Светлана Павлова

Смена

© Светлана Павлова, 2022

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2023

Художественное оформление © Duet Postscriptum

* * *

Моей бабушке, Валерии Петровне Павловой.

Я знаю, что ты прочтешь.

Мы просто забыли. Но маленький школьник

За нас расплатился, покуда не вырос,

И в пальцах дрожал у него треугольник.

Сегодня бы, взрослый, он это не вынес.

А. Кушнер

Часть I

В деканате сказали

В деканате сказали, что без практики не переведут на следующий курс. Потом, пожевав губу, добавили, что самые достойные виды деятельности уже разобраны. Достойным считалось перебирать бумажки в ИТАР-ТАСС и сопровождать на экскурсиях благополучных французских пенсионеров. В итоге нас с Люсей поставили перед выбором: переписывать картотеку факультетской библиотеки или поехать в лагерь «Чайка» вожатыми. Люся первый вариант сразу отвергла, мотивировав отказ аллергией на пыль и плохим почерком. Она об этом так быстро и складно отрапортовала, что никто из присутствующих не усомнился в честности Люськиных слов – в том смысле, что ни грамма правды там не было (до нашей методички уже давно доходили слухи про Люськины таланты по части художеств в студенческих зачетках и ведомостях). Но этой вечно все сходило с рук. Моего мнения она даже не спросила – просто взяла два листка, расписалась за нас обеих, вонзив ярко-красный, доведенный до идеала ноготок напротив наших фамилий, и деловито отправила меня собирать шмот. Пока в мой чемодан летели солнцезащитный крем, теплые носки и лекарства от всех болезней – то есть то, что Люська никогда и не подумает взять с собой, потому что повезет тысячу платьев, красных помад, каблукастых босоножек и миниатюрных нефункциональных купальников, – меня не покидало одно-разъединственное ощущение: не свою я жизнь живу, не свою.

Сначала журфак, на который поступила, потому что так хотели родители. Мои мама и папа – типичный институтский роман. И к тому же редкий вид пар, чьи мнения всегда совпадают. То есть абсолютно во всем – от незначительных вопросов вроде что есть на ужин и какие обои поклеить на даче до планетарно-масштабных вроде как жить, чтобы было правильно. На моей памяти разошлись они только в одном – моей будущей профессии. Тревожный отец, всю жизнь, кажется, проживший в ожидании черного дня, на который копил и ради которого выжимался, молил об отделении рекламы. А мама считала, что идти надо на международку, ведь там «много мальчиков». Выбор мамы мне понятен: женское счастье – был бы милый рядом. В других вопросах мама и папа всегда умели найти компромисс. Компромисс, как известно, только прикидывается изысканным способом одержать победу обеим сторонам, а на деле обычно выходит полная ерунда. И мое имя, Виолетта-Виктория, – лучшее тому подтверждение. Ума не приложу, неужели эти двое не понимали, что человек по натуре своей существо ленивое и такое нагромождение букв произносить не способен? Короче говоря, сложносочиненная конструкция трансформировалась в два жалких огрызка – Ви или Вета (кому как удобнее), с которыми мне приходилось жить. Жить приходилось еще много с чем: кофе с сахаром по ошибке, непроходимо тупыми учениками, одобренным папой женихом Вадиком, сапогами на размер меньше, потому что «из Италии», и вечной Люсиной придурью.

Кажется, тем единственным, благодаря чему я держалась на плаву.

* * *

Нам оплатили только проезд, и выданного хватило, естественно, лишь на плацкарт. Я предложила добавить своих и полететь. Люська сказала, что боится, но мы обе знали, что она просто жадничала. Еще нам дали каких-то стыдных денег типа суточных или премии; дали со словами: «На мороженое». На мороженое мы эти 513, что ли, рублей, еще не зайдя в поезд, и потратили. Билеты покупала Люська, поэтому, ясное дело, все перепутала: я оказалась на верхней полке вместо нижней, как просила, да еще и одна, через семь вагонов от нее. Странно, что мы вообще тогда успели. Всем вроде бы известно, чем отличаются два разнесенных по полюсам Кольцевой линии вокзала – Киевский и Курский. Но коварство первой буквы почему-то продолжает играть с пассажирами злую шутку.

Едва колеса поезда тронулись и послышался хруст разворачиваемой фольги, едва навязчивый куриный, мариновавшийся часами запах проник из начала вагона в самый его конец, едва успело исчезнуть из виду здание вокзала, ко мне обратилась сидевшая по соседству цыганка. Разумеется, каноническая – с тремя сумками в черно-красную клетку, пятью мешками и плачущим ребенком, спрятанным в складках бесконечного бархата. Попросила поменяться местами. Сказала: «Дорогая, войди в положение». Чтобы войти в положение, нужно было пересесть на боковую. Мне было страшно отказывать цыганке, но перспектива провести двадцать семь часов на боковой полке не радовала, и я сказала «нет». После чего, честное слово, услышала, как она прошипела: «Не поменяешься – прокляну».

Короче, пришлось согласиться. Став полноправной бенефициаркой моей полки, цыганка просияла и уже четко сказала: «Там, куда едешь, встретишь любовь. А через три дня, как познакомишься, будете целоваться». «И что, на этом все?» – хотела спросить я, но дерзить цыганке – дело сомнительное. Не стала. А сейчас понимаю – стоило, потому что слова оказались пророческими. Но про это потом. Сейчас про другое, про важный день – день нового заезда.

Юля

Смена, о которой пойдет речь, была для нас третьей по счету. Мне дали отряд плюс-минус тринадцатилеток. Это, я считаю, меньшее из зол. Под остальными подразумевались ярко накрашенные девицы и басящие амбалы в возрасте с пятнадцати до семнадцати. И малыши от семи до одиннадцати. С ними совсем как-то боязно: хрупкие докучливые зверята. Отряд был смешанный, девятнадцать человек. Прямо как в той песне про грустную статистику. Три Кати, две Маши, по одной Оле, Марине и Юле. И еще один, кроме меня, объект сумасшедших родительских фантазий – Иванова Джульетта Сергеевна. Из мальчиков было два близнеца – Всеволод и Лука, рыжие, веснушчатые, кривозубые, с бесстыжими глазами. Кроме них, заикающийся Ваня с Чукотки, картавый Стасик, вечно сонный и вечно голодный Федя (впоследствии Кекс), громкие Денис и Петя, говоривший исключительно на мате Толя и коренастый Жорик. Жорик носил бежевые бриджи, майку-алкоголичку и крутил на пальце длинную цепочку со связкой ключей, являя собой точную версию своего отца в уменьшенной разве что ширине. Дать ему в руки борсетку – и вот тебе маленький таксист. Он сразу предупредил меня, что матерится с шести, курит с восьми, а бухает едва ли не с рождения и что своим привычкам в лагере изменять не собирается. Любезно согласился делать это за территорией. «Конину с папкой глушим в гараже по пятницам, ясно, да?» – «Да и на здоровье», – ответила я. Жорик, не обнаружив потенциального поля для конфликта, отправился участвовать в дележке кроватей – лагерный baptism of fire, с первого же дня, увы, устанавливающего вожака стаи. «Чур моя у окна!» – гаркнул Жорик и ловким обезьяньим прыжком долетел до самой козырной кровати – угловой, у стены, смотрящей на море. Сопротивления Жорик не встретил.

Память на имена у меня жуткая, поэтому в первый день я придумала вести в телефоне заметки, куда потом подсматривала.

Стасик – в фиолетовых сандалиях, смешно подковыривает в носу.

Марина – одевается как Бритни Спирс.

Жора – попросил сгонять за «Беломором».

Найди кто-то подобную заметку, меня бы, наверное, четвертовали. Поэтому я их не берегла – стирала после очередного заезда. Список удалялся, а вместе с ним имена, лица и истории детей. Они исчезали из моей памяти охотно. В отличие от других вожатых я вообще ни с кем не сближалась. Удивлялась тому, как искренне Люська ревет при расставании. Тому, что Ане не лень провести ночь за плетением десятков прощальных фенечек. Тому, что Ника после конца смены смотрит соцсети детей. У меня внутри не было ничего. Пустота. Белый лист. Однако в этот раз все повернулось иначе.

Юлю я выделила из толпы с первых минут знакомства, честное слово. Она была обычной девчонкой, про каких сразу понятно, что из неблагополучной семьи. Заношенные футболки в катышках, походка опасливая, крадущаяся. Юбка длинная, совсем не девичья, потрепанный подол. Черные, явно чужие носки с парусящимися пятками, обкусанные губы в кратерах герпеса. Все время лохматая, с торчащими, как у Эйнштейна, проволочками волос, обгрызенными многоугольником ногтями и черной полоской грязи под ними. Но было что-то еще, цепляющее; цепляющее нет, не взгляд, и это не давало мне покоя весь день. Только заметив, что Юля несет в душ мужской шампунь, я поняла, в чем дело. Запах. Вонючий запах Nivea, который обычно слышится от папы или дедушки, но никак не от девочки четырнадцати лет.

– Юля, а зачем тебе мужской шампунь против выпадения волос?

Юля заглянула в пакет удивленно, будто сама не узнавала его.

– Ой. А я не заметила. Меня папа просто собирал. Он со смены был и на работу другую опаздывал.

– А мама что же?

– А мамы нету. Мама не с нами.

Я не знала, что ответить. Казалось, что и так позволила себе бестактность, не сумев сдержать любопытство. Поэтому не ответила ничего, молча протянув ей единственное, что могла дать в тот момент, – ополовиненную бутылку ванильного мыла. А через пять минут уже летела в ближайший супермаркет, где кидала в корзину все розовое, клубничное, мармеладное и прочее милое, считавшееся «женским». На ознакомительных планерках нас серьезно стращали по поводу нарушения субординации, но в тот момент мне было все равно.

Мысли о Юле не давали мне покоя весь первый день заезда. Не покидало ощущение, что я ее уже где-то видела.

Но где?

Ваня

– Кто насрал в душевой поддон?! Я спрашиваю: кто насрал? Кто-о-о-о?! Кто, сука, насрал в душевой поддон?

Кричала воспитательница Елена Санна. Она всегда кричала. Крик был ее нормальным тоном голоса.

Я оторвала голову от подушки. 06:47. Еще бы ей говно везде не мерещилось – вскакивать в такую рань.

– Не я, Елена Санна. Честное слово, не я.

– Все шуточки шутишь, Ларцева. Ты у меня довыделываешься.

– Да не шучу я. Подождите, Елена Санна, а вы уверены, что там правда … ну… человеческое? Вдруг это Пират ночью пролез?

Даже по достижении двадцати лет я не научилась произносить вслух слова вроде «месячные» и «срать». Как и многие другие термины, связанные с выделительными процессами. Потому пользовалась нелепыми эвфемизмами.

– Ты, дорогуша, чего думаешь, я человечье говно от собачьего отличить не умею? В лагере уже тридцать лет как пашу, в отличие от вас, пигалиц немощных. Тем более Пират – псина воспитанная. Не то, что вы.

Люся примирительно предложила перестать орать и отправиться изучить артефакт. И мы пошли. Мне лично все стало ясно еще на пороге, благо с обонятельными рецепторами у нас взаимопонимание. Так что за тем, как консилиум из трех вожатых и одной воспитательницы склонился над душевой, я наблюдала из дверного проема.

Изучение много времени не потребовало.

– И вправду человечье, – весело сказала Люся.

– Ну и как оно здесь, спрашивается, появилось? – Елена Санна снова начала переходить на крик.

– Может, братья эти? Как их там… Ярополк и Ростислав? – предположила я.

– Они Лука и Всеволод, Ви. И зачем им в душе-то срать, скажи на милость?

– Ну… Они выглядят так. Хулигански.

– Это как ты выяснила?

– Эмпирически. Отстань.

Я подняла голову на Люсю и увидела, как она одними губами, говорит: «Иди на хуй».

– Сама иди, – ответила я вслух.

А потом вспомнила.

Вспомнила, как вчера вечером Ваня (Заметки → Ваня, испуганный, с Чукотки, в серой рубашке до колен) долго не мог найти себе места, мыкался из угла в угол, будто что-то искал, но не отвечал на вопросы и предложения помощи. Потом до меня дошло: ищет туалет. Ну я и сказал: мол, вон туда.

Если бы я знала, что на Чукотке еще остались семьи, которые прячут своих детей от вертолетов, развозящих местных ребят по школам-интернатам, – прячут, не в силах вынести девятимесячной разлуки и из страха лишиться помощи по хозяйству. Если бы я знала, что Ванин папа – записной алкоголик, а это для чукчей, не имеющих в желудке особого фермента, почти равно смерти – пусть не физической, но моральной. Если бы я знала, что Ванина мама – не только жена непроходимо глухого к импульсам жизни оленевода, но и волшебница. Выбила путевку и сумела отправить сына на первую встречу с новым миром.

Если бы я знала.

Но я не знала. Уже потом я находила спасение в мысли, что моей вины тут ровно половина. Все-таки не будь Елена Санна верна привычке орать не подумав и позволять всему, что появляется в ее голове, выходить изо рта, судьба Вани имела шансы сложиться иначе. К нему не прилепились бы клички Дерьмоед и Иван-Кал. Он не оставался бы без вкусного на завтраке, потому что не ждал бы, пока в туалете на семь кабинок не останется людей. Он был бы обычным ребенком с необычной судьбой, впервые пролетевшим на вертолете над синей тундрой, севшим на вездеход, а после – на поезд. Ребенком, который впервые опустил бледные ноги в соль моря в возрасте тринадцати лет.

С Ваней мы проболтали весь день. Эти разговоры дали мне понять, что из нас двоих это я – непроходимая невежда. Такое случается, когда начинаешь верить, что жизнь ограничивается виртуальными событиями. А она тем временем бывает другой. Бывает жизнь как у кочующих народов Севера. Их дети не могут делать презентации с последним слайдом «Спасибо за внимание». Они не могут прогуливать физру и пить какао с пенкой в школьной столовке. Они не могут проспать первый урок, потому что в тундре вообще нельзя ничего проспать: она играет со светом и тьмой, как хочет, диктуя человеку особый биоритм. Ваня сказал, что вариантов у местных не так много. Есть кочевые школы, которые, по идее, должны решить невыполнимую задачу: дать детям знания, не разлучая их с родителями. И есть интернаты, куда забирают на целый учебный год. Минус их в том, сказал Ваня, что после учебного года в цивилизации теряются навыки жизни в тундре, ориентиры в пространстве и переданные от поколения к поколению знания. Так истончаются родственные связи и образуется замкнутый круг. После полноценных одиннадцати лет учебы в стойбища возвращаются единицы. И кому это, спрашивается, надо? Родителям Вани точно не надо. У родителей Вани другие заботы – бороздить бесконечную тундру, перевозить чумы, собирать скарб и видеть каждый день одно и то же: снег, недостижимый горизонт и олений хвост.

Молодой дружный коллектив

– Звонок на детское радио: «Моего друга Сережку завтра родители везут в лагерь. Поставьте для него песенку “И сизый полетел по лагерям!”» Я не понял, Ларцева, чего не смеемся? Вожатая, блин. Кто вас понабрал сюда, без чувства юмора? – Физрук Виктор Михалыч не любил, когда не смеются его анекдотам. А потом сразу давил на чувство вины: – Ты, может, и детей не любишь?

Я ненавижу этот вопрос. Потому что, когда вру, я краснею, а детей, если честно, терпеть не могу. За исключением сына наших младородящих друзей, трехлетнего Санька – такой он маленький, пахнущий молоком, медом и присыпкой юркий зверек. Аж страшно иногда, как хочется его до смерти затискать. Когда я беру его на руки, что обычно случается на вечеринках, потому что Санька не с кем оставить, на мгновение всё становится как будто понятным, трезвым, спокойным и теплым. Только покалывает что-то в груди. То ли материнский инстинкт, то ли невралгия. Таких чувств во мне больше никто не вызывает. И выражение «Дети – цветы жизни» я считаю бессмысленной комбинацией слов. Цветы жизни, очевидно, не дети, а нормальные, обычные такие цветы – ромашки там, гладиолусы, лилии. Ну, или лизиантусы, у кого вкус повзыскательнее.

Однажды мне надоело стыдиться, и я ответила: «Педагогическая миссия важнее сантиментов». Я не врала, к третьей смене миссия и вправду придумалась: отучить хотя бы часть отряда от слов вроде «денежка» или «кушать», привить правильные ударения, надоумить прочитать что-то из приличного и избавить от привычки вытирать руки о штаны. Сейчас понимаю, что программу стоило бы наполнить более прикладным – например, объяснить девчонкам, что, услышав отмазку «давай без, у меня аллергия на латекс», лучше бежать куда глаза глядят. Или, скажем, что худеть, вызывая рвоту, некруто и чревато выпадением зубов. Жаль, что я так и не осмелилась.

Парням свои идеи я продавала как инвестицию в будущее. Апеллировала к известным мне историям про свидания, скоропалительно завершившиеся после одной лишь ошибки в произношении фамилии Бальмонт. Но они не покупали, предпочитая другой ассортимент: сиги, чипсы, карты с голыми девицами. Женской же половине можно было и вовсе не продавать. Спасибо родителям постсоветского пространства, унаследовавшим от предков хитроумный упрек: «Но ты же девочка!», что взращивал в самых уязвимых из нас безропотность, смирение и покорность судьбе.

Далеко не все в отряде с восторгом относились к идее внутреннего роста. И я могу это понять: двадцать один день без предков хотелось провести по-человечески – то есть бессовестно и полноправно деградируя. Только не подумайте, что я была изувером или деспотом. Свои развлечения я никому не навязывала. Не стремилась приручить бунтарей; довольствовалась образовавшейся, пусть небольшой, но все-таки свитой. За поглощение пюре ножом и вилкой я разрешала им не спать во время тихого часа, а за поедание супа, не загребая, а отгребая ложкой от себя, как велит этикет, могла закрыть глаза на пропущенную уборку.

Теперь вечерами, когда большинство девчонок надевали розовые велосипедки и поролоновые лифчики, чтобы предаться жарким радостям пубертата на дискотеке, моя пятерка собирались кружочком в беседке. Единственный, пожалуй, за всю мою жизнь кружочек, где я была центром. Они все в панамках, потому что мы так договорились. Смотрят доверительно, будто думают, что у меня есть тайное знание. А тайного знания меж тем нет и в помине, поэтому повестка такая: «Вино из одуванчиков», «Над пропастью во ржи», «Гарри Поттер», «Джейн Эйр». И никаких тебе чибисов, проблем чувства и долга, быть или казаться. Демократичность программы, правда, однажды сыграла со мной злую шутку, когда притащились парни – читая вслух Паланика, но больше гыгыкая и краснея на неловких словах. Спустя час они утратили к нашему собранию интерес – отваливались по одному, всё больше заражая друг друга зевотой. В итоге мы остались девичьим кругом: читали по очереди вслух, стесняясь своих голосов, учились говорить громко и четко, не получалось, но все равно читали и говорили, говорили, говорили. Я чувствовала себя лидером суфражисток, а еще – впервые в жизни – что живу не просто так, а по специально задуманной кем-то причине.

Надо сказать, осмысленная миссия в лагере была не у одной меня. Например, буфетчица тетя Лариса в конфетно-розовых кофточках не ленилась ежедневно вырезать из наскоро прочитанной в автобусе газеты гороскоп и вставлять его под стекло прилавка. Циники скажут, что это, мол, хитрый маркетинговый ход. Но они так подумают, потому что не знают простого и понятного нутра этой женщины, свято верившей, что ось мироздания качается от показавшейся из-за угла черной кошки, блеснувшего пустым дном ведра или разбитого зеркала. Заботливо разглаженная бумажка лежала себе поверх сникерсов и дешевых твердокаменных жвачек, ежедневно будоражила умы, вызывала споры и становилась главной темой для обсуждения за завтраком. Девчонки, перекрикивая друг друга, выясняли, у кого «сбылось вчера», парни похабили судьбы знаков на разные лады, а тетя Лариса улыбалась лукаво и думала себе всякое о предназначении пророка.

Не менее пассионарным был физкультурник Виктор Михалыч, в прошлом спортсмен, но уже далеко не атлет. Некогда острые, судя по глядящим со старых стенгазет фотографиям, а теперь оплывшие черты лица недвусмысленно намекали на некоторые его неспортивные пристрастия. О принадлежности к ЗОЖ сегодня говорили только кроссовки и ярко-красный свисток на шее. Не знаю уж, отчего культуре физической он предпочел культуру народную, но вот уже двадцать лет в конце каждого мая Виктор Михалыч расчехлял свою тетрадку с анекдотами – 63 штуки, по количеству дней в трех сменах стремительного лета, – и рассказывал их на утренних планерках. Это было нечто намертво укорененное в жизни – такое же, как вечерние новости с Екатериной Андреевой, пустое первое января и отсутствие свободных мест в электричке, когда жарко, все потные, а ты с пятью сумками и очень устал. Анекдоты были средненькие. К тому же пропитанные мизогинией. Типа «Вожатая, пересчитывающая детей во время купания, надеялась, что после 27 идет 29». Мы всё равно стоически хихикали – профессиональная солидарность как-никак.

Директриса «Чайки», по паспорту Ирина Тимофеевна, а в миру отчего-то Кубышка, была образцом человека, неумело балансирующего на периферии эпох. Это проявлялось хотя бы в том, как она носила часы: на правой – Apple Watch, с которыми щепетильно сверялся пульс и шаги, а на левой – золотые, с финифтью, совсем не статусные, для красоты. Мужнин подарок. Она хотела быть современной, а потому общалась с детьми формулировками формата «Ну чего флексим, пионэры?». Еще Кубышка любила мультимедийный подход в воспитании детей (то есть анимированные презентации power point) и не любила субординацию (то есть на полном серьезе советовала вожатым, как правильно устроить личную жизнь, потому как знала лучше всех, кто на самом деле кому подходит). Кубышка обожала власть, наводить страх, когда перед ней кланяются. И без зазрений совести пестовала идею прямой взаимосвязи благосостояния «Чайки» с собственной персоной на протяжении двадцати семи лет. Отсутствие электоральной ротации воспринималось как данность. «Без Ирины Тимофевны ничего бы не было», – говорила она о себе. Почему-то в третьем лице. Всегда в третьем лице.

Еще один персонаж, которому у меня никак не получалось симпатизировать, была старшая воспитательница Елена Санна Глызина, прозванная в лагере Гильзой – за фонетическую схожесть с фамилией и недобрый нрав. Занудная. Злая. Невыносимая, как капитальный ремонт. Она не разговаривала даже, нет, все цедила сквозь безгубый, компенсированный жирным слоем помады рот. Вот нас воспитывал комсомол, а вы непоротые. Вожатая она! Ты погляди, майку какую напялила. Прикрой срам-то, не то выгоню за аморалку. Совсем уже оборзели мне тут секс на глазах у детей устраивать. Щас мне всё СПИДом тут перемажете. И так далее, и так далее. А ходила-то как, как ходила – решительной походкой, будто всегда наготове что-то разрулить или по морде дать, если надо, всему миру сообщая о намерениях воинственным цоканьем каблуков. Нимб пергидрольной сахарной ваты над ее головой обычно виднелся метров за десять и имел свойство, едва показавшись, портить всем настроение.

Другое дело Раиса Иванна, совмещавшая в большой себе миллиард должностей – и завхоз, и главный повар. А если надо, могла и утреннюю зарядку для детей провести. Прямо так, не снимая туфель на десятисантиметровой платформе, из которых торчал алый педикюр. Раиса Иванна относилась к тому типу женщин, которые ежедневно совершают невидимый, но важный подвиг, а их несправедливо зовут украшением коллектива и представительницами прекрасной половины человечества. На 8 Марта им вручают сиреневый ежедневник, «Рафаэлло» или гель для душа с запахом сирени. И желают, «чтоб все мужики были у ваших ног». И они, наверное, у них были, потому что никогда в жизни я еще не видела такого способа приготовления пирожков. Раиса Иванна пела на тесто, шептала в него секретики, чтобы поднималось, а остужала приготовленное на редкость изысканным способом – набрав в рот воды и щедро на выпечку плюнув. После, устав от жаркого дыхания печи, Раиса Иванна открывала форточку, и навстречу ей кидался свежий, без ноток сдобы воздух. Она подставляла лицо прохладе и балдела (именно этим глаголом) так, как умеют немногие.

Мой любимчик – фельдшер Серго, фанат рисования по коже зеленкой. Из-за Серго к середине смены дети помладше ходили усыпанные точечками, ромашками, солнышками и человечками цвета сочной травы. Для души у Серго была своя «зеленка» («Белуга», вы посмотрите, какой эстет). Он ей довольно часто подлечивался. Сурово-вежливый со взрослыми, с детьми он общался, утешительно бубня сахарно-тягучим голосом Николая Дроздова, способным уговорить кого угодно на что угодно. Я как-то раз к нему зашла по делу. Начали за здравие – попросила таблетку от головы, а он мне говорит: «Выпейте лучше, Виктория, водки». Ну я и выпила. А потом еще и еще. К концу, так сказать, осмотра я стала Викусиком и получила неограниченный доступ к противоожоговому крему.

Ну и самый нежный, бесполезный и чудесный человечек – библиотекарша Зоечка. Я понятия не имела, что она делает вне этих трех смен, но, судя по стае домашних котиков на экране телефона и вечно не довязанной салфетке, было ясно, что спрашивать лучше не стоит. В лагере Зоечка работала меньше всех – за ненадобностью. А когда кто-нибудь входил в библиотеку, она заметно волновалась, будто перед свиданием. Такое случалось нечасто, а потому Зоечка без конца сочиняла себе работу. Протирала еженощно сереющие от пыли подоконники и переписывала библиотечный журнал бисерным почерком. А однажды, отчаявшись оберегать «Темные аллеи» Бунина от натуралистичных рисунков по мотивам, обернула томик в пакетик и привязала его на веревочку. В этом была вся Зоечка.

Да, я полюбила «Чайку», но не за море, а за то, что, попав сюда, я оказалась в другом измерении. Здесь не работали привычная система мер, привычный выпендреж, привычное общение. Ценности упрощались до минимума: сон, еда, все дети выжили после купания. Счастье. Счастье.

Антон

Антона я засталкерила сразу, как только его добавили в лагерный чатик, представив новым сотрудником. Концептуально чат этот мало отличался от обычного семейного, в котором, полагаю, состоит каждый из нас. Мерцающие картинки из «Одноклассников», открытки с пожеланием «Великолепного четверга» и православные Кубышкины тик-токи периодически разбавлял Виктор Михалыч сообщениями типа «Поздравляем нашу милую вожатую Олесю из второго отряда с днем рождения. Друзья, ходящие в туалеты столовой, перестаньте бросать бумагу в унитаз!!!!!!!!!!!!!!». В целом зумеры почти не обращали внимания на активность бумеров, однако присоединение к комьюнити сотрудника мужского пола вернуло беседе хоть какой-то интерес.

Девчонки активно обсуждали новенького вслух, я же делала то, что делала всегда, – решала вопросик втихую. Эпикриз, составленный мною на основе беглого изучения его соцсетей, выглядел так: понаехавший петербуржец, кулинарный техникум, 57 баллов за ЕГЭ по русскому, стажировка в парижском общепите, удостоенном двух звезд «Мишлен». Открытие ресторана в Ростове, еще пары – в Тбилиси, какая-то гастровозня на «Севкабеле». Водолей, родившийся в год Дракона. Любил вейксерф, слушал группу «Интурист», ходил в походы, безуспешно продавал не подошедший по росту спальник за 11 тысяч рублей, пережил лазерную коррекцию зрения и дважды грипповал за последний год. Зиму проводил на Бали, а лето – на регате в Греции, как и положено обычному успешному человеку среднего класса. Мой «диагноз по аватарке» звучал примерно как: разочаровавшийся жизнью чувак в разгаре кризиса тридцати, искушенный путешествиями, красивыми женщинами и прочими малодуховными удовольствиями. Иначе я никак не могла объяснить такой самоотверженный профессиональный дауншифтинг. С вершин высокой кухни на самое ее дно, то есть за плиту детского лагеря «Чайка», под мягкое уютное крыло бессменной поварихи Раисы Иванны – женщины простой и сдобной, как и ее творения.

Короче говоря, к нашему с ним первому знакомству-перекуру я уже была достаточно подкована, чтобы не особо вникать в байки из его биографии. Думала только: «Да-да-да, я все это и так уже знаю, давай лучше меня спроси что-нибудь». Он спрашивал. Но как-то из вежливости. И затягивался, прищуриваясь, видимо, по старой привычке.

Холодок манил, но настоящий масштаб бедствия я поняла только вечером, когда увидела Антона на очередной вожатской пьянке. По устоявшейся традиции ночью после отбоя все те, кому посчастливилось перешагнуть 18-летний рубеж, шли в самое приличное в поселке кафе «Акварель» и страшно там напивались. Этого требовал стресс, неизбежный после десятка разбитых коленей, конфликтов больших и маленьких самолюбий и прочих «Виолетт Виктна, скажите Пете, он задирается». Вечерами мы забирали весь оставшийся «Чегем» и три литра «Столичной». В дополнение шел пакет «Фруктового сада», чтобы не терять человеческого обличья. Местное, явно паленое («паль», как говорили наши дети), шампанское «Золотая балка» мы игнорировали по совету старожилов за несправедливое соотношение цены и утренних спецэффектов в виде похмельной серотониновой ямы.

Антон – он же Тоха, он же Антоха, он же Антонский, он же Тони, он же Антонио, он же Энтони – влюбил в себя всех на первой же в заезде встрече. Он ловко открывал вино большим пальцем, легко закидывал пьяных девок на плечо и разносил их по кроватям, подоткнув одеяла. Рассказывал анекдоты, чуть более тонкие, чем у физрука Виктора Михалыча. Серьезно разговаривал с колонкой «Алисой», нежно шептал помидору: «Иди сюда, малыш», а злому слепню орал: «Вали на хуй, сука! Испугался? Правильно, пошел отсюда». На Антона была возложена большая надежда, что после увольнения предыдущего повара, обладавшего невероятной способностью замешивать хорошие продукты, а на выходе получать безвкусный клейстер, еда в лагере станет хотя бы немного съедобной. И он пообещал, уверенно пообещал, так что сомневаться никому и в голову не пришло. В голову никому не пришло вместе с тем поинтересоваться, а зачем он вообще сюда приехал после всех «Мишленов», медных труб гастрокритиков и тысячи приготовленных яиц пашот. Сам он не говорил. Отшучивался, компенсировал обаянием. И в обаянии этом, я чуяла, нет-нет да сквозили металлические авторитарные нотки, которые я списала на издержки профессии.

Вообще, стоило ему только открыть рот, все затихали и смотрели восторженно. А казалось бы, три нехитрых аккорда, забитые руки, ленивый прищур и непропорциональное лицо с внимательными изучающими глазами. Я долго ходила перед ним туда-сюда, но примерно на середине вечеринки поняла, что в этом бою придется капитулировать, и потому оставила попытки обратить на себя внимание лихой веселой пьянцой. Принялась в одиночестве пить «отвертку», замешанную Люськой. Люсина интерпретация соотношения 1:4 была весьма фривольной – неудивительно, что она провалила экзамен по математике и пошла на журфак.

Из колонки играла Лариса Долина. «Важней всего погода в доме, все остальное суета». Я давилась содержимым обмякшего стакана в любимом углу «Акварели», откуда виднелась пригласительно горевшая синяя табличка. Поселок городского типа К., аллея Роз, 97. Нет, это не адрес, это песня, в которую зашито все самое лучшее, что может случиться с человеком: счастье найденного под матрасом письма, умывающий лицо теплый ветер, соль морского бриза и предчувствие огромного приключения, в которое нельзя, никак нельзя поверить.

Я была искренне удивлена, когда Антон вытащил меня из болота пьяных фантазий и предложил прикончить «совершенно случайно» недопитую бутылку водки. Давай выпьем, а потом посмотрим. Смотреть было, конечно, не на что, но так надо было сказать – для порядка. Я ответила: «Может, лучше хотя бы вина?» – таким образом продемонстрировав изысканность своих алкогольных аддикций. Антон кивнул и, направляясь к бару, уточнил, люблю ли я брют. Пришлось уверить его, что брют я просто обожаю.

Неубедительные вялые возражения (спать осталось совсем мало, завтра будет похмелье), но все-таки обещала прийти ровно в два. И, еле дотерпев до пяти минут третьего, постучала в его номер, максимально лениво опершись на испещренный датами чьего-то детства дверной косяк. 1984, 1985, 1986 и так далее. Интересно, где сейчас этот родившийся на море человек?

Мы сидели на стульях друг напротив друга, потому что альтернатив не было. Из другой мебели в комнате стояла только кровать, но с первых минут подтверждать реноме распутной девки как-то не хотелось. Брют я не пила, только смачивала рот для вида и облизывала губы, липкие от дешевого пойла. Мы разговаривали о ерунде, а думали, понятное дело, совсем о другом, чему по какой-то причине казалось важным сопротивляться. Когда темы для беседы (слава богу) закончились, Антон взял в руки мою стопу и стал ее гладить. Это было странно, но приятно. Удивительное дело, но в ту ночь я ни на секунду не вспомнила про Вадика, с которым вообще-то была уже три месяца как обручена.

Целовался он классно, только зачем-то назвал мои брекеты «вставной челюстью». В процессе нелепо и громко опрокинулась на пол колченогая табуретка с натюрмортом взрослой жизни: надкусанные яблоки, проволочная коряга от пробки шампанского, граненые стаканы из столовки, Parliament Carat (он всегда курил parliament carat). В комнате резко запахло разлитой водкой, но было уже все равно.

Антон был первым в моей жизни мужчиной, чей пафос томных объятий легко рифмовался с тупыми шуточками. Например, когда он целовал мою грудь, царапая зубами соски, и интересовался, не больно ли, я отвечала, что говорить с набитым ртом невежливо. А он, памятуя о моих скромных журналистских амбициях, говорил во время секса что-то про необходимость глубокого погружения в текст и остроту авторского языка. С тех пор мы встречались ночами, где-то в 00:30, и шли к нему. Повара и медперсонал в «Чайке» считались полубогами и потому селились в отдельный корпус с одиночными комнатами. Стартовали у дуба в начале главной дороги лагеря. Это придумала я, вроде как аллюзии на Дубровского. Потом мы шли под шелест гравия, не в такт, шатаясь от усталости и выпитого, но все-таки шли и на всякий случай не держались за руки. На этом поэзия вечера заканчивалась. Мы обходили корпус с противоположной от вахтера стороны, Антон без видимых усилий подсаживал меня на плечи и бросал в окно своего номера, говоря каждый раз одно и то же: «Хорошая жопа у вас, Виктория. Берегите-с!» Я возмущалась для образа, но, кажется, никогда не была такой счастливой.

С первого дня я решила, что никто не узнает про нашу связь, даже Люська. Сначала из страха пресловутого сглаза, потом по инерции. Обычно я вылетала из номера Антона под занимавшийся рассвет и предутренний ор птиц, поглядывая в будку охранника. Там никогда ничего не менялось – крепкий сон, вентилятор, трогательно открытый рот. Я прокрадывалась в комнату, стараясь не разбудить девчонок. А наутро в душевой ставила мороженое на то, что сегодня за завтраком будет уж точно не осточертевшая манка, а блины с вареньем. Я проигрывала изредка, чтобы не вызывать подозрений.

И мне это удавалось: девчонки поражались моей интуиции, покупали ванильный пломбир, звали ведьмой и доверяли мне действо сакральной значимости – гадание на четырех валетах.

Ехали цыгане

Это случилось на пятый, кажется, день. Для новеньких, может, и пятый. А для нас уже почти пятидесятый. Что ощущалось как семьсот тысяч триста пятьдесят восьмой. В общем, к тому моменту мы порядком заколебались. Не сколько от детей, сколько от того, что за последние два месяца забыли, как звучит тишина. В лагере все время что-то звенело, тарахтело, шуршало, грохало. Мат рабочих, перекрикивающих агонизирующий перфоратор, рыдание сигнализаций, неприятно взрослый хохот девиц, бесконечные дергания. И вопросы, вопросы, миллионы вопросов. От постоянного шума хотелось сбежать, спрятаться под подушкой, залезть в шкаф, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но казалось, что, даже пойди утопись, все равно услышишь: «Я упал, потерял, разбил, спасите, помогите, дайте, скажите, смотрите, послушайте».

И тогда Люся придумала гениальное:

– Слушай, а давай проведем випассану?

– Ты сдурела, что ли? Нас же православные родители посадят за оскорбление чувств верующих. Или там, не знаю, экстремизм.

– Да при чем тут верующие? Мы просто предложим им всем помолчать денек. С утра и до обеда.

– А почему випассана-то? Почему не просто молчанка? Типа ехали цыгане, кошку потеряли, кошка сдохла, все такое.

– Ой, Ви, ну ты чего как из деревни? Потому же, почему уборщица называется специалистом по клинингу, а секс без обязательств – friends with benefits.

– Ну допустим. Детям-то это зачем?

– Ты мемаешь, да? Дети любят хавать на дармовщину. Сделаем призы. Типа… отряд, который справился с молчанием лучше всех, получает… м-м-м… ящик мороженого.

– Ага. Ты бы сама заткнулась на день за мороженое?

– Хуёженое, – передразнила Люся в своей любимой манере.

Обиделась, и это понятно. Вопрос бил не в бровь, а в глаз. Заткнуться для Люси было чем-то недосягаемым. Слишком много событий происходило вокруг и внутри этой женщины, и событиями этими Люся никак не могла не делиться. Поэтому ее выгнали с ретрита в Подмосковье, куда она протащила телефон и, заскучав в первый же вечер, решила обзвонить всех подружек. Со второго – под Екатом – за то, что решила писать дневник. А третий, в Грузии, так и не начался: оказавшись на святой земле, наполнению духовному Люся предпочла наполнение гастрономическое. (Если бы дамы из соцопеки, у которых мы ходили клянчить повышенную матпомощь, знали, куда уходят семестровые выплаты, если бы они только знали…)

Видимо, сделать випассану в лагере для нее было шансом, как это модно говорить, закрыть гештальт. Модно вообще много чего говорить: уметь в медитацию, быть не в ресурсе, услышать себя, чтобы откликалось, гиперкомпенсировать. Люська этими словечками оперировала мастерски – тому ее научили сотни марафонов, где дышат маткой, выпускают негатив и впускают в себя внутреннюю богиню (кажется, в таком порядке). В мире цифрового буддизма, астрологии, натальных карт и прочей эзотерики она была своей, а потому довольно легко убедила директрису Кубышку на эксперимент. Воспиталка Гильза, правда, выразила сомнения: отрекомендовавшись человеком предметным, с тремя высшими образованиями и бесчисленными курсами повышения квалификации («у меня 62 диплома!»), она долго изводила нас вопросами о преследуемых целях мероприятия. В итоге осторожно согласилась. Сказала: давайте попробуем, только без глупостей. Сама-то небось подумала: «Господи помилуй, неужели полдня хоть поживем как люди? Молодцы, девчонки, молодцы».

Детям все было объявлено на дискотеке. Так и сказали: завтра практикуем випассану – особую практику молчания – с утра и до обеда. Охотников фрондировать Люсину идею не нашлось – видимо, сделала свое награда в виде просмотра «Евротура» и лишнего часа купания. Пока Люська все это восторженно рассказывала в микрофон, я смотрела на нее и все пыталась заново ее полюбить. Это было непросто. Зато было так просто в первый раз.

Люся

Ладно, Люську в свое время я тоже сталкерила. Куда более обстоятельно, чем Антона: где-то полгода или около того. Так мне понравилось ее нежное ФИО среди записавшихся на день открытых дверей. Рядом со мной примостилось вынужденно, ввиду алфавитного порядка. Людмила Львовна Лаврецкая. Эл-эл-эл. Отмотала стену «ВКонтакте» до самого донышка. Все прознала про музыку для себя и музыку для окружающих. И нелепый гэтсбинг: «Ребята, есть билет в кино сегодня, кто со мной?», а перед этим – хромые стишочки о мальчике и черно-белый портрет с декольте, вырез до прорези. Когда крыша моя совсем уехала на почве невроза от поступления и экстернатского одиночества, я Люсины фотографии стала сохранять в отдельную папочку. Так через три месяца воздыханий в метавселенной мои чувства к Людмиле стали весить под три гигабайта. А еще через три я снова увидела ее фамилию аккурат над своей, уже в списках поступивших. У нас даже было одинаковое количество баллов – 287. Только Люся уступила мне в литературе, а я ей в английском.

По невероятному совпадению, какие бывают разве что в дурацких киносценариях, нас заселили в одно общежитие. Только вот комнаты достались разные. Это не особо влияло: Люся без конца бегала в нашу 403-ю, выглядевшую на фоне ее серпентария в 515-й прямо-таки эдемом. Сначала робко стучалась и аккуратно спрашивала, можно ли войти. Потом – почти и не выходила. Так мы приклеились друг к другу. Насмерть, страшным кармическим клеем. Пили кофе из автомата, чью мерзость не могли смягчить ни сахар, ни молоко, тратили стипендию на «Жан-Жак» и дешевенькие черные кофточки из H&M. Давали друг другу списывать, щедро и без зазнайства: я – аудирование, которое у Люськи неважно шло, она мне – грамматику (убереги господи от использования партисип пассе, сколько лет прошло, а все никак не запомню). Мы хихикали над мажорками в лабутенах, говорили на тарабарщине, называли все уменьшительно-ласкательными («выпить кофечко», «сходить в гостички», «поставь скобочку»). Мы были как два куска пазла, как розетка и штепсель, как ключ и скважина, как болячка и пластырь, как «Абрау-Дюрсо» и болезная голова.

Однажды морозным вечером в длиннющей очереди в Большой театр, куда бегали смотреть балет – то есть не балет, конечно, а сверкающее тело огромной люстры и кусочек спектакля, доступный нищим с проходками за 150 рублей, – мы поклялись друг другу, что у нас все будет по-другому. То есть не так, как у наших родителей. Ни блеклого брака, ни чувств по принуждению, ни кабалы, ни пульта от телика в замызганном пакете. Наивные, злые, высокомерные козявки, мы вправду верили, что сможем сломать устоявшийся за века ход вещей. Но ход не ломался.

Проблема нашей личной жизни заключалась в некоторых неразрешимых противоречиях. Так, например, у Люськи было чайлдфри головного мозга, необузданное желание сидеть на десяти стульях (читай: флиртовать со всеми подряд) и при этом хорошо выйти замуж, чтобы главной заботой жизни стали фамильные вышивки на сатиновом постельном белье и поступление дочери в балетную академию Агриппины Яковлевны Вагановой. Мне же хотелось совсем другого – грязного хиппи без аккаунта в соцсети, который бы вез меня на мопеде в закат, а я бы обнимала его одной рукой, второй держала бы бокал портвейна и визжала от распирающей эйфории. По иронии судьбы в отношениях я всегда была с людьми иного толка – душными майонезниками, один другого майонезнее. Эти попытки цепляться за лоснящихся благополучием людей я объясняю проделками генетической памяти и страхом уходящей далеко в глубь женской линии традиции связать жизнь с нищим алкоголиком, как это сделали все, кроме мамы, – сестра, тетя, бабушка, пра-, прапра-и так далее. Мажор-пикапер Вася, оценивающий женщин по десятибалльной системе. Стоматолог Андрей Викторович, чуть не вставивший мне белоснежные унитазные зубы, как у себя самого. Единственный с налетом творческой богемы – креатор Николай. Список короткий, но такой скучный, что и продолжать не хочется.

Люська мне все время говорила: «Ну и чего ты ноешь? Просто бери от жизни все». Я ее не осуждала. Знаете, есть два типа людей: одни едят сначала невкусное, а потом вкусное, а другие наоборот. Люся была из последних. Женщина-праздник, рожденная, чтобы носить сверкающие платья, получать норму белков-жиров-углеводов из игристого алкоголя и, запрокинув голову, на всю улицу хохотать. Почему-то три года подряд она не могла отшить Гошана – молчаливого, долговязого, будто прозрачного и чуточку женоподобного. Он запал на Люську еще на посвяте, к этому многие отнеслись с пониманием – так остроумно и изящно она выполнила задание начертать на асфальте фамилию декана собственной мочой. «Ой, ребят, нассать в бутылку – это семи пядей быть не надо», – Люська смеялась, а Гошан смотрел завороженно. С таким же лицом он занимал ей очередь в буфете, таскал продукты в общежитие и строгал рефераты по философии, тем самым сделав ее лучшей по предмету на курсе. Гошан ей, конечно, совсем не подходил. Это особенно чувствовалось, когда он исподлобья посматривал на нее после каждой своей шуточки и кивал придурком, предвосхищая любой ее вопрос. Но Люся позволяла ему находиться в своей компании. К тому же ей было больше не с кем ругаться в конце сложного дня. Вот она и ругала Гошана. «Ну что ты вообще можешь мне предложить? Ты нищий! Я нищая! Мы нищие крысы! И будем всю жизнь влачить жалкое существование!» – орала Люська на весь коридор, показывая драный шнур от компьютера, которому Гошан не мог ничего возразить. Я говорила Люсе: «Ты б пожалела пацана, он же в тебя влюбился». Она только отмахивалась, говорила: «Да у него просто ПЗР (расшифровку общажной аббревиатуры – пизда затмила разум – я выучила лишь к четвертому курсу).

Когда Люся окончательно превратилась в женщину типа «я так больше не могу», Гошан пошел работать грузчиком в «Перекресток» у нашей общаги. Спустя два месяца он вылетел с первых строчек рейтинга до позорных середняков. Заметно скромнее стали и Люсины успехи в области философии. Зато Гошан подкачался, стал, что называется, парнем при бабле и купил Люсе новые туфли. Люся, не чуравшаяся материализации чувств, этот дауншифтинг поощряла – за неимением альтернатив. Как и многим другим женщинам, терять поклонников ей не хотелось.

Тогда она согласилась: «Ладно, иногда я буду твоей девушкой». В Люсином понимании главным было слово «иногда», однако Гошан услышал все что угодно, кроме него. Так Люся стала ночевать в комнате Гошана – иногда. Потом она вбегала ко мне в три утра и начинала обстоятельно пересказывать, как что было и кто что при этом говорил. А ты че, а он че, а я такая, а он такой. Время от времени у нее случались ипохондрические истерики: Люся, то и дело подозревая разнообразные дремавшие в теле заболевания и нежелательную беременность, не могла остановить воображение, рисовавшее ей картины сифилиса, ВИЧа, гонореи, всех ЗППП мира. Из-за этого мы часто ходили к гинекологу и фантазировали, как назовем их с Гошаном детей. Обычно спустя неделю после этого у Люськи начинались месячные и никаких инфекций не обнаруживалось. Их вялотекущее пунктирное нечто, казалось, вот-вот обретет четкий контур и проделает путь с остановками во всем известных заведениях: ЗАГС – IKEA – «Сбербанк», программа льготной ипотеки молодым семьям – роддом – квартира любовницы и так далее. Так все, наверное, и было бы, не посягни однажды Люська на святое. То есть на мое.

Ну, как мое? Я его застолбила сразу, заранее, после некоторой сторисной прелюдии в виде огонечков и пары остроумных панчей в чате. К тому моменту мы с ним несколько раз погуляли за ручку, и я, выдержав для порядка пару свиданий, позволила себя поцеловать. После чего мы завалились к нему домой в шесть утра с хорошо угадывающимся силуэтом бутылки коньяка в кармане моего плаща и встретили на пороге его маму, уходившую в церковь. Потом я заперлась в ванной, где меня долго и страшно выворачивало, а его мама робко стучала и говорила что-то про возможное опоздание на исповедь.

Угорали мы с ним довольно страшно и весело, а Люська из-за этого подозрительно нехорошо вздыхала. Что-то скрывалось за ее участливыми расспросами о моем наклевывающемся романе, думала я, и думала, как оказалось, не зря. На каком-то общажном сборе она к нему аккуратненько подкралась, примостилась рядышком будто случайно. Знаете этот момент на вечеринке, когда ты разговариваешь с кем-то абсолютно тебе неинтересным и краем уха слышишь, что интересное на самом деле не здесь, а совсем в другом углу комнаты, но уйти не можешь – не обрывать же визави на середине слова. Так и стоишь как дура, говоря одно, слушая другое и прикидывая, как бы поскорее слиться. Вот так со мной в ту ночь и было. Только слиться, дабы предотвратить катастрофу, я так и не успела. Эти двое ушли в неизвестном (еще как известном) мне направлении.

Надо сказать, в нашей тогдашней компании между мальчиками и девочками было не принято подтверждать статус и прояснять качество связей, будто мы на Вудстоке. Но не были мы ни на каком Вудстоке, мы были в Москве, а в Москве так не решаются вопросы, это, в конце концов, не по-пацански, думала я. Я еще много чего думала. Что Люся – сучара, дура, идиотка, эгоистка, попросту – мразь. Что я имею право топать ногами и требовать оставить мое в покое. Потом была ссора, в которой мне много за что предъявили: купила такое же платье, строила глазки Гошану, зажала какие-то шпоры.

Мы не общались целую вечность – кажется, семестра полтора или около. За это время у Люси было три пересдачи по аудированию, и однажды она дошла до комиссии. Я очень переживала за нее и хотела помочь. А еще я очень хотела, чтобы ее отчислили. Чтобы на финальной пересдаче ее раздавили, уничтожили. Чтобы завкафедрой Людов (прозванный, конечно же, Лютым) попросил ее, как он всегда поступал с неудачниками, проспрягать глагол être, а она от волнения не смогла бы и этого. Чтобы ей сказали, что она разочарование курса и педагогическое фиаско. Чтобы она унижалась перед комиссией и вымаливала еще один шанс. Чтобы после она плакала, размазывая по своей глупой роже зеленые сопли. Чтобы ей пришлось съехать с общаги. Чтобы она собирала свои монатки, а все бы смотрели сочувственно и предлагали бы помощь, а сами думали бы: «Слава богу, не я». Чтобы она умотала, к чертовой матери, в Рыбинск. То есть не к чертовой, к своей – на сытные харчи, и стала наконец толстой, безразмерной. Чтобы вышла замуж за мента и родила от него, как и полагается в таких ситуациях, ровно через полгода. Кажется, такая сильная ненависть бывает лишь к самым любимым.

Люську не отчислили. Это было неудивительно: в мирное время мы хорошо учились, ноздря в ноздрю, но она все-таки чуточку лучше. Выезжала на харизме. К тому же ей не было равных в вопросе изобретения отмазок и эффективно работающего вранья: Люськины невестки и троюродные племянники то и дело помирали перед зачетами, а потому ну никак не давали ей подготовиться на 100 баллов. Но вы уж поставьте, пожалуйста. Ладно, Лаврецкая, в последний раз. Имена родственников то и дело повторялись, что свидетельствовало о суперспособности Люсиных членов семьи к воскрешению – способности, не вызывавшей тем не менее не единого сомнения. Ей просто нельзя было не верить на слово, просто нельзя.

Я тоже не отставала – училась пуще прежнего. Увы, не для себя, а ради некоего вымышленного соревнования. Моей главной мотивацией того времени была мотивация «назло», и она меня не подводила. Никогда прежде мой рейтинг не достигал отметки 98, никогда в зачетке не было так тесно буковкам А. Но я знала, что этим искусственным пятеркам грош цена.

Я часто наблюдала за Люсей через стекло лингафонного кабинета, услужливо непрозрачного с внешней стороны. Огромные наушники сдавливали ее маленькую голову и категорически ей не шли. Я видела, как она страдает: нажимает по сорок раз на кнопку повтора, вслушивается. Как карандаш в ее руке не поспевает за болтовней диктора. Как она от злости швыряет в стену этот самый карандаш. Мне очень хотелось зайти внутрь, но я не заходила. Кроме того, были еще встречи в «Переке» у нас на районе. Мне было вдвойне неловко, когда мы сталкивались тележками возле товаров по акции: во-первых, от нашего случайного рандеву, во-вторых, потому что покупать по акции я в принципе стыдилась.

Иногда я рассматривала ее аватарку, на которой стояла редкой отвратительности фотография. Люська на ней была ненастоящая, чужая, не моя. Скобки рыжих бровей – густых и буйных в жизни – вскинуты презрительно. Прямая линия волос – обычно не знавших расчески, неукротимых, как и она сама, – падает на дофантазированные фотошопом ключицы. Лоб вылизан. Ни морщинки мимики, ни созвездий прыщиков от уничтоженной по грусти коробки конфет. Скульптурный изгиб шеи, кожа – холодный фарфор, на бисер веснушек ни намека, только румянец искусственный. Самая жуть – это, конечно, глаза. Взгляд злой, надменный, маринующий в ожидании. Все как у ее любимых светских див. Спасибо, носик хоть оставила, вздернутый, капризный. В нем вся она, Люся, не картонная, не сделанная картинка. Такой скандал из-за нее мне как-то закатила, недосчитавшись лайка. Истеричный голосок вспыхивал в трубке, а я слушала молча и представляла, как вечный спутник Люськиного гнева – красноватое рваное облако – опускается с лица на грудь.

Вообще я думала, такое бывает только в сериалах на канале «Россия-1». В том смысле, что подобных поступков просто не существовало в моей системе координат, где все было покрашено в черное и белое и поделено на простые категории – «хорошо» и «плохо», других не было. Поэтому я совсем поехала кукухой и перестала спать. Приложение для медитации и счет баранов не помогали: на 7386-м обычно звенел будильник.

С уходом Люси из моей жизни исчез не только сон, а также спонтанность, понимание с полуслова, ощущение partner in crime. Нечего стало делать вечерами пятниц и суббот, не с кем стало делить один на двоих капучино, незачем спорить, на каком молоке он будет (я топила за ЗОЖ и всегда брала соевое, она – простое, понятное, жирностью 3,2 %). Не с кем стало играть в точки на военной кафедре, куда наши девочки шли по понятным причинам факультетского гендерного перевеса. Военку у нас было принято называть войной. Так и говорили: «А война завтра будет? Ты на войну идешь?»

Заткнуть образовавшуюся дыру я пыталась разными способами. Сначала, как велят блогеры, собой. Пошла на йогу, к психологу и записалась на третий, совершенно ненужный мне, греческий язык. С йогой не сложилось, когда в конце первого занятия тренер предложила сесть к соседу на коврик и в течение минуты обсуждать все новое, что мы узнали за сегодняшний день. Психолог с изысканной фамилией Альпиди продержался подольше – аж три недели смаковал мои детские травмы. Но в разговоре про невесть как всплывшего котика Плюма, погибшего ужасно глупой и обидной смертью (оставленный зачем-то после операции на балконе и не отошедший от наркоза бедняга упал с пятого этажа), терапевт записал что-то в свой блокнотик и сказал: «Понятно-понятно, Плюм сделал плюх». С греческим пришлось расстаться после знакомства с расписанием: пары по третьему языку нам ставили в немыслимые для февраля 7:30 утра. Так мои познания и ограничились курортными словами «калимэра» и «малака» (последнее, кажется, не в полной мере печатно).

Безуспешно попытав счастье в дружбе с собой, я решила найти альтернативу Люське, что, конечно, было затеей, в зародыше обреченной на провал. Пару раз я сходила выпить кофе с Камиллой из нашей французской группы – девочкой с мощным семейным бэкграундом, которую отвозил «в школу» охранник. Провожал ее до входа, встречал, сажал в машину и ни при каких обстоятельствах ее не касался. Даже когда однажды зимой Камилла недостаточно крепко всадила шпильки своих лабутенов в корку крылечной наледи и, глупо взмахнув руками, приземлилась на едва прикрытый совсем не ханжеской мини-юбкой зад, он не подал ей руки. И подумать страшно, что бы с ним сделали, тронь он глубоко династическую барышню хоть пальцем. Камилла была невозможно, непростительно красивой и ежедневно появлялась в институте такой, словно после пробуждения ходила на массаж, укладку и макияж (не исключаю, что так оно и было). Как-то раз она призналась, что пошла в магистратуру, потому что институт – единственное место, куда отец отпускал ее без сопровождения братьев и нелюбимого жениха. Потом она рассказала, что иногда ей удается уговорить охранника соврать отцу о пробках, чтобы хотя бы на тридцать минут встретиться с подружками в «Кофемании». Что она боится маячивших впереди госов не из-за самих госов, а из-за того, что с окончанием университета исчезнет возможность хотя бы изредка покидать отчий дом. Что следующая остановка после дома отчего – дом мужний, и так далее, и так далее. «А может, аспирантура или соискательство?» – пошутила я, но шутка не встретила понимания. Камилла просто не знала, что это, и потому лишь подозрительно прищурилась. Она так же щурилась на словах «стипендия», «общежитие», «социальная карта», а однажды попросила меня сфотографировать метро. Это было даже интересно какое-то время. Особенно под Новый год, когда Камилла подарила мне сертификат на несметные десять тысяч рублей в какой-то буржуазный магазин ароматических свечей. Я почти плакала, осознавая, что трачу четыре своих репетиторских гонорара на всего-навсего ароматизированный воск в красивой эмалированной баночке. Баночка эта стояла в нашей комнате на правах музейной редкости, зажигалась только по торжественным поводам из соображений экономии. Кажется, ей даже удалось пережить нашу с Камиллой странную дружбу, довольно быстро выдохшуюся за отсутствием общих тем.

Еще был шанс у рано женившегося и оттого рано повзрослевшего одногруппника Бори, который теперь подсаживался ко мне на лекциях и придушенно хихикал своим же армейским шуткам, половину слов из которых я не могла разобрать, отчего все время чувствовала себя виноватой. Боря забавлял всех сам по себе – наличием в двадцать один год тещи и совсем не зумерским увлечением рыбалкой. Случайно сделав матерью нашу одногруппницу Лялю, которой не оставалось ничего, кроме как бросить штудии и уйти в академ, Боря посещал пары с особым рвением, будто за них обоих, и являл собой из-за этого тот надоедливый тип людей, после общения с которыми хотелось облегченно вздохнуть.

В порыве отчаяния я вспомнила даже одноклассницу Леру, с которой мы водились когда-то в школе. Сошлись мы с Лерой на почве того, что почему-то единственные из класса палились на подлоге домашек. Сначала изошница Марья Сергеевна не хотела принимать наши работы, в которых нет-нет да проскальзывали четкие взрослые линии рук наших мам. А прежде ходившие на одну работу папы в еще безынтернетные и бескомпьютерные времена скачивали нам, видимо помогая друг другу, одни и те же сочинения, после которых неизменно звучал вопрос учительницы: «А оценку мне вам тоже на двоих ставить?»

Как-то, сидя в печальном пустом автобусе воскресным вечером, я ответила на ее сторик и позвала на кофе. Зря. При ближайшем рассмотрении настоящая версия Леры оказалась куда бледнее виртуальной. Математически одаренная, непосредственная хохотушка в школе, во взрослой модификации она будто напрочь утратила свой внутренний запал. Лера не смотрела фильмов и не читала книг, не имела мнений, не любила гулять, сплетничать и спорить. Скукотища.

Не найдя достойную эрзац-версию подруги, я и опустилась на дно, скачав «тиндер». Про «тиндер» даже шутить не буду, все и так уже про него понятно. Скажу главное: мое трехнедельное избирательное свайпание увенчалось свиданием с Вадиком. «Стилист, москвич, 30+ стран, люблю духовное саморазвитие и культурное обогащение, творческий, квартира своя». Изучив этот список добродетелей, я подумала: «Офигеть, так можно писать на полном серьезе?» (Оказалось, что можно.) Рука уже даже дернулась отправить Люсе: она бы такое описалово наверняка заценила.

В общем, я согласилась на встречу. В противоположность предыдущим своим свиданиям, когда явки назначались в статусных культурных заведениях, я, памятуя о том, как на опере Гергиева мой желудок урчал громче оркестра, предложила Вадику самое искреннее, чего хотела в тот момент: «Давай просто где-то пожрем?» Вот так, без малейшего желания понравиться. Он охотно поддержал затею. Я подумала тогда: ну, может, хоть волосы бесплатно покрасит. Хочешь поменять жизнь, так сказать, поменяй прическу. Он и поменял. Хорошо, кстати, поменял, прямо на дому. Усадил в кресло, жестом фокусника раскинул опавшую с шелестящим выдохом парикмахерскую мантию и сказал тоном конферансье, гордо и явно не впервые: «Добро пожаловать в салон Вадима Борченкова». В тот вечер я вышла из его квартиры с новым цветом волос, первыми предвестниками кандидоза и ясным знанием: «Теперь у меня есть парень». Волнительных ощущений я по этому поводу не испытала. Ну разве что зуд в известной области.

Надо отдать ему должное, в освободившийся после потери Люськи паз моей и без того шаткой жизненной конструкции Вадик вошел как влитой. Я, может быть, даже научилась бы снова полностью функционировать и зажила бы нормальной жизнью, не случись как-то раз общажная тусовочка по случаю конца лета, возвращения из отчего дома и начала учебного года. Мы были довольно пьяны к тому моменту, как она подошла и сказала что-то в духе: «Ну, может, хватит уже?» Я сухо кивнула, мол, да, хватит. Мы обнялись и синхронно разрыдались. Наверное, если бы существовал чемпионат по самому ванильному перемирию, нам дали бы грамоту первой степени.

На следующий день наступила осень, с ней – трезвость. Они в совокупности выявили проблему. Да, я простила. Но расщелина недоверия осталась. Из нее посвистывало и поддувало холодом. Новая страница нашей дружбы все не писалась – она, как лежащая под копиркой, впитывала и впитывала отпечатки предыдущей. Мне казалось, что Люська снова, вся такая сверкающая, прямо в уличных туфлях зайдет в мою стерильно прибранную жизнь, натопчет, возьмет, что нужно, и испарится. Поэтому я и не возражала против «Чайки». Я почему-то очень надеялась, что эта поездка поможет склеить то хрупкое, что осталось между нами. Что весь анамнез затеряется в шелухе памяти и я перестану ее ненавидеть, завидовать легкости нрава и раздражаться на постоянную готовность кокетничать со всеми подряд. Что любой новый страх перестанет по инерции протаскивать меня по всем колдобинам нашей сложной истории.

Но у меня не очень получалось. Ситуация особенно усугублялась тем, что в какой-то момент мне померещилась химия, якобы возникшая между ней и Антоном. Не веря голосу здравого смысла, я слушала голос домыслов. А ему, голосу домыслов, ой как не нравилось, когда Антон как бы впроброс говорил: «Веселая у тебя подруга», – или когда Люся пискляво, с интонированием тянула при встрече: «За-а-а-ай…» Я чувствовала уколы ревности всякий раз, когда он даже просто смотрел на нее, а наблюдение за их хихиканием в курилке рождало в области груди назойливую тревогу.

Короче, в день, когда Люся предложила випассану, я решила пресечь рвущую душу рефлексию. Прямо на собрании, где обсуждались правила завтрашнего молчания. Именно там я и придумала подсмотреть, не с Люсей ли Антон так увлеченно весь вечер переписывается. Я встала за ним на расстоянии полуметра. И ничего, конечно же, не увидела. А потом изобрела такой финт – навести на его телефон камеру и увеличить зум до ×5. Стыдно, конечно, но что поделать. И вот стою я в беседке с телефоном, якобы фоткаю. Руки трясутся, предельное палево. Приближаю. И вижу: действительно переписывается. Только не с Люськой. А с кем-то, кто записан у него в телефоне словом ЖЕНА.

Увиденное здорово выбило меня из колеи. И это даже несмотря на тот факт, что мы, получается, были в одинаковом положении: оба несвободны. И потому в тот вечер ни в какую «Акварель» я не пошла.

То есть пошла, конечно, в надежде, что будет свидание. Но он в тот вечер был особенно хмур и вообще не обращал на меня внимания. Тогда, всласть порыдав на море, я пошла спать. Светлячком в непроглядной тьме мерцала одна лишь завтрашняя тишина.

Жена

Эту коварную поступь не спутаешь ни с чем другим. Тускнеющая палитра, ноты холода в еще теплых ветрах и затихающие ребячьи голоса во дворе, будто кто-то легонько крутит тумблер громкости. Но это все намеки, иносказания. Она уже идет навстречу, будто просто в гости, с добрыми намерениями. Будто «да я просто спросить, так, постою покурю». И ей поверят, впустят, лишь потом заметят крадущуюся тень. Но будет поздно.

Мы не успеем, никто не успеет, и она снова сделает с нами это, снова обманет как маленьких. То, чего начинаешь бояться в самом начале июня. То, чему пытаешься противостоять весь июль. То, из-за чего в тревожном ожидании проводишь август.

Осень убивает лето.

Убивает безжалостно, глуша воспоминания об объеденных комарами ногах, сне с открытым окошком и длинной секунде с задранной головой в ожидании летящего волана. Убивает первым опавшим сухим листом и первым надкусом балконного яблока, подгнившего внутри. Первыми осадками, первой лужей под неосторожной стопой. А там и первым морозом, обдавшим дыханием стёкла.

Тепло, может, и посопротивляется нехотя, для порядка – подарит надежду в виде бабьего лета. Но это обманка, фикция, отложенная казнь. Потом все равно начнется другая жизнь. Зелень, что без спроса бугрила асфальт с самого начала мая, сгниет и будет затоптана. Крапива не потянет за свободную брючину, не ужалит в уязвимое, не заставит сказать нехорошее слово. В голосах людей зазвучит металл: их жизнями снова начнут управлять органайзеры, списки, данные обещания и прочее высокопродуктивное бездушие. Лестничный пролет, который летом дается легко, в три секунды, через ступеньку, а то и просто стремительно по перилам, станет унизительным испытанием: тело обрастет новым жиром, капустными слоями одежды, а под шапкой будет потно зудеть. Табло трамвая будет врать, что нужный 26-й придет через три минуты, и эта тройка будет оставаться неподвижной долго, бесконечно долго, пока мимо один за другим будут ползти 57-й и № 1. Сапоги прохудятся, захлюпают, заставят прятать под диван давшие слабину колготки. Придется лезть на антресоль за зонтом, сушилками для обуви, шарфом, варежками – то есть одной, конечно же, варежкой. Они не дадутся в руки сразу, до них надо будет прыгать, прыгать, прыгать. Они посыпятся, как снег на голову. И снег на голову тоже посыпется. Время тоже потечет иначе. Это летом минуты летят без оглядки на мировые часы. Иногда они без предупреждения увеличивают ход до скорости ×100, так что и не понимаешь вовсе: это сейчас было или не было? А иногда, спасибо им, останавливаются, замирают, наполняют мир застывшей негой. Но теперь они будут размеренными, монотонными, тягучими, невыносимыми. Небо погаснет, из него будет лить и сыпать – всегда, каждый день, безостановочно. Но в субботу или в воскресенье это даже хорошо – идеальное алиби для затворничества и сна длиною в целый выходной.

Это лето не будет исключением, осень его тоже убьет, оно закончится, как и все остальное. Так я успокаивала себя, пытаясь прийти в чувство после обнаруженных мною связей Антона. Меланхолии вторили и обстоятельства: накрывшая лагерь тишина впервые за долгие недели дала волю рефлексии.

Дети держали випассану на удивление хорошо: девчонки делали жесты руками и передавали друг другу свернутые в трубочки записки, над которыми без конца хихикали. Парни кидали мяч в кольцо – так же, как и всегда, только без ора и мата. Люся бдела старательно, как когда-то на випассанах бдели за ней. Уже в Москве спустя какое-то время она расскажет мне, что подговорила старших из нашего отряда блюсти молчание в обмен на обещание не конфисковывать их сигареты. Видимо, концепция честного ретрита через аскезу в Люсином мире не имела шанса прижиться.

Я попросила прикрыть меня и пошла на море, на любимый камешек – кажется, единственное место у воды, откуда не было видно огромную вывеску «Чайка», скрытую торчащей утюгом скалой. На пляже было пусто – видимо, нависшие над поселком тучи и метеосводка отпугнули туристов. За исключением двух дамочек около сорока: их тронутая целлюлитом плоть отдыхала прямо на песке, без зонтиков. Мне бы такую безмятежность, подумала я, вытаскивая телефон.

Да, в вопросах сталкерства равных мне не было, нет и не будет. Чтобы не быть голословной, должна посвятить вас в такую историю. Однажды на концерте Muse (своем первом в жизни концерте) я влюбилась в парня, стоявшего рядом со мной. Высоченный, total black, на носу круглые очки, как у Сартра, рядом – компания из трех девиц, заметно от него млеющих. Представляете, ровно на треке Madness, клянусь вам, на строчке «I need to know, is this real love», чувак легко оторвал меня от пола и посадил себе на плечо. Так мы и проорали остаток песни. На финальном аккорде он с той же легкостью поставил меня обратно – как ставят на прилавок разочаровавшую при ближайшем рассмотрении вещь. Как будто ничего и не было секунду назад. А ничего ведь, в сущности, и не было. Для него – порыв, для меня – проблеск кинематографичной истории, о которой не стыдно рассказать друзьям. Не исключаю, что в историю эту я влюбилась даже сильнее, чем в самого пацана, но все-таки тем же вечером зашла в группу концерта «ВКонтакте» и нашла его среди без малого тринадцати тысяч человек. Please don’t ask. (Кажется, я даже написала первой, после добавления в друзья. Задала какой-то вопрос, на который он ответил «ага». Ага.)

Открыв мороженое, я занялась своим любимым делом – тщательным разглядыванием чужой жизни. Год рождения жены Антона оказался простым для вычислений. И весьма далеким от нынешней даты. 1980-й. Это, увы, не компенсировало того, как роскошно она выглядела: тонкая барышня с мундштуком и хрупкой нервной системой (так, во всяком случае, казалось). Ей совершенно не шла профессия кондитера, стереотипно ассоциировавшаяся у меня с кем-то румяномордым и бесхитростным. Она была иного теста: неземной, точеной, прозрачной. Какие тут бисквиты с маслом? Уму непостижимо.

Я изучала ее фотографии разных лет, времен года и локаций и даже умилялась приметам времени. Третий айфон, селфи-палка, Лана Дель Рэй в Будапеште, пенни-борд, акриловые ногти, мемы с омской птицей и «главное “да!” в моей жизни». Я перебирала фотографии одну за другой – не дай бог лайкнуть. Думала лишь одно: она умнее. Красивее. Изящнее. Интереснее.

Я знала, что изнаночный шов жизни зачастую выглядит куда уродливее нарядной вышивки напоказ. Знала, что делать выводы по соцсетям – это как смотреть в микроскоп с дефектом линзы. Знала, как работает спасительная анестезия лайков – простого и понятного мерила социального одобрения. Все я это прекрасно знала, но в предложенную картинку поверила безоговорочно.

Слежка в метавселенной закончилась, лишь когда моя задница заныла от сидения на камне. Я побрела к лагерю, и уже у самого входа мы встретились. Пройдемся? Сама не знаю, зачем предложила: проявлять инициативу не хотелось из принципа, да и о чем говорить в связи с открывшимися обстоятельствами, было неясно. Антон ответил: «Давай, только недолго». А потом спросил: «А разве нам можно сегодня общаться?» – «Ну, если очень хочется», – разрешила я.

Мы шли в тишине, потом он, будто все еще сомневаясь в возможности разговаривать, жестом предложил сесть на скамейку. Я продолжала молчать и бесцельно рылась в своей сумке, будто искала там тему для беседы.

– Ты знаешь, Вет, такое дело. Все сказать хотел, но не решался…

С печальной ясностью в голове пронеслось: «Сейчас скажет: давай, типа ничего не было».

– Короче, это… Я ведь женатый.

– М-м-м… – Я поджала губы и покивала, якобы с легким осуждением, а на самом деле втайне радуясь, что это обстоятельство открылось еще вчера благодаря моему варварскому ноу-хау. Подготовилась, так сказать.

Повисла пауза, в которую как раз просилось упоминание моего грядущего замужества.

– Чего кольцо не носишь тогда? – (Я не смогла рассказать.)

Антон засмеялся:

– Блин, это долгая история.

– Да я не тороплюсь.

– Короче, я однажды с бомжом подрался. Травмировал руку…

– А дальше что?

Антон тяжело вздохнул:

– Ну как что… Палец отрезали. Вместе с обручалкой.

– Тьфу, дурак.

– Да ладно тебе.

– Понятно.

– Веришь?

– Не-а.

– Никто не верит, ты представляешь?

– Представляю.

– Ну и чего же нам с тобой теперь делать?

– А ты что хочешь? – (Надо же, как иногда могу!)

Антон закурил и выпустил дым через ноздри. Давно заметила за ним эту привычку: дымить носом, когда напряжен.

– Я хочу проводить время с тобой. При этом не хочу ставить под удар свою нормальную жизнь.

Обычно в такие моменты я успокаиваю себя тем, что возню нехороших мыслей типа «Вот урод» устраивает не сердце, а миндалевидное тело в мозге, то самое, отвечающее за страхи и эмоции. Я всеми силами протестую: «Как же тебе, миндалевидное тело, не стыдно? Посмотри вон на префронтальную кору – какая она искусница в вопросах рационального». Молодцы, конечно, эти популяризаторы науки – ловко своими книжками снимают с нас ответственность и субъектность. Мол, никакой ты не хозяин жизни, хозяева – нейроны в твоем мозгу.

После, услышав «Давай, что ль, сегодня ко мне», я ожидаемо поплыла. Чёртовы нейроны. Ни стыда перед Вадиком, ни чувства вины перед ней, одно лишь предвкушение встречи. И ходишь потом совершенной дурой – никого не слушаешь, улыбаешься песням, заглядываешься на небо.

Как же я это люблю.

* * *

О своих прямых обязанностях я вспомнила лишь к дискотеке. Сначала дала девчонкам задание выбрать книжку на чтения. Канючили «Сумерки», но я отвергла ее, спросив: «А чего уж тогда не “50 оттенков серого”?» (покрасневшие щеки, некуда деть глаза).

Маша предложила компромисс в виде «Грозового перевала»: «Между прочим, Белла из “Сумерек” читала эту книжку!» И была поддержана Катей. Сказала: «Норм тема, это про дворянскую телку, которая застэнила нищеброда». Смысл слово «застэнила» я уточнять не стала, чтобы не ронять авторитет прогрессивного педагога.

Болтая с девчонками, я заметила Юлю – ту самую, с мужским шампунем. Она была единственной в девичьей комнате, не принимавшей участия в разговорах, чем-то сосредоточенно занимаясь у себя на кровати. Я подошла ближе и увидела, что она кромсает ножницами концы джинсов.

Я кивнула на край матраса, глазами спрашивая, можно ли присесть. Юля пожала плечами.

– Что делаешь?

– Штаны режу.

– Зачем?

– Просто.

– Да ладно!

Юля отложила ножницы, мотнув головой в сторону пустой кровати. Та принадлежала Марине, давно успевшей стать самой популярной девочкой лагеря. И главной булли вместе с тем.

– И чего она?

– Сказала, что у нас джинсы с Петей одинаковые.

– И?

– Ну, типа, я пацанячьи ношу.

– Так, может, это он девчачьи носит!

Юля только вздохнула.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Бахрому.

Я вышла в вожатскую. И, едва отыскав косметичку, которую Люся, конечно же, не положила на место, вытащила оттуда маникюрный набор. Вернувшись в спальню, я протянула ножницы Юле:

– На, они поострее.

Юля посмотрела на меня удивленно и с долей недоверия. Поколебавшись, все-таки взяла.

– Ну, как тебе день молчания?

– Да нормально, я привыкла, – ответила она, не отрываясь от штанов.

– В смысле?

– Да дома тоже говорить особо не с кем.

– Как это не с кем?

– Ну, бабушка в Липецке, а папы дома почти не бывает.

– Работает много?

– Ага, в трех магазинах охранником. Кредиты у него…

– А друзья у тебя есть? Во дворе или школе.

– Не-а.

– Почему?

Юля слегка оживилась:

– Ну, девочки у нас все просто кринжухи. А мальчики издеваются. В тетрадь харкнуть могут. Один в этом году волосы мне обрезал. – Она показала на коротенький хвост.

Я долго подбирала слова – так, чтобы они не прозвучали словами «с высоты лет» и несли хоть сколько-нибудь тепла.

– Ты не поверишь мне, наверное, но это правда: просто знай, что через несколько лет все это не будет иметь значения.

– Какая разница? Сейчас-то отстой.

– Да это понятно. Но отстой переживается легче, когда знаешь, что он закончится.

– И вам помогло?

– Ну…

– Да что вы вообще знаете про отстой?

– Много чего! Мне мама ноги брить не разрешала, и парни надо мной смеялись. Выкладывали в школьный паблик коллаж из моих фоток и крема для депиляции. Говорили, что я тупая, и чморили за поношенные вещи старшей сестры. И валентинки я сама себе отправляла на четырнадцатое февраля. Короче, я очень даже знаю, что такое отстой.

– Про валентинки-то гоните небось.

– Не, не гоню. В 7:30 утра в школу приходила, чтоб не видел никто, и кидала в ящик.

– И че потом?

– Получила медаль, поступила в другой город, накупила платьев. И ноги стала брить. Хочешь – проверь.

Юля погладила мою голень – осторожно, словно спящую кошку. Дважды, раз-раз. Я открыла было рот, чтобы продолжить спич, но в кармане тихонько дзынькнуло. Рука дернулась прочитать – дернулась даже быстрее, чем успел среагировать мозг.

«Есть подарок

мб съедобный».

Я украдкой бросила взгляд на часы – опаздываю уже на полчаса. Юля это не упустила – перехватила мой потерявший интерес взгляд и мгновенно замкнулась. Так всегда происходит, сколько ни учись сидеть на двух стульях.

– Ладно, мне отойти надо, давай завтра обсудим.

– Ага, – она равнодушно ответила, давая понять, что момент упущен и завтра ничего не будет.

Я встала с ее кровати и пошла в сторону корпуса Антона неудобным, длинным путем, чтобы не встретить Люську и не быть украденной ею в «Акварель». По дороге до его корпуса я безуспешно пыталась избавиться от чувства вины за скомканный разговор. Думала, что надо было посидеть подольше, поговорить еще. Может, обнять ее. И моментально забыла обо всем, едва фигура Антона замаячила на дороге.

– Чего такая кислая? Руку давай.

– Ты чего, увидят же! Ладно…

Проделав уже привычный ритуал с закидыванием меня в окно, мы наконец остались вдвоем. «Мб съедобным» подарком оказался квадратик некрасивого пирога. Один надрез ножа, и из-под просевшей почерневшей корки открылись белоснежные недра.

– Все просто, тут только пять ингредиентов: крем-сыр, сливки, яйца, сахар, ваниль, какие-нибудь ягоды, – говорил Антон, раскладывая по тарелкам. – Его выпекают при двухстах тридцати градусах, а из духовки вытаскивают почти сожженным. Многие боятся сжечь и выпекают при ста восьмидесяти, но это шняга полная. Выходит такое, знаешь, желеобразное говнецо. А надо при двухстах тридцати и тесто просто оставить в покое, не колоть там зубочистками или вилкой. Оно потом застынет. А чтобы разрезать нормально, нож нагреть кипятком. Жена научила. Она у меня кондитер.

Она. У меня. Она у меня. Онауменя. Онауменяонауменяонауменя.

– Да знаю, – брякнула я, пытаясь не придавать значения всем этим нежным местоимениям. И только потом поняла, что сказала это вслух.

Антон посмотрел на меня совершенно по-новому, с удивлением, какого я еще не видела на его лице. Своим комментарием я застала его врасплох.

– Серьезно? Откуда?

Я, милый мой, знаю даже, в каком платье у тебя на свадьбе отплясывала семиюродная золовка и на каком курорте отдыхает твой сводный деверь.

– Девчонки болтают, – нашлась я.

– Девчонки, значит, – протянул Антон. Он кормил меня с ложки, одну за другой, вишня выстреливала и выстреливала кислым, но я не говорила «стоп». Это было вкусно, вкуснее я не ела, честное слово. Хотя там, кажется, все просто: крем-сыр, сливки, яйца, сахар, ваниль, какие-нибудь ягоды.

– Слушай, я чего-то не в настрике сегодня на болтовню. Давай, может, это? – сказал он, прикончив свой кусок.

– Давай, может, это, – подтвердила я.

Любовь с Антоном была хороша. Что удивительно, она была хороша и без алкогольного топлива. Он делал все четко, со знанием дела, не пыхтя. Чем заметно выигрывал на фоне предшественников – не калибровавших уровень силы, хотевших абстрактного, но не умевших это абстрактное вербализировать. Между нами не было робости – наверное, в силу отсутствия времени на ее преодоление. Я не стеснялась ничего – ни света, ни слов, ни вызывавших смех ситуаций. Все шло по наитию. Обычно так случалось с теми, кто совсем мне не нравился. Им-то можно было не стыдиться говорить, куда нажимать и чего делать, – так я думала. С теми же, в кого я влюблялась, получалось нелепо, тесно, потно. К тому же я явно перебарщивала с попытками демонстрировать раскованность, хладнокровие и компетентность, которых у меня, ясное дело, не было. Чёртовы патриархальные устои.

Обычно мы долго болтали после, в основном про какое-нибудь невыносимое безобразие. Чтобы показать свою незаинтересованность, я равнодушно спрашивала что-нибудь в духе: «Ну и кому бы ты здесь вдул, кроме меня?», на что он смеялся и говорил: «Никому», добавляя что-то вроде: «Хотя у Ники сиськи, конечно, такие, ничего», и моментально получал от меня затрещину.

В тот день я долго мучилась совестью, но все-таки спросила:

– А Люська как тебе?

– Какая Люська?

– Ну моя Люся. Веселая, как ты говоришь, подруга.

– А-а-а… Ну чисто на лицо она норм, конечно.

И зачем спрашивала? Чего хотела?

– Только кривляется многовато.

Меня сразу же отпустило. И вместе с тем стало ужасно совестно. Привычная уже комбинация.

– Сколько у тебя было женщин?

Я зачем-то задавала этот вопрос всем мужчинам, с которыми мои отношения заходили дальше чтения стихов на лавочке. Иногда на скучных парах вместо рисования сердечек на полях тетради я начинала складывать в уме общее количество женщин своих бывших парней, понятия не имевших, в какую странную компанию они угодили. На последней экономтеории получилось 29. Антон, однако, кратно увеличил это число.

– Да я не считал.

– Ой, не гони, а!

– Да нет, правда.

– Ну блин. Примерно хоть скажи. Сто?

– Ты что! Нет, конечно.

– Девяносто?

– Теплее.

– Дурак.

– Блин, Вет, ну откуда мне упомнить-то всех?

– Ну больше пятидесяти?

– Ну больше, да.

– Правда?!

– Под свой рот отвечаю.

– Фу, что за гадость.

– Да ладно, тебе ж нравится.

– Охренеть. Как-то я неправильно живу. Скучно. Невесело.

– Да в этом не то чтобы много веселья.

– Угу, рассказывай.

– Хотя нет, бывает, конечно. Вот, помню, я интервью давал для какого-то подкаста. И мы с ведущей почикались, пока я вещал.

– Чтобы со скуки не умереть?

Антон засмеялся. Это было приятно. Но через секунду снова сделалось грустно: чувствовалась, что история была давно обкатанной и рассказывалась далеко не в первый раз.

– Да я тебе базарю, это вы там в Москве своей света белого не видите. А у нас в Питере и не такое бывает, – добавил он.

– Не знаю, не знаю. Звучит как кулстори для цепляния телочек.

– Да какое цепляние? Мне это неактуально. В силу… э-э… обстоятельств.

– И часто у тебя в этих обстоятельствах такое?..

Антон не дал мне закончить:

– Впервые.

– Врешь.

– Нет. И этого не должно быть. Просто я ничего сделать с собой не могу. Короче, я так сильно в тебя… ну, это… что мне типа даже жаль, что мы встретились. В каком-то смысле лучше бы тебя здесь не было. – А потом сказал: – Скорее бы все это кончилось.

Не знаю, как мне удалось, но я лишь понимающе кивнула, встала с кровати, без спешки оделась. Не обуваясь, взяв в руки сандалии, прошла к двери и, выйдя, со всей силы отправила ее навстречу косяку. Хотелось сделать побольнее, пусть и просто комнате. Как бы намекнуть: мол, думать надо, что говоришь женщине после любви.

По дороге до вожатской я даже не ревела. Может, истратила все эмоции, саданув дверью? А перешагнув порог корпуса и учуяв знакомую плотную смесь запахов, наконец-то ощутила себя в безопасности.

Застоявшееся тепло, едкая бытовая химозина, подкисающий после купания ком полотенец, чьи-то тихо воняющие кроссовки – все они словно говорили мне: ты на своей территории, тут тебя никто не обидит.

Я страшно злилась – настолько, что, забыв о мерах предосторожности и необходимости блюсти тишину, вывернула кран на полную мощь. Исторгавший по ночам нечто похожее на флет-уайт, он пошипел на меня, а спустя минуту смиловался, обдав чистой ледяной водой. Труба рычала, а вода хлестала так сильно, что, казалось, смеситель вот-вот оторвется от стены. Умывалась я с неистовым рвением, будто пыталась отскрести от своей кожи случившееся. Попутно хваля себя за то, что смогла выйти из комнаты Антона спокойно, с достоинством.

И только в кровати, падая в сонную пропасть, я поняла: достоинство-то я, может, и сберегла, а вот на трусы с лифчиком меня уже не хватило.

Блэк баккара

Про эту связь я все поняла только по прошествии времени – когда было слишком поздно. И поняла я вот что. Подобно страшной потолочной тени гипсового пионера с горном, вызванной к жизни фонарем у детского корпуса, – пионера, неспособного без этой тени существовать, моя экзальтация во многом была обязана секретности наших с Антоном отношений. Вспомните себя в тот период жизни, когда из-за одного лишь человека значение начинает иметь все, буквально все. Как комбинации номеров встречных машин, совпадения слов, улиц, дат рождения и даже вовремя загоревшийся сигнал светофора легко укладываются в послушное тебе лекало смысла. Вспомните, как вспыхивает внутри вместе с загорающейся поверхностью телефона. Как от распирающей эйфории то и дело срываешься на полубег. Как оживают предметы, будь то сложившийся сердечком шнур зарядки или случайная городская вывеска с его/ее заветными вензелями. Как «…печатает» сулит тайну, от этих потешно прыгающих точек обмирает сердце, а все песни из секретного плейлиста – про вас двоих, конечно. Вспомнили? А теперь представьте, что это всё совсем, совсем не с кем разделить.

Первое правило секретного романа – никогда не упоминать о секретном романе. Ты носишь его с собой, как носят талисман в нагрудном кармашке, и никто не догадывается, какой силы оружие хранится там. Тебя разрывает от желания орать на весь мир, но этого не дает сделать общая, на двоих, конвенция. Остается с мастерством канатоходца балансировать на грани двух миров – официального, где нужно лгать о планах на вечер, опаздывать, пытаться (безуспешно) в равной степени уделять внимание обеим сюжетным линиям жизни и ни в коем случае не давать им пересечься, и несанкционированного – считай, вымышленного, известного только двоим. Момент этот мы как-то даже не обсуждали: он стал очевиден нам обоим синхронно, сам собой. Других вариантов недвусмысленность семейного положения Антона не оставляла.

Схема наших встреч вырисовалась легко и просто, буквально за несколько дней. При свете дня мы почти не виделись. А если хотелось, минута-другая послушно выкраивалась. Ненароком пересечься в курилке. Поискать потерянную за завтраком вещицу в столовой. Выпить на кухне компота. Налей-ка еще, жара страшная. Эти и сотни других встреч бесшовно встраивались в ритм дня.

Основные же свидания приходились на время после заката, и поход на каждое превращался для меня в полноценный «Форт Боярд». Сначала надо было лечь спать вместе со всеми и ждать, когда к первому Люськиному сопению подключится партия Ани и Ники. Часто нужное мне крещендо храпа задерживалось – когда, например, они решали перед сном потрещать. В таких случаях я шикала на них и говорила: «Девки, хорош болтать», а сама только и думала о том, как не дать себе заснуть. Спать в лагере хотелось жутко, всегда, до такой степени, что в темноте страшно было даже моргать – кровать мигом затащит в кисельное небытие. Но, видимо, любовь была сильнее. Или эффективно работало мое ноу-хау – легкая БДСМ-практика самощипания. Ладно, какая разница? Потом, удостоверившись, что все уснули, я бесшумно одевалась и ретировалась. Вообще-то мне казалось, что сбегала я с грацией лани, точными, выверенными движениями, как у грабителей алмазных хранилищ, умудряющихся протиснуться между сложным паттерном красных лучей лазерной защиты. Только вот предметы то и дело прыгали у меня из рук, я мешкалась, потеряв нужную штанину, роняла телефон, билась мизинцами о ножки мебели, давясь невыговоренными матюгами. На самом деле зря осторожничала. Мы дико выматывались за день, и едва ли что-то могло помешать крепкому девичьему сну. Даже невесть откуда взявшаяся во взрослом отряде резиновая утка, жалобно пискнувшая под моей неосторожной стопой. Лишь однажды на самом ответственном моменте – долгого шерудения в замочной скважине и вращения ключа с громким характерным цоканьем – Люська оторвала голову от подушки и резонно поинтересовалась, куда это я иду. Интересовалась, видимо, для проформы, потому как сразу после вопроса упала обратно и отключилась. Мягко-мягко закрыв за собой дверь, чтобы не пробивалась в комнату яркая полоска никогда не гаснувшего коридорного света, и вытащив едва клацнувший в замке ключ, я явственно чувствовала, как седею.

Потом мы встречались за столовой и шли «на свидание», как и полагалось влюбленным. Прогулки за территорией лагеря становились возможными благодаря дырке в заборе, придуманной Вселенной будто специально для нас. «В свет» мы выходили изредка – обычно в ресторан «Сказка» на противоположной от «Чайки» стороне, где нас никто не знал. А если хотелось просто молча друг друга любить, мы шли в номера и приступали к делу без прелюдий и эсэмэс. В районе пяти я шмыгала в комнату, как мышка, чтобы не разбудить девчонок. Какой-то частью себя надеясь, что однажды они застанут меня – черт-те как одетой (раздетой), с размазанной помадой и волосами вразлет. Это заставило бы меня говорить, они бы выспрашивали и выспрашивали, а я бы врала что-то, не особо даже претендуя на достоверность, и мне бы льстил их интерес. Но они крепко спали и не имели ни малейшего представления о том, что большую часть времени после отбоя моя кровать стоит без дела.

Мы встречались за завтраком спустя всего три-четыре часа после прощания – встречались за общим столом, сухо бросая друг другу фразы в пределах допустимого и сокращая невидимые постороннему глазу миллиметры между нами. Доброе утро, передай, пожалуйста, сахар. Это было так странно – говорить при остальных про море, жару, другую скучную ерунду, о которой никогда не заходила речь наедине. Удивительной была наша словно переключаемая тумблером перемена выражений лиц, языка жестов и самого языка, на публике будто отцветавшего. Иногда в этой болтовне Антон улучал момент и подмигивал мне, а я по щелчку превращалась в идиотку и думала о том, что мы как шпионская парочка, как засланные агенты, как Бонни и Клайд.

Наутро после своего искреннего спича он был особенно настойчив в пиханиях ногами под столом, но я, еще не избавившись от горечи обиды, всеми силами их не замечала. Кубышка, пролетев мимо нашего стола и внимательно его оглядев, удовлетворительно промурчала: «Да вы, Антон, тот еще дамский угодник». А потом, нервно засмеявшись своей же шутке, добавила: «Это я про меню, про остальное не знаю». Я на секунду застыла, задержав на весу вилку с лоскутом омлета, и опустила глаза в тарелку, чье содержимое в последние дни и вправду стало качественно эволюционировать (кофе только оставался мерзотным, с мембраной молочной пленки).

Тогда Антон совершил то, от чего я искренне офигела, – впервые обратился ко мне на публике. Так и сказал: «Вика, это не ты потеряла?» – а потом подошел ко мне со сжатым кулаком и по-хозяйски опустил его в сумку. Я скосила глаза и увидела, что поверх прочего там лежало мое безалаберно забытое исподнее.

После завтрака все шли курить – свято чтимая в «Чайке» традиция. Во избежание подозрений мы с Антоном старались не приходить в курилку вдвоем, а встречаться там будто случайно. Иногда за одну лишь секунду нашего пересечения на дорожке до места назначения он мог едва слышно бросить что-нибудь страшно смешное о нашей встрече накануне или спросить: «Придешь сегодня?» Обычно тот факт, что я не проведу весь день в мучительном ожидании приглашения, делал меня счастливой. Однако в тот день в порядке исключения я равнодушно пожала плечами.

– А чего такая молчунья сегодня? – наконец спросил он спустя три затяжки.

– Капчо, – ответила я, как обычно делала мама, а папа в ответ на это махал рукой. Типа: «Ой, женщины…»

– Ты из-за трусов, что ли, обиделась? Да лан тебе, шутка просто. Всем по фигу.

– Нет, не из-за трусов.

– А из-за чего тогда?

просто я ничего сделать с собой не могу короче я так сильно в тебя ну это что мне типа даже жаль что мы встретились в каком-то смысле лучше бы тебя здесь не было скорее бы все это кончилось

просто я ничего сделать с собой не могу короче я так сильно в тебя ну это что мне типа даже жаль что мы встретились в каком-то смысле лучше бы тебя здесь не было скорее бы все это кончилось

просто я ничего сделать с собой не могу короче я так сильно в тебя ну это что мне типа даже жаль что мы встретились в каком-то смысле лучше бы тебя здесь не было скорее бы все это кончилось

Память моя, и без того подбирающая что ни попадя, зафиксировала ночное заявление до черточки. Оно, как назойливая песня Леди Гаги, прокручивалось на повторе все утро. Я без конца переслушивала его, перемалывала, как гоняют по инерции затвердевшую и потерявшую вкус жвачку, и все пыталась понять. Как один трехстрочный пассаж может нести в себе столько нежности и одновременно прикладывать мордой об стол?

Антон пристально, с прищуром повидавшего разное в жизни деда, на меня посмотрел и сказал:

– Знаешь, есть такой сорт розы – блэк баккара. Ну, она, если честно, не блэк так-то. Мидиум блэк, я бы сказал. Ха-ха. И вот, значит, все говорят, мол, это единственная роза черного цвета. И все на нее смотрят, восхищаются и говорят: «Мда уж, мда…» Французские ученые такое хитрое задание себе придумали – они там уже двести лет пытаются черный цветок сочинить. Ну вот как бы сочинили. Нет, она красивая, конечно. Вся такая томная, важная, неприступная. Вся из себя, блядь, тревожная. Лепестки бархатные, бутоны тугие, что аж серединка не просматривается. Короче говоря, торжество человеческого вмешательства в природный механизм. Я это к чему: с женщинами то же самое. Я с такими вожусь порой, с женщинами блэк баккара. И знаешь, хрень это все полная. С их мертвецкой красотой самое то в крематории стоять – ждать встречи с вечностью. Ха-ха-ха, вот сказанул так сказанул. Да не женщинам, конечно, – цветам, ну фигура речи это, господи. Просто они такие… знаешь, щи кислющие, губища красные, смеются в ладошку, цедят водичку и ресницами хлоп-хлоп, вот и вся мимика. Пахнут так тяжело, душно пахнут. Искусственные, раздражающе, мать их, великолепные. Я такое не люблю. Я ромашки люблю. Хороший добрый цветочек, короче, а не эти вот баккара. Чтоб без завихрений, наслоений и бремени красоты. Чтоб ела вкусно и чтоб смеялась с зубами, громко. Ну или чтоб стеснялась и розовела щечками. Чтоб пахло от нее светлым, сладеньким и радостным. Нормальная такая девчонка-ромашка с понятной просматриваемой серединкой. Короче, как ты. Так что ты не выделывайся, тебе не идет.

Антон высказал это все пулеметом, будто готовился к заявлению не первый год; тема явно была для него острой, важной. Но я не оценила садоводческой параллели, указывающей на неубедительность моего имиджа. От сравнения с неказистым представителем флоры у меня, кажется, запылало лицо. Стало обидно и очень неловко, оттого что моя серединка зачем-то открыта нараспашку. Поэтому я только похлопала ресницами, как настоящая блэк баккара, и пошла в отряд.

Спустя пять минут Антон отправил мне семь извинительных котиков. А потом написал: «Сег где обычно? Придешь?»

Я ничего не ответила. Он и сам знал, что, конечно, приду.

Часть II

Любовь

(неотправленное письмо)

Помнишь день, когда ты взял меня с собой на рынок и я сбежала от отряда, поставив телефон на авиа? Было так. Я вышагиваю впереди со списком из картошек и морковок, а ты сзади тащишь сумки, кидаешь шутки продавщицам и влюбляешь их в себя. Ты жадно нюхаешь кинзу, с хрустом кусаешь яблоки, простукиваешь арбузы и наклоняешься к ним, как к животу беременной женщины. Покупаешь, когда нравится, морщишься, когда нет, споришь, торгуешься. Ты любишь рынки, в этом царстве ты свой, а магазины не любишь – говоришь, в магазине лежалое.

По дороге к базару стоят качели, в которые я зачем-то усаживаюсь. Старые-старые, махровые от ржавчины. Один мягкий, как прыжок кошки, толчок, ноги болтаются туда-сюда, и вот я уже лечу. Ты увеличиваешь амплитуду, игнорируя стоны дряхлой железки. Меня тошнит от страха и высоты, а ты качаешь и качаешь, повторяя: «Не ори! Не ори!»

Спрыгнув, я начинаю рыдать – больше напоказ, чем от обиды. Ты быстро находишься, покупая у бабушки арахис в газетке, совсем как в детстве. Моем, не твоем. Напутствие про счастье не режет слух. Счастья не будет. Но сейчас это неважно.

После рынка ты, нагруженный, как товарняк, ведешь меня на утес. Мы садимся в тени дерева, не высовывая ноги на залитый солнцем камень – кусает пятки. Ты разливаешь белое со страшным названием «Дамские пальчики» и шутишь про глупость аналога «Леди Фингер»; еще теплый лаваш разламывается легко и послушно.

Мы смотрим, как по петлям серпантина проносятся машины, фуры и грузовики и как замедляются, осторожно подбираясь к въезду на пляж. Ты закидываешь в рот горсть ягод и моментально, не стесняясь, выплевываешь. Кисло! Я запрокидываю голову и смотрю в небо, наконец-то поняв, почему актрисы постоянно делают это в кино. Воздух плавится, бьется о скалы, ребенок на пляже заливается плачем, море – синее-синее – всё в мелкой зыби. «Наше» кафе еще не открылось: кресла стоят, прислонившись спинками к столам, словно тянутся друг к другу для поцелуя.

Так красиво просто не может быть.

Я люблю тебя.

* * *

Ты редко брал меня за руку, почти никогда, а вот берешь. Так странно внутри от этого, будто корабль резко встречается с отмелью. Между ног уже наливается горячая капля. Тело все знает. Как же страшно, как же страшно мне было, когда ты молчал. Как хотелось влезть в твою голову, узнать, что там творится. Как хотелось задать глупый вопрос: «О чем ты думаешь?» Но я не спрашивала – из страха быть банальной.

Демонстративно достаю книжку, сказав, что нельзя деградировать, как животные, – только есть и сношаться. Ты не соглашаешься, но утыкаешься в телефон, начинаешь что-то быстро-быстро набирать. А я смотрю и думаю: «Наверное, жене». Сироп Саган льется мимо меня, страницы хлебают порывы ветра, буквы расплываются, я делаю вид, что читаю, чтобы не смотреть на тебя все время.

Я люблю тебя.

* * *

Последний глоток воздуха, только нашего с тобой, – и мы идем обратно к лагерю через лес. Листья влажно переливаются, дождик (всё как обещали утренние тучи). Продавщицы на рынке синхронно раскрывают зонтики, как по приказу. Ты прижимаешь меня к себе, но тут же отдергиваешь руку: кофта неприятно свалялась. Господи, ты такая противная, это нужно срочно с тебя снять. Снял. Стою почти голая под ливнем, а думаю лишь про одно. Отнять тебя у всех, у всего мира – у кухни, у голодного лагеря, у жены, у будущей дочери. У всех. Портрет жениха Вадика расплылся в сознании настолько, что я с трудом могу вспомнить цвет его глаз.

Идем под шорох ливня по зонту, удивляемся, какая это поэтизированная киноерунда – вот так, вдвоем под зонтом. На самом деле жутко неудобно: то спица в глаз, то ручка по носу. Прячемся в чьем-то дворике под спасительным козырьком; ты, как всегда, шутишь. Мой смех заряжает на прыжок ошалевшую от неожиданности кошку. Я разглядываю полумесяц моих зубов у тебя на плече: позавчерашняя отметинка, а такая свежая. Вдруг не сойдет до дома и она увидит? Ну вдруг?

Я люблю весь мир. И весь мир любит меня.

* * *

– Сегодня мы вместе, хочу с тобой выспаться, – ты говоришь.

И как же мне нравится это широкое, обещающее «мы», это «вместе», это «сегодня». И «выспаться», особенно «выспаться».

Дорожки у ворот лагеря разбегаются в разные стороны, я иду по центральной, ты по боковой. Славное последождье. Я смотрю тебе вслед; это безопасно, ведь ты никогда не оборачиваешься. Я буду смотреть долго, пока твою фигуру не украдет поворот тропинки.

Украл.

* * *

В ожидании вечера я перечитываю нашу коротенькую переписку в третий, пятый, десятый раз. Набираю сообщение, состоящее из двух фраз, – пишу и стираю, пишу и стираю, пишу и стираю. А отправив, все равно удаляю, пока не прочитал.

Я говорю: я и не думаю, что ты уйдешь от жены. Я говорю: ну, понятное дело, это всего лишь курортный роман. Я говорю: ничего такого. Я говорю: конечно, мы больше никогда не встретимся.

Я гуглю: москва питер самолет. Я гуглю: питер аренда жилья. Я гуглю: питер стажировка журналист. Я гуглю: скорпион и телец совместимость.

Интернет обнадеживает: «Неугомонный Скорпион всю жизнь стремится к новым ощущениям и ярким событиям. И дня он не проживает без авантюр и приключений! Его утомляет обыденность. Бытовые проблемы навевают скуку, в то время как Тельцам жизненно необходимо спокойствие. При этом оба знака ужасно упрямые и никогда не смогут уступить друг другу, из-за чего постоянно будут возникать споры и скандалы».

Я думаю: ну да, точно. Вот тебе и новые ощущения (я), и яркие события (я), и авантюры (я), и приключения (я). А вот обыденность, бытовые проблемы, споры и скандалы (она).

* * *

Мы входим к тебе – тут пахнет мужиком, то есть солено и кисло одновременно. Соль – это твой пот, а кислое – запах склеенных стиркой, но так и оставленных в виде груды переваренных пельменей носков. Я оглядываю ребра старой батареи, на которой умильно сморщились разномастные тряпки. Оглядываю колтуны пыли в углах, прилипшие к столешнице липкие чашки, и мне не противно. Переговариваемся почему-то шепотом, будто залезли в чужой дом, – так интереснее. Ты раздеваешь меня заранее, сразу, в процессе не нравится – говоришь: лишняя возня. Воюешь с моей молнией на джинсах, и она, поупрямившись, сдается, но штаны с меня ты так и не снимаешь, и я сижу дурой, серединка на половинку, стесняясь нарочитого женского запаха.

Зажигаю свечу (ванильную, розовенькую, моя вещица на твоей обособленной территории). Я ставлю Morphine, ты со всей силы всаживаешь карандаш в бутылку. Штопор – ни простецкий, похожий на букву T, ни красивый, делающий ручками туда-сюда – мы до конца смены так и не купим, хотя и будем обещать это друг другу каждый день. А больше не обещать ничего.

Пробка, освободительно чпокнув, наконец проталкивается, вино выплескивается наружу, ты теряешься между сыроватыми подушками, бесполезным одеялом, освобожденным от колючего шерстяного нутра, и мной. Кружка глупо подпрыгивает на тумбочке в такт мне; ты зажимаешь рот рукой, и ничего не слышно уже, только стрекотание холодильника. Стены комнаты разлетаются в разные стороны, словно это всё кинопавильон, бутафория, коробка. И нет ничего, только я, ты и эта дурацкая, еженощно ябедничающая соседям кровать с пружинным дном.

Мы разливаем вино в стаканы для зубных щеток, а я думаю о том, что никогда наши щетки не будут стоять напротив друг дружки. Забрав стаканы из твоей ванной, я украдкой дышу на уголок зеркала и рисую там пальцем сердечко. Его же я оставляю на пыльном пузе старого телевизора, на твоей спине (ты все равно не заметил). Я открываю ежедневник, чтобы проверить, все ли успела за сегодня и что предстоит завтра. Я вычеркиваю дела в любимой манере: пять, с сильным нажатием, продольных линий, вертикальная плотная штриховка сверху – только так чувствую, что все закончено, только так. «График дежурств», «стикеры для газеты», «отдать карточки в медпункт», «300 р. Нике», «найти отрывок для клуба». Ты наблюдаешь за мной из кровати. Что там вычеркнула? Секс со мной? А на завтра запланировано? Вот придурок. Кидаю в тебя блокнотом. Он летит, кувыркаясь, пуская по воздуху чеки, фантики, засушенные листики.

На следующий день ты пошутишь, что вся твоя одежда пропахла моими духами, из-за чего тебе страшно возвращаться домой. Ты говоришь, что любишь мои духи и что по ним узнаешь, какими тропинками я сегодня ходила. У духов не будет шансов дожить до Москвы: я начну обливаться ими еще сильнее.

Я люблю тебя.

Но никогда этого не скажу.

Ведь стоит произнести вслух, как это станет правдой.

Нелюбовь

Быть лучшей подружкой самой популярной девочки из семьи побогаче твоей – то еще удовольствие, это я хорошо себе представляла. Но вот представить, что проживала каждый день Юля, я не могла: у нее-то таких «подруг» было пол-отряда. Я видела, что они делали с ней каждый день. Вечные игры, в которых сговаривались сбежать и оставить ее одну. Переглядывание и прысканье в кулак о чем-то своем, ей недоступном. Усмешки над одеждой. Они почти никогда не давали ей договорить, а если ей и удавалось вставить свои пять копеек, вожачка стаи Марина отвечала: «Мда-а-а, вот так рофл. Это все?» После чего взрывался залп девичьего чаячьего смеха – искреннего, звонкого, злого. Самое грустное, что Юля смеялась вместе с ними. Завоевывала расположение; тщетно, конечно.

Они всегда грубо подгоняли ее. Говорили: «Ну чего ты телишься, давай бырей». И она бежала «бырей». Увязывалась в общество, куда ее никто не звал. Сгоняй, подержи, сфоткай нас. Они сыпали шутками, которых она не понимала (я, если честно, тоже). Гротескно передразнивали ее манеру ходить. Они не ждали ее после завтрака, все время норовили поскорее исчезнуть, из-за чего Юля научилась есть быстрее всех. В столовой она без конца нервно дергала ногой и часто смотрела на подруг (подруг?) сырыми, готовыми вот-вот заплакать глазами. Это было бесполезно – теперь они смеялись над тем, что она ест быстрее всех, и обзывали обжорой. В какой-то момент к Юле приклеилась кличка «Бэм», производное от «бомжихи», насколько я поняла из услышанного в их – ну да, так и есть – гадюшнике. Эту самую кличку Марина предложила выкрикивать во время обеда не только своим подпевалам, но и парням. Прямо как в известной игре, где надо говорить слово «жопа!» сначала тихо, потом громко, потом еще громче (crescendo). Только «жопа» обычно бывает ничей, а оттого игра безобидной – в отличие от этой, столовской. Безнадежно влюбленный в Марину, но так и не снискавший взаимности Толик по кличке Бадлон принял идею с восторгом, и теперь каждый прием пищи сопровождался скандированием нелепого и совсем не остроумного прозвища. Она слушала молча, не моргая, пока ложка всё глубже затягивалась в тарелку супа.

С Ваней все было сложнее. Он сам себя топил, ежедневно подбрасывая парням новые поводы для издевательств. То и дело надевал вещи наизнанку, вздрагивал от любого звука, двигался суетливо и почему-то избегал мебели, предпочитая сидеть на полу. Каждая кочка на дороге или только что окрашенная лавочка словно дожидались его. Куда смотрели высшие силы? Неужто истории с душем, подарившей мужской половине отряда готовую мишень в первый же день заезда, было недостаточно? Я не могла понять.

Очередной виток травли не заставил себя ждать. И закрутился из-за подтухающей под Ваниной кроватью оленины, сунутой, как оказалось, мамой, которая очень переживала, что в лагере кончится еда. Они кидались (действительно вонючим) пакетом, как волейбольным мячом, а он подпрыгивал за ним, как котенок за игрушкой на ниточке. Пока он сосредоточенно дул на суп или размазывал по дну тарелки овсяную кашу, парни били его по скрюченной спине и выкрикивали «оленевод», «дристун» и «Иванкал», а он просто делал вид, что ничего не слышит, и убегал, едва почувствовав близкие слезы. Так же он делал, когда они пихали ему в тумбочку мусор, а потом нарочито громко спрашивали, не находил ли он в этой тумбочке что-то интересное. Ванино тихое упрямство и благородная стратегия игнорирования, увы, не работали. По простой причине – невозможности ее применения в зверинце.

* * *

Не помню, в какой момент моя любовь к «Чайке» начала потихоньку выдыхаться. То ли когда Ваня весь день, не снимая, носил кепку, а потом, запылав щеками, тихонько спросил меня, чем оттереть с кожи фломастер, долго упирался, не хотел показывать, но все-таки поднял козырек, открывший уже потное, хорошо всем известное слово из трех букв. То ли когда ему на голову надели помойное ведро. То ли когда нассали на его кровать и измазали подушку говном (откуда взяли? почему не побрезговали?), а Ваня, стеснявшийся жаловаться, так и спал на этой постели в разводах чужой мочи, пока я, разозлившись сильнее Вани, решительно ее не содрала и не выкинула к чертовой матери. То ли когда на день именинника[1] Юле кто-то подарил анонимную открытку со словами: «Надеюсь, ты наконец-то станешь красивой и не будешь вонять». А может, меня триггернуло то, как отреагировала Марина на Юлин подарок (милый блокнотик не то с котом, не то с собакой, изошедшийся впоследствии на лишенные изобретательности карикатуры) – рассмеялась ей в лицо и спросила: «И че я буду в нем делать? Стихи писать? Ха-ха-ха!»

ненавижу ненавижу ненавижу Господи убереги от греха

Ваня и Юля были другими детьми, из неотсюда. Они совсем не походили на остальных – одинаковых, вылепленных по кальке своих лидеров, скрывающих закомплексованность под напускным бахвальством. С мелькающими во рту жвачками и одними и теми же короткими словечками, передающимися, как бациллы, туда-сюда, туда-сюда.

Девочки наводили на меня больший ужас – настолько разумнее и осознаннее совершали они свои подлости. Их травля была не такой, как у парней, – жестче, изобретательнее, тактически более выверенной, оттого бьющей глубже и четче. И травля эта в «Чайке» воспринималась как норма. Здесь все пребывали в уверенности, что моральное изуверство неотделимо от детского лагеря так же, как тихий час, зарядка и дискотека. Дело житейское, говорили старожилы. Мол, так закалялась сталь. Трусили, блюли герметичность своего мирка, вмешиваясь в детские жизни брезгливо, по касательной. Как у хороших матерей, чьи дети курят, но сытые и в шапке.

А не нужна им сытость, и шапка им не нужна, их бы просто послушать, разглядеть в них человека. Но так никто не делал.

И, кажется, настала пора.

* * *

Сначала я спросила Люсю, нормально ли ей, что у нас в отряде такое.

– Какое – такое? – уточнила Люся, не отрываясь от телефона, – безразличная, совсем стеклянная.

– Ты слепая, что ли? Смотри, вон, они же все издеваются над Юлей и Ваней.

– Ой, Вет, не нагнетай, а. Сами разберутся.

– А ты сама как в тринадцать лет разбиралась?

– Да никак не разбиралась. Меня любили все всегда.

Ну да, точно, как я могла не подумать.

Несолоно хлебавши я пошла к сильным мира сего – в воспитательский корпус. Там Елена Санна вела войну с природными данными, пытаясь нарисовать на оплывшем лице что-то новое, свежее (получалось не очень). Помню, я спросила ее тогда, искренне, по-человечески, чуть-чуть подольстившись:

– Елена Санна, помогите мне, пожалуйста. Ребята задирают Ваню, а девочки – Юлю. Я не знаю, что делать. Посоветуйте что-то… Вы же человек опытный…

Елена Санна, не переставая прихорашиваться, слушала мой сбивчивый доклад, потом, не отрывая взгляда от зеркала, нашла в нем мое отражение, посмотрела оценивающе. Затем три раза поплевала в синие тени, намазюкала веки, подковырнула спичкой помаду, покатала горошинку губами и, оглядев свой шедевр макияжного искусства, развернулась ко мне. В морщинках вокруг глаз комками лежали излишки мерцающей пыльцы. Рот был накрашен жирно, как у клоуна.

– Вот честно, Вик, срала я на вашего Ваню.

Потом, видимо, вспомнив о предмете издевок, оглушительно засмеялась, заклокотав складками второго подбородка.

Именно тогда во мне что-то щелкнуло. Елена Санна с эмоциональным интеллектом табуретки будто все наконец проявила. Как прыщи после пачки чипсов, повылазили все изъяны и мерзости «Чайки». Выплевывавший бодрые речовки радиоприемник и ежедневное поднятие грязноватого лагерного флага, истрепавшегося до образа и подобия тряпки. До жути синхронное движение строевых колонн и вандально оторванный клюв гипсовой птицы. Кубышка, на автопилоте задорно задающая по двадцать раз в день одни и те же вопросы: «Почему такие кислые? Карасева, чего притихла? Все о танцульках думаешь? А ну давайте: “Шире шаг, шире шаг”». И отвечающий ей нестройный хор голосов, то и дело спотыкающихся о лишние слоги. Мы выходим рано-рано. Шире шаг, шире шаг. Барабанят барабаны.

«Ирина Тимофеевна, простите, а вы не могли бы?..» – «Не могу сейчас, Ларцева, завтра давай».

* * *

Когда стало ясно, что ждать помощи неоткуда и прятаться не за кем, я решила действовать в одиночку. Действовать, если честно, не особо хотелось, потому что было страшно. Перед лицом естественного детского садизма, главного горючего «Чайки», я, взрослая, казалась себе куда беспомощнее, чем его прямые жертвы. И все-таки.

Начать я решила с маленькой публичной пощечины, хотя руки, если честно, давно просили настоящей. Не дожидаясь развязки очередной готовящейся гадости (передвинули стул, чтобы Юля села мимо), я схватила Марину за плечо, прилюдно отчитала и велела написать объяснительную, пригрозив лишить ее моря до конца смены.

Таких полномочий у меня не было, о чем она, конечно же, знала, поэтому смотрела на меня дерзко и говорила подслушанными в телевизоре фразами. «Вы не имеете права, вы нарушаете закон, я напишу жалобу омбудсмену», и так далее, и так далее. Тогда я ответила, что на днях оставила в их комнате телефон с включенным диктофоном и в случае отказа писать объяснительную передам запись Кубышке. Это был блеф, попавший удивительным образом в самую точку. По тому, как Марина заметно напряглась и с видом большого одолжения взяла листок и ручку, я поняла, что в их комнате ночами ведутся небезынтересные беседы. «На имя директора пиши», – сказала я, прекрасно понимая, что никакой директор никогда в жизни это не прочтет. Марина склонилась над столом низко-низко, почти легла – как часто делали мои самые ленивые ученики. Ручка приятно поскрипывала, и мне жутко хотелось узнать, что же там, в рождающемся на глазах сочинении. Почему-то не терпелось увидеть выбранные ею слова, почерк, ход мысли.

Марина закончила и перечитала его совсем по-взрослому, спустив на нос солнечные очки и держа лист как бы на отлете. Наверное, копировала маму. Наконец швырнула на стол вызывающе, а оно в пику задумке упало мягко и послушно, это было приятно.

Ленивым, размашистым почерком:

Объяснительная на имя директора

Я, Колесникова Марина, будучи гражданкой России, настоятельно извиняюсь за плохое поведение в сторону гражданки Юлии Петровой. Обещаю больше не издеваться, в том числе не оставлять на ее кровати распечатанные средства мужской защиты от запретной женской беременности и испачканные (акварельной краской) средства женской защиты от менструации.

Сразу после – подпись. Хорошенькая, облакообразная, будто другого человека. Я перечитала заглавие еще раз и спросила:

– Ты объяснительную хоть раз в жизни писала?

– Неа.

– И в школе ни разу?

– Неа.

– То есть в школе ты себя нормально ведешь?

– Не, у меня мама просто главная в родительском комитете.

Ах вот оно что.

– Распечатанные средства мужской защиты от запретной женской беременности – это презервативы?

– Ага.

– Откуда взяли?

– В «Продуктошке» купили.

«Продуктошка» был ближайшим к лагерю поселочным ларьком. Его продавцов мы, конечно, то и дело слезно молили не продавать детской аудитории взрослой ассортимент. Но те на выручку идти отказывались, руководствуясь, очевидно, соображениями сохранения выручки финансовой.

– Кто купил?

– Ну, Бадлон купил.

– И что же, по назначению используете?

Марина ухмыльнулась и произнесла отчетливо:

– А это, Виолетта Валерьна, к делу. Отношения. Не имеет.

Бадлон был парнем попроще – мягко говоря, звезд с неба не хватал. Ему я пообещала впредь не штрафовать дежурствами за курение на территории. В тот момент на лице Бадлона появился некоторый намек на мыслительный процесс, кажется, впервые увиденный мной. Потом он спросил: «А вы точно не кекаете?» Спустя минуту зависимость садистская проиграла никотиновой, и он сказал: «Лан, изи». И мы, прости господи, ударили по рукам.

* * *

Инсайт дня: заговорить с подростком сложнее, чем с парнем на вечеринке.

– Слушай, я знаю, что у тебя не особо ладится с девчонками.

– И чего? Вы мне хотите рассказать, что делать, чтобы заладилось?

– Да нет.

– А чего тогда?

– Я думаю, у вас не может заладиться. Ты просто другая. Не такая, как они.

– Бред!

– Ну смотри. Вот о чем вы разговариваете обычно?

– Ну там про шмотки, про прыщи, про парней.

Родная 403-я прямо.

– И что, тебе это интересно?

– Неа.

– А зачем тогда?

– Ну а больше ведь не с кем.

– Неправда. Вот у нас есть кружок вечерний вместо дискотеки.

– Там одни лохушки.

– Ну спасибо. А я что, тоже лохушка?

– Ну, вы не считаетесь. Вы ж уже взрослая.

– Я же тебе говорила уже. Я тоже была, как ты говоришь, лохушкой.

– Угу.

– Честное слово! Я дружила с главной отличницей параллели. Она была капитаном волейбольной команды, с большой грудью, и встречалась со всеми красавчиками школы. Еще у нее была старшая сестра, которая учила ее курить, пить, ругаться матом и рассказывала всякие там истории, как она с кем… – я осеклась.

– Если вы хотели сказать «трахалась», то ничего. Я типа в курсе, откуда дети берутся.

– Ну ладно. Под твою ответственность. Короче, да, рассказывала про все это. Еще мы любили приходить к ней с ночевкой – у нее был огромный двухэтажный дом, огромный холодильник, огромный телек. Все огромное. И ее мама разрешала нам смотреть всякие фильмы типа «для взрослых». И я все время думала: везет же.

– А ваша мама чего?

Я вздохнула:

– Моя мама до сих пор не в курсе, что у меня уши проколоты.

– Лол.

– Полный лол. Ну, в общем, да. Дружили мы. Я, Даша и еще одна девчонка, мы с ней все время соревновались за Дашину любовь. А Даше нравилось, и она нас звала на ночевки все время вместе.

– Типа смотреть, как вы страдлите?

Я засмеялась нелепому слову и кивнула.

– А вы чего?

– Делали вид, что любим друг друга, чего ж еще. Ну, иногда было весело, конечно. Прикинь, под песню «Я сошла с ума»…

– Не знаю такую.

– Ну, неважно. Мы ели чипсы с луком и мармеладных червяков, а она нам рассказывала, в каком порядке нужно заниматься сексом, – типа сама уже попробовала. И вот мы сидели, слушали и запоминали.

На самом деле луковые чипсы и мармеладных червяков мы ели под песню «Секс и виски, кокс карибскиий», но я решила, что на сегодня контента 18+ и так достаточно.

– Какая-то кринжуха она.

– Полная кринжуха, – подтвердила я. И вспомнила, как Даша, явно за кем-то повторяя, говорила: «М-м-м, вкусняшка бейлис», хотя бейлис был горький и липкий.

– А потом чего?

– Да ничего. Она осталась в нашем городе, а я уехала в Москву. Папа устроил ее в администрацию работать. В пожарный надзор, что ли. Или как-то так. Мы больше не общаемся, только лайки изредка ставим друг другу.

– А сейчас вы с кем дружите?

– В смысле? Ну с Люсей нашей дружу.

– И кто у вас главный?

(Через много лет Люся, дыша на меня пьяненьким «Орбитом», расскажет мне, что в наших с ней отношениях она всегда чувствовала себя ущемленной, что я была для нее локомотивом, образцом, с которого ей хотелось снимать точные слепки. Через много лет я удивлюсь и не поверю, ведь все было совсем наоборот. Но это через много лет, а сейчас я просто соврала.)

– Да никто. Мы с ней на равных.

– Это фигня, так не бывает.

Я была полностью согласна, поэтому не придумала ничего лучше, чем перевести разговор.

– Слушай, а может, ты все-таки придешь к нам на встречу сегодня? Не понравится – держать не будем, честное слово. Лохушкам нужна звезда.

Юля пообещала, что подумает. И все-таки пришла. И это был славный вечер, на котором мы читали «Гордость и предубеждение», смотрели кусочки фильма и млели от Колина Ферта. Юля даже участвовала, хотя все равно сидела на самом краю стула, будто хотела вот-вот куда-то сорваться, то и дело бросая взгляд на крохотные часы. Когда мы закончили, едва завжикали молнии розовых пенальчиков и рюкзаков, она сиганула к выходу первой, замешкавшись в поисках слетевшей сандалии. Встречать дорогих подруг с дискотеки и слушать, кто кого засосал и кто в кого влавился, то есть обо всем том, чего с ней якобы никогда не случится. Мне бы ей, конечно, сказать, что случится, обязательно случится, и не с потным гопником, не способным умножить 7 на 9 без калькулятора, а с кем-то поинтереснее, просто не сейчас, а потом. Жаль, слушать меня ей было совсем неинтересно, общение со мной было для нее компромиссом вроде разогретого в микроволновке мороженого.

В тот день почему-то очень захотелось позвонить маме. Она ответила только на четвертый раз.

– Вета, дочка, как хорошо, что ты позвонила. Как у тебя дела?

– Мама, я приеду осенью, сшей мне, пожалуйста, красненький беретик. Такой, как ты в детстве мне шила. Помнишь?

– Вет, так у меня швейная машина сто лет назад сломалась. Я ее на запчасти продала, на «Авито». Ты не помнишь?

Я не помнила.

И горько-горько рыдала.

Везувий

– А чего это вы делаете в женском туалете? – спросила я близнецов Всеволода и Луку.

– Ничего! – хором ответили оба, и сразу стало ясно, что врут.

– Ну тогда идите делать свое ничего в другом месте! – рявкнула я, хотя на самом деле не злилась, просто страшно хотелось курить.

Капитулировать в борьбе с вредной привычкой лагерь вынудил день на третий: бегать на сигаретку я разрешила себе в случае, если сдавали нервы. Как правило, случай наступал каждые полчаса.

Выпроводив Севу с Лукой, я зашла в кабинку. «В туалете не курить. Прокляну. Завхоз», – прочитала я в сотый раз, приземлилась на неприятно нагретый предшественником унитаз и с удовольствием затянулась.

А потом оно хлынуло. Хлынуло, господи. Из четырех кабин, синхронно и четко. Еще теплое, оно перло и перло, оно было вулканом, водопадом и болотом одновременно. Оно, бывшее когда-то пшенкой с курагой, пюре с куриными котлетами, супом-лапшой, кефиром. Оно не кончалось, оно было всем и ничем, великой пустотой и стихией. Оно сжирало воздух, оно было чудовищно, оно жгло ноздри и гортань, оно не кончалось.

Ликвидация последствий катастрофы (устроенной, как выяснилось, сиблингами) свела на нет сословные границы. В ней участвовал весь персонал, весь истеблишмент и даже библиотекарша Зоечка. Она больше ахала и путалась под ногами, беспомощная от собственной брезгливости. Антон, припряженный физруком Виктором Михалычем, тоже помогал (это мне виделось особой несправедливостью). Только директриса Кубышка наблюдала за баталией с безопасного расстояния – из окна форточки. Как в телевизор.

Я не помню, за сколько мы справились – кажется, за час или около того. Носили воду, ведра, тряпки, черпаки, не переругиваясь, только тихонько матерясь. Работали слаженно, как на заводском конвейере, под крики Виктора Михалыча, который руководил процессом так уверенно, будто раньше был не спортсменом, а профессиональным ассенизатором. Он без конца пыхтел и бубнил: «Ох… Эх… Пф… А я-то думал, такое в девяностых только… Учудили, блядь. Ну ничего, дело житейское. Бывает. Это, знаете, как езда на велосипеде: никогда не забывается».

Когда все закончилось, он, закурив, резюмировал:

– Вроде бы дети маленькие, а срут как слоны.

Мы даже выдохнуть не успели, как Кубышка потребовала нас к себе. Вообще-то она мнила себя лояльным начальством и «на ковер» вызывала только по действительно серьезным поводам. Закиданные дрожжами туалеты столового корпуса и хлынувшее на свободу содержимое четырех унитазов, видимо, относилось как раз к таким.

«На ковре» мы стояли вдвоем – старшая воспиталка Елена Санна и я, в не соответствующей важному кабинету майке-обдергайке. Источаемый нами смрад, казалось, крепко въелся в текстуру одежды, резал глаза; предусмотрительно приоткрытая Кубышкой форточка, ясное дело, не помогала. Преданные мною братья Всеволод и Лука тоже незамедлительно были доставлены в Кубышкин кабинет, но сознаваться и не думали. Они отрицали все: факт причастности к диверсии, нахождение в женском туалете, свою родственную связь. Отрицали неубедительно, веры не снискали, а потом, запутавшись в собственном вранье, выдали все как есть.

Оказалось, аттракцион с говном служил отвлекающим маневром, задуманным Всеволодом и Лукой во имя другой, высокой цели. Пока мы в поте лица убирали фонтан экскрементов, эти двое пробрались в кабинет Виктора Михалыча, чтобы раздобыть местной лагерной валюты. Валюта эта, походившая на деньги с условностью конфетных фантиков, звалась «крылья» и была изобретена Кубышкой в качестве внутренней системы мотивации. Уборка территории – десять крыльев, добровольное дежурство в столовой – семь, организация лагерной активности – пять. Товарно-денежный обмен не выходил за рамки жвачек и чипсов в нашем буфете, а также рукотворных шедевров детей из младших отрядов (рисунки, вышивки, керамические уродские собачки – «мануфактурка», как ласково называла все это Кубышка). Для меня система выглядела попыткой построить маленькое тоталитарное государство, однако Кубышка твердила о необходимости поощрения детских талантов. В каком-то смысле валюта и вправду работала – у малышей. Они самоотверженно мели дорожки и белили деревья в обмен на крылья. На том зиждилась бесплатная рабочая сила, которую директриса категорически не хотела терять.

Лука и Сева сперли банк, чтобы установить свою систему – только уже коррумпированную. У них была разработана сложная комбинация по демпингу на запрещенке из магазина вне лагеря и созданию механизма покупки/продажи дежурств. В Кубышкиной системе координат это котировалось как серьезное преступление. Наглецы, посягнувшие на непререкаемый авторитет директора и чуть было не устроившие переворот, по Кубышкиному мнению, заслуживали серьезного наказания – то есть карцера.

– Какой карцер, Ирина Тимофеевна? Они же дети. Да и нет у нас никакого карцера, – возмутилась я.

То ли была виктимной, то ли у меня не было чувства собственного достоинства, но даже купание в водопаде говна, как мне казалось, не стоило ограничения детской свободы. Севу с Лукой было даже жалко: эти умники отправилась на ограбление без сумок, рассовали «деньги» не только в карманы, но и в трусы, и сейчас эти фантики сыпались оттуда, припорашивая директорский паркет, будто снегом. А эти двое смотрели в пол и едва заметно смеялись.

Но Кубышка была безжалостна.

– Карцер мы всегда сообразим.

Сказано – сделано. Велела посадить пацанов по разным корпусам, отнять телефоны и запереть, чтобы подумали о своем поведении. Читай – расписалась в собственном страхе перед помноженными на два пытливым умом, хитростью и свежестью идей. Она пыталась выиграть время, справедливо решив, что в разлуке братья скорее лишатся своей разрушительной силы. Интересно было, как она собиралась сохранять эту сепарацию, – до конца смены оставалось больше полутора недель. (От этого подсчета мне сделалось невыносимо грустно.)

– И сколько им там сидеть? – спросила я.

– До вечера! – рявкнула Кубышка. И потом добавила с меньшей уверенностью, явно уговаривая саму себя: – Не поломаются!

Конечно, инцидент с туалетом не мог не дать новый толчок издевательствам над Ваней. Парни снова задирали его – мол, это его рук (не рук) дело. Ваня по старинке делал вид, что не слышит, но мимика его предавала – губы дрожали, слезы бежали к подбородку, словно наперегонки. Держался стоически, без всхлипываний. Юля продолжала метаться между компанией моего кружка, в которой ей было хорошо, но недостаточно весело, и той, где ей было плохо, зато интересно. Я страдала от собственного педагогического фиаско.

Мы с Люськой сидели в беседке, болтая, как в анекдоте: она про классного парня из соседнего лагеря, а я – ногами. Люськина болтовня шла фоном, как радио, только без треска и помех; под нее хорошо глазелось по сторонам. В какой-то момент я заметила, что между корпусами каждые минут пять бегает наш Стасик. Факт, что в тех самых корпусах сидели повстанцы Всеволод и Лука, добавлял этому челночному бегу определенного смысла. На седьмой раз я не выдержала:

– Люсь, смотри, видишь Стаса?

– Вик, ты вообще меня слушаешь когда-нибудь?

– Да слушаю я, слушаю. Волейболист, ты написала в директ, он не ответил.

– Ты все это без души пересказала, на автомате. Тебе совсем неинтересно.

– Да погоди ты! Стаса видишь?

– Ну.

– Чего ну? Видишь или нет?

– Ну.

– А что у него в руке? Я без очков, ни хрена не вижу.

– Хуижу!

– Люсь!

– Ну не знаю. Листок какой-то. Какая тебе разница вообще?

Я поделилась наблюдениями. Азартная Люська, почуяв возможный замес, моментально забыла обиду. Перед перспективами приключений она ну никак не могла устоять. Коротко поразмыслив, как выудить из Стасика правду, Люся по-пацански перевесилась через ограду беседки и весело окрикнула его. Юбка на ней была узкая-узкая, тонюсенькая, готовая вот-вот лопнуть на заду и оканчивающаяся гораздо раньше, чем стоило бы. Что за девчонка.

Застигнутый врасплох Стасик остановился так резко, будто впечатался в прозрачную стену. Оглядевшись и не найдя, куда бы спрятаться, он побрел к нам. Люся же не теряла времени, бесхитростно вытряхивая наружу содержимое своего декольте. Как говорится, семь бед – один ответ.

Стоило бедняге взойти в беседку (светлую, ажурную, как легкое девичье платье, наше, наше с ней местечко!) и неуверенно сказать: «Здрасьте!» – у Люси включился любимый режим, про который она говорила: «Седакшен моде он». Она положила ему руку на плечо, вкрадчиво задала вопрос, посмотрела в глаза, сделала липкий комплимент, а в ожидании ответа, заметив остатки сомнений (решаться ли на предательство?), глубоко наклонилась. Пыхнуло молодым, запретным. Потом бросила ласково, но непреклонно: «Не дрейфь, Стасон, а?»

Бесстыжая, бесстыжая, думала я. Думала с восхищением и завистью. Я-то вот сексуальную одежду не брала – из педагогических, так сказать, соображений.

Стасик некрасиво, быстро сглотнул. Не исключаю, что в тот самый момент в гробу переворачивался Макаренко. Не исключаю, что именно в тот самый момент у Стасика случилась первая сексуальная травма. Не исключаю, что за свое потворство странным Люсиным инициативам мне придется ответить на Страшном суде. Но предвкушение победоносного пресечения очередного затеянного близнецами мятежа (в другом мы и не сомневались) взяло свое. И мы присвоили себе конверт. Сдавшийся слишком быстро Стасик по строгому Люськиному приказу был отправлен в театральный кружок – сублимировать революционные порывы в творчество.

Вот он лежал перед нами – строгий прямоугольник, возможно, будущая причина лагерных треволнений. Его открывание, конечно же, не требовало участия двоих. И конечно же, Люськина ладонь проворно шлепнулась первой. Было в этом движении что-то неприятное – обезьянья прыть, праздное любопытство, нетерпеливость, все то, что я себе никогда не позволяла. Она разорвала конверт, вытащила из него листок: он просвечивал, и я увидела вязь мелкого, явно мальчишеского почерка без правильного школьного наклона. Люська спрятала от меня написанное, прямо как наши отличницы, бдящие об эксклюзивности своих контрольных работ.

Я молча ждала, пока она дочитает, а потом, не показав мне листа, будет вопить: «Охренеть!», «Тут такое!». Но вместо этого она просто положила его на стол с редким выражением замешательства на лице.

Я взяла в руки сложенную книжкой записку, и разочарование Люси стало мне понятным. Бумага говорила что-то непонятное:

Kf3 Kf6

c4 g6

Kc3 Cg7

d4 0—0

И так далее и тому подобное.

– Ни хрена неясно, – сказала Люся.

Слава богу, что сказала первая.

Я сдаваться не хотела, морщила лоб – типа думаю, хотя ясно мне было ровно столько же. Спустя минуту Люся выдала:

– О! Это же шифр какой-то.

– Бинго, Люсь. Тебе академика можно дать.

– Хуедемика. Раз ты такая умная, сама эту мурзянку и разгадывай.

Мне очень, очень хотелось разгадать «мурзянку». Чтобы показать ей, кто тут не лыком шит. Но каракули не складывались ни в какой смысл, как ни пыталась я связать написанное с раскладкой клавиатуры, нумерацией букв алфавита и еще бог весть чем.

Спустя полчаса Люся сдалась и предложила обратиться за помощью зала, к парням. Я разозлилась и сказала, чтобы она потом не спрашивала, почему Россия – все еще не страна победившего феминизма (она этого и так не спрашивала). Мы долго препирались, но в итоге без особой надежды отправили шифр Антону, и тот на удивление быстро среагировал: «Ты где? Я сейчас приду».

На удивление – потому что обычно он игнорировал сообщения по двести лет. И нет, он делал это не намеренно в отличие от меня, тщательно подбиравшей слова и выжидавшей якобы уместное для ответа время. Просто у него и вправду было много дел, забот и дум, как и должно быть у взрослого женатого человека.

Он пришел минут через пять. Люська при виде Антона немедленно взвизгнула, повисла на шее и спросила: «Коть, тебе в черном не жарко?» Захотелось убить, и лучше сразу обоих. Я протянула Антону листок, и мы с Люськой, перебивая друг друга, стали вводить его в курс дела. Антон сказал, что мы орем, как базарные бабы, и попросил говорить кого-то одного: меня. От этого выбора стало приятно – так, что я, кажется, даже вспотела и стала красной. Пока я рассказывала, он только кивал, а потом скомандовал забрать одного из близнецов и отвести в корпус другого.

– Чего? Зачем? Нас же убьют! А кого забирать – Всеволода или Луку? – снова загалдели мы.

– Неважно кого. Любого давай, – ответил Антон. Он всегда так делал: из всех вопросов отвечал только на удобный ему.

И мы побежали за опальным Всеволодом, потому что Всеволод был ближе. Войдя в комнату, обнаружили его у окошка, скучающе ковырявшим в носу. При виде нас он разочарованно протянул: «А, это вы…»

– А ты думал кто? Стасик твой? Собирайся давай, – скомандовала Люся.

– Ого, а че, я свободен?

Ни я, ни Люся понятия не имели, поэтому ответил Антон:

– Это мы сейчас посмотрим. Вставай, пойдем.

Всеволод хоть и не понимал, куда мы его тащим, но был явно рад перемене локации. Только все время спрашивал по дороге: а мы точно не в медпункт? Помнил, бедняга, клизму третьего дня.

Когда мы вошли в другой корпус, Лука сидел в поразительно схожей позе – так же у окна, так же ковыряя в носу.

– О, Севон, а я уже заждался. Думал, ты там сдох.

– Да пошел ты.

– А где конверт-то?

– В смысле где? Он же был у тебя.

– Я его отдал полчаса назад!

– Мне?! Нет!!!

– Говна пакет!!! Тебе, кому ж еще!

Антон предложил им заткнуться и внимательно послушать. Он схватил Севу за плечо и усадил его за стол рядом с Лукой. Только в этот момент я заметила, что тот сидел за шахматной доской. Антон подошел к ней, взял одну из фигур, переместил на соседний квадратик. А потом, обратившись к Луке, сказал:

– Смотри, вот тут зевнул, и все порушилось.

Лука пару секунд поизучал доску, а потом хлопнул себя по лбу.

– Ладно, тут уже неинтересно, – объявил Антон. – Давайте я вам лучше прикол покажу.

Одним движением руки он скинул все фигурки, и те посыпались на пол с громким деревянным стуком. Отобрав оттуда всего пять, разместил их на доске.

– Короче, смотрите. Белые пытаются провести пешки в ферзи, правильно? – спросил и смешно сел на колени, совсем по-детски, подложив ноги под попу. До сих пор так делаю за домашкой.

– Ага, – отозвался Лука, – два хода до превращения.

– Да. Но если ты сделаешь это в лоб, сыграв H7, то кто подключится к защите?

Они галдели на своем птичьем еще минут десять. Я не обращала на них особого внимания, потому как не понимала ни слова. А потом Сева заорал:

– Ты что?! Просрать своего слона под две вражеские фигуры одновременно?

– Ты не ори, а дальше смотри. Допустим, его берет пешка. Тогда белые играют король D3. И тогда у черной пешки нет возможности пройти вперед, чтобы открыть слону диагональ. И тогда эта наша пешечка H…

– Становится ферзем! – снова заорал Сева.

– Точняк. И слон не может подключиться к защите поля H8.

– А если слон нападет? – спросил Лука.

– Тут все равно играем король D3. И тут опять у черной пешки нет хода E4, так как мы уже бьем не пешку, а слона. И вновь нашу пешку никто не может удержать от власти, хе-хе.

Лука и Сева смотрели на доску так, будто им открылся главный секрет мироздания.

– Какой же ты умный, Антоха, – прошептала Люська, поднеся руку к груди, как бездарная актриска.

Вечно она лезет. В-е-ч-н-о.

– Да не, я-то чего? Меня дед научил. А, и это. Увижу еще раз, что сгуху тырите из столовой, – убью. Понятно?

Они мелко закивали.

Так Антон второй раз за день сделал не свою, чужую работу, и сделал ее блистательно. Всеволода и Луку оставили вдвоем до ужина – после того, как Антон взял с них обещание сидеть тихо.

Когда Люська наконец-то убежала к отряду и мы остались вдвоем, Антон спросил:

– Может, поучить тебя?

– Может. – Я равнодушно пожала плечами, хотя на самом деле была готова учиться хоть экстремальной стрижке собак. – Когда?

– Да хоть когда. В беседке давай, после дискотеки. «Бунин» или как там ее.

– Она не «Бунин», она «Брюсов».

– Да какая на хер разница?

Действительно, в тот момент разницы для меня не было. Хоть Бунин, хоть Брюсов, хоть Цыпкин, хоть Юрий Гагарин.

Играть в шахматы тем летом я так и не научилась.

Младший лейтенант Халдыщенко

– Ты что-то светишься прям, Ви. Влюбилась, что ль? – Люська спрашивала и спрашивала без конца.

Люся не могла допустить, чтобы какая-то, даже самая крохотная, новость о моей жизни оставалась в тайне или, что хуже, будет рассказана ей не самой первой. Жадная до деталей, она любила слушать мои истории, подперев подбородок обеими руками, прерывая повествование неуместными вопросами типа «Так я не поняла, вы сосались или нет?», «А он высокий? (богатый, красивый)?», «Зарабатывает нормально?», «А во что ты была одета?» и «Сколько сексов у вас уже было?». Я то и дело чувствовала, что, когда ответ был неэффектный: нет, мы не сосались, среднего роста, он не работает, учится пока, – у Люси будто внутри отлегало. Какие-то недобрые чувства виделись мне за ее тщательным выспрашиванием, а интерес казался деланным от и до.

Не сообщить ей новость первой я имела неосторожность лишь однажды – когда отец отдал мне свой дряхлый Ford, ремонт которого впоследствии здорово истощил мои стипендиальные накопления. На нем я, счастливая, повезла кататься нашу компанию общажных ребят, и компания эта была настолько многочисленна и несовместима с габаритами машины, что та, бедная, просела задом почти до земли и едва ли им не шкрябала. Так мы и колесили по району, орали МакSим и Joy Division, высовывались в окна, особо бесстрашные даже залезли на крышу.

Веселье, не засвидетельствованное в соцсетях, – никакое не веселье, это известный факт. Так подумали многие участники автомобильной феерии, на чьи радостные сториз Люська моментально отреагировала. За считаные секунды она сбежала с важного свидания, после чего истерично распекала меня при всех – за то, что дерзнула ей ничего не сообщить. «Почему? Как ты могла?» – повторяла она сломанным магнитофоном, а я мямлила что-то невразумительное, бессмысленное. Ответ был прост: не сказала, потому что не хотела своим успехом ее – ну, да – огорчить. Сама не замечая того, я стала заискивающей, робкой, обесценивающей все хорошее, происходящее со мной. Ни один вопрос, адресованный ей, не обходился без суетливых оправданий. Я боялась ее подколок, боялась разозлить ее лишним уточнением, боялась ее зубоскальства. Фрейлина, прислужница, придаток, скрытый огромной тенью, – в нашей дружбе (?) я чувствовала себя именно так. Мое существование по сравнению с ее казалось вынужденным, серым, блеклым, лишенным яркости и смысла.

С момента нашего воссоединения прошло больше полугода, но мне было все так же неловко находиться с ней наедине. Наша и без того хлипкая, как бумага для самокруток, связь истончилась, это едва ли можно было назвать отношениями, нет, скорее – бессодержательное, словно выдохшаяся газировка, общение. Нам часто было не о чем говорить. То есть говорить-то на самом деле было много о чем, но никто не решался. Боялись разрушить держащееся на соплях перемирие. Мне было отчетливо видно, что за Люсиным пересказом институтских сплетен и праздной болтовней прятались главные смыслы. Просто она перестала видеть во мне конфидентку, и я платила ей взаимностью. Мы подсознательно избегали встреч тет-а-тет, все время разбавляя нас кем-то еще. Будто чужое общество не давало разговорам выйти на тонкий лед. В компании других тем временем все становилось совершенно иначе. С присоединением к нашему тандему другого человека Люся заметно веселела, бодрела. Она упоминала о фильмах и книгах, никогда не упоминаемых наедине. На вечеринках то и дело рассказывала истории, которые я слышала впервые. Или делилась мнением по разным вопросам – жарко, экспрессивно, короче говоря, так, что сразу был заметен Люсин к ним интерес, отчего-то демонстрируемый при всех, но не при мне. «Какие планы на майские?» – спрашивала я, а Люся в ответ лишь пожимала плечами и отвечала своей любимой фразой: «Ой, не знаю, не хочу коммититься». Стоит ли говорить, что, когда вопрос задавался кем угодно, кроме меня, она отрицала любое наличие планов и с готовностью пожарного срывалась в любые далекие дали.

В наших новых, мутировавших после ссоры отношениях Люсино мнение стало иметь для меня особый, космический характер. Обсессия ее личностью росла обратно пропорционально скукоживающейся уверенности в себе. Желание все о ней знать и не упускать ее из виду билось о страх услышать очередное подтверждение любого ее маломальского успеха. Рядовая пятерка, красивое селфи, вовремя произнесенная шутка и даже смешной, снискавший овацию эмодзи телеграмный стикер вызывали во мне страшную зависть и недовольство собой; мне казалось, что я постоянно проигрываю ей в каком-то соревновании, очевидно мною же и выдуманном.

Я продолжала держаться за свои обиды, а они – кирпич к кирпичу – выстраивались в огромную, глухую стену недоверия. Потому в то время любая мелочь имела для меня гигантское значение и выбивала из колеи. Мне без конца хотелось угадать ее настроение. Почему односложно отвечает мне, а в общих чатах строчит простыни текста? Почему над Настиной картинкой она посмеялась вот так —)))))))))))))))))))))), а над моей вот так —))? Почему длинно, но подозрительно быстро ответила на вопрос «как дела»? Явно переслала мне сообщение, написанное для кого-то другого.

Помню, как-то раз на истжуре наш декан объявлял оценки за курсовые – объявлял по алфавиту, от А до Я. На Люське он почему-то остановился, спросив:

– А кто у нас тут Лаврецкая?

– Я, – ответила Люся дрожащим голосом, явно предвкушая публичную порку за сорванный дедлайн.

– Хорошая фамилия для большого журналистского будущего, – сказал декан и продолжил зачитывать оценки.

Люська зарделась: она всю жизнь мечтала о славе и величии. Или хотя бы просто о признании. И, в отличие от меня, ни от кого этого не скрывала. Я, кажется, тогда даже позеленела от зависти. В тот момент у меня не было ни малейшего сомнения в том, что большая будущность в журналистике определяется именно звучной фамилией и ничем другим.

Однажды мне надоело. И я решила вопрос по-взрослому. То есть отключив ее появление в своих соцсетях. Удалила из упоминаний всех лент, прошла сложнейший квест «больше не показывать контент от этого пользователя» и сделала так, что вечно мерцающее окошечко Люсиных сторис для меня погасло. Иногда она набрасывалась на меня с расспросами: «Ты что, не смотрела мой эфир?! А почему ты не лайкнула мой последний пост?» На что я равнодушно пожимала плечами и говорила: «Я не сижу в соцсетях, там неинтересно». Врала, разумеется. Решение, задуманное с целью экономии эмоциональных ресурсов, в итоге не возымело никакого эффекта. Я продолжала ежедневно заходить на ее странички, боясь оставить след в виде нечаянного лайка, – короче, делала все то, что делают девчонки, когда сталкерят парней.

Дихотомия проявлялась и в том, что любые обновления в ее жизни навевали на меня тоску, а их отсутствие – тревогу. Все время казалось, что она занимается чем-то ужасно интересным и важным, но не рассказывает об этом мне. Когда в общий чат нашей комнаты Люся бросала что-то вроде: «Сегодня не ждите, буду поздно», меня раздирало от любопытства. Почему? С кем она? Что делает?

Я всегда с трепетом открывала ее сообщения, ожидая от них какого-то убийственного содержимого. И, едва завидев ее аватарку на экране, рвалась читать, как не рвалась в переписки с очередным кавалером. Наши беседы (надо сказать, с обеих сторон) нередко выглядели так:

«привет! пойдем сегодня поделаем такое-то?»

«не могу, я занята».

«чем?»

«кое-чем. неважно».

«)».

И каждый божий день я вела таблицу сравнений: в одной графе – я, в другой – она. Любое ее достижение, бившее прямиком в мой невроз, немедленно туда заносилось. Вот я, с невнятной водянистой внешностью, не вызывающая у прохожего ни малейшего внимания, напряжения взгляда или оборота вслед. Вот она, даже с грязной головой способная влюбить в себя весь трамвай. Вот я и мои осторожные, скучные пятерочные эссе, написанные по хорошему шаблону, увешанные цитатами, с выведенной в финале моралью и геометрической композицией, в которой, как и учили, словам тесно, а мыслям просторно. Вот она и ее бунтарские, амбициозные, невыверенные, щербатые, с заделом на гениальность, сданные сильно позже дедлайна. Люсины шутки тонули в залпах смеха, мои часто встречали деликатным покашливанием. Люся всегда все доводила до конца, через силу и ложась трупом, чем очень гордилась. Я постоянно начинала что-то новое и бросала, пасуя при малейшей трудности. Когда Люся влетала в вагон метро, оказавшийся пустым в час пик не по воле чуда, а по воле уснувшего там вонючего бомжа, она, не стесняясь, вставала и уходила в соседний. А я стеснялась и оставалась на месте, своим сидением показывая остальным пассажирам, мол, так и задумано. Люся моментально становилась своей в любой, даже самой снобской компании, мастерски мимикрируя. Даже случайно впечатавшись во входную дверь, обманутая кристальной прозрачностью стекла, она умела выйти из ситуации блистательно, сыронизировав над собой и тут же переведя разговор в другое русло. Я же все время отмалчивалась в ее тени и отвечала односложно, только когда обращались с вопросом непосредственно ко мне. Люся приходила в гости с большим опозданием, когда веселье уже хорошенько разошлось, и все равно умудрялась занять самое козырное место, подсаживаясь к самым интересным, красивым и ярким. Я всегда приезжала к оговоренному часу и оттого отбывала наказание начала вечеринки – из чувства долга и эмпатии к виновнику торжества. Люся тратила деньги, будто каждый раз – последний, не помнила день стипендии, никогда не унижалась до клянчания у родителей скромных трех тысяч: маленькие шабашки сами просились ей в руки. Я не позволяла себе лишнего, откладывала на черный день, как всю жизнь делал отец, и все равно едва сводила концы с концами. У Люси была тысяча подруг и подружек, друзей и дружков, приятелей и товарок, хахалей и ебарей. У меня, кроме нее, – никого. Люся знала все – светские и общажные сплетни, по какому фильму важно иметь мнение прямо сейчас, грехи и уязвимости преподавателей, сколько муки класть в бешамель, чем чистить кроссовки, кто с кем спит и насколько это серьезно. На ее месте я бы завела какой-нибудь анонимный канал, став факультетской версией Gossip girl. Но я ничего не знала и на ее месте я не была. Мое место было далеко-далеко, где-то в арьергарде.

Я долго удивлялась тому, что в нашем новом, подсевшем на психотерапию мире, где только ленивый не пошел учиться отстаивать границы, уважать чувства других и прорабатывать детские травмы (а по большей части – к месту и не к месту выдавать словесный понос из этих терминов), есть терапия семейная, а дружеской – нет. Почему только парочки, переживающие кризис, измены и непонимание, имеют право на легитимную очную ставку с модератором, не дающим сторонам подраться? Ответа у меня не было. Сил честно все обсудить – тоже. Я просто продолжала носить невыговоренное в себе.

Каждый день своей полупреступной связи с Антоном меня рвало на части – так хотелось все ей рассказать. И вместе с тем от страха, что осудит – за измену Вадику и связь с несвободным человеком. Люся любила повторять правило трех «ж»: не связывайся с жирным, жадным, женатым (вообще-то в оригинале звучит «с жестоким, жадным, женатым», но новая этика и бодипозитив – это совсем не про Люсю). К тому же хранить тайну было неудобно: одна маленькая ложь цеплялась за другую, я без конца путалась в показаниях и чувствовала себя примерно так же, как человек в туалетной кабинке без замка.

Тогда я подумала, что для сближения нам жизненно необходимо какое-то времяпрепровождение, имеющее особый для нас обеих смысл. Я долго перебирала наши и ничьи больше истории: вот Люська, накрасившись, как привокзальная блядь, так что мама родная не узнает (а подслеповатый препод экономической теории Вартан Игоревич и подавно), идет сдавать вместо меня зачет; вот я диктую ей билет по античке в наушник. Вот она прячется в кустах на моем ночном свидании вслепую (какой-то форум «ВКонтакте»), на которое страшно идти, но, учитывая, что Люська в кустах, – вполне ничего. Вот теплым маем мы лезем через забор Таврического сада и Люська прокалывает себе ногу об штырь, а потом, хромая, проходит по Петербургу тридцать семь тысяч шагов и правомерно вспоминает о травме лишь перед сессией. Вот мы, наперегонки извиняясь, несем взятку – полторы тысячи – физруку, а он кивает на коридорные гардины и говорит: «Простирните это, тогда поставлю». Вот Люся выбрасывает распечатанные на листах A4 шпоры, которые поленилась разрезать, а они, зараза, встали комом в горле мусоропровода. Вот мы едим один на двоих фишролл. Тысячи, миллионы моментов, отчетливо свидетельствующих: это во что бы то ни стало надо спасти.

* * *

Короче, я предложила ей погадать. Мистическое и таинственное Люся страшно любила – я это знала, на то и был расчет. Я подготовилась и даже составила список гадальных вариаций – в заметке, структурированной буллитами, со всей скрупулезностью посредственной троечницы. Список Люся моментально отвергла (я так и думала) и всю систему гаданий в итоге выстроила сама, как многоступенчатый ритуальный обряд. Начиналось с простого – интерпретация теней от жженой бумаги и капель воска в миске с молоком. У меня получились какие-то уродливые кляксы, в которые Люся, как подобает хорошему филологу, «вчитывала» разнообразные фигуры – от самосвала до жирафа. Сверялась с толкованием и вскрикивала: «Смотри, это же благие вести!», а потом добавляла что-то в духе: «Ой, или новое хроническое заболевание». Люся ловко прилаживала реалии умозрительные реалиям всамделишним. Кот, суливший финансовую нагрузку, превращался в нашу с Вадиком будущую ипотеку, а кочерга, значившая «серьезные перемены в жизни», – в мою незамедлительную беременность. Было несколько обидно, что Люся прорицала в основном про мое личное, но никогда не профессиональное или, прости господи, творческое. Но грустила я не только по этому: рассказываемое Люсей будущее хоть было зыбким и далеким, но, очевидно, имело куда больше шансов на развитие, чем мое сомнительное настоящее в «Чайке».

Свое восковое пятно Люся истолковала как фламинго. Я пригляделась. Для меня фигура была похожа на кусок дерьма (это нас с ней, умевшей разглядеть в ошметках воска важный иероглиф судьбы, кардинально разнило). В какой-то момент Люська все-таки засомневалась: то ли фламинго, то ли елка. Я загуглила трактование обоих. Фламинго сулило встречу обаятельного, красивого, но застенчивого человека, елка – долги. Тогда я строго сказала: «Надо определяться». И Люся выбрала фламинго. Ясное дело, его.

Традиционный валенок, что кидают через забор, мы за неимением оного модифицировали сланцами, однако не преуспели: на беду именно в ту ночь на КПП дежурил самый противный из охранников, мой сланец на голову себе и словивший. За этим последовали обещание «впиздячить хулиганью» и наше стремительное бегство. В ту ночь было много других глупостей: и невесть откуда взявшиеся карты таро, и приворот путем написания имени на сигарете. Чтобы наверняка, отработано было сразу несколько вариантов: Колин Ферт сменялся Александром Петровым, Пит Доэрти – Евгением Цыгановым, Тимоти Шаламе – Брэдли Купером. Последний – не мой, Люськин краш, я ее даже отговаривала по-дружески, напирая на то, что Купер, если верить сплетням, уже занят, и призывала не тратить попытку на бесперспективный вариант. Люся не слушала: она в отличие от меня была оптимисткой.

Суеверное мракобесие достигло апогея в три утра, когда Люся, войдя в языческий раж, предложила закрепить эффект проделанных процедур старославянским обычаем – пойти в поле в сорочке на голое тело и обнять березу. Я не сомневалась, что старославянский обычай родился в ее голове минуту назад и был продиктован привычной тягой совершить выходку. Но спорить не стала.

Никаких сорочек у нас, ясное дело, не было. Поэтому мы обошлись малым – белыми футболками с надписью «Кубань – золотая житница России», которые нам выдали в первый день заезда. При их закупке экономная директриса, по всей видимости, руководствовалась принципом «на вырост», поэтому всем достались размеры XXXXL.

Берез у нас в округе тоже не было. В жидколиственном тщедушном лесочке за территорией лагеря они перемежались ясенем. Люся настаивала на том, что путь мы должны проделать с пустыми руками, не отягощенными атрибутами современного мира. В ее понимании так наша связь с природой и вселенной устанавливалась в максимально чистом виде, без помех. Идея, по моему разумению, не выдерживала критики, но в тот момент мне слишком сильно хотелось снова ее полюбить, и я согласилась.

С планом полюбить Люсю возникли сложности еще на стадии тайного ухода из лагеря. Тонкая Люська без труда сиганула в микроскопическую заборную щель (даже не догадываясь о более солидной, нашей с Антоном). Дабы не выдавать секретный спот, который мне отчего-то казалось важным оберегать, я решила полезть через забор – юркнуть в дыру так же ловко мне не дали бы мои объемы. Я унизительно, нелепо карабкалась, балансировала на верхней части, боялась спрыгнуть, ощущая себя огромным куском желе. Без очков, оставленных в лагере, я почти не видела земли, она расплывалась подо мной темным пятном. «Может, через ворота по-быренькому лучше?» – без конца спрашивала Люся, оскорбительно во мне сомневаясь. Я разозлилась и с мыслью: «Да пошла ты!» – прыгнула, зажмурив глаза. Ладно.

Люська шла сильно впереди, подгоняя; белизна ее майки была для меня единственным опознавательным знаком во тьме. Тогда-то ко мне и пришла простая, как три рубля, идея. Просто ей проиграть. Без гордости, беспомощной капитуляции и поддавков, а по-настоящему проиграть за неимением козырей. Сказать себе: да, у меня нет и не будет таких ног. Да, я не могу говорить и пяти секунд, чтобы меня не перебили, а когда Люся открывает рот, повисает тишина. Да, она разрешает себе за день выкладывать триста сториков, где говорящую голову дублирует текст. И писать в конце каждого поста: «А вы как думаете?», «Согласны?». Да, она не стесняется повторить мою шутку чуть громче, чтоб все засмеялись. И списывать я, как она, не умею, хотя и говорю, что не списываю, потому что уважаю себя. И экзамен на чужих шпаргалках никогда с похмелья мне не сдать, потому что не умею я заменить знания обаянием. Как говорил Виктор Степаныч Черномырдин, «в харизме надо родиться».

Это было так просто, удивительно просто, что я даже остановилась посреди тропы. Боже, что за август. Жаркий, совсем оголтелый. В таком бы остаться навсегда.

И ночь эта была действительно особенная, с тем хрупким волшебством, которое ощущаешь не разумом, а сердцем. Мы обнимали деревья и друг друга, смеялись, лежали на траве.

Пока нас не забрали менты.

* * *

Как-то все это быстро случилось, по канону. Их было двое – плохой и хороший. Представились и предъявили: незаконное проникновение на охраняемый объект.

– Какой объект? Это же лес! Он всехний, – не согласилась Люся.

– У нас тут вам не коммунистический Китай. Это частная территория, – ответил ей хороший, кругловатый коп.

– В смысле частная? – уточнила я.

– В коромысле. Дом видите? – подключился злой и ткнул пальцем в трехэтажное архитектурное чудовище, обнесенное сайдинговым забором. – Это прилегающая территория.

– Дядь, ну мы ж не знали. Вы бы тут табличек хоть поставили, – заканючила Люся.

– Я вам не дядь, а младший лейтенант Халдыщенко. Вещества принимали?

– Нет, конечно! Не наркоманки мы! Гадать ходили. – Люська заныла.

– Значит, проститутки, – объявил мент, наверное, не видевший для экстравагантно одетых девушек иной судьбы.

– Господи, да никакие мы не проститутки, мы тут вообще-то…

Я тихо, но ощутимо пнула Люську по ноге. Еще не хватало, чтобы она упоминала «Чайку» и вожатскую работу.

– Да мы просто отдыхаем.

– Курортницы, значит, – вмешался добрый коп.

Мы синхронно закивали.

– А живете где? – не отставал злой.

– Там, – хором ответили мы с Люсей, показав в противоположные стороны.

Чем и поставили на освобождении жирный крест. Слушаясь нормативно-правового акта за номером чего-то там… Так я впервые в жизни прокатилась в полицейской машине.

На самом деле никакой романтики в этой поездке не было. Всю дорогу менты не хотели признавать в нас добропорядочных гражданок, отчего мне делалось грустно и страшно. Я представляла, как, если все вскроется, нас с позором будут отчитывать на линейке. Как в знак нашего увольнения опустят флаг «Чайки». Как вместо положенных оставшихся двенадцати дней я проведу с Антоном всего один вечер, потратив его на сборы и торопливое прощание. Двенадцать дней. Несправедливо, страшно мало.

К счастью, нашим спасением занялась Люся. Она хихикала, симулировала интерес к полицейским будням, просила рассказать историю погонь, интересовалась, настоящий ли пистолет. Плохой коп таял как рафинад в кипятке, хороший покрывался красными пятнами. Я не знаю, сколько мы ехали, – по моим ощущениям бесконечно долго. От Люськиного щебетания, помноженного на глупое гыгыкание Халдыщенко, раскалывалась голова, а от страха разочаровать своей выходкой родителей, бабушку, деканат, лагерное начальство пульс шарашил как ненормальный.

Но переживала я зря. Поездка в отделение оказалась «игрушечной» – чтобы нас проучить. Это мне стало понятно, когда стражи порядка проводили нас в свой кабинет якобы для составления протокола. Налили чай в кружки, покрытые изнутри неотмываемым коричневым налетом. Кинули три сахара, пакетик «Майского», сунули ложку и налили кипятку щедро, с холмиком. Верещавшие от такой подачи в обычной жизни, мы охотно приложились к напиткам. Чай был приторный и оттого жутко противный.

Истинная причина нашего экспресс-освобождения стала ясна мне чуть позже – когда на выходе Халдыщенко, утратив свои полицейские свойства и обретя человеческие, помявшись, всучил Люсе визитку с номером телефона и надеждой на скорую встречу. На визитке Халдыщенко были не только его должность, ФИО и телефон с почтой, но и QR-код, ведущий на его, халдыщенковский, сайт. Халдыщенко хотя и проявил себя прогрессивным и технологично ориентированным ментом, увы, не снискал в Люсе искренних чувств. Она прошипела мне на ухо, что хочет скорее сбежать из мусарни, а я, не успев даже вслух удивиться тому, откуда ей знаком такой лексикон, пошла за ней.

В районе пяти мы уже стояли на набережной. Переливались на асфальте островки блевотины, парочка грязных хиппи из последних сил боролась с хмельным сном и усталостью, теребя гитарные струны.

– Ты что, правда пойдешь с ним на свидание? – спросила я Люсю.

Вместо ответа она начала насвистывать «Младший лейтенант, мальчик молодой», после чего визитка Халдыщенко нашла приют в первой же урне.

Люся подошла к хиппи, попросила две сиги и прикурить. Она не любила, когда ей прикуривают, но сейчас из брезгливости согласилась. Ловя язык пламени сигаретой, Люська наклонилась низко-низко, открывая хиппи-бомжатнику волнительные виды своего выреза. От своей зажгла мою, и было в этой стыковке сигарет что-то такое… Честное слово, было.

Люся затягивалась и выпускала дым колечками. Колечки кружились вокруг ее волос, облитых первым утренним светом. Ее любимый фокус, которому я так и не смогла от нее научиться. Спустя две затяжки она наконец сказала:

– Блин, ну вот не зря же селедка снилась!

Да, я и понятия не имела, что творилось у нее в голове.

То ли Брюсов, то ли Пушкин

Вариант один. Первый робкий свет уже румянит потолок. Просыпаюсь, взгляд упирается в синий квадратик форточки: море яркое-яркое, будто нарисованная гуашью картинка. Слабый, не пробудившийся еще толком ветер легонько поддразнивает занавеску, вместе с ним тополиный пух контрабандой попадает в вожатскую. Снова заест глаза. Ладно.

Вариант два. Глаза, склеенные не смытой перед сном тушью и летним дефицитом сна, едва открываются. Голова раскалывается, во рту гравий, птицы разорались как прокаженные. Опять эти дуры не задернули шторы. Ань, выключи будильник, задрал.

Удивительным образом тональность дня менялась от одного лишь полученного накануне сообщения. Писались они в одном и том же виде: без приветствий, без обращения по имени, без знаков препинания. Понятия не имею, куда Антон девал высвободившееся время, но экономил он еще и на буквах: «при» вместо «привет», «пон» вместо «понял», «вт» вместо «вторник».

Не пон ты спишь или че

Го жра

Сег не могу к сож сори

Если бы меня попросили описать Антона в трех словах, этими словами были бы last seen recently. Наши отношения были построены таким образом, что, если инициатором рандеву выступала я, Антон с 99 %-й вероятностью отказывался – по веским, ясное дело, причинам. Или же говорил: «Сег хочу побыть 1». И добавлял потом неведомо зачем: «Ты ок?» Помню, как-то раз мне захотелось с ним поспать – просто поспать, честное слово. И я таки решилась предложить – само собой разумеется, после получаса сочинения индифферентной формулировки и двухсотразового ее стирания. Он ответил тогда, что, видите ли, «не в настре», после чего сказал «го курить».

И зачем мне, спрашивается, было это «курить»? Покурить я и сама могу (все равно сходила, конечно).

Не придумалось лучшего, чем списать случившееся на урок. Мол, любая инициатива наказуема. А потому в ожидании следующих встреч я предпочитала отмалчиваться, без конца блокируя/разблокируя телефон. Написал – не написал, позвонил – не позвонил. Сколько времени? Опять не написал. А времени-то? Полдесятого. Так и сидела, так и сокрушалась: ни сообщения, ни лайка, ни огонечка на сторик с многозначительной пасхалкой, ни малюсенького даже стикера, ты погляди ж. Привычку эту я вынесла и за пределы «Чайки», и пристала она, надо сказать, не слабее курения и кофеинозависимости.

Зыбкость рамок нашего общения не предполагала ни условий, ни просьб, ни претензий. Парень и девушка, роман, встречаться, прояснить статус – это все у других, нормальных людей. Да мы и парой-то в обычном смысле слова не были. А потому никто никому ничего никогда. Нет, не был и не будет. Как там у Пугачевой? Тенью промелькнуть на твоем пути. Ну да, ну да.

За все время, что мы провели вместе, я не высказала ему ни одной претензии, хотя и ранилась буквально обо все. Список царапавших мое сердечко вещей мог бы растянуться до бесконечности.

Ну, например. На мои вопросы Антон обычно безучастно пожимал плечами и говорил «мне это ровно», «не имею мнения по вопросу», «да мне как-то безразлична эта тема». Не думаю, что это была особенная печоринская поза. Ему, наверное, правда именно так и чувствовалось. Ровно. Еще он по понятным причинам просил не оставлять на нем засосов и царапин. Просил вежливо, учтиво (тем обиднее). Я возмущалась и говорила, мол, понятное дело, зачем о таком просить вообще, мол, засосы – это что за подростковая глупость (с удовольствием бы носила парочку таких). Когда он шел в туалет, в телеграме всегда светился онлайн, потому как, наверное, писал жене (ее имя нет-нет да проскальзывало в наших разговорах). На прощание он обнимал меня без жадности, а после секса порой начинал говорить об обыденных вещах, словно обесценивая только что произошедшее между нами. Как-то холодно сегодня. Блин, опять шмотки из машинки забыл достать. Денег на мобилу надо кинуть.

Когда я грустила, он часто повторял: «Будут обижать – не обижайся», и это был, мягко говоря, не тот уровень эмпатии, на который я рассчитывала в тот момент. Он редко подтверждал встречи заранее, чаще накануне, а то и непосредственно перед. «Я освободился, давай через полчаса?» – и только так, из раза в раз. Из-за этого у меня выработалась привычка все время быть на подскоке: из всех выключенных в телефоне уведомлений я сделала исключение лишь для него одного.

Удивительно только, что весь этот анамнез совсем не уменьшал его чар надо мной. Не уменьшали и громкое сплевывание в ванной, и дурацкая манера рассекать по номеру в трусах. Ни капли не раздражали, нет.

Обид, возникавших будто бы нелегитимно, я не показывала. Прятала их, уносила с собой в вожатскую, вымещая злобу поутру на ком-нибудь из девчонок.

Каждая счастливая минута, проведенная с ним, оборачивалась – банально – болью: от осознания, что наша связь конечна и в целом не значит ничего. Проблема заключалась и в том, что эту самую связь мы воспринимали совершенно по-разному. Я придавала значение всему, подбирая за Антоном каждую кроху – привычки, цвета футболок, цифры, словечки, шутки. Даже содержимое его мусорной корзины представляло для меня интерес. Антон же не придавал значения ничему, не фиксировался, все забывал, триста раз переспрашивал, всегда путал место встречи и опаздывал. Кажется, к концу смены он так и не запомнил мою фамилию. Он ничего, ничего про меня не знал, да и не рвался. Я же без конца мучилась вопросами: что он забыл в детском лагере? Бежал ли от неудач? Каково ему, будучи крутым шефом, стругать морковь под начальством Раисы Иванны? Что он за этим прятал? Но про работу он не любил.

Да что он вообще любил? Дотошный в деталях, но скрытный одновременно. С сотней историй и анекдотов наготове. А что там, за броней юмора? Я не знала. Шутки и ирония были привычным обертоном наших бесед, но искренность – никогда.

Если мы не обменивались колкостями, Антон в основном молчал. И молчание это, ясное дело, подкармливало мои фантазии о его невероятно сложной начинке. Не исключаю, что на деле начинка-то была простецкой, но привилегия добраться до нее принадлежала явно другому человеку. Ей. Все-таки есть в мире вещь пострашнее измены телесной – измена ментальная, какая случается у супругов невозможного уровня близости, умеющих без лишних слов услышать топчущийся на задворках сознания вопрос. На такое он и не думал решаться.

В то утро день начался по приятному, первому сценарию. Разум, которому удобно видеть мир через простую логику причинно-следственных связей, объяснил это нашей с Люсей недавней ворожбой – чистая казуистика. Антон, по неведомым мне причинам бодрствующий в пять утра, написал: «Ну че сег? Давай?» А потом добавил: «Ток плз гандонов сама купи. Я в запаре».

Помню, прочитав это сообщение, я наконец с обреченной ясностью осознала: да, ничего не будет. Мы никогда не накупим в крохотную однушку светлого будущего в виде «Икеи». Мы никогда не войдем в ту стадию отношений, когда люди в туалете уже не выкручивают на автопилоте ручки смесителей. Мы даже никогда не поругаемся по-настоящему – с ором, битьем посуды и исчезающими из квартиры матюгами.

И ответила: «ок».

* * *

На самом деле сказать было проще, чем сделать. Презервативов я никогда в жизни не покупала – стеснялась. Я прокладки-то просить в аптеке только недавно научилась, а тут такое. Нет, объясните мне, пожалуйста, почему презервативы почти никогда не лежат в свободном доступе? Чтобы на всю очередь говорить кассирше: «Да, мне вон те, ребристые, банановые. Самые маленькие, пожалуйста»?

Конечно, можно было попросить – у той же Люськи. Но тогда пришлось бы отвечать на вопрос, зачем это мне такое понадобилось. Поэтому вариант отпадал. Единственным способом обзавестись нужным без лишних расспросов было это нужное украсть, подумала я. И таки достала из-под кровати Люськин чемодан. В нем почти ничего не было, кроме упаковки накладных ресниц, трогательно соседствовавших с молитвословом, увидев которые мне стало стыдно. Не за Люську, конечно, а за себя.

Стыд стыдом, но в кармашке подкладки я все-таки покопалась. Пальцы нащупали что-то прохладное, пластиковое. Извлеченное на свет оказалось зиплоком, а внутри – я долго пыталась разглядеть – странного вида серый комочек. Комочек долго не поддавался идентификации, пока наконец до меня не дошло: «Гашиш!» Я в ужасе осознала свою теперь причастность к чужому преступлению – из-за отпечатков пальцев. Неловко обтирая норовивший выскочить пакетик об плед, я все никак не могла успокоиться. Откуда взяла? Неужели привезла из Москвы? Зачем? Она и курить-то особо не любила; так, баловалась иногда.

– А что это ты тут делаешь? – раздался резкий голосок.

Я подняла голову. В проеме стояла – слава богу – Ника. Я как-то вычитала в интернете, что выброс адреналина улучшает деятельность сердечно-сосудистой системы. Что говорить, в тот день моей сердечно-сосудистой системе беспокоиться было не о чем. Едва найдя слова, я ответила:

– Тьфу, напугала. Чего орешь-то так?

– Да не ору я, – обиделась Ника, к счастью не заметившая мое ничтожное ухищрение, и отвернулась к зеркалу – прихорашиваться.

Бросив зиплок в чемодан и задвинув его обратно под кровать, я подумала проработать вариант с Никой:

– Ник, слушай, а ты сюда, случайно, не брала…

– М-м?

– Жидкость для снятия лака!!! – спросила я зачем-то громче и радостнее, чем стоило бы.

– Ну и кто из нас орет? Есть у меня жидкость. Только зачем тебе? У тебя же ногти ненакрашенные.

– Ой, и вправду, – ответила я, посмотрев на руки и искренне удивившись – не отсутствию маникюра, а своей нелепой лжи.

– Странная ты, Ви, в последнее время. Втрескалась, что ли?

Я выкурила три сигареты, вяло реагируя на новые сообщения Вадика и больше думая о том, насколько чудовищным будет обратиться с деликатной просьбой к Бадлону. Он ведь их, в конце концов, уже и так покупал – для Колесниковой. В итоге совесть, помучив меня, подтвердила: да, просить подростка в высшей степени чудовищно. И я отправилась сама, как и велит того взрослая жизнь.

Всю дорогу до магазина я на разные лады повторяла фразу: «Здравствуйте, презервативы, пожалуйста» – угрожающе, вежливо, равнодушно. Думала: избавиться, избавиться к чертовой матери от всего зашитого с малых лет матерью родной. И вспоминала, как однажды мощно покуролесившая накануне Люська попросила меня сходить с ней в аптеку за какой-нибудь экстренной контрацепцией, а злая, красная, как редис, фармацевтка отчитывала нас за это, как пятиклассниц, брызгала слюной, вздыхала и продала в итоге со словами «последствия необратимы, в перспективе рак». Где-то на середине пути я незаметно начала говорить вслух. Наверное, в тот момент ничем не отличалась от тех уличных сумасшедших, репетирующих свои будущие интервью.

Презервативы в тот день я все-таки купила. Не в поселковой «Продуктошке», а в аптеке местного ТЦ в часе ходьбы, где, заплутав в помещениях, потеряла выход. Тогда сидевший над пухлой тетрадью за школьной партой охранник спросил:

– Выход ищете?

– Ну да.

– А не надо его искать.

– В смысле?

– Выхода нет! В смысле совсем. Понимаете?

А потом добавил:

– Шутка! Сюда идите.

И я пошла.

* * *

Готовое пропасть за горизонтом солнце напоследок заглянуло ко мне через кружево беседки, где мы договорились встретиться. Закат не медлил, а вот Антон – да. Опаздывал уже на непозволительные в моем понимании 12 минут. Острый угол пачки презервативов, упрятанной глубоко в карман, больно колол бедро. Еще через полчаса сумерки намекнули мне, что пора бы и честь знать. Еще через семь пошел дождь. Только не шел Антон.

Я гипнотизировала телефон, не разрешая себе написать, позвонить, спросить.

Last seen recently

Last seen recently

Last seen recently

Last seen recently

Last seen recently

Было почти десять, когда в марле тумана я наконец увидела его приближающуюся не торопясь фигуру. Вот он подошел, по-мальчишески размахивая авоськой (внутри вино, яблоки и коробка шахмат – надо же, вспомнил!), а с ним эхо столовского запаха. Замотанный, усталый, с закрахмаленным жирным пятном супа на футболке. На шортах расстались пуговичка с дыркой. Ни капли брезгливости, чудеса да и только. При виде Антона, как обычно, грудь расперло от счастья, а по кончикам пальцев стрельнуло током – хотелось броситься на шею, душить в объятиях, целоваться.

– Ты почему опоздал?

– А мы че, на конкретное время договаривались?

– Да, на девять.

– Нет, ты ж сама сказала: «В районе девяти». Я и подумал, что после девяти.

– Блин, пять утра – это тоже после девяти.

– Чего ты передергиваешь?

– Ничего я не передергиваю, тебе просто на меня наплевать.

– Ну ты охренела, что ли? Весь день с этими котлетами носился, чтобы к тебе успеть!!! А потом еще название беседки не мог вспомнить!

– Я ведь сказала: Брюсов!

– Вет, да я ебу, что ли: Брюсов, Пушкин…

Потом Антон рассказал, что встал в пять утра, чтобы сделать заготовки, что телефон разрядился, что название беседки он забыл, поэтому методично обошел все десять «писательских» беседок «Чайки», а оказалась я, конечно же, в последней. Причины нагромождались друг на друга, в них не было ни намека на раскаяние, но это уже не имело значения.

Мы были здесь, вместе, секретно – чтобы никто не видел, взявшись за руки под столом – отчего внутри делалось радостно и свободно, как бывало в детстве 30 и 31 мая. Двое суток редкого счастья, когда школа уже закончилась, а лето только впереди и время еще не начало жадно отщипывать от него день за днем. Остановить, засахарить это мгновение, оставить в памяти навсегда.

– Грустишь? – спросил Антон и, не заметив моего кивания, сказал: – Я тоже маленько.

Я понятия не имела, о чем он грустит. Но верила, ясное дело, в то, что грустим мы про одно и то же.

Лето, конечно, совершенно особенное время года. Лета ждут, до него отсчитывают дни, их сравнивают между собой. Вы, например, часто слышите, когда говорят: «Это была лучшая осень в моей жизни» или «Эта весна лучше, чем предыдущая»? Я нет. Летом особенно хочется успеть все. Новый велик, кроссовки, плавать голым, босые танцы под Агутина, орать песни, сидя на чьем-то плече, безрассудный one night stand, белые ночи в Петербурге. Именно летом принято переживать о его безрассудной растрате. А оно не терпит, не ждет: улетает – не заметишь.

Если бы в момент нашей ссоры в беседке меня спросили, какое лето самое счастливое в моей жизни, я бы, не сомневаясь, ответила, что это, переживаемое сейчас.

Просто оно и вправду было таким.

Родительский день

Вхолостую проторчишь у забора лагеря с самого утра и до позднего вечера, так и не дождешься промелька знакомых фар во тьме. Не увидишь родных, дорогих, теплых, пахнущих домом, сумевших выкроить копеечку, денек, чтобы приехать. Обнять, взять на руки, не поругать за порванные сандалии и накормить самым вкусным, самым лучшим. А просто вкусное и просто лучшее раздарить новым товарищам, чтобы те обзавидовались: «Эх, какие же они у тебя классные, эх, какие». Счастливейший день, которого не было и не будет. У меня. Зато будет у них.

На родительский день в «Чайке» было заявлено 83 человека. И это на 216 детей. Даже не знаю, чем обусловлена такая популярность мероприятия. Не хочется думать, что близостью лагеря к морю, совсем не хочется. Директриса Кубышка хотела, чтобы мы выглядели солидно, потому велела надеть самое достойное. Под достойным подразумевались целомудренные майки, прикрывавшие хотя бы пупок, и не подразумевался дуэт носков с резиновыми сланцами. Еще Виктор Михалыч за день до мероприятия предложил покрасить лавочки. Решение это нельзя было назвать стратегически грамотным: на территории стало негде сидеть, зато повсюду воняло растворителем.

Кубышка в родительский день слегка сошла с ума. Та еще любительница театрального мельтешения вокруг собственной персоны, теперь она сама заискивала перед родителями. Пресмыкалась. Говорила с тревожной приветливостью и льстила формулировками типа «шебутной, но перспективный». Хранила трепыхавшуюся на лице улыбку, когда бабушки критиковали скудость столовского рациона, и прикрывала мощным телом поставленных друг на друга игрушечных лошадок, оказавшихся в неприличной позе не то по чьей-то забывчивости, не то по воле шутников парней. К родительскому дню – единственному за смену, когда пытались произвести впечатление, – она подходила со всей ответственностью, а потому длинные ряды столов в главном корпусе были заставлены блюдами, которых отродясь не бывало в чайкинском меню. Театрально-буфетных размеров бутерброды, уложенная пионовыми лепестками ветчина, сияющие, будто налакированные пирожки. Я разглядывала стоявшего у стола Антона, ревниво поправлявшего совсем не эстетскую сервировку авторства Раисы Иванны, и что-то мягчело в душе от его изможденного лица, теперь прояснившего мне причины его манкирования ночным рандеву.

Мамашкам и папашкам было не до того. Вся их масса за секунду вывалилась из одышливого желтого автобуса и собралась у ворот аккурат в полдень. Они текли через КПП, демонстрируя утробу сумок и спуская на охрану праведный родительский гнев: «Чего пристали, гостинцы везем!» Я то и дело становилась случайным свидетелем их бесед, увы, демонстрировавших бессмысленность моих уроков развития речи в нашем отряде.

Из мерно гудящего шума родительских голосов я вычленила многое. Все они зво́нили, предлагали покушать, садили на коленочки, запрещали ложить локти на стол, предлагали полакомиться творожочком, определяли принадлежность как ейную, скучали за своими чадами и утверждали то, что. Многие, употребляли выражения похлеще тех, что были в ходу у юного поколения: пипец, вкусняшка, пупсик, вацапка. В самое сердце поразила меня мама Марины Колесниковой. Миниатюрная женщина в желтой футболке с надписью I am sexy VIP на туго обтянутой груди увещевала дщерь: «Марина, колбасу надо слайсить пи-си-ка-ми. Это что за лошади квадратные? А ну дай сюда нож, дура безрукая». – «Ма, ну че ты агришься, а?» (Как выяснилось позже, она десять лет работала продавщицей на Брайтон-Бич, так что в моих глазах это было даже простительно.)

Мешанина сленга, местечковых диалектов и потешного говорка не кончалась весь день. Окруженная ей, я невольно вовлекалась в беседы, а вместе с ним – и в чужую жизнь. Прав был Лев Николаевич: все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. В «Чайке» я не встретила ни одной счастливой семьи. Они редко были полными, но часто сложносочиненным – такая, например, как у Феди-Кекса: тетя, двоюродная сестра, мама и старенькая колли Берта, все как на подбор опрятные бюджетники. Мама жаловалась тете: «Нет, ты подумай, он говорит, что я – токсик. Я чуть под стол не упала. Ты представляешь вообще, матери родной в лицо такое сказать?» Тетя цокала и качала головой, а Федя не слушал: уничтожал домашний маковый рулет.

Или, например, Оля Балкина, к которой приехали бабушка в платье-халате цвета застиранной наволочки и мама. Они сидели рядышком в убогой тесноте девичьей комнаты. Над кроватью Олиной соседки висел самодельный календарик – 21 квадрат, из них почти половина жирно закрашена крестами (и снова сделалось грустно). «Видимо, не очень тут у вас», – подметила Олина мама, пока бабушка Оли вытаскивала пакетики один за другим, нараспев рассказывая о содержимом и улыбаясь вставной керамикой. Они втроем говорили поразительно схожими голосами, образуя чудную гамму – от звонкой к скрипучей и обратно.

– Мам, заканчивай давай ее кормить, у нее твоими стараниями скоро диабет начнется. И умоляю, не чавкайте обе. Пожалуйста.

– Леночка, фу, как грубо. Она же ребенок, растущий организм.

– Куда растущий? Вширь?

– Злая ты, мам. Но это потому что мужика у тебя нет.

– А у тебя, можно подумать, есть.

– Вот и есть.

– Ой, Оленька, как интересно, расскажи.

– Да я не знаю, что сказать-то. Нормальный чечик. Симп.

– Симп?

– Симпатичный, ба.

– А-а-а. А зовут-то как?

– Марк.

– Еврейчик, что ли? Ну так это чудесно, будет хороший семьянин.

– Ба, ну что вот ты сразу эту свою телегу? А вон он, смотрите.

– Ой, страх какой. А волосы-то зачем синие?

– Так, развели тут. Никаких любовей до института! Марк тебя на физмат не поступит!

– Счастье женщины, Леночка, не в физмате.

– Ладно эта – совсем уже кукуха поехала. Но ты-то! И в кого только мозгами пошла…

– В папашку своего. От тебя красота только. И ширь.

– Похами мне, похами.

– Да я, может быть, наконец избавлю нашу семью от наследственного венца безбрачия!

– Это правильно, Оленька. Сколько же можно… Только как?

– А так. Я недавно в одной соцсети нашла гадалку…

– Прекрасная инвестиция алиментов, что уж тут. Молодец.

– Не перебивай! Так вот она мне сказала, что у нас просто у всех по женской линии два нуля в Венере. И что в ближайшие десять дней встреча с суженым сотрет это проклятие.

– Два нуля в Венере, говоришь? Я для этого на трех работах пашу, чтобы репетиторов оплачивать? Ольга, хочу напомнить: ты поступаешь на физмат МГУ. Как и я когда-то. Как и эта постепенно выживающая из ума женщина.

– Леночка, ты стала очень грубая…

– И с мужиками у нас не получается, потому что нормального в таком окружении не встретишь. Математики – они все психи и аутисты. Я тебе это как человек, не растерявший в нашем дурдоме остатки логики и рассудка, говорю. Нет никаких гадалок, гороскопов, венцов, хренцов. Нет их!

Они говорили громче положенного и почти начали друг на друга орать, но мне даже нравилось: в этой троице не было безразличия, в них чувствовались тепло, боль, любовь. Это лучше, чем мама, внимательно листающая «тиндер», пока сын рассказывает о том, что облако похоже на большого слона. Это лучше, чем деловой папа, кричащий в воздух, как городской сумасшедший: «Добро, услышал тебя… Нет, я сказал, не понижаем, нет, нет! Если понижаем, то будет нарушение ука эрэф с моей стороны, да так, что ноги не срастутся, понял?»

Это лучше, чем вхолостую проторчать у забора лагеря с утра и до позднего вечера, так и не дождавшись промелька знакомых фар во тьме.

Часть III

Художник по волосам

Вот и пришло время рассказать про Вадика, моего жениха. Мы обручились с ним за три месяца до «Чайки» в грустный, нелепый день. День моего рождения.

Знаете, бывают такие вечеринки, после которых страшно открывать Spotify – вдруг увидишь там «Братва, не стреляйте друг друга», Андрея Губина, Буланову и Бритни Спирс? Ну вы поняли. А бывают такие, на которых подтягивающиеся гости все как один с порога вопрошают: «А че так тихо? А где вопли?» Понятия, кстати, не имею, какой тут требуется ответ. Вот и я просто молча улыбалась.

А готовилась-то, с каким рвением готовилась! Рисовавшиеся накануне картины безудержного веселья были такими подробными и яркими, что в них не хотелось сомневаться. Я думала: ну в этот раз все точно будет, подразумевая под будет сюрприз-вечеринку, качание на руках, пьяные тосты в мою честь. Я, как и положено, создала событие, пригласив туда всех и написав подсмотренное у кого-то: «Приходите обниматься и танцевать».

Народу я небезамбициозно позвала дикое количество: одногруппники и – курсники, девочки с факультатива (все как на подбор в серых кардиганах, с косами и без косметики), соседки, Люська и наши с ней модненькие друзья из манкой факультетской тусовки. Последние вяло подтвердили встречу: как и положено таким людям, они ответили на приглашение словами «наверное», «заскочу на полчасика», «буду стараться, много дел». Вадик, с которым я без особой охоты встречалась уже полгода, тоже был зван – скорее из правил приличия, чем из большого желания. Я очень переживала насчет знакомства простоватого Вадика с компанией интеллектуалов, в которой и сама была на птичьих правах. Боялась, что рассказанная версия Вадика окажется куда лучше настоящей, но в итоге всем было все равно. По иронии судьбы на этом сборище он был единственным человеком, который испытывал ко мне интерес. И был единственным, кем не интересовалась я.

Вообще день этот как-то сразу пошел не очень. Накричала коменда, порвался набитый вином по акции пакет – так, что акция потеряла всякий смысл. Чтобы успокоиться, я долго драила нашу 403-ю в тщетной надежде, что чистота компенсирует ее убожество. Однако пьяные материны эсэмэски с чудовищно плохими стихами собственного сочинения свели на нет терапевтический эффект от уборки. В день моего рождения она начинала пить с самого утра – то ли вспоминала страшные шестнадцать часов моего отчаянного сопротивления появлению на свет, то ли просто считала меня главным достижением своей жизни – за отсутствием других.

Вадик, разумеется, заявился самым первым, без десяти минут. Он подбадривал меня как мог: гладил по спине, говорил, что я очень красивая, мешался на кухне, лез под ноги и все время хотел мне что-то сказать. Я лишь отмахивалась как умела – очередной пустячной просьбой. Сходи, принеси, открой, подержи. Гости тем временем были увлечены собой: попивая вино, сетовали друг другу на сложности своего диплома, говорили про самозанятость и тупили в телефон. В какой-то момент стало ясно, что поздравлять меня никто не будет. Тогда инициативу в свои руки взял Вадик, торжественно вручив мне подарок. Подарком было платье (сама попросила, сама же и выбрала) и открытка. В открытке той Вадичкиным важным почерком значился следующий текст:

С днем рожденья поздравляю!

Счастья искренне желаю,

Доброты, любви, тепла,

Жизнь была чтоб хороша.

«Не дай бог прочитает при всех», – единственное, что я тогда подумала.

Не прочитал.

Ладно.

Я сухо клюнула Вадика в щеку, а потом, уколовшись о занозу его подрастающей бороды, ясно ощутила: сегодня что-то случится. И ощутила верно.

Не выдержав после вручения презента и часа, Вадик киношно совершил все предписанные ситуацией ритуалы: колено, кольцо, напыщенная речь о моих добродетелях и красоте. Все участники события, кажется, испытали противоречивые чувства, пытаясь отыскать в Вадикиных искренних, как лепет младенца, чуточку бумерских словах хоть какой-то намек на постиронию. Куда там! Так под напором двадцати с чем-то праздно-вопросительных взглядов – да, именно под их, а не под Вадичкиным напором – я и сдалась. По-моему, нам даже зааплодировали.

Я себя, конечно, не раз потом спрашивала: ну зачем? Почему было не ответить «я подумаю»? Да на худой конец чего бы и к шутке не свести? Страшно в этом признаваться, но, кажется, единственно важным мне было не допустить скандала. Ведь случись неловкая мизансцена, они все обо мне обязательно что-то подумают.

Они все тем временем не думали обо мне особо. Лишь некоторые на прощание сказали мне, что Вадик очень хороший. «Хороший» я интерпретировала как «нормального отхватила!». Потому что сказать-то сказали, а в разговоры свои не приглашали.

Не нашего круга.

Другой он, просто другой.

* * *

Какой?

Добрый, простой, заботливый, хозяйственный, надежный, предприимчивый. В общем, обладатель тех человеческих качеств, которые сложно оценить, будучи экзальтированной высокомерной институткой двадцати двух лет. Вадик влюбился в меня как-то сразу и бесхитростно и потому быстро сделался мне неинтересным. Как скучную данность я воспринимала его чувства, и тем не менее наш роман просто не мог не начаться – настолько монструозными были его, Вадичкины, ухаживания. Такого я даже в кино не видела. Хотя нет, вру: такое как раз только в кино и показывают. Однажды, например, Вадик заказал автовышку, которая подняла его на балкон нашей комнаты, и оставил там букет цветов. В розовой упаковке, умерший через три дня после. Люська тогда сказала: «Значит, не от души дарил», но я не думаю, что она была права.

Вадик хорошо зарабатывал, что в целом неудивительно для парикмахера с легкой рукой («на минуточку, художник по волосам», как он без конца меня поправлял). Работал он много и тяжело: в салоне – три через два, на дому – два через три. И не жаловался, никогда не жаловался. Кровные свои, заработанные на капризных дамах, чьи жидкие седины превращал в полноценные шевелюры с атласными отливами, тратил на меня легко, без жадности. Так благодаря Вадику я познала разные виды роскоши. Сверкали в полуденный завтрак зернышки красной икры на тонких домашних блинах. На степенных ресторанных ужинах шумно вылетали пробки игристого, потел хрусталь и визжало по фарфору тяжелое столовое серебро. Стояли взбитыми сливками накрахмаленные одеяла питерского «Англетера», куда гоняли просто так, на выходные, без унизительных предварительных накоплений. Никаким богачом Вадик не был и в помине. Просто в отличие от моих удушенных кредитами родителей умел обращаться с деньгами. И честное слово, было что-то волшебное в том, как на ресепшене отелей он расписывался своим ненастоящим черным «Паркером», оставляя рядом с пятизначными циферками едва ли не депутатские петлеватые автографы. Это была другая, совсем не привычная жизнь. А привычная жизнь – это что? Страдавшая недержанием общажная стиральная машинка, подтекавшая ровно раз в месяц и немедленно породившая недалекие гендерные шутки. Обоссанный пол в туалете и ругань из-за дежурств. Вечно недовольные лица коменд. Не могла я так больше, не могла.

Другое дело – ночевки у Вадика дважды в неделю. И это не считая выходных, скучных и сытых, как послеобеденная дремота. Наберешь ванную – горяченную, соленую, отмокнешь там до состояния полураспада, впорхнешь в шелковистый халат, обдающий прохладой, а Вадик уже и картошки нажарил, ты погляди ж. Вадик уходил на работу ранним утром, а я просыпала первые пары и ела заботливо приготовленные, остывшие завтраки, найденные по записочке. После чего забирала деликатно оставленные на коридорной полочке у зеркала какие-нибудь пять тысяч рублей. Я вглядывалась в свое отражение и все пыталась понять: ну почему, почему я? Обычная, максимум «с приятной наружностью». Деньги все равно брала, они находили применение в ближайшем же эйчике, «Волконском» и «Ароматном мире». Такие у Вадика были выражения любви, которыми я ничуть не гнушалась. За них-то и прощалось мною великодушно его существование.

А прощать было что. Где-то на второй месяц наших с ним отношений Вадик вдруг привиделся мне абстрактным примером определенного типа людей, про которых обычно сочиняют анекдоты. Будто по щелчку я развидела в нем все хорошее. Только и делала, что смаковала каждый огрех. Все меня раздражало в нем, буквально все. То, что, проезжая мимо храмов, он приглушал матерный рэп и исподтишка крестился. То, что на выходе из театра выдавал округлые правильные пустые фразы про любовь и смерть, добро и зло. То, что, как старпер, хихикал при слове «глиттер» и путал понятия «краш» и «кринж». Что соблюдал идиотские праздники типа 14 февраля. Что смотрел фильмы исключительно из «Топ-250» по версии «Кинопоиска» и те, что получили «Оскар» в этом году. Что говорил «Книга лучше фильма», потому что знал, что так принято, и вел список to read, напротив пунктов которого гордо ставил плюсик раз в три года. Колбаса названий, преимущественно состоящая из «Продавцов обуви», «Навыков высокоэффективных людей» и чего-то программного типа Достоевского, растягивалась и растягивалась. Оно и ясно: читать-то не любил. За подаренного мною Довлатова брался изредка – с закладкой, месяцами воткнутой в одном и том же месте, но то и дело срывался на тупеж в телефоне или просто засыпал. Меня все время подмывало сказать ему «заткнись», пусть он ничего и не говорил, а просто зевал или смотрел в телевизор. Его кислый после пробуждения рот казался особенно противным. Но я терпела, изо всех сил терпела, не объясняя, на что злюсь, и зачиняя скандалы – один раскатистее другого. И все ждала: ну когда-нибудь хоть разочек наорет же в ответ.

Он отважно пытался заучить правила моего миропорядка: ни слова до первого кофе, не есть руками, не оставлять капли воды на смесителе, не ходить по дому в трусах, и, естественно, добивался противоположных результатов. Все равно чуял, что ошибается, и все время извинялся за очередной, ему самому неведомый промах. Я в упор не замечала хорошего. Не хотела замечать. Ни заделанного пухлым слоем ваты окна общежития, ни нового идеального Люськиного блонда (а потом и не только Люськиного, но и всей 403-й комнаты), ни подаренной отцу новой газонокосилки. Во всем мне виделся подкуп, двойное дно. А то, с каким рвением он выискивал остроумие в моих постах и едва ли на заучил некоторые из них наизусть, было, по мне, банальным дурновкусием и отсутствием интеллекта. Довлатов писал: «Пороки его заключались в отсутствии недостатков». И честное слово, это самая исчерпывающая Вадичкина характеристика.

Какая-то удивительная штука происходила с ним в моей компании, это точно. Уверенный в себе с ножницами в руках или с банкой пива в кругу своих тестостероновых друзей, в моем присутствии он удивительным образом терял всю свою крутизну. Будто сбрасывался до заводских настроек. Словно я была катализатором всех его страхов и комплексов, так умело спрятанных от окружающих, но то и дело обнаруживающих себя рядом со мной. Видимо, единожды дав слабину, он как-то смирился и отпустил вожжи, а с ним – чувство собственного достоинства. И весь ужас заключался в том, что, хорошо понимая происходящее, я продолжала упиваться властью и вить из него веревки, которых, пожалуй, хватило бы, чтобы обмотать по периметру весь Китай.

Больше я ничего и не делала. Желе мещанства обездвижило меня, не хотелось принимать решений, действовать, вообще ничего уже не хотелось. Тем временем матримониальные намерения Вадика никуда не исчезали, и тучей нависший над нашими семействами вопрос о свадьбе требовал ответа. Папа, переживавший за благополучие дщери, настаивал на скромной церемонии, потому что «лучше купите путевки». Страдавшая от безделья мама, наоборот, хотела торжества, подготовка к которому наполнила бы жизнь приятными хлопотами. Мама Вадика, обращавшаяся к нему исключительно «сына», постоянно приглашала к себе на дачу для знакомства с бесчисленными родственниками. Им нужно было докладывать о себе, а потом повторить погромче, потому что какая-нибудь из теток обязательно говорила: «Что-что она сказала? Я не расслышала». Вадик за этими симметричными застольями (высаживались по старшинству) заметно мягчел, как печенье в чае, – таким благостным я, пожалуй, не видела его больше нигде.

Никто, никто из них не догадывался. Только бабушка, будто носившая в себе встроенный камертон моих настроений, все понимала. А потому без нотаций и апломба брякала за обедом, не то прося, не то требуя: «Ну сходи ты уже за Вадика замуж, сходи, попробуй». Так буднично, словно сходить надо за хлебом или мусор выкинуть, а не главное в жизни «да» сказать и клятву верности у алтаря принести. Приладишься, ворковала она. И по голосу ее было ясно: знала, о чем говорит. Еще бабушка твердила: «Стерпится – слюбится». Но я не верила. Зачем мне это стерпится, когда жизнь сейчас – езда на велосипеде по лесной тропинке: то ровно, то с ухабами, то ветка по роже хлестанет, то ягодку вкусную найдешь. А замуж – это что? Бросить велик на дороге, сунуть ноги в резиновые сапоги 45-го размера по самое бедро и войти бесстрашно в это вязкое болото. Безобидное будто бы, чавкающее месиво, которое с годами еще и заплесневеет поди. Как не заплесневеть-то с ипотекой, следами зубной щетки на зеркале и сексом по расписанию! Сначала на раз в неделю договоримся, чтобы по совести, а потом и вовсе как в анекдоте будет про коллектора и супружеский долг. Можно, наверное, и дальше идти, сопротивляться плотной густоте. Но знаю ведь себя: все равно остановлюсь – нужда движения отпадет. Жизнь станет сытой. Будни – понятными, простыми и стройными, как крепкие стихи посредственного советского поэта. Торжество мещанства и деградации в непроницаемом вакууме бытия, где досконально выучены все телесные привычки и особенности работы ЖКТ. Затащит, поглотит, не отпустит. Зачем? Чтоб пропиской обзавестись, спать в обнимочку и называть Вадика мой? «Ой, девки, мой вчера опять нажрался», «Мы с моим так вчера покуролесили» (неправда)?

Обычно ба делила мальчиков на перспективных и неперспективных. Про первых она говорила: «И давно ты с ним путаешься?» Про вторых: «И давно ты с ним гуляешь?» С Вадиком мы, по бабушкиному мнению, гуляли. Я ее могу понять. Благодаря Вадику она впервые познала чудеса капиталистической частной медицины, заметно выигрывавшей на фоне бесплатной альтернативы (за четыре нежно удаленные микроскопические родинки Вадику прислали чек, какие выдают богатым женщинам после утомительного дня шопинга в ГУМе).

Короче, вся моя семья была для Вадика источником огромной, безусловной (ох, безусловной ли?) любви. А я нет. Поездку в «Чайку» я воспринимала как своего рода передышку. И пообещала себе, что за время в лагере обязательно все обдумаю и найду в себе силы – либо на компромисс, либо на финальную точку. Кто ж его знал, что получается с точностью до наоборот. Любовь, дети и думы о Люське так поглотили меня, что про Вадика я почти не вспоминала, бессовестно игнорируя его сообщения по несколько дней подряд. Тот факт, что ситуация запущена дальше некуда, был осознан мною, когда я увидела двадцать семь пропущенных, настырно требовавших объяснений. А в вотсапе (Вадик отчего-то упорно пользовался им, а не телеграмом) – втрое больше негодующих сообщений, срок ответа на которые давно вышел.

«Привет! Как там море? Купаешься?»

«Вета, привет! Как дела? Что делаешь?»

«Вета?»

«Вет, с тобой все в порядке?»

«Вета, почему ты не отвечаешь целыми днями? Так нельзя, я ведь переживаю!!»

«Вет, ты охренела что ли?»

«Вета, блин, почему я должен звонить твоим родителям, чтобы узнать, все ли с тобой в порядке????!!!!»

Я листала сообщения, в каждом из которых становилось все больше знаков пунктуации и все меньше любви, и думала о том, какая же головная боль мне вскоре предстоит.

И правда, эта боль действительно ждала меня в самом конце.

Там под щетиной восклицательных Вадик сообщал, что вылетает ко мне.

* * *

И он прилетел. Художник по волосам, ни разу на моей памяти не взявший нормального отпуска. Помоему, он даже спал с ножницами и феном в обнимку. Вадик стоял передо мной, а я никак, ну никак не могла заставить себя его обнять. Он сам сделал шаг навстречу и взял прядь моих волос – осторожно, словно фарфоровую. Потом спросил: «Для меня накрутилась?» И, видимо боясь услышать правду, сразу добавил: «Секутся». Вадик распушил мою челку на свой любимый, как он считал – единственно верный, манер. Я сильно тряханула головой, чтобы вернуть, как было. В ответ Вадик сообщил, что мы не будем портить день выяснением отношений, что наш поселок – дыра и что приличных отелей тут нет, поэтому он снял кое-что в городе, до которого ехать час, но это ничего, ведь тачку он арендовал, а у меня выходной.

– Как здорово ты все придумал, – сказала я, садясь в машину. – А про выходной откуда знаешь?

Вадик запнулся, суетливо вставляя ключ в зажигание; все мимо. Я смотрела на лагерь через окно, выискивая глазами Антона и боясь, что он меня заметит. Но видела только вяло топтавшуюся на футбольной площадке толпу детей. Слава богу.

– Понятно. Люська сказала, – ответила я вслух сама же себе.

Вадик не отрицал. Машина – длинноносая, глянцево-черная – рыкнула и заурчала; мы тронулись. Выехав на берег, Вадик нажал на кнопку, и крыша машины, медленно скукоживаясь, начала отъезжать назад. Ну да, все правильно. Предполагалось, что от этого фокуса я должна была испытать как минимум эйфорию. Именно ее выражение Вадик тщательно, но тщетно искал на моем лице. Потом что-то говорил про ресторан, в который мы едем, – лучший в городе, про него написали все блогеры. Про отель и про какие-то свадебные идеи. Про то, что сказала об этих идеях его мама. Я не особо вникала.

В ресторане Вадик кокетничал с официанткой. Он так всегда делал, когда хотел «показать мужика». Обычно подкаты его были древними и безнадежными, как старые дедовы «жигули». Девушки сочувственно улыбались нелепой шутке, а Вадик чувствовал себя альфа-самцом и смотрел на меня с видом: «Ну что, съела?» Я обычно в ответ говорила: «Вы нам вина не несите, у нас с желудком проблемы» и пинала его ногой под столом. Но в этот раз как-то и не хотелось: просто сидела, машинально раздирая салфетку.

Вадик спросил у официантки, что она порекомендует. Та прокурлыкала про борщ и шашлыки, в ожидании которых Вадик стал расспрашивать меня, как дела. Я пространно несла всякую ерунду про меланхоличное настроение, пожимала плечами и смотрела в сторону, но только не в глаза.

Еду принесли, и я уже знала наперед, что сейчас будет. Вадик назвал салатную заправку смазкой и сказал, что ее бахнули слишком много. Потом повторил слово «смазка», очевидно, подумав, что я не расслышала шутку. Но я расслышала, Вадик, расслышала, уже полгода назад, честное слово. Он всегда шутил в этой манере. И всегда с удовольствием смаковал момент кульминации, оттягивая его до бесконечности и посматривая на меня в ожидании: смешно или нет? Мне было жалко Вадика, и я смеялась. Даже когда он в сотый раз рассказывал историю о том, как жил в черногорском городе Баре, а все друзья звонили ему и спрашивали: «Привет, ты где?», и Вадик отвечал: «Я живу в Баре», а на том конце провода недоумевали: «В каком таком баре? Почему в баре?» «Ну ты поняла, да? Совпадение значений слова “бар” как названия города и типа питейного заведения. Поняла, да? Смешно, да?»

От объяснения различий между майонезом и лубрикантом меня избавила официантка, пропевшая «Осторожно, горячо» чуть нежнее, чем вообще-то велит политес. Ни левитирующие над тарелкой ниточки пара, ни предостережения не имели значения, когда Вадик хотел жрать. Поэтому он, как это было ему свойственно, цапнул со стола ложку и, утопив ее нос в красной жиже, подул пару раз для проформы. Пфью, пфью. Первая порция обожаемого Вадиком борщика незамедлительно отправилась в рот. А за ней – вторая, третья ложка, пока рецепторы, видимо, не согрелись до нестерпимой температуры и не запротестовали. Вадик мелко зашамкал челюстями, прямо как артритный старик. Сразу вспомнилось, как в одной книжке герой утверждал, что женщины-де занимаются сексом так же, как и едят. Судя по всему, это правило распространялось не только на прекрасную половину человечества.

Хорошо, что Вадик не умел читать мысли. Все глотал ртом воздух, а потом сразу же глотал суп, из-за чего через секунду рука его дергалась к груди, где только что больно-больно обожгло пищевод. «Подождал бы», – не выдержав, сказала я, а Вадик в ответ закивал. Он начал нервно собирать пальцами хлебные катышки, но через две секунды изнурительного ожидания снова схватился за ложку. Ложка нырнула в суп так резко, что подняла залп жирных красных брызг, разумеется, осевших на Вадике – на всем Вадике сразу: на лбу, щеках, жидковатой щетине, воротничке его дебильного обтягивающего поло и даже шортах – ясное дело, белых. Горячие капли обожгли лицо Вадика, отчего он сморщился, словно тикозный, но продолжил есть, раздувая щеки. Иногда лишь, на микросекунду, в нем просыпался человек, но только чтобы схватить салфетку – схватить, все так же низко нагнувшись к тарелке. Вадик, кстати, всегда ел в этой странной позе – скрючившись над столом, не поднимая головы, словно снайпер у прицела или готовый к сильному прыжку гепард. И ложкой орудовал ловко, с одной и той же амплитудой и скоростью. Раз-два, раз-два, раз-два. В финале этого шоу, занявшего не больше половины минуты, то ли от жара борща и улицы, то ли от чрезмерного усердия лицо Вадика поменяло окрас и само стало похожим на борщик.

Конечно, я сравнивала их. Сравнивала каждую секунду. Вадик, например, совсем не любил целоваться. Говорил: зачем, если мы уже переспали? Антон, наоборот, любил, и поцелуи его всегда были с привкусом сигарет, алкоголя, в то время как Вадичкины запомнились супными, хинкальными, приглушенными жвачкой. В еде они тоже кардинально отличались. Я вспомнила наш лагерный поход недельной давности. Себе Антон всегда наливал суп последним. Сосредоточенно возил половником по дну кастрюли: юшки он не любил, выискивал оставшиеся крохи мяса с картошкой («нормальная еда для нормальных мужиков!»). Потом аккуратно поднимался, отходил от костра, садился всегда один, на расстоянии от толпы, – тем, видимо, обозначая свой статус. Он дул на тарелку, задумчиво глядя куда-то в одну точку, далеко-далеко. Совсем неуместная для лагеря манера держать мизинец на отлете и привычка есть будто нехотя делали его совершенно нездешним. Сразу хочется усесться с таким рядом, но все побаивались. Лишь в самом конце обеда традиционно подходили поблагодарить, выдерживая безопасные пять метров. «Спасибо, Тох. Рассольник – бомба». А он в ответ только рассеянно кивал, улыбался и продолжал жевать выпестованный обед, задумчиво поглядывая на остатки трепыхавшегося на ветру, угасавшего костра.

Наконец первое было почти прикончено, оставалась лишь лужица на дне тарелки. Но Вадик не мог успокоиться, остервенело ковырял ее чайной ложкой, пытался выпить прямо из тарелки, глубоко запрокинув голову назад, а потом таки добил – вырванной из куска мякотью хлеба. Громко поставил тарелку на стол, швырнул в нее ложку, упавшую, словно от обиды, звонко-звонко. Я громко попросила счет, давая тем самым понять, что вечер окончен. Официантка, забиравшая посуду, попыталась унести мой бокал с четвертинкой вина на донышке, но я ее остановила. Бокал был третьим, опьянение уже хорошенько взялось за меня, как вдруг трезво обожгла неприятная мысль: в «Сказке» с Антоном я так никогда не делала, даже если планировала допить. Стеснялась и хотела выглядеть воспитанной, светской.

Мы расплатились. То есть платил, конечно, он. После чего рыгнул, хлопнул себя по животу и сказал: «Пожрал так пожрал, щас бы еще коньячку ебнуть». Заказал, выпил, занюхал рукой. Я подавилась невыговоренным «о боже» и четко в ту минуту осознала, что замуж за Вадика не пойду. Что, правда, не помешало мне пойти к нему в номер.

Да, мы переспали. Пьяными, конечно: это в последнее время уже вошло в привычку. Надо сказать, секс с Вадиком и без того фееричным не назовешь. Такой скучноватый добротный полный метр, совсем не фестивальный и не всегда с хеппи-эндом. Предсказуемый сценарий, очевидный финал и полное отсутствие спецэффектов.

В тот вечер я была сухой, у Вадика плохо стоял. То ли от усталости, то ли чуял неладное (вряд ли). Я долго комкала в руках его гуттаперчевый член и даже пыталась поднимать его унылым минетом. Зачем? Все лучше, чем разговаривать.

Когда соитие, больше напоминавшее возню, чем акт страсти, закончилось, я торопливо засобиралась. Прямо как мужики в кино. Едва я начала надевать лифчик, Вадик наконец-то догадался:

– Погоди, ты разве не останешься? У тебя же отгул на сутки.

– Все-то он знает!

– А чего ты злишься?

– Ничего. Мне в лагерь надо.

– Зачем?

В тот момент я испытывала уже нечто близкое к бешенству – казалось, выложу ему все сразу, прямо сейчас. Как сильно я влюбилась, как до конца смены остались считаные дни, как долго мы планировали с Антоном провести этот выходной, чудом совпавший в наших графиках. Но вместо этого расплакалась.

– Чего ревешь?

– Да ничего, я телефон разбила, вот. – И показала Вадику подаренный им же айфон, экран которого пострадал во время легендарного туалетного извержения.

Вадик покрутил телефон в руках и сразу начал звонить: сначала замучил девушку на ресепшене с поиском местных пунктов ремонта, потом жаловался кому-то в трубку на мой телефон, обстоятельно отвечая на вопросы про девайс и иногда показывая пальцами размер царапин, будто собеседник на том конце провода мог его видеть.

Так и не случившиеся перемены в жизни моего телефона увенчались долгими поисками такси, которое, как назло, все не ехало, а я, торопившись к Антону, орала на Вадика, суетившегося и смутно, но не до конца понимавшего свою вину. Машина в итоге приехала – через страшно долгие двадцать две минуты, за которые Вадик услышал от меня столько всего, что хватило бы и на расторжение помолвки, и на вполне справедливую пощечину. Вместо этого он вызвался меня проводить.

Ехали мы в молчании, изредка нарушаемом моими колкими высказываниями редкой степени говнистости. Параллельно одной рукой я переписывалась с Антоном, обещая скоро быть, а второй вяло держалась за руку Вадика – потную и неприятную. В конце поездки таксист пожелал нам хорошего вечера, хотя, кажется, всем в машине было понятно, что хорошего вечера уже не будет.

Да, Вадик был суперменом, волшебником, решателем любых в мире проблем. За это я его и…

То есть нет, совсем нет, ни капельки.

* * *

Наскоро обняв Вадика и отделавшись от него обещанием написать, я рысью полетела от ворот лагеря к беседке, в которой мы условились увидеться с Антоном. Но по дороге меня настигло препятствие. Ну что? Куда ходили? А что сказал? Что подарил? Жениться не передумал? Ха-ха-ха! Ви, а он меня покрасит, когда мы вернемся? Смотри, корни вылезли. Ну и маску какую-нибудь надо. У меня волосы от моря стали полное говно! Ви, ты меня слушаешь вообще? Да, слушаю-слушаю. Ничего не подарил, ходили в ресторан. Кажется, не передумал. Конечно, покрасит, куда денется.

Люся стрекотала и стрекотала без умолку – пересказывала, что случилось за день. Во всех подробностях, с каждым. Я не перебивала, ждала, дойдет ли очередь до Антона, чтобы не спрашивать самой. Не дошла.

Не рассказал про себя и Антон. Ленивым движением он протянул мне цветы, выдранные из центральной клумбы, прямо с остатками земли. Он был молчалив: не задавал вопросов и не говорил сам, а я, чувствуя ответственность за повисавшие паузы, пересказывала какую-то дичь из радиопрограммы про панд, которую почему-то внимательно слушала по дороге в такси.

Мы наконец занялись сексом, причем Антон был почему-то нежнее и трепетнее обычного. Я делала все на автомате, и единственное, о чем думала, было: «Вот так, с двумя парнями за один день, у меня еще не было». От этого делалось одновременно жутко и весело. Мне вообще последние две недели так и было все время – жутко и весело.

Уже засыпая, Антон едва разборчиво спросил:

– А этот твой – он что, пандолог, что ли?

– Какой – мой?

– Ну твой. Кто там за тобой приезжал сегодня.

«А ведь ему совершенно все равно», – осознала я. Эта мысль заняла меня настолько, что даже не было сил разозлиться на Люсю, не умевшую и секунды держать рот на замке.

Антон почти спал, а я рассматривала его спину и думала: ведь я ничем не лучше Вадика. Вадика, украдкой записывавшего вкусы моего любимого мороженого и кормившего меня им с ложечки, приговаривая: «Бусинка, хочу, чтобы ты стала толстой и никому не досталась». Вадика, желавшего знать каждую минуту моего расписания, чтобы владеть всем моим свободным временем. Вадика, таскавшегося со мной по всем делам – в музей, МФЦ, пополнять проездной, в ремонт обуви. Вадика, интересующегося моими планами на субботу еще в понедельник и не оставляющего тем самым ни малейшей щелочки для других дел и людей. Да, ничем не лучше. Я наконец поняла, каково это – хотеть человека. Хотеть обладать, поглотить, сожрать.

Прошло, кажется, минут двадцать, прежде чем я ответила. Я сказала, что никакой Вадик не пандолог. Я сказала, что Вадик – художник по волосам.

Секретики

Кофе с коньяком, иногда со сливками – неудивительно, что на такой диете подъем по лестнице превращается в полноценное восхождение на Эверест. Один, два, три, четыре, пять. Она никогда не закончится. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Может, через одну будет быстрее? 12, 14, 16. 18. Мерзкая физкультура. 20, 21, 22, 23, 24. Сердце будто после марафона. Солнце нестерпимое. Кажется, в моей обуви сосредоточен весь жар курортов Краснодарского края. 25, 26, 27, 28, 29. Можно я просто тихонечко здесь умру, прямо сейчас? 30, 31, 32, 33. И говорят, что преодоление одной ступени сжигает 0,14 калории. 0,14! Жалкое вознаграждение. Честное слово, лучше остаться толстой. 34, 35, 36, 37. Какой изувер придумал строить детский лагерь на вершине холма? 38, 39, 40. А ведь мне всего двадцать два.

Сняла кроссовок – ну да, все правильно: от пятки, всей в накипи огрубевшей кожи, отклеился пластырь, из раны сочилась кровь. Господи, помоги. От ворот до корпуса обычно две минуты быстрым шагом. А тем шагом, на который я была способна после всех бессонных ночей, лет двести, наверное. Когда я ложилась в последний раз? Кажется, позавчера. До чего же нелепа эта вихляющая тропинка к вожатской, не могу больше, не могу.

На кровать упала прямо в джинсах, потная и не смыв макияжа. Люся увидит полумесяцы туши под глазами и начнет верещать, что от этого бывает рак кожи. Какая разница? До дискотеки часа полтора. То есть девяносто минут – нет, пять тысяч четыреста секунд прекрасного, крепкого, исцеляющего ничто, в котором мне ничего не покажут. Ничто – оно как забытье, как теплый воск, как ласковый к коже кусок атласа. Ничто просто делает свою работу – затягивает в болото, баюкает, лечит издерганную оболочку.

– Ви, мы идем?

Я с трудом открыла глаза и увидела, что надо мной стоит Юля.

– Куда идем?

– В смысле? Мы же договорились. Ну, «секретики». Помнишь? Ты обещала.

Еще не отойдя от сна, я силилась вспомнить, что за «секретики», чего наобещала и когда это мы успели перейти на «ты». Это «ты» – новое, доселе не бывшее – резануло мне слух, и резануло приятно. Видимо, Юля сама так решила, не ожидая разрешения с моей стороны.

Вставать не хотелось, но я себя заставила. Умываясь, вспомнила наконец, как договорилась с Юлей научить ее своей любимой детской игре, в которой нужно сооружать в земле тайник с сокровищами и написанной на бумажке, гложащей тебя тайной или желанием. Перед выходом Юля поинтересовалась, не забыла ли я свои сокровища. Она не сомневалась, что в важном ритуале мы будем участвовать вдвоем, на равных. Я ответила утвердительно (соврала, конечно), прикидывая, что из содержимого сумки может подойти для торжественного захоронения (презервативы? но-шпа? наушники?). И мы пошли.

На пути к лесочку нам встретилась Марина со свитой. Марина была в топике розового цвета. Цвету этому в разных оттенках – от кислотного до малинового – она не изменяла ни дня. Такого же цвета лямки стрингов виднелись прямо над шортами. Судя по всему, тренд моих школьных лет таки вошел в классику моды.

– Куда это вы идете? – спросили они.

Мы с Юлей опешили, но я быстро нашлась и сказала, что идем мы по делам.

– Ну Виолет Валерьна-а-а-а, ну скажи-и-и-ите, – заныла Марина и подняла руку – убрать волосы со лба.

На внутренней стороне ее запястья я увидела татуировку carpe diem, наличия которой в первый день заезда я никак не могла вспомнить. Потому, видимо, рука была быстро убрана за спину.

– Зуб даю. Идем по делам.

– По каким?

Страшно захотелось с силой нажать на педаль бормашины.

– По секретным. Меньше знаешь, крепче спишь, Колесникова, – оборвала я, надеясь таким образом минимизировать ее авторитет среди припевал.

В этом ответе, с моей точки зрения, ужасным было все: уничижительное армейское обращение по фамилии, искусственное создание интриги, язвительное пренебрежение. Но к тому моменту систематически инициируемая Мариной и ее фрейлинами система лагерной травли меня доконала. Ничего-ничего, пущай помучается.

В лесу мы долго выбирали место погребения наших тайн. Оно не должно было находиться слишком далеко, чтобы легко искалось. И в то же время не должно быть слишком близко, чтобы его не разрыли собаки. Сошлись на елке, седьмой от строгого значка «Не мусорить!». И начали процесс консервации субстанции времени, ковыряя землю украденной из столовки алюминиевой ложкой.

Я украдкой наблюдала за Юлей: в ее «секретиках» лежали большая золотистая пуговица, брелок в виде буквы А и конфета.

– Что это за брелок?

– Это мамин, ее Алла зовут.

– А пуговица откуда?

– Тоже мамина, с пиджака.

– А чего конфету-то не съела? Тебе не жалко? А то смотри, я могу…

Юля замялась и покраснела.

– Не хочешь – не говори.

– Не буду. Лучше ты скажи, что у тебя там.

Мне, честно говоря, похвастаться было нечем. Закапывать пришлось случайно прихваченный Вадичкин Zippo, увидев который я осознала, что с нашей дурацкой встречи он ни разу мне не писал. Еще в последний путь отправился гулявший вместе с бумажным мусором по сумке вкладыш из подаренной мне Антоном жвачки Love is.

Любовь – это за минуту до его прихода освежиться духами.

Хоронить бумажку было страшно жаль. Не потому, что она мне нравилась, – напротив, ее мизогинная сущность как раз таки этого и заслуживала. Каждый раз, натыкаясь на нее глазами, я думала, что освежиться надо бы мозгам авторов этого текста. Но я не выбрасывала, берегла. Не от лени и не от забывчивости. Просто это было единственное вещественное доказательство нашей связи, вот и все.

Я показала. Юля спросила, показывая на зажигалку:

– Это у тебя откуда?

– Парень забыл забрать.

– А это?

– М-м-м… Тоже от парня, – недолго думая, ответила я.

И не врала ведь. Во всяком случае, в сказанное я искренне верила.

– Так, у нас до ужина мало времени. Давай секреты писать, – во избежание ненужных расспросов сказала я и протянула Юле ручку и листок.

– А чего такой маленький?

– Желание должно быть компактным и лаконичным, – ответила я (на самом деле просто было жалко раздирать молескин).

– И че, это реальный варик?

– В смысле?

– Ну, работает это?

– Работает, работает, – уверила я Юлю.

Я быстро написала свое, состоявшее из пяти букв, – единственное, что имело для меня значение в тот момент. Юля в задумчивости погрызла ручку и начала писать, скрючившись над листком, будто обороняясь от мира и закрывая написанное ладошкой, как на контрольной. Траектория ее вилявшей руки вывела знакомый силуэт первой буквы – В. Я сразу отвернулась – уважала ее право на секрет. Наблюдая за ней, я и не сомневалась в том, что она действительно верила в волшебный механизм. В этом и есть удивительная фишка детского мира, построенного на магических ритуалах и калейдоскопе закономерностей. Наступишь на трещинку – мама никогда не выздоровеет. Сможешь простоять на одной ноге 18 секунд – ребята перестанут задирать. Перепрыгнешь через четыре ступеньки сразу – училка не спросит. Это все она, тонкая связь с незримым миром, обусловленная страхом смерти, который, как ни странно, дети чувствуют острее взрослых.

По дороге мы встретили машину МЧС, аббревиатуру которой начали раскручивать и так и эдак. Мечты Чебурашки Сбываются, Мои Чокнутые Соседи, Мужик, Чего Сказал?

Потом Юля спросила:

– Ви, а что ты написала в бумажке?

– Эй, так нечестно. Это же «секретики». – Я сочиняла правила на ходу, потому что врать не хотелось, а сказать правду я не могла.

– Ну это про пацана?

Я кивнула.

– А этот, который в бумажке, – между вам типа любовь?

Всегда удивлялась, как легко дети обращаются со словом «любовь».

– Эх, Юля, да если бы я знала, есть любовь или нету.

– А ты говоришь, что нет слова «нету»!!! (победоносно)

– Ну это какое-то слишком сильное слово – «любовь». – Я попыталась перевести тему. – Я бы сказала, что он мне нравится.

– А кто в кого первым вкрашился?

– Вкрашился!

– Ну не нуди, а!

– Да не знаю я, Юль! Да и какая разница уже.

– А че ты тогда страдлишь? Между вами все кончено?

Юлина манера речи, в которой подростковый сленг звучал вперемежку с лексиконом русских сериалов, меня забавляла.

– Пока нет, но мы скоро расстанемся.

– Зачем?

– Ну… так нужно. Он живет в другом городе.

– Пусть с собой возьмет!

– Видимо, не особо хочет.

– Понятно. Знаешь, что?

– Что?

– Это была Ванина конфета. Он мне ее подарил.

– Ванина? Нашего Вани?

– Ну да.

– Так ты ему нравишься, что ли?

– Наверное.

– Так это же классно!

– Да хэзэ. Мы ж не общаемся.

– Почему?

Юля вздохнула:

– Он даже ни с кем не целовался ни разу!

– Во-первых, какая разница. Во-вторых, с чего ты взяла-то?

– Ну как с чего. По нему же видно, что он лох.

– Ну здрасьте, приехали.

– Не надо меня с ним шипперить!

О значении слова «шипперить» я догадалась интуитивно, поэтому сказала:

– Господи, Юля, да наплюй ты на всех и сделай, как чувствуешь.

– Тебе легко говорить.

Мне и вправду это было легко. Говорить.

Некоторое время мы шли молча. А потом Юля нарушила молчание, заорав: «Марина Часто Срет!» Я так захохотала, что не стало смысла отчитывать ее, изображая педагога. Так мы и шли, как настоящие злыдни-подружки, и придумывали всякое гаденькое: Марина Чудовищно Ссыт, Марина Чрезмерно Слюнява.

Подойдя к лагерю, я поняла, что мне совсем не хочется с ней расставаться.

– Ладно, надо на ужин идти, давай после дискотеки доиграем.

– Давай, – ответила Юля и наконец-то рассмеялась.

Буханка

И они сказали: «А давайте поедем на крыше!» Они – это девки из пятого отряда.

Мы с Люськой девок из пятого вообще-то не очень. Хабалистые они какие-то, грудастые, неприятно громкие, расхлябанные. Такой тип девочек, которые употребляют слова «шикосик», «морюшко» и «мой мч». Но Кубышка зачем-то заставила ехать на рынок за арбузами всех вместе, впятером. Ну мы и поехали на Виктор Михалычевой буханке. Именно не «в», а «на» – это Нина предложила. Дескать внутри невообразимая жара.

Михалыч, в женском обществе заметно молодеющий и как-то даже становящийся выше ростом, милостиво разрешил. Сказал «Ух, девки!» и широко засмеялся чему-то своему, видимо, давно ушедшему, без намека на стеснение продемонстрировав золотой прикус. Пока я бухтела о глупости затеи и приводила аргументы в пользу поездки внутри (на крыше жарко, мы сгорим, это небезопасно), они все, сверкая трусами, полезли наверх. Нинка уселась первой, да так плотно, будто планировала провести там остаток жизни. Потом к ней присоединились ее приспешницы, кричавшие оттуда, как же там здорово.

Они говорили, что я душная, скучная, и даже показывали язык. Было обидно, очень обидно. Во-первых, бесила их стадность. Во-вторых, очень хотелось к ним. Поняв, что наверх мне все-таки не терпится, Нинка с деланным сожалением заявила, что мест больше нет и ехать мне одной внутри, в прохладе и безопасности, как я того и хотела. Я отвернулась от них и сняла очки, предвосхищая на стеклах испарину слез.

Потом вмешалась Люська. Вмешалась со словами: «Ты бы, Костецкая, жопу активно не отращивала, все бы легко вместились». И добавила: «Камонь сюда!» – уже мне. Хорошо помню охватившее меня чувство, пока я карабкалась по приставной лестнице, – легкое, светлое, какое бесполезно описывать взрослыми словами.

Оказалось, что езда на крыше буханки была здорово романтизирована. Впрочем, так я и думала. Приваренные к крыше металлические прутья постоянно кусали за попу, держаться было не за что, а мотало из стороны в сторону будь здоров. Но мы все упорно поддерживали атмосферу веселья. Потому что молодость не прощает скуки, но прощает дискомфорт.

Мы ехали по полям, в косынках, разрумяненные жарой, то и дело отиравшие пот со лба, – образцово-показательное счастье любого нормального колхозника. На середине пути Нина сказала:

– Ой, бабы! Как же хорошо! Аж стихи читать охота.

«Только не это!» – подумала я.

– Начинай, Нина, – велели товарки.

И она начала.

Репертуар был предсказуемый, очевидный. «Я к вам пишу, чего же боле» дохромало до половины, затем Пушкин сменился «главой крученыховского ада», а там, конечно, «мне нравится, что вы больны не мной», «если крикнет рать святая» и «только синь сосет глаза». Слова Нина часто подвирала, чего не смущалась, с лихвой компенсируя пробелы в знаниях артистизмом. Когда тексты великих закончились, она без ложной скромности предложила почитать свое. Фрейлины приняли идею с восторгом. И тогда Нина начала:

Взмах твоих ресниц,

И я падаю ниц,

В веренице лиц

Злых твоих любовниц,

Жриц, кобылиц, тупиц,

Странниц и блудниц,

Светских львиц, императриц

Я – лишь агнец.

Вообще Нина была хороша собой, про таких говорят к тому же «ноги от ушей». Но я ей это милостиво простила – за то, какой несносной дурищей она выглядела во время чтений. Длились они долго, невыносимо долго. В нескладных, с торчащими, как нитки из неаккуратного шва, междометиями и эпитетами, стихотворениях Нины было все: красная кровь, белое вино, черный кофе, розовые розы, глаза цвета тревожного неба, шепот ночи, замершие лучи в ожидании заката и какая-то несчастная барышня, видимо сильно перед Ниной провинившаяся, раз угодила в эту поэтическую выгребную яму. Безымянной даме вменялась кража ее, Нининого, ухажера, посредственность внешности, беспринципность и прочие грехи, уже не упомню. Примерно на середине мой мозг под действием инстинкта самосохранения перешел в режим гибернации и включился обратно, лишь когда свита зааплодировала Нине. Я тоже зааплодировала – факту исчерпаемости слов на сайте рифма.ру. Чтение стихов вслух вызывало во мне стойкую идиосинкразию само по себе, а в такой вариации я не могла ее не прекратить.

– Тебе, Нина, на конкурсе поэтов надо выступать, – сказала я, как мне показалось, с ехидцей.

– Че, правда? – искренне отозвалась Нина.

– Конечно, правда, – заверила я.

В этот момент Люся посмотрела на меня и через секунду одиноко захохотала. Это было удивительное чувство, сравнимое с хрустом треснувшей под ботинком корки льда по еще холодной весне.

Тронулось, надломилось, прорвалось.

Наконец-то.

* * *

Дурных стихов простить нельзя, я знала это наверняка. Но в предложенных обстоятельствах как будто и можно. Благодаря им-то мы с Люськой наконец вспомнили, как было раньше, когда мы читали мысли друг друга, знали наперед, чем закончится фраза, еще в ее начале и раздражали окружающих своим идиотским смехом, причины которого известны лишь нам двоим.

После нашей поездки на крыше мне срочно захотелось ей все про себя рассказать – про Вадика, Антона, мои к ней противоречивые чувства. Без страха зависти и упреков с ее стороны. Поэтому той ночью после отбоя мы проигнорировали общий поход в «Акварель» и устроили свою собственную вечеринку на море с красненьким. Я разливала его по украденным из столовой кружкам для чая и вспоминала: а когда мы с ней в последний раз вот так просто, без цели, незачем? Непростительно давно.

Красненькое быстро развязало Люсе язык: всадив полбутылки, она грустила о том, что смена перевалила за экватор, а с ней так и не случилось ни одного любовного приключения.

– И на хера я сюда вообще приехала?

– Как на хера? Детей воспитывать.

– Ой, я тебя умоляю.

– Ну окей. Практику закрыть.

– Практику закрыть я и в библиотеке с книжками вонючими могла.

– А чего вонючими-то?

– Хуенючими! – предсказуемо ответила Люся. – Да какая разница! Короче. Мне срочно надо с кем-то замутить, – сказала она и утерла нос совсем по-детски.

«Замутить» было любимым Люськиным словом. Она все время мутила, подмучивала, примучивала.

– Тут не с кем, – мрачно отозвалась я.

– Это да, – ответила Люся и в качестве подтверждения рассказала, что узнала о мужской части взрослого состава «Чайки».

Досье выходило не самым радужным: парни в «Чайке» были сплошь неликвид. Игорь из четвертого отряда был уже занят кем-то из вожаток, фельдшер Серго – «вечно с кислыми щами», у Андрея из шестого пахло изо рта, а Володя из десятого «одевался как обсос». Ему, кстати, был подарен шанс, которым он весьма неэффективно распорядился: пришел на свидание с букетом свежесодранных зонтиков борщевика, от которых у Люси руки пошли волдырями.

Вердикт был таков: не надеяться на «Чайку» и попытать счастья в «Буревестнике», соседствующем с нами спортивном лагере.

– Погоди, а этот с кухни? Как его там… Никита.

– Ви, ты че? У тебя глаза где? Он ж по Нике сохнет.

– Да?

Люся ответила известной рифмой.

– У тебя там радар, что ли, встроен?

– Никакого радара не надо, если увидишь, как он на нее на дискотеке пялится.

– А Антон? – спросила я наконец самым безразличным голосом, на который была способна.

– Да, вроде ровный тип. А че?

– Ну, видишь, есть же нормальные.

– Здрасьте, приехали. Он же женатый.

– Откуда знаешь? – уже настоящим, искренним голосом спросила я.

– Да девки говорят.

Девки, значит, говорят.

– Ну допустим. А вот чисто теоретически. Ты что, не можешь замутить с женатым?

– Во-первых, на хер мне это надо? Во-вторых, правило трех «ж» – жирный, жестокий, женатый, сто раз ведь обсуждали. В-третьих…

Она замолчала, словно все-таки немного боролась с собой, но потом сказала:

– Фу, нет, конечно!

– Почему «фу»?

– Ну блин. Это неправильно.

– И что?

– Ну как «и что»? Он же от жены все равно не уйдет.

– Откуда ты знаешь?

– Блин, Ви, че пристала, знаю, и все.

– Представляешь, в Средние века Священный синод не разводил мужей и жен в случае, если они друг другу изменяли, – сказала я в попытке сменить тему, но, кажется, сделала только хуже.

– И че?

– Да не, ниче.

Распереживавшись, что проявила чрезмерный интерес к вопросу, я замолчала и подняла глаза на Люсю. Море явно пошло ей на пользу. Стала еще острее, свежее. Даже загорела благородно – цветом пергамента, а не курицей гриль.

– Ты такая красивая, – сказала я, кажется, впервые в жизни.

– Да это я схуднула тут просто. Вчера в медпункт зашла и взвесилась. Минус три килограмма, – отмахнулась Люська.

Раньше подобная новость могла выбить меня из колеи на пару дней. Раньше. Но не сейчас.

Я думала о другом. Люсины суждения меня успокаивали и ужасали одновременно. Успокаивали, потому что она явно не претендовала на Антона. Ужасали, потому что, раскрой я правду, она наверняка меня бы осудила.

– Слушай, я тут давно собиралась, но что-то все никак…

Глаза Люси вспыхнули в предвкушении, как лампочки перед антрактом. Я выдохнула и произнесла наконец:

– Скажи честно, ты че, торчишь, что ли?

Не знаю, как это вышло, не спрашивайте, но эти слова про найденный в чемодане зиплок вытолкнулись подсознанием куда быстрее и опередили признание в порочной связи.

– Не поняла…

– Ну, травку куришь?

– Э-э-э-э… чего? Какую травку?

– Да я у тебя в вещах увидела… ну это… пакетик с серой штукой какой-то, маленький.

Люся совсем не фальшиво нахмурила лоб, пытаясь вспомнить. А спустя минуту расхохоталась:

– Вет, ты реально подумала, что это гаш?

– Ну да.

– Ну я с тебя выпадаю, конечно!

Она еще долго истерически смеялась, прежде чем отдышаться и уже по-человечески сказать:

– Это камень из почек, который я выссала три месяца назад!

Я ахнула. Люся продолжала ржать.

– Господи, ты зачем его хранишь-то?

– Врач сказал для исследования оставить, – ответила она. А потом, прищурившись, добавила: – Ты мне лучше скажи, зачем в чемодан мой залезла? М?

Я подумала тогда: ну все, теперь отступать некуда, точно расскажу. И показала на пустой стакан, мол, налей сначала, объясню. Однако на второй бутылке металлически сверкнувший в Люськиных неумелых руках штопор не выдержал, жалобно напоследок звякнув. Тогда мы пошли в «Акварель» к нашим – попросить другой. Встретивший нас Антон изъявил желание открыть сам. И не просто так, а ботинком. Больше чтобы повеселить народ, чем открыть, на самом деле, я это уже про него понимала. Ну че, камеры протерли? Сторисы снимаете? Не преуспев в открытии вина собственной обувью, но уже войдя в раж, он отказывался признавать поражение. Любивший внимание публики Антон решил-таки довести представление до конца и сделать все по старинке – ручкой или карандашом. Письменных принадлежностей, ясное дело, ни у кого из присутствующих не оказалось, и он обратился к нам с Люсей:

– Так, ну сейчас-то мы и узнаем, кто из вас настоящий журналист. Ручка есть с собой?

Люська с такой готовностью заорала: «Да! Да! У меня!» – что я чуть не оглохла. Естественно, это совпадение не могло не обратить на себя внимание, и я моментально почувствовала укол ревности, будто наличие ручки в сумке и вправду делало человека настоящим журналистом. Хотелось по-детски обидеться, но словно было не на кого и не за что – в общем, хотелось по инерции.

Вино открылось. Оно оказалось кислым, с легкой горечью.

Люське я так ничего и не рассказала.

Ни тогда, ни потом.

Буревестник

Лагерь «Буревестник» находился от «Чайки» совсем недалеко, метрах в двухстах. Потерявшие краски вывески часто ставили людей в тупик и заставляли путать два лагеря, хотя, кроме птичьих названий, общего в них не наблюдалось. «Чайка» была вся из себя отремонтированная, сверкающая новым пластиком, с полным форшмаком детских развлечений: игрушками, баскетбольным полем, даже кинотеатром. «Буревестник» же в силу статуса спортивного лагеря концепцией напоминал детскую тюрьму: здесь мыли рот с мылом за обсценную лексику, держали подушки на вытянутой руке перед сном, вставали в шесть утра, ежедневно бегали десятикилометровые кроссы, отжимались до потери сознания, а кровати застилали так, «чтоб монетка отскакивала».

Как-то на пляже буревестниковские вожатки влезли в наш с девчонками разговор. Обсуждались лайфхаки по укладыванию и экспресс-засыпанию детей, которые никак не могли угомониться после дискотеки. Кто-то советовал отнимать телефон, кто-то мазал детям кончик носа «звездочкой», мятный дух которой не давал глазам оставаться открытыми. Девчонки из «Буревестника» слушали это с изумлением. Потом одна сказала: «Ни фига себе, а у нас сами вырубаются за секунду». Мне они тогда сразу не понравились. Чего говорить, я их просто побаивалась. Все как на подбор высоченные, загорелые, атлетичные, перманентно в режиме легкой хищноватой агрессии, как бы невзначай демонстрирующие свои бицепсы и прессы.

Мне было тяжело смотреть на спортивные матчи между нашими лагерями – сама их идея казалась в корне неправильной. На фоне натренированных, свободолюбивых, дерзких уличных бойскаутов из «Буревестника» наши парни выглядели откровенно пентюховато и хило, проигрывая с чудовищным разрывом в счете – не важно во что: футбол, волейбол или какой угодно другой бол. 5:0 в пользу «Буров» считалось вполне достойным результатом. Кубышке с ее внутренним совком было на концепцию плевать. «Главное не победа, главное – участие», – повторяла она бессмысленную ложь, произносимую обычно в утешение неудачникам.

Однако не только спортивными состязаниями роднились наши лагеря. Конечно, любая нормальная вожатка из «Чайки» мечтала затусить с чуваком из «Буревестника». Шансов у «чаек» было откровенно мало: чтобы обратить на себя внимание, нужно было примелькаться в «буровском» свете, а он кардинально отличался от света привычного – такого, в котором обольщение строится по понятным правилам флирта и изобретательности в одежде. Местные ребята тусовались, конечно, в «Акварели», но делали это как-то более скромно, куда активнее сублимируя энергию в марафоны, пинг-понг-турниры и армрестлинг. Короче говоря, ради новых знакомств надо было, зажмурив глаза, полюбить всю эту унизительную физкультуру, к чему я в отличие от Люськи совсем не была готова.

Причина была простой: я ненавижу спорт. Ненавижу искренне, с того самого дня, когда завершилась моя карьера художественной гимнастки.

Что такое «резерва»?

[флешбэк о том, почему я ненавижу спорт]

Выезжали всегда с запасом – мало ли что. Хорошо, если маршрутка, а не троллейбус: старые там все какие-то, недобрые, скучные. А «шестерка» останавливается удобно: можно выиграть минутку-другую дворами, что от улицы Фиолетова, наискосок. Я раньше говорила не «Фиолетова», а «Фи! Туалетова», помнишь? Помню-помню, ты под ноги смотри, опять изгваздаешься. Достала из сумки булочку, наскоро приладила кружок «Докторской», сунула в руки, не глядя. Кушай, кушай.

Ба, а что такое «резерва»? Да куда ж ты с пакетом-то в рот суешь! Какая еще «резерва»? Ну вон, написано же: «Школа олимпийского резерва». Я показала на вывеску, под которой впервые оказалась, когда еще не умела читать.

А читать-то я, надо сказать, поздновато научилась. Просто так вышло, что шпагаты с «флажками» дались мне гораздо раньше алфавита. Стали моей, так сказать, главной формой бытования. Слава богу, хоть к шести годам родители смекнули – мол, безобразие, мол, непорядок, мол, давайте принимать меры. И приняли. Накупили всякого в магазине «Умный ребенок» – ребусы, прописи, математические тетради Бененсона. На этом и сложили полномочия, побежав по своим взрослым делам и передав ответственную миссию в руки ба. Ба развивать мою эрудицию не рвалась: она честно разрывалась между гимнастикой, запоями супруга, дачей и походами на рынок. А потому занятия наши были бессистемными и результат давали соответственный, как плохо нарезанный оливье.

Короче, да. К окончанию пятого класса мир за пределами квадрата гимнастического ковра оставался для меня terra incognita. Ба не особо поощряла тягу к знаниям, больше всего ее волновал вопрос моего питания, в сущности главный в ее жизни вопрос. Поэтому она лишь отмахнулась и попросила, что просила всегда, – закрыть рот и есть молча. Но я не сдавалась:

– Ну скажи, скажи, скажи-и-и-и.

– Школа олимпийского резерва – это школа, в которой готовят будущих олимпийских чемпионов.

– А зачем?

– Не чавкай. Чтобы отправить их на Олимпиаду.

– А я тоже поеду?

– Если будешь трудиться. И если не будешь говорить с набитым ртом. И будешь хорошо учиться.

Условий было слишком много. Мне это не понравилось.

– А учеба тут при чем?

Ба не была готова к такому натиску, поэтому отделалась привычным «надо», по умолчанию завершавшим наши с ней дискуссии. Потом все-таки сказала:

– Ну смотри. Поедешь ты в Америку, надо же тебе там будет разговаривать?

– Ну… а математика зачем?

– Деньги считать.

– Но есть же калькулятор.

– Ешь давай, до тренировки семь минут.

– Ба, а че такое ГБУАО?

– Господи помилуй, а это откуда?

– Ну вон же, на вывеске. Гбуао, гбуао, гбуао-о-о-о-о.

– Государственное бюджетное учреждение Астраханской области. Это аббревиатура, – ответила ба и, кажется, пожалела о новом поводе для очередного раунда вопросов.

Но вместо «аббревиатура» я услышала «дура» и захихикала. Мне бы с ней так вечность сидеть – дуть в термос, препираться. Только у судьбы были другие планы.

– Ну зачем же вы ей хлеб даете, Татьяна Дмитриевна? У нас ведь живот уже растет. – Из-за спины ба показалась Эльвира Равилевна. Она всегда так говорила, собирательно. У нас ножки не гнутся, мы не стараемся, наше поведение оставляет желать лучшего.

Ба замямлила, отняла у меня булку, зачем-то спрятала ее поглубже в пакет.

– Ну чай-то пусть допьет.

– Пусть, – внимательный взгляд, – только вы сахару в следующий раз не кладите. – И пошла по направлению к школе, разинувшей дверную пасть.

Про сахар-то откуда знала, а?

Я набрала в рот последний, больше привычного глоток, а потом сразу же его выплюнула. Но от случившегося спустя час меня это все равно не спасло.

Так начался мой последний день в «резерве».

* * *

В школе Эльвиру Равилевну звали Эр – так было удобнее. Всем тихо, Эр идет. А Эр сегодня злая? Мяч забыла? Теперь Эр тебя точно убьет!

Она и так нас убивала каждый день. Тот факт, что Эр – ведьма, был очевиден мне с первого дня. Я до сих пор помню ее глаза – черные, тягучие. Чистая нефть. Она смотрела выжидательно, изучающе, спокойно. Но под их воздействием мы переставали быть обычными девчонками – мы становились марионетками, армией, послушным орудием, глиной. Она смотрела так, что сами собой растягивались сухожилия, пальцы стопы таки достигали пола, а спины гнулись наперекор законам биологии. Мы плакали и кричали, но не просили пощады. Это было не принято.

Надо отдать должное, Эр никогда нас не била. Вряд ли боялась суда родительского или уголовного. Скорее суда Страшного. Но удар был ничто по сравнению с трепетом, когда она, прохаживаясь между рядами, выцепляла жертву, склонялась над ней и, едва дотронувшись, внушала: «Ты можешь выше. Быстрее. Точнее. Ты можешь еще. Плечи сдула. Гачи по полу не тащим. И пошла, пошла. Нет, ты не устала. Ты можешь еще». В такие минуты каждая молила Бога: «Хоть бы не я». Потому что знала: не сделать точнее и выше будет просто нельзя.

Эльвира Равилевна заметно отличалась от всех тренеров. Ей стукнуло шестьдесят пять, но, удивительное дело, притом что ба была моложе лет на десять и подкрашивалась, бабушкой выглядела именно она, а не пепельно-седая Эр. Та ходила в черном, балахонистом, кутаясь в шали и перебирая в руках какие-то бусы. Я не помню проявлений человеческого в ней, не помню пота, всклоченных волос, не помню, чтобы хоть раз ее лицо мазнуло гневно-красным, не помню резкого движения. Ее спина было такой ровной, словно вместо позвоночника у нее был железный кол (не удивлюсь, если так оно и было). А еще от нее пахло церковью, то есть ладаном – тяжелым, въедливым, как условный рефлекс порождавшим в нас подобострастную робость и благоговейный страх.

Вы скажете, что я накручиваю. И будете правы. Но в нашей школе, от подвала и до пятого этажа пронизанной атмосферой мистики, ритуалов и суеверного шепотка, вера в потустороннее была топливом жизни. Единственно верным объяснением причинно-следственных связей. И единственно пригодным костылем для выживания. Это был не тот обычный уютный, лагерный мистицизм типа «Бегут-бегут по стенке зеленые глаза». Другой. Взрослый, страшный, осмысленный. Эр его поощряла. Когда однажды я одолжила для этюда булавы рассеянной и вечно все забывающей Тасе, которая все никак не могла преодолеть статус беспредметницы, Эльвира Равилевна сказала мне: «Зря. Теперь они тебя не будут слушаться». Стоит ли говорить, что слова оказались пророческими? Убедить родителей расчехлить спрятанный в темно́тах шкафа НЗ и купить другие булавы вылилось мне в обстоятельную трехчасовую истерику. И новую привычку – никому, никогда, ничего. Даже уставший от жизни, залеченный изолентой мяч. Даже его.

В вопросе изобретения приманок победы мое сумасшествие не знало границ. Я четко следовала хронологии дней, когда меня хвалила Эр, тому, какой носок надевать сначала – правый или левый, что есть первым – кашу или яйцо, с какой ноги наступать на ковер. Безумие становилось заразным, ритуалы – общими. В какой-то момент у нас, групповичек, определился строгий порядок застегивания молний на купальниках. Юркая Аня помогала угодливой дылде Лене, хохотушка Вера – мне, я – вечно плачущей Лике, Лика – вертлявой Кате, а Катя – какой-то слабенькой девочке, так и не ставшей даже преюниоркой, так и оставшейся ноунэймом. Никем.

И это работало. Именно при Эр таблица побед нашего СДЮСШОРа, до того хронически заполнявшаяся кружками нолей, показала солидные, взрослые цифры и дала добро на отправку в большой спорт – с такими же большими перспективами и надеждами. Эр эти циферки страшно любила, билась за каждую. Когда надо, не стеснялась подавать протесты. Да и когда не надо – тоже. Вырывала победы. За то и любили все мамочки. Как не любить? Мы брали медали, нас даже показывали по телику, обещали поездку на сборы в Москву. Поездка в Москву вообще была собирательным образом всего лучшего, что может случиться с человеком. И каждая мамашка этого лучшего для своего ребенка, ясное дело, очень хотела. То есть не для ребенка, конечно, а для себя. После тренировок они ждали выхода Эр, как второго пришествия Христа, и набрасывались, словно папарацци на Филиппа Киркорова. Все до единой растекались сиропом, лакейски кивали, водили холопский свой хоровод. Она говорила им, оставаясь на ступеньке повыше: «Потенциал есть». И тогда мамочки дружно выдыхали. Потом ее улыбка выцветала, и она добавляла: «Но надо работать». Тогда мамочки становились серьезными, шикали на чад и, накормленные обещаниями, расходились по домам. Мой ребенок будет олимпийским чемпионом, да, обязательно будет. Есть потенциал, только надо работать. Хоркина, Кабаева, Мамун. Все там будем.

(Кабаева. Особенно Кабаева.)

* * *

Так вот, последний день в «резерве». Все помню, все. Как бежала с улицы в раздевалку, как наскоро расцеловала ба. В школе я никогда не ходила спокойно – ноги сами начинали бежать. Они знали, чем обернется вольное обращение с пятью секундами начавшегося урока. За опоздание ставили в центр разминочного хоровода и заставляли качать пресс в статике (это значит с ногами на весу; вы, наверное, клянетесь начать делать такое с каждого понедельника). Одно касание лопатками пола добавляло круг бегущим и дополнительную минуту опоздавшей. Эдакое симметричное наказание, зарождавшее в нас ненависть друг к другу и щепетильное отношение к ходу минут. Не исключаю, что со стороны это походило на языческий ритуал. Жаль только, что со стороны все равно никто не смотрел.

Я торопливо надела купальник – рыночный, растянутый, родной. Накануне Эр громко отметила, что он «вот-вот треснет», и потребовала к следующему занятию похудеть или прийти в другом, чтобы не позориться. Верка сказала тогда: «Да не, Эльвира Равильна, не сможет она уже похудеть. У ней эта консистенция от природы». Так и сказала – консистенция. Дура.

Мы с ба стали думать, что же нам делать. Покупка нового купальника нанесла бы их с дедом пенсии увечье, несовместимое с жизнью. А снова влезать в родительский НЗ, перепрятанный теперь далеко-далеко на случай новых дуновений финансового кризиса, было заранее провальной идеей. Не поймут они, просто не поймут.

Тогда ба придумала сшить новый купальник из своего – дачного, розового. Я спросила ее: «А ты в чем будешь?» Ба ответила, что до лета нескоро и купаться она не любит. Это было неправдой. Во-первых, ба обожала Волгу. Во-вторых, до начала июня оставалось двенадцать дней.

* * *

Наряд рождался в муках. Я знала это, потому что до меня то и дело доносились страдающие стоны «Зингера» – в три, четыре, пять утра. Я слышала ба, ворчавшую, что педаль этой скотины то и дело заедает, что нитка петляет и пропускает, зараза, стежки. Мне все время хотелось войти в комнату к ба, но я боялась. Казалось, там вершится акт настоящего волшебства – единственное, на что я уповала в тот момент. Я проворочалась до утра и, поспав, что называется, аль-денте, подскочила и полетела в ее комнату.

На пороге меня встретил запах горелых проводов – далеко не первый предвестник зингеровской смерти. А потом он – жалкий уродец, монстр Франкенштейна с розовым туловищем и сине-зелеными рукавами в три четверти. На месте вытачек и швов суетились золотистые пуговицы, призванные украшать, но никак с этой функцией не справлявшиеся. «А это как понимать-то?» – «Ну дык. Своего не хватило. Пришлось вот дедовы плавки в ход пустить. Иди меряй».

Я осторожно сунула ноги в купальник, переживая, что швы на материи еще слишком свежи, что он не готов к встрече с жизнью. Оказалось, что из нас двоих к встрече с жизнью не была готова я.

Зеркало не показало мне ничего хорошего, как я ни вертелась. Тогда мы с ба наконец-то разрыдалась. Сначала я, следом она. Плакали, обнимались, говорили что-то нечленораздельное, но очень понятное друг другу в тот момент. Я собралась и сказала: «Ты знаешь, очень красиво получилось. У меня такого никогда не было». И положила чудовище в свою спортивную сумку, прямо поверх вчерашнего тряпьишка. Еще подумала тогда про маму, что вечно орет, если вещи после тренировки не сразу разбирать. Хорошо, конечно, что я и по сей день ее не слушаюсь.

* * *

В тот день зал встретил меня привычно. Взвесь кислого пота, едва пробивающие сумерки квадратики ламп. Помню, как по заднему двору рассыпался смех счастливых, еще не поломанных детей. Как ртуть на термометре замерла у отметки 21. Как уплывал вечер, а с ним – детство, юность, счастье. Сбежать, думала я. И безропотно ждала знакомого ритма восходящих по лестнице шагов, прячась в припахивающую потом бабушкину жаркую кофту.

Пам-пам. Пам-пам. Легко, острыми носами, почти по-девичьи. Дверь хлопнула, а с ней – оконная створка, оставив болтаться на улице сорванный трусливым сквозняком кусок занавески. Она вошла. Осмотрела, как это было ей свойственно, с головы до ног и обратно, вздохнула разочарованно и отвернулась. Вот так легко? Неужто не будет позорить «на центре»? Я не могла поверить своему счастью.

И правильно, что не могла.

У Эр была странная привычка – никогда не выпускать нас с занятий. Понятия не имею почему. Может, с тем разъединственным умыслом, чтобы не потерять свои чары, работавшие только в радиусе десяти метров? Не знаю. На моей памяти исключение было сделано однажды – ради эвакуации. Видимо, в понимании Эр только риск террористической атаки был достойным поводом покинуть зал, но никак не потребность выйти по другой, естественной причине. Мы к этому давно привыкли. Непреложное правило. «Отче наш», жи-ши и дважды два – четыре. В тот день я попросту забыла зайти в туалет. Может, слишком много думала про свое предательство и туалет другой – сварганенный бабушкой, но оставшийся в спортивной сумке?

Так началась самая страшная пытка в моей жизни. Стрелки часов ворочались нехотя, а мы все тянули и тянули чертову заднюю «колбасу». Я старалась что есть сил, помогая себе фантазиями на тему, как стану юниоркой, потом сеньоркой, как буду самой успешной «личницей» школы, как научусь делать восьмерки круче, чем Ленка. Увы, это не помогало, и от каждого движения внутри простреливало острым. Тогда Эр подошла ко мне и спросила, устало и как-то обреченно: «Я не понимаю, ты девочка или бревно?» Взяла мои руки и со всей силы дернула к себе.

Это была чудовищно длинная секунда, в которую, казалось, все ощущения выкрутили на максимум. Низ живота вспыхнул болью, резкой, но, к счастью, быстро окончившейся. Полтермоса чая, кефир, баночка теплой фанты – такие вот свидетельства несмываемого позора расползались подо мной медленной лужей. Я не знала, что делать, и не придумала лучшего, чем обмякнуть всем телом в вонюче-колючий ковер.

Представляете, Эр тогда совсем не удивилась. Словно все было в порядке вещей. Просто поморщилась и сказала что-то типа: «Ну, зови уборщицу». И я пошла звать уборщицу под дружное: «Зассыха!» – оставив позади себя пятно, на удивление круглое и ровное, словно озерцо из букваря.

Что было потом, я не помню. Кажется, в качестве компенсации за моральный ущерб мне разрешили три дня не ходить в школу. Я лежала лицом к стене, а из соседней комнаты доносились обсуждения моей дальнейшей пошатнувшейся судьбы. Мама мяла слова: «все-таки спорт», «она сильный тренер», «иногда надо терпеть». Бабушка отвечала маме, что она идиотка. А папа только говорил: «Мда».

Так я не стала олимпийской чемпионкой по художественной гимнастике, превратившись в обычного ребенка, которому официально разрешили компьютер, сон, углеводы, гулять во дворе и неограниченно пить какао. Одну чашку, вторую, третью. От тех лет со мной осталась привычка втягивать живот, хранить запас счастливых трусов и перекладывать важные решения на цвет сигнала светофора. Увы, школа определенно не потеряла власть надо мной: каждый раз, когда я оказываюсь в родном городе, она снова и снова влечет меня к себе. Я подхожу поближе и заглядываю через мутное стекло зала, разделяющее мир на две части. Тот, в котором есть сонный паралич будней, страх воскресенья и разлинованная ежедневником жизнь.

И другой, где в воздухе повисают многослойные орнаменты лент, перекатываются по девичьим плечам заговоренные на нарушение законов гравитации глянцевые мячи и пары булав, синхронно выписывая узоры, улетают ввысь.

[конец флешбэка]

* * *

Короче говоря, я не особо рвалась в буровскую компанию. Все ее участники – осанистые, раскованные, скульптурные – были мне укором, напоминанием о моем малодушном манкировании спортивной карьерой. Люся, таки втиснувшаяся в их узкий привилегированный кружок, кажется, была этому рада. Знакомила она меня с ними подозрительно дозированно – видимо, жадничала. В вопросе дележа общественного внимания Люся всегда отличалась особой щепетильностью и не изменяла ей ни здесь, ни в Москве.

В модную тусовку нашего факультета в свое время она меня тоже приглашала как-то опасливо. Звала редко и в основном на всякое скучное – настолки, кинопросмотры. До вечеринок в «Симаче» не доходило: Люся писала про них в такое время, когда я уже лежала в кровати, в пижаме и пяти слоях крема. Допустим, несмотря ни на что, я легко бы подорвалась и поехала бы даже трезвой, не успев, как учит студенческая нищета, хорошенько накидаться перед клубом, но на метро уже все равно было нельзя, о такси я в те времена и не помышляла, вот и не ехала. Люся же с чувством выполненного долга присылала мне в телеграме веселые кружочки, на которых очень плохо подпевала Меладзе и орала: «Ви, здесь так весело!!!» Ей, видимо, было важно знать, что я в этом удостоверилась.

мы можем быть только на расстоянии и в невесомости хочешь лететь я неволить не стану хочешь лететь лети

Ненавижу, ненавижу эти тупые кружочки.

Однажды, правда, я таки собралась за рекордные пятнадцать минут и даже успела добежать до метро, но, когда вошла в вагон, Люся, уже изрядно отведав спиртных напитков, перестала мне отвечать, и адрес места X я так и не узнала. В полпервого ночи я обнаружила себя на платформе, без понятия, куда мне идти: возвращаться в общежитие, работавшее в это время только на выход, было бессмысленно. В ту ночь меня спас флаер «Кофехауза», несколько месяцев гулявший по недрам подкладки пальто вперемешку с другой бумажной трухой. Там-то я и сидела до шести утра, плакала, периодически спала на руках, пуская на стол тугую нить слюны, просыпалась, снова плакала, отпивая по микроскопическому глотку поганого кофе.

Другие девчонки из нашей комнаты, кто попроворнее, не сдавались и лезли в тусовочку отчаянно, минуя связующее (лишнее) звено в виде Люси. И я могла их понять. Тусовочка эта состояла из неплохих, занятных ребят. Они носили шоперы, фотографировали друг друга на пленку, курили самокрутки, сортировали мусор, читали Вальтера Беньямина. Они говорили: «горизонтальные связи», «генезис», «бинарная оппозиция» и «дискурс». Они вели телеграм-канал про смыслы на 347 человек, открывали свои медиа и выпускали зины, у каждого из них был собственный собирательного образа подкаст с названием в духе «Все будет только хуже» – про травму, кэнсел-калча и, ясное дело, депрессию. Они ходили в театр «Практика», о чем обязательно оповещали в соцсетях, сопроводив отметку емким высказыванием: «На разрыв аорты», «Сильно», «Рыдаю». Все вышеперечисленное вызывало в нас нешуточное волнение, их авторитет был абсолютно непререкаем, мы рвались в их чатики, как не рвались в душ до момента опустошения бойлера с горячей водой. Девчонки нас, конечно, интересовали мало. А вот парни… День, когда один из тусовочки снисходил до непритязательного чмока, подвисавшего где-то в воздухе между ухом и щекой, становился таким важным и счастливым, что по уровню значимости приравнивался, пожалуй, к вручению Нобелевской премии мира. Мы без конца соревновались друг с другом в полученных приглашениях, лайках, скинутых мемах. Кажется, только и делали, что ждали, когда они позовут нас.

Но они не звали. Конечно, мы не были им нужны. Если они и удостаивали нас своим драгоценным обществом, то только ради необременительного развлечения. Что мы были для них? Молодая кровь, легкая мишень для якобы безобидных подколок и доступный секс, за которым не следовало ничего. В вопросах отношений они оперировали аббревиатурами FWB, ONS и англицизмами типа «ноу коммитмент лонгтерм рилэйшеншип», которые мы тихонечко подгугливали. Когда что-то из вышеперечисленного нам доводилось познать не из интернета, а эмпирически, было принято ныть в формате: «Бли-и-и-ин, я переспала с этим-то, че теперь будет…» За деланным негодованием стояла гордость, а также робкая надежда: «Ну, со мной-то все точно будет иначе». Но иначе не было, не было никогда.

И Люська, и обитатели 403-й так и спали периодически с ними, хороводом, по кругу, в какой-то момент придумав себе развлечение: украдкой делать фото, на которое попало бы максимальное количество экс-соителей, и слать его в женский чат. На меня лично этот перманентный обмен микрофлорой в компании наводил ипохондрический ужас. Что не помешало, правда, однажды, на чьем-то дне рождения, про него забыть. Честное слово, уже и не вспомню, как звали. Какое-то чинное имя. То ли Лев, то ли Марк. Пусть будет Лев.

До «второй базы» мы дошли прямо на общажной лестнице, после чего я удостоилась приглашения в комнату, по счастливому совпадению пустовавшую (сосед удачно уехал к тетке). Я кое-что поняла про этого крысоподобного, как впоследствии было замечено, мальчика, когда у нас все наконец случилось. После мучительно долгой, нелепой стыковки он трудился надо мной на прямо вытянутых руках, будто в тот момент не любил женщину, а отжимался или стоял в планке. Его лицо морщила гримаса, какая бывает у человека, проглотившего сырое и склизкое. Финишировать с ним у меня, конечно, не вышло, хотя, может быть, стоило хотя бы изобразить. Я об этом не думала: мешала пьяная лень. Лев, кажется, счел это за оскорбление. Сказал, что «ему не хватило динамики», за чем последовало эфемерное обещание перезвонить. На другой день он со мной даже не поздоровался. При последующих случайных столкновениях, как правило, он не мог остановить панической беготни глазенок и неконтролируемого движения рук. Динамики, к слову, в этом было предостаточно.

Думаю, именно история со Львом (?) стала для меня переломным моментом. Я просто наконец поняла, что из таких вот мальчиков-Львов разных ростовых и весовых категорий и состояла эта компания. В сущности, они только и делали, что прятались за броней своего ироничного высокомерия и воспоминаний о лучших годах их славной братии. Вот помните, когда тот-то украл из ларька ящик пива, влез в окно коменды и повесил ей трусы на люстру? А, ну конечно, не помните. Вас же тогда с нами не было.

Да больно надо. Истории их, все как одна, не обходились без, так сказать, жертвоприношения Бахусу и мелкой, несимпатичной выходки, выглядевшей подвигом лишь за счет увеличительного стекла опьянения. Прыгнуть в апрельскую Москву-реку, украсть дорожный знак, поссать в публичном месте. Скукотища, честно говоря.

В итоге я некоторым волевым усилием все-таки сепарировалась. Просто перестала с ними якшаться. Думала: не ровня вы мне. Именно так, не наоборот. Конечно, я надеялась, что мое неучастие в их жизни станет хоть кому-то заметно, но им было все равно. Все равно впоследствии стало и мне, и скучала я только по одному – теплому зерну пленочных фотографий, на которых мы весело пьем, смеемся, обнимаемся и будто бы даже любим друг друга. Под этими фото мои бывшие оставшиеся на малой родине одноклассницы писали, что я «богемная». Это мне очень льстило.

С тех пор больших компаний я сторонилась. Они все при ближайшем рассмотрении казались мне больным созависимым сообществом с жесткой вертикальной иерархией, рождающей сплетни, конкуренцию, интриги и недосказанность. Судя по тому, что рассказывала Люся, которая уже третью смену безуспешно пыталась стать своей в вожатской системе «Буревестника», система это ничем не отличалось от других.

Домыслы подтвердились, когда, поддавшись на надоедливое канючание подруги, умевшей как никто давить на мое чувство вины, я таки вышла в буровский свет. Мой функционал стал мне понятен сразу же, едва я сказала привилегированному спортивному классу «привет». Смейся моим шуткам, отсвечивай да помалкивай. Привыкшая быть звездой Люся выглядела заметно бледнее на фоне девочек из «Буревестника», и ее хохотливые истории не помогали. Она то и дело неуместно влезала в их разговор в формате: «Это фигня! У нас в “Чайке”…» Спустя час наблюдений за тем, как мучительно тяжело она тянет ношу души компании, преимущественно вульгарно матерясь и рассказывая какую-то похабщину, мне даже стало ее жалко.

Довольно быстро выявилось и Люськино увлечение Костяном, вожаком буровской белокостной стаи. Я украдкой разглядывала этого невысокого коренастого парня и все не могла взять в толк, на что же польстилась обычно избирательная Люся. «Кого ебешь, кого хоронишь?» – сказал мне при знакомстве Костян, улыбаясь. Было заметно, что сентенцию эту он долго хранил в ожидании случая эффектно ввинтить в разговор. Я искренне не знала, что ответить, но Люська уже рассыпалась таким звонким смехом, что отвечать стало будто бы и не нужно. Она как-то окончательно и бесповоротно включила режим влюбленной дуры. Стеснявшаяся своего простоватого имени, представилась Костяну Милой, то и дело обращалась к нему с расспросами, на которые не ждала ответов, потому что отвечала сама, забывала сказанное минуту назад, перекидывала ногу на ногу, с простодушным бесстыдством садилась к нему на колени, а он периодически от души шлепал ее по жопе, отчего она повизгивала, восторженно рдея. С одной стороны, зрелище было не очень приятным. С другой, каждую секунду этого докучливого кокетства я восхищалась ее умением показывать чувства – честно, открыто. Не так, как делаю я.

Годы на роли второго пилота в Люсином экспансивном соблазнении парней на вечеринках породили между нами крылатое выражение: «Свали, только по-тихому». Она прямо так и сказала мне однажды, застолбив после долгих окучиваний в баре симпатичный вариант. И, судя по тому, как крепко Люська сидела у Костяна на коленях, она вот-вот готова была произнести легендарную фразу. Я уже думала оставить ее, решив, что получила достаточную на сегодня дозу социальных взаимодействий, как ребята предложили поиграть в покер. А это уже в корне меняло дело.

И вот почему.

И вот почему

Забиравший меня из школы дядя Витя весьма фривольно относился к родительскому наказу делать со мной уроки. Куда интереснее карт контурных дяде Вите казались карты игральные. Пара, флеш, фул-хаус, каре. Такая у нас с ним была математика.

Про дядю Витю надо знать следующее: он был мужем моей бабушки, сначала вторым, а потом четвертым. В перерыве был другой, стремительно закончившийся муж, чьего имени я сейчас и не вспомню. А также некоторые приходящие, не задерживавшиеся надолго элементы, которым бабушка на вопрос: «А супруг когда дома будет?» – отвечала: «Года через два-три, если выйдет по УДО». У них были сложные, полные драм отношения: дядя Витя считал, что своим разводом во время «отсидки» бабушка его предала. Передачками, правда, не брезговал. Как-то раз она зачем-то взяла меня с собой туда. Мы ехали на двух автобусах, электричке и такси, толкались в очереди часов пять и лишь сорок минут общались с дядей Витей. Дядя Витя болтал со мной куда охотнее, чем с бабушкой, приняв от нее пакет мятых карамелек без энтузиазма. «Денег нету, Виктор», – говорила бабушка, смутно чуя укор в дяди-Витиных вздохах. Когда бабушка отошла, дядя Витя зачем-то уточнил, чем меня кормили сегодня на завтрак. Я честно ответила, что кормили меня колбасой, сыром и шоколадной пастой. Дядя Витя опять вздохнул о чем-то и зажевал конфету, осторожничая в силу отсутствия должного количества зубов.

(На самом деле ничего из этого не произвело на меня такого впечатления, как начальник дяди-Витиной тюрьмы. На красной спортивной машине, в шубе, черных очках, с палкой-посохом, он был похож на появившегося из стылой мглы Гендальфа и 50 Cent'а одновременно.)

Потом дядя Витя вернулся. И снова зажил вместе с бабушкой. Периодически он, не находя partner in crime в нашей праведной семье, привлекал меня для всякого рода безобразий: читал мне матерные частушки и учил играть. Не знаю, сколько бы длилась наша странная дружба, но брошенная как-то в телефонном разговоре с одноклассницей фраза «Да он тот еще фраерок» (сплетничали про новенького) не встретила родительского одобрения. Так дядя Витя больше не составлял мне компанию из школы до дома, а уроки я начала делать сама, списывая с решебника.

Карты с тех пор я не разлюбила – поигрывала, когда было с кем. С кем, надо сказать, было редко: общажный покер если и случался, то превращался в шалман-базар. Все жадничали на входном банке, играя на неинтересные сто рублей, без которых, ясное дело, не было ни ощущения риска, не желания победить. Больше галдели не по делу.

Так что инициативу «буревестников» я восприняла с энтузиазмом. Спросила только: «На что играем?» – «А на жопу Милкину и играем», – ответил Костян и широкорото захохотал. Я ничего не ответила, посмотрела на Люсю с лицом типа «Серьезно?», а она потупилась как дурочка, мол, ну такой он у меня, шутник.

Мы начали. Я, Люся, ее краш Константин и две какие-то девицы, для которых Константин, кажется, тоже был краш. Будет неправильным назвать этот бой равным. Буровским ребятам все-таки куда лучше давались бег, прыжки в длину, забрасывание мячей в кольцо – понятные состязания без психологического прессинга и блефа. Короче, девицы вышли довольно быстро. Так мы и остались втроем. Я, Костян и Люся, которая за годы общежитского картежничества так и не перестала играть агрессивно-бездумно и не придумала лучшего блефа, чем спрашивать: «Ой, а что делать, когда на руках четыре короля и один туз?» На нее я особо надежд не возлагала, но Костяна обязательно нужно было красиво и основательно обыграть. Шибко понтовался он жонглированием словечками типа префлоп и бэкдор. Хотя играл, зараза, неплохо. Из всей компании нашего так называемого казино на покрытом клеенкой пне он был единственным, за кем хотелось наблюдать: рисково и всегда оправданно повышал. Периодически Костян начинал дергать ногой, часто дышать, широко открывать глаза – так, что было видно, как зрачок поглощает радужку. Из этого я пыталась вывести какую-то поведенческую закономерность. Увы, безуспешно.

Мне не особо везло в тот день. Червы шли, когда не надо, зато не к месту приходили в кон, где собирался пиковый флеш. На старте мне часто попадалось несвязное разномастье, а после вскрытия карт из чужой «руки» посмеивалась нужная для стрита шестерка. К двум часам ночи явно заскучавший за нашей ровной игрой Костян провозгласил: «Ол ин» и выдвинул на середину конусообразную гору пластиковых крышек. Я долго-долго его разглядывала: глаза, лицо, руки. Потом смотрела куда-то вдаль. С зыбким намеком на старшую карту делать больше было нечего.

Игра достигла волнительной кульминации, когда мы продолбали все – поставленные и утроенные деньги, ящик пива, три вина, Люсины наушники. Тогда Костян сказал нам, что мы можем отыграться, если дадим в безвозмездную аренду «Буревестнику» нашу диджей-установку на несколько дней. Так самодовольно сказал, что не согласиться я просто не могла. Люська в тот момент ахнула, совсем не деланно, по-настоящему. Я ахала внутри и думала лишь о том, что до конца смены оставались считаные дни и лишить детей трех драгоценных дискотек было бы чудовищным свинством. О том, как инсценировать пропажу установки, я даже и думать не начала. Но пути назад уже не было.

Это был ужасный, ужасный кон. Настолько, что я даже начала представлять, как буду звонить Вадику и клянчить у него деньги на новую установку, которую неведомым способом нужно будет за сутки доставить в наш Богом забытый поселок. Причины переживать у меня действительно были. Двойка червей и пиковый валет в стартовой руке – так себе мэтч, чего уж. На столе уже лежали шестерка треф, десятка бубен и еще что-то, уже и не вспомню, никак, ну никак не годившееся. А потом Костян вытащил ее – медленно-медленно вел ребром карты, будто стирая со стола пыль. Сторона с голой блондинкой в неприличной позе наконец послушно легла лицом к столу, блеснула глянцевым заветная двойка. Мы чекнули, и следом легла – вторая. Не блондинка (там уже была, кстати, рыжая). Двойка. Я чуть не заорала.

После моей триумфальной победы Костян умыл руки, оставив нас с Люсей вдвоем. Пошипел нечленораздельно, на мате. Что-то про везение и женскую интуицию. Люся связала проигрыш Костяна с его потенциальными успехами в личной жизни, о чем немедленно сообщила, выразительно на него зыркнув. О картах она тогда, конечно, особо не думала, а потому без конца мне ими светила (там уже собрался уверенный стрит). Я долго смотрела на выпавшую мне жидкую пару и в 3:37 утра повторила за Костяном, сказав «ол ин». Услышав, Люся не поверила: долго всматривалась в стол, шумно сглотнула, потом все-таки уравняла ставку. После вскрытия она с ногами залезла на скамейку, все повторяя: «Я победила! Я победила! В первый раз в жизни! Костя, ты представляешь?»

Выигранного в ту ночь оказалось так много, что наших с Люсей рук на пакеты не хватило, и его, выигранное, пришлось везти в невесть откуда взявшейся старой детской коляске. Ее колеса звонко хлюпали при встрече с дождевой лужей, а содержимое короба красноречиво позвякивало. Люся, по праву считавшая себя главным выгодополучателем, катила коляску с пивными бутылками, по десятому кругу объясняя мне, что теперь-то Костян про нее все понял, что так не бывает, что у нее никогда до этого не получался стрит, что это все знак судьбы и происки Вселенной. Что, мол, теперь-то точно сбудется.

Да, моментами Люся была восхитительной дурой. Но ее никак, никак нельзя было не любить.

Обратно

Я сильно заблуждалась, полагая, что после покерной битвы, риска потерять музыкальное оборудование и извержения экскрементов на нас успело обрушиться все уготованное мирозданием. Мы прожили лишь пару спокойных дней, а в середине третьей недели «Чайка» массово траванулась. Десять угодивших в лазарет парней оказались нехилой нагрузкой для фельдшера Серго, богомолом скакавшего от одной койки к другой – к стонущим, блюющим, температурящим.

В медпункте Кубышка устроила очную ставку самых главных, по ее мнению, подозреваемых: меня как недоглядевшей, Серго в качестве профилактики и Антона как потенциального отравителя.

Серго, красный и злющий, коршуном набросился на Антона с требованием «пояснить за жрачку». На что тот спокойно возразил:

– Жрачку ты сам себе готовить будешь, а у меня еда.

– Тогда какого хера у меня с нее детей несет?

– Ага, из двухсот детей несет только десятерых. Это ты у них аллергию упустил, а теперь орешь!

На лбу Серго замерцала толстая вена: он в этой битве явно проигрывал. Так бывает – сразу видно, кто в споре глыба. Глыбой был Антон. Они еще долго препирались, но Кубышка быстро потеряла к ним интерес, смекнув, что виноватых надо искать не среди нас, а среди пострадавших. Опыт, сын ошибок трудных, Кубышку не подвел. Жорик раскололся первым.

Трепыхавшийся на койке с энергией выброшенной на берег рыбы, он очень боялся умереть, а потому, вцепившись в руку Серго, без конца спрашивал его: «Я выживу?» Кубышка гаркнула на него и сказала, что выжить не получится, если Жорик не расскажет нам правды. Потом для большей убедительности склонилась к нему и грозно спросила: «Ты, в конце концов, член коллектива или нет?»

Оказалось, что еще в начале смены парни из нашего отряда сперли жмых от компота, спрятали его на крыше и оставили бродить. А после немедленно выпили.

– Смотрите-ка, почти целую осилили. – Оглядывая вытащенную из рюкзака Жорика бутылку, Антон присвистнул. Понюхал горлышко и резко поморщился от ударивших в нос спиртяжных паров.

– А у нас еще одна осталась! – радостно объявил Федя-Кекс, перед тем как содержимое его желудка отправилось наверх по пищеводу – в пятый уже за день раз.

Кубышка приказала доставить пойло в медпункт и вылить его на глазах у негодяев. Подумала, видимо, что страданиям физическим не хватает страданий моральных. Антон обратился к Серго: «Метнешься кабанчиком?» Ухмылка злобная-злобная. Серго не подумал отвечать, слава богу. Даже до взгляда в его сторону не снизошел. За Антона в тот момент мне, как ни странно, сделалось стыдно. Как бывает за близкого друга, мужа, парня.

Он за ней все-таки пошел сам. А вернувшись, вручил мне со словами: «Хочешь? Лонгдринк, как ты любишь» – и засмеялся, страшно довольный собой.

Не получив должной реакции с моей стороны, Антон прицепился к Серго. Налил мутное пойло в граненый стакан и протянул со словами: «Ну че, братюнь, давай. Как говорится, чтоб хер стоял и деньги были». От этой вульгарщины стало смешно и радостно, но я быстро одернула себя. И подумала с сожалением: скажи такое Вадик, я, без сомнений, обдала бы его волной презрения.

Я поймала взгляд Серго – нехороший, решительный. Спустя секунду тот выхватил бутылку из рук Антона, рявкнув: «Дай сюда!» (рявкнув, правда, когда бутылка уже и так была в его руках). Содержимое, сулившее изготовителям новые ощущения, нет, не выливалось – выходило с трудом: словно не хотело наружу. Серго тряс рукой остервенело, бормоча что-то про сукиных детей, но как будто не про тех, что лежали сейчас в изоляторе. Не про тех.

– Эх, какую рецептуру уничтожили, – разочарованно протянул Жорик.

– Кто это придумал-то? – спросила я – не ради наказания, а из чистого интереса.

– Да у меня ж батя брагу делает, – объяснил Жорик.

Воистину like father like son.

Рецепт браги Жорикиного папы с микрофлорой Жорикиного кишечника так и не подружился. Когда все вышли, он подозвал меня и тихо-тихо, на ушко сказал: «Виолет Виктна, я обкакался», а потом заплакал, совершенно по-детски. Будто он совсем не тот Жорик, что посылал меня за «Беломором», харкал на свежевыметенный асфальт и надевал на Ваню помойное ведро. Было в этом что-то трогательное и, несмотря на поднимавшийся над кроватью Жорика запах, умильное.

Вечером, после мучительно долгого дня, полного разнообразной детской органики, мы с Серго наконец выдохнули. Синхронно как-то выдохнули. А потом за сигаретой – первой за день – разболтались.

Так я узнала, что в «Чайке» Серго не раз был еще подростком: здесь когда-то работала врачом его бабушка, к которой родители ссылали ребенка из пыльного Тбилиси на пару месяцев лета. Еще я узнала, что Серго мечтал стать детским онкологом. И стал им, но после года в отделении не выдержал. Он не умел отстраняться, совсем: болел неистово за каждого, выдирал из лап смерти, ругался с Богом. А потом ходил в церковь и молил: «Ну дай ты пожить ему, ну дай». Серго, так и не сумевший нарастить панцирь здорового цинизма, ненавидел себя за неумение сохранять голос разума. И про церковь не рассказывал никому. Думал, засмеют. Список с именами детей в его телефоне закрепился намертво – новые все приходили и приходили, а ушедших, которых сожрала болезнь, он не стирал. Они все были его, его. Он с ними не расставался.

Через год Серго понял, что сходит с ума. Смалодушничал и шагнул в сторону комфорта. А с ним – покоя и стабильных хлебов. Переквалифицировался в пластического хирурга. В стране, где женщины рождаются с характерной горбинкой на носу, ремесло было востребованным.

Отец Серго выбора сына не одобрил. Говорил: «Жопосисьник». Нет, не отрекся. Просто перестал уважать. Сам он, будучи преданным делу – а работал он, сколько себя помнил, всегда за рулем, – не понимал, как можно отказаться от предназначения. Насчет своего отец Серго не сомневался: будто родившийся с баранкой в руке, он знал наизусть все тропы и дороги Грузии. Мцхета – Сигнахи – Казбеги – Сванетия. Умел не столкнуться с лихачом, обгонявшим на встречке по три фуры в слепых поворотах, увлечь капризную туристку рассказанной в сотый раз байкой про реку Арагви и отвезти в лавку с лучшими в Грузии хачапури лодочкой. Не менеджер, не торгаш. Водитель. Он этим и вправду гордился.

Отец был прав, на тысячу процентов прав, Серго и сам это знал. Но признаться в этом было невыносимо. Поэтому он так и продолжал с сентября по май изменять замысел Господа: отрезал, ушивал, сглаживал, накачивал. Будто в отместку за то, что в свое время не был услышан. Серго жил сыто и безбедно, хоть и очень несчастливо. Но так жить, аккумулируя блага материальные, присоединяя один день к другому, ему быстро надоело. Нужно, нужно было как-то унять чувство вины. Он и придумал как – продолжив дело бабки. Попросился в лагерь детства простецким фельдшером и, конечно, был принят с охотой. Получилось двадцать семь триста в месяц плюс отдельная комната, питание и какое-никакое оправдание предательства дела жизни. Ну и море из окна по утрам.

Это был удивительный разговор, какой бывает за сигаретой в холодном тамбуре у попутчиков поезда, знающих, что они больше никогда не встретятся. Видимо, на откровенность провоцировал близкий срок окончания смены. Мы рассказывали друг другу про все: про романы и расставания, про неудачи, про друзей, про то, чего боимся. То есть – про себя, а не про то, как любим Жан-Люка Годара. Я спросила его, почему за все время пребывания в «Чайке» он ни разу не ходил тусоваться в «Акварель». «Мне не о чем с ними пить», – ответил Серго и, преисполненный гордости, отвернулся в окно. Казалось, что я даже понимала, о чем он говорит.

Кажется, за ту ночь я сказала столько, сколько не сказала за все три смены. Я говорила про то, как ненавижу лагерь, а вместе с ним Кубышку, Гильзу, тупую детскую злость и мою перед ними капитуляцию, про нас с Люсей. Он слушал внимательно и кивал явно не для виду, а я все думала: как же так вышло, что за несколько часов я узнала про него больше, чем про Антона. (При мысли о нем сделалось особенно грустно: вспомнилась наша недавняя ночь, когда мы, как-то синхронно и не сговариваясь, впервые не занялись сексом. Мне было лень, но я все-таки начала свои пододеяльные прелюдии. Антон отвернулся, сказав, что устал, а я, так и не поняв, обидеться или обрадоваться, ушла спать к себе.)

Серго хлопнул ладонью по выпуклой кнопке на лампе, и в комнату наконец плеснуло светом. Я рассматривала его, даже не украдкой, а как картину. На лице, что было ко мне ближе, чем стоило бы, гладью лежала щетина. Интеллигентские очки в тонкой-тонкой оправе сидели на длинном носу как влитые. Оскар Айзек, только лучше. Руки Серго с явно значившим что-то перстнем на мизинце делали все хирургически точно: разливали коньяк, резали лимон, щелкали зажигалкой. Курил он, кстати, необычно: перед затяжкой брал папиросу двумя пальцами, а убирая ее, держал большим и указательным, как гопник. Я даже надеялась в какой-то момент, что мы поцелуемся, ему ведь хотелось, я видела. Но он не стал. Не такой человек.

Словно подслушав мои мысли, Серго в упор на меня посмотрел и спросил:

– Эх, Ветка-Ветка, где ж ты была все лето?

– Да если б я знала, – ответила я.

Я и вправду не знала, где была.

Мы хотим танцевать

Дискотеку в лагере ждали с самого утра. Как бы ни грозила ее сорвать паясничающая погода. Потому что дискотека – это надежда. В этот раз-то уж точно. Подойдет, скажет, пригласит, не даст подпирать стену. Доколе?

Чем ближе смена подходила к точке экстремума, тем похабнее на дискотеках выпускалось дионисийское начало. Особенно среди женской части «Чайки». Юбки становились короче, вырезы глубже, макияж ярче и нелепее. Разрисованные, сверкающие дешевыми синими тенями и глиттером, девчонки как-то особенно бесстыдно двигали бедрами, и это было, страшно сказать, сексуально. Душнила внутри меня в каком-то смысле солидаризировалась с воспиталкой Гильзой: не знай я, что это лагерь, подумала бы, что передо мной хедлайнеры провинциального филиала конкурса «Мисс Россия».

За музыку на наших дискотеках отвечал Санек – диджей, шабашивший в разных заведениях поселка. Диджеем его делало наличие флешки и умение это флешку втыкать в установку. Такой вот job description. Его подход к работе казался мне непрофессиональным. Песни Санек даже толком не сводил, треки просто шли чередой, один за другим. Иногда между ними зияли дыры неловких пауз, в которые мальчики и девочки не знали, куда деть руки и глаза, словно с выключением музыки их раскрепощенность исчезала и вуаль взрослости над ними растворялась. Особенно ужасным я находила тот факт, что дети танцуют под слова «Музыка плавно берет тебя сзади» или «Будуар императрицы повидал немало на своем веку». Это происходило, когда Санек, диджеивший не только в «Чайке», но и во всех кабаках набережной, путался по запарке.

Вожатые тоже ходили на дискотеки. Бдеть. Чтобы Санек не вольничал с репертуаром и чтоб на медляках руки не опускались ниже талии. Ну и чтоб не целовался никто, ясное дело. Эти задуманные Кубышкой превентивные меры были абсолютно бессмысленными. Во-первых, большинство девочек и мальчиков всю дискотеку торчали на скамейках, манкируя непосредственным участием в веселье, лишь наблюдая за ним через глазок телефона. Во-вторых, те, кто социальным сетям предпочитал социальное взаимодействие – живое, самое что ни на есть телесное, – не будь дураками, обжиматься уходили за сарай. Там же курили, там же резались в карты, там же распивали. Сарай был полулегальным островком порока.

Дежурство на последней дискотеке выпало мне, да я и не возражала. Чуяла: будет что-то, точно будет. С самого утра в чаячьем воздухе звенела тревога, нереализованные романтические связи норовили воплотиться, пакости – свершиться, обидные слова – быть произнесенными вслух.

Я смотрела на вскипающий танцпол: дергающиеся мимо такта тела, потные красные лица – все расплывались, превращаясь в сплошную массу. Рука скользнула в карман и встретилась с ключом от номера Антона, приятно холодевшим в кармане. Я вытащила ключ, продолговатый, почерневший от окиси. «Жаль, что не от сердечка», – пронеслось в моей голове, а следом пролетело: «Боже, ну и тупость». Это меня отрезвило. Я долго теребила ключ, пока он не стал влажным и противно теплым. И думала: а ведь это было уже, было не единожды. Каждый раз, кроме разве что Вадика, одно и то же. Сначала ароматы ванили, сладкой ваты клубы, тополиный пух, жара, июль; здесь так красиво, я перестаю дышать; ах, мальчик-красавчик; муси-пуси, джага-джага, завтра мы идем тратить все твои деньги. Следом я выбираю жить в кайф, я сошла с ума, я знаю точно, невозможное возможно (нужное подчеркнуть). Потом наконец ба-бац, открываешь глаза. И одни вопросы: тихо лужи покрывает лед, помнишь мы с тобою? Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог? А эти ночи в Крыму – теперь кому? Ответов нет и не будет: вне зоны доступа, мы неопознанны, она хотела бы жить на Манхэттене, а он просто диджей на радио.

Короче!

Smells Like Teen Spirit.

* * *

В тот вечер Марина со свитой купалась в триумфе: на предшествовавшем танцам концерте она с товарками заняла первое место, покорив сердца зрителей исполнением какой-то песни Леди Гаги. Чтение написанной моим тайным сообществом пьесы не снискало зрительской симпатии и заработало лишь жиденькие аплодисменты. Чуть более теплые, чем выступление нашего хора под предводительством Раисы Иванны. «А-старт спрединг зэ ньюз»[2] – именно так, с придыхательной открывающей «а», выдавали дети чистые пионерские ноты, пока Раиса Иванна старательно растягивала меха баяна. (Прости нас, старина Фрэнк.)

Юля всеми силами пыталась втиснуться в Маринин кружочек в центре дискотеки. Куда там. Стояли плотным кольцом, не пролезешь. А отталкивали-то как: незаметно, исподтишка, как бы жестом, движением тела. На Юле был мой сарафан – черный, на тонких бретелях. Сарафан этот был фантастически идеального кроя – так сказать, хорошо скрывал широту кости. К тому же в моем гардеробе слыл счастливым: в нем я получала незаслуженные пятерки и однажды выиграла пылесос в автобусной лотерее. Сарафан этот я очень любила. А еще его любил Вадик и Антон. Даже Люся, главная наша fashionista, просила порой погонять. Мне это льстило, хотя я ей, конечно, отказывала.

Но Юле нельзя было не дать. Платье, в котором она собиралась идти, единственное чистое и, судя по тому, что было оставлено «на десерт», считавшееся парадным, выглядело чудовищно и походило скорее на чехол для рояля. Серое, бесформенное, безразмерное. Такого нельзя было допустить.

Спрятавшись от всех в вожатской, мы долго наряжались: Юля избирательно примеряла содержимое моего чемодана, пока я подкручивала ей волосы и красила ногти. Подводить глаза она наотрез отказалась, зато согласилась на сиреневый глиттер. Глиттер этот мерцал в свете диско-шара, я замечала это, потому что Юля то и дело оборачивалась на Ваню, сидевшего на лавочке в компании одиннадцатилеток – наверное, мало ему интересных, зато не отвергавших его. Вся их компания не отрывалась от экранов телефонов, от этого их лица светились сине-зеленым. С трудом отыскав в них Ванино, я смотрела на него в упор, будто гипнотизируя. Ну пригласи, пригласи, пригласи! Я прокручивала в голове знакомую с пубертата просьбу-заклинание. Только просила впервые в жизни не для себя.

Солнце едва дотронулось до воды и спустя мгновение быстро в нее нырнуло. Танцы медленно переходили в томную стадию. Ударили басы незнакомой мне музыки, и, судя по тому, как стремительно сиротел танцпол, музыка эта была медляком. Успешные и красивые закружились смешными неваляшками. Кроме них, на площадке пошатывались в танце девочки с девочками, громко смеявшимися от собственного положения (кажется, слишком громко). Остальные ушли – пережидать унижение на лавочках.

Ушла и Юля, почему-то по-старушечьи держа обе руки сзади, крепко сцепив их в замок. Она брела в сторону выхода медленно, будто нехотя, то и дело вертя головой. Я обреченно вздохнула было, однако в тот самый момент, когда залп припева был уже близок, Юля подошла к Ване, наклонилась к нему и сказала что-то на ухо. А потом повела его за руку прямо к центру.

Я не могла в это поверить. Только смотрела и думала: вот оно, идеально выверенное вальсирование травм. Сцепление двух бракованных деталей конструктора, парадоксальным образом оказавшихся рядом и встраиваемых друг в друга до щелчка. И это было счастье, чистое счастье, какого я не помнила уже очень давно – ни от заново обнаруженной любви к Люське, ни в день, когда Антон впервые позвал меня к себе. Я смотрела и думала: вот бы эта песня никогда не заканчивалась. Пожалуйста.

Песня кончилась. Рука Санька уже пронеслась над блинами диджей-установки. Кувыркнулся глянцево в воздухе чей-то выпавший из кармана телефон. Марина, весь медляк одинокая, провертевшая головой, как зевака, выискивающий в площадной толпе знакомое лицо, уже шепнула что-то своим. Свои хищно, совсем по-взрослому оскалились. Уже кто-то сказал: «Да не ссы ты, давай бырей». Юля с Ваней не успели даже еще расцепиться к тому моменту, как…

Как Марина ловким кошачьим движением смахнула с Юлиных плеч лямки – сначала с правого, потом с левого. Как платье ухнуло вниз. Как обнажились Юлин простецкий лифчик и застиранные, пузырящиеся на заду трусы, едва державшиеся на ее худом теле и словно готовые с нее слететь – легко, без усилий, как по дуновению ветра. Толпа к ним подтянулась стремительно и начала радостно скандировать то, что ежедневно повторяла в столовой на протяжении минувших двадцати дней. В словах этих не было новизны, но достигшая немыслимого пика варваризация отряда наконец сделала свое. Что-то во мне закончилось.

В какой это было последовательности – пощечина или мысль о ней? Уже не вспомню. Помню только смачный звук. Как Марина мастерски играла оскорбленное достоинство. Как она орала про жалобы маме, прокуратуру, моральный ущерб и прочие взрослые слова. Как отпечаток моей несдержанности – краснющий, как ангинозное горло, – медленно таял на ее щеке.

Я бежала к Кубышке сдаваться без боя. Бежала и думала: ужас не в моем потенциальном отчислении из универа, не в возможных разборках с ментами, не в осуждении общества. Все это меркло по сравнению с тем, что за содеянное мне было ни капельки не стыдно.

Просто я действительно думала, что она это заслужила.

* * *

Вообще справедливости ради за такое меня стоило и уволить. Но Кубышка, уделившая мне аж двадцать минут внимания, отреагировала без негатива. Она, кажется, даже получила некоторую дозу наслаждения от собственной сердечности, когда говорила: «Ну зазвездолила по лицу, и ладно, эка невидаль». Только вот предусмотрительно попросила уехать на день пораньше, чтобы не попадаться на глаза Марининой матери. Помнится, я подумала тогда, что ради лишних часов прощания с Антоном я бы охотно согласилась и сама получить по морде – от самой Марины или всей ее семьи. Но перечить не стала.

Вещи я собирала кое-как: из чемодана то и дело вываливались скомканные тряпки, но ни сил, ни, главное, смысла утрамбовывать их по-человечески у меня не было. Люся, смотря на это, без конца причитала:

– Как же так? Что теперь будет? А вдруг тебя выгонят из универа? Нет, ну я понимаю, конечно, Марина та еще, но бить… Что-то ты, конечно, это… Слушай, а оставь мне вот это платье, раз уезжаешь. Я тут недельку еще позависаю на пляже.

– Хуяже, – наконец не выдержала я.

Вспыхнула, ударила дверью об косяк посильнее. Ну и черт с ней.

Я ритмично прыгала на крышке чемодана и удивлялась. Когда я собиралась в Москве, он казался мне легче, тоньше. К тому же столько всего я тут растеряла, забыла, оставила на память, подарила. Похороненные «секретики», баночки с кремом, дочитанную Саган, посеянные Люськой шлепанцы. В какой-то момент молния вжикнула – закрылась наконец. Я посидела так еще немного, оттягивая время. Вставать не спешила, хотя мне и надо было зайти в девчачью комнату перед отбоем.

Входить мне, мягко говоря, не хотелось. Встречи с Мариной я боялась так, словно это она меня накануне треснула по роже, а не наоборот. На пороге в их комнату мое сердце трусливо забилось, отчего стало особенно противно. Я выдохнула и с готовностью к очередному витку скандала толкнула дверь, а чтобы придать себе уверенности, сделала это сильно, зачем-то ногой. Зря: Маринина кровать пустовала. На мой вопросительный взгляд девчонки ответили, что Марина слишком разоралась у Кубышки о своем притеснении, боли и страдании и та не нашла лучше варианта, чем отправить ее в изолятор – успокаиваться валерианой и одиночеством. «Там ей и место», – пронеслось в моей голове. На этот раз уже без зазрения совести.

В полутьме ночника я не сразу заметила Юлю за горой одеял. Мне не хотелось вытаскивать ее оттуда: казалось, своим касанием я разрушу ее безопасный мирок. Боялась к тому же не справиться с ее рыданиями – а то, что за слоями одеял именно они, я не сомневалась. Я потопталась возле нее какое-то время, как вдруг из-под самой толщи одеял слабо брызнуло светом телефона. Не спит! Легонько тронув сугроб подушки, я тихо позвала ее. Она резко откинула с себя одеяла, под которыми почему-то продолжала лежать дискотечно одетой. В руке у нее был телефон, светившийся чатом, от которого я быстро отвела глаза.

Наконец я мотнула головой в сторону крылечка, мол, постоим немного? Давай.

Говорить о случившемся она не хотела. Это понятно, избегающий тип. Наверное, лет через десять поговорит – за пять тысяч рублей в час. Или сколько там с учетом инфляции. Вместо этого Юля, поднявшись на цыпочки, обняла меня и сказала тихо-тихо, зло и радостно: «Здорово ты ее сегодня». Я обняла ее в ответ, аккуратно и бережно. В тот момент она показалась мне фарфорово-хрупкой. Я попыталась было объяснить, что в моей выходке было мало хорошего, про неумение справиться с эмоциями, про непедагогичность поступка, про то, что я была не права. Но не стала. Не хотелось врать.

На прощание Юля пообещала, что обязательно вернет мне платье. «Завтра вечером, ладно? Чтоб постирать и погладить». Я ничего не ответила, зная, что завтра вечером буду на 37-й полке 10-го вагона крепко спать – впервые за последние несколько недель. И, конечно, реветь белугой – долго и всласть.

* * *

В курилке я в очередной раз проверила телефон. Ноль сообщений, ноль пропущенных. Даже от Вадика, бившего все мыслимые и немыслимые рекорды молчания. Обычно он не умел выдержать и часа после свидания, чтобы не закидать меня тысячей сообщений (а если во время ссор я блокировала его во всех мессенджерах, он, как мужик из мемов, присылал мне десять рублей на «Сбербанк» с сообщением «Прости меня»).

Сколько там времени?

Last seen recently.

Значит, как договаривались, в двадцать три, то есть через пятьдесят семь минут. Скорее всего. Наверное. Наверняка с ним не получается.

Я курила и думала про грядущую ночь – последнюю, нашу. В ее ожидании я провела большую половину смены, все время с нашего знакомства. То и дело представляла, что мы друг другу скажем и что будем делать (понятно в целом, но все же). За минувшие дни я вбивала имя его жены в поисковую строчку так часто, что она стала выпадать мне с первых букв. Я видела его разным: хмуро-похмельным, кое-как сохраняющим вертикальное положение, веселым, грустным, равнодушным, уставшим, срывающимся на других поваров, отдающим приказания по старой шефской привычке. Я тысячу раз подстраивала нашу встречу, будто случайно оказываясь на задворках кухни или мельтеша у пищеблока. Завязывала и без того крепкий узел шнурка, чтобы поравняться с ним в толпе. Я говорила: «Сегодня хочу побыть одна», чтобы выглядеть загадочной, хотя и понятия не имела, как распорядиться освободившимся временем. Я отвечала односложными сообщениями или эмодзи, словно мне лень по-нормальному. Без конца спрашивала себя: я это сейчас пишу, потому что по делу, или это выглядит как повод завязать разговор? Почему он не дает о себе знать весь день, хотя неустанно войсит в общий чат? Казаться, производить впечатление, выглядеть. Заинтересованной, но не очень. Томной, но не очень. Влюбленной, но не очень. Загадочной, но не очень. Вот чем я занималась все это время.

Раздавив пятый бычок, я услышала характерный визг оконного шпингалета девичьей комнаты. Встав со скамейки, я присмотрелась и увидела, что одна створка болталась на весу, словно книжный форзац. Ветер, наверное. Ладно. Я двинулась к корпусу Антона максимально неспешно, считая шаги, рассматривая окружающий пейзаж, пытаясь забрать из него все, так и не веря до конца в то, что этот вот самый раз – последний.

Прощание вышло дурацким, неловким, почти бессловесным. Секс, не выдержавший возложенной ответственности финального аккорда, получился скомканным, никаким. А я ведь просила: давай не будем пить, мне так хочется все запомнить. Разговор после не клеился. Чтобы хоть как-то разрядить повисшую паузу, я предложила музыку. Антон ответил: «Ставь сама». Я включила свой плейлист: сначала заиграла Луна, потом Эрик Сати, следом Пугачева. Ой, давай без этой консерватории, а то я сам сейчас в телку превращусь. Я пожала плечами. Ладно, давай. Забряцало техно, которое я – сто раз же говорила – терпеть не могла. Он сидел на стуле лицом к ноутбуку и спиной ко мне, его голова покачивалась в такт.

– Песня, которую ты выключил. Ну, «Миллион алых роз». Знаешь, она ведь якобы на реальных событиях основана.

– В смысле?

– Был такой художник Пиросмани, он однажды влюбился в актрису, но та его динамила, а он и так и эдак. Тогда он на последние деньги купил кучу цветов, которыми завалил площадь перед гостиницей, где эта актриса жила, прикинь?

Антон помолчал немного и ответил, не отрываясь от компьютера:

– Мда, вот долбоеб!

– Не понимаю, зачем ты такой противный. Последний вечер ведь.

Он наконец встал из-за стола и двинулся к кровати. Ударившись мизинцем о ножку кресла и ругнувшись, как это часто с ним бывало, он приземлился на матрас и обнял меня. Я лежала в его пропахшей сыростью постели и думала: а что с нами будет? Мы когда-нибудь встретимся? Ты напишешь мне хотя бы завтра? Кем мы были друг другу? Ты меня хоть немножко в эту смену любил?

Но я не спрашивала, ведь спрашивать такое не принято. Только ждала, что вот сейчас-то он скажет важное – определяющее нас здесь и сейчас, а лучше – где-нибудь и потом.

И он сказал:

– Ну не грусти уж так. У тебя вон вся жизнь впереди.

Мы наконец обнялись на прощание. Я зарылась носом в его футболку – серую, как он говорил – «для спанья». Она отдавала кислым, и я вдыхала эту кислятину так жадно, словно хотела наполниться ей, оставить себе, но он, как и всегда, отстранился первым, сказав что-то про долгие проводы и лишние слезы.

(Антон будет писать мне какое-то время. По инерции. Аккурат во времена, когда расположившийся во дворе нашего офиса женский хор начнет репетиции песни «Парней так много холостых на улицах Саратова». Переписка станет валкой, нелепой, какая случается у людей, не понимающих, о чем говорить, за отсутствием общей жизненной канвы (да и было ли нам вообще о чем говорить?). А потом и вовсе выдохнется – сама собой.)

Мой поезд отходил через час, половину которого было некуда деть, потому за чемоданом в корпус я шла как могла медленно. На секунду все окружавшее меня показалось ненастоящим, театральной бутафорией. Вот тополь листьями скребется в окно вожатской, ластится, словно кот. Вот кусочек не нарушаемого ветром моря – гладкого-гладкого, страшно дотронуться. Вот самолет держит курс прямо на рассвет. Вот развилка тропинки – к столовой, вожатской, его корпусу. По ним хоть вслепую, доверяю. Такого больше не будет, просто не может быть, подумала я за воротами лагеря. Слезы уже заблюрили было пейзаж, когда, садясь в такси, одной ногой в машине, я вдруг увидела две фигуры, едва различимые за плотной листвой. Прищурившись, я опознала в них Юлю и Ваню.

Они сидели на лавочке и целовались.

О том, что было потом

Два запаха отличают этот город: креозот и Макдональдс – это я еще с детства запомнила. Первый бьет в нос на Павелецком вокзале, куда приезжаешь после тридцати двух часов плацкартного вагона. Приезжаешь немытый, раздерганный, с сотней надежд. Второй – на Третьяковке (после Брюллова и длинной очереди к мощам в XXC мама любила съесть чикен-макнаггетс). Собирались в такие поездки как в космос. С утра всей семьей шли на рынок: за воблой, помидорами, икрой, выходным платьем и нестыдными сандалиями. Чтобы потом тащить все это добро, утрамбованное в сумки в черно-красную клеточку, на пятый этаж выхинской хрущевки, представлявшейся высшей жизненной наградой из всех возможных наград. И заглядывать заискивающе в глаза, ждать реакции: угодили ль родственникам? «Томаты ничего, а рыбу в этот раз жирную взяли», – говорил на пятой рыбехе дядя Коля, тетин муж. В семье считалось, что тетино с ним (подарившее прописку!) замужество – едва ли не главное счастье ее жизни, сравнимое разве что с миллионным выигрышем в «Поле чудес».

Москва всегда казалась несбыточной, далекой. Будто мерцающий за вихрем снежной россыпи замок в стеклянном шаре. Возвращение сюда было праздником, огромным счастьем, в котором нельзя было не сомневаться. Оттого еще с малых лет придумалась сама собой привычка: по выходе из поезда сесть на корточки и положить на горячий перрон ладошку. Удостовериться, что ли: все происходящее – правда.

Впервые в жизни я пренебрегла ритуалом на обратном пути из «Чайки». Просто хотелось сделать все по-другому, не дожидаясь понедельника или удобной для старта жизни 2.0 календарной даты. Хотелось действовать, менять, принимать меры прямо сейчас, и ясно было, что меры нужны куда более серьезные, чем короткая стрижка и обновление аватарки в телеграме.

Уже по дороге в Москву я знала, что, вернувшись, расстанусь с Вадиком, найду работать и числанусь из магистратуры, игравшей для меня роль, как наконец стало ясно, заслонки от туманных перспектив взрослой жизни, не более. Ничего из этого не сравнится, конечно, с тем, что я добровольно, воспользовавшись благами обретенного ДМС, удалила кариес на седьмом зубе и сделала гистероскопию. А еще купила себе пуховик, изменив привычке носить тщедушное пальтецо давно прошедшего сезона. Пуховик был страшный, шумный, поглощающий собой половину коридора, но теплый и мягкий. Я смотрела на свое отражение в толщине синтепона и, едва отыскав себя в ткани, думала: вот он, Рубикон, точка невозврата, поделившая жизнь на до и после.

* * *

Исчезнувшие из жизни институт и магистратура высвободили тонны времени, которое, увы, не компенсировало отсутствие жилья и необходимость ежедневно себя чем-то занимать. И если выселения из общежития можно было избежать, еженедельно подмасливая коменду коробкой конфет, то с пустотой будней дела обстояли сложнее. Так, не найдя применения своему диплому с важными буковками, степени бакалавра международной журналистики, знанию двух иностранных языков и уверенному пользованию ПК, я пошла работать ассистентом главного редактора – в журнал про красивую жизнь.

Люся меня за это легонько презирала. Спрашивала: «Ну как там твой журнальчик?» Сама-то продолжала учиться и стажироваться в «Коммерсанте», как всегда того и хотела. Говорила: «Фу, кому нужен глянец?» И гордо несла в себе страдания человека, угодившего в жернова настоящей журналистской тусовки, то и дела жеманно ноя – либо о том, как сложно ей вывозить учебу с практикой, либо о том, как тернист путь начинающей акулы пера. Выделывалась, конечно. А как сыпала словами типа «полоса» или «редколлегия» и рассказывала призванные леденить душу истории о том, как в типографию отправили текст с опечатками, и как они в два часа ночи вызванивали какого-то техника Юру, и как он останавливал станок, и как все потом становилось хорошо, и как они дружно всей редакцией отправлялись в ближайший кабак. Еще она кидала в ленту ссылки на свои интервью, к которым была примерно одна и та же сопроводительная подводка: «Поболтала / посмеялась / похохотала / выпила кофе с N. Обсудили политику, Достоевского и феминизм. Искать текст в первом комменте. Маст!» Вот так вот императивно. Искать, маст. В какой-то из бесед Люся придумала спрашивать своего визави: «Вы можете назвать этот проект этапным в вашей карьере?» Вопросом Люся очень гордилась, это была ее фишка, ее особенный штришок. Эдакое «В чем сила, брат?». Вопрос в разных словесных вариациях кочевал из интервью в интервью, при этом неважно, чем визави занимался: кино, градостроительством, законотворчеством или инфоцыганством. Завидовала ли я ей? Кажется, ежеминутно. Просто теперь не скрывала этого ни от нее, ни, главное, от себя.

Конечно, мой job description выглядел куда скромнее Люсиного и в основном был сосредоточен вокруг вселенной нашей главредши – светской дивы Ланы Паради. Я носила ей кофе, иногда покупала прокладки и протоколировала все сказанное на редколлегиях, тщательно выкорчевывая мат из будущего «фоллоуапчика». Лана была стервой и явно хотела походить на Миранду Пристли из фильма «Дьявол носит Prada»: отвергала любые предложенные идеи словом boring (r была по-британски английской, мягкой, урчащей), разговаривала с людьми, не отрываясь от телефона. На летучках она любила публично поносить чей-нибудь текст, ехидным голоском выделяя самые шероховатые места. Я кое-что поняла про эту женщину, когда однажды прихватила из принтера среди прочих своих бумаг еще совсем теплый авиабилет на имя Светланы Васильевны Пасюк. Он был распечатан вместе со сканом паспорта, откуда на меня смотрело знакомое лицо, еще щекастенькое, не знавшее филлеров, ботокса, ударной дозы коктейля French-75, двух ежедневных дорожек кокаина и прочих атрибутов не самой высоконравственной жизни. Так мы с Ланой Паради познакомились, можно сказать, заново. И я почему-то стала относиться к ней иначе: без злобы, с теплотой и пониманием. В какой-то момент я даже задумалась: а может, и мне наконец пора поменять свое чудовищно громоздкое имя? Люська вон не стеснялась вместо Людмилы Лаврецкой подписываться «Мила Лав».

Надо сказать, я имею некоторое мнение по поводу смены имен и фамилий. В том смысле, что переквалифицироваться из Зины Жопиной в Лауру Эдельвейс мне кажется не очень честным, а вот минимальные эстетические корректировки вполне позволительны. Это как с пластической хирургией: все хорошо в меру. Для окружающих я придумала оправдание, что паспорт-де надо менять (страница с родной пропиской и вправду была замучена настолько, что размахрилась до безобразия). На самом же деле новое имя – просто Виолетта, без лишнего «Виктория» – казалось мне трамплином для чего-то совершенно другого, определенно лучшего, чем сейчас. Только вот в отличие от подруги и начальницы мне хотелось, чтобы процедура была в полной мере легитимной, узаконенной, так сказать, ОУФМС, а не писанной вилами по воде. Так я отважно шагнула в бездну «Госуслуг» – изучить механизм процедуры. И очень огорчилась, увидев, что паспорт оказался далеко не единственным документом, требующим отразить изменение ФИО.

Сайт «Госуслуг» также хотел обновления:

– полиса ОМС,

– водительского удостоверения,

– военного билета,

– СНИЛСа,

– загранпаспорта,

– ИНН,

– трудовой книжки,

– карты москвича,

– документов о собственности на недвижимое имущество.

Вот они, девять кругов ада бессмысленной и беспощадной русской бюрократии, сразу под которыми значилось:

«Смотрите также:

Как развестись

Как заключить брак»

В таком вот именно порядке.

Короче, я осталась Виолеттой-Викторией, какой и была уже двадцать два года, решив отправиться в лучшее будущее самой, без вспомогательных инструментов, сконцентрировавшись на ремесле.

Оно, это будущее, надо сказать, было вполне сносным, а местами даже симпатичными. На финальной стадии корпоративов – для самых стойких и самых пьющих – наш коммерческий директор травил про Лану множество сомнительных, но таких веселых легенд о ее судьбе. Мол, дешевой моделью уехала на шесть лет в Эмираты, а вернулась статусной дамой с недвижимостью на «Золотой миле», и мы как бы не хотим, совсем не хотим знать, каким трудом она зарабатывала себе эти квадратные метры. Девочки из отдела красоты, ласково прозванные «бьютиками», регулярно вываливали на офисный стол горы не подошедших для съемок косметики и парфюма. Баночки серебристо сверкали, просились в руки и дарили надежду на лучшую жизнь. Редакторы моды никогда не отказывали в просьбе договориться о скидке на платье, а «культурка» регулярно звала на пресс-показы в театры и кино. Однажды их началка Лена увидела мой пост, в котором я язвительно поругала новый фильм Жоры Крыжовникова – смело, на широкую публику в 127 своих подписчиков. Лена ответила мне в комментарии: «Весьма дерзновенно». В мою кровь поступило достаточное количество адреналина к тому моменту, как она написала мне в личку: предложила мне делать для них афишу за дополнительные (и довольно, надо сказать, смешные) тысячи рублей. Тысячи рублей роли не играли, я была счастлива согласиться. Тем более что Лена была ко мне добра: никогда не унижала, критиковала по делу, мягкой рукой возвращая на стол мои распечатки, заботливо обрисованные вязью маргиналий. А однажды даже доверила взять интервью у третьесортного актеришки с монструозным, ясное дело, самомнением. Готовилась я как отличница: составила список из тридцати корректных вопросов, подумав, что их хватит хотя бы на сорок минут. Но за односложностью ответов дарования список кончился гораздо раньше. Да. Нет. Не знаю. Наверное. А вы, журналисты, вообще готовитесь хоть иногда? Брэд Питт, а не Петя Тютькин, честное слово. Мне было неловко не оправдать его ожиданий, и потому пришлось доставать козырь из рукава. Ну да: «Вы можете назвать “Раскаленную страсть” этапной работой в вашей карьере?» (Она все-таки не была.)

Еще в мои скромные обязанности входило заниматься рубрикой «Гороскоп». Если точнее – его редактировать. Письмо с текстом гороскопа я открывала с некоторым волнением и читала, свято веря во владение тайным знанием, информацией. Когда описываемое в файле будущее не в полной мере меня удовлетворяло, я позволяла себе не ограничиваться правками стилистическими и меняла текст – слегка, едва заметно, чуть-чуть.

Ну, например:

Для Овнов месяц с большой вероятностью будет благополучен в финансовом плане.

К чему сомнения?

Для Овнов месяц будет фантастически благополучен в финансовом плане.

Служебные проблемы в моих гороскопах становились интересными челленджами, влюбленности, мешавшие карьерному росту, открывали новые горизонты планирования времени, бытовые неурядицы оборачивались приятными домашними хлопотами. Пускай. Так лучше.

На этом мой вклад в отечественную журналистику закончился. Если не считать нескольких часов преподавания в ШЮЖе[3] при моем институте, куда я попросилась со всем своим противоречивым педагогическим анамнезом. Видимо, с университетом я была все-таки в созависимых отношениях и сепарироваться от него полностью не смогла даже после официального отчисления. Теперь каждое воскресенье я проверяла сочинения, как я их сама называла, будущих коллег. И много, много смеялась. Из-за Онегина голова Татьяны отлетела по полной. Анна Каренина пришла облегчиться на рельсы. Печорин – король флекса. И так далее, и так далее. Я ювелирно подбирала слова для фидбэка, чтобы ни в коем случае не оставить ни царапинки на хрупком детском самолюбии и вместе с тем чему-то их научить.

Что до Вадика, то по нему, кажется, куда больше горевали мои родители, чем я. Вернувшись из «Чайки», я наконец-то все ему выложила – без запинок и пауз, как выступают с давно заготовленной речью. Под словом «все» я подразумеваю не только свой адюльтер, но и остальное. Про то, что чувств не стало, хотя не может не стать того, чего и так не было; про то, что я согласилась выйти за него, сама не понимая зачем; про то, что ни дня, ни секунды его не любила. Вадик слушал, почти не моргая и ни разу меня не перебив. Я сразу поняла, что его молчание не сулит ничего хорошего. Так и было. Дослушав, он спросил: «Это все?» И наконец-то впервые в жизни на меня наорал. Страшно, брызжа слюной вперемешку с обидными словами. И слава богу, что так. Удивительно только, как фальшивые насквозь отношения смогли закончиться таким честным способом. И break-up-сексом, конечно. Ладно, целой серией break-up-секса, который у нас долго не получалось прекратить.

О случившихся в моей жизни переменах мне показалось правильным уведомить родителей по-человечески. Не по скайпу, а лично. Для этого даже не поленилась слетать домой. Из трех новостей адженды[4] – про отчисление, Вадика и новую работу – маму хватило только на первые две. Дослушав до середины и поняв, что в обозримой дочерней перспективе не значится семейной гармонии, она совсем не картинно схватилась за сердце, и мы с отцом весь вечер отпаивали ее валокордином. Тогда я подумала: а это даже хорошо, что мне стало лень сменить имя. Придаток «Виктория» ведь изначально был ее инициативой, якобы должной принести моей судьбе много побед.

Мама не разговаривала со мной две недели, но потом все-таки не сдержалась и позвонила под натиском новой теории заговора, распространяемой родней в чатах вотсапа. Папа же изобразил понимание. Когда я уезжала от них, он на прощание сказал: «Ну ты это. Короче. Давай там». На его языке это значило: «Мы любим тебя, ты молодец, у тебя все получится».

А у меня и вправду получилось, много чего. Перестать бегать на вечеринки, едва в области солнечного сплетения заноет сложноформулируемое чувство пустоты. Не ходить на свидания из страха одиночества в вечер субботы. Научиться этот самый вечер субботы проводить в своей же компании: пить вино и смотреть «Ноттинг Хилл» на проекторе. Зажить не вовне, а концентрированно, вовнутрь. Покупать живые цветы – самой себе, просто так, без повода. Подпустить на расстояние ближе вытянутой руки новых людей. Разных, не таких, как мы с Люсей. Тех, что любят твиттер больше книг, терпеть не могут Петербург и смотрят «Офис», а не «Твин Пикс». Тех, кто работает в банке, а не в стартапе. Или вообще не работает, потому что амбициям профессиональным предпочитают амбиции домохозяйские. Тех, кто наращивает ногти, говорит «Доброго времени суток», «треня» и «кушать». Ставит дефис вместо длинного тире и разрешает себе постить в соцсетях выточенную на фитнесе жопу. Все это, ты подумай, оказалось, не таким уж и страшным преступлением – жаль, мне понадобилось столько времени, чтобы понять.

Когда я перестала просыпаться ночами в холодном поту с мыслями «Меня уволят! Меня уволят!» и поняла, что кровные продолжают падать на карточку, я наконец решилась съехать из общежития, нелегальное пребывание в котором перешло все немыслимые сроки. Аппетиты коммендантши росли, и конфетными взятками тут уже было не отделаться. Решение далось мне непросто – общага, с которой за годы бакалавриата мы едва ли не приросли друг к другу, будто имела над нами власть: не отпускала, манила к себе. К тому же в сравнении с неуютными предложениями ЦИАНа не требовала страшного ежемесячного арендного оброка (вот и вся, на самом деле, магия).

На этот переезд я возлагала большие надежды – надежды старта с белого листа. Новая жизнь со старым барахлом – это не дело, подумала я и выкинула к чертовой матери ⅔ нажитого за годы в Москве имущества. Пятикилограммовая гиря (правильно охранник тогда сказал: «Ну и куда ты ее прешь-то? Она тебе ни в пизду, ни в Красную армию»; как в воду глядел). Никотиновые пластыри и «Как бросить курить» Аллена Карра. Красная лаковая юбка, селфхэлп про токсичные отношения, колготки в сеточку. Запутанный моток пряжи, вставленная в него спица, кусок перекошенного шарфа, умершего в родовых муках. Карты таро и почти съеденное молью розовое боа. Разбор и сортировка заняли примерно семь подкастов и отчетливо показали, что сложившийся порядок жизни шел вразрез с запросами моей натуры. Так три ящика надежд на лучшую версию себя, нереализованных мечтаний и проигнорированных вызовов судьбы оказались наконец там, где им и место, – на районной помойке.

Освободившись от прошлого, я сняла комнату в огромной квартире благородной мрачноватой ветхости. За смешные двадцать тысяч рублей (как-то случайно нашлось по знакомым). Клянусь вам, там все разговаривает. Половицы ворчливо переругиваются, кровать недовольно ухает, едва присядешь. Металлическая, черная, с витым изголовьем – наверняка повидала немало. Краешки фужеров позвякивают в знак солидарности с проезжающим внизу трамваем. Колонка на кухне уютно вспыхивает, включаясь. Темные шторы шепчут чего-то на ветру – раскрываю их только в сумерках. Это любимое время суток: еще часок – и на потолке с лепниной замерцает карусель теней. Лишь гантели красные молчат. Спрятались под стол – ненужные, забытые 4 кг надежды на лучшее тело. Рука не поднимается выкинуть.

Главная гордость квартиры – нарядный эркер. Не портит его даже то, что окна здесь почти не пропускают свет: уже какой месяц закрыты клеточками строительных лесов. Не вижу смысла их мыть. Зачем? Пиру капремонта в вечно хорошеющей Москве нет конца и края. Белая строительная пудра падает с крыш, ботинок рабочего болтается в окошке. Они, рабочие, то и дело орут друг на друга, не сосредоточишься. Приходится свешиваться из окна, просить: «Ой, а вы не могли бы потише, пожалуйста?» – «Конечно, хозяйка. Тсс-тсс».

Да, я тут хозяйка. Делаю что хочу. Хожу в атласном халате, курю прямо в комнате. Брызгаю пару капель Serge Lutens L’Eau Froide – мой трофей с журнальной раздачи, чуть не подрались за него с секретаршей Танечкой. Любимые. Мята, базилик, бергамот. Страшное расточительство. А как-то раз и кресло с помойки принесла, не побрезговала. Отдраила, залакировала, обила бархатом темно-зеленым. Ну а что клопов потом всем подъездом травили – это достойная, считаю, цена. Хоть какие-то им приключения, жителям мхатовского дома. Теперь они меня все ненавидят. Неизвестно даже, кого больше – меня или проститутку Ларису. В ее статусе жители дома и не думали сомневаться: они давно всё поняли, услышав характерные звуки, разносящиеся на несколько этажей вверх и вниз, вверх и вниз. То ли она дело свое хорошо знает, то ли просто время нынче такое, что люди жалуют промискуитет. Лариса – женщина работящая, трудолюбивая. С самого утра, бывает, слышишь сладкую, хорошо известную мне гамму стонов: от нижних регистров до высших и обратно. Заучила, от программы ни на шаг. Меня это все здорово, надо сказать, подстегивает. Я тогда тоже перестаю ерундой заниматься и усерднее налегаю на дела. На другие, правда, менее прибыльные дела.

Удивительно быстро прошел этот год, и снова наступило лето. В последние дни мая в редакции только и было разговоров, что о грядущих каникулах, на которые журнал вынужденно – из-за жадности рекламодателей – уходил. Мы с мужем на Сицилию, возьмем машину. А я везу маму на Алтай, в санаторий. Там, говорят, такой воздух вкусный, что им наедаешься. А я никуда не поеду, фрилансов наберу и в Москве сидеть буду. А чего, тут нормально – самокаты, апероли. Ой, эти мне ваши самокаты… А ты, Вета, куда?

Меня спрашивали и спрашивали, и надоело это в какой-то момент хуже горькой редьки, даже хуже вопроса про планы на Новый год. Тогда я стала отвечать расплывчато «куда-нибудь на море», еще не догадываясь, что отвечаю чистую правду. Через каких-то несколько дней на финальном занятии ШЮЖа мне повстречается от руки написанное объявление на двери деканата. Оно-то все и решило. Едва дочитав его до конца, я уже знала, куда поеду этим летом.

Просто знала, и все.

И о том, что есть сейчас

Я смотрю на стюардесс и пилотов, болтающих друг с другом, не бросая своих дел. Пройти в пиликающую рамку металлоискателя, дать паспорт, сунуть сумку в нутро сканера и не удостоить взглядом ни раскрашенное рентгеном содержимое багажа, ни равнодушную, скучающую без дела собаку. Бедная, бесполезная псина: никто не провозит в чемодане наркотики и тротил. В «Му-Му» на красном подносе – беляши под зернисто запотевшей пленкой; кажется, померли еще вчера. Кассирша подмигивает: мол, бери, недорого. Да нет, спасибо – рефлекс (в буфете аэропорта родного города папа как-то раз за космические в 2007-м четыреста рублей купил мне борщ, которым меня в самолете немедленно вырвало). Бежит тетка с красным лицом, распугивая на ходу все свои пять сумок в сине-черную клеточку, а вслед ей смотрит дедушка с дешевенькими малиновыми астрами, жалкие такие цветочки. Женский голос из громкоговорителя называет фамилии, номера рейсов, смутные топонимы. Уборщица в туалете возит рваной тряпкой по серому, в трещинах кафелю; тщетно – пол остается грязно-серым. Лампы моргают и разбрасывают свет, тоже какой-то грязно-серый. Тут нет мыла, вода течет тонкой струйкой, в кабинках явственно чувствуется дух недавнего человеческого присутствия, несмотря на цветочный освежитель, еще более невыносимый.

Я верю, что для каждого заготовлен свой персональный ад. Мой – аэропорты. Здесь всегда одно и то же. Автобус вместо «рукава» – еле набирающийся, с орущим ребенком, парой за 55 (он с борсеткой, она в туфлях на платформе; вяло переругиваются на тему, малоинтересную обоим). Теплые поручни, наверное, в миллиардах микробов. Двери шипят пару раз в знак закрытия, но это обман – они стоят нараспашку еще несколько минут, впуская в салон жару. Колеса наконец туго трогаются, ползут еле-еле, а при торможении отчего-то, наоборот, встают резко, словно специально, чтобы все друг на друга упали.

Занимаю место у иллюминатора, отгораживающего меня толстым стеклом от Москвы; этот ракурс мне по душе. «Поменяться не желаете, а то у меня тут?..» И знать не хочу, что у них тут. «Нет, спасибо» (твердо, уверенно). Через несколько минут самолет тронется и Москва останется позади. С высоты птичьего полета она будет похожа на угли костра – догорающие, жаркие, будто еще пульсирующие. Я смотрю в кружочек окна. Города, поля, абрис гор, смена часовых поясов, брезжит рассвет. Все правильно, все хорошо.

Снижаемся, садимся. Снова дурацкий автобус, снова микробы, снова орущий ребенок. Внезапно водитель – стоящий на аэродроме мужчина в оранжевом жилете – поднимает руки высоко над головой и скрещивает их. Рация водителя шипит помехами, и он, каким-то образом поняв сообщение, говорит: «Все на выход. Идем пешком». Люди высыпаются из автобуса, как горошки, и неровной толпой шагают к аэропорту. Ветер рвет на них одежду, а впереди бегущей женщине и вовсе нахально лезет под юбку; ноги у нее такие, ничего.

У входа с нами прощается стюардесса. Перед вылетом я спросила ее: «А мы точно не разобьемся?» Стюардесса улыбается мне. Помнит. Думает, что я дура.

Медлительная лента транспортера наконец привозит мне чемодан. Хватаю его и бегу к желтой линии выстроившихся такси. Выторговываю непринципиальные двести рублей, сажусь в старую «Волгу». Внутри пахнет горячей пылью, нагретой машиной. Я верчу заклинившую ручку, стекло опускается, ветер бьет по лицу.

И вот я здесь. Знакомые пять букв, за внесезонье в проемки набились пыль и листики. На последней раскрыла крылья птичка. Перепутье развилок, справа рябая поверхность воды, слева – уставший фасад главного корпуса, окошки глядят на горнистку. Ноги сами идут к кухне, честное слово, сами. А я и не против. Тут все так же, как в прошлый раз, а еще так же, как в моем детстве. Шеренги кастрюль с половинками пробок под ручками. Керамические кружки с цветочками, идеально намытые, с отколотыми краями. Пахнет теплым, мучным. Тополь прислонился к корпусу, словно устал, играет с высунувшейся за окно занавеской. Скоро он зацветет и заест мне глаза аллергией. Пускай.

Вспоминаю ту ночь, когда мы, варвары, забрались сюда, украли из холодильника дефицитную клубнику и съели здесь же, присев на пол, с выключенным светом. Нашу торопливую, скомканную любовь – прямо на холодном металлическом столе. И мои трусливые просьбы: «Давай быстрей, вдруг войдут».

– Ого, какие люди! – Не потускневший за год в памяти голос резко вырывает из мыслей.

Оборачиваюсь. Разношенные до мятых задников парусиновые тапки, платье в мелкий цветочек, заметно укрупнявшийся на заду. Розовый, совсем девичий ободок на седых волосах. Будто и не уезжала. Раиса Иванна! Громадно-огромный источник безусловной любви. А вы одна, что ли, в эту смену, без подмоги? (спрашиваю так, на всякий случай) Бюджетов не дали, вот и одна. Да и на кой мне тут нужен кто, а? Киваю, мол, да, не нужен, и выхожу с кухни мелкими шажочками, спиной к двери. (Булку прихватила, куда без булки!)

Бросаю чемодан в вожатской, еще пустой и оттого сыро-теплой. Пользуясь случаем, выбираю другую кровать – не ту, что в прошлый раз, а у окошечка. В нем каждый день показывают море, поделенное на четыре квадратика. Хорошо! Надо Люсе сфотографировать. Она еще не знает, что я поехала. Разорется, наверное. Ну да ничего. Разорется и перестанет. Жизнь-то моя, мне и решать, что с ней делать.

Иду на пляж – нет, бегу. И снова оно: туристический гвалт, лежак, песок – сверху теплый, а зароешь ногу поглубже – прохлада. Боязливо дотрагиваюсь воды самым кончиком пальца – раз, два, три. Ну, ладно.

Переступаю линию, и вот мы снова вместе. Есть только оно – огромное, холодное, неосмысляемое.

И есть я.

Благодарности

Я благодарна отцу, бабушке и любимому другу детства Кате Бабуриной – за то, что помогли мне пережить школьное десятилетие, жестокое, страшное и несправедливое. Не знаю, кем бы я вышла из него, если бы не вы.

Я благодарна моим подругам Вере Сороке, Ксюше Чурсиной, Лиле Мурсалиевой, Маше Кочмале, Насте Древаль, Оле Мозговенко и Саше Николаевой. Порядок имен алфавитный, другого не может быть: значение каждой из вас для меня неизмеримо.

Я благодарна Илье за веру и поддержку 24/7.

Я благодарна Алине Сафроновой за то, что услышала мой голос среди десятка других и предложила напечатать эту книгу.

Я благодарна редактору Наташе Гареевой за наши томные переписки в три, четыре и пять часов утра.

Я благодарна Алексею Баранову за нашу – тут место для патетичного слова – связь. И небывалое совпадение в юморе.

Я благодарна обстоятельствам, приведшим меня веселой февральской ночью в один далеко не изысканный московский бар, за встречу, перевернувшую мою жизнь.

Я благодарна школе Creative Writing School: вы – место силы, трамплин, Хогвартс, который обучает волшебству без исключения всех, даже маглов.

Я благодарна чату «бэстики» – вы сделали мою молодость.

Я благодарна всем плохим парням, в которых когда-то имела неосторожность влюбиться: без вас я бы не повзрослела. А еще не написала бы эту книгу!

Я благодарна Марине Львовне Степновой и Майе Александровне Кучерской – за подвиг, который вы совершаете ради нас каждый день.

Я благодарна тем, кто простит мне забывчивость: на самом деле список людей, которым я обязана, не может поместиться на этой странице.

Я благодарна всем, кто не поддается искушению поучаствовать в травле и умеет протянуть руку нуждающемуся.

Я благодарна каждому, кто даже в темные времена выбирает свет и находит в себе мужество оставаться человеком.

Об авторе

Светлана Павлова (zarevna.nesmeyana) – студентка магистратуры «Литературное мастерство» в «Вышке» (НИУ ВШЭ), выпускница нескольких курсов Creative Writing School и писательской школы журнала «Юность», резидент Дома творчества «Переделкино». Живет и работает в Москве.

Света о создании романа «Смена»: «Что меня вдохновило на написание книги? Да много чего. Например, скромная амбиция разбавить гендерный перевес среди героев одного известного интервьюера. Ну и всякое по мелочи: школьные лета, подслушанные разговоры на улице, опасные увлечения плохими парнями, а после – и хорошими (я все-таки научилась!), моя славная молодость, мои друзья, моя любовь и нелюбовь. Короче говоря, жизнь».

10 Вопросов от автора

1) Были ли в книге моменты, читая которые вы думали «Ой, да это же я»?

2) Кому по жизни проще – девушкам типа Ви или типа Люси? С кем из них вы ассоциируете себя?

3) Приходилось ли вам бывать в лагере, будучи ребенком? Если да, как отличалась атмосфера в вашем лагере от атмосферы «Чайки»? Если нет, жалеете ли вы о том, что не пережили этот опыт?

4) Почему Ви влюбилась в Антона? А он в нее? И влюбился ли он в нее вообще?

5) Есть ли в вашем окружении люди, похожие на героев книги? Чем они похожи?

6) Что вы думаете о травле? Каков ее генезис? Как устоять перед соблазном поучаствовать в ней?

7) Встречались ли вам в книге слова, которые приходилось гуглить?

8) В школьных сочинениях нас часто просили подумать над вопросом, что хотел сказать автор. Как думаете, что хотел сказать автор «Смены»?

9) Что вам захотелось сделать после прочтения книги? Съездить на море? Позвонить маме или младшей сестре? Закрутить курортный роман? А может, сжечь книгу или продать ее на «Авито»?

10) Что ждет главную героиню в новую смену – ту, что начнется после финальной точки книги?

Примечания

1

Отмечают в школах и лагерях, когда сразу у нескольких детей день рождения.

2

Речь про песню Фрэнка Синатры New York, New York.

3

ШЮЖ – школа юного журналиста.

4

Agenda (англ.) – повестка дня.

Content

Светлана Павлова
Смена

Часть I

В деканате сказали

Юля

Ваня

Молодой дружный коллектив

Антон

Ехали цыгане

Люся

Жена

Блэк баккара

Часть II

Любовь

Нелюбовь

Везувий

Младший лейтенант Халдыщенко

То ли Брюсов, то ли Пушкин

Родительский день

Часть III

Художник по волосам

Секретики

Буханка

Буревестник

Что такое «резерва»?

И вот почему

Обратно

Мы хотим танцевать

О том, что было потом

И о том, что есть сейчас

Благодарности

Об авторе

10 Вопросов от автора

Примечания