тоном проговорила она.

Дама в песце что-то сказала по-английски, обращаясь к иностранцам, и пошла к выходу. Остальные потянулись следом за ней.

Маргоша оглядела придирчивым взглядом опустевший туалет в поисках еще каких-нибудь странностей и беспорядков, допущенных учительницей.

Вдруг лицо ее дрогнуло, она ринулась к стене. Там на узкой полочке стоял забытый ею пластиковый стаканчик.

Маргоша заглянула в него и торжествующе воскликнула:

– Да это ж доллары! Лизавета Андревна, вы чё ж это, туалетной бумагой за валюту торговали, что ли? – потрясенно спросила она.

Елизавета Андреевна вдруг прыснула.

Смеялась она громко, сотрясаясь всем телом, до слез.

– Это не за бумагу, – запинаясь от смеха, прохрипела она. – Это, наверное, за стихи. Стихи в туалете на Красной площади…

Суровое лицо Маргоши тоже расплылось, наконец, в улыбке.

– Ладно, пора удочки сматывать, а то, и правда, с проверкой могут прийти.

Она переложила в карман своего пальто все деньги из стаканчика. Убрала ведро и швабру в кладовку. Еще раз оглядела туалет.

– А вы неплохо тут убрались, Лизавета Андревна, не стыдно за такую работу деньги получать.

* * *

– Кто бы мог подумать! Это ведь неплохой бизнес можно сделать, – размышляла сама с собой Мар гоша.

Дома она выгребла из кармана и тщательно пересчитала деньги из стаканчика. Получилось сто семьдесят пять долларов.

– Про бизнес я ничего не понимаю, – сказала Елизавета Андреевна, забираясь под плед. Усталое тело ныло, просило устроиться поудобнее на жестком диванчике. – Людям стихи отозвались, вот это чудесно!

– Где деньги, там бизнес. – Маргоша, возбужденно подпрыгнула на скрипучей кровати. – Я, кстати, в стаканчике визитку нашла. – И Маргоша протянула Елизавете Андреевне бумажный прямоугольник, на котором золотыми буквами было напечатано «Ямахина Наталья, экскурсионное бюро „Московские звезды“».

– Это, наверное, та дама в песцовой шубке, – предположила Ентальцева. – Она, кажется, экскурсовод.

– Дак вот. Созвонюсь я с экскурсоводшей. Предложу ей приводить к нам своих туристов на экскурсию, они же экскурсии платные делают. Пусть она и другим в своем бюро расскажет. Вот и потечет к нам ручеек. И им хорошо, иностранцы довольны, и нам процентик капает.

– Ну не в туалете же их собирать, – сонно возразила Ентальцева. – Вот в шестидесятом мы ходили на площадь Маяковского читать стихи и слушать поэтов. Это было логично и правильно, у подножия памятника великому поэту читать стихи. Так и говорили: собираемся на «Маяке».

– А чё, мне нравится! Напечатаю флаерсы, у меня есть знакомая, она в типографии подрабатывает, договорится подешевле. Первую встречу клуба назначим на субботу.

– Командовать парадом буду я, – завершила ее тираду Елизавета Андреевна.

– Ну, это как получится, – не поняв ее, откликнулась Маргоша. – У меня, кстати, новости для вас. – И она протянула Елизавете Андреевне толстую небрежно свернутую газету. – Я там обвела объявленьице. Вашу квартиру хотят поскорее с рук сбыть, гады!

– И телефон мой, – растерянно проговорила Елизавета Андреевна. – Значит, живут там, в моей квартире, на звонки отвечают. Стыд-то какой.

* * *

– Чай-чай, онли фо ю, тёплы, выпывать! – Веселый иностранец в ярко-красной короткой курточке и бейсболке козырьком назад протянул ей большой бумажный стакан с желтой буквой М на боку.

– Надо же, из Макдональдса, с самой Пушкинской тащил, – заметила Маргоша, не забыв потрясти жестяной коробкой перед носом иностранца.

Елизавета Андреевна смущенно поблагодарила, приняла стакан и сделала глоток, не особо ощутив вкуса. Это была их вторая поэтическая встреча около памятника Маяковскому. И в этот раз людей пришло значительно больше.

– Откуда только они все наползли? – прошептала Маргоша, оглядывая толпу. – Специально же договорилась с экскурсоводами, чтобы не больше трех групп в час, чтоб не толпились. И флаерсы в этот раз не раздавала.

– Не приползли, а прилетели, – стараясь, чтобы голос звучал беспечно, ответила Елизавета Андреевна. – На спине Пегаса. Может, сарафанное радио работает?

– На радио «Ностальжи» про вас рассказывали, – сообщил кто-то из первых рядов. – А «Москва-Товарная» прочтете?

Елизавета Андреевна поправила свой «счастливый» шарф, распрямилась и, отмечая рифму вдохновенно поднятой правой рукой, выкрикивая слова на выдохе немного нараспев, как когда-то сам автор, прочла «Москву-Товарную». Когда закончила, даже запыхалась. Вздохнула под аплодисменты, чувствуя, как ее переполняет пьянящая радость, возбуждая желание отдавать еще и еще.

– В шестидесятом здесь, на площади поэтов, свои стихи читал Булат Окуджава. Я сама его слушала, стоя там же, где стоите вы:

Когда мне невмочь пересилить беду,

Когда подступает отчаянье,

Я в синий троллейбус сажусь на ходу…

– И читал, прошу заметить, среди сограждан и не за деньги, – послышался совсем рядом властный мужской голос. – А вы, дамочки, чем здесь занимаетесь?

Елизавета Андреевна развернулась в сторону голоса всем телом, но слишком резко, так что не удержалась и соскользнула с узкой приступочки на постаменте. Подниматься ей пришлось самой. Старшина милиции, судя по лычкам на пагонах, стоял перед ней, выпятив грудь, оглядывая внимательным прощупывающим взглядом, и даже не подумал подать руку.

– Всем разойтись немедленно! – крикнул его товарищ. Их было трое, и двое ринулись в толпу, грубо поторапливая тех, кто медлил.

– А вы-то куда, дамочка с коробочкой? Нет уж, постойте! – Старшина мгновенно переключил внимание на Маргошу и ринулся к ней, не давая смешаться с толпой.

Он настиг ее в два больших шага и дернул за плечо так, что женщину развернуло к нему лицом. С треском отлетела пуговица на Маргошином пальто.

Коробку она прижимала к животу двумя руками, и глаза ее сверкали готовностью защищать свое кровное.

Елизавета Андреевна увидела выражение ее лица и крикнула: «Не надо, Маргоша!». Но в тот же миг уборщица лягнула старшину промеж широко расставленных ног.

Тот крякнул. Однако Маргошино плечо не выпустил.

– А за это ты мне отдельно ответишь, сука! – прошипел он, замахнулся, но не ударил, а только вышиб из рук Маргоши жестяную коробку. Вокруг разлетелись монеты и купюры. – Заведем на тебя дело, отправишься в правильное место, посидишь годок-другой, авось, расхочется ногами размахивать.

Елизавета Андреевна заметила в глазах Маргоши ужас.

«Мой-то малой еще, вот мне и приходится на трех работах вертеться», – пронеслось у нее в голове.

Она вдруг остро ощутила, что вот сейчас на ее глазах снова происходит что-то, чего нельзя допускать! Потому что потом будет стыдно за свое бессилие и трусость.

– Товарищ старшина, – в ее голосе прозвучали те самые учительские нотки, которые когда-то останавливали и заставляли краснеть школьных хулиганов. – Вы, кажется, не представились. А это нарушение закона. Вы нарушили закон. А вот мы его не нарушали. У нас есть право, закрепленное Конституцией, и, как сознательные граждане, мы будем его отстаивать, и не только мы, обратите внимание! – Она огляделась, вынуждая милиционера тоже оглянуться.

По периметру площади группками скапливались прохожие, примыкая к тем, кто еще недавно слушал ее выступление. Движение машин по улице Горького со стороны площади явно замедлилось, водители притормаживали, чтобы разглядеть происходящее. Она знала, что старшина тоже чувствует эти взгляды.

Выглядел он смущенно.

– Люди нас поддерживают, – вставила Маргоша, почувствовав его замешательство. – А вы вот все раскидали! Стыдно должно быть! Помогите собрать, чё стоять-то.

И потянулась за свой жестянкой.

Все изменилось в секунду.

Из-за пазухи у нее выскользнул конверт и упал прямо под ноги старшине.

Маргоша ринулась к конверту, но один из милиционеров, видно, неверно истолковав ее движение, встретил ее хлестким ударом кулака в лицо, опрокинув на спину.

Маргоша со стоном закрыла лицо руками. Сквозь пальцы тонкими струйками просочилась кровь.

Старшина зыркнул в сторону наблюдающих.

– В РОВД обеих, – сухо приказал он. – Там разберемся.

* * *

В кабинете, куда привели Елизавету Андреевну, царил полумрак. Горела только настольная лампа на заваленном бумагами столе. Мужчина в штатском кивком указал Елизавете Андреевне на стул, продолжая просматривать какой-то документ.

– Ну что ж, Елизавета Андреевна, теперь мне хотелось бы выслушать вашу версию случившегося. – Следователь взглянул на нее усталым сонным взглядом и снова отвлекся на бумагу. Похоже, содержание документа интересовало его значительно больше, чем разговор с задержанной патрульными.

– Трое мужчин в милицейской форме напали на двух женщин из-за денег, которые те получили, читая стихи на площади, – тихо, но твердо ответила Елизавета Андреевна.

По приезде в РОВД их с Маргошей разделили. Но, как ни странно, именно это заставляло Елизавету Андреевну сопротивляться, не поддаваться отчаянию, чтобы не подвести напарницу.

– Значит, получили, читая стихи, – со вздохом повторил следователь. – В иностранной валюте. С каких это пор у нас за чтение стихов на площади долларами расплачиваются? А главное, кто это такой щедрый?

– Послушайте, вы отлично понимаете, что произошло, – в тон ему с иронией ответила Елизавета Андреевна. – Милиционер не сдержался и ударил задержанную, причем задержание прошло с нарушением закона. Были свидетели нападения.

– Это мы проверим. Пока есть рапорт наряда патрульной службы, и в нем сказано, что нападение произошло как раз со стороны вашей знакомой или коллеги. Кем, кстати, вам приходится Маргарита Ивановна?

Елизавета Андреевна вдруг почувствовала неимоверную усталость. Вернулось ощущение бессилия и абсурдности ситуации, как тогда, когда ее выселяли из собственной квартиры. «Моя милиция меня бережет», – пришли на ум слова, которые теперь звучали саркастически.

– Это моя соседка с первого этажа, которая приютила меня, когда мошенники отняли у меня квартиру, – сказала она. – Вот, возможно, вас заинтересует. Это объявление о продаже моей квартиры. Вы, как я вижу, больше читать любите.

Она вытащила из кармана пальто сложенный в несколько раз газетный клочок.

– Уверена, что я не одна такая, так что здесь речь идет о миллионах, да что там о миллионах, о жизнях людей. Ведь эти бандиты одиноких стариков обманывают. Их, конечно, посложнее поймать, они на площади стихов не читают.

Взгляд следователя оживился, и он тщательно изучил объявление.

– Значит, мошенники? Не слишком ли много приключений на вашу голову, а, Елизавета Андреевна? Похлеще Индианы Джонса будет. Подождите-ка, позову своего коллегу, кажется, вы нам будете чрезвычайно полезны!

И он схватился за телефонную трубку.

* * *

Маргоша в огромных солнцезащитных очках и короткой песцовой шубке, которую одолжила у экскурсовода Натальи, выглядела сногсшибательно.

Приятный молодой человек в дверях широко улыбнулся.

– Вы пришли посмотреть квартиру? Очень рад, Маргарита Ивановна.

Но, заметив за спиной Маргоши Елизавету Андреевну, он тут же потушил улыбку.

– Так, я что-то не понял…

– Да все вы поняли! – Маргоша, игнорируя хозяина, просочилась в квартиру. – Это моя бабушка, знакомьтесь. Она подписала с вами договор, но вот беда, вы ее так расстроили, что она тут же попала в больницу. Вот заключение врача, подтверждающее тяжелейший стресс. – Она выхватила из сумочки бумажки и потрясла ими перед носом парня: – Вы вынудили ее подписать договор!

Мошенник изобразил удивление.

– Неужели? Думаю, вы, Елизавета Андреевна, не сможете этого подтвердить, вы же честный человек. И, потом, нет у вас никакой внучки!

– Откуда вы знаете? – быстро отреагировала Елизавета Андреевна. – Проверяли, как и других своих жертв?

– О чем это вы?

Парень хотел казаться невозмутимым, но голос и лицо выдали тревогу.

– Мы вычислили вас по вашим же объявлениям в газете «Из рук в руки», глупо было оставлять один и тот же номер телефона, – вмешалась Маргоша. – Те, кого вы обманули, конечно, узнают вас по фото!

Она торжествующе распахнула шубку, открыла крышку объектива старенького «Зенита», висевшего у нее где-то в районе живота, и успела сделать несколько снимков.

Парень метнулся к шкафу, и через мгновение у него в руках блеснул миниатюрный пистолет.

Маргоша в ужасе замерла в дверях.

Елизавета Андреевна действовала по какому-то наитию. Еще до того как парень обернулся к ней, она прыгнула к нему, обеими руками ухватилась за пистолет и что было сил толкнула его в сторону, только бы он не был направлен на Маргошу.

Парень с размаху ударил ее в висок. Елизавета Андреевна упала, уже не слыша ни выстрела, от которого зазвенели стекла ее любимого серванта, ни истошного маргошиного крика «помогите».

И не видела, как отлетела, сбив Маргошу с ног, входная дверь, и в квартиру ввалились милиционеры.

Уже в скорой, распахнув пальто на груди Елизаветы Андреевны, медсестра неуверенно потрогала черный провод, уходящий за спину, и маленький микрофон, пришпиленный к кофте.

– А это что? – удивленно спросила она, обернувшись к Маргоше.

– То, что спасло нас! Снимайте, уже не нужно, – откликнулась та.

* * *

– Ну, чё, Лизавета Андревна, поздравьте нас!

Маргоша влетела в палату без стука, едва удерживая накинутый на плечи белый халат. – Теперь мы ООО, все официально! И уставной капитал есть, денежки-то наши нам вернули, пусть попробовали бы не вернуть! Мы ж теперь с вами герои!

– Лиха беда начало, – улыбнулась Елизавета Андреевна.

– Ох, и не вспоминайте! Ну, чё за время, а? Ведь чуть по пуле не схлопотали! Вас-то уже второй раз без сознания в больницу доставляют. Доктор ваш подозревает, что я решила убить свою бабку, не иначе! Шутка ли, висок проломили!

В дверь робко постучали.

– А я, кстати, не одна к вам сегодня. Только не волнуйтесь, хорошо?

Она выглянула за дверь.

И в палату вошел молодой мужчина с огромным букетом.

Елизавета Андреевна ахнула и зачем-то зажмурилась. Сквозь сомкнутые веки просочилась слеза.

А вошедший, увидев перебинтованную голову Елизаветы Андреевны, побледнел и, забыв про цветы, застыл в дверях.

– Вы его видеть, чё ли, не хотите, Лизавета Андревна? – не выдержала паузы Маргоша. – Хорошо хоть этих мошенников арестовали, а то бы ваш сыночек на них нарвался!

– Я и нарвался, только по телефону. – Мужчина, наконец, смог улыбнуться. – Я сначала ничего плохого не заподозрил, думал, это жилец, вежливо так отвечает, что тебя нет дома. Потом я попросил его передать, чтобы ты перезвонила. Но звонка так и не дождался. И решил, что на тебя это не похоже. Как ты, ма?

– Теперь хорошо, – улыбнулась сквозь слезы Елизавета Андреевна. – Теперь я просто счастлива. Иди сюда, родной! Ты и представить не можешь, что тут со мной, то есть, с нами приключилось!

Сын присел на краешек кровати и накрыл рукой руку матери.

– Всё, не оставлю тебя здесь больше одну! Решено, в этот раз уедем вместе!

Рука Елизаветы Андреевны выскользнула из-под руки сына и заботливо поправила ворот его рубашки.

– Ну, за меня-то решение нечего принимать, я и сама еще в своем уме, слава богу!

Она энергично тряхнула головой и тут же охнула, поморщившись.

– Пусть голова еще немного кружится, но это ерунда, пройдет! Спасибо, что навестил, сынок, а только я никуда не собираюсь. У меня тут новая жизнь начинается.

– И бизнес! – вставила Маргоша, прижимая к груди бумаги.

Ярко-оранжевые губы расплылись в улыбке.

Андрей Лобов

Чашка для Ники

– Кофе будешь?

Ника едва заметно кивнула и поднялась с кровати вслед за Олегом. Тот натянул майку и спортивные штаны, причесал волосы пятерней и побежал на кухню.

– Только вот сахара нет, – смущенно произнес Олег, доставая с полки жестяную коричневую банку Café Pelé.

– А откуда бы ему появиться? – подняла бровь Ника, стоя в дверях уже одетая.

Чиркнув спичкой, Олег зажег маленькую конфорку. Кухня, несмотря на небольшой размер, всегда казалась ему очень уютной – обои в веселый горошек, стол у окошка с видом на сквер, заросший березами, портрет музыкантов Deep Purple, вырезанный из журнала. Теперь же хмурая Ника нависала над Олегом темной тучей, заполняя своим недовольством все пространство.

В потертой турке начали появляться и лопаться пузыри. Олег выключил газ, достал ситечко и аккуратно перелил через него кофе в новую чашечку.

– Угощайся, Ник, – улыбнулся Олег и протянул Нике расписную чашку на блюдце. – Мой подарок на годовщину знакомства. Ломоносовский фарфор.

– Ой, спасибо, – улыбнулась Ника, рассматривая затейливый рисунок на фарфоре, но через мгновение вновь нахмурилась.

– Олежка, нам пора серьезно поговорить, – вздохнула Ника, усевшись на табуретку. Чашку она поставила на стол, который тут же качнулся. – Кстати, ты чего все в майке? Здесь от окна так дует, опять простынешь.

– Да ладно! – махнул рукой Олег и быстро наклонился, чтобы поправить картонку под ножкой стола.

– Тебе-то ладно, а мне потом снова за тридевять земель ездить каждый день, чтобы тебя выхаживать? – Так переезжала бы ко мне…

– Фу! Ты чего за бурду сварил? – скривилась Ника, отхлебнув кофе.

– Надо было больше положить?

– Все экономишь… Нам надо поговорить.

– Хорошо, – неловко улыбнулся Олег.

– Понимаешь, – Ника посмотрела в окно, – кручусь бухгалтером на двух работах, а ты в своем НИИ толком ничего не получаешь.

– Ну почему, – повел плечом Олег и открыл шкафчик, чтобы достать кастрюлю, – задерживают зарплату всего на полтора месяца. Но это сейчас нормально.

– Нормально?! Ты серьезно?! Нормально – это в тридцатник с твоими мозгами уже на мерседесе ездить, квартиру купить, свадьбу организовать. Вот что значит нормально.

– Ну чего ты опять? – спросил Олег, ломая в кастрюлю длинные макароны. – Ну, не вор я. Не умею и не хочу. Другой закалки.

– Причем тут вор и закалка? Просто крутиться надо. Олег, ну какой переезд? Какая свадьба?! – вскочила с табуретки Ника и задела стол.

Он качнулся, чашечка с остатками кофе упала с блюдца на потертый линолеум и раскололась пополам. Ника ойкнула, губы у нее задрожали. Но она тут же мотнула головой и посмотрела Олегу прямо в глаза.

– А про маму, значит, ты мою забыл, да? И так всю зарплату приходится ей отправлять на лекарства и сиделку.

– Так я ж давно предлагал, привези ее сюда из деревни, хоть познакомился бы.

– В Питер?! С ее-то легкими? Она у меня в общежитии жить будет? Или мы вместе в твоей однушке? – Но…

– Хватит! – крикнула Ника и вышла в коридор, скинув тапки и на ходу надевая туфли.

Олег так и выбежал за ней, с пучком макарон в одной руке и куском разбившейся чашки в другой. Он пытался что-то сказать, но получалось какое-то мычание. Его бросило в жар, и ужасно захотелось пить.

– Я устала от этого всего. Думала, что за ум возьмешься, отделом руководить начнешь, а еще лучше бизнес заведешь. Размечталась, дура. Только вкалывала и ждала, – тараторила Ника, выкладывая из сумочки ключи и какие-то бумажки. – Здесь оплаченные квитанции, не забудь прикрепить к остальным. Они в папке во втором ящике комода. И, знаешь… Прости, Олежка, не могу я вот так… в шалаше.

Ника вылетела на лестничную площадку и хлопнула дверью.

Олег рванулся к двери, выронив макароны. Стук каблуков уже доносился с нижних этажей. Любовь всей его жизни убегала слишком быстро.

Когда Олег выбежал на улицу, Ники уже нигде не было. Он так и замер с половинкой чашки в руке. На ее фарфоровом боку блестели на солнце золотые бабочки и фиолетовые листья на тонких ветвях. Это все, что у него осталось от любимой.

* * *

Мрак! Кухня. Бутылки. Звон. Блин, как громко. Надо бы сдать. Зачем? Мрак.

Холодильник почти пустой. И где еда? Сварить гречки? Не хочется, и голова болит. Зараза.

Вот она! Иди сюда. Бульк. Еще немного. Бульк-бульк. Руки совсем дрожат. Плохо. Схемы такими не спаять. А зачем? Принудительный отпуск третий месяц. Бульк.

Ну, за тебя, Ника. Все бы отдал, лишь бы рядом. Ух-х-х. Горькая. Я ж тебя искал… Скоро уже год как.

– Дался мне этот кофе, Ник… А еще Светка эта. Подруга называется. Такую ерунду про тебя треплет.

Чего ж так в груди щемит-то? И голова снова…

– Нет, ты не подумай, я не алкаш какой-нибудь, Ник. Просто труба без тебя…

Бульк-бульк. За тебя. Дзинь. Уголок фотки чуть погнулся. Ты улыбаешься, да. Люблю твою улыбку и лисьи глаза.

– Не, ну а чего Светка, а? Говорит, ты с каким-то бизнесменом сейчас мучаешься. Хмырь этот, наверное, и за человека тебя не держит…

Вот же я дебил! Конечно же! Как я сразу не понял… Мать.

– Ты это… Извини, Ник. И за то, что так про тебя подумал. И за то, что чокаюсь с твоей фоткой в стакане.

Это ведь все из-за матери. Но я же помогал. Почти все свободные деньги отдавал. С другой стороны…

– Может, хмырь твою маму в теплые места перевезет. В Болгарию там… или даже в Италию. А я-то что могу?

А вот правда… Ни хрена нету. Только квартира и трясущиеся руки. Ну, и совесть. Наверное. Не, ну Костик вчера звонил.

– Представляешь, приятель просил компы втюхать вместо него, а то у него командировка.

Бульк-бульк. За тебя. Или уже было?

Не, ну а чего? Мозги-то у меня есть. Я эти эвээмы в отделе и так и эдак крутил. Может, и впрямь помочь…

Бульк. За работу. Дзинь. Тьфу… Что творится? В спекулянты иду. Мрак!

Но если так смогу быть с тобой… Ради тебя, Ник, готов на всё.

* * *

– Прошу, – открыл пассажирскую дверь водитель, стоя на улице.

Олег усмехнулся, выходя из машины. Костюм у Борьки чистый, выглаженный, а ботинки начищены до блеска. Но вот рожа… Квадратная, выбритая под ноль голова, шрам, рассекающий бровь и золотой клык создавали весьма однозначное впечатление. Зато человек надежный, да и шрам заработал, спасая Олега.

По вечернему Невскому с шумом неслись машины. Парковаться возле гостиницы нельзя, но только тем, на кого распространяются правила. Олег все прощался с Борькой, а сам сжал вспотевшие кулаки, боясь повернуться. Он краем глаза уже заметил ее. Она пришла вовремя и теперь стояла у входа и ждала.

Но ему хотелось убежать, как застенчивому школьнику, оказавшемуся один на один с симпатичной девушкой. Казалось, что эти чувства давно забыты, когда четыре года назад Ника ушла. Длинных, удивительных, темных и невероятных четыре года.

– Олег, – раздался рядом знакомый голос.

Такой, что у Олега по коже пробежали мурашки, захотелось зажмуриться и вновь очутиться в прошлом.

– Да? – развернулся и широко улыбнулся Олег, абсолютно не боясь, что Ника заметит, что часть зубов у него не родные. Немецкие коронки такого качества, что он сам порой забывал, какие зубы ему выбили.

– Олежка, – улыбнулась ему в ответ Ника и обняла.

И Олегу вдруг показалось, что ничего не было, что он вновь в своей старой квартире вместе с любимой, вместе с той, кто совсем скоро должен был стать его женой.

* * *

Совсем не изменилась. Только волосы чуть длиннее. Глаза лисьи. Вот всегда нравились.

А манеры? Эх… Мне б такие. Аккуратно отрезает кусочек мяса, накалывает на вилку. Уф. А я чуть не облажался, перепутав вилку, которой бефстроганов есть. Ладно, Ника не заметила. Официант покосился, но вида не подал. Умный. В этом ресторане не те клиенты, чтобы прощали.

Вино. Для вида надо понюхать и пригубить. Бессмысленно. Все равно не разбираюсь. Но иначе не солидно.

Как же соскучился. Чего я улыбаюсь как идиот? Что в ней такого? Манит…

Казалось, что стал другим, а теперь вновь тот самый. Настоящий. И впрямь, не в деньгах счастье.

* * *

– Олежка, я всегда говорила, что у тебя светлая голова, – улыбнулась Ника, взяв ложку для мороженого.

– С какой уродился, с такой и пригодился, – ухмыльнулся Олег. – Как мама? Перевезла ее?

– Попробуй уговори, – махнула рукой Ника. – Никуда не хочет из своей дыры выбираться. А так ничего. Лекарства не дешевеют, конечно.

– Так, может, помочь чем?

– Спасибо, тебе Олежек. Но ничего, пока справляемся, а там… Ой, что это? – показала Ника ложкой на один из шариков мороженого в высокой стеклянной креманке. – Воздушное и совсем безвкусное.

Официант увидел едва заметное движение головы Олега и тут же подошел.

– Что это? – нахмурил брови Олег.

– Взбитые сливки.

– Так они ж не сладкие совсем! – возмутилась Ника.

– Они диетические, без сахара. Наш шеф-повар с Елисейских полей и…

– Слушай, вот на полях пусть и готовит как хочет, – остановил его Олег. – Сахар в стране есть, пусть сделает нормальные сливки. Сладкие.

– И с клубникой, – добавила Ника, положив ладонь на руку Олегу.

– Да, и клубнику пусть положит. Пожалуйста.

– Нет, ну как это не сладкие сливки? – покачала головой Ника, когда официант ушел.

– Да уж.

– Знаешь, мне очень нравится наш вечер. Спасибо, – сказала Ника и склонилась в сторону Олега, будто пытаясь разглядеть что-то в его глазах.

– Ник, я как заново родился, – отвел взгляд Олег, но тут же встал, нагнулся и поцеловал Нику.

Внутри все сжалось, как будто он оказался в прошлом и целовался в первый раз. Но когда Ника ответила на его поцелуй, внутри все потеплело, и колючее напряжение ушло.

– Олежка, – улыбнулась она, обновляя помаду, – расскажи, как ты всего добился?

– Долгая история, – махнул рукой Олег, но при этом ему очень хотелось, чтобы Ника продолжала. И спрашивать, и прикасаться к нему.

– А ты начни, – улыбнулась Ника, и ее глаза стали еще более лисьими.

* * *

Принесли порцию правильных сливок с клубникой, от которой пахло летом, потом десерт повторили, а Олег все рассказывал. Ника слушала и почти не перебивала, только подвинула стул поближе и порой клала голову ему на плечо.

Олег вспоминал, как все было, но не вдавался в те подробности, от которых порой просыпался в холодном поту.

Он наслаждался рассказом. Ведь кто, кроме Ники, знавшей его совсем другим, мог оценить его историю?

Начал с самой первой сделки, когда, прервав запой, он помог приятелю с продажей партии компов директору госпредприятия. Картинки из прошлого оживали. Олег тогда почти полчаса рассказывал директору про достоинства компьютеров и про железо, а тот терпеливо ждал, пока наконец не спросил, приспустив очки:

– А пасьянс-то здесь есть, молодой человек?

– Ну да, наверное, – нахмурился сбитый с толку Олег.

– Рассказываете ви хорошо, шо моя теща – закачаешься. Но шо такое компьютер?

Олег пожал плечами. А директор встал с места и подошел к нему поближе.

– Символ! Если ви богаты и успешны – у вас таки должен быть персональный, заметьте, именно персональный, компьютер, – сказал директор, взяв Олега под локоть. – А еще у вашей секретарши. Работает он или нет, ну кому какое дело. Ви понимаете? – Ага.

– Раз ви меня понимаете, и я вас понимаю, то давайте сумму в два раза больше, – произнес директор почти на ухо Олегу. – Разницу за вычетом вашего гешефта ви потом отдадите обратно. На развитие отечественной промышленности, скажем так.

Олег рассказал про первую сделку в таких подробностях, что даже изобразил акцент, отчего Ника засмеялась, прикрывая рот рукой.

– А потом мы начали с приятелем таскать компы с дешевым железом из Тайваня и клеить на корпусы наклейки IBM.

– И покупатели велись? – приподняла бровь Ника.

Олег даже на пару секунд застыл, пытаясь осознать, о чем его спросила Ника.

Ее лисий взгляд не давал сосредоточиться. Вот только теперь Олег понял, что значит утонуть в чьих-то глазах. Он погружался все глубже и глубже, не сопротивляясь и не пытаясь спастись.

– Олежек?

– А? – встряхнул головой Олег. – Ах да. Велись, конечно. К тому же очень скоро появилась собственная марка, и продвигать ее начал… Олег Кардашофф.

– Серьезно? С двойной «ф»? – прыснула от смеха Ника.

– А то! Смотри! – Олег выложил перед собой черную визитку с серебряным тиснением. – Костюм себе нормальный справил, парфюм. И ездил на встречи, как представитель американской конторы.

– Да ладно! Всегда говорила, что в тебе актер пропадает. Вот бы посмотреть.

– Правда, что ли? – ухмыльнулся Олег, у которого уже слегка кружилась голова от ее близости.

– Конечно!

– Давно этим не занимался… – задумался на секунду Олег, затем наклонился над столом и прошептал: – Перейдем в другой зал, где нас еще не видели. Смотри за реакцией посетителей.

– Зачем?

– Т-с-с, просто подыграй мне, и я покажу, с чего начинал компанию, – подмигнул ей Олег и достал из-под стола черный кожаный дипломат.

Официант проводил их к столу в другом зале. Олег раскрыл дипломат и вытащил здоровенную телефонную трубку длиной в две ладони, с большой антенной.

– Давай закажем десерт.

Пока они ели парфе де льеж, телефон все так же лежал на столе и Олег ловил любопытные взгляды Ники. Тут он почти незаметно нажал на какую-то кнопку, и на телефоне заиграла мелодия на весь ресторан.

– Да? – приложил он трубку к уху и громко возмутился, слегка искажая букву «р» и гласные, имитируя американский акцент. – Shit! Какого хрена?! Ты seriously?

Ника сощурила глаза и сперва недоуменно уставилась на Олега, но, заметив, что тот подмигнул, стала осторожно смотреть по сторонам.

– Да мне плевать, как ты партию computers продашь. Damn! Ну чего, что сто штук? Слей их под пятьдесят precents. Я завтра в New York отчитаться должен. New model будем продвигать. Да. Привезу с собой. В Штатах IBM уже сдох от зависти.

Ника взяла его за руку и сказала тоже громко тянучим голосом:

– Ми-и-илый, хватит болта-а-ать. Я ненавижу есть в самолетах. Давай пообедаем.

– Come on, меня невеста ждет, – нахмурился Олег. – Свадьба? Послезавтра на Manhattan. Bye.

Ника встала, подошла к Олегу и поцеловала его совсем не наигранно. Затем она шепнула на ухо:

– Очкарик за столиком слева.

– А мне кажется, лысый толстяк будет раньше.

Минут через пятнадцать к их столику подошли. Но к общему веселью это оказался не очкарик, и не толстяк, а официант с бутылкой Moеt’a.

– Вам от господина за соседним столиком, – легким кивком головы официант показал на толстяка. – В честь вашей помолвки.

– Wow! Отметим вместе, my friend! – Олег жестом пригласил жертву к столу.

Толстяк встал, вытер платком пот с лысины и сел за их стол.

– Вы very щедры!

– Отчего же не поздравить хороших людей.

– О, мой жених иногда бывает дрянным мальчишкой, – улыбнулась Ника с таким хитрым прищуром, что сердце у Олега забилось очень сильно, и он чуть не забыл, что хотел сделать. Толстяк же совсем покраснел и дрожащими руками поправлял салфетку на коленях.

Минут двадцать они болтали о пустяках. Олег рассказывал о Штатах, в которых Николай Владимирович никогда не бывал.

– Выходит, вы первый из семьи, кто вернулся после эмиграции на Родину?

– Yes. И то с оказией. Я работаю в представительстве большой computer company. Здесь делаю business.

– Может хватит о работе-е? Николаю Владимировичу скучно-о, – протянула Ника и подмигнула толстяку.

– Ну что вы. Русский бизнес – как русский бунт. Я это понимаю и готов всячески помочь. Советом, так сказать.

– Seriously? У меня есть маленькая проблема с партией computers… Нужно место для новых.

– Эй, ты же говорил, тебя оштрафу-уют. А ты мне платье обещал от Кардена.

– Ничего страшного, зайка. Николай Владимирович ведь не расскажет наш secret.

– Yes-yes. Нем как рыба.

Через пять минут рассказов Олега о «новейшем чуде техники» и «прорыве в компьютерном бизнесе», у толстяка лоб потел не переставая, а глаза совсем сощурились.

– У меня есть один такой computer в московском офисе. На них можно будет зарабатывать столько, что wow. Можете заехать через месяц. Вернусь из New York с большой партией.

– А нельзя ли пораньше?

– Милый, тебе ведь не нужны проблемы с Варданом Петросовичем? – Ника взяла Олега за руку.

– Shit! Это и впрямь вопрос репутации. Он предзаказан. Подождите месяц, хорошо?

– Я полагаю, что Вардан Петросович вполне согласится на хорошие отступные, – улыбнулся толстяк и подмигнул. – А я еще заберу всю партию старых компьютеров со скидкой.

Еще через несколько минут уговоров Олег сдался и «позвонил» в московский офис. Пообщавшись еще немного, толстяк извинился и, сославшись на дела, ушел довольный.

– Это было… потрясающе, – закатила глаза Ника и рассмеялась.

– Вот так какое-то время и зарабатывал. В итоге клиенты получали IBM, но с другими этикетками. Впрочем, никто не жаловался, – ухмыльнулся Олег. – Мы бы стали отличной командой. Ты классно мне подыграла.

– А то, – подмигнула Ника и допила шампанское.

– О, у меня кое-что есть, – сказал Олег и достал из дипломата склеенную фарфоровую чашечку для кофе.

– Ой, та самая!

– И вот еще. – Он положил рядом открытую коробочку с кольцом.

– Что?! – замерла в удивлении Ника. – Я согласна!

Ника смотрела то на Олега, то на кольцо, то на чашку и, кажется, оцепенела.

– Знаешь, – отвел он взгляд. – Обман же не может быть вечным. Я вышел из бизнеса, а излишки средств пустил на благотворительность.

– Что? – мотнула головой Ника.

– Компы в школы закупал и помогал по мелочи.

– Но машина, ресторан… Ты шутишь?

– Нет, Ника. Машина бывшего работника. У хозяина ресторана должок передо мной. В общем, надоело мне обманывать.

– Нет, ты точно шутишь, Олежек. Нам ведь нужны будут деньги. У меня мама… – нервно улыбнулась Ника.

– Ты не бойся. На жизнь хватит, и маме твоей я отложил порядочную сумму. Счастье ведь не в деньгах. Как раз найду нормальную работу и…

– А ты и впрямь актер… Пыль, значит, в глаза мне пустил, да? – вскочила со стула Ника. – Какая еще нормальная работа?! Помню я твое «нормально». Не буду я в нищете жить. Не. Бу. Ду.

– Почему в нищете? Маму перевезем и…

– Да нет у меня никакой мамы! – выкрикнула Ника. – Нету! Детдомовская я. А деньги твои я на шмотки и рестораны спускала. Не в твоей же халупе макароны жрать!

– Ник!

– Отстань! – расплакалась Ника и схватила сумочку. – Лучше бы я не приходила. Размечталась. Думала, что… Дура!

Она выбежала из ресторана, а Олег покрутил в руках кольцо и вздохнул.

* * *

– Сейчас все покажу, – улыбнулась Нике совсем молоденькая девушка. – Вот тут у нас зал для совещаний, там комната отдыха.

– Ух ты, кризис, а у вас комната для отдыха, и сотрудников нанимаете, – удивилась Ника.

– Директор говорит, что кризис – время возможностей. Между прочим, уже через три месяца после дефолта продажи выросли на десять процентов.

– Фантастика, – прошептала Ника, стараясь не вспоминать, как полгода назад в августе потеряла работу.

– Для собственников компания как семья. За шесть лет с нуля построили. А вот и бухгалтерия, – сказала девушка и открыла матированную стеклянную дверь.

Ника оказалась в большой комнате с тремя столами. За двумя сидели сотрудники, а самый массивный у дальней стены пустовал. Она подошла к нему и оглядела недавно отремонтированный кабинет. Конечно, она готова была взяться за любую работу, но тут ей вообще все нравилось.

Ника еще раз мысленно поблагодарила Олега, который каким-то образом смог дозвониться до нее в общежитие. И это через три года после их расставания в ресторане.

– Слушай, как у тебя сейчас с работой? – спросил он тогда после нескольких минут разговоров о жизни.

– Да не очень, Олежка.

– Знакомым в бухгалтерию нужен спец. Могу порекомендовать. Записывай адрес!

Быстрое собеседование, и вот она в шаге от чудесной работы.

– И-извините, – пробормотал пожилой бухгалтер, оторвав Нику от мечтаний, – не могли бы вы отойти от стола главного бухгалтера, а то он скоро вернется.

– Ника Ивановна, нам сюда, – сказала девушка и вывела из кабинета ошарашенную Нику, которая была уверена, что ей предложат должность главного бухгалтера. – К сожалению, мы пока еще не успели расширить отдел, и ваш стол будет там, где архив.

Кабинет, куда привели Нику, оказался узким, со шкафами, полными папок. В дальнем углу за одним из них скрывался стол.

– Окон, к сожалению, нет, но скоро у нас будет расширение офиса и младшего бухгалтера переведут к остальной команде.

– Младшего?

– Да, а вам не говорили про вакансию?

– Да нет, это я так.

– Хорошо. Вот ваш стол и бумаги, с которыми Олег Николаевич просил сегодня разобраться, – перебила ее девушка, отведя взгляд.

– Олег Николаевич? Кардашов? – замерла от удивления Ника.

– Ну да. Один из собственников и основатель компании.

Голова у Ники закружилась, и она на ватных ногах едва дошла до стола. На гладкой деревянной столешнице стояла склеенная фарфоровая чашка с золотыми бабочками и фиолетовыми лианами.

Восток – дело тонкое, или Старики-разбойники

Восток – дело тонкое. А Владимиру Николаевичу всегда нравилась притягательная древняя восточная культура. Да, вот эта самая, с запахом пряностей, неспешностью вельмож, перемещающихся на слонах или в палантинах (на самом деле паланкинах, но Владимир Николаевич всегда путал эти два слова). Впрочем, может, на слонах они особо не ездили, но Владимир Николаевич никогда не интересовался исторической подоплекой своих фантазий и мечтаний.

Он порой представлял, как по узкой асфальтированной дорожке во дворе между пятиэтажками важно идет большой серый слон. Ступает аккуратно, чтобы не испортить асфальт. Низкие ветви берез шуршат листьями по его ушам. А он их будто не замечает. Идет, переваливается. Размеренно, словно маятник.

А на его широкой шершавой спине сидит Владимир Николаевич. Нет, не на голой спине, конечно. Там или разноцветный восточный ковер, или такая кабинка-беседка. Знаете, как в индийский фильмах? С легкими, воздушными, словно паутина, занавесками, круглыми расписными щитами по бокам. Или щиты на драккарах? Собственно, не так важно, ведь это был особенный слон, а значит, вполне могут быть и щиты.

Внутри этой самой беседки на спине шагающего мимо хрущевок слона сидит Владимир Николаевич. Конечно же, в чалме и со скрещенными по-турецки ногами. Пьет из цветастого блюдечка терпкий черный чай с привкусом корицы, куркумы и еще десятка пряностей. Пьет и чинно так смотрит по сторонам.

Вокруг толпится народ, люди выглядывают в окна, выбегают на балконы. Все машут руками, кричат что-то, улыбаются. А Владимир Николаевич кивает им в ответ и иногда с присущим падишахам достоинством машет рукой. Когда кто-то оказывается совсем рядом, слон поднимает хобот и трубит, как духовой оркестр, точно такой, что по воскресеньям играет в центральном парке культуры имени отдыха.

Когда слон величественно трубит, в домах дрожат стекла, а зазевавшиеся пешеходы быстро отходят в сторону, уступая дорогу. Вдруг впереди показался местный участковый. Идет такой прямиком к Владимиру Николаевичу. Хмурится, а рыжие тараканьи усища так и ходят из стороны в сторону.

Тут уж Владимиру Николаевичу стало как-то и не до шуток. Техпаспорт на слона уже год как просрочен, а выхлоп нормам явно не соответствует. Того и гляди права отнимут, а слона на штрафстоянку отправят. Оно ведь как – визирь ты, халиф или даже падишах, но перед нашим участковым – ты обычный гражданин.

Разнервничался Владимир Николаевич. Даже блюдо с пахлавой в сторону отставил, а руки по старой привычке о шелковые шаровары вытер. Приятные такие шаровары, пальцы по ним так и скользят, как по маслу. Даже ноги Владимир Николаевич раскрестил да в мягкие туфли с загнутыми носами обул. А участковый пуще прежнего хмурится и идет не сбавляя широкого шага. Слон остановился как вкопанный да мотнул ушами так, что Владимира Николаевича обдало прохладным ветром. Вот вроде животное, пусть и самое большое на суше, а власть тоже уважает.

– Что же это вы делаете, гражданин-товарищ? – пробасил участковый, замерев аккурат перед слоном.

Владимир Николаевич даже приподнялся, чтобы разглядеть его получше.

– Вы где это, понимаете, собаку выгуливаете? – распекал участковый прохожего в больших несуразных очках и с маленькой собачонкой на коротком поводке. – Вот поглядите, это ведь вам не там. Тут часть проезжая. Ваша, не побоюсь этого слова, собака, пущай и маленькая, но дела прям большие сделала. Да прямиком на государственную дорогу. Гражданин вон неместный, понимаете ли, на слоне едет, а тут такое. Это так недолго и в международный конфуз вляпаться. А нам потом разбирайся да заграничных послов успокаивай. Не дело, гражданин, совсем не дело.

Владимиру Николаевичу сразу полегчало, отлегло от сердца, словно валокордину принял. Да и слон разом повеселел и в качестве жеста доброй воли, видимо пытаясь сказать, что не держит зла ни на гражданина в очках, ни на его маленькую собаку и ее большие асфальтовые дела, взял да и протрубил этому прохожему свое приветствие над самым ухом. – Ту-ду! – трубит слон.

– А-а-а! – кричит прохожий.

– В условиях неоднозначной международной ситуации… – продолжает политпросвет участковый.

И только Владимир Николаевич молчит и улыбается. Он снова скрестил ноги, поправил шелковые шаровары и подлил из кувшина с высоким горлышком горячего чаю в расписное блюдце. Слон снова мерно зашагал, а участковый даже взял под козырек, когда он проходил мимо. Владимир Николаевич в долгу не остался и с достоинством повел рукой в приветствии. А после продолжил свое размеренное путешествие под радостные окрики снующих повсюду мальчишек и улыбки прохожих.

Эх, хорошо иметь такого большого серого слона с шершавой кожей. Взаправду, на самом деле. Да еще чтобы участковый честь отдавал, когда мимо проезжаешь. А прохожие улыбались и расступались. Вот только слона у Владимира Николаевича совсем не было.

Были подагра, радикулит, небольшая, но приятная пенсия, сын с внуками в далекой столице, томик Хармса на прикроватной тумбочке и кассета группы «Палево» в магнитофоне. Владимир Николаевич любил по вечерам распахнуть настежь окна, чтобы послушать соловья, а после песню про шаровары с бархатными помпонами да золотыми драконами на пуговицах.

Но до вечера было еще добрых три часа, и Владимир Николаевич ходил из комнаты в комнату, лишь временами останавливаясь и прислушиваясь к шагам в подъезде. Не в силах ждать просто так, он отправился на кухню заваривать чай по-восточному.

Если вам доведется когда-нибудь оказаться в гостях у Владимира Николаевича, то вы можете столкнуться с весьма пренеприятной дилеммой. Если не отведать его фирменный напиток, на составление которого и правильную заварку он тратил не менее получаса, то можно очень сильно обидеть хозяина, пренебрегая его стараниями.

Но пить эту дикую смесь чая и приправ казалось сущим мучением и грозило полным уничтожением способности воспринимать вкус как минимум на сутки. Поэтому поступайте, как все его мудрые друзья – делайте все что угодно, чтобы избежать восточного чаепития.

Когда Владимир Николаевич решил для эксперимента добавить в заварку к куркуме, имбирю и кардамону еще и хмели-сунели, раздался резкий звонок в дверь.

– Уже бегу! – выкрикнул он, но не двинулся с места, пока не завершил подбирать на глазок нужное количество приправы.

Звонок раздался во второй и в третий раз, и только тогда Владимир Николаевич вышел в коридор, чтобы открыть дверь.

На пороге стоял улыбающийся, словно дошедший до светлого будущего рабочий со старого плаката, Степан Ильич – старинный друг, надежный товарищ и прямая противоположность Владимира Николаевича.

Степан Ильич никогда не интересовался культурой Востока. Ни Ближнего, ни Дальнего, ни того, что затерялся где-то посередине. Падишах ему казался каким-то шахматным термином, вдобавок он всегда путал халву и пахлаву, что, впрочем, не мешало ему с удовольствием поедать ту и другую.

Явно чувствуя ответственность за свое революционное отчество, он носил кепку (как и положено, в руке), заодно большую начищенную до зеркального блеска лысину (по самому центру головы). Степан Ильич любил прекрасных дам, дорогие машины, хороший алкоголь и собак. Впрочем, из всего этого у него был только пес Шарик.

– Ножницы по металлу, ножовка и кило моркови? – уточнил с порога Владимир Николаевич.

– Все в полном ажуре, – кивнул Степан Ильич и похлопал широкой ладонью по объемной спортивной сумке.

– Ладно, пойдем еще раз все обсудим, только тс-с-с.

Владимир Николаевич огляделся по сторонам, будто в коридорчике мог спрятаться шпион или у стен вдруг и впрямь выросли уши. За свою длинную жизнь он, относившийся с юмором к конспирологическим теориям, уяснил важное правило: отсутствие паранойи не означает, что за тобой не следят.

Пройдя в большую комнату, Владимир Николаевич отпер ключом ящик в комоде. Словно великую ценность из запасников национального музея, он извлек оттуда свернутый в рулон лист ватмана. Прежде чем развернуть его на столе, Владимир Николаевич зашторил окна и включил магнитофон почти на всю громкость.

Под задорный припев о шароварах Вячеслава, хозяин квартиры раскрыл ватман, закрепив его по углам инструментом, что принес Степан Ильич, и пакетом морковки. По центру листа на старательно вычерченный прямоугольник он водрузил фарфоровую статуэтку слона со сломанным бивнем.

– Картошки нет, заменим пуговицами, – почти в самое ухо прокричал Владимир Николаевич и расставил под надписями на плане-карте (цирк-шапито, фургоны, артисты, охрана, группа освобождения и прочими) затейливые кругляшки, овалы и даже квадраты пуговиц.

Одни блестели металлическими гербами в свете люстры, другие привлекали внимание иероглифами и арабской вязью; перламутровые, шелковые, костяные и пластиковые – этой коллекцией Владимир Николаевич гордился. Правда, чаще всего в одиночестве, поскольку его увлечение никто не разделял.

Жена предлагала пуговицы пришить куда-нибудь, «чтобы без дела не валялись, и так места мало». Но Владимир Николаевич заявлял, что он филобутонист и не позволит совершиться такому варварству. – Какой-какой, ядрена вошь, онист? – недоуменно спросил Степан Ильич, когда друг ему впервые рассказал, как называется коллекционер пуговиц. – Ты это того этого, поаккуратнее, не называй лишний раз, что ли… не поймут у нас такого.

В общем, друзья так и не запомнили, как называется редкое увлечение Владимира Николаевича, но по возможности привозили ему новые экземпляры из дальних поездок.

При этом больше всех гордился своей помощью Степан Ильич, который раньше возил грузы на фуре и искатал пол-Европы. Лет пятнадцать назад, после рейса во Францию, он подарил другу круглую блестящую пуговицу с мундира жандарма. Откуда она у него взялась и почему с остатками ниток, Степан Ильич толком так и не рассказал, каждый раз ограничиваясь фразой про дружбу народов. О каких народах шла речь, он тоже не уточнял.

Музыка из магнитофона играла так громко, что заглушила бы любую современную прослушку, не исключая назойливую соседку Галину, работающую в соседнем продуктовом.

Металлические квадратные китайские пуговицы были охранниками. Они почти не передвигались по карте, лишь изредка перемещались между постом, уличным буфетом и туалетами. Овальные костяшки обозначали животных, которых периодически выводили из фургонов, чтобы завести в шатер, а после вернуть обратно. Россыпь мелких разномастных кругляшков и овалов стала зрителями, чьи перемещения тоже оказались весьма предсказуемыми.

Плоская бархатная пуговица с костюма индийского сановника вместе с металлической кругляшкой жандарма, изображавшие друзей, появлялись на плане ближе ко второй части циркового вечера. Они проникали на импровизированную парковку, убрав часть секции решетчатого забора. Потом пропускали треугольные пуговицы фокусников, шедших на свой номер из трейлера, и пробирались к фургону со слоном.

При чем же здесь слон? Когда в городок приехал цирк и развернул шатер на большом поле возле автомобильной развязки, об этом узнали все. Тем более что разноцветные красно-желтые афиши радостно завлекали на арену с каждого угла. Увидев на них грустные глаза слона да еще понаблюдав за ним, покрытым шрамами, на выступлении, Владимир Николаевич задался благородной целью: освободить животное. Контролирующие службы оказались бессильны – документы у циркачей в полном порядке, участковый только пошевелил густыми рыжими усами и пожал плечами.

За свои годы Владимир Николаевич натерпелся столько несправедливости, что сейчас вдруг решил с ней бороться. К тому же втайне, порой даже от самого себя, он мечтал, что его пригласит в гости раджа (ну или кто там нынче вместо них), напоит настоящим индийским чаем, угостит сладостями и даст прокатиться на слоне. Так, чтобы в кабинке, с чалмой на голове и туфлями с загнутыми носами. А заодно и шелковые шаровары подарит, можно даже без вышитых драконов.

– …куда ты его денешь? – завершил свою пламенную речь Степан Ильич, когда впервые узнал о намерении друга.

Первая часть монолога, кроме соединительных союзов, носила яркую эмоциональную окраску, а заодно раскрывала всю полноту филологической подготовки оратора, находившего множество синонимов и нетривиальных конструкций их сочетания.

– Полетит в Индию, – коротко ответил Владимир Николаевич.

– А что, наши слоны уже летают?

– Значится летают… карточный долг дело такое.

К удивлению Степана Ильича, другу удалось договориться с полковником, выделившим для перелета до Астрахани грузовой борт.

Переместив пуговицы по листу ватмана в финальный раз, друзья кивнули друг другу, выключили магнитофон и подожгли план. Вообще-то Владимир Николаевич хотел его просто разорвать, но Степан Ильич настоял, что в случае чего – это улика.

Ватман, утрамбованный в кастрюлю, не разгорался, поэтому хозяин квартиры плеснул старой жидкости для розжига…

И тут началось. Пламя вырвалось из кастрюли сантиметров на сорок вверх, опалив густые брови Владимира Николаевича. От неожиданности тот выронил кастрюлю, из которой горящая бумага тут же выпала на скатерть. А вот она загорелась почти сразу, так же, как и занавески.

С криком «гори сарай – гори и хата» Степан Ильич, натянув на руки перчатки-прихватки, сорвал занавески и вместе с горящей скатертью выкинул их в окно. Далеко этот огненный шар не улетел, упав прямиком на соседский балкон.

Надо сказать, что это был первый раз, когда Владимир Николаевич порадовался, что живет на последнем этаже, и у него по каким-то странным задумкам или склерозу архитекторов, нет балкона. Прямиком из окна удалось затушить бушующее внизу пламя. Друзья решили поскорее приступить к спасению слона, пока сосед не вернулся с работы и не пришлось бы спасать уже их.

– Восток – дело тонкое, – произнес Владимир Николаевич кодовую фразу для старта операции, когда они добрались на фуре до места. И…

* * *

– Держите-на. Оно не положено, но я ж вроде человек-на, – протянул через прутья решетки две грязно-белые кружки с дымящимся черным чаем сержант Новгородцев.

– Эх, не индийский, не со слоном, – вздохнул Владимир Николаевич, осторожно отхлебнув.

– Тьфу на тебя, ешкин кот, и на слона твоего, – чуть не поперхнулся Степан Ильич.

– Да кто ж знал, что застрянет.

– Инструкцию сперва нашел бы. А то суешь ему эту морковку, а он только садится, зараза, и ноги передние поднимает.

– Цирковой же…

– Не, это мы с тобой клоуны, ядрен батон.

Когда Новгородцев в очередной раз рассмеялся на все отделение, просматривая запись на видеокассете с их приключениями, Владимир Николаевич покраснел от стыда.

– Не… ух… кто ж так… ох… – не мог связать сержант и пары слов, заходясь от смеха. – Как лихо… ух!

Такого позора Владимир Николаевич не испытывал со времен пионерского детства, когда его отчитали перед всем отрядом за спасение ежиков. Точнее за то, что выпустил из живого уголка всех животных на волю.

– Ладно в дудку еще дули, я эт понимаю-на, но кто ж его придумал скипидаром-то под хвост-на? – развернул к сидящим за решеткой друзьям телевизор Новгородцев.

– А я говорил, что надо этому Эйзенштейну – Крузенштерну, ешкин кот, сразу уши накрутить, чтобы не снимал чего не надо. Откуда он только с этой видеокамерой там взялся?

– Эйзенштейн режиссер, а не оператор, – неожиданно поправил его Новгородцев. – Чего так глядите-на? Я ведь когда-то по его-на стопам-на пойти хотел. Но режиссеров-на стране и так хватает, а порядку маловато…

На последних словах Новгородцев как-то посерьезнел, замер на секунду, а после снова ухмыльнулся и включил запись.

Должно быть, прохожий с японской камерой заметил друзей гораздо раньше, чем они его. До фуры было еще добрых тридцать метров, и приятели вели слегка удивленного, но спокойного слона. Но тут его высветили фары отъезжающей с парковки машины, и он встал как вкопанный. Ни подзывы морковкой, ни посредственная игра на флейте, ни попытки столкнуть с места эффекта не дали. Слон сломался.

И вот тут-то Степан Ильич вспомнил про коней и скипидар, бутыль с которым валялась в фуре. Надо сказать, что Степан Ильич знал, что не стоит стоять позади лошади, чтобы не ударила. Поэтому для операции «Ешкин кот, скипидара ему под хвост» он заодно притащил из фуры стремянку и забрался на слона спиной к голове. Наклонившись, он накинул тряпку с несколькими каплями скипидара на швабру и дотянулся до хвоста…

Слон сначала недоуменно вращал головой, но тут глаза у него округлились и стали похожи на два блюда для огромной сочной дыни. Он вскинул хобот и затрубил. Вся конспирация насмарку. Впрочем, слон пошел. Точнее побежал.

Все бы ничего, но с диким «Ту-ду-ду» он понесся не к фуре, а к шатру цирка, словно в кавалерийскую атаку на стан врага. Вторя боевому кличу слона, орал Степан Ильич, пытавшийся одной рукой удержаться на животном, а второй размахивал шваброй во все стороны, стараясь привлечь внимание.

Казалось, что Степан Ильич машет шашкой и, подобно бравому комдиву, несется в бой. И ладно, что задом наперед, зато с размахом. Только представьте, если бы Чапаев, покрутив ус, махнул бы шашкой, вскочил бы на слона, да вперед, с криком «Ура!» увлек бы за собой эскадрон в атаку. Никакой пулеметчик не устоял бы, не говоря о кавалерии и здравом рассудке противников.

В общем, сцена под ярким светом луны, вышла достойной эпических баталий. Совершив с десяток оборотов вокруг шапито, слон замер и рванул с диким «Ту-ду» в сторону речушки, что текла неподалеку.

Как вытаскивали успокоившегося слона из реки, друзья уже не видели. Мокрый до нитки Степан Ильич вместе с задумчивым Владимиром Николаевичем тряслись в милицейском бобике по дороге, с которой по весне сошел асфальт вместе со льдом.

* * *

Друзей отпустили на следующее утро. Циркачи мало того что обвинений не выдвинули, так написали объяснительную, что ночная выходка была репетицией нового циркового шоу «Кавалергардов век». Почему-то именно так, без продолжения.

Правда, видео каким-то образом попало на местный телеканал, а затем его показали на одном из центральных каналов, и вскоре выяснилось, что слон содержался у циркачей незаконно.

Каким-то образом всю эту историю узнали за границей, и слона приютил у себя индийский миллионер, а вместе с этим потомок раджи (во всяком случае так утверждала его родословная, несмотря на цвет кожи, форму носа и весьма близкую нашему слуху фамилию).

Надо сказать, что друзей в Индии сочли за героев, спасших животное из плена. Тем более про скипидар никто так толком и не узнал. Потомок раджи часто приглашал их в гости, а Степан Ильич даже остался у него навсегда, ведь там у него появился доступ ко всему, что он так любил. Конечно, Шарика он забрал с собой.

Мечта Владимира Николаевича тоже сбылась. Потомок раджи спонсировал фильм и отдал спасителю слонов роль падишаха. Режиссер сперва сопротивлялся и говорил, что загнутые туфли не исторично, а пахлава и прочие восточные сладости – это скорее про Персию, не говоря уже о круглых щитах. Но спонсор напомнил о том, что это ведь Болливуд (и деньги ражди), и режиссер махнул рукой.

Слон переваливался с ноги на ногу и чинно шел по улицам города, а сверху в беседке сидел Владимир Николаевич в чалме. Он пил индийский чай с пряностями из блюдца (подливая его из самовара, ну не термос же тащить туда, в конце концов), а на ногах блестели шелковые туфли с загнутыми носами, вокруг ломились подносы от сочной свежей турецкой пахлавы, ароматной воздушной халвы, вязкого рахат-лукума и сладких козинаков.

На память о съемках потомок раджи Вахинак Тагорян подарил Владимиру Николаевичу шаровары из синего шелка, с начесом, с бархатными помпонами да с золотыми драконами на пуговицах. И ничего страшного, что сделаны в Китае, главное, что подарены с душой.

А Владимир Николаевич вручил потомку раджи коллекцию пуговиц. Ведь всегда приятно подарить самое ценное тому, кто исполнил твою мечту. Что подумал миллионер о ценности обувной коробки «Ленвест», заполненной до самой крышки пуговицами, никто так и не узнал, но он вежливо улыбнулся, принимая дар. Восток – дело тонкое.

А слон? Всё хорошо. Он жил в комфорте, с уходом и регулярной едой. Слон порой еще садился и поднимал вверх передние ноги, когда ел морковку. Но только ради собственного удовольствия, а может, из чувства превосходства, потому что остальные слоны в заповеднике так не умели. Да и знакомая слониха оказалась от этого в восторге.

Игорь Родионов

Хаос констракшн

Санкт-Петербург, 1995 год

На узкую ладонь Алисы медленно опустилась снежинка. Хрустальные грани тонко искрились, отражая льющийся из редких окон свет.

Поднеся руку к лицу, Алиса внимательно вглядывалась в переливающиеся искорки, словно пытаясь выведать скрытую в них загадку. Получить ответ на незаданный еще вопрос.

Хмыкнув, Макс тоже вытянул руку. Сразу же две или три невесомые снежинки робко коснулись его кожи, чтобы через пару секунд превратиться в холодные капельки.

– Спасибо тебе, Макс, – проговорила Алиса, по-прежнему глядя на свою ладонь. – Если бы не ты, затоптали бы меня.

Вообще-то Макс не из героев. Сам от себя такого не ожидал. Он просто разглядывал разложенные по прилавку дискеты, когда на рынок налетели скинхеды. Переворачивали лотки с выставленным товаром, мощными гриндерсами втаптывали в снежную жижу сбитые с прилавков шарфы и шапки, наборы косметики, детские игрушки.

Сначала Макс попятился в сторону. Подумалось: его-то не тронут, нужно лишь подождать. Скоро все закончится.

Беспомощно взмахнув руками, мимо него пролетела и рухнула спиной на землю худенькая девушка, одетая в кожаную косуху с блестящими заклепками. Нижнюю часть ее бледного лица закрывал широкий красный шарф. Густые иссиня-черные волосы разметались по истоптанному снегу. Совсем рядом с ногами мечущихся в панике посетителей рынка.

От удара у девушки выбило дыхание, и она смогла лишь молча взглянуть на Макса. И столько незаслуженной обиды было в этом взгляде выразительных карих глаз, столько робкой надежды на помощь, что Макса словно током прошибло.

Подскочив к ней, он резко оттолкнул несущегося напролом скинхеда, на мгновение ощутив твердость мышц под короткой черной курткой. И, ухватив девушку под локоть, оттащил в сторону, помог встать.

Бритоголовый, опешив от такой наглости, занес мощный кулак с разбитыми костяшками:

– Ты чё, с-с-сука?

Гортанные крики, раздавшиеся сбоку, заставили его резко обернуться. Целая толпа крепких кавказцев, вооруженных палками и цепями, вывернула из-за угла и помчалась на них.

– Валим! Живо! – придя в себя, звонко выкрикнула девушка и толкнула Макса в сторону.

И они помчались, огибая прилавки и испуганных прохожих. Выскочили за ворота рынка, пробежали несколько дворов. И остановились отдышаться только здесь, в маленьком темном сквере.

Поудобнее устроившись на спинке полуразломанной скамейки, Макс пошевелил задубевшими пальцами на ногах и с тоской взглянул на свои кеды. Не разваливаются еще? Всю зиму в них отходил. Кажется, вот тут слева подошва отходит. Надо не забыть подклеить.

Вынырнув наконец из своего шарфа, Алиса посмотрела на небо. Макс впервые увидел ее лицо целиком. Заостренный подбородок, точеные скулы, бледный рот уголком. В нижнюю губу вставлено серебряное колечко. Чистое и живое лицо, на котором иногда мелькает неуловимое трогательно-детское выражение.

В прямоугольнике неба, стиснутого хрущевками, из бездонной черноты прямо на них опускались хрупкие снежинки, безмолвно кружась в беспорядочном танце.

– Красиво как… – выдохнул Макс облачко пара.

– Ага. Как заставка в Norton Commander, – повела точеной бровью Алиса. – Ну, синяя такая программа, чтобы файлы копировать. Ты в теме?

– В теме. Я вообще-то на программиста учусь, – вздохнув, ответил Макс. – Пока еще учусь, хоть и задолбался.

– Отчего?

– От нищеты. Мой сосед два года назад бросил институт и пошел на овощебазу работать. И теперь вот уже тачку прикупил. Ремонт в квартире затеял. Что-то они там мутят-крутят, конечно, но бабки-то он рубит.

– А ты?

– А у меня стипендия – десять баксов! Едва на проездной хватает. Думаю тоже бросить все к черту. Программеры только в Америке нужны, а нищебродом мне быть надоело.

– Хаос. Так я это называю. А тех, кто сдался, я называю жертвами хаоса. И твоего соседа в том числе. Ты тоже такой?

– Я не жертва! У меня полно идей, но кому они нужны? – закипел Макс. – Быть жертвой – это делать то, что никому не нужно, и жить при этом в нищете!

– Да? И что за идеи?

– Не думаю, что ты поймешь.

– А давай попробую!

– Начнем с того, что для нормального программирования нужен мощный компьютер, в идеале – Пентиум. А у меня дома – тормозной 286-й с черно-белым экраном.

– «Ах, я жертва хаоса. Ах, у меня черно-белый комп. Ах, мои идеи никто не понимает», – ехидно пропела Алиса, а затем подытожила: – Если не можешь ясно сформулировать свою мысль, то ты не программист. Иди на овощебазу.

– Да сама ты иди! – разозлился Макс, вскакивая со скамейки.

– Разубеди меня, если я не права.

– Я читал, что в Америке бывают фестивали, где проходят соревнования программистов. Если бы у нас такое замутили, то я бы развернулся! Вот, например, идея номер один! Когда скачиваешь по модему фотку какую-то, то, бывает, связь обрывается. И тогда картинка битая получается. Из нее целые квадраты или полосы выпадают. И ничего не видно.

– И что за фотки такие ты скачиваешь? – невинным голоском поинтересовалась Алиса, а затем посерьезнела: – Так в чем идея-то?

– Понимаешь, целую мелодию можно описать с помощью всего нескольких нот. Вот и с картинками так же должно быть. Нужно только общую закономерность найти. Найти ноты, которые объясняют то, что мы видим.

Легонько дунув на ладонь, Алиса позволила снежинке закончить свой полет, спрятала руки в карманах косухи и задумчиво произнесла:

– Я могла бы сказать, что это невозможно. Но не скажу. Бывает, что и параллельные грани пересекаются. Все зависит от приложенных усилий. А про американские фестивали я раньше не слышала. Если у нас будет такой, я обязательно загляну. А ты… А ты – иди на овощебазу, Макс!

С этими словами Алиса вскочила, сгребла со скамейки пригоршню снега и запустила им в Макса. Со звонким смехом отбежала на безопасное расстояние, выкрикнула:

– Или ты опять ничего не понял?

– Вот дура! Да что у тебя в башке-то? – отплевываясь, закричал Макс ей вслед.

– Порядок! В башке у меня баланс и порядок! Так я это называю!

* * *

Часы Montana тихонько тренькнули, начиная выводить звенящую мелодию будильника.

Отработанным движением Макс мгновенно вытянул руку, вдавил кнопочку. Часы смолкли. Все спокойно. В квартире тихо. Мама в соседней комнате спит.

Загудел вентилятор в системном блоке. Зашуршал, разгоняясь, жесткий диск. Раньше при каждом включении еще громко пищал встроенный спикер, но Макс его отыскал и выкрутил.

Шесть утра – оптимальное время, чтобы подключиться к FidoNet. В остальные часы дозвониться на узел, к которому подключен Макс, практически невозможно. Так что приходится вставать пораньше.

Застучал номеронабиратель. Занято. Застучал снова. Ага, есть! Модем, ответивший на той стороне, тихонько свистнул, указывая опорную частоту, и сразу же телефонная линия заполнилась верещанием цифровых приветствий, втиснутых в звуковые сигналы.

Установив подключение, компьютер скачал пакеты с сообщениями, предназначенными для Макса, и отсоединился. Теперь до узла может дозвониться другой юзер, чтобы получить и отправить свою порцию данных.

Макс пробежался по списку конференций. Пытался вникнуть в текст, но вскоре осознал, что не понимает прочитанного. Все мысли крутились вокруг Алисы. Этот странный разговор с глупым окончанием. И девчонка странная. Все странное.

И взгляд ее в душу запал.

«А не влюбился ли ты часом, балбес? – спросил себя Макс. – Хотя с чего бы? Разве что совсем немножко. Просто с ней интересно болтать. Увидеться с ней хочу. И в глаза взглянуть тоже очень хочу».

* * *

Черт, все-таки зачитался! В сети не утихают баталии по поводу скорого выхода Windows’95. Одни ожидают революции в индустрии, другие предрекают полный провал по сравнению с надежной OS/2. А остальные просто спорят, лишь бы поспорить.

Бросив взгляд на часы, Макс понял, что уже катастрофически опаздывает на первую пару. Щелкнул тумблером компа, схватил сумку с учебниками и помчался.

Между третьим и вторым этажом левый кед все-таки не выдержал. С едва слышным треском подошва отслоилась почти целиком, удерживаясь лишь на пятке. Макс, несущийся вниз огромными прыжками, даже не сразу понял, что произошло.

Нога запнулась, будто кто-то с силой дернул ее в сторону. И Макс полетел вниз. Вниз, прямо на кучу строительного мусора. Это сосед, затеявший ремонт с перепланировкой, выволок хлам из квартиры, да так и не убрал.

Вниз, прямо на ощерившиеся острыми углами пыльные кирпичи.

* * *

В кабинете было холодно. Пахло хлоркой и чем-то кислым. А еще – спиртом.

– Палец видишь? Сколько? Шея болит? А спина? Ноги можешь согнуть? За пальцем следи! Глаза не закрывай! Сильно тошнит?

Над Максом склонился широкоплечий мужчина лет пятидесяти с короткой стрижкой и густыми седыми усами. Сильными руками что-то пощупал, аккуратно повернул голову в одну сторону, в другую.

– Похоже, дружок, ты в рубашке родился. Небольшое поверхностное рассечение. Я даже зашивать не стал, просто края обработал и пластырем стянул. Хотя прическу тебе пришлось попортить. Но лучше так, чем в белые тапочки, верно?

– Что случилось? – слабым голосом спросил Макс, борясь с тошнотой.

– Чудо случилось, – совершенно серьезно ответил врач, по-прежнему внимательно вглядываясь в глаза Макса. – Сосед твой, который тебя нашел и привез, рассказывал, что рухнул ты прямо на груду битого кирпича. Аккурат виском приложился. Да только под головой у тебя перья оказались.

– Перья? Как это?

– Понятия не имею. Может, ты голубя придавить умудрился. Или там подушку кто-то вытряхнул. Мне откуда знать?

Сев за стол, врач углубился в заполнение каких-то бумажек, изредка задавая короткие вопросы:

– Студент? Где учишься? Ого, а у меня сын ваш институт закончил! На каком факультете? На программиста, что ли? И как учеба? А я на компьютере только играть умею. Мне сын отдал свой старый 286-й с игрой внутри. Слышал про Wolfenstein?

Очень мне нравится. Это ж надо как по-настоящему все сделали! Меня, кстати, Андрей Иванович зовут.

Лежа на кушетке и глядя в потолок, Макс тихо отвечал. И постепенно приходил в себя.

– Вот только, – помрачнел врач, – зависает часто. Вырубать приходится.

– Это память забита. Надо загрузочные файлы настроить. Убрать ненужное.

– Ты знаешь, студент, это из человека я могу что-то убрать – нужное и не очень. А вот из компьютера – едва ли. На вот, держи пластырь. Лапоть свой обмотаешь.

– Можно я полистаю? – спросил Макс, заметив на стуле неподалеку знакомый логотип Gaudeamus – городской студенческой газеты. По пятницам ее свежие номера бесплатно раздают на выходе из института. Но на всех желающих, конечно же, не хватает.

– Не можно! – буркнул врач. – Лежи пока ровно. Через часик отпущу тебя, тогда и газету возьмешь. Мне она без надобности. Забыл кто-то, наверное.

Когда студент наконец попрощался и уковылял, врач еще какое-то время заполнял бумаги. Затем с хрустом потянулся и покрутил головой, разминая затекшие мышцы. Заметил, как что-то блеснуло под кушеткой. Подошел, поправил сбитую простынь, наклонился. И поднял с пола электронные часы Montana. Похоже, от удара замочек на браслете разошелся, и часы соскользнули с руки студента.

«Значит, скоро еще увидимся», – усмехнулся Андрей Иванович. И заметил перо, забившееся в щель между кушеткой и стеной. Снежно-белое, мягкое и упругое.

– Нет, студент, таких голубей не бывает, – пробормотал врач и аккуратно спрятал перо в карман халата.

* * *

Чтобы не маячить перед мамой с пластырем на виске, Макс сослался на огромное количество учебы и заперся в своей комнате. Быстренько просмотрев газету и не найдя ничего интересного, разложил ее на полу. Сверху поставил порванную кеду и принялся за ремонт подошвы.

Протер, зачистил, затем густо намазал «Моментом», щурясь от едкого запаха. По инструкции нужно подождать пять минут, а потом крепко прижать. Для этой цели у Макса есть пудовая гиря, так что за ночь подошва схватится накрепко.

Пока руки работали, взгляд то и дело выхватывал абзацы из газетного разворота:

«…посетит группа „Агата Кристи”. Концерт состоится во Дворце спорта „Юбилейный” уже в июле…»,

«…золотой ангел скоро вернется на шпиль Петропавловского собора. О том, почему работы по реставрации фигуры хранителя города затянулись на целых четыре года…»

И вдруг заметил в углу объявление, набранное нарочито грубым пиксельным шрифтом, стилизованным под терминал командной строки:

«Приходи на DemoFEST: первый российский фестиваль цифрового искусства! Прими участие в битве алгоритмов! Выиграй цветной монитор! Адрес в реале: ул. Плеханова, 36. Адрес в FIDO: 2:5098/4.48. Время: 20 мая, 15:00»

* * *

Макс ворочался в кровати, тщетно пытаясь заснуть. И мечтал.

Алиса ведь говорила, что если такой фестиваль состоится, то она придет. А значит, он ее там отыщет. И на этот раз сразу возьмет номер телефона.

А еще Макс обязательно выиграет. Выиграет, чтобы все доказать этой девчонке. И чтобы получить приз. Такой монитор можно продать за 400 баксов, не меньше. Половину маме отдаст. А на оставшиеся купит себе новые кроссовки. И Алису в кино пригласит.

А потом они пойдут гулять по набережной. Она будет говорить какие-нибудь колкости, а Макс – шутить в ответ. И ловить ее взгляд.

* * *

Отбивая пальцы о тугую клавиатуру, вглядываясь в дрожащее монохромное изображение, Макс писал программу. Алгоритм, который он давно обдумывал, строчка за строчкой превращался в код.

Строчка за строчкой. И ошибка за ошибкой. OutOfMemory. StackOverflow.

Что за черт! В ярости вскакивая, Макс раздраженно мерил шагами комнату. В ушах звучал ехидный голосок: «Иди на овощебазу».

Прижавшись к окну, смотрел на улицу. Свет, люди, объекты. Изометрия, перемещение. Как все это описать единой системой? Да еще на древнем компе?

Рухнув на кровать, глядел в поток. На ум пришли слова врача про Wolfenstein. Сложная трехмерная игра, которая работает даже на самом простом компьютере. Смог бы он такое сделать? Или у него не хватает мозгов? Или силы воли?

Вновь усаживался на скрипучий стул. Вновь вглядывался в мерцающий экран.

* * *

За день до фестиваля Макс осознал, что уперся в тупик. Видимо, это действительно невозможно. Иначе кто-нибудь другой уже давно сделал бы нечто подобное.

Снова и снова вспоминая разговор с Алисой, Макс прокручивал в голове ее странные слова. Вспоминал, как пытался рассмотреть снежинку, но та сразу таяла, превращаясь в холодную капельку. Капельку без структуры. Без структуры…

А структура снежинки описывается типичным… фракталом!

Макс бросился к стопке учебников, приготовленных к сдаче в библиотеку. Вот пухлый том «Математического анализа». Что тут написано? «Фрактал – это геометрическая фигура, каждый фрагмент которой повторяется при изменении масштаба». При изменении масштаба!

Метнувшись к компьютеру, Макс заколотил по клавиатуре, периодически отрываясь, чтобы прильнуть к учебнику.

За окном уже стояли сумерки питерской ночи, когда работа была завершена.

Готовая программа запустилась мгновенно. Прочитала с дискеты и вывела на экран фото смеющейся девушки в косухе (ох и долго же пришлось искать в сети этот файл). А затем закодировала это изображение по-новому. Разложила по ноткам. И собрала вновь.

И по всему выходило, что алгоритм работает даже в несколько раз лучше и быстрее, чем можно было ожидать.

«Не-а, не пойду на овощебазу!» – проваливаясь в сон, расплылся Макс в улыбке.

* * *

Это было такое утро, когда просыпаешься и понимаешь, что сегодня ты победишь. Что сегодня все получится как надо.

До фестиваля оставалось еще несколько часов. Помаявшись в ожидании, Макс решил сделать дело, которое давно откладывал – съездить в больницу и поискать часы. Наверняка ведь там потерял.

Аккуратно убрал дискету в карман куртки. Пригладил волосы. Протер кеды от пыли. Готов!

В больнице его встретили неласково.

– Часы? Не знаю. Андрей Иванович сейчас занят на осмотре. Подожди тут, – буркнула медсестра и удалилась.

Присев на обитую дерматином скамейку, Макс принялся ждать. Его наполняло ощущение спокойной уверенности: «Даже врач на дежурстве тот же самый, что и в прошлый раз. Мне сегодня точно везет».

Ждать пришлось долго. Каждый раз, когда распахивалась обшарпанная дверь, Макс поднимал голову. Но все время это была лишь хмурая медсестра – то выбегала, вынося пробирки, то забегала обратно с какими-то бумажками.

– Признаки анемии я и так вижу, – доносился из смотровой раздраженный голос врача. – Я другого понять не могу – что с эритроцитами? Почему агрегация прыгает? Давай-ка еще раз на УЗИ.

Дверь снова распахнулась. На каталке, которую толкала медсестра, лежала светловолосая девочка лет пяти в застиранной пижаме. На мгновение показалось, будто мелькнуло что-то знакомое на ее чистом бледном личике.

Проезжая мимо Макса, девочка растерянно взглянула на него и слегка улыбнулась. И даже сделала движение, чтобы ручкой помахать.

– Какими судьбами, студент? – Перед Максом стоял знакомый усатый врач. – А я как раз тебя вспоминал. Девочку к нам привезли. – Врач кивнул в сторону удалившейся медсестры: – Из окна выпала, с третьего этажа. Бабочку поймать пыталась.

Врач запнулся слегка, а затем продолжил:

– Так вот, под ней тоже перья были. Нормально, да? Но ударилась крепко, конечно. Хотя кости целы. Ты за часами? Пошли. Они в кабинете.

Пока врач копался в ящиках стола, Макс стоял в коридоре и вертел головой по сторонам. Протертый серый линолеум. Зеленые стены с растрескавшейся штукатуркой. Захватанные двери с намотанными на ручки полотенцами, чтобы плотнее закрывались.

А врач продолжал:

– Детдомовская она. Забрать некому будет. Так что на нашей скорой придется обратно везти. Хоть это и не по правилам. Такая жизнь, студент. Я, знаешь, много всякого повидал. И у меня свое правило есть. Я всегда должен знать: я сделал все что мог. Потому и сплю спокойно. А иначе никак.

Наконец врач вышел к Максу. Вручил часы. Хлопнул широченной ладонью по спине.

– Бывай, студент! А мне работать еще.

Присев на знакомую скамеечку рядом с выходом, Макс пытался подогнуть растянутую защелку браслета и невольно прислушивался к разговорам в смотровой.

– Андрей Иванович, девочку куда теперь? Вот с УЗИ новые результаты.

– Ни черта не видно. Давление померяй снова. Скажи, малышка, у тебя что-то болит?

– Нет. Мне спать хочется, – еле слышно ответила девочка.

– Давление 65 на 100. А пульс растет, уже 90, – раздался голос медсестры.

– Плохо. Анализ крови где новый?

– Давление продолжает падать!

– Похоже на ушиб мозга и развитие гематомы. Вызывай бригаду, срочно в Раухфуса ее передаем. Готовь бумаги.

Застучал дисковый номеронабиратель телефона. Вновь голос врача:

– Семен, что у нас с КТ? Когда заработает? Я знаю, что оборудование меняли. Вот у меня сейчас как раз случай, что я не вижу ни черта! Что значит «в конце месяца»? Там компьютер не работает! Нафиг тогда томограф нужен?

Выслушал ответ, потом рявкнул:

– Как я могу решать? Если у нее кровотечение в брюшной, то нужно оперировать прямо сейчас. А если гематома мозга – это к нейрохирургам.

Браслет не поддавался. Макс взглянул на циферблат. Пора ехать, как раз тогда успеет. Ехать? Сейчас? Просто так взять и уехать? Встал. Подошел к двери смотровой. Постучал.

– Чего тебе?

– Я услышал про проблемы с компом. Давайте гляну.

Врач уже открыл рот для возражения, но вдруг передумал. И коротко распорядился:

– Маша, вези на КТ. Студент, у нас пятнадцать минут, не больше. За мной!

Девочку положили на узкую белую лежанку, которая медленно заехала внутрь огромной железной махины томографа.

– Ты только не шевелись. И ничего не бойся. Просто лежи, – напоследок сказала ей медсестра.

– Хорошо, – тихо ответила девочка. – Я умею.

Взглянув на нее через толстое стекло, Макс уселся на место оператора. Щелкнул тумблер. Басовито загудел вентиляторами компьютер.

– Сам аппарат точно работает и снимки делает со всех ракурсов, – произнес врач за спиной. – Там все автоматически. А дальше программа должна быть специальная, которая эти снимки обрабатывает и единую модель формирует. Вот эту модель я должен увидеть. Причем срочно.

Макс быстро набирал команды. Вызвал список каталогов. Пробежался по файлам. Кажется, вот что-то похожее. Запустил. Ошибка – нет нужных компонентов. Не то, не то!

– Если у нее повреждение внутренних органов, то перевозить никак нельзя. Не тормози, студент! Я должен знать!

Макс и не тормозил. Он уже понял, что нужной программы здесь просто нет. Но также понял и другое: он сделал еще не все, что может. Потому что в компьютере оказался установлен модем. Решение пришло молниеносно.

– Андрей Иванович, а томографы везде одинаковые? И компьютеры тоже?

– Не везде. Но во многих наших больницах – да.

– Звоните туда, где такой же. Пусть включают у себя компьютер и переведут в режим ожидания дозвона. Номер мне только продиктуйте.

* * *

Прошло еще десять минут. Застучал модем, дозваниваясь до компьютера в 24-й городской больнице. Рядом врач по телефону объяснял:

– Верочка, это я. Тут компьютерщик сейчас подключится к твоему рабочему месту. Есть? Отлично.

Мы будем у себя делать промежуточные снимки и передавать их к тебе, а ты смотри в своей программе. Нужно убедиться, что пациент транспортабелен.

Установка в соседнем кабинете загудела. Лежанка с девочкой медленно заехала внутрь. В компьютер один за другим посыпались файлы. Сотни файлов несжатых данных. Для передачи каждого из них по модему потребуется часа два. Это еще если линия связи не оборвется.

– Чего замер, студент? Там ничего не видят.

У Макса вспотели подмышки. Так всегда бывает, когда он усиленно думает. Нет, такие огромные изображения передать по модему просто невозможно… Невозможно?

Выхватив из куртки дискету, вставил в дисковод. Поколебавшись долю секунды, удалил изображение девушки в косухе. Оставшийся файл-кодировщик загрузил на удаленный компьютер.

И запустил процесс передачи снимков.

– Скажите ей, что я отправляю данные сначала в грубом качестве, но зато сразу, – отрывисто бросил Макс, быстро набирая команды. – Пусть просматривает как есть. Если требуется уточнение, то я буду кодировать с большой детализацией и отправлять повторно.

– Вера, ты слышала? Работаем! Хорошо. Дальше… Дальше…

Вдруг врач резко повернулся к Максу, зажимая под ухом тяжелую телефонную трубку:

– Стоп, студент! Она просит предыдущую серию уточнить.

– Сделал. Теперь ждем. Загрузка пошла.

Потянулись секунды, затем минуты.

– Андрей Иванович, машина из Раухфуса приехала. Там все готово уже, – заглянула медсестра. – Если гематома, то медлить…

– Студент, долго еще?

Макс напряженно сглотнул. Проценты загрузки сменялись непростительно медленно. Сквозь толстое стекло взглянул на девочку, неподвижно лежащую внутри огромной установки. Одни только ножки в старой пижаме видны. Лишь бы только связь не оборвалась. Лишь бы только его программа смогла справиться с обработкой таких огромных файлов.

– Еще немножко. Есть!

Рубашка на спине и под мышками пропотела насквозь.

– Верочка, смотри внимательно. Всё у тебя. Да. Понял. Действуем.

Андрей Иванович резко встал:

– Маша, вызывай анестезиолога и готовь операционную. У нее разрыв селезенки. Двухмоментный, поэтому на УЗИ не видно было. И срочно кровь для переливания!

* * *

На исцарапанной дискете, выработавшей весь ресурс за какие-то полчаса, еще остались файлы. Размытые снимки, сделанные тонкими рентгеновскими лучами. Наверное, эти файлы еще можно прочитать, хотя кому они нужны.

В любом случае, они точно никому не нужны на фестивале. И сам фестиваль уже давно закончился.

Когда девочку увезли на операцию, некоторое время Макс обессилено сидел, уставившись в выключенный монитор. Адреналин схлынул, оставив после себя головную боль и опустошенность.

Вышел на улицу, но понял, что не может просто так уехать. Что судьба этой незнакомой девочки сейчас для него стала почему-то важнее, чем все остальные дела. И Макс ждал, сидя на скамейке перед больницей.

Медсестра, вышедшая покурить, взглянула на него, но ничего не сказала. Мимо проходили новые пациенты. У кого-то сломан палец. Кого-то покусала собака. Легкие облачка постепенно сбивались в тучи. А Макс просто ждал.

И только когда уставший врач по-дружески крепко пожал руку, к чувству опустошения добавилось еще одно. Новое, неизведанное ранее ощущение тихой и глубокой радости. Радости от того, что он смог. Он сделал все как надо.

– Ну что, студент, день прожит не зря?

Дождь хлынул, когда Макс уже подходил к дому. В кедах сразу захлюпало. Устало переставляя ноги, он понял, что предчувствие обмануло его во всем. И призрачный шанс встретиться с Алисой исчез безвозвратно.

* * *

С того дня прошло больше трех недель. Макс целиком погрузился в подготовку к экзаменам, наверстывая упущенное. И строго запретил себе думать о девушке в косухе.

Длинный телефонный звонок заставил отвлечься от учебника. Длинный, то есть междугородний.

– Ваш номер мне дал Андрей Иванович, наш общий знакомый, – произнес в трубке уверенный мужской голос. – Меня зовут Вадим. Я являюсь учредителем одного, скажем так, проекта. Мы с коллегами создаем систему индексирования и поиска информации в Интернете.

– Кхм… Да, и что?

– Меня заинтересовала ваша программа, Максим. Можете в двух словах объяснить суть алго ритма? – Там все просто, в общем-то. Я понял, что любое изображение состоит из деталей разной степени значимости. Силуэт или фон – это всегда основа.

Грубая и низкочастотная. А на нее сверху слой за слоем накладываются подробности – чем дальше, тем точнее.

– То есть вы классифицировали, а затем ранжировали информацию с учетом значимости?

– Можно и так сказать. Это матричный анализ из теории фракталов. В результате из разрозненного набора данных формируется точный порядок.

– Хм, так называемый принцип «хаос констракшн». И что вам это дает, Максим?

– Получается, что даже при медленной связи картинка почти сразу появляется на экране. А затем, по мере загрузки данных, изображение продолжает уточняться.

– Звучит любопытно. Как насчет поработать вместе? Наш офис находится в Москве, но вы могли бы к нам присоединиться по сети. Что скажете? Зарплатой не обидим.

– Я бы с радостью! Но только у меня комп совсем старый. И Интернет не подключен.

– Это как раз наименьшая проблема. Завтра я буду в Петербурге. Давайте встретимся и обо всем договоримся.

– Конечно. Спасибо, – только и смог вымолвить пораженный таким поворотом дел Макс.

– Нет, это вам! – помолчав, с чувством произнес Вадим. – Вам спасибо за Алису!

– Алису?!

– Да, так зовут девочку, которую мы хотим удочерить. Которую удалось спасти благодаря вовремя поставленному диагнозу.

* * *

По пустынной узкой улочке не спеша идет стройная девушка в косухе. Город, умытый ночным ливнем, медленно просыпается.

Майское солнце освещает жестяные крыши и мокрые скамейки. Пробегает по дорожкам скверов и детских площадок. Теплыми бликами гладит одинокий шпиль Петропавловского собора.

Девушка улыбается, подставив небу чистое открытое лицо. Бледные губы шепчут еле слышно:

– Ты обязательно встретишь ее – ту самую, чей взгляд не сможешь забыть. Все поймешь, когда по коже побегут мурашки. И неважно, какое у нее будет имя.

Яркий солнечный свет заливает все вокруг, стократно отражаясь от мокрого асфальта и умытых окон. Хрупкая фигурка почти теряется в этой ослепительной яркости.

В едва различимых контурах кажется, будто за спиной у девушки расправлены мощные белоснежные крылья. Мощные, но надломленные. Потерявшие почти половину перьев.

Наталья Глазунова

Поле чудес

Жара на хуторе Веселый стояла с раннего утра. Неистово орали кубанские петухи. В воздухе пахло сеном. Зинаида Михайловна Орешкина – для своих просто Михална, – пила холодный квас на веранде у соседки Верки.

– Ой, Вер, ну и задание вчера было на финале! – Она потянулась за пирожком. – Скажите мне, говорит Якубович, как называется маленький лохматый чертенок, помощник домового.

– А ты поди, как всегда, знала? – Верка поставила на стол подоспевшую партию горячих ватрушек. – Чего там знать? – выразительно заявила Михална. – Хохлик это. Я, как услышала, тут же и ответила.

– А игроки?

– Оййй… – обреченно закачала головой Михална. – Рот разинули, глазами хлопают так, что даже неприлично. Тянули. По буквам отгадывали. Думала, до Нового года решения не дождусь. Лексеича уж хотела за елкой посылать.

– В конце концов-то отгадали?

– Ну не дружба ж победила? Женщина какая-то, я имя не запомнила. Якубович тут и давай ее супер-игрой искушать. А она знаешь чё?

– Чё?

– Не горю, говорит, желанием и забрала сервиз. Эх! – Михайловна всплеснула руками. – Я горю. Меня зовите. Вон какое письмо накатала Якубовичу этому на тему «Почему мне надобно на Поле чудес». В стихах.

– Батюшки мои… Прямо в стихах?

– Прямо. Теперь ответ жду. Деньги коплю. Если через год пригласят, как раз смогу поехать.

– А если раньше пригласят?

– Та ну, Вер. Там таких как я пруд пруди. Хоть бы вообще письмо прочитали, а то в мусор бросят – и ку-ку. Но я так решила, ежели через год не ответят, я новое напишу.

С тех пор как двадцать шестого октября девяностого года пенсионерка Орешкина увидела первый эфир передачи «Поле чудес», вечер пятницы стал священным. Михайловна не пропустила ни одной передачи. Грезила попасть в студию, выиграть супер-игру и получить в награду не только призы, но и объятия знаменитого ведущего.

– Не тем желанием ты горишь, Михална. – Верка шлепнула ее прихваткой. – Лексеич твой загадки уже устал поди гадать. Сидит с тобой кажну пятницу, Якубовича этого терпит изо всех сил, лишь бы тебе угодить, а ты и ухом не ведешь.

– Ты все одно, – отмахнулась Михайловна. – Раньше надо было с Лексеичем гореть. Щас-то чего уже? Мне еще куда ни шло – шестьдесят четыре, а ему – без трех семьдесят!

– Да? А Надька вот так не думает.

– Надька? Это портниха, что ль?

– Она самая. Давеча в халат новый нарядилась и давай хвостом крутить. Но Лексеич молодец, и глазом не повел. Калитку ей справил – и к тебе на твое это «Поле чудес».

Подруга Верка была всего на шесть лет старше Михалны, но считала себя мудрее в житейских делах раз в сто. А после многочасового просмотра бразильских сериалов, обрушившихся на нее в то же самое время, что и «Поле чудес» на Михалну, она полностью уверовала в любовь, пронесенную через всю жизнь, и хеппи-энд, увенчанный свадьбой, сколь долго ни пришлось бы ее ждать.

– Ты смотри, мужика потеряешь.

– Да мне и одной хорошо.

– Одной никому не хорошо. Я вон за Митькой своим скучаю, а делать нечего. Так всего-то год прошел, а ты уж сколько лет одна? Когда Борьку-то током убило?

– Двадцать лет как.

– Оййй… и замуж больше не пошла, – всплеснула руками Верка. – Точно Лексеича ждала. Первая любовь не вянет, так?

Владимир Алексеевич Савин, хуторской сварщик на пенсии, был влюблен в Михалну со школьных лет. Поговаривали, что в свое время у них даже к свадьбе дело шло. Но что-то не заладилось, и Михална вышла замуж за местного тракториста, а Лексеич уехал и женился где-то в городе. Спустя сорок лет вернулся вдовцом, и дремавшая любовь вспыхнула на седьмом десятке с новой силой.

– Глянь-ка. – Михална отвлекла Верку от разговоров про Лексеича. – Это Люська? Почту развозит? – Тю! Суббота же.

Люська была местной потомственной почтальонкой. Работала с шестнадцати. За двадцать лет приобрела свою собственную славу местного новостного канала на колесах.

– Теть Зин! – крикнула Люська, спрыгивая на ходу с велосипеда. – Телеграмма вам! Вчера уже поздно забрала из района. Вот с утра несу. Танцуйте!

– Заходи! – замахала рукой Михална.

Люська оставила велосипед у калитки и поднялась на веранду.

– Вот! – Она протянула бланк.

Михална пробежала глазами по сообщению, нахмурилась, прочитала еще раз и уставилась на Люську дурным взглядом:

– Чего это?

– Телеграмма.

– Где взяла?

– На телеграфе.

– Ну? – не стерпела Верка.

– Тут это… – Михална еще раз пробежалась глазами по сообщению. – На «Поле чудес» меня зовут… в следующем месяце.

– Дай сюда. – Верка выхватила бланк с текстом. – Мать честна! Так это чего ж, стихи твои дошли? Глянь, на передачу зовут. Люська, ты слыхала, чего говорю? – Верка двинула Люське в плечо. – Михалну-то нашу по телевизору будем смотреть! Эх, Михална! – Она обняла соседку. – Всех победишь там и суперигру выиграешь. Ура, што ли?!

– Ура! – присоединилась к ней Люська.

Михална вдруг закрыла лицо руками и завыла во весь голос.

* * *

Алексеевич с самого утра искал Михалну. Не дождавшись дома, отправился к Верке, где и обнаружил ее, бессвязно мычащую и заливающуюся слезами.

– Так, давай все по порядку. – Он сел рядом.

Верка накапала валерьянки и протянула подруге чашку. Михална выпила. Тяжело вздохнула и показала Лексеичу телеграмму. Он пробежался глазами по короткому тексту:

– Во дела. А чего рыдаешь-то?

– На передачу хочу.

– Так тебя же пригласили.

– Пригласи-и-и-ли-и-и, – снова заголосила Михална.

– Денег у нее нет, Лексеич, – вмешалась Верка. – Она письмо написала, а ответ через год ждала. Деньги только собирать начала на дорогу и на подарки Якубовичу. Вот теперь и рыдает. Мечта-то, как рыбка золотая, прямо из рук выскальзывает.

– Так, слушай мою команду! – Лексеич встал с дивана. – Михална, тебе – не реветь! Верке – не причитать! И валерьянку свою забери. А тебе, Люська, особое задание. Мотнись по хутору и всем расскажи, ну, что Михалну на «Поле чудес» позвали, и теперь мы ее туда собираем. Подарки Якубовичу готовим. Кто хочет поучаствовать, милости просим. А ежели кто могеть, то пусть и на билеты помогеть. Поняла?

Люська кивнула и мигом кинулась к калитке.

– Так, погоди! – ткнула его в бок Верка. – С подарками вопросов не будет. Наберем полны сумки. А вот с деньгами… Тут может и прокол случиться. Хуторяне получки по три месяца ждут. Пенсии тоже. У меня есть немного, на черный день берегу. Все отдать не могу, но чуток подсоблю.

– Я могу, – Лексеич опять сел рядом с Михалной. – Есть у меня сбережения кой-какие.

– Так ты ж вроде тоже на какую-то мечту копил? – все еще всхлипывая, спросила Михална.

– Ну, знаешь, Михална, мечтаний, их много, а денег мало. Так что отдам тебе. Езжай на свое «Поле чудес».

– Ну, Лексеич, ты даешь, – рухнула на стул Верка.

* * *

Люська отработала по полной. Начался сбор подарков Якубовичу и денег «на билеты Михалне». Дверь ее дома больше не закрывалась ни днем ни ночью. В сумках Михалны вскоре оказались кубанские разносолы, мед, шаль с подсолнухами. Верка пообещала напечь к отъезду пирогов по рецепту «ее бабуни».

– Якубович язык проглотит, – обещала она.

Но больше всего хуторяне оценили вклад Митрохи – лучшего хуторского самогонщика. Во времена сухого закона сконструировал он самогонный аппарат, на котором мог выгнать напиток из всего на свете, будь то овощи, фрукты, зерно или ботва. Дегустацию проводил лично. Оценивал. А как продавал мужикам, так заливался соловьем.

– Сначала, признаться, думал медовуху передать, – покуривая махорку, поведал Лексеичу о трудном выборе Митроха. – Но нет. Медовуха – это ж чего? Рюмашку выпил – и с ног упал, ежели с непривычки. Не дай бог на передаче продегустирует! Потом думал смородянку. Не, – скривился он, – бабий напиток. Первак еще бродит, перцовка – дело зимнее, свекольник – тоже не оно. В общем, кумекал-кумекал, как ни крути – грушовка!

– Твоя фирменная!

– Семьдесят градусов! – Митроха поднял указательный палец вверх. – Прямо как мне годков. Как думаешь, семилитровую бутыль Михална дотащит?

– Лей не жалей. Ежели чего, я подсоблю.

– Лады! Как Варвара зарядит, так и принесу.

Варвара, жена Митрохи, верила в экстрасенсов. Особенно в Чумака. Еще в начале 90-х записала его сеансы на единственную в доме видеокассету и с тех пор заряжала все, что попадалось под руку. А Митроха на этом делал бизнес.

– У меня, вишь, в доме все продукты теперича с энергетикой. Особливо самогон, – говорил он мужикам. – Полезен для здоровья. Все чакры чистит. Так своим бабам и передайте.

Больше всех готовилась сама Михална. Сначала ей пришлось разбирать гардероб в поисках подходящего платья и вспоминать, где прячется чемодан, с которым последний раз она ездила на море еще с покойным мужем. Ничего подходящего для Москвы в шкафу, пропахшем нафталином, не обнаружилось, пришлось заказывать новое платье у проклятой Надьки-вертихвостки, а дорогу к чемодану прорубать топором: тропинка к сараю заросла крапивой ростом с саму Михалну и стеблями в руку толщиной.

Главное же, каждый вечер перед сном она без устали штудировала энциклопедии и словари. Экзаменовал ее Лексеич.

* * *

Через несколько дней пришла новость. Михайловну вызывали на переговоры с Москвой.

В этот день она, обычно любившая послеобеденный сон, спать не смогла. Еле дождалась вечера и отправилась на переговоры, как утверждала, с самим Якубовичем. Сопровождали ее Лексеич и Верка.

Автостанция встретила процессию забитыми фанерой окнами и скрипучей дверью. Здание, в котором до 90-х продавали билеты и ожидали прибытия рейсовых автобусов, превратилось теперь в так называемый «Комок», внутри которого с минимальным комфортом разместились аптека, кабинет фельдшера и точка «Союзпечати». По выходным сюда втискивались несколько раскладушек с хозтоварами и продуктами. Здесь же, на небольшой площадке, наверху никуда не ведущей шестиступенчатой лестницы, находился местный переговорный пункт. Телефон стоял прямо на табуретке, а на стене висела табличка: «Переговорный пункт хутора Веселый».

– Але! Москва? – Михална схватила трубку, как только раздался продолжительный звонок.

– Здравствуйте! Это Зинаида Михайловна Орешкина? – услышала она в трубке юный голосок, похожий на птичий беззаботный щебет.

– Да, я это. А вы с «Поля чудес»?

– Нет. С московского телеграфа. Меня Лариса зовут.

– Так это вы мне телеграмму прислали? – Михална растеклась в благодарной улыбке.

– Хорошо, что я вас нашла, – снова залепетала Лариса, – а то уже не знала, что и делать. Я новенькая, понимаете? Только к работе приступила. Еще не все знаю, а тут еще Толик отвлекает… Вот я и перепутала адреса.

Да и немудрено! В вашем Краснодарском крае целых четырнадцать хуторов Веселых и еще два поселка. А еще, представляете, та женщина, ну, для которой телеграмма, вашей тезкой оказалась, почти полной. Вы – Зинаида Михайловна Орешкина, а она – Зинаида Михайловна Орешникова. Чудеса какие-то!

Но вы не переживайте. Я все исправила. Телеграмма уже по нужному адресу ушла. Так что все хорошо. Вам ехать никуда не нужно. До свидания.

Короткие гудки в трубке показались Михалне далекими и глухими. В горле внезапно пересохло. Голову охватил жар, в глазах потемнело, ноги подкосились. Михална рухнула без сознания и скатилась по ступенькам к ногам Лексеича и Верки.

* * *

Колька был владельцем единственной в хуторе машины и местным мастеровым с золотыми руками. Когда не пил. А пил только в получку, но три дня. Самогон брал у Митрохи и, как все хуторские мужики, втирал жене про Чумака и чакры. Но Колькина жена Маруся сама была еще тем экстрасенсом. На исходе третьего дня так кодировала и Кольку, и Митроху, что те друг о друге забывали на целый месяц и до следующей получки не встречались даже случайно.

– Марусь, Кольку зови! Пущай «копейку» выгоняет. В район срочно надобно, – запыхавшись, Лексеич ввалился в калитку.

– Не, дядь Вов, – крикнула Маруся из распахнутого окна кухни. – Получку выдали. Мертвый уже вон вторые сутки.

– Ох, ёк-макарёк! – в сердцах крикнул Лексеич. – Что ж делать? Михална упала и, кажись, ногу сломала. Кричит не своим голосом. В больницу надобно, без промедления!

– Так Ваську-фельдшера зовите!

– Нет его! На дискотеку уехал.

– В скорую звонили, в район?

– Звонили! Две машины на вызовах, а третья стоит сухая, без бензину. Вот и хотели на Колькиной везти. Другой-то на хуторе нету.

– Да и Колькиной нету, дядь Вов! Разве ж это машина? Развалюха с одной фарой, и заводится с толкача. А как едешь, так и боишься, что днище вывалится.

Ласточку свою Колька выменял в соседнем хуторе лет пять назад на приданое жены – пианино. Машина не завелась уже на следующий день. Днище оказалось насквозь прогнившим. Ко всему прочему, садясь на пассажирское сиденье, Маруся внезапно и со всеми вытекающими последствиями обнаружила своей пятой точкой осиное гнездо. С тех пор она кипела в отношении железного агрегата лютой ненавистью.

– Дядь Во-о-ов! – Из сарая вывалился Колька.

Его штормило. Налицо было 48-часовое пребывание в организме Митрохиной грушовки. Не сделав и пары шагов, Колька споткнулся, рухнул в кусты хрена и – каким-то чудом – тут же вынырнул прямо перед Лексеичем.

– О как! – Он выдохнул в лицо Лексеичу смесь грушовки, сала и лука и, не устояв на ногах, камнем повис на шее.

Слова Кольке давались тяжело. Еще тяжелее было глазам. Они то и дело разбегались в разные стороны, резкость не наводилась, веки замирали в положении «сон».

– Ща, ключи от машины возьму, и домчим Михалну с ветерком. Серенька! Неси папке ключи!

– Я тебе дам Серенька! – Подбежавшая Маруся стегнула Кольку мухобойкой. Тот отцепился от Лексеича и тут же рухнул обратно в хрен. – Дядь Вов, ты не стой, – крикнула Маруся Лексеичу, – беги к Митрохе. На бричке тетю Зину довезете. До района недалеко. И передай ему, если завтра продаст Кольке свое пойло, спалю его подпольный цех вместе с аппаратом и бутылями!

Шлепки по голым Колькиным плечам раздавались до тех пор, пока Маруська не загнала мужа обратно в сарай. Лексеич со всех ног пустился к Митрохе.

* * *

– Как – жеребится? – остолбенел Лексеич.

– Обычно, – пожал плечами Митроха. – Да ты заходи, чего стоишь?

– Некогда мне, Митроха. Михална ногу сломала, надобно в район везти, а не на чем. Я на твою Белку надеялся, а тут такое.

– Чего тебе Белка? Беги к Кольке. Он на «копейке» враз домчит.

– У Кольки получка.

– Ох ты, мать честна! – Митроха почесал затылок. – Точно. Он вчера за грушовкой приходил. На три дня купил. Раньше понедельника в себя не придет.

* * *

– Ну чего? – крикнула Верка, как только Лексеич показался в дверях автостанции.

– Белка жеребится, Кольке получку выдали.

– Ой-ой-ой! – в голос запричитала та, перекрикивая даже стоны Михалны.

– Митроха предложил мою тачку к Люськиному велосипеду привязать да на ней Михалну везти. Дело дурное. Я не сдюжу, да и Михална в тачке не удержится. Может, Люську в район послать? Пусть Ваську найдет, да и привезет.

– Да кто ж молодую бабу на ночь глядя на велосипеде по трассе погонит? – обозлилась Верка. – А Ваську этого до утра теперь не найдешь. У кого он там после танцев завис?

– Тогда сам поеду! – от отчаяния сжав кулаки, прокричал Лексеич.

Знакомый рев, визг и хлопки, растревожившие всех местных собак, раздались неожиданно. Лексеич и Верка переглянулись и кинулись к двери. Михална на секунду перестала охать.

Из-за поворота, скрипя подвеской и прыгая на каждой кочке, со скоростью километров двадцать в час выехала Колькина «копейка». Освещая себе дорогу одинокой фарой, танцующая машина медленно подползла к автостанции и остановилась у входа. За рулем сидел Колькин пятнадцатилетний сын – Серенька.

– Мамке ни слова, – предупредил водитель.

* * *

Не проползли они и двух километров, как их остановил, говоря словами Митрохи, блуждающий пункт ДПС. Младший лейтенант Федорчук выпрыгнул из кустов в свет единственного на дороге фонаря и этим напугал всех, кто ехал в «копейке».

Серенька со страху перепутал педали и надавил вместо тормоза на газ. Мотор закудахтал, но скорость не увеличилась. Машина подскочила на очередной кочке, заглохла, прокатилась метров сорок и остановилась.

– Куда это мы крадемся ночкой темной?

В окно машины со стороны водительского места просунулась огромная голова. Не скрывающий радости от такой удачи, сотрудник ДПС представился и, потирая ладони, приступил к делу:

– Документики на неопознанный летающий объект имеются?

Серенька трясущейся рукой отдал отцовские права и уже попрощался с жизнью, но тут в дело вступила тяжелая артиллерия в лице Лексеича:

– Так, Серень, сиди не двигайся. Михална, причитай посильнее, а лучше кричи, будто тебя режут.

Он вышел из машины и кинулся к Федорчуку:

– Наконец-то, сынок! Мне в районе сказали выезжайте. Сопровождение навстречу будет. Как же хорошо наша милиция работает. Трех километров не проехали, а ты туточки.

– Какое сопровождение? – Федорчук готов был растеряться.

– Как какое? Для Михалны. С «Поля чудес».

– А ну дыхни. – У Федорчука мелькнула мысль, что ему повезло еще больше, чем показалось сначала.

– Да не пил я, сынок. Говорю ж, нас в районной больнице ждут. В машине, слышишь, Михална. Ей в Москву, к Якубовичу на «Поле чудес» ехать, честь района защищать, а она ногу сломала. В районе сказали, быстро починят и за победой отправят. Так что давай сопровождай. За это она тебе привет прямо в эфире передаст, и не только. Грушовку уважаешь? – Уважаю. – Федорчук все-таки растерялся.

– Семь литров возьмешь? Чумаком заряжена. Здоровье попрет, как почки весной.

– Ну, только если заряжена.

Выскакивая из кустов, Федорчук рассчитывал на другое. Но в свете страданий бабки в машине, ее важности для всего района и безвыходности ситуации готов был уже и на жидкую валюту.

– Заряжена, зуб даю. У нас в Веселом все это знают. Первака еще литру налью, как ко мне приедешь, и перцовки две по семьсот. Лады?

– Лады, – согласился Федорчук.

* * *

У Михайловны оказался вывих первой степени. Врачи вправили голеностоп, наложили тугую повязку и отправили с тем же эскортом домой, под неусыпный надзор Лексеича и местного фельдшера Васьки.

Через три дня повязку благополучно сняли, оставив для лечения только теплые компрессы. Нога Михалны быстро шла на поправку, чего нельзя было сказать о ней самой. Михална стала молчаливой и раздражительной. Дальше своего двора не ходила. Больше не завтракала у Верки и не приглашала подругу к себе. Лексеича игнорировала. Но самым опасным симптомом, по мнению Митрохи, стал отказ от «Поля чудес». С того самого дня, как Михална побывала на переговорах с Москвой, она больше не посмотрела ни одной передачи.

– Михална, ходь сюды, – как-то вечером в очередную пятницу позвал ее Лексеич. – Глянь-ка, я телевизор на веранду поставил. Будем здесь чай пить да твое «Поле чудес» смотреть. Под сверчков – само то.

Михална сделала вид, что ничего не слышала, но Лексеич не сдавался:

– Верка скоро придет. Обещала пирогов принести. Люська, Митроха с Варюхой, Колька с Маруськой и герой наш – Серенька – тоже будут. А чего? Давно уж так не сидели… все вместе.

Через полчаса шум на веранде сообщил о гостях. Запахло травяным чаем и шишками из самовара. Заиграла музыкальная заставка некогда любимой передачи. Послышался голос ведущего.

– Михална! – Верка фурией влетела в хату: – Скорее! Там Якубович про тебя говорит.

– Ой, Верка, не стыдно тебе? – с укором проскрипела Михална. – На какое вранье уже пошла, чтоб меня выманить.

– Да какое вранье! – разозлилась Верка. – Историю твою на весь мир рассказывает. Про подготовку, про переговоры и про ногу твою – все как было. Идешь?

– Ну, коли врешь, Верка… – пригрозила Михална и с вызывающим видом вышла на веранду.

«Такая история получилась, Леонид Аркадьевич, – услышала она голос Якубовича. – Кто виноват здесь, кто прав, не знаю. То ли телеграфистка, которая перепутала адреса, то ли те незнакомые мне люди, что назвали четырнадцать хуторов на Кубани одним названием, а может, сама Михална. Уж слишком она хотела на вашу передачу попасть. Все мечты на эту одну поменяла. У меня тоже была мечта. Хотел жениться я на Михалне и отвезти ее в Санкт-Петербург, чтобы вместе увидеть белые ночи и разводные мосты. Но раз уж она хочет на ваше „Поле чудес“ то так тому и быть. Люблю ее с юности и до сего дня, и если теперь это ее мечта, то пусть она и сбудется.

Прошу вас, позовите ее на игру. Но только обязательно прямо в эфире, чтобы она от вас самого это услышала. По-другому теперь не поверит.

Заранее благодарю за всё. Владимир Алексеевич Савин».

– Вот такое письмо я получил из хутора Веселый, что в Краснодарском крае. – Якубович свернул листок, с которого читал все это время. – Но вот что для меня здесь самое важное. Никогда бы мы не узнали эту захватывающую историю, если бы не любовь Владимира Алексеевича Савина. Ведь, согласитесь, только любовь способна подвигнуть на такие поступки. Можно ли не выполнить эту просьбу? – Он потряс письмом. – Я вот не смогу! Поэтому – уважаемая Зинаида Михайловна Орешкина из хутора Веселый, – Якубович улыбнулся и посмотрел прямо в камеру: – Того самого, где живет Владимир Алексеевич Савин! Приглашаю вас приехать к нам в студию и сыграть в «Поле чудес». Сейчас на экране вы видите номер телефона. Позвоните нам. Приезжайте. И обязательно привезите мне грушовку Митрохи, шаль с подсолнухами и пироги вашей соседки Веры.

Михайловна остолбенела. Губы затряслись.

– Ты чего, – обнял ее Лексеич. – Ногу дочиним и поедем на «Поле» твое – за сервизом.

– За холодильником, – всхлипнула она, оглядывая собравшихся на веранде односельчан.

Все улыбались и ждали ответа.

Михална прижалась к плечу Лексеича и залилась счастливыми слезами.

* * *

Свадьбу Лексеич и Михална сыграли осенью. Гулял весь хутор. В район расписываться ездили на Колькиной машине с куклой на капоте.

– Что примечательно, ни разу не заглохли! – рассказывала всем Верка.

Примечания

1

Из одноименной книги.

2

Слова из песни «Атас!» группы «Любэ». Слова Александра Шаганова.

3

Блюдо на манер итальянской пиццы.

Content

Удивительные истории о 90-х

Наринэ Абгарян Понаехавшая

Марина Нугманова Ради мира во всем мире

Саша Шиган Погружение на максимальную глубину

София Парипская Диагноз

Виктория Медведева Наши встречи

Артак Оганесян Сборная библиотеки

Светлана Кривошлыкова Немного тепла

Ольга Бунина Урок английского

Ольга Есаулкова Ничего личного

Мария Ерфилова Игра в кубики

Александр Бессонов Мука

Александр Цыпкин Как Ясир Арафат меня спас

Юлиана Александрова

Как баба Валя Кабздох с Маней Графовой подружилась

Балерина. Выбор остаться собой

Вера Владимирова Шаг вперед

Кристина Белозерцева До тридцати, Денис

Алёна Полуян В дороге

Светлана Пригорницкая Ты не один

Юлия Крынская Успеть к алтарю, или Похищение невесты по…

Вера Плауде Цена обмана

Татьяна Олзоева Брат мой

Владимир Викто Зона сокровищ

Галина Капустина Новая жизнь Елизаветы Андреевны

Андрей Лобов

Чашка для Ники

Восток – дело тонкое, или Старики-разбойники

Игорь Родионов Хаос констракшн

Наталья Глазунова Поле чудес

Примечания